Андрей Дай

Поводырь: Поводырь. Орден для поводыря. Столица для поводыря. Без поводыря (сборник)

© Андрей Дай, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Поводырь

От почтовой станции в селе Еланском, что Тобольской губернии, до Усть-Тарки, уже губернии Томской, по Московскому тракту тридцать три с половиной версты. Тридцать три с половиной версты заснеженной, ветряной, унылой – когда белая пустынь сливается с неприветливым бесцветным небом – степи. И лишь темная ниточка наезженной колеи выдает некоторое присутствие человека в тех почти безлюдных местах.

И букашка широкого и валкого, поставленного на полозья, угловатого дормеза, запряженного тройкой исходящих паром, утомленных лошадей. Возница, по заиндевелые брови закутанный в обширную овечью доху, едва держащий застывшие вожжи – куда они денутся из траншеи натоптанного тысячами копыт тракта, еле слышно мурлыкающий какую-то заунывную стародавнюю ямщицкую дорожную песню. Глухо поскрипывающая упряжь и три сиплые, непривычные к тяглу, лохматые неказистые лошадки.

И скрип снега, снега, снега…

И сведенные судорогой ужаса до хруста зубовного челюсти пассажира теплой кареты. Забившееся в угол сознание бывшего хозяина молодого и крепкого тела, тихо подвывающее рваные слова молитв на латыни.

И я. Торжествующий, вновь почувствовавший биение жизни, дышащий, потеющий в богатой бобровой шубе. Я – захватчик. Я – давным-давно умерший в несусветном будущем для этого мира, целую вечность обретающий в бесцветном Ничто, среди стенающих от безысходности осколков человеческих сущностей. И, наконец, я – пробивший незримую пелену, просочившийся, страшной ценой прорвавшийся к жизни, к свету, к искуплению…

1. 19 февраля

От почтовой станции в селе Еланском, что Тобольской губернии, до Усть-Тарки, уже губернии Томской, по Московскому тракту тридцать три с половиной версты. И через каждую из них у дороги, черными и белыми полосами из сугроба, кланяясь немилосердным ветрам и лихим людям, вкривь и вкось торчали верстовые столбы. Кому – знаки отчаяния – все дальше и дальше уносила дорога от родимой стороны. Кому – пища для нетерпения – все ближе и ближе конец пути.

Тридцать три с половиной версты. Из них двадцать две по тобольской земле. А уж остальное – по томской.

Завозился, заерзал возница на облучке тяжелой кареты, разглядев знакомые цифры. Сунул нерешительно локтем в кожаную стену дормеза, а потом и, выпростав руку в рукавице, застучал по крыше. Закашлял. Обмахнул сквозь облако пара рот, перекрестил, да и гаркнул так, что лошадки вздрогнули и побежали живее:

– Прибыли, барин! Уж теперя до дома чуть осталося. Томска губерня началася!

И степь, на сотни верст безликая и однообразная, придавленная саженными сугробами, тут же изломалась утесами, изогнулась промоинами истоков знаменитой реки, на берегах которой хранит зимние квартиры русского сибирского войска генерал-губернаторский Омск. А вдали, на самом горизонте, да с облучка-то разглядишь, уже завиднелась тонюсенькая полоска Назаровского леса.

«Слышь, как-тебя-там, – мысленно обратился я к бывшему единоличному хозяину тела. – Мы куда едем-то?»

– Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззакония мои, – шептали мои губы. Наверняка ведь слышал вопрос, а ответить побрезговал. Пришлось приложить усилия и запретить губам бормотать всякую ересь.

«Омой меня от всех беззаконий моих, и от греха моего очисти меня. Ибо беззакония мои я знаю, и грех мой всегда предо мною. Пред Тобой одним согрешил я, и злое пред Тобою сотворил я, так что Ты прав в приговоре Своем и справедлив в суде Своем. С самого рождения моего я виновен пред Тобою; я – грешник от зачатия моего во чреве матери моей», – причитания страдальца продолжились внутри нашей общей головы. Причем у меня создалось стойкое ощущение, что произносится молитва уж никак не на русском языке.

– Едрешкин корень, я что это? Нерусь какой-то?

– Schlafen Sie, Hermann. Dieser unendliche Weg… – густым грудным басом вдруг заявил спящий было на диване напротив благообразный седой старик. Приоткрыл мутные выцветшие глаза и тут же снова засопел, вызвав у меня нервное беззвучное хихиканье. Я прекрасно понял старца. «Спите, Герман. Эта бесконечная дорога» – вот что он сказал! А уж Das Deutsche ни с каким другим языком точно не спутаешь!

Мама моя родная! Я вселился в немца, и путь мой лежал в Томскую губернию.

«Высочайшим повелением Его Императорского Величества, назначен исправляющим должность начальника губернии Томской», – самодовольно протиснулась мысль туземного разума сквозь шелуху лютеранских псалмов. И в тот же миг я понял, вспомнил, осознал, что зовут меня теперь Герман Лерхе. Дворянин. Батюшка, Густав Васильевич, из обрусевших прибалтийских немцев, служит в свите какого-то герцога в столице. Старший брат, Мориц, по воинской стезе пошел. Сейчас в Омске, готовит свой отряд к летней кампании… А я, Герман Густавович Лерхе, двадцати восьми лет от роду, а уже, стараниями отцовыми, действительный статский советник – вроде генерала. И новый губернатор Томска.

Ну, конечно! Почему я решил, будто у Него нет чувства юмора? Вернуть меня в то же кресло, из которого я уже однажды отправился в другой, скорбный мир. Отошел, прямо с рабочего места, так и не исполнив предназначение, Им мне уготованное. И был возвращен на дьявол знает сколько чертовых лет назад, но, по сути, в то же самое место. Усмешка Судьбы? Вот только не нужно побывавшему Там рассказывать про судьбу! Скажи это поганое слово, и пара миллионов лет в мире без времени тебе обеспечено…

От одного воспоминания зябко становилось и живот подводило…

Господи! Хорошо-то как! У меня снова был живот!

«Кто ты такой, дьяволов слуга, что так смело поминаешь имя Господне?» – робко поинтересовался туземный разум с самой грани.

Дьявол? Ну, какой я, к чертям собачьим, дьявол? Если уж начать разбираться, то выйдет, что я скорее ангел небесный… Ну или почти ангел. Исправляющий обязанности, так сказать! Хи-хи. Поводырь я! Душу твою вести стану к… Ну, считай, к лучшей доле. Так что сиди и не дергайся, пассажир! Поделись памятью и получай удовольствие. Мне еще искупить предстоит… Ошибки прежней жизни нас злобно гнетут, едрешкин корень…

«А я? Моя бессмертная душа…»

Он не успел выплакаться до конца. Тяжелая пуля, по дыре в стенке кареты – этак граммов под сорок, пребольно чиркнула по щеке. И ушла в стенку переднюю. Прямо в спину вознице.

– Schweinerei, wie schwer ist es, ohne Revolver zu leben! – каркнул я, но подумал совсем другое. Вот это и был ответ на не до конца высказанный вопрос прежнего обитателя этого замечательного молодого тела. Божий Промысел, блин.

Между тем дормез принялся мотаться из стороны в сторону. Все говорил о том, что экипажем больше никто не управлял.

Старик неожиданно сноровисто для его-то седин спустился на пол кареты. Из раскрытого саквояжа полетели прочь носовые платки, связки бумаг, какие-то лакированные коробочки и шелковые мешочки. Пока белому свету не был предъявлен изрядно поцарапанный, явно оружейный ящик.

– Револьвер Beaumont-Adams, – прогудел старый, как я теперь знал, слуга. – Батюшка ваш настоял. Сказывал – в дороге неминуемо пригодиться может. Дикие края…

Можно было бы поспорить с престарелым Гинтаром. Все-таки дорожный грабеж – какой-никакой, а признак цивилизации. Да только представители этой самой «дорожной» субкультуры, осмелевшие на столько, что посмели стрелять в карету царева наместника, меня занимали гораздо больше. А ведь еще следовало разобраться с этим Beaumont-Adams. Что-то я не припоминал среди знакомых мне изделий господ Калашникова да Макарова чего-то с франко-аглицким именем. Пресловутый наган – и тот только в музее видел.

Кто сказал, что глобализация – изобретение двадцать первого века?! Это я, конечно, уже после выяснил, но топорно сработанный английский пятизарядный пистоль с надеваемыми на штырьки внешними капсюлями оказался бельгийского производства. На патронах четко различались русские буквы, а на капсюлях – французские. Такая вот дружба народов, к Великому уравнивателю применительно.

Благо желтенькие цилиндрики оказались уже одетыми на запальные трубки. Сомневаюсь, что с ходу сообразил бы как это делается, мотаясь от правой дверцы к левой по обширному кожаному дивану внутри кареты.

– Merci. Tu nous as sauvé, un vieil serviteur! – разрази меня гром, но в той непростой ситуации я почему-то перешел на французский. Причем был уверен – Гинтар поймет. Экий мне слуга-полиглот попался. В той-то жизни я из всех иностранных языков только русский-строительный знал. Он же русский-военный.

В дюймовую дыру в задней стенке дормеза злодей не просматривался. В малюсенькие, да еще и затянутые толстенным слоем изморози окошки различался только силуэт скачущего на лошади рядом с экипажем человека. Вероятность, что этот незнакомец – герой боевиков, спешащий на помощь попавшему в беду губернатору Томской губернии Российской империи, я счел исчезающе малой. А потому, ничтоже сумняшеся, долбанул из своего пистоля в кавалериста прямо сквозь стену.

И зря. Злыдень-то из театра теней исчез, но вот дверцу пришлось спешно распахивать. Порох в этой ручной мортире со стволом, куда легко входил палец, оказался черным. А значит – дымным. Судя по брызнувшим из глаз слезам, еще и ядовитым.

Возница был найден живым. Скрюченным, зажавшимся, плачущим от боли, но живым. Было бы время молиться – возблагодарил бы кого следует. Ибо кто бы мне еще подсказал, за что там нужно было дергать, чтоб остановить этот адский механизм в три лошадиные силы. Сам-то я в прошлом/будущем с конями только в виде колбасы умел обращаться.

Красивый у меня был мундир. Темно-зеленый, богато расшитый по обшлагам и стоячему воротнику. Два ряда золоченых пуговиц с имперской короной и еще какой-то штуковиной. Красивый, только нисколько не теплый. Ледяной ветер пронизывал насквозь все это шитье с галунами. Перчатки из неправдоподобно тонкой кожи руки от холода вовсе не защищали. А тут еще леденючая рукоятка допотопного револьвера и мужик какой-то, прицепившийся на задке и пилящий ножом ремни, которыми сундуки да чемоданы привязаны были. Нет, ну каков нахал! Я, значит, простывай, а он – в меховом треухе и овчинном полушубке еще и скалился. Словно знал, что ненадежная техника осечку даст.

Думаете, легко взвести курок антикварного пистоля? Так-то ничего невероятного, кабы под ногами твердая земля, а не это шатающееся недоразумение на полозьях. Крепко держишь правой этого Адамса за рукоятку, а левой оттягиваешь назад тугую скобу.

Я бы в циркачи пошел, и учить меня уже не нужно! Смертельный номер: укрощение жертвы оружейного прогресса, стоя на крыше мчащегося экипажа. Жаль, зрителей было мало. Мужик в треухе даже ремень пилить перестал, так его мои эквилибризы потрясли. Свинцовая пуля в 0,4 дюйма, конечно, тоже потрясающая вещица, но то не моя заслуга, а англо-бельгийской банды бракоделов. Злодея и треух не уберег. Раскинул мозгами по Московскому тракту…

Их было трое. Как в сказке. Было у отца три сына… Тот, что оставался живым, видимо, у неведомого папаши был первым. Ибо – умным. Пальнул метров с двадцати из фузеи с каким-то уж совершенно невозможным калибром, убедился, что не попал, и поворотил коня. Логично! Человек с разряженным карамультуком времен царя Гороха всяко слабже другого с револьвером. Наверняка ведь и выстрелы успел посчитать, и, что у меня еще два выстрела на одну его душу, понять. И конь тут не плюс, а минус. Просто замечательная мишень.

Жаль, конечно. Животное-то ни в чем передо мной не провинилось. А что делать? Думаете, в той жизни у меня фамилия Иствуд была и я в состоянии со скачущей во весь опор кобылы из одного кольта тридцать человек перебить? Так я-таки открою вам глаза. Уважаемый Клинт тоже этого не мог. Кино это. По сценарию положено ополовинить злыдней за пять минут до конца фильма, значит, поправит ковбой шляпу и ну его палить… И какой из меня ковбой? Сомбреро у меня нет, на лошади ездить не умею и мундир совсем другой.

Грабитель послушно навернулся с падающей через голову коняги. И похоже, чего-то там себе повредил – так и лежал смирненько, пока я не остановил свой сундук на лыжах и не отправился знакомиться.

– Посмотри, что там у возницы, – бросил я на ходу выбирающемуся из кареты слуге. Командовалось легко. Хоть в чем-то наши с туземным обитателем души оказались схожи.

Седой Гинтар успел накинуть мне на плечи тяжелую бобровую шубу, прежде чем кряхтя полез на облучок.

Пока шел, стало отпускать. Мороз пробрался в самые закутки одежды. Шел, все плотнее заворачиваясь в каким-то чудом сохранившую остатки тепла шубу. И думал о том, что нечего было пижонить и трястись в этом ящике на полозьях, вместо того чтоб покачиваться себе на диване в теплом вагоне. Чего это спрашивается мой подопечный не поехал к месту службы по железной дороге?

«Чугунке? – словно только того и ждал, откликнулся пассажир. – Так я и ехал. От Петербурга до Москвы. А потом до Нижнего. Там уже на тракт Сибирский ступили».

Почему так, а? Вот почему на очевидные вроде вещи именно так глаза открываются? Пистоль этот адамсовский, фузея у грабителей… И губернатора такого – Лерхе Германа Густавовича – в родном Томске что-то не припоминалось. И либо заслался я немножечко не в тот мир, в котором почти шестьдесят лет коптил воздух. Либо в совсем уж дремучее прошлое сподобился провалиться. Такое, что Транссибом тут еще и не пахнет. Чудны дела твои, Господи!

Прежде чем, постоянно оступаясь и спотыкаясь, в щегольских кавалерийских сапожках-то на каблучке – не мудрено, показалось, что из-за окраин по-хозяйски расположившегося в новом теле разума, послышалось язвительное хихиканье выставленного из «дома» пассажира. Пользуется, гад, что невозможно прижать ему ко лбу холодный ствол сорокового калибра да поспрашивать…

А у татя – сам Бог велел. И ножик его не напугал. Ноги-то все равно мертвой лошадью к земле придавлены – куда он денется с подводной лодки. В Барабинской степи.

– Какое сегодня число? – любезно поинтересовался я, останавливаясь четко на той линии, куда грабитель уже клинком не дотягивался. Полюбовался на выпученные от удивления глаза и продемонстрировал свой единственный аргумент. Был соблазн прострелить гаду чего-нибудь не столь уж важное для жизни, но пуля-то последняя оставалась. Пришлось наступить на горло собственной песне.

– Девятнадцатое, – скривил губы так, что нечесаная бороденка забавно встопорщилась.

– Поди и месяц знаешь?

– Здоровенько же ты, барин, тезоименитство справил. Что и дни спутались… Февраль-жошь. Долгонько до весны ище…

– Девятнадцатое февраля… Ну ты, любезный, мне прямо глаза раскрыл… Начал так хорошо, так досказывай.

– Глумишься? – выплюнул неудачливый грабитель с самой большой в здешних краях дороги. – Погоди ужо. Погоди! До Караваева весть долетит, ужо он на тебя посмеется. Все тебе припомнит. За каждую капельку кровушки, что людишки евойные пролили, спросит…

– Ага, – обрадовался я. Отчего-то совершенно не верилось в этакие совпадения. Ехал себе одинокий губернатор Московским трактом, никого не трогал. Да вот перепутали его с купчиной каким-то и уморить вздумали. Бред?! Бред, однозначно. – А Караваев-то у нас кто?

– Тебе ли не знать, жидовская твоя морда, – вскинулся тать.

– Да уточнить хотелось бы… И отчего же я жидовская морда, тоже? На немчинскую – еще буду вынужден согласиться, ибо правда. А с жидами, уж прости, ничего общего не имею.

– Че, правда?

– Побожился бы, да вера моя лютеранская. Нам не положено. Но мы отвлеклись. Давай-ка вернемся к личности нашего Великого и Ужасного Караваева.

– Небось память возвертаться принялась? Запужался? Коллежский секретарь – это тебе не фунт изюму. Ужо он тебе покажет. Большой человек в округе! То-то покрутисся у него, купчина…

Не врал. Чувствовал. Полуобнаженной душой, едва обретшей новое пристанище, знал – сам себе верил этот придавленный жизнью и дохлой кобылой человечек. Искренен был в этих смешных угрозах. Вот только мог и не знать всего. Чего уж проще, отправить на большак тройку никчемных лихих людишек пощипать еврейского торговца. А если, конечно же – случайно, обознались и убили нового правителя губернии, так не спокойно на дорогах. Шалят-с.

– Ну ладно, – вежливо попрощался я с джентльменом удачи. – Потороплюсь, пожалуй. Нельзя заставлять уважаемого человека ждать. До округа поди путь не близкий еще.

– Эй, ты чего? – обиделся грабитель. – А меня спод животного вытягивать как же?

– Зачем? – удивился я.

– Как зачем? Нешто так и оставишь душу христианскую на дороге помирать?

– Конечно, – кивнул я. – Ты, когда в меня с фузеи стрелял, о душе думал? А я тебе время даю. Пока морозец насмерть не прихватит, с десяток молитв прочесть успеешь…

Не хотелось больше с ним разговаривать. И слушать его вопли не хотелось. Желание было вытряхнуть из глубин такого уже своего тела остатки духа этого Лерхе, прихватить за горло да спросить: что такое он этому Зорро томского разлива успел наделать, что тот на нас охоту объявил.

«Неведом мне никакой коллежский секретарь Караваев. Я и в Каинске-то не был ни разу, – немедленно откликнулся напуганный моей яростью туземец. – Спутали лиходеи. На другого человека засада была».

Дай-то Бог. Дай Бог.

Впрочем… Все может быть. Нужно же было Ему как-то освободить такое уютное тело для меня. Пролети пуля на дюйм правее, и одним Германом Густавовичем на свете стало бы меньше. И пришло бы мое время. Да только поторопился я. Пораньше решил вселиться. Терпения не хватило. Терпения и смелости.

А возница молодцом оказался. Покряхтывал, да за вожжи крепко держался. И, похоже, о дырке в тулупе больше переживал, чем о ране в спине. И слуга мой не промах. Пока я с татем общался, успел и раненого перевязать и в карете порядок навести, и дыры в стенках заткнуть.

– Снаряди, – бросил я Гинтару не нужный больше пистоль и полез на облучок. Где-то далеко сзади оставались кони двоих менее удачливых «братьев», и не следовало их оставлять волкам на поживу. Да и личности злыдней были мне интересны. Чем черт не шутит, вдруг на их телах документы какие-нибудь остались. И деньги. А на деньгах – даты. Пассажир-то мой пока сотрудничать отказывался. – Показывай, герой, за что тянуть, чего дергать. Разворачивать будем. Едем трофеи собирать.

И ничего сложного. Почти как в сказке про Красную Шапочку. Потянешь за веревочку, дверь… в смысле, коняга и повернет. Дорога только для моих маневров узковата оказалась, пришлось еще и задний ход осваивать. Но, благо полозья широкие – вырулили.

Правда, был один неприятный момент. Мы как раз боком поперек дороги уже стояли, а тут выстрел! Честно скажу, первой мыслью было – что не добил я кого-то из лихих людишек. Тот догнать нас и сумел. А я револьвер слуге отдал… Жутко стало и неуютно. Очень уж возвращаться не хотелось.

Хорошо, быстро разобрались. Это мой седой спутник по путешествию «во глубину сибирских руд» решил таким образом последний в барабане патрон разрядить. И не пожалел же пороха с пулей. И перетрудиться не побоялся. Прошагал, скрипя коленями к придавленному лошадью татю, и влепил ему пулю точнехонько между глаз. И «Ruhe in Frieden» не забыл сказать. Вот она, германская скрупулезность. Хозяин намусорил – слуга прибрал. Потом пошел пистоль перезаряжать. Неужели я в средневековье попал?

Где-то читал, что на средневековой одежде карманов еще не было. У меня вообще с историей не особо. Историю КПСС знаю – на рассвете разбудите с глубочайшего бодунища – решения любого съезда от зубов отскочат. А вот с временами дореволюционными уже много хуже. Так. Пару вех и помню. Петр, Транссиб, русско-японское позорище и последовавшая за ним революция. Броненосец «Князь Потемкин Таврический»… А! Первая мировая война. А потом в памяти только Троцкий с Каменевым и Бонч-Бруевичем. Но ведь что-то же было. Как-то же люди жили, что-то делали. Наверняка и войны какие-то были. В фильме про турецкий гамбит так вообще все по-взрослому… Только вот – когда это было? И было ли уже в этом мире?

Однажды попалась в руки дешевая книжонка. Отправлялись в Новосибирск. Туда Сам должен был прибыть, ну и всех окрестных губернаторов повидать изъявил желание. Понятное дело – хочешь не хочешь, бросай все дела и беги с выражением бесконечного счастья на лице. Начало марта было. Мартовские морозы самые злые. Трассу так перемело, что армейский грейдер с парой тягачей к мерседесу в придачу нужно было брать. А самолет у МЧСников просить как-то… невместно. Шепнут «добрые» люди, мол, жирует плесень на бюджетные. Пришлось по старинке, на паровозике. Пять часов невкусного чая из пакетиков и той бестолковой книжонки. Ну не в окно же пялиться. Чего я там не видел? Всю жизнь в Сибири…

Картинок в брошюрке не оказалось. Пришлось доставать очки и читать. Потом даже захватило. Про царевича оказалась. Сына какого-то из царей по имени Александр. Но не Македонского – точно. Тот греком вроде был. А этот наш, рассейский. Царевича Николаем звали. Николай Александрович вроде. Только императором он так и не стал. Поехал в Европу – к принцессе какой-то с трудно выговариваемым именем свататься, да и так, проветриться. Мир посмотреть, себя показать да деньгой потрясти. Типо, вот мы какие, медведи российские, богатые да образованные. А папаша его, незадолго до вояжа того, в Польше бунт усмирял. Вроде много крови пролил, но в нужное положение провинцию поставил. Оказывается, Польша-то большей частью в Империю входила. То-то они в двадцать первом веке с нами через губу разговаривали – не понравилось ей с медведем сожительствовать.

Ну, так вот! Тот царевич пока по заграницам мотался, задумали злые польские террористы наследника престола извести. В отместку, так сказать, за кровь братьев по революционной борьбе. Только просто пару пуль из снайперки в затылок или шахидку с пластидом под юбкой подослать в те наивные времена не комильфо было. Российская Империя хоть и вся в долгах, как в шелках была, а бабло на армию-то почти в два миллиона штыков находила. Шлепнешь в каких-нибудь Парижах сыночку, а батяня обидится ненароком да и полки двинет. Парижцы носом всю парижию перероют да злодея и отыщут, чтоб перед огорченным папашей себя обелить. Так вместо праздничного банкета по поводу успешной ликвидации видного политического деятеля конфуз мог получиться с зеленкой во весь лоб. Вот и решили злодеи тихонько сынулю травануть. По чуть-чуть гадости какой-то химической в пищу добавлять. Ее как много в организме накапливается, так жутко неприятно сразу становится. Вплоть до летального исхода.

В свите, ясно дело, и доктор присутствовал. Только знали героические борцы за самостийную Польшу, что доктором тот товарищ был, а вот врачом – нет. Туповатый, одним словом. Так он пациента своего единственного и протупил. Николай свет Александрович даже в Ниццу лечиться было поехал, а там из всех болезней только абстинентный синдром остался, по себе знаю. И то не помогло. Прямо оттуда и отъехал в сторону дома вперед ногами. Жаль было царевича. Ярко автор его описывал. Может быть, кои-то веки у страны нашей добрый хозяин бы образовался…

Долго я еще под впечатлением от книжицы той находился. Даже чуть было Владимира Владимировича Александром Николаевичем не назвал. Так папашу несчастливого наследника величали. И тогда на дороге именно она мне вдруг вспомнилась. Когда, судя по цвету, бронзовые монетки с профилем государя императора Александра II Освободителя разглядывал, из карманов дохлого татя добытые.

На самой молодом из ржавого цвета кругляков значился 1861 год. А, если я правильно помнил, преступный инцидент в отношении Его Императорского высочества случился только в шестьдесят пятом. Вот и выходило, что парнишка-то жив был еще!

Еще какая-то мысль крутилась в голове. Чем-то еще был тот, шестьдесят первый год знаменит… Только вот очень трудно вспомнить то, чего, может быть, и не знаешь. И Гера – пассажир, придавленный моими припоминаниями сюжета той книжицы, подсказывать отказывался. Тоже мне, помощник, прости Господи…

– Вы б, барин, за кушаком поглянули, – отвлек меня от тяжелых раздумий на ледяном ветру скрюченный на одну сторону возница. – У татей могут и ассигнации водиться…

– Как звать?

– Так-то Евграфом кличут, – подозрительно прищурился раненый.

– Гинтар?

Лицо старого слуги тут же появилось в приоткрытой двери. Надо же, услышал! Я вроде и звал не громко.

– Ты осматривал рану Евграфа. Он способен довезти нас до станции? Или лучше будет поместить его в экипаж?

– Er ist kräftig genug, dieser Russe. Kann weiter fahren.

И снова я легко понял чужеземную речь. Ну, крепок этот русский, так крепок. Повезло мужику. Мог и костьми лечь или инвалидом на всю оставшуюся жизнь сделаться.

А вот интересно, мой пока единственный подчиненный по-аглицки шпрехает? И по-испански? Сам-то я точно – нет. Ни тогда, ни сейчас. «Уипьем уодки» – вот и все мое знание языка лондонских туземцев…

Пока сам себя смешил прикладной лингвистикой, руки ловко обшаривали скрытые за поясом мертвеца тайники. Заботливо упакованный в кожаный кисет документ – корявые рукописные строчки с кляксами и разводами на дешевой, похожей на оберточную, бумаге, но с орлиной печатью – прибрал покуда. Потом разберемся, что за пачпорта положены робингудам Каинского округа Томской губернии. А вот бумажные деньги просто потрясли. Такое впечатление, что ни о каких способах защиты купюр от подделки в этом наивном веке еще и не подозревали. Где тут ближайший магазин бытовой техники?! Дайте самый примитивный ксерокс, и я за вечер стал бы мультимиллионером. На худой конец, грамотного гравера и самый завалящий печатный станок…

В загашниках мужика без головы – того, что аки человек-паук прицепился было к моим вещам на задке кареты, – обнаружился примерно такой же набор. Документов никаких не было, а денег чуток побольше – вот и все отличие. И среди монет в мешочке, подвешенном на грудь рядом с крестиком, нашлась пара интересных: серебряная с надписями латиницей, которую ни я, ни Гинтар прочесть не смогли. И сияющий блестящими свеженькими медными гранями пятак от 1863 года. Еще были обкусанный по краям серебряный рубль с мордой лица какого-то неопределенного царя и почти черная «сибирская» копейка. Наверняка нумизматы за эти раритеты душу бы продали, но для целей определения своего положения во времени они были бесполезны.

Чуть дальше у края дороги, печально опустив голову, стояла изможденная лошадка. Я сначала было подумал – попало что-то в глаз, раз слезы покатились… Ан нет. Жалко эту скотину было.

Но когда-то, в те далекие времена, когда животное было молодо и полно надежд, это был высокий, поджарый кавалерийский конь – не чета лохматым «собакам», впряженным в мою карету. Возможно даже – хороших кровей. Понятно – не ахалтекинец. Но с Кавказа – точно. Я с трудом верблюда от оленя отличу, не то чтобы уж крови у лошадей определить. А вот Евграф рассуждал с видом специалиста.

На этом осмотр места происшествия можно было и закончить, да водитель экипажа не понял бы. Там ведь должна была оставаться еще одна лошадка. Пришлось лезть на облучок, браться за холодные вожжи и изображать из себя отважного первопроходца.

– В лошадях, смотрю, разбираешься, – откровенно завидуя теплым варежкам раненого, сказал я, только чтоб что-нибудь сказать.

– Как же иначе, барин! – немедленно отозвался, позабыв морщить лоб от боли, ямщик. – Сами-то мы Кухтерины. Отец, Царство ему Небесное, Николай Спиридоныч, канским купчинам гильдейским за лошадями ходил. Чужих, аки своих, выхаживал. И казачкам засечным с конягами помощь оказывал. А хде он, там и я ни ем.

– Сами, почему коней не разводите?

– Охохонюшки, барин! Справное-то животное поди и до пятидесяти рублев доходит. А где я?! Четвертную бумагу и видал-то единожды. И то в руках гостя торгового. С извозу ежели рубли три за зиму нашкорябаешь с добрых господ – и то ладно. Многие и того домой не привозят… Времена ныне таки… То ли копейку в кошель, то ли голой попой в сугроб. Лихие, опять же, озоруют…

– А власти чего?

– Окружные-то? А им-то чево? Им жалова с Рассеи идет. Што им до нас? Деньгу и ту, поди, фердь-егеря привозят. Окромя купчин да ссыльных и не нужны никому.

– А губернские чего ж?

– Те, барин, поди, и не ведают о нас, – хмыкнул извозной мужичок. Полдня везший нас по лютому морозу, потом раненый, но так и не захныкавший, не пожаловавшийся ни разу. Стальной мужичок!

– Но ведь тракт государев…

– То так.

– И извоз по тракту – государево дело. А для Сибири – дорога эта так и вообще пуповина.

– Складно у тебя выходит, барин, – кивнул Евграф. – А мы, при извозе, значицца навроде мамкиного молока, что не рожденное дитятко окормляет.

– Выходит так, – улыбнулся я. – Вы людей возите, а это кровь Сибири нашей.

– Складно, – и вовсе обрадовался возница. – В Термаковскую деревеньку вернусь, земелям передам – порадую. Мне за то и любо ссыльных-то возить, что у них завсегда складно речи весть выходит…

– А если бы была у тебя пара лошадок справных?

– Ишто? Издохла бы животина к весне. Я сена коровенке едва надергал, а коням еще и овса положено.

Вымогатель. Наверняка ведь уже понял, что трофейные лошади ему могут достаться. И деньги из загашников злыдней видел. Вот и намекал – чего бы мне не поделиться доходами? А и правда. Чего мне, жалко, что ли? Герман Густавович одного жалованья по службе государевой до десяти тысяч в год должен получать. Да в саквояже двадцать тысяч ассигнациями – батюшкин гостинец. От матушки, уже года три как почившей, наследство – шестнадцать тысяч золотом – тоже с собой. В Санкт-Петербурге, в Государственном Банке, девять серебром, и двести с лишним акций Кнауфских заводов в Уральском горном округе примерно на двести тысяч серебром – это уже от отца. Дядя, отцов брат, Эдуард Васильевич Лерхе – калужский губернатор – письмо присылал, писал – коли нужда будет, мол, скажи. В пределах двадцати – тридцати тысяч поможет. Недавно у него жена скончалась. Дети еще не успели вырасти, так что он, похоже, надо мной решил попечение взять.

Брат пять тысяч передал «на обустройство». Говорил: на нового начальника попервой всегда по платью да статью смотрят. Уж потом – по уму да делам. Что мне червонец засаленными, истертыми бумажками. А тому же Евграфу – доход за три года.

И возница к жизни на глазах возвращался, стоило и вторую конягу – молодого, задорного жеребца – к задку кареты привязать. А получив все добытые ковбойским трудом ассигнации – что-то около двенадцати рублей между прочим, Евграф и вожжи у меня отобрал.

– Шел бы ты в баул, барин. Полегчало мне. Сам, поди, справлюсь.

И добавил, убедившись, что я благополучно перелез на малом ходу внутрь кареты:

– Ты там за револьверт крепче держись. Мало ли чего…

Совет не был лишен логики, тем более что Гинтар с перезарядкой уже успел управиться. Так и поехал оставшиеся одиннадцать верст до почтовой станции в Усть-Тарке, с пистолем за пазухой. Мало ли чего…

У моего слуги титановые нервы. Вот вы бы смогли после попытки ограбления, перестрелки и хладнокровного убийства беззащитного бандита усесться в бултыхающийся по буеракам дормез, завернуться в плед и уснуть? А он сопел в обе дырочки, еще и причмокивая во сне. Видимо, что-то вкусное снилось.

Салон выстудило. Меня потряхивало от холода. В голову лезли дурацкие мысли, главной из которых был вопрос, снова и снова одолевающий мою новую голову: зачем я здесь? Казалось, стоило догадаться, ответить и сразу станет понятно, почему именно сюда, в это место и время, и что делать дальше.

Нужно сказать, озадачился я таким набором непоняток не первый уже раз. Еще в той жизни, усевшись в губернаторское кресло, тоже вопрошал молчаливые небеса – за что? Что делать-то теперь дальше? Тогда, давным-давно через полторы сотни лет вперед, к решению я пришел довольно быстро. «Друзья» помогли. Соратники, едрешкин корень. Быстро, под бульканье жидкой составляющей накрытого стола, убедили. И что я весь такой расчудесный и презамечательный, и что теперь мы все ого-го! Рай, в отдельно взятом регионе необъятной нашей Родины построим. И заживем так, что у буржуев заграничных скулы сведет от зависти! И что соратники, друзья и просто заинтересованные личности – всегда со мной. Народ счастлив и спать не может – от восторга хохочет.

Естественно каждый выразил надежду, что и ему воздастся по трудам, когда дело до попила и раскола праведно нажитых благ дойдет. Каанеечна, и народ не забудем… Акаакжо! Всеж для нево, епт. Денно и ношно токмо о нем, падле… Каждый по доляшечке малой – бомжу вилла на Канарах…

Так что на второй уже день, едва справившись с похмельем, я и рукава засучил. Ты воду носил? Дрова пилил? Кашу месил? Нефиг, скотина ленивая, делать на высоком посту в моей администрации. А у меня как раз, надежный есть человек – тост такой красивый вчера говорил… Почти месяц «слонов» раздавал. Потом только до хозяйствования руки дошли. Стал интересоваться, а чего же это у нас в области не так и, главное, как с этим бороться. Только поздно уже было. Старые, те, кто знал что да как, уже в отставку отправлены, а новые своих людей расставляют по вертикали власти. Некогда им пустяками заниматься.

Я сдуру по предприятиям поехал. С людьми стал разговаривать. Телевизоры это любят – стаей за мной бегали. Пресс-секретарь чуть до белочки не допился на гешефтах. Банкиров к себе созывал и предпринимателей видных. Обещал всякое, наказы давал и авансы раздаривал.

Пустое это все. Соратнички с меня пример брать не спешили. С народом лясы точить не стремились. Нашлось, что отнять и поделить. И «папе» в Первопрестольную долю закинуть. К концу второго года моего правления у меня вся родня от третьего до седьмого колена уже миллионерами были. До третьего-то нельзя – они декларации о доходах подают. А так выходило, что шофер, дядя Толя, богачом рядом со мной числился.

Потом и вообще как-то втянулся. И рай земной расхотелось строить, и Москва по рукам палкой лупасила, стоило о нуждах народа заикнуться. Самый Главный – тоже человек. У него дочери. Так что строг, но справедлив. Лишнего не болтать, дань приносить в клювике вовремя и «неправильными» отчетами власть не пугать. Пуганая власть начинает нервничать и двигать кресла. А так: смертность выше рождаемости? Но ведь численность населения растет, значит, и нечего вдаваться в подробности. А что «численность» эта в основном за счет черноэмигрантов прибывает, так это тоже – частности.

Опять же труба! Которая – нефтяная. Думаете, нефть – это много-много вялотекущих денежек в иностранной валюте? Не только! Труба – это власть и влияние. Думаете, почему новосибирцы микролинзу на Верх-Таре разрабатывать стали? А че они рыжие? У всех вокруг труба есть, а у них, окромя моста через Обь, один Искитим-Цемент. Ну и барахолка на Гусинке. Тоже труба та еще…

Владельцы этих самых нефтяных труб – самые главные «коровы». Кто только их не доит! Экологи, нацменьшинства, администрации всех уровней, таможня, менты и, конечно, аппарат Самого. Отобрать самотекущее всяко проще, чем свое отдать. А бюджет уже давно поделен и даже «освоен». Чего его теперь возвращать, что ли? Не поймут. А от непонятного чувство опасности появляется. В узких кругах широко известно – не каждому опасному везет до Лондона добраться. Многие и за неуплату налогов в особо крупных размерах в противоположную сторону, по этапу…

У меня нефть была. Немного по сравнению с Тюменью, но и поболе чем у новосибирцев. Так что было за чей счет о народе заботиться. Если вдруг желание появлялось… Ну, или жареный петух клевал в одно место.

Так что задолжал я бессмертной своей душе, ох как задолжал. О том, что, кроме себя любимого, другие люди есть – позабыл. Как Инфарктий Миокардовский меня в иной свет переправил, задал я себе вопрос – зачем жил? Кто добрым словом вспомнит? Что хорошего оставил после себя? И так, блин, больно и горько стало… И страшно. Все вытерпеть можно, все пережить, если хоть крошечная надежда остается. А какая надежда, если душа бессмертна, а Ад этот навсегда?! Думаете там черти со сковородками? Совесть там. Огромная беспросветная совесть. И триллионы душ в этом пузыре, каждая со своими стонами о неисполненном, «на завтра» отодвинутом.

Как-то так и определился с тем, чего точно делать теперь не стану. А остальное? Планы какие-нибудь? Так долго еще до плановой-то экономики. Лет этак семьдесят. Трепыхаться решил, лапками сучить. А там глядишь и маслице подо мной собьется. И выплыву. Останется что-то опосля, за что юные пионеры цветочек на могилку принести не побрезгуют.

Жаль только не на мою могилку – на Геры моего, в щель забившегося. Ну да кому надо – разберутся.

Но к чему-то стремиться-то нужно. Тут и железная дорога припомнилась. Чугунка, на языке туземного времени. А не построить ли мне чугунку? Так сказать, с опережением плана на тридцать лет. Да по-иному ее провести. Чтоб не случилось в этом мире никогда нагловатой самопровозглашенной Столицы Сибири. Чтоб Томск трехсотлетний не на задворках истории заснул, а на транссибирском транзите отъедался. Чем не цель?

Добрый, полуслепой профессор, читавший нам, молодым оболтусам, лекции по политэкономике, рассказывал, что за десять лет после постройки железки Западная Сибирь жителями вдвое больше приросла, чем за двести лет неспешной колонизации до этого. Опять плюс.

Еще чего-нибудь построю. Поди – дело знакомое. Зря, что ли, семь лет директором департамента строительства оттрубил…

А с Караваевым – разберемся. Потому и в памяти Германа Густавовича моего копался. По Имперскому Уложению я во вверенном мне уделе наиглавнейший полицейский и жандармский командир. Как-то мутновато с правами на юге моего улуса… Что-то там какой-то Кабинет «руль» перехватывает, но и с этим надеялся разобраться. Главное – всколыхнуть это болото. Чтоб задвигалось все, засуетилось. Чтоб людишки поверили – при Деле они. При таком Деле, что горы в стороны раздвинуться и болота пересохнут.

Важно это людям – при деле быть. Мало кто знает, кто именно бурил первую давшую нефть скважину в Колпашево. А сколько человек могут по праву сказать – мы нефтяники? Вот то-то! И так во всем. Модно было одно время поминать Сталина, как Победителя в Великой Войне. По мне – так фигня это все. Все победили. Все до одного жители той страны. Солдаты, офицеры, колхозники, рабочие… все-все-все. Пружину завел Сталин, как иначе? Товарищ тот еще был – спорить с ним мало кто себе позволить мог. Задвигали всю страну и засуетили – подручные Иосифа Виссарионовича. А вот в страшной войне победили – все! И по праву гордится той победой все тамошнее поколение.

Так и я решил действовать – пружины взводить. Мне вроде и попроще должно было быть. Послезнание – великая вещь. Я и раньше на память не жаловался, а пока в Вечности купался и подавно по полочкам все разложил. Каждую минуту жизни заново пережил. Нечем там больше заниматься – только себя самого поедом есть…

Может, я в истории и дуб дубом. Не интересны мне были тенденции исторического развития и всякая такая хрень. А вот то, что касается богатств – тут я специалист. На том и погорел, ну да чего уж теперь…

А то, что Сибирь богата – никому доказывать не нужно! Мой родной Томск вон вообще на плите из титан-никелевой стали по нефтяному морю плавает. И если с нефтью еще как-то худо-бедно разобрались, то железо и к моменту моей смерти добыть не могли. Я даже пару раз конкурсы устраивал на концессии по его добыче. Желающие были – денег не было. Не каждый рискнет ввалить пару миллиардов североамериканских рублей на строительство комплекса, зная, что половину нахальные москвичи сразу попилят и откатами высосут. Жаль, что сейчас, в шестидесятых годах девятнадцатого столетия ни колпашеской нефти, ни бакчарской стали мне не видать, как ушей Германа Густавовича. Первую полезную дырку еще до войны проковыряли, но черное золото в трубу только в семидесятых годах попало. Технологий не было. Уж больно глубоко залегает. То же самое и о стали. В этом отношении алтайские руды Темиртау и Верх-Тарское микро-месторождение более перспективными выглядят.

Ну, да и Бог с ними. Железо – ладно. Чугуний для дороги из чего-то делать нужно. А нефть-то мне зачем? Что-то обгоняющих по встречке мерсов я на Сибирском тракте не наблюдал. Александровские кварцевые пески и известняки и то полезнее той нефти. Стекло и цемент. И в мои времена с лесом у нас все в порядке было, а за полтараста лет до меня и подавно. Но чтоб нормально строить, кроме леса, еще кирпич, стекло и цемент надобны. О золотых приисках тоже представление имею. В том числе и о тех, что только в двадцатом веке разведаны. А на что еще чугунку строить? Газпром или Томскнефть не выдоишь, нет их здесь еще.

Оставались еще вопросы про паровозы, вагоны и прочее железнодорожное хозяйство. Но я искренне полагал, что в необъятной Родине моей наверняка найдется специалист, согласившийся за длинный рубль отправиться строить паровые машины в холодную Сибирь. А уж уголь в районе будущего Кемерово прямо из земли торчит. На крайний случай, оставался Междуреченск. Там коксующиеся угли «Белазами» из дырки в земле вывозили… Благо, Томск и там правит. Не раскололи еще единый удел на четыре профильных и слабо друг от друга зависящих угла.

Хорошо все-таки, что Господь, в безграничной мудрости своей, меня домой вернул. Заслал бы куда-нибудь на Камчатку – и что бы я там делал? Медведей от гейзеров отгонял?

Чем только знание свое объяснять буду? Не отправишь же толпу людей олопаченных с напутствием: «ройте, мужики, мамой клянусь, здесь жила золотая». Мамаша у нас, конечно, дама уважаемая, только в здешних пределах совершенно не авторитетная. Иное что-то требуется…

А люди что? Люди найдутся. Неужели я из сотни тысяч пару десятков соратников не соберу? Уж не впервой, поди. А кто не захочет по доброй воле цивилизацию вперед двигать, так «кто не спрятался – я не виноват». До царя далеко, а я вот он. Тут. Рядом. И я здесь власть. Причем власть пришлая. Страшная и непонятная. И говорю-то я, скорее всего, не так, и брякнуть могу чего-нибудь этакое, от чего у местных попа сжимается. И поступать буду иначе, чем здесь принято. И списать все эти несуразности и угловатости есть на что. Из Питера я. Да еще и немчура. Кто нас нехристей знает?! Можа они там все такие… поперешные.

И очень важно правильным «папой» в столице обзавестись. Крутится в памяти моего подопечного какой-то Бутков Владимир Петрович. Директор Сибирского комитета вроде. Но раз не хозяин, а директор, значит, человечек назначенный. Как поставили, так и сняли. Мне бы «крышу» из тех, кто сам право имеет и к царю дверь ногой открывает. И, если наследничек жив еще, то может, и стоит усилия приложить, упредить подлых преступников, так сказать. Глядишь, зачтется, когда шее топором или веревкой угроза возникнет. Ну, или хоть кивнет, когда мог бы промолчать. Тоже большое дело.

Определенные надежды возлагал на папу Лерхе. Как-никак – генерал и при дворе. Сынулю смог пристроить на медовое место, неужто не подсобит если что? А старший братец? Зря, что ли, уж сколько лет в адъютантах генерал-губернатора Западной Сибири штаны протирал? Замолвит же словечко…

– Ça, je me suis bien trouvé! – прошептал я себе под нос и с этой позитивной мыслью и уснул.

2. 1864 год

Пока спал, за какой-то час испортилась погода. Порывы ощутимо встряхивали карету. К длинным, причудливо изогнутым старицам на западной околице Усть-Тарки подъехали уже под аккомпанемент злобствующего ветра, волком завывающего в пробитых пулями дырах. На колокольне Петропавловской церкви, плохо закрепленный, болтался и гудел колокол. Невысокие, накрытые метровыми шапками снега домишки и прозрачная, прореженная вырубками полоса Назаровских лесов совершенно не мешали стихии вольготно куражить.

Двор почтовой станции показался тихой гаванью в бушующем море. Хотя и тут сдуваемая с крыш снежная крупа совершенно заслонила мутное солнце.

– Экак запуржило-то! – поведал, сверкая акульей улыбкой, Евграф. – Думал ужо все. В трех березах закружит, снегом заметет, дорогу-то с фонарями не сыскать. Благо Дорофей Палыч огню запалил на башне своей металагическай. Только так Назаровскую яму и сыскал…

Задал, короче, загадку.

Ну, насчет «закружит» – тут все понятно. Буран в зимней степи – удовольствие для мазохиста. Когда ветер дует, кажется, со всех сторон сразу, снег забивается в малейшие щели в одежде и небо с землей меняется местами. Явление же «металагическая башня» – совершенно наукой не изученное, а от этого любопытное. В связи с этим хотелось бы познакомиться с таинственным Дорофеем Палычем, сумевшим обуздать неизвестность и даже запалить на нем огонь.

Впрочем, у меня со сна всегда настроение не ахти. Годам к пятидесяти суставы стали ныть на непогоду, сна лишая, а пожаловаться некому было. Не находилось ни единой души вокруг, с кем можно было искренне поговорить. Так и бурчал себе под нос, вредничал. Сейчас-то тело вроде новое, а привычка осталась…

Башня быстро нашлась. Сначала огонь на башне – оранжевое пятно в снежной круговерти. Потом сквозь разрывы во вставших на дыбы сугробах проступила серая, не ниже трехэтажного дома, коробка башни. Но где же яма?

– Туда, барин, – превозмогая вопли разъярившейся природы, Евграф позвал, потянул к черному провалу в стене длинного сарая. Следом, закрывая лицо рукавом, мертвой хваткой вцепившись в рукоять саквояжа, шел Гинтар.

За спиной кони всхрапнули, сопротивляясь, но все-таки подчинились воле опытного лошадника и поволокли тяжеленный дормез в сторону распахнутых ворот каретного сарая.

Напрасно оборачивался. Извозчик, поди, и сам дорогу бы не потерял, а вот я, оторвавшись взглядом от гостеприимной двери, снова ее на месте не нашел. Направление и то отгадал по положению тела старого слуги.

Седой прибалт, похоже, обзавелся не ручной кладью, а якорем. Не отбери я у него не тяжелый, в общем-то, беременный портфель, думаю, он и шагу ступить оказался бы не в силах. Взял верного спутника под локоть, аки любимого дядюшку, и повел прямо в серо-ледяную мглу. Верил, что дорога найдется. Не оставит Вседержитель милостью своей двух усталых путников. Иначе – глупая шутка бы вышла…

Местного благодетеля, того самого пресловутого Дорофея Павловича Матвеева, мы прямо на пороге и встретили. Может, не догадайся он с фонарем выйти, мы бы еще часа два по обширному двору геройски путешествовали. Пока или Мороз Колотунович, или немощь стариковская одного из нас не прибрала.

– Сюда, господа, сюда, – звонкий, почти мальчишеский и уж совсем неожиданный для «Палыча» голос и дрожащий, опасливо поджимающийся огонек свечи за закопченным стеклышком наконец привели нас в спасительную утробу крепкого бревенчатого дома.

– А я и гляжу, двое-то из кареты-то выйти вышли, а нетути и нету. Ну, думаю, заплутали в круговерти гостечки мои долгожданные, – тараторил молодой, едва-едва пух на верхней губе, хозяин станционного хозяйства. Простенький мундир коллежского регистратора почтового департамента, накинутый на крестьянскую домотканую рубашку, ноги в стоптанных овчинных чунях, наколенные «пузыри» на форменных брюках. И совершенно искренняя забота, волнение даже, о судьбе посетивших его вотчину путешественниках.

В сердце кольнула игла стыда и за свой генеральский чин, и за… И за бездарно прожитую первую жизнь. Я смотрел на молодого человека – лет двадцать, не больше от роду – и не хотелось все портить. Знал, чувствовал – стоит сбросить шубу, блеснуть в неровном свете свечного огарка золотом позументов, и пропадет это очарование молодой искренности. Словно подчиняясь заклятию злобного колдуна, на месте гостеприимного парня появится испуганный, закаменевший, замерзший воробышек.

– Здеся вот. Для господ по лесенке… Тут три ступенечки всего… А коневода я в черной избе размещу, не извольте беспокоиться. И сыт будет и коняжкам хорошо будет. А я с обеда исче барометр наблюдаю. Все падает и падает. Падает и падает. Ну что ты будешь делать! И небо, смотри-ка, темнеет и темнеет. А людям-то на тракте как? Степь-с, она людей не больно жалует-с… Ветра-то у нас какие! До пятнадцати саженей в секунду измерения доходят!

Тайна «металагической башни» существовали лишь в моем воображении. Самый младший чиновник в Табеле о рангах Российской Империи подрабатывал метеорологическими наблюдениями.

– Извозчик наш, – вклинился я в первую же звуковую паузу. – Евграф. Он ранен. Надо бы рану обработать. Есть в деревне доктор?

– Сюда, господа. Туточки располагайтеся, – продолжал, словно не услышав, Дорофей. – Поди, буран треклятый не раньше завтрева упокоится. А там и лошадки ваши отдохнут. И поедете себе. А я сейчас чаю вам горячего принесу. Матрена хлеб свежий спекла и постряпушки еще с грибами. А то и медку? Медку, не хотите ли?

И так вдруг захотелось меда. Так-то я его не особо жалую. Но тут так захотелось, даже запах его почуял. Травяной, пряный. А еще здорово огурец свеженький, только с грядки, в мед макать…

– Только мед в постатейной росписи не указан. Медок-то мне пасечник по осени привозит, а я уж добрым господам по пятнадцать копеек за фунт…

Из всех всевозможных фунтов я только «фунт лиха» и «фунт стерлинга» знал. Фунт – это сколько? Гинтар благосклонно кивнул – цена моего ветеранского слугу устраивала. Наверное, фунт – это много.

Герина память подтвердила. В пуде, а это примерно шестнадцать килограммов – сорок фунтов. Выходит, около четырехсот граммов. А за полтора рубля можно четыре килограмма меда купить?

– Рыбка еще есть. И копченая, и пожарить Матрена может… А доктора у нас нет. В округе только. Поди, не помрет прямо здеся-то. Куды ж я его дохлого… И господам проезжающим с дохлым невместно…

– Befehlen Sie ihm, mein Herr, Wodka zu bringen, – хрипло протявкал с жутким эстонским акцентом Гинтар. Надо же! Еще пару часов назад я этого его говора не замечал…

– О! – вспыхнул восторженно глазами смотритель. Раненый извозчик был уже позабыт. – Старый господин – немец. Я тогда печи пожарче растоплю. Поди, здеся не Европы. Холодновато иму будет… Осторожненько. Дверцы сибирцами деланы. Низковаты.

Поклонились низкой и широкой притолоке, вошли в «белую» гостевую избу.

– Растопи, любезный, растопи, – снова вклинился я. – И на стол собирай. Мед говоришь? И мед неси. И вот еще что… Водка есть? Полуштоф.

Я хотел, чтобы он ушел. Я хотел сбросить с плеч давящий на душу мундир, и не мог это сделать в его присутствии.

В обширной комнате оказался удобный отвешенный тканями закуток, где нашлось место и для объемного мехового куля бобровой шубы и деревянный колышек в стене под мундир. От выбеленного бока печки ощутимо несло теплом, так что и в одной рубашке озябнуть я не боялся.

Вернулся заботливый Дорофей Палыч. Передал Гинтару отпилок доски со стаканами, квадратной бутылкой, чашей с нарезанным крупными ломтями ароматным хлебом и пиалой меда.

– Сейчас и щти поспеют, – кивнул он сам себе. – Тута вот газетки пока полистайте. А подо щти уже и водочки отведаете…

Газеты! О! Источник информации! Дрожащими от нетерпения руками я взялся перебирать хрусткие, отвратительного качества бумаги, листы «Томских губернских ведомостей». И в первую очередь, убедившись, что газета выходит еженедельно, принялся отыскивать самую свежую из имеющихся.

Номер первый за девятое января 1864 года уведомил меня, что в Томском городском благородном собрании прошел праздничный новогодний бал. На котором, стараниями супруги городского полицмейстера, баронессы фон Пфейлицер-Франк, собрано 411 рублей на нужды воспитанниц Мариинской женской гимназии. Какие молодцы! Если я правильно помнил, Мариинск – это город к северу от Кемерово. Почему томская элита собирает пожертвования для девочек Мариинска, мне было не понятно. Мне, в общем-то, и дела до этого не было. Может, в самом городке у черта на рогах одна беднота проживает, детьми, стремящимися к знаниям, обремененная. Преимущественно – девочками… Собрали четыреста с лишним рубликов, и ладно. Честь им и хвала. Могли и пропить, а так нуждающимся помогли.

Зато теперь я знал, что попал в новое тело 19 февраля 1864 года. До того самого, злополучного бон-вояжа наследника престола Российской Империи еще почти год, и я легко успеваю его предупредить. Нужно только источник моей информированности организовать. Ну да это дело не сложное. Придумаю чего-нибудь. Для начала с жандармами подружусь, а там будем посмотреть.

В «Ведомостях» жандармы не упоминались вовсе. Юбилей Сибирского линейного 11-го батальона в августе прошлого года – был. Назначение майора фон Пфейлицер-Франк Александра Адольфовича томским полицмейстером – было. Даже цены на основные продукты питания – были… О жандармах – тишина. Не любят, видно, их. Или те не любят публичности. И то и то мне на руку.

А имя надзирателей начальника и оперов командира я постарался запомнить. В крайнем случае, отложу в памяти его баронский титул. Вряд ли в Томске их много. Полковника Денисова, губернского воинского начальника, упоминавшегося в связи с очередным рекрутским набором, тоже на полочку. С силовиками надо дружить! Интересно, динамит уже придумали? И есть ли он у господина полковника? Чего мне шахты кайлом людишек заставлять рыть, что ли? Так, где я опытных шахтеров наберу. Сто кило взрывчатки, и греби уголь или там бурый железняк лопатами…

От газет отвлекла Матрена – яркий представитель многоуважаемой гильдии поварих. Всегда с подозрением относился к худым и востроносым кулинарам. А Матренины яства кушал с удовольствием – у пышных телом, курносых хохотушек и в печи все пышет и шкварчит. И запахи такие завлекательные, что от одного вида ее булочек слюней полон рот.

Экстаз. Дуть на горячий суп в ложке. Откусывать тающий на языке ноздреватый хлеб. Граммов тридцать водочки под кислые щи. Густейший, терпкий чай со сдобой. Янтарные потеки меда на зажаристой корочке пирожка. Снова делать то, с чем распрощался миллион лет тому назад. Снова есть, пить, уставать, совершать глупости… Да просто развалиться в неудобном кресле и млеть, размышляя о том, что приобрел и чего лишился. Улыбаться возмущенным воплям выбравшегося из своего убежища Геры и верить, что лучшее еще впереди.

– Простите, молодой господин, – тяжко вздохнул Гинтар, решившись все-таки отвлечь меня от ленивых мыслей. – Я спать лягу. Силы уже не те…

– Ложись, – кивнул я. – У нас карта моей губернии есть? Достань и ложись.

Шелковый мешок с невзрачным чертежом на невероятно толстой – как два ватмана – бумаге. Ни китов или других каких кикимор, и медведей в лесах. Даже самоедов на оленях и тех не оказалось. Почему я думал, что украшать карты перестали только при Советах?

«Генеральная карта Томской губернии с показанием почтовых и больших проезжих дорог, станций и расстояния между оными верст», сочинена по новейшим и достоверным сведениям в Санкт-Петербурге 1825 года». Хренасе! Поновей ничего не нашлось? Полковник Пядышев, коим «сочинена и гравирована» уже, наверное, почил в бозе… А мне этим пользоваться? Как-то по этому чертежу деятельность планировать? Половина рек не подписана. Как мне геологов на разведку отправлять? Да и с точностью большущие проблемы. Я даже по очертаниям удела вижу, что с реалиями эта «генеральная карта» ни фига не совпадает.

Блин, проблема на пустом месте. Придется туземных проводников для своих экспедиций искать. Названия речек я помню, места примерно тоже, но по картам от ГУГК, а не от полковника Пядышева. Может быть, в легендарном 25 году эта картина и была прорывом в геодезии, но в 1864-м – уже совершенно не впечатляла.

С другой стороны, есть вероятность, что я зря нервничаю. Главным на этой «генералке» выведены дороги. В СССР тоже туристские схемы печатали, и даже кому-то были нужны. Почему бы и этой не быть просто пособием для путешествующих Сибирским и другими, совмещенными трактами? Да легко. У военных наверняка есть другие карты. Им же войска водить. И не только по дорогам. С «показанием расстояния между оными», блин.

Сквозь сипение ветра за стенами послышалась какая-то возня, конское ржание, топот множества копыт. Спустя пару минут уже в широком коридоре, разделяющем черную и белую избы, зацокали подковками кавалерийских сапог. Я взвел боек «Адамса» и пересел на стул лицом к входной двери. Не слишком метко получится стрелять из-под столешницы, но если в гости к Дорофею Павловичу явились караваевцы, им получится замечательный сюрпризец.

А что? Вполне себе логичный ход. Ждали-пождали сообщников в условленном месте, сообразили, что фортуна повернулась к бедолагам задом. А приказ-то остался. Куда денется потерпевший, едва-едва ускользнувший от верной смерти? Конечно, на ближайшую почтовую станцию – место, по мнению столичного молодого повесы, надежное и безопасное.

И что бы я сам сделал на месте разбойничьего атамана? Во-первых, я бы уж точно не стал посылать троих самых бестолковых. Понятно – их не жалко, все-таки окажись у отважного губернатора охрана, сдуру в одиночку путешествующего по просторам дикой Сибири. Только ненадежно это. Я же ленивый. Уйдет, гоняйся за ним потом вдоль тракта. А если увидит кто?! Зачем мне свидетели? Нет, ни мне, ни им свидетели не нужны. Значит – грамотная засада. Даже десяток фузей образца Отечественной войны 12-го года, залпом, гарантированно подавит любое сопротивление.

Но, случилось непоправимое – я сглупил. Потеряны трое бойцов, внезапность и следы удачливого немчика. Куда Герман свет Густавович делся – уже выяснили. Что же дальше? Буран. Вся Усть-Тарка по домам сидит, поближе к теплым печным бокам. Полицейский, даже если он есть в этой Богом забытой дыре, за воплями ветра выстрелов не услышит. На станции – я же местный, мне это точно известно – кроме Дорофея Палыча и Матрены только этот скользкий тип – новый томский начальник… Ухмыляюсь, собираю пяток самых отмороженных злодеев с пистолями и длинными ножами и идем грабить почту. Voici et tout. Через часок цель мертва, а о банде Караваева слава гремит по всей Сибири. Шутка ли, самому барону фон Пфейлицер-Франк в лицо плюнуть! Государственную контору ограбить! В кассе у молодого коллежского регистратора хоть рублей десять да найдется – народу в оправдание. Для большинства сибиряков червонец ассигнациями – бешеные деньги.

И вряд ли ближайший подручный атамана глупее меня. Дурня уже давно отловили бы и запечатали в самую глубь сибирских руд. Так что, жаль, у меня нет второго «Адамса». Пусть я и не Брендон Ли, и стрельбе с двух рук не обучен, но курок нажимать – не великое искусство. В узком коридоре спрятаться особо негде. Дело решило бы количество выстрелов, а не спецназность с ниньзюшностью.

– Генерал-то не почевает еще? – тяжелые шаги крупного и уверенного в себе человека оборвались низким, шаляпинским басом. – Ты б, мил друг, Дорофеюшка, глянул, что ли. Негоже с побудки знакомство зачинать…

Могли ли тати быть знакомы с хозяином станции? Да легко. Раз в этих краях промышляют – почтовые дворы самое лучшее место для планирования налетов. Купцы ведь тоже здесь проезжают и на чай с печенюшками останавливаются.

Пальцы на ребристой рукоятке револьвера побелели. Знаю, что плохо. Мастера стрельбы говорят, нужно вообще пистолет двумя пальцами держать. Большим и указательным. Нежно. И курок жать плаааавненько… Ага. Когда руки дрожат так, что ствол по столешнице снизу постукивает, только о «плавненьком» думать!

– Что тебе, любезный? – кашлем скрыв волнение, поинтересовался я, едва кудрявая голова Палыча показалась в двери.

– Поспрашать, ваше превосходительство. Может, нужно чего?

Ваше превосходительство?! Герина память подсказала, что это обращение к военным и чиновникам в чине генерал-майора или действительного статского советника. А я ведь не представлялся. И чином не хвастался. Стрелять или пусть живет?

Понадеялся. Подумал – если это нападение, так он все равно из коридора никуда деться не успеет. А если нет? Нехорошо начинать службу на новом месте с убийства ни в чем не повинного маленького чиновника.

– Как там мой возница?

– А и жив еще. Чего ему сделается? Лошадок прибрал, повечерял да и спит ужо.

Почудилось, что ладонь, отодвигавшая молодого почтаря от двери, величиной с лопату. Моргнул. Обрадовался. Все-таки меньше. Всего лишь со среднюю книгу. Но все равно – очень большая.

– Позволь-ка.

Скрипнули сапоги. Цокнули подковки. Медвежья ладонь смахнула с головы мохнатую папаху с алым верхом. Блеснули под расстегнутым волчьим полушубком натертые салом ремни портупеи, перетягивающие грудь такой ширины, что Арнольд нервно курит в стороне. Картину видели «Три богатыря»? Там центровой – Илюша Муромский. Вот его, только облаченного в явно казачий мундир, я и увидел.

Свободный ход курка выбран. Не поклонись этот гризли, не начни говорить, одним богатырем на Руси стало бы меньше.

– Здоровеньки булы, ваше превосходительство! Вот вы где! А мы-то весь тракт облазили. Вас высматривали. Казаки мы. – Командующий первою сотнею, сотник Безсонов Астафий Степанович, 12-го коннаго полка Сибирскаго казачьяго войска. Со мною два десятка наисправнейших воинов. Другие-то вдоль дороги до самого Каинска сидять, вас ожидаючи.

Глупо было бы спрашивать у сотника удостоверение личности. Пришлось поверить на слово. И, нужно сказать, как-то это легко у меня, прожженного циника и даже параноика, вышло. Смею надеяться, в людях я немного разбираюсь, а Безсонов на грабителя с большой дороги вовсе не смахивал.

– Рад вас видеть, сотник. Размещайте людей, позаботьтесь о лошадях и возвращайтесь. У меня скопилось много вопросов… – и поспешил добавить в спину так и норовившего смыться Дорофея. – А вас, господин коллежский регистратор, я попрошу остаться!

А чем я не Мюллер? Генерал? Генерал. Немец? О, еще какой. Даже по-хфранцуски парлять обучен. Третьим по курсу в Императорском училище правоведения был. Это вроде Высшей партийной школы и Юридического факультета университета в одном флаконе. Латинский и французский языки. Этикет. Греческий, правда, незадолго до Геры поступления в этот светоч знаний заменили на естествознание. Но, судя по обрывкам его рассуждений, с таким же успехом могли и спиритизм преподавать. Естественные науки в этом веке еще выше плинтуса не приподнялись. Зато на специальных курсах проходили энциклопедию законоведения – начальный курс права, затем права церковное, римское, гражданское, торговое, уголовное и государственное, гражданское и уголовное судопроизводство, историю римского права, международное право, судебную медицину, полицейское право, политическую экономию, законы о финансах, историю вероисповеданий, историю философии, в связи с историей философии права. Что-что, а параграфов и прецедентов в голову моего подопечного вкачали, как в Аль-Каиду денег. Только вот выходило, после анализа ответов на самые распростейшие вопросы, что с законами в моей, теперь родной, Российской Империи, совсем плохо. Такой бардачина с законами, что юридические консультанты олигархов XXI века от зависти слюной бы изошли. Всегда находилось уложение, указ или постановление Сената, полностью противоречащие предыдущим постановлениям, указам или уложениям. И это не могло не радовать. Во-первых, мне, случись что, адвокат был бы не нужен. И, во-вторых, то, что я собирался совершить, лучше всего делать в мутной воде и при слабой власти.

Конечно – слабой. Чем сильнее власть, тем больше порядок. А уж в сфере юстиции и подавно. Исполнители не должны отгадывать и бегать по любому поводу на самый верх. Они должны точно знать: кого, за что и куда. А в отношении особо упертых даже и наоборот: куда, за что, кого. В моей же ново-старой Родине легко могло получиться, что тебя в острог, а ты на них в суд за клевету и навет. Те к царю, а он – это что вапче за тип? Тут ему кто надо на ушко шепнет, мол – милый парнишка, верноподданнически вас просит… И все! Суд закончен, ты в кабаке с фужером шампани, а злобные бяки, клеветники и наветчики в Туркестане абрекам лекции о пользе турнепса читают.

Гера мой вроде и гордится своим третьим местом по курсу в ИУПе. А и того, что попечителем здания на углу Фонтанки и Сергиевской улицы высочайшим рескриптом принц и племянник императора Николая I, Петр Георгиевич Ольденбургский назначен, друг и покровитель папеньки, Густава Васильевича Лерхе, тоже не скрывал. Потому как нет сейчас еще грани между личными успехами и блатом. Своим умом да энергией единицы на самый верх вылезают. Этот самый «верх» давно кланами да группировками, партиями, как ныне говорят, поделен. Через то и чин и должность Герману Густавовичу достались. Неужто думали, мода это новая – молодых охламонов губернаторами назначать?!

Ну, это по сравнению с другими правителями регионов мое новое тело относительно молодо. И сам я для них, конечно «ваше превосходительство», но все-таки повеса и выскочка. А для двадцатилетнего станционного смотрителя я представитель государя императора, действительный статский советник – то есть генерал-майор. Просто жуть, какой важный господин.

– Чего изволите, ваше превосходительство?

– А скажи-ка ты мне, любезный, – вальяжно воспросил я, спуская боек и бросая револьвер на стол. – Что за человек такой есть, коллежский секретарь Караваев?

– Капитолий Игнатьевич? Милейший человек, – испуганно затараторил парень. – Широчайшей души господин. Контролером губернской почтовой конторы служит. Инспектирует по Каинскому округу. Как бы ни приехали с друзьями, так обязательно и медку не побрезгует отведать, и рубль даст. Так-то жалованье у меня и до пятнадцати рублев за год не дотягивает. В скудности пребываю, в бедности. А ить и платье не казенное и мундир. Да я разве не понимаю. Честь почтового департамента блюду.

Пятнадцать рублей – годовая зарплата? Господи Боже, как он на эти гроши существует-то? Крестьянам и то полегче. Подворье, домашний скот. Огороды там, зерно. А этот же все покупать вынужден.

– А он что?

– Так яж и говорю, ваше превосходительство. Я разве ж с жалобой? Я понимание имею. Государева служба-с. А он, как бы ни приехал, так рупь дает. Бывает-то часто по казенным делам. Порядок пригляда просит, разе я без понятия… Но строг! Как ни приедет, друзей в черную, а сам и выспросит все и журналы учетные просмотрит. И медку не брезгует отведать…

– А метеорологией сам решил заниматься?

– То его светлость упросил. И термометр, и барометр его же. Анемометр по его же чертежам… Добрейшей души человек. Просвещеннейший.

– Его светлость?

– Ах, ваше превосходительство. Вы у нас человек новый, а князь Николай Алексеевич Костров уж давно изучениями сибирскими занят. Хоть и сам жалование надворного советника получает, а по пятидесяти копеек с попутными гостями передает.

– Что-то не припомню штатного положения в губернском правлении по метеорологии…

– Что вы, что вы, ваше превосходительство…

– Что ты право с этим превосходительством зачастил. Герман Густавович я. В крайнем случае, господин губернатор.

С юмором у парня совсем туго, и шутки он не понял.

– Герман Густавович, его светлость при Губернском правлении комиссионером соляной операции служит… И в Русское Географическое общество сообщения отсылает, где и моя лепта малая…

– Похвально, – только и нашелся я что сказать.

Ну, с пресловутым местным бэтменом Караваевым все понятно. Служит себе мужчинка инспектором, а значит, имеет право почтовые станции посещать и документы смотреть. А в журналах все подорожные расписываются. Кто, куда, откуда, зачем. Коли мозги в голове, а не на метр ниже – не сложно понять, кого стоит встретить в пустынном месте, а кого себе дороже. Пригрел чиновничек десяток варнаков, приручил, да и натравливает. А сам в полной безопасности. Даже случись облава – ему-то что? Его только предупредить должны. А он уже и татей своих. На один только вопрос моя паранойя ответ не нашла – Гера-то чем ему помешал? Думаю – ни чем. Как говорится – ничего личного, просто бизнес. Или если по-нашенски – заказали меня. Что душегубам-то? Одной загубленной душой больше, одной меньше – все едино. И либо о-о-очень хорошо заплатил неведомый пока вражина, либо не может господин Караваев, он же Капитолий свет Игнатьевич, этому кому-то отказать. Например, тому, кто от беды бережет. Верхнему «папе». И вот доберусь я таки до губернского стольного града Томска и раскрою что-то этакое, прямиком к южному берегу моря Лаптевых ведущее. Тут сразу «крыше» и поплохеет. А значит, и самому Робингуду.

Логично было еще узнать – с какой такой радости сотню здоровых мужиков из теплых казарм сорвали новенького губернатора встречать? Яйца в седлах морозить. Неужто я бы сам не доехал? Мне бы еще «максим» на крышу, так точно бы доехал…

А вот что казачки бы свершили, если бы нашли мое тело бездыханное на тракте, да троих придурковатых грабителей? При учете, что сотнику строго-настрого приказано было меня в дороге сыскать и в Томск сопроводить? Да порубали бы в капусту! Потом, может, и подумали бы, что надо было вязать да в острог тащить. Но сначала бы точно порубали. И концы в воду ушли бы безвозвратно. Ну, напали тати на карету. Ну, убили. Не повезло. А чьи людишки, кто кого о чем попросил? Только Бог ведает. Зачистили хвосты-то.

Только ошибка вышла. Душегубов самих приголубили. Проверить исполнение задания Караваев не успел, а тут и казаки. Наверняка поторопились приказ исполнить, всю дорогу коней нахлестывали. И самое забавное, что Безсонов мне легко расскажет, от кого инициатива исходила об его февральском вояже.

Дорофеюшка же, со своей башней и князем Костровым меня потряс до глубины души. На его-то доходы только с хлеба на воду перебиваться, а он – в Русское Географическое общество статьи пишет. И ведь наверняка их, эти его сообщения, благосклонно принимают. Может, и благодарственные письма шлют. Значит, не без таланта парнишка.

– Чем еще могу служить, господин губернатор?

– Матрену пришли. Пусть сотнику на стол накроет. Поди, весь день в седле…

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. Разве ж мы без понятия…

– И еще… Посмотри, как там извозчик мой. Если не спит, приведи его сюда.

Дорофей Палыч клюнул головой в попытке изобразить военный поклон. И даже каблуками попытался щелкнуть, только нет у овчинных чуней каблуков. Но попытку я оценил.

Казачий сотник, похоже, тоже. Потрепал, протискиваясь мимо, парня по курчавой голове, разулыбался.

– Славный парень растет, ваше превосходительство! Уважают его крестьяне тутошние шибко.

– Я заметил, – кивнул я. – Не каждого в его-то годы по отчеству величают.

– Так-то еще с отроческих лет евойных, – позабыв величание, вскинулся могучий казак. – Дядька его по матери покойнице, Степан Иванович Гуляев, увлек колосками…

– Это как?

– Дык сам Степа под Барнаулом обретает. Науками там занимается. А Дорофейке раз по приезде и сказал, мол, ежели из колосьев пшеничных самые богатые выбирать, да из тех самые крупные зерна, потом только их и высаживать. На следующую осень все по новой. Так, мол, за десяток лет можно и семена вывести, что урожай вдвое поднимут.

– Правильно сказал. Так оно и есть.

– Так уже лет пять, как все это поняли. Ваше превосходительство, – вспомнил и смутился богатырь. – Ить девятая осень только вот была, а из зерен Дорофейкиных и правда поболе урожай уже выходит. Уже и до ста двадцати пудов с десятины получается, коли с другим семенем не мешать…

«Полцарства за таблицу соотношений. Пуд – это шестнадцать килограммов. А десятина – это сколько? В мое время урожаем в 35–40 центнеров с гектара никого не напугать было. Сто двадцать пудов – это 19,2 центнера. Если десятина – десятая часть гектара, то гигантский у них выход. А если больше? У кого бы спросить? Где бы прочитать?»

– Вы присаживайтесь, Астафий Степанович, – махнул я рукой. И на крепкий, туземного, незамысловатого производства стул, и на свои мысли о мерах и весах. – Повариха здесь отменная. Рекомендую.

– Благодарствую, – склонил голову польщенный величанием по отчеству сотник, снова смутился и поспешил добавить: – Ваше превосходительство.

– Давайте уж без чинов, раз за одним столом сидим. Герман Густавович я… Потом, на людях церемонии разводить будем… А что касается смотрителя местного, так селекция – это, конечно, замечательно. И полезно. Только надо бы по науке все. Агроном знающий нужен. Чтоб не только зерна и колосья отбирать, а и как какие земли обрабатывать, что лучше сеять выяснил. Губерния наша велика. Где-то одна земля, в другом месте другая. А кое-где и ковырять землю, быть может, не стоит – не для того подходит. Знаком вам такой человек в наших землях?

Эх, как было бы славно, вот так вот, походя, решить извечный сельскохозяйственный вопрос. Уж кусок земли для опытов с посевами и удобрениями я бы им легко подыскал. И финансирования ведь тут особенного не нужно. Вот и Гера подсказывал – провели бы изыскания по крестьянской комиссии при губернском правлении. Думаю, и внедрить на местах нашли бы как. Да тех же казаков в их поселениях бы припрягли. Потом сарафанное радио лучше всякой рекламы по региону весть бы разнесло. Одним, ну парой выстрелов такой пласт проблем бы перевернули – ого-го! На обильных урожаях бы рождаемость повысилась. Цены на хлеб уравновесились бы. Глядишь, и на экспорт бы что-нибудь пошло. А больше денег у землевладельцев – выше их покупательская способность. Есть спрос – появилось бы и предложение. Сначала купчины из России бы товары везли, потом я б им подсказал, что и сами с усами – тут можно все производить. Первое время – протекцию для туземных фабрикантов…

– Экак! – крякнул казак. – Нету такого. Я бы знал. Тут немца выписывать потребно…

И покраснел. Так часто бывает у тех людей, слова которых быстрее разума. Вот брякнул, подумать не успев. Потом только дошло, что с немцем за одним столом и сидит. Самое интересное – как теперь выкручиваться?

– Не стесняйтесь, бога ради, – грустно улыбнулся я. – Прапрадед мой к Екатерине Великой на службу вызван был – вот он точно немец. Да и то женат на русской был… А я уж только по фамилии. Да и не выбирают люди, кем родиться. Господь распределяет…

Безсонов оглянулся в поисках иконы, нашел маленький темный лик за крошечной искоркой лампадки в углу и размашисто перекрестился. Я присоединился бы к нему, если б не играл роль лютеранина.

– Истинно так, ваше… Герман Густавович. Господним промыслом и живем.

Гера недовольно пробурчал из резервации для оккупированных душ: «Мое тело захватил православный ангел. Предки в гробах плачут обо мне». Мои предки много о чем плачут, поверь – насмотрелся. А твои пусть привыкают.

– Вот и хорошо. Вот и ладно… А немца-агронома, думается мне, нам не надо. Своего нужно искать, русского. Откуда немцу ведома наша земля? Начнет все по своему, по-европейски в наших дебрях корежить, так только хуже выйдет. Да и как наш Дорофеюшка германца понимать станет, если я, своей волей, его в помощники на опытную станцию определю? Языкам парень не обучен… пока.

– Да уж где ему, – прогудел в бороду богатырь. – Не по его барышам в училищах обучаться.

– Решаемо это. Для его светлой головы изыщем средства. Я о другом хотел с вами поговорить…

Где-то вдоль тракта бродили варнаки караваевские, а я опять не смог обсудить это с казачьим сотником. В дверь коротко постучали, и Матрена, пропуском и разрешением, внесла парящие тарелки со снедью для нового постояльца. И в сравнении с форменной глыбой сибирского Шварценеггера, показалась повариха этакой девочкой-подростком. Миниатюрной и шустрой.

– Че-то там возница ваш, батюшка генерал, топчеццо, – всплеснула она руками, когда чашки встали на крепкую столешницу. – Дорофейка привел болезного, а тот войтить опасаецца…

– Скажи ему, пусть заходит, – досадуя на забывчивость, разрешил я. – И тряпок чистых принеси. Бинтов и ваты.

– Прости, батюшка генерал, – явно огорчилась толстушка. – Темные мы, тканей заморских сроду не видали. Ни бинтового отреза, ни ваты господской нетути у нас…

Едва сдержался, чтоб не заржать во всю силу молодых легких. Вздохнул глубоко только, и уточнил:

– Тряпки неси. Рану извозчику замотать.

– А и счас, это мы мигом, – обрадовалась благополучному разрешению дела Матрена. И умчалась. Представляете бегемошку с моторчиком? Вот так и ускакала, даже занавеси колыхнулись.

Через минуту, держась за бок, в широченную низкую дверь протиснулся Евграф. И остановился на пороге с видом покорным и виноватым.

– Простите, ваше генеральское превосходительство, ума я невеликого. Кого хошь спросите, всякий скажет – Евграфка Кухтерин не умнее сивой кобылы…

– Чего это он, Герман Густавович? – удивился сотник.

– Не знаю. Раньше-то он меня все барином величал…

– Прознал, поди, о чинах ваших высоких, господин губернатор. Да испужался гнева вашего праведного, – догадался Безсонов.

И видно верно догадался – Евграф закивал, как китайский болванчик, а потом и вовсе на колени брякнулся.

– Да встань ты, – на колени передо мной еще ни разу в обеих жизнях не падали. Может, прежние цари как-то иначе воспитаны были? Мне вот от вида униженного человека самому стыдно стало. – Встань и пообещай, что никогда ни перед кем больше не встанешь на колени. И детям тоже завещай!

– Завещаю, батюшка ваше превосходительство. Как есть завещаю! Только прости голову мою дурную, – хитрец наверняка уже понял, что ничего ему не грозит, но все-таки не торопился подниматься. Пришлось вставать из-за стола, идти и помогать. По пути успел заметить вытаращенные от удивления глаза казачьего сотника и едва сдержал смех. Если после этого моего демарша по губернии не поползут слухи обо мне, как о благодетеле народном, то я угол дома!

– Я тебя, хитрован, не за тем позвал, чтоб голову рубить, – хмыкнул я, усаживая Кухтерина на табурет. – Снимай одежду. Буду рану твою смотреть.

– Lassen Sie mich, mein junger Herr. Dass Sie ihre Hände nicht schmutzig machen, – угрюмо прокашлял Гинтар, поднимаясь с лежанки. Легко могу себе представить, как именно врачевал бы старый слуга, разбуженный воплями извозчика.

– Пустое. Отдыхай пока. Дай только щипцы какие-нибудь… Вдруг в ране пуля.

Седой прибалт вздохнул, обиженный недоверием, и, шаркая пятками, побрел к саквояжу. Евграф как раз успел скинуть рубаху, когда на столе появился грубоватый пинцет.

На обратном пути к своей постели слуга еще забрал так и валяющийся среди тарелок револьвер. А я-то все гадал – чего это Безсонов туда косится.

– Астафий Степанович, не в службу, а в дружбу, посмотрите, где там Матрена с тряпками.

Гигант, неожиданно резво для его-то комплекции, вскочил и выбежал из избы. А Гинтар, демонстративно проводив сотника глазами, достал из коробки мешочек с капсюлями и принялся надевать их блестящие головки на запальные трубки барабана пистоля. Чем немедленно вогнал меня в краску. Знатный из меня воин! Собирался воевать с бандой душегубов не снаряженным для боя оружием! Хорошо хоть перед казачьим офицером не оконфузился.

– Спасибо! – шепнул я старику, дождался величественного кивка и теперь мог, наконец, заняться раной Кухтерина:

– К свету повернись. Ни черта же не видно!

Тяжелая пуля, прежде чем попасть в левый бок возницы, прошедшая обе толстые, оббитые кожей, деревянные стенки кареты, сильно потеряла в силе. Преодолев последнюю преграду – толстую овечью шкуру шубы, бесформенный уже кусок свинца впился в спину чуть выше почки, под ребра. Где и застрял, завернув края рубахи внутрь раны. Доктор из меня тот еще. Раны сложнее фурункула вообще ни разу не видел. Но, на мой взгляд, ни один внутренний орган извозчика не пострадал. Печень вроде справа. А почки существенно ниже. Появись у меня хоть малейшие сомнения, лезть в страшную, спекшейся кровью черную дыру величиной с олимпийский рубль, я бы не рискнул.

Нашлось аккуратно свернутое на краю, вышитое полотенце. На него высыпал остатки хлеба, а в освободившуюся тарелку вылил водку из квадратного штофа. Гинтар с Евграфом даже охнули от возмущения, когда я в эту чашу пинцет запихал.

Вернулись сотник с Матреной. Казаку приказал крепко держать возницу за руки, а повариху отослал за иголкой с ниткой. Решил, что такую рану однозначно нужно шить.

Света не хватало. Скачущий в сквозняках огонек свечи только пугал воображаемыми подробностями ранения. Тряпье, с «барского» плеча пожертвованное хозяйственной женщиной, выглядело каким-то серым и оптимизма не внушало. Выбрал саму белую тряпицу и ее тоже замочил в спирт. Зря, что ли, пил эту бормотуху?! Спиртяга слегка разбавленный. Градусов под семьдесят – восемьдесят. Для моих целей – самое то. А для употребления внутрь у Дорофейки, поди, еще сыщется.

– Ложку в зубы зажми и терпи, – внутренне содрогаясь от ужаса, твердым голосом приказал я и отважно потер рану сочащейся водкой тряпкой. Под материей легко прощупывался колючий краешек пули.

Кухтерин что-то промычал, но слов я не разобрал. На всякий случай сказал:

– Терпи, казак! Атаманом будешь!

И взялся за пинцет. Черная корочка приподнялась, и стало понятно – за что хватать и куда тянуть.

– Крепче, Степаныч! – рявкнул я и, зажмурившись, изо всех сил дернул пулю наружу.

Граммов сорок, не меньше, звонко шмякнулось об пол, забрызгав кровью домотканые половики. Крови из раны полилось совсем мало, но и этого для меня было достаточно. Карету! Карету скорой помощи мне! Я б Герину душу прозакладывал за фельдшера со скорой.

– Матрена, едрешкин корень! Ты где?! – так заорал, что искры в глазах от напряжения полетели. – Быстро сюда!

Мышцы на богатырских руках Безсонова вздулись. Невысокий и жилистый, Кухтерин оказался тоже не слабаком. Глаза пациента едва помещались в орбитах, на губах выступила пена пополам с опилками от изгрызенной деревянной ложки.

Обильно смочил другую тряпицу в своей тарелке и тщательно промыл рану. Убрал уже образовавшиеся в глубине сгустки. Повариха едва в обморок не грохнулась от вида моей операционной, отвернулась, бросила толстую иглу, с вдетой уже нитью, на стол и убежала. Переправил последний инструмент в тарелку и принялся сводить края раны. Хотел представить себе, как шить стану.

– Последний бой, он трудный самый, – пропел себе под нос и решительно воткнул железку в кожу рядом с вяло сочащейся живицей дырой в боку.

Три стежка и узелок. Капля упала на запястье – удивился ее прозрачности, пока не понял, что это пот капает у меня со лба. Клянусь бессмертной Гериной душой, легче самому себе аппендикс вырезать, чем живому человеку, без анестезии, цыганской иглой с суровой ниткой рану зашить!

– Ну что, господин сотник, – отдуваясь, удовлетворенно заявил я. – Свистни сюда Дорофейку. Пусть еще полуштоф несет. Нам всем сейчас не помешает. Особенно Евграфу Николаевичу Кухтерину.

– Habe das von Ihnen nicht erwartet! – прокаркал Гинтар со своей постели и, прямо сидя, поклонился.

А за ним отпустивший уже тихонечко стонущего раненого поклонился и казак. Потом пришли Матрена с Дорофеем Палычем и водкой – благо сургучом запечатанной, потому что тоже поклонились. Мохнатый, блондинистый северный лис – истинный ариец!

– Хватит уже, – заскромничал я. – Приберись тут… И давайте по чарке выпьем. Самое время.

Толстушка проворно, а она все всегда делала проворно, преобразила заляпанный кровью стол в праздничное застолье. Смотритель собрал биологические отходы и испарился. Вознице всунули во все еще слегка дрожащие руки налитый по края стакан и заставили выпить. Уникальная микстура! И минуты не прошло, как, побледневшие было, кухтеринские щеки порозовели.

Плеснул себе на пару пальцев. Поднял, посмотрел на свет. Пить не хотелось. Знал, что надо, и жаль было без толку тратить драгоценное время. Теперь-то я точно знал, насколько жизнь коротка.

– Будь здоров, коневод Кухтерин, – выпил.

– Благодарствую, ваше превосходительство, господин губернатор, – по-военному коротко кивнул казак. – За заботу о мужике простом с Сибирского тракта!

– Это я-то простой?! – взвился уже успевший опьянеть Евграф. – Я, может быть, батюшку генерала с того света увез! Кабы не я с лохматыми скотинками, как есть вороги бы душегубство учинили!

Увез! С того света ты, мужичок, меня и увез. Только никто кроме нас с Герой этого доподлинно не знает. А мы не настроены делиться такой важной информацией…

– Давай-ка здеся поподробнее, – впился сотник взглядом в расхрабрившегося извозчика. – Расскажи, и хде ты ранен был, и как Германа Густавовича от смерти лихой увозил…

– Об этом, господа, где-нибудь в другом месте разговоры ведите. Устал я. Спать буду ложиться…

3. Московский тракт

Утром узнал, что, оказывается, основное здание станции стоит на подклети. А к дверям ведет лестница, устроенная из распиленных пополам бревен. Просто снега навалило столько, что из сугроба торчало только верхнее бревно. Что тут скажешь – хитро устроено. Бураны – явление зимой не редкое. Пооткапывайся-ка каждое утро! А дворников в малюсеньком штате почты нет. К конюшне и той ведет широкий пандус. Конечно, для тех же целей.

От высоты неба захватывало дух. Неуловимо голубое, без единого облачка, и алмазом сверкающее солнце-эгоист. Светит, но не греет. И хотя мороз пощипывал нос, в теплую духоту натопленного жаровнями дормеза лезть не хотелось. А верхом – не умею. Опасаюсь вывалиться из скользкого, натертого маслом седла, прямо под копыта казацких лошадок. Вот бы они удивились. Казаки – конечно, не кони. Животным эта забава даже понравилась бы. Не часто на их веку такое зрелище выпадает – кувыркающееся в сугроб превосходительство. Им я бы сразу признался – неуч. Непарнокопытных только в кино да из окна джипа и разглядывал. В далеком детстве, у бабушки в деревне на телеге с сеном катался. Но там, сами понимаете, из всей лошади только хвост в наличии да… филейная часть туловища.

А поди ж ты, объясни детям этого века, что человек может и не удержаться в седле. Понять – не поймут. Даже если и поверят – жалеть будут. Губернатор-то инвалидом увечным оказался…

Впрочем, я не переживал особо-то. Подумал – рано или поздно один черт придется осваивать это средство передвижения. Но лучше это делать летом и с использованием какой-нибудь смирнейшей, может даже напоенной чем-нибудь, малахольной кобылы. Ну, уж никак не громоздиться на полудикого степного, лохматого, по-волчьи скалящего зубы конька с бешеными глазами. Я близко к нему подходить опасался, не то чтоб посметь на нем поехать…

Хорошо, что этого зверя к задку кареты привязали. Не завидую варнаку, что чемоданы попробует срезать. Эта скотина – конь, не грабитель – злыдня до костей за пару минут обглодает…

За «руль» экипажа сел хозяин коня – один из казаков. Евграфа завернули в ту самую доху и тоже усадили на облучок. Хитрованская морда уже чувствовал себя вполне здоровым, но, видно, ему приятна была забота. Вообще сотник настоятельно порекомендовал раненому изыскать возможность составить нашему отряду компанию до Каинска, где господина Кухтерина с нетерпением ожидает пристав по уголовным делам. Оказывается, полицейский чиновник прямо-таки жаждет запечатлеть в веках показания свидетеля бессмертной саги о победе героического губернатора в битве с ордой несметной. Мне о необходимости как-то оформить происшествие даже не заикнулся. Не по чину. А мужик не стал спорить с носорогом в казачьем мундире. Так, посокрушался минутку, да и пошел собираться. Его легко можно понять. Термаково – его родная деревенька от окружной столицы точно к северу, и другой дороги туда нет. Выходило, мы его бесплатно почти до дома подвозим…

Дорофейке Степаныч зачем-то рассказал о моем плане отправить его учиться. Парень пришел весь в слезах. С чего я решил, что двадцатилетние лбы плакать уже не умеют? Рыдал, да так заразительно, зараза. Все на коленки бухнуться норовил. В конце концов, ему удалось меня здорово разозлить. То-то он глаза выпучил, когда я его легонько по печени тюкнул. Как там говорится… Если к сердцу путь закрытый, можно в печень постучаться… К его сердцу автобан, блин, ведет. Мне агроном-энтузиаст нужен, а не девка плаксивая. Приказал ему явиться в конце весны предо мной, как лист перед травой. Он ускакал вприпрыжку делиться радостью с Матреной. Зря он. Повариха вряд ли обрадуется. Какого еще нового смотрителя черти принесут, а этот вот он – вполне себе безобидный…

А вот с Гинтаром почтарь поругался. Орали друг на друга так, что аж лошади во дворе от страха приседали. Не учел Дорофейка немецко-прибалтийскую скрупулезность. Старик парнишке полный смотр всего полка с предъявлением подворотничков устроил по каждому пункту счета к оплате. Думал, сейчас смотритель скуксится и расплачется. Не фига. Рычал на седого совершенно по-взрослому. Тот даже револьвер у меня просил – пристрелить наглого начинающего вымогателя. Повеселили казачков, да и мне настроение подняли. Я со сна всегда… смурной. Говорил уже?

Наконец двинулись. Десяток казаков с пиками впереди, десяток сзади. В середине чемодан на лыжах со мной внутри. Эх, видели бы меня друзья! Прямо царский кортеж! Гера хихикает из чулана. Намекает, гад, что эдак по-царски мы до Томска два месяца пилякать будем, вместо двух недель. Ни на одной станции не найдется двадцати трех сменных лошадей. Да и не захотят казачки родную скотинку на казенную менять. Как выяснилось у Сибирскаго Казачьяго Войска только оружие от государства да фураж. Остальное, включая транспорт, форменную одежду и пищу, – их забота. В походе еще ладно. Из бюджета на каждого разъездного кавалериста по три рубля дополнительно к жалованью выделяется. А как начальство в казармах засаживает – все, трындец. Конец всему и голодуха. А ведь еще нужно что-то семьям отправлять. Кормилец на службе, а детки малые, семеро по лавкам, и все, что характерно, жрать хочут. Думаете гастарбайтеры – изобретение XX века? А казаки – они кто? Служба вахтовым методом…

Лучших-то в лейб-гвардии Казачий полк забирают. Не заметил особой туда тяги у служивых – кому охота на четверть века от родных станиц уезжать. Да и не было у них шанса. Одним из самых обсуждаемых слухов в отряде была возможность роспуска их двенадцатого полка. Год назад в Омске казачий круг был. Это вроде съезда партии. Вернувшийся оттуда полковой старшина, майор Викентий Станиславович Суходольский, эту весть и привез. Мол, Одиннадцатому Тобольскому, да Двенадцатому Томскому городовым полкам наказной атаман места в новом обустройстве войска найти не может. В Петербург о том пока писано не было, но волноваться казачки уже начали.

Рассказал им о готовящемся походе на юг. Старший брат, Мориц, поделился планами – чай не великая тайна. Говорил, что и казаки пойдут туркмена воевать, а значит, и потери будут. Пока Бухару с Кокандом к ногтю не прижмут, никто их полки трогать не посмеет. Мало ли что. А вот потом… О «потом» тоже есть идеи, но о том буду с полковым старшиной разговоры разговаривать. Приободрил, как мог, охрану моего ненаглядного тела.

Кстати, действительно – ненаглядного. В Усть-Тарке не нашлось ни единого зеркала. Совсем маленькое, с пол-ладони было в бездонном саквояже Гинтара, но кроме одного глаза или подбородка в него ничего видно не было. Утруждать себя бритьем тоже не было необходимости – старик недрогнувшей рукой, острейшей бритвой за пару минут ликвидировал лишнюю растительность на моем лице.

Не богата на зеркала оказалась и станция в Камышево. В Вознесенском даже церковь была побольше, но отразиться и, наконец, оценить весь масштаб доставшегося мне тела не в чем было и там. В Голопупово, откуда-то со стороны казахских степей, занырнула телеграфная линия и пошла гордым олицетворением прогресса, от столба к столбу, километрами провода, прямо по главной улице большого села, у почтовой станции появилась пристройка для телеграфистов, но и у них не было зеркала. Связь, понимаешь, была. Хоть с Петербургом, хоть с Омском, хоть в Париж телеграммы шли.

После богатого Голопупова столбы так и сопровождали тракт. Молчаливые воины столбов, через каждые метров сорок – пятьдесят, словно охраняли наезженную сотнями полозьев дорогу. Внушали уверенность. Зря, что ли, мы все чаще стали то обгонять, то встречать небольшие караваны торговцев?

Заночевали в Турумово. Безсонов пришел на ужин, но был каким-то немногословным, загадочным. Сжевал свою порцию и ушел в «черную», к своим. Да и черт с ним. У меня было чем заняться. Изучал добытые у варнаков бумаги – обычные подорожные, выписанные как бы курьерам по почтовому ведомству. Под чутким руководством прибалта разобрал и даже успешно собрал свой чудо-револьвер. Разобрался-таки куда деваются непокорные капсюли с запальных трубок. Не поверите – сваливаются! Патрон с запальной дыркой вставлялся в барабан не сзади, как у нормального революционного нагана, а спереди. А вот со стороны стрелка из барабана торчали узкие столбики-трубочки, на которые и надевались запальные цилиндрики. При такой вот системе-нипель единственный способ не потерять возможность стрелять – держать пистоль стволом вниз.

Новокузнецк на моей «генеральной карте» был еще просто Кузнецком. А Междуреченска не существовало вообще. Да ладно бы только его. Не нашлось Кемерово и Новосибирска! Я понимаю – Новосибирска нет. Он и появился-то только когда мост начали через Обь строить. Но Кемерово! Неужели уголь в тех местах еще не нашли?! Там пласт из земли утесом торчит, кем нужно быть, чтоб мимо пройти?

Отметил на карте. Заодно пометил Темиртау, Верх-Тару и пару речек с золотыми россыпями. Напряг мозги и подписал месторождения Искитим-цемента, Линево с белыми фарфоровыми глинами, Александровское с кварцевым стеклом и, раз пошла такая пьянка, Колпашевскую нефтяную скважину.

А потом нашел пустыню. Глянул на Алтай в районе будущего Чуйского тракта, а там ни-че-го! Южнее Бийска пара невразумительных точек с пометками то ли деревень, то ли туземных стойбищ. Как же так?! А как я с Китаем торговать буду? Как же мне богатство заснувшей империи вперед англичан вывозить, если туда даже пути еще нет?! Непорядок! Провел тонкую черную линию. В самом низу, поближе к границе, вычертил аккуратный прямоугольник – крепость. А при ней – таможня. Ее рисовать не стал – так запомнил.

Задумался. Долго так сидел – свеча на пару сантимов сгорела, прежде чем решился и классическими черно-белыми прямоугольниками обозначил трассу Томской железной дороги. Вот так! План на пятилетку! Даешь!

В дороге пытался читать бумаги. Оказалось, у меня с собой целая куча инструкций и поручений. Читалось хорошо, понималось плохо. Большая часть текстов касалась размещения ссыльных поляков. Все время упоминались какие-то прошлогодние события в Польше и близлежащих губерниях. Следовало обратить внимание, поспособствовать и особенно учитывать… А я понять не мог – на кой панов в Сибирь-то? Тут народа мало, они сразу выделяться станут. Землячества образуются. У меня деревень не хватит, чтоб только по одной ссыльной семье в каждое расселить. А мне еще предписывалось ограничить проживание ссыльных в губернских, штатных и заштатных городах только лицами дворянского сословия. Ага! В деревню! В глушь! Быкам хвосты крутить! Много они там насеют, напашут…

В душе боялся и, тем не менее, надеялся, что не обнаружу в документах ни про инвестиции, ни про рост благосостояния граждан. Это так начальство новым региональным начальникам как бы намекает, что готово и к инвестициям, и к росту благосостояния. Своего, конечно, плевать им на граждан. Да и, что они сами – не граждане, что ли? «Всесторонне поддерживать деятельность администрации Алтайского горного округа» – так я это и так собирался делать. На Алтай у меня вообще планов громадье накопилось…

Третий день путешествия Сибирским, который оказывается все-таки Московский, трактом начался раньше предыдущего. Встали еще на рассвете и собрались быстрее. Смотритель не слишком радел за санитарное состояние вверенных ему помещений. Даже в «белой» с потолка падали клопы, а что творилось в мужицкой гостинице – вообще не вышептать. Радостно почтового чиновника пропесочили. Сначала Степаныч, потом еще я добавил. Пообещал сжечь его халупу и рассадник насекомых вместе с ним, если еще раз об этой мерзости услышу.

Ехали медленнее. То ли лошади устали, то ли Безсонов решил, что опасный район остался позади, и перестал торопиться. Покусанные казаки чесались, ругались и ерзали в седлах. Евграф, которого почему-то зверьки не тронули, шутил и смеялся.

– Расскажи лучше, как ты жопой хлебное вино употребил, – огрызнулся кто-то молодым, звонким голосом. И как патефон завел. Кухтерин и так-то за словом в карман не лез, а тут у него просто словоизвержение случилось. Фантазией и воображением мужичка тоже Бог не обидел. Из его рассказа, например, выяснилось, что он сам уговорил нас с сотником сделать ему операцию и даже подбадривал нас в процессе.

– И вот сидю я, значицца, на табурете, а генерал-то наш ну мне на бок водичку холодненьку лить. Щекотна так. Струйками в штаны затекат и по жопе, значица, растекааат. Я пищать зачал, мол, это зазря, вашство, вы шутить изволили над раненым-то! Да и Матрена, мол, гневацца станет, што полы позамочили. А губернатор-то наш, кааак рявкнет, как застрожится. Молчи, грит, дурень! Я те на язву огнебойную водку чистейшу господскую извожу. Матрена, грит, баба глупая – воды те, мужик деревенский, пожалела, а мне бегать к колодцу невместно…

Вот оно как, оказывается, было! Но вывод, под дружный гогот казаков, под всю историю Евграф подвел политически верный. Наверняка ведь знал, зараза, что мне отлично слышно все.

– Эттак вот, служивые, бывает. Хорошему человеку и барской водки для задницы мужицкой не жалко. Хотя я б ее родимую, водку сию, лучше бы через рот да вовнутрь…

Конвой веселился. Под кухтеринский сказ как-то ненавязчиво мимо промелькнуло Покровское и уже скоро на горизонте показалось Антошкино.

Несколько раз к дверце кареты подъезжал Безсонов, ехал какое-то время рядом. Может быть, ждал, что позову внутрь – я видел, как мужик мучается, не знает, с чего начать какой-то важный и трудный для него разговор. Не дождавшись, нахлестывал бедную, изнывающую под его тяжестью, лошадку и скакал вперед.

К вечеру, на станции в Булатово, он решился. Поручил кому-то из урядников размещение людей и заботу о конях, а сам, как приклеенный, всюду таскался за мной следом. Напряженно-сосредоточенное выражение его круглого, добродушного вообще-то лица так меня забавляло, что я изо всех сил тянул время. Все время старался быть на людях, посетил кухню и телеграфную станцию.

Кухня понравилась – повариха оказалась с еще большей талией, чем приснопамятная Матрена. А техника на грани фантастики повергла меня в депрессию. Предупреждать же нужно, что в сарае искрит, гремит и дребезжит телеграф, а не адская машинерия гения-изобретателя. Я чуть было, мир спасать не кинулся. Не понимаю, чем там можно было хвастаться, но молоденький связник рассказывал о своем агрегате с искренней гордостью.

Расстроился. В основном от того, что понятия не имею, как эта электрическая мутотень работает и чем я могу помочь. И даже вспомнить не смог – есть уже специалисты радиоэлектронщики, или еще даже радио не изобрели?! С одной стороны, как бы и не плохо, что нет телевизора и сотовых телефонов. Никто не сможет промыть мозги миллионам людей сразу, и никто не поднимет по дурацкому поводу с пастели в три часа ночи. Но как совсем без телефонов-то жить? Хотя бы в пределах города?!

Так-то, принципиально, я подозревал, что ничего сложного в телефонном аппарате нет. Две мембраны, метров пять проводов и такая штука, где цифры по кругу. Раньше, в кино показывали, и без штуки обходились. Сидели барышни с милыми голосами и соединяли абонентов. Мне бы и это сошло.

Барышень найти не проблема. Провода – тоже. Вот их сколько на столбах висит. Значит, делать уже умеют. Мембраны, слышал, делают из сажи от сожженной резины. Вот где проблема, так проблема! Нет тут ни резины, ни даже пластмассы какой-нибудь зачуханской. Чего жечь будем, чтоб мембрану сляпать? Чую – ни фига не получится. Похоже, так всю жизнь, Гера, ты и проживешь без телефона. Суждено нам с тобой целый отряд пейджер-джанов завести и эсэмэски таким способом рассылать.

В гостевую пришел грустный и задумчивый. Наскоро умылся и сел за приветливо парящий яствами стол. Меланхолично отломал ногу запеченного гуся.

И разозлился. Вот суки! Предупреждал же! Еще голопуповских стукачей телеграфных предупреждал – о моем приезде вперед не сообщать! Сдали! Иначе откуда птица на столе? Нетути в постатейной росписи почтовых и ямских станций такого параграфа – гусь печеный с гречкой – одна штука. Гера подсказал, что и Гинтар с его маниакальной скаредностью не стал бы заказывать дорогое блюдо.

Лизоблюды, блин! Пусть попробуют деньги за угощение не взять! Прокляну!

Под ехидненькие смешки отстраненного теловодителя остыл так же быстро, как вспыхнул. Факт жополизания следовало ожидать и заранее придумать, как на него реагировать. А я прикладной лингвистикой полдороги занимался – слушал, как говорят люди в этом столетии, вылавливал новые слова… Филолог, блин…

Аппетит пропал. Налил себе чаю из пузатого, до рези в глазах начищенного самовара. Снова огорчился – на других станциях чайные церемонии обходились без дорогостоящих атрибутов. Уже и любимый напиток в горло не лез…

– Гм, хрр, – Безсонов прочистил горло и осторожно начал важный для него разговор. – Задача у меня, Герман Густавович.

– М? – не слишком оптимистично получилось. На столе нашлось блюдце с неровно нарубленными желтоватыми кусками сахара. Так-то я чай не сладкий привык пить, но тут аж рот слюной наполнился, так захотелось. Вгоняют в растраты, сволочи. За все рассчитаюсь…

– Давеча на дороге… Последнего-то душегуба вы живым, что ли, застали?

Хотел Гинтара обвинить в убийстве? А вот фиг. Мне старик самому дорог. Как память.

– Допустим.

– Чую я, вы и вопросы варнаку задавали?

Ух ты! Вот тогда мне стало действительно интересно.

– Конечно.

Сотник непроизвольно дернул подбородком, словно хотел оглянуться – не подслушивает ли кто.

– У его превосходительства, генерал-губернатора Александра Осиповича Дюгамеля, есть знакомец один. Сослуживец по кавалерийскому полку…

Сибирский богатырь сделал паузу и взглянул прямо в глаза. Знакомая фигня. Все указывало на то, что он наконец переступил свой Рубикон. Выбрал свою стаю. Далее должна была последовать информация, способная утвердить меня в том, что он мой.

– Сам-то генерал-лейтенант быстро вверх пошел, а приятель евойный так на интендантских майорах и остановился. Да только не позабыл генерал-майора… Как смог пристроил…

Жаль Господь не дал умение читать мысли. Терпения не хватало слушать эту «нет повести печальнее на свете»…

– У майора жена из местных. Из Бердского острожка.

Я кивнул. О Бердске раньше слышал. Там спутники для Роскосмоса делают.

– Родитель ее, Игнат Порфирич Караваев мукомольную мануфактуру и поныне в острожке содержит. Там место верхнее, ветряное…

Вон оно что, Михалыч! Наступало самое время, чтоб продемонстрировать казаку – его посыл понят и принят:

– Капитолий Игнатьевич Караваев ей старшим или младшим братом-то приходится?

– Младшим, Герман Густавович. Она, говорят, заместо мамки ему была…

– Лихо она. Из мельниковых детей в майорши…

– В баронессы, ваше превосходительство.

Мне уже пора было догадаться. Сам же юморил, что в Томске не так много баронов. А барон да еще майор наверняка так и вовсе один. Тот, который полицмейстер.

– Вот и думаю я, что случись какая неприятность с шурином евойным, сильно осерчать может майор. Глядишь, за перо возьмется али на телеграф побежит…

– In diesem riesigen Land alle Bewohner sind eine große Sippe, – глухо прорычал Гинтар. Значения разведданных он, конечно, не понимал, но угрозу для меня чувствовал.

– Здесь пока не так много людей живет, – ответил я слуге. И поспешил возобновить разговор с Безсоновым:

– Опасный промысел шурин выбрал. По краю ходит. Всякое может случиться, может и сам случайно себя выдать да сбежать. А беглый он и есть беглый. Долг властей беглеца отловить и в допросную привести. Верно говорю?

– Как водится, – кивнул Степаныч. Куда я клоню, он еще не понял, но пока все сказанное легко укладывалось у него в голове.

А я веселился в душе. Такой подарок! Сказочный, царский подарок. Сотник-то думал меня предостеречь от неприятностей, а вышло попросту подарить мне полицмейстера Томска с потрохами. И с приятельским отношением полномочного представителя… тьфу, генерал-губернатора.

– Вот найдется добрый человек, что, из уважения к баронессе, упредит братика ее. Скажет, мол, новый-то немчура до всего дознался. Душегубов на тракте повязал да железом каленым спрашивал. Те и сказали. Озлился начальник губернский – жуть как! А, Астафий Степанович? Может такое случиться?

– Да запросто, Герман Густавович, – поморщился гигант. – Ныне-то народец гнилой пошел. За серебряную монетку и не на то готовы.

– И кто именно нам в этом смог бы помочь?

М-дяяяя. Каждому свое. Кому-то тайны мадридского двора – открытая книга, кому-то простейшая комбинация – темный лес. Зато Безсонов честный и верный. А еще – сильный и на лошади умеет ездить. И сабля у него есть…

– А коли беглый с вами, ваше превосходительство, посчитаться решит?

– Это уже ваша забота, казачки сибирские. Придется вам денно и нощно персону мою от варнака беглого оборонять!

Das ist einfach fantastisch! Одним скопом получить полицмейстера, его связи в Омске, да еще и личную гвардию в придачу! Вот это удача! И пусть только кто-то вякнет. Я такую речь задвину про неусыпную борьбу со злодейской преступностью… Кстати, может, и правда порядок навести на вверенном куске «необъятной родины моей»? Но для этого маленькой гвардии может не хватить – уж больно велик мой удел. Штуки четыре-пять Швейцарий легко уместится. Придется устроить сотнику еще одну проверочку…

– Так это мы ага! Уж не извольте сумневаться, ваше превосходительство! Денно и нощно! И мышь не проползет!

– Не сомневаюсь, – важно кивнул я. Увижу ползущего мимо грызуна – уволю всех к едрене фене! – Вы мне вот скажите: командир полковой ваш – он что за человек?

– Лисован-то? Эм… Майор Викентий Станиславович Суходольский? – глаза казака расширились. С первых слов стало понятно – командира ценит и уважает, но ему неприятно обсуждать полкового старшину за глаза.

– Я знаю, как его зовут. Ты мне о делах майорских расскажи.

– Так это… Хороший он человек! Дюже славный и командир настоящий… Года уж два как он в Омск ездил. Полкам новые ружья с Рассеи привезли, да наказной атаман городовым давать не хотел. Сказывал прилюдно, будто и не воинские мы, и нам каторжан гонять нагаек хватит. Пистолей вон и по сей день не выдали…

Да понял я, чего же тут не понятного. Маленькие многозарядные ручные пушечки оказались тайной страстью огроменного кавалериста.

– А ружья?

– Ружья? Дык, дали ружья-то. Майор наш до Дюгамеля дошел, а полторы тыщщи стволов привез. И пулек к ним восемь возов. Арсенала в Томске нету, так в цейхгаузе сложили заряды.

– Денисов позволил?

– Ну да, – Степаныч даже не удивился моей осведомленности. – Николай Васильевич за справу воинскую радетель. Чего же он противу-то будет?

– Мало ли. Может, он на ножах с Суходольским. Сам посуди. Целый полк кавалерии, а подчиняется губернскому управлению…

– Так на то, господин губернатор, монарша воля!

Трудно спорить. Что монарша, что Господня, для жителей Сибири примерно одинаково. И того и другого они только на картинках и видели. Практически – мифологические существа. Только царь все-таки ближе. Потому что история его, в отличие от Иисуса, еще не окончена. Каждый день новая страница пишется. И почти каждое проявление «воли» петербургских небожителей как-нибудь да отражается на их жизни. Ну, вот хотя бы посланцы приезжают. Спроси меня сейчас Степаныч – видел ли я государя-императора? Что я ему скажу? Подшефный саркастически замечает – «эти глаза видели». Ну, значит – видел. Главное правду говорить… А коли спросит – какой он? Эй, Гера?

Не спрашивай меня, сотник, о царе. Не хочу я правду говорить. И врать не хочу. Высок и статен твой государь. Горда его поза и величественна. Только он трус и глупец. И нечего на меня грозно пищать из какой-то нелицензионной дырки на задворках мозга. Сам посуди. Крестьян освободил, а землю не дал. Что получилось? Фигня! Твоей ведь памятью знаю. Бунты и разборки с применением армии. И полстраны нищих землепашцев. И голодные дети. Верно? Да не «можно и так сказать», а верно! То же и с армией. Видел я новейшие казачьи ружья. Жуть. Уж в чем в чем, а в ружьях-то я разбираюсь. Потомственный охотник. Ты, Герочка, сам помнишь Высочайший Манифест о судейской реформе. Вот и скажи мне, как юрист экономисту: если я соберу доказательства, что барон покровительствует грабежам на тракте – его под суд реально отдать? Видишь, ты и сам сомневаешься. А я так точно уверен – фиг. Отправят в отставку и то – это в лучшем случае. А если в доме какого-нибудь крестьянина банду накроют? Каторга, однозначно! Вот тебе и вся реформа. И так во всем, Герасик. Все по половине.

И не нужно меня называть бунтовщиком и революционером. Я последствия одной революции уже видел, а в другой, тихонькой, и сам участвовал. Вечером люди спать ложились – одно государство на дворе было. Утром проснулись – уже другое. И, думаешь, кто-то протестовал? Не-фи-га. Всем надоело. Люди порядка хотят и спокойствия. В мое время это «уверенность в завтрашнем дне» называлось. Так вот, как царей на Руси не стало, так и это спокойствие тоже куда-то делось. Все стало общим. То есть – ничьим. Группа товарищей в Кремль сели и ну давай декреты по стране рассылать. А страна читает и приговаривает: ты глянь, какие молодцы, как много слов мудреных знают! Как-то так и пошло. Столица сама по себе – страна тоже отдельно. А раз хозяйство у каждого свое, то и тащит каждый в свою сторону. Правители у народа, народ у правителей. Даже присказка такая появилась – сколько у государства ни воруй, своего все равно не вернешь… Блядское время. И последней нотой этого балета – демократия. Нет. Сначала – гласность, когда стало можно воров называть ворами. А только потом, как гласность отменили, появилась демократия. Называть стало можно кого угодно как угодно, кроме самого главного демократа. Вроде как – все воруют, а он, там наверху, такой белый и пушистый. Причем реально – воруют все. Рабочие с заводов, директора у рабочих, чиновники у директоров и рабочих. И ведь все знают. Обсуждают и осуждают. Подсчитывают, кто, сколько у кого украл в этом году и каков прогноз на год следующий. Программы по борьбе сочиняют. Деньги выделяют. Смешно, право слово.

И главное спросить не с кого! Все временные. Верховный – временный. Министры – назначенные. Чиновники – на зарплате. Народные избранники – это вообще диагноз. Так что не переживай, Герман. Не собираюсь я заговоры против законной власти устраивать, а даже совсем наоборот. Зубами глотки врагам самодержавия рвать готов. Потому что у всего должен быть хозяин. Пусть не ахти какой, но он не продаст все китайцам, до чего сможет дотянуться. Не разбазарит и не профукает, ибо знает – ему еще детям нужно что-то оставить. Каждый царь что-то да прибавил. Где-то да откусил. В чем-то да преуспел. Все в дом. Все детям. А как не образовалось наследника – тут смутное время и начинается. Не для кого хранить и преумножать. Некому о наследстве отцовом позаботиться.

И надежду людям может Империя дать, что есть справедливость на земле, а не только бабло. Пусть даже не справедливость, без которой как-то живут, а только надежду – без нее и жить-то не хочется. Вот так-то.

А сейчас заткнись и не нервируй меня. Мне еще хитрому извозчику нужно объяснить, что и как он должен будет сказать местному смотрителю, чтоб тот со всех ног побежал будить телеграфистов и эсэмэску Караваеву слал. Да такие слова подобрал, чтоб я эту тварь в Каинске уже не застал.

И взятки я решил брать. Дело привычное. За гуся вон платить не стану, если не спросят. Мне еще чугунку строить и экономику края поднимать. Месторождения разрабатывать и заводы основывать. Народ новый на пустующих землях размещать. На свои я этого точно не осилю.

Эх, так и не спросил сотника, почему он командира Лисованом назвал. Знатное прозвище. Такое заслужить – это еще постараться нужно. И много чего о человеке говорит. Не прост, ох не прост атаман Суходольский. Но, похоже, с бароном они характерами не сошлись. Не верю я, что Степаныч за пару дней ко мне такой любовью воспылал. Скорее, инструкции четкие получил – коли новый губернский начальник человек приличный, добиться благосклонного его отношения к казакам. Вот бесхитростный Безсонов и решился меня предупредить. Улыбается, поди, сейчас во сне. Нахваливает себя. Экак у него все лихо да хитро вышло. И барону по носу щелкнул, и к казакам губернатора лицом повернул. А придется немчика охранять, так это и вовсе славно. Поближе к телу – послаще кухня.

Так и меня эта ситуация устраивает. Держаться меня будут казачки. Жилы за меня рвать. Потому что как с новым господином выйдет – только Богу известно, а я вот он. Самые крепкие отношения всегда основаны на взаимном интересе. Это не я придумал. Психолог сказал, к которому мы с бывшей перед разводом приходили. Он про супружеские отношения говорил, но это к чему угодно подходит.

Поговорил с Кухтериным. Честно сказал – чего хочу и к чему это приведет. Прислушался к настоятельным рекомендациям совести и объяснил – чем это может грозить ему лично. Слава богу, ранен ямщик был в бок, а не в голову – минутой спустя оценил свое участие в операции по дезинформированию вероятного противника в рубль. Дал трешку одной купюрой. Хитрован заявил, что сдачи нет, рассыпался в благодарностях и отправился на задание. А я лег и задул свечу.

Подумал – это сколько же нужно обобрать ульев, чтоб всю губернию свечами снабдить?! Вспомнил про керосин. Попытался вспомнить, как его делают. Все сходилось к примитивнейшему самогонному аппарату. Осталось найти нефть в промысловых количествах и не слишком глубоко. Те месторождения, что я знал и до которых мог дотянуться, находятся на глубине больше двух километров. Приказал себе запомнить – поинтересоваться у инженеров, на какую глубину сейчас бурят.

Долго лежал просто так, прислушиваясь к далекому лаю собак и стрекотанию телеграфного механизма. Понял, что засну и забуду о нефтяных дырках. Пришлось вставать, зажигать свечу, искать – куда записать. Потом – чем записать. Потом – куда положить, чтоб не забыть. Сна не было ни в одном глазу, так что сел к столу и из подручных материалов сварганил небольшой блокнотик. Такой, чтоб в карман удобно было складывать. К нему присовокупил карандаш с надписью на немецком – «карандаш». Похихикал: это боши специально для России подписали или сами тупят? Если для нас, то почему не по-русски? Еще раз хмыкнул, когда вспомнил, что вроде как и сам теперь не совсем представитель титульной нации.

Лег. В голову продолжала лезть всякая чушня. Телеграф уже просто бесил. Принялся придумывать способы борьбы с революционной агитацией. Плавно съехал на методы борьбы с самими революционерами. Особенно с профессиональными. Теми, что за свою деятельность от организации жалованье получали. Профессор прямо соловьем заливался, описывая их героическую борьбу и лишения. Как они бедные по Лондонам до Цюрихам лишения терпели! Причем, как деньги от спонсоров или от экспроприаций кончались, так они домой норовили приехать. Вроде как – для встречи с рабочими и крестьянами. Обычно эти встречи заканчивались свиданиями на тайных квартирах с депутатами от корпуса жандармов. Идейные страдальцы за свободу униженных и угнетенных радостно сливали тайной полиции друг друга, единодушно записывались в осведомители, получали очередной транш по бюджету охранки и возвращались к заграничным лишениям. Потому во время Февральской революции Жандармское управление и его архивы сожгли в первую очередь. Не то чтобы вожди восставшего народа боялись всплывшего компромата – мало ли чего наймиты мирового империализма навыдумывают – просто с соратниками неудобно бы вышло.

Потом шутки кончились – началась мировая война. А во время войны идеологическая борьба почему-то воспринималась самодержавием более нетерпимо. Жандармам настучали по разным местам и запретили подкармливать эмиграцию. Представьте, сидите на Лазурном берегу, и тут хоп – ваши карточки аннулированы банком. Кредит закрыт. Извольте оплатить счета, милостивый государь! Мялись-мялись революционеры, да и решили – проще изменить доктрину борьбы, чем научить организм питаться два раза в месяц. И тут же продали новую идею германскому генеральному штабу. За большие деньги, между прочим!

Все-таки талантливые махинаторы подобрались в этой ВКПб. В двадцать первом веке идеи вообще перестали что-либо стоить. А они чиркнули пару строк – и куда там незабвенному Осе Бендеру – пара миллионов марок в кармане. Ленин писал: «В каждой стране борьба со своим правительством, ведущим империалистическую войну, не должна останавливаться перед возможностью революционной агитации поражения этой страны».

Выходит недостаточно перерезать каналы финансирования этих бестий. Нужно сделать так, чтоб быть революционером стало не выгодно. Умные же люди, должны понимать намеки. Вот и намекнуть, а не поймут, так и мордой тыкнуть – иди работай, горлопан пархатый! Или к Лерхе в каменоломни поедешь, пятилетний план за два месяца выполнять… Я даже и официальным душегубом побыть согласен, если это хоть в половину сократит количество агитаторов.

Кстати! Труд каторжников обходится дешевле всего…

Наверное, я тоже, как и Безсонов, улыбался во сне. Снилось мне, как Ленин с Троцким подрались из-за пайки. А верный соратник Дзержинский схватил кайло, да по морде. По козлячьей, очкастой морде…

Впервые, сколько себя помню, проснулся с отличнейшим настроением. Гинтар уже, наверное, с час шаркал по горнице, а я и не слышал. Все уже умылись, попили чаю и собрались. А я все сны разглядывал. Ну и ладно. Имею право. В конце концов, это они со мной едут, а не я с ними.

Дежуривший у дверей Евграф поделился новостями:

– Вот все не слава богу, вашство, у ентих телекрафитов! Всю-то ноченьку бегали тудысь-сюдысь, тудысь-сюдысь! То станционное начальство в ихню избенку, то механик к етному. Топ-топ-топ! Топ-топ-топ! Ну, не давали ироды глаз сомкнуть. Уж не война ли? Вы б, батюшка генерал, поспрошали. Не дай Господь, случилось что?

– Угумс, – мурлыкнул я. Нужно было напустить на себя грозный вид и идти к телеграфистам – отдавать приказ о задержании гражданина Караваева К. И. А я улыбался, как плюшевый мишка, и ничего с собой поделать не мог.

Было чувство, словно сегодня меня ожидает очень важный и сложный экзамен. Только я его совершенно не боялся, ибо был готов как никогда. Все выучил, все запомнил, даже шпоры написал на всякий случай. И даже больше того, был уверен – экзаменаторы знают меньше моего.

Злобный Гера напомнил, что не позже как к полудню будем в Каинске. Городишка-то так себе, и до пяти тысяч жителей не дотягивает. Но по меркам пустынной Сибири – крупный окружной центр. Культурная, административная и торговая столица куска земли с Голландию размером. И вот там придется встречаться с людьми. Да не затюканными почтмейстерами, а с губернскими чиновниками и купцами – знатными передовиками капиталистического труда.

Он волновался куда больше меня, мой бедненький Герман Густавович. Это для него все впервые. Это он понятия не имеет, как общаться с шишками на ровном месте и углублениями на неровном. А мне давно уже наплевать. Я с Президентом разговаривал тет-а-тет. И кресло сумел сохранить, и лишнего не наобещать. А-то были случаи…

Поймал нужный настрой. Одернул расшитый мундир, накинул шубу на расправленные плечи и шагнул в телеграфную халупу.

– Э-э-э… Как тебя там…

– Здравия желаю, ваше превосходительство!

– Да-да… Любезный! Как там этого… Городничего каинского?

Вскочивший с места при моем вторжении механик, как согнулся в раболепном поклоне, так и замерз. Лица видно не было, а очень хотелось.

– Что вы там бубните, милейший! Извольте смотреть на меня, когда говорите!

– Павел Петрович Седачев, титулярный советник, – глазки масляные, хитрые. Ленинский прищур. Выражение лоснящегося рыла – «я что-то знаю, но тебе не скажу»! Отлично! Предводителя засранцев полиция на месте уже не застанет.

– Титулярному советнику Седачеву телеграмма. Спешно. Принять меры к задержанию губернского секретаря Караваева Капитолия Игнатьевича. Препроводить задержанного в каземат пересыльной крепости до выяснения. Подпись. Действительный статский советник, исправляющий должность начальника Томской губернии, Герман Густавович Лерхе… Готово? Где расписаться?

Японский городовой! Гера, выручай! Как ты расписываешься-то? Нефиг ржать. Это из тебя, придурок, демона примутся изгонять… Не знаешь, колдунов на кострах еще жгут?

Непослушная, онемевшая от внутренней борьбы двух душ-сущностей, рука вывела замысловатый вензель на светло-коричневой странице учета отправляемых сообщений. Все! Причудливый электрический механизм запустил сложную систему отношений, родственных чувств, жажды наживы и страха. Сотни нитей чужих судеб, натянутых на раму коварного замысла, из которых еще предстоит соткать пуленепробиваемую ткань моего статуса.

4. Каинск

Низкий мост, едва-едва над замороженной, занесенной снегом рекой. Третье свидание с Омью. Здесь она уже не та полноводная красавица, как в столице Западной Сибири. И следа не осталось от степной меланхоличности в Усть-Тарке. Здесь, в Каинске – это просто преграда. Жидкая дорога, по которой с севера в городок приходят плотогоны. Место для водопоя тучных стад скота с растоптанными, взбитыми в сметанообразную грязь берегами.

Церковь на пупырышке единственного на сотни верст вокруг холма. С ее колокольни наверняка просматривается половина равнодушной Барабинской пустоши. Громоздящиеся, наползающие друг на друга дома, толкающиеся плечами в битве за лучшее место поближе к храму. Кривая улица. Конечно же – Московская. Думаете, только у коммунистов было тяжело с фантазией? В каждом Мухосранске обязательно есть улица Ленина и Советская. А тут Московских без счету…

Амбары. Амбары. Гигантские амбары с грузовыми эстакадами. Амбары поменьше. Побольше. Целый город амбаров. Жилые дома и присутственные места, зажатые амбарным воинством.

И снег. Открыть им страшную тайну? Рассказать о существовании волшебников, способных победить снег? О дворниках!

Сугробы, подобно детским снежным крепостям, перегораживающие улицы. Дорога подчиняется – вверх-вниз, с одной снежной горы на другую. Виляет между куч, огибает переметы. Люди даже не пытаются воевать с природой. Весь этот мир, вся эта страна за границей Уральского забора – одна сплошная природа. И за триста лет, за десять поколений отважных первопроходцев ничего не изменилось. Грязь, сугробы и степь. И четыре с хвостиком тысяч человек на сотни квадратных верст. Каинский округ Томской губернии. Двадцать третье февраля 1864 года.

К полудню не успели – выехали намного позже, чем планировали. По моей прихоти, конечно же. Который раз убеждаюсь – все что бы ни делалось – к лучшему. Нас с нетерпением ждали. Стоило пересечь по скрипучему мосту Омь, как сбоку пристроилось несколько битком набитых людьми саней. Казаки сдвинули ряды. Конскими крупами оттесняли любопытствующих горожан. Сотник подгонял колонну. Притомившиеся лошадки скалились и рычали. Щелкал кнутом возница.

Лихо подлетели к одноэтажной длинной избе с вычурной надписью «Гостиный двор». Кавалеристы оттерли зевак от кареты. К дверце подбежал Артемка – молодой казак, назначенный Безсоновым мне в порученцы. Я сам попросил. Мог бы и приказать – все одно отказа не услышал бы. Но не стал.

Артемка еще раз выслушал инструкции и, придерживая левой рукой шашку, со всех ног ринулся к парадной. Минуты через три, неторопливо и даже как-то вальяжно, из дормеза появился и я. Как раз рассчитал, чтоб услышать, как вопящий от служебного рвения казачок требует в лучшие «апартементы» самое большое зеркало, что есть в городе. А как вы думали?! Я же изнываю от любопытства. Можно даже сказать – сто лет себя во весь рост не видел!

– Борткевич, Фортунат Дементьевич, – отдав воинское приветствие, четко доложил Степаныч. – Коллежский асессор, окружной начальник. К вашему превосходительству с приветствием и товарищами.

Кивнул. Это вроде как билет на экзамене вытянул. Сейчас начнется.

– Счастливы приветствовать вас, ваше превосходительство, на томской земле! – шкиперская бородка – а весь Питер усы и бакенбарды а-ля Александр II носит. Бунтарь? Глаза цепкие, настороженные. Губы средней полноты, верхняя и нижняя одинаковы. Явной покорности и подобострастия не демонстрирует, но и не дерзит. Неужто стоящий человек? – Примите, не побрезгуйте от щедрот земли нашей, сибирской!

На рушнике у соседа окружного начальника хлеб-соль и рюмка водки. Хоть бы один гад догадался жбан пива принести. Сколько можно печень этой бормотухой мучить?! Под рюмкой бумажный сверток. Пошутить? Сказать – взятки только серебром беру?

– Was ist das? Warum?

– Selon une vieille coutume russe, – уже по-французски встревает в разговор хлебоносец. – От всего сердца-с.

Взял рюмку, выдохнул, выпил. Заел предусмотрительно отломанным и посоленным куском сдобы. Кивнул Гинтару на деньги в бумажке. Тот тяжело втиснулся между нами, сграбастал весь комплект целиком. Конечно – чего хлебу пропадать.

– Здравствуйте, господа. Фортунат Дементьевич? Очень хорошо. Пригласите господина Седачева и… прочих ответственных лиц… Через час – ко мне.

Говорил твердо, но без напыщенности. Как старший офицер младшим. Смотрел внимательно, стараясь запомнить лица, но в глаза не заглядывал. И улыбался совсем чуть-чуть. Почти протокольно. Приехал работать, а не политесы разводить. Должны понять.

Прибежал Артемка. Доложил, что номер готов. Заказ мой исполнят. Нужного размера зеркало нашлось в доме одного из купцов.

– Отлично, – повернулся к делегации местных чиновников. – Встречу с купечеством перенесем на завтра. Приготовьте подобающее помещение.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. Все исполним в лучшем виде.

– Конечно, – совершенно серьезно, даже без легкого подобия улыбки, согласился я, глядя на Борткевича. – Как же может быть иначе? До встречи через час, господа.

Тороплюсь я очень. Нужно выбрать место для драгоценнейшего подарка судьбы, для воплощенной мечты, для света моей души. Для зеркала, конечно. Я намерен был хорошенечко себя рассмотреть. Целиком и полностью, до последнего прыщика на заднице. И место для этого действа – это очень важно. Не стану же я раздеваться прилюдно.

Просторный, хорошо протопленный номер. Мебель на европейский манер, но явно произведена руками туземных мастеров. Тяжелые бархатные шторы от пола до потолка прикрывали маленькие, по-сибирски, окна. Репродукции каких-то картин – ни одной знакомой. Три комнаты. Гостиная, спальня, совмещенная с кабинетом, и еще одна, предназначение которой сразу не понял. Да и не старался, для зеркала вполне подошла спальня.

Забрал у Гинтара бумаги из саквояжа и выпроводил его готовить цивильное платье на вечер. Не весь же день в мундире бродить. Запер дверь.

Шуба осталась в гостиной на кушетке. Так что в ледяной глубине огромного, чуть меньше меня ростом, зеркала увидел среднего роста господина в темно-зеленом с шитьем представительном мундире, с гладко выбритым лицом, не лишенным приятности. Ничего особенного. Средней ширины плечи, едва-едва образовывающийся животик – но это временно, я за здоровый образ жизни. Пропорциональное тело. Обычное лицо. Бакенбарды ниже ушей – нужно постепенно от них избавляться. У других-то раздражают глаза, а у себя так просто бесят.

Высокий лоб с глупыми, отступающими к затылку темно-русыми волосами. Прямой нос. Средние, раскинутые в стороны брови. Четко очерченные глаза. И не вдавленные внутрь черепа, как это часто бывает у скандинавов и у жителей южного берега Белого моря, и не по-еврейски выпуклые. Немного полноватые, на мой взгляд, губы, но это всегда проходит со временем.

Сбросил на постель мундир и рубашку. Повернулся боком. Округлая задница. Слышал – это первый признак хорошего кавалериста и любовника. Ляжки толстоватые, но и это пройдет, если буду много двигаться. На руках вместо мышц какие-то сосиски. Груди почти нет. Кожа чистая. На плече след от прививки оспы. Больше никаких шрамов или изъянов. Ни тебе синего портака с десятком куполов, ни кинжала с розой на плече. Слава тебе, Господи, что сохранил это тело в первозданном виде для меня!

Снял штаны. В сумрачных не отапливаемых «скворешниках» с дырой в полу много не рассмотришь, так что вглядывался вдумчиво и тщательно. Антибиотики – изобретение двадцатого века, а неприличные болезни еще испанцы в колумбовскую Америку экспортировали. В обмен на индейское золото. Неприятно было бы обнаружить у себя какую-нибудь заразу. На счастье, все обошлось. И «аппарат», и его состояние вполне меня устроили. Нужно будет озадачиться его применением. Не то чтоб уже прямо очень надо – но интересно же. Как говорится: не развлечения ради, а науки для.

Жить стало лучше, жить стало веселее. Новому телу требовалась небольшая коррекция – как-то непривычно было не иметь возможности хорошенько приложить по роже наглецу какому-нибудь. То-то мне револьвер таким тяжелым показался! Но, тем не менее, все не так плохо, как опасался.

Оделся. Почти сразу выяснил, что зря – Гинтар принес свежую, шелковую с кружевами рубаху и кусок бирюзовой тряпки для повязывания на шею. И в той жизни терпеть не мог галстуки, но постоянно их носить приходилось. Dress code, мать его… И тут – то же самое. Хорошо хоть самому эту удавку наматывать не приходилось. У слуги это получалось не в пример быстрее и лучше.

Мундир со стоячим воротником, оказывается, здорово мне шел. Интересно, как этот вид одежды называется? Сюртук? Камзол? Кафтан какой-нибудь? А-то и еще чего-нибудь поинтереснее. Обеднел язык после большевистского вмешательства. Куча слов смысл сменила, а некоторые термины и вовсе исчезли. Я уже опасаюсь одежду как-либо называть, чтоб не оконфузиться. Назвал однажды войлочную шапку колпаком, а это грешневик оказался. Думал у Евграфа на голове шапка-ушанка, ан нет! Треух! Потому и называю свою парадную одежу мундиром. Во избежание, так сказать.

Жаль орденов Гера не успел нахватать. Прямо просятся на грудь для полноты картины. Ну да – лиха беда начало. Наберу еще, если могущественных врагов не наживу.

Картина маслом – на большом обеденном столе в гостиной прибалт раскладывал пасьянс из купюр Государственного банка Российской Империи. Высокий, седой, остроносый – ну вылитый Кощей, чахнущий над златом. Взятка оказалась весьма приличной. Полторы тысячи рублей ассигнациями – это чуть меньше пятисот рублей серебром. Однако! Для микроскопического города сумма весьма… Да. Весьма.

Под угрюмым взглядом Гинтара выбрал из общего набора двадцать бумажек по три рубля. Подумал и вытянул еще и четвертную. Остальное велел прибрать подальше. И побыстрее. А то сейчас люди придут, а у меня тут касса…

Крикнул Артемку. Попросил пригласить ко мне Астафия Степановича. Казачок убежал. Ждать было скучно. Окна заросли толстенным слоем изморози, картины оказались подлинниками. Получше, конечно, «Черного квадрата» или «Девочки на шару», но и до «Утра в сосновом лесу» не дотягивали. Подпись автора разглядеть не смог, хоть и хотел. Чтоб случайно не пригласить этого богомаза писать свой портрет.

Картины быстро кончились. Ходил кругами, наталкиваясь на высокие спинки как бы венских стульев. Хотелось действия. Экшена. Хотелось что-то делать, куда-то бежать, строить, договариваться, менять. Приходилось ждать. Время засечь, конечно же, не догадался, а жаль. Наверняка туземное начальство уже опаздывает. Был бы повод лишний раз их, барсуков, построить.

Каждый раз удивляюсь – насколько же сотника много. Вот вроде только что гостиная была довольно большим помещением, а стоило этому человеку-горе перешагнуть порог и все – кладовка!

– Ваше превосходительство, явился по вашему приказанию.

Улыбнулся, протянул руку для пожатия. Легкий дискомфорт от перчаток, но здесь так принято. Начальник с голыми руками – нонсенс.

– Я вас пригласил, господин сотник, вот по какому поводу, – протягиваю ему тоненькую пачку денег. Видно, что это только трешки, но здесь и червонец – повод для убийства, а в моей руке много больше. Брови казака взлетают. Тороплюсь объяснить:

– Мы проделали вместе большой путь. В Каинске я намерен задержаться… ну, скажем, на неделю. Раздайте, Астафий Степанович, это своим людям. Будем считать это премией… и авансом. Распределите людей так, чтоб десяток был всегда где-то возле меня. Остальным – отдыхать. Ходить по городу…

Мою идею он не понял, а я не стал объяснять. Однако жест его, видно, впечатлил. Ха! То ли еще будет. Казакам еще понравится быть МОИМИ людьми. Сейчас же мне нужно было, чтоб простые парни пошли в город. Там их наверняка уже поджидают приказчики тех купцов, встречу с которыми я назначил на завтра. Будут вопросы. Кавалеристы станут хвастаться. Перескажут на свой лад историю с лечением Кухтерина. И про то, как я поднимал его с колен – тоже скоро станет достоянием гласности. Потом приказчики перескажут эту болтовню хозяевам и те задумаются.

Был соблазн устроить брифинг не завтра, а послезавтра. Слухи бы множились, сами собой обросли бы подробностями. За сутки форы информация угнездилась бы в головах туземцев. Так-то оно так, да только оттягивать встречу – это демонстрировать купцам свое неуважение. Я же хотел добиться прямо противоположного эффекта. Я хотел, чтоб они мне верили!

– Да, вот еще что! – остановил я собравшегося было уходить сотника. – У меня будет к вам личная просьба. Простите великодушно, но больше ее поручить некому. Лишь вы кажетесь мне достаточно опытным в этом деле человеком…

Не часто же удостаивался похвалы этот могучий воин. Иначе не краснел бы передо мной от удовольствия. Не мямлил бы что-то вроде: «да мы завсегда», «не извольте беспокоиться», «в лучшем виде, коли в моих силах».

– Вот двадцать пять рублей. Берите же… В городке наверняка есть оружейная лавка… Осмотрите, что может быть там предложено. Хотелось бы получить оружие не хуже моего. Ведь вы хорошо рассмотрели револьвер? Не обязательно именно английское… Тут уж полностью полагаюсь на ваш опыт! Если этого хватит на два – берите оба. И о припасе не забудьте… Конечно-конечно, можете идти…

Деньги может и не взять – это сразу понял. А вот от хорошего оружия – точно не откажется. А одарить будущего командира личной охраны необходимо!

Безсонов торопливо, по-медвежьи семеня, убежал радовать бойцов премией-авансом. У двери остался блестеть глазами в предвкушении увольнительной вихрастый Артемка.

– Вашство, там енти… Тутошние господа. Звать што ль?

– Зови, Артемка. Зови. А сам бегом на кухню. Считать умеешь? Перечтешь гостей… Да меня не забудь. Скажешь на кухне, чтоб обед на всех готовили.

– Дык я побег?

– Погоди, «побег» с шашкой… Дык… Потом найдешь сотника и расскажешь ему, что я велел научить тебя, как доклады командиру делать и как к господам обращаться. Теперь – иди.

Я сел во главе стола. Положил перед собой несколько чистых листов бумаги и карандаш с надписью «карандаш». Счет пошел на секунды.

Удивительно, сколько мыслей может промелькнуть в голове за какие-то секунды. Входили люди. Кланялись, желали доброго дня. Кивал в ответ, ждал, пока соберутся все. И успел еще раз прокрутить в голове стратегию поведения.

– Здравствуйте, господа. Рассаживайтесь, – даже и не подумал встать. Пусть теперь мы все в одной лодке, но все равно – между нами гигантская пропасть с названием «Табель о рангах».

«Присаживайтесь» – сказал бы человек, желающий угодить. Или – хороший знакомец. «Рассаживайтесь» – должен говорить радушный хозяин. Тварь, право имеющая, заставила бы людей слушать стоя. Я – хозяин. Я теперь тут всему хозяин, но у меня не сотни глаз и не тысяча рук. Мне нужны их глаза и руки, поэтому я предложил чиновникам разделить со мной стол и даже намерен был отобедать с ними вместе.

– Фортунат Дементьевич, представьте мне господ.

Карандаш повис над белым листом. Попробуй-ка, запомни с первого раза эти замысловатые имена. Вот где фантазия разыгралась не на шутку!

Окружной начальник встал. Рефлекс. Трудно заставить себя сидя говорить с начальством. Это в Америке столетиями изживали. Ноги на стол складывать нашим-то староверам и в страшном сне не приснится! Ну да америкосы – песня вообще отдельная. Как сказал британский консул на губернаторском балу у нас в Томске: «Не обращайте внимания на янки, господин губернатор. Что поделаешь. Некоторым нашим колониям свобода не пошла впрок!»

Борткевич встал. Может быть, это и не культура, а всего лишь танцы чинопочитания. Но образованный человек ДОЛЖЕН вставать, когда говорит с начальством.

– Позвольте представить вам, ваше превосходительство, окружного казначея, коллежского секретаря, Хныкина Ивана Алексеевича.

Кто бы сомневался. Именно он держал рушник с караваем и говорил по-французски. Странно для чиновника десятого класса, но ничего удивительного для казначея. Хранящееся у меня в бумагах предписание Министерства внутренних дел в Томское казначейство о начислении мне жалованья было написано на чистейшем парижском языке.

Хныкин вскочил и не садился, пока я не взмахнул рукой.

– Каинский городничий, Седачев Павел Петрович. Титулярный советник.

Умным полицейский не выглядит. Особенно честным – тоже. Видимо – всех устраивающая кандидатура. Никому не мешает жить. Глаза преданные, собачьи. Побить палкой и дать косточку?

– Надворный советник, Чаговец Михаил Григорьевич. Исправник Каинского земского суда.

Суров. И по чину выше окружного начальника. Бородища лопатой. Купцы у него наверняка по струнке ходят. Сказал – полторы, значит – полторы. А казначей выдал. Все честь по чести.

– Нестеровский Петр Данилович. Окружной каинский судья, коллежский советник.

Встал, но тотчас рухнул обратно. Изображает старческую немощь, а по чину самый старший из всех этих ухарей. Невместно изображать перед хлыщом столичным невесть что. Он-то уедет, а судья останется. И продолжит править в Каинске. Где прямо, где тайно, а где и вот так – всем положением тела. И сразу не сдвинешь ведь. Наверняка за долгую жизнь и связями успел обзавестись. Ладно, разберемся. Будет мешать – уберу. Дайте только на ноги крепко встать…

Кивнул Борткевичу, чтоб тот сел. Улыбнулся понимающе. Ему одному улыбнулся, считай – подмигнул. Отложил карандаш. Убрал улыбку – большинство ее еще не заслужили.

– Отлично… Сейчас я выслушаю отчеты тех из вас, господа, кто сегодня уже получил мои распоряжения. После перейдем к новым поручениям… Итак… Господин городничий? Я вас слушаю.

– Кхе-кхе… Ваше превосходительство, вы видно о Караваеве?

– Разве вы получали другие какие-то мои приказы?

– Э… Кхе… нет, ваше превосходительство.

– Не стоит убеждать меня в своей некомпетентности. Докладывайте.

– Кхе… Господин губернатор, ваше превосходительство! Бежал, изверг! Из пистоля в урядника пальнул и на коня. А мои-то люди пешими были…

Поморщился от его косноязычности.

– Стрелял в полицейского служащего? Я правильно вас понял?

– Так точно, ваше превосходительство! Стрелял, душегуб. Как есть, кто-то упредил варнака…

– Надеюсь, вы догадались завести дело? Кто им занимается? Завтра – ко мне с докладом! И еще… доложите о мероприятиях по поиску злоумышленника и его сообщниках. Особенно о тех, кто посмел его предупредить. Особенное внимание телеграфу! Вам все ясно? И уж будьте любезны проявить старание. Не стоит меня разочаровывать…

Каблуки Седачева так громко щелкнули, что это отлично было слышно из-под стола.

Он что-то еще бубнил о «всех силах» и «денно и нощно», мне это уже было не интересно. Дело пошло, дело будет заведено. Одним выстрелом почтовый инспектор убил не только свое будущее, но и сестры с бароном. Более меткого снайпера трудно себе представить. А что, если бы он того незадачливого урядника вообще убил бы? Нервы все. Все болезни от нервов…

– Фортунат Дементьевич, как продвигается организация встречи с купеческим людом Каинска?

– Приглашения виднейшим торговым людям разосланы, ваше превосходительство. Готовим зал в окружном управлении, – в уголках глаз смешинки. Борткевич еще не стал моим человеком, но его симпатии уже явно на моей стороне. – О времени купцам сообщим дополнительно, господин губернатор. Без вашего соизволения решили не назначать…

– Герман Густавович, – поправил я каинского начальника. – Вполне можете без величаний. Нам с вами долго еще трудиться на благо округа… и губернии в целом.

Транспарант писать не стану. А намекнуть – почему бы и нет. Мне верные и умные люди понадобятся. И в округах, и в Томске. Начальник никак не менее чем лет на десять меня старше, но карьера ведь не закончена. Может статься, и в губернском правлении послужить придется.

– Хорошо, господин окружной начальник. Прошу садиться. С купцами, как я и указывал прежде, встречусь после обеда… К полудню попрошу ко мне. С отчетами… Вам, Фортунат Дементьевич, в отчете особо указать места в округе, пригодные для заселения. Исключительно будет, если получится с указанием десятин. Север и юг округа. Озера богаты ли рыбой и пригодна ли оная для консервирования? Бывали ли предложения о том от состоятельных людей, и если бывали, то от кого. Какие предложения о производстве бывали. С именами. И запомните, господа! Те, кто не только там купили – здесь продали, а и производить продаваемое сами станут – сразу под мое покровительство попадут.

Обратил внимание на тщательно скрываемое удивление окружных чиновников. Хмыкнул про себя – то ли еще будет. Я всю вашу богадельню растребушу!

– Это к завтрашнему дню. Потом список мне сделаете по всем чинам окружного управления. С указанием жалованья и надбавок. А также с указанием имущественного положения каждого. Кто дом или усадьбу имеет, кто в найм жилье берет и сколько платит. Будем изыскивать финансовую возможность поддержать государевых людей. Особенно тех, кто исправно служит…

Борткевич пожалел, что не взял с собой письменных принадлежностей. Поди-ка, упомни все, что новый губернатор напридумывал. То-то на мои листы так завистливо смотрит. Да, на. Мне не жалко.

– Передайте, – добавил в голос немного немецкого акцента. Шаркающий за спинами моих гостей Гинтар тяжело вздохнул.

– К вам, господа судьи, у меня поручений нет. Служите честно, во имя императора, Империи и правосудия! Именно в таком порядке, господа! А кто достоин вашей заботы, тех я вам укажу…

И ведь не улыбнутся даже. Сидят как два сыча. Привыкли тут рулить? А вот фигушки. К вечеру уже все узнают, кому именно на этих судей жалобы писать!

– Иван Алексеевич.

Хныкин снова подпрыгнул солдатиком. Далеко пойдет. К его энергии – ум и верность добавить, и я его еще дворянином потомственным сделаю. И на гербе девиз начертать велю: «Всегда!»

– Et vous, il y a aussi le travaile pour vous! К полудню, милостивый государь, потрудитесь приготовить мне справку о состоянии тех торговых людей, кого на встречу пригласили. Чем промышляют, во сколько капитал оценен. Основная собственность. Уж кому, как не вам сие ведомо должно быть!

– S’accomplira, – как все же красиво звучит этот язык. Вот не знал бы смысла, и не понял бы. То ли обматерил, то ли в любви признался.

– Ах да. Чуть не запамятовал… Одному из моих людей требуются услуги врача. Господин городничий, это ведь по вашему ведомству? Извольте пригласить доктора ко мне. Мои казаки помогут вам сделать это быстрее, чем вы привыкли…

Только так! Именно – мои казаки. Два десятка, да десяток еще где-то по окрестностям бродит. По местным меркам – серьезная сила. И моя. И право имею.

Казачок от дверей усиленно сигналил о готовности обеда. Пора побитым собакам косточку давать.

– И последнее. Не берусь судить о качестве кухни в сей гостинице, ибо не пробовал еще. Но не откажите в любезности отобедать со мною вместе, – и сразу, без малейшей паузы, куда мог бы втиснуться вежливый отказ: – Артемка, пусть заносят!

Вошли женщины. Белые глухие блузы, обширные юбки до пола. Чепчики столь забавные и неуместные среди тяжеленных, обвивающих голову кос, что не удержался – улыбнулся. Пока разглядывал официанток, на столе появились приборы. Второй волной – хлебница и с десяток замысловатых вазочек с грибами, квашеной капустой, горчицей, мочеными яблоками и еще чем-то, мне неведомым.

Постепенно на столе места все меньше и меньше. Из парящей супницы умопомрачительный запах, но и графинчик с коричневой маслянистой жидкостью весьма и весьма привлекателен. И пельмени! Господи, как же я скучал по пельменям! Здравствуйте, здравствуйте, мои ненаглядные!

Встал не наговорившийся Борткевич. Ну, кто его просил? Пельмени вон скучают в одиночестве, а он… Оратор, блин. Завел старую песню о том, как они тут все счастливы и как теперь мы все ого-го! И народ не забудем! Милостию Господней и по воле Его Императорского… Знакомые песни, но звучат как-то… честнее. Они все еще боятся Бога? Гадство! Чуть не прослушал тост. Все встают. Ясно – за царя!

Кто-то уже успел наполнить маленький стеклянный стаканчик ледяной водкой. Жаль. Хотелось коньяку. Ну, за царя! Выдохнул, влил, потянулся за пытавшимся спрятаться под веткой укропа рыжиком. По горлу потекла волна тепла, гриб хрустнул на зубах. Все, как я люблю. Господи, а жизнь-то налаживается!

А-а-а-а! Что же делать?! Тряпочная салфетка!!! Гера, выручай.

Пока всовывал за воротник потрескивающую от крахмала салфетку, невидимый джинн уже успел и супу в тарелку плеснуть и рюмка опять полна. Все смотрят. Видно, моя очередь говорить тост. Да легко!

– Поднимем чаши, господа, за Российскую Империю и малую часть ее – обширную и богатую Сибирь!

Выпил первым. Закусил капустой. Бесподобно. Но что-то они гонят. Решили споить и выведать все секреты? Ха, не на того нарвались. Нас же двое. Гера, слышишь? Ты, братишка, не пей. Я вожжи брошу, ты подхватывай…

Борщ. В центре айсберг сметаны. Она уже топится, расползается по красной поверхности жирными щупальцами. Эта не та сметана, что у нас в тетрапаках продавали. Это настоящая. Натурпродукт! Почти что масло – желтая, густящая, приятно обволакивающая язык. Холодненькая. Суп сразу остыл, хотя за тарелку все еще взяться нельзя. М-м-м… вкуснотища!

Тост за Его Императорское высочество наследника престола. Под пельмени. Хорошая примета. Нужно пить. И скорее, скорее, скорее к ним, к моим обожаемым и нежно любимым. Тугое тесто. Все такие ладненькие, шершавые, подсушенные на морозе. Их бы еще в майонез макнуть, но и так тоже не плохо. Даже просто замечательно! Свинина и… Не может быть! Неужели лосятина? Может, и зубрятина. Слышал, до революции, в Алтайских горах еще водились какие-то крупные рогатые…

Все. Не могу больше. Пузо раздулось, как барабан. Пора заканчивать этот праздник живота. А то еще рюмки три-четыре – и я их всех полюблю. Все эти наглые, зажравшиеся на хлебном месте морды.

– Благодарю за честь, – встаю. Все сдергивают с шей салфетки и тоже подскакивают. – Господа, до встречи завтра к полудню.

Чиновники подходят прикоснуться к руке. Крепко пожать никто не рискует. Я все еще столичное чудо, хрупкое и непонятное своей чуждостью. А может, и не принято у них…

Хочется сигарету. Никогда не курил. В юности спорт, потом политика. Здоровье нации и все такое. Иногда. Пара затяжек под рюмочку… Боюсь спрашивать. Вдруг сюда табак везут из Питера? И стоит он, как Боинг 747. Гера, не смейся. Ты меня тоже, бывает, забавляешь своими высказываниями. Ну ее, эту куряшку. Пойду, прилягу…

На стене календарь. Прямо рядом с зеркалом. Как раньше не заметил? Двадцать третье февраля 1864 года. Воскресенье. Мясопустное заговенье. Понятия не имею, что это значит, да и знать не обязан. Я, слава Всевышнему, – лютеранин. Из всех заговений только морковкино и знаю. Хорошо хоть не пост какой-нибудь. Хорош я был бы, если бы православным чиновникам на стол мясца положил. И злился бы потом, сидел – чего не жрут гады. Брезгуют угощением?!

Нужен секретарь. Желательно срочно. Такой пронырливый парнишка, чтоб знал много, а болтал чуть-чуть. В Томске-то я уже знал, к кому с этой темой подойти, но туда еще добраться нужно. Как бы не спалиться по дороге…

Двадцать третье февраля. День Советской армии. Вот и отпраздновал. Хотя вроде до Советов календарь был сдвинут куда-то… Старый Новый год вон аж куда уехал. Но ведь и праздную я пока один. Больше никто и не подозревает о том, что скоро может появиться лишний повод. Мужской день. День защитника Отечества. Весь год, блин, ты губки подкрашиваешь и юбку носишь, гомосятина позорная. А 23 февраля – фокус покус – и ты защитник.

Может, и не будет здесь этого. Может, и не появятся Советы, не уедут за кордон двадцать миллионов русских. И не увезут с собой большую часть культуры. Салфетки вот эти за воротник, галоши поверх сапог, чтоб ковры в парадных не пачкать, дворников с бляхами на пузе и отвратительной чистотой во дворах… Я бы легко пожертвовал этим Днем защитника с восьмым марта в придачу… Если бы все так просто было.

Гинтар легким движением руки сдернул мундир с плеч. Вот ведь может ходить совершенно бесшумно, когда хочет. Пришел, как привидение, забрал сюртук, или как его там, исчез. Это искусство тоже в восемнадцатом году за границу уйдет. Нет, прислужники и угодники останутся. А вот служаки – уйдут. Вместе с господами своими, угнетателями. И идею с собой унесут, что каждый на своем месте хорош. Что кому-то с пеленок в училища и институты суждено, чтоб потом в комиссиях заседать и мосты строить. А кому-то в услужение – великое знание постигать, как быть невидимым и полезным. И не может кухарка править Великой страной. Тем более, если не хозяйка этой державе. Там у нее подгорит, тут сбежит… Потом придет Хозяин и пожурит – лет на десять без права переписки. Ибо нефиг. Кесарю кесарево…

Цари, они тоже затейники те еще, но каждого десятого в тундре железные дороги строить не отправляли. Просто потому, что эти «десятые» – их собственность. Подданные. А кто же станет свое имущество в вечную мерзлоту закапывать?! Общее, колхозное, а значит, ничье – легко. Мне в бумагах предписывалось приготовить пересыльные пункты аж для – держитесь за стул – двух-трех тысяч ссыльных поляков. Гигантская толпа! Там наверняка каждый второй бунтовал, а в ссылку – две тысячи. Поди, еще расстреляли аж целых двоих… Кровавое самодержавие, блин. И ведь боятся. И царских тюрем боятся, и ссылки в дикую Сибирь. От ай-яй-яй из Высочайших уст, поди, в обморок падают… Не с чем им еще сравнивать. Красные придут – такой порядок заведут, что царь невинным ангелом покажется…

А может, и не придут. Иначе зачем я здесь?

Во всем теле приятная истома, а сон не идет. Мысли лезут, строятся поротно, сбиваются в батальоны. Батальоны просят огня… Что бы этакого сказать купчинам, чтоб не пошли, побежали заводы строить. Мне пресловутое благосостояние повышать нужно. Причем именно что народное. Со своим личным и так все в порядке. Мне нужно дать им интерес к чугунке. Чтоб им было куда и что везти. Был смысл ехать и покупать. И, главное, чтоб было на что. Я хочу, чтоб урожаи у крестьян на корню скупали. Чтоб за каждой коровой ходили и вымя рулеткой мерили в ожидании молока. Чтоб кожи уже при рождении на скоте посчитаны были. Хочу, чтоб земледельцы могли сеялки и комбайны себе позволить и детей в гимназию отправляли. Чтоб не ситец, а шелк на платки бабам дарили.

Хочу, чтоб промышленники делать не успевали, а торговцы в очереди у конвейера стояли в ожидании товара. И чтобы даже ерзали от нетерпения, потому что покупатели тоже ждут и ерзают…

И все это только для того, чтоб, когда пришел к этим людям большевистский, или еще какой – не важно, агитатор, так ему сразу в морду. Без споров и объяснений. По-тупому. В морду и ногой под зад. И чтоб мыкался этот горемычный и не знал – где же найти каких обиженных, чтоб хоть выслушали…

Кстати, Гера! Ты пиво любишь? Вот и я думаю – что это за немец, что пиво с рульками не уважает. Жаль не в Приморье тебя, Герыч, рулить отправили. Там бы креветками объедались. Очень я их обожаю… Ничего, братишка! Будет и на нашей улице праздник. Полетят чумазые паровозы от самого Тихого океана и привезут нам с тобой шикарных королевских креветок к пиву… Вот ради чего стоит жить, парень! Ради «в морду» и восточных креветок. А ордена, имения и благоволения – пыль все это и суета.

Позвал седого слугу. Испытал легкий укор совести – похоже, старик дремал. Попросил по-немецки, чтоб подластиться:

– Ich möchte hiesige Bier probieren!

– Wo gibt es in diesem barbarischen Land ein gutes Bier? – проворчал прибалт, но за пивом все-таки пошел. Или Артемку отправил, что скорее всего.

Вернулся сияющий, как самовар, Безсонов, со свертком под мышкой. Хмурил брови, будто бы был чем-то всерьез озабочен, а у самого глаза блестят, как у мальчишки, заполучившего, наконец-таки свою красную пожарную машину.

– Ваше превосходительство, дозвольте доложить?

– Докладывайте, сотник.

– Урядник и два казака, отпущенные в город на отдых, в питейном погребе стакнулись с местным рваньем. По прибытии исправника были препровождены обратно в гостиницу. Все трое наказаны.

– Дрались за правду?

– Так точно, Герман Густавович, – ощерился Степаныч.

– Кто победил?

– К приходу исправника наши были еще на ногах, а… те, другие – нет.

– Отлично. Астафий Степанович, передайте казакам мою благодарность и пожелание – всегда крепко стоять за правду.

– Будет исполнено, ваше превосходительство.

– Конечно-конечно… Я пива заказал. Составьте мне компанию.

Гигант боднул воздух головой и принялся неловко, не выпуская сверток из рук, снимать полушубок. На Гинтара, подошедшего принять, будто тент от КамАЗа свалился…

– Присаживайтесь, – показал пример.

– Ваше превосходительство… Герман Густавович. Вот, – сотник положил на стол свою аккуратно запакованную в ткань добычу. Потом примерился к стулу, чуть шатнул и выбрал другой, показавшийся богатырю более крепким.

– Развернете?

Бумажная бечева в его пальцах не прожила и секунды. Я бы нитку с большим усилием рвал. Под тканью показалась украшенная травлеными узорами деревянная шкатулка. Судя по размеру, вряд ли туда поместилось бы два пистолета. Значит – один, но очень хороший.

– Во-от, – подвинул он шкатулку ко мне. – В лавке у Хотимских нашел. Видно, кто-то в залог оставил…

Под крышкой богато украшенной шкатулки пряталось чудо. Потрясающий серо-стальной, травленный лиственными узорами, револьвер. Сверху, рядом с прицельной планкой было выбито «J A COSTER IN HANAU». Оружие выглядело произведением искусства…

– Стреляли, Астафий Степанович?

– Что вы, ваше превосходительство. Как же без вас…

Вложил пистоль в предназначенную для него выемку. Подвинул шкатулку казаку:

– Постреляйте. Мне важно знать ваше мнение.

– Конечно, Герман Густавович, – было видно, как ему трудно расставаться с чудесной игрушкой. Отсрочка и та показалась ему подарком судьбы.

Вошла без стука суровая бабища с пивом и чашкой обжаренных с солью лесных орехов. А если бы я тут голым бегал? На чай не дал – буду воспитывать.

Степаныч умело разлил обильно пенящийся золотистый напиток по большим стаканам, больше походившим на маленькие вазы для цветов.

– За славный пистоль! – выдавил из себя казак. Выпили. Пожевал орехов. Гадость. Неужели кому-то может этот горько-соленый вкус нравиться? А вот пиво славное. Нечто подобное я, наверное, только в Гамбурге, в той жизни, и пробовал. Самое главное – не ощущалось отвратительного смолянистого привкуса, присущего кузбасскому пиву, и слащавости алтайских сортов. Мечта консерватора – классическое пиво.

– Давно хотел спросить, Астафий Степаныч. Как у нас чиновничья братия поживает?

– Воруют, ваше превосходительство, – не задумываясь, только и успев утереть пену с усов, брякнул сотник.

– Гм… Вы так говорите, будто можете это доказать.

Пиво в вазе Безсонова уже кончилось. Движением бровей разрешил наполнить заново. Ну и мне подлить.

– Дык, как, ваше превосходительство. Коли кто за руку поймать бы смог, так, поди, эти бы уже не крали. С этим-то у нас ох как строго! Коли словили, знать, уже каторгой если и отдеются…

– И как же воруют?

Пиво в том виновато было или общее благодушное настроение, только сидел я за столом, слушал речь словно сошедшего с картины богатыря и млел от восторга. Чуден свет и хватает в нем лжи, коварства и зла. А еще есть на белом свете такие вот бородачи, в сердцах которых все еще жива правда.

Оно так и в моем времени было. Будет… И мое время по уши наполнено грязью. Да только знаю одно: хороших людей все равно больше, чем плохих. Стоит свернуть с шоссе, заехать в неказистую деревеньку или небольшой городок – туда, где нечего делить. Где о «нефтяных» распилах только по телевизору и видели, где главный злыдень – хозяин вино-водочного магазина. И сразу замечаешь – насколько они другие. Спокойнее, увереннее, чище… Говорят чуточку по-другому, заботы их другие, беды кажущиеся наивными. И еще – они всегда готовы помочь. Потому что – а как же? Как перешагнуть упавшую от голодного обморока бабульку? Как не подать нищему, не помочь соседу… Они и соседей по именам знают!

Слушал сотника, наслаждался говором и знал – этот из таких. Из тех, кто знает имена соседей и здоровается с незнакомыми людьми. И большинство здесь, в этом мире, в моей Сибири – такие.

Пиво казаку понравилось. Уж он его и на просвет проверил, и понюхал, и на пену подул. Похоже, скользкая тема разговора его нисколько не смущала.

– Дык ить всячески воруют, Герман Густавович. – Не знаю объем рта у этого человеко-бегемота, но хлебнуть им медка я бы не отказался. Этап дегустации у Степаныча был успешно пройден, и кружка в полуштоф пустела в один глоток. – В губернии-то чай ученые люди собрались. То так придумают, то этак…

Позвал Артемку. Приказал тащить жбан побольше. Сотник на глазах совмещал несовместимое – время и пространство. Литры отличного напитка исчезали мгновенно. Но лишь та теория становится законом, что подтверждается многочисленными опытами. А у меня в кувшине уже дно просматривалось.

– Хотелось бы примеры.

Допил первую кружку и нагло вылил себе остатки. Казачок уже с добавкой бежит – вон по ступеням каблуками подкованными грохочет.

– Дык эта… господин губернатор. Оно мож и мне бы хотелось. Этих-то… примеров. Толька не ловили еще, штоб всем способ открылся.

Понятно. Считается, что чиновник должен воровать. Может быть, кто-то и крадет. Но чаще всего этого и не требуется – сами мзду несут. Как же вора не подмазать – он ведь и бумагу в руки не возьмет, побрезгует…

– И что же, так уж и богато в губернском правлении людишки живут?

– Да где же богато, – сморщился сотник. Это Артемка все пробку с бочонка вытянуть не мог, а у командира фаза сохнет… – Можа Фризель да столоначальники евойные и не бедствуют, а мелкие-то чинуши знамо рублям до полукопейки счет ведут.

– Фризель – это у нас кто?

– Павел Иваныч? Дык он, Герман Густавович, у вас председателем служит. Он и при Александре Дмитриче служил, а при Валериане Александровиче советничал…

– Я так понимаю, эти господа – мои предшественники на посту начальника губернии? И как бы вы их охарактеризовали?

– Герман Густавович, – укоряющее глянул Безсонов. – Я-то кто, штоб господам генералам характеры сказывать? Мое дело казачье: бери шашку, скачи – воюй. А они кто?! Они начальство и енерал-майоры. Его превосходительство Озерский, который Александр Дмитриевич – он нашим Томским инвалидным батальеном командовал в чине дивизионном. Во как! А мы при ем тока в распутицу в томских казармах сиживали. Все боле по тракту ссыльных водили.

– Разве казачье это дело?

– Я так мыслю, ваше превосходительство, што воинское это дело. Коли приказ даден, его сполнять надобно.

– А вообще, каково жилось-то при Озерском?

– Дык так же, как и при его превосходительстве, Бекмане. Они ученые господа, по горному ведомству-то поболе были, чем по правлению томскому. Александр Дмитриевич так и в губернии не часто показывался. Все больше в Барнауле да по заводам алтайским. Слышал, уголь при ем начали из земли ковырять, серебро на горюч-камне плавить. Прежде горные господа деньгу с углежогов на пенсию себе собирали, а Озерский сильно обидел их… Без конвойных и не ходил никуда. Как в Санкт-Петербург ево забрали, поди, сызнова дрова на угли пережигают…

– Ну, это начальника Горного округа головная боль.

– А и то верно, Герман Густавович. От многия знания – многия печали.

– Да ладно тебе прибедняться-то, Астафий Степанович. Чего же ты, с закрытыми глазами да ушами, что ли, ходишь? И не молчат ведь люди. Один одно брякнет, другой другое.

– То жандармов государевых дело, за людями разговоры слушать. Мое дело казацкое…

– Знаю-знаю-знаю. Шашку в зубы и на коня! Дурачка-то из себя не стройте. Я ведь тоже не третьего отделения чин. Сами понимать должны. Вот приеду я в Томск, и что? За что хвататься? Куда бежать? Кто есть кто? По незнанию и сволочь какую-нибудь к себе приблизить могу. Знать мне надо! Оттого и спрашиваю. И на вас наседаю, ибо больше не у кого узнать. Борткевича вызвать да вопросы ему задать? Он от испуга «Боже царя храни» выть начнет…

– Кхе, кхе… И то правда, ваше превосходительство. Начнет. Он ить, поди, тоже мзду с купчин сымает. Жалованье коллежскому асессору хоть и поболе чем в сто рублев положено, а все равно, по сибирским расходам – маловато для такого чина. Подворья чай своего не имеет, на съемном жилье не разбогатеешь. Детки, опять же…

– И сколько же тут платят за квартиру?

– Кхе, откедова, ваше превосходительство, тут квартирам-то взяться? Чай не Томск или Барнаул. Поди, дом в наем берет. Хныкина поспрошали бы. Этот проныра казначейский точно все знает.

– А и в Томске чиновничий люд на жилье поборами собирает?

– Кому дают, те не иначе как. А секретарям да мальчишкам побегушным-то кто даст? Некоторые и по пятеро в комнатах спят. Соломки с возов надергают, да и примастырятся.

– Вы, Астафий Степанович, мне ужасы рассказываете… Выходит, младшие чиновники и вовсе в нищете пребывают?

– Дык и выходит, ваше превосходительство. Их благородия, коллежские регистраторы, как положенные сорок рублей получат, перво-наперво бегут долги раздавать. Домовладельцам да в лавки к евреям. С остального леденечик дитю да моток ниток жене. А там, глядишь, проситель какой подношение сделает. Так и до следующего раза дотянут…

– Охренеть…

– Что, простите? Вы что-то сказали, ваше превосходительство?

– Это по-немецки, сотник… Ну вы меня расстроили. Как с голодными помощниками большие дела делать? Они же половину разворуют просто чтоб штаны от голода с животов не падали…

– Как есть разворуют, – полуведерный жбан, словно игрушка в руках ребенка, совершил замысловатое движение. В вазах вспухала роскошная мелкопузырчатая пена. – С голодных глаз-то лихо всяческие махинации выдумываются…

Препечальнейшая картина. Полагаться на людей, озабоченных только добыванием денег на прокорм семьи, совершенно нельзя. И самое отвратительное – в голову ничего не приходит, чтоб как-то исправить положение. Зарплаты министерством назначены. Не из своего же кармана подкармливать три сотни подчиненных… А если не из своего, тогда из чьего?

И пиво уже не лезло в горло. В животе булькало, а приятное легкое опьянение, словно холодным душем, смыло печальное известие. Пришлось выпроваживать ничуть не обидевшегося Безсонова, чтоб подумать в одиночестве. И он ушел, как Винни-Пух, с револьверной коробкой под одним локтем и жбаном пива под другим.

5. Купцы Иерусалимские

В мое будущее время в России могло нормально работать все что угодно, только почему-то не почта. До курьезов ведь доходило, но так ничего годами и не менялось. А тут, за полторы сотни лет до, рано поутру мне принесли пару писем и несколько газет. «Томсктие губернские ведомости», «Русский инвалид» и еще какая-то, с мухой в заголовке – «Северная пчела».

Вообще больше чай уважаю. Тем более тутошний – крепчайший, ароматный, терпкий. То ли травки какие-то в него добавляют, то ли это совсем другое растение. Может статься, заваривают этот божественный напиток из того, что действительно чай, а не ошметки с обгрызенных для англичан кустов. Вот вроде и способов никаких особенных не применяют – тупо суют в заварник пол-ладошки спрессованной в кирпичик субстанции и получают шедевр.

Но вместе с почтой предложили кофе. Столь же ароматный, адски черный и сладкий. И повелся. Захотелось. Первый кофе за миллиард лет – кто бы отказался? Да еще с блинами. Артемка сказал – масленичная неделя началась. Нужно есть блины! Я что против? Я блины вообще забыл когда ел… Но и тут убили – поинтересовались: какие именно я блины предпочитаю. Чугунные, блин! Они что, какие-то другие бывают? Квадратные, епрст, давайте! Оказалось – это я в своем двадцать первом веке немцем был, а не здесь. Сдобные, масляные, белые, ржаные, гречишные – мало? С грибами, с икрой, с медом, с ягодами, с вареньем, со взбитым масляным и сметанным кремом… С печенью, муксунячьей струганиной… Зайчатиной, свининой, лосятиной, говядиной и кониной… Макать в сметану? Фу, какой дурной вкус. Неприкольно! В высших домах Лондона и Парижа давно изволят макать в патоку…

Встретил бы большевика – голыми бы руками удавил! Это же надо – этакую кулинарную культуру разрушить. И что взамен? Профсоюзное «масло» и картонные котлеты в столовках? Про рыбный день имени Минтая напомнить? Как начнется пост – напомню. Они ж тут и в пост голодом сидеть не станут…

Просмотрел газеты. В «N» заинтересовало объявление некоего мещанина Акулова об открытии в своем доме «Справочного места». Всякий желающий сдать жилье в наем или ищущий найма мастер мог прийти и оставить весть о себе. Другие же приглашались смотреть списки предложений по классам… Интересно, он сам понял, что изобрел «Доску объявлений»? Нужно будет предложить ему совместно издавать газету частных объявлений. Успех гарантирован…

Томское благородное собрание переехало из Загородной рощи в дом Горохова на Почтампской улице. По сему случаю был дан бал… Избави Господи!

В конце января скончался старец Федор Кузьмич. Похоронен на кладбище Алексеевского монастыря при большом скоплении народа. Ух ты! Кто ж из коренных томичей не знает легенду о старце. Вот он когда, оказывается, жил. И умер. Жаль, очень жаль не довелось встретиться. Интереснейший, должно быть, был человек. Тебе, Герочка, расскажу как смогу, чтоб знал – не на край света едем. Вон какие люди у нас, в Томске, не брезговали проживать!

С чего бы начать… В общем жил-был царь Александр I. Тот самый, что с Наполеоном сначала дружил, потом воевал. При этом царе казачий генерал Платов два года комендантом Парижа служил… Но это так, к слову.

В общем, однажды случилось этому царю умереть. Да неудачно так – далеко от дома и летом. В Питер гроб привезли и не открывая похоронили. Все семейство в панике – как так! Обычно по смерти императора его в обязательном порядке бальзамируют. А тут, говорят – не успели. Не сходится что-то…

Ну да ладно. Прошло время. Стали люди в Сибири старца на дорогах встречать. Странного. Все-то ему в новинку было, ничего делать не умел. Зато по-французски болтал лучше Наполеона и всех в Питере поименно знал. Дворцы царские изнутри описывал. О балах и приемах рассказывал. Не всем конечно. Некоторым. И пополз по Сибири слух, что этот старец, по богомольям бродящий, и есть Александр Первый. Будто бы не умер он, а править устал. Бросил все и грехи свои замаливать ушел. А в гроб другого человека положили…

Рано или поздно, а только пришел старец в Томск. Купец какой-то сердобольный ему избенку выстроил и денюшку подкидывал. И люди шли. Поговорить, посоветоваться, бумагу помочь составить. Подношения несли. Федор Кузьмич подношения брал, сколько ему нужно было оставлял, остальное нищим раздавал или монахам. Святую, короче, жизнь вел.

А однажды к старцу вроде как из Санкт-Петербурга молодой офицер с дамой приехал. Долго они о чем-то беседовали, а вышел гость весьма задумчивым и просветленным. Никто не знает, что это был за офицер, только у жандармов у местных незадолго до этого прямо приступ служебного рвения случился. Ссыльных куда попало из города повыпихивали, а по притонам и кабакам масса глазастых мальчиков шныряла. И расквартированные в Томске воинские силы под ружьем двое суток находились – ни увольнительных, ни послаблений. Болтали всякое. Может, и будущий царь-император Александр II приезжал…

Такая вот легенда. Теперь, выходит, помер святой человек. Нужно будет не забыть на сорок дней ему за упокой свечу в храме поставить… А все равно, Герочка, в какой церкви. Бог – он один. И не важно – какое имя мы, люди, ему выдумали. Свечку можно и просто у себя дома по хорошему человеку зажечь, коли с Богом в душе живешь. Господь, он там, где ты, а не под золочеными куполами… Ха! Какой из меня старовер. Скорее уж нововер я. Только ты, парень, мне верь. Я это все на своей… гм… душе… испытал. Экспериментатор, блин.

Заняться, что ли, действительно изданием газеты? Что «Инвалид», что «Пчела» оказались совершенно убого скомпонованы. Я, со своим знанием о разделах и рубриках, обывателям просто мозг взорву. А к хорошему-то быстро привыкают. Законодателем моды могу стать… Остается ответить на один, но немаловажный вопрос: оно мне надо? Где в нескончаемой череде предприятий, участие в которых я себе наметил, место медиахолдингу? Что-нибудь экономическое, вроде «Коммерческого вестника» – еще ладно. А вот «политической и литературной», как «Пчела», – даром не надо…

«12 февраля 1864 года был открыт московский зоопарк. Ученые-биологи Императорского общества акклиматизации растений и животных в Москве организовали первый в России Зоологический сад на окраине Москвы. В вольерах зоосада было 286 представителей местной фауны, домашних животных сельского хозяйства». Историческая дата, блин. Известия о войне Австро-Прусского альянса против микроскопической Дании даже как-то жалко смотрелись на фоне зоопарка. Постоянно упоминался некий лорд Пальмерстоун, который зачем-то настаивал на собрании «Конференции» по судьбе отбираемых у несчастной Дании земель. Неужели кому-то интересно мнение лорда? Кого бы спросить? У кого бы узнать – что вообще в международной политике происходит?

Пара строк о гражданской войне в Америке. Фамилии и места сражений ничего мне не говорили. А вот блокада английским флотом морских портов – это интересно. Только непонятно – британцы за кого?

Статейка в полколонки о военно-морской доктрине Российской Империи. Упоминался генерал-адмирал. Хорошо Гера в курсе – это великий князь Константин Николаевич. Брат царствующего Александра. Жаль нифига не понимаю в кораблях. Но само решение обзавестись броненосным флотом радует. Броня и пушки – это сталь. А значит, ее производители будут на особом счету.

Объявлялся конкурс на соискание почетной премии Ее Императорского высочества великой княжны Елены Павловны (Еленинская премия) в области сельского хозяйства. Сверился с обратными адресами отложенных пока писем. Одно от отца, второе из канцелярии этой самой Елены Павловны. И снова без консультации Герочки ничего бы не понял. Оказывается, княжна попечительствует Императорскому вольному экономическому обществу, а мы, то есть я – Герман Густавович Лерхе, имею честь состоять членом этого высокоученого собрания.

Впечатлил список акционерных обществ, доли в которых объявлялись к размещению в свободном рынке. Еще больше удивила общая сумма за 1863 год – 1,2 миллиарда рублей. Колоссальная цифра. Гера утверждает, что бюджет годовой Российской Империи не превышает пятиста миллионов…

В «Инвалиде» вялое описание перемещений полков по территориям Великого Царства Польского. Боевые действия не упомянуты, но не станут же десяток тысяч человек просто так гонять по немаленькой стране. Похоже, данные мне инструкции по подготовке к волне ссыльных несколько преждевременны. Восстание все еще не подавлено.

Кольнул в сердце комментарий бывшего теловладельца. Пришлось признать – действительно забавляюсь. Читаю о событиях в этом, новом для меня мире, а воспринимаю их так, словно это никак меня не касается. Как там, дома, читал бы о забастовке в Гондурасе… Все еще не ощущаю родства с этой страной, с этим временем, с этими людьми. Стрелками всю карту изрисовал, полки расставил, а людей в этих квадратиках не увидел.

Гера удивился. Не ожидал такой моей реакции. Ну и ладно. Главное заткнулся и задумался. Может быть, когда-нибудь он и сумеет меня понять. Было бы славно…

Письма хотел отложить на сладкое. Очень любопытно было выяснить – о чем таком важном хотела мне поведать великая княгиня. Судя по титулу – член Императорского Дома. Послание от отца вскрывать было страшновато. Словно чужое. Боялся обнаружить выражения любви к сыну, тело которого я – чего уж там скрывать – попросту отобрал. Заранее себя оправдывал – мол, не сам этого Германа выбрал, не сам в голову вселялся. Но слабое это оправдание – снова жить кто хотел? Так хотел, что границы миров треснули.

Я хотел! И хочу. И буду. Потому что мне нельзя обратно. Дорога эта в одну сторону. Пройдет время, и я стану Германом настолько, что даже мысленно буду к себе так обращаться. Но ведь получать письма от родных я уже сейчас начал. Оттого и поганенько на душе.

За дверью спальни-кабинета ругались Борткевич и Хныкин. Изо всех сил спасали меня от участи чтеца чужой корреспонденции. Оба принесли заказанные мною отчеты и оба надеялись первым предъявить труды пред моими светлыми очами. Конкуренция – великая сила. Прибежали ни свет, ни заря, а я ведь к полудню назначал. Значит, хотят чего-то от меня. Денег? Вряд ли – я по их традициям деньги только отбирать должен. Карьеры хотят? Ага, вот прям счас все дела брошу и потащу обоих в Томск! Разбежался. Протекцию заслужить надобно, и не эксплуатацией рабского труда подчиненных, а личными достижениями.

Почему решил, что мелкотня секретарская всю ночь пахала, чтоб начальники со сранья мне папочки принесли? Ты, Герочка, сам подумай! Реально ли за ночь в одиночку такой объем работ произвести? И не отписки ведь приперли, в надежде, что мое превосходительство по юным летам, все одно ничего понять не в силах. Не стали бы пузами у дверей бодаться за отписки… Впрочем, сейчас определим степень наглости каинских государевых людишек.

Учить еще и учить молодого казачка. Вот где его черти носят, когда так нужен? Старика вот побеспокоили… Гинтар через всю гостиную прошаркал, чтоб я слышал. Тихонько дверь приоткрыл, скользнул внутрь, доложил:

– Их благородия, господа Борткевич и Хныкин.

Запахиваю шикарный – всегда о таком мечтал – шелковый халат с подкладом. Подвязываю поясом с кистями – барин, едрешкин корень! Приказать, что ли, холопов на конюшнях пороть? Или ну их нафиг? Гера – без паники! Это я шучу так замысловато. Не собирался я господ кнутом… Больно это, должно быть, и обидно. Станут плохо себя вести – я им каторгу построю. Будут мне уголь для сталеплавильных печей добывать в поте лица.

Последний взгляд на себя в зеркало – выхожу.

– Доброго дня, господа. Чем обязан?

– Здравствуйте, ваше превосходительство! – Борткевич первый. Один ноль в его пользу.

– Доброго дня, ваше превосходительство. С самого утра вы в трудах и заботах! Завидной энергии у нас губернатор ныне! – Хныкин. Профессиональный жополиз. Отчего не по-французски? Окружной-то начальник, точно знаю, импортным выговором не владеет. Но счет выровнялся – один-один.

– Ваше приказание выполнено в лучшем виде, ваше превосходительство, – интересно, а кто позволил Борткевичу носить бороду в присутственном учреждении? Непорядок. – Отчет уж больно велик вышел. Опасались, что к назначенному вами, господин губернатор, ваше превосходительство, приему торговых людей Каинска, не поспеть ознакомиться. На страх свой утром решились побеспокоить ваше превосходительство.

Он всерьез полагает, что я стану все сразу внимательно изучать? Наивный чукотский мальчик. Я что тебе, Штирлиц, чтоб сразу запомнить всю эту бездну сведений? Мне до брифинга самое основное выхватить, мнение сформировать – и то ладно. А вдумчиво читать и обдумывать я в дороге стану. Надо же чем-то заниматься по дороге в Томск. Но за инициативу – два-один.

– Все капиталы учтены и в табличку, смею надеяться, удобную вашему превосходительству, выведены. Спешил к вам, дабы ценнейшее указание получить от вашего превосходительства. Удалить кого, или добавить из списка приглашенных купцов? – Молодец. Выкрутился. Два-два.

Беру обе работы в руки. Листов по двадцать в каждой. В начальниковой еще и сложенная карта-план – оттого папка выглядит толще, чем у его конкурента. Аккуратные записи. Весь отчет переписан одной чьей-то искусной рукой. От бумаги сильный запах едва высохших свеженьких чернил.

У казначея множество таблиц и схем. Тоже все чистенько, но каждый раздел писан другой рукой. Организатор. Не скрывает, что припряг к работе толпу подчиненных. Честно говоря, такой подход больше греет душу. Без выпендрежа.

– Благодарю, господа. Похвальное прилежание. Свое мнение по существу вопроса доведу до вашего сведения после изучения сих… работ. Не смею вас больше задерживать.

Еще с армейских времен испытываю некий пиетет к картам. Люблю разглядывать, знаете ли. Интересно выискивать деревеньки со всякими забавными названиями или находить местечки, куда вообще не ведет ни одной дороги. «Генеральную карту» свою по дороге только что наизусть не выучил.

На принесенном Борткевичем плане губерния имела другие очертания. Здорово прирезалось земли к западу от озера Чаны и к востоку от Телецкого озера. Добавилось деталей. Больше рек, деревенек, дорог. Чертеж был явно срисован с какой-то другой, гораздо более точной карты и предназначался только для Каинского округа. Остальные округа показывались совсем уж схематично.

В углу плана значилось: «План Каинского округа по Большой Карте Томской губернии. Губернской чертежной губернский землемер М. С. Скоробогатов. Утверждено губернским архитектором А. К. Македонским». Шкала масштаба. То-то же. Есть все-таки нормальные карты! До меня вон только эхо докатилось, но и эта жалкая срисовка в разы лучше моей «генералки».

А. К. Македонского отложил в память. Стану его пытать с особым цинизмом, пока нормальным материалом меня не обеспечит. Мне трассу под железную дорогу планировать, а там цена ошибки – многие тысячи рубликофф. Юрченко – новосибирский губернатор – рассказывал, что Транссиб что-то около пятидесяти тысяч рублей за километр царской казне обходился. Без учета мостовых переправ. Даже если вдоль Сибирского тракта и почтовой Барнаульской дороги чугунку тянуть – это почти полторы тысячи верст получается. Семьдесят пять миллионов. Плюс станции, водокачки, угольные базы, депо и паровозоремонтный завод. Округлим для ясности в сто лямов. Мама дорогая! Может, лучше пяток дредноутов генерал-адмиралу склепать? Ну, уж – фиг! Броненосные монстры они все равно под Цусимой утопят, а моя дорога в веках останется и людям служить будет.

Но сто миллионов! Четверть годового бюджета Империи. Где деньги, Зин? Срочно ехать к Рокфеллеру, чтоб усыновил? Ага! Нужен я ему как зайцу стоп-сигнал!

Вдоль рек Тара и Тартас чьей-то умелой рукой аккуратно расчерчены квадратики. В каждом циферка. Наверняка в десятинах. Ну, вот чего этим губернским чертежникам и землемерам стоило продублировать шкалу в метрической системе? Сейчас взял бы линейку да и высчитал бы соотношение между десятинами и гектарами.

Гера опять изволит шутить. Сарказма полные штаны. Глумится – спрашивает, зачем мне хфранцузские гектары, если переселенцам наделы в десятинах нарезают? Норма для Сибири – двадцать пять единиц. По российским меркам – это сказочно много. И никаких тебе выкупных платежей и помещика-мироеда. Только очередей к землемерам что-то не наблюдается. Как узнают земледельцы, что до волшебных сибирских десятин три тысячи верст добираться, так и весь энтузиазм и пропадает. Столыпину попроще было. Загрузил обреченных на переселение людишек по вагонам, да и полный вперед! А мне как быть? Мне ведь не десятки и даже не тысячи, мне сотни тысяч людей нужно. Миллионы! Кто-то на земле закрепится, кто-то в городах ремеслом овладеют. А ведь кому-то и дороги строить нужно и здания. На шахтах руду добывать, уголь ковырять.

Американцы в свое время по методу караван-капитанов пошли. На Запад за какие-то годы орды поселенцев ушли. Примерно половину индейцы приголубили, остальные под защитой фортов окопались. У меня чухонцы смирные, как бы их пришлые самих не уконтропупили в споре за земельку. Ну да нужно просто отделить мух от котлет. А вот идея с капитанами весьма и весьма привлекательна.

Идея такая: берется опытный мужчинка, суровый дядька, знающий и маршрут следования и трудности, которые предстоят каравану в дороге. К нему прикрепляют сотни две кибиток с экипажами охотников за удачей. Довел капитан людей до места – честь ему и хвала! И по доллару за каждую мужскую голову от правительства. Давай еще… Почему я не могу так сделать? Что мне мешает? Бумаги нужные выправлю. Капитанов… Вот таких, как Евграфка Кухтерин… Который без мыла в любую дырку влезет… Кстати, как поживает свидетель разбойного нападения на особу государева губернатора?

Крикнул Артемку. Приказал отыскать Кухтерина и притащить под светлы очи.

С сожалением отложил карту. В дороге стану разглядывать. Отделил ту часть отчета, что касалась переселенцев, в отдельную папочку. Пока не актуально. Купцы, конечно, и подождать могут, но лучше лишний раз с торговым людом не ссориться. Им и так… не сладко от моих реформаций будет.

Беру хныкинскую табличку. Молодец. Караваев дорого бы дал за такую наводку. Все расписано, учтено и измерено. Итог подбит – общее достояние каинских купцов около ста тысяч рублей. Богатеи, блин… Детский лепет.

Смотрю список Борткевича. И сразу сравниваю с казначейской таблицей. Семейство Ерофеевых. «Прошения в окружное управление об обустройстве»… ого! Целый перечень! «Крупчатая мельница на паровой тяге – отказано ввиду инструкции «О применении паровиков». Что за бред? Та-а-ак, разберемся! «Винокуренный завод – решение положительное с ограничением закупа зерна». Звездец! Они что – рехнулись? «Пивзавод – решение положительное. Построен. В год производится пенного трех сортов на сумму, предъявляемую к акцизным сборам двадцать тысяч рублей». Экий молодец! «Показательная сельскохозяйственная ферма с маслодельней. Прошение не подавалось ввиду строительства фермы на собственной земле». Красавец, что тут скажешь. Кто там у них рулит, у этой непоседливой семейки? Петр Ефимович Ерофеев. Запоминаем.

Шкроев Иван Васильевич. «Прошение об обустройстве винокуренного завода. Отказано». Я им, бл…м, покажу – отказано! Еще, блин, сами бревна подтаскивать станут!

«Мясников Дмитрий Федорович. Стяжатель и скрытый якобинец. Построил Салотопный, свечесальный и мыловаренный заводы. Прошения не подавал, на замечания окружного управления грозился обратиться к его превосходительству генерал-губернатору в Омск». Ха! Наш человек!

Так. А это у нас кто? Купцы 2-й гильдии Левак, Тинкер, Лощинский, Куперштох, Зингельшухер, Голдман, Мосальский, Ющевский… Все они подавали прошения по открытию винокуренного или водочного заводов. И всем отказано «По Высочайшему указу, запрещающему иудеям владеть винокурнями или иными водочными производствами». По сведениям Хныкина, евреи в Каинске вовсе не бедствуют. Совершенно. Судя по размеру капитала, а хитрованы иудейские наверняка еще половину затихорили от бдительных глаз казначейства, тот же Куперштох чуть ли не богатейшим человеком городка получался. Был еще купчина Алехин Мойша Моисеевич, лютеранского вероисповедания. Тоже просил и тоже получил отказ. Просто так, без объяснения причины. Зря фамилию менял…

Забавно. И что? Так ни один из этих славных патриархов иудейской общины сибирского городка Каинск и не догадался, как построить завод? Построить и прибыль стричь, но не владеть. Да они, с такой изобретательностью, в мое время с голодухи бы пухли… Или в Тель-Авив порой весенней… С арабами воевать…

У Алехина в графе «род деятельности» указано – «доставка особ женскаго пола, иудейскаго вероисповедания с метромониальными намерениями». Это он невест, что ли, братьям по вере привозит? Каков молодец! Вроде штатовского капитана, только под заказ… Есть видно спрос… И работорговцем ведь назвать нельзя. Все совершенно добровольно…

Кухтерина доставили под конвоем. Не заметно было, чтоб это его сильно напугало – скорее, наоборот. Шел, высоко задрав бороденку, и дюжие казаки не столько вели, сколько сопровождали. Так, поди, и проскочил холл гостиницы, куда в другом случае его и на порог бы не пустили. Спину только у меня в гостиной переломил. Поклонился глубоко, в пояс. Понималось как-то сразу – не от обязанности, по уважению кланяется.

– Здоровьичка, ваше превосходительство, батюшка генерал. Звал, поди. Так вот он я – весь перед тобой.

Улыбнулся. И тут извозчик умудрился выпендриться. И тут тему для слухов на пустом месте создал. Боюсь даже думать, о чем завтра по углам шептаться станут. И ведь в его, кухтеринской воле – куда пожелает, туда сорока хвост и повернет.

– И ты будь здрав, любезный, – под шубой у мужичка новая поддева алеет, как грудка снегиря. И шапка новая, беличьими хвостиками обшитая. Прибарахлиться успел, на трофейные. – Я в прошлый день приказывал, чтоб тебя доктор посмотрел. Выполнили ли мое распоряжение?

– Истинно так, батюшка генерал. И смотрел, и в рот лазил, и ошупал холодными руками всяво. В изъяне моем ковырялся, да ваше превосходительство коновалом ругал. Я молчать-то не стану! Как человека просил спирту на донышке, штоб, значицца, болезнь похмельную излечить. Не-е-е. Куды там. Все на палки железные вылил, аспид. Он жо не генерал, штоб водкой спину коноводу не побрезговать помазать.

– Ругал, говоришь?

– Как есть ругал, батюшка генерал. И коновалом звал, и ентим… паталагаматором. Ажно на очечках стекла морщил и про спайки да рубцы причитал. Нитки-то Матренины ну давай тянуть. Я выл и ругался, а он даже спирту пожалел…

– Ай-яй-яй… Придется, видно, доктора на каторгу…

– Как на каторгу, – удивился Евграф. – Што ругался и на каторгу? Ты, батюшка генерал, не серчал бы так. Дохтор еще и хвалил тебя шибко. Сказывал, что коли бы не ты, кровью бы мне истечь. Еще говорено было, што от той водки, коею ты на рану мне налил, лихорадка меня не взяла. Уж так хвалил тебя дохтур, так хвалил…

– Ну, ладно, – смилостивился я. – Раз и хвалил, то пусть служит здесь и далее… Ты сюда проходи. Вот на стул садись. Я тебе рассказать кое-чего хочу. И мнение твое после услышать…

– Это совет, получается, будем держать, ваше превосходительство?

– Нашелся мне советник, – хмыкнул я. – Я рассказывать стану, а ты слушать. Потом ты станешь говорить, а я слушать. А там и посмотрим, как дальше оно повернется.

Честно говоря, почти все имеющиеся у меня сведения об американских переселенческих капитанах исходят из куперовских «Прерий». Плюс предисловие к роману от издательства «Детская литература» с разъяснениями политики КПСС в отношении захватнических обычаев жителей США и притеснений коренного населения. Вот краткую выжимку из этого первоисточника я Кухтерину и выложил. Со своими выводами о том, что проводники эти заокеанские должны были о людях заботиться – платили-то только за живых. А у нас как? Отправили «куда-то туда». Дойдут – хорошо. Заболеют, на полдороге остановятся, так и на Урале люди нужны, и в Тобольской губернии рабочим рукам рады.

И еще минуты три смотрел в затуманенные мечтами глаза мужичка.

– Нешто и по ста целковых получают? – наконец недоверчиво протянул извозчик.

– Говорю же – сколько семей приведут, столько и получают. Бывает, индейцы – это инородцы американские – и весь караван вырежут.

– И много ли у них таких капитанов? Мне-то, батюшка генерал, разок бы пройти, я глазастый, я вмиг дорогу запомню…

– Ты уже в Америку, что ли, засобирался? – хихикнул я. – Глазастый…

– Так, а к чему ты мне сказку такую поведал? – в ответ удивился Евграф.

– Да вот думаю, найдутся ли у нас люди, желающие в Россию отправиться да семьи к нам сюда провожать? Хоть бы и до Каинска…

– А и найдутся, так и что? Ты же, ваше превосходительство, поди, по целковому не дашь?!

– Не дам, – согласился я. – А по коричневой дам. И на расходы дам. На телеграф дам, чтоб вести слать – сколько людей набралось, сколько им земли нарезать и чем из инструмента помочь. Читать умеешь, поди?

– Не обучен, – искренне огорчился раненый. – А вот сын к батюшке с иными детишками бегает. Уже и буквицы в слова складывает. Черты карябает.

– А желающих в Сибирь жить поехать как бы ты собирал?

– А чево тут? К весне поближе бы и поехал. Они, рассейские, к весне как раз кору вместо хлеба грызть начинают. Тут землицей их и поманил бы… Только дело сие хитрое. Пачпорта нужно выписать – значит, старосте общинному поклониться. Потом телеги нужны. Лошади. Кормить дорогой странников…

– А ты думал, легкие деньги предлагаю?

– Не серчай, батюшка генерал. Ведаешь же – умишки невеликого я, всяким премудростям не обучен… А только – не видел я легких денег. Бывает, пятак на дороге найдешь, а ить ему тоже поклониться надо. На тебя же, ваше превосходительство, всю дорогу глядючи, измыслил уже – ты даром-то деньгу не дашь. А и заработать позволишь. Да кажному норовишь посильный труд впенять…

– Бесплатный сыр только в мышеловке.

– То так, батюшка генерал. Мудры слова твои.

– Только, Евграф Николаевич, мало мне тебя одного. Людишек многие тысячи мне нужно. Ты столько за несколько лет не привезешь… Так что до следующей весны предприятие это отложим. А надумаешь, да еще кого на дело подговоришь, так зимой ко мне в Томск приезжай. Там все и обговорим. Сейчас домой?

– Домой, батюшка, домой. Лошадок на почте выберу по отписи ямщицкой, да и домой. Сенца бы ище прикупить…

– Исправник вопросы задавал?

– Задавал, батюшка. После дохтора сразу и к себе утащил. Ух и хитрый тут исправник, ваше превосходительство, ух хитрый. Все пальбу твою, батюшка, перечесть хотел. Сколь да куда с ревальверты стреляли, да как последнего ирода минута прошла.

– Рассказал?

– Сказал, как не сказать. От ран, сказал, в глазах ночь настала. Пальбу слыхом слыхал, а видать не видал. Кто, кого, куда, когда – а и не моего ума дело. Душегубцев на тракте поубавилось, то и ладно.

– Хитрый, говоришь… Это хорошо. Это славно… Так ты наказ мой помни. Прочих охотников за людьми подговаривай да в Томск ко мне приезжай.

Кухтерин ушел. Как поезд, на который ты опоздал. Как последний звонок в школе. Как период в жизни. Бежишь по жизни, все время вперед и вперед, перелистываешь страницы, встречаешь и расстаешься с людьми. И иногда, вот как в тот миг, испытываешь труднообъяснимое сожаление. Оставалось надеяться, что коновод все-таки наберется смелости и соберется меня навестить в Томске. Через год.

Бегут секунды. С легким щелчком открыл крышку тяжелых, серебряных с позолотой карманных часов. Настоящий «Брегет» пропиликал какой-то бравурный марш. Это, конечно, не мой «Ролекс», с тридцатью двумя бриллиантами, стоимостью в годовой бюджет среднестатистической средней школы. Это раритет. Ручная работа. И старичка-эксперта звать не нужно – здесь сейчас китайцы копировать и штамповать все подряд еще не научились. Заснула в прошлом веке Поднебесная, и не скоро еще чмокнет ее в щечку суженый богатырь. Спи, моя радость, усни. Твое время еще придет.

Несколько минут одиннадцатого, до брифинга с купцами еще масса времени.

Потянулся к письмам, да так и замер с протянутой рукой. В двух шагах от меня, аккуратно расчесанным затылком торчал какой-то тип. А я ведь и не услышал и не увидел его появления. Прямо ниндзя какой-то.

– Позвольте отрекомендоваться, ваше превосходительство…

– Гм… Минуту, сударь.

Достал из саквояжа пистоль. Проверил заряды и капсюли. Положил на стол рядом с рукой. Не нравится мне такое нахальство – входить без приглашения. Куражится, ну так и я могу. И посмеюсь последним.

– Я полагаю, что вижу перед собой каинского пристава гражданских и уголовных дел?

Помяни черта…

– Совершеннейше… Исключительно верно, ваше превосходительство. Губернский секретарь Пестянов, Ириней Михайлович, к вашим услугам.

– Полагаете, мне потребны ваши услуги? Для услуг у меня вот казачок есть. – Глаза живые, карие. Понимает, что своим неожиданным явлением меня напугал и что теперь ему это отзывается. Понимает и всем видом изображает раскаяние. Талантлив, подлец. Не переигрывает, не доводит до абсурда, как Кухтерин. Этакая скромная невинность.

Но ведь врет! Давай, братец, потянись пальцем, почеши свой длинный нос… Ну, вот. Вот и молодец. И я молодец – вычислил опера. Просчитал. Теперь будем удивлять.

– А впрочем… доложите, господин пристав, о ходе розысков беглого преступника Караваева. Попрошу особо отметить – каким именно путем сей варнак был предупрежден. И какие в этом отношении приняты меры?

Рука туземного Шерлока Холмса нырнула в карман. Я поудобнее взялся за рукоять револьвера. Хитрец, говоришь? Пестянов плавным движением вытянул на свет распухший от вложенных листков блокнот.

– А верно ли, ваше превосходительство, говорят, будто вы вот из этого, простите, револьвера, единолично трех разбойников…

Наконец-то! Зря я, что ли, оружие доставал? С каким же наслаждением я процедил в ответ сакраментальную фразу сталинских опричников:

– Здесь вопросы задаю я!

– А?! Да-да, несомненнейше… – А ведь не привык опер, чтоб на его вопросы этак вот отвечали. Ищейка настоящая, породистая! – Мне лишь для полноты картины… Ваше превосходительство позволит ли перейти к докладу?

– Несомненнейше. Переходите, голубчик. Посмотрим на вашу картину…

А ведь – молодец. Суток не прошло, а уже все раскопал. Кто там бормотал, что царская полиция работать не умела? Познакомить с Иринеем Михайловичем? Вот он стоит передо мной, скучным голосом мне обо мне сказки сказывает. Не интересно ему, видите ли. Когда копал, поди, аж дым коромыслом стоял, ночь не спал, свидетелей с постелей поднимал. Составил свою «мозаику» и поскучнел.

И вышло у него, что действительный статский советник Герман Густавович Лерхе, подвергшись нападению «чайных» караваевских грабителей, героически дал отпор. Двоих сразу порешил его превосходительство, а последний, лошадью придавленный, о главаре рассказал. Потом зачем-то бежать попытался и тоже Богу душу для Суда отдал. Во время нападения был серьезно ранен извозной мужик Кухтерин Евграф, сын Николаев.

– Останки душегубские сильно за ночь зверье дикое повредило, – посетовал. – Староста усть-тарский, что осталось, с мужиками собрал, да у ограды церковной похоронил по обычаю.

И вот добрался героический молодой губернатор до телеграфа. В Каинск приказ отдал о задержании «предположительно атамана».

– Согласно почтовой учетной книги, прибыли вы, ваше превосходительство, в субботу к вечеру. Однако ж телеграфическое распоряжение отдано было уже в воскресенье, двадцать третьего февраля сего года.

И смотрит. Вдруг все-таки объясню. Почему нет. Но не сейчас. Появилась у меня на твой счет идейка… Только обдумать ее тщательно надо.

Вытянул местный Эркюль из Кухтерина, что именно тот сболтнул телеграфисту о моих планах по поимке Караваева. Трогать мужичка не решился – мало ли что там на тракте в действительности происходило. Может статься – это извозчик губернатора спасал, а не наоборот. Осерчает еще за спасителя новоприбывшее превосходительство… Вот и отпустил. А стукача телеграммного не поленился съездить арестовать. Тот уж и сознался во всем. И в Томск требование отправили на замену телеграфного специалиста. Машина, блин, в действии.

Описал попытку задержания Караваева. Я заметил, как пристав выделял голосом эти бесконечные «не учел», «не предпринял», «не подумал» в действиях подчиненных городничего. Намекал, что связывали беглого с «группой захвата» какие-то отношения помимо служебных.

Кивнул. Нечто подобное я и предполагал. Потому и с телеграммой не торопился, чтоб не давать времени местной камарилье подумать.

Караваев объявлен в розыск. За стрельбу по полицейским – пока других доказательств нет. Но будут. Купцов опрашивают, станционных смотрителей. Контролер расходы и доходы беглеца подсчитывает – а ну как жил не по средствам, изверг?!

Глаза пристава вновь загорелись, заблестели. Господи Иисусе, он что фанатик? Про религиозных много чего слышал. Этими антитеррористическими мероприятиями мне эсбэшники всю плешь переели. Столько бабла на ветер пустили – не вышептать. Но чтоб фанат полицейских расследований! Это что-то новенькое.

– И много ли преступлений случается в округе?

– Мало, ваше превосходительство. Тихо у нас. Хоть на тракте стоим, а людишки все больше проезжие, торопливые. Смертоубивствами не досуг им…

Он еще и жалеет! Ему мало?! Пристрелить его, что ли? Иначе, народит себе потомков, те еще. А гены эти, неспокойные, останутся. Из них адреналиновые наркоманы разовьются. Байкеры, паркурщики, экстремалы всевозможные. От них только шум и толкотня, пользы – ноль. Раньше они океаны переплывали и новые земли открывали. В армии с голой шашкой на пулеметы кидались. Россию-матушку приращивали. В двадцать первом веке – только суета осталась и беспокойство. И, как воры говорят, – понты. Один только плюс – адреналин не героин. Вложений тоже, конечно, просит, но последние штаны не снимает. И в вечно голодное животное не превращает.

– …Давеча в Убинском человечье тело нашли. Волки обгрызли, конечно, как без этого. Зима хоть и теплая нынче, да буранами обильна. Серым голодно – мимо дармовщины пройти не в силах. Так от одежи неизвестного только лохмотья обнаружены были. Вот, скажете вы – бедолага. Видно, упал с саней во сне, да и замерз. Ан нет! Стал я сличать почтовые станционные книги…

Сколько ему лет? За тридцать. Для пристава явно молод. Откуда взялся? Чей человек? Кому выгодно, чтоб в округе был кто-то, способный раскопать любой умысел и пресечь замысел? Городничий? Да перестаньте. Он ложкой рот со второго раза находит. Судья? Показатели раскрываемости и все такое… Очень похоже. Только где он этого маньяка выкопал-то? Такие же на деревьях не растут, и в университетах на них не учат. Этим заболеть только можно. Зафанатеть так, что труп у дороги за лучший подарок пойдет, а поимка лиходея экстаз вызывать станет. Где нашел и насколько успел привязать к себе? Чем в Томск с собой увлечь – тут и так ясно. Тесно ему здесь. Мало ему преступлений. А в качестве моего личного добытчика информации я ему всю губернию в качестве подозреваемых подарю. Всех и каждого. А некоторых – особенно. Самых интересных, самых богатых, вороватых или непотопляемых. С таким пронырой на святого компромат можно нарыть и засудить. И любого скупердяя поделиться заставить. Не иначе сам Господь мне этого Мегрэ подсунул…

Отдаст судья человечка? Отдаст – куда ему деваться. Прикажу и все. Еще и рад должен быть, особенно если прикормил уже Каттани Каинского разлива. Глаза и уши в кабинете губернатора.

Впрочем, может, и зря все на мерки своей бывшей администрации меряю. Проще здесь люди. Нет той изощренности в коварстве. Это ж вам не Мадрид и даже не Зимний с нескончаемыми шепотками по углам. Откуда знаю, Герочка? Оттуда и знаю, что не одни штаны в приемных протер. Я в столичных министерствах, по коридорам да курилкам, больше времени проводил, чем в кресле собственного кабинета. И шепотки эти сам умею шептать. А как ты думал? Подал прошение на высочайшее имя и ждешь? Малолетка! До поросячей пасхи ждать будешь. Толкать нужно. Одному презент умело преподнести. С другим откатиком поделиться. Третьему привет от первых двух достаточно передать. Некоторых на охоту полезно вывезти. На медведя, например. Столичные господа очень наших томских медведей уважают…

А вот потом найдется кто-нибудь, шепнет, намекнет Тому-От-Кого-Все-Зависит, что прошение бы желательно удовлетворить. Хороший, мол, человечек, этот Лерхе. Свой, надежный и верный до гроба. Надо бы и ему навстречу пойти. Вот так-то, Герочка. А ты говоришь – прошение. Больше чем уверен – в Санкт-Петербурге все точно так же. Точно такая же банка с пауками. Или ты с младых лет ногой дверь к царю открывал? Вот и я о том же…

– А скажите, сударь. Вы женаты? Есть ли детки?

– Женат, ваше превосходительство, как же иначе. И сынок подрастает. В следующем годе в гимназию его везти намереваюсь.

– В Томск?

– В Томск, господин губернатор. Куда же еще. В Барнауле не слишком нашего брата привечают. У них, у горных, свои замашки…

– А супруга ваша? Здорова ли? Хозяйством, поди, занята?

– Анастасия Прокопьевна, ваше превосходительство, ныне в Москву мной отправлена. Фотографическому делу обучаться. Она и лица варнаков мне вычерчивает, а как выучится, так и карточки отпечатывать станем.

– Отлично. Не знал, что губернские секретари настолько жалованьем богаты, что на дело благое могут средства выделить. Или городничий за казенный счет операцию эту провел?

– Где там, ваше превосходительство. Без благорасположения к семейству моему от Петра Ефимовича Ерофеева так бы словесными сказками и пробавлялись бы. А так-то и подворье нам по божеской цене в наем сдает, и супругу мою в Первопрестольную с караваном торговым принял.

Те же и Ерофеев. Ну не купчина же маньяка этого ищейского на должность определил. Это уже из области фантастики. Скорее чью-то личную просьбу исполняет. И я даже догадываюсь – чью. Только непонятно – если купец так здорово дружит с судьей, чего же ему в начинаниях-то все еще «зеленой улицы» не открыли? Мог ли коллежский советник Нестеровский Петр Данилович – окружной каинский судья, коли этого действительно захотел, надавить на Борткевича с компанией? Мог, конечно. Мог, но не стал. А почему? Крыша не рекомендовала. Не захотел верхний «папа» ссориться с аналогичным товарищем со стороны окружного начальника. Ну да эту мелкую шушеру я к ногтю быстро придавлю. У меня тоже вроде как есть кому поплакаться, если что. А вот на чью сторону встать, как свои интересы соблюсти и в чужие свары не залезть – это вопрос.

Ну, да ладно. Время пока терпит – я не завтра из Каинска отбыть намерен. Сначала нужно уточнить, чей сейчас человек мой будущий агент 007.

– Должно быть, добрейшей души человек, этот купец… Весьма приятно было с вами побеседовать, господин пристав. Весьма. Думаю, вы найдете время еще ко мне заглянуть. Завтра, в это же время, меня вполне устроит. До встречи, Ириней Михайлович. Передайте купцу Ерофееву мое восхищение его бескорыстной помощью…

Длинный носатый и худой Пестянов на фоне казачьего сотника показался еще более длинным и худым. Как вешалка рядом с бабушкиным комодом. Причем оказалось, что это мебель одного гарнитура – они были прекрасно знакомы. То-то там мило раскланялись, разулыбались. «Лопата» Астафия Степановича даже дернулась было потрепать сыщика по плечу, но остановилась на полпути. Меня, наверное, засмущался.

От Безсонова несло кислятиной сгоревшего пороха. Пахло отвратительно, но я сдержался и промолчал. У человека горе, ему любимую игрушку возвращать надо, а тут я со своим обонянием. Все чувства легко читались с лица этого простодушного гиганта.

– Замечательное оружие, Герман Густавович, – траурным тоном прогудел он. – На пять барабанов зарядов ни единой осечки. Спуск мягонький. Толкает, правда, аки конь лягает. Но и то в сторону не отводит. Мастер великий изготовил.

– Понравился пистоль, Астафий Степанович?

– Как не понравится… Да чего уж там, знатная механизьма. Первый раз и держу такое в руках.

– Превосходно. Просто отлично. Значит, вы не откажете мне в любезности принять револьвер в дар?

– Мне? – проблеял казак тоненьким голоском. – Мне?

– Вам, вам… Артемка! Скажи, пусть на стол накрывают. Обедать будем.

Выпили с огромным ребенком по рюмочке. Откушали щей. И еще по чуточке под гречневую кашу со шкварками. Захрумкали огурчиками. Маленькими, шершавыми. Французы их корнишонами обзывают, а Безсонов – детьками. Он брал их из чашки горстями, как семечки, всем скопом впихивал в пасть, и так смачно грыз, что желудочный сок растворил суп за секунды. И каша пошла в гостеприимно распахнутые двери.

И чай с засахаренными фруктами. В общем-то – урюк обычный, но отчего-то не липнущий к зубам, ароматный, с кислинкой. Ароматизированные «одноразовые» чаи из пакетиков рядом с этой «чайной церемонией», как резиновая женщина…

Принесла нелегкая «сладкую парочку» – Борткевича с Хныкиным. Сообщили радостную новость – купцы начали собираться. Ироды. Ничего святого у них нет. Как он там говорил… «Какой-такой павлин-мавлин?! Не видишь? Мы кушаем!»

Ага! Счас. Рядом, с начищенным форменным пальто в руках замер Гинтар. Алый подбой, узкие золотые погончики с двумя «лохматыми» звездами на каждом. По карманам и отворотам рукавов пламенеющие галуны. Мечта киллера, а не одежда. Только еще мишени на спине не хватает. Но смотрится, конечно, шикарно. Богато и представительно. Жаль, в мое время мундиры для гражданских чиновников уже отменили.

А может, и к лучшему. При царях-то жандарму руки не подавали, а при демократии эфэсбэшники – уважаемые люди. Зато будь у меня такое пальтецо, замаялся бы плевки со спины оттирать…

Начальник с казначеем уверяли, что идти недалеко. Тут еще все недалеко. Все население Каинска можно в один железнодорожный состав уместить. Кабы его еще найти, тот состав. Приказал показывать дорогу, а сам придержал раскрасневшегося, млеющего от радости сотника. Хотел переговорить по дороге – чего время терять?

– Вы ведь знакомы с приставом. Верно?

Генерал в центре неряшливой, присыпанной конскими каштанами деревни в дебрях степной Сибири. Попугай в стае серых ворон. Избы вокруг крепкие, с подклетью. Обширные подворья прячутся за крепкими заборами. Лохматые псы на страже хозяйского добра. Устремленные в небо «звездолеты» церквей. Точечная псевдоцивилизованная двухэтажная застройка. Кирпичные избы с декоративными фасадами. Тонны вылетающей в трубу древесины. Пыжится, лезет, старается колония, стремится в люди выбиться. Хотя бы в такие, каких сама себе насочиняла.

– Знаком, ваше превосходительство. Это ж Варежка. Сынок дружка моего – Михайлы. Вместях в омском училище буквицы первый раз увидали…

– Варежка?

– Батя-то евойный, как углядит, что отрок опять от любопытства на что уставится да рот откроет, так говаривал – «варежку-то закрой». Так и прилипло… Ваше превосходительство.

Надо же. Вспомнил о величании.

– Как же его в приставы занесло?

– То судьбинушка евойная. Он и грибы с детства лучшее всех собирал.

– Это ни о чем не говорит.

– Смотря хто спрашивает, Герман Густавович. Варежку медалькой «За покорение Чечни и Дагестана» наградили да домой отправили. Он интендантов одним своим видом до трясунчика доводил. Их благородия ево завсегда за довольствием в штаб отправляли…

– А здесь кто его к месту определил?

– Дык дружок Петра Даниловича и определил. Седачев в Каинске и года еще не прослужил. А до него городничим Сахневич был, Павел Павлович. Из-за них с Нестеровским округ бывало, в шутку, Петропавловским называли…

– И что, хорошим хозяином был Сахневич?

– Последним, – ткнул пальцем-сарделькой в небо казак. И спохватился: – Ваше превосходительство.

– Ныне-то Павел Павлович чем пробавляется?

– В Томске живет, ваше превосходительство. Дом у него там. Комнаты писарчукам сдает в наем. Суров старик. Не каждый его ворчание выдержать может. А мелким чинушам и деваться некуда. Он денежку малую за жилье берет…

Хихикнул. Я еще не был знаком с последним хозяином Каинска, но уже хотел этого знакомства. Судя по рассказу Безсонова, из ума старик еще не выжил.

За разговором как-то незаметно дошли до двухэтажного кирпичного здания, в котором должна была состояться историческая, для меня, первая встреча нового губернатора с представителями купеческого сословия. К обеду морозец отпустил – градусов пятнадцать, не больше. Но небольшой зал был натоплен так, что лица торговцев, наряженных в богатые шубы, блестели от пота. И волосы, расчесанные «с маслом» блестели. Блестели массивные золотые побрякушки на пальцах, цепи на шеях. Новорусский «бомонд». Подмывало заглянуть под меха – а не прячутся ли там малиновые пиджаки?

Вошел. Разговоры – басовитое пчелиное гудение – стихли. Глаза двух десятков собранных в одно место туземных богатеев смотрели на меня, и никто не встал. Даже попытки не сделал. Словно это они, вершители судеб, вызвали меня на суд. Или еще того пуще – выписали модного актеришку и ждут теперь – а ну-ка, брякни чево-нить, рассмеши честной народ… Знали ведь, что аукнется этакая выходка. Знали, но отчего-то не боялись. И это бесило больше всего.

Зеркал рядом не было, но я и так знал, что мое лицо не на много отличается по цвету от подбоя генеральского пальто. И еще знал, что зря собрал эту публику. Стоило выбрать парочку по списку Борткевича и побеседовать тет-а-тет. Поддержать желание строить производственные предприятия, помочь. Остальные потом и сами бы подтянулись. А теперь-то что с ними делать? Взбешенный Гера настойчиво рекомендует обратить внимание на торчащую из-за пояса Безсонова рукоятку немецкого револьвера.

Я пытался просчитать варианты, отгородиться от эмоций, подумать. И плюнул. Может быть, первый раз в жизни. Расслабился и позволил себе поплыть по течению. И вдруг испытал невероятный, на уровне оргазма, экстаз освобождения. Будто могучая океанская волна накрыла меня с головой, смывая, растворяя шаткие преграды, понастроенные во мне толерантным двадцать первым веком. Стало вдруг совершенно ясно, что мне можно педераста назвать пидором и никакое телевидение не обглодает меня за это до костей. Можно дать в морду подлецу, и он не потащит в суд по правам человека. Дуэль, Герочка? Это же прекрасно! Да здравствует дуэль! Это честно, а исход Божьего суда не зависит от толщины кошелька. Только от крепости руки и верного глаза.

В глазах посветлело, но я не торопился отпускать это упоительное чувство. Представьте! Я почувствовал себя свободным. Истинно свободным. И это не имеет ничего общего с вседозволенностью. Это… как ощущение правды. Вдруг начинаешь понимать – это черное, а вот это белое. Вот это правильно, а это против Бога. Именно так. Не против человеческой морали или традиций. Против Бога. Неправильно. И пока я в праве – ничто и никто не способен мне помешать поступать так, как я считаю верным. Именно в тот момент я поставил на кон собственную жизнь и знал, что не умру от пули из дуэльного самопала. Господь не попустит.

Вместе с просветлением в глазах пришло четкое понимание того, что именно и как я должен сейчас сделать. И мне это нравилось.

Пауза затягивалась. Купцы потели, но не двигались с места. Я стоял перед ними, еще одну долгую минуту стоял и молчал. А потом прошипел сквозь зубы. Тихо и зловеще:

– Встать, бл… толстопузые!

Зашелестели по рядам вздохи, взвизгнули предатели-стулья. Потом из первого ряда, кряхтя и упираясь ладонями в коленки, поднялся жилистый старик. Пробил плотину. И уже в эту маленькую дырочку ухнул весь пруд. Задвигались, заскрипели ножками о паркет отодвигаемые кресла. Вспыхнули искрами богатые меха. Вся эта толпа, вся наряженная словно новогодняя елка человеческая спесь, поднялась на ноги.

– Молчать и слушать, – продолжал я голосом мудрого удава Каа. Заметил – действовало. Что-то все-таки есть общего у психологии толпы с теми мартышками – бандерлогами из киплиговских джунглей. – Я пришел сюда, чтобы поведать вам, как мы станем жить дальше. Что при мне будет хорошо и мной будет поддерживаться, а что дурно и за что карать стану жестоко. Но вы, собравшись в гурт, становитесь баранами, а со скотом мне говорить не о чем…

Рванул из кармана список.

– Купец Ерофеев?

– Здеся, ваше превосходительство, – тот самый старик из первых рядов. Кто бы сомневался.

– Через два часа быть у меня в гостинице…

Не ждал согласия. Не появятся сами, приведут под конвоем. Земский судья смеяться по ночам станет, спать не сможет – столько я ему дел заведу. Уголь копать тоже кто-то должен.

– Шкроев?

– Тута, господин губернатор.

– В шесть часов пополудни. Мясников?

– Да, ваше превосходительство?

– Завтра. Девять часов утра. Куперштох?

– А-а-а?

– Хрен – на! Завтра. Одиннадцать часов! Все, кого не назвал, но имеющие что мне сказать… испрашивайте аудиенции в установленном порядке. А теперь… пшли вон, бараны!

Пришлось ждать, пока расфуфыренные богатенькие буратины покинут помещение. Хорошо, Безсонов понимает намеки. Подмигнул, мотнул подбородком в сторону сгрудившейся возле выхода выставки меховых изделий. И вот уже скалящиеся казачки нагайками и пинками подгоняют упирающееся стадо. Не часто мальчикам доведется покрасить забор… Мои «овчарки» особо не стеснялись…

Господи! Хорошо-то как! Птички чирикают. На корявой ранетке хохлатые, похожие на попугаев свиристели переговариваются. Солнышко светит. Снег пахнет влагой – верный признак – весна близко. Еще холодно. Еще зима, но скоро, совсем скоро вся эта белая мерзость исчезнет, превратится в веселые ручьи и скучные лужи. А потом трава. Жизнь. Экологически чистая жизнь.

Безсонов молча топал рядом. Десяток верховых казаков регулировали движение народа на Базарной площади – я не желал неожиданных встреч. Навстречался. Совершенно не тянуло к делам, в тепло, под крышу. Хотелось просто бродить по деревеньке, смотреть на причудливо украшенные резьбой дома, на людей. Хоть на полчаса почувствовать себя туристом…

Краем глаза заметил движение сбоку. Рука дернулась в карман, к оружию, но это всего лишь Степаныч размашисто перекрестился на тусклые купола церквушки. Удивился. Как раньше не обращал на это внимания? Оглянулся, выискивая знакомые жесты. Те, кто не тянул пальцы ко лбу – не христиане. Иудеи, скорее всего. Их в Каинске полно. А вот остальные…

Остальные верили! Не так, не мимоходом, не по привычке. Искренне, от души. Некоторые – и истово. Губы шептали молитвы, шеи гнулись – не от страха, не от уважения к дому Господнему. От благодарности к сыну человеческому, принявшему на себя грехи. Один за всех – тогда. И все к одному – теперь. Как случилось, что все эти люди однажды поверили – Бога нет? Как могли они вот этими руками сбрасывать кресты с колоколен? Какие слова нужно им сказать, чтоб в одночасье стереть тысячелетие благодарности? Свобода? Воля? Власть? Блестящие, словно фантики французских конфет, слова для образованного человека, но что они вот этим сибирякам? Свобода? А кто из них несвободен? Чиновники, купцы и военнослужащие. Остальным-то что? Тайга большой – иди-ка, поищи. Воля? В границах от морали до смирительной рубашки – бери, пользуйся. Власть? На что она им? Кому нужна власть в краю, где от деревни до деревни сотни верст? Что делить?

Но тогда – почему?

Эх, блин. Все настроение пропало. Припомнились непрочитанные письма на столе и грядущая встреча с Ерофеевым. И время. Безжалостное, неумолимое, бесконечное и драгоценное, утекающее сквозь пальцы, как бы ни сжимал кулак, время.

Чудны дела твои, Господи. Глянул на кулак и вспомнил о почерке. То-то папаша твой, Герочка, удивится, если у тебя вдруг почерк изменится. Да знаю. Да точно. Наука есть такая – графология. Изучение характера человека по его почерку. Говорят даже точная наука. Вроде математики. Ну да с этим еще полбеды. Напишем, мол, руку повредил… Стиль письма от возраста и опыта человека тоже меняется… А вот чего с этими вашими ятями и фитами делать? Меня читать-писать в обычной советской школе учили. Потом в институте доучивали. Так что у меня самое лучшее в мире образование. Это не я придумал – общепризнанный факт. Вот только незадача – я читаю-то ваши ижицы с трудом, не то чтоб еще и писать… Если от смены почерка Густав Васильевич еще просто удивится, то от моего алфавита просто обалдеет!

Хороший вариант, Гера! Действительно хороший. Молодец, парень! Хвалю. Чувствуется – растешь над собой, развиваешь соображалку! Действительно, отчего же мне не писать письма на нерусских мовах? Папе на дойче, великой княжне – на хфранцузском. Пожаловаться еще, типа – скучаю по образованности. Не с кем туточки словом импортным перекинуться. Дикие места, дикие люди. Окромя русского да татарского ни на каковском не балякают. Так и забыть можно…

А потом… а потом у меня секретарь будет. Говорил, что знаю, кто мне его подберет? Причем я еще и выбирать буду их лучших представителей. Вот секретарь и будет с ятями документы шпарить, а я милостиво подписывать. На счастье, автограф мы с Герой быстро согласовали. Простенько и со вкусом.

Гинтар принял с плеч пальто. На столе потрескивал угольками вскипевший самовар, но приходилось отвлекаться от чайного натюрморта. Вслушиваться в размеренное брюзжание прибалта, который на немецком рассказывал, какие слухи о подвигах губернатора прилетели впереди меня. Принесла новости вовсе не сорока на хвосте, а вполне себе симпатичная горничная с выпученными от нетерпения глазами.

Оказывается, я вдрызг разругался с купцами, приказал некоторых – в основном иудеев – побить плетьми, а остальных выгнал взашей. Причем еще успел наобещать несчастным все кары небесные и даже – кошмар! – каторгу. Интересно, среди них телепат завелся, или у меня все на лице написано было?

Но и это еще не все. Потом достал из кармана толстенную папку, где «вся-то жистюшка кажного из людей торговых прописана». Где бы взять такую чудесную вещь? Оружие куда более эффективное, чем пресловутый меч-кладенец.

Выбрал из этой мифологической базы данных самых состоятельных, которым приказал самим явиться в тюрьму пересыльного острога. Вот я какой!

6. Колыванские мысли

В сторону Колывани удалось выехать лишь в субботу, 29 февраля. Дела задержали.

Не зря говорят: понедельник – день тяжелый. Вот затеял ту историческую встречу с купеческим населением Каинска в первый день недели, и что вышло?! На импровизации только и выехал.

И никто ведь не подсказал. Для них-то это как само собой разумеющееся. А мне-то откуда знать? Ну, проезжал этот Ирбит по дороге – село, чуть больше деревни. Много каменных зданий. Часть из них двухэтажные… Да мало ли. По сравнению с Екатеринбургом – мухосрань. Только я в январе проезжал, а жизнь там, оказывается, в феврале кипит. Ирбитская ярмарка! По обороту только Нижегородской уступает. Купчины, что победнее, давно уже там, а богатеи приказчиков заслали да вестей с телеграфа ждут. Часам к двум-трем там самый торг начинается. А я их от дел оторвал, не подумавши.

Да и они хороши. Как дети – обиделись. В неуважении меня заподозрили и сидячую забастовку устроили. Если бы не благоразумие стреляного воробья – Ерофеева-старшего, их бы не нагайками по домам разгоняли, а шашками по погостам…

Пока ждал первого из вызванных «на ковер» бунтовщиков, прочел наконец письма. Поднял настроение. Ее Императорское высочество, великая княжна Елена Павловна на изысканном, образном и замысловатом русском языке поздравляла меня с получением высокой должности. Но не только! На поздравление бы и телеграммы хватило, а тут текста на страницу. «Мой милый Герман, – писала эта обогнавшая время женщина. – Зная твою неуемную энергию и приверженность прогрессу, верю, что долг свой в управлении столь обширными пространствами исполнять станешь ревностно. Столь же истово, как брался за любую должность, на коей судьба тебе быть завещала. Об одном только заклинаю тебя – будь добрее к людям. В земной юдоли своей человеки и без нас обременены многими страданиями. Кои удесятериться могут, коли ты их, как и прежде, лишь колесами зубчатыми в государственном интересе почитать будешь. Впрочем, это продолжение наших давних споров, о которых я все еще продолжаю скучать. В любом случае, знай – мне дорога твоя светлая голова и у меня ты найдешь самую горячую и преданную поддержку…» Отлично! Уж кто-кто, а великая княгиня-то точно имеет доступ к телу государя-императора. Может быть, со всякой ерундой она к царю из-за меня и не побежит, но вот с проектом Томской железной дороги я ее точно попрошу помочь.

Письмо от отца не блистало изящными оборотами. Я бы даже сказал – было сухо, как военный приказ. Однако и оно мне понравилось. Старый отставной генерал извещал своего младшего сына, то есть меня, о том, что его старый приятель – «ты знаешь, о каком господине я говорю» – предупредил о готовящемся решении Государственного Совета касающегося дальнейшей судьбы уральских заводов, «акции коих я тебе передал». И по сведениям этого господина – акционерам не стоит ждать ничего хорошего. В связи с этим Густав Васильевич отправил за мной вслед «известного тебе стряпчего» для оформления доверенности на право продажи «сих ценных бумаг». В столице наблюдался определенный ажиотаж к участию в акционерных обществах со стороны высшего света. Так что «покупатели найдутся всенепременно». Этот же юрист должен был разыскать моего старшего брата Морица. Либо в Омске, либо «если влекомый воинским долгом, брат твой уже выступил в Семипалатинскую крепость», – в северном Казахстане. Естественно, с тем же заданием. У Морица тоже были бумаги несчастных Кауфских заводов.

Самое для меня чудное заключалось в самом конце письма. Там, где обычно должны помещаться слова любви. «Густав, не смей волноваться, – писал отец моего Геры. – Денежные средства, полученные мною с торгов за принадлежащие тебе бумаги, будут помещены в новомодную Сберегательную кассу Государственного банка. Или любое другое место по твоему указанию. Не позабудь составить соответствующий документ». Дата. Подпись. Странные отношения. С одной стороны, вроде как вырисовывается крупная кучка готовых к инвестированию средств, а с другой – до слез обидно за лишенного родительской ласки Герочку.

Тот даже удивился сначала, а потом почему-то кинулся меня утешать. Тут у меня и вовсе бардак в мозгах случился. Окончательно перестал понимать, кто теперь кому кем приходится и как мне к этому нужно относиться.

Ерофеевы, отец с сыном, именно таким ошарашенным меня и застали. Поклонились и замерли на пороге, не зная – то ли бежать от этого непонятного начальника с шальными блестящими глазами, то ли в ноги падать и каяться.

Выручил всех Артемка. Самовар притащил. Варенье, мед, сдобу – это уже горничные, а вот полуведерного великана с натянутым на трубу сапогом – казачок. Под чаек с крендельками и разговор как-то легче пошел.

Хорошо поговорили. Петр Ефимович-то все больше помалкивал, пыхтел да пристально в рот смотрел из-под густых седых бровей. А вот сын его, Венедикт Петрович – моих, в смысле – Гериных, лет – тот сразу загорелся, едва понял, о чем я речь веду. Он вообще показался мне не похожим на своего отца, степенного, былинного купчину с окладистой бородой. В мать, наверное, пошел. И черты лица и повадки другие.

Жаль, Венедикт не решился ехать со мной в Томск. Не помешал бы доверенный и, главное, мыслящий сходно, прирожденный промышленник. Но и так много точек соприкосновения обнаружилось. Оказалось, что старший из сыновей Петра Ерофеева тоже озабочен бестолковым, принесенным из России и не адаптированным к Сибири способом земледелия. Недалеко от Каинска даже затеял ферму, где хотел делать все по науке.

Рассказал Вене о Дорофее Палыче. Порекомендовал сманить парня из почтового ведомства. Пообещал поискать ученого агронома и, если они вообще уже существуют, – зоотехника.

Поговорили о паровых машинах, которые Ерофеев-старший назвал «адским движителем». Младший механики не пугался и, видимо который уже раз пообещал обязательно освятить мельницу, куда планировал ее поставить.

Именно в связи с паровиком всплыла тема Ирбитской ярмарки. Стало немного стыдно, но я держался. Извиняться было нельзя. Не поняли бы. Тем более что ничего особо предосудительного я натворить еще не успел. Ну, погонял купцов плетками. В своем праве – они тоже должного почтения не проявили…

Так вот. На этой самой ярмарке неподалеку от Тобольска можно было купить черта лысого и бабу в ступе, не говоря уж о машине. Урал рядом, и купцов оттуда приезжало изрядно. Вопрос в другом. Как этот груз в Сибирский Иерусалим притащить? «Она чай не пуховая перина – в мешок не сунешь». Вариант с разборкой-сборкой купцами не рассматривался. Сломать вещь легко, а кто ее тут чинить будет? И по Оми баржа с такой тяжестью не пройдет, специально узнавали. Предложил подумать о доставке груза в Омск или Колывань, а уж оттуда как-нибудь… Механика, знакомого с работой техники, тоже в Томске поискать нужно было. Все записал в блокнотик. Мало ли – закручусь в заботах, позабуду. А люди надеяться будут, ждать.

Спросил, зачем они хотели винокурню? Куда спирт продавать-то? Поди, полно уже самых хитрых. Тут вдруг сам Петр Ефимыч оживился. Оказывается – это его идея. Неторопливо, но без единой заминки всю идею мне поведал. На Алтай и Степной край нацеливался старый. Туда бухашку возить хотел. Да бог в помощь. Особенно если обратно шерсть и кожи повезет. Чего войлоки у инородцев покупать, самим дешевле валять. И сукно опять же…

Спирт гнать глава рода намеревался из пшеницы. Экий эстет, блин. Чем ему сахарная свекла не угодила? Сахар тоже товар добрый. Задумался старый, а Веня аж плечи расправил, кулак в бок упер. Гляди, батя – полчаса с ученым человеком беседу ведем, а уже столько полезного!

«Батя» взглядом сынуле много чего сказал. Вроде на один только миг от лица моего глаза отвел, а Веня сдулся как дирижабль. Наверняка дома еще и руками добавил – мужик на следующий день ко мне с новыми вопросами прибежал, так под глазом красочная печать синела.

Велел готовить новые прошения и не медлить. Пока я в Каинске – подпишу. Разговор уже заканчивали, вот-вот раскланиваться – пришел Шкроев. Ерофеевы к стульям тут же прилипли, не оторвешь. Все понятно. Конкурент. Интересно, о чем с ним говорить буду.

О водке, о чем же еще?! Иван Васильевич профессию менять не хотел. Как торговал оптовыми партиями хлебного вина, так и продолжать намеревался. И винокурня ерофеевская ему даже не как кость, а как бревно в горле была. Постарался объяснить, что слияние интересов и капиталов всегда выгоднее вражды и конкуренции. Вот если бы производство вместе финансировали, но один только производил бы, а другой только продавал? И вина больше изготовить можно и продать больше.

Вроде задумались. Ближе к ужину выпроводил всех троих. Сказал – если к завтрашнему дню не договорятся между собой, подпишу шкроевское прошение. Пусть будет конкуренция. Хотя не хотелось помогать этому царскому тезке. Не понравился он мне. Мутный какой-то.

Вечером под чутким Гериным руководством писал письма. Парень похвалил и мой новый почерк, по его мнению на его старый был очень похож. Княгине живописал Сибирский тракт, описал в общих чертах свои мысли о развитии губернии, поделился наблюдениями за сибиряками. Вышло вполне мило. На всякий случай, чтоб не показывать изменившихся в одночасье взглядов на роль человека в государственной машине, немного прошелся о долге каждого подданного. И высказал некоторые сомнения. Будем меняться медленно. Интересно, что она ответит. Особенно о железной дороге. Воровство голимое и коррупция в ведомстве путей сообщения такую репутацию сделали, что в Санкт-Петербурге в приличном обществе о новых проектах говорить не прилично. Но я рискнул. Мне нужно.

Генералу Густаву Васильевичу написал три строки: «Отлично. Сберкасса вполне подойдет. Я вас тоже люблю и уважаю, отец». Гера фыркнул, но возражать не стал.

Борткевич с Хныкиным заявились с утра пораньше. Пил кофе и слушал их жалобы на окружного судью. За стол звать не стал. Нафиг они мне нужны, настроение только портить. Пообещал разобраться с каждым и наказать кого попало. Сладкая парочка благодарила до слюней и, радостная, ускакала в предвкушении. Почему-то ни одному, ни второму в голову не пришло, что «прилететь» может и им.

«Стяжатель и скрытый якобинец» Мясников явился как немецкий поезд – точно по расписанию. И принес с собой пухлую папку с подборкой выписок из законов Российской Империи, согласно которым он имеет право заниматься производством в Каинске. Поинтересовался у него, в каком именно месте упоминается именно Каинск? С юмором у сально-свечного короля оказалось не очень, и минут пять был вынужден слушать цитаты из следующей пачки. Гера плакал от хохота, а я попросил Артемку принести еще кофе. Законы под оладушки шли лучше, чем без них.

Когда надоело и напиток в кофейнике кончился, спросил:

– В вашей папке, Дмитрий Федорович, случайно не найдется прошения на строительство тех фабрик, что уже имеете?

Вы когда-нибудь видели растерявшийся компьютер? Я раньше тоже. Теперь знаю, как он мог бы выглядеть. Особенно, когда добил:

– Что ж так? Пришли к губернатору, а тому и подписать нечего! Сегодня же! Слышите? Сегодня же прислать мне документы! И потрудитесь присовокупить к ним прошения на обустройство суконной мануфактуры и валяльной фабрики. Поставки шерсти от инородцев организовать сможете?

– Не смел и надеяться, ваше превосходительство, – пролепетал скрытый якобинец и открыто затюканный тупоголовыми туземными князьками Мясников.

– Плохо, господин купец! Плохо! Отправляйтесь оформлять бумаги. И впредь потрудитесь приходить лучше подготовленным!

В общем, вторник начался гораздо лучше понедельника.

И представляете! Тело само вспомнило, как держаться в седле. Стоило отвлечься – оно, мной нежно любимое, крепко усаживалось и уверенно поводья держало. А как только глупым мозгом пытался понять – что происходит, тут же съезжал набок и коняга надо мной ржал. Так что удовольствие оба получили – и я и лошадь.

На конную прогулку, конечно же, сотник вытащил. Третий десяток его казаков встречать. Пришлось соответствовать.

Хорошо, Варежка вовремя пришел. Опоздай минут на пяток и могло некрасиво получиться. Сидел бы ждал, пока я по окрестностям на резвом хохотуне разъезжаю. А так и поговорили по дороге. В общем-то, ни о чем. «За жизнь», как говаривали в мое время. Мне было важно понять, что он за человек и можно ли ему доверять. Я ж его на место главного добытчика чужих и хранителя своих тайн прочил. Как такому не доверять. Либо так, либо ну его нафиг. Пусть бы и дальше в своей Барабинской степи обглоданные волками трупы по дорогам собирал.

Парень не разочаровал. Умный, наблюдательный. Язык за зубами умеет держать. Я ему свою сказку рассказал – о том, как молодой и ничего не умеющий поручик с Кавказа домой вернулся… Слушал внимательно. Иногда бросал на меня взгляды. Но молчал. Лишь кивнул, когда я поделился планами – навестить окружного судью по месту его основной работы. Договорились встретиться на следующий день. Пообещал рассказать ему о возможном грядущем.

Куперштох пришел-таки немного раньше назначенного времени. Так чтобы мало ли что. Правый карман его… ну не знаю, как эта одежда называется… вроде длиннополого сюртука, заметно оттопыривался. Рентгена у меня нет, но я и так знал, что там. Конечно – деньги! Зачем бы еще честный иудей понадобился гражданскому губернатору?

Приятно было его разочаровать. Впрочем, он в долгу не остался. Просто убил меня наповал, открыв страшную тайну – зачем подавал прошение на открытие винокурни, если знал – обязательно откажут. Думаете – на авось? А вдруг гои все-таки разрешат и нескладный, угловатый такой весь, еврей сможет поправить свое финансовое положение? А вот и нет.

Оказывается, в Каинск постоянно, пусть и не по доброй воле, приезжали на жительство иудеи из европейской части России. Естественно, мошна у них не занимала много места. Местная община, конечно, помогала единоверцам, пока не был открыт исключительно тонкий способ образования первоначального капитала. На вновь прибывшего покупалось разрешение винной торговли. Небольшая рюмочная у тракта за год легко зарабатывала хозяину на открытие «красивой» торговли или ремесленной мастерской. Забегаловка передавалась следующему страждущему, и цикл повторялся.

Так вот именно тут и пряталась основная проблема. Сибирские виноторговцы вовсе не стремились продавать евреям водку. Ибо все годами наработанные схемы и каналы оптовой торговли разбивались о безусловный торговый талант этого гонимого племени. Там, где русские продавали сто ведер хлебного вина по рублю оптом, какой-нибудь Изя выторговывал то же количество в розницу по три.

Последнее же время, когда успехи русского воинства в продвижении границы все дальше на юг, открыли новые рынки сбыта, каинским евреям и вовсе хоть плачь. Нет для них жизненно необходимой жидкости и все тут. Вот и собрали гигантскую по местным меркам взятку – аж десять тысяч серебром. Уговорили Мойшу Цехевского стать Алехиным и подали прошение. Борткевич деньги взял, но положительного решения все еще не было. Чиновник отговаривался тем, что будто бы отправил бумаги в Томск. Это я знал, что окружной начальник их попросту кинул, а деньги присвоил. Они же продолжали ждать…

– Господи милостивый, зачем же так сложно-то? – возопил я. – Что ж вы, богоизбранное племя все в лоб, как турок какой, кидаетесь! Наш государь-император, в бесконечной мудрости своей, запретил иудейскому народу производить спиртное. Но ведь владеть и производить – это разные вещи!

Лейбо Яковлевич меня не понял. Закатил свои большие, влажные, грустные – словно со святых ликов – глаза и принялся спорить. Пришлось объяснять, что закон не препятствуют евреям владеть долями в любом производстве. Потому что доля – это имущество, а Империя чтит право своих подданных владеть имуществом. Производить ведь и другие могут… Вон, те же Ерофеевы, например. И продавать водку вкладчикам в совместное предприятие точно не откажут. Получится, что и волки сыты, и овцы съедены.

Но в оплату за дельный совет, и даже, если нужно за посредничество в этой сделке потребовал от еврейской общины содействия. Не денег. Нафиг мне их деньги не нужны. Связи! Они ведь со всей Россией в сношениях, да и в Европе о них не забывают. Этот вот самый Куперштох, судя по хныкинской справке, аж в Лейпциг на ярмарку меха отправляет. Подозрение есть, что белка там соболя изображает. Да только мне-то что с этого? Желают европейские господа сибирских мехов – получите.

Люди! Специалисты! В разных областях. Механики, судостроители, агрономы, железнодорожники. Причем – только те, кто в Сибирь навсегда, на постоянное место жительства, переехать согласен. Мне даже «с доставкой на дом» не надо. Сам могу. А вот найти, договориться – тут помощь ох как нужна. Нет у меня сети агентов по всему миру. А у этого мосластого Куперштоха есть.

– Я не еврей, – заявил я, отправляя Лейбо Яковлевича на совет к лучшим представителям не маленькой иудейской общины. – Я русский немец и евреем никогда не стану. А вот врагом или другом евреям на моей земле могу стать. Передайте, любезный, это своим… единоверцам. Мы можем враждовать или быть полезными друг другу. Именно об этом сейчас идет речь…

Скромно одетый богатей покосился на валяющийся без дела на столе пистоль – наверняка уже наслышан о моих подвигах – и заторопился. Думаю, никогда еще ни один «новоиерусалимский» иври не приносил в кеhила такой многообещающей вести.

Минут десять после того, как за Куперштохом закрылась дверь, выдумывал способ казни для Борткевича. Фантазия разыгралась не на шутку. Гера орал «хватит, хватит» и бился в истерике от хохота. Я вообще заметил – чувство юмора у нас с ним нивелируется. Он теперь легко понимает мои шутки, я его. И подсказывать он стал до того, как спрошу. Иногда, кажется – сам знал, сам помнил – настолько естественным стал чужой шепот в голове.

Причем ему, похоже, к моей памяти доступ открылся. Копается там, роется. Порой за объяснениями обращается. Как-то он спросил – я ответил. Про уран и атомную бомбу. Он часа три молчал. Пока не заявил, что ему жаль этот мир в будущем. Жить с занесенным над головой мечом… Рожать детей и знать, что все висит на волоске… Вялотекущий кошмар! Потом еще добавил, будто теперь понимает, почему ему иногда кажется, что у меня мозги набекрень…

В конце концов, наш с Герой военно-полевой суд постановил: окружного начальника обобрать и сдать судье. Если, конечно, с Нестеровским получится договориться. Я же не хочу оставлять за собой пепел и тлен. А если ничью сторону в этом затянувшемся противостоянии не выбрать, тут такое начнется! Атомную бомбу на Каинск тратить не понадобится.

Взялся за газеты, до которых утром руки не дошли. «Томские ведомости» – других не завезли еще. Причем странно как-то. Три номера – пятый, от 31 января, шестой от 7 февраля и восьмой, от 21 февраля. Словно кто-то специально подборку сделал. Хотя… седьмой номер вроде вчера просматривал… Тем более странно!

Пятый просмотрел по диагонали. Пока не открыл тетрадку с последней, неофициальной частью. Грешным делом, искал обычные для этой вкладки сведения о происшествиях в губернии, а нашел статью Николая Ядринцова «О Сибирском университете». Вдохнул глубоко, да так и не выдохнул, пока не прочел до конца.

И тому было целых три причины. Первая – конечно же меркантильная. Создание высшего учебного заведения в Томске враз и навсегда покрыло бы все мои потребности в специалистах. Достаточно было бы оказывать «пасторскую» поддержку, направлять в нужную сторону исследовательскую работу, а на выходе получать нужные технологии и людей, умеющих их применить. Плюс – бесконечный, болезненный энтузиазм новорожденных сибирских студентов…

Однако насколько мне было известно, в той, оставленной мною в будущем, истории так необходимый региону университет появился только в конце восьмидесятых. Причем на этот же период пришлось и время наивысшего расцвета губернской столицы. Потом случилось непоправимое – Транссиб промахнулся мимо Томска. Триста лет героических усилий по облагораживанию, развитию города были принесены в жертву спорной экономической целесообразности.

Я никогда не задумывался, насколько связаны были между собой факты открытия вуза и расцвет купеческого Томска. В любом случае, даже не принимая во внимание мои личные потребности, университет – это статус. Первый за Уралом университет – это суперстатус. Это заявка на звание Столицы Сибири. Добавим сюда железку, и получим полное и безусловное превосходство нежно мною любимого города над любым другим – от Казани до Ново-Архангельска на Аляске. Теперь представьте мое удивление, когда сейчас, в последние дни зимы 1864 года, будем считать за двадцать лет до, я обнаружил этот материал. Чем не вторая причина?

Третья скрывалась в личности автора статьи. Немного найдется коренных томичей, кому имя Николая Ядринцова ничего бы не говорило. Честно говоря, еще в школе историей этого человека вместе с другом евойным, господином Потаниным начинались и заканчивались уроки «патриотизма» или «краеведение». Основная причина их известности вовсе не в просветительской, исследовательской или публицистической деятельности, хотя и на этой ниве товарищи исправно трудились. Нет. Просто их суету в каком-то бессмертном творении высоко оценил Ленин. И, по мнению вождя, были они славными борцами за светлое будущее пролетариата и жертвами царской охранки.

В памяти откопались сведения о «областниках» – то есть заговорщиках, желающих отделения Сибири от Российской Империи. Так вот, тот самый Гриша Потанин, друг Коли Ядринцова, «краеведами» и назывался как их идеолог и лидер. И я ни секунды не сомневался – раз «всплыл» один, значит, где-то неподалеку припрятан и второй. А теперь вопрос, господа знатоки! Мне такие люди нужны?

Сложный, действительно сложный вопрос. С одной стороны – деятельные, любящие свой край и радеющие за его жителей господа лишними не будут. С другой – Третье отделение Кабинета Его Императорского величества и весь жандармский корпус в придачу. Не ошибусь, если скажу, что господам жандармам мое близкое знакомство с заговорщиками покажется весьма подозрительным. Да чего уж там. Прицепят «паровозом», и стану я такой же жертвой охранки с высокой оценкой от товарища Ленина. Только вот об университете и о чугунке, с этаким-то аттестатом, можно будет забыть. Неравноценный обмен, не находите?

Информации не хватало. Планы в отношении политического сыска требовалось менять уже сейчас. Придется сотрудничать с жандармами плотнее, чем собирался. И ждать явления деятелей областнического движения. А там… Или найти им применение, чтоб всякую дурь о сепаратизме из головы вымыло, или занятие им найдут более суровые господа.

В шестом номере «Ведомостей» привлекли внимание статья от Сибирского Телеграфа. О нем самом. Хвастались, что провода дотянули аж до Иркутска. Как я понимаю, это значит, что дальше на восток страна обходится голубями. Жуть. Показательно с точки зрения эффективности управления. Ни Кузнецк, ни Барнаул с Бийском не упоминались вообще. Глушь и медведи по улицам бродють… Как администрировать губернию, большая часть которой не обеспечена надежной связью? Интересненько!

Восьмой номер добил. Снова статья об университете! На этот раз – перепечатка из «Санкт-Петербургских ведомостей». Автор не указан, но он, несомненно, одного поля ягода с Ядринцовым. В материале «Еще о Сибирском университете» рассматривался финансовый аспект проблемы. Выводы вполне ожидаемы. Если что-то очень хочется – любые сведения можно изогнуть в нужную сторону. Но тут неведомый корреспондент выразил надежду, что обязательно найдутся желающие проспонсировать… В общем-то верно. Я и сам дал бы… Тысчонку.

Кстати о деньгах! Чуть не забыл! Кликнул Артемку. Велел отнести записку окружному начальнику Каинского общего окружного управления, коллежскому асессору Борткевичу, Фортунату Дементьевичу. И пригласить ко мне пристава гражданских и уголовных дел, губернского секретаря Пестянова Иринея Михайловича. Именно в таком порядке.

Написал вот что: «Говорил с Куперштохом. Вам требуется объясниться».

Для Варежки же у меня было задание. Очень меня заинтересовал добродетель, подсунувший подборку газет со статьями об университете. Телеграфные новости – явно примитивная попытка пустить пыль в глаза, а в случайности я давно уже не верю…

Между Каинском и Колыванью триста восемь верст. Двенадцать станций. Десять ночевок. Достаточно, чтоб вспомнить насыщенные событиями дни в Сибирском Иерусалиме. И совершенно удручающе мало, чтоб наговориться с попутчиками. Бедному старому Гинтару теперь не до сна. Какой уж тут сон, когда в дормезе постоянно кто-то с кем-то беседует. Нет-нет и смех слышится. В том числе – женский. Да и сам прибалт изменился. Совсем немного, на мой взгляд, и кардинально, по мнению Герочки. Все такой же угрюмый и колкий, но хотя бы в разговор стал встревать. Причем по-русски. Еще бы! На старости лет сделаться распорядителем, по местным меркам, весьма внушительного состояния…

Государственный банк Российской Империи при обмене серебряных монет на ассигнации использует курс один к трем с половиной. Обратно, бумажки на монеты, вообще не меняются, оттого и не официальный курс здорово от официального отличается. Гинтар считает, что один к четырем – вполне справедливо. Я не спорю, мне все равно. Я ни туда, ни обратно менять не намерен.

Самая крупная купюра – билет Казначейства России в пятьсот рублей. Этакая мифологическая бумажка. Все знают, что она есть, только никто ее в глаза не видел. Лежат у кого-то в надежном сейфе пачки таких банкнот, а по стране бродят ассигнации номиналом поменьше. Сотенки. Они же – «государственные» – с надписью «Государственный кредитный билет». Эти вполне распространены. У прибалта в волшебном саквояже таких много.

Много, но далеко не такой ворох, как тот, что притащил в холщовом мешке Борткевич. Вот вроде умным человеком кажется. А разволновался, как юнец. Прибежал, в мыле весь, в ноги бросился. Прощения просил. Избавить его от соблазна великого просил и мешок свой мне в руки совал. Всего-то четыре пачки денег, если правильно собрать да уложить. А в рассыпную – полмешка.

Действительно соблазн. Такой соблазн пережил – пнуть это существо, как пса шелудивого, и в нежные руки судьи передать. Сдержался. Участь его другая ждала. Такая, что, быть может, моему ногоприкладству рад был бы.

– Возьмите, батюшка ваше превосходительство! Возьмите, Христа ради прошу!

Было бы дело только в несчастных обобранных и кинутых евреях – взял бы. Мне бы пригодились. Но я не только за Куперштоха на начальника обижен был. Скорее за стиль и метод его работы. За «нельзя». За подавление и непущщание любой инициативы. За интриганство и лесть. За самые обычные явление среди туземной чиновничьей братии, которые я намерен был выжигать каленым железом.

– Нет. Не возьму. Что ж это ты мне взятку, что ли, суешь, собака?

– Возьмите, милостивец. Возьмите, господин губернатор. Чтож мне теперь, их в мусор выбросить, что ли? Или первому встречному…

А вот идея с первым встречным мне понравилась. Не знаю, от ума большого он это сказал или по дурости брякнул, но у меня даже «встречный» готов был. И далеко ходить не надо… Борткевич, как осознал, что я слугу своего имею в виду, прямо как был – на коленях – к Гинтару переполз. Руку целовал. Старик и размяк. Согласился снять с бедолаги обузу. Они еще полчаса ее пересчитывали да за ветхие или надорванные бумажки лаялись. Потом тесемками пачки перевязывали…

В этот день как-то так получалось, что почти все посетители с деньгами являлись. Только коллежский асессор ушел, только Артемка на стол пыхтящий самовар приволок, нарисовались Веня Ерофеев с фингалом под глазом и братом Ваней. И не поймешь ведь – то ли на запах сдобных «жаворонков», то ли деньги к деньгам…

Благодарить стали. Вдвоем. Поддакивали друг другу и друг друга дополняли. Да складно так, словно всю ночь репетировали. Оказалось – нет. Как до дому от меня дошли, отец перво-наперво мудрость передавать стал. Воспитывать. Чтоб не лез с прожектами своими поперед и родителя дурнем да тугодумом перед генералом не выставлял. Потом помолились всей семьей. Повечеряли. Тогда уже за расчеты сели. Впятером. Четыре у Петра Ефимовича сына, оказывается. И все четверо окружное училище закончили. Образованные. Глава семьи только цифирь складывать да автограф свой в книгах выводить и умеет, а о детях позаботился. Умеет старик вперед смотреть. Все бы так!

Спорили до хрипоты. За ночь кипу дорогущей бумаги извели. О костяшки счетные все пальцы пооббили. Женское население усадьбы так перепугали, что те ножи и топоры прятать кинулись. К утру итоги вывели.

Долго смотрел седовласый Ерофеев на чистовой расчет. Потом встал, низко Венедикту поклонился да за науку отцовскую простить попросил. И еще сказал, что негоже человека государева, что милость великую им явил, прибытком будущим весь род до правнуков обеспечил, без подарка оставлять. Хотел уже старшего сына ко мне отправлять, да тут делегация от евреев заявилась. Пришлось снова молиться и за тот же стол садиться. Умеет, конечно, племя иудейское торг вести – не отнять. Но и Ерофеевы не пальцем деланы. К обеду стряпчего позвали – договор писать и прошения на фабрики с мануфактурами.

– Если не секрет, Венедикт Петрович, скажи – сколько Куперштох в вашу винокурню вложить должен? – полюбопытствовал я.

– И в винокурню, и в свеколку с сахаром, ваше превосходительство! Сто пятьдесят тысяч ассигнациями…

Хмыкнул. Думаю, не на много ошибусь, если скажу, что в ерофеевских расчетах итог ближе к миллиону получился. Понятно – не сразу. Понятно, что путь еще не малый впереди и работы непочатый край, но теперь им хотя бы понятно, за что бороться.

– Прими, благодетель, не откажи! – взмолился розовый от смущения Иван. – От всей семьи нашей, батюшка вот передать велел.

И, главное, снова «билетики». Может, и не полная пачка, но уж половина – точно. Вкусная такая, замечательная половинка. Только брать нельзя. Против правды это. Я и делать ничего не делал. Идею со свеклой подсказал – так крестьяне, что ее выращивать согласятся, прибыль вчетверо больше, чем от пшеницы, получат. А значит, покупать смогут больше. И детей учиться отправят. И с углем для паровой машины так же. И с фермой. Выходит – это дело не мое личное, а государственное.

И не брать – нельзя. От души ведь дают. Не вымогал и нож к горлу не приставлял…

– Слушайте меня внимательно, купцы Ерофеевы. И другим передайте! Я, Герман Густавович Лерхе, исправляющий должность начальника губернии, поборов с торговых да промышленных людей не брал и брать не стану…

Лица братьев скисли. Легко догадаться – что именно им скажет батюшка, если они деньги обратно домой принесут. Но торопиться нельзя. Тон такой выбрал, пафосный. Поспешишь – решат, что крутится новый губернатор аки ерш на сковородке. Словами громкими прикрывает стяжательство.

– Однако ж! Вот Гинтар Теодорсович. Он – глава вновь открытого Фонда содействия губернского управления. Ему вклад можете сделать, и впредь не забывать. Фонд много чего хорошего делать станет. В том числе и следить, чтоб прошения к нужным людям попадали… А мне лично – и вашего доброго слова довольно. Я не о себе пекусь, о государственной пользе!

Фух. Вроде нормально получилось. И, главное, вовремя. Седой слуга вот только головой качал, сомневался. Но это не на долго. Как только подписал документы ерофеевские, распрощались с братьями и сели с Гинтаром Устав фонда писать.

Костяк идеи давно в голове жил. Обрастал помаленьку мясцом. Сухожилия связывали разваливающиеся части, конечности обтягивались кожей. Не хватало двух самых главных частей – сердца и головы. А тут как-то вдруг сразу – и то и это. Распоясавшиеся, ожившие без этой пресловутой «черты оседлости» в Сибири евреи, посредством лихоимца Борткевича, дали сердце. Что за фонд без денег? Самое его существование – это обоснование движения средств в нужную сторону. От желающих дать к нуждающимся в получении.

А бережливость Гинтара натолкнула на мысль сделать из него управляющего. Голову. И человек на своем месте, и всегда под присмотром, и мне руки развязывает. Прибалт сначала даже возражал. Вяло и не изворотливо. Повторял, как попугай, одну и ту же фразу с разными интонациями в ответ на все мои доводы: «Что же я батюшке вашему скажу»? Будто у Густава Васильевича забот больше нет, только отчеты со слуг собирать. Гера вон не даст соврать. В их петербургском доме одних истопников двое. Повар и повариха с помощниками. Горничных пятеро. Конюх-форейтор. Генеральский адъютант постоянно в доме еще проживает… Вот вся эта орда с самого утра бумаги отцу и несет. Как представил, смешно стало…

Потом Гинтар по существу вопросы стал задавать. О доходной и расходной частях фонда. О контрольном органе и попечительском совете. Сели записывать. Гера мой юридические термины прямо под руку подсказывал. Старик – финансовые. Я за тот вечер много нового о седом слуге узнал. Тайну – где стрелять научился и людей убивать без моральных сомнений – он мне так и не открыл. А вот о том, что в Ревельском финансовом училище обучение проходил, поведал. Ох, чую, «сколько нам открытий чудных» готовит битый жизнью прибалт. В одном лишь сомнений нет – не предаст. Есть что-то этакое, связывающее крепче клятв слугу и старого генерала. Нечто, от чего Гинтар даже имя отца с придыханием произносит.

Забегал Варежка. Попросил его прояснить для меня один презабавный вопросик. Тот сначала фыркнул в усы, а потом, дослушав объяснения до конца, кивнул. Проблема стоила его усилий.

Артемка принес счеты. Прикинули суммы и распределение фондов по направлениям. Позвали сотника. Пытали его по поводу цен на стройматериалы и стоимость работ. Он оказался настоящим партизаном: «Кирпич отобрать, артельных мужиков на стройку нагайками загнать… А сколь за это платить, о том я не ведаю. В губернии на то архитехторы имеются!» Кстати, чуть не забыли проектные работы! Не напомнил бы об архитекторах, могло некрасиво получиться…

Ночь уже была, когда с уставом и планами на первое время закончили. Отдали черновики документов хозяйке гостиницы. Обещала, что к утру переписанные вернет, в трех экземплярах и каллиграфическим почерком. Сервис, блин. До появления ксероксов еще сто лет…

В казне еще даже официально не зарегистрированной общественной организации уже было сорок шесть тысяч пятьсот рублей. Полторы тысячи я выделил. Это те деньги, что местные чинуши с купцов в мою честь собрали. Посчитал правильным присовокупить их к средствам Фонда.

Хорошо день прошел, даже вспоминать приятно. Большущее дело сдвинулось с мертвой точки. Дело, призванное дать мне работающий с максимальной эффективностью административный аппарат.

И в мое время, и здесь – всюду одно и то же. Чиновникам назначена слишком маленькая зарплата, ибо быть государственным служащим, по мнению правителей – великая честь. Но чтоб соответствовать статусу, требуются дополнительные расходы. И одеваться нужно строго да представительно. И кушать не что попало. Машины, дети в дорогих школах, отдых в ведомственных профилакториях… А где деньги, Зин? Тут и начинается вторая часть знаменитого Марлезонского балета. Чиновник начинает брать взятки. А ему дают. Хотя бы потому, что на Руси принято благодарить за добро. Раз отблагодарили, другой, третий. Потом обиделся на неблагодарных, а там уже и «благодарность вперед» начинается. Те же, кто без благодарности придет, от бюрократии и погибнут.

И как, спрашивается, с этим бороться? Каторгой? Так не пойманный не вор. Все знают, что берешь. Знают – за что и сколько. И никто не сдаст. Потому что удобно и предсказуемо. А ты и законов-то больше никаких не нарушаешь. Делаешь свою работу и получаешь за это достойное вознаграждение…

Можно, конечно, поднять жалованье до таких пределов, что потерять доходное место станет полной жизненной катастрофой. Думаю, от этих пределов казна любого государства мигом опустеет. Но мы же пока чисто теоретически рассуждаем, правда?

Подняли зарплату. Взятки брать перестали. Увеличилась ли эффективность управления? А вот вряд ли! Сначала и ненадолго – возможно. Но потом упадет, причем резко. Потому что деньги ежемесячно в кассе выдадут вне зависимости от того, работал ты вообще или начальнику помогал кроссворд отгадывать. А посетители и прочие попрошайки очень скоро назойливыми «мухами» будут восприниматься. Нет, конечно что-то делать все-таки будут. Отчеты будут писаться – начальству же нужно доказать свою полезность. Те из нескольких отчетов свои меморандумы составят. И так далее до самого верхнего уровня, где министры радостно рапортуют, как у нас все расчудесно. Только ничего подобного. Рапорты эти в разделе фантастики должны храниться, а не в архиве.

Так что же делать? Как что?! Взять в одну руку кнут, а в другую… лучше все-таки пачку денег. Пряник они сами себе по вкусу выберут. Был бы я царем – давно бы порядок навел. Но нет, не вышло. Попал в Герочку. Благо он хотя бы губернатор, а не голытьба какая-нибудь вроде биндюжника в Одессе-маме. Вот и действовать я буду исходя из возможностей, а не желания.

Тут как раз фанфары берут тему Фонда.

Представьте себе некую общественную организацию, существующую на добровольные взносы. Может она, совершенно официально, через банк, приплачивать чиновникам? Допустим – таково его, Фонда, предназначение. Может конечно. Почему нет-то? А может Фонд приплачивать побольше тем из многих, на кого за месяц жалоб от просителей нет? И поменьше – на кого есть? И снова – почему нет? Вот на это и должна была пойти половина денежных средств.

А вторую половину мы с Гинтаром решили истратить на строительство. Вы вообще знаете, что строительство – одна из важнейших отраслей промышленности? Что каждый десятый работоспособный человек в мире каким-либо образом связан со строительством? Соответственно, чем лучше это направление развито, чем больше строят, тем лучше для промышленности вообще. Прямая связь – люди получают за работу на стройках деньги и покупают товары. Другие изготавливают стройматериалы и тоже получают деньги… Дальше нужно объяснять? Причем только строительство использует огромное количество низкоквалифицированной рабочей силы. Конечно, нужны и мастера, и архитекторы. Но копать ямы или «круглое таскать, квадратное перекатывать» может любой. Лишь бы здоровьем Бог не обидел.

И строить можно что угодно. Один умный президент строил дороги, и страна успешно преодолела экономический кризис. Другой – канцлер – военные заводы. Тот же эффект.

Одна лишь загвоздка. Нужен инвестор. Кто-то должен платить. А значит – все построенное должно нести смысл. Иначе вся Земля уже пирамидами была бы покрыта. И ломали бы голову археологи будущего – за каким ЭТО было построено? И не находили бы ответа. С тремя-то разобраться не могут, а, представьте, их сотни!

Значит, нужно каким-то образом стимулировать строительную отрасль. Сделать так, чтобы вкладывать капиталы в строительство было выгодно. Как-то расшевелить, показать хранителям нежно оберегаемых кубышек, что здоровенный жилой дом со сдаваемыми в наем квартирами – это тот же сейф, только лучше. Не вскроют и все нажитое непосильным трудом не утащат. А деньга будет капать и капать. И дом стоять. Внукам-правнукам достанется…

Конечно, это идея не нова. Гера говорил, и сейчас в столице такие «доходные» дома весьма распространены. И в Томске люди флигельки нуждающимся сдают. Вот и придумали мы с Гинтаром построить большой, квартир на сто, с флигелем-общежитием, дом для работников губернского правления. И цену за аренду поставить намного ниже, чем в городе. Фонду будут продолжать поступать пополнения средств, а чиновникам легче будет жить. И приказы вышестоящего руководства, меня то есть, будут выполняться мгновенно и со счастливым выражением на лицах. Потому что я злобный тип и тупых да ленивых выпну в пять секунд. И заплачут доплаты от Фонда, и с ведомственным дешевым жильем придется распрощаться. Такой вот я коварный тип.

И потом, я ведь еще не все городки своей огроменной губернии посетил. Подозреваю, что на счету Фонда очень скоро денежков в разы больше станет. И чтоб они там мертвым грузом не лежали, предусмотрели мы в уставе возможность инвестирования в добывающие, производственные, транспортные или строительные предприятия. Так с этой приятной мыслью и уснул…

А вот среда оказалась днем беготни. Слава богу – не бестолковой. Полезная оказалась беготня и поучительная.

Разбудили ни свет ни заря. Конечно, Гинтар постарался. Только он способен на такой подвиг. Знает же, что я весьма неохотно покидаю объятия Морфея, да еще и делаюсь от этого раздражительным и ядовитым на язык. Знает и все равно будит. Да еще хитро так. Ходит, скрипит половицами, дышит шумно. Пятками по полу шлепает. А то и уронит что-нибудь тяжелое. Вроде он тут ни при чем, но тут хочешь – не хочешь, проснешься. Как на него злиться?

На рассвете среды у слуги и по совместительству, управляющего Фондом содействия губернскому управлению причина была куда как уважительная. Оттого и явился он со своими «хитростями» раньше обычного, и настроение у меня проснулось хуже некуда. Оделся, умылся, причесался и приготовился загрызть голыми зубами любого, кто посмел стать причиной раннего старта.

За столом в гостиной баловался кофе Пестянов. Судя по выражению лица, напиток был не слишком-то ему по вкусу. Велел Артемке принести приставу чаю. Нечего благородный напиток на эту кислую рожу переводить.

Ириней Михайлович резво вскочил, принял некое подобие стойки смирно и доложил, что тайный «благодетель» обнаружен. Еще добавил, что дело тут тонкое, а потому он не стал «виновнику торжества» вопросы задавать. И «ежели вашему превосходительству все еще любопытно, кто именно такую заботу о его превосходительстве имеет, то не соизволит ли его превосходительство одеться и проследовать за вернейшим его слугой». Моему превосходительству было все еще любопытно, хотя и очень не хотелось выходить из теплой гостиницы на мороз. Но Варешка продолжал настаивать, утверждая, что «доставка указанного лица в номера может оказаться невместна». В общем, хитрыми маневрами седой прибалт и усатый сыщик вытянули-таки меня в серый сумрак дымного от тысяч топящихся печей Каинска.

Молодцы! Оказалось, что цель нашего рассветного променада была расположена не слишком далеко, и вся наша честна компания отправилась пешком. Потому, прежде чем свернуть с Московской улицы в какой-то неопознанный переулок, успел заметить, как к крыльцу гостиницы подлетели сани Хныкина. Вот уж с кем точно не хотел встречаться, так это с ним. Успей казначей перехватить меня, одним чиновником в моей губернии точно стало бы меньше.

Свернули еще раз. Снова какая-то улочка, упирающаяся в старую, деревянную церквушку. Мелькнула мысль – а не поп ли какой-нибудь озаботился моей агитацией за высшее образование в Сибири, но была тут же отброшена как совершенно невероятная. Слишком трудно мне было представить себе священника – приверженца «гнезда вольнодумства». Да и что православным церковнослужителям до какого-то лютеранина русско-немецкого происхождения. Больше все-таки немецкого. Матушку Геры, Царство ей Небесное, Дарьей Карловной величали. В девичестве – Гейдеман. Не слишком похоже на «Иванову», правда?

Говорят, кавалеристы пешком ходят неуклюже. Врут. Нужно же что-то говорить, когда завидно. Ты в пыли по самую макушку на обочине, а они такие красивые мимо едут… Пестянов, бравый казак, герой Кавказской войны, шагал быстро и вполне уверенно. Я за ним бежать вспотел. Конвойная пятерка, отправленная со мной Безсоновым, на половине дороги уже ныть начала, что лучше бы на ко́нях поехали…

Не знаю, что в понимании Варежки – далеко, только нам с Герой, сугубо городским жителям, не каждый день доводится столько пройти. Пот уже и лоб замочил, и по спине холодными струями потек. Благо «сусанин» отдышаться дал, прежде чем в избу зашли.

– С той стороны батюшка Пелагей проживает, ваше превосходительство. А здесь, значицца, школа…

Ха. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Одно слово, а все намеки пристава сразу объяснения получили. Где школа, там учительница. Правильно? Где учительница, там особа женского пола. А как женщину, или тем паче – девушку в номер гостиницы тащить, к губернатору?! Весь Каинск через полчаса уже судачить будет. Позорище! Так что все правильно Варежка рассудил. Кем бы ни была этот таинственный добровольный «пресс-секретарь», но уж лучше мы к ней.

– Как ее зовут? Давайте-ка, Ириней Михайлович, поподробнее. Откуда такой подарок мне на голову свалился?

Пестянув удивленно сверкнул глазами – не ожидал, наверное, что так быстро догадаюсь, и выдал информацию к размышлению: Василина Владимировна Росикова. Двадцати лет от роду, дворянка. Не замужняя. Выпускница Иркутского девичьего института. Детишкам в школе при церкви науки преподает – писать учит, читать и счет до ста. Еще при почте помогает – подписные издания оформляет и по заказам раскладывает. Ну и за два рубля в месяц в гостинице подпиской газет ведает да постояльцам подает. Отец ее, отставной штабс-капитан Владимир Осипович Росиков, ныне инвалид. К креслу прикован. Последние жилы надорвал, чадо единственное обучая. Имений или иных каких капиталов не имеет. Пенсия назначена по чину, за ранение и как орденоносцу.

Видно, не слишком у отставного военного велика пенсия, раз дочь вынуждена на трех работах трудиться. Попробовал уточнить у пристава, но он порекомендовал обратиться к Хныкину… Опять этот… Только не это. Решил, что благосостояние отца не слишком трудно определить по внешнему виду его дочери.

И тут вспомнил о своем внешнем виде. Выскочил-то из гостиницы в спешке. Оделся кое-как. Сюртук, конечно, из дорогой ткани, здесь ни у кого такого нет. И рубашка батистовая. Шейный платок с рубиновой иглой. Но знал бы, что в школу идем, мундиром бы озаботился. Гера вон и то не знал, будет ли приличествующим губернатору посетить приходскую школу в штатском…

Все решила лень. Как представил, что снова бегу по утопающим в снегу неряшливым улицам окружного городка… Да еще только чтоб переодеться… Ну бы его…

Пока раздумывал, в класс уже ввалилась пара моих казачков. Мало ли чего! Вдруг там засада! Супостаты под партами спрятались… Заставь их молиться, они лбы порасшибают. Телохранители, блин, доморощенные. Так что эффекта неожиданности не вышло: десятка два детишек – стриженные под ноль головы – вдоль стены. Учительница – низенькая, полноватая девушка с круглым, некрасивым, веснушчатым лицом. Рыжая и с зелеными глазами.

– Доброе утро, ваше превосходительство! – голос тихий, но уверенный. Учительский. Горделивая осанка, которая сразу в глаза не бросается, но, быть может, единственная ее привлекательная черта. – L’aube d’aujourd’hui est particulírement belle. N’est-ce pas?

Ого! Французский. И выговор неплох. Возможно, на Невском ее акцент и мог бы вызвать снисходительные улыбки, но только не у меня. Тем более не здесь.

– Конечно, мадемуазель. Рассвет стоит того, чтобы встать пораньше. Вы всегда назначаете уроки так рано? – говорю тоже на парижском. Выделяю гундосые звуки. Учиться никогда не поздно. Даже учителям.

– Детям еще работать весь день, ваше превосходительство. Их тяга к знаниям восхитительна, но не все родители ее разделяют.

– Грамотным людям всегда проще найти свое место в жизни. Так что эти дети мудрее своих родителей. Жаль не в моих силах сделать образование обязательным…

– Вы действительно этого хотите, ваше превосходительство? – легкое движение бровей. – Отчего же вы не выскажитесь об этом? Хотя бы, со страниц газет?

– О! Что вы, мадемуазель. Сама мысль о необходимости писать что-либо в газету пугает меня…

Девушка искренне верила в силу средств массовой информации. Она считала, что с появлением газет у каждого человека появилась возможность донести до остальных людей все самое лучшее – идеи, мысли, чувства. Да, она признавала, что отчего-то не слишком многие торопятся воспользоваться чудесной силой печатного слова.

– Я имею возможность прочитывать множество листов, – поделилась она шепотом, блестя глазами. И если бы она еще чуточку наклонилась, могло показаться, что два заговорщика составляют свои зловещие планы. – В иной день и по двадцати газет приходит. И я вижу, наблюдаю всеобщую страсть к наукам. К мысли об университете в Сибири даже купеческое сословие положительное относительство имеет…

Поговорили еще. Выяснилось, что выпускницу частного женского училища интересует не одно только образование. С не меньшим энтузиазмом она рассказала о тенденциях развития науки в России и в мире. Всплеснула руками по поводу Гражданской войны в Америке. Мягко пожурила поляков, с которыми «и так излишне исключительно обращаются». А потом я сделал Василине предложение, от которого она не смогла отказаться. Попросила, правда, время, чтоб обсудить важный шаг с отцом. Но я уже видел – все. Согласна. Попросил разрешения навестить ее больного батюшку, чтобы лично ответить на возможные вопросы, и тот же час это разрешение получил.

И ведь всерьез собирался посетить скромное жилище штабс-капитана. Нет, вовсе не для того, чтоб просить руки его дочери. Свою супругу я представлял несколько иначе, а Гера так и вовсе не представлял. Просто я намеревался практиковать так называемое, «открытое» управление губернией, и мне очень нужен был пресс-секретарь.

Естественно, ни о каком «взаимодействии со СМИ» речь не шла. Единственная издающаяся в губернии газета целиком и полностью подконтрольна и входит в структуру чиновничьего аппарата. И пиаром эту девушку заниматься не заставишь – я даже объяснить ей не смогу суть этого загадочного термина. В мое-то время пиарщики представляли собой, как мне кажется, нечто среднее между шаманами и прохиндеями. Ни на того, ни на другого Василина не была похожа.

Зато умела читабельно складывать слова. На мой вкус – излишне эмоционально, но в моем новом мире так принято. Каждый автор каждой статейки считал своими долгом выразить собственное отношение к описываемой проблеме. Из всякого мало-мальски значительного повода расписывались целые рассказы с прологом и эпилогом. При всем при этом влияние печатного слова здесь поражало воображение. Куда там будущим радио с телевидением. Приходившие в Каинск еженедельные «Ведомости» ровно неделю люди и обсуждали. Так же искренне и горячо. Со спорами и хватанием друг друга за бороды.

Дела я намеревался делать новые, необычные. Правильно их подать – тоже большое дело, а на господина Кузнецова, редактора «Ведомостей» надеяться не приходилось. Пишет вроде бойко, только умный слишком. Слова такие использует… не для простонародья. Казаки мои днями статейки его читали, так постоянно друг у друга непонятности спрашивали. Иной раз эти грамотеи такое сами себе напридумывают, что весь смысл перевернется. Мадемуазель Росикова в этом отношении явно предпочтительнее. Все-таки в поселенческой приходской школе учительствовала. Ближе к народу уже и некуда.

Тут, правда, одна закавыка обнаружилась. Я сначала-то внимания не обратил, а потом уже поздно было. Дело в том… Как бы помягче выразиться… Дело в отношении теперь современных мне мужчин к женщине, тем более к девушке. Гера, пользуясь тем, что его кроме меня никто не слышит, такие комментарии вворачивал, что другой кто-нибудь на моем месте и покраснеть мог.

Нет, не все так плохо, как вы можете себе вообразить. Уж в Сибири – точно. Женщин здесь пока мало, отношение к ним соответствующее. Любят, лелеют, балуют. Бывает, конечно, особо зарвавшихся и плеткой учат. Как и в той, дальней, России за Уралом. Другое дело – женщины, занявшиеся мужской работой. Это… блин, с чем сравнить-то? Вроде казака верхом на корове. Нет. Вроде мухи в компоте. И снова – нет. Вроде казака на корове со стаканом компота, в котором муха. В общем, что-то странное, забавное и неприемлемое одновременно. Гера прямо заявил в ответ на жалобу Василины, что родители ее учеников не разделяют тягу детей к знаниям: «ежели сменить профурсетку на серьезного молодого человека, враз и тяга проявится у отцов».

На девушку легкого поведения Росикова вовсе не смахивала, но как-то иначе патриархальное общество этого времени ее воспринимать отказывалось. Отважная рыжая ведьма!

Для меня лично проблемы не существовало вообще. Я сын другого времени, других нравов. Женщина – тоже человек. Странный, не логичный – вроде инопланетянина, но обладающий не меньшими со мной правами. Всколыхнулось что-то внутри, вспыхнуло. Мелькнула мысль побороться с дремучими предрассудками. Кому-то что-то доказать… Вспыхнуло и погасло. Вспомнились румяные мордашки мещанских женок у колодца. Вот им нужна моя борьба? Матрене – поварихе Усть-Тарской почтовой станции – нужна? Вдовой купчихе – содержательнице местной гостиницы? Крестьянкам, которым сначала поди-ка объясни – чего добиваюсь, – им нужно?

А мне самому? Мне человек, свободно ориентирующийся в этом мире, обладающий навыками работы с прессой нужен. Так получилось, что этим человеком оказалась мадемуазель Василина. Вот и хорошо, вот и ладно. Чин же официальный я ей назначать не буду. Пусть у Гинтара в Фонде письмоводителем числится. Будет мне «письма» с подборками информации писать. Меня много чего интересует. Цемент, асфальт, новые разработки в химии и металлургии, работы ученых по селекции зерновых и скота, медицина. Транспорт, особенно железнодорожный. Речные пароходы и паровые машины. Куда за специалистами кидаться? Кого спросить? Вот ее, пресс-секретаря своего, и стану спрашивать.

Так всю дорогу до дома отставного штабс-капитана Владимира Осиповича Росикова и размышлял. И так глубоко задумался, что, столкнувшись на какой-то широкой улице нос к носу с Хныкиным, в ответ на его приветствие, только и смог пробормотать:

– Потом, все потом!

Тремя минутами спустя вспомнил вытаращенные от удивления глазки казначея, хмыкнул. И решил. Не имею я права разбрасываться людьми. Ну и что, что девушка. Мне же не детей с ней крестить. Может быть, и встречаться-то не чаще раза в неделю придется. Она ведь и дома свою работу может выполнять. Почтальонам все равно, куда кипы газет таскать. А мне только еще обвинений в чем попало не хватало…

Росиковы жили в нищете. В новой своей жизни я таких трущоб еще не видел. А в той и подавно. Завалившаяся на один угол, вросшая в землю по самые малюсенькие оконца, крытая посеревшей от ветхости соломой избенка. Двор не чищен, к маленьким сенкам протоптана узенькая тропинка. Ни сараев, ни поленницы на зажатом между двумя богатыми усадьбами дворе не нашлось.

– Эка как, – дернул себя за кончик уса Варежка и посмотрел на меня. Гостинцы нужны. В такой дом без подарков сходить – как ограбить. Отправил троих конвойных. За дровами, чаем, сдобой и вином. Лавки уже открылись.

Топтались у порога, ждали гонцов. Прохожие пялились через сугроб, невесть что себе выдумывали. Слухи уже к вечеру поползут, один другого чудесатее и чудесатее, как говаривала та самая Алиса. Потом в набитых тулупами санях приехал Гинтар. Вот откройте мне секрет – как без телефонов и радиостанций, за какие-то считаные минуты новости разбегаются по селению? Откуда старик знал, куда ехать? Спросить забыл. Сначала не до того было – от холода зуб на зуб не попадал. Потом принесли подарки – настала пора входить в халупу.

Отставник оказался не старым еще мужиком. Виски припорошило сединой, но так ему больше сорока пяти – пятидесяти и не дашь. Если бы не отнявшиеся после ранения ноги – в самом расцвете сил мужчина. Гусарские усы, офицерская осанка, знак ордена на груди, светящиеся жизнью глаза. И жуткое, отвратительное убожество жилища. Глиняный пол, окна, затянутые скотьим пузырем, чадящая из щелей печурка. Неряшливая мебель, кажется составленная из упаковочных ящиков. Две аккуратно заправленные солдатскими одеялами лежанки. Я предлагал штабс-капитану деньги и приличествующее дворянам положение. И шанс выбраться из этого… из этой беспросветной дыры. А он, раскрасневшийся от пары глотков вина, задавал мне вопросы и вынуждал его уговаривать. Каково!

К концу бутылки кавалерист сдался. И тихонько появившаяся и большую часть разговора просидевшая молча в уголке Василина тут же принялась собирать вещи. Оставшееся до отъезда в Томск время они проживут в гостинице.

Дымный морозный воздух улицы показался ароматом цветов. В избенке пахло подгнившим тряпьем и сырой землей. Как в могиле. И лица из-за плохого освещения становились серыми, безжизненными. Так что трудно передать, как был рад покинуть гостеприимную… нору. Не должны так люди жить. Не дол-жны! Лучше в советских коммуналках, в вечно шумных общежитиях, но только не в этом… не в этой безнадеге. Трудно было перешагнуть через давно и накрепко устоявшиеся взгляды, но был вынужден признать – в чем-то коммунисты были все-таки правы. Уж что-что, а социальные гарантии государство обязано своим жителям давать.

Хотел было вернуться в гостиницу. Гинтар уже шепнул, что документы готовы – именно сейчас очень важно было их подписать. Пока свежи в памяти подробности быта отставного военного. Мы же и пенсионные единовременные выплаты уставом предусмотрели. Душа требовала ответа, любого действия, которое, пусть не прямо сейчас, через год, через десять, но избавит хотя бы небольшую часть народа от этакой, убогой участи. Те, кто видел, в чем и как живут самые бедные русские люди, готов будет многое простить Ленину с группой товарищей. Вот если бы еще не океаны крови…

7. Колыванские встречи

Никогда не забуду тихую революцию августа 1991 года. Ну, может в Первопрестольной она и не совсем по-тихому прошла, а у нас – в провинции – совершенно незаметно. Просто люди под «Лебединое озеро» легли спать, когда еще на «домах Советов» развевались красные флаги, а проснулись – уже с пресловутым торговым триколором. Великая, пусть и социалистическая, Империя превратилась в невесть что.

Меня, тогда еще молодого перспективного секретаря райкома ВЛКСМ старшие товарищи пригласили на выездное «заседание». На север области, в глухую тайгу, на берег абсолютно круглого небольшого озера с живописной, оставленной жителями, деревенькой на берегу. С вертолета целый час только ящики с припасами выгружали. Андроник Пагосян – армянин и по совместительству начальник милиции района – мясо на углях готовил – пальчики оближешь. Под водочку. Егеря ленивого летнего мишку почти к самому лагерю вывели. Стреляли как в тире.

А вертолетчики весь вечер и ночь радио слушали. Капитан постоянно бегал, всем надоедал – о ГКЧП и танках на улицах Москвы докладывал. Можно подумать – кому-то было интересно… Я дергался сначала. С «видными деятелями» пытался речь завести. Тут-то мне популярно и объяснили. Сиди, сказали, парень на попе ровно и благодарен будь, что тебя из толпы таких же выделили и с собой увезли. Потому как для понимающего человека совершенно не важно, что именно вокруг Кремля происходит. Что бы ни происходило и кто бы ни победил в заварушке, здесь, у черта на куличках у самого начала нефтяной трубы, ничего не изменится. А вот спросить потом могут. Нужен будет повод выдернуть из-под твоей любимой задницы кресло, и спросят – а что ты делал для новой власти в августе девяносто первого? И тогда ты, я – то есть, не отводя честного взгляда, скажешь – в тайге сидел без связи. Весь извелся, скажешь, так на помощь стремился, но никак. Вертолет сломался. Бывает…

Вот так и получилось, что флаги на зданиях власти перевешивали другие люди. А мы, едва вертушка «починилась», кинулись телеграммы строчить о поддержке победивших сил Добра. Я через месяц замом главы департамента строительства области стал. Считайте, зам министра провинциального правительства…

Вот можно же было в семнадцатом так же? Ну, заняли там почту-телефон-телеграф, выгнали «временных» из дворца, да и успокоились бы на этом. Можно же было. Наверняка можно. Национализировать заводы без расстрела заводчиков можно было. Землю, деленную-переделенную, по сотому разу разделить. И интеллигенцию поддержать, которая сначала с красными бантами по митингам моталась, а потом, в едином порыве, за бугор рванула. Никто же тогда не знал, что все плохо будет. Царские генералы красное ополчение в армию превратили, а их потом на Колыму. Инженеры сожженные да порушенные по широте душевной фабрики восстановили, а их в «номерные» шарашки – оружие для победившего пролетариата ковать… И НЭП, плавно переходящий в репрессии тридцатых. И ради чего? В девяносто первом все набок повернулось по-тихому, большинство и вякнуть не успело…

Я к чему это все? К тому, что ехали мы по Московскому тракту спокойненько. Никого не трогали. Развлекали друг друга разговорами. Штабс-капитан интересным собеседником оказался. Дочь ему регулярно газетки приносила, так что о боевых действиях в Дании и о гражданской потасовке в САСШ представление имел. Вот и делился впечатлениями профессионального военного. Об устройстве нашей армии и о военных реформах. О разогнанных кадетских училищах. О духе солдата и штабных чиновниках.

Ну да не в этом суть. На второй день пути заночевали в Калмаково. Ужинали еще нормально – пельмешки, сметанка, куриные задние лапки, а вот завтракали уже скромно. За ночь тихая гастрономическая революция случилась – Великий пост. Утром я еще всей катастрофы не прочувствовал – и так со сна в горло кусок не лезет. А вот после обеда волей-неволей памятный обед у окружного судьи Нестеровского вспомнился.

И ведь снова без Хныкина не обошлось. Преследовал прямо меня этот маленький человечек. То ли так же, как у Борткевича, было чем порадовать казну моего нового Фонда, то ли за приятеля просить собирался. Так хоть намекнул бы. А то лез везде, за мной следом таскался. А тут посыльный от Петра Даниловича – дескать, к обеду нижайше просит. Выбор очевиден, не правда ли?

Я тут, в дремучем девятнадцатом веке, гурманом постепенно, но неумолимо становлюсь. Половину кушаний только теперь и отведал, хотя ничего вроде хитрого, и для сибиряков вполне рядовые яства. Вроде «ветряного» мяса, например. Не знаю уж, как его делают, но вкуснятина редкостная. Похоже на буженину, только не копченое. Говорят – чуть ли не в каждом доме закуска эта зимой готовится, а я, коренной сибиряк, только теперь и попробовал.

Судья постарался. Стол ломился от обилия кушаний и закусок. Конечно, присутствовал и пресловутый графинчик. Скрепя сердце, отказался. После выпитого с отцом Василины вина пить водку – смерти подобно. Извинился перед хозяином, чтоб не подумал, будто брезгую. У них тут пунктик по этому поводу. Чуть что – «не погнушайтесь». Нашли кому говорить! Кто в Советской Армии служил, тот никогда не брезгует.

Разговор все не начинался. Ели, пили, смотрели друг на друга. Любезничали: «Передайте, будьте любезны», «Вот, пожалуйте». Отведайте то, вкусите этого. Грибочки очень уродились в том годе… Где они в Барабинской степи грибы собирают?

Так, за приятной суетой, в процессе застольной беседы ни о чем, постепенно и выясняется – кто зачем пришел. Кочевники – мудрый народ, и они никогда сразу не начинают важных разговоров. Издалека заходят, смотрят – как ведет себя человек, нервничает ли, боится ли. Скрытые струнки в ушах опытного человека целые оперные арии поют.

Данилыч ждал. Умело скрывал нетерпение и даже как-то смаковал это ожидание. Такое бывает, когда у человека есть какой-то козырь в рукаве. Хранишь его, придерживаешь. Обходишься. Даже где-то уступишь собеседнику. Миг выбираешь, когда наилучший момент наступит, когда от одного хода вся игра поменяться может. Плохо, когда козырь не в твоих руках. Вдвойне плохо, если не знаешь, что это за козырь.

Но тогда я догадывался. Почувствовал старый лис мой интерес к Варежке. Знает, что очень пристав мне для чего-то нужен. И готовился продать выпестованного лучшим другом и соратником человечка очень и очень дорого. Но, если я правильно вычислил, то еще должна быть у Нестеровского какая-то сладенькая пилюля. Нечто, призванное подсластить мне горечь проигрыша партии. Иначе может статься, что раскланиваться на пороге, улыбаясь и желая всех благ, мы уже станем злейшими врагами. А на месте судьи я бы с новым губернатором враждовать не стремился. Не тот вес. Это здесь, в Каинске, сейчас Петр Данилович – князь. А стоит мне добраться до Томска, все может измениться. По «Уставу государственной службы» я даже объяснять, за что человека уволил, ни кому не обязан. Правда, это касается чинов до десятого класса, а у судьи – шестой, ну да и тут способы имеются.

Очень мне было интересно, с чего опытный интриган начнет свои маневры. Сам я разговор и вовсе начинать намерен не был. Меня пригласили, я ж не сам напросился…

Он начал, и я снова, который уже раз поразился мастерству, с которым это было проделано. Не вспомню теперь, как именно, но ход мыслей был примерно таков:

– Испробуйте вот маслица, Герман Густавович. С ерофеевской маслобойни фабричной. Очень, знаете ли, благое дело – эти фабрики. И для города нашего и для губернии. И в казну прибыток. Я прежде, как мог, протекцию производителям делал, так новым господам не по вкусу сие пришлось. Доложили, поди, уже, нажаловались?

Пришлось признаться – да, успели. В грехах тяжких обвиняли. В неуважении. Говорили, мол, собрали бы и больше гостинца, да судья воспротивился. Говорил, что у молодого губернатора городков таких много, а купцов у нас в Каинске мало. Ему еще много где насобирают, а наши того и гляди по миру пойдут от поборов-то. Гера стонал и бился головой о воображаемую стену, пока я как бы тайные сведения Данилычу выбалтывал. Так-то, по новому николаевскому «Своду законов Российской Империи» – явление неуважения высшему должностному лицу приравнено к неуважению власти самодержца Российского и карается соответственно. Если грамотно подвести под обвинения «сладкой парочки» доказательную базу, поедет Нестеровский осваивать Восток нашей необъятной родины, как миленький. По сути, я открыто грозил окружному судье. Только он мои слова опасными не признал. Умен старый юрист. Понимает – хотел бы упечь его куда подальше, словами бы не тряс. А раз открылся, значит, оговоры те к исполнению принимать не намерен.

Но и я не первый раз живу. Хитрецов этаких толпами в МММ отправлял. Понял, почувствовал – вот он момент для козыря. Давить сейчас на меня станут и вкусняшки из меня выдавливать. И нанес упреждающий удар.

– Только, милейший Петр Данилыч, человечишка-то этот Борткевич никчемный и вороватый. Гребет под себя и ума не хватает и себе взять, и для дела кусок приберечь. Забыл свое место коллежский асессор. И за себя и за городничего власть прибрал. Да кабы еще городничий опытный был, чтоб начальника на место ставить весу хватало… Слышал – в прежние времена здесь Сахневич был, Павел Павлович. Говорят, вот при нем порядок в Каинске образцовый пребывал. И купеческое сословие так не притесняли…

Удар в самое яблочко попал. Судья сначала беззвучно разевал рот, пытаясь вклиниться в мою речь, потом уже просто сидел и улыбался. Я предлагал ему честный размен. Его козырь оказался битым еще до того, как лег на сукно.

– Думаю, по приезде в губернию навестить старого воина. Просить вернуться на пост. Как вам думается, господин коллежский советник? Уважит меня Павел Павлович?

– Уважит, Герман Густавович, – усмехнулся в усы Петр Данилыч и расправил и без того топорщащиеся бакенбарды. – Вы к Павлуше с Иринеем идите. Мой друг принимал участие в судьбе молодого Пестянова, любит он Варежку. А вы, ваше превосходительство, все одно ведь собирались пристава нашего в Томск с собой забрать…

Вот и все. Размен. Теперь мне, как первым атаковавшему, по закону жанра, нужно добавить ложку дегтя, а судье приготовить мед.

Но это у поварской братии сначала в кушанье кладется сладкое, а потом портится горьким. У нас, у чиновников, все наоборот. И это тоже закон. Нельзя завершать разговор на плохом. Даже после чудовищной выволочки «на ковре» плох тот начальник, что отпустит подчиненного без чего-нибудь позитивненького. На худой конец, сойдет даже «бородатая» шутка. Ибо, как говаривал один из моих наставников, «лишенный ободряющего слова человек злым делается и коварными мыслями одолеваемым». Но миловаться с Нестеровским я не собирался. Так или иначе, но я намерен был придерживаться намеченного плана и, если потребуется, действовать жестко.

– Что же касается купцов и промышленников! Я, Петр Данилович, имею определенные задачи по развитию губернии. В следующем году Государственным Советом станет рассматриваться прожект строительства железной линии дорог во вверенном мне краю. Смею надеяться, решение будет положительным. Но к моменту начала земляных работ по чугунке должно быть что возить. В министерстве не слишком благожелательно относятся к возможности вывоза из Сибири зерна и прочих продуктов крестьянского труда. Этого и в России в достатке. Наибольший интерес, кроме пушной рухляди и китайского чая, вызывают промышленные товары. Масло, канаты, металлы, ткани. Возможно – цемент. И я стану прикладывать все усилия, чтобы увеличить или создать эти производства. Несмотря ни на что! И стану требовать того же от окружных властей…

– А ежели народишко не возжелает капиталами в сем деле участвовать? – вклинился судья. Похоже, он принимал меня за прожектера. Или не принял всерьез. Пришлось продолжить атаку. А деготь – он вообще не вкусный!

– С начальников спрашивать стану. Не желают, значит – не объяснили, не увлекли. В протекции отказали. Мзду сверх обычного потребовали. Его Императорское величество сейчас вперед смотрит. Реформы великие затеял. Наша в том поддержка потребна. Те же, кто не сможет вслед за государем страну нашу благоустраивать, звания государевых людей недостойны. Молодые их места займут. Сейчас с этим просто!

Поди, проверь, что из всего сказанного я сочинил, а что истинная правда. Реформы проводятся? Конечно. Молодых назначают? Так я тому пример. Госсовет ни сном, ни духом о Томской железной дороге? Так подам документы и станут рассматривать. Говорил убедительно – сразу почувствовал – собеседник верит. И помогать станет. Лет ему наверняка уже к шестидесяти ближе. Выслуга, награды за беспорочную службу и все такое – обидно будет лишиться приятных довесков к пенсии. Так что помогать станет. Жилы, может быть, рвать и не будет, а и препятствовать не посмеет. И на том спасибо.

– Людей много потребно будет, – кивнул черно-бурый лис. – Рук рабочих и прежде не на все хватало, а с потребностями такими и подавно. Писать стану старым друзьям за Урал. Помогут поди… А ежели и я свои за всю жизнь накопления пристроить в заводик какой-нито решусь? Мне как быть?

Ух ты! Нельзя так. Это он должен был медом меня умасливать, а не я. Но лишний десяток тысяч большому делу не помеха. Почему бы не указать путь?

– Вы, Петр Данилович, как судья окружной, управлять заводом не вправе. Но кто же вам запретит им владеть? У вас, небось, и дом есть и лошади, хозяйство. Стройте свою фабрику, или с компаньоном каким на паях. Только управляющего нанять потребно будет. А долю свою в управление жене или детям оформить.

– И каким же товаром, по вашему просвещенному мнению, мне Европы удивлять стоит? – так-так-так. Тут не десятком, тут сотенкой тысяч пахнет. Иначе не торопился бы так. Не перебивал.

– Европы? Зачем вам они? Я вам вот что скажу, господин судья: не тот богатеет, кто золото на ручьях по крупице собирает. А тот, кто штаны и хлеб старателю сему продает. Фабрик у нас много будет. Некоторые – с паровыми движителями. Да пароходы уже по Оби плавают. И здесь, в степи Барабы печи в каждом доме сколько леса зазря сжигают? А ведь в земле уголь ждет своего часа. На реке Анжера место есть, где не хуже английского горючий камень скрыт. Было бы и у меня капитала в достатке, затеял бы копи угольные.

Поймет или нет? Нет, конечно – не ловушка это, но очень на нее похожа. Завязать его на обеспечение промышленного производства, на использование пока еще экзотической паровой машины, и этим заставить поддерживать развитие. Еще и меня в долю взять. А что я ему, просто так, что ли, дорогу к Эльдорадо показывать стану?

– А в половинных паях, Герман Густавович, рискнули бы?

– Отчего нет, Петр Данилович. Кабы кто рудознатцев да маркшейдеров к делу привлек. Людишек рабочих, умелых привез. Так и я средства бы изыскал.

– И что? Так ли уж это доходное дело?

– А вы вот друзьям писать станете, так поинтересуйтесь. А после и разговор продолжим.

– И где же, ваше превосходительство, речка та?

– Так в губернии моей, где ж ей еще быть? Верстах в ста от Томска. Могу и в карту пальцем ткнуть. Только средств немало потребуется. Дороги туда нет покуда. И селений значительных. Глушь, знаете ли…

Ладно. Хватит. Где мой мед? Эй, сова, открывай. Медведь пришел!

– А не может так случиться, что кто-то, покаместь я думаю да размышляю, уже и того?

Блин, судья! Отлезь по-хорошему. Давай десерт и думай себе, пока мозги не закипят. А когда мне уголь понадобится, я такой ураган раздую – ты первым прилетишь.

– Я ведь кому ни попадя о таких делах не рассказываю. А место то, только на немецких картах указано, которые у батюшки моего прежде в Петербурге хранились. На секретных картах.

– Вот оно как, значится… – глаза затуманены. Мысленно судья далеко. Он что? Фантазер? Может быть, ему карту пиратских сокровищ продать? Я ему за вечер пару штук намалюю… Что-то уставать я стал от этого разговора…

– Я вот, Герман Густавович, о Фонде вашем размышляю… – молодец. Выкрутился. Вот и долгожданные плюшки на сладкое. – А ведь славное дело сие! Вы, ваше превосходительство, уж простите великодушно, только я посмел полюбопытствовать уставом. Мне и список сделали…

Махнул неопределенно рукой. Еще один плюс Варежке. Не гнушается. Наверняка ведь приказ получил присматривать за шальным губернатором, а тут я такой подарок сделал – рукопись устава отдал хозяйке гостиницы переписывать. Конечно, пристав побежал к хозяину. Значит, и ко мне будет бегать.

– Благое начинание, право слово! Тут я вам честный слуга и помощник. Сочту за честь попечителем в окружное отделение попроситься. Не откажите, уважьте старика. Я вот и взнос приготовил… От радеющих за государево дело каинских обитателей, так сказать. Ассигнациями. Пять тысяч.

А глаза такие масляные, такие хитрющие. Мол, знаем мы ваши фонды. Поди, с того фонда и уголек рыть будешь.

«Получение взятки должностным лицом при исполнении служебных обязанностей в особо крупных размерах наказывается штрафом в размере от шестидесятикратной до восьмидесятикратной суммы взятки с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет либо лишением свободы на срок от пяти до десяти лет со штрафом в размере пятидесятикратной суммы взятки». Статья 290 Уголовного кодекса РФ. Раздел 10. Глава 30. «Преступления против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления». Гера удивился даже. Царское законодательство от преступлений баблом откупиться не дозволяет. Так ведь и сказал, промокашка – «баблом». В Уложении и направление указано – Западный берег Тихого океана, остров Сахалин. Как там говаривал мой любимый литературный персонаж? Уголовный Кодекс надо чтить!

– Отлично, – дергаю губой. – Управляющий Фонда, господин Мартинс, Гинтар Теодорсович, будет несказанно рад, когда вы внесете средства в кассу…

Разочарованный, сбитый с толку Нестеровский спешно, и уже не так элегантно, перевел разговор на Караваева. И снова промахнулся. Судьба беглого почтового инспектора меня мало интересовала. Особенно, пока он не пойман. Но для поддержания легенды предложил назначить премию за поимку беглого «стрелка». Аж в целый рупь атамана оценил. А то, не дай бог, поймают. Что я с ним делать-то буду?

Намеки на полицмейстерскую «крышу» несчастного тоже игнорировал. Варежка столько компромата мне на шурина караваевского притащит, что никакой генерал-губернатор не станет вмешиваться.

На этом беседа как-то сникла. Судья заговорил было, и на удивление – в весьма позитивном ключе, об идее Сибирского университета. Только это я со старым ретроградом обсуждать не намерен был. Решил же – сначала знакомлюсь с компанией Потанина, после уже вуз планировать. Дело, конечно, нужное, но как кузница кадров, а не лаборатория для идеологической бомбы. Да и дорогое это удовольствие. Сколько бы купцов-благодетелей не насобиралось, без государственной поддержки эту махину с места не стронуть. Это не чугунка, которую можно километрами строить. Сегодня один, завтра еще парочку…

Кроме того, пришла мне в голову идея, как дополнительную копеечку на отсутствии высшей школы в Сибири заработать. Ну, допустим, идея не моя, но в России ее еще точно никто не применял. Консалтинг! В первую очередь – технологический. Это ведь совсем не дорого – собрать два десятка ученых и инженеров, дать им достойную зарплату, обеспечить комфортными условиями для жилья и работы. И за монетки отправлять на помощь новообразованным предприятиям. Там что-то внедрили, тут подсказали. Чертежик набросали. Формулы там всякие. Можно еще жаждущих знаний недорослей к светилам прикрепить. Вроде как – в помощь. Потом в Питер или Казань на дальнейшее обучение отправить. Так постепенно свои кадры вырастить.

Разговор вовсе перестал клеиться. Нестеровский витал в эмпиреях, я тоже нет-нет да пропускал мимо ушей какие-то мало для меня значимые слова собеседника. Мысли, планы, подсчеты, вопросы и варианты их на них ответов теснились в голове. Стройными рядами атаковали уставший после тяжелых переговоров мозг. Еще паразитический Гера масла в огонь подливал своими советами вроде «согнать быдло, так голыми руками отроют. Этим червям не привыкать – в земле ковыряться». В общем, настала пора расставаться, чему и я и судья были только рады.

Знал бы, что Великий пост настолько… жестокая штука, остался бы у старого пройдохи еще и на чай. Так-то оно конечно – на всю жизнь не наешься, но вспомнить-то приятно.

Начиная с понедельника второго марта дорога стала еще длиннее. Приближение станций не радовало, не говоря уж о ночевках. Страшный калган и суета. Ни минуты покоя и уединиться, посидеть с бумагами попросту негде. Перед самым отъездом к отряду присоединился еще один десяток Безсонова. Теперь по Московскому тракту я передвигался в середине небольшой армии, но сорок казаков больше не вмещались в «черную» избу на почтовых станциях. Приходилось часть людей размещать в «кандальных». Начавшиеся было споры Степаныч пресек предельно быстро и неожиданно жестоко. Двоих бузотеров выпороли на конюшне и назначили скользящий график ночевок одного из десятков в неуютном помещении для этапировавшихся ссыльных и каторжников.

Дорога становилась все шире. Случалось, мы обгоняли купеческие караваны, возвращающиеся с ярмарки, нисколько не стесняя движение. Увеличился и встречный поток. Предыдущий санный поезд еще не успевал скрыться за горизонтом, а навстречу уже мчался следующий. Зима кончалась, спохватившиеся путешественники торопились воспользоваться простотой и скоростью перемещения по заснеженному тракту.

Я изнывал от безделья. Разговоры разговорами, планы планами, но и они надоедали. Хотелось новых впечатлений. Хотелось новых встреч. Хотелось толкать и тянуть людей в нужную сторону. Моя генеральная карта истерлась по углам от бесконечных сворачиваний-разворачиваний. Верстовые столбы становились главными врагами. Отчего они так редко встречаются?

10 марта 1864 года моя маленькая орда втянулась в сжатую неказистыми избушками, конечно – Московскую, улицу убогой Колывани. Я, в принципе, многого и не ожидал от заштатного городишки, но то, что обнаружилось в действительности, просто меня раздавило. На четверть меньше по численности населения, чем недавно оставленный Каинск, Колывань в четыре раза проигрывала окружному центру по торговой и промышленной активности. Я поверить не мог, что могло быть время, когда вся губерния называлась не Томской, а Колыванской. Мрак и ужас. Приобское рыбацкое село, даже не имеющее действующей церкви – столица огромного края?! Тем не менее, Варежка утверждал, что именно так все и было.

Да что там церкви. Там даже гостиницы не нашлось. Главная и единственная достопримечательность – недавно отстроенная обширная почтовая станция. Пришлось ночевать там.

К ужину явился местный городничий, Александр Венедиктович Борейша. Беседы не получилось – он боялся меня до дрожи в коленях, до сведенных судорогой челюстей. Может, и не плохой человек, может, я и местечко получше бы ему присмотрел, но не судьба. Какое ему местечко, если он говорить в моем присутствии не мог?! Благо пятьсот рублей в казну Фонда не побоялся внести. Сунул ворох мятых бумаженций Гинтару, промямлил что-то и поклонился в пояс. С тем и отбыл. И, слава богу!

Казачки, под чутким руководством Варежки, отправились по злачным местам. На разведку. Сам бывший каинский пристав пошел запугивать телеграфиста. Еще в пути, я однажды посетовал, что даже не представляю – каким именно образом сведения обо мне распространяются по губернии с такой скоростью. То, что это дело рук купеческой «мафии» – это понятно. Но как? Не по телеграфу же они досье на меня друг другу перебрасывают. Первый в мире интернет. Персональная страница Германа Густавовича Лерхе на сайте Викиликс. «Тайное становится явным», блин.

Пестянов задумался. Это был явный вызов его профессионализму. Ну, и просто вкусная для сыщика загадка. С тех пор ни одна телеграфная станция не избежала его нашествия.

Пьяненькие «Следопыты» принесли неутешительные новости. Купцов первой гильдии в Колывани нетути. Фабрик или заводов отродясь не водилось. Зерновые перекупы чухнули из села в разные стороны, справедливо опасаясь, что я не стану миловаться со спекулянтами. Есть в заштатном городе с десяток ремесленников всевозможных. Шорника все хвалят…

Летом большинство мужиков отправляются тянуть баржи. Или по рекам-озерам рыбу ловить артелями. Обь-то вот она. С пригорка отлично видно здоровенное, присыпанное снегом ущелье между высокими берегами. Специально вышел взглянуть. Впечатлился. Фантастические просторы. И перспективы. Сюда бы энергичного хозяина – с деньгами и моей поддержкой, он бы пристань пароходную и склады выстроил. Угольные, зерновые, под бочки с хлебным вином…

Но нет пока такого человека. Задворки это Великой Империи, хоть и стоит городок на пересечении Сибирского тракта и летней речной дороги. Обидно, право слово.

Уехали следующим же утром, в среду, 11 марта. Последний рывок. Чуть меньше трехсот верст до Томска, а еще нужно успеть Томь пересечь до ледохода. Иначе, на пару недель на левом берегу застрянем. Вроде вот он, губернский Томск, а достичь, пока льдины не пройдут, невозможно.

Степаныч утверждал, что обязательно успеем. Лед непроходимым в первых числах апреля только становится. До этого людишки томские гати на лед кладут. С транзита грузов полгорода живет. Говорят, за год из Кяхты только с китайским чаем до ста тысяч подвод проходит.

Вот и рванули. И так бы и остался у меня в памяти образ зачуханного, воняющего рыбой селища под боком разваливающегося от старости Чаусского острога, если бы не удивительная встреча прямо на выезде за граничные столбы Колывани. Новое, долгожданное знакомство, существенно изменившее мои планы.

Вообще-то, нужно сказать, с чего именно началась цепь случайностей, приведшая, в итоге, к такому поразительному результату. Дело в том, что Колывань мне настолько не понравилась, что перегон до Орской станции я решился проделать верхом. Погода уже который день стояла замечательная. Днем припекало, и температура вряд ли была ниже минус восьми. Ночью, конечно, гораздо холоднее, и на ветвях деревьев с рассветом образовывались причудливые узоры изморози. Высоченные сосны и мелкие сосенки, кусты подлеска и былье, торчащее из сугробов, становились совершенно белыми, сказочными. Хотелось свежего воздуха и простора. Хотелось видеть, как крепкие ноги лошади отталкивают ненавистные версты назад. Ну, и до смерти надоела сумрачная, жарко натопленная коробка дормеза.

Эта исключительно эмоциональная причина, тем не менее, тут же нашла вполне рациональное объяснение. Я решил, что обязательно нужны тренировки в вольтижировке. Не вечно же мне, здоровому мужику, сидеть в каретах. Люди не поймут. Хотя я еще в той жизни открыл, что себя уговаривать проще всего…

Непривычно низкое казачье седло стало причиной того, что пришлось позаимствовать у одного из конвойных полушубок. Естественно, тоже казачий, потому что кроме них такой вид верхней одежды здесь больше никто не использовал. Бобровая шуба совершенно не подходила для путешествия верхом – вроде свисала до самой земли, а все равно оставляла колени открытыми. Отдал ее Гинтару. Старик ожил, распрямил плечи и как-то даже похорошел, зарумянился, после смены статуса. Выяснилось, что не такой он уж и старик. Пятьдесят два года – второй рассвет в жизни мужчины. Но и жизнь его побросала. Он постоянно мерз и жаловался на боль в суставах.

Мехов оказалось достаточно, чтоб прибалт полностью в них утонул. Только белые бакенбарды причудливым воротником торчали, да розовая закорючка носа. Подарок ему безумно понравился, и он сидел этаким барином в окружении сереньких, плохо одетых спутников.

Лошадь мне подобрали достаточно спокойную, чтоб мои эксперименты не привели к непоправимым последствиям, и все же достаточно резвую, чтоб не отставать от каравана. Кобылу звали «Принцесса» и следом за ней бегал голенастый смешной жеребенок. Так и поехали. И, как я уже говорил, прямо на выезде, едва-едва за пограничными столбами, на въезде в сосновый бор случилось забавное и судьбоносное событие.

Я впервые за много дней был один. Впереди рысило два десятка кавалеристов с пиками, сзади карета и еще половина отряда, да и Безсонов конечно, ехал рядом, но никто с разговорами не лез. Не слишком внятные получаются беседы, когда четвероногое идет крупной рысью. Тем более что тренированное Герой тело без участия моего разума гораздо лучше справлялось с постоянно оглядывающейся в поисках шаловливого чада кобылой. Так что у меня появилось время поразмыслить.

И нужно сказать, пока проезжали заспанную деревеньку, по ошибке названную городом, я настолько ушел в свои мысли, что очнулся только у границы. Тяжело, знаете ли, пытаться вспомнить – чем трест отличается от корпорации, когда на дороге вдруг, откуда ни возьмись, шум, гам, вопли, щелчки кнутов и весьма резкие высказывания возниц, за которые в приличном обществе обычно сразу бьют морду.

Вообще, дорога между бором и полосатыми столбами представляла собой широкую, наезженную тысячами саней, натоптанную тысячами копыт поляну. Этакое десятирядное шоссе с узким въездом и выездом. Путники, вырываясь из узости колыванских улиц или стиснутого соснами тракта, спешили обогнать более тихоходные караваны. Но у городка или бора, были вынуждены снова втиснуться в плотное движение. Естественно, если кто-то, даже в «мерседесе» этого мира – шикарных, богато украшенных и снаряженных санях, попытается пересечь это поле наискосок, да еще с матами и кнутом – шум получается неимоверный. Нет еще у местного народа привычки, не задумываясь, уступать дорогу синей мигалке…

– Экий варнак, – крякнул Степаныч. – Нешто у иво в санях баба рожает?

Баб там не было. И бинокля не потребовалось, чтоб разглядеть стоящего за спиной возницы пассажира в развевающемся по ветру длиннополом сюртуке. Наконец нахальная повозка сумела-таки пробиться сквозь поток и направилась прямо к нам. Больше никто не рисковал препятствовать ее передвижению – тройка совершенно диких лохматых, в пене, коней, рычащих и таращивших налитые кровью глаза, едва слушалась размахивающего длиннющим бичом извозчика.

Отряд остановился. Кто-то из казаков брякнул: «Не иначе – война»! Другой возразил: «И што теперя? Лошадей по-пустому палить?» Ну конечно! Бомбы не упадут с неба через полчаса. До войны в это время нужно еще добираться. Месяц, а то и больше. Так и чего коней загонять из-за пустяка? Чего торопиться?

Кони остановились саженях в четырех-пяти от кареты. Бешенеющие на скаку, они как-то сразу сникли, расслабились, стоило остановиться. Опустили гривастые головы в попытке ухватить кровоточащими губами куски плотного снега с дороги. Пыхтели и тяжело дышали. Пассажир так чуть ли не кубарем скатился с повозки, кое-как удержавшись на ногах, и тут же повалился на колени возле открывающейся дверцы дормеза.

– Батюшка губернатор! Не вели казнить, вели слово молвить! – захлебываясь еще бурлящим в крови адреналином, крикнул этот странный человек. И все так же на коленях качнулся вперед в глубочайшем поклоне величественному Гинтару в достойной принцу крови шубе.

– Дикий край, дикие нравы, – от неожиданности по-немецки прокашлял пораженный до глубины души седой прибалт. – Чего хочет этот безумный человек?

Безумцу остзее-дойч оказался неведом. Но нельзя сказать, чтоб он растерялся:

– Охо-хо! Братцы! Переведите кто-нибудь басурману, что я говорить с ним хочу. Отблагодарю, не обижу!

– Ты кто таков будешь, лихой ездок? – пробасил Безсонов, пуская коня прямо на незнакомца. Передовые конвойные давно уже взяли и его и сани в круг. Арьергард выстроил лошадей в две линии, перекрывая доступ к карете с боков. Пики опущены, короткие кавалерийские ружья полувынуты из чехлов.

– Так Васька Гилев я, бийский купец. Об том и здесь всякий знает. Мне бы, ваше благородие, с господином нашим, с губернатором только чуточку побеседовать…

– Ты ошибся, купец, – пытаясь улыбнуться, скривился Гинтар. – Я не есть губернатор.

– Во те на! – огорчился Гилев и встал. Резко. Как-то – одним движением. Так, как делают это большие и сильные кошки. Барсы.

Этот человек имел обличье воина, хоть и назывался купцом. Волевой бритый подбородок, рубленый нос, взгляд исподлобья. Ему больше подошли бы доспехи рыцаря или легионера, чем суконный наряд торгового гостя. И еще… И еще он мне понравился.

– Что вам нужно, любезный? Новый губернатор – это я.

Очень-очень-очень нужно было спуститься с лошади величественно. Как подобает это делать высокому чину. Ну, или, на худой конец – спрыгнуть ловко и легко, словно опытный кавалерист. Получилось ни то ни се. Зря я подумал об этом…

Расстроиться не успел. Купец разглядел-таки воротник дорогого кафтана, или как его там, под полушубком и снова брякнулся на колени.

– Встань. Встань. Что ж это вы… – в самой глубине души вскипела немецкая кровь. На наезженном тракте хватало конских «яблок». – Что ж это вы… коленями-то. Брюки же испортите!

– Батюшка губернатор…

Ну, сколько можно-то?! Ведь знает же прекрасно, что нет у меня права казнить без суда и следствия кого ни попадя. Конечно, очень бы хотелось… Даже больше чем «Лексус» с мигалкой и хорошо прожаренную отбивную. Но – нет.

– Ладно-ладно. Говорите.

– Что, прямо здесь? – удивился он.

– Ну, а чего тянуть? Скажете свое слово, я, даст бог, отвечу. А там… нам туда, – я махнул рукой на север. Тракт после Колывани соседствовал со спящей покуда Обью. – Вам куда-то еще… И встаньте немедленно!

Гилев поднялся. Снова стремительно и сильно. Так, как сделал бы это Брюс Ли.

– Я, ваше превосходительство, из самого Бийска… Едва услыхал, что новый начальник… Вы то есть. Покровительство купцам да промышленникам оказывать обещались, – сделал грамотную паузу. Дождался моего кивка, чуть улыбнулся и продолжил: – Так сей момент в сани прыгнул и на тракт. Боялся разминуться до ледохода. Пятьсот верст за четыре дня…

Становилась понятна причина его удивления. Проделать полтысячи верст в погоне за нужным человеком и, догнав, отыскав, разговаривать попросту стоя у стремени… Думаю, вовсе не так он себе представлял эту встречу. Да и благообразный Гинтар больше на начальника похож…

– Хорошо, – сжалился я. – Можете следовать за нами. В Орской станции поговорим.

– Отчего же в Орской? – снова удивился купец. – Колывань-то вот она. Туточки.

– Снова в это… в эту Колывань? Нет уж. Благодарю, – и, неожиданно даже для самого себя, добавил совершенно честно: – У меня уже эти лещи с карасями станционными поперек горла стоят.

– Так ить пост Великий, – прогудел казачий сотник. – Как же иначе?

– А! – обрадовался бийский гость. – А и чего же вы, батюшка губернатор, хотели? На то она и почта, чтоб путника на тракт выталкивать. Чай они деньгу за перегоны имают, а не за сидельцев. На то и пища такая. У гостеприимца любезного и рыбы другие. Приглашу-ка я вас к другу своему закадычному и партнеру торговому. К купчине колыванскому Кирюхе Кривцову. Чай не откажет гостя великого принять…

В общем, я согласился. В первую очередь, конечно, из любопытства. Очень, знаете ли, стало интересно – по какой-такой надобности люди здесь готовы пятьсот верст пролететь. Да и сама личность Гилева показалась мне какой-то загадочной. Так и напрашивающейся на разгадку.

Господин Кривцов тоже заинтересовал. Чем же он в этой распоследней дыре торгует, что может себе позволить мою маленькую армию на постой определить?

А желание отведать рыбные блюда «по-гостеприимному» – так, краешком сознания прошмыгнуло. Честное слово!

Отдал лошадку с жеребенком Варежке. Шепнул пару слов. И пошел пешком обратно в Колывань. В карету лезть не хотелось, а гилевская тройка из последних сил копыта переставляла. Куда уж этим, выложившимся до последнего, марафонцам еще нас тащить.

Конвой выстроился в квадрат. Авангард нагайками сгонял народ в сугробы, никого не пропуская внутрь. Бийчанин хмыкнул, но ничего не сказал. А он как думал? Сирены с синим ведерком у меня нет, и народ здесь еще простой, непонятливый. О том, что «президент в городе» хуже, чем «внимание, воздушная тревога», не знают.

По пути разговорились. И вот что оказалось!

Василий Алексеевич Гилев, тридцати четырех лет от роду, унаследовал кожевенную мануфактурку у матушки своей, Дарьи Никитичны. Таскал кожи сюда, в Колывань, да через другана Кирилла Климовича Кривцова чайным кяхтинским караванщикам для упаковки байхового продавал. Ну и копеечку свою имел. Потом к инородцам на юг Алтая стал похаживать. Накупит тканей, инструмента железного, вина хлебного и по улусам. Туда товар, обратно скотину. Мясо в Томск или Барнаул горожанам на пропитание, а из шкур кожи выделывал. Прибыли у Васьки в четыре раза выросли. Матушка во второй гильдии числилась, а он уже и в первую взнос оплатил.

И вот узнал он однажды, что есть далеко на юге, как раз на границе с китайской Монголией речка Чуя. А где-то рядом – ключ Бурат. И вот там несколько раз за лето инородцы с китайцами торг ведут. Вроде ярмарки. Да цены хорошие дают и товар интересный с Китая привозят. Земли те вроде как и Китаю и России одновременно принадлежат. Туземцы – народ хитрый. Китайский мытарь придет – они русскому царю подданные, русский – они цинцы чистокровные. Разжирели меж двух гигантов сидючи. Разбогатели. Ткани хорошо берут, утварь медную и железную, сахар, порох…

Вызнал Гилев на ключ этот путь, собрал по весне караван, нашел проводника из теленгитов, да и двинул…

– Места там есть, бомы зовущиеся. Обрыв это. Лошади идут – одним боком о камень царапаются, другое стремя над пропастью болтается. Тропка махонька, не боле одного человека и проходит. Коники прыгают, бывает, через щели, ажно дух захватывает. А внизу-то река быстрая да леденючая. Цветом чудна. И голуба не голуба, и зелена не зелена. Катунью обзывается…

Мама моя дорогая! Так это он мне о Чуйском тракте рассказывает? Шикарное место для отдыха. Из Барнаула до «Бирюзовой Катуни» три часа на джипах. А там и шашлычки с пивком, и рафтинг, и маралы с понтами, и пещеры, и бассейны… Сибирская Швейцария. Очень мне тогда там понравилось! Сейчас, выходит, туда еще и дороги-то нет?

Чуть больше месяца эти несчастные двести семьдесят верст Василий преодолевал. На первую ярмарку почти опоздал. Конец только самый зацепил.

– Черю Кельды она называется. Орда из-за рубежа приходит. Вроде казаков ихних. Они не как мы, воевать всем табором ходют. Скот с собой гонят и жен с детями тащат. Но мы не успели маленько. Пришлось до августа оставаться… на Калан. Это торг августовский так зовется. Там и расторговались. Я ситцы московские привез, сукна немного, кожи, что сам делаю. Ножей немного, котелки, крючья для очагов. Железа еще в полосах было немного…

Китайские костяные деньги бийского купца не впечатлили, а злато-серебро у монголов китайцы поотбирали давно. Пришлось ему, как встарь, меновой торговлей пробавляться. Нож на связку горностаевых шкурок, отрез ситца за чай, котелок за ворох шкурок сурка. Столько вороха набралось, что в феврале друганам пришлось в Ирбите торговое место в наем брать. Словесный торг – это для одного товара. А тут целая выставка получилась. В общем, гигантская прибыль вышла. Не меньше чем сам-двадцать.

– Другой весной я еще мужичков с собой взял. Пока приказчики с калмыками торг вели, мы на холме дом со складами срубили. Могалок, тамошний князек – зайсан по-ихнему – проговорился, что зимой на торге, Шалангою обзываемом, маньчжурские мурзы бывают. Часть монгольского ясака, того, что от царя своего малолетнего украли, сбывают. Тогда, нехристь выдал, самая высокая цена…

Оставил Гилев приказчика с парой крепких мужичков в доме том и половину товара доверил. Зайсану подарок отнес, чтоб торговую факторию не обижали. А весной, весь в нетерпении, снова туда.

Китайцы приходили. Приказчик еле выжил. От побоев да издевательств и весной следы еще оставались. Одного из мужичков Бог прибрал. Не было сил могилу рыть, до тепла под крыльцо положили тело…

Торговли не получилось. Не почувствовали мурзы за русскими силы. А если можно так взять, зачем платить? Больше бийский купец на зимовку никого не оставлял. Летом еще дважды ходил и прибыль только больше становится. Этой весной снова собирался…

– Дорогу-то мы строить сами начали. На Чуе уже с десяток нашенских торг ведет. Вот миром скинулись, людишек по деревням собрали… От Бийска до села Алтайское – семьдесят верст. Дорогу туда сами крестьяне натоптали. Купцы поправили чуток, и все. От Алтайского до Онгудая – семьдесят семь. И Семинский перевал. Там руки пришлось приложить. А вот дальше только до деревни Хабаровка и пробились. Дальше боны и множество речушек, через которые нужно строить переправы. Оттуда только вьючный транспорт и две ноги.

– Нам бы, ваше превосходительство, батюшка губернатор, человека ученого, чтоб знал, как тракт строить. Да пороху чуток, чтоб каменюги взорвать. А уж мы бы расстарались для блага российского…

– Казаков с пушками просить не станете? – удивился я.

– Хорошо бы оно, конечно, – улыбнулся отважный торговец. – Только острожек там строить не из чего. Была рощица лиственниц, так вся на дома да амбары вышла. А больше там дерева взять не откуда. Пустыня там. Инородцы вердлюдо́в да коров китайских пасут… Чуйская степь. Только у самых гор деревца какие-нито торчат.

– А чо ж ты, Васька, купцом обзываешься, а лошадей добрых запалил? – кому что, а казаку – кони. Безсонова, шумно топавшего за моей спиной, алтайская экзотика совершенно не тронула.

– Так, ваше благородие, то тепереча не мои кони! Я Прошке обещание давал – коли догоним батюшку губернатора, все его станет. И тройка, и сани резные, и пушные покрова из саней – все теперича евойное. Мое слово крепко!

– Ну, ить, ты б сказал ему, ко́ней-то водить надобно. Глядишь и отдышутся…

Конская тема была близка обоим. Гилев тихонечко приотстал, оставив меня наедине с армией мыслей.

Казалось бы, чего проще?! Нужна спекулянтам бийским дорога к китайской границе. В Кяхте давным-давно таможня обустроена, и торг при ней знатный ведется. Да только где она, та Кяхта?! В соседней, Енисейской губернии? Или еще дальше? А там свои торговцы есть и место прикормленное за здорово живешь не отдадут. Другое дело здесь. Без знакомств полезных среди туземцев, без авантюрной жилки, без отважного сердца на Чуе делать нечего! Появись так хорошо мне знакомый по прошлой жизни Чуйский тракт, Бийск новый торговый маршрут оседлает. Через город сотни караванов пойдут. Но кто первым у границы обоснуется, тот все сливки снимет. Тот моду задавать станет и другим порядки устанавливать. Так что сомнений нет. Нужна им эта тропа. Очень нужна.

Только мне-то что с того – спросите? Так, в тракте новом и мой интерес есть. Я когда производства в своей губернии планировал, рассчитывал на новые рынки сбыта. Брат мой… Герин… который подполковник, рассказывал о планах командования на военную кампанию 1864 года. Так, если даже половина запланированного русскому воинству удастся совершить, южная граница верст на пятьсот к югу продвинется. А это десятки тысяч новых подданных Империи, которые будут нуждаться во множестве разнообразных вещей. Честь нашим солдатам и слава. Да только небольшой форпост на Чуе с полусотней казаков не меньше пользы государству принесет. Это же еще одни ворота в Китай! А юго-восточных соседей в разы больше, чем несчастных и нищих киргизов и прочих узбеков. Определить границы, договориться о торговле, доказать неверующим, что за нами сила, и удивительный мир замерзшей в шестнадцатом веке Поднебесной откроется для наших товаров. А обратно… Блин, у меня фантазия зашкаливала, стоило подумать, что именно можно вывозить из Циньской Империи. Шерсть на сукно, которое можно обратно им же… Чай, шелк, бумага, порох, рис, жемчуг, бамбуковая мебель и экзотические травы, тибетская медицина и у-шу… Список огромен и всему этому в Европе будут рады. Но и это не самое главное! Торговля, особенно торговля монопольная – это влияние. Это престиж России и подряды для русских инженеров. Помнится, КВЖД в начале двадцатого века тоже не французы строили. А ведь можно и телеграф в Пекин протянуть, и корабли для императорского флота строить, и оружие поставлять. И это уже не миллионы рублей золотом. Это миллиарды! Это пинок под зад национальной промышленности и науке.

И в первую очередь промышленности и науке Томской губернии. Потому что есть такая злая штука под названием «транспортные расходы»! Чем лучше логистика, тем дешевле товары, тем больше и легче их доставлять, и тем охотнее их потребляют. Дайте мне доступ к хлопку из Средней Азии и Китая, к шерсти из Монголии – и я весь Бийск ткацкими фабриками застрою. Такие цены будут, что последний нищий у меня в кашемировом фраке подаяние просить будет на паперти…

Так что вопрос – помочь или нет – передо мной не стоял. Помогать всей душей! И всех вокруг заставить в этом деле участвовать! И как раз вот тут возникают сложности. Аж целых две!

Во-первых, Бийск и все, что его южнее – это все еще Алтайский горный округ. Как бы земли, принадлежащие лично Его Императорскому величеству. И с одной стороны, разрешение на строительство тракта может дать либо правление Алтайского округа, либо сам государь. И что им в голову втемяшится – вещь совершенно непредсказуемая. Вроде Гера подсказал, с января этого года должность главного начальника Алтайских горных заводов упразднена, а генерал-майор Фрезе назначен начальником АГО. Но население округа, кроме Барнаула, из ведомства АГО забрали и подчинили Томскому губернскому правлению. Такие вот пирожки с котятами. Землей управляет одна управа, а людьми на этой земле – другая. Дурдом на выезде…

Есть, конечно, и здесь варианты. Гера не зря гранит юридических наук в песок превращал. Сразу догадался – если строительство Чуйского тракта по военному ведомству провести, то никто и не вякнет. С военными не ссорятся. Уж кому-кому, а им после позорной Крымской войны царь всегда навстречу идет.

Значит, нужно договариваться с генерал-лейтенантом Дюгамелем, генерал-губернатором Западной Сибири и командующим Западно-Сибирского военного округа. Если он скажет, что в бочке килограмм, значит, будет килограмм и ни фунта меньше. Да и в любом случае с ним контактировать бы пришлось. Горная дорога, с подпорными стенами в местах осыпей, с мостами через речки, с плавными подъемами – это не простое инженерное сооружение. И кто кроме специалистов из Корпуса инженеров путей сообщения ее построить сможет? У кого еще, по роду деятельности, есть доступ к взрывчатке? Вот то-то и оно.

Крепость на границе тоже необходима. Желательно с десятком пулеметов и парой пушек. Казаков, допустим, я уговорю. Может быть, даже получится их туда переселить всем табором – с детьми, скотом и скарбом. А вот даст ли царь им землю? Это вопрос! В крайнем случае, можно организовать службу вахтовым методом. Год одни, год другие. Но постоянное население неспокойного района добавило бы мне спокойствия. За родные станицы казачки бы китайцев на доширак порубали…

Теперь вопрос вопросов! Как привязать к военной дороге бийчан? Заикнись я только Дюгамелю, что нужно выбивать бюджет на строительство – он меня сразу отправит в длительное эротическое путешествие. И будет прав. Совершенно незачем привлекать государство к этому замечательному делу. Нужно как-то так все повернуть, чтобы и армия была счастлива, и карманы у купцов оттопыривались…

Шел. Размышлял. Разговаривал с Герой. По сторонам смотреть было не на что. Переставлял ноги, ориентируясь на спину конвойного. Потому чуть в эту самую спину не врезался, когда все остановились. Каково же было мое удивление, когда я, подняв глаза, вместо купеческого подворья, обнаружил перед собой какое-то странное сооружение, больше всего напоминающее стационарную радарную станцию. Конечно, без «чебурашки» сверху.

– Это еще что…

– Да здесь он, ваше превосходительство! Где же еще-то? Он еще на Крещенье хвалился, что с Великим постом богомазов ждет. Ежели приехавшие они, так и друган мой туточки!

– Да вы о чем, вообще…

– Так как, ваше превосходительство, без хозяина в дом евойный вламываться? Это ж не по-людски. Вот я и подумал! Кирюха Кривцов собор сей, Троицкий, строит. Все свои барыши в кирпичи. Вот он каков, друган-то мой, ваше превосходительство!

– Не слишком похоже это на собор…

– Так, ваше превосходительство…

– Вы, Василий Алексеевич, запревосходили уже меня до тошноты. Извольте по имени с отчеством ко мне обращаться.

– Здесь, Герман Густавович, еще колокольня не достроена, – мигом сориентировался купец. – Оттого и смотрится так… нелепо. Птицы прилетят, Кирюха колокольни начнет ставить, во тогда красота выйдет!

Недостроенная церковь смотрелась странно и неряшливо. И как бы купец ни уговаривал меня войти, посмотреть на работу художников-богомазов, я отказался. Есть у меня печальный опыт…

Я в комиссии по приемке новой больницы председательствовал. Отправились на объект, так сказать, осмотреться, найти виноватых в срыве сроков сдачи и хвосты накрутить кому-нибудь. Чтоб денег не просили. Ишь, моду взяли! Архитектор с замом начальника департамента здравоохранения пошептались, да и накатали дополнение к заказу на двенадцать миллионов. Им детей в Англию на учебу отправить захотелось. Подрядчик тут же заявил, что раз работ больше, то и сроки необходимо пересмотреть. Вот и поехали глянуть – так ли страшен черт-архитектор, и как там подрядчик стены мулюет.

Малевали в полный рост. Гастарбайтеров, как муравьев. Везде что-то красят, мажут, штукатурят. Провода с потолка аки паутина свисают. В общих чертах ясно, что дело темно. И ведь не обвинишь никого в лени и нежелании работать. И их понять можно – и так полгода счета не оплачены, а люди заработанное просят. А я что? Я и рад бы деньги отдать, да только они уже месяца три как в банке проценты накручивали. И прямо сейчас отдать – лишиться лишнего миллиона, с которого, между прочим, еще половину «папикам» раздать придется.

Пришлось кричать. Так себя накрутил, даже каска с затылка свалилась. Руками махал, ногами топал. Все гайки, какие нашел, и даже половину только что изобретенных закрутил. Ну, и пока распинался в собственном финансовом бессилии, рукавом дорогущего костюма в краску залез. И туфли какой-то серой гадостью так заляпал, что и отчистить потом не смог. Из Италии туфли, между прочим.

А уже когда из здания выходили, кто-то в щель между лестничными пролетами остатки извести плеснул. Не знаю – специально в меня метил, или судьбе так было угодно, только пальто испорченное я прямо там выбросил. Вместе с таблетками сердечными, что в кармане были. Часа через два после той стройки меня Инфарктий первый раз и посетил…

Как там?..

Не стойте и не прыгайте,

Не пойте, не пляшите

Там, где идет строительство

Или подвешен груз…

Вот я навсегда и запомнил – нефиг там делать. Гайкозавертыванием можно было и у себя в департаменте заняться. Вызвать и разделать.

Гилев побежал вызывать своего другана Кирюху, а я вновь взгромоздился на лошадь и поехал себе тихонечко в сторону дома купца.

Сонная, ленивая Колывань. Привыкшая прятаться за спину Великого и Непогрешимого Горного Начальника. Зажатая сотней «нельзя» и тысячей «не положено». Два месяца назад получившая свободу от княжеских замашек правления уделами Его Императорского величества, но еще не осознавшая этого. Раскрепощенная и не знающая, как теперь с этим жить. Отвратительная в своей пассивности и страхе. Уменьшенная модель все еще пребывающего в рабстве Барнаула. Благо Бийск с Кузнецком уже свободны…

И вместе с крупнейшим городом юга моей губернии в том же полудохлом состоянии пребывали сотни тысяч людей. Десятки тысяч квадратных километров не использующихся земель. Масса спящих в горах ресурсов.

Настроение портилось. Казавшиеся раньше блестящими планы серели, скукоживались и опадали осенними листьями под гнетом действительности. Застроить Бийск ткацкими фабриками? А чем они станут приводиться в действие? Использование паровых машин в царской вотчине запрещено! Железом с Китаем торговать? А где его брать? Сталеплавильные заводы принадлежат АГО, и захотят ли они делиться – один Бог ведает. Дорогу строить? Скалы взрывать? Так ведь, дорогой мой Герман Густавович, и взрывные работы в АГО под запретом. Гера – сволочь. Не мог раньше из памяти эти долбаные инструкции повыковыривать?!

А как было бы хорошо! Организовать что-то вроде Ост-Индской компании с исключительными, монопольными правами на торговлю в долине Чуи. Под это дело испросить у царя в аренду пару горок в Кузнецком округе. В одной железа немеряно, в другой – уголь. В самом окружном центре комбинат построить. Ножики с лопатами для бедных киргизов клепать, ну и рельсы потихоньку готовить. Связать линией Кузнецк с Бийском. Если между городами прямую линию прочертить, дорога почти рядом и с одной горой и с другой проходить будет.

Из Бийска, пароходами, рельсы в Томск можно везти. Второй очередью из Томска до Мариинска путь проложить. Золотопромышленники помогут. Им чугунка здорово логистику снабжения приисков улучшить может. А там еще чуть-чуть и Ачинск, что в Енисейской губернии. Да и Красноярск недалече. Там тоже нашим купчинам найдется интерес. Потом уже «марш на Запад». С двумя здоровенными мостами и героическим преодолением заболоченных убинско-барабинских низменностей. Северную ветку с южной можно тоже потом соединить. Речники, поди, не сильно обидятся. Им заказов на маршруте Томск – Тобольск еще лет на тридцать хватит. Ирбитская ярмарка пока вне конкуренции.

И все, блин, упирается в АГО. Вот зачем, спрашивается, разделили горную и административную власти? С момента образования губернии всегда было, что главный начальник АГО и томский губернатор – одно и то же лицо. Так нет. В Барнауле теперь этот Фрезе сидит и крестьян государевых выкупными платежами стращает. Наслушался страшных историй по дороге. А в Томске я. И ничегошеньки без АГО сделать не могу.

Гилев с Кривцовым совершенно отказывались мне помогать. Уперлись, как ослы, едва услышав мое предложение о создании Томско-Китайской компании. Дорогу – да, хотим! Компанию с государственным участием – ни в коем разе.

– Вы, Герман Густавович, нам офицера обученного дайте, а тракт мы и сами построим, – храбрился Василий. – Такие поезда к Кош-Агачу запустим… Кош-Агач? Так место сие, где я избенку с амбарами справил, так зовется. Рощица это на басурманском говоре. От леса того от силы три древа и осталось, а имечко прилипло… Так, годика бы с три-четыре нам по тракту торговлишку поддержать, так и самим за заводики можно браться. Лет через пять нас с друганом, поди ж ты, мильеном и не напугать будет.

Пять лет! Где я им возьму столько времени? Нет у меня столько. Через пять лет мои паровозы уже медведей распугать должны, а не только-только за металлургию браться. Предложил купцам отделить мух от котлет. Пять лет торга им нужно? Да – пожалуйста. Поздней весной Гилев сам туда собирается? Отлично. В Онгудае меня пусть ждет. Сам хочу наглых китайцев посмотреть. Это чтоб вопросов глупых ни у кого не возникло – зачем к границе половина полка казачьего двинулась. Меня охранять будут. Персону нежную, всякого шороха боящуюся. Еще и пушки с пулеметами у Дюгамеля выпрошу…

Тут выяснилось, что никто не ведает о звере таком – «пулемет». Даже Безсонов, помешанный на всем стреляющем, режущем и колющем. Я ему принцип действия описал, он этот механизм каким-то словом обозвал на марсильезу похожим. Почему я в той своей жизни оружием только охотничьим интересовался? Почему не выучил назубок чертежи «дектяря», ПКМ или «максимки», на худой конец? «Калаш» – машина совершенно простейшая. Я в армии хоть и «пиджаком» отслужил, а агрегат этот видел неоднократно. Стрелял даже разок. Где бы конструктора талантливого отыскать? Я бы ему картинку начертил, глядишь и сварганил бы чего-нибудь похожее.

Или мосинскую трехлинейку лучше? Я с ней на кабана охотился. Надежнее и… ухватистей «Сайги» показалась. Да и роднее, что ли. У прадеда такая же была. Первый раз в жизни, в той еще, я как раз из трех линий и стрелял.

А на Чую действительно нужно ехать самому. Другого благовидного предлога ввести в спорную зону русские войска не придумывалось. Нет пулеметов – обойдемся пушками. Потом генерал-губернатору рапорт напишу… Нет, придется и сейчас писать. О намерениях. Пушек у казаков нет. А без них крепость как-то не серьезно выглядеть будет.

Поднимем в этом Кош-Агаче флаг российский. Посмотрю на зайсанов. Наверняка ведь, гады, налоги не платят. Чего ты, Гера? А! Не налоги, а ясак? Да пофиг, как товарно-материальные ценности, неправедно нажитые туземным населением, обзываются. Главное – повод есть принудить к распилу и взлохмачиванию. И государя-императора порадовать. Фрезе по носу щелкнуть. Ему, поди, недосуг по горам мотаться… Кругом хорошо.

А вот на фоне патриотического акта можно и кое-чего попросить. Две горки по соседству с Кузнецком. Инвесторы найдутся. Железо всем нужно. Золото тоже мыть – лопата все-таки требуется.

Но неорганизованное торговое движение по Чуйскому тракту меня совершенно не устраивало. Трест, корпорация, товарищество на вере – что угодно, лишь бы печать была и налоги могло платить. А пошлины? Таможню нужно не забыть выстроить при крепости. Таможня – это у нас Министерство финансов. Значит, и туда нужно отписать. Уведомить, испросить и вытребовать. Специальные тарифы нужны и парочка чиновников грамотных. В Кабинет Его Императорского величества, в ведомство уделов – тоже бумагу послать требуется. Разрешение на расселение семей служащих 12-го полка Сибирскаго Казачьяго Войска в верховьях Чуи и Чулышмана получить. Все-таки земли царские.

Можно будет в МВД прожектик отписать. В Сибирский комитет. Отделить на хрен от АГО все земли по тракту, Чуйскую степь и долину Чулышмана. Специальный Горно-Алтайский округ в составе Томской губернии сделать. Помнится мне, где-то недалече от Кош-Агача серебро в горах спрятано. В промышленных размерах. Вот Гера в моей памяти порядок наведет – отыщет. Что-то такое и про золото припоминается. И, кстати, про железо. Как бы геолога с собой прихватить, умеющего язык за зубами держать? У Фрезе выпросить студента какого-нибудь, а по дороге воспитать?

После великолепного, вкуснющего, несмотря на пост, обеда, после многочасовых споров с упертыми купцами, после божественного ужина, уже лежа на перине, я улыбнулся. Проблемы? Проблемы! Но это и делает жизнь такой интересной штуковиной. Будем бороться. Проигрывать и выигрывать. Это не олимпиада, это жизнь. И здесь главное все-таки победа, а не участие.

8. Томские открытия

Подгоняли утомившихся лошадей. Двадцать пять верст от Калтайского растянулись на сотни. Бор, потом Черная речка. Кони радовались каждой появившейся у тракта деревеньке – думали, глупые, что – все, конец пути. И обижались, мотали головами, когда отряд, не останавливаясь и на минуту, продолжал двигаться на север.

Вот она – Томь. В воскресенье, третьего апреля 1864 года, в третью, крестопоклонную, неделю Великого поста я наконец добрался к месту службы. И пока Безсонов рассылал казачков на разведку – стоило осмотреть неверный, апрельский лед на реке, я жадно разглядывал оставленный мною миллиард лет назад, и сто пятьдесят вперед, любимый город.

Все также много деревьев. Как я гордился когда-то тенистыми улочками одного из древнейших городов Сибири! Особенно перед гостями из Новосибирска. Как любил проехаться по центру поздним вечером. Медленно, никуда не торопясь, разглядывая потрясающие каменные кружева старых домов.

Совсем мало железных крыш. Не торчат на горизонте уродливые коробки, в шестидесятые решившие жилищную проблему. Желтеет двухэтажка с колоннами губернского правления – главное присутственное место огромного края. В мое время – Физико-технический институт. Чуть левее недостроенная громада собора. Краткий миг узнавания – на старых фотографиях видел – и волна грусти. В двадцать первом веке там памятник студенчеству. Наверное – это важнее…

Губернаторского дома еще нет. Зато есть только что достроенная лютеранская церквушка. Две проблемы сразу: где жить и как сложатся отношения с местным пастором? Мне уже рассказали, что во флигеле домика Вивеи Соколовой, вдовы коллежского советника, где обитали предыдущие губернские начальники, ныне Мариинская женская гимназия. Не выгонять же девчонок на улицу! А с лютеранским священником все еще хуже. Гера не преминул ехидно поинтересоваться – позволено ли поводырям лгать пастырям? Я брякнул было, что ангелам и особам, к ним приравненным, общение с церковнослужителями и вовсе не нужно, мы отчет перед Богом держим. Но скрывшуюся в тайниках мозга сущность старого тело-хранителя моя отмазка не впечатлила. Отчет отчетом, а церковь церковью. Ее не зря Домом Божьим прозывают! Каждому ведь не объяснишь, а люди шептаться начнут – отчего это новый губернатор в церкву не ходит и с пастором не разговаривает? Не иначе диаволом одержим… Добавим сюда бесовские паровые движители и получим кандидата на костер. Инквизиции-то на Руси никогда не было, ибо не нужна оказалась. Крестьяне сами справлялись. Сами колдунов и ведьм выискивали и в Ад спроваживали.

Придется обзаводиться личным… как он там называется… душевником… духовником. Главное, чтоб крепкие нервы у мужика были и язык… Лучше бы вообще без языка. И грамоту чтоб не знал. И пальцев чтоб не было… И где этакое чудовище отыскать? На каторге если только. Можно, конечно, и не увечного, но сильно от меня лично зависимого. Чтоб каждое лишнее слово в неположенном месте ему сильно боком могло выйти. Искать буду. Это важно.

С жильем-то – не велика беда. Два месяца могу и в гостинице перебиться. Потом на Чую уеду, а за лето мне дом построят. Я сюда надолго. Мне гнездо нужно, крепость и берлога. С удобным кабинетом, подземным огромным сейфом-хранилищем под архив и отдельным для ценностей. Оружейка тоже пригодится. Гостевые комнаты, хотя бы небольшой бассейн и сауна. Вдруг надо, а у меня нет…

Несколько комнат для Гинтара. Пусть он теперь и не слуга, но не выкину же я на улицу верного старого прибалта! Горничные понадобятся и слуги. Им тоже где-то жить нужно. Секретарь скоро появится, к себе поселю.

Василине с отцом и Варежке домики или квартиры снять можно. Оплачу. Они мне нужны с чистым, не замутненным мелочными проблемами, разумом.

Серенькие, еще бревенчатые мосты через Ушайку. Чудно, но я и раньше о них знал. Полицейское управление с пожарной каланчой на Воскресенской горе. Там когда-то томский острог располагался. Пока город из-за стен не выплеснулся. Сначала к речке, потом в стороны, взобрался на Юрточную гору, спустился в Пески. Вокруг Белого озера. Где-то там Соляная площадь. Сейчас, наверное, там все еще соляной рынок.

Университета на холме среди деревьев не видно. Его еще нет. И Городской больницы нет. И институтов вдоль проспекта Ленина. Почтамтская, которая сейчас. А вот колонны Краеведческого музея торчат. Церкви только еще рядом нет. Значит, особняк все еще жилой. Интересно, Асташев жив? Как-то не получилось в дороге узнать. А мужик славный был, хотелось бы познакомиться, подружиться.

На месте белесого безликого кубика Администрации Томской области – красные корпуса Гостиного двора и базара. Ближе к берегу – Пески. Нижний рынок и пока еще деревянное здание трактира «Славянский базар». Дальше, между горой и рынком – часовня Иверской Божьей Матери. Над ней торчит треугольная крыша городской управы. Справа – пряничные домики на Набережной.

Столбы с проводами обрываются в середине проспекта. Телеграфа с этого берега не видно, но он там. Прямо возле резкого спуска к реке с Юрточной горы. И торговые пассажи рядом. И церкви, огромное количество крестов над городом. Господи! Спасибо тебе огромное! Я дома!

Руки чесались немедленно приняться за работу. К переправе подъехали сразу после полудня, можно было и в управу заскочить – шороху навести. Применил силу воли. Пусть ждут. Фонд требует постоянного пополнения, да и мне еще строительство дома оплачивать. Пара лишних копеек пригодится. А чем дольше ждут и нервничают, тем, большее количество монеток они оценят мое хорошее настроение.

Шучу, конечно. Главная причина не в этом. Мне человек нужен. Секретарь. Башковитый и молчаливый. И расторопный. Чтоб кухню местную досконально знал и кто есть кто – объяснить мог. Без него я в банку с пауками не полезу. А секретаря мне предоставить другой человек должен. Вот пока я эту, первую и самую важную, встречу не проведу – нефиг в присутственное место соваться. Купцы и городская управа – дело третье. А полицмейстера я еще недельку промариную. Будем с ним через бумаги общаться. Приказам и распоряжениям в глаза не заглянешь.

Сама переправа как-то из памяти вылетела. Просто отряд, выстроенный в походную колонну, вновь пришел в движение. Под копытами Принцессы немного похлюпала вода, и вот уже полосатые столбы – граница города. Мостов еще нет. Ни автомобильного, ни железнодорожного у Юрги.

Затяжной подъем. Слева остается инородческий пригород – Заисточье. По случаю выходного дня не дымят трубы кузниц вдоль тракта. Поворот. Здесь должна быть Городская больница, а за ней многочисленные здания университета. Пока – это просто кусочек леса с тропинками для прогулок. О! А это еще что такое? Театр? Изба-переросток – это Томский театр? Что, и ложи для господ есть? По шесть штук с каждой стороны? Вот это новость…

А вот и Соборная площадь. Прямо впереди собор. Справа впереди – Губернское управление. Казакам направо, по Большой Садовой. К казармам. Мне – налево, на Почтамтскую. Есть, правда «Номера» и на Спасской, но Гостиный двор мне больше нравится. Да и хочется посмотреть знаменитую на всю Сибирь часовню Иверской Божьей Матери. Хоть издали. Близко подходить не стоит. Прямо рядом с ней городское полицейское управление, и велика вероятность «случайно» встретиться с бароном.

Пятерка конвойных продолжает нас сопровождать. По лицам и не поймешь – рады или недовольны таким поворотом. Вроде и домой вернулись – самое время расслабиться. А тут опять служба… Безсонов обещал прислать мужичкам смену через час-полтора. Ну, к вечеру-то точно! В общем, терпите. Завтра отдохнете. Здесь вам не Германия, чтоб все точно по часам и инструкциям. Тут вечная битва желаний и возможностей, с маневрами и попеременным успехом каждой из сторон.

Распугали чинно прогуливающихся горожан. Тротуары, конечно, есть, но что они, ежели воскресный погожий денек и упряжек мало совсем. Вихрем пролетели мимо телеграфа к набережной. Вот и конец пути.

Сняли все правое крыло. То, что на Богоявленскую церкву смотрит. Она еще маленькая – не тот двухэтажный собор, что в 1995 году реставрировали и РПЦ вернули. Но все равно приятно видеть из окон «привет» из другой жизни. Рядом полукаменный домик священника. Амбар, баня – все, как положено, украшено прихотливой деревянной кружевниной.

Отдельные номера для Гинтара, Росиковых и Варежки. Еще один, дешевый, для охраны. И самый лучший, «ампираторский» – для меня. Завалили, поросята, чемоданами и сундуками всю гостиную. И прибалт на помощь не торопится – не положено управляющему Фонда прислуживать. А сам я и представления не имею, где что лежит. Ну да ладно. Жажда действия такая, что и эта работа в радость. Главное, не забыть дверь запереть. Не дай бог, гостиничная горничная придет, застукает за разбором вещей. Не по чину мне…

Предложили легкий перекус. Так, червячка заморить, до ужина. Почему – нет? «А вот отведайте нашего муксуна. Поди, не едали, ваше превосходительство, рыба такого никогда»… Ага, это я-то – муксунник в трех поколениях – не едал? Да несите, чего уж там. Гера же – немчура, ему деликатес местный в новинку.

Тяжеленный чемодан. Снова вспомнил о благом намерении заняться приведением тела в порядок. В моем доме нужно спортзал не забыть. Тренажеры какие-нибудь, гантельки. Вдруг и правда – сподоблюсь.

Перетаскал багаж в спальню – она же кабинет. Открыл крышки, внимательно посмотрел, поворошил белье. Закрыл. Вспомнил о приличиях, достал умывальные и бритвенные принадлежности. Потом еще выкопал пару понравившихся костюмов и мундир. Это нужно отдать горничным, чтоб в порядок привели. Мне перед местной элитой плохо выглядеть нельзя…

Пока лакомился слабопросоленной рыбой с пряностями, расторопные девчушки принесли мои фраки обратно. Можно было назначать первые встречи, но посыльный, выпучив глаза, напомнил, что сегодня вообще-то воскресенье. В присутственных местах кроме сторожей никого нет, и, где искать поименованных мною господ, он не ведает. Конвойные казаки, конечно же, имели представление, но в рукописных приглашениях, я все-таки указал завтрашний день.

Отметил про себя, что перестаю любить праздники и выходные. Праздник – это теплая компания, душевные разговоры с друзьями за обильным столом. Не злые шутки, воспоминания и забавные рассказы. Обсуждение жен и детей. Можно немного алкоголя, но так, чтоб не упасть мордой-с в салат-с. Неприлично.

И где мне все это взять? Собрать стол – не проблема. Стоит только свистнуть, местный повар из кожи выпрыгнет, чтоб меня удивить. А друзей где взять? Это ведь такое странное дело – другом только равный может сделаться. Посади я за стол своих спутников, так они весь праздник этими «ваше превосходительство» испортят. Плавали – знаем – каково быть «свадебным генералом».

Выходные – еще хуже. Повода напиться нет, и делать особо нечего. Хобби какое-нибудь завести? Картины, например, начать коллекционировать… А по воскресеньям с них пылинки сдувать? Жуть. Даже думать противно. Картины, кстати, собирать стоит. Это же вторая половина девятнадцатого века. Сейчас куча художников замечательных и еще неоцененных по достоинству. Творения их, лет через пятьдесят, миллионы на аукционах стоить будут. И если не получится у меня хотя бы Сибирь из кровавого кошмара гражданской войны выдернуть, детям будет на что в Лондоне безбедно проживать.

Одна проблема – детей у меня нет. И в той жизни как-то не сложилось. Женат дважды был, а наследников Бог не дал. Сначала сам не хотел, потом… Потом сомнение взяло, что хочу от этой белобрысой куклы ребенка. Был момент, хотелось отправить ее в Афганистан на сафари. Она бы поехала, с географией у нее бо-о-ольшие проблемы были. И по телевизору она только «Дом-2» смотрела и «Каникулы в Мексике». Кукла моя даже дачу домом № 2 стала называть и в Мексику меня потащила. На пляжи.

Хотел, в общем, смерти ей. Потом стыдно стало. Подумал, что девчоночка моя – это наказание Господне за грехи. Много я чего наворочать успел, многих обидеть. Поди, и проклинали за глаза…

В той жизни выходные были для меня непозволительной роскошью. Вечно что-то случалось. То лесные пожары, то московских гостей в тайгу вывезти, то саммиты всякие с иностранцами. Инвестиции, будь они неладны… Помню пару вдруг свободных вечеров, когда сидел тупо уставившись на огонь в камине и напивался дорогущим шотландским самогоном. Мог этот самый камин баксами неделю топить, а вот помер и что? Ни ребенка, ни зверенка… Даже памяти доброй после себя не оставил. Ненавижу выходные!

Разозлился и сразу вспомнил о необходимости писать письма начальству. Ну, не то чтобы начальству… У нас, в Империи, все запутано донельзя. Вот вроде есть генерал-губернатор, Александр Осипович Дюгамель. По сути – владыка Западной Сибири и мое непосредственное руководство. Высочайшим повелением назначен, как, впрочем, и я, но чин имеет генерал-лейтенанта и должность командующего округом по Военному министерству. А я статский чиновник, отношусь к Министерству внутренних дел. Если быть уж совсем точным – к Сибирскому комитету МВД.

Но Томск – место постоянной дислокации двух подразделений. Двенадцатого казачьего и Одинадцатого линейного батальона Корпуса внутренней стражи. И полк, и батальон, являясь военными частями в составе Западно-Сибирского военного округа, тем не менее, напрямую подчиняются мне – гражданскому чиновнику.

Сбоку от нас с Дюгамелем Министерство финансов – сборщики пошлин и налогов, которым мы всемерно должны способствовать. А они за это здесь, в провинции, нам обоим подчинены. Плюсом еще Государственный контроль – ведомство вроде экономического отдела ФСБ. Мой Гера там полгода оттрубил, пока его в Сибирь не сослали. На хорошем счету был у господина Татаринова – самого страшного человека среди чиновников России. Ох, сколько он судеб своими проверками переломал! И здесь, в Томске, отделение ГК есть. Им также поручено помогать и их контролировать. По идее, они мне, как высшему должностному лицу в губернии, подчиняться должны. Но подставляться не стоит. Не посмотрят, что я их с руки кормлю. Стукнут наверх, и нет Германа Густавовича Лерхе, действительного статского советника.

Со спецслужбами еще больше дыма. Полиция – понятно. Раз я из МВД, то полицаи мне в рот должны заглядывать. А вот политическая разведка – охранка – Третье отделение Собственной Его Императорского величества канцелярии вообще вне чиновничьего понимания. Согласно инструкциям СК МВД, я, в части контроля за ссыльными и каторжниками, обязан сотрудничать с Жандармским корпусом при Третьем отделении. И как же с ними сотрудничать, если жандармы и на военных, и на статских плевать хотели? Жалованье им отдельно от всех платят. Чины как-то по-особому раздают. Никаких рычагов воздействия!

О военной разведке вообще молчу. В Сибири офицеры Генерального Штаба, императорские «штирлицы», формально генерал-губернатору подчинены. Но и тайну блюсти обязаны. А значит – имеют право не отчитываться перед Дюгамелем о вещах, которые ему как бы знать не следует. Такая вот петрушка с винегретом. Все кланяются и величают, а делать могут кому что в голову придет. Об АГО я уже рассказывал. Царские вотчины – вообще другая страна.

Все-таки в Российской Федерации с вертикалью власти больше порядка было. Я, как у Геры всю эту катавасию вызнал, прямо с нежностью вспомнил свою администрацию. Понятно, что структура нового времени не на пустом месте возникла. Ее коммунисты потом и кровью создавали. Но механизм весьма эффективный получился. Если бы еще не временные, выборные, должности, так я не постеснялся бы сказать – лучший в мире.

И самое забавное, что и там и здесь система власти выстроена так, что без высокого покровителя на самом верху – делать нечего. Да и не удержишься в кресле надолго. Какой-нибудь близкий к трону или к красной кнопке человечек, который может шепнуть вовремя в ухо Самого Главного нужное имя. Или предупредить, что мной недовольны. Заводики с твоего края в новомодную Госкорпорацию пропихнуть. А это рабочие места, налоги и федеральные денежные вливания. Этому «папику» и мзду нести не обидно. Нужен он. Без него никак. Зато, стоит ему в подковерных битвах голову сложить, как и мы, его гнезда птенцы, из списков вычеркиваемся. Если перелететь не успели вовремя.

Думаете в девятнадцатом веке иначе? Прям! Всесильный Повелитель, Сотрясатель Вселенной, Великий и Ужасный генерал-губернатор ни единого полка без разрешения Министра с места двинуть не может. А я своей властью – легко. Но и я без поддержки здесь ноль без палочки. Найдутся желающие на сладкое место.

Получается, нужны мы с Дюгамелем друг другу. Я в письме ему намекнул, что «верный вашему, ваше превосходительство, напутственному слову, о Государстве Российском пекусь», и раз он не в силах – сам сотню казаков к границе поведу, нахальных китайцев на место ставить. Прошу только пушчонок каких завалящих парочку-троечку и инженера Корпуса для исследования возможности прокладки дороги к новым владениям.

Письмо Буткову – директору Сибирского комитета – писал дольше. Обложился картами – мне Гилев новейшие чертежи Бийского округа АГО подарил – вымерял и мелкобуквенные надписи расшифровывал. Чем черт не шутит, вдруг идея в какое-нибудь русло придворных интриг вольется и получится отделить горную часть Бийского округа от АГО?! Наглости у меня на южную часть Кузнецкого округа не хватило. За эти места Кабинет живьем сгрызет – там золото роют в горах. А Чуйский тракт с долиной Чулышмана – почему бы и нет. Геологоразведки там не проводилось. О богатстве, прямо под Кош-Агачем спящем, они ни сном ни духом.

Вроде удачно вышло. МВД и Минфин с Кабинетом не дружат. Появится шанс ущипнуть побольнее – схватятся, уцепятся и царя уболтают.

Посыльный унес конверты на почту, а моя жажда деятельности все не унималась. Позвал Варежку. До ужина составляли с ним список лиц, информация о которых мне нужна. Когда и какая. Приоритеты расставляли. Пестянов половину блокнота исписал. Молодец – не испугался объемам работы. Похоже, такой же трудоголик, как и я. Только с уклоном. Глаза заблестели – столько подозреваемых сразу! Я и бумаги ему сразу выправил. Коллежский секретарь он теперь у меня и чиновник особых поручений при губернском совете. Подчиняется только председателю, то есть – мне.

Василину не стал звать. Ее время не пришло еще. Пусть они житейские проблемы решат, обживутся. Деньгами я их снабдил. Здесь на сто рублей можно полгода безбедно жить. Газетки пока пусть читает. Я ей еще в дороге круг интересов своих обрисовал. Еженедельные отчеты посыльный приносить будет…

Там и ночь подкралась.

А следом – утро. Окна выходили на северо-восток, так что солнце на рассвете зашло меня поприветствовать. Точно, Герочка! Как мама в детстве… Странно! Я все хуже помню детство. Там, где времени нет, казалось, что вся жизнь, каждый миг, каждый удар сердца сохранился в памяти. А теперь вот забывать стал… Какие-то обрывки, ощущения, запахи, прикосновения, еще и здорово перепутанные с заимствованными из воспоминаний бывшего хозяина тела. Интересно, где находится хранилище памяти? И не там ли спрятался мой немецкий друг? А, Гера? Да, ладно, не пищи! Не собираюсь я пока тебя изгонять. Мне без тебя совсем грустно будет. Выходит, Герман, ты мой единственный в этом мире родной человек…

К хорошему быстро привыкаешь. Без помощи слуг уже и одеться стало затруднительно. Бриться опасной железкой – вообще страшно. Где-то мой «Жиллет – лучше для мужчины нет»? Нужно не забыть попросить Гинтара подобрать себе замену. Он лучше знает, что и как должен делать слуга. Гера слишком привык к этим благам цивилизации, а я понятия не имею о «правах и обязанностях прислуги».

Не было в мое время такого понятия. В дом раз в два дня приходила уборщица, в домике у гаража жил таджик-дворник, а кушали мы обычно в ресторанах – кухаркой обзаводиться не стали. Ну, так это же не слуги. Скорее – сотрудники моего домашнего предприятия. Я только здесь и познакомился с этим явлением. И знаете! Мне понравилось. Сам-то я вполне неприхотливый человек. Лично мне мало чего нужно. Есть же такие люди – житейские дурни, у которых вечно один носок и все куда-то неожиданно пропадает. Так я из таких. За мной постоянный присмотр требуется. И что самое удивительное – на работе все с точностью до наоборот. На службе я сама пунктуальность…

Кое-как справился. Не сказать, чтоб идеально, но пепельный налет щетины исчез, волосы не торчали куда попало, и вроде все завязки и пуговицы приспособил на положенные им места. Благо, большое зеркало в спальне присутствовало. Успел вовремя заметить и исправить огрехи внешнего вида.

В гостиной на столике у дверей ждала почта. Пара газет, небольшой конвертик для записок и письмо. И колокольчик. Забавная штукенция. Раньше думал – это только в кино бывает. Позвонил – через минуту пришла горничная, спросила – чего желаю. Ох, милая, построй мне металлургический комбинат в тайге неподалеку от Мариинска… Но заказал кофе с выпечкой и масло. Не такими же хорошенькими ручками, с аккуратненькими розовыми коготками чугуний плавить…

Как им удается подавать заказы так быстро? Словно за дверью ждали. Едва до стола дошел, а мимо уже, шелестя юбками, пронесся отряд подавальщиц. Мм-м-мм, как вкусно пахнет кофе, как румяны маленькие булочки с корицей, как плавится золотистое масло на теплой пористой сдобе!

«Северная пчела» от 24 марта рассказывала об увеличении денежного содержания мировым посредникам Алтайского округа. Судя по добавке в семьсот рублей, кроме жалованья в полторы тысячи в год, люди, призванные решать судьбу освобождаемых государственных крестьян, не бедствовали. Зачем еще увеличили? Взятки брали? И кто им давал? Крестьяне? Да перестаньте. Откуда у них-то суммы, которые при ста рублях в месяц заинтересовать могут?!

Сходил за карандашом, сделал на полях газеты пометки. Пусть Варежка порезвится. Утолит мое любопытство. Есть у меня подозрение, но нет доказательств. И это плохо. Хороший был бы аргумент в споре с одним весьма значимым господином.

Материал о проекте реформирования гвардейских полков не заинтересовал. Как-то по-детски все. Не серьезно. Гера вот хохочет: с чего я решил, спрашивает, что гвардия – это самые боеспособные части армии? А и правда. С чего?

«Томские ведомости» снова вдарились в историю. Какие-то князьки туземные, ясаки и всякая-такая лабудень. Скучно.

В конвертике, твердым чуть наклоненным почерком значилось, что приглашенный мной господин готов почтить присутствием в десять часов до полудня. Предельно сжатый, сухой текст. Молодец, майор. Так и надо.

Письмо с гербом на печати. Из Сибирского комитета МВД. От директора, Владимира Петровича Буткова. Во-о-от. Вот чего я с нетерпением ждал. Один из штатных министерских «папиков» решил увеличить свое влияние, присовокупив в свою шайку еще одного губернатора. Ножом для масла вскрываю конверт. Плевать, что испачкалось. Мне этот документ не в музей, а в самый отдаленный и тайный архив спрятать надобно. «Крыша» по переписке! Они тут вообще страха не ведают?

Зачитался так, что непроглоченный глоток кофе во рту остыть успел. Какой талантище в человеке погибает! Война и мир! Преступление без наказания и идиот в одном флаконе. Намеки и намеки на намеки. Общими мазками определены прелести совместной деятельности. Пара слов о «к сожалению моему, служба столь молодого и многообещающего чиновника на столь высоком посту, может столкнуться с кажущимися непреодолимыми трудностями»… От так вот! Может столкнуться, а может – и нет. Зато, как только столкнется, я должен знать, к кому бежать в жилетку рыдать. Кто мзду примет, по головке погладит, и кому надо за меня слово замолвит. Как бы еще узнать, что за человек-то такой этот Бутков. Насколько он значимая фигура в столичных играх? Или подставная пустышка кого-то посильнее? Гера рассказывал, в столице сейчас две основные партии – ретрограды и реформаторы. Первые, естественно, за сон в летнюю ночь и возврат к благостным традициям. Вторые хотят хоть что-то изменить, чтоб стало хоть чуточку лучше. Уже несколько лет вторые вполне успешно придавливают первых. Александр II натерпелся в юности от ретрограда-отца и распахнул сердце для реформаторов.

Блин, блин и еще раз – блин! Реформаторы – это вроде хорошо. Я и сам за развитие промышленности, дорог и послабления для народа. Но реформы чаще всего либерастами делаются. А у них есть свойство нехорошее – они на Запад любят смотреть и еще как-то так умудряются извернуться, чтоб и задницу туда же подставить. Стоит этих господ к власти пустить, как тут же забугорники все самое вкусное в России скупают. И приходится потом ретроградам, которые – консерваторы, все обратно отбирать. Потом, когда реформы уж совсем до абсурда доходят, и маятник предпочтений качается в другую сторону.

К тому же еще бунт этот в Польше. Ну, никак не выходит у либерастов с бунтами успешно справляться. Чечню ту же взять. Пришли потом так называемые центристы и быстренько порядок навели. Плохо, что тут таких нет. Центристов, я имею в виду. Вот к ним я бы всей душой. Они и Польшу усмирить, и заводы строить могут. А когда маятник туда-сюда мотается – это вдвойне плохо. Вразнос система идет, в разброд и шатание. И начинается неуверенность в завтрашнем дне у чиновничьей братии. И отсюда логичный итог – вымогательство взяток растет как на дрожжах. Если вот-вот можешь лишиться кресла – так хоть деньгами разжиться успеть…

Польша бунтует уже год. И великий князь Константин Николаевич, брат царя и по совместительству – лидер реформаторов, уже пробовал уговорить поляков по-хорошему. Ему прострелили важную часть тела и отправили лечиться в одно из германских королевств. Думаю – не ошибусь, если предскажу появление какого-нибудь махрового ретроградского генерала, который огнем и мечом поставит шляхту на колени, а особо непокорных развешает на дубах. И придется Его величеству расплачиваться с партией какой-нибудь вкусняшкой. Министерским портфелем, похеренной реформой или еще чем-то в этом роде.

Теперь вопрос! Кто такой Бутков, какой он партии принадлежит и насколько он мне может быть полезным? Иногда, даже радостно становится, что нет еще телефонов и не требуется принимать этакие вот решения за три минуты, пока длится разговор. Есть время хорошенько поразмыслить, посоветоваться, вызнать подробности… Ответить пока общими фразами. Все-таки не тот это человек, чтоб его письмо без ответа оставлять. Кому бы в Санкт-Петербург отписать? Чьего бы совета спросить? И, главное, как спросить, чтоб и информацию вызнать и директора СК не подставить. Напрягайся, Герочка! Вспоминай, обдумывай и выдай мне к вечеру подходящую кандидатуру…

Письмо пока убрал к самым важным бумагам. И вовремя. Пришел Варежка. У него глаз острый, и читать кверху ногами он умеет. Был уже случай убедиться.

Пестянов привел знакомить казачьего хорунжего, Ивана Яковлевича Корнилова. Знаменитая фамилия, но вряд ли этот родственник тому. Фамилия довольно распространенная среди казаков. Командир третьей сотни будет теперь моей охраной заведовать. Во всяком случае, пока безсоновские хлопцы не отдохнут. А потом, по предложению комполка, майора Суходольского, можно будет выбрать самых расторопных в особый конвойный казачий отряд.

Согласился. Просил передать майору, что несколько невежливо передавать такие разумные предложения через подчиненных. Что много слышал о Суходольском от его подчиненных, заранее хорошо к нему отношусь и я бы рекомендовал не тянуть с личным знакомством. Корнилов, жилистый, слегка сутулый человек с невероятно резкими, быстрыми движениями, согласно кивнул, поклонился и собрался уходить. Но был остановлен и отправлен посыльным в номер Гинтара. А Варежка получил от меня газету с пометками и просьбу – передать Василине мое пожелание собрать информацию о господине Буткове. Придется все-таки девушке включаться в работу раньше, чем я планировал.

Похоже, бьющая через край энергия отразилась на всех моих спутниках. Прибалт без споров и ворчания согласился посетить ставшего знаменитым благодаря своему «Справочному месту» в Томске мещанина Акулова с целью выяснения – не сдается ли в наем среднего размера домик, комнат не более восьми, с кухней, в центральной части города. Желательно с конюшней и каретным сараем. Кроме того, бывшему слуге вменялось в обязанность размещение объявления о конкурсном отборе слуг для меня. Гинтар ушел, и походка его ничем не напоминала неторопливую, шаркающую поступь прислуги. Из моей комнаты вышел солидный энергичный мужчина в самом расцвете лет с благородной сединой в тщательно уложенных волосах. Приятно было видеть такое превращение, черт подери.

Или коридорных в Гостином дворе подбирали с конкурса красоты, или нам с Герой срочно требуется решать одну небольшую личную проблемку. Вошла без стука – в гостиную можно – сложила розовые ладошки на животике, слегка зарумянилась и, блестя глазами, доложила, что господин Кретковский, Киприян Фаустипович ожидает разрешения войти. Будто бы он утверждает, что ему назначено.

Матка боска! Давай его сюда немедленно! Спасибо, красавица! Вот тебе рубль за самую приятную новость за последнюю неделю. Как же давно я жду эту встречу…

Штаб-офицер, то есть, говоря современным языком – командир губернского отделения корпуса жандармов, майор Кретковский был похож на крыса. Здоровенная этакая тварюшка, не меньше чем мне по плечо, с вытянутым подвижным носиком, топорщащимися усиками и кистями рук с длинными ловкими пальцами, упакованная в добротный серый сюртук, обтягивающий заметно выпирающий животик. Сразу захотелось заглянуть ему за спину в поисках хвоста…

Рассказывали, что некоторые люди в это удивительное время делали блестящую карьеру благодаря сущим, по моему мнению, пустякам. Один имел прекрасный каллиграфический почерк, другой ликом схож с одним из великих князей, третий имел длинные сильные руки и всегда успевал подхватить начальника, когда тот начинал падать, будучи сильно под шофе. Кое-кто здорово пел и этим радовал непосредственное руководство. Отдельные личности жуть как не нравились главам конкурирующих контор, а потому, дабы уесть супостата, всячески продвигались наверх. Были еще чиновники, коих держали из гордости. Члены всяких географических обществ, действительные корреспонденты какого-нито журнальчика или кто-нибудь еще в этом роде. Возможно, некоторые выдвинулись и благодаря трудолюбию, аккуратности или таланту, но о таких и говорить не интересно. Нет в них некой изюминки… Жандарм явно был из неинтересной, безизюмной, части. Он явно это знал и в себе ценил.

– Доброго утра, Ваше превосходительство, – мягкий, располагающий голос. Таким хорошо залезать в душу или эту душу вынимать. – Несказанно удивлен этим приглашением. Мне доложили, вы еще не виделись ни с кем из правления…

– И вам здравствовать, Киприян Фаустипович, – улыбнулся я, протягивая руку. Любопытно было, какова рука крысы на ощупь. Оказалась – сухая и теплая, как я и ожидал. – Нисколько не удивлен вашей осведомленности.

– Служба такая, господин губернатор…

– Конечно-конечно. Служба… Вы же знаете мое имя?! Давайте уже без церемоний.

– С удовольствием, Герман Густавович. И все-таки. Утолите мое любопытство. Отчего же вы прежде всех остальных желали встречи со мной?

Тому были причины. И, на мой взгляд, более чем веские. Во-первых, мне очень нужен был секретарь…

– Тому несколько причин, господин майор. Начну с того, что меня особо предупреждали о непримиримой позиции, занимаемой жандармский корпусом в Сибири относительно статского управления. В Омске, в Главном управлении ходят совершенно былинные легенды о вашем руководителе, господине Казимовиче…

– Уверяю вас, если бы узнали господина генерала поближе…

Улыбаюсь. Предсказуемая реакция для человека, получившего задание присмотреться к новому губернатору, определить степень его, то есть моей, полезности и доложить. Кто же станет дерзить и нарываться, в такой ситуации-то?

– Я непременно встретился бы с ним, но не случилось. Господин генерал отбыл из Омска в Семипалатинск. Для каких целей – вы наверняка знаете лучше меня… Но позвольте мне продолжить.

– Конечно-конечно, Герман Густавович!

– Я, конечно, человек здесь новый и всех местных реалий не знающий, но довелось мне и в Морском министерстве послужить, и в Государственном контроле у господина Татаринова. По долгу службы я не раз сталкивался с офицерами Корпуса и Третьего отделения, и, должен признаться, имею весьма высокое мнение об этих людях. Тем больше меня удивляет… странная ситуация, сложившаяся в Сибири. Вы, Киприян Фаустипович, только представьте – меня упреждали, что вы непременно станете за мною следить и о каждом моем шаге докладывать…

– Вы уж не серчайте на меня, Герман Густавович, – принял правила игры крыс. – Но ежели в замыслах супротив государя-императора нашего уличены будете, так и станем. И следить и докладывать. Служба-с! На страже Империи мы, знаете ли.

Ого. Он явно гордится своим положением и о «страже» не врет. Цепной крыс самодержавия – это что-то новенькое. Но ведь – не дурак. Дураков в охранке не держат. Чего же он передо мной комедию ломает?! Считает меня идиотом тупоголовым?

Смеюсь. Не над ним, над самой возможностью «замыслить». Утираю несуществующие слезы.

– Спасибо, за добрую шутку. Я оценил! Заподозрить вернейшего слугу Его Императорского величества… Ох, хорошо! Но я не о том. Ваша служба и почетна, и трудна. И даже, на первый взгляд, как будто не видна… Я и инструкции получил из Министерства, всемерно вам помогать и содействовать. Приказы руководства привык исполнять, тем более что и сам считаю сотрудничество делом важным и обоюдно полезным. Касательно же присмотра за вашим покорным слугой… Не примите за службу, но не могли бы вы помочь мне в одном… деле. Я ищу себе грамотного и исполнительного секретаря. Молодого человека, имеющего представление о местных реалиях, сообразительного и не имеющего отношений с губернским правлением. Чтоб не слушал боле ни чьих советов, кроме моих. Сами понимаете…

– Вы, Герман Густавович, ищите человека, на которого другие не могли бы влиять? Я правильно вас понимаю?

Ты всегда такой тугодум или мне таким представляешься? Я тебе глаза и уши в своем кабинете даю, а ты еще сомневаться будешь? Как зачем, Герочка?! Ты-то хоть дурнем не прикидывайся, не позорь мои будущие седины. Лучше иметь известного шпиона, чем неизвестного. Дела мне больше нет, стукача в чиновничьей орде высчитывать.

– Совершенно верно. Но не только. Хорошо было бы, если бы этот молодой человек обладал правом ознакомления с некоторыми сведениями, собираемыми вашим ведомством. О, ничего такого, что могло бы нанести вред государю или Империи. Просто – слабости некоторых чиновников или предпринимателей, их предпочтения и увлечения. Вам уже известно – я намерен способствовать развитию Высочайше врученной мне губернии. Новые производства, новые торговые маршруты, увеличение населения… Волей-неволей придется сталкиваться с разными людьми, и мне бы не хотелось поверить какому-нибудь проходимцу…

– А ваша полиция…

– Ах, оставьте. Это вы о бароне, что ли? Наслышан уже. И с родственником его успел по дороге столкнуться…

Крыс кивнул. Ему тоже докладывали о моих дорожных приключениях.

– Там, на тракте, вы проявили истинное мужество и героизм, – совершенно серьезно вдруг заявил жандарм. – Несколько неожиданное для статского чиновника, но от этого не менее похвальное.

Ба-а-а! Так вы, сударь мой, просто любитель громких слов? За лозунгами так удобно прятать собственные мысли, не так ли?

– Какие-либо особые пожелания по молодому человеку? – резко перешел на деловой тон мой гость.

– Нет. Ничего такого, о чем я уже бы не сказал… Единственное… Отлично было бы, если кандидатов оказалось бы трое-четверо. Сами понимаете, бывает – запах человека не нравится или уши большие. А он же всюду сопровождать меня станет.

– Думаю, это можно устроить. Истинным патриотам следует помогать друг другу.

– А как же! Можете на меня рассчитывать! Кстати, мне даны инструкции о потребных приготовлениях к большому поступлению ссыльных. Из Польши и Гродненской губернии. Вверенная мне полиция готова принять этих бунтовщиков, но и ваши рекомендации о местах их расселения стали бы весьма ценны. Может статься, если проявить повышенное внимание, можно и заговоры какие-нибудь загадочные раскрыть…

Или организовать. Понял или нет? Он о внедрении в мое окружение своего соглядатая доложит – ему плюсик поставят. Потом я ему злодеев организую – еще один. А там и до следующего чина рукой подать. А что среди ссыльных лиходеи найдутся – к гадалке не ходи. Активные участники бунта – они и есть разбойники, и в их скорое перевоспитание во глубине сибирских руд я не верю.

– Ну, загадок и без ссыльных тут хватает…

Вяло отказывается. Подумает. Внимательно слежу за его жестами. Часто руки рассказывают больше, чем рот. Жандарм судорожно обдумывал мое более чем любезное предложение, а говорил о всяких пустяках. О таинственных письменах, оставленных отдавшим Богу душу таинственным старцем Федором Кузьмичем. Заинтересовался. Не знал, что после предполагаемого Александра Первого осталось наследство. Киприян Фаустипович охотно уточнил, что и богато украшенный крест и письмена можно в доме купца Хромова увидеть.

Руки «стража государева» замерли. Он знал явно больше моего о личности святого старца, и проявленный мной интерес его насторожил. Спешно перевел разговор на другие загадочные явления. Легенду о Белом озере он пересказывать не стал, а вот о таинственных исчезающих подземных ходах упомянул. Вместе посмеялись над незатейливой людской фантазией.

Договорились, что уже сегодня вечером не менее трех кандидатур на секретарскую должность будет мне представлено. Договорились о взаимодействии по вопросу ссыльных. Договорились, что немедленно сообщу о крамоле, буде она, поганая, предо мной явится. На том и раскланялись.

У двери Кретковский едва не столкнулся с жалобно выглядевшим Артемкой и раскрасневшимся Корниловым.

– А! Братцы! – кивнул сам себе жандармский майор, еще раз мне поклонился и вышел.

Хорунжий поздоровался было в ответ, но потом, разглядев с кем, раздраженно дернул головой. И тут же отвешал подзатыльник молодому казачку.

– На колени падай, чудило. Коли проситься пришел…

– Что-то случилось, Иван Яковлевич? – едва удерживаясь от смеха, поинтересовался я.

– Позвольте войти, ваше превосходительство, – без вопросительных интонаций заявил начальник третьей сотни. И подхватил за шиворот, втаскивая в мою гостиную норовившего рухнуть на колени Артемку. Ну, в целеустремленности ему не откажешь…

– И все-таки? Артем! Стоять смирно! Ты же знаешь, я этого не люблю!

Парень замер так, как и стоял – на полусогнутых.

– Брат это мой, младшой! – поведал сотник. – Эвон каким вымахал, а балбес балбесом.

– А вы, видимо, старший… Средний – есть?

Ситуация все больше меня забавляла. Как там? «Старший – умный был детина, средний был и так и сяк, младший – вовсе был дурак».

– Точно так, ваше превосходительство. Мишка четвертою сотнею начальствует.

– Ясно, – продолжал веселиться я. – И что же я могу сделать для вразумления этого, как вы выразились, балбеса?

– Так ить вам, ваше превосходительство, в денщики его взять потребно. Все одно его теперь в подворотне забьют, коли не примите!

– Это как же так?

– А вчерась, как Безсонова сотня в погребе проставляться стала с похода, так этот… в драку кинулся на старших, за вас горой стоя. Ну, знамо дело, поучили молодого. А он встал и сызнова кинулся. Сказывал, што пока старые казаки слова для вас, ваше превосходительство, обидные взад не вызмут, он так и будет…

– Фамилии?! Адреса?! Явки?! Кто что говорил? Бунтовать вздумали, сучьи дети?! – Мама родная, Гера – фу. Гера! Стой, нельзя!!! Откуда это во мне? Отчего вдруг в глазах темень и слова злые – не мои? Пустяк же. Ну, брякнул кто-то, не подумав. Так безсоновские люди и без Артемки могли возразить. Их-то я зря, что ли, прикармливал?

– Никак нет, ваше превосходительство! – резко выпрямляясь, расправляя плечи и становясь смирно, гаркнул хорунжий. – От дурости только. От темноты сибирской!

– То-то же, – мне удалось-таки перехватить управление телом обратно. Но вспышку эту, острое чувство беспомощности в гневе и наглое, бесцеремонное вторжение Германа запомнил навсегда. – А людям тем передай. Прежде чем судить, всегда разбираться надобно. Людей знающих выспросить…

Артемка выпрямил все-таки колени и, подобно брату, замер бледный, как свежая побеленная стена.

– А тебя, Артем, к себе возьму. Коли служить честно и не болтать лишнее слово дашь. И впредь запомни! Новый немчик – это не обидно. Так ведь назвали? Я и есть – немец, и батюшка с матушкой немцы. И начальник здесь новый. Выходит – и они правы.

Корниловы мало-помалу приобретали нормальный цвет лиц. Только у старшего еще и глаза от удивления вылезали. Не часто, видимо, он в начальстве людей отыскивал.

– И вольно уже. Не на параде.

Братцы изменили стойку, но не расслабились. Старший резко пихнул, почти ударил младшего локтем в бок, и тот скороговоркой отбарабанил клятву. После я милостиво отпустил обоих. Ивана – охранять мою ненаглядную тушку, Артема – за вещами. Денщик должен жить поблизости. Надеюсь, в гостинице найдется еще одна комната?

Перед уходом Артемка, как бы невзначай, сболтнул, что внизу, на улице, во внутреннем дворе мнется толпа господ чиновников в «исшитых глазырями» одеждах. В парадном – значит. И, правда, балбес балбесом мне достался, хоть и верный. Чего ж он, дурень, сразу-то не доложил?! Я, конечно, роняя тапки, к встречающей делегации не побежал бы, но и время ожидания должно быть дозировано. Не слишком долго, чтоб не подумали, что зазнаюсь, и не быстро – будто бы не уверен в себе.

Пришлось останавливать Артемку, давать тщательные инструкции и отправлять. Сначала к Гинтару – дай бог он еще не ушел к Акулову, а потом к наряженным чиновникам. Чай не лето. Не хотелось мне на холодном ветру место, откуда растет хвост, морозить.

Пока Артемка бегал, переоделся в парадный мундир, снова пожалел, что нет ордена. На темно-зеленом сукне что-нибудь яркое хорошо бы смотрелось… Сунул было револьвер в карман. Нет. Не фонтан. Полуторакилограммовая пушка перекашивала всю красоту на одну сторону. И кобуру поверх кафтана не нацепишь. Скроен он так, что сразу складками неуставными пойдет. И, блин, без него как-то… непривычно. Словно голый. Положил на стол, накрыл газетой. Сам встал рядом. Кивнул – «запускай» – заглянувшему денщику. Фух, ну, Господи благослови. Сам ведь, по доброй воле, в банку с пауками лезу!

Стали входить люди. Шептали Артемке у дверей, и тот, сначала волнуясь и пуская «петухов», потом даже как-то скучно, кричал их должности, ранги и имена. Много имен и должностей. Много-много имен.

О некоторых я уже что-либо слышал. Другие впервые попали в зону моего внимания. Тот же статский советник Фризель – председатель губернского правления. Человек с равнодушными глазами и улыбочкой «ты хозяин – я дурак». Гера с трудом, но опознал в нем выпускника той же самой Императорской школы правоведения, что и мы закончили. Только Павлуша снял пыжиковую шапку, из-за чего нас в Петербурге и прозвали «чижики-пыжики», лет на пять раньше.

Главный налоговик, председатель казенной палаты, коллежский советник Михаил Алексеевич Гиляров – сурово сжатые губы прирожденного скупердяя. Бои за бюджет обещали стать серьезным испытанием.

Надворный советник Павел Осипович Козлов – председатель губернского суда. Очень многие будущие губернаторы и наместники начинали карьеру с этого поста. И еще у большего их числа – губернский суд становился тупиком. Козлов никуда не стремился. Козлов выполнял распоряжения и старался ни с кем не поссориться. Судить – значит выбирать чью-то сторону. Как можно было на этакой-то должности не нажить врагов, лично мне было совершенно непонятно.

Прямая противоположность Козлову – надворный советник Василий Константинович Гусев – губернский прокурор. Из прокуроров не меньше губернаторов, чем из судей. Если выяснится, что у Васеньки все в порядке со столичной крышей и он водит дружбу с томским полицмейстером – первейшая кандидатура на организатора покушения на меня.

Ага! А вот и он – барон Александр Адольфович Пфейлицер-Франк, глава полиции губернского центра. По большому счету – начальник краевого полицейского управления. Только нет еще в Российской Империи такой структуры. И, слава богу, иначе барон вообще неуправляемым бы сделался. А так, под моим чутким руководством и серьезной угрозой со стороны беглого Караваева станет шелковый.

Начальники отделов Канцелярии губернского совета – их-то зачем притащили? Столоначальники всех трех отделений – к этим присмотримся. Чаше всего главы отделов – главные рабочие лошадки любых администраций. Все течет, все изменяется. Падают вслед за своими «крышами» высокие начальники. Ветер времени выносит наверх новых и новых, а отделы продолжают работать. Их боятся трогать, их любят представители всех партий и течений. Они – воплощение бюрократии и без их, невидимой из мягкого кресла, работы рухнет любая, сколь угодно хитро продуманная структура управления.

Советники при губернском правлении… Оп! Как он сказал? Менделеев? Гера – фас! Ведь должно же быть где-то в глубинах памяти имя-отчество того самого Менделеева… Этого как? Павел Иванович? Убей меня Бог, если изобретателя водки не Дмитрий Иванович звали! Брат? Кому помолиться, чтоб был братом?! Это же выход на всю научную братву Империи. Поди, не откажет братику, подскажет молодых да дерзких ученых, способных рискнуть и поехать в Сибирь.

Инспектор врачебной управы, начальник почтовой конторы, окружной суд, земский суд, директор училищ Томской губернии. Епископ Томский и Семипалатинский. Кто догадался притащить сюда дедушку в рясе? Надзиратель управления Пятого акцизно-питейного округа Западной Сибири. Держится уверенно. К гадалке не ходи – вот и главный мздоимец!

Ого! Это еще что за человек-гора? Представьте Безсонова, подросшего почти до двух метров и отрастившего богатую каштанового цвета бороду! Торчит – этакая башня главного калибра – над всей чиновной толпой и еще успевает внести ясность: «Взнос в Фонд уже сделан, ваше превосходительство». Только посмей подмигнуть, гризли недоделанный! Пойдешь голыми руками Чуйский тракт рыть! Кто ты вообще есть-то? Городской голова, купец первой гильдии, Дмитрий Иванович Тецков. Наслышан. Хозяин заводов, газет, пароходов. Хотя газета только у меня пока есть. И та государственная. У этого только прииски в Салаирской тайге, пара небольших фабрик и пароходство. Сойдет и это. Будем работать с дрессированным медведем…

Купцы, купцы, купцы. Это потом. Я знаю, что здесь, в Томске, девяносто процентов капиталов губернии. И если я хочу хоть что-то построить, с купцами нужно дружить. Но не сейчас. Где Асташев?!

Седой, лысая макушка, высокий умный лоб и круглое доброе лицо. Годы берут свое, но глаза живые – молодые глаза устремленного в будущее человека. Статский советник, купец первой гильдии, потомственный дворянин, кавалер орденов Святой Анны второй степени и Святого Владимира третьей и четвертой степеней. Бывший чиновник Томского губернского управления, удачливый и грамотный золотопромышленник, вкладывающий огромные суммы в разведку новых месторождений, в обеспечение приисков новейшей техникой. Применяющий самые современные технологии. Меценат и, по отзывам всех без исключения людей, с кем я о нем заговаривал, относительной честности человек.

Опекал сосланного в Томск декабриста Батенькова, оплачивал учебу в университетах талантливой молодежи, принимал в своем доме великих князей. Исключительно на свои деньги содержал женский приют.

Но и это еще не все. Он обладал обширными и крепкими связями в Санкт-Петербурге. Дружил с военным губернатором одной из западных провинций Империи. Ценился при дворе и, что самое интересное, – единственный богатей Сибири, кого большевики постеснялись обозвать эксплуататором. На его приисках средняя годовая зарплата превышала двести рублей серебром. Он выплачивал гигантские премии за обнаружение новых россыпей или сверхбольшие самородки. И никогда не изменял однажды данному слову. Если бы искал лучшего соратника для своих замыслов – лучше трудно было бы найти.

Неприятным открытием оказался его возраст. Почему-то я думал, что он моложе и у нас с ним есть еще масса времени. Ну да за неимением гербовой, пишут на простой…

Улыбаюсь ему. Отдельно от всех, глядя прямо в глаза. На миг выключаю этой зрительной связью нас с ним из общего гвалта. Показываю – насколько рад его появлению. И получаю улыбку в ответ. Думаю, приглашение на ужин в его доме я уже заработал.

Поднимаю руку ладонью к толпе. Начинаю говорить. Опережаю пустопорожние приветственные слова местных господинчиков. Благо, хоть каравай с солью не додумались притащить…

– Благодарю вас, господа, за теплый прием. Весьма рад тем, что вы выбрали время и посетили меня в этом временном жилище…

Говорю долго и ни о чем. О Высочайшем повелении, о судьбе и долге, о великой ответственности перед потомками и о фронтире западной цивилизации в диких краях. О бремени белого человека и о святых русских традициях. Конечно же все это под Божьим покровительством и при прямом участии всех присутствовавших… Большинство обзавелись стеклянными глазами уже на втором предложении. Но нашлись и те, кто пытался внимательно слушать. Какой-то господин судорожно записывал речь в толстый блокнот. Наверняка это Кузнецов, редактор неофициального приложения «Томских губернских ведомостей». Он что, всерьез намерен печатать этот бред? Не забыть – с ним поговорить. Программная статья в единственном в краю средстве массовой информации – хорошая идея. Но не эту же галиматью… Найдутся же умники, что еще и спорить по пунктам начнут…

– …Членов губернского совета, господ столоначальников, господина губернского архитектора, томского городского голову, господина редактора газеты прошу сегодня в два часа пополудни в мой кабинет…

Наталкиваюсь на испуганные глаза Фризеля. Что не так?

Менделеев что-то тихо шепчет председателю. Тот кивает, и вот уже он снова в обычном для себя состоянии пса, готового принести тапочки хозяину. Замолкаю, передавая этим право голоса делегации встречающих. Слышу подобную своей лабуду. Хочется смеяться, но я держусь из последних сил. Напряженные мышцы на лице начинает сводить от усилий. Лицо окончательно каменеет.

Благодарю еще раз. Напоминаю о расширенном совещании.

Начинают уходить. Недовольных не видно. Я не показался этим туземным вершителям судеб слишком уж страшным или невменяемым. Купцы и вовсе довольны. Они уже знают о моей программе поддержки промышленности. Подходят к Артемке, суют в его потную ладошку монетки и записки для меня. Парень богатеет на глазах.

Асташев двинулся прямо ко мне. Едва справился с одеревеневшим лицом. Чтоб улыбнуться, нужно мышцы расслабить…

– Завидный спич, ваше превосходительство, – слегка кланяется седой золотопромышленник. – Публика осталась довольной.

Сарказм? Господи! Скажите, это сарказм? Я не ослышался?

– Что-то же нужно было сказать множеству незнакомых людей, Иван Дмитриевич, – дергаю плечом я. – Пришлось расстараться. С людьми дела я по-другому говорю.

– Как вы изволили выразиться? С людьми дела? Герман Густавович – вы позволите?

Киваю. Почему бы и не позволить называть ему меня по-простому? Он старше в два раза, да и в столице весит побольше.

– Это вы, Герман Густавович, замечательное слово изобрели. Точнейшее, знаете ли, слово – «люди дела»! Именно что! Вы, господин губернатор, интереснейшая личность. Чем больше слышу о ваших деяниях, тем более тешу себя надеждами на… некую встряску нашему замшелому болоту…

У Асташева обнаружилась совершенно ленинская картавость. Вкупе с могучим, марксовским лбом. Я так и ждал, что он откинет полу сюртука и заправит большие пальцы за проймы жилетки. Или рукой с зажатой в кулаке кепкой начнет размахивать. Не дождался. Барон помешал.

– Вы позволите, ваше превосходительство?

– Минуту, барон, – рыкнул я. – Вы не видите? Мы разговариваем.

– Не стану вас отвлекать, – сразу отреагировал мой собеседник. – Не откажите мне в любезности, Герман Густавович, отужинать в моем доме.

– Непременно буду, Иван Дмитриевич. В котором часу прибыть?

Договорились на семь вечера. Хотелось еще поговорить с этим незаурядным, водившим дружбу с Бенкердорфом и Адлербергом, человеком. Гера подсказал, что и в доме друга Лерхе-старшего, военного интенданта Якобсона, Асташева принимали с радостью.

Снова подошел полицмейстер. Что-то мямлил о радости нечаянной встречи и о нежнейшем ко мне отношении. В общем, усиленно портил мне настроение. Надоело быстро. Прямо спросил, чего он от меня хочет. Тот замялся, порозовел и выдал предложение не считать беглого Караваева преступником. А уж он, барон, в долгу не останется.

– Послушайте, Александр Адольфович и боле к этой теме возвращаться не станем! Ваш шурин, этот Караваев, организовал покушение на государственного чиновника. При попытке задержания стрелял из пистоля в полицейского. Долгое время его банда грабила купеческие караваны. Не заставляйте меня думать, что покушение было совершено с вашего одобрения! Или вы покровительствуете грабителям?

– Нет, но…

– Не хотите ли еще раз подумать, прежде чем настаивать? Вы сейчас до почетной пенсии договориться можете…

– Что?! – Лицо полицмейстера покраснело совершенно уже до помидорного цвета. Высокий, стойкой воротник вдруг стал ему тесен.

– К отставке, спрашиваю, готовы? Выслуга лет и все такое? На губернскую пенсию даже не рассчитывайте.

– Вы даете мне отставку, ваше превосходительство?

– А вы настаиваете на невиновности господина Караваева?

– Нет, я…

– Так нет или да?

– Никак нет.

– Отлично, господин полицмейстер. Вот и отлично. Завтра в десять утра будьте в моем кабинете, в присутственном месте. И прихватите с собой майора Суходольского. Вам обоим будет дано поручение.

– Кабинете? Ваше превосходительство?

– Что-то не так?

– У Александра Дмитриевича Озерского, господин губернатор, не было кабинета в здании губернского правления. Его превосходительство принимал страждущих у себя на дому.

Ах, вот в чем дело! То-то тараканы так засуетились.

– Я не сомневаюсь в организаторских талантах своих подчиненных. Думаю, уже к двум пополудни у меня кабинет все-таки будет.

– Несомненно, ваше превосходительство. Конечно, ваше превосходительство. Завтра, в десять, ваше превосходительство.

– Можете быть свободным. И вон тот человек с блокнотом, это, кажется, Кузнецов? Отправьте его ко мне. Идите, барон.

Подошел редактор неофициального приложения к «Ведомостям». Что-то начал говорить о всяких там радостях встреч и преисполненных надеждами кого-то там. Я уже успел прочесть несколько его работ, потому вымученно улыбался и молчал, пока он не запутался в нагромождаемых словах. Что могу сказать? Интеллигент. Причем в самой удивительной его модификации – русской. Это которые всегда пишут лучше, чем говорят. Именно это я ему и заявил. Чем вызвал румянец смущения и благодарный взгляд. Блин, опять забыл – в каком времени нахожусь. Здесь все еще всерьез полагают, что интеллигент – это от слова интеллект, а не просто эдакое замысловатое ругательство для кухонных реформаторов. Выходит, я ему еще и польстил.

Перешел на деловой тон и попросил его консультации по поводу программной статьи. И получил еще одну легко читаемую вспышку глаз. Неужели прежние губернские начальники не находили нужным дружить с прессой?

Договорились, что Кузнецов найдет меня после занятий в гимназии – он еще и преподавать успевал – здесь, в гостинице, или в губернском правлении. Лучше, конечно, здесь. Можно было бы Василину пригласить поучаствовать в обсуждении.

А записи моего спича посоветовал редактору выбросить и никому больше никогда не показывать. Сказал ему, что это худшая речь из тех, что мне доводилось говорить. Господи! Не дай этому простаку принять мои слова за проявление скромности. Пусть примет их за констатацию факта.

Не услышал. Раскланивался молодой учитель словесности весьма и весьма уважительно. И, думается мне, мой чин был здесь ни при чем.

В гостиной стало как-то пусто. Как на стадионе между матчами. Потный растерянный Артемка, судорожно сжимающий в кулаке трофейные ассигнации, на толпу никак не походил. В обширной комнате повисла какая-то прямо-таки зловещая тишина. Казачок переступил с ноги на ногу, и от этого неожиданного, резкого звука даже волосы на спине встали. И тут же навалилось… Навалилось, в общем. Да так, что, едва нащупав спинку стула, рухнул на сиденье и вытер лицо ладонью.

– Жуть-то кака, – жалобно пропищал денщик. – Страшно-то как было! Обскажи кому – на смех подымут. А как себя туда, – махнул рукой на место у стола, – поставлю, так ажно живот сводит. Вона служба-то у вас, вашство, какая чижолая.

– Пробьемся, Артемка, – ухмыльнулся я. – Это только поначалу трудно. Потом легче станет. Неси, братец, бумагу с карандашами. Приказы писать стану.

9. Нищенствующие богатеи

Никаких приказов я писать не собирался. А вот план ближайших действий давно нужно было составить. Стоило записать на бумагу не только замыслы по относительно безболезненному вхождению в туземную элиту – хотя это тоже, конечно. Но и главное – перечень предприятий, необходимых мне для скорейшего развития края.

Тут нужно обязательно уточнить – зачем мне все эти фабрики с заводами, и железная дорога в придачу. Все дело в людях! В человеках! Во время гражданской войны и последующих за ней репрессиях жители Сибири пострадали гораздо меньше населения Европейской части России. Соответственно именно в Сибири сохранился репродуктивный резерв страны. И если бы не Великая Война, к концу двадцатого века в Томской области проживало бы никак не меньше пяти-шести миллионов человек. А не миллион с хвостиком, как в мое время. Представляете?! На территории в триста тысяч квадратных километров – всего миллион человек!!! В пять раз!

Так вот. Фабрики, заводы, рудники и дороги – это рабочие места. Это повышение привлекательности здешних пустынных земель для переселенцев с Запада. Вытянуть, убрать из перенаселенных областей Империи нищенствующих от невозможности найти применение своим рукам – означает снизить там социальную напряженность и, одновременно, увеличить репродуктивный резерв. Здесь, в относительной свободе, на землях, слабо знакомых с «прелестями» крепостничества, вполне реально создать остров спокойствия. Страну, не видящую необходимости в кровавом свержении строя. Место, где революционеры не получат поддержки.

Задача не из простых. Я не тешил себя надеждами, что местные купцы и промышленники вдруг в одночасье станут приверженцами социальной справедливости, начнут отпускать рабочих в оплачиваемые отпуска, дадут пенсии и снизят рабочий день хотя бы до десяти часов. Не будет этого. Нигде в мире такого еще нет. В хваленой Англии дети работают на ткацких фабриках по четырнадцать часов. И бурлаки тянут баржи по вырытым вручную каналам. В Штатах – стране победившей демократии для ограниченной прослойки общества – на заводах падают в обмороки от переутомления и все еще разрешен рабский труд на плантациях. Франция, Испания, Пруссия, Русь – везде одно и то же. Цивилизация еще не доросла до профсоюзов. Зато вот-вот откроет терроризм. Это же гораздо проще! А при условии, что о ценности человеческой жизни никто не задумывается, то и понятнее.

Так что в рай на земле я не верил. А вот на то, что рабочие станут получать достойную оплату, надеялся. Хотя бы здесь, в Сибири. Здесь еще цену умелым мастерам знают. Мало еще таких людей, чтоб кто-то мог себе позволить разбрасываться. Слышал, у Асташева на приисках опытные мастера до тысячи рублей ассигнациями в год зарабатывают. Конечно, и работа та еще. Попробуйте-ка изо дня в день в холодном ручье с лотком простоять, согнувшись в три погибели. Но ведь не уходят от него люди. А он и поселки сам строит, докторов приглашает, механизацию труда внедряет. Побольше бы таких хозяев.

Нечто подобное когда-то давно, лет через полста после меня, попытается затеять Столыпин. Умный был… будет мужик. Только методы выбрал какие-то… излишне жесткие. Посадил миллион человек в вагоны и вывалил вдоль Трианссиба. Вроде как – захотят жить – выплывут. Прадед, земля ему пухом, рассказывал о переселенческих поселках всякие гадости.

Я решил идти другим путем. Наоборот. Я хотел, чтобы люди сами захотели сюда ехать. Чтобы туземные богатеи были вынуждены завлекать народ благами, которых нет и не скоро появятся в России. И если у меня получится – история изменится безвозвратно. Глядишь, и бунтарям не на кого будет опереться в своей борьбе…

Население платит налоги. И купцы с объема продаж платят. И промышленники. Чем больше в моих землях этих категорий налогоплательщиков, тем больше нулей будет в ежегодном отчете на Его Высочайшее имя. Тем больше меня там станут любить и моим прихотям потакать. Тем больше вероятность безболезненного перехода к новым виткам развития. Все связано!

Конечно, наибольший наплыв переселенцев появится вместе со связывающей Европу с Сибирью железной дорогой. Тогда в путь смогут двинуться десятки тысяч семей одновременно. Только кто же мне позволит строить пути в чужих губерниях? Там свои хозяева есть. Обидно, но Гере – сугубо штатскому, статскому человеку – никто генерал-губернаторство не доверит. А ведь вот где можно было бы развернуться…

Сибирь большая. Места всем хватит. В землях от Урала до Чукотки легко расселить до двухсот миллионов человек. Столько во всей Империи еще нет. Да и нечего им пока там делать. Западная Сибирь – и то зона рискованного земледелия. А дальше на Восток только Уссурийский край благоприятен для крестьянского труда. Но Алтай и Север будущего Казахстана вполне способны прокормить всю Русскую Азию. Особенно, если станут применять передовые методы ведения хозяйства. А вот вытащить из земли природные богатства и облечь их в форму товаров крестьяне не смогут.

Взял лист бумаги, прежде посоветовав Артемке истратить полученные деньги на обновки, и принялся писать.

Сельское хозяйство. Написал это первым, потому что крестьяне-земледельцы подавляющее большинство в Империи. Потому что именно они могут стать основными потребителями многочисленных товаров. Именно они способны создать рынок сбыта, превосходящий и нищий Китай и уставшую от войн Европу. Нужно только дать крестьянам возможность зарабатывать.

И тут возникают два пути – интенсивный и экстенсивный. Либо дать хлеборобу больше земли и поселить на пустующих землях больше людей. Либо внедрять семена с большей урожайностью и научную организацию труда. И тот и другой, как бы ни казался экстенсивный путь привлекательным, имеют свои плюсы и минусы.

Больше крестьян – больше покупателей. Больше вероятность, что какая-то часть из них переберется ближе к городам и станет, в итоге, рабочими. Хотя прибыльность интенсивного земледелия заведомо ниже, чем экстенсивного. И нужно учитывать, что распределением обширных земельных наделов проблемы не закончатся. В каждом единоличном хозяйстве должен быть скот, которому нужно место для выпаса и луга для покосов. Нужен лес на дрова и для построек. К сожалению, это ограничивающие размер поселений ресурсы.

При экстенсивном пути каждый из землевладельцев относительно богаче. Мест для скота достаточно, наемные рабочие с помощью современной техники способны обрабатывать действительно огромные земельные наделы. Но покупательская способность крестьянства вообще будет меньше чем при интенсивном пути развития. Потому что богатый крестьянин купит себе не сто штанов, а только десять – больше ему не нужно. А сто середняков приобретут-таки сто штанов и будут хотеть еще. Зато те переселенцы, кому не достанется земли, автоматически переходят в рабочие.

Теперь вопрос вопросов! Почему нельзя выбрать компромисс? Почему не поселить среднее количество крестьян и не помочь им с продуктивными семенами? Урожаи станут выше, середняки станут богаче, внутренний рынок вырастет хоть и не так сильно, как при исключительно интенсивном развитии, но и не так слабо, как при экстенсивном. Да потому, что это убьет в зародыше второй, едва-едва формирующийся, но очень перспективный рынок сбыта отечественных товаров – рабочих промышленных предприятий. Отток всем довольных середняков в города будет минимальным. Заводы не получат рабочую силу, и мы будем вынуждены покрывать дефицит товаров закупками из-за рубежа. То есть развивать промышленность потенциальных противников.

Благо, ни интенсивный, ни экстенсивный пути в абсолюте невозможны. Во-первых, не всем дано. Жаждущие землю в личную собственность могут ее здесь, в Сибири, получить. Но хватит ли у них сил и умений ее обработать? Конечно, не у всех. Значительная часть переселенцев, особенно тех, в чьих семьях больше дочерей, чем сыновей, вскоре разорится и пополнит армию рабочих. Их наделы скупят более удачливые, более предприимчивые, способные затянуть пояс сегодня, купить новый сорт семян, чтоб завтра получить впятеро больше. Появятся богачи, резко выделяющиеся из океана середняков.

А во-вторых, темных, обиженных на обманувшие их чаяния власти, крестьян, кроме как на дармовую землю, больше ничем в Сибирь не завлечь. Ну не поедут опытные рабочие с Урала в землю ссыльных. Им и там неплохо платят.

Куда ни кинь, всюду клин. Записал – на откуп частной инициативы. Здесь с наскока проблему не решить. Придется зазывать как можно больше людей, в надежде, что каждая семья сама выберет себе путь.

Уголь. Уголь – кровь промышленности в условиях, когда электромоторов еще нет, а двигатели внутреннего сгорания если и есть, то безумно дороги в обслуживании. Особенно по сравнению с паровыми приводами. Уголь – пища для паровозов и средство для сохранения лесов. И металлургию без угля я представлял себе плохо.

Жаль, большая часть месторождений находятся в АГО, но и вдоль Иркутского тракта, на пути в Мариинск найдется что добывать. Вопрос только, сколько это будет стоить и есть ли там сорта твердого топлива, подходящие для плавки металлов.

Я уже предложил Нестеровскому, судье из Каинска, организовать совместную разработку Анджерского месторождения, но он пока ответа не дал. Да и маловато будет для моих целей одной шахты. Насколько мне известно – угли, подходящие для паровиков, не подходят для доменных печей.

Идеально было бы объединение металлургического и добывающего предприятий. Человека, имеющего капитал и готового впрячься в это сверхприбыльное дело, я пока не нашел. Возможно, придется все-таки разделить предприятия. Просто вероятна ситуация, когда требующихся двух-трех миллионов рублей для организации комбината ни у кого не найдется.

И отопление домов простых обывателей давно пора на уголь переводить. Хватит совершенно варварски леса вырубать. Таким макаром к моему, двадцать первому веку вокруг Томска снова жалкие остатки былого величия останутся. Как только шахты заработают и топливо в реальных количествах будет доставлено в столицу губернии, издам распоряжение о запрете рубки деревьев в радиусе десяти верст от сел, штатных и заштатных городов. Доставка дров издалека существенно увеличит их стоимость, и уголь станет вполне конкурентоспособен. Тут, правда, есть один вопрос. Подходят ли печи в домах для перехода на уголь? Были у меня сомнения…

Сталь. Если уголь – кровь, то железо – кости. На железе держится цивилизация девятнадцатого века. Это век стали, а не пара, как некоторые считают. От иголок для деревенских мастериц до паровозов – это железо. Им кроют крыши домов, склепывают из него корабли и им роют золото. Им воюют и строят. По нему ездят из него сделанные механизмы, перевозящие из него товары. Петли на дверях, заслонки в печах, лопаты и кирки, ножи для хлеба и гвозди – оно родимое. Концерн Круппа очень долго был самым богатым семейным предприятием мира. Ну, кроме хитрованов Ротшильдов, конечно.

При богатейших залежах железных руд в губернии, особенно на юге Кузнецкого округа, большая часть изделий завозится с Урала. Каинские купцы нисколько не сомневались, что легко купят потребные машины на Ирбитской ярмарке. То, что Алтайское горное управление упустило этакий беспроигрышный способ пополнить кошелек государя-императора, может сказать о многом. Скорее всего, о том, что в администрации АГО засели люди, не желающие что-то менять. Плавят себе потихоньку серебро, подсчитывают намытое старателями золотишко и ни о чем думать не хотят.

Благо есть месторождение и вне АГО. Руды там, конечно, не такие богатые, как то же Темиртау, но тоже вполне себе ничего. И туда тоже требуются миллионные вложения. Металл этот стыдливый. Прячется в тайге, во глубине сибирских руд. Дорогу туда построить – уже целое приключение. Но это необходимо. Буду искать желающих. Без своей стали железку не построить. А я еще планирую и пароходы в Томске мастерить. И паровые машины для приводов фабрик. И сельхозтехнику, и сепараторы с маслобойками. Ткацкие станки и станки для металлообработки. И на все нужно было железо. Очень-очень много железа.

Вкуснючую идею – затеять в Томске производство оружия – усилием воли отодвинул на далекое будущее. Не до жиру…

Винокурение. Хоть с этим, слава богу, проблем нет. Желающих даже слишком много. Думаю, и спиртовые короли и принцы-спекулянты зерном без моей прямой поддержки замечательно проживут. А вот от дополнительных поборов их нужно оградить. Может быть и не всех, а лишь тех, кто новую технику станет вводить и к рабочим по-человечески станет относиться. Записал.

Легкая промышленность. Имея Китай и Киргизию под боком – просто преступление не обзавестись ткацкими фабриками. Хлопок и шерсть. Но для их транспортировки требуется дорога. В идеале – железная. Но об этой мысли пока лучше забыть. Мне бы хотя бы гужевой тракт, приемлемый для повозок, соорудить. Пустить паровозы вдоль Катуни даже большевики не решились, а уж они-то были большие затейники. В сторону Алма-Аты дорогу лучше строить со стороны Омска. Никаких преград. Степь. А вот об организации торгового маршрута в Семипалатинск можно подумать. В степи – овцы. Где овцы – там шерсть. Где шерсть, там сукно. Записал: проверить – доходят ли пароходы до Семипалатинска и можно ли оттуда вывозить шерсть в промышленных масштабах!

Что я упустил? Деревообработка? Строительные материалы? Да полно уже этого. Только в Томске больше десяти кирпичных заводов. И пять лесопилок. Казаки говорили – стекла мало, да и дорого оно. Кто у нас здесь производство стекла развивать не торопится? Кому придать ускорение? Записал.

Цемент. Известняки в районе будущего поселка Яшкино. Огромное, просто колоссальное месторождение. А без цемента мы мосты для паровозов только временные, деревянные, выстроить сможем. Значит – пишем.

Асфальт. Это из нефтяной оперы. Пишем – проблема глубокого бурения. Промышленная нефть в версте к северу от Колпашево. Но на глубине свыше двух километров. Меня одна нефтеносная дыра сделала бы на год счастливым и навсегда сказочно богатым. И асфальт – это только малая часть того, что из жидкого золота можно делать. Керосин! Мазут и органические смазки. И главное – толуол. Я весьма далек от химии, но думаю, легко найду человека способного нитрировать производную нефти. И товарищ Альфред Нобель отправится нервно курить в стороне со своим динамитом. Пишу – патент на тринитротолуол. Письмо Менделееву.

От Менделеева мысли плавно переползли на туземное чиновничество.

Тут нужно обязательно рассказать – что же представляло собой губернское управление образца 1864 года.

Структура управления обширным, размером с половину Европы, краем делилась на стратегическую – так называемое общее правление, и тактическую – правление частное. Первое состояло из меня – гражданского губернатора и председателя губернского совета. В самом же совете – слово-то какое-то рабоче-крестьянское – состояли первые «шишки» туземной «елки». Председатели Губернского правления, Казенной палаты, Губернского суда и господина губернского прокурора. Плюс еще трое советников – по одному от каждого из отделений частного правления.

Совет, как не трудно догадаться, решал вопросы, связанные с общим направлением деятельности чиновничьего аппарата в губернии. Вроде как – что будет сегодня на ужин – решает частное правление, а вот стоит ли НАТО бомбить Югославию – это уже общее. Шучу, конечно. В основном совет занимался адаптацией к местным условиям многочисленных инструкций и предписаний, регулярно поставляемых героями бюрократического труда из Санкт-Петербурга. А вот исполняло адаптированную до неузнаваемости версию уже частное правление.

Правителем тактической части был, естественно, председатель. Управлять всеми сразу ни теоретически, ни практически невозможно. Поэтому мудрое правительство разделило всю толпу по принципу «чтоб у всех хватало дела» на четыре отделения. Стола. Со столоначальником во главе. Это в России. В сибирских губерниях отделения было почему-то три.

Первое ведало вопросами обнародования законов, присматривало за исполнением распоряжений губернатора и совета. В него входили Статистический департамент, Отдел кадров и Хозяйственное управление. В Томске первый стол «наградили» еще и сбором налогов, пошлин и недоимок.

Второе занималось делами, касающимися сохранения правопорядка и общественного спокойствия. По сути, второй стол исполнял функции губернского полицейского управления. Кроме того, оно же ведало вопросами цензуры и отслеживало настроения в обществе.

Третье – это Стол правосудия и возмездия. Государственный надзор за судопроизводством, ссыльными и тюрьмами с каторгами на территории губернии.

Сверх того были еще Акцизное управление, Соляная комиссия, Приказ общественного призрения, Врачебная управа и Госконтроль.

Гера, охотно поведавший мне о хитросплетениях губернской власти, потряс меня до глубины души. Во всем этом нагромождении столов, табуретов и кресел не нашлось даже маленькой скамеечки для промышленности, транспорта и дел, связанных с переселенцами.

Зато для меня, исправляющего должность начальника губернии – то есть исполняющего обязанности гражданского губернатора – в схеме предназначено было даже не кресло. Трон! С пьедесталом, как у памятника головы Ленина в Улан-Удэ! И примерно с такой же доступностью для рядовых обывателей, как у бриллиантов из Алмазного фонда Кремля. А я-то еще удивлялся, отчего многие люди, с кем я пытался разговаривать по-человечески, попросту в ступор впадали. Оказывается, сам факт, что я изволил к ним близко подойти, сравним с явлением Царицы Небесной на облаках, верхом на белом коне и с черным знаменем анархии в руках. Что-то из области очевидного, но совершенно невероятного.

Об отчетности губернатора и различных департаментов разным министерствам я уже говорил. Теперь скажу о моих правах. Иначе, вы можете не понять, почему совещание в моем новом кабинете прошло так, как прошло.

Главы не подчиняющихся напрямую Министерству внутренних дел губернских чиновников, имели особый, «коронный» статус. То есть на свои должности они были назначены Высочайшим повелением. Но давайте зададим коварный вопрос: а откуда Его Императорское величество вообще узнал о существовании какого-нибудь господина надворного советника Печенюшкина? Сколько таких, Печенюшкиных, по России-матушке? Десятки или сотни тысяч в десятке ведущих министерств? Процентов пять из них служат какими-нибудь управляющими или председателями и, по сути, являются назначенными самим царем с подачи прямых начальников. Это вроде как выборы в депутаты по партийным спискам в России двадцать первого века. Избиратели отдали голос всей партии, а вот кто именно заселится в государственную столичную квартиру – решает узкий круг лиц, весьма приближенных к так называемому политическому лидеру. Часть мест получают таблоиды – легко узнаваемые, знаменитые люди, радостно смотрящие с плакатов и листовок этого самого политического объединения. Другую часть – господа, особо указанные спонсорами весьма дорогостоящих выборных кампаний. Оставшийся хвостик – партийные функционеры, легко управляемые и заведомо преданные товарищи.

В Российской Империи «коронные» чиновники тоже назначались по спискам, которые подаются государю заведомо верными короне либо просто приятными в общении господами. Чаще всего – министрами. Но им, министрам, сведения-то подаются канцелярией губернского правления. А вот это уже вотчина губернатора. Получается, что формально я не имел права как-либо влиять на этих господ, но опосредованно мог сотворить с ними все что угодно.

Гера рассказывал, что будто бы бывали случаи, когда особо дотошные правдолюбцы, как он выразился – «вступали в конфронтацию» с начальником губернии. Лезли куда попало и, потрясая толстенным «талмудом» законов Российской Империи, требовали соблюдения каких-то прав. Эти наивные «крапивные души» подрывались на втором аспекте прав и обязанностей губернатора. Ибо я, даже будучи исправляющим должность начальника губернии, Высочайшим Указом назначен быть высшей государственной властью, представителем царя и «смотрящим» за общественным порядком и благонадежностью. И любой, взявший в руки пачку бумаги более тяжелую, чем признанную мной безопасной, мог быть объявлен неблагонадежным возмутителем порядка и отправиться в места не столь отдаленные – рассказывать медведям о правах.

Только у этой монеты была и обратная сторона. Примерно то же самое мог сотворить уже со мной и генерал-губернатор. Что, как вы понимаете, совершенно невозможно, если в ответ на такой шаг он сам получил бы палкой по голове от какого-нибудь высокопоставленного господина из столицы.

Уравновешивающим грузом для этой взрывоопасной схемы взаимного бесправия стало рождение системы «крыш» и «папиков». Каждый, абсолютно каждый – от последнего писаря четырнадцатого разряда до его высокопревосходительства, канцлера Империи – имели над собой кого-то, кто гарантировал им относительно спокойное положение. Бывало «крышеватель» и вовсе не имел никакого отношения к ведомству «крышуемого», оказывая влияние на нужных людей каким-либо иным способом. Тот же губернатор, имеющий «интерес» в неких торговых предприятиях, скорее всего, благожелательно выслушает просьбочку банкира, где его фирмы обслуживаются…

В общем, не понаслышке зная о современной – второй половины девятнадцатого века – системе и будучи профессиональным администратором века двадцать первого, нисколько не опасался какого-либо противодействия своим идеям, пожеланиям и распоряжениям. Честно говоря, был соблазн, неожиданно горячо поддержанный Герочкой, стукнуть кулаком по столу и заявить, что теперь будет вот так и не иначе. Пришлось даже, разглядывая большую Генеральную карту Томской губернии – рисованную от руки, наиновейшую, даже на мой искушенный взгляд – весьма точную, повешенную на стену в моем новом кабинете, объясняться с душевным партизаном на предмет общей политики управления.

Еще в армии один хороший человек объяснил мне разницу между начальником и командиром. По его словам, начальник – это офицер отдающий приказы. И все. Командир же – это офицер, строгий, но справедливый, отдающий приказы, которые ПОДЧИНЕННЫЕ В СОСТОЯНИИ ВЫПОЛНИТЬ!!! Таких солдаты любят и стараются лишний раз без повода не раздражать.

Запомнил на всю жизнь, но редко применял это правило в административной работе. Раньше. В другой жизни. Просто плевать было, начальником меня считают или командиром.

Сейчас – другое дело. В этой, второй, жизни это стало важным. Слишком велика была задача, которую сам себе поставил, чтоб тратить время на «тихую войну» с собственными подчиненными. Мог ведь наорать, стращать начать, ногами топать, когда не обнаружил над столом портрета Александра II. Но нет. Сдержанно пожурил, выразил уверенность, что уже завтра все будет исправлено и Самодержец Российский ликом своим подчеркнет присутствие Власти в моем лице.

В общих чертах описал собравшимся чиновникам новый основной курс движения губернии. Объявил о намерении всесторонне поддерживать тех господ статских чиновников, кои своими деяниями и прилежанием существенно продвинут нашу локальную индустриализацию и заселение губернии. Пообещал во всем опираться на Губернский совет. Попросил не стесняться и оказывать мне честь, высказывая свои мнения и давая дельные советы. Пожаловался, что в штатных и заштатных городках моего края прозябают в безвестности талантливые и энергичные чиновники, в то время как в губернской столице есть отдельные индивидуумы, не желающие знать о веяниях новой эпохи, позволяющие себе игнорировать нужды Возрождения Великой России и личные пожелания Его Императорского величества. Предложил подумать и предоставить списки и тех и этих, дабы, возможно, поменять их местами.

По задумке – это предложение должно было стать призраком нависающего над «неприсоединившимися» кнута. В качестве пряника использовал ресурсы Фонда и скорейший карьерный рост, в пределах моей компетенции конечно.

Ответил на несколько осторожных вопросов о деятельности Фонда. Разъяснил. Улыбнулся и заявил, что не намерен вмешиваться в его деятельность. Почувствовал, что мне не поверили, но не стал кидаться переубеждать. Не солидно это, да и бесполезно. Со временем все само встанет на свои места.

После минутных споров были образованы две новые комиссии при Губернском совете. Под моим личным патронажем, конечно. Промышленная – с Павлом Ивановичем Менделеевым во главе. Раз уж Судьбе было угодно дать мне в подчинение младшего брата великого русского химика, грех было бы не воспользоваться. Да и не место прекрасно образованному человеку в департаменте возмездия. По заблестевшим глазам молодого еще чиновника понял, что не ошибся, – он даже плечи расправил, спину выпрямил.

Нагрузили Менделеева-младшего сбором сведений о прошениях в инстанции от предприимчивых сибиряков. По опыту Каинска, я уже знал, что большая часть инициатив не была реализована лишь по причине «подковерной возни» на местах. Или не сошлись с кем-то из чиновников в определении размера «подношения». Но документы-то остались. К ним, к документам, у российских чиновников отношение нежное, почти благоговейное.

Кроме того, я обещал выдать карту с примерным расположением месторождений тех полезных ископаемых, разработку которых губернское правление могло разрешить без согласований с АГО.

Поговорили о паровых машинах. Выяснилось, что на Гурьевском заводе АГО лет уже пять производят паровики под заказ. Мало и не слишком мощные. Могут и больше и сильнее, но железа не хватает. То железнорудное месторождение, откуда таскают сырье в Гурьево, снабжает еще и Томский железоделательный заводик. Приписные крестьяне с заводов и рудников бегут, бросая землю и огороды, рабочих рук не хватает. Жалованье администрация повысить без разрешения сверху не может, а быть может, и не хочет. Работа же на заводе считается легкой, и каторжников туда не посылают. А в шахты и не хотят посылать – черт его знает, что учудят злодеи в глубине железной горы.

Тем не менее, все легко согласились с мыслью, что вместе с развитием промышленности существенно повысится спрос на паровые машины. Я даже подправил размышления некоторых в нужную сторону, заявив, что будь я купцом, непременно закупил бы везде, где только мог, десятка два двигателей да механиков опытных бы пригласил. И паровики не продавал бы, а сдавал в аренду жаждущим. Причем за технические консультации еще бы и деньги брал.

Мне возразили, что, мол, согласно Горному Уставу, инженеры АГО обязаны помогать осваивать любые приборы и механизмы на территории губернии. Мол, что стоит купчине такого специалиста к себе вызвать, дабы тот какого-нибудь мужичка посмышленее обучил?

Ответил – бюрократия! Горным начальникам невыгодно станет, если у нас тут много заводов появится. Мы же остатки рабочих переманим и инженеров самых голодных и активных. Но и отказать они не вправе. А значит, станут каждое прошение годами рассматривать, время тянуть. Да и не пойдут купцы к Фрезе. Очень уж он их обижает последнее время. Своим чиновникам протекцию оказывает, а чужих поборами давит.

Прошение горному начальнику о выделении специалиста по промышленному производству для участия в Комиссии все же написали. Положено так.

Вторая Комиссия стала называться «Переселенческой». Тут оказалось больше всего споров. Не простым вопрос-то оказался.

По положению от 1843 года, Томская губерния входила в список из четырех субъектов Империи, куда переселение только приветствовалось. Были определены величины земельных наделов для новопоселенцев – по 15 десятин на семью, из которых пахотных земель 7, по выпасы и сенокосы 7 с половиной, и под приусадебное хозяйство – дом с двором и огородом – полдесятины. Назначались размеры единовременных ссуд для крестьян. Подорожные выплаты для следующих к месту поселения.

И люди шли. Пешком, через всю страну. С беременными женами и тучей детей. Не менее сотни семей в год – капля в океане целинных земель губернии. И к тому же не менее половины, повстречавшись с первым же представителем власти на земле края, немедленно заявляли, что документы потеряли и родства не помнят по темноте и безграмотности. Детская хитрость сбежавших из России крестьян. По закону, таких следовало бы выдворять обратно, да только кто гарантирует, что эти предприимчивые, рискнувшие бросить все и попробовать новой жизни в Сибири, люди не свернут в тайгу за первым же поворотом? Скоробогатов – губернский землемер – затруднялся определить, какое количество нигде не зарегистрированных поселений существует ныне на территории мне подвластной.

Манифест от 19 февраля 1861 года дал крестьянам личную свободу. Их больше нельзя было купить или продать, как скот. Этот же манифест привязал крестьян к выделенным им наделам пуще кандалов. По закону крестьянам запретили самовольно покидать поселения. Каждый, получивший паспорт для поездки на сезонные работы и не вернувшийся в срок, объявлялся бродягой. А бродяжничество – это уже уголовное преступление, соответствующим образом наказуемое. Жить в любой губернии по выбору имели право только свободные, безземельные, отписанные, обладающие паспортами люди, представители титульной нации и по разрешению туземных властей. Вот казаки, например, подходили под это описание идеально. Кроме разве что того факта, что в большинстве своем, они числились на государственной военной службе.

Выходило, что уговаривая Евграфа сделаться капитаном переселенцев, я толкал шустрого сибирского мужика на преступление. И решить эту проблему можно было лишь с Высочайшего позволения. Чем я и намеревался заняться.

Но прежде чем начать звать крестьян в губернию, нужно было организовать их благополучную доставку до места назначения и приготовить места для поселений. Это и вменили в обязанность новой комиссии.

Следовало создать, а где уже есть пересыльные тюрьмы для ссыльных поселенцев, то пристроить «свободную» часть, сеть пунктов отдыха и медицинского контроля вновь прибывших. Вписали в протокол, что отныне допускаться в губернию люди, не имеющие прививки от оспы, не должны. Для желающих в Усть-Тарке следовало построить карантинный поселок с врачом и существенным запасом материала для обеспечения прививками не менее пяти тысяч человек в год.

Естественно, каждый пункт отдыха должен быть снабжен запасом продовольствия и обеспечен персоналом, обученным отвечать на главные вопросы переселенцев – где обещанная земля, сколько ее, будет ли помощь с постройкой жилья и можно ли получить ссуду.

В тех окружных центрах, куда будут расселяться новички, нужно было создать запас сельхозинвентаря. Заранее договориться со старожилами о покупке у них нужного количества лошадей и скота. Приготовить семенной материал.

Губернской чертежной, совместно с комиссией, следовало составить планы тех мест, где наличествует достаточное количество неосвоенных земель. Михаил Силантьевич Скоробогатов даже за голову схватился, представив потребный объем работ. Поспешил обрадовать его и всех, кто примет участие в работе комиссий, о выплате особых премий за счет Фонда.

Расслабились. Пошутили даже. Совещание превращалось в заседание заговорщиков, и мне, черт подери, это нравилось. Общее благостное впечатление от проведенного с пользой времени немного портил надзиратель питейно-акцизного округа Лавицкий. Сидел бирюк бирюком, недовольно поджав губы. Махнул на него рукой. Для всех хорошим не станешь.

Конечно же, нагрузил столоначальников сбором сведений о чиновниках. Рассказал о том, что вскоре будет строиться доходный дом с пониженной арендной платой для служащих. Настоятельно порекомендовал донести эту новость до подчиненных. Желательно, вместе с известиями о доплатах от Фонда.

На прямой вопрос: когда мое превосходительство соизволит начать личные приемы, приподнял бровь и отговорился отсутствием секретаря, способного организовать запись страждущих и выделение часов приема. Пообещал вскорости обзавестись распорядителем доступа ко мне.

Статского советника Фризеля попросил, не прихоти ради, а по служебной надобности, отыскать директора училищ и пригласить его ко мне на прием. Наступала пора заняться организацией досуга учеников томских гимназий. Тот скривил недовольно губы – чай не мальчик на побегушках, но отказать не посмел.

Вот так даже самых строптивых подчиненных постепенно и приучают повиноваться. Тут маленькая любезность, там невинная прихоть – глядишь, через годик уже и сам, привычно, спину гнет… Гнусно это, но именно с этим человеком, пережившим уже двух губернаторов, окопавшимся, пустившим корни, считающим себя «серым кардиналом», только так и надо. Не стрелять же его…

Распустил первое свое заседание. Вроде хорошо получилось. Жаль, что рабочий день на этом не закончился. Нашелся среди чиновничьей братии энергетический вампир – все силы выпил, гад.

– А вас, господа Скоробогатов и Менделеев, я попрошу остаться! – испытал краткий миг восторга. Как же давно хотелось кому-нибудь это сказать. Тогда, в Каинске, не в счет. Жаль, в губернии не нашлось ни одного Штирлица…

Губернскому землемеру дал задание нарисовать точную копию висящей на стене карты, только меньше в четыре раза. Пора было выносить на карту известные мне месторождения и загодя проложить трассу будущей железной дороги. Чтоб, не дай бог, не получилось накладок. Поселенцы не поймут, если землю сначала дадут, а через год отберут…

Карта, кстати, стараниями губернского архитектора, коллежского асессора Андрея Константиновича Македонского создавалась. Чертежник, оказывается, в основном земельным кадастром ведал. Межевание, размежевание, определение границ участков и все такое. А картографией у меня в губернии теплая компания из нескольких инженеров Корпуса инженеров путей сообщения, нашего архитектора и, как ни странно, командира 12-го Томского казачьего полка занималась.

– Чего же здесь поразительного? – удивился заметно осмелевший Менделеев. – Господин майор Суходольский и сам прежде в Корпусе служил. Им немало укреплений построено.

– Как же его в казачье войско занесло?

– О том, ваше превосходительство, при всем моем уважении, вы у него лично спросите. Мало ли что люди болтают. Правду-то только он сам и знает.

Отпустил Скоробогатова. Приказал новому председателю Промышленной комиссии при Губернском совете сбегать за карандашами с бумагой, и принялся рисовать блок-схему Губернской научно-технической консультации. Написал мелкими буковками в скобочках: «Томский технологический институт», взглянул в расширившиеся от восторга глаза молодого, не заросшего еще мхами бюрократии, чиновника и добавил тихонько:

– Большие университеты начинаются с маленьких институтов.

И тут же принялся чиркать список требующихся специалистов: геологи и геодезисты, металлурги, агрономы и селекционеры, механики, кораблестроители, химики, особенно те, что разбирались в новом для этой эпохи направлении – органическая химия. Крупными буквами написал – инженеры-железнодорожники.

– Гальванистика, ваше превосходительство, тоже модная ныне наука, – хмыкнул не верящий Павел Иванович.

– И что же она изучает?

– Электрические явления. Молнии на службу человеку надеются запрячь.

– Молнии? Ну, молнии нам пока не нужно, а вот искорку – было бы не плохо. Пишем и их тоже. Вы, господин надворный советник, припоминайте – кого еще я забыл?

– Ваше превосходительство, так вы не шутить изволите? Эти люди действительно вам потребны? Я поражен вашими планами, Герман Густавович!

– А вот это вы, дорогой председатель, зря. Поражаться станем, когда планы сии в жизнь претворим. Пока же мы с вами только объем потребной работы пытаемся определять.

– Вы и железный путь намерены строить?

– Конечно! Сибирь, не связанная лентами стальных путей с Россией – всего лишь колония. Я же намерен начальствовать губернией Российской, а не колониальной.

– Мне даже страшно думать…

– И не думайте, Павел Иванович. Не думайте. Примите на веру, примите всей душой необходимость всего этого для блага Родины, и вперед, к свершениям!

После минутной тишины Менделеев вдруг засмеялся.

– Простите, ваше превосходительство, – утирая влагу из уголков глаз, выговорил он. – Я вдруг подумал, что действительно хочу во всем этом участвовать. Даже если половина планов не случится, а вторая половина изменится, о наших деяниях потомки не забудут.

– Меньше всего… – начал, было, я скромничать и запнулся. Врать не хотелось. Чего уж там – ради них, родимых, все и затевал. Ради потомков с длинной памятью. – Пока я озабочен поддержкой современников. Оставим потомкам потомково.

Исчирканные листы чиновник забрал собой. Обещал поразмыслить и отписать несколько писем друзьям в Россию. О брате с ним говорить не стал. Думаю, за химиками он и без моего напоминания к Дмитрию Ивановичу обратится. Единственное незаписанное направление тоже обговорили. Я имею в виду взрывчатые вещества. Не порохом же дымным, прости Господи, Чуйский тракт строить. А доверять такие вещи бумаге – я еще из ума не выжил, хотя нам с Герой на двоих лет девяносто почти.

Взглянул на часы и заторопился выпроводить молодого чиновника. Приближалось время ужина у Асташева, а я еще хотел успеть попасть в гостиницу – переодеться. Встал даже уже, но зацепился взглядом за карту. Все-таки схемы земной поверхности давняя моя страсть. Свою Томскую область я вообще чуть ли не наизусть знаю. Да и Кемеровскую с Новосибирской. Алтай, что краевой, что республиканский, уже намного хуже. Заседал в комиссии по определению стратегического фонда месторождений на территории Сибирского федерального округа. Видел карты. Но если свою область чуть ли не пешком всю исходил, то в районе большинства замороженных для потомков залежей на Алтае даже не был ни разу. Сейчас вот смотрел на Чуйскую степь, нарисованную умелой рукой губернского чертежника, и видел там серебро, железо и свинец. Цемент и асбест. А еще видел зону произвола горных начальников АГО. Насколько все было бы проще, если бы я попал в тело предыдущего губернатора. Он-то, в отличие от Лерхе, был одновременно и начальником АГО.

Так бы и простоял перед огромной, во всю стену, картой, если бы от этой мантры меня не отвлекло явление угрюмого, обремененного пивным животом, господина. Пришелец отрекомендовался жандармским штаб-офицером Афанасьевым и предложил ознакомиться с четырьмя не страшно худыми папками – личными делами молодых людей, один из которых мог бы стать моим секретарем. И ведь, морда фээсбэшная, отказал мне в праве забрать документы с собой и почитать материалы дома, перед сном! Пришлось снова садиться за стол.

Позвал прежде Артемку из приемной. Велел брать мою повозку и мчать в гостиницу, за одеждой. Почему-то заявиться к Асташеву в мундире, присыпанном бумажной пылью, представлялось совершенно неуместным.

А жандарма я все-таки перехитрил. Спросил, с совершенно невинным видом, не поджидают ли кандидаты моего решения за дверью? Сам знал, что нет. Но ведь убедиться стоило, не правда ли?

– И каким образом, милостивый государь, я должен делать отбор? А ежели у человека в бумагах одно, а на самом деле уши торчат? Или, прости Господи, он вообще – рыжий?! Вы себе даете отчет, что станут болтать обыватели, коли у меня в приемной этакое чудо-юдо поселится?! Уж не намеревались ли вы подорвать таким образом авторитет представителя власти в губернии, а тем самым и нанести ущерб Его Императорскому величеству, чьим Высочайшим повелением…

«Остапа понесло» – промелькнуло в голове. Доводить до абсурда не хотелось. Мне «охранка» еще много пользы принести должна.

– Мне сказали, ваше превосходительство, что вас в первую очередь интересуют другие качества в сиих кандидатурах, – нахально перебил штабс-капитан. И фыркнул носом в густые усы. Носом! Вот же прохиндеи. Я перед ним тут туповатого чинушу корчу, а они с Кретковским давно меня просчитали.

– Вам верно сказали, – хмыкнул я. – Передайте Киприяну Фаустиповичу мою благодарность за оказанную им любезность… Но тем не менее, внешняя благопристойность – тоже немаловажный аспект для секретаря начальника губернии, согласитесь.

– Пожалуй!

– Так что, или оставьте мне документы до утра, или встретимся здесь завтра в девять. Но вы уж потрудитесь и молодых людей с собой привести…

Как у них все-таки строго с документацией! Даже для первого лица в губернии исключение не сделали. Можно подумать – в тех бумажках Великая Тайна Российского государства содержится. Афанасьев молча кивнул, сгреб со стола папки с бумагами, щелкнул каблуками. Думал – буркнет «Честь имею» и исчезнет аки привидение. Но нет.

– Киприян Фаустипович и вам, ваше превосходительство, кое-что передавать велел…

Из отдельной, пугающе толстой папки с тряпочными закладками стали доставаться мягкие, с осыпающимися от старости уголками, листы бумаг. Документы поочередно укладывались на стол передо мной и убирались тотчас после прочтения.

«Список из «Алфавита осужденных Томским городским судом» от января 1828 года». Коллежский асессор Иван Асташев подозревается в «беспорядочной покупке им в Ирбитской ярмарке для этапных и неэтапных зданий материалов». По результатам сенатской проверки определены убытки для казны в размере около двух тысяч рублей серебром, в чем подследственный признан виновным. Назначено наказание в виде словесного выговора – «тем и подтверждено ему впредь быть осмотрительнее».

«Список из Государственного реестра долевых вкладов золотопромышленной привилегии Удерейской золотопромышленной компании» от августа 1843 года. Господа А. Бенкендорф, В. Адлерберг, И. Якобсон, М. Брискорн, М. Позен и Н. Чернышевский уступают свои доли в золотодобывающем предприятии господина И. Асташева в связи с «превышением расходов над доходами с имеющихся в разработке приисков» за 43 250 рублей ассигнациями.

«Список из «приемной ведомости Отдела по делам частного золотого промысла Алтайского горного правления» от ноября 1843 года. «Принято от купца 1-й гильдии Асташева золотого песку с самородками на сумму 366 721 рубль серебром, притом заявлено расходов на добычу в сумме 156 133 рубля». В уголке документа мало разборчивым стремительным карандашом – «экий наглец! Нам-то совсем о другом сказывал».

Еще документы: Список с жалобы золотопромышленника Рязанова о самовольном захвате золотонесущего ручья приисковой партией Асташева. Копия векселя на сорок тысяч рублей от господина Попова, с приложением о совместном долевом участии в разработке прииска. История становления десятимиллионного состояния богатейшего томского жителя. История обмана, махинаций и близких к краю операций. Дражайший Иван Дмитриевич легко перешагивал через ненужных для его дела людей, предавал соратников и не побоялся обмишулить всесильного главу Третьего отделения.

– Отчего же вы не удивлены, господин губернатор? – с детской простотой поинтересовался штабс-капитан. – Неужто раньше прознали о сих делах?

– Нет. Не знал. И удивлен. Отчего же господин Асташев ныне ждет меня к ужину в своей усадьбе, а не догнивает в каторжной шахте?

– Господин майор знал, что вы догадаетесь, ваше превосходительство, – снова фыркнул носом Афанасьев.

– Видно, есть кто-то, кому не придется по сердцу такой поворот в судьбе этого человека, – кивнул я сам себе. – И этот кто-то ничуть не опасался даже графа Бенкендорфа.

– Князя Долгорукова тоже, – шепнул офицер, сгреб свои ненаглядные папки и, пристально взглянув в глаза напоследок, откланялся. Свою задачу он выполнил. Предупредил наивного губернатора от чрезмерной веры стареющего прохиндея.

Но дела с Асташевым все равно придется вести. Просто не найдется больше в губернии столь же значимого, уважаемого в купеческой среде человека. Предупрежден, значит вооружен. Пообещал себе быть предельно осторожным и тут же задумался о причинах такого трогательного внимания ко мне со стороны жандармов. Могли ведь не вмешиваться, наблюдать со стороны. Но нет, Кретковский специально послал человека – предупредить. Что бы это значило?

Ненавижу опаздывать! Не люблю людей, позволяющих себе наплевательски относиться к чужому времени, и себе этого не прощаю. Но к Ивану Дмитриевичу все же опоздал. Не на много, минут на пятнадцать – но и этого достаточно, что перенервничать и разозлиться. А все Артемка. Привез одежду и сидел под дверью – ждал, пока позову. А я что? Телепат? Он там ждал, а я в кабинете. Разглядывал наполняющиеся сумерками улицы любимого города, думал и ждал.

И поторопиться побыстрее приехать не получилось. Сани шли рывками – за один теплый день снег на взгорках стаял. На счастье, будущий Краеведческий музей от будущего Сибирского физико-технического института не слишком далеко. Томск в 1864 году – едва ли десятую часть Томска из моего времени занимает. Так что – сейчас здесь все не далеко.

Почти у самой усадьбы припомнил забавный случай, связанный с этим комплексом помещений. Из моего времени, конечно. Жила-была одна интересная женщина, в чьей власти было определить, представляет здание историческую ценность или нет. А нужно отметить, что Почтамтская второй половины девятнадцатого века – это проспект Ленина моего Томска. Самый центр. Офисные или торговые площади здесь – лакомый кусочек. Только свистни – очередь выстроится!

Не знаю, была там очередь или нет, только та дама взяла да и вычеркнула из списка охраняемых государством объектов на территории усадьбы Асташева пристройку для слуг. А и правда – ну какой это шедевр архитектуры? Обычный дом. Вон даже деревянные конюшни из-за него торчат. Тем не менее, арендаторы тут же затеяли реконструкцию. Им ведь до крайности обветшалые жилые помещения ни к чему. Им торговый зал нужен был…

В общем – поднялся шум. Патриотов родного города много нашлось – грудью встали. До Москвы дело дошло. Прокуратура засуетилась, комиссии понаехали. Вернули Краеведке их ненаглядные комнаты для прислуги. А заодно и бюджет на реставрацию выделили. Провели конкурс. Определили подрядчика. И все бы ничего, да только стал тогдашний губернатор вожжи отпускать. И появилась в определенных кругах мысль – под шумок на ключевые должности совсем других людей поставить. А там и главному креслу хозяина поменять. Вот к концу того самого ремонта усадьбы снова та тема и всплыла. Дядьки серьезные были, «погоны» у них с руки ели.

Сначала убрали ту даму, потом прокуратуру на подрядчика натравили. Те откопали, что государственный подряд был по конкурсу отдан фирме, не имеющей лицензии на проведение работ по реконструкции памятников архитектуры. Ай-яй-яй! Как же так?! Как же так можно?! Главный областной строитель на сердце пожаловался и улетел в клинику Мешалкина в Новосибирск. И уже оттуда заявление об увольнении по состоянию, так сказать, написал. С сердцем у него, кстати, все в порядке оказалось. Он еще и меня, своего преемника, пережил. Так вот, во многом благодаря асташевскому дому сделал я следующий шаг по карьерной лестнице. Стал начальником Департамента архитектуры, строительства и дорожного комплекса Томской области.

Главный дом был на месте. И хозяйственный флигель. И здание управления приисками. Из-за его угла торчал тот самый злосчастный домик для прислуги и каретный сарай с конюшнями. А вот двухэтажных складов еще не было. Пара чахлых кленов и огромный серый и некрасивый сугроб, в который превратились построенные чьими-то руками снежные горки для детворы. И Архиерейской церкви тоже не было. И вход в сам дом оказался не в глубине западного дворика, а прямо с улицы – в левом углу западного фасада.

Полустеклянные двери вели в обширный вестибюль, где швейцар принял у меня пальто и Артемку, которого я не стал отпускать в гостиницу. Провинился, так пусть теперь чаи гоняет со старым слугой, а не с молоденькими горничными заигрывает.

Богатая мраморная лестница привела на второй этаж. По отполированным ступеням гладкие подошвы столичной обуви скользили, и невольно приходилось сбавлять шаг, чтоб не упасть. Маленькая приемная с красной банкеткой и пейзажем с изображением этого самого, асташевского дома.

Семь торопливых шагов, еще одни застекленные двери и вот я на пороге большой желтой залы. Большие окна на юг и запад, прекрасные, достойные Эрмитажа, малахитовые вазы на постаментах, мебельный гарнитур из красного дерева с коричневой обивкой на невероятно красивом, звездами, паркете из ценных пород дерева – палисандрового, эбенового, розового. Дом приличный не только для сибирского миллионщика, но и для преуспевающего питерского вельможи.

– Сюда, ваше превосходительство.

Матовая роскошь паркета под каблуками. Синие сумерки за высокими окнами. Хозяин на пороге гостиной.

– Доброго вечера, Герман Густавович. Проходите же скорее…

Синяя комната. Мебель, теперь из черного дерева с синей атласной обивкой и позолотой. Ковры, картины. В простенках зеркала. У дальней от окон стены огромный, черной кожи, диван. В центре овальный стол, сервированный на две персоны. Значит, Асташев хотел поговорить со мной наедине и никого больше к столу не звал.

И я расслабился. Успокоился. Сам собой унялся тревожный стук сердца. Разомкнулись сведенные остатками злобы зубы. Бог не выдаст, свинья не съест.

– Здравствуйте, дорогой Иван Дмитриевич. Прошу меня простить за невольное опоздание. Человек, знаете ли – предполагает, а Господь наш – располагает.

Маленького роста, чрезвычайно подвижный, несмотря на возраст, подвижный и юркий, мило, по-французски, картавящий. Этакий добрый дядюшка гениального злодея – сам, судя по собранным жандармами сведениям, свободный от каких бы то ни было нравственных принципов. Обладающий живым, изворотливым умом, нашедший нужные лазейки в беспорядочном нагромождении законов Российской Империи, обзаведшийся высокопоставленными покровителями, Асташев представлял собой эталон успешного предпринимателя середины девятнадцатого века. А еще он – дьявольски, ужасающе опасный для моих начинаний человек.

– Снова вы, ваше превосходительство, правильные слова подбираете, – белые ладошки вспыхивают отраженным светом десятков свечей. Кажутся двумя белыми птицами, бесстрашно порхающими прямо у лица хозяина дома. – Но садитесь же скорее к столу. Повар мой, характером прескверный, уж трижды справлялся, не пора ли горячее несть. Сюда вот, сюда! На стуле этом и принцам не зазорно сиживать…

– У вас, дражайший Иван Дмитриевич, отличный дом! Приходилось мне бывать у вельмож, кои и вполовину не такой усадьбой похвастать могут.

– Вы мне льстите, Герман Густавович. Уж позвольте старику вас так называть по-простому…

– Извольте, Иван Дмитриевич. Отчего же нет. Я вам по возрасту в сыновья гожусь.

– А и верно, – новый полет белых птиц. – Сын мой, Вениамин, не иначе в один год с вами на свет Божий появился?! Девятого декабря 1836 года Вениамин мой появился…

– А я 16 декабря 1835-го. Выходит, ровно на год я потомка вашего старше.

– Оба декабристы, значит! – богач смеется, словно две пуховые подушки трутся одна об другую. – Бывали у меня-с и те самые-с… Да…

Из сумрака появлялись люди, ставили на стол отблескивающие серебром блюда. Парило мясо, остро пахло какими-то приправами и свежим хлебом. Рубином блеснуло вино в бокале. За этим столом как-то забывалось о Великом посте и связанными с этим ограничениями.

Рыба тоже была, но как-то скромно. На самом краю стола. Нарезанная белыми, неожиданно аппетитными ломтями, посыпанная зеленой трухой из смеси ароматных трав. Не имей я близкого знакомства со всеми видами приготовления исконно томской рыбы – муксуна, ни за что не узнал бы.

Ну, какие могут быть разговоры, под этакий-то стол. Я вдруг вспомнил, что ел последний раз более семи часов назад, и в животе недовольно забурчало. Мясные ломтики таяли во рту, соусы придавали кушаньям совершенно неожиданные, восхитительные нюансы. Красное вино и мясо – что еще нужно настоящему мужчине за столом?

Самовар вместе с огромной вазой, наполненной восточными сладостями, поставили на низкий столик у дивана. Чай, цвета красного дерева, в китайских чашках. Раскрытая коробка с сигарами – можно было не сомневаться – кубинскими. Искусно созданный для беседы локальный уют. На сытый желудок, под коварное, на кошачьих лапах подкрадывающееся к сознанию, спиртное. Я старался держать себя в руках и внимательно следил за нитью беседы, и все равно проморгал момент, когда речь зашла о делах.

– …Чертежик мне поляк один из каторжных нарисовал – Ванька Возняковский. Денег еще, бедолага, просил на машину свою, коя от силы сжатого воздуха двигаться должна была. Поляка того в казенные заводы на Урал забрали, а картинки у меня остались.

О чем он? Вроде только что о скаредности и мздоимстве горных чиновников рассуждал, и вдруг о каких-то чертежах…

– Здесь уже, в Томске, кузнеца нашел. Есть этакий татарский богатырь – кузнец Ханыпов в Заисточье. Грамоты инородец не ведает, но руки золотые! За полгода построил мне машину по списку того поляка. Труб одних дюймовых с Ирбиту чуть не версту ему привез. Котел чудной, весь трубками обвитый. Машину я на прииске поставил. Очень уж она проста вышла, а и сильна… Вот вы, Герман Густавович, всюду о паровиках говорите, а ведь у меня-то лет, почитай – восемь, оная крутится.

– Людская молва уже донесла, – кивнул я и засмеялся. – Некоторые болтают, что Иван Дмитриевич-то, поди, и черта в повозку запрячь может, раз у него и дьявольские силы на приисках колеса крутят.

– Хры-хры, – снова зашуршал подушками золотопромышленник. – От того и болтают, что сами машин не имеют. Я ведь и мастерскую затеял было делать. Думал на чертежике том денежку малую получить. Ан – нет. Не нашлось покупателей. Механизьма в десять сил вышла, а по стоимости под полторы тысячи целковых. В Тюмени на Козеловских верфях в пароходы и поболе машины ставят, а ценою схожи.

– Откуда же такая разница?

– Так, дражайший Герман Густавович, Возняковскому котлу взорваться никак невозможно. На схемах моих и стрелок никаких нет и за давлением следить нет потребности. А в пароходных движителях одних приборов на пятьсот рублей, что в цену машины не входят.

– Выходит, ваши паровики слабее, но и дешевле?

– А и дешевле, – затряс лобастой головой Асташев. – Так только и тех денег купцы платить не могут.

– Отчего же так?

– Отчего? – только что вот хихикающий богатей вдруг стал совершенно серьезным. Добрый прищур исчез, и на меня взглянула совершенно холодная, расчетливая сущность томской «акулы». – Отчего? Оттого, видно, что купечество тутошнее – все в долг живет. Заводы с пароходами понастроили, магазины с лавками. Одного хлебного вина сто тысяч ведер в год варят. Мильен пудов чая за зиму Московским трактом возят, а и все без денег. До того доходит, что у Петрова с Михайловым в лавке за сукно в полтину ценой – векселя выписывают.

– Богачи без денег? – хмыкнул я. – Как же такое возможно?

– Как? Да вот взять хотя бы… да Исаева того же. Лет этак двадцать назад построил Королев в селе Тигильдеево, что на малой Сенной Курье, стеклянный заводик. А года три назад за долги Общественному банку отписал. С торгов заводик тот Исаев выкупил. Полторы тыщщы выложил. Людишек работных набрал, стекло снова лить стал. А как надумал машину завместо мехов приладить – ко мне за деньгами прибежал. Я ему вексель и выписал. Он с бумагой той в банк. Те другой вексель – уже под мой оформили. Исаев паровик купил с Урала и поставил. Года два, считай, уже. Здорово больше стекла выходит, и бутылок и листов. А только кто его купит? Хмельное у нас бочками продают, бутылки в подвалах питейных только на стол ставят. И домов строют не много. У Исаева листами стеклянными все склады забиты. Ему апрелем этим срок платить по векселям выходит, так он снова по городу бегает – деньги ищет.

– Выходит, пока по старинке купец дела ведет, то и ладно. А как что-то новое применить восхочет, так на то денег нет?

– Истинно так, Герман Густавович. Снова вы правильные слова подобрать изволили.

– Жаль. Очень жаль. Я, грешным делом, хотел купечеству туземному дело получше золотой жилы предложить. Но там даже не тысячи. Там миллионы потребны.

– Что ж за дело это, что лучше золота?

– Железо! Вот и вы, поди, на прииски инструмент железный покупаете?

– Же-ле-зо, – прокатил по языку седой прохиндей. – Железо. Оно так-то так, товар всем нужный. Только железо само из ручья, как песок золотой, не вымоется. Камни железные из горы выламывать потребно. Потом в печи плавить. Одного угля древесного тыщщи пудов…

– Каменный уголь лучше.

– А и верно. Сашка Смирнов на Гурьевском заводе года три уже чугун углем плавит. За то ему Фрезе полковника никак и не дает. С углежогов горный начальник мзду берет, а с дыры в горе деньгу не поимеешь…

– Это не тот ли заводик, где паровики делать могут?

– Именно так. Тот самый. Смирнов-то в Алтае пришлый. Его из Санкт-Петербурга манифестом прислали, а Фрезе с подпевалами своими – Быковым, Платоновым и братьями Прангами местные. Давят Смирнова, давят. Тому как совсем плохо становится, он Александру Дмитриевичу в столицу отписывает.

– Озерскому?

– Озерскому. Он теперь главный начальник Алтайских горных заводов и Смирнова в обиду не дает. Сашка-то для иностранного удивления, то вазу из чугуна построит, то машину какую-нито хитрую.

– Я об Озерском много уже раз слышал. Неужто – хороший человек?

Асташев снова пристально, словно разглядывая мелкую букашку у меня на лице, взглянул и ответил уклончиво. Даже загадочно.

– Понимающий человек. Всегда – пожалуйста, коли и вы не с бухты-барахты…

Понимай, как хочешь, но скорее всего, он имел в виду, что к предыдущему губернатору губернии все-таки можно найти подход.

– Вы, Иван Дмитриевич, считаете – я не найду компаньонов на железный промысел?

– Отчего же? – удивился с хитринкой в уголках глаз богач. – Непременно найдете. Ежели банк какой привлечь или в Петербурге акционерное общество. Батюшка вот ваш, я слышал с бароном Штиглицем дружбу водит?! Иудей Гинцбург тоже охотно, как я слышал, в заводы или учреждение новых банков деньги вкладывает.

– А местные купцы?

– А местные купцы, мой милый Герман Густавович, деньги только в книгах учетных подсчитывают да долги друг другу передают. Собор вот уже сколько лет достроить не можем. Богоугодное же дело, а не можем. Слышали, наверное, уже?! Давеча, лет с шесть назад уже и купол ставить принялись, да не вышло. Четверых людишек убило насмерть…

Дальше было не интересно. Хозяин усадьбы теперь усиленно избегал любых тем для разговора, в которых могло хотя бы промелькнуть что-то связанное с промышленностью или торговлей. Старый богатей развлекал меня рассказами о нерадивых архитекторах или о пресловутых подземельях Томска. Не поленился сбегать, а ходить он, несмотря на возраст, казалось, в принципе не умел, за иконой, которую будто бы благословил святой старец Федор Кузьмич. Поведал легенду о сибирском робингуде – атамане Лиханове, грабящем богатые купеческие караваны и раздающем награбленное бесправным, формально свободным крестьянам на государевых землях.

– Годков этак с десять – двенадцать назад еще находились люди, утверждающие, что были остановлены на тракте варнаками Гришки Лиханова. Потом как-то поутихло. А с месяц назад – снова. То ли воскрес лиходей, то ли кто-то именем его прикрыться решил. Только через слухи крестьянский люд в большое волнение впал. Кое-где даже исправники биты были. Те, что из самых злых…

Асташев, не скрываясь, разглядывал мое откровенно скучающее лицо и весь прямо-таки лучился от удовольствия. Невеликая хитрость – ждал, когда рыбка, я – то есть, сам попросится к нему в пасть. Уж ему ли не знать, раз он с этакими людьми в столице хороший знакомец, мое финансовое положение. Знал и, не скрывая свой интерес, подталкивал – предложи, молодой наивный дурачок, организовать совместно банк для развития твоей ненаглядной промышленности. И я едва-едва сдержался, чтоб не завести об этом речь. Вовремя мысль пришла – а ему-то что за прок? Судя по всему, он дела с кем-то из царской семьи ведет. Что ему карманный губернатор, если он одним письмом может здесь половину чиновничества мест лишить? Не зря же ему приписывают высказывание: «Коли Асташев захочет – и митру получит».

А с банком – не понятно. С его-то связями, с его-то «крышей» и капиталами он и сам может все организовать. И сам политику кредитования страждущих определять. Конкурентов долгами давить, выкупая векселя. Втихую полгубернии в карман положить может, и ничто ему помешать в этом не в силах. Ни я, ни горный начальник Фрезе, ни военный начальник Дюгамель.

Но вместо того, чтоб, пользуясь поднятой мною волной интереса к промышленности, быстренько подсуетиться и создать мощный, гораздо более сильный, чем Томский общественный банк, финансовый институт, он весь вечер усиленно «сватал» мне эту идею. Зачем? Почему? Непонятно, а значит – опасно. И пока я не буду знать точно, какую именно роль Асташев приготовил для меня, ни о каких совместных делах не стоит и думать.

И, видно, что-то изменилось на моем лице, когда я пришел к этому непростому выводу. То-то хозяин как-то сразу сник, перестал светиться, и рассказы тут же потеряли некоторую долю заложенной в них энергии.

Каюсь. Не смог удержаться. Уже в пальто, в прихожей у подножия мраморной лестницы, можно сказать – одной ногой на улице, при прощании с хлебосольным золотопромышленником, я широко и радостно ему улыбнулся.

– Благодарю, дорогой Иван Дмитриевич, за прекрасный вечер в вашей компании. Ваши рассказы о земле Сибирской навсегда останутся в моей памяти.

10. Томское многоделье

Со следующего же дня, с седьмого апреля 1864 года меня захватил бюрократический водоворот. На каждом новом месте, с каждой новой командой подчиненных – всегда такое происходит. Всем требовалось мое мнение, мое участие, мое разрешение, дозволение или благословение. Словно до моего появления в стенах губернского присутствия они, аки дети малые, не знали – за что хвататься и куда бежать.

Нет, конечно! Это всего лишь испытание на прочность. Исправно работающей и без моего участия структуре всего лишь требовалось знать – куда станет мести «новая метла». Это процесс подстройки аппарата под незнакомого начальника. Это попытка «поставить на место» горящего энтузиазмом и брызжущего новыми идеями молодого губернатора. Вернуть с небес на землю. Показать-доказать, что без их непосредственной помощи, без опоры на их знания и опыт, без лояльного отношения к их «маленьким шалостям» ничего у меня работать не станет.

Впрочем, для меня эти «секретики» давно не были новостью. Их «коварные» планы нарвались на непробиваемый Герин Ordnung и мой, унаследованный от прадеда-таежника, пофигизм. Я исправно посещал неисчислимые заседания комиссий и добросовестно изучал горы документов, поступивших на имя томского губернатора. В двадцать восемь лет вовсе не трудно задержаться на рабочем месте до полуночи. Ни ребенок, ни зверенок, ни жена, ни любовница не ждали меня дома. В отличие от большинства чиновников губернского правления.

В их планах не учитывалось мое полное право не только самому работать до захода луны, но и оставлять в управе тех из служащих, которые мне могут понадобиться. Я, словно соскучившись по бумажной пыли, скрупулезно перебирал целые тома прошений и жалоб, а полсотни чиновников ждали вызова. Благо секретарем я уже успел обзавестись.

Миша Карбышев с первого взгляда мне не понравился. С толка сбил присущий художникам или поэтам какой-то мечтательный, поверх голов, взгляд в никуда. Остальные трое молодых людей смотрели мне в рот, изо всех сил изображая заинтересованность и желание занять вакантное место. А Миша – нет. Разглядывал какие-то одному ему видимые дали и никаких иных чувств не демонстрировал. Чем и возбудил мое любопытство – его дело я взял у штабс-капитана Афанасьева первым.

«Каждому по делам его». Так, кажется, в Библии? Михаил Михайлович Карбышев родился в Омске, в 1840 году. Окончил Казачье кадетское училище. Вторым по курсу, между прочим! И практически сразу, в чине подпоручика, поступил в конный отряд жандармерии Западно-Сибирского округа. Руководил расследованием бунта приписных рабочих на Егорьевском заводе. Обзавелся влиятельными врагами в горном правлении АГО, разоблачив «князьков», собирающих дополнительный ясак со староверов Бухтармы. В деле хранился список с его докладной записки о потребности немедленного сенатского расследования деятельности Томского губернского правления, погрязшего во взяточничестве и саботаже великих государевых реформ. А еще он написал прошение на имя генерала Казимовича – не предлагать его кандидатуру на место секретаря томского губернатора. Дальше майора Кретковского, судя по визе в углу листа, прошение не ушло.

Попросил трех кандидатов и их «пастуха» подождать в приемной и поговорил с Карбышевым по душам. Парень, как только получил разрешение говорить откровенно, заявил, что горит всем сердцем от несправедливости. Что только ради торжества оной и в жандармы поступил. Здесь же, у правого моего плеча, станет чувствовать себя птицей в клетке и потому со временем неминуемо меня возненавидит. Ненависть же – грех великий.

Вспыхнул и я. Прикрикнул, кулаком по столу грохнул. Приказал – бросить ребячиться и начать головой думать, а не шашкой. Спросил, сколько добрых дел, по его мнению, он из седла совершить сможет и сколько из моей приемной?! Особенно, если я его к тому и подвигать стану?

– Мне, Михаил, слуги не нужны. Мне единомышленник и верный помощник потребен. Не тот, что лестью сладкой меня убаюкивать станет, а тот, кто на правду горькую глаза откроет. А от седла ты еще устать успеешь. Не умею я из-за стола людьми командовать. Вот и тебе придется меня сопровождать… Впрочем, решать тебе… Просить начальство тебе приказывать не стану…

Договорились вроде. Остался Миша по собственной воле. Тем же вечером я его с Варежкой познакомил. Они мой список существенно увеличили и тут же наполнением досье занялись. Штабс-капитан стал с целым десятком солдат приходить – одному-то столько дел, сколько Мише потребовалось, жандарму не утащить было.

Уже к православной Пасхе специально заказанное у столяра бюро наполнилось карточками с краткими характеристиками десятков людей. Особенно здорово эта картотека помогала в общении с туземным дворянством и купцами.

Все переплелось. Все были друг другу хоть и дальними, но родственниками. Все про всех все знали. Я только из Мишиных невзрачных листочков узнал, что Александр Ермолаевич Фрезе женат на дочери бывшего томского губернатора Екатерине Татариновой. На счастье с Гериным предыдущим начальником, тайным советником Валерианом Алексеевичем Татариновым, начальником Государственной Контрольной палаты, тот горнозаводской клан Татариновых ни в какой степени родства не состоял. Иначе мне грозила преждевременное нервное истощение от нескончаемых проверок этого жесткого, даже – жестокого, вроде экономического отдела ФСБ, органа.

Одиннадцатого апреля, в православный праздник Входа Господня в Иерусалим, оно же – Вербное Воскресенье, в бывшем особняке Горохова, прошел губернаторский бал. Ничего особенного интересного. Толпа наряженных господ и их спутниц. Обилие драгоценностей, возвышенных, но отчего-то кажущихся пошлыми, речей, дорогих вин и закусок. Необходимое для меня, как нового губернатора, мероприятие обошлось в полторы тысячи рублей. И если бы не навязчивая баронесса Франк – супруга томского полицмейстера, сначала чуть ли не требовавшая немедленно снять все обвинения с ее брата – Караваева, а потом принявшаяся сватать мне девиц на выданье, посчитал бы вечер удавшимся. А так, остался какой-то мерзкий привкус от этого «высшего света».

Ах да. Чуть не забыл. Я переехал. Дом в наем, несмотря на все старания мещанина Акулова, я так и не нашел. Переехал в другую гостиницу. В «Сибирское подворье» на Миллионной.

Конечно, немного дальше от присутствия, чем «Гостиный двор», зато гораздо престижнее и Общественный сибирский банк прямо через улицу. Старому прибалту, развернувшемуся не на шутку в почти пустынной финансовой системе города, стало гораздо удобнее. Нужно сказать, Гинтар уже на третьи сутки пребывания в Томске обзавелся арендованным у какой-то вдовы небольшим флигельком, где организовал прием жалоб от обиженных чиновниками людей.

Там же нашлась отдельная комнатка для Василины, задорно тратившей мои деньги на выписывание всей прессы, хоть с какой-нибудь периодичностью издававшейся в Империи. Газеты с журналами начали доставлять, только когда с Томи сошел лед и открылось устойчивое паромное сообщение с левым берегом. Зато сразу много. Девушке пришлось воспользоваться моим предложением и привлечь к сортировке нескольких девочек из Мариинской гимназии.

У меня тоже появился стол, за которым мальчики из Томской мужской гимназии могли делать домашнее задание, пока их услуги в качестве посыльных мне не требовались. Кстати сказать, за право оказаться в моей приемной среди пацанвы разгорелось настоящее соперничество. Хотя управление гимназии и проводило первоначальный отбор по установленным мной параметрам – дети должны были относиться к малоимущим семьям, быть физически здоровыми и демонстрировать устойчивое хорошее прилежание к наукам. Взамен мои быстроногие посыльные получали до полтины в полдня, помощь и консультации в учебе и право гордиться собой. Карбышевым были заказаны у гравера несколько специальных нагрудных знаков, удостоверяющих право пацанов передавать записки или вести от моего имени. Особо отличившимся позволялось этот знак носить не только в часы работы, а и дома и в гимназии.

Крестьянскому сыну Пашке Кокорину, добившемуся этого права первым из детей, знак вручали в столь торжественной обстановке, и воспринято это было настолько серьезно, что даже мое сердце прожженного циника дрогнуло. Короткостриженый, веснушчатый и курносый тринадцатилетний парнишка с торжественным лицом, как живое воплощение тех людей, земляков, ради которых собственно все мною и затевалось. Может быть, в тот миг, впервые в жизни, я взглянул в глаза народа, не как статистических единиц, а как сообщества живых людей. Эта мысль так потрясла, что до конца дня дела валились из рук и ни о чем другом я даже думать не мог.

Кстати, Пашка оказался родным братом Михаила Кокорина, прославившегося год назад на весь Томск, убив забежавшего в город волка. Семейка, видно, та еще. Ничуть не сомневался, что еще не раз услышу эту фамилию.

Так вот. Все началось с бумажного водоворота, в котором «добрые» подчиненные пытались меня «утопить». Большую часть предложенных к рассмотрению дел я завизировал и передал в производство. А так как дел этих оказалось чрезвычайно много, пришлось коварным чиновничкам забыть о завершении рабочего дня в четыре дня. Начальник хозяйственного отделения – в мое время называемый завхозом – пришел даже просить как-то сократить нагрузку на писарей «ибо свечи жгут без меры, окаянные». Отказал. За что боролись, на то и напоролись! А свечных заводиков в одном Томске уже больше десятка.

В одной из сводок, касающихся объема товарооборота Иркутского тракта, обратил внимание на упоминание некоего тюменского купца Юзефа Адамовского, обладающего государственной привилегией на пароходное сообщение по рекам Кеть и Чулым. Оба водных пути вели в Енисейскую губернию, правда, до Красноярска не доходили. Заинтересовался. Первая ветка железной дороги, по моему замыслу, должна была связать Томск со столицей соседнего региона, а, оказывается, нашелся уже человек, занявшийся развитием этого транспортного маршрута. Причем по рекам.

Варежка с Карбышевым получили новую фамилию к списку. Через день штабс-капитан принес пухлую папку…

И снова просто обязан сделать небольшое отступление. О папках. Согласитесь, к хорошему быстро привыкаешь. Жили себе семьдесят с лишним лет без немецкой канцелярии, а когда она появилась, на древние папки-скоросшиватели и смотреть перестали. Мультифоры, док-паки, всюду лощеный пластик и импортные этикетки. Красиво и удобно.

Здесь же дела сшивали нитками и переплетали в мастерской. Закрытые дела выходили в архив этакими доморощенными книгами с толстенными картонными корками. Пока же дело оставалось в производстве, бумаги просто вкладывались между картонок. Жуть. Отправил пацанву за куском медной проволоки, клеем и тонким картоном. Когда все было доставлено, за пять минут научил деток склеивать запчасти в некое подобие скоросшивалки. Жаль, конструкцию дырокола вспомнить не смог. Пришлось толстым шилом обойтись. Но и то, мое «изобретение» произвело настоящий фурор. Записал себе в блокнотик: «привилегия на скоросшиватели». Как найдется потерявшийся где-то на Московском тракте батюшкин стряпчий – озадачу его и этим дельцем. Пока же разрешил писарчукам клеить папки по установленному мной стандарту самостоятельно.

Но, похоже, до жандармского управления новшество дойти еще не успело. Афанасьев припер прямо-таки какого-то бумажно-картонного монстра. Бумажки торчали так и сяк, благо офицер не слышал комментарии Геры на явление этого «чуда» охранной бюрократии.

Адамовский оказался невероятно интересным персонажем. Над его досье я просидел несколько часов, делая обширные выписки. Частью в свой архив, частью в тактическую напоминалку. Кое-что пошло и в карманный блокнотик. Например, один из главных акционеров созданной поляком транспортной компании, гоф-медик двора Его Императорского величества Павел Иванович Круневич. Придворный лекарь – поляк. Если мне нужен был знак с Небес – то, что это, если не Знак? Скелет плана спасения жизни наследника престола стал обрастать плотью.

Сам же Юзеф был из бывших ссыльных. Отсюда и пристальное внимание к его деятельности со стороны жандармерии. Отбыв свое за участие в бунтах в первой трети века, отправился было на Родину, в Царство Польское. Ненадолго. Вернулся в Сибирь. Где взял деньги – непонятно, но почти сразу по возвращении заказал у англичан Гукса и Гуллета на их верфи в Тюмени двадцатипятисильный пароход. Двумя годами после они же построили и шестидесятисильный буксирный тягач.

Довольно много в папке содержалось документов, посвященных вопросам переросшего в открытую вражду соперничества с Дмитрием Ивановичем Тецковым. Это тем городским головою, огромным, гризлиподобным мужиком, внесшим в Фонд взнос от всех торговых людей губернской столицы. Внес, кстати, переводным векселем, зато сразу на двадцать пять тысяч рублей ассигнациями. Капитал Фонда приближался к ста тысячам. По томским меркам – огромная сумма.

В общем, Тецков, сам владелец пароходной компании, предложил Адамовскому объединить силы и совместно осваивать восточное направление. На что поляк, как значилось в рапортах наблюдателей, «ответил презрительным отказом». Чем не повод для вражды?

Медведь – вообще животное сильное и коварное. Огорченный медведь – страх и ужас тайги. Вот сибирский медведь – Тецков – и принялся «воевать» с истинно медвежьим коварством. Специально посланные вдоль реки люди скупали приготовленные для пароходов Адамовского дрова, и командам поляка приходилось самим заниматься рубкой или ждать неделями, пока к берегу доставят готовые. Те поленницы, которые заготовлялись специально для строптивца – сжигались «неизвестными». Только в прошлом году, вместо четырех запланированных ходок по маршруту «Томск – Тюмень», «Благодать» смогла совершить лишь три, а более мощная «Уфа» – всего два. Меж тем «Комиссионерство сибирского буксирного пароходства» – компания Тецкова с группой товарищей – благоденствовала. Построили три пристани с пакгаузами – в Томске, Тюмени и на Ирбите. На английской верфи купили третий пароход, «Святой Дмитрий», и четыре большие баржи. Что интересно, «Дмитрия» заказал Адамовский, но платить по счету отказался. Бесхозное судно тут же прибрали «комиссионеры».

Только создавалось впечатление, что у бывшего ссыльного может быть открыта бесконечная кредитная линия. Он подает прошение о дозволении строительства канала или железной дороги между верховьями Кети и Енисеем и заявку на привилегию на его использование. Согласно приложенным сметам, строительство это должно было обойтись акционерам компании Адамовского в полмиллиона рублей. Каково?!

Данными по грузопотоку между столицами двух сибирских губерний чиновники охотно пользовались, но и в привилегии и в разрешении на строительство поляку отказали. Интересно все-таки, откуда он намеревался брать деньги, если даже инженерные изыскания по Кети, едва начавшись, тут же и заглохли от недостатка средств.

Война между двумя крупнейшими транспортными компаниями региона обещала продолжиться и в навигацию этого года. Но я вовсе не желал банкротства ни одной из них. Семь пароходов – как олицетворений прогресса – было явно мало на несколько тысяч верст водных путей. Я посчитал своим долгом предпринять усилия к примирению соперников, а для этого нужно было поговорить с «главарями».

Поляка в Томске не было. По сведениям Акулова, пароходы Адамовского появлялись у городской пристани примерно в середине лета – на пути из Тюмени и при всем желании сойтись раньше осени у меня с ним не получалось. Если, конечно, по какой-то причине, не брошу идею совершить путешествие в Чуйскую степь. А вот с новоизбранным городским головой, Дмитрием Ивановичем Тецковым, повод встретиться появился уже на следующей неделе после губернаторского бала.

Дело в том, что с моей подачи Гинтар подал заявку в правление на выделение земельного участка для доходного дома Фонда, предназначенного под проживание малооплачиваемой части губернского чиновничества. Одновременно я надиктовал сам себе прошение «о рассмотрении вопроса по выделению участка под строительство комплекса «Усадьба губернатора». Прибалт испросил землю по улице Александровской, от Большой Садовой до Еланской. А это именно то место, где и положено быть Дому Губернатора – угол Соборной площади и Еланской. Хватит уже всем томским начальникам ютиться по съемным флигелькам. Деньги у меня были, стройматериалы стоили дешево, а рабочей силы в городе был даже переизбыток. Дело оставалось за малым – провести прошения через Строительную комиссию, получить разрешение на землю от Томского магистрата, заказать проекты и начать строить. И чтобы совместить приятное с полезным, на комиссию я сразу Тецкова и пригласил.

Этот могучий человек сразу повел себя как-то странно. Бочком протиснулся в открытую наполовину дверь, прокрался к стоящему в уголке стулу, сел и прикинулся прозрачным. В то памятное утро в моем гостиничном номере мне он показался более решительным.

Тем не менее, в течение всего заседания Тецков не вымолвил и слова. Время от времени я выбирал минуту, чтоб понаблюдать за ним, и не заметил признаков страха или отсутствия интереса к обсуждению планов по развитию строительной отрасли в губернии. Но пока в самом конце, составляя документ по результатам «посиделок», купцу не задали прямой вопрос, он и рта не раскрывал.

– Да, ваше превосходительство. Конечно, ваше превосходительство, – покорно согласился со всеми предложениями городской голова и, тщательно выводя буквы, начертал собственноручную подпись.

Попросил, практически – приказал ему задержаться в моем кабинете. Поведение лихого купца кардинально отличалось от описания, составленного моей «разведкой».

– Ну что с вами, Дмитрий Иванович? – сразу «взял быка за рога» я, стоило двери за последним из заседателей закрыться. – Сидите там, молчите. Словно не о вашем городе речи велись.

– Так ить, ваше превосходительство, вы ж чем-то на меня в обиде, вот и я того… побаиваюсь из грядки-то лишними лопухами торчать.

Говорил он легко, не спотыкаясь и не задумываясь. Будто слова давно приготовленными лежали и только ждали разрешения на выход. Похоже было, что хитрым маневром «пойманный» медведь теперь меня не отпустит.

– В обиде? А ведь верно! В обиде я на вас, милейший Дмитрий Иванович… Днями мне докладную записку подали по вопросу томского грузового транзита. С пояснениями. Меж прочих сведений содержались там известия о вражде вашей с Адамовским…

– Да он, собака…

– Грех ведь это, – мягко перебил я гризли. – И собак тоже оставьте в покое. Нет существа более верного своему хозяину, нежели собака.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – смутился здоровяк. Здорово было бы поставить его рядом с казачьим сотником Безсоновым и посмотреть, кто кого шире. И если Астафий Степанович – настоящий Илья Муромец, то Тецков не меньше чем Добрыня Никитич.

– Итак. Вы предложили Осипу Осиповичу совместное дело на Кети и Чулыме. Он отказал. Это – что, повод для войны?

– Он… злыдень этакий, лоции где-то добыл. И на Томь, и на Обь до Бийска, и на Иртыш до Ирбита. Его-то пароходы полным ходом идут, а наши крадутся, аки воры. И чуть что – то мель, то камни. Сколь уже годов путями этими ходим, а все как слепые кутята. Юзька же карты секретные имеет, а делиться с обчеством не желает. И просителей срамными словами отсылает…

Мамочка! А я-то хотел в Бийск на пароходе плыть! Куда уж там. Страшно. Они даже по главным водным магистралям на ощупь, не говоря уж о менее значительных реках. И государство не чешется…

Сел за стол, достал свой блокнот. Записал: «Лоции, гидрограф». Гера тут же торопливо нашептал о водном налоге. Дописал и это. Когда стану в Генеральный Штаб и в Министерство заявку писать – пригодится.

– Знаете что, господин Тецков! Бросьте-ка вы эту войну. Я письма отпишу куда нужно. Испрошу ученых, что реки промерять умеют и знаки по берегам ставить. Только и вам, пароходникам, в государеву казну отчислять придется. Сейчас реки Сибири водными дорогами не исчислены. А когда знаки поставят, мели и глубины промерят – придется платить.

– Да и слава богу, – обрадовался купец. – В прошлом году я «Опыт» две недели с мели снимал. Пока то да се – реки льдом покрылись. Сорок тысяч потерял! Пусть только знающие люди приедут – на руках носить станем. В ресторациях кормить. И государеву потребу справим.

– Ну, вот и договорились, – кивнул я. – А Адамовского оставьте в покое. Он со своими прожектами и без вас в трубу вылетит.

– В трубу? Нешто он колдун какой-нито в трубу на метле летать? А ведь есть в ем что-то дьявольское…

– Это старинное немецкое выражение, означающее, что человек разорился. Вроде как дрова – за них ведь деньги платишь, а они в трубу дымом вылетают.

– Экак… Воно што, ваше превосходительство. А я-то, грешным делом, думал… Так вы, господин губернатор, только за Юзьку на меня серчали?

– Есть еще за что?

– Так, ваше превосходительство, вам оно виднее. Вон «Сибирским подворьем» моим побрезговали. «Гостиный двор», конечно, дело общественное, но мои-то номера и побогаче будут и от шума торгового подальше.

Тихо выдул воздух сквозь сжатые зубы. Никак не могу привыкнуть к этой их местечковой инфантильности. Сидит вот мужичина – в два раза меня старше и значительно сильнее. Городской голова, купец первой гильдии. Капитал в половину миллиона оценивается. И корчит из себя ребенка. Обиды какие-то детские…

Пообещал подумать о переезде. Тут же сменил тему. О паровых машинах, о пароходах и о грузовом порте на Томи стал говорить. И снова поразился мгновенной перемене в собеседнике. Теперь передо мной сидел сибирский лев. Пароходный царь и гроза строптивых транспортников.

Заказов на перевозку у «комиссионеров» было в разы больше, чем возможностей. В объединенной компании уже было четыре судна, общей мощностью более двухсот сил. И шесть барж. А было бы в два раза больше, да с тюменскими корабелами характерами не сошлись. «Святого Дмитрия» только случай помог купить. В Тюмени свои транспортники есть, и их заказами обе верфи заняты.

Железо на корпуса кораблей с Урала только зимним трактом притащить можно. Пока снег на дороге, как раз на одно судно натаскать успевают. И дело не только в корпусах. Машины тоже из-под Екатеринбурга везут. Деревянные баржи – этого всегда, пожалуйста. И то если не слишком большие. Леса в Сибири полно.

Верфь в Томске? Отлично. Только где мастеров брать? И снова вопрос о железе. Здесь оно еще дороже выходить станет. До Урала же дальше… Гурьевский завод? А какая разница? И там и там – зимником тянуть. И там и там – листы малыми партиями делают. Мастерские? Самим машины строить? Коли случится сие – молиться на вас станем. Руки целовать…

Порт? Тут ведь как. Каждое общество, да, почитай, и каждый купчина из серьезных, свои склады у реки поставить норовит. Амбар срубить – копеечное дело, и за найм платить никому не нужно. Мостки тоже не велика наука сколотить. Порт – оно, конечно, дело нужное, только кто им пользоваться станет?

Так весь разговор. На все мои предложения – его сомнения. И пароход до Бийска тоже не дал. Аккуратненько так обошел эту тему. Ладно, хоть с парусным судном помочь обещал.

Странно, в общем, разговор прошел. В одни ворота. Городской голова уходил от меня донельзя довольный, а вот я оставался в полной растерянности. Оказывалось, что мой прогресс никому не был нужен. Или я не с той стороны его подталкивать взялся. Снова все упиралось в чертово железо. Нет его – и идея со строительством верфи теряет всякий смысл. Можно, конечно, организовать доставку листов с Гурьевского завода – всего-то сто верст от Кузнецка, а он на Томи стоит. Плоскодонные баржи, поди, пройдут. Только при существующих расценках на речные перевозки в рубль с пуда, сталь эта «золотая» выйдет. А пароходы и вовсе платиновые.

Инфраструктурные проекты купца тоже не заинтересовали. Не видели мы – ни он, ни я – способа заставить транспортников пользоваться одним портом. А ведь как красиво могло получиться! Краны на паровой тяге поставить. Комплекс складов с погрузо-разгрузочными эстакадами. По меньшей мере, сотни две томичей из безработных бы легко трудоустроили. При порте и механические мастерские можно было бы организовать.

Только берег большой. Адамовский свои корабли рядом с тецковскими не поставит. Корчемкин с Колесниковым на ножах с Нофиным. Тобольский купец Суханов только по заказу в Томск пароход водит – где место свободное есть, там и пристает. «Пароходство Николая Тюфина» немного севернее города располагается. Пристань и поселок при нем Черемошники называется. У купца там и контора, и дом, и квартиры для семей пакгаузного и материальных приказчиков имеются. Каждое лето черемошкинский хозяин и вовсе туда, как на дачу, жить переезжает.

Так-то можно было бы и остальных пароходников в Черемошники выдавить. Там и река большую глубину имеет, и портовая грязь от города подальше. Только два «но». Именно в районе Тюфинских пристаней я планировал строительство железнодорожного моста через Томь. Левый берег в том месте, конечно, потребует дополнительных расходов на возведение паводковых заграждений, зато правый – загляденье. Есть и вторая причина, почему мне бы не хотелось удалять портовые службы далеко от города. Это причина называется градообразующий фактор.

Томск начинался с острога. На том месте, где казаки построили первую, деревянную, крепость, сейчас торчит пожарная колонча. Естественно, атаманы и думать не могли, что со временем у подножия узкой, неудобной для штурма, Воскресенской горы вырастет многотысячный город.

Уже теперь, в шестидесятых годах девятнадцатого века, губернский центр испытывал недостаток воды. Нет, воды вообще – было полно. Каждую весну Заозерье покрывалось полуметровой глубины болотом, и пробраться там можно было только на лодке. Ушайка тоже была еще намного полноводнее, чем в оставленном мною двадцать первом веке. Только брать из нее воду для питья не рекомендуется уже сейчас. Во время встречи с полицмейстером я даже приказал выставить на набережной пост. Чтоб не дай бог! От реки неприятно пахло, и цвет у нее был… навозный. Биологическая бомба, а не река.

Томь пока оставалась чистой, но качать из нее воду еще никто не додумался. Как не додумался каким-либо способом воду очищать. В мое время в городе пробурили несколько скважин для добычи артезианской воды. Но во второй половине девятнадцатого века бурение на глубину в сто саженей – это из трудов достопочтенного Жюля Верна.

Предприимчивые горожане ставили на телегу бочку, наполняли ее в одном из многочисленных озер к востоку от города и за копеечку продавали томичам. Пока население не превышало двадцати тысяч – это был выход. А что будет, когда их станет сто тысяч? Проблему с водокачками нужно решать уже сейчас, пока не стало слишком поздно.

Промышленность тоже без воды жить не может. Ни одно серьезное производство не может осуществляться без надежного источника влаги. Вот и выходит, что столица губернии как промышленный центр рассматриваться не может.

Другое дело – транспортный транзит! Связать запад с востоком железной дорогой, а север с югом пароходным сообщением. Привязать богатства Алтая к транссибирскому пути. Открыть ворота в Китай. И как бантик на узелке – мой драгоценный Томск.

Так вот. Тут и вступают в силу законы градообразования. Раз развитой промышленностью мы похвастать никогда не сможем и нам остается только транспорт, значит, нужно максимально полно использовать этот фактор. Распределить инфраструктуру таким образом, чтобы задействовать как можно больше людей. Если вокзал, в том числе грузовой, появится на том же самом месте, где я его помню по прошлой жизни, то порт должен оказаться как можно дальше. Этим мы сразу даем работу огромному числу горожан. Одни должны будут разгружать пароходы, другие везти к чугунке, третьи отправлять вагоны. При массе транспортных рабочих появится ничуть не меньшая масса, обслуживающая их потребности. Лавочники, парикмахеры, учителя, врачи, полицейские – в конце концов. У каждого из работников – семья. Итого получаем – на каждого докера – не менее четырех мест вторичной занятости. И на каждого «водителя кобылы», и на железнодорожника.

Идеальное место для порта – в районе нижнего перевоза. Построить окружную дорогу, чтоб грузы не таскали через центр города, как это делается сейчас, и пожалуйста – развитие Томска обеспечено лет на пятьдесят вперед. Только как согнать всех этих строптивцев в одно место? Не казачьими же нагайками…

Казакам и без пароходов дел нашлось полным полно. Два десятка еще до ледохода отправились по Иркутскому тракту в патруль. Через месяц их сменят другие два десятка. С открытием переправы такие же отряды отправились и на Московский тракт. Южнее Колывани, после небольшого обсуждения с бароном и майором Суходольским, решили не соваться. Это земли Кабинета, у них Горная стража есть, вот пусть порядок и поддерживает. Конечно, я слабо верил, что Фрезе сподобится озаботиться безопасностью на торговых путях, но и это мне было бы на руку. Хотя бы для контраста. Вот, дескать, смотрите, господа хорошие из Санкт-Петербурга – какой порядочек во вверенных мне округах и какой, простите за грубое слово, бордель там…

Фон Пфейлицер хмурил густые брови, но доводов против моего прямого распоряжения не нашел. Заикнулся было, что три рубля дополнительно на каждого всадника в месяц бюджет полицейской управы не потянет. Мол, выделяются-то деньги только ежели казаки вне городских казарм, а вот пока они стоймя стоят – так и сами пусть выкручиваются. Хоть из родных станиц сено с овсом выписывают – закон есть закон. Пришлось звать Павла Ивановича Фризеля – ответственного за весь контингент невольных переселенцев и каторжан – и перекладывать расходы по патрулированию на экспедицию о ссыльных. Деньги легко нашлись – на усилия по розыску беглых казной отпускались серьезные средства.

Наверное, нужно объяснить, зачем я затеял эти разъезды. Конечно, в первую очередь – ради безопасной торговли. Но были причины и вторая и третья. Вторая – это сохранение покрывающегося мхом в казармах казачьего полка. По словам Безсонова, уже сейчас молодняк нет смысла ни чему учить, ибо применить науку им будет негде. У меня же на боеспособный кавалерийский отряд были обширные планы. Ну, и третья – моя будущая программа переселения. Кто лучше старожилов-казаков встретит караваны из России, поможет освоиться, даст первые сведения о крае? Главное, чтоб казачки хотели это делать – а это я и пытался организовать.

Попробовал завести серьезный разговор с Суходольским. Тот замкнулся, как улитка в раковине, аж взбесил. До крика дошло. Хорошо хоть, одни мы в кабинете находились. А то неудобно бы вышло. Майор – седой уже, в отцы мне годится, а я на него голос повысил.

Но ор мой зря не пропал. Зацепил чем-то этого выпускника института инженеров путей сообщения. Ох как он на меня глазами сверкал. Главное – молча. Но, когда я приказал ему готовить первую сотню к путешествию в Чуйскую степь, отобрав прежде пятьдесят добровольцев, желающих переселиться туда с семьями, кивнул.

– И вот еще что, Викентий Станиславович, – сбавил я обороты. – Я слышал о вас как о замечательном военном строителе. Мне говорили, люди Бога за вас молили, когда редуты их от смерти сберегли. Была у меня надежда, что и дорогу великую к Чуе вы построить смогли бы. Так что идите и подумайте. Коли хотите, чтоб имя ваше в веках осталось, так вместе с сотней готовьтесь выдвигаться. А ежели не найдется больше пороха в пороховницах…

Лисован неловко поднялся, коротко поклонился и вышел. И снова – молча. Ну и кто он после этого?

А вот кто я, чего хочу и каким образом намерен этого достичь, мы с Кузнецовым и Василиной на всю губернию крикнули. Трижды статью переписывали, пока не получилось именно то, чего я желал. Был там один спорный момент… Это, конечно, я настоял, чтоб в тексте появилась фраза о том, что Его Императорское величество заинтересован в развитии Томской губернии и мы, как верноподданные, обязаны Его Высочайшую волю исполнить. Коля Кузнецов даже карандаш перекусил:

– Отважный вы, Герман Густавович, – дернул он подбородком. – Высочайшим именем говорить такое не каждый сможет. Кое-кому это может не понравиться…

– Пусть этот кое-кто попробует сказать, что Александр Освободитель НЕ заинтересован в развитии своей страны. Я его быстренько на беседу в Третье отделение спроважу.

– Если только вы в этом смысле…

Сказать, что статья наделала шума – это ничего не сказать. Начать хотя бы с того, что целый день большая часть чиновничьей братии прислушивалась к шагам на лестнице, в ожидании, когда же за мной придут суровые господа из жандармерии. Кретковский и пришел. Правда, совершенно по другому поводу, но свидетелем его ухода оказалось чрезвычайно много любопытствующих.

А заглядывал Киприян Фаустипович с просьбой. И предложением. Умнейший все-таки человек – быстро осознал простую мысль: со мной только так и нужно. Правда, до штандартенфюрера Исаева ему еще ох как далеко. Ну, зачем он начал с предложения?

– Здравия желаю, ваше превосходительство, – бесцветно проговорил он и положил передо мной лист гербовой бумаги с печатями и размашистой подписью царя. – Ознакомьтесь.

Каллиграфическим почерком, с вензелями и завитушками, в Высочайшем рескрипте указывалось к исполнению Управлению жандармерии по Сибирскому надзорному округу, что «дабы общественный порядок и спокойствие хранить», ссыльных поляков из штатных городов и селений Алтайского горного округа – убрать и в другие земли государевы переселить. Но не это главное! Самым вкусным, ради чего, собственно, Кретковский и начал торговлю, в документе было: «…ссыльных поселенцев причисленных к крестьянскому сословию, мещан и прочих наших подданных селить в землях, доселе пустующих. Землею наделять согласно Закону, на усмотрение Томского губернского правления и гражданского губернатора».

Жандарм выжидающе смотрел на меня. Пришлось делать постную морду лица и жать плечами.

– Не было печали, купила баба порося…

– Что, простите?

– Я говорю – повеление Его Императорского величества будет исполнено.

– Это оно, конечно, ваше превосходительство, – хмыкнула крысиная мордашка. – Да неужто вам-то, с вашими прожектами, несколько тысяч умелых рук лишними станут?

– Мне-то – нет, конечно, господин майор. Только что-то я и между строк того не вычитал, что эти тысячи из Горного округа вывести дозволяется. А с горным начальством я дел никаких иметь не желаю…

– Ой ли, господин губернатор. А дорогу к Чуйской степи и на Чулышман селениями обставлять вы каким образом намеревались? Я имею достоверные сведения, что вдоль границы будущей, вы, ваше превосходительство, казачьи станицы поселить имеете намерение. Хоть и инородцами алтайскими те земли за свои посчитаны…

– Мало ли. Подвинутся…

– И снова не смею с вами спорить. Граница – дело святое, и никто кроме казаков с охранением ее не совладает… Да только, ежели юг Алтая землицей прирастет да людом христианским наполнится, то и государь к увещеваниям приближенных своих прислушается. В горном отношении холмы те пусты и интереса для Министерства уделов не представляют. Отчего же в Томское гражданское правление их не отдать?

– Дадите слово?

Майор нервно дернул подбородком и взялся за спинку стула.

– Вы позволите?

– Присаживайтесь.

– Благодарю… Герман Густавович, я… – Кретковский стрельнул глазами в сторону, но оглядываться не стал. Все-таки железной волей этот человеко-крыс обладал. – Я получил… некоторые сведения от своего начальства из Омска. И, думаю, не ошибусь, если посмею предположить, что это исходит из самого Петербурга… Видите ли…

– Да полно вам, Киприян Фаустипович, – хмыкнул я. – Что вы, право слово, как гимназистка на уроке анатомии. Говорите уже. Что князь Василий Андреевич от меня хочет взамен?

– Не князь, – прошипел майор. – Генерал-майор свиты Его Императорского величества, Николай Владимирович Мезенцев. С февраля-месяца назначен начальником штаба корпуса жандармов. Кроме того, председательствует в специальной комиссии при Жандармском управлении по распространению вольнодумства в войсках и среди статских чиновников.

– Ого! Такого вельможу предпочтительнее иметь в друзьях…

– Несомненно, ваше превосходительство…

– Ну, так мы отвлеклись… Что же этакое во мне нашел уважаемый Николай Владимирович? Чем я могу его порадовать?

– Господин генерал-адъютант внимательнейше изучил мои донесения и остался впечатлен вашими, Герман Густавович, планами. Специальным посланием, по телеграфу, он просил передать вам свою заинтересованность в успехе ваших начинаний. Кроме того, Николай Владимирович изъявил желание встретиться с вами, коли судьбою придется вам, ваше превосходительство, бывать в Санкт-Петербурге. Особенно, ежели вы приступите к действительно серьезным делам.

На выпуклом лбу жандарма выступили мельчайшие камельки пота. Нелегко оказалось для честного служаки участвовать в темных делишках непосредственного начальства. Но я видел – это только теперь, только пока и ему в карман не упадет малая доля. Это трудно только первый раз – как человека убить. Переживаешь долго, тошнит, некоторым мертвяк снится… Потом привыкают – льют кровь как водицу. Так и тут. Сначала убедит себя, что дело государственное не пострадает. Потом долю примет – все ж не зря ноги бил. Там и сам купцов крышевать начнет… Сколько же раз я это уже видел!

– Ну что ж. Спасибо. И передайте Николаю Владимировичу мои наилучшие пожелания. Случится бывать в столице – непременно испрошу аудиенции.

– Вот и славно, ваше превосходительство, вот и хорошо. А я ведь к вам еще и с просьбой небольшой.

– Слушаю вас внимательно.

– Человечек ваш, Пестянов, Ириней Михайлович…

– Он что-то натворил?

– Нет-нет. Ничего такого… Я о другом вас просить хотел… Сей чиновник по особым поручениям оказался невероятно талантливым малым. Поручик Карбышев докладывает о его фантастических успехах в деле сбора различных сведений.

– За то и ценю.

– И есть за что, ваше превосходительство! Поверьте, такие люди – один на мильон рождаются… Я и говорить с ним пробовал, просить некоторыми известиями с нами делиться. Он же наверняка не все, что находит, в карточки с секретарем вашим записывает…

– Несомненно.

– Вот! А нам, может, именно это и нужно. Может, за чьими-нибудь необдуманными словами, им услышанными, заговор притаился?!

– Я так понимаю, он говорить с вами не стал?

– Не стал. И от денег отказался, – горько вздохнул крыс. – Ругался. Грозился вам пожаловаться. Но ведь нам весьма нужны его находки…

– Я понял, – поднимаю ладони от стола. – Давайте поступим так, Киприян Фаустипович. Напишите-ка вы задание… Ну или круг лиц, информация о которых вас особенно интересует. Я передам это Пестянову. А вам буду предоставлять результаты. Например, через Михаила.

– О! Я…

– А вознаграждение за труды моего человека, – перебил я майора, – вы станете передавать мне. От меня он возьмет…

На том и договорились. Жандарм не стал больше отнимать у меня время и тут же откланялся. Только у порога уже вдруг заявил:

– Знаете, Герман Густавович. Только у хорошего хозяина псы не берут пищу из чужих рук.

– Надумаете сменить вашего, знаете, к кому обращаться, – хмыкнул я.

Варежка проявил себя следующей же ночью. Дело в том, что в ночь с шестнадцатого на семнадцатое на Базарной площади в деревянных торговых лавках случился пожар. И все бы оно ничего, да только пристроены эти сарайчики были к южной стене Гостиного двора, в номере которого спал ничего не подозревающий я.

Сторожа, обходившие Базарную площадь по ночам, сразу заметили вспыхнувшие крыши. Но четверых вооруженных дубьем от воров мужичков оказалось маловато, чтоб быстро победить коварную стихию. Выяснив, что одним им не справиться, было принято единственно верное решение. Старший побежал к ближайшей церкви – бить в колокола, а остальные – с ведрами к Ушайке.

Звонкие колокольные голоса и вырвали меня из объятий Морфея. По коридору уже топало множество ног, низкое, затянутое тучами небо подсвечивалось яростно ревевшим пламенем, а прямо под моими окнами кто-то зычно материл неизвестных «доброжелателей». Ну как тут уснешь? Пришлось спешно одеваться, накидывать пальто и выходить в безветренную ночь.

Гостиному двору очень повезло, что даже слабый вечерний ветер с реки ночью окончательно стих. Поджог был совершен именно в том месте, где лавки теснились особенно часто – у кирпичной стены гостиницы. И потужить жадный огонь оказалось чрезвычайно трудно. В воздухе витали нефтяные, присущие химзаводу, запахи. Искры, попадавшие в щели прогоревшей крыши, вызывали взрывы внутри лавок. Появись хоть малейшее движение воздуха, и нависавшая над лавками кровля постоялого двора тут же вспыхнула бы.

Народу уже оказалось много. Большей частью – просто зевак. Десяток отчаянных дядек, с подгоревшими бородами, таскали из соседних загончиков тюки с товарами. Двое или трое метались от реки к пожару и обратно. Обычный бардак, одним словом. Пришлось загонять испуганного донельзя Геру во тьму и брать ситуацию в свои руки.

По ходу движения выяснил, что добрым матом приказы отдаются и исполняются гораздо эффективнее, чем добрым словом. Пригрозил арестом парочке намылившихся помародерствовать горожан, отправил их за ведрами. Остальных выстроил цепочкой от набережной до несчастных лавок. Дело пошло. А потом даже и побежало, когда к месту происшествия, брякая колокольчиками, примчалась вполне себе профессиональная пожарная команда. С бочкой, насосом, кожаными шлангами и запасом ведер – Асташевская личная пожарная часть. У города и того не нашлось. Этих поставил отливать стену гостиницы и соседние торговые ряды.

Сильно мешались какие-то заполошенные купчишки, хватавшие меня за полы шинели и требовавшие немедля вызволить их ненаглядные богатства из пышущего жаром Ада. Одному даже в рожу кулаком пришлось сунуть, до того достал. Лучше бы тушить помогал…

К утру, когда огонь скорчился до размеров огромной груды слабо искрящих углей, из дымной суматохи меня выдернул Варежка.

– Ваше превосходительство! Надобно бы следствие учинить. Купчики-то многие последнего лишились…

– Ага, – оскалился я. – Найдешь кого теперь. Все следы не затоптали, так водой залили. А вот мордой в угольки эти сунуть кое-кого обязательно надо! Кто у нас за пожарную безопасность ответствен?

– Господин полицмейстер. Только… Герман Густавович, я доложить не успел. Вчера Караваева в городе видели. Как бы ни этого варнака рук дело.

– Ну, так возьми казачков да прочеши весь город. Чай не Москва, три улицы в шесть рядов, – разозлился я.

Поспать удалось всего часа два. Глаза свербило от дыма, в носу было отвратительно сухо, голова раскалывалась от боли и служить по назначению отказывалась категорически. Тут еще барона, расхаживающего вдоль спасенных от огня торговых точек, увидел. Чистенького такого, выбритого до синевы. Седые бакенбарды аж светятся. Еще и пальчиком что-то там кому-то указывал, гад.

Тут у меня окончательно крыша съехала. Гера, отчего-то панически боящийся огня, но отморозок отморозком – дай только кого-нибудь за чуб потаскать, даже взвыл от восторга. Мне показалось, я всего-то два шага и сделал, а уже подле отвратительного в своей вызывающей опрятности полицмейстера оказался. А за грудки уже не я – Герман Густавович его хватал. И на жуткой смеси русских и немецких бранных слов не я заслуженному майору в лицо, брызгая слюнями, шипел. По печени, каюсь – я бил. Давно хотелось, еще с первой встречи. Жаль не сильно получилось. Все-таки слабо к моему явлению Герочка приготовился. Ручки-ножки слабенькие, нервы ни к черту…

Тормозить только тогда начал, как краем глаза собирающихся поглазеть на незабываемое зрелище зевак усмотрел. Тут и мозг включился. Гера – подлый предатель, потешился да в щель забился, и мне только «пары метана, отражающиеся в лучах восходящей Венеры» оттуда цитировал. Нашел, скотинка, где-то в тайниках моей памяти фильм «Люди в черном». Ну и пусть себе. Что я – первый раз, что ли?

– Ты, мразь зажравшаяся, на должность зачем поставлен был? – продолжил я сотрясание побледневшего барона. – Ты, за порядком следить поставлен! А у тебя под носом лихоимцы залетные честных горожан огнем жгут?! Ты, faul Tier, от пожаров столицу края беречь поставлен?! И где же твои пожарные?

Кричал громко. И правдолюбцем хотел себя выставить, и погорельцам виноватого подсказать. А вдруг те не побоятся и жалобу генерал-губернатору напишут? Появится достойный повод сменить полицмейстера. После пары проведенных с ним совещаний уже успел убедиться – старый майор только щеки надувать умеет да каблуками лихо щелкает. Больше от него проку, как от козла молока.

Кричал громко и долго. Пока не убедился, что слова попали на благоприятную почву – из собравшейся толпы зевак стали раздаваться радующие сердце возгласы.

Добить поверженного кавалериста помешала здравая мысль. Подумалось вдруг – а что на это скажет Дюгамель? Очень уж не хотелось портить отношение с генерал-губернатором накануне алтайской экспедиции. Да еще без надежной «крыши» над головой. Отпустил воротник растрепанного барона. Приказал организовать настоящую пожарную охрану, а не только наблюдателей на вышках ставить, и отправился искать обиженного в горячке сражения за лавки купчину. С торговым людом не хотелось ссориться еще больше, чем с генерал-лейтенантом.

Кстати, оказалось, что «благословленный» моим кулаком лавочник, Федька Акулов – родной брат того Акулова, что к тому дню уже второй выпуск еженедельника «Деловая Сибирь» – пока как вкладыш в «Губернские ведомости» – вместе с Кузнецовым готовил. Я-то в той, первой, жизни над сериалами мексиканскими прикалывался – мол, там половина народа друг другу родственники, а другая половина – в коме. Да только по сравнению с этим Томском Санта-Барбара нервно курит в сторонке. Вот где действительно полгорода – родственники, а другая половина – враги. И все друг друга знают. Деревня.

Нашел. Извинился. Поговорили о поджоге. Убедился, что не одному мне показалось, что на пожаре воняло нефтью. Вслух удивился – где ж ее взяли-то, супостаты?

– Какая ж с того тайна, вашство, – милостиво поведал мне страшный секрет довольный спасением товара купец. – Озерцо есть. К северам. За кедрачем от Колпашево. Масляное зовется. Тама пятна сии вонючие прямо по воде плавают. Остяки их собирают черпаками да костры отравою той в сыру погоду возжигают.

Мысли побежали, затопали. По дороге загнали головную боль в ту же дыру, где Гера прятался, и такие мне перспективы нарисовали, даже дух захватило. Ведь если нефтяные пятна по поверхности плавают, значит, совсем где-то рядом с поверхностью бассейн выходит. Там копни, тот же колодец с две лопаты расковыряй, и польется. Ведрами черпать можно будет. В Азербайджане поначалу только так черное золото и добывали. Не сразу же там скважины на шельфе бурить принялись…

Нефть! Как много в этом слове для сердца русского сплелось. А экак еще отзовется! Нефть – это керосин и асфальт. И толуол, который в любой кухне в тринитротолуол переделать можно. В тротил! А это взрывчатка моей мечты! Не капризная, не слишком опасная в транспортировке, и детонаторы для нее слишком хитрые не требуются. Плавится легко и форму любую можно придать.

И еще – мазут. Из мазута – смазка для машин и механизмов.

Еще институт органической химии. И нефтехимический комбинат. Госзаказ и нежная любовь Военного министерства. И огромные, фантастические инвестиции в инфраструктуру. Потому что любому понятно – гораздо дешевле везти через полстраны готовый товар, чем сырье. А значит, переработку нефти следует производить здесь, у меня. И строить дорогу, чтоб все нефтяные блага в Россию вывозить.

От восторга я даже Федьку Акулова обнимать кинулся и в щеки его мохнатые-бородатые целовать. Тот даже пришалел от моего напора любвеобильного. Прослезился.

– Экий ты, вашество… сердешный оказался!

За известие такое замечательное я уж лавочника на завтрак к себе пригласить собрался, да Тецков помешал. Увлек, заболтал, шубу лисью на плечи накинул. Тут только я и заметил, что всю ночь носился по площади в шинели поверх рубашки, в штаны заправленной. И в туфельках столичных. Ноги от холода даже посинели – а за трудами и не чувствовал.

Новый день, шестнадцатое апреля, начался с переезда. Вонь от пожарища такая распространилась, что в номере окно не открыть стало. Как прикажете в такой обстановке жить, если кусок в горло не лезет?! На том Дмитрий Иванович меня и подловил. Императорские апартаменты пообещал и повара – великого затейника, из резиденции генерал-губернатора переманенного.

11. Револьвер и все, все, все…

Пожар вырвал меня из постели ночью, суета переезда – всего-то на два квартала выше по Миллионной – не позволила прилечь рано утром, но стоило мне выпроводить помощников и настроиться на сон, как в номер вломился подозрительно опрятный фельдъегерь с целой кипой писем для меня. Оказывается магистрат принял-таки решение открыть верхнюю переправу накануне Пасхи. И ожидающие этого знаменательного события почтальоны и посланец генерал-губернатора смогли наконец добраться до моего уставшего тела.

Поблагодарил офицера и отправил его в городскую гостиницу. Ту самую, из которой час как съехал. В конце концов, магистрат обязан давать бесплатное пристанище имперским гонцам, так же как почтовые станции бесплатно предоставляют им лошадей. Иначе государевы повеления достигали бы цели спустя годы, а не месяцы. Широка страна моя родная, блин.

Бросил сверток с корреспонденцией на прикроватную тумбочку и повалился, без сил, на манящую кровать. Дела подождут…

Черта с два! К обеду пришел Гинтар. На правах старого друга просочился через казачий конвой в номер, нашел меня крепко спящим и тут же принялся шаркать ногами, вздыхать и перекладывать какие-то громко шурухтящие бумаги на бюро. Естественно, дрессированный организм тут же выдернул меня из сна. В котором снился мне – дырокол. Обычная железяка с двумя цилиндрическими ножами, шарниром и пружиной. Менделееву небось таблица приснилась. Ну или скоро приснится. А мне – дырокол. Оно конечно – дело понятное. Химику – таблица, бюрократу – дырокол. Нет бы что-нибудь более полезное. Технологическая карта извлечения толуола из барзасских бурых углей при полукоксовании, например. Или список богачей, спящих и видящих себя в числе акционеров моего металлургического комбината. А тут – дырокол. Штуковина, конечно, нужная, но в плане технологий совершенно не прорывная. И, что самое удивительное, чувствовал я себя, после этакого-то сна, отлично отдохнувшим, выспавшимся и полным энергии. Так что наша со старым прибалтом перебранка на немецком меня только позабавила.

Оказалось, что господин управляющий Фонда надумал купить дом. Потому что, как он выразился, пора уже где-то остановиться и обзавестись теплым уголком, в котором комфортно будет задумываться о вечном. От предложенной финансовой помощи Гинтар тоже отказался. Сказал, что откладывал на старость, а положенного управляющему жалованья будет вполне достаточно, чтоб содержать покупку. Он, дескать, уже узнавал. Кто бы сомневался, с его-то педантичностью. Думаю, он и бюджет уже лет на пять вперед расписал.

В общем, собрались и поехали смотреть предполагаемую покупку. На Монастырскую – улицу, начинающуюся от Соборной площади и заканчивающуюся Ямским переулком у Духовной семинарии. К дому, а на самом деле – здоровенной усадьбе, состоящей из крепкого деревянного двухэтажного дома на каменном фундаменте, двух гостевых флигелей, пристройки для слуг, каретного сарая, конюшни и еще каких-то неопознанных сарайчиков. И еще небольшой, соток на десять, садик. Все это было огорожено высоченным забором со сбитыми из бруса воротами – хоть осаду выдерживай.

Все землевладение занимало никак не меньше гектара, но оказалось, что такой же пустующий участок рядом тоже принадлежал продавцу – надворной советнице Репьевой. Конечно, ни каким чиновником эта женщина не служила, чин принадлежал ее покойному мужу. Но так уж тут теперь принято – жена купца – купчиха, губернатора – губернаторша, а надворного советника – надворная советница.

Кстати, все богатство, исключая четырехместную коляску на рессорах, как хозяйка уверяла – петербуржской работы, оценивалось всего-навсего в пятьсот десять рублей. За экипаж – еще семьдесят, только коляску Гинтар брать не хотел. Пришлось купить себе. Как-то не гармонично бы получилось – оставить вдову без дома, но с тележкой. Вроде намека: собирайте вещи и выметайтесь…

Прошлись по комнатам. Бывший слуга – уже как хозяин, я просто из любопытства. Как-то не довелось в прежней жизни побывать в «памятниках купеческой архитектуры XIX века». Тем удивительнее оказалось открытие – почти все комнаты представляли собой узкие, но длинные «вагончики». Видимо, здесь все дело в перекрытиях этажей. Какими бы ни были деревянные балки по толщине, вряд ли они выдержат тяжелый пол больше трех метров шириной.

Пока Артемка с одним из казаков конвоя ездили за стряпчим и чиновником муниципалитета, мы с управляющим Фонда прогулялись по пожухлой траве пустыря.

– Десятина земли на Юрточной горе не меньше двухсот рублей стоит, – делился со мной угловатый прибалт. – Так что усадьба мне всего в триста десять обходится…

– Десятина, это сколько в гектарах будет?

– Во французских? – вскинул брови Гинтар. – Так, чуточку больше гектара и будет. А зачем вам, мой господин?

– Брось, – поморщился я, резко меня тему. Даже прибалт знал, как относятся десятина и гектар. Может, и Гера должен был бы, да не подсказал? А я мучился. – Даже в мыслях забудь себя слугой считать. Ты мне единственный близкий человек здесь. Мой мост к дому. Да и не по чину тебе ныне… Так что там с участком?

– Пустырь сей я Фонду под строительство продам. За те же двести и продам, чтоб не болтали всякое… Коли артель свободная найдется, так с лета и здесь строительство затею. Еще один дом доходный для фонда. Чай не вечно купчин обирать. Стекла у Исаева много на складах. Я вексель ему выписал, выкупил большую часть. Так-то он по двенадцать за лист просил, но за десять с радостью отдал. Еще и добродетелем называл. А как в городе все строиться затеют, так и я стекло свое продавать начну. Ни на Александровской, ни здесь столько не нужно…

Я взглянул на неплохо одетого седого господина. Весьма уверенного, чувствующего свою значимость и живущего делом. Такого, каким хотел бы видеть любого и каждого жителя моей страны.

Вернулся в номера каким-то… одухотворенным, что ли. Прогулка по свежему воздуху или новый образ Гинтара так на меня подействовали – не знаю. И врать не буду.

Аппетит разыгрался – время к обеду, а я и не завтракал, как следует. Но день как начался бестолково, так и продолжался. Стоило переодеться и выйти в столовую, к накрытому уже манящему ароматами столу, как явился потный раздраженный господин в волочащейся по полу шубе. Вошел и, не подумав постучаться, не просясь, уселся за мой стол, да еще ослепительно-белой, чистейшей моей салфеткой принялся пот со лба утирать.

«Воронков, Лазарь Яковлевич, стряпчий, – шепнул Гера, – батюшка его для относительно честных предприятий привлекает».

– Фу-у-ух, – пыхтел, между тем, мой незваный нахальный гость. – Ну, ты и забрался! Конец света. Тьмутаракань! Городишко плохонький. У одного моего клиента, до Великой Реформы, сельцо в Подмосковье поболе было… И людишки-то какие-то здеся… Угрюмые все. Извозчику в рыло ткнул, так он меня за полверсты до станции с саней скинул. Ты вот коли здеся начальствуешь, так вели пороть того мужичину…

– Пшел вон, – сквозь зубы выдохнул я.

– Что, Герочка?

– Пшел вон, скотина, – рявкнул я во все горло. В глазах потемнело от ярости. И впервые с момента моего в этот мир попадания Гера к моей вспышке не имел ни малейшего отношения. Городишко ему плохонький?! Извозчика пороть?! Сельцо у него в Подмосковье?!

– Эй, конвой! Взять этого… человека. В тюремный замок! Коменданту сказать, чтоб не оформлял. В понедельник я лично приеду – решу куда его. В рудники, как бродягу, или в Санкт-Петербург, обратно… И объясните этому… существу, как следует к действительному статскому советнику, начальнику Томской губернии обращаться!

– Ха, экие шутки у тебя, Герман… – начал было скалиться Воронков и тут же взвыл от сильного и резкого удара по почке. А после оплеухи он и вовсе на коленки свалился.

Два дюжих казака, выкрутив незадачливому стряпчему руки за спину, поволокли его из моего номера. И уже из коридора я услышал:

– К батюшке его превосходительству, мразь залетная, нужно обращаться – ваше превосходительство. Счас Артемка икипаш к парадной подгонит, мы тебя, сука, в холодную свезем. А там я те все обстоятельно обскажу. Штоб не смел начальнику нашенскому по-холопьи тыкать…

В «Сибирском подворье» мои апартаменты располагались на первом этаже. Так что в высокие, с романскими арками, окна я успел увидеть, как Лазаря, словно мешок с репой, волокут к коляске. Только тогда до меня дошло, что раз гость ввалился ко мне без доклада, значит – немало успел крови свернуть конвойным. А те, поди, барину столичному и перечить не смели. То-то рожи у обоих бородачей такие довольные сделались, когда они мой приказ выслушали. Отрыгнутся кошке мышкины слезки, как говаривали мои племянницы в той, первой, жизни.

Поймал себя на мысли, что новое, уважительное, что ли, отношение к себе любимому даже понравилось. И это не зазнайство от высокого положения. То-так я губернатором ни разу не был! Был, хоть и не такого огромного края. Зато население Томской области куда больше, чем в моей нынешней губернии. Так что – не в этом дело. Скорее в некой ауре, атмосфере удивительного времени, страны, земли. Времени, когда клоуны еще не осмеливаются давать советы рыцарям. Земли, где на большей ее части еще не ступала нога цивилизованного человека. Страны, где каждый все еще точно знает, кто он есть и каково его место в этом мире.

Эта удивительная аура постепенно наполняла мою душу спокойствием, придавала смысл моим действиям. Это она раскрыла мне суть потасканного и обкусанного по краям бездушными тварями – толерантностью и политкорректностью – а сейчас, в 1864 году от Рождества Христова, все еще достойного вызова на дуэль слова – Честь. Именно она – уже здешнее приобретение – оказалась тем детонатором, взорвавшим мою меланхолию, выкинувшим незадачливого юриста в мрачный каземат тюремного замка.

Тем более что даже в духе мной оставленного, завоеванного демоном прагматичности мира – пользы от этого, присланного отцом Германа, человека вовсе не виделось. Что, в Томске стряпчий не найдется? Давно следовало бумаги нужные оформить, да в Питер с почтой отправить. Почему только хорошая мысля приходит опосля?

Так и до конфуза бы додумался, если бы не Гера, притихший и осторожный после моей вспышки ярости. Поведал мне, темному, что стряпчий стряпчему – рознь. Или, если быть уж совсем точным, после Великой Судебной Реформы – не стряпчий, а присяжный поверенный. Оказывается, все эти свободные от государственной службы юристы объединялись в коллегии по месту деятельности. И если сделка по продаже моего пакета акций Кауфских заводов должна была свершиться в столице, то вести ее должен был Санкт-Петербургской коллегии присяжный поверенный. Этот самый Лазарь Яковлевич то есть. И никуда от этого не уйдешь.

А ведь какое возвышенное настроение испоганил, гад этот приблудный. Ничего! Посидит в крепости, в обществе бродяг и прочих хулиганов, авось поумнеет. А после Пасхи я ему подорожную выпишу да и отправлю восвоясии. В обществе пары десятков казаков. Пусть проводят до границы губерний. И вовсе незачем ему знать, что разъезд все равно туда бы пошел. Пусть думает – одному ему такая «честь». Доверять этой гниде теперь не стоит. Еще вздумает напутать что-нибудь в доверенностях или еще как-то нагадить. Придется и правда в каменоломни его определять… И командира казачьего отряда нужно не забыть правильно настроить. Чтоб и не обижали господина Воронкова излишне и спуску не давали. Нехай знает свое место!

Прибежали горничные. Заменили испорченные салфетки. На всякий случай, перестелили скатерть – он ведь на нее своими потными руками облокачивался. Заменили супницу на свеженькую, горячую. И все это быстро, ловко, с улыбками. Молодцы – девчонки. Дал им по гривеннику на ленты. И пожалел, что мало – за этакие сочные да румяные щечки нужно было одарить побольше. Тем более, снова аппетит вернулся, на сдобных пышечек глядючи.

Последний день Великого Поста. Завтра, в Пасху, будут куличи и крашеные яйца. Гусь, запеченный с гречкой, и рагу со свиными ребрами. Сочные куски мяса с луком и поджаристой сырной корочкой. И пельмешки. А пока – рыба, рыба, рыба… Картошка, репа, капуста. Никто, конечно, не голодал, но мы же все-таки – хищники. Нам мясо требуется.

Кофе и булочки. Сегодня – с корицей и сахарной пудрой. Маленькие, пышные и невероятно вкусные. Сдобные «гвоздики», приколотившие обильную пищу к организму. Привык уже к этакому десерту. Без выпечки уже и сытым себя не чувствовал. Подумалось, что если продолжу в том же духе – через год одежду придется перешивать. Не влезу. Обрюзгну, покроюсь отвратительными складками. Глазки западут за горы необъятных щек. И стану я главным персонажем Салтыкова-Щедрина – свиноподобным начальником. Ленивым и жадным.

Бр-р-р. Гадость какая! Пообещал себе с завтрашнего же утра начать делать зарядку. Вызвал Артемку и строго-настрого приказал – будить пораньше и о салтыковском начальнике напоминать.

На том мой выходной и закончился. Вспомнил о полицмейстере, но отложил наше с ним свидание на следующую неделю. Пусть помучается. И у Варежки будет время побольше разузнать про мое беглое пугало – Караваева.

Зато всплыло обещание посетить бывшего каинского городничего, надворного советника Сахневича. Теперь, когда переправа наконец-то заработала – самое время. Естественно, бросать все дела и нестись сломя голову к ветерану правоохранительных органов я не собирался. Не велика птица. А вот пригласить к себе на ужин – самое оно. И губернского прокурора, Василия Константиновича Гусева, заодно. Карточку с его именем мне еще вчера Миша принес.

Интереснейший человек – этот Гусев. Служил в войсках, расквартированных в Семипалатинской губернии. Дослужился до поручика. В киргизских степях много чего случается. Ходили слухи, что однажды даже жизнь спас военному губернатору – Панову Федору Андреевичу. Тот Дюгамеля и уговорил оказать молодому офицеру протекцию, когда Гусеву по ранению пришлось из действующей армии уйти. Так и губернским прокурором стал. И судя по отчетам Миши с Иринеем – неплохим. У жандармов были сведения, что Федор Андреевич продолжает переписываться с Василием Константиновичем…

Сам же военный губернатор много лет в Генеральном Штабе отслужил. Генерал он, конечно, бравый, но отличился по квартирмейстерской части. Во мздоимстве не замечен, зато – ярый приверженец военной реформы, что нынешним военным министром Милютиным особо ценится. А еще, рескриптом Его Императорского величества, генерал-лейтенант Дюгамель обязан был оставлять генерал-лейтенанта Панова «исправлять должность генерал-губернатора Западной Сибири, ежели по служебной надобности или болезни придется тому пост свой на время оставить».

Не скажу, что у нас с Гусевым отношения не сложились. Здоровались, любезно раскланивались, с улыбками. Диалога только не получалось. А это совсем не айс. С таким человеком нужно дружить. И если я и не предпринимал пока никаких шагов навстречу, то лишь потому, что не владел информацией о своем прокуроре. Не хотелось завязывать отношения с потенциальным взяточником и разгильдяем.

Теперь повод был. Сахневича-то я хотел вернуть в Каинск по прямой протекции Нестеровского – окружного судьи тамошнего. И, по сути, подотчетного Гусеву.

Написал обоим – и старику полицейскому, и губернскому прокурору записки с приглашениями. Отдал посыльным. Велел обязательно дождаться ответа.

И раз уж перо все равно было в руках, стал писать письмо Густаву Васильевичу Лерхе. Не то чтобы жаловаться – справился уже с тварью нахальной, но случай за обеденным столом все-таки описал. Порекомендовал старому генералу обратить внимание на воспитание почтительности наемного персонала. Ну и заодно попросил заняться получением государственных привилегий. Краткое описание моих изобретений – прилагается.

Хотел списком отделаться, но Гера авторитетно заявил, что не пройдет. Ныне каждый чертеж или формула с механизмом проверки требует. А значит, потребны развернутые описания и тщательные чертежи. Но и это еще не все. По законам Российской Империи вовсе не достаточно было получить привилегию, передать ее за процент с продажи производителям и всю оставшуюся жизнь как сыр в масле кататься, как в остальной Европе. Податель прошения на регистрацию обязан был самолично производством и заниматься. Правда, объем производимого товара особо не оговаривался…

Пришлось письмо отцу переписывать. И описания с чертежами карябать. Благо, ничего слишком сложного в них не было. Принципиальная схема канцелярской скрепки, технологический чертеж скоросшивателя, дырокол обыкновенный – инструкция к применению. Ха-ха три раза. Организовать производство – пара пустяков. И через канцелярию принца Ольденбургского в Кабинет Его Императорского величества образцы подсунуть. Если там не окончательные кретины собрались, то заказов будет – море разливанное.

А вот о запрете на продажу лицензий на производство законодательство угрюмо отмалчивалось. А значит – прямого запрета не существовало. Римское Право, едрешкин корень. Все, что не запрещено – разрешено. Написал старому генералу и об этом. Пусть привилегии на десять лет берет и лицензиями широко торгует. Плюс собственное производство. Если через пару лет наша семья не обзаведется собственным миллионом, я очень удивлюсь.

Хотел еще тринитротолуол и гексоген вписать. Гера отсоветовал. В Империи привилегии на продукцию военного назначения не выдавались. Артеллирийский комитет при Военном министерстве рассматривал заявки, и в случае, если изобретение могло представлять интерес для Российской Императорской армии, автору выдавалась премия. Тысяч десять. Ассигнациями. Ну, может быть – орден еще.

И снова пришлось письмо переписывать. Наказал родителю патенты на канцелярию еще в Англии, Пруссии, Австрии и Франции получить. А на тол и гексоген – так только за границей. В том же Лондоне агентство открыть малюсенькое. Вроде фирмы-подставки. И на нее все оформить. А главными акционерами, естественно, мы будем. Отец, я и Мориц. Лицензии на взрывчатку – не продавать ни в коем случае. Зачем нам потенциальных врагов вооружать? А вот в Артиллерийскую комиссию от лица лондонской конторки – прошение на тринитротолуол подать обязательно. Пусть изучают. Если господам генералам с фельдмаршалами тол не по сердцу будет – значит, у них вместо мозгов гексоген.

Кстати, лицензию на производство гексогена в России должно будет одно товарищество на вере из Сибири получить. Я пообещал чуть позже написать – какое именно. У порошочка этого бризантные свойства такие, что мерный свинцовый стакан не выдерживает. Для разрушения горных пород – самое оно. Взрывчатку эту и изготовить легче легкого. В юности только ленивый из сухого горючего звонко хлопающий порошок не добывал. Я бы уже в Томске производство затеял, да только – сопруть. Вот будет импортная лицензия – тогда и начнем. Чуйский тракт все равно за одно лето не построить.

Особо уточнил, что Густав Васильевич может использовать для этих мероприятий вырученные с продажи моих акций средства. Хотя я не стану возражать, если предприятие по выпуску канцелярских принадлежностей станет семейным делом. Почему бы и не прославить на всю Европу фирму «Лерхе» и ее торговый знак – маленькую птичку – жаворонка.

Запечатал. Отложил к отправке. Посмотрел на груду корреспонденции из канцелярии Главного управления Западной Сибири. Никакого желания разгребать эти «конюшни» не появилось. Отодвинул. Пусть Миша разбирает. Найдет что-либо полезное – доложит.

Только два перевязанных суровой ниткой и запечатанных личной печатью генерал-губернатора конверта вызвали легкий всплеск любопытства. Достал костяной нож, вскрыл тот, что побольше.

Несколько листов гербовой бумаги с приказами:

«Томскому губернскому воинскому начальнику, полковнику Денисову, Николаю Васильевичу, от командующего войсками Западной Сибири, генерал-лейтенанта Дюгамеля, Александра Осиповича. Сим приказываю вам, господин полковник, оказать всяческое содействие экспедиции исправляющего должность начальника Томской губернии, действительного статского советника Германа Густавовича Лерхе. Выделить до полуроты нижних чинов с офицером из состава Одинадцатого линейного батальона на поселение в укрепленном пункте на Южном Алтае, коли у господина губернатора нужда в том отыщется.

Кроме того, будьте любезны изыскать возможность снабдить укрепление сие артиллерийскими орудиями, числом не менее четырех, с огненным припасом и обученными фейерверкерами с унтер-офицером из ветеранов. Напомню, что Бийская засечная линия располагает вышеупомянутыми орудиями, а 35-й Барнаульский батальон и нужными людьми.

Отбираемой гражданским губернатором Г. Г. Лерхе из числа 12-го коннаго полка Сибирскаго Казачьяго войска конной сотне препятствий не чинить.

Из хранящихся в Томском цейхгаузе припасов выделить столько, как на ведение нескольких боев.

Из резервных продовольственных и фуражных складов припаса выделить на до полугода.

Произвести осмотр и замену кавалерийских в шесть линий карабинов, а коли не снабжен полк до сих, так и снабдить выделенную сотню. Офицеров и унтер-офицеров рейтарскими пистолями так же снабдить. Да проследите, дабы припас к ружьям подходящ был, а не как попало.

Об экспедиции господина действительного статского советника лишнего не сказывать. Дело сие есть весьма для государства нашего важное и секретное». Число, подпись. Печать.

УРА!!! У меня есть пушки!!! А то без них, родимых, на границе было бы как-то неуютно. Придут злые монголо-китайцы, а у меня пушек нет. Засмеют. А вот полурота пехоты… Ну не знаю. Так-то – дело полезное. Одни в форте сторожат, другие разъездами вдоль границы шуруют. Комплексно получается. Беру.

Приказ командиру Томского казачьего полка, майору Викентию Станиславовичу Суходольскому просмотрел по диагонали. И так понятно, что в нем. А вот приказ лично мне изучил со всей тщательностью:

«Исправляющему должность начальника Томской губернии, действительному статскому советнику Лерхе, Герману Густавовичу, от командующего войсками Западной Сибири, генерал-губернатора, генерал-лейтенанта Дюгамеля, Александра Осиповича. Сим передаю в ваше полное распоряжение сотню из числа 12-го коннаго полка Сибирскаго Казачьяго войска, полуроту нижних чинов с офицером из состава Томского 11-го линейного батальона и четыре пушки из 35-го Барнаульскаго батальона с достаточным числом припаса и людского состава. С тем, чтобы вы летом 1864 года проследовали с отрядом сим в долину реки Чуя, в место, где русскими купцами торговая фактория имеется, Кош-Агач на инородском говоре называемая. Там же надлежит вам флаг Российской Империи поднять и место сие за Государством Российским закрепить.

Коли кто из зайсанов двуеданников али пришлых людишек с Китаю препятствовать вам в том станет, так военной силой на то ответ дать.

Летом тем же форт малый с позициями для пушек выстроить, и тем землю сию навеки под руку императора нашего Александра II Освободителя и наследников его привести. В форте гарнизоном полуроту пехоты оставить и казаков из охотников.

Сим же даю вам право казачьи станицы вдоль граничного хребта ставить и охочими людишками казачьего сословия их населять. Земли же по Чуе и Чулышману выделить довольно, чтоб поселенцы ни в чем нужды не знали.

Инородцам тамошним приказ сей зачитать, а коли препятствовать станут, за враждебных их почитать и относиться подобающе. Ибо народы тамошние ясак в государеву казну отродясь не платили, а потому прав никаких не имеют.

В долине Чуи, в Кош-Агаче, или где удобное место сыщется, чиновника гражданского поселить и таможенный пост ставить.

Дело сие в тайне от любопытства обывательского держать, и с исполнением не медлить. К августу форт и гражданская администрация должны в долине Чуи быть». Число, печать. А вот подпись существенно отличалась от той, что была на первом приказе. Впервые увидел полный титул Дюгамеля: «Командующий войсками Западной Сибири, генерал-губернатор Западной Сибири, наказной атаман Сибирскаго Казачьяго войска, генерал-лейтенант». Молодец. Сосредоточие власти. Не хватало только «член Государственного Совета» или «сенатор». Ну да ничего, Александр Осипович – мужчина в самом расцвете сил. Энергичен, решителен. Такие нынче в фаворе. Будет и сенатором, и членом.

Любопытство зашкаливает. Торопливо вскрыл второй пакет. Приказ приказом, а личное письмо начальства тоже большое дело. Тем более что такой энтузиазм генерал-губернатора меня, мягко говоря, озадачил.

Первое, что сразу бросилось в глаза – послание, адресованное мне лично, сильно отличалось от приказов по стилю. Можно даже было подумать, что другой человек писал. В том, что почерк другой – ничего удивительного не было. Какой смысл содержать целый штат чиновников, если и документы самому еще составлять?! А вот письмо оказалось написанным совершенно человеческим языком. Безо всяких там «сих», «казачьяго» и других прочих анахронизмов. Уберите из текста старорежимные феты с ятями, и легко предположить, что здесь в 1864 году нас, попаданцев, целый десант.

В первых строках своего письма Александр Осипович сетовал мне, что я не выбрал время и не доложил ему, как бы – непосредственному начальнику, о своих приключениях на Сибирском тракте. От того ему, дескать, пришлось делать вид, будто давно обо всем знает, когда канцелярию завалили послания «доброжелателей». «Мне вполне ясны ваши, любезный Герман Густавович, мотивы. В столь юном возрасте многие вещи еще не представляются нам значительными. Но на то и существуют старшие товарищи, чтоб показать начинающему политику, как следует к некоторым явлениям относиться», – писал Дюгамель. Где-то рядом должны были появиться слова, оправдывающие его, генерал-губернатора, протеже – моего томского полицмейстера.

И после пространных, и не вполне понятных рассуждений о «всяческом искажении взглядов на один и тот же предмет» они, эти оправдания появились. Однако совершенно не в том ключе, как я ожидал. Никаких прямых предложений – оставить старого кавалериста в покое. А то и самого Караваева. Отнюдь. «Можно лишь посочувствовать дальнему родичу беглого преступника, моему давнему знакомцу, барону Франк. И особенно – его несчастной супруге, баронессе. Открыть в родном, любимом человеке этакое коварство и злонамеренность – это ли не горе», – вот чем пеняло мне начальство.

Какой замечательный дипломат – мой начальник! Вроде и не сказал ничего, что могло быть расценено, как предложение нарушить закон. И в то же время выговорил мне за нападки на полицмейстера. Мол, ты, конечно, прав, но барон-то тут при чем? Не разглядел в шурине варнака? Так это горе, а не некомпетентность.

Вывод и вовсе нас с Герой позабавил. «Мне доложили, вы, сударь, жизнь свою защищая, отважно от нападения отбились и спутников своих сохранили. Не многие из числа офицеров такое хладнокровие под пулями врага проявляют, уж поверьте старому вояке. От того представление мое, с положенной росписью, вас к ордену Святой Анны 4-й степени, думаю полное одобрение Его Императорского величества найдет».

«Клюква, – фыркнул Гера. – Малюсенькая пуговка-крестик на эфесе шпаги с темляком цвета из орденской ленты. Офицерам еще надпись «За храбрость» делают, но чиновнику вряд ли позволено будет». Ладно тебе. С почином! Будут и другие. Зато мало у кого из крапивных душ эта «клюковка» есть. «Она и при получении высших степеней Анненских на шпаге останется», – смирился мой сосед по телу.

«Что же касается ваших планов летом побывать в Чуйской степи с отрядом казаков, – писал далее Дюгамель, – так, видно, самому Провидению угодно было подбросить вам эту мысль. Как вам должно быть известно, переговоры о разделе земель между Отечеством нашим и Китайским государством так и не пришли к удовлетворяющему обе стороны итогу. Циньские чиновники продолжают настаивать о принадлежности Южного Алтая и Укокской равнины к Китаю, на том основании, что населены подданными китайского императора. В то время как местности эти давно уже и на картах русскими чертятся. На меня же Его Императорское величество попечение об успехе переговоров возложил.

Ваше на Чуе пребывание и силу Империи покажет, и лишние претензии китайской стороны отвергнет. Подобные вашему отряды и на Укоке и в Бухтарминской долине также летом появятся. Потому в этом предприятии можете рассчитывать на самую мою активную помощь и участие. А также на мое, старшего вашего товарища, благословение.

Вновь присоединяемые земли инородцами населены, которые ни нам, ни Китаю дань не дают. Пользы от таких подданных для государя нашего не вижу, и позволять им свободно пользоваться российской землей – излишне расточительно. Переселение же в те благодатные места сибирских казаков – наилучший выход из сложившегося положения.

Посылаю к вам штабс-капитана Андрея Густавовича Принтца, со своими наилучшими рекомендациями. У Колывани, на берегу Оби он вас поджидать станет. Не сочтите за труд, телеграфировать о начале своей экспедиции.

Этот замечательный офицер, недавний выпускник Академии Генерального Штаба, поможет вам в вашем походе. Он имеет некоторые свои задачи, о которых вам, ваше превосходительство, знать не следует. Однако если вы не отступитесь от мысли об организации Южно-Алтайского округа губернского подчинения, Андрей Густавович способен существенно облегчить эту задачу. Можете на него рассчитывать».

Кто такие офицеры Генерального Штаба и какие у них могут быть задания в приграничных районах, услужливая Герина память мне любезно подсказала. Военная разведка. Определение полезности и обороноспособности новых земель. Оценка военного потенциала заграничного соседа. Налаживание связей с политической и военной элитой сопредельных районов Китая. Я-то намерение имел кого-либо из жандармов с собой взять, чтоб примерно тем же занимался. Но так даже лучше.

Авось Принтц этот не успел слишком зазнаться. Потому что Дюгамель прав. Напишет штабс-капитан в отчете – так, мол, и так, земля хорошая. Геологической ценности не представляет. Инородцы вовсе охамели, и казаки там более полезны. А еще лучше, если инициатива господина Лерхе получит всестороннюю поддержку в Государственном Совете, и Юг Алтая станет округом губернского правления. Ибо горные начальники в военном отношении – ноль без палочки, а Лерхе вон и сам уже к ордену представлен и армию с собой туда привел…

Ну, ничего. Сядем с ним с бутылочкой, я ему тезисы набросаю…

Придвинул к себе бумагу, взялся за перьевую ручку. Стал писать письмо в Бийск, купцу Гилеву. Чтоб уже сейчас, еще до моего появления, отобрал в Бийской крепости пушки, приготовил разборные лафеты к ним. Учел необходимость перевозки пороха и ядер, специальные упряжки для многопудовых орудий. Попросил приготовить запасы продовольствия, достаточные для пребывания на Чуе пятидесяти человек в течение года. Пообещал выкупить припасы.

Рассказал, что намерен выступить из Томска с началом навигации и не позднее пятнадцатого июня быть в Бийске. Просил меня обязательно дождаться. Намекнул, что науськанная китайцами орда монголов может попробовать напасть на беззащитный купеческий караван.

О том, что веду с собой почти двести человек солдат, писать не стал. Пусть станет приятным сюрпризом.

Другое письмо, гораздо короче и строже, написал командиру 35-го Барнаульского батальона. Опираясь на приказ командующего войсками Западной Сибири, настоятельно порекомендовал выделить четыре орудийных расчета из ветеранов и опытного унтер-офицера с ними. Людей попросил отправить в Бийск с тем, чтоб к первым числам июня они уже были на месте. Порекомендовал со всей тщательностью прислушаться к рекомендациям, чтобы, не дай бог, не расстроить Александра Осиповича, который возлагает на эти передвижения войск большие надежды.

И снова белый лист. Пишу в Колывань, городничему Федору Петровичу Хворову. Приказываю озаботиться достойной встречей и размещением офицера Генерального Штаба, штабс-капитана Принтца. Требую организовать на берегу Оби постоянный наблюдательный пост, дабы мое прибытие не стало для Андрея Густавовича новостью.

Отряд получается слишком большой. Парусное судно, которое я планировал использовать для доставки в Бийск, окажется явно маловато. Нужен пароход и большая вместительная баржа. Пишу записки в конторы ведущих транспортников. Приглашаю явиться ко мне в кабинет в понедельник к одиннадцати. Предложу им самим решить, кто именно выделит тягач и баржу. Иначе хуже будет. Рассерженный губернатор – страшный зверь! Но рассерженный отвратительными итогами переговоров с китайцами царь – это стихийное бедствие вроде урагана «Катрин».

Пишу список того, что ни в коем случае нельзя забыть взять с собой в экспедицию. Начинаю, конечно, с людей. Суходольский и сотня казаков – сто семьдесят два человека. Забавно, правда? А что делать? Нет в расписании полка подразделения больше сотни. А вот в отряд с названием «сотня» побольше охотников впихнуть – можно. Так и сделали.

Полурота Томского линейного батальона. Полурота – это сколько? Отвлекаюсь от списка, пишу записку командиру батальона. Снова – встреча в понедельник.

Чиновники… Кто у нас там штатный краевед? Князь Костров? Вот и пусть годик инородцев изучает. Еще и прославится в своем Географическом обществе. Пишем…

Таможня. Ладно. Отложим на понедельник. Ох-хо-хо. Трудный будет день.

Миша Карбышев – мой секретарь, значит, его место рядом со мной. Мнение жандармского управления по поводу административного деления Томской губернии тоже пригодится. Гинтар остается. Нечего его старым костям по горам греметь. Пусть здесь строительством заведует. Два доходных дома и мой особняк – забот ему хватит.

Варежка. В Барнаул по-любому придется заходить. А там Фрезе с бандой. Значит, Иринея нужно прямо сейчас туда засылать. Пусть роет на горное начальство компромат. С такими козырями в рукаве совсем другая игра получится… Только бы Варежка поисками Караваева не увлекся. Время не ждет, а беглый робингуд – не к спеху.

Незаметно подкрались сумерки. Вдруг стали расплываться буквы, выползающие из-под пера. Крикнул нового слугу. Как там его зовут… Гинтар же говорил… Помню – белорус, плохо говорящий на русском, не то чтоб еще на импортных наречиях. Но исполнительный. А что плохо говорит, так, может быть, это и к лучшему – главное, чтоб все понимал. О чем мне с ним разговаривать?

Но имя все-таки стоит запомнить. Это пока мы одни в номере, можно «эй, ты там» крикнуть. А в походе? Скажи нечто подобное, так большая часть народа обернется. Надеюсь, его зовут как-нибудь по-человечески, а не Аркесилай Ферекидович. Мужик, хоть и весь нескладный какой-то, узловатый, с клочковатой реденькой бороденкой, но взрослый. Крепостное право только четвертый год пошел, как отменили. До этого помещики какие только имена не выдумывали. И в честь греческих философов, и по названиям минералов, и в честь полководцев древности. Встречал в бумагах всяких Аресов Диолектиановичей и Юлиев Сатурналиевичей. И смех и грех. Как попы-то такое непотребство разрешали? Положено же, вроде в честь святых имена давать…

Нужно не забыть – у Артемки уточнить. Можно, конечно, и прямо у белоруса, но как-то неудобно. Детина уже неделю мне одежду стирает-гладит. Порядок в номере идеальный. Револьвер всегда снаряжен и капсюли на месте. А я даже прозвание его не потрудился узнать. Эксплуататор, блин.

Белоруса звать не понадобилось. Пришел сам, принес двурогий подсвечник. Сумерки отступили в углы, свернулись черными круглыми пляшущими пятнышками под свечами. Воздух в небольшой комнатке, использующейся мною как кабинет, наполнился характерным запахом сгорающего воска. Дорогие свечи, восковые. Но от сальных у меня голова сразу начинает болеть…

Ненавижу праздники. Столько дел нужно переделать, а тут Пасха. В детстве нравились крашеные яйца. Набирал сразу несколько штук в карманы, бежал на улицу «биться» с приятелями. И «Иисус Воскрес» нравилось кричать. А особенно, когда чужие, мимо проходящие взрослые отвечали: «Воистину Воскрес»…

Наморщил лоб, пытался припомнить свои детские ощущения. Чувство причастности к чему-то серьезному, взрослому. Восторг, когда твое яйцо выдерживало удар. Пышная сладость обсыпанного сахарной пылью кулича. Так, умом, помнил. Но важно было восстановить в памяти именно чувства.

Смотрел на огонь свечи. Хорошо. Тихо. Тепло. Только неугомонные мысли воробышками скачут в голове. Отчего-то перед глазами возникали картины незнакомой местности. Кусты сирени, деревянная беседка, самовар на плетеном столике. Блестящая лаком, такая желанная и любимая деревянная лошадка. И огромный, еле хватает руки, кусок пасхальной булки. Сладкий-сладкий. Эх, Герман, Герочка, Гера. Как же ты из этакого-то славного человечка в отмороженного чиновника превратился?

Так же как я в напыщенного мздоимца? Ха. И то верно. Кто я такой, чтоб иметь право тебя судить?! Хоть и зовусь теперь Германом Густавовичем Лерхе, но судить, Герочка, ты сам себя будешь. Всевышний, он коварен и жесток. Что ему Ад, с чертями и смолой в котлах. Преисподнюю человек в себе самом носит. Оставь его наедине с самим собой на пару тысяч лет, сам себя до скелета сгрызет…

Огонь свечи играл с легким сквознячком. Черные пятна метались по столу. И я, кажется, задремал. Хорошо бы, если бы так до утра понедельника и проспать. Жаль не вышло.

Весной темнеет поздно. Ползет, поглощает землю синяя муть. Медленно густеет, темнеет и, наконец, чернеет. И наступает ночь. Я приоткрыл глаза как раз в темно-синие сумерки. На границе. Белорус, гигантским хозяйственным хомяком, копошился, перетряхивая слежавшуюся за время путешествия одежду, в дальней комнате. По коридору частили каблучки прислуги. Обычный вечер в популярной гостинице. Только свеча вдруг вздрогнула в порыве ветра и погасла. И чуточку звякнуло плохо закрепленное стекло в раме.

Холодная, ребристая рукоять револьвера – лучшее средство от аритмии. Вот только что вроде сердце билось в бешеном ритме, а стоило осторожно вытянуть верный пистоль из-под груды бумаг на столе, и порядок. Сердце горячо, разум холоден и полон злобного, со сна, любопытства. Занятно узнать, кто готов расстаться с жизнью, не вовремя меня разбудив. Да еще так торопится, что лезет ради этого в окно.

Их оказалось двое. И тому, что преодолевал препятствие первым, не повезло запутаться в шторине. Сидя на подоконнике, он издавал столько шума, что я, не побоявшись их спугнуть, быстро пересел на кожаный диван у стены напротив окон.

Штора вскоре была доблестно побеждена, связана в неряшливый узел и засунута за спинку стула. Незваный гость мягко спрыгнул на паркет и тут же, нагло повернувшись ко мне спиной, принялся помогать второму. Впрочем, его легко можно было понять. Если в комнате не горит свет, значит – ее обитатель или спит, или кабинет пуст. Любой из вариантов устраивал эту парочку отчаянных парней.

Честно говоря, было совершенно не страшно. Даже самому странно было. Сидел себе, тупо разглядывал пыхтящих дядек, лезущих ко мне в кабинет через окно, и размышлял о Боге, который ни за что не стал бы прилагать такие усилия по запихиванию меня-любимого в тело молодого губернатора, чтоб потом попросту грохнуть в сумеречной комнате второсортной гостиницы. У Геры даже истерика началась. Этот молодой оболтус так смеялся, и я, побоявшись, что его вопли услышат, принялся мысленно приговаривать: «Тише-тише!» Ну не дурдом ли?

Все-таки, стандартизация – великая вещь. Вот были бы подоконники в «Сибирском подворье» на принятой в двадцать первом веке высоте, этот балаган давно бы уже закончился. А так, первому приходилось втягивать второго, едва-едва перегнувшись через неудобную доску. Огромное, знаете ли, искушение. Так и подмывало поставить револьвер на колено и долбануть из ствола, в который палец легко входил, в самое мягкое место. Не стал. Сдержался. Захотел оприходовать обоих кроликов. Куда бы они делись, если влезли-то с трудом. Попробуй теперь выпрыгни!

Кто там из шибко умных сказал, что любой план не выдерживает встречи с действительностью? Верно сказал. Молодец. Это нужно лазером в стальной плите вырезать и идиотам вроде меня на шею вешать. Для развития мозга, так сказать…

Взводящийся курок оглушительно громко щелкнул. Оба незваных окнолаза, по идее, должны были замереть на месте, пытаясь разглядеть коварного меня в темноте. Фигвам – индейская национальная изба. Второй, которого я почему-то опасался меньше, тут же выдернул из-за пояса пистоль, а первый из сапога здоровенный кинжал. И стало не смешно. За какую-то долю секунды я успел понять, что оружие врага выстрелит. Это было не логично, бессмысленно и глупо. Это привлекло бы к ним ненужное внимание моего конвоя. Но он так и сделал.

Знаете чем отличается черный порох от бездымного?

Здоровенная, граммов на сорок, пуля в щепки разнесла спинку дивана. Уже заваливаясь на левый бок, я выстрелил тоже. И, кажется, попал. Правда звука падения тела или стона не слышал. Вообще ничего не слышал. Два взрыва подряд в тесной комнате из ручных пушек – и я чувствовал себя будто бы внутри гигантского колокола, по которому какой-то наглый великан хорошенечко приложил бревном. И дым. Отвратительный, разрывающий ноздри дым от сгоревшей смеси серы с селитрой. Так должно было бы пахнуть в каноническом Аду. Я-то знал, что там нет запахов, но окажись и вы в том тесном кабинете, и тоже засомневались бы.

Из черно-серого облака вынырнул первый. Тот, что с ножиком. Он что-то орал и явно целился мне в грудь своей железякой. И плевать хотел на готовый к стрельбе Beaumont-Adams. Будто знал, что капсюль съехал с запального штырька и барабан не смог провернуться. Боек даже не взвелся, как следует…

Как-то медленно, в традициях Боливуда, злодей кинулся на меня. Я успел согнуть ногу и от души въехать пяткой ему в пах. Он послушно согнулся, схватившись свободной рукой за нанесенное оскорбление, оскалился, и полоснул кинжалом по моей ноге. Больно до жути. Что ж мне раньше-то в голову не пришло! Быть может, у Всевышнего и не было планов меня извести, но я и без пары конечностей мог быть ему полезен. А вот я этого допустить никак не мог. Перед Герой потом стыдно бы было. Он мне тело в полной сохранности передал, а я с ним этак вот – халатно.

Я уже говорил, что мой револьвер килограмма под два весом был? Не помню. Ну, в общем – этакая гантелька, от импортного слова – gun. Так этой штукой оказывается здорово варнакам всяческим по макушке тюкать. Как долбанул со страха, что даже рука онемела. Думал – все уже. Готов. Остается только руки связать. Оказалось – нет.

Первый, которого я уже давно, целую минуту назад, в трупы записал, вынырнул из дымного облака. А я и заметил-то его только краем глаза. Пытался починить заклинивший механизм, злосчастный капсюль ногтем поддеть.

Здоровый такой мужик попался. У страха вообще – глаза велики, но этот мне вообще с дубом столетним схожим показался. Такой же толстый, кряжистый, и руки ко мне тянул – словно ветки корявые. Тут я и примерз. Все мысли о планах Божьих, с моей судьбой связанных, из головы вылетели. Так себя жалко стало, что время остановилось.

Пук! И часа два спустя, снова – пук! В груди и животе «дерева» выросли неряшливые красные цветы. «Весна, – успел подумать я, прежде чем злыдень свалился прямо на меня, – самое время дубам цвести».

Губернский прокурор, надворный советник Василий Константинович Гусев был каким-то не правильным. Вот зачем прокурору револьвер в руках? Он же не палач! Зачем такие темные, почти черные тени под глазами? И рост у него как-то резко прибавился. Я, понимаешь, из забытья выныриваю, а надо мной этакая черно-белая вооруженная «каланча». Еще Апанас – надо же, вспомнил имечко – что-то под голову пихает, гад. Больно же!

И Варежка тут как тут. Стоял там, в уголке, в компании с каким-то старым воякой, судя по осанке. То один, то другой ртом, как рыбы из воды вынутые, похлопают и лицо какое-нибудь скорчат. Интересную забаву выдумали. Затейники, блин.

Потом пришел изверг. Смутно знакомый господин с английским саквояжем в руках. Меня увидел, скривился весь и давай на Гусева ртом хлопать. Оживленно так. Словно задыхался. Хотел я крикнуть, чтоб окна открыли, да не успел. Он ко мне присел и за голову меня схватил. И так мял, и этак. То на сторону свернет, то обратно ровно поставит. На лбу какую-то точку хитрую нашел, ниндзя недоделанный – у меня в глазах от боли даже пятна темные поплыли. Тут уж я не выдержал, крикнул:

– Ты че, козел! Больно же!

Садист с саквояжем тут же довольно разулыбался и полез каким-то железным штырем мне в ухо. Эх, как тяжело без револьвера….

Краткий миг боли, и я услышал. Нет, не что-то конкретное. Просто, ко мне вернулся слух. Как тут было не прокомментировать?

– Вот же блин!

– Герман Густавович! Ваше превосходительство. Вы меня слышите? – тут же оживился изверг.

– Зачем вы меня мучили? – капризно поинтересовался я. – Кто вы вообще такой, чтоб издеваться над моим превосходительством? Вы что? Садист?!

– Фух, – шумно выдохнул Варежка. – Шутит, значит – все в порядке. Слава тебе, Господи!

И перекрестился. И все тут же потянулись шепотками ко лбу. Даже Гусев и незнакомый старый военный.

– Я доктор, моя фамилия Гриценко.

– Это окружной врач, – поспешил представить мне доктора прокурор. – Коллежский советник, Николай Семенович Гриценко. Мы его вызвали…

И только мне стало хорошо, только все стало понятным, как подлая память вернула знания о новом на меня-любимого покушении. Я лежал на полу гостиной, Апанас подсовывал мне под голову скатерть со стола, а седой незнакомый господин, должно быть, не кто иной, как Павел Павлович Сахневич. Я же его на ужин к себе зазвал. Экий из меня хозяин бестолковый. Ужин и тот без приключений организовать не смог…

– А где эти? – я вяло махнул рукой, но меня поняли.

– Один мертв. Наповал. Как высмотрел, в каком вы, ваше превосходительство, оказались интересном положении, некогда было раздумывать. Жаль, конечно. В петле он смотрелся бы более… гармонично. А второго казаки связали. В холодную, в замок повезли. Он уже очухался, но его все еще шатает. Крепко же вы его приложили!

– Выходит, вы мне жизнь спасли, – попытался улыбнуться я. Только попытался. Трудно, знаете ли, когда два здоровых мужика тебя пытаются на диван переложить, а голова лихо отстреливается от этих возмутителей моего спокойствия. – Я уж думал – все.

– Пустое, Герман Густавович, – обрадовался прокурор и спрятал небольшой, короткоствольный револьверчик в специальный кармашек на поясе.

– Вы всегда с оружием ходите, ваше высокоблагородие? – поинтересовался Варежка.

– Пока Караваев не пойман и пока барон фон Пфейлицер-Франк нашим полицмейстером продолжает служить – буду носить. Это ведь мое право, господин коллежский секретарь. Не так ли?

– О! Несомненно, ваше высокоблагородие. Конечно.

– Прошу меня простить, господа, – вклинился я. Слишком уж скользкая тема. Так много до чего договориться можно. – Пригласил вас на ужин, а вышло непотребство какое-то. Неудачно как-то…

– Это уж, ваше превосходительство, вы зря, – каркающим голосом воскликнул бывший военный. Должно быть – Сахневич. – Господин Гусев куда как вовремя явился. Еще бы минута, и все могло завершиться совсем по-другому. Видно, ангелы вам, ваше превосходительство, покровительство оказывают…

– Меня вот этакий, ангел с пистолетом – более чем устраивает, – хмыкнул я. – Но вы правы, Павел Павлович, если не ошибаюсь? Василий Константинович меня, можно сказать, на Пороге остановил. Век теперь за его здоровье молиться буду.

Махнул Артемке, чтоб придвинул к моему ложу пару стульев. Пригласил прокурора и кандидата в каинские городничие сесть. Доктор, ничуть не смущаясь, сдвинул меня к самой спинке и устроился на свободной части дивана. Пока гости рассаживались, Гриценко успел разрезать мне штанину и, с самым увлеченным видом, принялся отдирать присохшую ткань от резаной раны. Пришлось сжать зубы и терпеть. И только гримасы, которые впечатлительный Гусев неосознанно воспроизводил, выдавали, какую жуткую боль я испытывал.

Вбежал Гинтар. Я непременно встретил бы его озабоченную физиономию смехом, если бы трудолюбивый доктор хоть на минуту оставил меня в покое. Впрочем, прибалт первым делом отыскал глазами Варежку, потом уже мне соизволил кивнуть. Большой босс, едрешкин корень!

Протиснулся в широко распахнутые двери белый, как беленая стена, хорунжий Корнилов. Примостился в уголочке, засунув руки под мышки. Похоже, казачий сотник обладал завидной фантазией и уже успел представить себе пеший маршрут в составе арестантского конвоя в направлении дальних, северо-восточных рубежей нашей Необъятной. Пусть помучается, решил я. Впредь станет стараться предусмотреть любые возможные направления атаки на мое драгоценное тело. Пока же нужно было пользоваться положением и ковать размякшее железо. Тем более что в мозгах окончательно прояснилось и в голову перестали лезть назойливые сопли со слюнями перепуганного донельзя Германа.

– Господа, – прошипел я сквозь зубы с самым страдальческим видом, на который только оказался способен. – Василий Константинович. Я пригласил вас с тем, чтобы посоветоваться в одном, весьма важном для процветания нашего края, деле. И конечно – представить Павла Павловича Сахневича, если вы еще не знакомы.

Прокурор с седым воякой переглянулись, кивнули и улыбнулись друг другу, как успевшие сойтись накоротке люди.

– Дело в том, что, пребывая в окружном Каинске, я имел несчастье близко познакомиться с тамошним городничим, Седачевым. Ознакомившись с его «достижениями», я выяснил, что в бытность на этом посту Павла Павловича в городе существовал надлежащий порядок, который ныне пребывает в отвратительном запущении. Потому и хотел спросить вашего, господин прокурор, совета, как человека, лучше меня знакомого с местными реалиями: а не вернуть ли господина коллежского асессора Сахневича на прежний пост? Ваш коллега, Петр Данилович Нестеровский, весьма его рекомендовал.

Брови молодого чиновника дрогнули, но в остальном он не подал и намека, что удивлен моим вопросом. Кажется, я снова нарушил какие-то традиции. Впрочем, мне было плевать. Я же «новая метла». Имею право «мести» куда мне в голову взбредет.

– Петра Даниловича я знаю, конечно, ваше превосходительство, – наконец собрался с мыслями Гусев. – Как мне кажется – весьма достойный господин. Опытный и рассудительный. И к его рекомендациям, конечно, стоит прислушаться… Однако, титулярный советник Седачев должность свою распоряжением барона фон Пфейлицера получил…

Я «лимонно» скривился. Даже притворяться не понадобилось.

– Впрочем, решать, конечно же, вам, ваше превосходительство, – облегченно выдохнул прокурор. Расстановка сил в местном серпентарии окончательно определилась. И, думаете, только в Томске? Думаете, отголоски подковерной борьбы Дюгамеля с Пановым не могут докатиться сюда? А то, что эта борьба ведется, я еще в Омске выяснил. Мориц, мой обретенный вместе с Гериным телом старший брат, рассказывал, что Панов считает генерал-губернатора Западной Сибири слишком мягким, нерешительным и инертным. Как в деле приобретения для Империи новых территорий на юге, так и в отношении внутренних неурядиц. Тем удивительнее полное энтузиазма письмо Дюгамеля ко мне. Но, видимо, порученные Александру Осиповичу переговоры с Китаем могли стать для «неповоротливого» генерала последней точкой в карьере, приди они к неприемлемому для государя результату. Тут даже самовольное разрешение на расселение казаков вдоль границы не выглядит рискованным. В крутые времена нужны крайние меры.

– Вот и хорошо, – обессиленно откидываясь на подушки, заявил я. – Вот и ладно. И еще одна просьба, любезный Василий Константинович. Не сочтите за труд, приготовить соответствующий документ. От моего имени. Не будем откладывать это благое дело в долгий ящик. С тем, чтобы Павел Павлович уже после Пасхальных праздников мог отбыть к месту службы.

– А что станется с господином Седачевым, ваше превосходительство?

– Ах, да. Седачев! Укажите, что не позднее двадцать четвертого мая он с семьей должен прибыть в Колывань, где присоединится к экспедиции в Чуйскую степь. В тамошнем поселке русских купцов напрочь отсутствует какой-либо полицейский надзор. Вот и исправим сие упущение.

Сахневич оскалился. У него здорово получалось. Завидные для человека его-то возраста зубы включали в себя совершенно звериные, длинные и острые клыки. Скажем так – для съемок очередной серии «Сумерек» его гримировать бы не понадобилось.

– Будут ли мне даны какие-либо дополнительные инструкции, ваше превосходительство? – поинтересовался старый оборотень.

– Конечно, – простонал я. Добрый доктор начинал сшивать мне глубокий порез на ноге. – Посетите меня перед отправлением в Каинск.

В гостиной добавилось народа. Страдающий обострением фантазии Корнилов оказался совершенно скрыт за спинами Фризеля, барона фон Пфейлицера, казачьего майора Суходольского и глыбой Тецковым. На пороге торчала башня Безсонова. Приятно, конечно, проявление такой заботы обо мне, но вкупе с десятками горящих свечей вся эта банда только добавляла в жарко натопленную комнату духоты. Я уже расстегнул верхние пуговки рубашки, но свежести не прибавилось.

– Господа! – промокнув салфеткой выступивший у меня на лбу пот, воскликнул врач. – Жизнь его превосходительства вне опасности. Рана чистая и быстро заживет. Но господину губернатору пришлось пережить нелегкие минуты. Ему требуется покой и отдых. Посему прошу покинуть помещение.

И пока туземное начальство у дверей недовольно ворчало, я успел подозвать Артемку и Варежку. Денщику попросту приказал задержать в номере Корнилова и Тецкова, а Варежке – укрыться пока в кабинете. С ним разговор обещал быть долгим.

Гриценко, оттирая не первой свежести носовым платком кровь с пальцев, удовлетворенно разглядывал, быть может, впервые в жизни подчинившихся ему начальников. Наскоро зашитая рана его внимание больше не занимала. А я, глядя на багровый рубец, пытался припомнить – мыл ли окружной доктор руки, перед тем как меня пользовать? И обрабатывал ли рану? И сколько миллиардов бактерий сейчас атакуют мое тело изнутри? От мыслей таких у меня даже комок к горлу подступил.

– Апанас, вина хлебного неси…

«Блин. Отправь дурака за водкой – он одну и принесет», – подумал я, мрачно глядя на принесенный белорусом натюрморт. Граненый стаканчик мутной, не меньше чем семидесятиградусной, сивухи, блюдце маринованных огурчиков и несколько ломтей черного ржаного хлеба.

– Еще неси, – прошипел я, выливая дезинфицирующий раствор спирта с сивушными маслами поверх только-только зашитой раны.

– Что это вы делаете, голубчик? – удивился Гриценко.

– Микробов пытаюсь убить, – честно признался я. – Вам же не досуг.

– Микробов?

– Маленьких болезнетворных организмов, которых вы сейчас мне в рану руками внесли. Они от спирта только и дохнут. Ну, или от высокой температуры, – я напряг память. – Кажется, при пятидесяти пяти градусах по Цельсию. Но ногу поджаривать не дам. Потому – только спирт.

– Гм, любопытная интерпретация, – прикладывая тыльную сторону ладони мне ко лбу, протянул Гриценко. – И что же, голубчик? Вы и прямо сейчас эти организмы изволите наблюдать?

– Тьфу на вас, доктор, – у меня складывалось стойкое впечатление, что разговариваю не с врачом, а с шарлатаном, называющим себя медработником. – Микробы совсем маленькие. Невооруженным глазом их увидеть невозможно.

– Отчего же вы решили, что эти ваши микроорганизмы там, тем не менее, присутствуют?

– Потому, Николай Семенович, что читать умею. И сообщениям светил науки, об открытии первопричины большинства болезней привык доверять.

– И что же, ваше превосходительство, те светила советуют делать, дабы не заносить этих… микроорганизмов в открытые раны?

– Руки мыть, доктор, – рыкнул я. Апанас уже стоял рядом с новой порцией хмельного напитка, и мне просто необходимо было принять это вовнутрь. – Или спиртом протирать. И рану тоже.

– Любопытно. И как же… – Доктор замер на минуту, наблюдая, как единым махом я опрокидываю принесенное пойло в рот. – А это вы, простите, для каких целей сделали, ваше превосходительство?

– Нервы лечу.

Огурчик. Пряный запах ржаной корочки. Лекарство теплой волной обдало пищевод.

– Гм. Ну да, ну да… Так как же, голубчик, эти небольшие виновники заболеваний были обнаружены?

– Через микроскоп. У вас есть микроскоп? Закажите в Санкт-Петербурге. Я оплачу.

– Весьма, весьма любопытно… А не могли бы вы, господин губернатор, припомнить имя того отважного исследователя, высказавшего столь смелую научную гипотезу?

Мамочки. Они что же – еще и о микробах не в курсе? А прививки от оспы всем поголовно – на каком основании делают? Может, просто до Сибири наука еще не дошла? Или я опять брякнул, не подумав? И что я должен был ему сказать, если сам никогда и не знал первооткрывателя вирусов и бактерий.

– Вот тут я вам, дорогой доктор, помочь не в силах. Плохо запоминаю имена, знаете ли. Немец какой-то или австриец. Я на немецком языке читал…

Гриценко коротко поклонился, что можно было принять и за благодарность, и за завершение разговора. И отошел к столу, куда Апанас перенес его саквояж. «Поразительно, – шептал окружной врач. – Поразительно. Невероятно, но это все объясняет»… Думаю, начнись в тот миг залповая стрельба за окнами, он и бровью бы не повел. А я вдруг подумал, что вовсе забыл о медицине для своей экспедиции.

К какому-то конкретному решению прийти не успел. Едва врач оставил меня в покое, ко мне двинулись Тецков с Корниловым. И если купец, похоже, был искренне счастлив, что я остался жив, то казак не был наверняка уверен, что останется жив он сам.

– Ваше превосходительство! – прогудел Тецков. – Не высказать, как я счастлив…

– Вот и молчите, Дмитрий Иванович, – нахально перебил я его. – С понедельника наймите людей, пусть на окна первого этажа поставят кованые решетки. Вам ясно?

Владелец заводов и пароходов понятливо боднул лобастой головой.

– Отлично. Вы, Иван Яковлевич, – на сотника было жалко смотреть, – впредь потрудитесь распределять конвой таким образом, чтоб держать под контролем все возможные пути проникновения. Я ясно выразил свою мысль, или нужно поручить это кому-либо другому?

– Ясно, ваше превосходительство. Такого больше не повторится. Жизнью ручаюсь.

– Хорошо. У вас есть еще один шанс. На сегодня вы свободны.

На щеках хорунжего выступили первые проблески румянца. Щелкнув каблуками, казак торопливо вышел. По-моему, кое-кому из расслабившихся у меня за спиной казачков сейчас не поздоровится. Тецков тоже не стал более мне докучать. Вышел из номера. Может быть, и не так споро, как Корнилов, но не менее целеустремленно.

– Это правда, ваше превосходительство? – тихонько поинтересовался Варежка, успевший к тому времени усесться на табурет возле моего изголовья.

– Ты о чем, Ириней?

– О малюсеньких зверьках, что болезни в наше тело вносят.

– Совершеннейшая правда.

– Чудны дела твои, Господи. И что же, Герман Густавович. Они и вправду хлебного вина побаиваются?

– Спирта. Не вина. И то, только если рану обработать или руки протереть. А вот пить его вредно. От частого его внутрь употребления как раз другие болезни появляются… Ладно. О микробах в другой раз поговорим. Сказывай, что там?

Варежка наклонился совсем низко к моему уху и прошептал:

– Их трое было. Мы труп у окна подобрали да увезли покудова. В тюремном замке в лазарете положили.

– Труп?

– Вы из револьверта своего с одного выстрела ему в лоб. Пришлось лицо умывать. Насилу опознать смогли.

– Опознали?

– Конечно, Герман Густавович. Я же покойного и при жизни знавал.

– И кто же это был?

– Караваев. Кому бы еще к вам в окно лезть вздуматься могло. Я уже и наблюдение с дома барона снять успел. Не к чему теперь-то.

– Поторопился, – поморщился я. – Теперь-то, Ириней Михалыч, самое интересное начинается. Теперь нам с тобой заказчика определить нужно, а единственный след к злодею я пулей своей обрубил.

– Ну, один-то из троих варнаков жив покуда. В себя придет, поспрошаю.

– Вот-вот. Поспрошай. Почему, как уличены были, не прочь кинулись, а на меня поперли? Пожар в торговом ряду – не их ли рук дело? И если – они, то откуда нефть взяли?

– Нефть?

– Масло земляное, горючее.

– Петролиум, что ли? Так это всякий скажет – с озера Масляного. Его там остяки со льда зимой лопатами собирают.

– Ух ты! Обязательно нужно там побывать…

– А вот кто им, Герман Густавович, мысль такую дал – лавки петролиумом полить, чтоб не потухло – это большой вопрос.

– Есть версии?

– Достойных внимания – нет, – огорченно признался Варежка. – Я к барону приглядывался. Но теперь уверен – это не он. Возможность у него, быть может, и была, а вот духу бы не хватило. Да и не поддерживал Караваев с полицмейстером связи. Я бы узнал.

– Где-то ведь они постоем стояли, – покачал я головой. – И кто-то им это убежище приготовил. Не к Акулову же они за адресом обращались.

– Вот и это у душегубца поспрошаю.

– Обязательно. И поторапливайся. С первыми числами мая ты уже в пути должен быть.

– Куда, ваше превосходительство?

– В Барнаул. Там много вкусного горного начальства…

– Спасибо, Герман Густавович, – вдруг искренне обрадовался сыщик. – Давно хотелось.

12. Из грязи

Ничего особенного в ней не было. Обычная икона – потемневшая от времени и сажи лампад доска и невзрачный лик бородатого мужика с глазами смертельно уставшего человека. Говорят, она – икона эта – чудотворная. Будто бы она сама явилась в доме умирающего солдатского сына, принеся тем самым пареньку полное выздоровление. С тех пор, а случилось чудо будто бы в первых годах восемнадцатого века, каждый май-месяц икона совершала небольшое путешествие из Никольской церкви Семилужского села в Богоявленский собор Томска. А в августе возвращалась домой…

Обычная икона Святого Николая. Не светящаяся, не плачущая кровавыми слезами и не дающая негасимый пасхальный огонь. Обычная, но на завтра, с самого утра, тысячи верующих придут на то самое место, где стоял на коленях я. Придут поклониться и попросить. Николай-Угодник, он такой – у него постоянно все что-то просят. Все, кроме меня. Я-то поговорить пришел…

А началось все с Пасхи. Ну, или если быть точным – с ночи перед Пасхой, когда я был легко ранен.

С самого утра святого христианского праздника у меня настолько поднялась температура, что я только шептать и мог. И то только когда Апанас не ленился смачивать мне губы. Так и провалялся до вечера, пока организм сам не справился с инфекцией, наверняка занесенной добрым доктором Гриценко. Окружной врач соизволил явиться меня пользовать, когда я уже куриный бульон с ложечки схлебывал. Потрогал лоб, предложил «пустить кровь», оставил баночку какого-то порошка, немедленно после его ухода отправленного в мусорную корзину, констатировал мое чудесное исцеление и отбыл.

На белоруса подействовало. Коверкая Великий и Могучий, мой новый слуга прямо-таки потребовал от меня, чтоб я будущим же днем отправился к какому-либо святому месту возблагодарить Господа. Я, в общем-то, и не возражал. Тем более что и сам давно хотел побывать на могиле загадочного старца Федора Кузьмича. В мое время часовню на месте упокоения потенциального Александра I восстановили, но не факт, что мощи остались целы. Тут же – все на месте. Можно не сомневаться.

Утром в понедельник, отменив все запланированные встречи, отправился. Мне приготовили только что купленную коляску, казаки помогли взгромоздить слабое еще после лихорадки тело на пышное сиденье, и, разбрызгивая фонтаны грязи, мы двинулись к ограде Богородице-Алексеевского мужского монастыря.

Нужно сказать, что в ночь после Пасхи в Томске прошел первый весенний дождь. Сугробы, где они еще оставались, сжались и обсели. Улицы города покрылись жиденькой, сметанообразной грязью. Губернская столица немедленно приобрела вид глухой деревеньки, с классическими непролазными топями дорог, покосившимися заборами и потемневшими от въевшейся сажи домишками. Одним махом, получасовым дождиком, зимняя гордыня частично каменного, почти европейского Томска плюхнулась мордой в грязную жижу.

Четверка лошадей, запряженных в мою новую бэушную коляску, с трудом пробиралась между заполонившими проезжую часть улиц людьми. Казаки конвоя, как бы Корнилов ни ярился, что бы не обещал им порвать или оторвать, больше разглядывали румяных барышень, чем выискивали затаившегося ворога.

Вниз, вниз по Миллионной до Базарной площади. Оттуда, мимо часовни Иверской Божьей Матери и Магистрата, на Обруб, к Батеньковскому мосту через Ушайку. По набережной к Благовещенской площади, где в Благовещенской, что характерно, церкви вчера надрывался огромный, самый большой в губернской столице колокол. Чуть дальше, из-за спины Дома престарелых и бродяг, или как его еще тут обзывали – Богадельни общественного призрения, вторила Никольская церквушка. И вот уже видно ограду Богородице-Алексеевского мужского монастыря.

Дальше ехать было нельзя. Только пешком. Казаки посрывали мохнатые шапки – и не классические кавказские папахи, и не сибирские треухи – и истово крестились. Вздумай тогда кто-нибудь добить еле живого губернатора – легко бы удалось.

Я тоже хотел, было, картуз снять, да передумал. И так глазели. Лютеранин в ограде православного монастыря. Никак покаяться решил, святую веру принять. Так-то мысль не плохая, только боюсь, отец, со всей прочей родней, не поймет. Герин отец, конечно. Мой-то и не родился еще…

Ох и силен Апанас. Как буйвол. И креститься успевал, и меня за локоток поддерживать. Так-то я ноги успешно переставлял. Только покачивало, как моряка на суше после долгого плавания. Пришлось у слуги помощи просить. Невместно генералу, словно пьяному шататься. Тем более в святом месте.

Четыре резных деревянных столба, украшенных полосками материи и подсохшими вербными ветками. Высокая могила. Простой деревянный крест. Надпись: «Здесь погребено тело Великаго Благословеннаго старца Феодора Козьмича, скончавшегося 20 января 1864 года». И почти незаметный за высохшими еловыми венками, невысокий и невзрачный, в серой застиранной рясе и овчинной безрукавке, старенький плюгавенький попик.

Вот добавить в седину несколько рыжих волосков, переодеть в пасторскую одежду да глаза перекрасить на карие – и получится вылитый пастор лютеранской Томской общины кирхи во имя Святой Марии, Август Карл-Генрих – сам не ведаю, что из этого имя, а что фамилия. Не знаю, отчего я прежде опасался встречи со служителями культа. С пастором вон за три минуты общий язык нашел.

Карл-Генрих ввалился ко мне в гостиничный номер рано-рано утром двенадцатого апреля. В воскресенье. В День Космонавтики, едрешкин корень. Как раз тогда всего меня захватил бумажный водоворот, и в процессе «выплывания» ложился я весьма поздно. И в единственный свой выходной намерен был отоспаться на неделю вперед. А тут – служитель культа, блин. Сами понимаете, встретил я его не то чтобы не ласково, а… Ну вот представьте – сидите вы на берегу тихой речки с девушкой. Тишина, вокруг больше никого нет. Глупости всякие ласковые на ушко ей шепчете. И ей даже нравится… А тут – какое-нибудь назойливое кусачее насекомое. Вроде и ругаться при подруге как-то не комильфо, и тварь эта доставучая лезет.

Вот так и встретились. А Август этот, мало того что понять причину моего к нему отношения не может, так еще и слова русские с польскими путает. Лопочет что-то и Evangelium в меня тычет. Сатаной, правда, не называл – я бы понял. На «уйди, мираж» тоже не реагирует.

Потом уж Гинтар выручил. Перевел с непонятного на понятный. Оказывается, пастор меня на богослужение в кирху звал. То есть хотел, чтоб я оделся и пошел. А, точнее, побежал. Да только я его послал… Не глядя, выдернул бумажку из кошелька и сунул плюгавенькому.

– Помолись за меня, святой отец, – хриплю со сна. – Или для общины чего купи. Ну да сам решишь…

Бумажка червонцем оказалась. Поляк в нее вцепился, чуть псалтырь не выронил. И больше на моем присутствии в храме не настаивал. А я и сам не стремился. Не лежит душа к сумеречным, скучным протестантским кирхам. Не хватает там чего-то, на мой взгляд. Торжественности, что ли. Глаз усталых и мудрых с икон не хватает. Гера, конечно, возражать кинулся. Только на вкус и цвет – фломастеры разные. Как можно о тяге душевной спорить?

Воспоминания о пасторе Августе еще свежи были в памяти, так что завязывать беседу со скромно стоявшим сбоку священнослужителем никакого желания не нашлось. Только вот беда. Прийти-то к Святому Месту я пришел, а вот чего дальше делать?

Вот чего нужно, а главное – можно, делать в обычной православной церкви – я отлично знал. Поветрие такое было – в бытность мою… в прежнюю мою бытность. Менты, генералитет, высшие чиновники и бандиты – все вдруг в церковь потянулись. Татары об Аллахе вспомнили, наши – креститься научились. Не то чтоб мода появилась такая… А так… Как бы – на всякий случай. Оно ведь – по грехам. Когда совесть потихоньку что-то там внутри подгрызает, хочешь – не хочешь, а пойдешь каяться да о прощении просить. Ну, не у людей же, человеков обыкновенных, походя тобой обиженных, а иногда и оскорбленных действием. А куда еще? Вот к Божьему Дому и потянулись.

Иконки пластиковые к приборным панелям джипов лепили, «мерины» и коттеджи освящали. Нечистой силы не боялись – сами кого хочешь напугать могли. Просто – а вдруг? А вдруг есть душа?! А вдруг на том свете найдется кому спросить? Живем-то не вечно. Уж не браткам ли со стрижеными затылками это лучше других известно.

Вот и я на общей волне… И в церковь ходил, и в крестных ходах участвовал. На Крещенье даже пробовал в проруби искупаться – не смог. Не заставил себя опуститься в парящую на морозе воду. Такой ужас эта темная субстанция вызвала, я даже застонал сквозь зубы. Видимо, не хватало веры.

Она, вера – после смерти первой приходит. Когда больше не остается любви и надежды. Так истово верить начинаешь, что были б руки – тысячу лет бы крестился без устали. Только нет Там рук. Там ничего нет. Только ты, триллион таких же неприкаянных душ и Бог.

Вот тогда, на могиле Святого Старца, стоял, думал и попика того тщедушного приближение проморгал. Только что вроде не было, а тут – хоп – стоит рядом. Ручки маленькие на животе сложил, голову по птичьи наклонил и меня, словно чудо какое-то расчудесное, разглядывал. Мистика, блин. Я рефлекторно оглядываться стал. Вдруг еще кто-нибудь присоседился, пока я мыслями отсутствовал.

– Пусть их, – тоненьким, почти детским голоском, чирикнул попик, неверно истолковав мою нервозность. – К святому месту всякий прийти может. Господь Всемогущий агнцев человеческих на своих и чужих не делит.

– Да я, – в горле встал колючий ком, который пришлось выкашлять, прежде чем продолжить говорить. – Да я… Не знаю зачем пришел. Понял вдруг, что надо.

– А как же, – обрадовался старик. – Так-то оно и лучше всего. Так-то оно и правильно. Знать, позвал тебя Старец. Молитву от тебя услышать восхотел, или думу нужную в голову вложить.

– Даже так? – удивился я. – А молитв… подходящих я и не знаю…

– Слов писаных не знаешь, – поправили меня. – А молитву знать и не нужно. Она от сердца к Господу идет. Сердце – оно завсегда людишек мудрее. Ты еще сам и знать не знаешь, чего хочешь, ведать не ведаешь. А сердце уже к Богу потянулось.

Тут он меня совсем запутал. Я окончательно перестал понимать, о чем этот седой воробышек мне толкует.

– Сам-то ты кто будешь? – меняя тему, поинтересовался я.

– Отец Серафим, – ласково щуря небесно-голубые глаза, представился мой собеседник. – В миру Стефаном Залесско-Зембицким звали.

– Поляк?

– Рожден поляком, – тряхнул бородой отец Серафим. – Ныне ужо и не ведаю. Сибирец вестимо, как прочие. Нешто одолели тебя поляки?

– То ли еще будет, – поморщился я. – Летом их в разы больше будет.

– А ты их прости, – принялся наставлять меня поп. – Грех на них. Гордыня их одолела. Их пожалеть и простить надобно. Иисус каждому нищему рад был, блудницу к себе приблизить не побрезговал. Мы же цельный народ, аки тряпку половую, в темный угол спрятать вознамерились.

– Зачем бунтовали? – я пожал плечами и вдруг понял, что, несмотря на отсутствие Апанасовой поддержки, стою себе ровненько, не шатаюсь. Воспаленная рана на ноге не дергает.

– Сказывал же – гордыня одолела. Поперед прочих себя выставить – соблазн велик оказался. В Державе сто народов различных вместе живет – детей к грядущему ростит. Одни оне от ветхости древней ногами отлипнуть не могут. Все им слава Речи Посполитой от моря до моря покою не дает. Блаженные они. Окрест смотрят, а видеть не видят. Прости их. Пожалей.

– Постараюсь, – растерянно, от этакого-то напора, выговорил я. – Кто я – знаешь?

– Как не знать? Один ты такой у нас. Острый. И светлый.

– Это от чего же? Что это значит?

– А и не ведаю, – легко признался Серафим. – Господа спрошу. Он тебя таким сотворил, можа и приоткроет замысел свой… А просьбишку твою, господин мой, не здеся задавать надобно. Старец только в сердце бури гасит и в теле соки быстрей двигает. О чем-нибудь просить его не надобно. Вот скоро лик Николая-Угодника в город принесут – его спросишь. Я тебя позову.

Я ведь сразу поверил. Сам не знал – чего хочу попросить святого, но верил, что надо. И что попик этот маленький не забудет, позовет. Легче как-то стало. Будто и не один как перст во всем мире. Будто рать за спиной моей несметная.

К коляске уже сам шел. Чувствовал холодок в животе, какой бывает, когда силы почти на исходе, но шел. Действительно лучше себя чувствовал, но и не случись того светлого и участливого попика на могиле Федора Кузьмича, все равно, сжав зубы, шел бы. Потому что нужна моему городу Легенда. И свой, особенный, сибирский – таинственный и непонятный – святой тоже нужен. Вот и пусть люди видят Чудо. Пришел, мол, раненый губернатор на могилу… Ну как пришел?! Считай – принесли. Побыл там немного, молитву прочитал, и обратно к карете уже сам шел. Сами видали – впереди всех бежал. Чудо!

На удобном диване в повозке только и позволил себе расслабиться. Пот холодный из-под картуза вытер. Но осанку держал. Изо всех сил.

Велел ехать в присутствие. Дел много. И никто, кроме меня, их не переделает.

И закрутилось. Полторы недели как в тумане. Поломой плюнул и перестал после каждого посетителя грязные следы с паркета подтирать. Все равно следующий же новую дорожку от порога к моему столу натаптывал. Грязь в Томске. Распутица, а галоши только в столицах едва-едва в моду входили. Кузнецов даже статейку в газете написал. Пристыдил купцов магистратских. Потом и я в дело включился. Ненавижу грязь. Непролазные улицы – позор для так называемой губернской столицы. И в этом Гера со мной полностью солидарен. Вызвал к себе городского голову Тецкова с товарищами.

Вообще-то Дмитрий Иванович на меня обижался. Это мне потом подсказали, чего ждал от меня владелец заводов и пароходов. Думал – я упрашивать его стану, умасливать, корабль с баржей для своей экспедиции выпрашивая. А я, разом переломав все туземные обычаи, чисто по-немецки устроил конкурс. Собрал пятерых владельцев транспортных компаний, озвучил цены. И условие поставил – или они сейчас торгуются между собой, и я получаю пароход в обмен на предоплату, или я с солдатами получаю желаемое, а следующей зимой они с казны получат. Может быть.

Адамовский, по щучьему велению, вдруг оказавшийся в Томске, тогда на Тецкова коварно глянул и заявил, что готов отвезти меня с войском куда угодно. И даже там же дождаться, чтоб назад вернуть. Ну, его корысть понятна. Вздумай «комиссионеры» и этому рейсу палки в колеса вставлять, дрова не давать, могут и на плюху от губернского правления нарваться. А то, как власть может при желании нагадить – каждый из крупных торговцев прекрасно себе представлял.

Городской голова немного, с использованием приличных слов, на поляка поругался… Матом крыть, слава богу, в моем кабинете побоялся. И на пол плевать. И с кулаками на конкурента кидаться. Экая незадача…

Миша в справке так сразу и указал – Адамовский. У остальных-то рейсы на всю навигацию уже проданы были. И только Осип Осипович о своих планах общественность оповещать опасался. Дела у него неблестяще шли. Купцы на Ирбит другие пароходы фрахтовали – боялись, что гризли Тецков может и еще чего-нибудь учудить, а не только топливо котлам не давать. Так что мое предложение по сути поляка от банкротства спасало.

В общем, к 20 мая – дню, когда в Томске должна была официально начаться навигация, у тецковских пакгаузов меня должен был ждать шестидесятисильный пароход «Уфа» с баржей на прицепе. Я не возражал, если барж окажется две – корабль был достаточно мощный, чтоб тащить против течения обе. Только просил сразу предупредить потенциального заказчика, что караван будет двигаться медленно. Казаки намерены были взять с собой больше двух сотен лошадей, а их нужно было ежедневно вываживать по твердой земле.

У выделенной командиром Томского линейного батальона полуроты тоже было несколько животных. Все припасы на спинах солдат не унесешь.

А! Кстати! В полуроте оказалось сорок пять человек. Большая часть из этих отправляемых подполковником Владимировым на край света солдат были евреями. Кантонистами. Это такие люди, которых с раннего детства отбирали из еврейских семей и отдавали на обучение в кантонистский батальон. По достижении совершеннолетия, лет этак в 16–17, мальчиков зачисляли в Российскую императорскую армию. Чаще всего в инвалидные или линейные роты по окраинам обширной державы.

А командиром моих новых подчиненных был определен фельдфебель Герцель Цам. Фельдфебель – это воинское звание такое, а не фамилия. Что-то среднее между старшиной и старшим сержантом в Советской Армии. А может быть, и то и это. В любом случае Герцель Янкович, в свои двадцать два года, управлял ротой исключительно. Его подразделение считалось лучшим в батальоне. И конечно, на девяносто процентов состояло из евреев.

Мне, в общем-то, было все равно. Хоть из зулусов. Оружие и амуниция – в идеальном состоянии. Дисциплина на высоте. Список требующихся в походе припасов составлен был Цамом грамотно и вдумчиво. Что еще надо?

Организовал моей полуроте отдельное от батальона размещение. Попросту арендовал пустующий склад неподалеку от причалов. Туда же свозились заготовленные припасы. Круглосуточная охрана, кстати, оказалась не лишней. Мой склад дважды пытались обворовать. Кончилось это двумя лишними безымянными могилками у кладбищенской оградки. Еврей с ружьем – страшное дело.

Тецков на меня обижался, но пришел. И пристяжных своих привел. А я, со своей стороны, пригласил губернского архитектора Македонского и инженера, капитана Юрия Ивановича Волтатиса. Первого, чтоб попенял лишний раз на грязюку уличную, а второго – из-за любопытной схемы, которую капитан принес мне в приемную на следующий же день после выхода «Томских губернский ведомостей» с кузнецовской статьей. На чертеже изображен был так сказать разрез дороги – «пирог», как говорят строители. Песчаная «подушка» в самом низу, потом щебень, и уже поверх – толстый слой утрамбованного отсева. Отсев – это смесь песка и мелкой щебенки. Им еще дорожки в парках посыпают. В слежавшемся, или хорошо утрамбованном варианте отсев замечательная штука. Только колес боится и промоин. Но мне идея Волтатиса понравилась именно как временная схема. И решающая проблему распутицы. А если отсев вывернут телегами или дождевыми водами размоет, так и бог с ним. Долго ли подсыпать нового? Зато стоимость такой облегченной мостовой для нищих оказывалась чуть ли не в двадцать раз ниже брусчатки. А количество улиц в растущем городе заставляло надеяться, что несколько сотен безработных окажутся занятыми на много лет вперед. А там или асфальт сумеем положить, или нормальный цемент сварим, чтоб искусственную брусчатку делать.

Отдал капитана и его схему в магистрату. Карбышев уверял, что в казне Томской управы не меньше ста тысяч лежат мертвым грузом. Вот и пусть раскошелятся. Весь будущий проспект Ленина, а пока Садовую, Почтамтскую и Миллионную за сотую часть этих капиталов можно в порядок привести. Хитрые купцы поинтересовались только, готово ли губернское правление взять на себя расходы по устройству новой «мостовой» возле своих многочисленных учреждений? Признал, что это справедливо. Не велики деньги, чтоб спорить.

С инженерами и архитекторами я вообще стал часто встречаться. Едва ли не чаще, чем с Цамом и Суходольским. Казачий начальник тоже строителей теребил. Копировал проекты всевозможных мостов. Кто его знает, какой удобнее окажется на Чуйском тракте применить. Похоже, строить дорогу майор решил всерьез, что меня только радовало.

А с Македонским, городским архитектором Александром Ивановичем Зборжегским и Гинтаром мы обсуждали проекты новых зданий – двух доходных домов для Фонда и моей усадьбы. Артели строителей к началу мая уже приступили к земляным работам, а выбранные для поставки кирпича заводы набирали новых рабочих. За лето трем заводам нужно было произвести более миллиона кирпичей. Горячие деньки настали и на томских лесопилках. Заготовленные и подсушенные за зиму бревна требовалось распустить на доски или брусья. В отсутствие литых железобетонных конструкций, все перекрытия в зданиях делались деревянными.

И если с доходными домами особых вопросов не возникало, то с планами губернаторского дома мы просидели долго. Во-первых, я настаивал на исключительной архитектуре, а не как это делалось в те времена – брался готовый эскиз из «рисунков высочайше утвержденных образцовых фасадов» и адаптировался под земельный участок. Так, например, дом Асташева строили. Я же хотел нечто совершенно отличное. И добился своего.

Еще больше споров вызвало предназначение помещений. Я хотел обширные подвалы под архив и встроенный сейф. Зал для занятий спортом. Небольшой зал приемов, кабинет и множество гостевых спален. Оказалось, что я совершенно забыл о нуждах слуг – горничных, денщика, личного слуги, конюха и каретника. Поменяли и сразу вспомнили о собственно каретах и конюшне, дровяном сарае и амбаре. Домина увеличивался в размерах, расползаясь по отведенному под него участку, пока я не смирился с мыслью, что садика, даже совсем небольшого, у меня не будет.

Зато, я выторговал себе сразу два черных хода. Объяснил тем, что не намерен терпеть непрестанное хлопанье парадными дверьми от снующих туда-сюда слуг. Инженеры пожали плечами и согласились. У каждого свои тараканы, и каждый сам должен их ублажать.

А о дополнительных способах покинуть усадьбу я задумался после устроенной коллежским секретарем Пестяновым, известным в узких кругах под прозвищем Варежка, глобальной облавы на всевозможных, окопавшихся по окраинным притонам, варнаков. О том, что «сети» доморощенного Пинкертона расставлены всего на одного человека, пять сотен казаков, роту пехотинцев и тридцать полицейских оповещать не стали. В Тюремном замке было еще много свободного места.

Очнувшийся уже в тюрьме, единственный оставшийся в живых участник на меня-любимого покушения любезно сообщил, что проживали они в задних комнатах публичного дома на Малой Кирпичной. И что часто контактировали с тамошним воровским сообществом. И даже будто бы один из подпольных главарей этой «мафии», некий малоуважаемый господин по кличке Красненький, приносил Караваеву с компанией сведения о моем распорядке дня, пристрастиях и месте обитания. Приносил написанными на канцелярской бумаге, хорошим, легко читаемым почерком с характерными бюрократическими оборотами речи. Это ли не повод повстречаться с Красненьким?

Я не перестаю поражаться способностям моего Варежки! Никаких заплечных дел мастеров в Томске не имеется, признания из шантрапы и шаромыжников выбиваются старыми добрыми кулаками или кнутом. Но моему чиновнику особых поручений при губернском совете даже силу применять не потребовалось.

Поначалу-то варнак даже имя свое назвать отказался. Ругался на русско-польском, обещал все кары небесные, стращал недовольством какого-то жутко важного господина, способного Варежку в бараний рог согнуть. Интересно было наблюдать за молодым Арчи Гудвиным, абсолютно уверенным, что самый главный господин в губернии – это я.

– А знаешь ли ты, бродяга, – ласково спросил сыщик у рычащего бандита. – Кого именно вы убивать-то шли?

– То мне не к чему знать, szumowiny d′âvolovo. Какой-то kiepski pies – купиец али барига. Не все ли одно?! За живот схизматика Bóg nie będę oceniać.

– Да-а-а? – удивился Варежка. – Так ты даже не знаешь, за покушение на кого в петлю голову сунул? За убийство государева генерала и губернатора судьи снисхождения не ведают…

– Szef prowincji? – отшатнулся убийца. – Nie oszukali mnie?

– Экий ты, братец, доверчивый. Дружбаны твои, поди, и добычей обижают?

Вот тут пленный враг, и разговорился. Выяснилось, что зовут его Анджей Завадский. Сам из мещан Гродненской губернии. Сослан на поселение в Сибирь за участие в грабежах и нападениях на военнослужащих Русской императорской армии. С места поселения бежал. Прибился к ватаге Караваева. Короче – вел активную работу по самоуничтожению.

Много сведений из варнака удалось вытянуть, касающихся укрытий банды вдоль Сибирского тракта. Ни о каких спрятанных главарем сокровищах Завадский не знал, но именами хозяев выселок, укрывавших добычу, охотно поделился. Так же как и приметами хитрохвостых купцов, не гнушавшихся скупать награбленное.

Но больше всего беглого поляка возмущало, что задаток, полученный покойным Караваевым за мою смерть, достался городской полиции. Опасаясь чего-то, атаман перед выходом на дело делить еще не «заработанные» деньги отказался, а пухлую пачку ассигнаций зачем-то таскал с собой.

Одной безлунной апрельской ночью пять сотен казачков тихонько оцепили исторический район Томска со звучным названием Кирпичи. Потом к месту облавы вызвали «по тревоге» большую часть полицейских и караульную роту. Губернский прокурор, расположившись в четвертом, Болотном, полицейском участке, приготовился к приему многочисленных, хоть и не добровольных, посетителей. Когда все было готово, по сигналу – одинокому удару колокола с Троицкой церкви, кольцо оцепления стало сжиматься.

По данным местного полицейского урядника, в прочесываемый район попало не более сорока землевладений. Вся операция длилась почти сутки, в течение которых я успел четырежды отлучиться и вернуться обратно. И, естественно, по закону подлости, самые интересные и напряженные моменты, также числом – четыре, случились именно в тот момент, когда меня рядом не было.

Когда полуголые, в хорошем подпитии, проститутки напали на пятерку осматривающих их «заведение» казаков и, пуще кошек, расцарапали служивым физиономии – я, по просьбе Гинтара, проверял ведомости доплат для губернских чиновников. В канцелярии Фонда уже имелось несколько жалоб на бюрократические «фокусы» некоторых моих подопечных, и стоило как-то показать остальным, что этакий «цирк» может обойтись весьма дорого. Решили составить общие списки с указанием сумм и вывесить их в доступном месте, для всеобщего обозрения.

Кстати, мой седой прибалт совершил небольшое экономическое чудо. Как я уже говорил, в казне Фонда различных, более или менее добровольных, пожертвований собралось на сумму чуть меньше ста тысяч рублей ассигнациями. По меркам Томска – огромная сумма – эквивалентная целой улице деревянных усадеб, или трем пароходам, или полугодовому жалованью всех чиновников всех присутственных мест губернии. Вполне сравнимая с общей казной Сибирской столицы и всего на пару десятков тысяч меньшая, чем годовой бюджет самого Томска.

Так вот. Господин Мартинс распределил деньги следующим образом: половина была помещена на счет в Сибирском общественном банке и предназначалась для оплаты расходов на строительство зданий. Небольшая часть из оставшихся была отложена для первой, майской, выплаты. А остальное – роздано в долг под проценты нуждающимся в увеличении оборотных средств купцам и промышленникам. Под залог адекватных долей в их предприятиях. Все документы были оформлены со всей тщательностью, зарегистрированы в магистрате, у окружного судьи и у прокурора. Как-либо оспорить залоги у нечистоплотных дельцов ни за что бы ни вышло.

Выплаты процентов по займам должны были совершаться один раз в месяц, и только наличными деньгами. И за май-месяц капитал Фонда должен был увеличиться на триста рублей. А с учетом приобретенных земельных участков – так и больше. Учитывая, что я полагал нормальным, если первый год моя затея будет действовать в убыток, бывший слуга поступил наиболее эффективно. Так что, заняв время финансовыми отчетами и списками чиновничьего люда, я ничуть не жалел, что пропустил «лицораздирающую» сцену из «Бабского бунта».

Ближе к обеду на сакраментальный вопрос одной из досмотровых бригад: «Где они?» управляющий одного из притонов ткнул пальцем в закрытый люк подвала. Но стоило тяжелой крышке открыться, как из тьмы раздались выстрелы. У откровенно радующихся развлечению казаков был четкий и недвусмысленный приказ – татей брать живыми. Потому палить из ружей в ответ они не стали, а принялись сбрасывать вниз тлеющие связки тряпок и соломы. Когда внизу стало совершенно нечем дышать, лиходеи полезли к свету и чистому воздуху. Где их уже ждали нагайки и крепкие веревки. Красненького среди арестованных не обнаружилось. Но полицейские не переживали – среди «детей подземелья» были не менее колоритные личности.

Рассказывают, что дым поднялся такой, что соседи, решившие, будто начался пожар, побежали к колокольне бить тревогу. Нужно отметить, что полицмейстер прибыл вперед пожарной команды. Был бледен, как снег и непочтителен. Ругался матом и лез драться. Его можно было понять – ставить барона в известность о намечающейся зачистке, по понятным причинам, никто не стал, а пожары плохо влияли на его карьерные перспективы.

Во время тренировочного возгорания я кушал в ресторации неподалеку от магистрата. Подавали бурятские «манты» – буузы. Отменная штука, если правильно приготовлены. Рекомендую. Городскому голове Дмитрию Ивановичу Тецкову они понравились гораздо меньше, чем мне, но он воспитывался в староверческой строгости – ему обилие специй показалось непривычным.

Обсуждали проект развития города, мостовые и порт. Тут-то и выяснилось, что после середины лета, когда уровень воды в Томи резко падает, грузовые суда все равно могут дойти только до Черемошников. Это пригород тогдашнего Томска, верстах в четырех-пяти к северу от почтамта. Там «Пароходство Н. А. Тюфина» базируется. И всем остальным приходится приплачивать хитрому Николаю Алексеевичу за дозволение причалить и разгрузиться. Потом уж, мелкосидящими паузками грузы стаскивались к набережной. И вот если таки построить современный портово-логистический комплекс, то, по мнению Тецкова, хотя бы пару месяцев пароходники станут туда подходить. Хотя бы чтоб не поважать конкурента.

Я имел свое собственное мнение, но делиться им с городским головой не торопился. Ждал, пока он не предложит долевое участие в строительстве инфраструктуры.

Письма в Министерство путей сообщения касательно гидрографических исследований сибирских речных путей я уже давно отправил. Ответа еще не было, но так быстро я реакции столичных бюрократов и не ждал. Все-таки «толкачом» так и не обзавелся, а без него дело могли рассматривать годами.

Ну да не в этом дело. А в том, что по законам Российской Империи, для транспортных компаний, использующих разведанные и соответствующим образом размеченные водные пути страны, назначался «водяной сбор». Вовсе не обременительный – четверть копейки с пуда, но платиться он должен был в месте погрузки речного судна. И естественно, чиновник не станет бегать вдоль всего берега, чтоб получить положенное. Потому и единый порт, со специальным помещением для сбора пошлины, просто обязан будет существовать, когда Обьскую речную систему включат в реестр водных путей Империи. Хотят того враждующие владельцы пароходов или нет. Иначе за неуплату можно и корабли арестовать…

Тецков мялся и прямо предложить участие в строительстве не спешил. Ну и бог с ним. К осени должен был созреть, а пока, с приближающимся началом навигации, у него и так забот полон рот.

Во время обыска караваевского убежища мы с Кузнецовым обсуждали готовящуюся статью о покушении на меня-любимого и последующие за этим действия губернского правления. В том числе эту самую облаву в Кирпичах. Нужно сказать, новость о стрельбе в «Сибирском подворье» разошлась по городу со скоростью лесного пожара, постепенно обрастая причудливыми слухами. Мои «скауты» – пацанва из приемной – приносили Мише всевозможные варианты. К моему удивлению, большинство томских обывателей целей доморощенных террористов не разделяли. Ничего хорошего или плохого я томичам сделать не успел, но меня все-таки жалели, а неудачливых убийц однозначно прописали в аду.

Самая экзотичная из народных версий, что будто бы покушение – это месть ссыльных поляков, тем не менее, оказалась самой живучей. В некоторых питейных заведениях вынужденных переселенцев отказывались обслуживать, а кое-где даже и били. Благо до стрельбы дело не доходило, чего я всерьез опасался. Оружия в городе было немеряно. Только на Почтамтской оружейных лавок штук пять имелось в наличии.

В чиновьичьей среде тоже полно было господ с польскими фамилиями. И смех, и грех, но большая их часть тут же кинулись ко мне на прием с выражениями почтения и пожеланиями скорейшего выздоровления. Логичный подход. А вдруг я слухам поверю и отправлю, со злости, этих «поляков» в Нарым с остяков по три шкуры ясака собирать? Это, кстати, вовсе не красивый оборот речи. С инородцев севера губернии действительно был назначен такой налог – три шкурки ценного пушного зверя. Или по тридцать белок за одну ценную.

Вот мы с редактором неофициальной части «Ведомостей» и придумывали, как именно нам народ успокоить, силу власти продемонстрировать и пламя межнациональной розни притушить. Тут в голову и слова преподобного Серафима пришли. Подкинул я Кузнецову идею интервью у епископа Томского и Семипалатинского Порфирия взять. И чтоб его преосвященство обязательно по поводу поляков что-нибудь примиряющее высказал. Мне погромы по национальному признаку в Томске не нужны.

Пока журналист, а по совместительству еще и преподаватель словесности в гимназии, записывал тезисы будущей статьи, мои казачки собрали все имущество банды Караваева, включая заботливо упакованные в кусок кожи записки от неведомого «пособника», с пару больших тюков и передали добычу Мише Карбышеву. И так уж получилось, что из-за этого арест пытавшейся пойти на прорыв группировки Красненького тоже прошел вне моего участия. Потому что именно в это время я ругался и спорил с майором Кретковским.

Киприян Фаустипович явился на все готовенькое и сразу заявил, что организация покушения на высшее должностное лицо имперской провинции – суть преступление против Империи и основ императорской власти, а посему из ведомства Министерства внутренних дел жандармским корпусом изымается. Мол, дальнейшее расследование берет на себя Третье отделение. И, да – конечно, о результатах меня всенепременнейше известят. Ежели в сведениях не отыщется государственной тайны, конечно…

Я подозревал, что, перехватывая у меня это дело, человеко-крыс попросту прикрывает кого-то. Я кричал, что нет тут никакого государственного преступления, а просто троица непримиримых придурков отправилась мстить за разгром их отряда на Московском тракте. Я доказывал, что, пока не получу известий от Красненького, останусь под ударом – заказчика-то покушения мы с Варежкой так и не сумели вычислить. Я жаловался, что как охранять меня от вражьей пули, так жандармов нет. А как заговорщиков выловили – так вот они. Нарисовались, хрен сотрешь.

Жандарм слушал меня молча, с какой-то совершенно путинской полуулыбкой. И потом предъявил предписание от генерала Казимовича. Посоветовал отправляться на Алтай, как и планировал, а к концу лета уже все и прояснится с этими «польскими душегубами». Тут-то я все и понял. Кретковский учуял запах польского заговора, только понять не мог, с какой стороны тянет. А что? Вполне себе вероятное дело. И на бдительности тоже можно карьеру сделать.

В тот же день мой пленный варнак из тюремного замка пропал. Пришли пара угрюмых господ, показали смотрителю, уряднику Александрову, приказ от шефа сибирских жандармов и Анджея забрали. А записочки Миша сразу майору передал. Вот так наше с Пестяновым расследование и закончилось. Через день Варежка уже в сторону Барнаула выехал. Секретаря моего в цели командировки чиновника по особым поручениям не посвятили. Не было ему больше веры.

Он пришел потом, с видом напроказившей собаки, встал у порога.

– Я все понимаю, Миша, – сказал я тогда. – Трудно быть слугой двух господ. Я понимаю – меня ты еще плохо знаешь. Наверняка не разобрался еще – кто я такой и чего хочу. А с майором – давно знаком… Потому и не могу на тебя сердиться… Прошу только. На будущее. Прежде чем затевать что-нибудь подобное – приди, скажи. Запретить докладывать твоему начальству о моей деятельности не имею права. Но хотя бы уж быть готовым к неожиданным поворотам…

Карбышев постоял еще секунду, поклонился и выговорил:

– Я понял. Простите, ваше превосходительство.

– Иди, работай, – устало улыбнулся я. Тяжело мне этот день дался. И рана продолжала слегка беспокоить. Так что ничего удивительного, что за делами я совершенно позабыл о моем «узнике совести» – присланном из Санкт-Петербурга присяжном поверенном.

Только в среду, двадцать девятого апреля, часа в четыре пополудни, по пути из цейхгаузов Томского линейного батальона, взглянул на торчащую над серой глыбой тюрьмы маковку Никольской церквушки – вспомнил. И немедленно велел сворачивать с Большой Садовой на Тюремную.

Лазаря Яковлевича я нашел сильно похудевшим. И присмиревшим. Две недели в камере, в компании с безобидными бродягами, явно пошли ему на пользу. Вообще, конечно, это я совесть таким образом успокаивал. Стыдно было до жути. Не того, что отправил стряпчего в холодную, а то, что забыл о живом человеке. Так бы и сидел, страдалец, если б я золоченый купол не разглядел.

Арестанту вернули ремень, шнурки и шарф. Со склада принесли чемодан с вещами и портфель с бумагами.

– Вас разместят в номере по соседству с моим, – злясь на себя, выговорил я, когда Воронцову помогли усесться в мою коляску. – Завтра утром оформим то, зачем вас сюда послали. Как почувствуете себя в силах, сможете отправиться в Санкт-Петербург. Документы и подорожную вам выправят. Густаву Васильевичу я телеграфирую. Вам все ясно?

– Да, ваше превосходительство. Конечно, ваше превосходительство, – заглядывая в глаза, смирившийся со своей участью стать пешкой в играх генералов, со всем соглашался стряпчий. – Позволит ли ваше превосходительство, просить его о пустяковом одолжении?

– Слушаю вас, господин поверенный.

– В камере… ваше превосходительство позволит начать издалека?

– Без излишних подробностей, пожалуйста, – я был всерьез заинтригован началом. Было действительно любопытно, как сильно повлияло это краткое заточение на прежде самодовольного наглого юриста. Но всю дорогу слушать его разглагольствования желания не было.

– О, конечно, ваше превосходительство. Я не смею испытывать ваше терпение… Вашему превосходительству должно быть известно, что в тюремных камерах заключенные придерживаются определенных традиций?! Арестанты образуют некие группы. Так называемые «семейки». И я тоже попал… Гм… Будучи наказан за собственную глупость и невоздержанность… Ваше превосходительство! Прошу меня простить!

– Будем считать, Лазарь Яковлевич, что это было оригинальное лечение от болезни… неверного понимания жизненных реалий.

– Истинно так, ваше превосходительство. Истинно так! О том же самом мне мои «семейные» и говорили. Это оказались замечательные люди! Два Николая Бесфамильных. Они помогали мне, чем могли. Утешали, молились вместе со мной, делились съестным…

– Арестантов недостаточно сытно кормят?

– После суда, ваше превосходительство – никто не смеет жаловаться. Те же, чья степень вины перед законом еще не определена, страдают.

– Я проверю.

– Благодарствую, Герман Густавович. Однако я хотел просить вас об участии в скорейшем рассмотрении дел моих сокамерников. Более ни о чем просить ваше превосходительство не смею.

Ух, ты! Он оказался человеком лучшим, чем я о нем думал. Едва покинув ворота тюремного замка, просить о других – это показатель. Мне же ничего не стоило дать указание прокурорским ускорить рассмотрение дел этих несчастных. На имена воронцовских «семейников» я не обратил никакого внимания. А зря. Если это не было намеком от Господа, то я тупая безмозглая скотина.

Тридцатого утром, в присутствии губернского прокурора Гусева и окружного судьи надворного советника Павла Андреевича Пушкарева, стряпчий оформил все необходимые доверенности. Документ о том, что я, Герман Густавович Лерхе, передаю всеобъемлющее право распоряжаться принадлежащим мне пакетом акций Южно-Уральских Кауфских железоделательных заводов, числом двести двадцать две, заверили печатями Томского губернского правления и Томского суда. После обеда Воронцов уже сходил с парома на левом берегу Томи в районе Верхнего перевоза.

Кстати сказать, Герин отец продал 347 акций, 222 моих и 125 принадлежащих Морицу, наследнику основателя этих самых заводов, Николаю Петровичу Демидову, за триста восемьдесят семь тысяч рублей. Около двухсот имеющихся у него на тот момент в руках акций молодому поручику уступил и барон Штиглиц – глава и владелец банкирского дома «Барон Штиглиц с К°». И давнишний друг старшего Лерхе. А так как у Демидова-младшего давным-давно, кроме офицерского жалованья никаких доходов не было, тот самый барон, кроме того служащий Председателем Совета Государственного банка Империи, выдал на покупку относительно ценных бумаг кредит. 31 августа 1864 года последовало Высочайшее распоряжение вновь взять Кауфские заводы в казенное управление с назначением их в публичную продажу на удовлетворение так и не выплаченного полностью казенного долга. Однако и кредит в Госбанке, тем же самым Высочайшим рескриптом Николаю Демидову был прощен. Держатели остальных, без малого двух тысяч акций, не получили ничего. Такая вот локальная социальная справедливость…

К началу июля небольшая мастерская в предместьях Санкт-Петербурга начала выпускать небольшие партии папок-скоросшивателей, скрепки и дыроколы. Сначала новинкой заинтересовалась канцелярия Военного министерства. Еще один старый приятель отца, действительный тайный советник Иван Давидович Якобсон, бывший генерал кригскомиссар, то есть главный интендант и логист армии, а ныне член Военного Совета и одновременно управляющий Комиссариатским департаментом, немало тому способствовал. К началу осени мастерская превратилась в фабрику с числом рабочих в восемьдесят человек и приносила не менее пятидесяти тысяч рублей ассигнациями в месяц. Я, как главный акционер и владелец привилегии, стал богатым человеком даже по меркам столицы.

Пока же шел последний день апреля, и я о будущих доходах даже не подозревал. К обеду Миша принес запечатанный конверт, в котором рукой Василины было написано: «Из сведений «Военного инвалида» – Наследник Престола, Его Императорское высочество, великий князь Николай Александрович, с началом лета отбывает в длительное путешествие по Европе».

Записку я тут же сжег.

Это был третий Николай за последние два дня, и игнорировать подсказки «руководства» я больше не мог. Тем не менее, спустя всего пару часов появился Николай и четвертый. Явился Серафим и сообщил, что у меня будет не более часа на следующий день рано утром, за тем, чтоб, не привлекая излишнего внимания, помолиться у чудотворной иконы Николая-Угодника. Он все понимал, этот странный, писклявый воробышек в рясе. У лютеран сложные отношения с изображениями Бога или святых. Совсем не хотелось прослыть ненормальным лютеранином.

И вот я стоял на коленях перед… Перед своей Судьбой, наверное.

Все, что я успел натворить в этой, новой для меня, жизни не так уж и сильно могло изменить историю. Ну, был Герман Густавович Лерхе – томский губернатор. Поддерживал промышленность. Старался дружить с купцами, враждовал с бароном Пфейлицер-Франком и ловил несчастного Караваева. Собрался съездить в турпоход на юг Алтая. И что? Это даже не капля в море, это атом во Вселенной. Ничто. История складывается из переплетения судеб миллионов, миллиардов людей. Каждый в какой-то мере влияет на всех других и на те символы, что навеки выбиваются на скрижалях.

Просто у всех эта мера разная. Вася Пупкин из деревни Гадюкино, Зачуханского уезда, Тьмутараканского округа, Окраинной губернии, ни разу в жизни так и не побывавший в городе, оставит след лишь в своих потомках. И то, при условии, что они выживут. А в честь королевы Британской Империи, любящей своего мужа, принца Альберта, до умопомрачения, дурнушки Виктории, назовут целую эпоху.

Моя мера, пусть я даже и не последний человек в Сибири – тем не менее – не более чем строчка в учебнике «Для студентов и преподавателей специализированных вузов». А вот наследник Престола, великий князь Николай Александрович – это глыба, продавливающая ткань Истории. И все-таки в то зябкое утро именно от меня зависело – появится ли в школьных учебниках «Эпоха царствования Николая II Александровича» взамен «Эпохи Александра III».

Но если бы только выбор между двумя потенциальными государями был поводом для раздумий – я уже писал бы письма по заранее, давным-давно приготовленным адресам. К сожалению, все было намного-намного сложнее.

Перво-наперво мне нужно было решить – станет ли лучше моей стране, останься Николай жив.

В той книжонке, под влиянием которой я вообще вспомнил о грядущей трагедии в Монаршей Семье, царевич описывался, как весьма умный, прекрасно образованный, добрый и тактичный молодой человек. Однако об усопших редко говорят плохое. Тем более, о тех из них, кто ушел в столь юном возрасте. В справке же Василины о личности великого князя нашлось замечание, что этот двадцатилетний парень – скрытен и хитер. Со дня официального провозглашения его Наследником Престола, ни единым словом или намеком, он не дал понять, к какой именно партии – либералов-реформаторов или консерваторов-ретроградов – тяготеет. Великий князь Константин Николаевич – лидер и символ реформаторов – приходится Николаю дядей. Но никаких слишком уж тесных контактов они не поддерживают. С другой стороны, Костя Победоносцев – один из воспитателей Наследника – ярый приверженец промышленного развития России. Главный же руководитель воспитания цесаревича граф Сергей Григорьевич Строганов – большой патриот Державы, председатель Московского общества истории и древностей российских. Ежегодно снаряжает на свои деньги археологические экспедиции. Основал недавно Императорскую Археологическую комиссию. В 1861 году, после обнародования Манифеста, дал вольную почти двумстам тысячам крепостных. Из них почти пятидесяти тысячам – без каких-либо выкупных платежей.

Достойный, короче, человек. И учителей Наследнику подбирал тоже не только по уму, но и по сердцу. Один из них – учитель словесности – Федор Иванович Буслаев – личность прямо-таки одиозная. Яркая. Собиратель былин, легенд и сказаний. Проповедник славянофильства, из тех, кто всерьез полагает, что Россия – родина слонов. Была бы у моего Герочки фамилия Иванов – я бы не переживал. Но Господь дал мне, потомку томских кержаков-чалдонов, в новой жизни тело лифляндского немца – Лерхе. И вот доказывай потом, что не верблюд и семья наша, за сто лет российского гражданства давно обрусела… А если учесть, что отец Герин в свите принца Ольденбургского состоит – так сказать, «председателя» германской партии при дворе, так и вообще. Как бы, сохранив такого наследника, не пришлось потом подыскивать другую страну пребывания.

Вряд ли, конечно. Слишком уж много подданных у русских царей носят германские фамилии. С Петра Великого считалось, что немцы – опора трона. Обязанные Романовым своим положением, не любимые народом, пришлые люди действительно оставались наиболее надежной частью дворянства. Я уж не говорю, что одним из адъютантов царевича, вместе с младшим князем Барятинским, служит барон фон Рихтер, а секретарем – Федор Оом. Оба из курляндских немцев. И нет никаких сведений, что «работодатель» своими подчиненными недоволен. Рихтер приставлен к Николаю императором, а секретарь – матерью, но не дай бог им оступиться – ни царственный отец, ни императрица держать подле любимого сыночка их не станет.

О брате Николая, Александре, известно тоже не много. Сильный. Нескладный и неловкий. Очень любит старшего брата и пребывает под полным его влиянием. В книжонке пятнадцать лет его правления описываются двумя абзацами. Царь-Миротворец – не вел ни одной войны. Расцвет промышленности и торговли. Стабилизация экономики. Строитель железных дорог. Но придавил революционное движение так, что и пискнуть без разрешения не смели. Такую контрреволюцию устроил, так пружину сжал, что стоило его сынуле чуточку вожжи отпустить – тут же и рвануло. Александру бы грамотного политтехнолога в помощь, чтоб и бомбистов всяких к ногтю, и чуточку свободы в массы – цены бы этому царю не было!

Но он хотя бы имел возможность проявить свои способности. Николай этого был лишен. И какова вероятность, что младший брат лишь неумело воплощал идеи старшего? Мог же наследник делиться мыслями хотя бы с любимым братом. Так что это вполне может оказаться правдой.

Ну, ладно. Допустим, Николай достоин получить трон. Но получит ли? Не в том смысле, что случится переворот и от власти юношу ототрут. Это в России девятнадцатого века – просто фантастика. Но поставленный уже после смерти диагноз – спинномозговой менингит – это реальность. И даже если сейчас, весной 1864 года, за год до смерти парня в той, другой, истории, болезнь еще не проявила себя в полной мере, вопрос вопросов – способна ли нынешняя медицина бороться с недугом? Что толку бить в набат, если амбар все равно сгорит?

Будь я каким-нибудь врачом из двадцать первого века, может, и имел бы представление, как добыть антибиотики из хлебных корок. Но я – чиновник. Профессиональный. И из медицины знаю только, что руки нужно мыть перед едой, раны мазать спиртом, а алтайский золотой корень на водке лучше виагры. Кстати! Если настой этого волшебного корешка и гм… вялого поднять может, так почему бы на полудохлом наследнике не испытать?! Хуже уже вряд ли будет…

Так. Похоже, решение я уже принял. Теперь стоит решить, как именно мне выручать парнишку. И что мне за это будет.

Вариант первый – самый для меня хреновый. Задаем простой вопрос: как могло такое случиться, что старший любимый сын уже много лет болен, периодически проводит в постели по неделе и больше, мучаясь болями в спине, а родители не в курсе? Он же не на другой планете проживает, и общаются они не посредством радиосигналов! Больше того! Идиот-врач назначает пациенту купание в холодном Балтийском море. В мое время любой придурок знает, с воспалением переохлаждение организма – смертельно опасная игра. А лейб-медик, врач-терапевт, профессор медико-хирургической академии Николай Александрович Шестов об этом даже не подозревает? Как вообще это стало возможно?

Допустим, Шестов давно понял, что с его единственным пациентом происходит и боится огласки, как признания собственной некомпетентности. Возможно? Я бы сказал – нет, если профессор не дурак. Потому что любую некомпетентность или халатность любой грамотный врач легко объяснит малопонятными терминами так, что еще и героем себя выставит. «Скоротечная абсорбация дисактивной инфлюэнции – скажет и потрет усталые глаза. – Трое суток без роздыху я боролся, ваше императорское величество, с коварной болезнью. Но, видно, Господу было угодно»… И всего делов-то. Медаль на пузо, пенсия и благодарственные письма.

Получаем странный и даже страшный итог: царствующие родители прекрасно осведомлены о том, что Никса – не жилец. И дело лейб-медика всего-навсего спровадить неудобного парня на тот свет быстро, эффективно и, по возможности, безболезненно. Саша, пусть и не такой умница и красавец, как Коля, зато – здоров как бык… Страшно? Еще как! А теперь – представьте меня в этой схеме со своими тревожными письмами. Кем я стану для давно все предусмотревших царя с царицей? По меньшей мере – человеком, лезущим не в свое дело. И слишком много знающим. А значит, достойным поста губернатора Аляски. И это еще не самое плохое назначение было бы. Подозреваю, что все может закончится шелковым апокалипсическим шнурком на шею или прорубью в Неве.

Однако, что мы видим в той, уже случившейся, истории моего мира? После смерти наследника, доктор Шестов вылетает из лейб-медиков, как пробка из Асти-Чинзано. И профессуры лишается. Оставшиеся одиннадцать лет жизни проводит в каком-то небольшом городке вроде Пензы земским доктором. Если этот товарищ был вовлечен в «заговор родителей», то я угол дома. Разве так благодарят за честно выполненное политическое убийство? Но тогда выходит, что и не было никакого заговора. Ибо, никто другой, кроме нашего профессора, такое дело провернуть бы не смог.

И тут возникает вариант второй – героический. А что если Никса, и правда, не был так уж болен до своей поездки по Европам?! Что если заговор таки существовал, но не родителей против своего чада, а кого-то могущественного против всей Империи? Лишить Россию подающего блестящие надежды наследника, больно ударить по царской семье. Показать, что у этого «злоумышленника» длинные руки. Вариант? Отчего нет?

Могли ли Николая отравить? Существуют ли яды, способные обмануть прекрасных врачей – профессора и лейб-медика Николая Федоровича Здекауэра и Николая Ивановича Пирогова – человека, в чью честь в мое время улицы и институты называли? Теоретически – возможно. Но технически – вряд ли. Яды всегда оставляют следы. И, думаю, проверку на яды тело усопшего прошло в первую очередь. Вопрос-то нешуточный.

Хотя. Терроризма еще не существует, даже как понятия. Термин «политическое убийство» уже есть, но все еще принято считать, что совершать его должны «разъяренные подданные», а не неведомый ниндзя-отравитель. И обязательно на территории Родины. А то ведь и конфуз может выйти. То-то французский король самолично в Ниццу прибыл, едва только царевич слег. Это ведь не князь какой-то. Это Наследник Императорского Престола. И идеальный повод для войны, по совместительству, стоило только заподозрить возможность отравления!

С другой стороны, разве не существует других причин, способных лавинообразно запустить механизм быстрого развития спящей болезни? Почему после купания в Голландии Никсе хуже не стало, а в Венеции он почти сразу свалился? Коварные итальяшки отравили? Тю! Так не было еще Италии, как государства. Да и, кроме, может быть, Англии, смерть Николая Александровича никому никаких осязаемых выгод не принесла бы. Тем не менее, именно в Венеции болезнь проснулась. Почему?

А не могла ли стать причиной банальнейшая акклиматизация? Санкт-Петербург и Голландия – примерно одна климатическая зона. Болезнь спит. Климат Средиземного моря резко отличается. Теплое море, масса морепродуктов, фруктов и солнца – нате вам: обострение и кризис.

Возможно? А хрен его знает. И посоветоваться не с кем. Врачей тут еще нужно учить руки мыть с мылом и место укола йодом мазать. А о влиянии климата на организм им и подавно не ведомо.

Другой вопрос – мне-то что с того? Допустим, что именно писать в посланиях, я примерно себе представлял. А вот что мне за это будет? И чем это может закончиться? Ведь не поверят же – брякни я о климатических зонах. За чудака и карьериста примут. А яды? Могут они тупо усилить охрану наследника, сообщи я им о возможности отравления? Легко! Но Колю это уже не спасет. Охрана ни акклиматизацию, ни болезнь не победит. А я стану черным вестником, «накаркавшим» трагедию. Вроде и «спасибо», а на самом деле – глаза б на тебя не смотрели…

Но что-то мне подсказывает, что и одной природой тут не ограничилось. И все, как всегда, гораздо сложнее. И проще.

Вариант третий – наиболее благоприятный. Даже мечтать приятно…

Итак, я весь в белом, сообщаю, что врач Шестов – дундук и просмотрел у царевича серьезное заболевание. Что Николая ни в коем случае нельзя отправлять в Европу. Что теплые моря ему, что меч острый. Что нужно немедленно созвать консилиум светил медицины и принять меры к излечению. Царь тронут, царица вся в слезах. Врачи берут анализы и выявляют воспалительный процесс. Я поручаю Высочайший карт-бланш на всевозможные эксперименты в своей губернии, три… нет! четыре ордена и какое-нибудь придворное звание… Все рады, на Рождество я получаю в подарок открытки, собственноручно нарисованные младшими братьями и сестрами Николая. Фрезе умирает от расстройства, и АГО отдают мне…

Фиг! Не поверят. Лейб-медики рапортуют о полном телесном здоровье Никсы, а какой-то хрен-с-горы, сидючи во глубине сибирских руд, доносит нечто совершенно обратное. Я б и сам не поверил…

Всех трех, участвовавших в лечении наследника, врачей, кстати, тоже Николаями зовут. Господь часто делает людям намеки, только мало кто на них внимание обращает. Благо я не такой. Мне и меньшего бы хватило.

Решить-то спасать будущего Николая Второго я решил. А вот как именно, мне в голову пришло, только когда я увидел пароходную «Уфу» и обещанную Юзефом Адамовским баржу. Правда, до этого было еще две недели напряженных раздумий, первая, майская, прибавка к жалованью от Фонда и активная подготовка к походу на Алтай. А еще небольшая лекция для столоначальников, председателей комиссий и прочих начальничков моего присутствия.

Итак, утром в субботу, 2 мая на стене коридора неподалеку от финансовой части Первого отделения, где обычно государственные служащие получали жалованье, появились списки чиновников с указанием денежной прибавки от Фонда. Поименно и с комментариями – кому, за что начислено больше или меньше. Конечно, основными причинами снижения была волокита и вымогательство мзды. Часто одно подразумевало другое. Еще чаще сумма «штрафа» от Фонда во много раз превышала размер полученной взятки. В воспитательных целях.

Списки привлекли внимание, но ожидаемого мной ажиотажа не вызвали. Сложно с этими бюрократами. Кому как не им лучше других известно, что пообещать и выполнить – не одно и то же. И если вы слышите: «Ваш вопрос будет рассмотрен в кратчайшие сроки» – это не значит – сегодня. И даже не завтра. И не послезавтра. До вас дело дойдет, если кто-то из начальства подтолкнет или до ваших бумаг дойдут руки – то есть очень-очень не скоро. Чиновники – весьма занятые люди…

Тем более важным было в тот же день осуществить выдачу наличных. Ради первого раза этим решил заняться Гинтар. Лично. Конечно, не один. Двое моих «скаутов», что в переводе с лондонского наречия и означает «посыльный», невероятно гордые оказанным доверием, тащили из кабинета в кабинет сумки с ассигнациями. Следом шествовал казак с шашкой на боку и ружьем в руках. И старый прибалт со своей копией списка.

Я в этом шоу не участвовал. Сидел в своем кабинете – проверял финансовые ведомости закупок к экспедиции. Купцы шельмовали с качеством, завхозы требовали откаты, а приказчики норовили поставить меньше, дабы сбыть на сторону «экономию». До эпохи развитой бюрократии было еще сто пятьдесят лет, махинации казались мне шитыми белыми нитками, но требовали внимательности и скрупулезности. Сам я, может быть, и не стал бы слишком глубоко вникать в эти, по сути, мелочные хищения. Но для Геры они оказались той самой скотьей красной тряпкой. Похоже, он испытывал искренний восторг, обнаруживая очередную проделку нечистых на руку сотрудников. Так почему бы ни сделать ему приятное?

Тем более что я лишь просматривал бумаги, а подсчеты и несовпадения выискивал уже мой немец. И тут же записывал фамилии провинившихся в особые списки. Один для торговцев – им будет объявлен мораторий на ведение дел с губернским правлением сроком на год. Другой для чинуш – он пойдет в канцелярию Фонда. В начале июня, во время следующей доплаты, мздоимцы сильно пожалеют.

Тогда мне и пришла в голову мысль – устроить лекцию для подчиненных на тему «Схемы движения документации в современных условиях». Если думаете, что чиновнику из двадцать первого века нечему учить бюрократов из девятнадцатого, что все уже придумано до нас, вы сильно ошибаетесь. Администрирование, как и любая другая профессия, со временем развивается. Изобретаются новые виды делопроизводства – взять хотя бы тот же цифровой документооборот. Совершенствуются методы взаимодействия. Способы «выдавливания благодарности» из «клиентов» становятся все изощреннее.

Так-то оно конечно. Механизм работал как-то до меня и наверняка скрипел бы и после меня. Но нужно учитывать один немаловажный аспект! Пока меня не было, ответственность лежала на Фризеле. Теперь она перешла на меня. И насколько эффективно государственная машина станет работать, пока я буду прохлаждаться на юге, напрямую зависит от желания сотрудников. Вздумайся им устроить саботаж, и мое И. О. грозит так никогда и не закончится. Помните же, да? Пока я все еще исправляющий должность начальника Томской губернии, а вовсе не полноценный губернатор.

Оставалось надеяться, что организацией Фонда я существенно стимулировал желание чиновничьей братии усердно трудиться, а вот по поводу методов увеличения эффективности этого труда я и хотел им рассказать.

Понедельник, 4 мая, для большей части моих подчиненных получился длинным. Получившие практически двойное жалованье, они отнеслись к моим причудам достаточно лояльно. И все-таки установленная в зале Благородного Собрания школьная доска и кусочек мела в моих руках вызвали смешки в дальних рядах. Но это только пока я не начал рассказывать о классической системе трех ящиков под документы.

Идея такого документооборота не моя. Но в мое время повсеместно и весьма успешно применялась. Принцип же прост, как большая часть великих изобретений.

При вхождении любого-каждого документа в подразделение он откладывается в третий, самый дальний ящик. И совершенно все равно, что это за документ. Инструкция из министерства или прошение от крестьянина.

– Исключение, – грозно нахмурился я, – у вас будут лишь для тех бумаг, что придут к вам на стол с моей подписью. Но о том я скажу отдельно.

Вошедшая папочка тихо ждет своего часа, пока податель его либо начальник не поинтересуется судьбой своего послания. Тогда документ перекочевывает во второй ящик. И продолжает дремать уже там.

– Ваше превосходительство, – выкрикнул кто-то из плотной группы самых многочисленных, загруженных и низкооплачиваемых писцов и секретарей. – А ежели о документе вообще никогда никто больше не вспомнит?

– Так это же отлично! Пять лет собирания пыли в вашем кабинете закончатся для этих бумаг в архиве.

Во втором ящике дела ждут нового толчка. И принимаются в работу, только достигнув почетного первого ящика. Этим не хитрым способом бюрократы моего времени отсекали более половины никчемных инструкций, спущенных сверху фантастических рекомендаций и требований предоставить никому не нужные отчеты. То есть откровенное бумагомарательство.

Что же касается тех вопросов, которые приходят с визами непосредственного начальства или даже лично от губернатора, то есть меня любимого, это уже вопросы политические, и с ними обычно не все просто. Тем не менее, и здесь не стоит сразу бросать все и кидаться исполнять.

В каждой конторе этот непростой вопрос решают по-своему. Где-то начальники особым образом сдвигают скрепку, отдавая этим сигнал – отложить до особого распоряжения. Или подписывают документы в разных местах – справа в стол, слева на стол. В иных местах используют разноцветные чернила. В Томской администрации я использовал синюю ручку. А черной визировал те бумаги, что предназначались для немедленного исполнения. Здесь у меня такой роскоши не было. Зато никто не запрещал использовать карандаш. О том я и постановил: видишь карандаш – откладываешь. Чернила – хватаешь, подпрыгиваешь и бежишь работать.

Ну и конечно, все эти «фокусы» должны оставаться нашим небольшим внутренним секретом. Ничего криминального в предложенной схеме нет, но недовольство министерств, вскройся такое систематическое игнорирование бумаг, гарантировано. Об этом тоже не забыл упомянуть.

Такие вещи вообще отлично сплачивают коллектив. Когда мы, все вместе, против них. Вот мы – какие хитрые молодцы. И жалованье у нас повыше прочих, и работы поменьше… Это, конечно, все – иллюзия, но стойкая и сердцу приятная.

Начиная со вторника, подвергся настоящему нападению столоначальников, принявшихся бегать ко мне за консультациями. Опыта применения новой системы ни у кого, кроме меня, еще не было, и у сотрудников возникала масса затруднений в определении ценности того или иного документа. Так оно всегда происходит, пока секретари не научатся самостоятельно определяться. Но до этого начальникам среднего звена пришлось ходить ко мне.

Приходилось терпеть и помогать. Тем более что это отвлекало от разбора жалоб недовольных «отлучением от кормушки» пойманных с поличным на поставках по завышенным ценам купцов. Пришлось с помощью Миши писать распоряжение о проведении всех будущих закупочных операций присутствия на суммы от ста рублей и выше методом обратных аукционов. Это когда договор подписывается с тем из поставщиков, кто предложил самую низкую цену при равном или лучшем качестве. Дело для XIX века новое, и я надеялся, что комбинации с подставными купчиками изобретут не сразу.

За бюрократической суетой пролетела неделя. От жандармов не было ни слуху ни духу, и Карбышев, уже вычеркнутый из списка членов экспедиции на Алтай, лишь разводил руками. Видимо, у майора не очень хорошо получалось разоблачить заговор, которого, скорее всего и не было вовсе.

12 мая, между двумя и тремя часами пополудни, к верхним причалам, в районе торговых рядов, под приветственные гудки причалил шестидесятисильный пароход Адамовского. На выкрашенном белой краской защитном кожухе гребных колес сверкающими на солнце буквами значилось – «Уфа». За собой корабль тянул какое-то недоразумение, опрометчиво названное баржей.

Плоскодонное деревянное судно. Метров пятьдесят в длину и не больше семи в ширину. На носу и корме небольшие надстройки – будки. Кормовая пониже носовой, и на ее крыше расположено кормило – здоровенная жердина, присоединенная к широкой лопасти руля. Никакой палубы, а соответственно, и трюма не существовало. По сути это был увеличенный вариант тех ладей, на которых триста лет назад Ермак Тимофеевич где-то здесь в окрестностях хулиганил. Представить, как на этом судне смогут разместиться почти триста человек и столько же лошадей, я так и не смог. Единственным вариантом мне виделся метод тетриса…

До даты отплытия оставалось одиннадцать дней, и срочно требовалось не только найти вторую баржу, но и каким-то образом уговорить хозяина пароходства – Юзефа Адамовского – тянуть не одну и две сразу. Притом, что он уже наверняка, по моему же совету, взял подряд на перевозку груза до Барнаула или Бийска. Да и я тоже хорош! Что мне стоило уточнить в договоре грузоподъемность требующегося судна? И с чего я решил, что баржи из моего времени и в середине девятнадцатого века должны быть одинаковыми? Вполне могло оказаться, что и стосильного тецковского «Дмитрия» могло не хватить, чтоб толкать ту стальную махину из XXI века против течения.

– Ох и шельма, этот Оська, – крякнул Николай Наумович Тюфин, основатель и главный хозяин портового черемошнинского хозяйства. – Энти поляки токмо друг за дружку и держацца. Остальные-то для их навроде псякревников – собак шелудивых, значицца. Шож он, не ведал, тля, что ваше превосходительство к Алтаю армию повезет? Знамо – ведал. А завместо баржи грузовой, он те, вашество, паузок самосплавный поставил. Вишька нос экий, прямой да грубый…

Кровь прилила к лицу. Действительно почувствовал, как покраснели щеки и уши.

И все-таки я, несмотря на обрусевшее немецкое тело, остаюсь русским. Понадобилась хорошенькая встряска, чтоб мысли, так мучившие меня две недели, сложились в единую, стройную и даже – красивую картину. А «невинный» обман Адамовского… Что ж. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– Пароход-то дашь? – успокоившись и даже досадуя, что приходится терять время на такие пустяки, поинтересовался я у Тюфина. – С баржей.

– Неа, ваше превосходительство, не дам, – грустно сказал купец. – Насадов парусных хоч пять штук бери. Даже денег за них не спрошу. Только людишек корми на их. А уж из Бийской крепости я, поди, отыщу чево в Томск на них сплавить.

– Насады большие? Отставать, наверное, от парохода станут?

– А и станут, да не слишком. Оська, поди, хоч лоции бумажные и бережет, а однова без толку гнать машину не станет. Никто прежде, поди, в Бийск на машине не ходил еще… А суда, ясно дело, большие. На кой мне на Оби-то матушке лодки малые. Чай не рыбу рыбалю.

На том и договорились. Уже через неделю мой флот увеличился на пять действительно больших, палубных, с огромными – в половину хоккейной коробки – парусами, «фрегатов». Только их причаливание к пристани я пропустил. Занят был. С Кретковским общался. Очень уж интересная комбинация получалась.

Нужно сказать, что письма, призванные спасти жизнь Наследнику, я написал в тот же вечер. Четыре. Константину Победоносцеву – одному из любимых и уважаемых воспитателей Николая, что особо ценно, окончившему на пять лет раньше то же Училище правоведения, что и Гера Лерхе. Мы как бы были хорошо знакомы, и я мог быть уверен, что он не выбросит послание в мусорную корзину, не читая.

Второе – Ее Императорскому высочеству, великой княжне Елене Павловне. Несколько другое по содержанию, но по той же причине, что и первое – она хорошо ко мне относится и должна принять изложенную в тексте версию близко к сердцу. При ее связях и влиянии добиться аудиенции у императрицы легче легкого.

Третье – собственно императрице. Честно говоря, собирался писать царю. Но не смог. Не нашел слов, чтоб одновременно пресмыкаться, как сейчас это принято, перед величием императора, и докладывать о «заговоре».

Четвертое тоже адресовал не тому человеку, кому изначально собирался. Была идея отправить мою «кляузу» своему непосредственному шефу – министру МВД. Но сразу от нее отказался – не тот это человек, чтобы рискнуть настаивать или поддержать меня в разговоре с императором. Тем более что было еще два кандидата – князь Василий Андреевич Долгоруков, начальник III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии – близкий друг Александра II и Николай Владимирович Мезенцев – восходящая звезда тайного сыска, начальник штаба Жандармского корпуса.

В конце концов, остановился на князе. Здесь реакция получателя меня интересовала в последнюю очередь. Четвертое письмо должно было показать – я сделал, что мог, доложил, куда следует. В то, что донесение Долгорукому будет расследовано без прямого указания царя, я нисколечко не верил.

Три первых я тщательно запечатал и подписал адреса. Последнее подписал, но запечатывать не стал. И пригласил к себе жандармского майора.

Тот явился с таким выражением лица, будто я специально подсунул ему «пустышку» вместо такого многообещающего польского заговора. И явно Киприян Фаустипович готовился к моим нападкам, которых, к вящему его удивлению, так и не последовало.

– Завтра поутру, господин майор, я отправляюсь на юг Алтая, – начал я свою речь. – Однако прежде чем отбыть, передам в почту несколько посланий. Одно из этих писем вы должны прочесть. После я объясню вам – почему делаю это. Прошу.

Подвинул открытый конверт жандарму и впился глазами в его лицо. Знал, что уж кто-кто, а этот тип отлично владеет собой, но очень хотелось отыскать хотя бы тень удивления на крысином лице.

«Ваше превосходительство, господин генерал-лейтенант, – писал я. Это была наиболее сухая и деловая версия из всех четырех, но она же лучше других отражала суть моих посланий. – Во время последнего на меня покушения, о котором я имел уже честь докладывать своему руководству и министру внутренних дел, его высокопревосходительству господину Валуеву, и его превосходительству генерал-губернатору Западной Сибири Дюгамелю, я на некоторое время оказался с одним из злоумышленников, беглым ссыльным поляком, наедине. Убийца был смертельно ранен и не счел нужным что-либо от меня скрывать. С его слов выходит, что при Высочайшем дворе существует заговор сочувствующих польским бунтовщикам господ. Своей целью они выбрали священную особу Наследника Престола, Его Императорское высочество, цесаревича Николая. Дело касается его Высочайшего здоровья. Пользуясь исключительной ветреностью лейб-медика Шестова, сочувствующие польским бунтовщикам господа, возможно, имеющие также польские корни, убедили царскую чету в полном физическом здоровье Наследника. В то время как…»

Далее шли скучные описания хворей Николая и то, как «злыдни» это от царя скрывают. О том, что во время европейской прогулки царевичу будут еще больше портить здоровье, назначая процедуры, только ускоряющие течение болезни. Об акклиматизации я благоразумно писать не стал, но указал, что заговорщики очень опасаются медицинского осмотра пациента Здекауэром или Пироговым, ибо это немедленно раскроет их коварный замысел.

– Ну и что мне прикажете теперь делать, ваше превосходительство? – устало выдохнул жандарм, откладывая лист бумаги.

– Бежать писать Мезенцеву, конечно, – одними губами улыбнулся я. – Неужели вы верите, что князь рискнет хоть что-нибудь сделать? Только, прежде чем откланяться, послушайте еще вот что. Рекомендую в вашем рапорте Николаю Владимировичу все-таки усомниться в существовании заговора. Укажите, что это легко проверить, устроив серьезное исследование состояния здоровья цесаревича. Здекауэр, Пирогов… возможно, еще несколько внушающих доверие имен…

– Так заговор имеет место быть, или это все ваши… домыслы? – прищурился майор.

– Давайте договоримся так, Киприян Фаустипович, – поднял руки я. – Если после консилиума ничего сколько-нибудь серьезного не выявится – вы свалите все на меня. Если же Наследник действительно болен… Ни о каких оправданиях речь не зайдет.

– То есть, вы, ваше превосходительство, действительно знаете, что Николай Александрович… гм… не совсем здоров?

– Абсолютно точно.

– И откуда же это стало известно?

– Скажем так… Мне об этом сообщили. И попросили озаботиться.

– И вы согласились?

– Как видите.

– Вас не пугают последствия? Представьте на секунду, что все это, – Киприянов ткнул длинным узловатым пальцем в конверт, – чья-то сложная игра! А виноватым объявят именно вас.

Я развел руками и улыбнулся. Потом взял письмо, вложил в конверт, заклеил и положил в стопочку к остальным трем.

– Вы сумасшедший, – наклонившись в мою сторону, через стол прошептал жандарм. – Вы безумец, но отчего-то я вам верю. Но вы хотя бы представляете, что своим рапортом Мезенцеву, я… Господи! Если это даже половина правды, князь не усидит на своем месте и одного лишнего дня! Но вы-то! Вы! Вы заставляете меня слепо идти…

– Идите, господин майор. Идите. И считайте меня своим поводырем.

Орден для поводыря

Огромное спасибо господам Алексею Герасимову (Сэй Алек), Евгению Орлову, Павлу Ковшику, Сергею Гончаруку, Владимиру Игрицкому, и сударыне Александре Андреевой за неоценимые советы и помощь в поиске информации.

Всегда любил Алтай. Влюбился с первого взгляда, едва увидел его неистовые бирюзовые реки и серые, с ржавыми и белесыми потеками, камни. Ну и конечно – сосны. У нас, на севере Западной Сибири, сосны обычные. Пусть тоже величественные, кучерявые и стройные, но все-таки блеклые какие-то. На Алтае же сосны золотые. Стоит выглянуть солнцу – и бор вспыхивает, блестит. Словно и не деревья это, а столбы, поддерживающие гигантский купол общемирового храма.

Впервые попал в горы еще юношей. Летом, после получения аттестата, отправились с отцом в турпоездку по Чуйскому тракту. На новеньких блестящих «Жигулях», радуясь солнцу и ветру, не задумываясь ни о чем. От Бийска до Кош-Агача. Хотели и дальше на юг, но в Акташе нужно было брать пропуск в пограничную зону, а во времена СССР это было не так просто сделать.

Бывал и потом несколько раз. После малахольного переворота, когда КПСС стало нельзя, а порнуху по телевизору можно, Республика Алтай стала какой-то донельзя национальной. Высшие посты в Горно-Алтайске быстренько поделили старшие семьи теленгитов и алтайцев, которые тут же радостно распродали «в аренду» самые вкусные места горной страны новосибирским и барнаульским коммерсантам. У северного берега Телецкого озера, где я еще застал огромные травянистые луга и лес, отражающийся в воде, понастроили шикарных домов отдыха и пансионатов. У причалов появились современные моторные катера и яхты. Говорят, из озера все еще можно пить, но я бы не рискнул.

Окрестности озера Манжерок тоже преобразились. Не знаю, ищет ли кто-нибудь в этом на половину заросшем камышами бассейне для купания отдыхающих, знаменитые «чертики» – водяные орехи, и если ищет, то находит ли? Или после постройки горнолыжного спуска там даже рыба перестала водиться? Сие мне не ведомо. Совещание по вопросам вскрытия и выставления на торги концессий на разработку месторождений из Госрезерва проходило там зимой. Да и не до рыбалки было. Утром – пара докладов. Потом коньяк и горные лыжи. Вечером банкет.

А мне всегда хотелось плюнуть на все, бросить в багажник «Лексуса» палатку со спальником и рвануть в горы. Куда-нибудь, где нет назойливых туристов, не ловит сотовый и не продают мед. Где в чистых хрустальных ручьях живут маленькие стремительные рыбки, а в небе парят огромные орлы…

Понимал, что это только мечта. Что бесконечные дела не отпустят и там, что спутниковый «Ирис» ловит везде. Но сама возможность этого как-то грела давно проданную золотому тельцу душу.

Как там, в рекламе какого-то французского авто? «Не в этой жизни»? Вот уж – точнее не скажешь.

1. Тропы

Кто же знал, что всего через три месяца после моего, так сказать, нового рождения в новом теле и мире я окажусь на Алтае. С палаткой, скруткой из жестких солдатских одеял и верхом на капризной кобыле по кличке «Принцесса». Ни сотовой, ни спутниковой связью здесь и не пахло. В реках полно рыбы, в небе – орлов. На скалах нет-нет, да показывались надменные круторогие козлы, а в распадках изредка шуршали кустами косули. И ни одного туриста на тысячу верст вокруг. И мед никто не продает, даже если очень хочется. Вот куда, едрешкин корень, приводят мечты…

Отряд растянулся по тропе версты на четыре. Где-то впереди, за очередной, бог знает какой по счету, скалой, в авангардном охранении двигалась полусотня с хорунжим Корниловым во главе. Нет, не тем, Иваном Яковлевичем, что без большого успеха охранял мое спокойствие в Томске, а их с моим денщиком Артемкой средний брат – Михаил. Так-то он командовал четвертой сотней Томского казачьего полка, но сам вызвался в поход и даже согласился остаться в будущей крепости на зимовку. Кто-то ведь должен был приготовить долину к массовому переселению станичников, которое мы с майором Викентием Станиславовичем Суходольским планировали начать будущей весной.

Сам майор, кстати, давно отстал. Еще в Барнауле. А я задерживаться в горнозаводской столице АГО не счел нужным. Красивый, конечно, город, но уж больно неприветливый. Как закрытый «почтовый ящик» советских времен. Подумать только! Я целые сутки в Барнауле пробыл, а горный начальник не удосужился меня к себе пригласить. И ежегодный Горный Совет – слабое тому оправдание. Можно подумать, у них там регламент и Фрезе минутку выделить не мог. Варежка по-рассказывал про их совещания. Это когда несколько десятков высших чиновников АГО на полмесяца весь Барнаул на уши ставят. Лучшие номера в гостиницах, банкеты в лучших ресторациях, лихие гонки на тройках по главным улицам «сибирских Афин». Баня, водка и доступные девки. Знакомая картина. И ведь когда-то еще успевают годовой бюджет верстать, себя не забывая! Выдающиеся люди!

Впрочем, зачем горному начальнику с кем-то еще совещаться? У него ведь и дети есть и зятья из известных, тьфу блин, горных династий. Тот, что постарше из зятьев – женатый на Анне Александровне, Владимир Александрович Кулибин – внук того самого Ивана Кулибина, который будто бы изобрел паровую машину, пристав Зыряновских серебряных рудников. Ну, это что-то вроде командира-директора. Бог и царь, в одном флаконе. Второй, женатый на Надежде Александровне, Леонид Александрович Карпинский, только из, опять – блин, Горного института и сразу в помощники пристава на те же самые рудники. И ведь ничего удивительного. Серебро – главный источник прибылей АГО. Там и должны состоять свои люди. Ну, чтоб деньги мимо не проплывали, а что-нибудь успевало к рукам прилипнуть.

Думаете, я огорчился этаким к себе невниманием? Ничуть. После изучения первых отчетов Пестянова боялся при встрече с Александром Ермолаевичем Фрезе брякнуть что-нибудь не то. Не пришло еще время ссориться.

Зато никто не мешал заниматься своими делами. Не путался под ногами и не задавал глупых вопросов. Спокойно посетил окружное училище, естественно – Горное. Пообщался с управляющим – подполковником Ярославцевым Михаилом Александровичем. Передал тому привет от директора училищ Томской губернии, статского советника Михаила Логиновича Попова. Был у меня там корыстный интерес. Во-первых, князю Кострову зачем-то очень нужен был какой-то барометр-анегроид, а во всем немаленьком Томске лишнего не нашлось. А во-вторых, не помешала бы пара-тройка смышленых ребятишек, еще не испорченных горной круговой порукой и сведущих хоть чуть-чуть в геологии.

Зачем? А зачем Кострову барометр? Он что, самолетам нелетную погоду предсказывать собрался? Сказал – очень нужен, я и пошел добывать. Согласитесь, действительному статскому советнику и томскому гражданскому губернатору это проще сделать, чем надворному советнику, хоть и князю.

А молодые специалисты мне нужны были даже больше, чем князю прибор. У меня озеро в тайге спит, с которого туземцы нефть лопатами собирают, а губернская столица без асфальта в пыли задыхается. Мне неподалеку от будущего поселка Яшкино известняки нужно добывать, уголь из под Анжеро-Судженска выкапывать, и железо там рядом. Да и про Чуйскую долину я с того памятного совещания на озере Манжерок кое-что помню. Там бы тоже в земле поковыряться не помешало.

И что? Я сам, что ли, должен богатства искать? Из меня такой геолог, как из Жириновского балерина. Я на карте могу пальцем ткнуть – где именно смотреть. Но серебряную руду от базальтового окатыша вряд ли отличу. А уж коксующийся уголь от обычного, топочного – и подавно. Так что ребятки нужны были позарез. Причем – именно что не всякие-любые. Свои карманы набивать втихаря я, конечно, не собирался, но и шуметь на весь мир об открытых богатствах губернии тоже не хотел. Месторождения должны были разрабатывать те люди, которые на мои условия согласятся. А не присланные Петербургом расхитители или, еще того пуще, иностранные подданные.

Большая часть, не менее восьмидесяти из каждых ста, учащихся в окружном училище – это дети чиновников местной администрации. Их судьба была предопределена самим фактом рождения – продолжать династию геологических инженеров. Из училища почти все они отправлялись в институт.

Примерно пятнадцать из этой же сотни – отпрыски офицеров расквартированных на Алтае воинских подразделений. Девятого казачьего полка и 35-го Барнаульского линейного батальона. Командиры Русской Императорской армии, как люди вполне состоятельные, тоже были способны обеспечить детям достойное будущее. В стране достаточно было военных учебных заведений.

И оставшиеся пять – питомцы опять-таки горных заведений общественного призрения. Сироты, то есть. Каким боком к ним повернется жизнь после того, как они перешагнут порог училища, ведал один Господь Бог. У них за плечами не маячил обширный, связанный круговой порукой «попилов» кабинетских доходов, клан. При выборе любой карьеры им пришлось бы начинать с самого низа, даже будь у них семь пядей во лбу. Чаще всего эти сироты так всю жизнь и прозябали писцами и журналистами в конторах горной администрации.

Так что я, надеясь получить преданных и не болтливых сведущих в геологии ребятишек, по сути, давал им шанс выбиться в люди. И примерно это Ярославцеву и заявил.

– Как же, как же, понимаю, – сделав жест, словно моет руки, обрадовался тот. – Вы, дорогой Герман Густавович, известный меценат. Конечно, наш святой долг позаботиться о бедных сиротах… Но и вы меня поймите, ваше превосходительство. Из казны и по пятьдесят рублей за каждого в год тратилось. Оно хоть и дело благое, а коли вы их с собой заберете, так они государю-императору затраты уже и не вернут, поди…

Почему-то я даже не удивился. Сторговались на пятистах рублях. Ассигнациями. За троих. За такие деньги я мог выпускника Горного, прости Господи, института нанять. Но одного. Так что заплатил. Единственное, что – потребовал право выбора. Чтоб горный работорговец дебилов и лентяев не подсунул за мои же деньги.

Благо деньги, хоть и хранились у меня, но именно моими личными не были. Пять тысяч серебром выделил томский воинский начальник – на закупку припасов в Бийске и у туземных племен. Еще пять – финансовый департамент губернского правления. На нужды обустройства таможенного поста и утверждения власти государя-императора российского во вновь приобретенных землях. Тратить я их волен был «по собственному усмотрению», ни перед кем не отчитываясь. Такая вот бухгалтерия.

Поручил выбор юношей князю. Он как раз, сверкая улыбкой до ушей, из Пятого отделения по делам частных золотых промыслов прискакал. Ну, чисто ребенок. Выпросил у тамошнего начальника, коллежского советника Степана Ивановича Гуляева свой прибор и рад. Много ли надо для счастья…

Я бы тоже очень хотел познакомиться с Гуляевым, но не сложилось. Жаль, конечно. Много о нем слышал. Мало того, что он своего по сестре племянника, юношу со взором горящим – Дорофея Палыча, к наукам приобщил, так и сам человек в губернии известный. Работает над основанием новых промыслов. Занимается улучшением культурных растений и разведением новых пород скота и сельскохозяйственных растений. Химией немного балуется. Особенно прикладной. Сахарную свеклу к Сибири адаптировал. По Алтаю постоянно путешествует, лекарственные растения изучает. Готовый будущий профессор будущего Томского университета.

Уже даже и собрался к Степану Ивановичу на ужин набиться. Поди, не выгнал бы гражданского губернатора. Да и по письмам от племянника наверняка о моих помыслах наслышан. Сам-то парень уже на опытной ферме от Каинска неподалеку трудится. У Ерофеевых. Говорят – доволен, располнел даже на купеческих харчах. И Матрену, или как ее там, с собой привез.

Собрался, да не поехал. Пришлось срочно подполковника Льва Христиановича Познера посетить, командира того самого Барнаульского подразделения, из числа которого мне Дюгамель расчеты к моей артиллерии выделил. У меня и приказ полковника Денисова с собой был. Только Познеру, похоже, Денисов с Дюгамелем не авторитетны показались. Первого июня фейерверкеры уже должны в Бийске были быть, а второго, когда мой флот у барнаульских причалов пришвартовался, они еще и не думали выдвигаться.

Совсем, блин, страх потеряли. Ну, да ничего! Я их научу Родину любить. Взял с собой, кроме грозных бумаг от Дюгамеля, еще и два десятка казаков. И револьвер. Так подполковника и приказывал арестовать и под домашний арест посадить – ласково размахивая пистолем. Тот нервно улыбался, надеясь то ли на чудо, то ли на немедленную помощь тьфу-горных покровителей. Но за кончиком ствола следил неотрывно. Видимо, слава обо мне, как грозы трактовых разбойников, успела уже и до кабинетских земель докатиться.

Заместителю, майору Власову, предъявил распоряжения начальства. Тут же заставил написать рапорт, присовокупил к нему письмо – собственную версию событий – и отправил в Омск генерал-губернатору. А майору сказал, что, коли узнаю об освобождении Познера из-под ареста без санкции Дюгамеля, сильно обижусь. Найдутся рычаги, чтоб безвестного майора на Камчатку чукчей сторожить отправить. Он поверил. И даже людей к пушкам тут же нашел – снял охранение от «заведения», где мать-их-горные начальники смету расходов обмывали. Причем вид у Власова был такой, словно я ему не Чукоткой грозил, а орден во все пузо выдал. Как у объевшегося сметаны кота, у майора был вид. Чую, наступило в Барнауле веселое времечко. Прикрываясь моими бумагами, заместитель много чего натворить успеет.

Да и солдаты от известия, что путь их на самую границу с Китаем лежит, в обморок не падали. Так побежали собирать вещички, будто за ними гнался кто-то. А когда узнали, что останутся служить в новой крепости до нового распоряжения генерал-губернатора, так и вообще. К пристани пока маршировали – песни пели. Это ж как нужно людей замордовать, что они ссылку в тьмутараканьские горы за избавление посчитают! Остальные-то, те, кто в «Афинах» оставались, этим искренне завидовали. Это же сразу видно!

В случае войны расчет одного орудия в Российской императорской армии составляет двенадцать человек. При службе у пушки в крепости вполне достаточно восьми. Плюс опытный унтер. Со мной из Барнаула ушли на Чую пятьдесят один человек. Захотел бы больше – дали бы. Хоть сотню. Добровольцами были все поголовно.

Командовать расчетами назначили молодого поручика Сашу Геберта, а ему в помощь дали фельдфебеля Казнакова – седого уже дядечку с пышными бакенбардами и усами. Среди солдат вообще оказалось много молодежи. И поляков. Такая вот у меня русско-еврейско-польская армия получилась…

Пока я с Познером занят был, Суходольский по городу рыскал – рабочих на строительство Чуйского тракта вербовал. Вернее – пытался. Не так-то это просто – обдумать предложение, собраться, с женой попрощаться и в дебри Южного Алтая камни ворочать отправиться. Так что не фига за этот день у Викентия Станиславовича не вышло. Он еще в пути сомневался, да только я, дурень, не верил. Он и на том, что в Бийской крепости мы и подавно рабочих не найдем, настаивал. Пришлось нам расстаться. Он остался людей собирать, а мы следующим же утром в Бийск отплыли.

Я майору денег две тысячи оставил. Бумаги – конечно. И попросил догнать нас в Бийске. Жаль и этот план рухнул. Не смог я его долго ждать.

Васька Гилев изъерзал весь – в дорогу выступать торопился. Это у меня «государственные интересы», а ему главное – торговля. Упустишь ярмарку, и сиди – жди, время теряй.

А как, стервец, встретил меня – закачаешься. Бабы в сарафанах с хлебом-солью, оркестр. На берегу Бии причалы из бревен, флагами и разноцветными лентами украшенные. Словно великого князя встречали, а не начальника губернии.

Сам Василий Алексеевич в столичном сюртуке. На манжетах батистовой рубашки золотые запонки. Высокие кавалерийские сапоги блестят. Местный городничий, Иван Федорович Жулебин, бедным родственником рядом с купчиной первогильдейным смотрелся. Но – ничего, не обижался. Видно, достигнуто у него с местным торговым людом полное взаимопонимание. Припрятана где-нибудь кубышка с пенсионными накоплениями.

Воинов моих разместили в крепости. Так-то она давно уже из реестра оборонительных сооружений выписана, в каторжную переведена. Но велика для трех сотен кандальников. Достаточно еще места в обширных казематах и солдатских казармах. Лет пятьдесят назад гарнизон до двух с половиной тысяч доходил. Как служивых из Бийска на юг, в киргизские степи перевели, население города сразу вдвое сократилось.

Городок не большой. Меньше Каинска. Но народ здесь другой. Свободный, лихой, веселый. Много торговцев, вокруг бескрайние поля и сады. Основывался как военное поселение. Потом горнозаводским считался, но барнаульским начальникам был мало интересен. Значительных месторождений вокруг нет, половина земледельцев – потомки казаков – люди вольные, спину перед инженерами гнуть не привыкшие. И наделы у местных переселенцев куда как больше чем у кабинетских. Оттого и достаток.

В городке уже было несколько каменных зданий. Красивая церковь, множество лавок. Вдоль реки огромные амбары. И хотя «Уфа» первый пароход, пришедший в Бийск – чудо расчудесное, навроде цирка, привлекающее всеобщее внимание, но у причалов множество парусных толстобрюхих корабликов. Урожая хватало и себе, и на продажу.

Меня с офицерами Гилев зазвал к себе. Думал, хвастаться будет. Но – нет. Оказалось, у него на подворье, в сарае пушки лежали. Те самые, что мне генерал-губернатор со стен брошенной крепости взять разрешил.

– Шестифунтовка, – непонятно чему обрадовался Сашенька Геберт. Неужели не верил, что ему найдется работа? – Ядра-то есть?

– А как же, ваше благородие, – хмыкнул Гилев. – И ядра и пульки. И по тридцать выстрелов на ствол приготовили. Лафеты только вот подгнили. Но скрепы уже сбили. Доски поменяют, кузнец обратно кольца склепает и готово. Можно в путь отправляться.

– Пальнуть пробовал? – полюбопытствовал я.

– Хотел, ваше превосходительство, – честно признался купец. – Но боязно. Эка силища-то!

На вид жерло ствола было сантиметров десять и смотрелось вполне серьезно. Тут я впервые подумал, что наверняка хватило бы и пары штук. Все-таки пушки – это больше политический аргумент, чем военная необходимость. А тащить эти бронзовые чушки придется все пять сотен верст. Плюс ядра с какими-то пульками и порох для зарядов.

– Тяжелые, – уважительно выговорил фельдфебель Герцель Цам. Не удивлюсь, если он думал о том же, о чем и я. – Пудов, видно, двадцать?

– Двадцать два, – кивнул купец. – И лафеты в двадцать пять. Да пороху – два фунта на выстрел. И ядрышко – кажное по шесть фунтов. Но ты, служивый, не боись. Не на себе потащим. Лошадей много припас – дотянут. Нынче трудно с монголом без пушки разговоры разговаривать. Их китайские люцыни подзуживают нас на крепость проверить.

– Ой, вей, – тяжко вздохнул унтер-офицер с вечно грустными глазами. – Ваши бы слова, да-таки Богу в уши.

Посмеялись. Нам, командирам этого похода, на спине трехсоткилограммовые позеленевшие от времени орудия через горы не тягать.

Гилев действительно отлично приготовился. И впервые за все время своих экспедиций на Чую снарядил почти четыреста вьючных лошадей. Часть под воинский припас, часть под походные принадлежности, но не меньше половины оказались загружены товарами. Да все это с коноводами, приказчиками, носильщиками и слугами. Кроме того, бийский купец нанял три десятка суровых мужичков – охотников и вооружил их специально выписанными из САСШ винтовками Спенсера.

Одну такую я у Гилева выпросил. Вот она, в седельной кобуре, чуше – как ее здесь называют, стволом вниз висит. Иначе нельзя. Трубчатый магазин на семь патронов как раз в приклад вставляется и мусора не любит. Это вам не «калашников». «Спенсер» – оружие нежное, прихотливое, но по нынешним временам – невероятно скорострельное. Еще бы калибр поменьше – совсем хорошо было бы. А то тринадцатимиллиметровый заряд так в плечо лягал при выстреле, аж куда целился, забываешь.

И все-таки винтовка хороша. Семь выстрелов за семь секунд, и перезарядка. За минуту легко пара магазинов расстреливается. А потом ползаешь на коленках – гильзы собираешь. Переснарядить патроны – не получится – идиотский, но жутко прогрессивный кольцевой метод воспламенения не подразумевает смену капсюля. А корпус у патронов-то латуневый. Казаки гильзы на кольца для девок пилили…

Вот следом за авангардом Корнилова как раз торговая часть каравана и идет. С ними и мороки больше всего. Из-за них и двигаемся медленнее, чем могли бы. А когда, к вечеру ближе, Гилев место для привала выбирает, так и вовсе «Мулен-Руж» и кафе-шантан начинается. Вроде опытные люди. Этой тропой не раз ходили, да и вообще в Алтайских горах не новички, но такую суету умудряются устроить! Без смеха и не взглянешь.

Брали бы пример с пехоты. Герцель своих евреев в ежовых рукавицах держит. Они сразу за торговцами маршируют. Раньше думал – это невозможно – по горной тропе, где телега-то с трудом протискивается, еще и строем по трое идти. Идут. Фузеи свои на плечо, ранцы тяжеленные, шапки какие-то дурацкие – неудобные, и идут. Еще и с песнями.

Фельдфебель Цам как-то быстро с седым унтером Казнаковым сговорился. Старый и молодой, а характерами похожи оказались. Топчут Алтай вместе. Между двумя отрядами лошади пыхтят – пушки с огневым припасом тянут. Обитые железом колеса камешки в пыль давят. На крутых подъемах или спусках, где кони не справлялись – солдаты плечи подставляют. И национальность не спрашивают. Где русак, где поляк, где еврей? Солдаты это.

Мне хорошо видно. Я с конвойным отрядом, штабс-капитаном Принтцем и князем Костровым сразу за пушками пристроился. И уже за мной, в арьергарде, оставшаяся казачья сотня под командой сотника Безсонова пылит.

Еще два десятка кавалеристов с майором Суходольским осталось. Мало ли. Всяких он людишек набрал. Паспорт не спрашивал. Лишь бы руки откуда надо росли, да о душегубстве помыслов не было. Но майор отдельным караваном идет. Я его после Барнаула и не видел – он посыльных изредка присылает – письмами обмениваемся.

Бийские купцы что-то вроде фонда строительства дороги организовали. Всю зиму лес готовили, тросы пеньковые, гвозди, полосы железные. Лопаты, заступы и кирки. Порох. Выпускник Корпуса путей сообщения, а ныне командир казачьего полка, сразу и строить начал. Где подпорную стенку подновит, где мостик через ручей перекинет. Так что – медленно идет. Если к осени до Онгудая доберется – и то ладно. Самая-то работа дальше, за Онгудаем, за Хабаровкой, от переправы через Катунь до устья Чуи. Там чуйские бомы. Там самый сложный участок пути.

Суходольский полон энтузиазма. Писал – если «и дальше делу будет сопутствовать такая же помощь заинтересованных бийчан», года за четыре до Кош-Агача дорогу доведет. Дай ему Господь сил! А купцам – хитрости. Они и так из кожи вылезали, бревна повсюду скупая. Это же АГО, здесь все не слава богу. Начальнички почти весь близлежащий лес на уголь пережгли, вместо того, чтоб каменный добывать и использовать. Теперь спохватились, но и то в обратную сторону. Все деревья в оставшихся лесах пересчитали, описи составили и продажу запретили. Только на нужды казенных заводов. Бийчанам пришлось зимой за бревнами аж в Кузнецк обращаться. Оказалось дешевле оттуда привезти, чем горным вымогателям взятки давать.

Благо заранее заготовленные бревна только до Алтайского нужны. Дальше, к Черге ближе – земли туземцев. Здесь власть горных егерей кончается и начинается Лес. Маленький подарок туземному зайсану, и, если князек крещеный – никаких проблем. Выбирай деревья и вали. Если Алтайская православная миссия еще не добралась до этих мест – все сложнее, и подарки не помогут. В шамаизме, по словам князя, деревья живые, наделенные душой, существа. Срубить дерево – все равно, что убить человека.

Алтай середины девятнадцатого века южнее села Алтайского – это вообще другой мир. Будто другая планета. Насколько русские сибирские поселения отличались от того, что я знал в своем времени, настолько же далек оказался уклад жизни туземцев горных долин от оставленной на севере цивилизации. И чем дальше на юг мы продвигались, чем более дальние расстояния разделяли основанные русскими форпосты, тем больше отыскивалось этих отличий.

Уже ко второй ночевке после выхода из Алтайского я вдруг со всей ясностью осознал, что мое отношение к экспедиции, как к туристскому походу, в корне ошибочно. Куда подевались доброжелательные гостеприимные улыбчивые алтайцы? Откуда, из каких глубин повылезали эти угрюмые, недоверчивые, а часто и злые туземцы? Мы двигались под постоянным прицелом внимательных и совсем не дружественных глаз. По каким-то, одним им ведомым, тропам нас постоянно сопровождали вооруженные примитивными луками, небольшие группы кочевников, уклоняясь от любых попыток контакта. Спину свербило. Казалось, стрела с примитивным костяным наконечником в любой момент может прилететь из ближайшего же куста. А моя армия шагала вперед, даже не затрудняясь выставлением охранения или часовых на привалах.

По сути, растянувшийся вдоль на удивление хорошо накатанной грунтовой дороги караван представлял собой три отдельных отряда. Казаки Корнилова и Безсонова отдельно, купеческая часть Гилева со товарищи – отдельно и пехота Казнакова-Цама – отдельно. На ночевках это особенно хорошо было видно – каждая часть моего сводного «батальона» разбивала свой, отличающийся от других, лагерь. Случись что – и отбиваться от нападения пришлось бы по отдельности. Не знаю, почему это обстоятельство ничуть не трогало ни командиров «рот», ни штабс-капитана Принтца – вполне грамотного и разумного человека. Мне такая организация совершенно не нравилась.

Слава Богу, я обладал достаточной властью, чтоб иметь возможность настоять на своем. Так что к деревне Муюты подходила регулярная Российская армия, а не «банда Орлика», вышедшая из Алтайского. Правда, пришлось совершить некоторые перестановки в командовании.

Во-первых, штабс-капитана Андрея Густавовича Принтца, выпускника Академии Генерального Штаба, я временно назначил командиром пехотной роты. Сашенька Геберт только обрадовался и тут же стал заместителем. Кавалерию я, наоборот, разделил на две части – авангард и арьергард. Корнилов и Безсонов, как вы уже наверняка догадались.

Тридцать гилевских «стражников» составили легкий оборонительный отряд. Купцам, а их в караване обнаружилось аж пять человек, было строго-настрого наказано в случае любой стычки с кем бы то ни было ни в коем случае не кидаться кого-то спасать. Они должны были остановить лошадей и укрыться. «Стражникам» следовало занять круговую оборону.

– Понял, Василий Алексеевич? – в упор глянул я на Гилева. – Начнут твои стрелки носиться вдоль дороги да пулять во все, что двигается – брошу и уйду вперед! Будешь с туземцами сам разбираться.

Бийский купчина и не спорил. Спенсерки – конечно, оружие прогрессивное, но патронов было неприлично мало. Всего по три магазина на ствол.

– Само-то ружье не больно-то и дорого. По восьмидесяти четырем рублям за штуку. А пульки эти, гадские, прямо – разорительные. Я думал – мне шестьсот штук до конца жизни хватит, а вышло – что это всего ничего. Взяли же за них по два гривенных за штучку. Как зачнут мои охотнички греметь да рукоятку дергать – прям сердце кровью умывается, – жаловался Гилев. – Прямо вижу, как рублики серебряные в воздух улетают.

Так что для увещевания любителей бабахнуть торговая часть экспедиции ввела штрафы за неоправданную стрельбу.

Теперь и лагерь стали ставить один. Торговцев окружали со всех сторон палатки солдат или казаков. На опасных направлениях устраивались секреты, а у продуктовых шатров ставились часовые.

Нужно сказать, что наведенный порядок только способствовал притирке согнанных из разных мест людей. И если на купцов, вместе с их коммерческими интересами мне было в общем-то плевать, то, как сдружатся томские евреи с барнаульскими поляками и казаками – было очень важно. Им еще предстояло построить крепость, а потом и остаться в ней жить. Вне какой-либо связи с относительно цивилизованными землями.

Там же должен был остаться на зимовку и князь Костров. Но за него я не переживал. Его злобные туземные морды вовсе не пугали, а напротив – притягивали. К каждому встреченному на пути улусу он скакал одним из первых. И если бы не припомнился читанный в далеком детстве роман Жюля Верна и его бессмертный персонаж – рассеянный ученый Паганель, посчитал бы князя простодушным полудурком. А так, его научные изыскания только забавляли.

Организация постоянного военного присутствия Российской императорской армии в Чуйской степи была лишь одна из моих целей. Причем та, что, в общем-то, не требовала личного присутствия. Ну, да, конечно – триста хорошо вооруженных людей, как конвой для высокого чиновника в его вояже в дикие местности – хороший повод ввести контингент на спорные территории. Но Империя была еще достаточно сильна, чтоб не заниматься пусканием пыли в глаза. В конце концов, майор Суходольский тоже сравнительно высокий чин.

И уж точно я не потащил бы с собой в горы троих выпускников Горного училища только ради любования лысыми горами почти безжизненной местности. Совсем молодые ребятишки, лет по семнадцать – восемнадцать, мгновенно сдружились с Сашей Гебертом, которому под команду я их в итоге и передал. Пусть привыкают к порядку.

У подпоручика была карта – часть «Топографической карты Алтайского горного округа» инженер-полковника Мейерна. Не слишком точная, частью выдуманная, но тем не менее – это был лучший вариант изо всех, что попадали мне в руки. Чуть желтоватые листы я торжественно передал артиллеристу еще в Бийске с наказом хранить как наивысшую драгоценность. И только Сашеньке дозволено было наносить на нее какие-либо пометки.

Во время того самого совещания на озере Манжерок попались на глаза топографические двухверстки с указанием месторождений всяких полезных из числа Госрезерва. Значков было много. Большая часть ничего мне не говорила, но уж Ag в кружке, в честь Аргентины – страны серебра, я сразу разглядел. И располагался этот кружок точно к северо-востоку от Кош-Агача. Километрах этак в восьми или десяти. Рядом на карте еще пометка была, что месторождение малое, руда загрязнена свинцом и к разработке не рентабельное. Хотя и расположена жила практически на поверхности.

И ведь они правы были на сто процентов. Серебро в мое время стоило копейки. Дешевле его из арабских стран тоннами ввозить, в обмен на пшеницу, чем на край земли технику тащить и общежития для рабочих строить. Другое дело сейчас, в семидесятых годах девятнадцатого века. Белый металл в цене. Больше того! Курс русского рубля привязан к его стоимости.

Но и это еще не все. Думаю, вряд ли Его Императорское величество сильно обрадуется перспективе гнать в Чуйскую степь рабочих, инженеров и сильный военный отряд для охраны. По той же самой причине, по какой отказались от разработки жилы в двадцать первом веке. Дорого. Себестоимость металла приблизится к цене золота. И зачем оно такое нужно?

А вот мне пригодится. Хотя бы уже потому, что в сопредельном Китае есть много чего вкусного, продаваемого за бесценок, но весьма востребованного в Санкт-Петербурге. А еще в Поднебесной наблюдается явный дефицит драгметаллов. Гилев рассказывал, что если покупать товары у китайцев за серебро – цена сразу на треть падает. Так что купец сразу мою идею ухватил, стоило лишь заикнуться. И тут же на иконе поклялся, что не разболтает секрет.

Так вот мы с ним и договорились. Я рудознатцев привезу и место покажу. А он добывать станет, в слитки сплавлять и с соседями торговать. Мужички надежные с нами в караване шли. С прибыли же – треть мне причитается. Рублями. Я же, со своей стороны, от внимания губернской администрации стану наше предприятие беречь. И даже если что-то как-то куда-то просочится, то, опять-таки, я и следствие направлять буду. И даже уже знаю, куда нити преступления меня выведут. Ну, конечно, на Зыряновский рудник. Откуда же еще неучтенному серебру взяться?!

Богатства Чуи, кстати, купчины без всякого разрешения уже использовали. С дровами в степи совсем плохо, а к северу от выстроенного Васькой лабаза, верстах в трех, холм есть. Чуть копни – и уголь бурый руками собирай. Так что было там, и на чем серебро плавить и чем дома отапливать.

У штабс-капитана тоже свои задачи были, отличные от моих и от торговых дел. Он ведь при Генеральном Штабе состоял, а в нынешнее время – это вроде военной разведки. Русское императорское географическое общество, кстати, под патронажем этой уважаемой организации состоит. Ни на какие мысли не наводит?

О целях вояжа к китайской границе Андрей Густавович особо не распространялся, но и общего положения дел не скрывал. Я ему сразу письмо Дюгамеля показал. Хотелось получить объяснение необычайного энтузиазма и даже жесткости генерал-губернатора, обычно достаточно мягкого и нерешительного господина. Ну и получил целую лекцию, которая в мое студенческое время называлась политинформацией.

А заодно я капитану помог. Причем совершенно случайно.

Дело в том, что 10 июня прошлого, 1863 года, или, как выразился Принтц – седьмого числа пятой луны второго года правления императора Тунчжи династии Цинь, китайское правительство обратилось к поверенному в делах России в Китае, графу Николаю Глинке с просьбой уведомить генерал-губернатора Западной Сибири Александра Осиповича Дюгамеля о незаконности выставления русских караулов в верховьях реки Чуи. Что поверенный, вынужденный следовать международному протоколу, и сделал. Правда, прежде чем отправить генерал-лейтенанту послание, Глинка отписал в Цзунлиямынь – это вроде Министерства иностранных дел в Китае – бумагу. «Не нахожу ни малейшего нарушения в том, чтобы наши подданные или даже и пограничные гражданские власти не могли находиться в местностях, – писал граф, – долженствующих отойти к Российской Империи согласно с трактатом». Имелся в виду Пекинский трактат 1860 года, определивший отношения двух обширных империй и на основании которого должна была проведена демаркация границ.

Так вот, представьте теперь степень недоумения Дюгамеля, которому Высочайшим повелением от 17 марта 1862 года назначалось организовать и привести к удовлетворительному результату переговоры с китайской стороной о разделении земель. Особенно, если учесть, что после экспедиции полковника Радлова на Чую в 1861 году нога русского офицера туда боле не ступала.

А тут я со своими инициативами. Нужно сказать, что, не имея ни малейшего понятия о ведущихся переговорах, и уж тем более об их приостановке в начале осени 1862 года, моя экспедиция оказалась потрясающе к месту. Циньские комиссары требовали от России территориальных уступок, утверждая, будто бы, на спорных землях расположены их военные пикеты, а русских войск там нет. И мой отряд становился, как бы противовесом их военному присутствию. Тут уж Дюгамель и пушки не пожалел, тем более что на это старье времен наполеоновских войн желающих больше и не находилось.

И раз уж к моему походу положено было прикрепить офицера Генерального Штаба, то генерал-губернатор попросил Андрея Густавовича заодно разобраться на месте с неведомыми «русскими караулами» на Чуе.

– Да какая же это загадка, господин штабс-капитан, – хмыкнул я. Разговор велся на носу медленно ползущего против течения Бии, отчаянно дымящего парохода. До Бийска оставался всего один дневной переход. Неторопливо проползающие мимо однообразные виды берегов южно-сибирской реки изрядно надоели, и мы развлекали друг друга разговорами. – Позапрошлой зимой калмыки гилевские лабазы на Чуе поломали да приказчиков побили. Васька в начале лета туда с караваном пришел, да и обиделся шибко. Мужики с ним суровые ходят… Взяли, поди, топоры, да и пошли политику… Империи объяснять.

Принтц, невысокий, сухощавый, очень похожий на Суворова в молодости, как генералиссимуса обычно изображают на картинах, с минуту на меня смотрел, а потом звонко и заразительно засмеялся. Я тоже улыбнулся. Смеяться не мог. Как припоминал вмиг заледеневшие серо-стальные глаза Гилева, рассказывавшего о хулиганствах тамошних туземцев, волосы на спине вставали. Такой лютой ненавистью и жестокостью от купца пахнуло.

Мое предположение подтвердилось за ужином в доме Гилева. Купец смущенно пожал плечами и лаконично рассказал, как наказывал разбойников.

– Там от лабазов в Кош-Агаче на север летнее стойбище зайсана Могилока. Этот, хоть и жаден без меры, но татьбой не забавляется. А вот зайсан Турмек, его юрты к югу, совсем другой. Он синский знак – бирюзовый шарик – на шапке носит с перьями. Как объездное начальство из-за хребта приходит, Турмек прямо на пузе перед офицером ползать готов. Китайцу только намекнуть довольно было, чтоб зайсан лавки мои громить кинулся. Так ить и не только мои. И кузнецовские, и хабаровские, и мальцевские, и Шебалиных…

– Так толпой того Турмека по горам и гоняли? – невинно поинтересовался Принтц.

– Какое там, – словно зверь, почувствовав даже не высказанную угрозу, покаялся купец. – Скажете тоже, ваше благородие – гоняли. Нешто его там, в степях, догонишь. Пуганули только. Я да шестеро охотников…

Такой вот дипломатический инцидент, повлекший за собой целую череду политических демаршей. В апреле 1863 года Азиатским департаментом МИД Дюгамелю было прямо предложено, с одной стороны, не поддаваясь на провокации китайской стороны, установить караулы на землях, которые должны были отойти к Российской Империи, с другой – не торопиться эти самые переговоры продолжать. «Нам следует выказывать совершенное равнодушие к окончанию пограничного вопроса», – указывалось в депеше.

Александр Осипович, обычно вялый и нерешительный, тут вдруг раздухарился. Уже к началу лета 1863 года были развернуты стационарные заставы на плато Укок и у перевала Бахты в Тарбагатае, по южному и северным берегам озера Зайсан. В Иртыш вошел пароход «Ура» с ротой солдат, прошел спорное озеро и к осени сумел подняться по Черному Иртышу до урочища Ак-Тюбе. Этим простым ходом Дюгамель продемонстрировал циньским чиновникам возможность быстрой переброски войск из внутренних областей Сибири на китайскую территорию. В том плавании, кстати, участвовал и штабс-капитан Принтц. Так что известия я получал, так сказать, из первых уст.

В мае прошлого года китайская императорская армия атаковала отправленный для рекогносцировки вдоль будущей границы русский отряд. Капитан Голубев отвел отряд к удобному для обороны перевалу и запросил помощи, которая немедленно была ему оказана. Усиленный казаками, капитан немедленно перешел в наступление и выдавил противника за реку Борохудзир. После дознания, проведенного еще одним офицером Генерального Штаба, подполковником Турьиным, выяснилось, что некие, неназванные силы подговаривают переселяемые из центрального Китая племена солонов и сибо. Какие-то люди, явно европейской наружности, утверждают, что Россия хочет отобрать их земли и именно для этого стягивает к границе войска.

– И кто же это может быть? – удивился я.

– Англичане, конечно, – скривился Андрей Густавович. – Наши заклятые друзья. Они же и нападение на наше консульство в Кульдже организовали. Господин Колотовкин, когда ему удалось к нашей заставе пробиться, докладывал, что в толпе китайцев и не было вовсе. Только мусульмане. И по некоторым признакам – выходцы из афганских провинций.

Герин брат, Мориц, тоже в этих, приграничных стычках отличился. Это я уже от него слышал. Подполковник Лерхе на усиление Голубевской заставы роту пехотинцев привел и сотню казаков. А как исправляющего должность русского консула в Кульдже с документами и казной представительства от погони отбил, так и, в запале боя, границу перешел. Погромщики в китайском форте Борохудзир укрылись. Что, впрочем, не остановило бравого вояку. Одним пограничным пикетом больше, одним меньше – никто бы и не заметил. Но неподалеку ошивался пятитысячный корпус генерала Хабцисяня. И когда два сильных отряда встретились у реки Чалкады, случилось настоящее сражение. Четыре сотни русских солдат против пяты тысяч китайских.

Мориц рассказывал, что дым стоял такой, словно туча опустилась на землю. Ветра совсем не было, и стрелять пришлось наугад. Правда, после наших четырех залпов Хабцисянь благоразумно отступил. Брат так и не смог ответить на вопрос – стреляли китайцы или нет. Потерь среди его подчиненных не оказалось, а циньцы своих, если они и были, унесли с собой.

Осенью российская делегация, по просьбе китайских чиновников, напуганных восстаниями в северо-западных мусульманских провинциях, вернулась за стол переговоров. Но дело так и не стронулось с мертвой точки. Теперь соседи настаивали на том, что Чуйская степь принадлежит все-таки им. К началу зимы наши делегаты вернулись в столицу.

– Можем ли мы ожидать провокаций, Андрей Густавович? – не мог не уточнить я. – И что нам предпринимать, коли английские агенты и тут начнут…

– По нашим сведениям, Герман Густавович, – любезно поделился секретами капитан, – губернатор из Кобдо, амбань по-ихнему, вполне разумный человек. Это не кульджинский наместник – Чан Длинный Мешок, прозванный так за непомерную жадность и мздоимство. Кобдинский начальник должен понимать, что, когда на западе неспокойно, затевать что-либо на наших границах весьма чревато. Что же касается наших островитян… Их позиции крепки на Ближнем Востоке и в Индии. Афганский эмир их только терпит, а кокандские и бухарские беи не воспринимают обещания всерьез. В Китае же англичане – такие же варвары, как и прочие европейцы. Как и мы с вами, ваше превосходительство. Император Поднебесной всерьез полагает свою страну центром вселенной, единственной державой, несущей свет цивилизации отсталым племенам. И ничто не способно его в этом переубедить. Поражение в последней войне с британским экспедиционным корпусом списали на халатность военачальников и никаких выводов не сделали… Впрочем, вы, Герман Густавович, имеете возможность самим ознакомиться с состоянием китайской армии. Почти на границе, к югу от купеческих лавок, располагается их постоянный пограничный пикет, который мы просто обязаны посетить.

– Конечно, – хихикнул я. – Это будет весьма любопытно.

– И полезно, – совершенно серьезно кивнул Принтц.

«Полезно» – оказалось любимым словом офицера Генерального Штаба. Очень серьезно относясь к своему, хоть и временному, назначению командиром пехотно-артиллерийской роты, он, тем не менее, управлял унтер-офицерами скорее с помощью собственного авторитета, чем криками и руганью. «Полезно», – говорил он, выслушав доклад о размещении караулов и секретов вокруг вставшего на ночной отдых каравана. И Цам отходил разрумянившийся, словно его похвалили. Или, молча, качал головой, наблюдая шумную ссору томского и барнаульского солдат, и фельдфебель Казнаков, крякнув, в смущении бежал наводить порядок. Каждый раз я поражался этакому таланту. И каждый раз думал, что бы я делал, не случись в моей экспедиции этого спокойного, образованного и опытного офицера.

Но во всей полноте скрытые прежде способности штабс-капитана раскрылись уже на берегу, у переправы.

По широкой долине Урсула – одной из самых красивых, неожиданно голубой, рек Алтая, мы спустились до Малого Ильгуменя. Верст через десять, перевалив Большой Ильгумень, прямо по гребню хребта поехали до бирюзовой царевны Горного Алтая – Катуни.

В селе Муюта, или, как его называли туземцы – Мыюта, кончилась накатанная телегами колея. Там стояли лагерем целых четыре дня – перекладывали грузы, разбирали пушечные лафеты.

Дальше шли медленнее, лошади быстро уставали и отказывались тащить непомерный груз. Шестнадцать верст до деревни Шебалина заняли целый дневной переход. Потом, правда, приспособились. Вошли в ритм. Восемьдесят верст до Онгудая – неряшливого поселения, замечательного только тем, что там располагался самый южный стан Алтайской православной миссии – преодолели за четыре дня.

В длинной, узкой, но богатой травами и веселыми скачущими по камням ручьями долине отдыхали два дня. И, честно говоря, когда караван таки тронулся – испытал облегчение. Уж очень приставучим оказался протоирей Стефан Ландышев – руководитель миссии. Ни на минуту меня в покое не оставлял – все трындел о миссии цивилизованного человека, о христианском долге и благодарных потомках. Думал, у меня стойкий и абсолютный иммунитет к любым видам рекламы. Ан нет. Когда ходит за тобой бородатый хмырь в рясе и поминутно дергает за рукав, поневоле обратишь внимание.

Пришлось клятвенно пообещать заложить в новой крепости храм. Стефан кивнул и через полчаса привел молоденького иеромонаха. Представил двадцатилетнего парнишку с широко распахнутыми, блестящими, голубыми глазами отцом Павлом и исчез. Больше я Ландышева и не видел. А Павлик, в миру Павел Морозов, отправился с нами.

Пару раз порывался на привалах пригласить черного монашка в священничьем сане к своему костру да выпытать, что же подвигло-то его, молодого и жизни не видевшего, на служение. Да так как-то и не вышло. Все что-то другое занимало.

В Хабаровку – вотчинную деревеньку инородческой купеческой семьи Хабаровых – пришли к обеду. И снова остановиться на сутки пришлось. Пока на многострадальные спины лошадей примеряли новый груз – тщательно упакованные в кожи маральи панты, лакомились медом. Алтай стал слегка более похожим на ту волшебную страну, которую я помнил по прошлой жизни.

Предложили искупаться в бочке, наполненной кровью. Отказался, хотя Гилев и утверждал, что это очень полезно для здоровья. Как представил себя всего в… в этом, даже передернулся. Отшутился, что лютеранская вера не позволяет. Принтц удивился, но ничего не сказал. Гера, злыдень, еще полдня ржал, гад.

После Хабаровки широкая, хоть и не пригодная для повозок дорога превратилась в узкую тропку. Отряд растянулся так, что безсоновским казакам можно было спать лишних часа три, пока наступала их очередь выдвигаться. Каменистая ниточка вилась и изгибалась, обходя препятствия. Случалось, что авангард мог свободно переговариваться с пушкарями, находясь, тем не менее, верстах в трех впереди. Так продолжалось два дня, пока тропа не вывела нас на берег Катуни, к переправе.

На берегу буйной реки жил хитрый русский мужичок. Ловил рыбку, ковырялся в огородике, держал несколько ульев. А еще – владел двумя лодками. Возможно, самыми большими по размеру плавсредствами от Бийска до Пенджаба.

Не знаю, где в этих неприветливых горах нашел этот предприимчивый дядька два столь толстых бревна, но размеры выдолбленных суденышек действительно впечатляли. По семь или восемь метров длиной и не меньше полутора – шириной. Только я плохо себе представлял мою нервную кобылку, пересекающую Катунь на шаткой посудине.

Гилева занимали совсем другие мысли. На первую ярмарку в верховье Чуи мы уже опоздали, она прошла в первых числах июня. До начала второй – с середины июля до середины августа – оставалось три недели, а путь впереди еще лежал долгий. Одна только переправа через неприветливую и жутко холодную реку почти тысячи человек и вдвое большего числа груженых лошадей могла растянуться минимум на пару недель.

У бийского купца был вариант – в первую очередь перевезти торговый караван и, не дожидаясь отягощенного пушками и запасами провианта воинского отряда, рвануться к Кош-Агачу. Этим своим планом он и поделился с нами у костра в разбитом на берегу лагере. Пришлось Принтцу приоткрыть завесу секретности и поведать отважному первооткрывателю о возможном нападении подконтрольных китайцам племен аборигенов. И снова были упомянуты английские эмиссары, как потенциальные виновники.

– И чего им на своем острове не сидится! – в сердцах брякнул я, даже не потрудившись задуматься.

– Торговля, – пожал плечами штабс-капитан, вычерчивая что-то прутиком на песке. – Как у всех. Мы в Коканд тоже не пустынями любоваться вторглись. Купцы генералам гешефт сделали и о сильной потребности в хлопке намекнули.

– Хлопок, это да, – легко согласился я. – Стратегическое сырье.

– Как вы сказали? – удивился разведчик. – Простите, Герман Густавович. Вы сказали – стратегическое? Отчего же?

Черт меня, что ли, за язык дернул. Пришлось выпутываться.

– У меня в присутствии господин Менделеев служит. Брат известного химика из Санкт-Петербургского университета. Так вот, мой чиновник утверждает, что сейчас ведутся опыты по созданию пороха на основе хлопка. Оттого и сказал – стратегическое сырье.

– Интересно. Очень интересно. О таком аспекте нашей среднеазиатской кампании я не задумывался. Спасибо, ваше превосходительство.

– Да, пожалуйста, – отмахнулся я. – Вы, Андрей Густавович, лучше поясните вашу мысль. Причем тут наши заклятые друзья и торговля в Монголии.

– Монголии? О! Прошу меня простить, Герман Густавович. Одну секунду, – и, повернувшись к купцам, жадно ловящим каждое наше слово, совершенно по-военному приказал:

– Организуйте людей. Мне нужно три дюжины хороших бревен в пять сажен длиной. Если есть возможность, отыщите бочки. Хотя бы десяток десятиведерных. И соберите по каравану веревки. Чем больше, тем лучше.

– Никак мост строить зачнем, ваше благородие? – обрадовался кто-то из компаньонов Гилева.

– Мост? – прищурился офицер. – Нет. Мост – это дело будущего. Сейчас займемся паромной переправой. Коли все нужное сыщется – послезавтра начнем переправляться. Дня в три управимся.

– Благодетель, – забавно глотая окончания слов, вскричал узкоглазый Хабаров и перекрестился. – Год молить Господа за вас стану!

– Перестаньте, Фадей Аргалыкович. Идите готовить бревна. Общее дело делаем.

Василий Алексеевич, как начальник над купеческой братией, быстренько раздал каждому указания, и обрадованные перспективой торговцы убежали исполнять. Сам Гилев остался у костра, продолжая чутко вслушиваться в наш с офицером Генерального Штаба негромкий разговор. Казалось, даже уши любопытствующего бийчанина по-волчьи шевелились.

– Знаете ли вы, Герман Густавович, что пекинские мандарины исчисляют подданных китайского императора никак не менее чем в четыреста миллионов душ?

– Много, – кивнул я. Конечно много. Пусть и не два миллиарда, как в той моей жизни, ну так и в Российской Империи не сто сорок миллионов жителей, а чуть больше шестидесяти.

– Кто-то из британских промышленников сказал, что если каждый китаец купит у него по одному гвоздю за медный фартинг, ему не нужно будет заботиться о будущем своих детей.

– Логично. Это огромные деньги. Если бы наши торговцы сбыли циньцам четыреста миллионов аршин сукна, императорская казна наполнилась бы до самого верха.

– Эка, – не утерпел Гилев и хлопнул себя по коленкам. – Не зря я в Омске суконную мануфактуру выкупил. Зимой в Бийск перевезу. Кабы не вы, Герман Густавович, ни в жисть бы не догадался!

– Как это – выкупил? – удивился я, пропустив мимо ушей похвалу. Сразу заметил – нынешние купчины вообще на лесть не скупятся.

– Так они заводик годов пять назад построили. На нужды воинские применить хотели. Только не вышло. Думали, им киргизы овечьей шерсти натащат, ан нет. Дикие они – одно слово кочевники. Шкуры, и то кислые, в дело не пригодные. А стричь не умеют, как следует. Кошмы свои катают из того, что само на колючки цепляется…

– Закрыли завод, что ли?

– Закрыли, ваше превосходительство. Людишек распустили, а избу досками заколотили. Только механизмы и остались пропадать. А я вот выкупил. Сейчас разбирают да к перевозке готовят. Как на тракте снег ляжет, так и повезут.

– А ты где же сырье брать думаешь?

– Я-то? – хитро прищурился Васька, став вдруг отчаянно похожим на кота, укравшего кусок колбасы со стола. – Я у монгольцев и буду. Они верблюдей разводят и сарлагов. Сарлаги – это коровы такие китайские, сильно лохматые. Шерсть ажно до земли свисает. Они как весной линять начинают, по полпуда скидывают зараз.

– Яки, что ли?

– Яков не знаю. Теленгиты зверей этих сарлагами кличут. Я и с Корниловым говорил уже. Землица-то по Чуе бедная, лето короткое. Зерно может и не родить. А коли казачки овец да коров этих лохматых разведут, так я у них на сукно шерсть куплю. Взамен, как их благородие инженер Суходольский дорогу достроит, зерно телегами возить стану…

– А от чего же ваша, Василий Алексеевич, мануфактура работать станет? – заинтересовался Принтц. – Ручей какой-нибудь плотиной перекрывать станете?

– Так я, господин капитан, и паровую механику с Урала выписал. И с городничим нашим договорился. Бийск-то нынче к земству причислен да к губернии. И законы горные на нас боле не действуют. Еще слышал – по Томи где-то горючий камень рыть начали. Мне бы съездить – глянуть. Дров-то на машину, поди, не напасешься. Ну, да зима длинная – успею.

– Молодец, – искренне похвалил я предприимчивого торговца. – Разбогатеешь и железо сам плавить начнешь. Я места покажу, где руда есть.

– А и начну, – обрадовался похвале Гилев. – Калмыки китайские хорошо железную утварь берут.

– Да, – протянул капитан. – Полсотни гвоздей сейчас бы к месту пришлись. Построить паром – не сложно. Только в следующий сезон чинить придется.

– Починят, – хмыкнул я. – А потом сюда майор дойдет. Он и постоянную переправу организует.

Не знаю, что именно изобретет Суходольский – на обратном пути я встретил его строительную орду только-только выходящей из Мыюты, но у Принтца паром получился отличный. Две дядькины лодки, которые он сразу отдал, уяснив для себя, что за перевоз все равно будет заплачено, несколько бочек и пару чудных плотиков связали между собой. Поверх наложили расколотые вдоль бревна. На корме и носу «корабля» установили треноги с собранными по типу кандалов зацепами для перекинутого через реку троса. А справа, ежели смотреть с этого берега, присоединили прямо-таки огромное весло-руль.

– Это же какого богатыря нужно при перевозе держать, чтоб этаким веслищем грести, – замысловато расписался в собственном бессилии Безсонов. Даже он, с его-то мощью, браться за жердину не рискнул.

– А и не нужен нам гребец, Астафий Степанович, – разулыбался довольный Принтц. – Пожалуйте, господа, на борт. На испытания. Если уж мы, начальники сего похода, без страха на тот берег переедем, так и другие легко потянуться.

Сам паром опасения вовсе не внушал. Почти квадратная, со стороной метров в десять – двенадцать, платформа, огороженная перилами, для привязывания лошадей. Центр занят тросом, но места вполне достаточно, чтоб разместить человек сорок сразу. А вот река, бирюзовая, холодная, дикая, шипящая в прибрежных камнях стихия, была настоящим испытанием для нашей отваги. Казалось, что тонкий, в руку взрослого человека, трос – не более чем ниточка в руках своенравной Алтайской Богини. И полностью в ее воле оборвать эту связь легким движением особенно буйной струи.

В первое плавание отправились мы с Андреем Густавовичем, Миша Корнилов с тремя казаками и, как ни странно, Фадейка Хабаров – неофициальный хозяин этих мест.

Сходни затянули на плот, шестами оттолкнулись от берега и, сильно выгибая натянутый между берегами трос, вдруг оказались уже в саженях пяти от земной тверди.

– Убрать руки! – рявкнул, напугав казаков, Принтц. – Не трогайте канат, коли руки целыми хотите оставить!

Пока разглядывали обычно спокойного, рассудительного и вежливого штабс-капитана, плот, сам по себе, отъехал уже на середину реки. И продолжал медленное, но безостановочное движение. У повернутого под углом кормила вскипал рычащий от ярости бурун воды. Но эта буйство стихии служило только на пользу, подталкивая «корабль» к правому берегу Катуни.

Еще пятью минутами спустя долбленки заостренными носами выползли на прибрежную гальку. Трап был сброшен, и мы спрыгнули на правый берег Катуни. Штабс-капитан сразу отправился к толстенной лиственнице, осматривать состояние каната, а Хабаров с Корниловым, переложив «руль» в другое положение, поплыли обратно.

Через час и на этом, прежде пустынном, берегу появился лагерь. Сначала переправилась полусотня авангарда с лошадьми. Потом часть пехоты с пушками и десятком шустрых мужчин, взятых в караван для хозяйственных нужд. Так что обед готовили сразу на обоих берегах Катуни.

К вечеру, с одним из последних рейсов, прибыл сияющий, как новенький пятиалтынный Гилев. «Принтцевская переправа» работала без остановок и за половину дня перевезла столько, на сколько обычно у чуйских первопроходцев уходило не меньше трех дней. «Кандалы» на пароме притерлись, и плот перестал дрожать, как загнанная лошадь. Предприимчивый Хабаров для сохранения дорогого троса приказал обильно смазывать его дегтем. Амбре над рекой поплыло то еще, но инородца это нисколько не смущало.

Весь следующий день паром сновал туда-сюда, но ужинала экспедиция уже в одном лагере.

Очень не хотелось уходить от прибрежной прохлады. Стоило отъехать на полверсты – и озверевшее солнце ступало в свои права. Удушающая жара, вкупе с высокой влажностью, вытягивала силы быстрее, чем даже самая долгая ходьба по горным тропкам. Герману, лишенному доступа к органам чувств, было все интересно. Он поминутно дергал меня, требовал посмотреть направо или налево. Я же обливался потом и не смел ему отказать. По большому счету, это я – оккупант. Я захватил его тело, лишил его даже самых простых прелестей жизни.

От «Принтцевской переправы» караван отправился вверх по маленькой речке – скорее даже ручью – Сальджарке. Там, где последние ее ручейки спрятались под неряшливыми валунами, перешли к следующей – Елагушке, следуя за которой, попали в заросшую еловым и лиственничным лесом долину реки Айгулак.

Берега этого потока, заросшие высокой травой, утопающие в грязи, стали нам еще одним испытанием, но тем радостнее было выйти к широкой, спокойной, темной, как дождевая вода в бочке Чуе.

– Осталось восемь бомов, ваше превосходительство, – скалился Гилев. – И мы на месте. Всего-то – неделя пути.

Но у остальных купцов лежащий впереди путь вызывал наибольшее опасение.

– Половина – еще ниче, батюшка енерал, – тараторил Хабаров. – А другие – ну чисто дьяволовы зубья. Сколь там народу порасшибалось насмерть – не счесть. Тропиночка узенька. Коники идти не хочуть. Тянешь его, тянешь, да и под ноги не смотришь. Раз – и даже не кричит никто.

Действительность оказалась еще хуже рассказов. Им ведь прежде не доводилось перетаскивать через нависшую над рекой скалу двадцатипудовые пушки. И тридцатипудовые лафеты, даже в разобранном виде – сущее наказание. Огромные тюки с товарами так раскачивали низкорослых коняжек, что их приходилось обвязывать арканами и придерживать, чтоб они не свалились в пропасть. Случалось, что животные выдыхались вперед людей и отказывались идти. Тогда весь караван останавливался на несколько минут, замирал в самых причудливых позах.

К вечеру все так уставали, что не было сил ставить палатки и разжигать костры. Падали – кто где стоял – и молча жевали твердые, как подошва, куски сушеного мяса, тупо глядя на шелестящую рядом реку. Драгоценные бронзовые орудия оказывались брошенными просто на землю, и никто не возражал.

Но и не тяжесть, не неудобство, не опасность разбиться стало для меня настоящим чистилищем. Самым трудным, почти невозможным была совершеннейшая невозможность слезть с надменно посматривающей Принцессы и помочь рычащим от напряжения людям.

Я богохульствовал и стонал. Ругался матом на Бога и всех его ангелов и святых. Но только – про себя. Молча. Несколько раз за эту проклятую неделю думал – все! Плевать на их отсталые, идиотские, замшелые традиции и порядки. Я, здоровый молодой мужик, должен смотреть, как такие же люди тащат через непокорные скалы пушку, без которой вполне бы обошлись! Смотреть и ничего не делать. Потому что – никто не понял бы. Потому что – я генерал, а это недосягаемая высота для практически всех, за исключением пары человек в этой экспедиции. И еще, потому что это я стронул всю эту массу с места и отвечаю и перед государем, и перед Богом за них всех и за каждого в отдельности.

Но, когда проклятые бомы кончились, когда мы вброд перешли Чую и проводники объявили перед ужином, что к завтрашнему полудню мы войдем в Кош-Агач, я опустился на колени и от чистого сердца, может быть первый раз за обе жизни, возблагодарил Господа, что он позволил всем этим людям остаться в живых.

И Гера смолчал. А отец Павел тут же пристроился рядом. А потом и все остальные.

2. Испытание на крепость

Читая в далеком детстве, на исходе двадцатого века, книгу о приключениях моряка Робинзона, с нехарактерной для англичанина фамилией – Крузо, пытался представить себе, что бы делал на его месте. И мнилось мне, уж я-то, весь такой умный и образованный парнишка из века атома, точно устроился бы не хуже, а может, и лучше древнего незадачливого торговца. И только теперь, в другом теле и эпохе, глядя, как солдаты и казаки, под управлением штабс-капитана Генерального Штаба строят оборонительные редуты, осознал, что ничего бы у меня на месте бедного-бедного-бедного Робби не вышло.

Вот, кажется, что сложного – вбить в сухую, каменистую землю несколько кольев да сплести на их основе высокую, в рост человека, корзину? Делов-то! Но на самом деле, вы неминуемо столкнетесь сразу с несколькими проблемами. И колья – скелет вашего будущего творения – начнут разъезжаться, не выдерживая упругой силы ивовых прутьев. И непокорные хвосты этих самых прутьев станут топорщиться да норовить вылезти в самых неожиданных местах. Тут-то вы и вспомните о проволоке, гвоздях или веревках. К хорошему быстро привыкаешь. Мы привыкли, что подобные пустяки – вещи, повсеместно доступные и обычные.

А вот наших строителей отсутствие массы вроде необходимых предметов ничуть не смущало. Не было цемента или хотя бы извести. Мои молодые геологи нашли несколько известняковых выходов, но все они оказались с той стороны чуйских бомов, и тащить сюда камни не было никакой возможности. Так что скрепить камни оказалось нечем. Не беда. Офицеры русской армии еще не забыли, как возводить временные укрепления из плетенок, наполняемых щебенкой и песком. Еще живы были в людской памяти редуты батареи Раевского близ Бородино и четвертого бастиона Севастополя.

Сколько раз вы видели рубленые избы. А сможете сами сваять нечто подобное? А без гвоздей, скоб, досок, стекла и рубероида для крыши? Когда есть только умелые руки, топор и не особо много доставляемых от самых отрогов далеких гор стволов лиственницы. О строительстве казарм рассказать, или сами догадаетесь?

Место для крепости выбирали втроем. Я, Принтц и неожиданно пожелавший составить нам компанию доктор, присоединившийся к экспедиции чуть ли не в последний момент, один из двух штатных лекарей Томского линейного батальона, Александр Александрович Барков.

Гилев с купцами был занят беглым ремонтом десятка плохоньких избушек с обширными и крепкими амбарами. Часть казаков, уже на следующий день после приезда, отправилась в разъезды по туземным улусам с моим приказом – всем зайсанам явиться в Кош-Агач. Вообще, это была, так сказать, официальная версия. А неофициально, будущие чуйские жители искали удобные места под устройство станиц для намечающегося в следующем году переселения. Чтоб и землица хоть мало-мальски плодородная была на огороды, и сенокосы не слишком далеко. Лес на строительство, и вода под боком. С этими разведчиками я и геологов отправил. Карта картой, а молодые глаза – острые. Может, еще чего отыщут, лишним не будет.

Фадейка Хабаров махнул рукой в сторону Китая и буркнул на бегу, мол, верстах в трех-четырех холм есть – прямо на пути. Вот мы эту возвышенность втроем смотреть и отправились. Пристроившихся сзади два десятка конвойных всадников я за компанию давно уже не считал. Привык к их постоянному присутствию.

Шишка. Небольшой бугор, выделяющийся на фоне относительно ровной степи только светлой проплешиной без травы на верхушке. Несколько торчащих камней саженях в ста к юго-востоку. Тоненький ручеек с юго-запада, впадающий в одно из многих русел расползшейся по равнине и сильно обмелевшей Чуи. Нужно было обладать богатой фантазией, чтоб разглядеть здесь пригодное для обороны место.

– Достаточно сухо, но вода близко, – описал очевидное врач. – Болот не видно. Лихорадка солдатикам не грозит.

– Полезное свойство, – согласился капитан. Единственный среди нас специалист по возведению укреплений. – Три земляных бастиона с плетеными редутами для стрелков. Ров и вал. Кавальер – бревенчатые здания с плоскими крышами. Одна наблюдательная вышка. Против серьезной осады, конечно, не выстоит, но аборигенов отпугнет. Видел я китайский пикет… Жалкое зрелище. У нас будет лучше.

– До зимы управимся? – не мог не поинтересоваться я.

– До зимы? Основные укрепления, ваше превосходительство, через пару недель готовы будут. До холодов бы деревянные строения успеть закончить. И продуктовые склады с цейхгаузом ведь придется вперед казарм строить…

– Быть может, Андрей Густавович, туземных инородцев в помощь согнать?

– Ни в коем случае, Герман Густавович. Ни в коем случае! Инородцам вообще следует воспрещать проход в крепость. Не дай бог, выведают, нехристи, где пороховой запас храним. По недомыслию или из злобы огня сунут.

– Согласен с вами, господин штабс-капитан, – совершенно серьезно поддержал офицера доктор. – Народ туземный – дикой расы и на подлости горазд. Это, конечно не их вина, что Господь вселил эти души в тела отсталого племени. Но всякое может случиться.

– Это вы, Сан Саныч, шутите так или действительно так полагаете? – удивился я.

– Полноте, Герман Густавович, – вскинул брови пораженный не меньше меня доктор. – Не скажете же вы, будто не знакомы с сочинением графа Жозефа Артюра де Гобино «L’expérience de l’inégalité des races humaines»?! Или вы не согласны, что желтая раса не обладает интеллектом, хотя бы сравнимым с арийским народом? Что они отличны от нас, белых европейцев, хотя бы уже тем, что наполнены природной хитростью и коварством?

– Никогда не был силен в естественных науках, – вынужден был сдать назад я. И передернул плечами. Я-то сдуру считал расизм изобретением двадцатого века. А оказывается, уже теперь какой-то граф, судя по всему – французский, вовсю рассуждает о превосходстве белой расы. Больше того! Оказывается, труды этого ретрофашиста изучают даже во глубине сибирских руд. – Мы еще обязательно побеседуем с вами, господин лекарь, на эту тему. Сейчас же давайте вернемся к нашей крепости.

Барков обиженно поджал губы, но замолчал. А я и после присматривал за ним. Особенно, когда известие, что в Кош-Агаче появился русский доктор, облетело кочевья и к палатке врача потянулись туземцы. Боялся, что, будучи идейным расистом, он откажется пользовать теленгитов и монголов. На счастье, этого не происходило. Клятва Гиппократа оказалась сильнее сочинений графа де Гобино.

Работа на месте будущей чуйской твердыни закипела с раннего утра. Капитан, с помощью нескольких десятков колышков, мотка бечевки и мерного аршина, разметил будущие рвы и валы. Все свободные от других работ солдаты, раздевшись до пояса, тут же взялись за кирки и лопаты. Дюжина молодых поляков натащила целую гору тальниковых плетей и, под руководством матерого Казнакова, учились плести корзины. Артиллерист Саша Геберт руководил сборкой лафетов. Безсонов со своей полусотней забрали купеческих вьючных лошадок и отправились к видневшимся на границе видимости деревьям. И только мы с князем Костровым остались не у дел.

Это я несколько погрешил против истины. Дело у меня было, и весьма важное дело. Но чтоб получить возможность им заняться, нужно было как-то избавиться от восторженного своими невероятными открытиями натуралиста.

– …И потому барометр убедительно доказывает, ваше превосходительство, что долина сей реки находится не ниже чем в полутора верстах от уровня Балтийского моря, – вещал князь. – Сейчас я намерен изучать язык туземных народов, дабы иметь возможность, задавать им вопросы…

– Отчего же вы не возьмете толмача у Гилева или Хабарова?

– Ах, Герман Густавович! Кабы был я уверен, что эти сведущие люди знают такие слова, как «облачный слой» или «снежный покров». Они же начнут упрощать, подыскивать замены. Говорить «облака» или «снег». И я могу лишиться важнейших для науки сведений.

– А что? Есть разница? И почему вы думаете, что в языке инородцев есть нужные вам слова?

– Позвольте с вами не согласиться, господин губернатор. В сообщениях господина Валиханова упоминается, будто тюркские языки содержат до тридцати слов, относящихся только к понятию «лошадь». Это богатейший, удивительнейший язык, наверняка не уступающий и нашему родному…

– Я, конечно, далек от наук, Николай Алексеевич. Только мнится мне, что теленгиты и прочие монголы говорят не на тюркском наречии.

– Ну, как же, как же. Они же номады, сродни татарам или киргизам…

– Тем не менее, я рекомендовал бы уточнить этот вопрос у знакомых с туземными обычаями и народами купцов. Уверен, что среди торговой части нашей экспедиции отыщется человек, знакомый и с татарскими, и с теленгитскими языками.

– Вы так считаете?

– И даже настаиваю.

Князь тут же поспешил откланяться и побежал в свою палатку – вооружаться толстым блокнотом. Я дождался, пока его картуз не замелькал среди занятых распаковкой и сортировкой привезенных товаров приказчиков. И только после этого пошел искать Гилева. Нам с ним предстояло небольшое путешествие на северо-восток. К тому месту, что соответствовало отметке Ag в кружке с той памятной карты.

Еще в дороге мы с Васькой договорились, что разработкой месторождения займемся тотчас, как достигнем поселка. Несколько – не больше полудюжины – мужиков, специально отобранных в Бийске, должны были поселиться неподалеку и, не привлекая к себе внимание солдат из крепости, тихонько плавить драгоценный металл. Оставалось только найти собственно жилу. Ну, и присмотреть удобное местечко под зимовье рудных пиратов.

Вы когда-нибудь видели серебряную руду? Вот и я – нет. Так, чисто с точки зрения здравого смысла – это должен был быть камень с белыми блестящими металлическими прожилками. Ну, или крапинками. Конечно, я не ожидал, что жила – это сверкающий белизной слой на изломе скалы и будет торчать из земли на самом видном месте. Алтай – довольно заселенное место, а за десятки тысяч лет через эти места прошло много всяких народов, от гуннов до ариев. И уж точно нашелся бы умник, споткнувшийся о мое месторождение и тут же кинувшийся выделывать всякие там колечки с сережками для своей ненаглядной.

Логично было предположить, что руда должна была находиться в каком-то неочевидном месте. Или выглядеть должна была как-то… не правильно. Чтоб неспециалисту было трудно догадаться, что это вообще – серебро.

По идее, нужно было перестать изображать из себя невесть кого и позвать в помощь любого из троих моих сирот-геологов. Ну, или хотя бы сходить в горный музей в Барнауле. Уж что-что, а серебро там обязано быть. Только лишний человек в предприятии нам с Василием Алексеевичем был не нужен. Не дай бог, сболтнет лишнего. Что его потом, убивать? А о музее я вспомнил, уже исцарапавшись и разодрав штанину о колючие кусты. Труд геолога, даже доморощенного, оказался гораздо тяжелее, чем мне это представлялось.

В конце концов, сошлись с компаньоном на том, что нужно набрать разных камней, сильно отличающихся от обычного серого сланца, и предъявить их моим ребятишкам. Авось, какой-нибудь да выберут. Правда, эта идея пришла, когда мы уже порядком вымотались, по скалам да кустам лазая. И что хуже всего, предполагала прочесывание участка заново.

Решили выйти к временному бивуаку моих конвойных казаков, чтоб хоть немного отдохнуть и перекусить. А уж потом приняться за сбор камушков.

Кавалерия разместилась в удобном распадке с обильной травой вдоль небольшого, веселого ручья. Пара конвойных с ружьями забралась на ближайшую сопку – присматривать за нашей экскурсией и окрестностями. А остальные, срезав дерн у сыпучей скалы в тенечке, развели костерок. К тому моменту, как мы с Гилевым прибрели к лагерю, душистый, с травами, чайный напиток уже был готов.

Все-таки Васька – стальной человек. Мои ноги еще не перестали гудеть, а пятки огнем полыхать, как он был готов продолжать поиски. Пришлось под оценивающими взглядами казаков вставать и идти.

Нашли меньше десятка образцов, показавшихся нам перспективными. И это за два часа непрерывного карабкания по горячим камням. У меня уже в глазах стали мельтешить эти проклятые, испачканные лишайниками горы. Гилев тоже устал, но, тем не менее, старался держаться бодрячком. А мне стыдно было позволить себе раскиснуть у него на глазах. Так что к конвою вышли, слегка пошатываясь, но изо всех сил демонстрируя как бы бодрость. И с высоко поднятыми подбородками.

Я считал, что мне есть чем гордиться. И Гера был со мной полностью согласен. Все-таки физические упражнения, которые я стал делать, едва-едва оклемавшись после ранения, сказались на общем состоянии организма. По словам бывшего хозяина моего тела, еще полгода назад для него было бы немыслимо предпринять такой напряженный поиск. Почти весь день на жаре, постоянно вверх-вниз по раскаленным камням. В общей сложности, особо притом не удаляясь от воображаемого пятна на карте, мы прошли никак не меньше двадцати верст.

Часовые увидели наше приближение издалека. Чай успел остыть, а лагерь был свернут. Наши с Гилевым лошади были заседланы и готовы к возвращению в поселок.

– Надо костер залить, – напившись и облизав потрескавшиеся губы, сказал я. – Не дай Господь, сухая трава загорится.

– Эт мы мигом, вашство, – кинулся один из конвойных. – Эт мы разом…

Васька прятал нашу добычу в седельные сумки и на наш короткий с казаком разговор внимания не обратил.

Кавалерист зачерпнул воду в котелок и выплеснул на уже подернутые сединой угли. Потом еще и еще. Сам не знаю зачем, я подошел к слабо шипящему кострищу и поковырял выжженное место носком сапога. Почему-то мне было важно, чтоб хотя бы это простейшее дело было сделано хорошо.

И тут среди головешек что-то блеснуло. Заинтересовавшись, плюнув на боль в натруженной спине, я нагнулся и обгорелой веточкой ковырнул еще. А потом, отбросив палку-копалку, выхватил обжигающе горячую находку и скорей-скорей сунул руку в ледяной ручей.

Когда холодные струи вымыли остатки угольков и налипшую грязь, на ладони у меня остался корявый, похожий на замысловатый корень, слиток из тяжелого металла. Я точно знал, что это не чистое серебро, что в этом – граммов на пятьдесят – куске большая часть – простой свинец. Но то, что нужное место найдено, не оставалось никаких сомнений.

А в одном из наших образцов, которые мы все-таки показали малолетним рудознатцам, выявили нечто похожее на медь. Васька мельком взглянул на меня, но никак известие не прокомментировал. И я тоже промолчал. Нам с ним медь не нужна.

Через две недели после прибытия в долину Чуи мне стало не до геологических экскурсий. Во-первых, к Кош-Агачу стали наконец-таки съезжаться туземные зайсаны. А во-вторых, отец Павел заложил в поселении церковь.

Ну ладно – встретить очередного инородческого князька. Это важно, ибо я и явился в дебри горного Алтая власть Империи устанавливать. Но вот зачем Павлуше лютеранин на церемонии закладки первого венца сруба будущего храма, так и не понял, пока дело не подошло к концу.

Парень в серой от пыли рясе аккуратно сложил дароносицу и кадило в походный алтарь и взамен священных атрибутов выставил простую деревянную шкатулку. Окинул своим небесным ангельским, едрешкин корень, взором истово крестящихся православных и кивнул. Мол, можно. Начинайте. Люди, словно только того и ждали, полезли в карманы. В порядке очереди, без суеты и толчеи, торговцы, казаки и те из солдат, кто не был католиком или иудеем, стали ссыпать в ящичек горсти монет. А Павел их за это благословлял.

Выходило, что и я не мог оставаться в стороне. И пожертвовать на обустройство храма Господня меньше прочих тоже не мог. Не по чину. Отправил Артемку за казной в палатку, а когда тот прибежал обратно, решительно отделил пачку четвертных и положил ее в шкатулку. Подумалось вдруг, что церковь в новом русском поселении нужна не меньше пушек. А может быть, даже и больше. Тихой сапой, без ножа у горла, привяжет она местный народ к России. Через церковную мораль и обряды примирит с поселенцами. И через три-четыре поколения теленгиты начнут сомневаться, что писать в графе «национальность». «Русский» или «алтаец». Потому что русские – это не народ, это образ жизни.

В институте, в одной со мной группе училось шестеро парней из Северной Кореи. Естественно, полгода спустя, когда они стали внятно говорить на русском, мы перезнакомились и даже подружились. И все они в течение года подобрали себе созвучные корейским – русские – имена. Потом, когда решили остаться жить в Сибири и пошли за новенькими российскими паспортами, эти имена перекочевали на страницы основного документа гражданина РФ. Так один стал Сашей, другой Васей, третий – Петрухой. А их дети получили отчества – Сашевич, Васевич, Петрухович. Смеетесь? Зря. В паспортах значилось, что дети корейских невозвращенцев – русские. Вот так-то вот. Налицо культурное поглощение.

Бывает еще и замещение. Один мой приятель поведал о своей родословной. Говорил: прадед – оренбургский казак, прабабка – хохлушка из первой волны столыпинских переселений. Другой прадед – чалдон, то есть русско-татарский метис. Прабабка – с южного берега Белого моря. Их деревня в двух верстах от Холмогор была. Бабка – полячка, эвакуированная из-под Львова в войну. Другая бабуля – немка. «Кто я?» – спрашивал мой знакомец. И сам себе отвечал: «конечно – русский!» Культурные корни его предков заместились одной, Великой, мегакультурой.

Так и здесь. Не мытьем, так катаньем, сто лет спустя, через межрасовые браки и общую религию, все население Чуи станет жить одним образом. Русским. И ради этого и две с половиной тысячи не жаль.

Я и зайсанам это же сказал. Объявил, сидя в походном раскладном кресле на специально собранном помосте, что Российская Империя пришла сюда навсегда. Что пушки, которые уже установили на бастионы форта, станут защищать подданных нашего милостивого государя-императора от внешних угроз. Что доктор станет лечить, купцы возить нужные товары, а Церковь дарует благословение Господне. И ежели есть с этой программой несогласные, так граница – вот она. Пятьдесят верст, и Китай, который так жаждет заполучить лишнюю тысячу данников.

И наоборот. Желающие склониться перед величием Церкви и Империи должны быстренько погасить долг по налогам за двенадцать лет и внести пожертвование отцу Павлу.

Не знаю, насколько это цинично и справедливо, но единственное, что мне было действительно нужно от туземцев, это чтобы их не было. Трем зайсанам и их племенам принадлежали огромные территории. Одна богатейшая, со своим уникальным микроклиматом и плодородными землями долина реки Чулышман князька Мангдая была способна вместить с десяток тысяч земледельцев, а не пять сотен кочевников. Чуйская степь, в которой кочевали родственники зайсана Могалока, еще пять-семь тысяч. Это не считая шахтеров и заводских рабочих, разрабатывающих богатые на медь, серебро, ртуть и свинец окрестные холмы. И плато Укок – высокогорная жемчужина Алтая, где триста шестьдесят солнечных дней в году, пока вотчина князя Турмека. А могло бы стать Родиной сразу нескольких десятков тысяч русских крестьян.

Стоит задуматься, и возникает искушение решить проблему по-английски. То есть одарить аборигенов зараженными оспой одеялами. Или по-американски – согнать их всех в самое никчемное и лишенное растительности место – резервацию. А уж там они сами передохнут.

Так ведь не получится. Совесть не позволит. Причем не только моя. Боюсь, даже идейный расист, доктор Барков, откажется заражать теленгитов смертельной болезнью. А казаки пожалеют и так не слишком зажиточных туземцев. Все-таки мы не англосаксы. Равнодушно наблюдать за вымиранием тысяч людей у нас не получится. А вот поставить туземцев в такое положение, когда им уйти станет проще, чем остаться, на это я мог свою совесть уговорить.

Конечно, оставался еще вариант, когда аборигены, вместо того чтоб смириться, взбунтуются. Но я посчитал, что такая вероятность все-таки невелика. Как-то уж совсем не серьезно смотрелись их лучшие воины с луками и доисторическими фузеями в руках рядом с моими богатырями – казаками. Я больше опасался локальной партизанской войны, саботажа и диверсий, чем прямого военного противостояния.

Если быть честным, глава одного из трех прибывших в Кош-Агач посольств мне понравился. Забавный такой дядечка, в отличие от двух остальных князьков, предпочитающий русскую офицерскую шинель шелковому китайскому лисьему халату. А может – самый хитрый из троих. Долго ли скинуть шелк и одеть сукно? Но уже одно то, что он догадался это сделать, а остальные – нет, заставляло установить с ним особые отношения.

Был и еще один повод подружиться с этим зайсаном. Юрты его летнего кочевья стояли в ста саженях от дырки в холме, где купеческие рабочие и мои солдаты выламывали уголь. И я несколько раз слышал, что слуги князя Могалока тоже, на наших глядючи, пользовались дарами недр. Выломать полмешка камней гораздо легче, чем дрова рубить. От купцов об этом туземном владетеле тоже только хорошее слышал.

Потому через Гилева передал Могалоку, что не стану отказываться, если получу приглашение на трапезу в юрте чуйского зайсана. И, естественно, уже этим же вечером отправился ужинать в просторный войлочный домик.

Естественно, не один. Взял с собой сотника Безсонова, как олицетворение русской военной мощи. Даже сидя, он казался вчетверо шире любого, самого крепкого туземного воина. Кроме того, его дареный многозарядный пистоль мог оказаться полезным. Свой Адамс я, конечно же, тоже прихватил.

Князя Кострова и так бы пришлось позвать. Я-то уеду на север, а он на целый год останется в степи представлять имперскую власть. Ну, и еще – ему самому было жутко интересно побывать в юртах аборигенов.

Четвертым был переводчик. Чуйский хозяин знал три десятка русских слов и сносно меня понимал, если говорить не слишком быстро. Но мучиться, пытаясь втолковать туземцу какие-нибудь сложные понятия, не хотелось.

Если бы знал, что в юрте Могалока найду и двух других князьков, соломки бы подстелил. Но кто же мог предположить, что у местного политика будет своя игра? Поневоле начнешь прислушиваться к нерусскому графу, обнаружив этакое-то коварство.

Ожидал земляной пол с очагом в центре. Грубые кошмы или шкуры. Готовился к кислым запахам плохо выделанной овчины и вони сгорающего бараньего жира. А усадили нас на богатые ковры, и под спины подоткнули шелковые подушечки. За спиной хозяина жилища, на резной подставке – русское пехотное ружье и простенькая сабля, ножны которой обмотали парчовой лентой. Очаг, правда, присутствовал, но аккуратный и совсем не дымящий. И рядом с ним – сверкающий надраенными боками, совершенно нежданный, самовар.

Две женщины, замотанные с ног до ушей в китайские, изукрашенные цветами, шелка, сноровисто разнесли на удивление чистые пиалы. Тоже китайские. Кажется даже фарфоровые. На медном разносе молоко в кувшинчике, соль, сахар, нарезанное кусочками масло и обжаренная ржаная мука грубого помола. Ну и мы со Степанычем присовокупили граненую бутылку водки к этому натюрморту. Встреченную, кстати, весьма благосклонно.

– Молоко – понятно, – тихо поинтересовался я у толмача. – А мука с маслом зачем?

– Это для шир-чой, ваше превосходительство. Калмыки чай с солью, молоком и мукой мешают. Вроде как суп получается. И еда и питье.

– Гм… Нам это обязательно есть?

– Нет, конечно, ваше превосходительство. Они же сахар поставили специально для нас. Ну и богатство свое показывают. Здесь сахар по весу к серебру идет.

Под комментарии переводчика женщины смешали напитки и раздали чашки. Пока они хлопотали, беседа велась о погоде и здоровье лошадей. Об охоте и трофеях. Мангдай предупредил, что на песке у берега реки его воины видели следы тигра.

– Тигра? – оживился Костров. – Они не ошиблись? Или в здешних дебрях это животное обычное дело?

– Я слышал истории о встрече здесь с этим зверем, ваше благородие, – кивнул толмач. – И позвольте мне не спрашивать. Они будут оскорблены недоверием к опытности их охотников.

– Конечно-конечно, милейший.

Уж не знаю, кем те две тетки приходились зайсану – прислугой или женами, но серьезный разговор начали только когда они ушли. И начался он совсем не по сценарию – «встреча прошла в теплой, дружественной обстановке».

Турмек говорил так, словно насильно пропихивает поганые слова между зубов. Словно делает нам одолжение, вообще снизойдя с небесных вершин до ничтожных, даже не муравьев, а скорее – тлей под ногами. И в версии толмача говорил он вот чего:

– Ты, пришелец с севера, говоришь, будто привез волю Высокого Императора. Но здесь всякий знает, что я, зайсан Турмек, ухерид, командир знаменного эскадрона дивизии левого крыла пограничного войска Кобдинского корпуса Алтанорского Урянхая. И уважаемого зайсана Мангдая, джэрги ягн-гина того же войска, мы все знаем. И уважаемого зайсана Могалока, также джэрги ягн-гина. А кто ты, грозящий нам блестящими толстыми ружьями – нет. Не знаем. Почему же мы, военачальники циньской знаменной армии должны слушать смешные слова незнакомца с севера?

Глаза хозяина юрты заблестели, хотя и сидел он с совершенно ничего не выражающим лицом. Мне, прожженному интригану и герою подковерной войны, этих знаков вполне было достаточно, чтоб просчитать его игру. И все части мозаики сложились в одно-единственное мгновение.

И могалокская офицерская шинель, и русская фузея – соратница князя Багратиона, и забавные китайские шапочки, украшенные разноцветными шариками и перышками, на головах остальных князьков, заняли свои места согласно штатному расписанию. Коварство туземца на поверку походило на детскую ссору в песочнице. Но привести эта двухходовая комбинация хитрого зайсана могла не к слезам и воплям «мама, а чего Петька дразнится», а к грому пушек и ружейным залпам.

У моей совести свело живот от смеха, и она ушла в темный угол, хихикать на пару с Герасиком. Я был внутренне готов подчиниться законам жанра и сыграть отведенную мне роль в этом театре провокаций. Только одно продолжало смущать. Осознает ли Могалок последствия своего демарша?

– Спроси его, – мило улыбнувшись, приказал я переводчику, – пусть расскажут, каким образом они хоронят своих воинов.

– Ваше превосходительство, – вскинулся князь. – К месту ли эти научные изыскания сейчас? Простите, возможно, я вторгаюсь не…

– Вот именно, господин надворный советник! – процедил я. – Потрудитесь оставить свое мнение при себе.

Толмач начал говорить, а я очень и очень внимательно следил за реакцией Могалока. Остальные меня интересовали постольку-поскольку. Лишь в той мере, в которой они сами станут готовы играть отведенные им роли.

Князек стрельнул в меня глазами и поджал губы. Конечно же он прекрасно понял намек. И вмешайся он сейчас, хотя бы на правах хозяина юрты, в разговор, все могло бы пойти совсем иначе. Но он промолчал, а значит, согласился стать могильщиком.

А вот напыщенный, как павлин, Турмек, оказался не слишком дальновидным политиком. И совсем никаким военачальником. Превосходство русской армии над его «эскадроном» было абсолютным, и только неисправимый оптимист этого не понял бы.

– Зайсан говорит, что они хоронят своих воинов с почестями, – перевел толмач. – И он не понимает к чему этот вопрос.

– Скажи ему, что я… как у них называется губернатор?

– Амбань.

– Что я – амбань многих земель и народов. Включая и ту, где мы сейчас находимся. И что я получил эту должность из рук самого Высокого Императора. Еще скажи ему, что солдаты, с которыми я пришел посмотреть южную границу своей земли, это моя личная охрана, а не вся имеющаяся армия.

Я дождался, пока толмач закончит, и продолжил:

– На моей земле не могут находиться военные силы другой страны. Скажи этому индюку, что я настаиваю, чтоб его «эскадроны» в течение недели покинули границы Империи. В противном случае буду вынужден выдворить нарушителей силой оружия. И впредь, ежели его люди изъявят желание торговать с русскими купцами, он должен спрашивать разрешения пересечь границу.

– Он говорит, что это его земля и он никуда не уйдет.

– Переведи, что это земля Высокого Императора. И если он намерен и дальше по ней кочевать, то должен снять эту идиотскую… нет. Скажи – смешную – шапочку и склонить голову перед величием русского царя. После этого мои люди посчитают, какой ясак он должен будет заплатить за свое… за свою безопасность.

Герасик плакал от смеха. А я едва сдержался, чтобы не брякнуть что-нибудь вроде «слышь, братело» или «в натуре на счетчик поставлю», – кто же в мое время не знал говора «нахаловских» окраин. Потому как очень уж это похоже было на рядовое вымогательство. Только его ясак мне нужен был, как зайцу стопсигнал. Я бы предпочел, чтоб его племя собрало манатки и скоренько пересекло границу. И прихватило с собой все свои юрты и скот. Впрочем…

– И еще! Передай этому… чудаку, что если через неделю мои солдаты найдут хоть одного оставшегося барана, он, этот баран, будет считаться трофеем.

Губы Могалока дрогнули. Он прекрасно понимал, что я не потащу через бомы многотысячные стада. А значит, животные скорее всего достанутся ему. Идея моими руками уничтожить или хотя бы принизить конкурентов становилась в воображении хитрого князька еще и весьма прибыльной.

– Там, на горе, говорит Турмек, есть китайская крепость Кактын Табатты. Там стоит маньчжурский гарнизон, который может плетями разогнать всю русскую армию.

– Попроси его передать коменданту этой заставы, чтоб тот спросил у начальника китайского форта на Борохудзире, помнит ли тот человека по фамилии Лерхе. И еще, добавь – это меня так зовут – Лерхе.

– Дозволено ли мне будет спросить, – вдруг, я даже вздрогнул, прошелестел голос третьего чуйского повелителя, Мангдая. Причем на неплохом русском. – Отчего борохудзирский ухерид должен вас помнить?

– А что, – собрался я и ответил. Только понял – врать нельзя. Почует. Этот кочевник с верховьев Чулышмана явно и хитрее и умнее остальных двоих. – Форт уже снова отстроили? И там снова появился живой гарнизон?

Китайский пикет разрушил мой брат Мориц, ну так что? Фамилии-то у нас, слава богу, одинаковые. Кроме того, хоть он и старше на три года, но, тем не менее, мы сильно похожи. Кабы я, подражая военным, носил усы – так и вообще. Это раз. А два – разве не логично предположить, что раз для нас все монголы на одно лицо, так и мы для них тоже?

– Турмек говорит: посмотрим, что ты скажешь, северный бродяга, когда сюда придет Знаменная армия.

– Скажу – пошли вон с моей земли – конечно, – хмыкнул я.

Непокорный зайсан резко поднялся и, забыв попрощаться с хозяином, выбежал из юрты. Минутой спустя я отослал и застывшего истуканом Безсонова. Шепнул только ему на ухо, чтоб потихоньку усилили посты и приготовили форт к атаке. Был абсолютно уверен, что нападение не заставит себя ждать. До начала ярмарки оставалось дней восемь, и возмутителю спокойствия оставалось только два варианта. Смириться, выплатить ясак и спокойно торговать, либо восстать, в надежде еще до торгов поживиться на складах пришлых купцов в Кош-Агаче.

– Велик ли ясак Высокого Императора? – через переводчика поинтересовался Могалок.

– Чем больше дружба, тем меньше дань.

Мангдай снял и аккуратно положил рядом китайскую шапочку.

У меня тоже было много вопросов к лояльным новой власти князькам, в основном касающихся земель для расселения первой волны казаков. Но это я решил отложить до окончательного решения турмекского вопроса. Легкая демонстрация силы могла оказаться весьма полезной для переговоров.

Наутро не было ни одной юрты в пределах видимости с караульных вышек, что Кош-Агача, что форта. Трава блестела от мелкой водяной пыли – росы. Пронзительно, непостижимо высокое, непередаваемо-голубое небо выгибалось гигантским куполом над сжатой горами степью. По всем приметам день должен был стать таким же жарким и долгим, как и предыдущие сорок дней лета. И все-таки в воздухе чувствовалось напряжение. Как перед грозой, когда все вокруг наполнено стихийным электричеством и требуется только тучка да малюсенькая искорка, чтоб забухало, загрохотало, засверкало одноногими молниями и небо обрушилось на землю упругим ливнем.

Купцы спешно прятали товары в крепкие амбары, расклинивали ворота обрезками бревен. Между неказистыми, три-четыре венца от земли, домиками ставили собранные из жердей «ежи». В душных чердаках пыхтели вооруженные многозарядными карабинами охотники, подготавливая позиции для стрельбы.

Посланные на разведку несколько пар разъездов доложили, что Могалок перевез свое стойбище всего на версту к северу. Мангдай – на полторы к юго-западу, к озерам. А вот Турмек откатился дальше всех – к юго-востоку верст на десять. Расставив точки кочевий на карте, я понял, что в поселке мне делать нечего. Между мятежным зайсаном и Кош-Агачем – наша новая, правда, не достроенная до конца, крепость. Не настолько же бунтовщик безумен, чтоб напасть на купцов, оставив большую часть военного отряда у себя в тылу!

Подавил соблазн поменять гилевские спенсерки на казачьи карабины. С повышенной огневой мощью моя конвойная сотня могла много интересных дел наворотить. Но, с другой стороны, что мешает десятку лихих туземцев, пока основной «эскадрон» пытается штурмовать земляное укрепление, прошмыгнуть к поселку в надежде на богатую добычу? Ничего. Будь я на месте излишне полагающегося на китайский пикет зайсана, то и крепость бы не стал трогать. Половиной своего партизанского отряда налетел бы на почти беззащитный Кош-Агач, побил – пострелял купцов с приказчиками, прихватил что подороже, и ходу.

А когда из форта выползет часть солдат, отправленная на помощь подвергшегося нападению торговому стану, атаковал бы. Сам видел, пока пехотинец перезаряжает свое ружье, кочевник три-четыре стрелы успевает в небо запустить. Вот и засыпал бы солдатиков облаками колючих подарков, пока не заставил бы отступить под защиту форта. Потом спокойно разбил бы стан в полуверсте от крепости и не давал высунуться. Как долго смогут продержаться две сотни человек без дров алтайской зимой? Да нисколько. При первых же холодах пошли бы мои казачки на прорыв в сторону дома. И пушки бы бросили, за которые циньские генералы меня, такого хитрого и замечательного командира эскадрона, в десны бы целовали.

И пришельцев бы немного уйти смогло. Через бомы переползая, не шибко-то повоюешь. Особенно, когда из каждого куста может стрела вылететь. Так и кусал бы, кусал и кусал. На что Михайло Потапыч – зверь могучий, а и его комары до белого каления довести могут…

Но Турмек – не я. И его предки не изводили немецко-фашистских оккупантов бесконечными укусами в брянских лесах. И кто такой Суворов – он понятия не имеет. Похоже, и к многочисленной семье чингизидов туземный князек тоже никакого отношения не имеет. Так откуда ему военной науки набраться? То, что маньчжуры обучают командиров своего туземного войска – из области фантастики. Они здесь, на Южном Алтае и в Монголии, такие же захватчики и оккупанты. Пришлые, а значит, аборигенам в принципе не доверяющие.

И вот тут у меня появлялось пространство для маневра. В полное наше превосходство я верил и в победе не сомневался. Но война – это тоже политический акт. Просто переговоры – это вроде как ухаживание и предварительные ласки, а столкновения армий – грубое немецкое порно. Однако и здесь есть маленький нюанс. В зависимости от того, кто как провел первую фазу акта, тот такое место и займет. Я имею в виду – снизу или сверху. Грубо сказано? Конечно – грубо! Но ведь война – это не ромашки на лугу. Это тоже штуковина неласковая.

И вот тогда, за несколько часов до начала боя, мне следовало расставить все точки над Ё. И убить трех зайцев сразу. Привести к покорности склонных к лояльности зайсанов, победить разбушевавшегося Турмека и снивелировать китайское влияние в этом регионе. Сотня Безсонова была уже готова к выдвижению. Только двинулись мы не на юго-восток, как предполагал Степаныч, а на юго-запад, к Мангдаю.

Встретили нас настороженно, но агрессии никто не проявил. Я посчитал это за хороший знак, поэтому даже спрыгнул с лошади, когда зайсан показался в дверях своей белой юрты.

– Не знаю, кто тебя учил нашему языку, но, думаю, ты меня хорошо понимаешь, – коротко кивнув чулышманскому князьку, начал я свою речь. – Очень скоро глупый Турмек нападет на мою крепость. Будут убиты многие его воины. Множество юрт лишатся хозяев. Потом, когда этот урехид, – тут я сплюнул на землю, будто само слово было противно для моего языка, – обломает зубы, я со своей личной сотней ударю ему в спину. Если хочешь разделить со мной победу, приходи. Я спрячусь в версте к югу от крепости.

Потом, не дожидаясь ответа, вскочил в седло и рванул лошадку с места. Все-таки месяц верхом здорово прибавил мне ловкости в вольтижировке. Капризная Принцесса больше не казалась злобным, коварным и непредсказуемым существом.

То же самое я сказал и зайсану Могалоку. Только он решился сразу.

– Подождай, Томсай-амбай, – старательно выговаривая слова чужого языка, сказал хитрюга и скрылся в юрте. Только за тем, впрочем, чтоб через минуту вернуться уже опоясанным саблей и с ружьем в руках.

Пришлось спешивать ерзавшую от нетерпения сотню и дожидаться, пока союзники соберутся. Конечно, мне не нужна была их помощь. Конечно, Принтц на бастионах и мой отряд в роли засадного полка способны были перемолоть в мелкую труху полутысячный «эскадрон» мятежного инородца. Но сам факт участия туземных воинов в расправе много значил для положения Империи на Южном Алтае. И о многом мог сказать аборигенам. Хотя бы о том, как мы поступаем с врагами и как умеем благодарить друзей. А еще о том, что мы способны им доверять.

Все-таки скованные пролитой сообща кровью врага народы – это не то же самое, что связанные маленькими черными закорючками на белой бумаге.

Две, а может быть даже и две с половиной, сотни Могалока готовы были двигаться в сторону форта, когда даже сюда, через почти девять верст пустошей стали доноситься громовые раскаты пушечных залпов. Весьма возможно, что именно этот, ни с чем несравнимый, зов войны, их и подстегнул. Побоялись, что ли – русские убьют всех вражин без их помощи? Я не стал уточнять. Просто дождался, когда князек, потеющий в суконной шинели, не взгромоздится на резвую маленькую крепконогую коняжку, и махнул рукой. Выступаем!

Двинули сначала точно на юг, к поселку. Нужно было убедиться, что врагу не пришла в голову та же идея, что и мне. Ну и помочь купцам, если что. Но в окрестностях Кош-Агача враг замечен не был.

Обтекли селение с юга и потихоньку, старясь не поднимать облака пыли, поехали на юго-восток. Широко раскинули сеть дозоров – мало ли чего. И вскоре эта предосторожность принесла плоды. В густых тальниковых зарослях по берегу одного из множества озер разведчики заметили прячущихся туземных воинов.

Безсонов взглянул на меня и тут же получил приказ:

– Командуйте, сотник!

Он кивнул. Мы оба понимали, что воевода из меня никакой. Я ни тактики кавалерии не знаю, ни о ТТХ имеющегося вооружения – ни сном, ни духом. Обеспечить всем необходимым войска – пожалуйста. Создать предпосылки к политическому и военному превосходству – нате. А вот в бой лихих рубак водить – увольте. Герочка что-то там пискнул о трусости и о «уж я бы им показал». Только я его быстро заткнул. Напомнил о мышцах-сосиськах и жирке на животе. Вояка, блин. Сабля, наверное, с килограмм весом. Сколько раз он бы ей махнуть смог, кабы я физическим состоянием вверенного мне тела не озаботился?

Конвойные умело выстроились в линию и приготовили ружья. Жуткое, с полуторасантиметровым дулом, оружие. Пробовал я как-то, в той еще жизни, стрелять первым калибром. Непередаваемые ощущения. Куда там в цель попадать, я на ногах устоять не сумел. А они – ничего. Бабахают, перезаряжают и снова грохочут. И даже метко у них выходит…

Тут, правда, стрелять не пришлось. В кустах прятались воины Мангдая, с ним самим во главе. Прискакали, понимаешь, русским помогать, а тут нет никого. Вот и решили в тенечке пока расположиться.

Мой засадный «полк» увеличился еще на полторы сотни туземцев. Для «контрольного выстрела» в этом бою такого количества воинов оказалось уже многовато. Степаныч так сразу предложил, пока Турмек завяз у форта, отправиться прямо к его юртам и навести там «конституционный порядок». А потом уже встретить отступающие от крепости остатки разбойного эскадрона. Нужно сказать, что такой метод ведения войны встретил полное одобрение зайсанцев. Могалок, который как бы не должен был понимать беглую русскую речь, даже щеками затряс от восторга. Начать войну с грабежа еще недобитого противника – мечта туземца…

План сотника имел смысл, если бы не было с нами четырехсот потенциальных грабителей и насильников. И я легко мог себе представить, что именно устроят эти степные воины в становище прокитайски настроенного зайсана. Бунтовщика, конечно, стоило наказать, но почему должны были страдать ни в чем не повинные женщины, старики и дети? Поэтому пришлось внести свои коррективы.

Мы с безсоновской сотней обошли крепость с юга по большой дуге и встали точно на дороге, по которой Турмек должен был отступать к циньскому пикету или своим юртам. Мангдай увел свою часть орды на север. Он должен был отсечь возможность врагу сбежать в долины Чулышмана. Могалок остался сторожить запад и северо-запад. Атаковать и тот и другой должены были только в тот момент, когда потрепанное воинство вражины столкнется с нашим заслоном.

Лошадей укрыли в пойме речки Орталык. Это один из притоков Чуи, если я не ошибаюсь, и у воды животным нашлись и трава и тень в кустах, чтоб спрятаться от зноя. Мы же с казаками залегли на пригорке.

Подзорная труба была только у меня. Но я же не изверг, понимаю, насколько любопытно взглянуть на то, что происходило у земляных валов недостроенного форта. Поэтому, пока вооружение для глаза осторожно передавали вдоль всего строя, приходилось довольствоваться разглядыванием целого облака пыли, вспышек ружейных выстрелов и гордо реющего на флагштоке имперского триколора.

В отличие от меня, Турмек, похоже, считал себя достаточно опытным военачальником, чтобы отрядом в пятьсот всадников рискнуть броситься на штурм крепости с гарнизоном в две с половиной сотни стрелков. Насколько я знаю, для успешного преодоления долговременных укреплений требуется не менее чем троекратный перевес. При адекватном вооружении и артиллерийской поддержке, конечно. У мятежного теленгитского князька было только в два раза больше людей и в десять раз меньше ружей. О пушках и о том, насколько разрушительное действие оказывает залп картечью по толпе, он вообще не задумывался. И о дистанции уверенного поражения – тоже.

Алтайские сборные, с костяной рукоятью и тугими березовыми плечами, боевые луки способны забросить стрелу метров на триста. Но убойную силу легкая стрела теряет уже на ста метрах. Рождались туземцы в седле или нет, давали им вместо погремушек отцовский лук или жадничали, только ни одно живое разумное существо на планете не в состоянии прицельно выстрелить со скачущей галопом лошади на расстояние больше ста шагов. Легенды у каждого кочевого народа есть, о батырах, убивавших ворога стрелой за горизонтом. Ну, так у нас и про меч-кладенец много сказано, а где он? Кто его видел? И почему при Бородино его не использовали? Махнул направо – и нет бравых драгун генерала Мюрата. Налево – валятся гусары Богарне…

Это я все к тому, что перепуганные до мокрых штанов иудеи Томского инвалидного батальона и орущие какую-то чушь на польском барнаульские канониры, тем не менее, весьма успешно палили в относительно крупные мишени. И серых пятнышек поверженных воинов на земле становилось все больше и больше. Там, где к смертельным укусам царицы полей прибавилась мощь бога войны, так и вообще громоздились целые завалы из тел людей и животных. А вот обмотанных окровавленными тряпками отважных защитников бастионов я что-то не наблюдал.

Однако нужно отдать должное отваге погибающих, но упорно лезущих на штурм родственников Турмека. Даже потеряв половину войска, зайсан и не думал об отступлении. Неужто надеялся на подход подкрепления? Чьего? И откуда? Рискнет ли циньский офицер вывести своих солдат из-за стен пикета, чтоб помочь единственному, оставшемуся верным Поднебесной Империи зайсану?

– Во, ребятушки, гляньте, – воскликнул пристроившийся неподалеку один из трех безсоновских урядников, – как инородцы за тышшу баранов воюют. Вцепилися, аки клещ, и не оторвешь! Шож былов бы, коли иму исче десяток лошадок бы добавить? Не иначе на Томск в поход бы собрался!

– Ну-ка-ну-ка, урядник. Поподробнее! – заинтересовался я.

– Так ить, вашство, людишки тутошние чумазые бают, Турмешка-то себе в жены дочь начальника китайской кретостицы взял. Калым заплатил в тышшу баранов. Это по весне еще. Алтайцы шибко злились на него. Мол, вашство, самим жрать нече, а ен овечек маньчжурам за бабу отдал. Гордым ходил всю весну потом. Мол, я тепереча в Кобдо жить стану. Тесть за меня слово замолвит, и меня полковым начальником сделают.

– Дочка-то хоть – любимая? – пробасил Безсонов, подумав, видно, о том же, о чем и я.

– А хто ие знат, Астафий Степаныч. Бают – страшненька. Личико, как у лисички, ножки прямые да маленьки. Туземцы-то больше широколицых, да штоб ноги колесом выбирают… Глаза аще шоб – будто гвоздем нацарапаны, а китайка у их страшненька, значицца…

Казаки, совсем заскучавшие без дела, с энтузиазмом принялись обсуждать знакомую тему, а я всерьез задумался о тесте незадачливого князька. Какого он, интересно, мнения о цивилизованности русских? Если, так же как и прочие китайцы, считает нас дремучими северными варварами, то может много чего себе нафантазировать и кинуться спасать любимую доченьку. Что в нем перевесит? Опасение устроить дипломатический инцидент, лишиться половины гарнизона и, весьма возможно, звания или страх за здоровье и честь дочери?

Мориц рассказывал, что в заставе на Борохудзире гарнизон был не меньше полутора тысяч человек. С пушкой, которой самое место в музее. У меня тоже не «Гиацинты», но все-таки лет на сто пятьдесят помоложе. И именно эта, запомнившаяся брату, бронзовая каракатица навела меня на мысль озаботиться собственной артиллерией.

Так вот. Сколько маньчжурских солдат здесь? И есть ли у них хоть что-то, сравнимое с моими шестифунтовками? Численность туземных «эскадронов» комендант пикета Кактын Табатты себе прекрасно представляет. И их воинскую силу тоже. А вот с русской армией он наверняка еще не сталкивался. Как много воинов он рискнет вывести в поле? И куда? Я, наверное, взял бы пару сотен лихих кавалеристов да рванул бы к стоянке Турмека. Хотя бы в расчете на то, что пришельцы с севера не посмеют напасть на циньских солдат. С другой стороны, приз, в случае успешного штурма русского форта, уж очень лакомый. Не удивлюсь, если за трофейные орудия этого безвестного коменданта с самых задворок огромной страны могут и генералом сделать. Плюс – политический аспект. Изгнание соперника со спорной территории, ежели правильно подать это в докладе непосредственному руководству, может и в Пекин вытолкнуть.

И последний вопрос нашей викторины «Поле чудес», едрешкин корень. Нам-то что делать, если китайцы придут на выручку Турмеку?

Не то что бы я сомневался в возможности разбить двинувшийся к форту маньчжурский отряд. Думаю, при большом желании, можно притащить пушки и растарабанить и пограничный, как-то невнятно укрепленный, пикет. И, наверное, я даже смогу оправдать свои действия перед Дюгамелем. Брат же смог, когда хулиганил на Борохудзире. Только есть одно «но»! Оно мне надо? Оккупировать Монгольский Алтай с его богатейшими залежами серебра? Хорошая идея! Только это полностью перечеркнет мои планы по отделению как бы никчемных южноалтайских земель от АГО. Даже при условии, что я как-то переживу самоуправство, останусь на своем посту и не отправлюсь заведовать исправлением имперских законов на Камчатку. И какова вероятность, что генерал-губернатор, под которым и так кресло качается, не вернет мои завоевания или не обменяет на какую-нибудь условно плодородную долину?

Ну, допустим, все сошло мне с рук. Я объявил о существовании огроменных запасов серебра под хребтом. Царь пожал мне руку и повесил орден во все пузо. Потом сюда приедет Фрезе… Бр-р-р-р… Если и отхватывать кусок, то уж точно не для того, чтоб тут горный начальник резвился.

И еще одна тема для размышлений – сколько русских солдат, не важно – евреи они или поляки, останется гнить в этой земле ради благосостояния даже не России, а только царской семьи? Готов ли я заплатить такую цену? Именно я, поводырь Германа Густавовича Лерхе, захватчик и оккупант из будущего, потому что смерть этих людей ляжет на мою совесть. И еще потому, что именно я сидел с ними у одного костра, ел одну с ними пищу и полз одной и той же тропой. Потому что умрут те, чьи лица я помню.

В тот момент я вдруг осознал всю беспредельность отваги и нерушимую твердость веры армейских офицеров. Отправить знакомых тебе людей умирать по той лишь причине, что ты веришь в необходимость этих смертей. И иметь отвагу смотреть им в глаза, отдавая приказ. Вот где чистилище, сравнимое с тем, что мне удалось покинуть, прорвавшись в прошлое!

Пока размышлял, передал подзорную трубу казакам, а сам повернулся спиной к укутанному пороховым дымом и пылью форту. Съехал чуточку по глинистому пригорку, сел, пристроил спенсерку на коленях и смотрел в глубину вяло колышущихся ветвей тальника. И вдруг то ли заметил, то ли почувствовал, что кусты тоже смотрят на меня. Четко различил два большущих желтых глаза, которые, не мигая, пялились на меня из зарослей.

Медленно-медленно я нашарил карабин и взвел курок. Одного быстрого взгляда хватило, чтоб удостовериться – в прорези блестит краешек латунной попки патрона, а значит, оружие готово к стрельбе. «Хорошо, хорошо», – прошептал в глубине головы Гера, и я завороженно повторил за ним одними губами: «Хорошо, хорошо».

И так и повторял, будто заклинание, высмотрев, наконец, и лопушки кругленьких ушей, и толстые стебельки совершенно кошачьих усов. Потом уже проявились, проступили среди играющих со светом и тенью веток черные и рыжие полоски. И я, боясь шумно вздохнуть или слишком резко двинуться, увидел любопытного молодого, с мокрой от недавнего купания мордой, тигра. На Алтае! Всего в паре сотен километров от того места, где в двадцать первом веке появятся искусственно выращенные газоны и совершенно европейского вида жилые корпуса домов отдыха вокруг здоровенного открытого бассейна с аквапарком.

Наверное, даже носорогу я не удивился бы и, что удивительно, обрадовался, как этому грациозному и невероятно редкому животному. Любопытный кот замер всего в десятке человеческих шагов и, наверняка, мог добраться до меня в два прыжка. Но и я, сжимая в руках чудо современной технологии – американский многозарядный карабин, едва ли промахнулся бы. И прекрасно себе представлял, какие жуткие раны наносит тринадцатимиллиметровая свинцовая пуля.

– Ваше превосходительство! – гаркнул чуть ли не прямо в ухо Безсонов. – Они отступают. Отходят, басурманы! Выстояли наши мальчишечки! Выдюжили, парнишоночки!

– Идут сюда? – краешком рта проговорил я, отчего-то не желая разорвать вдруг образовавшуюся связь между нашими с тигром глазами.

– Чегось? Я говорю, Турмешка к родным кибиткам побег, ваше превосходительство! С минуты на минуту здеся будут… Едрить твою… Это ж тигра!

Очарование спало. Я поднял ствол и пальнул, не целясь, куда-то над головой полосатого разведчика.

– К бою! – напряг я голос – в ушах звенело от неожиданно громкого звука выстрела из короткого ствола. – Командуйте, сотник.

– Экак, – крякнул Степаныч, вместе со мной дождался, пока травяные шторы укроют в одно мгновение исчезнувшего зверя, и засуетился, расставляя стрелков. С ними в одну шеренгу встал и я. Лишний ствол не помешает.

Казаки, как мне показалось, спокойно заняли места в двух шеренгах. Передняя линия встала на колено. Именно к ним я и присоседился. Опасался, что ноги от страха станут дрожать и это повлияет на меткость. Но сердце, после «свидания» с полосатым котом, еще в полусжатом состоянии, так что, удивляясь сам себе, совершенно не боялся.

Краем глаза успел заметить, как рядом опустился на колени шкафообразный Безсонов. В его руках десятифунтовое ружье кажется мелкашкой из студенческого тира. Но это, конечно, свойство рук, а не винтовки.

Что только не лезет в голову. Островерхий край приклада неприятно упирается в бедро, глаза высматривают в клубах пыли серые контуры приближающихся врагов, а думалось о том – успеет ли молодой тигр сбежать из прибрежных зарослей до того, как небо вздрогнет от залпов…

– Тооовсь, – орет сотник. Левое ухо сразу заложило. Звуки стали доноситься, как в плохо дублированном кинофильме – с некоторой задержкой.

Воинство Турмека давно уже нас заметило. Остатки эскадрона начали разворачиваться в атакующую дугу. Нас, тонкую линию стрелков, преграждающих путь к родным стойбищам, они всерьез не воспринимали. Ну, да. Мы же не прячемся за валами, а от того кажемся легкой добычей.

Их по крайней мере раза в четыре больше. Гера тут же любезно подсказывает, что каждому из нас нужно успеть сделать по четыре выстрела за пару минут. Потом лава сомнет, растреплет строй. Начнется свалка, где все решит сабля. И револьвер.

За себя не беспокоюсь, а вот возможна ли такая скорострельность у казачьих дульнозарядных фузей – понятия не имею. Так и не удосужился узнать.

До орды, старательно подгоняющей усталых лошадей, шагов шестьсот. Руки вспотели и скользят даже внутри тончайших перчаток. Хочется, чтоб уже началось. Нет, жажды крови – нет. Просто – раньше начнешь, быстрей закончишь.

– Ну, братишечки! – медведем ревет Безсонов. – С нами Господь! Пали!

В уши впивается острый гвоздь. Я стреляю в какую-то серую тень. Казаки рядом вытягивают бумажный, похожий на конфетку, патрон из подсумка, скусывают часть, бросают пулю в дуло. Сильный, резкий удар о твердую, сухую, каменистую землю, сковырнуть сгоревший капсюль со штырька, а на его место одеть другой. Вспышка пламени из полуторасантиметрового ствола, еще одно облако сизого, остро пахнущего дыма. Сотник что-то кричит – беззвучно разевает рот, как рыба, выброшенная на берег. Я передергиваю скобу. Приклад толкается в плечо. Мутный силуэт впереди уменьшается наполовину.

Выныривает какая-то морда с совершенно ошалевшими, выпученными глазами. Замахивается острой железякой – то ли толстой саблей, то ли кривым мечом. Тут же получает удар в живот от Безсонова и отлетает на пару шагов. Опустил ствол и бабахнул в него – морда исчезает в брызгах крови. Сотник хлопает по плечу – слабее, чем лягается изделие американского оружейника, но все равно ощутимо, машет в сторону. Оказывается, казаки уже успели отойти назад и вбок. Туда вонючее облако еще не дошло, там хоть что-то можно рассмотреть.

Поднимаюсь, бегу. Богатырь топает рядом. Задыхаюсь, но рад этому. Здесь воздух чище. Вспоминаю, что забыл считать выстрелы. Сколько еще выстрелов до перезарядки?

Занимаем свои места в строю. В облаке что-то происходит, но нас пока никто не беспокоит. Казаки стреляют и сразу вытягивают шомпола. Их фузеи нужно часто чистить. Иначе пуля может и не провалиться внутрь ствола. Нагар от дымного пороха, дьявол его забери!

Интересно, придут Могалок с Мангдаем? Или станут дожидаться, пока чья-то воинская удача не перевесит? И если придут, как, прости Господи, отличить одних инородцев от других? По мне, так они все одинаковые…

Безсонов орет и машет руками. Стрелки поднимают ружья. Я тоже. Еще не вижу в кого, но стрелять готов. В конце концов, какая разница?

Почему я не догадался сменить магазин?

Вялый ветер немного сносит дым в сторону реки. Будто облако упало на землю, и, испугавшись человеческой ярости, удирает.

С неприятным щелчком перепонки в ушах встали на место. Вернулись звуки.

– Что там происходит? – спрашиваю у сотника.

– Ась? – орет он и тычет пальцем в пыль. – Похоже, вашство, туземцы зачали друг дружку резать!

«А сейчас вы можете видеть, как одни русские убивают других». К чему-то вспомнились прогремевшие на весь мир слова корреспондентки Си-Эн-Эн! Черт его знает, к чему. Только точно как тогда, стало вдруг нестерпимо стыдно. Подумалось, что они ведь наверняка родственники тут все. Маленькое, зажатое между двумя огромными империями, племя, принужденное к выбору.

3. Трофеи

Трупы складывали ровными рядами вдоль едва заметной тропинки. Десятки, сотни раздетых донага тел. Вились мириады мух. Остро пахло кровью и смертью. И не смейте говорить, будто смерть не пахнет.

В стороне, в старом русле какого-то безымянного ручья лениво ковырялись несколько выделенных купцами мужичков. Предполагалось, что это будет одна общая, братская могила. Мертвых уже не спросишь – как именно они хотели бы быть погребены, а время не ждет. Жара быстро сделает это мероприятие еще более отвратительным.

У истыканных стрелами валов форта Корнилов, Безсонов и оба оставшихся в живых зайсана яростно спорили по поводу раздела трофеев. Я не хотел вникать в частности, но все огнестрельное оружие мятежников должно было попасть в арсенал крепости. Каким бы оно убогим ни было, но вооружать туземцев никакого желания нет.

Объединенные отряды победителей уже отправились в стойбище Турмека. «Перегнать скот», – скаля остатки гнилых зубов, пояснил Мангдай. Врал, гнида. Иначе, к чему бы ему отказываться от участия в «перегоне» казаков? Грабить и насиловать они туда рванули. Беззащитное селение не самого бедного в Чуйской степи князька должно было стать еще одной жертвой этой скоротечной войны.

Хотел вмешаться. Запретить. Есть же какие-то нормы… Женевская конвенция, едрешкин корень. Штаб-капитан не дал. Отговорил.

– Это не наш монастырь, ваше превосходительство, – сказал. – Их нужно хотя бы попробовать понять. С точки зрения номадов, уже одно то, что они выбрали, чью сторону принять, достойно такого вознаграждения. Вмешаетесь – решат, что их лишили награды. Станут говорить, что белый длинноносый амбань ничуть не лучше маньчжурского. Пусть их…

Принтца я нашел на бастионе, подле все еще пышущей жаром пушки. В одной выправленной перемазанной глиной и сажей рубашке он, раскинув руки, валялся на жесткой траве. Я даже сперва решил, что он мертв, и был несказанно рад, своей ошибке.

У временного коменданта Чуйской крепости выдался нелегкий день. Как он сам признался тем же вечером, следующий же штурм мог Турмеку и удаться. Большая часть неопытных солдат, едва ли больше чем по паре раз до этого паливших из своих ружей, заклинили стволы лишними пулями, и стрелять больше не могли. Даже не знаю, сможет ли седой фельдфебель починить эти допотопные самопалы.

Боеспособными остались лишь казаки и всего восемь из ста пехотинцев. Пушки не успевали прочищать, и порох стал вспыхивать прямо в тряпочных картузах. Со всего гарнизона было только трое раненых. Причем двоих фейерверкеров опалило порохом, и только в одного стрелка попала стрела. Благо ранения, хоть и неприятные, но легкие, и доктор обещал скорое выздоровление.

А вот теленгиты раненых добили. Возможно, что и своих тоже. Деловито так, прошлись по полю, время от времени тыча саблями. О потерях я союзников не спрашивал. Честно говоря, было все равно. Хребет взбеленившемуся зайсану и его «эскадрону» сломал русский офицер Андрей Густавович и его рыдавшие от страха малолетнее разноплеменное воинство. А добили уже мы с Безсоновым. И если и после этого туземные князьки умудрились потерять хотя бы одного воина, то грош им цена, таким союзникам.

Впрочем, я их и звал не воевать, а разделить с нами победу. Согласитесь, это несколько разные вещи. Никуда они теперь не денутся. Через три дня должна начаться ярмарка на ручье Баранты, это в тридцати пяти верстах от крепости. А за день до ее начала Могалок с Мангдаем, от лица всех своих людей, должны принести клятву верности Его Императорскому величеству Александру II Освободителю.

И, кстати, я хотел, чтоб это был последний в местной истории торг в урочище Баранты. Отныне и навсегда ярмарка должна проходить в окрестностях Кош-Агача. Так, чтобы прибывшие торговые караваны могли видеть черно-желто-белый имперский флаг над дозорной вышкой крепости.

– Герман Густавович, ваше превосходительство! – мне показалось, как-то жалобно позвал Артемка. – Тама, с той стороны… За острогом, значить. Уж все накрыли. Вас токмо, с их благородием ожидают.

– Что? Что накрыли?

– Ну дык, ясное дело чево. Скатеркой бочку спод зелья огневого и накрыли. И мясо поджарили. Дохтур и хлебное вино уже всем прописал. Для здоровья, значицца.

– Бочку? – в голове не укладывалось, как можно было теперь, когда сломанные человеческие фигурки еще не прибраны, не преданы земле, есть жареное мясо и пить водку. Это же, как нужно было к жизни относиться, чтобы…

– И правда, Герман Густавович, – неожиданно поддержал денщика капитан. – Пойдемте. Полдень уж давным-давно миновал, а у нас с вами с утра маковой росинки… А здесь и без нас обойдутся.

– Как-то не хочется, – искренне признался я, тем не менее, вставая с травы.

– Это из вас еще сражение не вышло, – приговаривал Принтц, аккуратно подхватывая меня под локоть и утягивая в обход бастиона, на удивительно зеленый, в этом серо-ржавом краю луг. – Организм, знаете ли, все еще в баталии. По себе знаю. Я вот, тем годом по Туркестану хаживал, так…

Трупы действительно выглядели не аппетитно. И не стоило их разглядывать. То ли дело насаженные на шомпола ароматные, пузырящиеся кипящим жирком мясные кусочки. М-м-м-м. Живот тут же отозвался довольным урчанием. Гера мысленно потер руки в предвкушении пира.

Пучок тоненького, остренького дикого лука. Горсть серой соли на тряпице. Несколько отварных картофелин. Размякшее на жаре, оплывшее по краям, нарезанное толстыми ломтями сало. Несколько испеченных на камнях лепешек. И мясо. Господи, как же я далеко от хрустящих скатертей, снежно-белых салфеток, холодных бликов хрусталя и обманчивой глубины серебряной посуды! Где-то мои нежно любимые сдобные булочки с корицей? Где тающее на горячем хлебе сливочное масло? Пельмешки… О-о-о-о-о! Крепенькие, умело закрученные в «сатурны» пельменьчики. Посыпанные перцем и политые сметаной!

А руки, пока я предаюсь мечтаниям, уже хватают обжигающие, еще слабо шкворчащие куски. Пучок лука в соль. Много ли надо усталому, голодному телу!

– За победу! – Андрей Густавович поднимает небольшую походную рюмочку с хлебным вином.

– Надо, – кивает моим сомнениям доктор Барков. – Примите на веру.

Да и грех это – не пить с командовавшим обороной крепости офицером за его доблесть. Поднимаю чашу.

– За вашу доблесть и стойкость, господа русские воины!

В кулаке Безсонова рюмка превращается в наперсток, но он и его умудряется поднять как-то торжественно. Миша Корнилов стесняется траурно-черных ногтей, но тоже берет напиток. Это и его победа. Это он личным примером, шашкой и допотопным однозарядным пистолем отбил попытку неприятеля влезть с тылу. Тогда-то шальная стрела и поранила невезучего солдатика.

Хлеб есть хлеб. Человечество придумало тысячи коктейлей, сотни способов выпить хмельной напиток и десяток видов идеальной закуски. Только так ничего и нет лучшего, чем занюхать хлебную хлебом. И заесть горячим мясом. Все-таки наши далекие предки были хищниками, чего бы там археологи себе не навыдумывали.

– Вашбродь, пищали туземные куды складывать? – Артемка так и не освоил этикет. А может, и ну его? Кто еще станет меня веселить?

– М-да, – озадачился Принтц. – Действительно – пищали… Ничего полезного…

– Скажи, пусть сюда сначала несут. Посмотрим на чудо китайской технической мысли.

Водка – универсальное лекарство. Вот вроде и выпил-то граммов тридцать – пятьдесят, а уже легче. И усталость куда-то спряталась, и мысли побежали живее.

– Дрянь, – сразу поделился впечатлением о захваченном оружии временный комендант. – Был бы добрый кузнец, куда полезнее было бы стволы во что-то другое перековать.

– Совсем ничего нельзя выбрать?

– Абсолютно. Фитильные фузеи… или, как метко выразился наш юный друг – пищали. Вы, я слышал, большой ценитель оружия. Не желаете взять себе несколько экземпляров? Для коллекции, так сказать…

– О! Отчего же нет?! Почту за честь. И как образцы из прошлого, и в качестве памяти об этих днях.

– Ваше превосходительство, мы тут это… – Степаныч кивнул Мише. Тот резво припустил в сторонку, к какому-то свертку. – Примите от нас подарочек… Для памяти об… об нас, в опчем.

Корнилов откинул попону и вытащил саблю в ножнах. Не слишком кривую, как это предпочитают теленгиты, и украшенную без аляповатой роскоши. Вполне себе милое оружие, и со вкусом. Принял, конечно. Поблагодарил. Жаль, с парадным мундиром мне шпага положена…

Похожее, но без серебра на ножнах, оружие казаки презентовали и Принтцу. Тот обрадовался и растрогался, полез целоваться к Безсонову. Вроде и выпили всего рюмки по три.

Потом принесли ружья. А следом за загруженными древними карамультуками солдатами прибежали Гилев с Хабаровым. Поздравили, выпили, закусили и стали требовать отдать допотопный огнестрел им. Рассказал им, в качестве анекдота, историю про индейскую национальную избу – фигвам. Они посмеялись, переглянулись, и предложили выкупить трофеи. Не деньгами, так порохом и съестными припасами. И углем пообещали крепость на год обеспечить. Корнилов, на правах офицера, остающегося начальником русского форпоста, согласился.

Уточнил, что одну аркебузу оставлю себе. Никто не возражал. Всей честной компанией пошли выбирать. Конечно, не сразу. Купцы показались Баркову отвратительно трезвыми, а Безсонову очень захотелось выпить с Гилевым за победу. Подозреваю, ему все равно было с кем и за что пить. Три или четыре малюсенькие рюмочки не оказали никакого влияния на богатыря, и он этим обстоятельством был всерьез опечален.

– Иди, Василий, выпей со мной, – приказал он купцу. – За нашу славную баталию и за господ Андрея Густавочича и Германа Густавочича.

Судя по неловкому языку, сотник все-таки недооценил коварство хлебного вина. А заодно здорово повеселил нас с Принтцем.

Шустрый Хабаров метнулся к импровизированному столу и набулькал «лекарства». Серебряные походные стаканчики инородца совершенно не впечатлили, и, ничтоже сумняшеся, он выбрал оловянные солдатские кружки. Безсонов даже крякнул в знак согласия.

Солдаты так и стояли, рты пораскрыв, возле относительно аккуратно сложенных пищалей. Причем даже пытались принять стойку «смирно». И все потому, что с другой стороны кучи, порозовев от смущения, вытянулся пожирающий глазами капитана фельдфебель Цам. А вот сам Принтц на иудейского унтера никакого внимания не обращал.

– Взгляните, Герман Густавович, вот на этот экземпляр, – тыкал кончиком дареных ножен Андрей Густавович. – Чудная! Не побоюсь этого слова – чудесная схема спускового устройства. Насколько же прихотливо должен действовать разум неведомого китайского мастера, выдумавшего этакую… гм… бесполезную бессмыслицу.

– Зато каков ствол! – уже догадываясь о причине заинтересованности томского фельдфебеля, не мог не заметить я. – Это же настоящая ручная пушка! Вы лишь представьте, любезный Андрей Густавович, сколь много в этакую-то мортирку можно пуль шомполом забить!

Я отгадал. Щеки Цама побагровели, а глаза стали из просто грустных несчастными.

– Тем не менее, ваше превосходительство, сколько же труда было вложено в украшение этого сомнительной военной ценности приспособления. Полагаю, приобретение сей аркебузы в коллекцию, спасет не одну жизнь. Избави вас, уважаемый Герман Густавович, от попыток выстрелить из этого…

– Ваше благородие, – вклинившись в паузу, пропищал провинившийся унтер-офицер. – Господин штабс-капитан…

Мимо пробежал Артемка с новой порцией жареного мяса. А за ним, дергая казачка за рукав и рассерженно шипя, – отец Павел. И видимо, что-то очень уж интересное священник пытался втолковать отмахивающемуся от приставаний Артемке, что в их разговор немедленно ввязался врач.

– Ну, за фузею-то грех не выпить! – зычно объявил Безсонов, запихивая под мышку выбранный мной экземпляр. – Фадейка, ирод! Где ты там? Господа пищаль выбрать изволили, а ты вина не разлил ищще? А ну как передумают батюшки наши начальники, на твое невежество глядючи?!

– Чичас, чичас, – засуетился Хабаров.

Между тем, иеромонах оставил в покое моего денщика и направился прямиком к Цаму. К моему удивлению, за ним последовал и Барков.

Пока низкорослый купец разливал, явились мужички. Собрали разложенные на траве ружья и потащили упаковывать добычу для перевозки.

– Василий Алексеевич, – позвал Гилева Принтц. – Поделитесь соображениями. Вам это железо для каких целей понадобилось?

– Так для торговых, ваше благородие, – оскалил зубы прирожденный первопроходец. – Туземные калмыки жену готовы продать за самую плохонькую фузею. Так что знатный торг у нас выйдет!

– Избави Боже, – шутливо перекрестился капитан. – Под страхом смертной казни не решился бы огонь вести из этого… Только и пользы, если в качестве экспоната в музеум.

– Ура! – с чего-то воодушевился сильно охмелевший сотник, поднимая свою кружку.

Выпили. Лук кончился, и как всегда – когда именно его и захотелось. Правда, мяса на бочке было уже так много, что куски стали валиться на землю.

Отец Павел и у томского фельдфебеля своего не добился. Стоял там, огорченно и растерянно хлопая небесно-голубыми глазами, и не знал, кого еще побеспокоить. Да на пьяненьких нас посматривал укоризненно.

– Андрей Густавович, а чего это солдаты тут столбами выстроились? – наконец решился я удовлетворить свое любопытство.

– Солдаты? – деланно удивился капитан. – Где же вы, ваше превосходительство, здесь солдат видите?

– А эти? В мундирах…

– Только что, в мундирах, – поморщился жестокий командир. – Еще могут ямы рыть. Или тяжести носить. А вот служить… Разве солдат Русской императорской армии может по горсти пуль в ружье шомполом забить? Так что…

– Да полноте вам, – вступился я за молодых евреев. – И на старуху бывает проруха. Назначили бы им урок, а унтер и исполнит… Пока же, в дозор их, что ли, отправить…

– Кого-то еще ожидаем? – блеснул глазами Принтц.

– Ну… О циньской крепости все размышляю…

– Разумно, – мгновенно понял суть проблемы разведчик. – Цам? Слышал распоряжение господина генерал-майора? Исполнять! Об уроке этим… криворуким, после поговорим.

– Точно так, ваше благородие! – обрадовался фельдфебель. – Спасибо, ваше превосходительство!

– Отличным офицером мог бы стать, – поморщился Принтц. – В бою голову не теряет, и разумом не обижен. Жаль – иудей. Ему бы учиться…

– Составьте список отличившихся, – посоветовал я. – Постараюсь представить к наградам. Быть может кавалеру будет позволено…

– Непременно, – улыбнулся офицер. – И в своем докладе особо отмечу. Эй, доктор! Что там у вас?

Барков охотно подошел. И попа, чуть ли не силой, притащил.

– Отче вот наш скандалит, – поделился с хитрым прищуром врач. И икнул. – Утверждает, что среди погибших инородцев были христиане.

– Земля им пухом, – всовывая новую рюмку нам с капитаном в руки, прошелестел Хабаров. – За Царствие Небесное!

– И что с того?

– Желал бы обряд совершить. Отпеть, значит.

– И что же ему мешает?

– Так там шаманы туземные камлают. Он опасается, что теленгиты возражать станут. Просит отделить тела христиан…

– Да ну что вы, в самом деле, – всплеснул руками Андрей Густавович. – Честный отче! Их там никак не меньше трех рот. Что же это! Прикажете всех переворошить?!

– Так и я говорю, ваше благородие, – обрадовался Барков. – Говорю, бросьте вы, отец Павел, ерундой-то маяться. Отпевайте всех сразу. Господь Всемогущий и сам агнцев от козлищ отделит!

– И то верно. А казаки присмотрят, чтоб инородцы не посмели вас обидеть.

– А-а-а-хде это наши, мля, боевые товарищи? – заревел обиженным медведем Безсонов, распугав рассевшихся на бастионах ворон. – Хде, итить, доблестные засра… зайсанцы?! Что же это?! Они с нами чашу за победу русского оружия да за отцов командиров поднять брезгуют?

При этом распоясавшийся сотник размахивал десятикилограммовым фальконетом так, словно это была дирижерская палочка.

– А-а-р-ртемка! А ну тащи этих, союзникав сюды! Счас-то мы их поспр-р-р-ашаем, повыпы-ы-ытывам, че это они, мать, нас игрируют!

Денщик нерешительно взглянул на меня и сорвался с места, только получив утвердительный кивок.

– Полезно, – согласился Принтц. – Весьма, знаете ли, скрепляет дружбу…

– Народов, – хихикнул я, протягивая руку к насыпанной прямо поверх «шашлыка» новой порции луковых перышек. – Во! А это еще что за чучело?

Так и застыл с пучком торчащей изо рта травы, разглядывая нового персонажа на нашей сцене – непонятного дядьку в чудной одежде, которого посланные за князьками казаки притащили «заодно».

– А это, господин генерал, судя по зверятам на… гм… халате, субалтерн-офицер китайской армии, – любезно поделился наблюдениями штабс-капитан. – Тайджин.

– А откуда же он тут взялся?

– Сие мне неведомо, – развел руками мой собеседник. – Но не его ли вы ожидали увидеть?

– Артемка? Ты откуда это чудо-юдо выкопал?

– Так ить, вашество, Герман Густавович, они приехали, да и ну на калмыков наших руками махать. Те и на коленки брякнулися. А туточки и мы с ребятами. Неча, мол, нашенских инородцев сапогами иноземными пихать. На то теперя только у господина губернатора воля. А ихнняя пацанва с вилами наступила. Так мы это…

– Договаривай, чего уж там? – сквозь всеобщий хохот, смог выговорить я. – Живы хоть?

– Дышуть вроде, – сконфузился от повышенного внимания денщик. – Мы их пока там положили, на валу…

– Этих немытых все больше и больше! – собирая глаза в кучу, посетовал сотник. – И, шоб их, все трезвые! Непорядок!

Китайский офицер едва-едва доставал богатырю до груди.

– Пей, на, – всовывая край кружки между зубов пленного, потребовал Степаныч. – За Рассею-матушку!

Незваному гостю не оставалось ничего другого, как глотать обжигающую жидкость.

– Ну-ну, – ласково приговаривал добрый казак. – Не торопись. Подависся еще, в попыхах… Эй, да развяжите ему ручонки-то. Нехай сам посудину держит. Виш, как нравится угощение-то нашенское! Поди, я китаезу в няньки не нанимался.

Артемка тоненько и как-то коварно хихикнул, разрезая накрученные на запястья вражины веревки. И сразу отскочил. А китаец в тот же миг оттолкнул солдатскую кружку ото рта и, что-то хрипло проговорив, ударил Безсонова кулаком в грудь.

– Экий ты… Забияка, – обрадовался сотник. И отвесил стоящему в какой-то нелепой позе маньчжуру легкую оплеуху. Конечно – легкую, по его, Степаныча, меркам. Гостю этого вполне хватило, чтоб кубарем покатиться прямо под ноги доктора Баркова.

– Что он сказал? – награждая парой солдатских кружек робко подошедших к нашей бочке зайсанов, спросил Принтц.

– Ругался. Называл вашего воина медведем и варваром, – Мангдай оказался полиглотом. – Угрожал. Нужно отрубить ему голову. Или вырвать язык, чтоб он более не смел…

Штабс-капитан не мигая смотрел на разглагольствующего кочевника. Так смотрят на квакающих в пруду лягушек, прежде чем отловить, и всунуть соломинку под хвост. Или на кусок мяса, чтоб решить – жарить целиком или порубить на фарш.

– Довольно, – наконец выдохнул разведчик. – Пей.

И туземцы тут же припали губами к олову поднесенных чаш.

Безсонов, сидя на траве рядом с оглушенно трясущим головой китайцем, казался просто глыбой. Взрослым, рядом с подростком. И соответственно к тому относился. Уговаривал ничего не понимающего, с ужасом на лице, озирающегося гостя отведать нашего немудреного угощения, впихнул в ручонку кружку с водкой и даже нежно приобнял за плечи.

Само собой, выпили за русско-китайскую дружбу. Очень быстро захмелевший чулышманский зайсан осмелел и, паскудно ухмыляясь, переводил сюсюканье сотника. Тайджин рыкал что-то в ответ, но мы уже никогда не узнаем – что именно. Откровенно забавлявшийся Мангдай, похоже, больше фантазировал, чем толмачил.

Дальше, после очередного тоста – уж и неважно за что именно, память сохранила события урывками. А Герочка – гад, весь вечер что-то пытавшийся мне втолковать, от чего чуть голова не пошла кругом, только ржет. Помню, как зажгли костры и зайсаны предложили казачьим офицерам очиститься по телеутским древним традициям. Прыгать, короче, заставили. И сами прыгали, пока это непотребство не прекратил Барков, заявив, что не станет лечить ожоги, коли кто в пламя шлепнется.

Потом вроде бы пели. Краснов вызвал на луг дюжину голосистых дядек, и те залихватски выдали:

Шел казак на побывку домой,

Шел вдоль речки тропинкой весело́й.

Подломилась доска, подвела казака,

Искупался в воде ледяной.

Знал, что песня старая. Мои дед с бабкой здорово ее пели и ругались на нас с отцом, ни слухом, ни голосом не обладающим, когда пытались подтягивать. А тогда, кто ж рискнул бы мне перечить? Так что мог подвывать в свое удовольствие…

Он взошел на крутой бережок

И костер над рекою разжег.

Мимо девушка шла, к казаку подошла,

Что с тобою случилось, дружок?

Наш зарубежный гость, принуждаемый любвеобильным сотником, тоже пытался петь. Хотя бы гласные тянуть. Только слов, в отличие от меня, он не знал, так что получалось забавно.

Отвечал ей казак молодой

Осетра я ловил под водой,

Буйна речка быстра, не поймал осетра,

Зачерпнул я воды ледяной.

Еще смешнее стало, когда Мангдай стал переводить субалтерну смысл того, чему тот пытался подпевать. Наверняка ни до, ни после этого дня тайджин никогда боле не пел песню о русском казаке. То-то у него глаза квадратными сделались.

Говорила казачка ему:

Не коптись, дорогой, на дыму,

Уходить не спеши, сапоги просуши,

Разведешь ты огонь на дому.

Хотя, черт его знает. Чужая душа – потемки. Тем более что наш доктор утверждал – у монголоидов вообще души может и не быть.

Был казак тот еще молодой

Да к тому же еще холостой.

Эх, дощечка, доска, подвела казака —

Не дошел он до дому весной.

Тут Безсонов заплакал. Это помню. И даже знаю почему. Наверное, дом вспомнил. А китаец принялся что-то хлюпающему носом гиганту втолковывать. И, похоже, сотник даже его понимал…

Принтц сцепился языком с Барковым. Спорили до хрипоты о Божьем Промысле в свете расового вопроса. Корнилов торговал водкой с зайсанами. После бесславной гибели Турмека и большей части его «эскадрона» огромные земельные угодья остались без хозяина. Мангдай с Могалоком уже мысленно прибрали бесхозное, а тут коварный хорунжий с бочонком спиртного. Гилев с Хабаровым что-то тихонько обсуждали с Костровым у костра. А Артемка кормил остывшим мясом казачий хор. И только мне совершенно нечем было заняться. Или я просто не помню?

Просыпался долго и как-то – трудно, раздельно. Сначала глаза открылись, потом мозг. И то – с помощью матерящегося Германа. Нашел себя на толстенной, пахнущей каким-то животным, кошме, в бревенчатом пороховом складе.

Похмельный синдром во всей его красе. В голове – бяка, во рту – кака. По телу словно бульдозер полночи катался, и слабость такая, будто бы вторую половину темного времени суток я тот механизм сам и толкал.

Слава богу, взрослым людям не нужно изобретать лекарство от этой, одной из самых распространенных в Сибири, хвори. Всего-то и делов – встать, пройти пару сотен шагов до края оборонительного вала к нашему лугу и там отыскать хотя бы граммов тридцать того отвратительного самогона, что мы глыкали вчера. Обычный житейский подвиг с достойной наградой.

Труднее всего – встать. Мир качается, внутри организма кто-то завелся и пытается вылезти через рот. Еще и дерется, лупит, гад, по черепу. Как ему только мозги не мешают? А вот это ты, Герочка, врешь! Есть у меня мозг. Где-то ведь ты, тварь глумливая, прячешься…

Труднее всего – идти. Земля, что ли, какая-то пьяная попалась? Чего это она покачивается? Землетрясение? А что, может и так. В начале двадцать первого века эти места так тряхануло, что асфальт на Чуйском тракте буграми и трещинами пошел. Больше семи балов по какой-то там шкале. Были бы тут постройки капитальные – одни руины бы остались…

Останавливаться – легко. Топ ногой, и все. Стоим, на валяющегося у высокого колеса орудийного лафета китайского офицера смотрим. И сами над собой прикалываемся. Смотри, гость, блин, из будущего, на свою страшную китайскую армию. Ждал целый полк? Так вот он весь. Белый, боящийся пошевелиться маленький тайджин, да еще где-то в погребе четыре его отважных, избитых и связанных, солдата. А ты чего ожидал, носатый варвар? Что для разборок к черту на кулички, на самый край огромной империи, тебе армию из Пекина пришлют? Этот, безымянный богатырь и без этого страху на местных князьков нагнать сумел. То-то Мангдай потом над ним измывался, за пережитый ужас рассчитывался.

Это ты мне и пытался еще вчера объяснить, Герочка? А оно мне вчера зачем было? Что бы я с этим делал? Братался с нарушителем государственной границы? Или расстрелял его, оккупанта? Я и сейчас-то не знаю, как поступить. По-хорошему бы снять пушки с бастионов, да снести этот пресловутый караул Коктон Табатты. А потом и пикеты за границу выдавить. Чтоб не таскались по русской земле невесть кто.

Только, боюсь, купцы этому совсем не рады будут. Им с кем торговать-то останется? С теленгитами? Так их тут тысячи полторы и осталось всего. И то, включая древних старцев и новорожденных детей. Гилеву с товарищами китайские купцы нужны и монгольские князья. Те, кто много покупает и еще больше продает. И если я тут резвиться начну, поедут сюда торговые люди? Вот и я думаю – вряд ли.

Но и спуску маньчжурам давать нельзя. Каким бы там ни был этот самый караул, но стоит он на моей земле. А в нем иноземные солдаты.

Как же громко топает часовой на наблюдательной вышке. Прямо по мозгам сапогами – топ-топ-топ, топ-топ-топ. Будто в барабан бьет. Китаец вот и уши пытается ладошками прикрывать, а все равно достает этот грохот.

Побрел дальше. Еще и старался спину прямо держать. Положение обязывает. Не дай бог, кто увидит, какая развалина вместо бравого губернатора из сарая выползла. Болтать всякое начнут…

Зря понарыли тут всяких валов. Нормальному чиновнику ни пройти, ни проехать. Лестницу бы хоть, что ли, устроили…

Кое-как спустился. Нашел обломок копья и с его помощью…

Вся честна компания была уже в сборе. Подбежал Артемка с рюмкой и кусочком лепешки. Затараторил:

– А мы-то вас будить не стали, вашество. Все ужо с рассвету туточки, лечацца…

Дрогнувшей рукой, пролив несколько капель на траву, взял лекарство. Поморщился от ядреного сивушного духа, но таки уговорил себя принять микстуру. Выдохнул, глотнул, потянулся к хлебу. Пойло, огненной волной обрушилось в отравленный организм. Стал считать. Как всегда, на девяти подобное вылечило подобное.

Совсем уже другой походкой подошел к остальным командирам экспедиции. Поздоровался. Посетовал, что нет лимона.

– К чему вам сей фрукт, ваше превосходительство? – удивился Миша Корнилов.

– Восполнить в теле дефицит витамина С, конечно, – еще больше удивился я. Неужели опять вперед прогресса тороплюсь, и они о витаминах еще ничего не знают?

– Что, простите? – тут же заинтересовался Барков.

– Александр Александрович, – укоризненно протянул я. – Уж кому как не вам знать, что спирт вытесняет из клеток тела витамин и воду. От того с похмелья этакая-то жажда.

– Как вы сказали, ваше превосходительство? Витамин С? Что же это за зверь такой?

– Аскорбиновая кислота. Витамин С. Вы бы, доктор, поменьше всякими глупостями нерусских графов увлекались, а больше труды современных ученых изучали. Кислота сия и жар в теле усмиряет, и за обмен воды в теле ответственна. Недостаток же ее в организме и к цинге привести может.

– И что же, по-вашему, цингу лимоном можно исцелить?

– Лимоном, или луком, или вот хотя бы капустой квашеной…

– Ой, – пискнул Артемка. – А Астафий Степаныч как ушел к купцам за капусткой, так и застрял где-нито…

– Хорошо бы сейчас капустки, – мечтательно выдохнул хорунжий. Принтц промолчал, но, как, впрочем, и я, сглотнул обильную слюну. Стоило только представить кисленький вкус на языке…

– Позвольте, Герман Густавович, я запишу имя этого великого ученого, – приготовив обрывок какой-то бумажки и карандаш, снова принялся домогаться до меня врач. – Того, что открыл эту… кислоту и ее влияние на жизненные процессы.

– Аскорбиновую, господин Барков. А имени я, к сожалению, не помню. Плохо запоминаю имена. Но вы можете сами проверить мною прочитанное. Кислота эта и в хвое молодой содержится и в лесных ягодах.

От допроса с пристрастием меня избавило явление потерявшегося Безсонова. Он поставил бочонок у ног моего денщика и, склонив голову, подошел ко мне.

– Виноват я, Герман Густавович, – прогудел он. – Грех на душу взял. Китаеза-то трофейный преставился вчерась…

– Да-а-а?

– Сидел вродя, как все, песни с ним пели. Разговоры разговаривали. А то он вдруг побелел весь, обвис… Прямо на руках у меня… Да и окочурился парнишка. Моя в том вина. Штоб мне дурню мозгой не раскинуть, что мальчишечке много хмельного во вред, поди, пойдет…

– Перестаньте, сотник, – чувствуя, что еще вот-вот и богатырь вовсе расклеится, рыкнул я. Хотя был соблазн его еще помучить. В конце концов, мы в ответе за того, кого приручили. Пожалел. В первую очередь – китайца. – Если ваш подопечный умер, тогда кто на бастионе у пушки сидит и шевельнуться боится? Немедленно отправляйтесь его лечить. После приведете сюда. Приказ ясен?

– Так точно, ваше превосходительство, – гаркнул казак и рысью перескочил оказавшийся непреодолимым для воинов Турмека вал.

– Что с этим пленным делать, ума не приложу, – поделился я проблемой с Андреем Густавовичем. – Тем более, послезавтра начинается ярмарка…

– Понимаю, – кивнул Принтц. – С одной стороны, никакой пользы от циньского караула для нас нет, с другой – не спугнуть бы торговцев.

– Вот именно. К тому, мы еще так и не выяснили, что за птица попала в наши сети. Не может же это быть сам командир гарнизона.

– Скорее всего – нет. По чину, ему пикетом командовать с полуротой пехотинцев.

– Тогда что он здесь делал?

– Допросим, вызнаем, – пожал плечами разведчик, извинился и пошел искать Гилева. Васильев, мелкий купчик, а по совместительству – штатный экспедиционный переводчик представлялся нам с капитаном более надежным человеком, чем Мангдай.

Ближе к обеду отправились наконец-таки в Кош-Агач. Сок из бочки с квашенной капусты сделал свое доброе дело, и чувствовал я себя не то чтоб идеально, но хотя бы – не плохо. Только отчего-то все тело чесалось. Раздражало ощущение немытого тела и вид мятой, измазанной сажей одежды. Казалось, что и дух от меня идет не лучший, чем от потеющей на жаре лошади. Поэтому я все подгонял и подгонял свою Принцессу, пока, за версту до купеческого поселка, и вовсе на галоп не перешел.

Так и влетели, с десятком конвоя и пленным китайцем, в узкие переулки неряшливо застроенного сезонного поселения.

К чести наших купцов, одной из первых построек на месте будущего села стала баня. Все-таки есть что-то еще в наших людях от тех, древних язычников. Даже маленькую часовенку срубить не догадались, а банька – вот она. Прямо на берегу Чаганки – невеликой речки, курице по колено. Однако и тут без антропогенного фактора не обошлось. Прямо у мостков в русле ручья была выкопана яма, обложенная смолистыми лиственничными жердями.

Велел Апанасу собрать чистую одежду, сбросил прямо в шатре сапоги и босиком пошлепал мыться. Запах запаренных березовых веников подгонял.

И час спустя почувствовал себя наконец человеком. Жаль, пива никто не догадался с собой взять. Или кваса хотя бы. Хорошо было бы кваску испить после баньки-то. Чай – черный, терпкий, ароматный, с травами – тоже хорошо, но все-таки – немного не то.

Сколько уже раз убеждался, что хорошие мысли висят в воздухе. И сходным образом мыслящие люди их ловят практически одновременно. А как иначе объяснить явление Степаныча со своим нерусским подопечным? Правда, компанию им еще Андрей Густавович с Васильевым составляли, но эти явно из корыстных побуждений в логово банника шли. А Безсонов – чисто от широты душевной.

Субалтерна, кстати, Цинджабаном Дондугоном звали. Дал же Господь имечко. Хотя наши Анаксимандры Фауктистовичи с Клеспидами Гермогеновнами тоже те еще языковыворачиватели. Только у наших людей этакое выражение лица – словно на казнь лютую идет – на пороге бани не отыщешь. А у Циндоши, как его ласково величал сотник, от страха даже глаза растопырились.

Настроение было великолепным. Сидел себе на лавочке подле теплой стены, пахнущей еловым бором, прихлебывал чаек. Клевал потихонечку подкопченных хариусов и слушал истошные крики нашего зарубежного гостя. Ну и остальных банщиков, естественно.

– А вот я те щас, чумазенький, парку поддам, да веничком… – это добрый Безсонов.

Шипение пара на раскаленных камнях и вопли.

– Кто командир караула?! Сколько солдат?! Как вооружены?! – это Принтц. Вот уж кто умеет совмещать полезное с приятным.

Невнятный перевод Васильева, и громкий, истошный ответ испытуемого.

– Когда смена?!

Ну и так далее. Слушать быстро надоело. Стал разглядывать суету купеческих приказчиков. Через два дня, на третий, на берега ручья Бараты должны прийти китайские купцы и те из служащих циньских пограничных пикетов, кто догадался прикупить товары в Кобдо. К тому времени там же должны быть и наши, бийские торговцы. Гилев намерен скупить всю шерсть, что будет. Хабаров нацелился на шкурки сурков, а Васильев хотел попробовать протащить через бомы несколько тюков чая. Они еще в походе, чтоб потом на глазах иностранцев не спорить, обо всем договорились.

Торг в Чуйской степи был бартерный. То есть дашь на дашь. Без денег. Монголы с маньчжурами и прочие иностранцы цену русским кругляшкам не знали, и арабские цифры для них были, как для нас китайские закорючки. А циньские серебряные брусочки – ямбы, как бы монеты в пятьдесят лян, нужно было постоянно взвешивать. Да и страшились их бийчяне брать, опасались обмана. Черт его знает, чего хитрые китайцы в серебро подмешали. Ладно, если платину – англичане ее очень любят и продать такие слитки не проблема. А если другое чего? Не ювелира же с собой на торги таскать…

Наши купцы привезли немного железной и медной утвари, свинец в слитках, маральи панты, выделанные кожи, несколько мешков ржи, московские ситцы и сукно. Ну, вот фузеи еще трофейные на торг выставят.

По-хорошему-то, по закону, как мне сильно умный и образованный Герочка ехидно заявил, должен я неучтенное шатание иностранцев по землям Российской Империи решительно прекратить. На границе, у китайского пикета в долине реки Юстыд, где проходила единственная удобная, даже для колесного транспорта проходимая, дорога в Кобдо, следовало поставить свою заставу. Для проверки разрешений на пересечение рубежа, едрена-матрена. Откуда только им взяться, этим разрешениям, если ближе, чем в Урге, русского консула больше во Внешней Монголии нет.

И, что самое поганое, я ведь тоже не имею права паспорта китайцам выдавать. Русским – легко. Хоть в Антарктиду. А иностранцам – фигвам. Буде найдутся у меня чрезмерно информированные недоброжелатели, может эта неорганизованная ярмарка мне боком выйти. Может, но вряд ли. Граница-то не демаркирована. Столбов не врыто, и застав не стоит. И как я должен определить – на нашей стороне торгуют, или еще нет?

Паспорта я выписал. Осталось только фамилии вписать. Но это не долго. Может и обождать. А бланков у меня всего-то пять штук. Ошибаться нельзя.

А вот слегка изменить границу – очень нужно. Ну, к чему этот непонятный изгиб в верховьях Чулышмана? Как бы уговорить Дюгамеля спрямить? Неужели китайцы станут спорить из-за одной маленькой долинки и десяти верст сплошных скал? А мне пригодится. А и не мне, так благодарным потомкам. Там под седыми горами прячется огромное месторождение серебра с другими, вкусными, добавками. Асгат. Часть, конечно, и на нашу сторону выходит – Озерное называется. Но большая часть все же там.

Понятно, что без нормальной дороги на север это серебро и даром никому не нужно. Понятно, что пока кабинетскими землями управляет горное начальство, я и пальцем не пошевелю, чтоб организовать этих богатств добычу. Только это же я не для себя все. Мне-то самому, давным-давно умершему – пельмешки с пивом, жить, дышать и любоваться природой – и то ладно… Хотя… Все в мире меняется. Может же так случиться, что Фрезе со своей бандой вдруг резко отправится осваивать просторы Аляски? Отчего нет?! Может же царская семья…

Додумать не успел. Артемка привел усталого казака, прибывшего посланником от принтцевского перевоза. Он еще не успел ничего сказать, а сердце уже тревожно сжалось. Нет, не верилось, что государь Император, при всей его неограниченной власти, отправит за мной людей к черту на кулички. Не верил, но ждал. Оглядывался. Вдруг. Россия – страна невероятных возможностей. Прикажут кому надо, так меня и со дна морского подымут…

Но явление такого гонца могло означать лишь одно – авантюра провалилась. Мои расчеты оказались пустышкой. Царская чета знала о болезни своего первенца и уже давно его списала. И теперь мое положение – хуже не придумаешь…

– Чего? – сквозь панически скачущие мысли пробились знакомые имена.

– Я говорю, вашество, их благородие господин Седачев у перевозу лагерем встал. С семьею и скарбом, значицца. Просют им людишек в помощь дать, ибо страшаться не осилить Чуйские скалы с детями и баулами.

– Седачев? – Господи, Боже мой! Я и забыл об этом опальном полицейском чиновнике. А ведь точно! Я же сам прокурором Гусевым подготовленное распоряжение подписывал, о том, чтоб титулярного советника Седачева, Павла Петровича в Первую Чуйскую волость, поселение Кош-Агач полицейским исправником определить. Думал, он откажется. Побоится семью на край света тащить. Уволится из рядов, так сказать. А смотри ж ты. Собрался и приехал. И думай теперь – то ли редкой отваги мужик, то ли деревянный во всю голову, как Буратино.

Впрочем, легко выяснить, насколько он готов к тому, что его здесь ожидает.

– И что, много ли у титулярного советника скарба?

– На шести лошадях едва уместилось, ваше превосходительство. Одних ружей штук пять. Да пистолей не меньше. И порох в бочонках зачем-то тащит. Уж как их благородие, господин майор, их благородию, господину Седачеву на то пенял. Ан нет. Уперся. Сказывал, в диких местах огневое зелье лишним никак не станет.

– Только оружие и тащит?

– Никак нет, ваше превосходительство. Еще картошку в мешках, на семена. Утвари много и тканей. Жинка евойная, титулярная советница – кремень баба. Чуток с нагайкой на проводника татарского не кинулась, когда тот хотел перину с подушками пуховыми в Хабаровке бросить…

– Надолго, значит, собрались, говоришь?

– Так ить жить сюда едут, ваше превосходительство.

– Ну, дай бог, дай бог… Сейчас отдыхай. В баньке вот попарься. Я скажу, чтоб тебя на довольствие поставили. С подмогой обратно пойдешь.

– Премного благодарен, ваше превосходительство. Вот вам и от их благородия, Викентия Станиславовича, весточка. Господин майор наказывал лично в руки!

Снова. Озноб волной пробежал по разгоряченному телу. Словно зимний, студеный ветер вдруг среди лета. Мог ведь царский фельдъегерь до Суходольского добраться. Дальше, в дебри Южного Алтая лезть не рискнул, а по только что построенной дороге-то – почему нет?!

Конверт простой, почтовый, штемпельный. Надпись: «Его превосходительству, действительному статскому советнику Герману Густавовичу Лерхе, в Чуйскую степь. Лично в руки. От майора В. С. Суходольского». Внутри на ощупь два или три свернутых листа простой писчей бумаги. Фу-у-х. Государевы рескрипты обычно на плотной, почти ватманской, гербовой, приходят.

Открывать не спешил. Ждал, пока Артемка уведет посыльного казака. Не хотелось, чтоб кто-либо видел выражение моего лица, если там, в послании, все-таки есть вести из столицы. Боялся? Боялся, и еще как! Руки даже как-то вдруг ослабли. Еле упрямую бумагу победил, конверт вскрывая. И еще пару минут тупил потом, все на словах сосредоточиться не мог. Буквы в глазах расплывались.

И Герочка что-то притих. Репрессии, буде они последуют после моей попытки вмешательства в ход истории, нас обоих коснутся. Хотя он-то, бывший тело-владелец, тут как раз и ни при чем.

В небе парила пара орлов. Одна голова на запад, другая на восток. Византийский, а потом и Российский имперский орел. Хороший знак. Кружили над каким-то одним местом, вычерчивая бесконечные инь-яни на хрустальной сфере небес.

Собрался. Взял себя в руки. Бог не выдаст – свинья не съест.

«Желаю здравствовать, ваше превосходительство, – писал майор. – Пишу от берега Катуни, где соратник ваш, А. Г. Принтц устроил замечательную переправу»…

Ну вот. Ничего страшного. Похоже на отчет о проделанной работе. Не утерпел выпускник Института корпуса инженеров путей сообщения. Не стал дожидаться, пока я в обратную дорогу отправлюсь.

«Путь, для колесных повозок проходимый, с Божьей помощью, пока лишь на двадцать пять верст от селения братьев Хабаровых протянуть успели. Я артель в работе оставил и вперед с малым отрядом двинулся, дабы дальнейший объем работ оценить и о потребных материалах заранее озаботиться. У Принтцевой переправы меня и титулярный советник Седачев догнал. С оказией же, нуждами сего чиновника вызванными, и послание шлю.

В съестных припасах нужды не имею. Крестьяне из селищ Алтайского, да Шебалинского тем помощь оказывают, да еще за дорогу благодарственные поклоны бьют. Опять-таки вы, ваше превосходительство, правы оказались. Тракт сей много пользы людям принесет.

Алтайские инородцы перечить боле не смеют. Однако вы, Герман Густавович, как в обратный путь пуститься вздумаете, одни не езжайте. Казаков али еще кого с огненным боем в караул примите. От зайсана людишки прибегали, грозились господину генерал-губернатору жалобу слать, что без их ведома и супротив воли духов пришли мы землю ковырять и деревья рубить. Шаманы ихние, камы называемые, и гнев Божий на нас призывали, а лихие людишки и стрелой кинуть не застрашились. Только ружейной пальбой и отогнали. О том и вас, ваше превосходительство, упредить пишу, чтоб настороже были.

Из Бийска вести пришли…»

Да что же это такое-то?! Сердце, уймись! Чему быть – того не миновать!

«Из Бийска вести пришли, что ожидает вас почта великая. И из губернского правления много, и даже от его превосходительства, генерал-лейтенанта А. О. Дюгамеля есть. С почты их пока к Ивану Федоровичу Жулебину, бийскому городничему, в контору сносят. Еще доносят, что пароход наш вниз по реке уже ушел, а насады до осени останутся. Сказывают в Тюмени и Омске урожай ныне плох. Засуха там и пшеницы будет мало. А Бийский округ Бог миловал. Приказчики с Барнаула и Томска уже и по шестидесяти копеек за будущий урожай сулят.

Будучи в П.Д.М. в Онгудае, нагнал нас горный инженер Басов, будто бы посланный горным начальником Фрезе, дабы сопровождать вас, ваше превосходительство, в путешествии по Алтаю. Однако я, будучи наслышанным о вашем, Герман Густавович, отношении к барнаульским чиновникам, караул Басову давать отказался. Только и следовать вместе с артелью, ему запретить не в силах.

Человеком сей горный инженер оказался не плохим. За небольшое время успел найти в окрестных горах несколько скальных выходов известняков и простые печи для обжига сложил. Так что его, Басова, стараниями обладаем мы прочным раствором для связи каменной кладки, где она к месту пришлась. В чем, инженера сего вам, ваше превосходительство и рекомендую наилучшим образом.

С чем и откланиваюсь. В. С. Суходольский, майор».

Так-так-так, Петр, свет Александрович. Соглядатая, значит, мне подослать решили! А заодно и местность здешнюю на предмет ископаемых обследовать. Что ж. Этого следовало ожидать. Странно, что одного человека Фрезе послал, а не целую геологоразведочную экспедицию. Вот я бы, например, не преминул… Чтоб под ногами у нахального томского губернатора мешались и нос куда надо и не надо совали. А потом бы и Дюгамелю еще отписал о своем неоценимом вкладе в установлении императорской власти в регионе.

Эх, дел-то, сколько меня в губернии ждет! А я тут сижу. Так-то по-хорошему разобраться по-быстрому с китайским укрепленным караулом, да и на север торопиться. Но придется ждать этого Басова. А потом устроить ему променад по югу Чуйской степи. Там целая цепь малюсеньких медных месторождений, в разработке не рентабельных. Найдет их горный инженер, доложит начальству. Глядишь, и не станет Фрезе слишком уж сопротивляться отделению высокогорного Алтая от АГО.

А вот к северным границам степи гостя лучше не водить. Не дай бог, нашу с Гилевым серебряную заимку найдет. Греха не оберешься.

Кстати сказать, письмо от майора меня еще на одну мысль натолкнуло. Как проблему паспортного контроля и пограничной торговли навсегда решить. Только желательно, до того, как это Дюгамелю предлагать, хорошо бы с кобдоским амбанем это согласовать. Дело, как говорит Андрей Густавович, полезное и мне и амбаню.

Жаль, мне, как государственному чиновнику, без приглашения границу пересекать нельзя. Иначе непременно бы навестил господина Кий-Чана, в его резиденции. Надеюсь, Принтц не откажется совершить это небольшое путешествие. Пока ни один подданный русского императора стены Кобдо в глаза не видел. А разведчику сам Бог велел…

Так что оставалось мне только ждать, пока закончится экзекуция непрошеного гостя, чтоб обсудить с капитаном свои планы. Пока приползет Седачев с семьей и небольшим караваном, груженным скарбом. Потом, пока начнется пресловутая ярмарка на обширном лугу по берегам ручья Бураты, и блокированные в укрепленном лагере китайские солдаты не сообразят, что обстоятельства окончательно изменились. Их время кончилось. В свои права вступил сильный и агрессивный северный сосед.

4. Короткий путь

Ненавижу ждать. Даже догонять, вопреки распространенной поговорке, не так уж и худо, как пялиться на дрожащую в мареве линию горизонта, высматривать черную точку гонца. Да и вредно это – сильно и долго чего-то хотеть. Перегорает желание. Едва ли не целую неделю высматривал титулярного советника. Слова сочинял, чтоб и на позитив настроить, и о прошлом попенять. Конечно, не сиднем сидел, глаза о бурую степь стирая. По обширной долине мотался. К циньскому караулу – ультиматум зачитать, на Бураты – отца Павла сопроводить, чтоб молебен по благополучной торговле отслужил, да присмотреть, чтоб не обидели шаманы аборигенные. Несколько долинок малых осмотрел, моими разведчиками найденные и, по их словам, здорово под поселения казачьи подходящие. Понравилось. В одной из них, туземцы говорят, зимой всегда намного теплее, чем в остальной степи. Правда, и снега намного больше. Ну и ладно. Что нам, сибирякам, снег? Напугали ежа голой задницей. Зато трава по пояс и лес близко. Вход в долину не слишком широкий, засека от много себе возомнивших туземцев не помешает. Корнилов там даже место для своего подворья уже выбрал…

Седачев сильно изменился со времени нашей последней встречи. Похудел, лицо загорело. Усы выцвели, хоть и торчали все так же залихватски. Мне показалось, он и внутренне… как-то собрался, что ли. Стал спокойнее и увереннее в себе. Выслушал мое напутствие, взял исписанные листы с инструкциями, коротко поклонился и пошел работать. А двумя днями спустя Гилев с товарищами попросили у меня какие-нибудь бумажки вроде паспортов. Хотя бы временные, но удостоверяющие их право находиться в Чуйской долине. С товарами, приказчиками и людьми для услужения. И что торговать с иностранцами они тоже имеют право.

Гилеву выписал. Он один из всех в экспедиции первогильдейский купец. По закону Империи, только такие, как он, и обладают правом на внешнеэкономическую деятельность. По этой же причине, кстати, пришлось ему и в Кобдо вместе с Принтцем собираться. Васильева и Соловьева как приказчиков в паспорта вписали. Иначе никак, а переводчик и специалист по монгольским торговым традициям посольству необходимы были.

Штабс-капитану еще и два десятка казаков в конвой выдал. Мало ли чего. Все-таки их стойбище, огороженное невысокой каменной, не скрепленной хоть каким-нибудь раствором, стеной, мы не совсем по-доброму выселили. Могли южные соседи и обидеться…

А вот Цинджабан Дондугон, как ни странно, к своим приключениям отнесся философски. Мы его в так называемую крепость отправили. За сутки до того, как прикатили пушку и свое требование покинуть пределы Российской Империи, зачитали. На его месте за эти двадцать четыре часа я бы до границы с Вьетнамом успел доскакать, а он – нет. Дождался нашего отряда и вместе с полуротой циньских пограничников к своей заставе на речке Юстыд отправился. И даже нехорошими словами не ругался, когда мы, к нему спиной повернувшись, в Кош-Агач поехали. Черт его знает, темную душонку. Может, задумал чего-нибудь коварного. Или и правда – благодарен, что жив остался. Он сначала думал – баню специально для его мучений выстроили. И очень впечатлен был, когда понял, что казачки туда по доброй воле, еще и с улыбками, ходят. Так вот и рождаются легенды о стальных северных богатырях, которых ни вода, ни огонь не берет.

В общем, в двадцатых числах июля стали мы с Безсоновым собираться в обратную дорогу. Так-то, по-хорошему, следовало бы еще и горного инженера дождаться, да за его перемещениями по долине проследить. Но при одной мысли о новом ожидании меня в дрожь бросало. Мне казалось, что пока я тут, на Чуе, сиднем сижу, в губернии точно так же, без движения, все мои начинания находятся.

А Басова мы уже на бомах встретили. В компании с Суходольским, он там по верхушкам прибрежных скал лазал. По авторитетному мнению майора, всего пороха, что мы в экспедицию взяли, не хватило бы, чтоб и один из шести этих треклятых утесов под дорогу приспособить. Там динамит, или еще лучше – гексоген, нужен был. Но где же мне им взрывчатку взять?! На тот момент я даже не знал еще, удалось ли отцу выправить патенты. Не то чтоб уже и производить начать.

Лисован предложил провести путь по верху. Снять небольшой слой дерна, выровнять скалу, устроить каменное ограждение. Оставалось два довольно крутых подъема и спуска, но и они гораздо предпочтительнее акробатическим трюкам, что караваны совершают, преодолевая бомы в их теперешнем состоянии.

Кстати сказать, ничуть не пожалел, что практически с помощью шантажа уговорил командира казачьего полка взяться за Чуйский тракт. Он для меня еще и карту приготовил с указанием удобных мест для устройства поселений вдоль дороги. Да еще и с пометками – чем будущим жителям лучше всего заниматься. Где лес хороший для строительства, где известь можно выжигать, где травы хороши. И ведь он прав, черт возьми. За дорогой круглый год присмотр нужен. Где-то что-то подлатать, мостики поправить, с пути упавшие ветки убрать. Кузнецы – тоже в каждой деревеньке понадобятся. Если бийчане каждый год здесь толпами ходить станут, да с тысячами лошадей, кто-то же должен будет все это четвероногое хозяйство подковывать.

На той же карте, начиная от Хабаровки и до Катуни, вдоль тонкой ниточки строящегося тракта появлялись отметки, начертанные рукой горного инженера Матвея Алексеевича Басова. С надписями, разъясняющими суть значков. Большей частью это были выходы известняка и удобные места для заготовки сланцевых кирпичей. И лишь одна точка заинтересовала меня особенно – черный квадратик с пометкой «графит». Сразу вспомнился карандаш с надписью «карандаш» на немецком. Так сразу себе и представил пишущую палочку с тиснением – АК-74. Алтайский карандаш – 1874, конечно. Не автомат же.

Матвей не показался мне… отвратительным. Вроде вполне себе нормальный симпатичный парень лет этак двадцати пяти. Отрекомендовался преподавателем того самого училища, где я троих своих юных геологов забрал. Этакий весельчак, из тех людей, у которых в жизни все легко решается. Вот вроде не стоит за его плечами могучий горный клан, а у начальства, тем не менее, на хорошем счету. И нужно-то было всего-навсего удачно жениться. Его молодая супруга, Наденька, – дочь Евгения Киприяновича Филева, управляющего Барнаульского сереброплавильного завода и представителя обширнейшей горной династии. Чему я совершенно не был удивлен. Еще бы. Кого попало, ненадежного и постороннего, шпионить за мной не пошлют.

Вот именно тогда до меня наконец-то дошло. Смотрел на этого старательно подбирающего слова, чтоб нам с майором было понятно, молодого чиновника, и вдруг понял. А я-то, старый дурень, голову ломал – в чем причина их, горной, неприкасаемости. Отчего все вокруг знают и о махинациях с древесным углем, и с переоценкой рудных отходов, и с занижением объемов плавок, и о взятках с золотопромышленников, о поборах с освобожденных приписных крестьян. Знают, и ничего не меняется. Не приезжают ястребы из конторы господина Татаринова – Госконтроля, не суетятся с кандалами жандармские урядники. Тишина. Покой. Всего-то раз в год соберутся начальнички в Барнауле, бюджет попилят, покуражатся, безобразия нарушат, и снова – тишь, гладь, Божья благодать.

А все просто! Они, эти горные инженеры, создали свою, закрытую от всех касту. Свой вуз в Питере, свои училища, где свои преподаватели учат большей частью своих учеников. Потом свои парни женятся на дочерях своих. И все со всеми повязаны. Поймай за руку одного, потяни ниточку, и на свет выползут все. То есть – ВООБЩЕ ВСЕ горные инженеры страны. Начни заворачивать гайки, судить и отправлять их на каторгу – придется расправиться вообще со всеми. И кто тогда станет заведовать шахтами и плавильнями? Кто сможет разобраться в технологиях? Их просто боятся трогать, по той простой причине, что обычные люди воспринимают их работу, как… Как волшебство, едрешкин корень!

Нужно срочно, немедленно рушить династическую систему. Звать сторонних, быть может даже и заграничных специалистов, а остатки кланов так придавить, чтоб пискнуть боялись. Но чтоб это стало возможным, требуется частная инициатива. Должна появиться востребованность гражданских геологов и металлургов. А самое главное, должна быть уничтожена феодальная собственность… Нет, даже не государя-императора на свои вотчины, а право этой касты распоряжаться природными богатствами страны.

Ведь что получается?! О богатейших угольных залежах Кузбасса уже сто лет известно, а используют горючь-камень только на единичных предприятиях. Касте не выгодно. По долине Мундыбаша экспедиции пятьдесят лет назад прошли. Наверняка и о горах, почти полностью состоящих из железа, знают. А не разрабатывают.

В прошлом году некто Быков Михаил Гаврилович, горный инженер в четвертом поколении, объявил о нерентабельности продолжения работ на Томском железоделательном заводе. Понятия не имею, кому пришло в голову назвать так мануфактуру, расположенную в ста верстах к западу от Кузнецка. Но факт остается фактом – основанием для такого заявления послужило то, что для загрузки доменных печей постоянно не хватает руды. Оказывается Гурьевские заводы с механической фабрикой «съедают» львиную долю. Ну и древесный уголь приходится возить уж очень издалека. Вокруг самого завода на пятьдесят верст ни одного деревца не осталось. Горное правление приняло решение прекратить работы на Томском заводе. Тысячный поселок попросту бросили на произвол судьбы. В цехах поставили охрану из числа горной стражи, чтоб оставленное в целости и сохранности оборудование не растащили.

Варежка принес копию прошения в канцелярию Фрезе от Филева – тестя Матвейки Басова о передаче ему Томского завода в аренду. На листе обнаружилась и виза горного начальника – «не время еще». Кстати сказать, руду Киприянович планировал брать в Мундыбаше, а плавить на угле, по примеру управляющего Гурьевских заводов – Смирнова. Вот вам яркий пример, как каста привыкла распоряжаться в своей вотчине.

Кстати сказать, Пестянов всерьез предположил, что это «не время еще» напрямую касается моей скромной особы. Вот, мол, разберутся с молодым столичным хлыщом, и «время» наступит. Эх, как не вовремя жандармы у нас расследование отобрали! Спинным мозгом чую, все нити в Барнаул ведут…

Не знаю, то ли тяжелые мои мысли на лице отразились, то ли в глазах что-то этакое пробежало, только Басов стал ко мне настороженно относиться. Как к потенциальному врагу. А я так в друзья его и не записывал…

– Простите великодушно, Герман Густавович, – как бы между прочим, поинтересовался Басов, – давно хотел у вас поинтересоваться. Те молодые люди, из числа выпускников горного училища, коих вы с собой на юг увели, живы ли? Все ли у них хорошо? Они в определенном смысле – мои ученики, и мне не безразлична их судьба…

– А что им станется, Матвей Алексеевич. Целыми днями по степям с казаками носятся. Загорели, похудели… ну да это дело наживное.

– Зачем же они носятся? – опешил инженер.

– Высочайшим повелением Чуйская и Чулышманская долины будут казачьими станицами заселяться. Вот их хорунжий Корнилов с урядниками и пользует для поиска наиболее удобных мест для селений. Земля под огороды, трава… В южных сопках ребятки вроде выходы слабой медной жилы видели. Только кому она нужна – слабая. В прошлом годе, я слышал, и по двадцать пять копеек за фунт на Ирбите медь брать отказывались…

– Медь дешевеет, ваше превосходительство, – вынужден был сменить тему горе-разведчик. – С тех пор, как пушки стали из железа делать, царица металлов сильно в цене потеряла.

– Прогресс, Матвей Алексеевич, не остановить.

На том наше знакомство и закончилось. Будущим же днем я на север двинулся, а они с Суходольским по гребням скал – на юг, в Кош-Агач. Пусть. Всех, кого надо, я касательно барнаульского шпиона предупредил. Присмотрят. А мне домой надо, в губернию. Дела не ждут.

От Бийска я планировал на северо-восток повернуть, на Кузнецкий почтовый тракт. Из всех городов своего края я только в Кузнецке и Мариинске еще не побывал. И теперь намеревался восполнить этот пробел.

Самый грязный город Сибири в двадцать первом веке – Новокузнецк. Когда коммунисты затеяли строить там гигант черной металлургии, об экологии еще никто не задумывался. И на розу ветров плевать хотели. В итоге так метко попали, что преобладающие ветра чуть ли не весь год дым и копоть на жилые районы сносит. Хотя куда там сносить-то. Город очень странную планировку в моем прошлом-будущем имеет. Три дома – завод – еще три дома – еще завод. В начале двадцатого века это имело смысл. Рабочим до станка три минуты пешком. Загруженность городского транспорта – минимальна. А в мое время такая застройка одним словом называлась – головняк. В Новосибирске тоже так было, да вовремя чухнули. Стали заводы за черту выносить. В Новокузнецке это не прошло бы. Там нужно город за черту заводов утаскивать…

А по дороге в городок, еще не имеющий приставки «ново», располагается тот самый Томский железоделательный. И очень мне любопытно было взглянуть на то, чего так вожделеет господин Быков. А вдруг и мне понравится да захочется. Я-то прошения Фрезе писать не стану. Лучше уж сразу – Адлербергу – министру уделов Кабинета Его Императорского величества. Копию Елене Павловне, великому князю Константину Николаевичу и в Главное управление Алтайских горных заводов, Александру Дмитриевичу Озерскому. И посмотрим, как горный начальник завертится. Какие отболтухи начнет выписывать. А мы станем возражать и доводы приводить, чтоб переписка многие годы велась. Потому что пока бумага терпит, барнаульский командир и пальцем мне погрозить будет бояться, не то чтоб заводик своему чиновнику в аренду отдать. Такая вот сказка про Кащееву смерть. В сундуке заяц, в зайце – утка, в утке – мое личное спокойствие. А Кащей нехай сидит и боится. Да над рассыпающимся заводом чахнет. Народишко, на той мануфактуре работавший я постараюсь в окрестности Мариинска переселить. Поди, не откажутся. Там я завод стану строить…

Жаль из Кузнецка в Мариинск прямой дороги нет. Придется потом либо по Томи до Томска сплавляться, либо по Барнаульскому тракту, верхом. Ну да не страшно. Я за последние два месяца столько верст в седле проделал, что о мягком сиденье шестисотого, как о волшебной сказке вспоминаю. Уже и не знаю точно – сам я на Принцессе гарцую, или это еще Герины навыки.

А в Мариинский округ обязательно нужно было попасть. Все лето в губернию должны были польские ссыльные прибывать. После карантина, тех из них, кто крестьянствовать согласился бы, Фризель к востоку от Томска расселял. Вторая волна, осенняя, на Чуйский тракт пойдет, точки на карте Суходольского обживать.

Причина такого выбора проста. Из окрестностей Мариинска дорог, кроме как через столицу губернии, на запад больше нет. Значит, беглых казачьим разъездам легко перехватывать будет и в специально приготовленные лагеря, как бродяг, спроваживать. С весны же непоседы примутся уголь в будущих Анжерских копях рыть. Ибо нефиг. А с Чуйского тракта и вовсе бежать некуда. В Бийск если только, на Гилевские мануфактуры. А если желание дальше бежать появится – Бог им в помощь. Туземцы популярно объяснят, что такое собранная из вахлаков горная стража и как она поступает с бродягами на Кабинетских землях. Зыряновским рудникам постоянно шахтеров не хватает.

Польских дворян решили пока в Томске оставлять. По многим причинам. И присматривать проще, и их дворянскую образованность можно использовать. Кое-кого и в чиновники можно будет завербовать.

В общем, нужно было посмотреть. По глобальному замыслу, успешное расселение ссыльных должно было стать отработкой системы глобального переселения крестьян из Европейской России. Как преодолеть фактическое привязывание бывших крепостных к земельным общинным наделам, запрет на выход из этой пресловутой общины – я еще не придумал. Маловато информации. Уже в Бийске, по пути на Алтай, пришла в голову идея спросить совета у опытного старшего товарища. Конечно, не у директора Сибирского Комитета МВД – это я о господине Буткове, Владимире Петровиче. Под старшим товарищем я подразумеваю Эдуарда Васильевича Лерхе – младшего, среднего из трех, брата отца. На текущий момент – губернатора Новгородской губернии.

Была, естественно, слабенькая надежда, что, вопреки здравому смыслу, дядина вотчина окажется перенаселенной и он позволит моим «капитанам» сманить несколько десятков тысяч предприимчивых мужичков с семьями. Совсем слабенькая. Потому что не верил я в то, что край лесов и болот слишком уж густо деревеньками утыкан. Другое дело – Калуга, где Эдуард Васильевич начальствовал буквально недавно. Все-таки в двух шагах от Москвы, и с людишками там должно было быть побогаче. Может, хоть подскажет – к кому обратиться и что сказать. И какую мзду готовить.

Послание дяде моего Герочки я отправил, но ответа, по понятным причинам, еще не получил. И майор о таком в своем докладе не упоминал. В то, что письмо затерялось в недрах почтового ведомства, я совершеннейше не верил. Не то еще время, чтоб к переписке граждан страны совершенно наплевательски относиться. Пока, слава Господу, там все четко. Сдал, принял, роспись…

В крайнем случае, мне ничто не мешало повторить запрос. До конца зимы, когда Евграф Кухтерин, хочется верить, исполнит свое обещание и придет в Томск, еще полно времени.

Вот странная это штука – время. Как хотелось его подтолкнуть, заставить тропы ложиться под копыта Принцессы быстрее и быстрее, на пути к Чуе! Казалось, оно издевается. Казалось, аршины и сажени размножаются, растягивают гуттаперчевые версты. Изо всех сил удлиняют дорогу.

А на обратном пути – все наоборот. Покачивался, не обращая внимания на окружающие дорогу красоты, в ставшем родным и удобным низком седле моей лошадки, сочинял отчет для генерал-губернатора, и километры мелькали мимо с невообразимой быстротой. Поневоле поверишь, что дорога домой всегда короче…

К отчету подошел… творчески. Во главу угла поставил мои потребности, а не историческую правду, хоть Герман и вопил о какой-то «лжи». Наивный, я бы даже сказал – дремучий, человек. Где я соврал? То, как я факты местами переставил, в мое время называлось субъективным подходом к реальности. Написал: «Как мне стало известно, родовой старшина Турмек, имея намерение вывести свое племя из подданства Государя нашего Императора, породнился с комендантом китайского караула, тайджи Гуцином. Оттого, выстроенная штабс-капитаном А. Г. Принтцем паромная переправа через реку Катунь, изрядно сократив время отряда в пути, приобрела политическое значение. Лишь благодаря его инженерному таланту, экспедиция успела прибыть в Чуйскую волость до момента отхождения упомянутого родового старшины».

Что не правильно? О желании Турмека перейти под руку императора Поднебесной я уже после смерти этого самого разбойного зайсана узнал? А разница есть? Причинно-следственная связь не нарушена? Нет. Значит, я правильно все преподал? Ты еще учитывай, Герочка, жирный плюсик в личном деле Андрея Густавовича. И то, какое отношение появится у Дюгамеля к списку представлений к наградам. Помешает господину штабс-капитану Святой Георгий четвертой степени? Ничуть! И я искренне считаю – он этот весьма почитаемый в войсках орден полностью заслужил. Хотя бы тем, что успел бастионы отстроить и атаку туземцев выдержать.

Потому и оборону форта в ярких красках описывал, и о героизме моих казаков и солдат распинался. Цам – еврей. Но разве он не достоин солдатского Георгия? Я считаю, что и Сашенька Геберт, у которого кожа с ладоней чуть не до костей слезла, когда он раскаленные выстрелами пушки голыми руками ворочал, висюльку какую-нибудь должен получить. И унтер-офицер Казнаков, что, зная о неисправных, по мушку забитых пулями, ружьях балбесов стрелков, как ни в чем не бывало, продолжал командовать стрельбой – тоже должен. И Корнилов с Безсоновым – просто обязаны. Хотя бы Анненские медальки.

А под победные реляции, глядишь, и моя идея с созданием на ручье Бураты нейтральной торговой зоны более лояльно станет восприниматься. Неужто, царю жалко станет десяток верст бесполезной дикой пустоши на дальнем краю необъятной Империи ради благосостояния и торговых преимуществ его подданных? Зато выигрыш каков! Китайские купцы смогли бы, не получая в консульстве паспортов, приезжать на ярмарку и торговать с нашими, бийскими. Бумажно-визовой волокиты – ноль. А таможни сопредельных государств получат возможность пошлины собирать и за вывоз товаров и за ввоз. При объеме товарооборота в полмиллиона рублей за сезон, сумма немаленькая может получиться.

И капельку дегтя для наших китайских товарищей – границу в верховьях Чулышмана нужно спрямлять. От горы Суйлегеш к озеру Джувлукуль напрямую, без всяких странных изгибов. Написал генерал-лейтенанту, что долина, которую мы китайцам отдать готовы, весьма для заставы пригодна, и доступ к ней с нашей, российской, стороны куда как удобнее, чем из Монголии, через горные перевалы. О крупных залежах серебра писать не стал. Рано еще. Не пришло время тому металлу на свет появляться.

Тщательно и подробно расписал пленение Цинджабана Дондугона. И причины, по которым нарушителя границы по-хорошему отпустили. В конце концов, задания от наместника Западной Сибири на развязывание маленькой победоносной войны с Китаем у меня не было. А продемонстрировать военную мощь Российской Империи – было. Вот я командиру пикета Юстыд и предъявил… «Вышеупомянутый тайджин долгое время провел, осматривая земляные укрепления Чуйской крепости и особенно пушки». А что? Истинная правда! Не знаю, сколько времени пленный провалялся у колеса лафета, пока я его не нашел, а Безсонов не опохмелил. Думаю, для Цинджабана, в его-то состоянии, это было сравнимо с вечностью.

Упомянул о том, что отправил Принтца с купеческой делегацией к амбаню Кобдо. Так слова подобрал, чтоб казалось будто бы это и моя инициатива, и искреннее желание штабс-капитана. Пусть попробуют потом наезжать, если что. Всегда можно будет отговориться необходимостью глубинной разведки.

Ответственности за принятые решения с себя не снимал, но и особенно не выпячивал. Что тоже вызвало бурю протестов со стороны моего неразлучного товарища и брата Германа Густавовича Лерхе. Вот тут он как раз легко готов был несколько исказить истину. Кричал мне в ухо, что раз самый разпоследний еврей, по моему мнению, должен был вознаграждение получить, то отчего же идейный вдохновитель, организатор и командир экспедиции не может на скромную Святую Анну надеяться? Есть при дворе индивидуумы, шептал, что за вовремя придержанное для Самодержца стремя орден получали.

Вот как ему объяснить? Что мы с ним еще и не губернатор вовсе, а так – исправляющий должность. Вот будет именной Императорский Указ – вот нам и награда. А за скромность, быть может, повнимательнее к моим прожектам отнесутся. Ни с какой другой не связанная железная дорога в центре Западной Сибири – дело не шуточное. Могут просто за фантастику посчитать и в архив прошение отправить. Не хотелось бы…

В Онгудае, смыв пыль и пот в бане, решился. И сбрил к чертям собачьим эти ненавистные бакенбарды. На загорелом лице две оставшиеся белыми полоски смотрелись… забавно. Ну да не страшно. До Бийска путь длинный, выбритая кожа успеет сравняться по цвету с остальным лицом.

Не очень разобрался в вопросе модных стрижек и фасонов, но скажите на милость – если у человека верноподданнические лохмы вдоль скул выглядят, словно обвисшие уши спаниеля, это добавляет чести государю? Смешно, право слово. Да и не настолько мне требуется это обезьянничество. Великие князья Константин Николаевич и Николай Александрович тому живой пример. Первый еще и по-фрондерски бородат, а второй – просто чисто выбрит и коротко стрижен. Видел уже литографии, и стиль Никсы этому моему новому лицу, простите за тавтологию, к лицу. А бакенбарды а-ля Александр Второй – нет. И как говорят в Одессе – «таки за ради чего мне тогда мучиться»?

Вот казаков же никто не принуждает ни бороды сбривать, ни баки отращивать. Усы – они и в Африке усы. Теперь у всех, хоть какое-нибудь отношение к армии имеющих – над губой поросль. Как бы знак принадлежности к касте. Слава Господу, мне отращивать не нужно. Я статский. А батюшка, как военный юрист – усат. У Морица так и вообще – гусарские лихие загнутые вверх кончики.

Вот в Онгудае, поджидая, когда местный кузнец проверит подковы лошадей моего заметно сократившегося отряда, я отчет Дюгамелю из черновиков на чистую бумагу и перенес. Быстренько так получилось. За один вечер. И чтоб как-то себя занять, накарябал еще подобные доносы Валуеву – вроде как своему непосредственному начальнику, министру МВД, и Буткову – директору Сибирского комитета. Попросил обоих озаботиться организацией таможенного контроля на новом тракте, почтовых станций и телеграфного сообщения. Метившему на пост моего «папы», директору Владимиру Петровичу дополнительно намекнул о том, что неплохо бы во время переговоров с китайцами предложить им провести телеграфную линию от Кош-Агача до Кобдо. А потом и до Урги. Пусть попробует влезть с инициативой в МИД. Думаю, преференций от этого проекта ему и без «ясака» для хорошего ко мне отношения достанет. Зря, что ли, на всех осмотренных телеграфных аппаратах значок Сименса присутствует. Если шустрый немчик без отката этакую сумасшедшую концессию заполучил – я свою фуражку съем. А, блин. Картуз. Как бы не брякнуть на людях что попало…

Хотел было, уже чисто от безделья, взяться за письма отцу, Морицу, княгине Елене Павловне и Гинтару, но пришел протоирей Стефан Ландышев – руководитель Алтайской православной миссии. Оказывается, штаб-квартира алтайских миссионеров вообще-то в Улале находится. Это они так забавно будущий Горно-Алтайск обозвали. А в Онгудае поповский командир оказался по той причине, что сдали церковники меня с потрохами. Оповестили коллег о будущей экспедиции, и миссионеры, под шумок и на волне наших воинских успехов, затеяли в устье Чулышмана монастырь основать. Ну и отправили по нашим следам два десятка мужичков с несколькими крещеными туземцами – проводниками. Сидел теперь отец Стефан и переживал – а не случилось ли чего, не напали ли дикие инородцы, не съели ли монахов звери, не бросили ли их в дремучей тайге ненадежные проводники?

Прямо в присутствии протоирея написал распоряжение Корнилову – отправить десяток казаков в компании десятка мангдаевских теленгитов к тому месту, где Чулышман в Телецкое озеро впадает. Найти монахов, в случае надобности оказать помощь и о результатах доложить. И мне, и руководителю Миссии. Велел Безсонову отправить двух казаков из караула обратно в Кош-Агач.

Ландышев расчувствовался, растрогался. Слезу даже пустил. За церковь на Чуе благодарить стал. Благословлять на новые подвиги во имя торжества Православной Церкви. Я даже испугался его напора сначала. Хотел напомнить, что я, собственно, лютеранин по паспорту.

Хотел, да не стал. Почувствовал что-то этакое. Вроде как словно кто-то невидимый теплым одеялом в зябкое утро укрыл. Понял, все верно. Все правильно делаю. Одобрямс с Самого Верха получен. Продолжай, мол, в том же духе.

Двадцать седьмого июля наконец-таки смогли двинуться дальше. И снова – мерное покачивание в седле, солнце, ветер и мысли. Мысли, мысли, мысли…

Нетерпелось. Как-то даже страх перегорел. Хотелось уже, чтоб все прояснилось. Снимут – так снимут. Запишусь в золотопромышленники. Благо от золотых жил, которые только в Стране Советов начали разрабатывать, едва ли больше чем в пятидесяти верстах проезжали. Еще пару-тройку месторождений я и из списка Госрезерва помнил. Нарыл бы себе золота на миллион серебром, да на Ампалыкском железорудном месторождении металлургический комбинат бы строить начал. Потом – пароходную верфь в Томске. С Тецковым вместе – пристань в Черемошниках. А при ней механическую фабрику, чтоб машины строить и ремонтировать.

Губернатора бы нового взятками купил. Так бы к себе привязал, что из-за его спины и краем мог бы править. Только интриг да наветов больше не опасался бы. Сам себе хозяин, сам себе господин. Красота!

Жаль, конечно, что с идеей создания Томского университета придется распрощаться. И, скорее всего, с консалтинговым научным центром. Не поедут в холодную Сибирь ученые, если их не начальник губернии, а рядовой фабрикант позовет…

В общем, успокаивал себя, как мог. Смирился с неизбежностью. Тут ведь ни от кого, кроме царской семьи ничего не зависит. Решат, что полез не в свое дело – репрессируют. И никакие связи не помогут. Никакая «крыша». Не зря же в старых, советских еще, учебниках писали – «царское правительство». Не «российское», не «имперское», а именно – «царское». Вот ведь действительно – идеально подобранный термин. В эти времена никому еще и в голову не придет отделить страну от самодержавия. Декабристы и те, всего лишь за конституцию ратовали. Плевать, что девяносто девять процентов населения России понятия о таком звере не имели. Солдатам, что на Сенатскую площадь с этими «революционерами» вышли, офицеры сказали, что Конституция – это имя невесты великого князя Константина. Вот они глотки и надрывали, вопили: «Да здравствует матушка Конституция!»

Россию вообще без царя декабристы и представить не смогли. Как же это? А кто тогда?! И министры с директорами, и армия с флотом назывались императорскими, а не имперскими. Русское географическое общество – и то… императорское. Все тут его. Он тут всему хозяин и самодержец. И все люди, все крестьяне, мещане и купцы, все, кто хоть как-нибудь, где-нибудь служил – Его величеству подданные. Под данью – значит. С кого – три шкуры соболями, с другого – голову с плеч.

И все равно, как бы оно потом со мной не обошлись, тянуло к людям, к цивилизации, к делам и суете. Сто раз пожалел, что нет еще хотя бы телеграфа в Бийске, не то чтоб спутниковых или сотовых трубок с интернетом. Душа изнывала от ощущения бездарно истраченного на дорогу времени.

И, наконец, вечером тринадцатого августа, все-таки зацепив самую строгую часть поста, перед Успением Богородицы, мы въехали в Бийск.

Прелесть маленьких городков. Все на виду. В том же Барнауле появление незнакомых людей, даже в сопровождении казаков, такого ажиотажа бы не вызвало. Вот и побольше Каинска будет самый южный из губернских городов, и люди другие. Любопытные, живые какие-то. Смешливые. Активные. Не спокойные. Такие же, как их дальние потомки вроде Шукшина или Евдокимова.

Мальчишки словно ждали нас возле парома. А потом бежали следом, успевая на ходу задавать тысячи вопросы расслабившимся конвойным. Откуда? Кто такие? Куда? Че правда? К вечеру новость разбежится по аккуратным хатам и подворьям, изогнется причудливыми вывертами слухов, исторгнется мнением какого-нибудь особенно уважаемого в городке человека. И в пятитысячном, по сути, селе не останется ни одного жителя, не ведающего, что в Бийск вернулся шальной, где-то потерявший почти всю армию, губернатор.

Как и во время первого посещения городка, остановился в усадьбе Гилева. И, первым делом, отправил к городничему посыльного. За письмами. Нужно было, как можно быстрее, накормить любопытство. Некормленое, оно растет как-то пугающе быстро. Может и напрочь сожрать. Так люди и становятся знаменитыми путешественниками и исследователями всего подряд. И в Географическое общество начинают статейки пописывать. Жуть-то какая! Еще не хватало мне, рядовому Поводырю, в какого-нибудь Пржевальского превратиться… Лошадь Лерхе… Бр-р-р-р.

Успел отмыться и отужинать. Повезло снова в пост вернуться, так что – рыба. Пассированный судак после опостылевшей в походе каши со шкварками показался пищей богов. Жаль, в Васькином доме кофе не нашлось. Не очень-то жалую этот арабский напиток, чай больше нравится. Но тут так захотелось, аж во рту приятную горечь почувствовал.

Безсонов принес пиво. Тоже хорошо. Жаль, везли его из Барнаула в обычных сосновых бочках. За сто пятьдесят верст по жаре напиток приобрел какой-то… резкий смолистый привкус. Ну да первую кружку выпил – вкуса вообще не почувствовал. В охотку. Потом уж смаковал глоточками.

Велел Апанасу тащить водку в бутылках. Не менее пяти – шести штофов. Потом – сухие, похожие на пластиковые оплавки, корни родиолы розовой на мелкие куски рубить. Не случится, не получится Николая свет Александровича настойкой золотого корня побаловать, сам употреблять буду. Мало ли. При нынешней медицине, сам себе не поможешь – можно и копыта отбросить. Коновалы, блин. Кровопускатели, едрешкин корень…

Вспомнился вдруг каинский доктор. Тот, что, по словам Кухтерина, меня коновалом обзывал. Имя совершенно из головы вылетело. А может, и не говорил никто мне его имя… Но ведь что странно! Он, этот безымянный врач, хвалил мои антисептические водочные примочки. Говорил извозчику, что я будто бы этим раненого от лихорадки уберег. Гера?! Было такое? Вот и я припоминаю – было. А другой типо-дохтур, в Томске, об антимикробных свойствах спирта ведать не ведал. Странно! И непонятно. А все, что непонятно – настораживает. Как бы с этим… да как же его имя-то, блин… Как бы с ним познакомиться да побеседовать на медицинские темы?!

Пацаненок принес письма. Полмешка. Эхе-хе! Дела-то налаживаются! Четыре месяца назад моя популярность и востребованность едва в два послания оценивалась. Растем, Герунчик. Развиваемся!

Бросил сотника. Понес добычу к себе в комнату. Вывалил коричневые, шуршащие, словно осенние листья, конверты на постель. Следовало разобраться, какое из посланий нужно изучить немедленно, а какие могут подождать. Дорога до Кузнецка дальняя. Чтоб было чем заняться, можно удовольствие и растянуть.

Как кот с пойманной мышью, как коллекционер с ворохом этикеток от спичечных коробков, как ребенок с блестящими конфетами, извлеченными из новогоднего подарка, я – с письмами.

Отделил пятнадцать штук. Пять из Санкт-Петербурга, пять из Томска, по два из Каинска и Барнаула, и одно от Дюгамеля, из Семипалатинска. Остальные – подождут. Даже дядя, Эдуард Васильевич Лерхе, новгородский губернатор. Я его советов дольше ждал. А остальные… Их авторы мне совсем не знакомы и особенного всплеска любопытства не вызвали.

Решительно вскрыл депешу генерал-губернатора. Честно пытался вчитываться, вникать в смысл. Какого черта! Кого я обманываю?! Что пытаюсь оттянуть?! К дьяволу! Вот единственный конверт, в котором прячется приговор всем моим начинаниям – от великой княгини Елены Павловны. Ах, как хочется надеяться, что писано оно по следам моего призыва о помощи, а не просто так… ради поддержания отношений.

Дрожащими от нетерпения… хочется думать – не от страха – руками, рву аккуратную, чуточку пахнущую духами, оболочку. Дышу глубоко, прежде чем начать читать.

«Милый Герман. Изрядно же ты меня напугал, своими подозрениями…» Ура!!! Письмо по делу, а не просто так. Экак ее задело-то, что она даже обычные для себя приветствия пропустила. «О таких вещах принято извещать совершенно других господ. Однако я могу тебя понять. Если даже я, хорошо тебя знающая, не сразу поверила в самою возможность такого изощренного злодейства, другие господа и до того могут не пойти. Тебе же, мой милый друг, видно, нужен был некто, способный добиться хотя бы проверки попавших тебе в руки страшных новостей. И тут я тебе первый друг и соратница.

Волею Судеб, Его высочество уже отбыл в Европы. Газеты сообщают всякое, так что и сказать нельзя, где же наследник ныне. Однако же ко дню Ангела матушки своей, императрицы Марии Александровны, неужто он не воссоединится с пребывающей в Дармштадте Семьей? Вот и приходится мне, дабы неверной бумаге столь вопиющие известия не доверять, собираться в дорогу. Надеюсь к восьмому августа быть в Югенгейме, и изыскать возможность обсудить с государыней твои подозрения. Оттуда уже и писать тебе стану, ибо знаю, как ты озабочен и мечешься духом в Дикой Сибири.

Однако же придется мне открыть источник своей заботы, о чем ты, мой милый Герман, не обессудь. Как-то мне еще объяснить? Мне хоть государь наш и дал прозвание «придворного ученого», однако не оракул же я Дельфийский.

Верю, что все станет хорошо. Чай есть у нас еще достаточно умелые медики, коим в руки судьбу государства доверить не страшно. Верь и ты.

Ну вот, я и успокоила наружу рвущееся сердце. Милостию Господней вовремя мы узнали, и есть еще время все изменить…»

Ага! Значит, голову мне в темном переулке не проломят, если что. Потому что тогда и Елене Павловне тоже нужно будет. А на Аляске тоже поди люди живут… Как у нее там? «Верь и ты». Едрешкин корень, а что мне остается-то?

Ладно! Дело сдвинулось с мертвой точки. День рождения императрицы вроде восьмого. Значит, княгиня уже больше недели назад должна была как переговорить с матерью Никсы. Добавим еще неделю – народ нынче неторопливый. Если нужно за час все решить, за пару дней точно управятся… Сколько фельдъегерь до Бийска будет добираться? Месяц? Ну, пусть будет месяц. Итого – середина сентября. Скорее даже – последняя декада. Значит, до двадцатых чисел могу рулить губернией спокойно.

Царская семья, значит, в германских землях. Поближе к сыночке… А я императрице в Питер писал. Станут ее секретари мое послание ей пересылать, или оно так и валяется где-то в канцелярии? От безвестного губернатора дьявольской тьмутаракани?! Сто против одного – валяется. Дай бог, если какой-нибудь ушлый секретарь вскрыть конверт с указанием «лично в руки» осмелится. А если нет?

На Победоносцева тоже надежды мало. Кому он писать станет? Царю? Ха-ха три раза. Скорее всего – в Третье отделение. А там князь Долгоруков сидит, которому эта суета не нужна.

Есть небольшая надежда на расторопность графа Строганова. Человек вроде уважаемый и в судьбе наследника прямо заинтересованный. Любимый же воспитанник. Только пока он обо мне справки наведет, пока Александру II отпишет, пока почта доставит. Как раз конец августа настанет. И то при условии, что Сергей Григорьевич поверит и поторопится.

Остается Мезенцев. Ему медицинский консилиум – повод выслужиться. Выпрыгнуть выше ленивого шефа. Тот, дескать, мышей не ловит и безопасностью Семьи пренебрегает. А я вот каков… И томский жандарм Кретковский Николаю Владимировичу здорово угля в топку подбросит.

Только, если все по самому плохому сценарию пойдет, мне конец. Не Семья, так жандармы раздавят. И папа с княгиней не помогут. Вот тогда не видать мне ускоренной индустриализации и заселения края, как своих ушей…

Да что ты говоришь, Гера? Действительно так? И правда не принято отменять постановления предыдущих губернаторов. А, сразу отменять? Чуть погодя, значит, все равно отменят? Ладно. Пусть так. Но пара лет у людей будет? За два года те же Ерофеевы много чего в своем Каинске настроят. Ломать, поди, не заставят…

Я, кстати, не просто так каинских купцов вспомнил. Среди тех пятнадцати конвертов, что я отобрал к немедленному изучению, было и послание, подписанное Венедиктом Ерофеевым. Помню, даже слегка удивился – почему не главой семьи? Потом уже вспомнил, что Петр Ефимович, при всей своей исключительной деловой хватке грамоты не знает. Так что вполне возможен был вариант, что диктовал один, а буквы выводил – другой.

Впрочем, этот секрет легко раскрывался. Всего-то – открыть желто-серый, стандартный почтовый конверт. «Доброго здоровьичка, благодетель наш, батюшка Герман Густавович, от отца нашего, Петра Ефимыча, братьев моих и от меня, верного вашего слуги, Веньки Ерофеева, Петрова сына, шлю вам приветы». А-бал-деть! Вот это да! Вот это Веня загнул. Ну-ка, ну-ка… «Люди добрые сказывают, будто вы, батюшка наш благодетель, войско великое собрамши, Божией помощью и с Благословения Всевышнего, китайца воевать поехали. О воинском счастье вашем отец наш, Петр, сын Ефимов, молебен в церкви нашей заказал и свечи нам с братьями велел ставить, и за здоровье, и за…» Тут почерк резко менялся. Похоже, мужик списывал откуда-то. «И за успех предприятия вашенского, и за заступничество Божие. Чему и были мы с братьями рады без меры и все исполнили как батюшка наш, Петр, сын Ефимов, говорил.

А писано сие того ради, чтоб известия вам, батюшка генерал Герман Густавович, о делах наших обсказать. Машину мы купили. И человека с машиной с Урала выписали. У человека того имя нерусская, можа и вы знакомы с тем человеком – Ижинер – имя. Сказано было из ссыльных он и надобно власти о евойном новом месте жития известить. А кто же в губернии окромя вас, батюшка благодетель, исче власть? О том и писано, что нерусь этот, с Урала выписанный, ныне у нас станет жить и за машиной смотреть.

Паровик батюшка сказывал на крупорушку пока ставить. Свекла хоть и здорова да ядрена выросла, Дорофей Палыч, знакомец ваш, и половину урожая на брагу не дал. Ругался учеными словами, отца нашего, Петра сына Ефимова, напугал. Так, отец сказывал, что рано еще туда машину ставить. В следующем годе тока. А там и новую можно взять.

Две десятины зерном засеяли, что Дорофейка с собой привез. Хороший хлеб выйдет. Еще не жали, не молотили, а хозяева ужо ходють к семени приценяются. Поклон вам великий от нас всех за Дорофея Палыча.

Однако ж, муж сей, хоть и премудрый, да к наукам способность имеет. Просил, как весть писать сяду, поклон вам от него передавать да напомнить, будто бы вы об ученье евойном говорили.

Отец наш, Петр сын Ефимов, еще велел сказывать, что с иудеями все сладилось. От Куперштоха вам также большой привет. Строительство мы затеяли великое. Вы, батюшка генерал, пождиж ты и Каинск наш не узнаете. На всех окраинах шум да гам. Фабрики торговый люд строит. Мясниковы людишки в степи у инородцев шерсть скупают. Он и сам к киргизам уехал. Волочильни вдоль реки понаставил, а народишко и ругать опасается, сказано ведь губернским генералом што можна.

На том и кланяемся, и молимся за вас, батюшка благодетель Герман Густавович».

После исключительно правильного, изящного и легкого языка княгини депеша от Ерофеевых показалась кирпичом на накрахмаленной скатерти. Но и такие новости очень важны для меня. Особенно порадовала кооперация с иудеями. Кои-то веки, вместо того, чтоб брать деньги в долг, каинские купцы затеяли с евреями совместный бизнес.

Хорошо бы, конечно, чем-то еще занять Куперштоха с компанией, кроме виноторговли. Какой-нибудь переработкой… Чего-нибудь этакого… Чего много в то, что нужно… А чего там действительно много? Скота! А скот – это кожи и мясо. Ну и молоко, конечно, но технологии производства сыра я не знаю. А вот… А вот консервы! И плевать, что нет жести на классическую консервацию. Стекло – тоже нормально. Даже в двадцать первом веке часть тушенки производили в стеклянных полулитровых банках. А крышки… Бумага, залитая воском. Почему нет? Этакий деликатес для армии или для путешествующих Сибирским трактом может здорово пригодиться. А Исаев, владелец стеклофабрики в окрестностях Томска еще жаловался, что покупают плохо. Строят мало и водку в бутылках не покупают. Так почему бы не совместить предприимчивость евреев с исаевским стеклом и каинским мясом?

Тут же, чтоб не забыть, сел писать письмо Куперштоху. Пусть посчитает, рынок исследует. Про Исаева с его стеклом написал. И, главное, чтоб меня не забывал – спросил о «нашем деле». Так кажется давно… После Пасхи я ему писал уже. Просил, чтоб тот связался со своими родственниками в России да поискал мне специалистов. По большей части – геологов, по какой-то причине не служащих по Горному ведомству, и металлургов.

Просил, да что-то ответа до сих пор дожидаюсь. Не порядок. Об этом тоже написал. Что, я ведь могу и огорчиться. А огорченный губернатор сразу начинает беспорядки нарушать и наказывать, кого попало. Оно ему таки надо? В общем, выразил свое недоумение фактом откровенного игнорирования нужд законной власти.

Блин. Как же я о власти-то мог забыть. Обрадовался отсрочке неминуемой расплаты за попытку изменить Историю и о Дюгамеле забыл. Так бы и сунул непрочитанным письмо в архив вместе с другими.

Ух ты! Свеженькое. Отправлено из Семипалатинска первого августа. За две недели послание генерал-губернатора сумело добраться. Что же там такого срочного-то?

«Милостивый государь, Герман Густавович. Волею Государя нашего, Александра II, переговоры с китайским цзиньдзяном велено продолжить. А посему…» Бла-бла-бла, давай отчет, чтоб знать, чем на заграничных делегатов давить. Да – на. Давно готово. Что там еще? Многочисленные столкновения китайских поселенцев из инородческих племен солонов и сибу с русской армией. Провокации и попытки штурмов укрепленных пикетов. Сколько-нибудь успешных атак не случилось. Эх, как бы мой Андрей Густавович под раздачу не попал… Хотя все описанное генерал-лейтенантом вроде к Синьдзяну относится, а Принтц по Внешней Монголии сейчас путешествует. Другая провинция совсем. Дай ему Бог удачи! А купцам – прибытку. Чтоб захотели торговлю в Кобдо вести. Чтоб Суходольский не зря дорогу строил.

Насчет прибытку. Что там отец Германа Густавовича пишет? Чем сынулю любимого обрадовать хочет?

Старый генерал и по совместительству доктор права не подвел. Лаконично, практически – сухо, без каких-либо сантиментов, он извещал двуединого в одном теле своего сына о предпринятых действиях, расходах и доходах. «Из вырученных за акции 387 тысяч рублей на твою долю, Герман, приходится 247 590 рублей серебром, – отчитывался отец с замашками бухгалтера. – 45 тысяч, с твоего письменного разрешения, я счел необходимым вложить в оформление привилегий и организацию опытного производства. 30 тысяч дополнительно вложил я, и с позволения Морица еще 20 тысяч взято из средств ему принадлежащих. Учтено в Министерстве финансов товарищество на вере «Лерхе». Заявлен капитал в 80 тысяч рублей серебром.

По учетным книгам товарищества, на 1 августа, всего изготовлено писарских товаров на сумму 278 тысяч ассигнациями. Отправлено заказчикам – на 213 тысяч. Получено расчетов на 176 тысяч. Твоя, отпрыск, часть составила 49 115 рублей ассигнациями.

Получено дополнительных заказов, сверх имеющихся, на 79 тысяч. Нанимаем новых ремесленников. Кроме того, московские и нижегородские мещане просят уступить им право на производство писарских прилад за 50 и 70 тысяч серебром соответственно. Однако, следуя твоим, Герман, указаниям, я велел управляющему менее ста тысяч не отдавать. И не более чем на год.

Опытного стряпчего я в Лондон отправил. Выдал полторы тысячи рублей из кассы товарищества. Отпишу, как телеграфирует о состоянии дел.

Тобой интересуются жандармы. Будь внимателен к сказанному. Ты всегда отличался несдержанностью».

Ну, блин, спасибо. Порадовал! Жандармы его спрашивали… Спрашивали, значит, Мезенцев начал работу работать. Значит, воспринял рапорт Кретковского всерьез. Дай-то бог! И с деньгами – супер! Выходит – у меня есть чуть больше двухсот тысяч рублей серебром. И деньги продолжают прибывать. Это просто отлично! Это же меняет дело. Это же теперь можно строить…

Как все-таки замечательно, что можно что-то делать, не оглядываясь на всякие там бюджеты, фонды и дотации федерального центра. Как же они меня еще там достали – не вышептать! Шаг влево, шаг вправо – побег. Прыжок на месте – попытка улететь. Лишний миллион в смете – повод для прокурорского преследования. Тогда, правда, тоже имел возможность за свои кровные что-нибудь сделать для Родного края. Возможность-то имел, желания – нет. Мошну все больше и больше набивал. Благо – сейчас другой вопрос. Много ли мне, одинокому губернатору надо? Дом у меня, надеюсь, уже есть. Жалованье – дай Бог каждому. А дикие, я бы даже сказал – халявные, тысячи оставить некому. Почему бы и не поспособствовать расцвету губернской промышленности?!

С чего бы начать-то? Где-то тут я письмо от Петра Данилыча Нестеровского откладывал, из Каинска. Созрел, поди, клиент. Раньше от него только ежемесячные отчеты в канцелярию поступали. А тут личное мне послание…

Только взял конверт в руки, ввалился один из Васькиных приказчиков. Удивленно вскинул брови, обнаружив его превосходительство сидящим на постели по-турецки и раскладывающим многочисленные бумаги на коленках. Выдохнул что-то, похожее на «ухх», и доложил, что их благородие, господин бийский городничий прямо-таки жаждет меня видеть.

Тяжело вздохнул. Вот чего, спрашивается, этому неугомонному Жулебину неймется? Солнце уже за горизонт село, и синие сумерки вот-вот в ночь обратятся. По мне так совсем не подходящее времечко для визитов. Однако пришлось подниматься и идти. Острый приступ любопытства уже сбил, остальные сообщения могут и подождать полчасика.

Оказалось, что титулярный советник явился, дабы меня к себе на подворье зазвать. И решить эту беду за полчаса никак невозможно.

– Отужинать-с, ваше превосходительство, – до конца так и не разогнувшись и глядя на меня от этого как-то исподлобья, пояснил Иван Федорович. – Так сказать-с, окажите честь, значицца.

М-дя. Мои племянники не уставали приговаривать, что птица, прилетевшая поздно, пролетает мимо. Я уже часов пять в городе, а он только проснулся. Ладно, пока донесли, пока прислугу настропалил, пока список яств согласовали… Но пригласить-то давно уже мог, не тянуть до последнего.

Вечер был прекраснейшим, и тащиться куда-то на ночь глядя, с перспективой чудное мое настроение испортить, совершенно не хотелось. Однако и ссориться с покладистым, не обижающим местных купцов полицейским не стоило. Тем более что и вопросы к нему имелись… Этакие… Скользкие. Политические.

– Благодарю, господин городничий, отужинал уже, – чуточку улыбнулся я растерянному лицу чиновника. – А вот не выпить ли нам с вами, милостивый государь, водки? Артемка?!

Подождал минуту, пока шустрый хлопчик вынырнул из боковой двери.

– Собери нам с Иваном Федоровичем вина хлебного где-нибудь на улице. Ну и к нему все что нужно…

– Сей момент, Герман Густавович, – понятливо кивнул казачок и исчез. И только по зычным командам распоряжающегося гилевскими слугами денщика как-то можно было отслеживать его перемещение.

– Там и на стол уже прибрали, – попытался возразить городничий.

– Да полноте вам, – отмахнулся я. – Я ведь не завтра отбываю. Успеем еще отобедать. Вот хоть бы и завтра приду. А сейчас вроде как вы у меня в гостях…

В дверях мелькнул успевший все приготовить Артемка, однако городничего пришлось тащить буквально силой.

– Там и Дионисий Михайлович дожидаются, – упирался настырный чиновник.

– А гм… Дионисий свет Михайлович у нас кто? – придерживая незваного гостя, чтоб не сбежал, поинтересовался я. Очень уж имечко у незнакомца было… неожиданное.

– Это друган мой… эм… окружной врач, господин Михайловский. Ну, он… э-э… чина не имеющий, ваше превосходительство.

– Что же это вы так? – мягко пожурил я Ивана Федоровича. – Докторов и так мало, а вы приятелю вашему чин испросить постеснялись?

– А вот и нет, ваше превосходительство.

– Так ведь, похоже – таки да.

– Да нет же, ваше превосходительство. Я прошлым годе Александру Ермолаевичу прошение отсылал в Барнаул. Так он резолюцию наложил, дескать, господина Михайловского, будучи на то его желание, назначить на Зыряновский рудник доктором. Даже майора сулил или коллежского асессора…

Обычный принесенный из какой-то горницы стол поставили прямо под ветви, устало пригнувшиеся от тяжести поспевающих маленьких яблочек. Два плетеных кресла в тени. Запотевшая бутыль с парой рюмок на салфетке, плошка с горстью соленых огурцов, тарелка розового с прожилками сала. Не хватало лишь художника, способного запечатлеть в веках этот милый любому мужскому сердцу натюрморт. Осталось только шепнуть денщику, чтоб послал кого-нибудь в дом городничего, пригласить этого доктора.

– …Вот и остался Дионисий Михайлович без чина, ваше превосходительство, – не решаясь сесть вперед меня, стоя у кресла, закончил рассказ гость.

– Я так понимаю, вы с господином Фрезе общий язык найти не сумели, – подытожил я. Еще одна приятная новость за сегодня. Мой план как раз в том и состоял, чтоб под горилку, когда бийский начальник разговорится, выяснить его отношение к хозяину Алтайских гор.

– Так я ж и говорю, ваше превосходительство…

– Да что же вы все меня этими превосходительствами-то тычите, дорогой мой Иван Федорович? Давайте уже по-простому, по имени с отчеством, коли за одним столом сидим.

– Почту за честь, ваше… Герман Густавович.

– Так что там с нашим общим знакомцем? Я имею в виду барнаульского начальника.

Откуда-то из-за плеча материализовался Артемка. Коварно мне кивнул и умело разлил почти прозрачную жидкость по рюмкам.

– Будьте здоровы, Иван Федорович, – едва-едва прикоснулись тоненькими стеклянными стеночками, обозначили требующееся по древнему ритуалу, выпили.

– Вот я и говорю, господин губернатор, что не захотел Дионисий на старости-то лет в дыру подземную лезть. Ему ведь этой Пасхой шестьдесят четыре случилось. Уже внуков боле двух дюжин…

– И чего? Всю жизнь так нигде и не служил?

– В Бобруйской крепости, что в Минской губернии, гарнизонным лекарем служил. А в одна тысяча осьмсот шисят третим годе, вывели его в войска Польшу усмирять. А там он пленного бунтовщика пользовать кинулся. Так нашелся скотина, донос жандармам составил. Дескать, сочувствует лекарь Михайловский…

– И вот он здесь, – кивнул я.

– Точно так-с, Герман Густавович. Точно так-с. Он мне еще из Казани послание выслал. Так я друга своего старого с пересыльной в Убинке и подобрал. Да надоть было б ране. Не подумавши это я. Дионисий всегда к наукам стремился. И в Сибирь вот одни книги привез. Чуть голодом не пропал. Благодарение Господне, есть еще добрые люди, не дали пропасть христианской душе.

– Книги?

– Вашство, – отвлек меня Артемка, взглядом указывая на появившегося в раскрытой калитке низенького, удивительно похожего на скромного хоббита в очках, человечка. Сто против одного, он бы так и не решился переступить воображаемую границу, если бы кто-нибудь его не пригласил.

– Входите! Входите же скорее, Дионисий Михайлович, – от всей души забавляясь, крикнул я. И добавил про себя: «В сад! Все в сад!»

Жулебин вскочил, чуть ли не бегом, кинулся к врачу. Пока они… блин, слово-то подходящее трудно подобрать… Дрейфовали! Во! Пока они дрейфовали к нашей яблоньке, приказчики успели притащить еще одно кресло, рюмку и добавить соленостей на стол. И были Гилевские мо́лодцы, конечно, расторопны, ну уж никак не метеоры.

Потом нас представляли. Причем, чувство у меня такое появилось в процессе, будто какому-то герцогу или принцу крови рекомендуют заштатного губернатора. В роли заштатного, конечно, я. И, как ни странно бы это звучало, был я этим весьма озадачен и…

Да какого хрена! Я в ярости был просто. Сам понимал, что грешно ревновать к убогому, что наверняка что-то очень старое и значительное связывает двоих этих людей, что этот старый лекарь был местному городничему в миллион раз ближе и дороже, чем молодой да нахальный заезжий начальник. Понимал. И боролся с собой. Но в глазах было темно от гнева.

Я, клянусь бессмертной душой Германа, стал уже и к горлышку бутыли присматриваться, что на столе между нами стояла. Очень мне захотелось покровительственно похлопать ею по розовой, как попка младенца, лысине этого принца-герцога. Да замер на месте, пораженный размахом Божьего промысла. Потому что этот… гарнизонный лекарь вдруг выдал, ничуть не смущаясь моими чинами:

– А вы, хи-хи, подишкось, тот самый коновал, что извозного мужичка на тракте суровой ниткой шил? Ладно хоть, спиритусом хватило соображения изъян обработать.

– Водкой, – поправил я веселящегося «хоббита», продолжая размышлять о том, как же чуден Свет, и как Велик Господь, сподобившийся каким-то образом свести незнакомого каинского врача, этого ссыльного лекаря, и меня.

– Что, простите?

– Это водка была, не спирт!

– Да? Григорий Федорович доносил весть о спиритусе… Но тем более, тем более… Хи-хи. Чудесно, что извозчику тому до округа живым добраться случилось. Сколь верст-то раненого к врачу везли?

– Двести с чем-то, – пожал плечами я. – Да и не нашлось в усть-тарской почте шелковых нитей. И из всего антисептика только хлебное вино.

– Так вы что же, сударь мой, – взглянул на меня поверх очков врач. – Специально изъян гм… водкой? И зачем же, позвольте на милость?

– А вот это вы мне сами скажите, лекарь, – хмыкнул я, переходя в наступление. – Уж вам-то это должно быть известно. Зачем следует раны мыть и спиртом обрабатывать? Я еще и тряпицу с иглой да нитью в водке вымочил. И руки протер.

– Да-а-а? – растерялся Михайловский. – Экий вы оказывается… Быть может, вы и труды профессора Земмельвайса изучали?

– И Пастера, – кивнул я, судорожно пытаясь припомнить – кто таков этот, блин, профессор с именем, больше подходящим какому-нибудь повару. Semmelweis в переводе означает – витрина кондитера. За Пастера я не переживал. Что такое пастеризация и кто это открыл, в советских школах в шестом классе изучали.

– Вы имеете в виду его сообщение о мельчайших грибковых организмах, вызывающих эффект брожения в виноградном соке?

– Я имею в виду его работы о микробиологическом начале некоторых болезней.

Мамочка! Какому святому помолиться, чтоб француз что-нибудь подобное уже выдал?! Иначе этот хоббит меня разделает под… Сарумана… Или Саурона?

– Очень, фантастически, интересно! – обрадовался Дионисий Михайлович. – А я, грешным делом, опасался, что нам решительно не о чем будет говорить. Что ж ты, милый друг Иван Федорович, не сказал мне, что молодой человек столь замечательно образован? Вы, юноша, простите, запамятовал, где имеете честь служить?

– При губернском правлении ошиваюсь, – улыбнулся я. – А вот откуда вы, гарнизонный врач, узнали о необходимости профилактического обеззараживания? Этот, как вы сказали? Григорий Федорович Седякин? Пусть будет Седякин. Он, подозреваю, у вас учился. А вот вы?

– Это Герман Густавович Лерхе, новый томский губернатор, – громко прошептал Жулебин на ухо Михайловскому.

– Ой, Ваня, перестань! Какая разница, новый наш молодой друг или старый! Разве же не чудно, не прелестно наблюдать, какие замечательные потомки следуют за нами! Какие образованные и интересующиеся люди! Это же превосходно, мой старый друг!

Одними бровями я велел Артемке наливать. Искренне вдруг захотелось выпить с этим удивительным старичком.

– Лет этак пятнадцать назад… Да, Иван Федорович? Сколько твоей младшенькой? Ну вот, значит – шестнадцать, – маленькими глоточками, совершенно не поморщившись, старый доктор выпил рюмку водки и, даже не подумав закусывать, как ни в чем не бывало, продолжил рассказ: – У жены нашего гарнизонного офицера, штабс-капитана Жулебина, подходило время родить дитя. А, нужно сказать, мадам Жулебина – дама привязчивая. При прежних родах то горячка к ней привяжется, то еще какая напасть. Насилу отходили. Вот и стал я, значит, искать, как другие доктора с родильными горячками битву ведут. Тут и попало мне в руки известие молодого венского врача, Игнаца Земмельвайса, о том, что, дескать, следует руки и стол для родов раствором хлорной извести обрабатывать. Дабы инфекции не могли проникнуть в ослабленные организмы. Время у госпожи Жулебиной подходило, так что я и решился испытать…

В общем, успешный исход испытаний австрийской методы доктор перенес на всю остальную лечебницу крепости. И сразу заметил, что осложнений после операций стало значительно меньше.

Ощутив реальную пользу от нововведений, Дионисий Михайлович принялся с энтузиазмом внедрять и другие научные открытия. Сначала эфир для наркоза во время операций и кипячение инструментов и бинтовального материала. Потом, с помощью финансовой помощи от офицеров гарнизона, завел аптеку, где изготавливал небольшие партии описанных в медицинских журналах снадобий. В которую, нужно сказать, очень скоро стали обращаться и статские врачи округа и города.

За пятнадцать лет престарелый врач много чего успел. Выучил десяток молодых докторов. Седякин – лишь один из них. Опубликовал несколько статей в специализированных изданиях. Вел обширную переписку. В том числе, кстати, с Пироговым, который даже пробовал зазвать гарнизонного лекаря в Санкт-Петербург. Безуспешно. Михайловский оказался жутким домоседом и совершенно не честолюбивым человеком. Пользовать больных и добиваться в этом успеха – вот и все, чего он хотел. И сама мысль о суете переезда его донельзя пугала.

Вот и мне отказал, когда я его в Томск стал приглашать. Обещал целый медицинский центр ему выстроить, с больницей и лабораториями. Он только руками на меня махал. «Куда же я от дружочка своего?» – приговаривал. Я предложил и бийскому городничему пост в губернской столице найти, но тут уже и Жулебин в отказ пошел. Оброс, говорит, здесь родней да друзьями-приятелями. Был бы, говорит, помоложе…

А вот от заведования окружной больницей старый врач отказаться не смог. Плевать, что ее и нет еще вовсе. Построим. И учеников экспериментатору подберем. Жаль, конечно, что не в Томске, но медицинский НИИ у меня в губернии будет.

Пообещал описать все новое, что я будто бы вычитал. И честно писал два дня. Даже письма оставил невскрытыми, нечитаными. Народ праздновал Успение Пресвятой Богородицы. Колокола на каменной Успенской церкви, или как ее называли старожилы – на Казачьем соборе, выли что-то заунывное. Меня, как лютеранина, православные обряды не касались, так что я занял время праздников работой.

5. Дороги и новости

Семнадцатого августа, в понедельник, мы покинули гостеприимный Бийск. Один из моих конвойных казачков оказался родом из этих мест и обещал торными, малоезжими дорожками вывести нас на Кузнецкий тракт. Пусть по узким тропкам особенно не разгонишься и почтовые станции остались сильно западнее, зато таким макаром экономилось не меньше пяти дней пути. Разглядывать особенно оказалось нечего, горы остались на юге, так что я приспособился прямо на ходу, в седле, изучать свою корреспонденцию.

Каинский окружной судья, как я и предполагал, писал по поводу угольных копей. Дескать, связался с уважаемыми людьми, которые и просветили, что печи топить углем не очень хорошо, ибо прогорают быстро. А вот для пароходов и кузнецов топливо весьма нужное и полезное. И даже будто бы, если уголь будет хорош, то и уральским металлистам его можно отправлять. Правда, как это сделать без железной дороги, Нестеровский не уточнял.

Зато хвастался, что нашел знающего человека на Урале, который согласился поехать в глухую Сибирь организовывать добычу минерала. Зимой этот маркшейдер может прибыть в Томск, где к тому времени мы, «ежели, ваше превосходительство, уговор наш помнит», уже должны оформить регистрацию в Минфине нового товарищества. К весне же, до вскрытия рек, в Колывань должен прийти обоз с переселяющимися для работ на руднике крестьянами, которых ушлый чиновник попросту выкупил у российских помещиков.

Мы с Герой были в шоке! Крепостная повинность была уже четыре года как отменена, а людьми продолжали торговать?! Следовало срочно, немедленно прояснить этот скользкий вопрос. Только сделать это из деревни Марушки, что верстах в тридцати на северо-восток от Бийска, было никак не возможно. Пришлось унять приступ любопытства, читая другие письма.

Проштампованные министерскими оттисками послания отложил подальше. Никакого желания вникать в официальные бумаги не находилось. К ним же добавил конверты, подписанные Фризелем и Фрезе.

Размытая печать на письме от Пестянова утверждала, что принято оно к отправке из Колывани. Это и оказалось самым интересным в послании. Остальная, доводимая до моего сведения, информация была вполне предсказуема.

Горное начальство воровало в совершенно беспредельных количествах, с совершенно фантастической изобретательностью. Урожайные годы решением Горного Совета объявлялись неурожайными. Крестьянам будто бы выдавалось вспомошествие из казенных продовольственных магазинов. На самом деле государственное зерно продавалось купцам и закупалось новое для пополнения запасов. Естественно, в связи с неурожаем – существенно дороже.

Выделенные на геологические изыскания средства делились прямо в Барнауле. Фрезе выписывал требование к старостам поселков и деревень оказывать всяческое содействие горным инженерам, и те попросту грабили крестьян. Сообщалось о многочисленных фактах вымогательства мзды за «неподкоп». Это когда геологи с большой дороги утверждали, что требуется рыть шурфы прямо под домом какого-нибудь излишне дерзкого земледельца, и тому не оставалось ничего иного, как платить, чтоб избежать слома строений.

Приписывались объемы пустой породы в серебряных рудниках. Бралась дань за «перевес» сдаваемого старателями золотого песка. Приписывалась стоимость доставки на заводы древесного угля, как и сама цена на уголь. Егеря казенных лесных дач требовали плату с туземцев за сбор сухостоя в лесах, а сами егерские должности продавались горными начальниками.

Межевые начальники обманывали крестьян при землеотводах. А при любых проявлениях недовольства в дело вступал Барнаульский батальон и горная стража, набранная из кого попало – лишь бы кровь не боялся лить и приказы выполнял, не обсуждая.

Варежка приводил список свидетелей и перечень документов, которые ему удалось каким-то образом добыть. Этого было, даже по мнению скептически настроенного Германа, достаточно, чтоб отправить большую часть барнаульских лиходеев осваивать просторы целинного Сахалина.

Сам чиновник по особым поручениям испрашивал моего дозволения отбыть в Каинск, дабы встретить возвращавшуюся из Первопрестольной супругу и организовать доставку всей семьи в губернскую столицу. Кроме того, мой уникальный сыщик просил пока не нагружать его дополнительными заданиями, потому что намерен был заняться подготовкой старшего сына к сдаче вступительных испытаний в Томскую гимназию.

Интересно, как бы я мог ему запретить? Особенно, учитывая то, что только приблизительно знал, где нахожусь, а он все равно уже на пути в Каинск. Да и не стал бы я этак-то вот благодарить одного из самых ценных своих сотрудников. На первом же привале, у Верх-Яминской деревеньки, записал в блокнотик напоминалку – выделить Варежке премию. За ценнейшие сведения и на обустройство семьи.

Наугад вытянул следующий конверт. Не глядя на обратный адрес, вскрыл. Оказалось – от Менделеева.

Пробежал глазами шапку. То так я не знаю, что сейчас положено писать «во первы́х строках» любого письма. Мы с Герочкой и сами поднаторели уже. Особенно, когда выяснилось, что все пишут с ошибками. Вообще – все. Есть несколько слов, которые положено писать с феты, а не с эф. Слава Всевышнему, их не так много. Ятями тоже кашу не испортишь. После мягкого знака эти символы ставить не принято, а в остальном – кто во что горазд. Складывалось стойкое убеждение, что учебники по русской грамматике только учителя грамматики изучают. Остальные карябают что-то относительно читаемое. И всех все устраивает. Теперь уже вспоминал свои переживания с грустной улыбкой. Стоило из-за пустяков нервы тратить…

В основной части своего послания Павел Иванович сообщал мне о результатах переписки с целым рядом занимающихся прикладными науками господ. Все-таки высокой организации ума этот Менделеев. Не поленился свести основные вопросы, задаваемые потенциальными переселенцами, в единый список. Особенно отметил ту информацию, которую уже довел до сведения ученых. То, что касалось условий их проживания и размера жалованья, мы еще в Томске тщательно оговорили.

Большинство изъявивших желание развивать сибирскую науку молодых господ интересовались оборудованием обещанных лабораторий, возможностью закупок за рубежом требующихся им для исследований приборов и насыщенностью персоналом. Павел Иванович считал, что начинающие профессора опасаются ехать в неизвестную Сибирь и им было бы легче, дозволь мы им захватить с собой помощников и лаборантов.

Так-то – почему нет?! Не велики расходы. Другой вопрос – хватит ли квартир во втором доходном доме и как быстро смогут построить лабораторные корпуса? Да и вообще – принято ли сейчас вести строительство зимой, с тем, чтоб к приезду ученых здание Томского технологического института было готово.

И почему я раньше не озаботился поисками достойного администратора на должность директора этого моего научного центра? Такого, чтоб и в исследования нос лишний раз не совал, и слишком большой воли не давал. Чтоб четко следил за исполнением моего «госзаказа». А мне в голову один Хныкин, каинский окружной казначей, шел. Решил, что пока время терпит. Не найдется кто-нибудь более… подходящий – хорошо. На крайний случай, буду иметь в виду этого донельзя назойливого Хныкина. Так-то мужик вроде деятельный. И организатор неплохой. По-хранцузски шпарит. Вдруг получится у него найти общий язык с учеными?

Поймал себя на мысли, что так и не могу поверить в возможность переезда сколько-нибудь толковых деятелей науки ко мне в Томск. Быть может, Герин сарказм заразным оказался или просто здравый смысл подсказывал. Только мнилось мне, что прикатят непризнанные гении, станут грудь колесом выгибать – вот, мол, мы какие, не побоялись в Тьмутаракань дремучую приехать. А вместо так необходимых губернии, да и чего уж там, всей стране открытий станут эти залетные перпетум мобиле за мои деньги изобретать. Контракты, что ли, с ними заключить на конкретные изыскания?

И кстати, про деньги. Понятно уже, что всю эту научную ораву я из не слишком толстого губернского бюджета не прокормлю. А значит, нужно сразу настраиваться на то, что тратить придется свои кровные. Тяжким трудом заработанные. Хорошо бы, конечно, хоть какую-нибудь скромную прибыль с этого института получать, но и баланс без убытков меня бы устроил… А лучше кого-то еще, какого-нибудь богатенького «буратину» к делу привлечь. Хотя бы в порядке братской помощи. Неужто у нас меценаты перевелись? А я бы уж и на премию имени Господина Толстосумовича Спонсорова расстарался…

Было у меня где-то письмецо от Асташева. Все у старого прохиндея есть, а вот научной премии его имени – нет… Но он следующим станет. Я тут еще у Менделеева интересные новости вычитал. О моих ненаглядных тринитротолуоле и гексогене.

Мои дилетантские выкладки Петр Иванович отправил своему младшему брату – Дмитрию. Он от предложения попробовать синтезировать два новых вида взрывчатых веществ отказался, но все-таки передал мои сведения директору Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, профессору Николаю Николаевичу Зинину. Тот, по словам Дмитрия Ивановича, как раз проводит изыскания с соединениями нитроглицерина, и вообще – интересуется мощными взрывчатками. Совместно с Василием Фомичом Петрушевским они изобретают способ сделать нитриты менее восприимчивыми к детонации… Это, как я понял, они динамит пытаются сделать. Менделеев-младший и адрес профессора дал, чтоб мы могли далее уже напрямую переписку вести. Подсказать, что ли? А то как-то нехорошо выходит. Изобретают динамит два русских ученых, а патент получит какой-то Нобель…

Или уже ну его? Тол, по моему скромному мнению, куда удачнее и практичнее динамита. Обязательно нужно профессору написать. В идеале – Суходольскому бы к новому строительному сезону на Чуйском тракте пудов пять взрывчатки не помешали бы. Сделал пометку в блокнотике.

Вокруг елки, совсем не похожие на те, что придают новогодним праздникам характерный запах. Вдоль едва-едва наезженной колеи высятся настоящие гиганты елочного царства. Елки-императрицы. Высотой метров двадцать, с размахом нижних ветвей, по меньшей мере, метров в шесть. При этом эти суперлапы многократно переплетались с такими же соседскими, образуя совершенно непроглядную, непроходимую, черную тайгу. Урядники покрикивали на молодых казаков, чтоб те и не думали заходить в глубь этого леса больше чем на десяток шагов. Можно и не выйти потом. В этом буйстве жизни очень быстро пропадает чувство направления, а густая хвоя глушит все призывы о помощи.

Кавалеристы с тронутой сединой бородами пугали молодежь жуткими байками о найденных в сибирских джунглях скелетах. Рассказывали, что даже временами случающийся в этих местах совершенно тропический ливень, можно совершенно спокойно переждать, забравшись к самому стволу охраняющих дорогу елочек. Там всегда сухо. Всегда чуточку теплее, чем снаружи, и даже зимой не бывает снега.

Моя Принцесса с узкой дороги никуда уйти и не стремилась. А я – тем более. Так что мог с чистой совестью бросить поводья и заняться чтением.

Пакет от Асташева оказался неожиданно толстым. Письмо, писанное крупным, почти детским почерком, состояло аж из трех листов беленой толстой дорогущей бумаги. Даже неловко как-то стало браться за эти украшенные вензелями листы грязными, испачканными еловой смолой и воняющими конским потом, руками.

Высокий стиль канцелярской переписки. Послание томского миллионщика логично и последовательно, как «в ответ на исходящее послание за номером… довожу до вашего сведения». Текст, даже на мой неискушенный взгляд, переполнен ошибками, но содержание – на высоте. Опыт, он и в Африке – опыт.

Иван Дмитриевич извещал меня о том, что его сын, Вениамин Иванович прислал в Томск письмо, в котором снова поднял тему об организации собственного кредитно-финансового института. Вениамин пытался убедить родителя, что собственный банк вовсе не станет бессмысленным замораживанием средств, а напротив, позволит, не используя собственные вложения, еще более расширить изыскательские и промысловые возможности семейного предприятия.

Вот хитрый золотопромышленник и подумал, что «коли вы, милейший Герман Густавович, и далее фабрикациям сибирским попечительствовать намерены, так банк и вам вельми полезен станет. У вас и людишки знающие имеются, и капиталом Господь Всемилостивец, не обидел. О чем мне доподлинно от столичных знакомцев известно». Вот так вот. Не у одного меня своя разведка имеется. Разузнал обо мне все, вычислил, взвесил и признал годным. Но, чтоб меня окончательно добить, добавил: «Я же, по-родственному, вам содействие всеми силами оказывать стану, ведь вы как сын мне стали. И к заявленному вами капиталу столь же великий за сына положу». Ты как хочешь это, так и понимай. Или – смотри, я твои деньги удвоить готов, строй свои заводы, приятель. Или – строй чего хочешь, только половину отдавать не забывай. Впрочем, мне как раз было все равно – так или этак. Если б я просто мошну набить цель себе поставил, так давно бы бюджет в лучших традициях «сверхновой» русской истории попилил. И встречные финансовые потоки бы устроил, и дефицит, и откаты, и прочие стихийные бедствия…

«Давеча проездом бывал у меня красноярский купец и золотодобытчик Михаил Константинович Сидоров. Он-то все с прожектом носится соединить Сибирь с Европами через Ледовый океян. Вот и в этот раз из Англии что ль через Томск в родные пенаты ехал. Так я ему о вас самые наилучшие рекомендации дал. И о банке, что отпрыску моему заместо светлой мечты, также сказывал. Так и Миша в участии согласился. И столь же готов серебра отсыпать, сколь и другие вскладчину. Вот и вам, Герман Густавович, я раба Божиего, Михаила рекомендую. Он ведь с вами и идеями схож. Сказывали, он генерал-губернатору нашему дар обещался в двадать тысяч серебром, коли тот помощь окажет в Тюменском университете. Только мнится мне, Александр Осипыч денег не взял. Он и вам предложит, коли весть до него кто донесет, что вы в Томске губернском за науки радеете». Ай, молодца! Прямо два в одном – кот Базилио и лиса Алиса в одном флаконе. Я еще только подумал Асташева на софинансирование научных поисков взлохматить, а он уже «стрелки» перевел. Мол, есть и дурнее меня «буратины».

Что-то такое, связанное с этим самым Сидоровым, в голове крутилось. Что-то этакое, мной подмеченное, уже сотворил… А не Михаил ли свет Константиныч, красноярский купчина, хвалился передать несколько золотоносных приисков для финансирования строительства университета в Сибири? Василина точно откопает, нужно только не забыть ей задание дать. Нам такие Сидоровы очень нужны. И идея его с Северным морским путем к сибирским рекам – тоже. Есть что нам европейцам предложить, и кое-какие их товары морским путем заметно дешевле обойдутся. Те же паровозы, например. Когда еще мы сами их клепать научимся…

Мысли поскакали монгольскими ордами. Сам собой стал образовываться список совершенно необходимого. Того, что хорошо было бы морем привезти в Сибирь. Мне вот вооружение казачьего полка не нравится. Те же карабины Спенсера, хоть и капризные, и патроны дорогущие, а куда как лучше. И пушки на бастионах моей крепости – допотопное убожище. Туда бы пяток пулеметов… И еще десяток на тачанки… Дюжину штук скорострельных полевых пушек для Томского батальона. Блин! Да так можно было бы половину Монголии у Китая отобрать…

И паровые экскаваторы, бульдозеры. Разборные мостовые конструкции… Оплачивать все мехами, по цене мягкого золота в Европе… Перспектива выполнения пятилетнего плана за два года.

Усилием воли заставил себя перестать фантазировать. Тем более что стоило поразмыслить о моем участии в организации банка.

Вообще, участие сибирских губернаторов в учреждении кредитно-финансовых институтов в мое время было чем-то вполне обыденным. И пара новосибирских, и кемеровские областные начальники, так сказать, не брезговали. Это был один из трехсот относительно честных способов заработка «левых» денег в конце двадцатого – начале двадцать первого веков. Так называемые бюджетники – учителя, врачи, менты и мелкие чиновники – были рады и тому, что зарплату вообще дали. И не капризничали, что выплаты случились, например, на неделю позже обычного.

Тут расчет прост. Представьте, что жителей области, получающих жалованье из каких-либо бюджетов, – миллион. Средняя зарплата – двадцать тысяч. Имеем денежную массу в двадцать миллиардов! Существенно? Несомненно! И тут включается другая экономика, воровская.

Так называемые короткие кредиты, достаются нуждающимся обремененные слегка более высоким процентом. Берете миллион на год – добавите к займу процентов пятнадцать. Ну, во всяком случае, в то мое время так было. А если нужно миллиончик на недельку перехватить – долги по налогам оперативно прикрыть или делегацию в Штаты по-быстрому организовать – двадцать, а то и все двадцать пять готовьтесь отдать. В год, конечно. За неделю всего-навсего полпроцента накапать успевает. А с двадцати миллиардов эти полпроцента – это знаете сколько? Сто миллионов! Чуть больше тридцати миллионов немецких марок по тем временам. И всего-то для этого нужен свой банк и покладистый финансовый департамент областной администрации.

Хотите, еще пенсионные выплаты посчитаем?! Там тоже неплохо выходит. Вы уж мне поверьте.

Правда, в последние годы моей той еще жизни, эту полуофициальную кормушку федералы прикрыли. Все расчеты стали проводиться только через казначейство, и финансовые потоки исполнения или, как говорят чиновники, освоения бюджета жестоко отслеживались. Губернаторские банки тут же из моды вышли. На кой ляд он нужны, если их поставили в равные с остальными условия? Вот и стали эти «брошенные» потихоньку загибаться. Хотя, слышал я, и тут возможны варианты. Гарантии областного начальства – тоже в какой-то мере деньги.

В моей, Томской, губернии бюджетников требовалось подкармливать, а не жалованье блицкредитами прокручивать. Да и нет еще у меня в Сибири бизнеса такого уровня, чтоб ему требовались такие микровливания.

А вот недостаток денежной массы очевиден. Это же закон природы – деньги живут там, где больше двигаются. Прибылью с годового оборота валютной биржи моего времени можно было бы год кормить не хилый такой окраинный регион. В этом мире – точно так же. Видел в газетке… кажется, в той самой, пресловутой «Северной пчеле», сводную таблицу стоимости Российского акционерного капитала. Бешеные деньги! Колоссальные! Во много раз перекрывающие совокупный бюджет Империи. А почему? Потому что государственная структура перераспределения материальных ценностей отстает в развитии от частной! Если в любом сколько-нибудь доходном АО каждый рубль за год обернется минимум раза два-три, то в государственном казначействе – он как лежал, так и лежит. Вот и переползают деньги в руки частников… Не любят монетки спать…

Мои, отдыхающие в Государственном банке, капиталы тоже должны работать. Иначе я рискую со временем обнаружить, что сотни тысяч рубликов каким-то образом таки просочились сквозь пальцы, утекли, растворились в чужих карманах. Так что, хотя бы из соображений их, моих денег, сохранения средства следовало давно куда-нибудь вложить. В какой-нибудь бизнес. Так почему не в учреждение банка? Сибирский промышленный банк. Звучит?

С другой стороны, у меня образуется масса интересов в таких областях, где мне, как госчиновнику, делать как бы ничего нельзя. Ладно – угольные копи. Там хитрый Нестеровский что-нибудь придумает, и нашего с ним участия – минимум. А Томский речной порт? А Металлургический комбинат? Железная дорога, пуще того! Это совсем другие обороты, совсем другая мера присутствия. Там все на виду будет, все открыто. Найдутся ведь доброжелатели, подскажут заинтересованным лицам – дескать, купил, аспид, всю губернию. Давит честных обывателей, продыху не дает. Пользуется служебным положением! Оно мне надо? У меня планов – лет на сто вперед, и нет никакого желания на пустяках спалиться перед, так сказать, вышестоящим начальством.

А вот, если между мной и кучей весьма капиталоемких предприятий встанет финансовый институт тут все честно. Тут не подкопаешься. Владею частью акций банка? Ну, так Бог сподобил. Владеть в нашей Империи испокон веков не возбранялось. Заводы строю?! Извините. Какие такие заводы? Это все банк, а я, Высочайшим рескриптом, начальствовать тут поставленный, любому предприятию, о пользе России радеющему, помогать обязан. Вы другого мнения? Уж не враг ли вы государю-императору и Святой Руси? А не бунтовщик ли?

Выходит, и с этой точки зрения предложение Асташева меня устраивало. Только вот сам Иван Дмитриевич в компаньонах не устраивал. Опасный он человек. Его «крышу» при дворе мы с Герочкой так вычислить и не смогли. И чего он добивается, втягивая меня в совместный бизнес, – тоже. Разделить риски? Ха-ха три раза! Какие риски? В Сибири банковских структур, как при советской власти. Один не шатко не валко трепыхающийся общественный банк на всю огромную губернию. Его векселям уже нигде, кроме Томска, веры нет. В отчетности черт ногу сломит. Тецков, став городским головой и получив «в нагрузку» попечение за Сибирским банком, только-только в хитросплетениях бессистемного разворовывания фондов пробует разобраться.

Появись именно теперь, на непаханом поле, еще одна кредитная контора – успех гарантирован. Нужно только юристов грамотных и злых да недоверчивых менеджеров. Чтоб не стеснялись мануфактуры и прииски отбирать у нерадивых плательщиков.

Да и побоятся Асташева местные купцы обманывать. Репутация у него такая… жесткая. Нашего Ивана Дмитриевича и всесильный глава Третьего отделения, барон Бенкендорф тронуть не рискнул в свое время. А людишки попроще, вроде купчин или меня, например, могут и головы лишиться…

И в то, что Асташев не в состоянии из оборота миллиончик выдернуть, тоже не верю. Миша Карбышев с Варежкой во мнениях сошлись. Даже имеющиеся в распоряжении томского богача предприятия тянули никак не меньше чем на десять, а то и одиннадцать миллионов серебром. Неужто у хитромудрого золотопромышленника резервного фонда не имеется? Процентов в пять – десять от общего капитала!

Но ведь написать не поленился. Сидорова этого, красноярского, уже скорее всего «прицепом» тянет. Попался под руку, вычислил, что мне энтузиаст интересен может оказаться, вот и привлек. И отговорки желанием Вениамина – единственного сына и наследника – тоже не выглядели слишком уж… честными.

Нет, товарищ, почти брат, Герман! Чего-то совсем другого хочет от меня коварный «иезуит» Асташев. И есть у меня подозрение, что даже совсем и не денег…

Но, если я прав окажусь, если совсем к другому Иван, свет Дмитрич, меня подвести желание имеет, так все с ног на голову перевернуться может. Так все вывернется, что банк этот всего-навсего авансом его для меня подношения по случаю Святого Рождества обернется. Потому что, если надумал золотопромышленник через нас, через мою семью, сына в высший свет Санкт-Петербурга вывести, прежде совместным делом связав, так это ему куда дороже встанет.

Почему, Герочка, его крыша в свет не выведет? Почем я знаю? Видимо, не может. Видимо… Блин горелый, Гера! Ты гений! Не может только по одной причине! Крыша его – из царской семьи. Невместно великим князьям! Даже за огромные деньги! Худороден Асташев, и имя его к западу от Уральского хребта не известно. Чай не Строганов и не Демидов…

Ну, будем считать, что эта загадка решена. Загадочный «папа» рано или поздно сам проявится, и уж со мной, потомственным дворянином, сыном достаточно именитого в столице отца, поди, пообщаться не погнушается. Такие связи и мне пригодятся…

Подвожу итог – участвую. Пусть будет банк. Тем более что Асташев, как я понял, намекал на Гинтара в роли управляющего. Тут я обеими руками – за…

Речка Еланда, приток Чумыша, оказалась коварнее чем кажется. Вроде наезженный телегами брод, а нашлась, едрешкин корень, промоина, в которую по закону подлости попали именно мы с Принцессой. Был бы я более опытным кавалеристом или хотя бы не занимался чтением писем и их обдумыванием прямо на ходу, может, Бог бы и миловал. А так, пришлось мне, изображая мешок с тряпьем, плюхаться в грязную, взбаламученую десятками копыт, воду.

Так вот и вышло, что в еландинскую деревню въехал я мокрым, грязным и обиженным на весь свет. Лошадка прихрамывала, но опытные коноводы переломов у симулянтки, благодаренье Господне, не нашли. У брода сушиться не стали – первые хаты селения начинались в полуверсте.

Потом уже, в доме старосты, вместе со всей семьей выселенного на время ночевать на сеновал, отмытый и переодетый в чистую сухую одежду, сытый и принявший граммов тридцать для подогрева иммунитета, потянул из сумки призывно торчащий уголок следующего послания. Как быстро выяснилось – от председателя губернского правления, статского советника, Павла Ивановича Фризеля.

А решился как бы вице-губернатор меня побеспокоить по причине весьма занимающей этого, в общем-то, не глупого и доброго человека. Дело в том, что в ноябре подходило время, когда губернаторы всех российских регионов должны были отправить в Министерство так называемый годовой «всеподданнейший отчет о состоянии губернии и управления ею». И это, по словам самого моего верного помощника – Герки Лерхе, вовсе не отписка. В сей труд, создаваемый, кстати сказать, чуть ли не всеми чиновниками правления на протяжении двух, а то и трех месяцев, входило аж шестнадцать обязательных к освещению пунктов. Двумя из которых никто кроме собственно губернатора заняться больше не мог.

Остальные четырнадцать позиций этой бюрократической Камасутры, с точки зрения человека из двадцать первого века, звучали как-то… не серьезно, что ли. «Движение народонаселения в губернии» и «Состояние урожая и вообще средств народного продовольствия» – еще ничего. Хотя бы понятно зачем. А «Состояние народного здравия» в каких величинах оценивается? Очень уж на среднюю температуру по больнице смахивает. «Состояние народной нравственности, умножение или уменьшение числа преступлений, роды их, особенные сопровождавшие их обстоятельства, когда они заслуживают и особенного внимания, охранение общественного спокойствия и благочиния» – дурдом на выезде! Я думал, после Петра в Кунсткамеру уродцев больше не собирают. «Устройство и порядок управления» – а это что? Где-то в стране он как-то отличается? «Состояние городов и доходов их», «Учреждение новых городов, посадов, местечек, селений, ярмарок и торгов» – ладно, согласен. Нужно для логистики. «Устройство дорог и переправ» – о, тут мне точно есть чего сообщить уважаемому министру, как и в отношении следующего пункта отчета – «Состояние разных ветвей хозяйства и промышленности». «Определение повинностей, натуральных и денежных» и «Состояние недоимок» – это скорее по финансовому ведомству. Причем здесь губернское правление? «Состояние богоугодных заведений и особенные в течение того года подвиги благотворения» – повод подмазать царской милостью нужных купчин? «Состояние учебных заведений, казенных и частных, и вообще средства обучения в губернии» – мрак и ужас. Не совру, если скажу, что девяносто процентов населения губернии неграмотны совершенно. Из оставшихся десяти половина умеет только накарябать свою подпись под документом. «Замечательные чрезвычайные происшествия в течение года» – пожар вот у нас случился. Замечательный, едрешкин корень.

Последние два пункта этой цирковой программки – «Разные сведения и замечания» и «Общие виды и предположения», по мнению моего внутричерепного эксперта, должны были заключать в себе мои, губернаторские, замечания и предложения по всестороннему улучшению всего на свете в губернии. Ну и выводы к сведениям из предыдущих четырнадцати позиций.

И, что самое главное, Гера утверждал, что Александр II обязательно станет все это… гм… читать. Нет, ну сейчас-то точно станет. Внимание я к себе привлек – будь здоров. Не удивлюсь, если навстречу моему «всеподданнейшему» отчету поедет какая-нибудь проверяющая комиссия. С прямым заданием – закрутить все гайки до скрипа, во всем разобраться и сделать выводы.

А так-то, Герман, ответь на простой вопрос: сколько губерний в Империи? Ну, в той России, в земле которой мое тело червяки доедают, восемьдесят с лишним. Только там ни Украины, ни прибалтийских республик, ни Средней Азии. И Польши с Финляндией – тоже нет. Хорошо. Пусть здесь и сейчас… ну, пусть – сто. Соответственно – сотня пухлых отчетов, составленных и переписанных малограмотными коллежскими регистраторами. Да к ним еще по сотне записок велеречивых губернских начальников, витиевато расписывающих свои гениальные мысли по всестороннему улучшению дорогого Отечества. Какие три папки царь, может быть, коли настроение будет, просмотрит? Вот ты, Герочка, будучи государем-императором, какие бы посмотрел? Да я понимаю, что нам с тобой не светит, но все же? Польские – согласен. Там только что бунт подавили, важно знать – что осталось. Еще? Кавказ? Ладно, там вроде тоже кто-то с кем-то воевал… Столицы? Правильно! Питер, Москва. Может быть – Нижний Новгород. И все. Остальные – в архив стройными рядами.

И, если бы не я, со своими попытками изменить историю, блин, так и мою писанину в корзину бы сунули. А так-то – нет. Изучать станут. Интересоваться. Кто такой да чего хочет. Какие мысли имеет к улучшению.

Плохо это. Негативно. Так могут изучить, что взвоешь потом от бесчисленных инструкций и предписаний. Инициатива, она, знаете ли, наказуема. Одно дело, когда сам себе цели ставишь и потихоньку к ним двигаешься. Совсем другое, когда весь административный аппарат государства в затылок дышит, из-за плеча подглядывает. Подпихивает, вроде бы помогает. А на самом деле, получится – значит, учел ценные указания руководства. Немедленно всем министрам по ордену на пузо. Не получится – гад и подонок. Советов не слушает, все по-своему делает. В опалу его!

Так что станем мы с тобой, Герман Густавович, сильно думать, чего же конкретно нам в отчете стоит написать, а о чем лучше промолчать пока. Задал мне задачку Фризель. Ничего не скажешь…

Не спалось. Ворочался на жесткой, едва прикрытой тонким походным одеялом, лавке, в попытке пристроить капризное тело поудобнее. В голову лезли глупые мысли. Какие-то странные фантазии. В полусне мнилось, будто я руковожу расстрельной командой – десятком вооруженных «шмайссерами» солдат. У обшарпанной кирпичной стены стоит какой-то незнакомый пожилой дядька – будто бы горный начальник Фрезе, и я должен привести приговор в исполнение…

Причем я точно знал, что не сплю! Но когда в этих живых картинках появились две девки, предлагающие свои тела за помилование для седеющего геолога, всерьез задумался. Нет, вовсе не о том, чтоб воспользоваться предложением! О нуждах своего молодого, переполненного гормонами тела.

Это же надо было так не повезти Герману – заполучить в поводыри старого, давным-давно уже успокоившегося деда. Пышущий здоровьем, трещавший от плотских желаний организм под управлением холодного, перегоревшего разума. Представьте теперь, каково приходилось укрывшемуся в тайниках мозга беглецу? Видеть, чувствовать, желать, но не иметь возможности… Словно парализованному инвалиду…

И ведь не говорит же ничего. Не просит. Не предлагает. Только шуточки становятся все злее, и суждения все резче. Надо что-то с этим делать… Надо делать… Надо…

Проснулся на рассвете. Впервые в этой моей жизни раньше конвойных казаков. По сути, еще в сырых, предрассветных сумерках. Лежал на неприветливых досках, тер словно засыпанные песком глаза, дышал ртом, чувствуя, как саднит пересохшее горло. И слушал, как кто-то бренчит ведрами в коровнике, как гремит, ударяя в деревянное дно, струйка молока. И чувствовал себя так, будто и не спал, будто меня палками били всю ночь.

Вставать совершенно не хотелось. И отлеживать бока сил больше не было. Собрал волю в кулак и сел. Долго смотрел на досматривающих последние, самые сладкие сны казаков, пока вдруг не пришло осознание утекающего времени. Понял в тот миг, что каждая минута, каждый лишний вздох в этой захудалой деревеньке, на этом месте, лишает меня чего-то очень важного. Отдаляет момент свидания с чем-то, что я обязательно должен повстречать. Я буквально кожей почувствовал преступность бестолкового времяпровождения.

Поднялся. Морщась от прикосновения к ставшей вдруг сверхчувствительной коже, кое-как оделся. Есть совершенно не хотелось. Даже сама мысль о пище вызывала отвращение, но все-таки заставил себя отпить полкрынки теплого еще, парного, обнаруженного на столе молока. Потом уже пошел будить свой конвой.

Безсонов удивился, но ничего не сказал. Громогласно скомандовал подъем, и уже вскоре все пространство вокруг наполнилось суетой скорых сборов.

Сразу рванули рысью, лишь изредка переходя на шаг, чтоб дать отдых коням. Мимо мелькали версты и небольшие, дворов пять – шесть, деревеньки. Новокамышенка, Антипино, Колонково, Бураново. Через Чумыш переправились возле Очаковки уже после обеда. Маленький плот не смог вместить всех, и я изнывал от нетерпения на берегу, пока судно вернулось.

Читать не мог. Даже когда шли шагом, буквы двоились и расплывались в глазах. Я злился, утирал серым от пыли платком вяло текущие из носа сопли, стискивал зубы и продолжал трястись во вдруг ставшем неудобным седле. Мир вокруг сжался до пепельной полосы дороги между ушами Принцессы.

– Мнится мне, ваше превосходительство, лихоманка вас одолела, – крякнул Степаныч, когда я с трудом смог запихать непослушное, ослабевшее тело на спину лошади после переправы. – Дозвольте, Герман Густавович, я чело ваше испробую…

– Пустое, сотник, – едва найдя достаточно влаги на сухом языке, чтоб облизнуть губы, прохрипел я. – Сколько до Тогульского маяка? Верст двадцать?

– Истинно так, ваше превосходительство. Двадцать и есть. Скоро прибудем. Только сдюжите ли?

– Надо! Значит, сдюжу. Вперед!

Поставил себе цель – село Тогульское. Нужно было только продержаться. Как-то суметь не свалиться из седла, пока не увижу церковь Михаила Архангела. Я так еще утром решил и сразу перестал нервничать и рычать на бестолково суетящихся казаков. Что-то ждало меня именно там.

Елки остались на другой стороне реки. Дальше дорога продолжила путь среди полей с колосящейся пшеницей, через выкошенные луга, мимо березовых колков, с холма на холм, пока не влилась в широкий и хорошо наезженный Кузнецкий тракт. И наконец, там, где речка Уксунай вплотную подходит к местному шоссе, на бугре блеснули золоченые маковки тогульского храма.

– Ну вот и хорошо, – выдохнул я и провалился в черный, без сновидений, сон.

Болел долго и трудно. Слишком долго и чрезвычайно трудно. Особенно для меня – недавнего жителя двадцать первого века, когда если простуду лечить – выздоровеешь через семь дней, а если нет – через неделю. Однако Герочка до двадцати восьми лет как-то сумел дожить, не обзаведясь иммунитетом. Потому болезнь, в мое время не вызывающая никаких опасений, едва не отправила обе наши души на Суд Всевышнего.

Нам несказанно повезло, что ни в селе, ни на маяке – бывшей сигнальной заставе Алтайского оборонительного рубежа – не было врача. А то знаю я их изуверские методы: чуть что – кровь пускать. Благо, обошлись туземными бабульками травницами и самодельной настоечкой золотого корня.

Ну и прямо-таки отеческой заботой моего Апанаса. Вот уж кто действительно сумел удивить. Так-то, умом, понимаю, что нет у этого человека кроме меня никого. Ни ребенка, ни зверенка, и пойти ему некуда. Оттого, быть может, и возился со мной, выхаживал. Водкой грудь обтирал, чтоб жар сбить. С ложечки кормил, снадобья заваривал и настои процеживал. Но чтоб ночи не спать, при каждом моем стоне или писке подскакивая – это вот как назвать?

В общем, двадцать девятого августа утром, в день Усекновения главы Иоанна Предтечи, я уже мог вставать. И тут же получил целую проповедь от моего белорусского слуги о необходимости немедленного посещения местной церкви, с целью возблагодарить Господа за чудесное исцеление в Святой праздник. А я – что? Я ничего. Хоть и лютеранин, а спорить не стал. Если меня с боков Безсонов с Апанасом поддерживали, стоял и не шатался. Значит, по мнению высокоученого консилиума, вполне был в силах дошагать до места отправления культа.

Тем более что шагать, простите за тавтологию, было всего два шага. В «одолженную» у местного купца коляску меня отнесли на руках, как малого ребенка.

Нужно сказать, Тогульское выгодно отличалось от других алтайских сел, где мне уже довелось побывать. Длинные, «связные», как на туземном говоре назывались строения с добавленной в середину дополнительной комнатой, дома образовывали ровные, словно вычерченные по линейке, улицы. В центре села, неподалеку от церкви, располагались общественные здания – жилище урядника, почта, продовольственные магазины, цейхгауз и усадьбы самых зажиточных тогульцев. Но и вдоль главной, неожиданно – Барнаульской, а не привычно – Московской, улицы красовались то ли поместья не бедствующих купцов, то ли не слишком богатых помещиков. В общем – все чинно, благообразно и упорядоченно. Заменить рубленые дома на кирпичные, и легко было бы спутать это алтайское село с небольшим европейским городком.

Так вот, этот, почти немецкий или какой-нибудь голландский, городок, «благодаря» моей болезни, оказался чуть ли не в оккупации. Вечером того же дня, как я свалился без памяти в полуверсте от границы села, сотник собрал «луччих», как он выразился, людей и объявил, что дескать – Бог на небе, царь в столице, а покуда батюшку губернатора лихоманка терзает, он, Безсонов, значит, будет здесь и за Бога и за царя. И если больной на поправку не пойдет, значит, грехи тогульских селян неизбывны и он, сотник Сибирскаго Казачьяго войска, от имени Господа и Его Императорского величества, их за это покарает жестоко.

Я заметил, что в Сибири отношение казаков к крестьянам, и наоборот, было… странным. Служилое сословие было на особом положении. Им дозволялось захватывать больше земель, с них не брались налоги и подати. Благодаря этому, казачьи поселения оказывались гораздо свободнее и зажиточней. Что вызывало естественную зависть со стороны простых земледельцев и побуждало самих казаков обращаться с некоторым пренебрежением к крестьянам. Больше того! В станицах, даже сравнительно недавно образованных, считалось, будто бы это именно они настоящие сибиряки-старожилы. А живущие здесь же уже сотни лет черносошные – это пришлые, рассейские.

Степаныч отговаривался ленью, которую будто бы проявили туземцы, когда перепуганные казаки приволокли мое чуть живое тело на почтовую станцию. Рассказывал, как орал на полицейского урядника, что тут губернатор помирает, лекаря нужно срочно, и как тот только крестился и «все в руцах Божиих» бормотал. Конвойные по усадьбам побежали: вдруг да чудо Господь явит – приведет Своим Провидением в сельцо ученого дохтура. Да только в половину дворов казачков и вовсе не пустили, собак спускали. Тут-то Безсонов и решился взять власть в свои руки. Тогда уже и две бабушки, травы лечебные ведающие, быстренько нашлись, и один из местных богатеев горницу под мою больничную палату выделил.

К дверям церкви вело двенадцать ступеней. Запомню на всю оставшуюся жизнь! Потому что на каждой из двенадцати сидело по две вполне прилично одетых, но донельзя изможденных тетки, с горящими от голода глазами. И подавали им входящие в храм люди не монетки, как обычным нищим, а куски хлеба, пряники или вареные вкрутую яйца. А попрошайки, вместо того чтоб быстрей-быстрей набивать добычей брюхо, степенно благодарили и складывали подаяние в сумки.

– Чего это они? – разглядев это чудо, удивился я, когда мир вокруг перестал отплясывать буги-вуги и смог стоять ровно, почти не пошатываясь.

– Так ить, ваше превосходительство, – подхалимски улыбаясь, поторопился пояснить возникший словно ниоткуда тогульский урядник. – Это оне детишкав кормить откладывают. Сами клюнуть по крошечке, а остатное в сумы ховают. Прикажете разогнать?

Я пересчитал ступени.

– Двадцать четыре женщины, – подвел я итог своим наблюдениям. – Откуда они, этакие-то голодные?

– Так ить, вестимо откель, ваше превосходительство. Это, ваше превосходительство, с Томскому заводу бабы. Тута верст с сорок до их буит. Вот к Святому празднеству и приползли за подаянием.

– А чего же им там у себя не живется? Что за сорок-то верст идти пришлось, чтоб милостыню просить?

– Так ить, ваше превосходительство, там-то кто им даст? – Мне показалось, урядник и сам удивился моим расспросам. – Там, почитай цельное сельцо таких жо голодных. Брошенки оне. Как Томской завод барнаульские начальники бросили, так и маются…

– Как это – бросили?

– Ить, ваше превосходительство, как псю брехливую за вороты выкидывают, так и заводчан бросили. Домницы затушили, струмент собрали и на Гурьевскую увезли. А народишко жо не клещи какие-нито али лопата, скажем. Их, ваше превосходительство, всем сельцом не утащишь. Вот и бросили. Каво в крестьянское сословие приписали, каво так из урочников и оставили. Мастерам было предложено уехать, да оне с миром остаться изволили…

Безсонов потом рассказывал, что я, выслушав объяснения тогульского полицейского, вдруг побелел весь, затрясся словно от озноба и будто бы как закаменел, замолчал. И только губы кривил, как от страшной боли, и слезы катились из глаз.

Он не знал и, видно, уже никогда и не узнает, что вовсе я не молчал. Я орал во все горло, я ругался и угрожал, богохульствовал, рычал и грозил Небу кулаками, и едва удержался от того, чтоб отдать приказ о немедленном аресте всей верхушки Горного округа. С последующей казнью через четвертование, конечно.

Вот оно как было на самом деле! А как бы закаменел, так это от того, что так душу болью скрутило, так сжало, до черноты в глазах – я и вздохнуть не в силах был, и рук поднять. Про слезы – ничего не скажу. Может, и не было их, не помню.

Потом это прошло. Светлый день как-то в один миг потускнел, стал серым и невыразительным. Безрадостным. Беспросветным. Мир сжался до размеров маленькой площади у подножия тех двенадцати ступеней и сидящих на них голодных женщин. И тогда я, осознав, что не смогу помочь этим брошенкам, если немедленно, вот прямо сейчас не перестану болеть, обратился прямо к своему наивысшему начальству:

«Владыко Вседержителю, Врачу душ и телес наших, смиряяй и возносяяй, наказуяй и паки исцеляяй! Раба Твоего Германа немощствующа посети милостию Твоею, простри мышцу Твою, исполнену исцеления и врачбы, и исцели его, возстави от одра и немощи, – выговаривали мои губы оставленные в другом времени слова. – Запрети духу немощи, остави от него всяку язву, всяку болезнь, и еже есть в нем согрешение или беззаконие, ослаби, остави, прости Раба Твоего ради Любви. Ей Господи пощади создание Твое во Христе Иисусе Господе нашем, и с ним же благословен еси, и со пресвятым и Благим и Животворящим Духом Твоим. Аминь».

И, словно эхо, отозвались где-то в глубине меня последние, на немецком, слова Германа: «Преобрази и укрепи нас Духом Святым, чтобы мы направляли сомневающихся и блуждающих на путь Истины и Добра. Аминь».

В общем, в Михаило-Архангельскую церковь я не пошел. Перекрестился на золоченые кресты на маковках, развернулся и сам забрался в коляску.

– Здесь есть постоялый двор или гостиница? – выплюнул я в лицо равнодушному уряднику. – Женщин туда препроводить, устроить на ночлег и накормить. Да много не давайте, им сейчас много нельзя… Астафий, проследи!

– Сделаю, – нахмурил густые брови сотник.

– Да! И вот еще что! Через час собери этих… лучших людей у меня. Мне есть, что им сказать. А сейчас поехали к продовольственным магазинам.

– Слава Тебе, Господи, – прежде чем забраться на облучок, Апанас размашисто перекрестился и поклонился храму. – Вроде как отпустила лихоманка батюшку, нашего генерала.

Я хмыкнул. Чувствовал себя на удивление хорошо. То ли молитва подействовала, то ли мне просто надоело болеть.

Приземистые амбары, в которых должны храниться запасы продовольствия на случай неурожая, стихийных бедствий или войны, широкими воротами выходили на главную улицу села. И, что меня просто поразило до глубины души, никак и никем не охранялись.

– Открывайте, – приказал я конвойным казакам. – Посмотрим, на какую помощь могут рассчитывать несчастные томичи.

На железных, густо смазанных дегтем, петлях, в которые продевался запирающий брус, замка не было. Так что ничего ломать не понадобилось. Деревяшку аккуратно отставили в сторонку и легко распахнули ухоженные створки.

Амбар был пуст. И второй, и третий – последний. Дощатый пол был тщательно выметен, в помещении еще витал запах пыли и хлеба, но ни одного мешка с мукой или зерном на стеллажах не было.

– Да что, едрешкин корень, за хрень то здесь творится?!

– А ты чевой-то сюды засунулся-то? Это амбары чай казенныя, и нечаво тут. А то ща как пальну из ружжа-то…

Из густых зарослей черноплодной рябины, словно леший, явился старый или даже скорее – древний дедка с огромным, выше его, ружьем в руках. «Проспавшие» появление сторожа конвойные мигом выхватили оружие из его рук, а самого подхватили под локотки. Чем, кстати, ничуть бравого охранника не напугали. Он только еще выше задрал куцую бороденку.

– Где продукты, дед?

– А ты кто таков будешь, штоп мне тута загадки загадывать?

– Я? Томский губернатор. А ты-то кто, воин?

– Я-то знамо кто, вашество, – и не подумав даже обозначить поклон, дерзко ответствовал старик. – А тебя вот туточки ране не встречал.

И тут же добавил, как мне почудилось, с надеждой:

– Пороть прикажешь?

– С чего бы это? – удивился я. – Ответь на мои вопросы и иди себе с Богом.

– Да? – разочаровался магазинный сторож. – Чевой-то, мнится мне, ты начальник не всамделишный. Фрезе вон, Лександр Ермолаич – тот да! Завсегда, чуть что – пороть! А горныи стражники-то и рады старацца… А он, генерал значицца, платок к губам придавит и отвертаивается…

– Чеж он, когда порют, ему не любо? – спросил кто-то из молодых казаков.

– Как же не любо? Любо. В приписных весях непоротых чай уже и нетути.

– Чеж тоды отвертается?

– Глядеть не любит, – ткнул худым узловатым пальцем в небо старый вояка. – Енерал жошь.

– Телесные наказания отменены, – качнул головой я. Горного садиста обсуждать совсем не хотелось. – Где продукты?

– Знамо где, – снова задрал бороденку мой собеседник. – Как маяк тутошний из росписи выписали, да на Томскам заводу печи затушили, так и амбары вычистили. Томский пристав, Филев, который, сказывать велел, шта на Тоболе неурожай. Туды, знамо и повезли.

– Твари! Урою! – рыкнул я и тут же взял себя в руки. Вдохнул-выдохнул глубоко и продолжил уже спокойно: – Филев, это который сейчас Барнаульским заводом начальствует?

– Знамо он. Евгений Киприяныч, значицца. Давеча дочу замуж выдал…

– За Матвея Басова, – кивнул я. Огромная губерния казалась одной большущей деревней, где все были каким-нибудь образом да связаны между собой. Горный инженер, Матвей Алексеевич Басов, которого Фрезе отправил на Чую шпионить за мной, оказался зятем последнему управляющему Томского железоделательного завода. Отсюда и интерес этого самого, Матвейкиного тестя к аренде завода. Знает, падла, что не весь еще ресурс у мануфактуры исчерпан и что люди, мастеровые, никуда не денутся. Что они, потомственные металлурги, еще делать-то умеют?

Достал блокнотик и на самой последней странице записал имя последнего пристава. Виновного в неоказании помощи. Поставил рядом маленький крестик – вроде клятвы. Аз воздам!

Ладно. Казенные запасы оказались уже разворованными. Тогда только вспомнил об описанной Варежкой схеме «взлохмачивания» продовольственных запасов и перепродаже их в Тобольскую губернию. Можно было, конечно, отправить гонцов в Кузнецк, в надежде, что до тамошних магазинов загребущие ручонки барнаульских лиходеев еще не добрались, но сколько это займет времени?! А помощь мастеровым и их семьям требовалась немедленная.

Оставался только один вариант: купить продовольствие прямо здесь, в селе, и организовать его доставку в Томское. Дело осложнялось тем, что в моей казне наличествовало не так много денег…

План! Мне нужен был план. Мало было просто купить зерно и завезти его нуждающимся. Рано или поздно придет время, когда и эти припасы подойдут к концу, а я окажусь слишком далеко, чтоб оперативно решить эту проблему. Да и неправильно это – бесконечно кормить оставленных на произвол судьбы умелых мастеров металлургов. Развратятся от халявы, сопьются от безделья. Растеряют навыки.

А у меня Ампалыкское железорудное месторождение в земле спит! И совсем рядышком – анжеро-судженские угли. Понятия не имею, подойдут ли они для плавки железа, и спросить не кого. Но наверняка что-то можно придумать. А вот рабочие руки в тех местах – настоящий дефицит. Так не Божье ли Проведение – это брошенное селение?

Значит, нужно было как-то переселить мастеровых с семьями к месту будущей работы. Черт! Я даже не знал, сколько их там! Пятьсот? Тысяча? Две? И на чем их везти? Конец лета. Пока соберутся, пока то да се – осень наступит. Тракты станут непроходимыми. Остаются реки. До Кузнецка – сто верст. До Бийска – сто пятьдесят. Барнаул в ста шестидесяти верстах, и вместительные корабли там точно найдутся, но будут ли рады такому переселенческому движению горные начальники? Рано мне еще с ними войну затевать…

Значит – Кузнецк. Он ближе и влиянию Барнаула подвержен меньше.

Вопрос номер два: куда везти? Где можно оперативно выстроить лагерь беженцев, чтоб они могли в относительном комфорте пережить зиму? Это должно быть такое место, чтоб я из Томска мог им время от времени помогать…

По возвращении в усадьбу приютившего мой отряд купца бегом ринулся к поклаже. Искать карту. С изображением моего удела думалось как-то легче.

Ворвался в горницу, словно за мной гнались. А, может быть, так оно и было. Бежал, чтоб обогнать Смерть, приготовившуюся поживиться душами православного люда в томском селении.

Плотная бумага не выдержала напора – уголок сделанной специально для меня копии «Большой карты Томской губернии» оторвался. Плевать. У меня тут толпа людей не кормлена, чтоб я еще из-за ерунды переживал… Навис над рисунком моего удела, придавил непокорные, так и норовящие свернуться обратно, края локтями. Вот Томск, столица губернии. Вот здесь, где-то рядом с селением Починок, между реками Китат и Кельбес в земле сокрыты настоящие сокровища – несколько расположенных один над другим слоев угля, по качеству не уступающего британскому кардифу. А тут, в излучине Алчедата, между Преображенским прииском и деревенькой тудальской – железо. Руда там, пусть и не такая богатая – от тридцати пяти до сорока процентов – зато не отягощенная вредными примесями. Река Алчедат так и шныряет, так и вьется по отрогам Салаирского кряжа, так и зовет умелые руки, посмевшие бы перегородить ее плотиной, заставившие дикий поток служить на пользу людям.

Здесь – палец с неровным грязным ногтем ползет на запад, туда, где Томь изгибается турецкой саблей, огибает крупнейшее в Западной Сибири месторождение известняков, точно посередине между Починком и Балахнино – в конце века должна появиться станция Тайга. Проклятье убитого Транссибом Томска. Ненавистная разлучница и основание пуповины – тоненькой ниточки тупиковой ветки, связывающей Великую Магистраль с некогда гордой столицей обширнейших земель. Жалкая подачка, брошенная выскочкой – Новониколаевском – губернскому Томску.

Тонким карандашным жалом я, как мог, восстановил по памяти эту ветку. Прихотливые, почти как дым положенной на край пепельницы сигареты, извивы ветки железной дороги, двадцать лет спустя проложенной царевыми инженерами, по верху водоразделов, огибающей большую часть малых ручьев и речек. Земляная насыпь в разы дешевле мостов – изыскания велись два года, и был выбран лучший маршрут. И, что самое главное, в общих чертах, совпадал с моими планами.

А вот дальше начинались вопросы. В восьмидесятых годах девятнадцатого века, дорогу проложили от Тайги на восток, к Анжерским копям. Потом – северо-восток, к Яе, и оттуда уже почти точно на восток, на Мариинск. Инженеры решили обойти с севера единственное препятствие – предгорья Салаира и сэкономить один мост – через Яю, но меня этот путь не устраивал. Мне нужно было на юго-восток, к железу. По гребню малого хребта, между Яей и Золотым Китатом, к Преображенскому прииску. Потом форсируем по мосту Золотой Китат и по дамбе – Алчедаг, ползем к руслу речушки Керчь, которая приведет нас к Чебуле. Мой Транссиб становится длиннее на тридцать верст, но я получаю доступ к Ампалыкскому железорудному месторождению. И связываю его с углем.

Таков план. Оставалось найти в нем место нескольким сотням мастеровых Томского завода. В идеале, конечно, вывезти весь заводской поселок в село Баракульское, что на Иркутском тракте. Это самое близкое с тракта место до Ампалыка. Всего-то тридцать верст по прямой… А уж весной…

Только все это чушь. Причем не простая фигня, а на постном масле! Что переселенцы станут делать на Ампалыке, если их погнать туда весной? Деревья рубить и дома строить? А дальше? Туда дорогу нужно строить в первую очередь. Желательно связывающую с будущей Анжеркой. Только это еще больший вопрос. От угольных пластов до тракта вообще полста верст. Ни два, ни полтора…

Вот Постниково. В будущем эту деревеньку чугунка обошла стороной. В мои планы тоже не входило развивать тамошнюю транспортную инфраструктуру. Но сейчас – это один из населенных пунктов с Иркутского тракта, и, что главное, до угля и до железа от деревеньки примерно одинаковое расстояние. Значит, судьба ей стать временной перевалочной базой моего конгломерата.

Но дорогу от потенциальной Анжерки к железу все равно нужно строить. Хотя бы потому, что в тех местах, кроме топлива, еще и отличные, жаропрочные глины проживают. Думаю, строителям доменных печей они лишними не будут.

Хорошо бы еще и к Балахнино путь пробить. И просто отлично – если еще и обжиг известняка там же организовать. И цемент начать делать… Но это же сколько народу-то нужно сразу! А у меня всего ничего…

И за зиму нужно, кровь из носу, найти специалиста по организации железоделательного производства. Какого-нибудь военного в отставке, имеющего представление о процессе. А то так можно много чего нафантазировать, а потом получится, что это все не более чем мечты.

А что мастеровые будут делать, пока администратор не прибудет? И где жить? Не в крепость же их сажать, на казенный кошт… Крепость… Крепость-крепость… Что-то такое было. Где-то глаз цеплялся… В каком-то письме… В одном из последних…

Послание от Фризеля легко было отличить от всех прочих. Оно слегка подмокло, когда я сверзился с Принцессы в холодную речку, и, высохнув, бумага скукожилась, пошла волнами. Чернила немного расплылись, но все-таки буквы еще можно было различить.

«Относительно ссыльных же, доношу до вашего, ваше превосходительство, сведения, что прибывшие этапом лица крестьянского сословия, Вашим распоряжением, определены на жительство по Мариинскому округу, – писал Председатель губернского правления в самом конце послания, которое я тогда так и не дочитал. – Те же, кто назвал себя причастным к дворянскому сословию или же назвался мещанином, допрежь помещены в пересыльный замок. Имущество их, непричастное к исправлению каждодневных потребностей, свалено кучей без счету в томском цейхгаузе. Полицмейстер же томский никаких действий к счислению и разбирательству касательно ссыльных не принимает. Отговаривается, будто бы, дескать, дело сие чиновников губернских, а не полиции. Оттого и не выяснено по сию пору точное число скопившихся в губернии ссыльных, что изрядно осложняет деяния по их призрению. Но не менее двух, или трех тысяч с детьми.

Однако ж и сам пересыльный замок в ветхости и неудобстве пребывает. Перемещенные лица иметь могут легкий выход в город, и караульная рота препятствовать им не в силах.

Магистрат и земельный надел под новый замок давно выделил, да воли к новой постройке никто в правлении не имел. Теперь же, я с Вашего, ваше превосходительство, дозволения городскому архитектору и чертеж заказал. Аукцион на потребные в строительстве материалы также провел. Дело лишь за артельными людьми и вашим велением…»

Легко могу себе представить, что там, в Томске, творится. Несколько тысяч ссыльных, существенная часть из которых – настоящие разбойники, упихано в низкие, покосившиеся от времени бараки. И жалкий, не способный кого бы то ни было остановить, деревянный забор вокруг. Плюс полицмейстер, основной задачей которого – спокойно дотянуть до пенсии. А совсем рядом – сытый и благообразный Томск…

Конечно, нужно немедленно строить новый пересыльный замок! Немедленно!

Интересно, а мужички с Томского завода умеют работать топором?

6. Пламя

Вниз – вверх, вниз – вверх, с горы – под гору. Очередная речка, микроскопическая, только-только и сумевшая, что намочить каменные окатыши. Телеги или летят вниз, дребезжа так, будто сделаны из железа, а не из дерева, или едва-едва ползут вверх, принуждая всех вокруг, и возчиков, и конвойных, подталкивать, чуть ли не на руках затаскивать грузы.

Все, кроме меня, конечно. Мне невместно. Нет, если бы я был уверен, что мое участие в этих транспортных манипуляциях хоть на минуту сократит время в пути, плюнул бы и наравне с матерящимися служивыми, впрягся бы. Иначе не стоило и мараться.

Я и так уже натворил много чего томским губернаторам не присущего. Например, всерьез озаботился судьбой брошенного на произвол судьбы поселка мастеровых Томского железоделательного завода. О том, как я продовольствие для нуждающихся в Тогульском собирал, непременно уже жалобы Дюгамелю отписаны. И ведь неминуемо к нему попадут, не затеряются в пути. В Барнауле есть кому за этим присмотреть…

Только вопрос: чья «благая» весть до Александра Осиповича первой доберется. Я ведь тоже писать умею и после чуйского похода – на особом счету у генерал-губернатора. И послание мое ядом было так наполнено, что удивительно, как курьер, мной в Верный отправленный, в страшных судорогах не помер…

Я там подробненько все расписал. И об отношении горных чиновников к населению, и о вдруг опустевших продовольственных магазинах. Имена не стал называть – не суть важно. Я хотел не показательного суда над извергами – его без Высочайшего дозволения все равно не добиться. Мне нужно было лишь невмешательство региональной власти в планируемое переселение не маленького томского села в окрестности города Томск.

С помощью остатков экспедиционной казны, расписок, шантажа, угроз и чьей-то матери удалось собрать полторы тысячи пудов пшеницы и семьсот ржи. На этом деньги кончились бы. И Бог бы с ними, но туземцы никак не соглашались везти припасы в Томское за векселя. Наличные им подавай. Пришлось воспользоваться служебным положением. На подводы добавилось еще пятьсот пудов муки, а в общий караван – десяток бычков, две коровы и штук пятьдесят овец. Вексель в итоге «распух» на тысячу рублей, но мне было все равно. Хоть на две. В любом случае это смехотворная цена за человеческие жизни.

Томь-Чумыш прихотливой петлей охватывала выстроенные на бугре здания завода. Дорога изгибалась, бежала полверсты вдоль реки и только потом, по дамбе, ниже которой замерло здоровенное водобойное колесо, взбиралась вверх, к мануфактуре. А там еще сотня саженей, избушка охраны и околица поселка. Караван пополз в сторону торчащей над добротными домиками церкви Святого Духа, а я, в сопровождении полудюжины казаков, свернул к приземистым цехам.

Назначение вросших в землю строений легко угадывалось. Самое большое, с несколькими высоченными кирпичными трубами – это наверняка плавильня. Пристроенный сарай с тянущимися к нему от водяного привода кожаными ремнями – кузня. Ворота туда были прикрыты и подперты бревнышком. Но разве это препятствие для взломавшего продовольственные магазины губернатора?

Мрак и ужас, едрешкин корень! Убогая деревянная конструкция, передающая усилие с водяного колеса на четыре, сейчас лишенные ударных частей, молота. О том, что здесь чем-то очень тяжелым лупили по разогретому металлу, можно было догадаться только по наличествующим наковальням. Ну и по запаху, конечно. В заводских цехах всегда имеется особый, ни на что не похожий аромат горячего железа и пламени.

Холодная домна – а чем еще могла быть здоровенная, прямо-таки сказочных размеров печка – вызывала уныние. Я и близко подходить не стал. Понятия не имел, на что там нужно было смотреть, чтоб оценить уровень оснащенности практически средневекового заводика. А вот испачкаться в саже, которой там было покрыто абсолютно все, можно было легко.

Сбоку какая-то чудная конструкция. Несколько железных или чугунных плит, поставленных на попа, как костяшки домино. И с дырками, будто кто-то стрелял в «костяшки» из крупнокалиберного пулемета. Так и не отгадав предназначение этих штуковин, вышел.

От отдельного строения, тоже оснащенного приводами, шел стойкий запах опилок, пыли и смолы. Лесопилка. И, похоже, остановленная одновременно с заводом. Как и пристроенная сбоку мельница. Эти-то зачем закрыли? Я еще могу понять, почему потушили домну. Иссякло месторождение железа или возить руду стало далеко и дорого. Но что, люди перестали молоть зерно и пользоваться досками? А рабочим какой-никакой, а приработок…

Диверсия или преступная халатность?

На тракте, где я оставил лошадь, казаки веселились. Гоняли нагайками по лугу троих мужиков в коричневых мундирах горной стражи. Ну, чисто дети. На минуту без присмотра нельзя оставить…

– Что случилось? – спросил оставленного у лошадей коновода.

– Борзые, ваше превосходительство, – пожал плечами казак. – Уставу не ведают. Учить надобно.

– Не поубивайте только, – застрожился я. Нагайка – неприятная штуковина, легко способная привести к летальному исходу.

Можно было, конечно, остановиться на постой в Томском, но я не захотел. Решил, что нужно соблюсти некоторую дистанцию. Помощь помощью, а сядут на шею и ноги свесят. У русских это легко и непринужденно получается…

Блин, похоже, это не моя мысль, а Германа. Раньше-то я легко отличал его шепот от своих размышлений, а эту только по совершенной ее несуразности, выловил. Как же он, мой мозговой партизан, сумел-то? Ей! Чего молчишь?

Лагерь обустроили к северу от села, на берегу, выше по течению реки. До леса было далековато – не меньше версты. На обширном лугу не осталось даже пней – все выкорчевали на древесный уголь. Так что за топливом для костров сотник отправил верховых, а сам поехал в селение, искать старосту.

В котлах уже закипала вода, когда вернулся Безсонов. Я успел умыться, побриться и переодеться в немного мятую, но зато чистую одежду. Так что старосту селения, пожилого, широкоплечего, с длинными руками человека, встретил в приличествующем положению виде.

– Селиван, ваше превосходительство, – представил бородатого дядьку сотник. – Навродь старосты тут. Так-то мировые исче здесь не бывали, уставы не писали. А этого вот селяне на сходе выбрали, когда завод закрыли.

Я кивнул. Поблагодарил этим Безсонова и поздоровался с Селиваном одновременно. Представился сам, потом рассказал о продуктах, привезенных с собой. Предложил рассказать об их житье-бытье.

В общем, через дык-мык и пень-колоду, после двух часов расспросов и уточнений, выяснилось вот что:

В Томском жило около четырехсот мужиков, мастеровых и урочников, с семьями. Было еще с десяток трактовых кузнецов, четыре семьи охотников и полсотни извозных. Всего примерно две тысячи, если считать с бабами, детьми и стариками. Осенью прошлого года приезжал из Барнаула горный чиновник, выписавший бумаги на вольные. Причем большинство, к вящему их удивлению, было записано в крестьянское сословие, и им отписано было по десятине земли. Только мастеровые и в огородах-то мало копались, переложив все заботы об урожае на женские плечи.

Домну потушили весной. Сразу, как только сошел снег и тракт превратился в непроходимую для телег жижу. Дожгли остатки привезенной зимой руды и потушили. Назначенные администрацией извозные расценки не устроили подрабатывающих доставкой сырья урочников – ближайший рудник располагался аж в ста сорока верстах, а платить предложили не по расстоянию, а по доставленной руде. В начале лета приходил караван с Гурьевского завода. Сняли молоты и пилы с лесопилки. Хотели утащить и наковальни с волочильными плитами – теми, назначение которых я не смог отгадать, да поднять на подводы не смогли. Сняли все самое ценное, сгребли инструменты и запасные кожаные приводы. И поведали ошарашенным томичам, что завод закрыт.

Селивана выбрали старостой только неделю спустя ухода последней телеги на Гурьев. Все поверить не могли, что их мир рухнул, что никому их умения больше не нужны. И что нужно теперь как-то приспосабливаться. Как-то выживать.

Пока подъели запасы. Пока собрали и перековали в косы, серпы, гвозди и подковы валяющееся в цехах железо. Потом приехали сторожа, перестали пускать в оставленный людьми завод, и стало совсем худо. За лето никто из мастеровых так и не сподобился распахать и засеять поля… Несколько семей, получив паспорта, уже уехали в Кузнецк…

Пока разговаривали, староста все косился на подводы с мешками. И даже когда я сказал, что это бесплатно, не поверил. Переспросил еще раза три и, пока приехавшие с нами из Тогульского женщины с паперти не потащили в селение выданный им казаками паек, все недоверчиво качал головой.

Впрочем, мое предложение переехать в губернскую столицу тоже было встречено без энтузиазма. Расстались на том, что Селиван обещал следующим же утром собрать общий сход и обсудить это с земляками.

Ночь получилась беспокойная. До самого утра из Томского шли и шли люди за причитающейся им долей продуктов.

Казачьи урядники, заведовавшие распределением привезенных благ, изо всех сил старались не шуметь. Но, сами знаете, как оно бывает – постоянно что-то брякало или скрипело. Люди старались разговаривать вполголоса, но в ночной тиши даже легкий шелест ветра в кронах далеких деревьев было отлично слышно.

Да еще одолевали думы. Злился на нетерпеливых томских жителей, ворочался на своем, сложенном из дерна, топчане под тонким походным одеялом, а сон все не шел.

Странно как-то все было. Странно и неправильно. Пятьсот здоровых, сильных мужиков за лето не сподобились озаботиться пропитанием для своих семей?! Да посади они весной соток по тридцать – сорок той же картошки – и всю зиму можно пузо на печи чесать, ни о чем не задумываясь. Здесь же ни колорадского жука, ни проволочника, поди, еще не водится. Урожай дай Бог каждому получился бы. Неужто их кто-нибудь за вскопанные пяточки наказывать бы стал?

Однако что-то я возделываемых полей вокруг селища не встретил. Куцые огородики с несколькими грядками лука да чеснока возле домов. Кое-где в подзорную трубу удалось разглядеть светло-зеленые «головы» капустных кочанов. И все! Герочка мгновенно выводы сделал. Дескать, остались в поселке тупые, ленивые да безрукие, а путних-то, поди, давно на Гурьевские фабрики свезли. А ты, Герман Густавович, собрался этих трутней кормить бесплатно и на свои будущие заводы зазывать…

Ну, на счет бесплатно – это Гера погорячился. Все-таки две тысячи рублей в продовольствие бабахнул, а это по нынешним временам – безумная сумма. У многих чиновников в год жалованье меньше выходило. И дарить эти деньги я уж точно не собирался. Во-первых, все равно не оценят. Халява – она и есть халява. Как пришло, так и ушло. Пропьют, разбазарят, сгноят или мышам скормят. А во-вторых, как бы это цинично ни звучало, мне было необходимо средство, способное привязать этих людей к себе. И две тысячи лично мне обязанных жителей губернии – это таки гораздо лучше, чем просто две тысячи человек.

Правда, с того места, где Безсонов поставил наш лагерь, большую часть селения видно не было. Может, и были какие-нибудь посадки, но их и не разглядеть от дороги? Спрятали с глаз долой, от соблазнов всяких разных чиновников. А здесь низина. Казаки выбирали площадку, наиболее удобную для спуска лошадей к воде. Выставленные на ночь дозоры располагались на холме – у мертвого завода и Кузнецкого тракта.

Хорошо было бы в Томское съездить да самому все хорошенько разглядеть. Но и тут незадача. Селиван собирался следующим же днем общий сход устроить, дабы донести до народа мои предложения. И соваться туда в момент этого эпохального события резона не было. Сами должны решить. Чтоб не говорили потом, будто их принудили.

Уснуть удалось только под утро, когда проснулись птицы. И потому проспал почти до обеда. Потом полог палатки нагрелся на солнце, и в парусиновом жилище просто невозможно стало находиться.

Пока почивал, в лагере произошли значительные изменения. Во-первых, сгрузив с подвод остатки продовольствия, отбыли домой в Тугальское нанятые там извозные мужички. А во-вторых, на рассвете, при смене далеко вынесенных дозоров, урядники обнаружили двоих своих подчиненных избитыми до бессознательного состояния. Оружия потерпевших на месте тоже не отыскалось.

Казаков аккуратно притащили в лагерь и отправили в селение гонца за доктором или хотя бы каким-нибудь туземным знахарем. А на место инцидента выехали сведущие в чтении следов ветераны. Следовало выяснить, кто именно посмел поднять руку на государевых воинов.

На всякий случай караулы были усилены, ружья составлены в пирамиды у палаток, и все занятые в хозяйственных работах служивые оказались вооруженными. Я только голову из своего шатра высунул, а мне Апанас уже заряженный револьвер в руки сунул. Сначала оружие, а чашку черного чая уже потом.

Честно говоря, я даже слегка растерялся от таких новостей. Ну, с извозчиками – понятно. Я с ними еще вчера рассчитался, и их здесь больше ничего не держало. А вот нападение на служащих Императорской армии – это серьезно. Согласно «Своду законов Российской Империи», том 2, 3 раздел, для злоумышленника это могло и петлей закончиться. Как там?! «Подлежит повешенью за шею, дабы осужденный пребывал так, пока не прекратит жить». Причем я, хоть и временный, но командир, имел право провести следствие, судить и привести приговор в исполнение. Или, если существовала такая возможность, мог отправить виновных на суд в ближайший крупный населенный пункт. В тот же Кузнецк, например.

Только у казаков было и свое собственное, никак не связанное с законами страны, мнение. Они чувствовали себя хозяевами этого огромного края, и любое покушение на члена своей касты воспринимали как подрыв авторитета всего сословия.

В общем, за раздумьями я и вкуса того, чего ел на завтрак, не почувствовал. Сначала и вовсе есть не хотел. Пошел сдуру, после водных процедур, взглянуть на раненых, а от одного воспоминания о том зрелище аппетит напрочь отшибло. Будто под экскаватор попали. Лицо – одна сплошная опухоль и кровоподтек. У одного, похоже, сломаны ребра, а у другого – обе руки.

Кое-как впихал в себя опостылевшую кашу со шкварками и переоделся в походную одежду. Подпоясался и за ремень засунул испытанный пистоль. Достал из чехла, перезарядил и смазал основные узлы у подаренной Гилевым «спенсерки». Это Апанасу. Поди, не велика хитрость из этого полуавтомата стрелять, а мне за спину спокойнее будет…

Вернулись следопыты. Двое из пятерых. Доложились сотнику, а тот уже ко мне явился. Следы злодеев вели к сторожке охранников завода. Видимо, горные стражники таким способом решили поквитаться за вчерашние обиды. Зря все-таки мои казачки их по лугу нагайками гоняли, веселились. Нелюбовь служивых к горным архаровцам, вообще-то, давние корни имеет. Мне это Безсонов еще на Московском тракте рассказывал.

Лет этак с полста назад, решением наказного атамана, два сибирских кавалерийских полка были расформированы. Драгун, что в Кузнецкой да Бийской крепостях стояли, в Семипалатинск перевели, где по другим подразделениям разделили. А вот у Тобольского татарского полка и знамя забрали. Инородцев служивых, что по статусу к казакам приравнивались, по улусам распустили. Только большинство из них потомственными воинами были. Ничего кроме как головы на скаку рубить не умели. Им-то куда деваться было?

В общем, часть татар по казачьим полкам приняли. Старожилы сибирские давно с туземцами бок о бок живут, уже бывает, что и не разберешь – казак это лихой или татарин. А те, что в иное сословие перейти не пожелали, стали в стаи сбиваться и на тракте шалить. То есть как бы честь русского воинства замарали. Случалось – бывшие однополчане и друг друга шашками тыкали. Куда деваться? Каждый сам свою сторону выбрал…

Потом алтайская администрация стала горную стражу собирать, и эти, которые с большой дороги, туда поспешили записаться. А ненависть уже вовсю полыхала. Одни другим завидовали, другие первых презирали…

Трое уже выехали к дамбе через Томь-Чумыш, чтоб вороги не удумали в свой наглядный Барнаул сбежать. Еще два десятка казачков спешно седлали коней. И судя по их лицам, месть не заставит себя ждать. Так что и мне пришлось поторапливаться. Не то чтоб я намерение имел в давнишний спор вмешаться. Зачем мне из-за давно минувших дел отношение с телохранителями портить! Скорее хотел присмотреть за конвойными, чтоб слишком уж не… озоровали. А то народ нынче простой, цены человеческой жизни не ведающий.

Тракт огибал завод и, спускаясь с горы, вел дальше, мимо селения в сторону Кузнецка. А между заводом и селом зеленел изрезанный тропинками обширный луг. Ни деревца или кустика – наш отряд из окошек сторожки далеко видно было. И засевшие в ней стражники не придумали ничего лучшего, как начать стрелять по и так не добрым после случившегося казакам. Да еще и чью-то лошадь ранили…

Одна из пуль, словно весенний шершень, прожужжала и над моей головой. Одного этого вполне достаточно было, чтоб развешать злодеев по березам…

Окна выходили только на две стороны. В третьей стене была дверь, а четвертая была совершенно глухая и смотрела на заводской забор. «Мертвых зон» оказалось достаточно, чтоб полностью обложить строение, не подставляясь под дурную пулю. А вот выходить из своей крепости на скорый, но справедливый суд, стражники не торопились.

– Эх, туда бы дымовую шашку закинуть, – хмыкнул я, разглядывая поле боя из седла Принцессы. – Сами бы вылезли…

– Эт точно, ваше превосходительство, – оскалился сотник и гаркнул кому-то из своих сержантов – урядников:

– Эй, Петруха, давай-ка, возьми молодших, да соберите соломки с хворостом. Щас мы этих лисицев из норы выкурим!

– Так! – грозно вскричал кто-то начальственным тоном со стороны хвоста моей кобылы. – Это что тут у нас происходит? Потрудитесь объяснить!

Я обернулся быстрее здоровенного Безсонова, но он говорить начал первым.

– А ты сам-то, господин хороший…

Заложив руки за спину, подслеповато щуря глаза, на нас смотрел белокурый мужчина лет пятидесяти в кургузом, давно вышедшем из моды, темно-синем горном мундире со знаками отличия горной администрации. Пришлось выручать своего человека.

– С кем имею честь? – холодно поинтересовался я.

– Ага, – скривил тонкие губы чиновник. – Так это вы, молодой человек, начальствуете над этими бандитами? Я Лолий Васильевич Юргенсон, слыхали о таком?

– Нет, – совершенно искренне ответил я. – А что должен был бы?

– Я, стало быть, верхотомский окружной управляющий приписными за алтайскими заводами крестьянами! – Должность из его уст прозвучала так, словно он член императорской семьи.

– Стало быть, бывший управляющий, – кивнул я. – Приписных-то, стало быть, уже и не осталось. Позвольте поинтересоваться…

Дверь в сторожку приоткрылась на секунду, и из образовавшейся щели раздался выстрел. Тяжелая пуля чиркнула по ножнам сотника и, изменив траекторию полета, вонзилась в плечо горного чиновника.

В одно мгновенье соскочивший с коня Безсонов подхватил Юргенсона и уволок к забору, в невидимую для стрелков зону. Меня, взяв Принцессу под узду, туда же отвел Апанас.

Чиновнику повезло, что сорок граммов свинца потеряло убойную силу, столкнувшись с шашкой сотника. Неопрятного вида, расплющенная блямба пули сама вывалилась из набитого конским волосом плечика мундира. На коже счастливчика переливался всеми гематомными цветами синяк величиной с ладонь.

– Повезло их благородию, – качнул головой казачий командир. – Ваше превосходительство, их благородие в ихнюю усадебку бы отнесть. Да и вы тоже… Мы тут как-нибудь…

Медведь переминался с ноги на ногу, скромно разглядывая что-то на вытоптанной земле. Похоже, никто и не собирался выпускать злодейских стражников из подожженного домика…

– Пожалуй, – согласился я. А что мне еще оставалось? Начни я требовать суда, никто из казаков бы меня не понял. Это что? Я сомневаюсь в их способности самим восстановить справедливость? Или мне нужно было приказать конвойным все-таки вытащить стражников из укрытия, чтоб потом повесить? А в чем разница? Смерть, она и есть смерть…

В общем, я предпочел не вмешиваться. Тем более что появилась замечательная причина покинуть поле боя. И, быть может, получить какую-нибудь информацию.

С другой стороны завода, у берега реки, куда я вчера не стал заходить, нашлось настоящее, как я его себе и представлял, дворянское гнездо. Двухэтажная кирпичная усадьба, с колоннами у входа, высокими застекленными окнами и многочисленными дворовыми постройками. Только все вокруг выглядело слегка заброшенным, нежилым. В сторону правого флигеля с высоким деревянным крыльцом вела хорошо натоптанная тропа, а все остальное пространство двора заросло вездесущей лебедой.

Юргенсон очнулся на крыльце. По-птичьи дернул головой, судорожно оглянулся и зашептал, одновременно пытаясь вдеть руку в рукав мундирчика:

– Здесь, здесь меня оставьте, голубчики. Не стоит Клару Павловну моим приключением-то пугать…

Два крепких казачка с готовностью посадили чиновника на серые доски крыльца, коротко поклонились и убежали за холм, к своим. Апанас принял у меня лошадь и сразу отошел в стронку, а я присел рядом с раненым.

– Вам повезло, Лолий Васильевич… – Господи, что за имечко-то! – Кабы не мундир, могло бы все иначе повернуться.

– Да, мундир жалко… Простите, вы не представились…

– Герман Густавович Лерхе, исправляющий должность начальника Томской губернии. Действительный статский советник.

– О! – Он попытался вскочить. Пришлось ловить его за руку и усаживать обратно. – Титулярный советник, Лолий Васильевич Юргенсон, ваше превосходительство. Ныне исправляю должность смотрителя Томского завода.

– Экак вас, – удивился я. – С управляющих крестьянами-то…

– Не пришелся-с, ваше превосходительство, к обновлениям-с. Да-с. Я-то, знаете ли, человек старой формации-с. До манифеста меня тут всякий знал. И всякий черносошенный говорил-с обо мне, что, дескать, господин Юргенсон суров, но справедлив. Я ведь и ребятишков ранее десяти годов от роду в весях забирать не велел, и пороть за провинности более дюжины плетей не назначал…

– Что значит – детей в деревнях?

Он и рассказал. И пока этот пожилой горный чиновник говорил, волосы на моей голове шевелились, так и норовя сбросить картуз.

Алтайским заводам с каждым годом требовалось все больше и больше рабочих рук. Шахты становились глубже, леса, нещадно пережигаемые на древесный уголь, отступали все дальше от производства. Цеха расширялись. Техническую отсталость компенсировали увеличением числа мастеровых.

В тесных цехах все чаще случались несчастные случаи. Редко кто из рабочих, перешагнувших тридцатилетний рубеж, остался не помеченным раскаленными каплями брызгающегося чугуна, сохранил все пальцы на руках или здоровые легкие. Рождающихся в семьях мастеровых детей оказалось недостаточно для восполнения естественной убыли…

Почти сразу после образования Томского, а за ним и Гурьевского заводов, большую часть деревень Кузнецкого округа приписали к этим производствам. Раз в три года по приписным селениям проезжал специальный отряд горной стражи во главе с управляющим по приписным крестьянам. Отбирались крепкие и здоровые дети от шести до двенадцати лет, которые должны были всю оставшуюся жизнь трудиться на фабриках. Их селили в казармы-бараки, выстроенные в заводских поселках. Им назначались «тетки» из числа вдов мастеровых и «дядьки» – опытные мастера, по какой-либо причине не способные больше трудиться в плавильнях.

До определенного возраста эти дети проходили обучение, то есть работали подсобными рабочими. И были на полном государственном обеспечении. Со дня совершеннолетия начинался считаться их срок службы. Теоретически после двадцати лет тяжкого труда у домны или в шахте эти люди могли вернуться в родную деревню. Только никто не возвращался. Да и кто бы их принял? Больных, обожженных и обремененных семьями с детьми. Ничего, кроме своего завода, не видевших и не умеющих.

Да и когда им было уметь? Большинство алтайских заводов работало в трехнедельную смену. Это значило, что одна бригада неделю работала в день, потом неделю в ночь и третью неделю отдыхала. И за время отдыха нужно было успеть переделать массу мужской работы по дому…

Женщины занимались огородами, которые, кстати, никто официально не нарезал – при желании каждая семья огораживала столько земли, сколько могла обработать. Картофель считался чертовой ягодой – потому что из земли – и в заводских поселениях не выращивался. В основном садили капусту, морковь, лук с чесноком. Иногда – репу. Зерновые вообще никто не сеял. Понятия не имели – как это делать, да и времени на это не оставалось.

Старых, то есть относительно благополучно доживших до тридцатилетия, мастеровых и их семьи нынешний голод практически не коснулся. Мужики оборудовали кузницы и тихонько перековывали собранное по поселку железо во всегда востребованные гвозди и дверные петли. Бабы рылись в сильно увеличившихся огородах. Дети таскали из леса ягоды и пасли небольшие стада коз и гусей. Коров в Томском почти не было – где было взять время на заготовку сена?!

Хуже всего пришлось молодым и младшим. Тем, кто еще не обзавелся своей семьей и продолжал жить в казармах. И кого должны были бы кормить за счет казны. Из пятисот названных мастеровыми человек в селе таких было больше трехсот. И заботу о них пришлось взять на себя семьям старых…

Самых младших, детей десяти-тринадцати лет, забрали родственники. Они еще не были пропащими для крестьянского дела людьми. Их еще можно было попытаться чему-то научить. Но таких в селении было совсем мало.

Оставались еще бывшие приписные, а ныне лично свободные урочники. Летом они занимались обычным земледелием или охотой, а зимой отрабатывали выданную администрацией лошадь, перевозя руду с рудников на заводы. Теперь, когда рудный урок с них был снят, коней, естественно, забрали. Юргенсон хихикал, заставляя меня сжимать зубы, чтоб не брякнуть что-нибудь лишнее, рассказывая, как нынешней весной урочники пахали свои жалкие наделы на коровах или впрягая жен с дочерьми…

– …А я, знаете ли, ваше превосходительство, этому четвертиночку, тому и того поболе, добавлял. Деток, знаете ли, жалко-с. Голодом-с же помрут, коли домна не горит. Ну, там, и благодарение от крестьянушек бывало. Как же иначе-с!

– Да вы, батенька…

Господи, как его назвать-то? Скотина? Так не поймет. Он ведь действительно сравнительно добрый человек. Сравнительно с теми, кто придумал детей от живых родителей отбирать да в чад примитивных цехов совать. Революционер? Так ничего он не изменил. Подачки его – это вроде милостыни нищему на паперти.

– Да вы, батенька, социалист! – наконец подобрал я слово, оказавшееся вполне знакомым моему собеседнику:

– О! Ваше превосходительство! Я тоже в вашем возрасте увлечен был трудами месье Пьера Леру! Весьма, знаете ли, благостно… Да-с… Вот помнится, прибыли мы в одну весь, мужичков-углежогов править…

Господи-Боже Всемилостивый! Как же мне было противно его слушать! Социальная справедливость в отдельно взятом, до самых корней феодальном уделе, со слов Юргенсона, получалась какой-то… мерзопакостной. Судилище, когда мужик сиволапый, хоть и правый по закону, оставался мужиком. И от этого наказание получал на пять плетей меньше…

Конечно, я в прошлой своей жизни тоже ангелом во плоти не был. Воровал казенные деньги, облагал поборами коммерсантов, брал взятки и поплевывал с высоты своего положения на простой народ. Но я хотя бы не отбирал детей у родителей и не порол земледельцев батогами. И в то, мое время суды чаще всего решали дело в пользу властьимущих. Смазливые свиристелки – подстилки реальных папиков, в хлам пьяные за рулем дорогущих авто, – сбивали насмерть людей и отделывались условными сроками. Но это хоть какое-никакое, а наказание. Потерпевших же не пороли в гаражах, просто потому, что они не сподобились залезть на самый верх. Ну, или в постель к тому, кто на самом верху.

Конечно, постсоветская как бы демократия – тоже не идеальный общественный строй. Больше того, выборная система сама по себе провоцирует чиновников на злоупотребления. Но то, что творилось тут, в шестидесятых годах девятнадцатого века – это вообще что-то немыслимое. Все мои нежно лелеемые грезы о справедливом, заботливом царе – отце народа – разбились об айсберг отвратительнейшей реальности.

Страна Советов – тоже тот еще гадюшник. Партийная номенклатура вообще себя другим каким-то народом считала. Жила как-то по-другому, как-то сама себя судила. И все втихаря, чтоб сор из избы не выносить. Газеты вон какие красивые слова печатали. Все на благо народа… Только не уточняли – какого именно… Попал я как-то в дни студенческой молодости в квартиру одного видного деятеля. Сравнил с родительской двушкой в хрущевке…

Во времена СССР много говорилось о страданиях несчастных угнетенных американских негров. Фильмы снимали, книги печатали, как империалистические эксплуататоры издевались над тысячами привезенных из Африки рабами. Едрешкин корень, да это детский сад, ясельная группа по сравнению с миллионами крепостных русских крестьян. И пусть теперь, в 1864 году, они уже формально свободны… Только в головах таких вот, феодальных социалистов ничегошеньки не изменилось. Нельзя продать или детей отобрать? Эка напасть! Годик от голода помучаются – сами прибегут! Сдохнет пара тысяч? Какая мелочь. Бабы еще нарожают. Чай, дурное дело – не хитрое…

И так у меня сердце сжалось, так горько стало и как-то безысходно, таким темным и беспросветным мир вокруг сделался, что я минуты две мысли в кучу собрать не мог. Смотрел на что-то мне докладывающего казака – посыльного, каждое слово отдельно понимал, а все вместе как-то не складывалось.

Ну, повылезали злодейские стражники из своей «крепости», ну порубали их шашками. От меня-то чего нужно? Я, что ли, их должен опознать? Так я их прежде в глаза не видел. Бегали вчера от верховых с нагайками по полю какие-то личности в коричневых мундирах, так я лиц их не разглядывал…

Да и вообще… Оставьте меня в покое! С чего это я должен лбом в стену долбить? Господь, в своей бесконечной мудрости, дал мне вторую жизнь. Так чего теперь?! Мне каждого крестьянина ублажать? Всех спасать и в Светлое Будущее вести? А вот этакие Юргенсоны вдоль моей дороги стоять будут и мерзости свои обделывать? Так я в Иисусы не записывался!

Кое-как собрался. Было все еще… гадко. Но хотя бы мозги шевелиться начали.

– Сотник пусть мне рапорт пишет. И этого вот… господина Юргенсона в свидетели. Лолий Васильевич не откажет в такой малости. Так ведь? – Я взглянул прямо в глаза расслабившегося на солнышке горного чиновника. И, видимо, было что-то такое в моем взгляде, от чего «социалист» не посмел мне возразить. Дернулся только, словно током ударенный, заторопился нервными пальцами воротник мундирчика застегнуть, и потом только кивнул. Несколько раз подряд.

– Я проверю, – рыкнул на прощанье и легко вскочил в седло подведенной Апанасом Принцессы. – В лагерь. Утомился я.

Хотел еще добавить: «Мне еще с быдлом разговаривать». Но не стал. Не понял бы никто моего сарказма. Не могут здесь еще так к человеку относиться, как он этого достоин, а не какое положение занимает. Один я здесь такой. Неправильный.

В Томь-Чумыше вода какая-то коричневая. Такая бывает в бочках с дождевой водой, что собирают дачники для полива особенно ценных пород редиски. Казалось, вот вглядишься повнимательнее в эти струящиеся глубины, и станет видно дно. И рыбу с раками.

А еще бесконечный поток хорошо смывает дурные, тяжелые мысли. Течет и течет мимо, бесконечная, как само Время, река. И под это ее течение не получается думать о чем-то определенном. Мысли скачут, перепрыгивают с пятого на десятое. И уносят, уносят, уносят бессилие и беспросветность эпохи. И этой, жестокой и надменной, унесут, хочет она этого или нет…

Да, ты прав, Герман. Козлы они все и не достойны наших усилий. Сволочи и подонки, однозначно. Только кем мы-то с тобой, друг мой ситный, будем, если сейчас руки опустим? Если знаем, что делать и как, да не сделаем, побоимся болото это взбаламутить? Такими же жабами пупырчатыми станем и квакать станем такие же благоглупости, как тот «социалист»… А потом, в старости, если, конечно, суждено нам с тобой до нее дожить, оглянемся, и что? Посмотрим на эту заросшую мхом и обильно политую кровью страну, и что? Радостно нам от зрелища будет? Ворчать по-стариковски начнем – вот кабы я… А потом, в Чистилище… Бр-р-р-р… Еще триллион лет безнадеги и бесконечность мыслей – что я мог бы сделать…

Играет солнце бликами. Золотит слабые волны. Несет река искры света.

Крикнул слугу. Велел нести сумку с письмами. Работать нужно, а не о судьбах мира размышлять. Лапками молоко в масло сбивать, а не тонуть вместе со всеми в этом дерьме. Чтоб потом не было бесконечно горько…

Взял в руки до сих пор не распечатанные конверты. Их не так много осталось, если, конечно, не считать те полмешка, где сплошные прошения и кляузы. Четыре всего. Из МВД, МИДа, из администрации АГО – от Фрезе, и письмо Гинтара. Но, даже не вскрывая, знал, что ни в одном из них нет того, чего я действительно очень хотел бы знать. Ни слова о судьбе Николая Романова – Наследника Императорского престола. И, что самое забавное, – о моей собственной судьбе…

А, впрочем… Плевать. Поди, не казнят. Я же не разбойник какой-то. За моим Герочкой такая толпа господ приближенных ко двору имеется, что максимум мне грозящее – тихая отставка и ссылка куда-нибудь в Туркестан. Ну и что? Там тоже люди живут. И тоже можно заводы строить…

В крайнем случае есть ведь еще заграница… Хотя это уж совсем крайний случай. Там тоже не все в порядке и в двадцать первом-то веке было, а сейчас и подавно. Демократии, едрешкин корень. Кто-нибудь слышал, чтоб судили американского сенатора? Или английского пэра? У себя на родине, я имею в виду. У меня адвокат в той жизни был – ну так, на всякий случай – Иван Семенович Думбадзе. Шустрый такой мужичок, не спокойный. Родня у него по всему миру расползлась, так он каждый год на месяц-два кого-нибудь из родственников навещал. Все искал – где трава зеленее. Порассказывал как-то под шашлычок с вином. И о изгибах французской юриспруденции, и о американской адвокатской справедливости. О ювенальной юстиции в Швеции и английском прецедентном праве. Конечно, об иностранном общественном устройстве тоже говорили. Я, было, спорить кинулся, «оплот демократии» в пример приводил, пока он вопрос не задал: мол, знаю ли я – какой процент населения США имеет право голоса на выборах? Оказывается, выбрать своего президента эта страна доверяет чуть меньше чем шестистам выборщикам. Четыреста с лишним тысяч человек на одного выборщика! Прикольно, как говаривали мои племянницы. Совсем не просто в чем-то убедить двести пятьдесят миллионов совершенно разных людей. Шестьсот – совсем другое дело! Причем борются-то всего две партии. Одна за то, чтоб брать с богатых побольше налогов. А другая – чтоб не брать. Вот и вся разница. Вот вам и оплот демократии.

В Англии, примерно, то же самое, только голосует все взрослое население. Но выбор и у них не велик – снова только два варианта. Либералы и консерваторы. Первые, чтоб все отдать в частные руки, вторые, чтоб кое-что все-таки оставить…

Во Франции – чуть лучше. И выбор партий на выборах больше. Зато ничто не препятствует победе какой-нибудь национал-социалистической группировки. И, судя по «нежной любви» французского правительства к стремительно увеличивающейся североафриканской диаспоре, к тому, на момент моей смерти, все и шло.

О скандинавском капиталистическом социализме мой адвокат тоже невысокого мнения был. Случай рассказал, как тринадцатилетний сын одного его знакомого подал в суд на отца за то, что тот наказал этого гм… истца ремнем за все хорошее. И ведь выиграл, гаденыш.

Совсем, по мнению Ивана Семеныча, эта Европа скурвилась. Немцы из детских сказок слово «негр» вымарывают, французам своих девушек мадемуазелями называть запретили, в Британии отменили слова «муж» и «жена». Это теперь, едрешкин корень – партнеры. Потому как если в семье два гомосека, то как кого называть? Кто из них кто? Кто должен посуду мыть и суп готовить, а кто на диване с пивом и газетой валяться? Нехай будут партнеры! Иначе ведь и конфуз случиться может! Станет королева очередного певуна Орденом Британской Империи награждать, а этот новоявленный сэр женой окажется. Непорядок!

Понятно, что сейчас в моем новом мире еще ни о чем подобном и не помышляют. Но придут-то именно к этому! И что-то мне вовсе не хочется, чтоб мои будущие внуки-правнуки в этаком… бедламе жили.

Ха! Гера! Экий ты… фантазер! Уехать на Аляску и объявить ее суверенным государством?! Это же надо до такого додуматься! Чтоб это сделать, нужна маленькая, но хорошо вооруженная армия, с парой ракетных крейсеров в придачу. А то так они там меня и ждут, все глаза проглядели. Золота там, конечно, дофига и больше. Лет на сто безбедной жизни вполне хватит… Ну или на двадцать. Потому что потом туда прикатит бравый бронированный по уши флотец и объяснит мне, кто в доме хозяин! Не сейчас, так потом, когда геологи нефть на шельфе найдут. За нефть «оплот» и не таких самостийных к ногтю демократии придавливал.

Да и не поеду я никуда, Герман. Сибирякам я задолжал, а не ирокезам каким-то там.

Так что, Герочка! Сидим на попе ровно и молим Господа, чтоб все вышло хорошо. Авось да небось… Зачем-то же он меня твоим поводырем, парень, назначил. Видно, не мне одному тот, прошлый мой мир не нравился. Назначено мне хоть что-то попытаться изменить…

Так и просидел почти весь день на бережке. В руках нераспечатанные конверты держал да на солнечные блики на текущей воде смотрел. И думы думал.

А потом, стоило вскрыть конверт, присланный из канцелярии начальника АГО, прибежал Артемка с известием, что явился Селиван. И с ним еще человек пять грустных мужчинок.

Велел им ждать. Невместно генерал-майору к крестьянам навстречу бегом бежать. У меня в руках, можно сказать, дело государственной важности! Срочно необходимо прочесть, чего еще гадкого удумал Александр, свет-Ермолаевич с чудной, исконно русской фамилией Фрезе.

Денщик убежал. А я честно взялся за письмо горного начальника. Тфу, едрешкин корень! Фрезе пенял мне на то, что я время не выкроил с ним встретиться, будучи в Барнауле. Извещал, что в помощь мне отправил горного инженера Матвейку Басова. Мол, в исследовании утверждаемых за Империей земель рудознатец не помешает. Можно подумать, можно подумать… Предлагал на обратном пути с Чуи завернуть на недельку в горную столицу Алтая, встретиться, обсудить дела наши тяжкие. Будто у нас с ним могут быть какие-нибудь дела.

Как-то само собой и от непосредственного шефа, министра внутренних дел, Петра Александровича Валуева, письмо прочиталось. По течению, так сказать. С этим и вообще ясно, что дело темно. Какой-то лепет по поводу рассмотрения вопроса о выделении юга Алтая из числа Кабинетских земель в казенное гражданское управление. Дескать, дело сие вельми сложно и неясно. Мол, как бы чего не вышло, если бы вдруг государь наш как-то нехорошо на это взглянет. Так-то дело несомненно нужное и для страны полезное, но не посчитает ли Его Императорское величество это покушением на свой семейный удел? Это я ему должен был сказать, что ли? Он меня за Глобу Нострадамусовича Кашпировского держит, что ли? Он, едрешкин корень, за какой собачьей частью тела там кресло задом греет?

В общем, я разозлился. Хотел уже послание это инфантильно-верноподданическое порвать, да тут из конверта еще один маленький листок выпал. А на нем рукой самого министра надпись: «Конечно, дражайший мой, Герман Густавович, коли вы станете продолжать настаивать, так я прожект ваш к решению в Сибирский комитет передам. Валуев П. А.». Ха! Так это он свой хвост, как бы на всякий случай, прикрывает. Тогда понятно. Тогда другое дело. Мне-то прикрывать уже как бы и не поздно. Вылез, понимаешь, из траншеи в полный рост, с криками «За Веру, Царя и Отечество»!

Третье послание, то, что из МИДа, только подтвердило особое ко мне отношение. Так-то, по словам Германа, у них не принято в первый год службы губернаторов проверками изнурять. А тут меня официально извещали, что в Томскую губернию отправлен чиновник министерства, барон Евгений Георгиевич фон Фелькерзам с инспекцией за размещением и обустройством польских ссыльнопоселенцев. Размещение, блин?! Обустройство? Да-а-а-вай, приезжай, барон Фелькерзам. Я тебе нашу пересылку покажу. Клянусь, будет чего рассказать своему начальству. Нужно не забыть о гнилых бараках с ветхим забором еще и во всеподданнейшем отчете упомянуть. Где-нибудь рядом с описанием вымирающего от голода Томского села.

Все. Я был готов к неприятностям. Почему-то так мне и подумалось – раз староста побоялся прийти один, значит, будут отказываться от моих предложений. И мне не останется ничего иного, как бросить их тут на произвол судьбы. Не кормить же мне их бесплатно по гроб жизни! Поди, догадаются разбежаться по более благополучным местам.

Аккуратно – это уже Герина немецкая педантичность виновата – сложил письма по разным кармашкам сумки. Одни – для моего личного архива. Другие в канцелярию губернского правления.

Проверил, как сидят пеньки капсюлей на шпыньках запальных камор. Мало ли. Что-то часто в меня стали стрелять. Прям, обидно. И ведь, что характерно, я-то сам уже с месяц не то что никого не убил, а даже и не выпалил ни в кого! Но нет. Так и норовят моей слабостью воспользоваться…

Из лагеря тянуло вкусным запахом ненавистной походной каши. В животе забурчало. Эх, упругих пельмешиков бы с маслицем и перцем. Ножку куриную с золотистой поджаренной корочкой. Щей горяченьких со сметаной. И булочек. Маленьких, кругленьких, пухленьких, посыпанных сахарной пудрой и корицей…

Зря подумал. Там люди ждали, а меня тут слюней полон рот. Кое-как справился, проглотил. Не плеваться же. Это святое. От мыслей благостных, а не от отвращения. Такое на землю выхаркивать – грех.

– Ну? – полуобернулся к мужикам, передавая ношу Артемке. Не хотелось размусоливать. Нет, так нет. Да, так да. Бегом собираться. Время не ждет.

– Благодарствие мы, вашество, от общества томского принесли, – поклонился Селиван. Остальные чуть отстали, но зато склонились гораздо глубже. – Благослови тебя Господь, барин, за то, что дозволил самим решить, как нам дальше жить-поживать.

Опа-на! Это они за право выбора, что ли, благодарят?! За неотъемлемое право каждого свободного человека?

– Вы свободные люди, и не мне вас принуждать, – внутри себя тихонько хихикая, строго сказал я. – Будет воля помереть тут всем с голодухи, я препятствовать не в силах.

– Так и общество наше порешило, – кивнул староста. – Грех это, самим себя голодом морить, когда барин иное сулит. Потому согласные мы. Только опасаемся в осень глядючи с мест баб с ребятишками срывать. Дозволь их тута покаместь оставить. А мы артельно, где укажешь, там и работу работать станем.

А я чего? Мне же и забот меньше. Припасов, что я из Тугальского привез, им до весны точно хватит. С летом и переедут. Все равно в Бийск баржи со ссыльными пойдут. Вот обратно все оставшееся население Томского и вывезут…

Ночью прошел первый осенний дождь. Холодный, с сильным, пронзительным ветром, он легко трепал плохо закрепленные крылья палаток, пробирался внутрь и выдувал из-под одеял остатки тепла.

Весьма непросто спать, когда все тело дрожит от озноба. Не было бы этой мерзкой падающей с неба воды, казаки развели бы костры. Как это замечательно, когда сухо и хотя бы один бок пригревает веселое пламя…

Но лило так сильно, что посылать кого-то в это мокрое безумие показалось преступлением против человечности. Пришлось напяливать на себя три комплекта одежды, укрываться поверх одеяла еще и толстой попоной, сворачиваться в позу эмбриона и пытаться унять дрожь.

Утром любопытное, выглядывающее в разрывы облаков, солнце быстро подсушило траву и ткань палаток. Перекусили холодной, оставленной с ужина пищей, собрали лагерь и тронулись в путь. Пятидневное стояние на Томь-Чумыше благополучно завершилось.

Заводские мужички все-таки сумели найти пять штук подвод, на которые сложили инструменты и личные вещи. Лошадки, запряженные в телеги, не были, конечно, победителями скачек в Дерби, но и не показались мне заморенными клячами. Обычные такие коняги, в меру упитанные, слегка лохматые и выносливые. Во всяком случае, наш разросшийся караван не сильно задерживали.

Шестьдесят верст до Кузнецка – невелика даль. Я всерьез полагал, что к вечеру седьмого сентября или, в крайнем случае, до обеда восьмого, в день Рождества Пресвятой Богородицы, мы должны были войти в столицу округа.

Селиван остался в селе. Кто-то же должен был присмотреть за остающимися на всю зиму без кормильцев семьями. Ну и приготовить массовый весенний исход на север. За Томское я не переживал. Во-первых, мы со старостой подписали договор. Я, как Герман Густавович Лерхе, частное лицо обязался предоставлять артели работу, с определенным жалованьем каждому, в зависимости от навыков и опыта, и не более чем, двенадцатичасовым рабочим днем. А также обязан был снабдить артельщиков и их семьи жильем. Они должны были работать там, где я скажу, и в течение пяти лет полностью погасить задолженности, состоящие из двух с половиной тысяч, истраченных на продовольствие, а также все расходы по их доставке к месту работы.

Во-вторых, Томскому старосте было выдано грозное послание ко всем гражданским чиновникам, вздумавшим посетить наполовину обезлюдевшее село. От имени действительного статского советника Лерхе, исправляющего должность начальника Томской губернии, конечно. Этой бумагой я, мягко говоря, рекомендовал излишне любопытным на чужой каравай рта не разевать. В крайнем случае, Селиван должен был немедленно слать гонца в Кузнецк, к надворному советнику Василию Ивановичу Андрееву, тамошнему городничему, которого я надеялся вскоре проинструктировать.

Бумаги – это, конечно, хорошо. И что дело сдвинулось-таки с мертвой точки – тоже. Но пока село не скрылось за поворотом, я все ждал чего-то, какой-то подначки, пакости от Судьбы, способной помешать предприятию. Потом только на околице Березовки – деревни с последней перед Кузнецком почтовой станцией, забрасывая вещи в опостылевшую палатку, вдруг понял: похоже у меня все-таки будет железоделательный завод! Самое главное – люди, рабочие, опытные в обращении с расплавленным железом, у меня уже были. Оставался совершеннейший пустяк – обзавестись администратором, сведущим в современных способах плавки. Ну, а потом понадобятся деньги. Много-много денег, которые, как я полагал, не откажется вложить наш, с Асташевым, новый банк.

Ужинать, на свою беду, отправился в почтовое отделение. От одной мысли о походной каше морда лица кислой становилась. Супчика хотелось и курочку жареную, а не эту размазню, с одного бока подгорелую, с другого недоваренную…

Безсонов, пара конвойных и я. Собрались да и поехали.

И у самой станции встретились с посланным из Барнаула гонцом в форме фельдфебеля Барнаульского батальона. Тот, как меня увидел, аж лицом посветлел:

– Ваше превосходительство! – кричит и пакет протягивает. – Какое счастье, что Господь дозволил мне вас именно сейчас найти!

– Что случилось, любезный? Что за пожар?

– Так точно! Ваше превосходительство! Пожар! Как девятнадцатого гауптвахта полыхнула, так и пошло-поехало! И через день, и через день снова и снова. По Томской да Петропавловской, в окружении собора. Последний раз аж двадцать восьмого зажглося. Их благородие, господин майор, велели передать, что до шести десятков домовладений пришло в негодность. Да все дома этакие видные адский пламень выбирал. Всех горных начальников да полиции со стражей командиров усадьбы по-извел. Страх и ужас! Сгорело-то людишек всего ничего. У Фрезе из дворни кто-то, да у Платонова конюх угорел. Богданов, Петр Иваныч, товарищ начальника который, тот еще до беды семью на дачи вывез. И ведь как знал – той же ночью и его подворье полыхнуло!

– Странно, – сказал я, в душе тихонько злорадствуя над несчастьем, как-то удивительно избирательно, постигшим верхушку горной администрации. – На поджоги смахивает.

– Так точно, ваше превосходительство! Вот и их превосходительство Александр Ермолаич так решить изволили. И на поляков, что в наш полк летом зачислены были, указал. Мол – заговор! Под это самое и жандармов из Томска вызвали. Вот как штабс-капитан Афанасьев с поручиком Карбышевым прибыли, так и вас, ваше превосходительство, велено было сыскать и в горную столицу пригласить.

– Зачем? – разворачиваться, бросать артельных мужчинок и мчаться в логово Фрезе совершенно не хотелось.

– Так ить, сие мне не ведомо, ваше превосходительство? Не могу знать!

– Ладно. Разберемся… – Вытащил пятирублевую ассигнацию, сунул в ладонь покрытому грязью и пылью с ног до ушей сержанту. – Обратно можешь не торопиться. Службу ты, голубчик, уже справил. Отдохни, вымойся, и после только, тихонечко домой. Понял ли?

– Как не понять, ваше превосходительство… Так точно, понял!

– Ну и славно…

Аппетит как корова языком смахнула. Едрешкин корень! Если Карбышев уговорил сурового штабс-капитана пригласить меня для участия в следствии, значит, на то должны были быть весьма веские причины.

Чуточку дрожащими от раздражения пальцами неряшливо вскрыл пакет. Впился глазами в писанное аккуратным Мишиным почерком послание. Пробежал вступительную часть, пока не дошел до конкретной информации. «Пожары 19 августа истребили лучшую часть Барнаула и несколько строений в других частях. 19 августа сгорело девять домов, принадлежащих разным лицам, 23 августа – сорок домов со службами. Несчастья возобновлялись еще 5 раз». Ну, это я уже знал. Дальше-дальше! «По утверждению начальника Алтайских горных заводов, граждане Барнаула, раздраженные частыми последствиями очевидных поджогов, подозревали злоумышленниками находящихся там на жительстве политических преступников как лиц, не довольных правительством. Господин А. Е. Фрезе настаивает также на том, что общий голос народа подозревает в этом поляков. Напуганный народ, находящийся в страхе и беспокойстве, до того озлился на этих поляков, что намеревается разорвать первого попавшегося поляка или бросить в огонь при первом же пожаре».

Конечно, кто-то же должен быть виноватым! Не горная же стража или, того пуще, администрация с полицией Барнаула! А чтоб политический сыск не возражал – давайте придумаем как бы заговор.

«Начальствованием горного округа, силами подчиненных им полицейских сил Барнаула, был проведен предварительный сыск, коим было обнаружено, что у одного из политических ссыльных, Александра Мокроницкого, замечено особое старание иметь свидание с товарищами из числа служащих в № 10 батальоне… Мокроницкий и Кароль Войникас главным образом обвиняются в злоумышленных поджогах как подстрекатели и наниматели к сему преступлению. Обвинения эти заключаются в совершившихся тайных переговорах их между собой посредством записок, а подробнее на словах передаваемых одного к другому через рядового из политических преступников Юзефа Быстрановского относительно поджогов. При обыске у Мокроницкого были найдены стихи возмутительного сочинения. Кроме того, при аресте вышеупомянутого на его квартире был задержан и препровожден в особую казарму Дионисий Михайловский, прибывший из Бийска. Барнаульским следствием утверждается, что Михайловский явился в Барнаул, дабы наладить связи с тамошними заговорщиками».

Мой лекарь?! Арестован?! Они что там… совсем… оборзели?! Порву, как Тузик грелку! Если хоть один волосок упадет с плешивой головы моего начальника Бийской больницы, лично Фрезе кадык вырву! «Мокроницкому, Быстрановскому и другим полякам запрещено отлучаться по вечерам из своих домов. Ссыльные, зачисленные рядовыми на службу в 10-й Барнаульский батальон, были взяты под арест в особую казарму. Штабс-капитан Афанасьев, приказом томского штаб-офицера, назначен вести сыск. В связи с чем, испрашивает о возможности прибытия в горную столицу Алтая исправляющего должность начальника Томской губернии. Дабы известия, выявленные проведенным следствием, могли скорейшим же порядком облечься в судебное разбирательство и виновные понесли заслуженное наказание».

Ай да Миша, ай да сукин сын! Каков молодец! Нет у жандармов ничего на поляков. А вот что-то другое – есть. Подозревают они уже, кто и как там чего запалил. Кто в чем виноват, а на кого просто собак решили свешать. И им нужна политическая поддержка, чтоб вызволить из-под каторги невиновных и настучать по носу злодеям. И к кому кроме меня они еще могли обратиться за помощью? У кого еще из всей сибирской чиновничьей братии хотя бы нейтральные отношения с жандармами кроме меня? Да и кто из томского губернского правления способен противостоять авторитету генерал-майора Корпуса горных инженеров, начальника АГО, Александру Ермолаевичу Фрезе? Опять – только действительный статский советник, Герман Густавович Лерхе. Значит, нужно ехать.

И доктора, старательно обгоняющего свое время, нужно из-под ареста вытаскивать. Поди, не мальчик уже по казематам таскаться. Не дай Бог, заболеет. Где я еще такого человека найду? Вот приеду и первым делом заставлю Карбышева освободить Дионисия Михайловича. Миша мне вообще-то должен. Вот и пусть…

– Астафий Степанович? – позвал я сотника, разглядывающего чьих-то коней у коновязи. У моего конвойного командира было две страсти – лошади и пистолеты. Так что пришлось обождать пару минут, пока богатырь отыщет в себе силы оторваться от созерцания прекрасных животных. – Прости, но не придется тебе отведать местной кухни. Дела такие, господин Безсонов, закрутились, что нет у нас времени на пустяки. Бери своих казачков, и скачите в деревню. Закупите кур там каких-нибудь или еще чего-то такого, что можно будет сегодня приготовить, а завтра дорогой на ходу кушать. И наймите повозки, все что найдете. Чтоб наших мастеровых рассадить. Кровь из носу, должны мы завтра к полудню в Кузнецке быть!

– Так ить, тридцать пять верст, Герман Густавович, – рука здоровяка дернулась к затылку. – Это жеж как гнать-то придется…

– Придется – будем гнать. Кони потом отдохнут. А коли опоздаем, могут хорошие люди пострадать.

– Да к чему такая гонка, ваше превосходительство? – удивился сотник. – Случилось чего в Кузнецке?

– Случилось, Степаныч. В Барнауле. Ты вот после Рождества Богородицы на насадах с мужичками в Томск поплывешь, а я к черту в зубы, в Барнаул. Пламя тушить…

7. Ветры Барнаула

В начале лета 1864 года войска командующего Оренбургской экспедиции полковника Веревкина и подразделения командующего Сибирским отрядом, полковника Черняева, вошли в соприкосновение. Овладев кокандскими крепостями: Туркестаном, Чимкентом и Аулиэ-Ата, они соединили Сибирскую и Сырдарьинскую оборонительные линии и двинулись в глубь Средней Азии. Из нескольких захваченных и пары вновь построенных укреплений была образована новая передовая Кокандская линия.

Между тем, на северо-западе Китая, в провинции Синьцзянь разгоралось пламя мусульманского мятежа. Бунт перекинулся уже на города Кашгарии и затем и в Илийский край. 30 июля 1864 года наместник провинции Синьцзян, Мин И, направил генерал-губернатору Дюгамелю послание с предложением вернуть эмиссаров и продолжить переговоры о границе. И в первых числах сентября переговоры в Чугучаке возобновились.

Цинские уполномоченные попытались все же отстоять права Цинской империи на территории чуйских двоеданцев, заявляя, что теленгиты «более зависимы от Китая, чем от России, и по своим нравам более китайцы, чем киргизы». Однако эти аргументы не оказали никакого влияния на русских представителей, информированных Дюгамелем о существовании русской крепости с крепким гарнизоном в Чуйской степи и разгроме про-китайского восстания чуйских туземцев. В ответ на претензии китайских дипломатов были сделаны предложения, в конце концов, удовлетворившие обе стороны. Проект положения границы лишился вычурных изгибов, рубеж выровнялся, а полоса богатой пастбищами земли на ручье Богаты была объявлена нейтральной, и свободной для торговли зоной.

Двадцать пятого сентября, к тому времени, как я разглядывал медленно и трудно ползущий от Барнаула на наш, правый, берег паром через Обь, в Чугучаке был окончательно согласован и подписан долгожданный протокол. Согласно его положениям, кроме всего прочего, Китай, а потом, в будущем, и Монголия навсегда лишались прав на богатейшие Агзам-Озерные месторождения серебра. Чуйская степь, плато Укок и южный берег озера Зайсан были окончательно закреплены за Российской Империей.

Конечно, тогда я всего этого еще не знал. Но настроение все равно было превосходным. Пусть кому-то это покажется циничным, но я откровенно радовался постигшим горных начальников несчастьям. Барнаул отсюда, с другой стороны великой сибирской реки, казался полностью выгоревшим. Уничтоженным. Как Сталинград сто лет спустя…

Я прекрасно осознавал, что с возвращением, так сказать, в лоно цивилизации вынужден буду окунуться в мир политики, с ее интригами, скользкими отношениями, лавированием и поиском компромиссов. Что мое большое путешествие окончено. Что впереди, там за рекой, ждет меня бездна работы. Переговоров, согласований и уговоров.

Только отчего-то это меня тогда совершенно не пугало. В конце концов, я профессиональный чиновник, а вовсе не кризисный менеджер, не путешественник и не полководец. И то, чем я занимался с мая по сентябрь, – совершенно не характерная для меня деятельность.

И все-таки в пути я ловил себя на мысли, что будет жаль расставаться с дорогой. Снова заключать себя, как в тюрьме, в тесном кабинете. Отгораживаться целым батальоном конвойных, столоначальников и секретарей от удивительных, ярких и таких настоящих людей, живущих в моем краю. Тех, что раньше воспринимались всего лишь статистическими единицами, этаким виртуальным народом, во благо которого все мои усилия…

В городе царил тот, что ни с чем иным не спутаешь, запах сгоревшего домашнего уюта. Почему-то прежде обитаемое пепелище пахнет совершенно иначе, нежели прах сожженных дров. Какой-то горьковатый привкус появляется, словно разрушенные надежды могут быть каким-то образом почувствованы.

Я, конечно, ожидал некоторых затруднений с размещением отряда в «подкопченном» Барнауле. Однако в действительности это оказалось самой настоящей проблемой. В единственной на всю столицу горного округа гостинице свободных мест не оказалось, а требовать выселения сразу нескольких семей погорельцев мне показалось неприличным.

Постоялые дворы, все шесть, оккупировали собранные по округе крестьяне. Похоже, их мнения никто не спрашивал – входы-выходы охранялись солдатами десятого Барнаульского батальона. Наверняка горная администрация уже приступила к разборке сгоревших строений, обеспечив таким экзотическими способом себе дополнительные рабочие руки.

Оставалось или искать еще не сданную в наем часть чьей-нибудь усадьбы, или, сделав морду кирпичом, внаглую заявиться к Фрезе. Как горный начальник, он имел право жить в шикарном двухэтажном каменном особняке на Московской улице. Я знал, что он не посмеет мне отказать. Другой вопрос – хочу ли я хоть сколько-нибудь зависеть от капризов такого хозяина?

С арендой жилья тоже было все не слава богу. Начать хотя бы с того, что вернулся я в Барнаул, имея с собой рублей сто с мелочью. Письмо Гинтару, у которого на хранении оставались мои наличные капиталы, отправил еще из Кузнецка и надеялся вскорости получить ответ. Но где-то жить и что-то есть нужно было уже сейчас.

Конечно, для любого крестьянина этого времени сто целковых – гигантская сумма. Гораздо больше, чем он зарабатывает лет за пять. Но ведь ему и не нужно приводить в порядок дорогущее, приличествующее действительному статскому советнику, платье. И арендовать помещение, минимум метров в сто квадратных, не нужно. Я уж не говорю о необходимости кормить тринадцать здоровых, увешанных оружием мужиков с их лошадьми. Так что я рассчитывал, наличествующих капиталов хватит едва ли на неделю…

В конце концов, не шнырять же нам было по всему городу в поисках пристанища! И я отправился к дому Степана Ивановича Гуляева, прямо у паромной переправы за пятак наняв шустрого пацана в проводники, и помолясь, чтоб ветер странствий не унес этого замечательного человека куда-нибудь в глубины Алтая.

По Большой Тобольской улице поднялись от реки к Московскому проспекту с пешеходным бульваром посередине. Обогнули дом начальника АГО и по Петропавловской, держа курс на колокольню Петропавловского собора, выехали на шикарную по меркам Сибири Демидовскую площадь.

Похоже, Барнаульский горный госпиталь и здание Томского губернского присутствия строили по одному проекту. И красили из одной бочки. Дома были похожи, как двое из ларца. А вот здоровенный свеженький каменный корпус с романскими арками окон, который я принял за какую-нибудь школу или гимназию, оказался Алтайским горным правлением. Причем начинали его строить именно, как я верно догадался, для горного училища. Только Фрезе решил, что столь большое строение для сотни кадетов будет великовато.

С третьей стороны, придавленное собственным весом, расплылось одноэтажное здание Инвалидного дома. Портик с классической крышей и греческими колоннами были достойны храма какому-нибудь античному богу, а вся остальная постройка представляла собой неимоверно вытянутую вдоль площади избу.

От реки, монументально и градообразующе, площадь ограничивали цеха сереброплавильного завода. Ну и обелиск с барельефом Демидова в центре. Если не присматриваться, не обращать внимания на все еще не убранные кучи строительного мусора, на серые от грязи окна дома Инвалидов, на жирную грязь и навозные кучи под ногами, то легко было себе представить, что стоишь не у черта на куличках, в четырех тысячах верст от Москвы, а где-нибудь на окраинной площади Санкт-Петербурга. Сильно не хватало мостовой. Или хотя бы асфальта…

Тихонечко, шагом, чтоб не поднимать в воздух облака пыли, выехали на Иркутскую.

Та ее часть, что была ближе к центру, к Демидовскому столбу, пожарами оказалась не затронута. Знакомая уже по Томску, деревянная, с украшенными прихотливой резьбой, двухэтажными пряничными домиками, улочка. Клены и березы вдоль разъезженной до колеи дороги. Веселая травушка-муравушка вдоль заборов. Сирень в палисадниках. Другой мир, другой город. Провинция, трогательная и настырная в попытке прыгнуть выше головы.

Наконец нашли дом Гуляева. Вваливаться сразу во двор посчитал неправильным и отправил на разведку Артемку. Тот отважно открыл не запертую дверь и отправился в глубину дома. Слышно было, как казачок кричит «ваше высокоблагородие»!

Не пробыв внутри усадьбы и пяти минут, денщик выскочил и, как-то боком, судорожно сжимая рукоять шашки, подошел.

– Что там?

– Боязно мне, вашество. А ну как этот… перекинулся?

– Чего?

– Там, ваше превосходительство, чучелы везде сидять. Дохлые вроде, а зенками так и зыркают! Не иначе, хозяин тутошний – колдун и зверев тех заморозил. А можа, и сам в кого перекинулся, штоб, значицца, нас к себе завлечь.

– Это все? – веселился я.

– Ну, там, Герман Густавович, исче камни везде. И на камоте, и на полках валяются. Мнится мне, есть и блескучие як золото. А в дальней горнице в штофах стеклянных что-то варится и булькает.

– А сам хозяин чего же?

Артемка выпучил глаза и развел руками.

– Не видать, ваше превосходительство.

Еще раз хихикнул, глядя на испуганную рожицу молодого казачка, и спрыгнул с лошади. Поймал себя на мысли, что получается теперь это у меня легко и непринужденно. Как у прирожденного кавалериста. Ну, быть может, и не совсем как у казаков, но уж точно лучше, чем у меня же полгода назад.

– Коней во двор заводите. И сами там ждите. Артемка, за мной. Посмотрим на твои чучела…

– Тфу-тфу-тфу, – сплюнул тот через левое плечо и перекрестился. – Нету там моего. Звери только…

Сумрачные сени, с заставленными бочонками и коробками углами. По-сибирски широкая, с низкой притолокой, дверь из толстенных – медведя выдержат – досок. Дом старый. Бревна благородного, темно-коричневого, с каким-то маслянистым блеском, цвета. Нижние венцы толще, темнее и явно из другого сорта древесины. Но вряд ли строение сохранилось с тех времен, когда по этим местам еще дикие животные бродили. Значит, просто иначе здесь строить не умеют. Пришла артель рукастых мужичков с вострыми топорами и срубили по-старинке, как деды и прадеды строили.

Горница. Она же – прихожая и гостиная. Стол с белой скатертью, комод – действительно заваленный образцами камней и серыми, неприглядного вида, «колобками» чернозема. Очень много книг. Простенки между окнами, внушительный книжный шкаф, полки-полки-полки на каждом свободном месте стены. Расставленные в одному хозяину ведомом порядке книги. Большие и маленькие форматы – вперемежку. Сразу понятно – не для красоты, не для утверждения образованности владельца. Ими пользуются, читают. В некоторых торчат закладки – веточки, сухие листья, веревочки какие-то…

Чучел оказалось не так уж и много. У страха глаза велики – так, кажется, говорят? Тем более что крупных животных в этом «музее» и не представлено было. Горностай, ласка, соболь, хорь, лисица. Несколько разных сов. Пара хищных – понятия не имею кого – ястребов, что ли?

На подоконнике, в медном блюде – горка светло-серого крупнозернистого, похожего на соль, порошка. Поверх – угловатый, с прямыми углами сколов – пирит. Золотая обманка. Сколько пацанов, приняв его за драгоценный самородок, хватало потными руками? Пот и пирит – химический, долго не заживающий, ожог – первый урок прикладной химии.

Попробовал «соль» на язык. Селитра! Непонятно, чего хотел добиться хозяин, соединив с ней золотистую обманку, в химии я дуб дубом, но оба вещества совсем не добрые.

Беленый монумент печи голландки. Вдоль нее – проход в глубину усадьбы и лестница наверх. Идем с Артемкой дальше. Топаем громко. Вдруг Степан Иванович прилег отдохнуть?! И где, спрашивается, слуги? Ни за что не поверю, что этакую домину возможно обиходить без прислуги.

Денщик осмелел, на меня глядя. Шашку свою рукой придерживает, чтоб о мебель не билась, но за рукоять не хватается. Стыдно, должно быть, стало пугаться, когда командир не боится. Шел следом, головой вертел. Только прикасаться к чужим и непонятным вещам все равно опасался.

В устроенную рядом с кухней лабораторию входить не стали. Заглянули с порога, убедились, что ни одной живой души там нет, и вернулись к лестнице.

На втором этаже наверняка располагались спальни, и я замер на минуту, размышляя, стоит ли туда соваться. Мало ли. Вдруг там найдется кровать неубранная с ночи или еще чего-нибудь в этом роде. Не хотелось смущать хозяина…

На счастье, и не пришлось. Оглушительно, словно выстрел пушки, бабахнула входная дверь. Вздрогнули и задребезжали стекла в оконных рамах. В солнечных лучах взвились фонтанчики пыли из половиц. Артемка пискнул и в один миг оказался у меня за спиной. А я, к стыду своему, тоже несколько ошарашенный, схватился за ребристую рукоятку револьвера.

– Какое непотребство! – воскликнул седой, с совершенно горьковскими, густыми и обвислыми усами, весь какой-то выпуклый пожилой господин, останавливаясь у стола в гостиной. – Жандармы! Везде эти жандармы! Какое… Жандармы сыск учинят?! Им-то что проку в том сыске?! В кандалы заковать кого ни попадя или в солдаты забрить – это они могут. А сыск-то им на кой?!

– Гм… Простите великодушно, – прерывая продолжающийся с кем-то невидимым спор незнакомца, выговорил я. – Вы, не Степаном ли Ивановичем Гуляевым будете?

– Ага-а-а! – жизнеутверждающе и отчего-то радостно вдруг воскликнул тот, разглядев нас с Артемкой. – А вот и вы! Споро вы… Я полагаю, господа… господин из жандармского корпуса по мою душу?

– Нет, Степан Иванович, – вынужден был огорчить я замечательного ученого и краеведа. – Но я тоже горю желанием встречи с офицерами из томской жандармерии.

Гуляев вскинул густые, богатые брови, как бы предлагая мне таки представиться.

– Герман Густавович Лерхе, исправляющий должность начальника Томской губернии, к вашим услугам. Простите за невольное вторжение…

– Ага! – снова обрадовался хозяин усадьбы. – Так даже лучше! Вы, значит, ваше превосходительство, также на судилище прибыли?

– Судилище?

– Ну как же, как же! Несчастных ссыльных во всех грехах тяжких обвинили. Мещан еще барнаульских, кто полякам жилье сдавал. И даже ребенка, сынишку малолетнего аптекарского губернского секретаря Колокольникова под арест уволокли! Дескать, малец письмена шифрованные злодеям носил. Какая, право, глупость! Этак каждого доктора, что рецепты на латыни в аптеку отписывает, можно в кутузку волочь! А Михайловского-то?! Замечательный же, гениальный, светлой души человек! И его – туда же. И еще смеют мне утверждать, дескать, жандармы разберутся…

– Степан Иванович, – строго сказал я, догадавшись, что хозяин сейчас продолжит свой спор с неведомым собеседником. – Прошу вас. Успокойтесь. Давайте вот, сядем, и вы мне все подробно расскажете. Особенно то, что касается Дионисия Михайловича.

– Ага, – тряхнул усами Гуляев и, резко выдернув стул из-за стола, рухнул на сиденье. Пришлось мне, не дожидаясь приглашения, садиться тоже. Артемка встал за спиной. Похоже, он все еще побаивался громогласного ученого.

– Итак?

Итак, вот что удалось выяснить. Двадцать второго августа, в город из Бийска приехал мой добрый лекарь, Дионисий Михайлович Михайловский. Получив записки с воспоминаниями о якобы читанных мной иностранных трудах по медицине, он развил бурную деятельность. Откуда только силы взялись! Вроде всего ничего времени после нашей встречи прошло, а он успел вычертить план будущей больницы, обдумать и составить список требующегося для лабораторий и аптеки оборудования, и наметить основы штатного расписания. Прихватив эти бумаги, отправился в горную столицу.

Все совершенно логично! Михайловский, будучи врачом от Бога, все-таки весьма далек от архитектуры, и ему требовались исправления инженера к проекту здания. Ближайшее место, где он мог получить нужные консультации, это Барнаул. Тем более что и часть инструментов, микроскопы и лабораторную посуду здесь приобрести не проблема. А горное училище выпускает гораздо больше молодых людей, чем требуется для горной администрации. Быть может, он планировал кого-то увлечь работой в новой лечебнице…

Юзеф Быстрановский, сосланный из Вильно на юг Западной Сибири, устроился служить при провизорской в Горной аптеке. Молодой человек изучал медицину в Варшавской главной школе, но окончить курс наук не успел.

В Барнауле, при аптеке, существует аптекарский сад. Ну, скорее – огород. Ибо выращивают в том «саду» лекарственные растения, а не яблоки с грушами. Вот именно этим огородом молодой поляк и увлекся. На чем и сошелся со Степаном Ивановичем, также изучающим свойства алтайских трав. А потом, после приезда Михайловского, и со старым лекарем, который, исходя из моих записок, также планировал начать культивировать некоторые местные травки.

– Нет, ну каков молодец! – кричал Гуляев, заставляя меня морщиться от боли в ушах. – Вы только представьте! Он утверждает, что некоторые виды хлебной плесени обладают противомикробным действием! Вы, ваше превосходительство, хоть можете себе представить, во что это может вылиться?

– Да, – крикнул я. Это был единственный способ вклиниться в его монолог. – Я могу. А вы?

– Ага-а-а-а! А я… Что вы сказали?

– Если получится выделить и научиться выращивать эти виды плесени, мы получим прекрасное средство от любых воспалений.

– Господи! – придавил выпуклые усищи выпуклой же, пухлой рукой ученый. – Господи Боже Всемилостивый! Неужто Ты сподобился дать нам образованного начальника?!

– Полноте, Степан Иванович. Вы меня смущаете.

– Ничуть, ничуть, дорогой Герман Густавович. И это замечательно! За-ме-ча-тель-но! – ученый и по совместительству горный чиновник – коллежский секретарь, и советник Пятого отделения по делам частных золотых приисков – откинулся на спинку стула. – Сам Господь привел вас к моему скромному дому…

– Господь… Да… Я смел надеяться, что вы не откажете мне с моими людьми в постое… На время, достаточное для разбирательства с этим… делом.

– Ага… – Сколько значений может быть у простого слова, если говорить его с разными интонациями! – Вот значит как. Ну, чтож. Почту за честь. Жаль только я прислугу отпустил… Надзиратели до полутора рублев в день разбирателям пожарищ платят. Вот и мои… испросились. А повариха-матушка в собор отправилась. Они там снопами ржаными да рябиной к Покрову прибирают…

– Артемка? – тихонько позвал я казака, не отрывающего глаз ото рта разглагольствующего ученого. – Двоих на рынок за продуктами. Апанас выдаст червонец. Кто там у нас кашеварит? Пусть на кухню идет. Чай, и чего-нибудь поесть пусть готовит. Остальным – коней прибрать и отдыхать. На крыльцо – конвой.

– Так точно, ваше превосходительство, – так же негромко ответил казачок и умчался.

– Мне сообщили, кроме господ Быстрановского и Михайловского, арестованы еще… – я сверился с письмом Карбышева. – Еще Мокроницкий и Войникас. Это что за люди?

– Солдаты, – одним словом отделался Гуляев. – Только с неделю назад еще троих в казарме заточили. Мещан Юрасова с Чернегиным и дворянина Ванятку Бутковского.

– Ванятку? – удивился я. Странно было слышать, чтоб взрослого человека, да еще и дворянина, так называли.

– Ага. Юродивый он. Вырос в сажень, а разума едва-едва. Сестрицу его, Карину Петровну, из-под Варшавы выслали, вот и он с ней.

– Юродивого и арестовали?

– Так это Николаю Филиппычу Тихобаеву, городничему нашему, щеголевские приказчики выдали, что видели, дескать, Ванятку как раз перед пожаром возле усадьбы.

– Щеголев – это у нас кто?

– Пелагея Ивановна-то? Щеголева? Купчиха наша первогильдейская. Крупяные мельницы у нее и артелей несколько на приисках. Поговаривают, чуть ли не в двести тысяч капиталов. Усадьба ее амбаром к каретному сараю коллежского советника Константина Павловича Платонова выходит. А как полыхнуло, то оба домовладения-то и погорели. Потом уже ветер и дальше разнес. Александра Ермолаевича и братьев Пранг дома занялись. Остальные-то в другой день подожгли…

– Остальные?

– Бухгалтера Сохинского, инженеров Давыдова и Рекса. Третьим днем и за купцов принялись. Басинские хоромы и зуевские. Оттуда и на иных задуло.

– А мне вот сообщали, что пожары с гауптвахты начались.

– А-га? То-то пожарная команда с полпути от платоновского дома развернулась. Сперва колокола ударили, что Щеголиха горит, после уже – гауптвахта. Обыватели наши, Герман Густавович, оттого в панику и ударились, по дачам разбежались, что показалось им, будто город со всех сторон сразу подпалили…

Сильно пожалел, что не было тогда со мной Варежки. Со слов ученого выходило, что город подожгли несколько не связанных между собой злодеев. Потом уже, в другие дни, чья-то «хорошая» мысль пришла в голову еще одной группе чем-то обиженных и оскорбленных. И пошло – поехало. Шестьдесят с лишним домовладений и две казенные постройки – пресловутый символ крепостничества – гауптвахта, и расположенная вовсе в стороне от основных очагов возгораний конюшня Барнаульской пожарной команды. Ирония судьбы…

– Ага, – невольно передразнил я Гуляева. – Ветер, говорите… А где жандармы-то заседают? Куда мне ругаться ехать?

Прибывшие в Барнаул офицеры политической полиции обосновались в местном, конечно же – горном, полицейском управлении. Только никуда я в тот день не поехал.

– Баньку, ага? Ваше превосходительство? – допивая приготовленный моими казаками чай, предложил хозяин. – А уже завтречки с утра и за дознание свое приметесь. Поди, не в крепостном каземате Шлиссельбургском наш любезный Дионисий Михайлович пребывает. В казармах солдатских. Чай, ему-то, крепостному лекарю, не привыкать…

Против баньки я возражений не имел. Забыл уже, когда и баловал березовыми веничками свое новое тело.

– А после мы с вами, Герман Густавович, наливочки на травках моей отведаем. Или пива? Пиво барнаульское весьма недурственно. Там вы и о походе своем на Чую расскажете. Ходят, знаете ли, слухи, будто бы вы там целую армию цинского наместника разбили…

Жарко протопленная парилка, пара исхлестанных до голых прутьев веников, влажный и тяжелый квасной пар. Потом холодное, до зубной ломоты, пиво. Сначала в охотку – большими глотками. Потом уже – смакование янтарного, с еле уловимым привкусом меда, напитка. И мясо. Не то, плохо прожаренное на костре, жесткое, что приходилось заставлять себя проглатывать. Нет! Это – под нежно-желтой сырной корочкой и со сливочной подливкой. Тающее во рту и заедаемое рассыпчатой вареной картошечкой, посыпанной зеленым лучным и укропным прахом.

Это кухарка, как нельзя кстати вернувшаяся из собора, расстаралась. Маленькая, моему Безсонову, наверное, едва до пояса бы достала макушкой, шустрая старушка, с добрыми морщинками у глаз, сумевшая каким-то невероятным образом в один миг настолько внушить почтение суровым казакам, что они ее иначе как матушкой и не называли.

– Ага-а-а! – сказал потом тоном Пятачка, сообщающего кенгурихе о пропаже Крошки Ру, Гуляев и торжественно поставил на скатерть четверть с темно-золотистым напитком.

– Что это, Степан Иванович? Неужто…

– Она, – с дрожью в голосе кивнул тот. – На травах. Нектар. Уж на что Василий Васильевич слаб на застольную беседу, а и он, отведав, весьма и весьма лестно отзывался.

– Василий Васильевич?

– Ага. Профессор Радлов. Он ныне в Петербурге. Я рекомендации ему к вступлению в члены Русского императорского географического общества отписал. Вот он и… Вы, кстати, Герман Густавович, не имели ли намерения? Ваше сообщение о походе в дебри… гм… да… дебри, несомненно, имело бы успех!

– Нет уж, увольте, Степан Иванович. Я в экономическом состою… А от географического с нами был штабс-капитан Принтц, Андрей Густавович. Вы не знакомы? Замечательный, опытнейший путешественник, офицер и славный во всех отношениях человек.

– Приму на веру, Герман Густавович. Приму на веру. Сейчас, слава Господу, все больше молодых людей принимают долг расширять границы изведанного… А что касаемо Экономического собрания, – Гуляев сделал паузу. Занят был. Прищурив один глаз, отмерял в небольшие тонкостенные стаканчики свою фирменную настойку. – Да. Что качается Экономического, так и я имею честь состоять. Днями вот и великой княгине, на соискание Еленинской медали труды свои отослал. Касаемо селекции плодовых деревьев в Сибирских землях…

Выпили без тоста. На меня после бани, пива и плотного ужина какая-то расслабуха навалилась. Все тело вялым стало, мягким, податливым. Казалось, еще немного, и я растекусь по плетеному стулу словно тесто…

Понятия не имею, какие именно травы добавляет барнаульский коллежский секретарь в свои настойки, но что-то навевающее сон – однозначно. Как еще объяснить тот прискорбный факт, что вот только что я вроде сидел за столом и тут же открыл глаза в непривычно белой постели утром следующего дня.

Жандармов искать не пришлось. В гостиной, в стороне от накрытого к завтраку стола, меня ждал Миша Карбышев, одетый в непривычный серо-голубой мундир поручика жандармерии. Артемка, пока помогал умываться, успел рассказать, что Степан Иванович уже убыл на службу, но моего секретаря, явившегося рано поутру, все-таки успел обругать нехорошими словами.

Сдоба у матушки вышла не очень. Не сравнить с бесподобными творениями поваров в тецковской гостинице. Но мне, соскучившемуся по домашней пище, сошла и эта стряпня.

– Рассказывай, – только и успел выговорить я, до того как рот наполнился слюной.

Темный, почти черный чай, обильно сдобренный травами. Кажется, бадан, медуница и еще что-то, придающее напитку чуть сладковатый привкус. И булочки. Слушать я еще мог, а вот говорить – уже нет.

– Все по-прежнему, Герман Густавович, – пожал плечами Миша, не переставая широко улыбаться. – После писаного вам в Томске никаких новостей. Теперь вот Киприян Фаустипович на погорелое дело нас с Афанасьевым отправил. Я о том вам тоже писал…

– М! – поморщился я с полным ртом. – М-м-м-м?

– Вы не получали мое послание из Томска? – догадался тот. – Я в конверт господину Мартинсу вкладывал…

– М-м, – согласился я. И рукой предложил секретарю изложить суть.

– Я так понимаю, известия от Гинтара Теодорсовича также до вас не дошли?

Письмо так и валялось в сумке нераспечатанным. Как-то все руки не доходили. Находились дела поважнее, или настроение не подходящее было.

– М-м, – я развел руками.

– Однако… – Думал, улыбнуться еще шире невозможно. Я ошибался. – А ведь мы с Гинтаром Теодорсовичем раскрыли причины и следствия на вас покушений. После уже, я изыскал возможность…

Миша понизил голос и заговорчески оглянулся.

– Я смог прочесть протоколы допросов арестованных жандармерией воров. Сведения, в них содержащиеся, не подтверждают наши с господином Мартинсом догадки. Но и не опровергают. Тем не менее, эта версия господину Пестянову представляется наиболее привлекательной.

– М-м-м? – это должно было значить «Ага?», но Карбышев понял по-своему.

– Ириней Михайлович? Я взял на себя смелость отписать ему в Томск о необходимости его присутствия здесь, в Барнауле. Имею опасение, что без его сведений мы это дело изыскивать будем до, как вы, Герман Густавович, однажды изволили выразиться, морковкиного заговенья. Сущая путаница здесь. Множество свидетелей, и каждый фантазии свои за истину пытается выдать…

– М! – рубанул я ладонью. Мне подробности расследования пожара были тогда менее интересны. Тем более, я не сомневался в способностях Варежки вызнать все необходимые подробности. Оставалось лишь надеяться, что мой сыщик уже успел решить свои семейные дела и я не оторву его от чего-либо важного.

– Да-да, конечно, ваше превосходительство. Это потом… Так вот. В мае, неделей спустя, как вы войско на Алтай повели, дворовые люди господина Мартинса доложили ему, что в конюшенной пристройке, в чулане для овса, почивает вполне себе прилично одетый господин…

Эта история началась восемь лет назад, когда умер золотопромышленник Емельян Бибиков. Приставы Томского губернского суда вскрыли завещание почившего и выяснили, что все семь золотых приисков, а самое главное – долги на сумму в сто пять тысяч рублей серебром, он завещал мужьям своих дочерей, коих у Бибикова было – четыре. Две старшие были замужем за богатыми иркутскими купцами Серебренниковым и Трапезниковым. Самая младшая – за надзирателем пятого питейно-акцизного округа, коллежским асессором, Левицким. А четвертая, средняя, Федосья – за тогдашним управителем дел в канцелярии томского губернатора, Захарием Михайловичем Цыбульским.

Из всех зятьев дела наделавшего перед смертью долгов золотопромышленника рискнул принять только Цыбульский. Со службы он уволился и отправился в Мариинский округ принимать хозяйство.

Между тем, остальные свояки, побоявшиеся, что, если у Захария получится увеличить добычу и рассчитаться с долгами, останутся вовсе ни с чем, выкупили векселя тестя и предъявили их в суд. Для того же Левицкого не составило труда добиться решения в свою пользу. Губернский суд постановил арестовать бибиковские прииски и выставить их на продажу, для погашения займов.

Однако прежде чем подвергать аресту теперь уже собственность Цибульского, по закону следовало предъявить определение суда лично Захарию. Так началось восьмилетнее бегство господина Цыбульского от кредиторов, полиции и судебных приставов, уже само по себе достойное пера писателя.

Что он только не выдумывал, как только не хитрил, чтоб обмануть неповоротливую государственную машину. Пока его с бумагами искали в Томске, жил на приисках. Когда же чиновники отправлялись за ним туда, спокойно пребывал в Томске. Однажды его даже вывезли из осажденного полицией дома в телеге с мусором…

И тут осенью 1863 года к нему пришел некто Нагорнов, бывший рудознатец другого золотопромышленника – Петра Кузнецова. Как-то получилось, что Нагорного выгнали, не заплатив обещанных денег, и тот этим обстоятельством весьма огорчился. Тем более что буквально за несколько дней до увольнения нашел богатую россыпь по ключику, устьем выходящему к приисковым постройкам этого самого Кузнецова на реке Кызасу.

Мало того, что Нагорнов не поделился новостью со своим бывшим работодателем, так еще и выдал Цыбульскому, что сильно разросшийся кузнецовский поселок давно «выполз» за границу участка и есть возможность затребовать с дорогого Петра Иваныча плату за сохранение зданий на чужой земле.

Захарий с Нагорновым ночью, как настоящие партизаны, привели на ключ разведочную партию и вкопали заявочные столбы. Днем позже бумаги на новый приисковый участок были уже оформлены.

Но хотя золота в ручье было много, оказалось, что основной пласт находится глубоко под торфом и сильно затапливается. Для дальнейшей разведки и разработки месторождения требовались средства, а их у Цыбульского как раз и не хватало. Поэтому зимой 1863–1864 года он отправился в Санкт-Петербург, искать инвестора, которого и нашел в лице известного золотопромышленника и уральского заводчика, генерал-майора в отставке, Всеволода Ненюкова. Было оформлено товарищество «Золотой ключик», где половинную долю получил инвестор…

Зимой 1864 года на Московском тракте трое лихих дядек поджидали богатую карету, в которой Захарий Михайлович Цыбульский должен был везти документы на новый прииск и двадцать пять тысяч рублей серебром, выданные его новым компаньоном, генералом Ненюковым. Отчего-то они решили, что тяжелый дормез – вполне достойный золотопромышленника экипаж…

И нарвались на три тяжелые пули из моего Адамса.

– Ага! – вызвав нервное хихиканье моего внутреннего Германа, воскликнул я. Рука с очередным произведением кулинарного искусства матушки так и не дошла до рта. – И кто же это такой шустрый? Кто-то ведь навел злодеев на этого… как ты там говорил? Цыбульского?

Сам Захарий Михайлович задержался на Урале. Заказывал там машину с насосом для откачивания воды. Так что до Томска добрался как раз ко времени, когда моя экспедиция уже выходила из устья Томи в Обь.

В губернской столице золотопромышленника немедленно опознали и устроили на него настоящую охоту. Благо деньги на наем промысловых рабочих и строительство прииска он все же успел передать другому своему компаньону – молодому Нагорнову, который, никем не задерживаемый, отправился руководить на ручей.

А Захарий Михайлович, оставшись без всяких средств к существованию, продолжил прятки. Теперь уже не только с кредиторами, но и с убийцами. Так, в конце концов, он и оказался в овсяном чулане моего Гинтара.

И должен был благодарить прибалтийский темперамент бывшего слуги. Ибо, прежде чем выдать незнакомца полиции, Гинтар все-таки потрудился вызнать, кого именно и, самое главное, почему этого господина к нему Бог привел. А потом, выслушав историю незадачливого предпринимателя, пригласил к себе в усадьбу Карбышева. И уже Миша, через прокурора Гусева получивший документы из губернского суда, выяснил, кто именно больше всех был заинтересован в смерти Цыбульского.

Все нити сходились к свояку Захария Михайловича – коллежскому асессору Иосифу Михайловичу Левицкому. Он обладал большей частью долговых обязательств Емельяна Бибикова. Он был отлично знаком с бесследно исчезнувшим Караваевым и имел какие-то связи с криминальными авторитетами с окраин губернской столицы.

– Очень интересно, – только и смог выговорить я. – Ну ладно, я понимаю. Первый раз ошиблись. Потом-то чего ко мне лезли?

По словам попавшего в жандармские застенки бандюгана, никто и не собирался меня убивать. Отчего-то они решили, что я, новый томский губернатор, и есть тот генерал, ссудивший Цыбульскому деньги. И, по их разумению, было вполне вероятно, что именно у меня находились и документы на новый прииск. Потому и устроили пожар в «Гостином дворе» – надеялись под шумок порыться в бумагах. И потом, уже в тецковском «Сибирском подворье», лезли именно в кабинет. Никто из них и предположить не мог, что я, генерал, могу сидеть в неосвещаемой комнате с револьвером в руке!

А Гинтар оказался самым прагматичным из моих соратников. Ничтоже сумняшеся, он выдал Захарию десять тысяч рублей из моих капиталов в рост под залог этого самого «Золотого ключика». Так что я теперь вроде как совладелец золотого прииска…

– Едрешкин корень, – сказал я. Просто потому, что нужно было что-то сказать. Вот что мне теперь делать? Перепутали, не предположили, подумали… Детский сад какой-то. И я тоже хорош. Покушение! Заговор! Тфу!

Но с этим винно-водочным надзирателем что-то нужно было решать. Причем недостаточно тихонько придавить этого прохиндея где-нибудь в темном переулке. Покушение на мою жизнь было? Было! Шлепнуть меня ни за здорово живешь могли? Да легко! Бог уберег – иначе и не скажешь. Отправлял лиходеев ко мне он? Выходит, что он. Значит, нужно показательно его уничтожить. Чтоб другим и в голову не могло прийти хоть отдаленно что-то похожее. Мне еще только тут доморощенных террористов не хватало…

Но террор – это заботы жандармов и Третьего отделения. А вот показательно наказать зарвавшегося чиновника – дело святое. Только есть еще один немаловажный аспект! Должность господина коллежского асессора!

Надзиратель питейно-акцизного округа, присматривающий и собирающий с производителей спиртсодержащих жидкостей государеву дань, не в последнюю очередь должность политическая. Понятно, что алкоголь нужен. Во-первых, свинья всегда грязь найдет, и те, кто пьет, так пить и будут. Две пережитые в той, прежней моей жизни антиалкогольные кампании только подтвердили это правило. Во-вторых, спирт необходим для химического производства и вскоре, надеюсь, для медицины. Но, самое главное, в-третьих, при существующих сейчас условиях, выварка хлебного вина едва ли не единственный в Сибири регулятор спроса и, соответственно, цены на зерно. Останови я винокурни, и цены на плоды крестьянского труда мгновенно упадут. И уронят покупательскую способность большей части населения края. Особенно южных, кабинетских, округов.

Тем не менее, происходящее сейчас на рынке алкоголя порядком никак не назовешь. Каждый творит что хочет. Стандарта на сырье, на качество очистки и на крепость готового продукта не существует. Акциз берется с ведра спиртсодержащей жидкости по девять с четвертью копеек с градуса по металлическому спиртометру. И все. Водку только называют хлебным вином. На самом деле варят ее кто во что горазд и из чего попало. От опилок до лесных ягод.

По-хорошему, не дело губернатора пытаться навести порядок в этом сверхприбыльном бизнесе. Но хоть что-то сделать в этом направлении было нужно. Хотя бы уже потому, что к востоку от Томска располагалась огромная часть страны, нуждающаяся в дешевых и качественных сибирских продуктах. И это я еще о Монголии с Китаем не говорю! И когда по железной дороге в Красноярск отправится первый хлебный эшелон, господа винокуры и виноторговцы станут мне врагом номер один. Ибо цены на их сырье немедленно подпрыгнут.

Сейчас, несмотря на нахальство этого Левицкого, вмешиваться в устоявшуюся структуру мне еще рано. Но иметь вменяемого и, главное, управляемого чиновника на месте надзирателя я должен уже к началу строительства чугунки.

Кроме того, прекрасно представлял себе размеры откатов спиртоваров собирающим акцизы господам. Если один Исаевский завод производит в год свыше полумиллиона ведер хлебного вина, то даже по копейке с ведра – пять тысяч рублей. А таких винокуров в одном Томске – семь. В карманы инспекторов падают огромные по нынешним временам суммы, а мне, понимаешь, заводы строить не на что! Так что, нужен был человек, готовый поделиться неправедно нажитыми деньгами.

Кстати, что бы этакое придумать, чтоб и этого, Иосифа Михалыча «взлохматить» на долю малую? Ну, или хотя бы – отобрать у него векселя представившегося Еремея Бибикова? Очень уж перспективный господин этот Цыбульский! Давно следовало присмотреться к золотопромышленникам и выбрать кого-нибудь понадежнее. Были, помнится, на карте стратегических резервов несколько золотоносных районов, в труднодоступных местах Алтая. В том мире их разработку блокировали экологи. Там, едрешкин корень, Алтайский биосферный заповедник находился. При промывке золотого песка в двадцать первом веке массу всевозможных вредных для природы веществ применяли. Кислоты, ртуть… О перекареженных драгами сибирских реках Гринпис полгода по всем телеканалам выл. Это сейча в работе все больше руки артельщиков и окружающей среде ничего не угрожает. Скорее – наоборот. На Алтае, как оказалось, и тигры водятся с медведями. Не говоря уж о полудиких кочевниках, совсем не обрадованных вторжением русских на свои земли.

Тем не менее, золото там есть, и его не мало. Мне бы хватило. Только кому попало давать в руки это богатство не хотелось.

Эх! Столько дел накопилось, а я в Барнауле ерундой маялся.

– Что-то еще? – тяжело вздохнув, поинтересовался я у подозрительно веселого Михаила. – И чему ты, господин поручик, все время радуешься?

– Простите, ваше превосходительство. Просто…

– Что просто?

– Я рад, что вы вернулись, Герман Густавович. Теперь снова что-то начнет происходить.

– Гм… – поперхнулся я чаем. – Тебе мало этих погорелых горных чинов?

– Да уж, – легко согласился секретарь. – От господина майора из Томска пришла депеша, что шестого августа пожары также охватили Тюмень. Огнем уничтожена вся заречная половина города. А четырнадцатого вспыхнуло в Сузуне. Сильно поврежден монетный двор. Сгорели дотла гауптвахта и заводоуправление. Пытавшегося в ночь на пятнадцатое августа запалить губернский суд в Томске томского же мещанина сторожа насмерть забили палками. Отдельные возгорания девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого отмечены в Колывани, Мариинске и Кузнецке. Киприян Фаустипович усматривает в этом распространившемся поветрии признаки всесибирского злого умысла…

Я так смеялся, что даже слезы из глаз выступили.

– Фу-у-ух, прости Господи, – наконец отдышался я. – Вот дурость-то где… всесибирская… Хи-хи… Господин майор не усматривает в этом… блин, поветрии летнюю засуху и отвратительнейшее состояние пожарных служб?

– Не могу знать, ваше превосходительство, – нейтрально отговорился Карбышев. – Известие пришло лишь позавчера, с Большой почтой.

– О!

Пробуя высчитать время реакции царской Семьи на мои… попытки изменить историю, я установил для себя срок – двадцатые числа сентября. Начиналось двадцать шестое, а меня никто не трогал и ничего от меня не хотел. Кроме местечковой суеты, конечно. И только сейчас до меня дошло, в чем собственно дело!

Но сначала я должен объяснить, как именно работает почта в Российской Империи и почему письма от Петербурга до Томска добираются гораздо быстрее путешествующих тем же маршрутом людей. А главное – почему в Барнаул корреспонденция приходит с существенным опозданием.

Итак, вы – житель столицы – запечатали конверт, наклеили марки и отнесли свое послание на почту. Писари сверили адрес с перечнем населенных мест Империи, проверили достаточность оплаты, проставили штемпель и сунули письмо в мешок. Как только поклажа на нужное направление наберет определенный вес, ее положат в первую же повозку к извозчику. И он не имеет права отказаться, если намерен пользоваться перекладными почтовыми лошадьми.

На следующей станции, пока первый кучер отдыхает и меняет коней, мешок добавят к грузу тому, кто уже трогается. И так далее, пока запечатанная пломбами поклажа не доберется до окружной станции. Там пломбы вскроют, добавят местные письма, отделят те, что требуется раздать адресатам в данном округе, и отправят дальше. Зимой, по санному пути письмо будет передвигаться не медленнее чем триста верст в сутки. Летом – двести. Весной и осенью, в распутицу – сто – сто пятьдесят. При самом отвратительном состоянии дорог, от Санкт-Петербурга до Томска ваше письмо доберется не позднее чем на шестнадцатый день. Вот так-то! Теперь сравните со сроками доставки посланий почты России начала двадцать первого века…

Предназначенную для горной столицы Алтая корреспонденцию отделяют от всей массы в Каинске. Потом она пересылается в Колывань, где ждет, пока не наберется нужная масса. И лишь после этого едет в Барнаул. Бывает, особенно в неспешную летнюю пору, алтайский мешок и по неделе лежит без движения. Зато единовременно приходит сразу много всего. И газет с журналами и писем с посылками. Большая почта – короче.

– Для меня… – голос обзавелся предательской хрипотцой, и мне пришлось прокашляться, чтоб взять себя в руки и продолжить. – Для меня что-либо в почте есть?

– Да, конечно, Герман Густавович. Вот. Я посчитал нужным отделить обычные прошения и доносы. Остальное – вот.

И протянул мне четыре обычных серо-коричневых конверта.

Да, Герочка! Я болван и неврастеник. Конечно, глупо было ждать известий от царя с обычной почтой. Естественно, я подозреваю о существовании фельдъегерской службы. И хватит на этом!

– Герман Густавович? Вам не хорошо? У вас сейчас лицо такое…

Хотелось выматериться от души, загнуть что-нибудь этакое, в лучших традициях флотских боцманов или прорабов со стройки. Или рыкнуть на ни в чем не повинного Мишу. Устал я что-то от ожиданий. Хотелось уже, чтоб все решилось. Так или иначе – уже и не важно.

А еще я ощутил невероятной силы приступ одиночества. Подумалось вдруг, что в этом огромном, чудном и чудесном новом для меня мире нет ни единого действительно близкого человека. Партизанствующему в потаенных глубинах разума Герману не пожмешь руку и не взглянешь в глаза. Не выплачешься в жилетку и не разопьешь с ним бутылочку другую.

Один я был. Абсолютно, один… И один на один со своим Долгом.

– Все хорошо, Миша. Все хорошо… Так что-то… Задумался… Начинай отчет о ваших с господином штабс-капитаном изысканиях. Чего нарыли? И когда должен явиться Варежка?

Карбышев принялся рассказывать, а я – удивляться. Потому что следователи из политических полицейских были, прямо скажем, никакие. По большому счету, за месяц, что они уже в Барнауле баклуши били, кроме как опросить арестованных горной полицией ссыльных и туземных мещан, сдававших несчастным полякам жилье, они ничего и не сподобились сделать.

– Конечно, нисколько не претендую на лавры нашего дражайшего Иринея Михайловича, – хмыкнул я. – Но одно могу сказать со всей определенностью – вы упустили очень и очень важные улики! Во-первых, вам просто необходимо отметить на схеме города места возгораний. Надеюсь, свидетелей этим событиям вы отыскали? Ну и отлично! Потом, выясните какого направления дул в те дни ветер, было сухо или шел дождь и так далее. Этим мы отделим намеренно подожженные дома от тех, что загорелись попутно, из-за ветра. Очень важно отметить время начала пожаров. И вызнать, где именно примерно в это время находились наши подозреваемые. Есть ли, кто подтвердит, что их видел. Понял? Отлично. Но главное, после того, как мы выясним, кого именно подожгли, выспросить погорельцев – не ссорились ли они с кем-то последнее время? Не заводили ли врагов или соперников. Не ходили ли хозяева на сторону и не ловил ли их обманутый муж…

– Феноменально! – прошептал секретарь-поручик.

– Ничего сложного, для… – блин, для кого? Для прочитавшего на досуге пару тысяч детективов? Для чиновника, которому ежедневно на стол ложилась сводка совершенных за сутки в области преступлений? Для среднего телеобывателя, сидящего на «игле» бесконечных «ментовских» сериалов? – Для разумного, умеющего рассуждать логично человека. Неужели жандармских офицеров не обучают вести следствие?

– Это мне неизвестно, ваше превосходительство. Быть может, в столице…

Полицейская школа! Срочно требуется училище для сотрудников правоохранительных органов. С ростом общего экономического благосостояния будет расти и число всевозможных убийц, грабителей и мошенников. И если уже сейчас не озаботиться обучением профессиональных сыскарей и специалистов по профилактике, очень скоро мы получим такой разгул преступности, что по вечерам на улицу страшно станет выходить. А если еще учесть, что продажа огнестрельного оружия в Империи никак не регламентируется, так и вообще! Жуть!

Достал свой чудесный блокнотик и записал. На это необходимо изыскать средства и подобрать людей. Еще бы научиться, как Хоттабыч – выдернул волосинку из ноздри – получил грамотного и честного полицмейстера, из бороды – сотню таких же чиновников. В затылке почесал – десяток преподавателей сыскного искусства… А то, оглянулся – и выбрать некого. Читать с грехом пополам и то только один из шести умеет. А уж чтоб профессионалы… Я вот о прохиндее – водочном надзирателе – думал, а кем его заменить? В голове один Хныкин из Каинска крутится. Кадровый голод жесточайший, и нет от него пока спасенья.

8. Роза Барнаульских ветров

К Покрову Богоматери в горную столицу прибыл ничуть не обидевшийся на меня Варежка. Оказалось, что он за месяц отпуска успел-таки и супругу встретить и сына пристроить в Томскую гимназию. По его словам, немалую роль сыграло его при мне положение. И почтовые чиновники на тракте и Попечительский совет гимназии опасались препятствовать чиновнику по особым поручениям при Губернском Совете. Чему я был несказанно рад. Приятно, что смог хотя бы одним своим существованием помочь этому замечательному человеку.

Ириней Михайлович привез с собой пять тысяч рублей ассигнациями для меня. И как раз вовремя. Господин Гуляев со всей определенностью отказался принимать у меня плату за постой, но и обеспечение десяти казаков с лошадьми – тоже не дешевое удовольствие.

Сразу после праздников началось настоящее расследование. И стало некогда нежиться в постели до обеда, что я мог себе позволить те несколько дней, пока сибирский Пинкертон находился в пути.

Нельзя сказать, что я вообще ничего не делал. Много гулял по городу, читал и писал письма. Встретился с генерал-майором Фрезе и моим старым лекарем Дионисием Михайловичем. С первым мы отделались нейтральными и даже официальными фразами, а второго я со всей искренностью заверил, что вскоре его вынужденное пребывание в Барнауле закончится.

Кстати сказать, Михайловского я из казарм забрал. Просто приехал с казаками к штабу десятого батальона и потребовал от нового командира подразделения перевести лекаря под домашний арест. И назвал адрес, куда подозреваемого следовало доставить – дом Гуляева на Иркутской. Так что вечера у нас были заняты научными диспутами, а днем мои конвойные бегали по Барнаулу по поручениям Дионисия Михайловича.

Миша являлся каждое утро и терпеливо ждал, пока я соизволю выбраться из кровати. А его временного шефа – штабс-капитана Астафьева – я только раз и видел. Он квартировал в доме местного начальника полиции – вдовца с тремя детьми-подростками – и, похоже, нашел свою родственную душу. Оба офицера любили пиво и долгие размеренные разговоры о благе России…

Одно из пришедших с Большой почтой посланий оказалось от профессора Зинина из Санкт-Петербургской медико-хирургической академии. Он сообщал, что сначала не хотел браться за неизвестно что и лишь заинтересованность Василия Фомича Петрушевского убедила его в том, что попробовать все же стоит.

Оба описанных мной вещества они получили достаточно легко. Обоих химиков несказанно удивили два обстоятельства – то, что тринитротолуол оказалось достаточно трудно заставить взорваться, и то, как много азотной кислоты уходит на реакцию получения гексогена. Потом подполковник предложил смешать оба вещества. Опытным путем, подрывая четвертьфунтовые брикеты смесей, выяснили оптимальное соотношение двух видов взрывчатых веществ. Николай Николаевич не без гордости извещал меня, что образованную в итоге смесь не смогли вымерять обычным свинцовым стаканом. Тот разрывался, показывая чудовищные уровни давления.

В общем, подполковник с профессором испрашивали моего, как держателя привилегии, дозволения, продолжить опыты по созданию наилучшего для Императорской армии взрывчатого вещества. И еще они предложили назвать двухкомпонентную смесь зипетрилом. То есть Зинин-Петрушевский-Лерхе. Я похихикал и в ответном письме дал согласие. Пусть изучают, но к первым числам мая мне нужно хотя бы десять пудов готовой продукции с детонаторами на сотню подрывов. Объяснил это необходимостью скорейшего обустройства надежного пути для снабжения новой русской крепости в неспокойной Чуйской степи. Вот им, поросятам. Ишь, придумали – на меня высокими интересами России-матушки давить. В эти игры я тоже играть умею.

Порадовал еврей из Каинска. Прислал неожиданно дельное письмо с целым списком вопросов по организации и технологии производства консервов. Вечером обсудили его с учеными стариками. Ответ писал чуть ли не под диктовку…

Еще Куперштох сообщал, что его… скажем – родня, настоятельно рекомендует привлечь к службе в Томской губернии генерал-майора в отставке Илью Петровича Чайковского. Дело в том, что у того, после смерти супруги от холеры, осталось на иждивении шесть человек детей, и назначенный пенсион мало покрывает нужды отставного генерала. Господин Чайковский делает долги, и его кредиторы теряют надежду получить свои… гм… инвестиции обратно. Между тем, Илья Петрович – опытный администратор, хорошо знакомый с железоделаньем и строительством механизмов.

Не ожидал такого подарка от Лейбо Яковлевича. Опытный организатор – это первейшее дело, и именно такого человека мне и не хватало. В ответном послании попросил Куперштоха связаться с родственниками, с тем, чтобы они выяснили мнение самого Ильи Петровича о его участии в строительстве заводов в Сибири. И если такое желание у генерала отыщется, так я готов погасить наверняка не слишком еще великие задолженности заслуженного человека.

Чайковский. Ну, кто же в двадцать первом веке не знал Чайковского?! Но знаменитый на весь мир композитор был, если я правильно помнил, Петром Ильичем. Неужели евреи сватают мне в директора завода отца автора вечного «Лебединого озера»?! Нужно будет не забыть поинтересоваться у Ильи Петровича, чем занимается его сын Петр…

Итак – все одно к одному. Деньги на начальный этап создания металлургического комплекса готов дать пока еще официально не существующий Сибирский промышленный банк. Одно из писем было от Асташева. Иван Дмитриевич подтверждал все договоренности и ждал лишь меня для оформления бумаг для подачи заявки в Министерство финансов Империи.

Рабочие, как я надеялся, заканчивали сплав по Томи и вскоре, не позднее первых недель октября, должны высадиться в губернской столице. Нужные инструкции я уже отправил Фризелю, так что артель встретят, разместят и обеспечат работой до весны.

Человек, знающий, с чего нужно начинать и как все организовать – тоже найден. Остались сущие пустяки – уговорить генерала переехать в Сибирь и начать…

Фуух. Слава Богу!

Четвертым из пришедших с почтой писем оказалось известие как раз от председателя Губернского правления. Павел Иванович напоминал о необходимости закончить всеподданнейший отчет до начала ноября с тем, чтоб не опоздать к срокам его отправки в столицу. И приводил основные статистические показатели губернии. Намекал, таким образом, мол, а не написал бы ты, господин И.О. губернатора свои разделы, пока там баклуши бьешь…

Кстати сказать, статистика выходила неплохая. А при сравнении с 1863 годом так и вовсе – великолепная. Общая эффективность губернского управления увеличилась на 63 процента Пока отчетность портили окружные городки, не считая Каинска. В «Сибирском Иерусалиме» этот самый показатель вообще зашкаливал. Фризель пояснил, что у него выходило вообще больше ста процентов, только этому никто в Министерстве не поверил бы. Коллегиально решили остановиться на цифре 81 процент.

Я заметил, мой заместитель любит использовать длинные иностранные слова. Гера подсказывал, что с французским у Павлуши в училище было не ахти. Вот и остается таким незамысловатым способом отмечать свою образованность.

Поступления акцизов и сборов изменилось бы незначительно, если бы не вывезенный и сданный в Бийское казначейство ясак чуйских зайсанов. С этой данью скачок вышел существенный – аж 12 процентов.

Фризель просил не забыть отметить в итоговой части отчета о создании новой на территории губернии ярмарки – летней на ручье Бараты, в Чуйской степи. Мелочь, а кому надо – заметят и выводы сделают.

Население губернии выросло на 12 тысяч человек. Из них две тысячи каким-то, одному Господу ведомым, способом пришли на поселение из европейской части страны. Девять с лишним тысяч родились уже здесь. Ссыльные в расчет не брались. Из присланных почти пяти тысяч человек навсегда у нас должно было остаться лишь чуть больше ста семей. Остальные высланы на временное пребывание. По истечении назначенного судом срока они имели право выехать куда угодно.

Порадовал рост промышленного производства. Жаль, конечно, что большая его часть приходилась на выварку хлебного вина, но зато почти все стали применять или заказали к установке в течение следующего года паровые машины. Но чем они станут кормить своих огнедышащих монстров? Дровами? Самое время угольные копи начинать разрабатывать…

Дернулся было за бумагой – писать, пока не забыл, тезисы отчета, но любопытство победило. Интересно же, что еще хотел сообщить мне чиновник – письмо и наполовину не было прочитано.

А дальше пошли плохие вести. Павел Иванович, конечно, использовал иные слова, но Томск был чуть ли не на осадном положении. Ничем не занятые и отвратительно охраняемые ссыльные выходили за забор пересыльной тюрьмы, грабили народ. С женщин среди белого дня снимали шубы, было уже несколько вооруженных нападений на магазины и лавки. Возвращающиеся с приисков золотодобытчики немедленно обираются, и люди целыми семьями остаются без средств к существованию. Полицейских мало, и они опасаются за свою жизнь. Поэтому на призывы о помощи не торопятся. Казаки ловят беглых десятками. Тюремный замок переполнен.

Фризель испрашивал моего дозволения ввести в губернской столице комендантский час и назначить патрулирование улиц усиленными и хорошо вооруженными военными отрядами. Или хотя бы дозволить, временно не посылать казачьи разъезды на восток по Иркутскому тракту. Пара сотен лихих кавалеристов могла обезопасить от разгулявшихся бандитов хотя бы центральные улицы города.

Я стал собираться в Томск. Черт с ним, с этим Барнаулом! Там, в осажденном Томске, я гораздо нужнее! И снова горный город не выпустил меня из своих оков.

Сначала шестого в Барнаул вошел возвращающийся с Чуи караван. Штук тридцать телег с артельщиками, трое заметно возмужавших парней – начинающих геологов, штабс-капитан Принтц и сотня казаков с майором Суходольским во главе. День ушел на обустройство этой небольшой армии в казармах Барнаульского батальона и на разговоры с офицерами. Вечером втроем – я, Андрей Густавович и Викентий Станиславович – отправились в ресторацию. В конце концов, трудный поход окончен, и это стоило отметить.

Засиделись до самого закрытия, пришлось отправляться догуливать в дом Гуляева. Слава Богу, и повод нашелся – Принтц привез толстенный пакет от князя Кострова к Степану Ивановичу для отправки в Императорское русское географическое общество.

Вообще, как выяснилось, князь оказался не самым подходящим человеком для чиновника на вновь приобретенных землях. Вместо того чтоб исправлять свои обязанности, Николай Алексеевич ползал по окрестным сопкам в поисках каких-то травок, объезжал стойбища с этнографическими целями и устроил в Кош-Агаче самую настоящую метеорологическую станцию. При всем при этом зимним своим жилищем князь так и не озаботился. Благо Седачев пожалел незадачливого исследователя и обещал приютить его в своей только что выстроенной усадьбе.

Крепость достроили. Миша Корнилов организовал патрулирование границы и добычу продовольствия. Солдаты ежедневно стреляют из ружей. Оба фельдфебеля поклялись, что такого конфуза, что случился при штурме, больше не повторится.

Путешествие Принтца в Кобдо достойно отдельной повести, но если в двух словах, то все прошло относительно неплохо. Гилев с компаньонами получил разрешение на беспошлинную торговлю в городе при цинской крепости, а кобдоский амбань дозволил китайским купцам торговать в Чуйской степи на ручье, при условии, что повозки проследуют через Монголию транзитом. Сопредельное правительство не хотело допускать ушлых торговцев в стойбища наивных потомков Чингисхана…

О результатах военной разведки Андрей Густавович особо не распространялся. Сказал лишь, что, по его мнению, Знаменная цинская армия нашей, Императорской, не соперник. Ни вооружения, ни выучки…

Суходольскому тоже было о чем похвастаться. Он все-таки довел гужевую дорогу до переправы. Возвращающиеся в Бийск купцы глазам поверить не могли. Кидались руки целовать…

Артельщики оплатой довольны. Согласны повторить трудовой подвиг в следующем году, но нужна взрывчатка. Без нее бомы не победить. Или дорога станет до неприличия длинной и извилистой. Обещал майору каким-нибудь образом помочь…

Наутро тоже выехать не получилось. Прибыл посыльный от Дюгамеля с приказом палить из пушек сто один выстрел и бить в колокола. Барнаульским обывателям наказать радоваться, а для этого – выкатить на улицы спиртные напитки за счет горного правления.

Дело в том, что в день своего рождения, двадцатого сентября 1864 года, наследник Императорского престола, Его Императорское высочество, великий князь Николай Александрович просил руки датской принцессы Марии-Софии-Фредерики-Дагмары. Королева Луиза заявила, что сердце ее дочери свободно, но согласие на брак должна дать сама Дагмар. Молодые люди объяснились во время прогулки по дворцовому парку, где принцесса и согласилась на предложение цесаревича. В тот же день произошла помолвка. Свадьба намечена на лето следующего, 1865 года, в Санкт-Петербурге.

Я, конечно, радовался, как и все. Только не был уверен, что Николай доживет до своей свадьбы. Новостей от царской семьи так и не было.

Генерал-губернатор, кроме того, извещал нас с Фрезе, что намерен прибыть в Барнаул не позднее двенадцатого октября, и настаивает на встрече. А также рекомендует Александру Ермолаевичу озаботиться организацией большого бала в честь великого князя Николая Александровича и его невесты, датской принцессы.

Тут я совсем расстроился, но Суходольский напомнил, что уже к двадцатым числам и на Оби, и на Томи воду скует лед и паромы перестанут работать. И пока переправа не станет достаточно надежной, о путешествии в Томск можно не беспокоиться. Минимум на две недели, всякое сношение с Россией прервется, ибо почту по тонкому льду тоже не повезут.

Мне оставалось только расслабиться и получать удовольствие, ежедневно изучая отчеты Варежки о предварительных результатах расследования. Десятого октября, в субботу, я выписал предписание майору Васильеву, командиру десятого Барнаульского батальона выпустить всех арестованных и содержащихся в казармах поляков и туземных мещан. Всех, кроме полоумного Бутковского. К вящему моему удивлению, этот двадцатилетний молодой дворянин, с разумом пятилетнего ребенка, оказался причастным к поджогам. Единственный из всех горной полицией арестованных.

Ириней Михайлович каким-то образом выявил еще двоих поджигателей – мастерового с сереброплавильного завода и спившегося и уволенного материального приказчика с портовых пакгаузов. Первый взъярился на управляющего – Евгения Киприяновича Филева, приказавшего выпороть рабочего во дворе гауптвахты за какую-то провинность. И это, невзирая на то, что с лета 1863 года физические наказания в Империи были законодательно запрещены!

Бывший приказчик, с пьяных глаз, похвалился в кабаке, что спалит усадьбу ненавистного купчины. Естественно, собутыльники идею морально поддержали и даже помогли отыскать смолы и подсказали, где взять пару охапок соломы. Грубо говоря, пьянчужку взяли на «слабо». Кстати сказать, выдали его дознавателям те же самые… гм… господа.

Здание пожарной охраны, сгоревшее последним, уже в ночь на 28-е августа, похоронило в пламени пожара любые подозрения в разворовывании выделенных Министерством уделов средств. В рапорте Пестянова подчеркивается, что на момент возгорания там не оказалось ни единого человека. Будто бы даже скрюченный от старости и ревматизма сторож в тот вечер, вместе с остальными чинами, участвовал в разборе развалин дома Фрезе. Кто-то заметил, что в дворне погорельца не хватает одного человека. Искали труп…

Но самый первый пожар, так сказать, подтолкнувший народную мысль в нужном направлении, случившийся 19 августа, начался благодаря усилиям Ивана Петровича Бутковского, которого в Барнауле иначе как Ваняткой и не звали.

Сам «виновник торжества» свои действия объяснить не смог. Протокол допроса вызывал лишь грустную улыбку. «Подле усадьбы господина Платонова был?» – спрашивал Миша. «Был», – радостно соглашался злодей. «Чего делал?» – «В песочке играл». – «А огнем крышу конюшни палил?» – «Палил. Пальчик вот ва-ва». – «Зачем палил-то?» – Долгая пауза и надутые от обиды губы: «Я больше не буду». Конечно, не будет, едрешкин корень! У младшего советника Горного правления, коллежского советника, Константина Павловича Платонова больше нет усадьбы. Как и у первогильдейской купчихи Пелагеи Ивановны Щеголевой. Только заваленные обгорелыми деревяшками участки, принадлежащие Кабинету. На территории АГО вся земля принадлежала лишь одному человеку – Его Императорскому величеству.

– С сестрой этого… Ивана Петровича разговаривал? – спросил я Варежку, тщательно изучив бумаги. – Сам понимаешь, Ириней Михалыч. Туземным начальникам двоих балбесов маловато будет. Им злодейский заговор подавай! А эта… Бутковская тоже вроде как ссыльная…

– Там все сложно, Герман Густавович, – меланхолично поделился заботой сыщик. По его мнению, расследование было закончено и, соответственно, интересного ничего не осталось. И сложности, судя по его вялому виду, касались скорее меня, чем дознавателей. – Дело в том, ваше превосходительство, что дворянка Карина Петровна Бутковская, урожденная в городе Замостье Люблинской губернии в 1840 году, по достижении места пребывания, в город Барнаул, оказалась без средств к существованию. А посему… гм… стакнулась с коллежским советником Платоновым, коий и оказывал госпоже Бутковской финансовое содействие…

– И что же этот Платонов? Жениться на ней отказался?

– Константин Павлович давно женат, имеет троих сыновей и две дочери… Год назад награжден был за двадцать пять лет безупречной службы…

– А, ну да. Намекаешь, что связь со ссыльной полячкой стала его компрометировать?

– Сие мне не ведомо, Герман Густавович, – поморщился сыщик. – Только с Петра и Павла, их высокоблагородие у госпожи Бутковской в гостях не замечался.

– И что ты предлагаешь? Не тащить же на суд этого… великовозрастного ребенка, решившего отомстить обидчику его сестры…

– Простите, ваше превосходительство. Но это только вам решать.

– Ну да, Ну да. Эти-то, мастер с алкоголиком, арестованы уже?

– С кем? – удивился прежде молчавший Карбышев.

– С пьянчужкой.

– Конечно, ваше превосходительство. Взяты под стражу и помещены в казармы батальона. Свидетелям, включая полковника Филева, наказано город до суда не покидать. Осталось только с Ваняткой что-то решить.

Нужно было самому ехать в дом, арендуемый этой полячкой, смотреть, разговаривать и принимать решение.

Необычайно жаркое и засушливое лето, к страде разродившееся нашествием саранчи на юго-западные области Западной Сибири, перешло в холодную и дождливую осень. Небесная влага всю вторую половину сентября с отвратительной периодичностью хлестала иссушенную землю тугими струями. Дороги превратились в узкие каналы, улицы Барнаула – в топкое непроходимое болото. Мутная жижа стекала в Барнаулку и Обь.

С приходом октября к осадкам добавился холод. С неба теперь сыпало то ли дождем, то ли снегом. Грязь покрылась тонкой корочкой льда, легко лопавшейся и разлетавшейся в разные стороны, стоило на нее наступить. Конные прогулки превратились в акты изощренного мазохизма – брызги немедленно замерзали на одежде, не забывая отбирать у тела тепло.

Худо-бедно передвигаться по горной столице можно было только в экипаже. Которого, у меня, конечно же, не было. Коляска имелась у Гуляева, но Степан Иванович каждое утро уезжал в ней к месту службы, и я полагал неприличным заставлять пожилого ученого идти пешком, чтоб самому разъезжать в экипаже.

На счастье, Господу было угодно вселить меня в тело губернатора, а не какого-нибудь биндюжника с угольных причалов Одессы, и у меня в подчинении была целая сотня казаков! Чего проще – отправить любого из них на поиски извозчика?! А что делать? Жизнь вообще – несправедливая штука.

Пока посыльный прочесывал ближайшие улицы в поисках приличествующей генералу повозки, я выдержал натуральную битву со своим внутренним Германом. По самой что ни на есть пустячной причине, конечно. По поводу выбора одежды. И я, несмотря на, несомненно, русское, или даже сибирское, происхождение, оказался бо́льшим немцем, чем внук уроженца Брауншвейга, Герман Густавович Лерхе.

Удобных и приличных комплектов одежды у меня было мало. Один походный, из грубоватой, но крепкой ткани, и два дорогих, штатских, подходящих для посещения туземной элиты. Кроме них был еще парадный мундир с покрытым золотым шитьем воротником, обшлагами рукавов и клапанами карманов. К нему полагалась короткая, похожая на детскую игрушку, шпага с серебряным эфесом, но это произведение ювелирного искусства я, конечно же, в экспедицию с собой брать не стал. Пользы с этой зубочистки никакого, а весит она никак не меньше фунта. Если бы собирался воевать, повесил бы на бок саблю – Гера уверяет, что вполне неплохо ей фехтует…

Этот Д’Артаньян настаивал на мундире. Кои-то веки я собрался навестить незамужнюю одинокую девушку, и Герман был намерен произвести впечатление блеском парадных генеральских позументов. Будто бы она сорока! Вот как объяснить этому фанфарону, что губернатором мы с ним остаемся даже будучи голыми в бане и к мундиру должность не имеет никакого отношения?! В конце концов, впечатление составляют по уму, а не по количеству позолоты на пуговицах. И вообще! Нужно беречь дорогущую вещь и не таскать ее куда ни попадя!

Но этот фашист, пытающийся загнать меня в тесноты темно-зеленого сукна с твердым, царапающим подбородок воротником, не унимался. Говорил, что я неуч и ничего не понимаю в жизни. Мол, для того чтоб иметь возможность проявить ум, нужно, для начала как-то понравиться при встрече. А что может быть лучшей рекомендацией для незнакомого человека, чем форменный полукафтан действительного статского советника?

В общем, к госпоже Бутковской я все-таки отправился при параде. За лето плечи обзавелись мышцами, живот исчез, и этот сюртук, или как его там, оказался маловат мне в одном месте и великоват в другом. Чувствовал себя отвратительно – казалось, все вокруг смотрят на меня и потешаются – будто мундир с чужого плеча. Так что на дорогу внимания не обращал. Сидел, стараясь не шевелиться лишний раз. Изображал из себя статую Будды…

Где-то далеко, на берегу реки, раз в полчаса, согласно распоряжению генерал-губернатора, палила пушка, отмеряя положенные сто один залп. Артиллерийских орудий в городе нашли два, но второе после первого же выстрела громко крякнуло и пошло трещинами. Снова заряжать его посчитали небезопасным.

На площадь выкатили бочки с пивом и вином, под навесы, прямо в грязную жижу поставили столы с нехитрой снедью. Углы зданий украсили еловыми ветвями и флагами, немедленно промокшими, замерзшими и вставшими колом. У дома инвалидов, не в лад – замерзшими пальцами – играл оркестр. Пара десятков плохо одетых, грязных людей бродили между навесов. Праздник не получился. На иных похоронах веселее.

Низкое, свинцово-серое небо давило на плечи. Радостью от обручения обреченного на смерть наследника престола и не пахло. Настроение полностью отсутствовало. Я находился не в том месте, где следовало бы быть. Занимался не тем и тратил время на встречи с не теми людьми…

Карина Петровна Бутковская снимала небольшой домик в Подгорной, не слишком престижной, части Барнаула. И хотя и само строение, и дворик смотрелись вполне аккуратно, было заметно, что им недостает хозяйских мужских рук. Ну, знаете, всякие мелочи. Тут забор чуть покосился, там досточка оторвалась. Пространство между жильем и сараями чисто выметено, нет ни былинки лишней, в палисаднике – огромный куст роз, но у ворот валяется здоровенная колода, которую женщины просто не смогли стронуть с места.

Отправил Артемку на разведку. В конце концов, я не арестовывать барышню приехал, а о причинах нелюбви ее брата с горным чиновником побеседовать. И нечего врываться в чужое жилище без приглашения.

Казачок быстро вернулся. Госпожа Бутковская приглашает мое превосходительство в дом. Поплотнее завернулся в плащ, пообещал себе не задерживаться слишком долго и двинул по заботливо выложенной досками тропинке.

Слегка поклонился, снял картуз и передал его Артемке. Денщик тут же вышел в сени. Он умел бороться со своим любопытством, и за это я его уважал.

– Сударыня.

– Здравству́йте, ваше превошходите́льство, – забавно подменяя свистящие звуки на шипящие и ставя ударения в неправильных местах слова, ответила молодая… девушка. Прямо скажем, по нынешней моде не красавица – мала ростом, даже – миниатюрна, и с небольшой грудью. Тщательно уложенные в замысловатую прическу каштановые волосы, небольшое, лисье, остренькое личико. Детские, узенькие ладошки и тоненькие руки. Чего же такого-этакого Платонов в ней нашел-то? – Вашей милости уповаю. Я еще так молода…

Она вытянула из рукава платочек и потянула его к глазам. Я хмыкнул. «Ты, деточка, еще заплачь» – поддакнул Гера.

Петр Александрович Бутковский, отец Карины, получил дворянское звание за исследования в области медицины. Издал труды, хорошо известные в лекарской среде. Дионисий Михайлович влет назвал три или четыре, но одно – «Душевные болезни, изложенные сообразно началам нынешнего учения психиатрии» – я запомнил. Психотерапевт, психоаналитик, психолог, психиатр – в девятнадцатом веке еще не существовало разделения этих профессий. Психология как наука только зарождается. Моему старому лекарю фамилии Юнга и Фрейда ни о чем не говорили, но работы доктора Бутковского он хвалил.

Карина Петровна была умна. И имела представление о человеческой психологии. Во всяком случае, дознаватели так и не смогли обвинить ее в чем-нибудь сколько-нибудь серьезном. Даже несмотря на то, что солдаты нашли в ее доме небольшой госпиталь, где оправлялись от ран бунтовщики. Карбышев даже всерьез предлагал мне взять с собой револьвер…

– Перестаньте, госпожа Бутковская, – может быть, излишне резко выдохнул я. – Я пришел сюда за правдой, а не…

– От че́го ше не послать полицейских? – криво улыбнулась девушка.

– Я и есть самый главный в губернии полицейский. Что же вам еще? Расскажите, что произошло между вами и господином Платоновым, чтоб я мог решить судьбу вашего брата…

Слезы у нее все-таки полились, и зубы стучали по краю стакана с водой, который немедленно принесла выметнувшаяся откуда-то из глубин дома страшненькая, рябая служанка. Пришлось ждать, пока полячка соберется с силами, чтоб говорить членораздельно.

Как я и предполагал, коллежский советник Платонов ее попросту содержал. Со всеми вытекающими, так сказать. А что еще ей оставалось? Работать руками она не умела. В местную больницу даже сиделкой, и даже несмотря на познания в медицине, ее не взяли. А на руках брат – слабоумный калека.

Ни о каких серьезных намерениях и речи не шло. И до какого-то времени это всех устраивало. Чиновник пару раз в неделю посещал ссыльную, не забывая оставлять немного денег или чего-то стоящие подарки. Карина откладывала монетки, как могла, будучи уверенной в недолговечности такой связи, но к моменту, когда все-таки произошел разрыв отношений, скопила не так много.

В августе у одного из чиновников горного правления, кажется бухгалтера Сохинского, случился день рождения. В Барнауле праздновали всегда с размахом, но тут именинник и вовсе расстарался. Море водки, цыгане, музыканты. Приглашены все сколько-нибудь значимые лица города.

Уже ночью, кто-то из гостей попенял Платонову, что тот, дескать, так и не похвастался польской любовницей. Хорошенько подвыпивший коллежский секретарь отправил бричку.

– О! Они так говорили со мной, будто я продажная девка, – сверкая глазами от ярости, рассказывала Карина Петровна. – Совали ассигнации и требовали, чтоб я снимала одежду! Хватали…

Она пыталась терпеть. Понимала, что по большому счету заслуживает такое к себе отношение. Терпела и отшучивалась, старалась быть поближе к Платонову, надеясь, что тот ее защитит. Пока не поняла, что он ведет себя точно так же, как другие.

Кончилось развлечение для господ чиновников звонкой пощечиной по чьей-то – она совсем не знала имен местного начальства – физиономии и бегством с этого праздника жизни. Добравшись до дома, она без сил рухнула на кровать и ревела несколько часов подряд. И напуганный глупый маленький брат пытался ее утешать. А на следующий день отправился мстить.

– Прошу вас, ваше превосходительство, – девушка тихо сползла со стула и встала на колени прямо передо мной. – Я на все готова. Пощадите только моего неразумного брата!

«Давай! – орал внутри мозга Гера. – Ну, давай же! Не сиди так!»

Стало жарко. Я нервно дернул непослушные крючки неудобного воротника. Карина, словно только и ожидая этого сигнала, ловкими пальцами вскрыла мой кафтан полностью и взялась за мелкие пуговки на брюках.

– Сейчас, – как-то даже ласково, шептала она. – Сейчас, мой хороший…

Сердце давило. Каким-то краешком разума я осознавал, что поступаю неверно. Что желания моего тела постыдны и что я пользуюсь беспомощностью этой несчастной. Но тот, кто во мне сидит, уже успел захватить власть, завалить пышущими голодной яростью гормонами остатки вяло обороняющейся совести. Я потянулся к застежкам ее скромного платья.

Потом, уже загнав удовлетворенного Германа обратно в клетку, лежал, смотрел на худенькое, с выпирающими ребрами, ключицами и тазовыми костями тело Карины и думал. А тема этих размышлений тихонько сопела мне под мышку.

Господи! Что же я наделал?!

Понятно, что брата этой девчушки с удивительно безволосым телом и угловатой попкой, выручить совсем просто. На самом деле достаточно собрать комиссию авторитетных докторов, признающую Яна, как сестра его называла, клиническим идиотом. По законам Империи такие люди, буде они совершат что-либо противоправное, подлежат отправке в дом призрения особого, закрытого, словно тюрьма, типа. Другое дело, что в Сибири ни одного такого заведения не существует. Как, впрочем, и на Дальнем Востоке. Что само собой подразумевает разлучение брата с сестрой. И вряд ли именно этого добивается полячка таким экзотическим способом.

Однако можно обойтись и без комиссий. Только тогда необходимо еще прошение о помиловании бестолкового братика от Карины на имя генерал-губернатора. Еще дорогой, прислушиваясь к отдаленному уханью пушки, решил для себя, что если девица Бутковская не окажется какой-нибудь стервой, заставлю ее написать такое прошение. Планировал, правда, что адресовано оно будет милосердному томскому губернатору, а не генерал-лейтенанту Дюгамелю, но теперь, после того как этот сексуальный маньяк буквально набросился на ссыльную, такой документ может в какой-то мере меня скомпрометировать.

Конечно, Герочка, злыдень ты наш писюкатый, у каждого должна быть какая-то слабость. Человек без грешков вызывает подозрение и недоверие. Но достойна ли вот эта… девочка стать нашей с тобой слабостью? Милым грешком, вполне в рамках нынешней морали? Нашей содержанкой?

И не надо фыркать. Ишь, моду взял, отделываться междометиями! Когда ты тут напал на бедную девчушку, как какой-то Тарзан, ты же о последствиях не думал?! Вот чего теперь с ней делать? Была бы дура какая-нибудь или из крестьян, так спровадили бы ее на дальний хутор, где болтовню и слушать бы некому было. Так нет, дворянка, неплохо образована и умна. Такая, при большом желании, и до царицы с жалобами дойти может. А тогда, нам с тобой, сексуальный террорист, не поздоровится. Так что будем готовиться к худшему…

Карина сладко потянулась и закинула ногу мне на живот. Я в задумчивости стал гладить ее по спине, как ласкают кошку, примостившуюся на коленях…

Итак, представим себе, что это милое, трущееся носом о мою грудь и дрожащее от ласк существо, на самом деле преследует несколько иные цели. Что если в действительности она решила одним так сказать выстрелом убить двух зайцев… Да-да, Герочка, один из них – ты, кролик наш ненасытный! Ну, конечно, она хотела выручить брата, но что если второй целью она себе определила нас с тобой, Герман Густавович? Затащить губернатора под венец – это уж чересчур, с ее-то репутацией, а вот увлечь надолго, получить какое-то влияние, стать официальной любовницей, «куковать» по ночам нужное другим людям и стричь за это дивиденды? Вероятно? Более чем! Экак она…

Она закусила губу и тихонечко сдвигала руку с моей груди все ниже и ниже, пока не добралась куда хотела. Вот уж не ожидал от себя… Ладно этот немецкий недоросль, но я-то куда… Ссыльнопоселенка ничуть не стеснялась наготы и умела добиваться того, что хотела. И чего, как ни странно для моего пресыщенного такими развлечениями еще в прошлой жизни разума, вдруг захотел и я. Пришлось на некоторое время прервать раздумья. Трудно, знаете ли, напрягать мозг, когда кровь приливает совершенно к другим органам…

Давно, в другое время и в другом мире, полторы сотни лет вперед, читал статью, в которой утверждалось, что во время полового акта организм, и мужской и женский, выделяет какой-то особенный вид гормона, действующий словно слабый наркотик. Причем, при упорядоченной половой жизни, человек постепенно получает привыкание к этому как бы наркотику. Соответственно, случается и эффект «ломки» при резком отказе от секса.

В статье говорилось, что манипулирование уровнем этого гормона в крови мужчины – наидревнейшее врожденное женское искусство. Слабый пол таким образом добивается относительной покладистости самца… Слышишь, Герман? Самцы мы с тобой и наркоманы! Но самое хреновое, друг мой, в том, что теперь мы как тот Буриданов осел. И не принять участие в судьбе этой девушки, ссыльной, между прочим, да еще и полячки не можем, и помочь – себе же хуже.

Мигом найдутся доброжелатели – сделают выводы и до нужных ушей донесут. Скажут, этот томский губернатор, дескать, нехороший человек. Бедняжку к сожительству принудил. Подлец! И, поди, с польскими бандитами дружбу водит. А не он ли и стоит за этим разгулом, что в губернской столице творится? Уж не ему ли в карман лиходеи долю малую складывают, чтоб их полицейские чины не трогали? Умный начальник, может быть, и не поверит, а обидится точно – не делюсь. И начнутся комиссии и проверяющие по губернии рыскать, грехи мои отыскивать…

Такая, блин, поганая философия сексуальных отношений у нас вырисовывается. Но если мы с тобой, Герман Густавович, помашем сейчас даме ручкой и пропоем чего-нибудь вроде: «Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу», эта мелкая, при поддержке тех же самых доброжелателей, может нам такой конфуз учинить, что министерские проверки покажутся куличиками в песочнице. Государыня Императрица Maximiliane Wilhelmine Auguste Sophie Marie von Hessen und bei Rhein, более известная как Мария Александровна, сама тоже женщина миниатюрная. Тонкой организации души, так сказать. Но на страже женских интересов стоит крепко. И государь-император с ней по такому поводу спорить опасается. Ты же, господин Лерхе, мне об этом и рассказывал, между прочим. Вполне способен представить – на какие гадости способна супруга самодержца Всероссийского, если будет считать, что на кону честь дворянки! Женитьбой на госпоже Бутковской тогда мы уже не отделаемся…

В общем, попали мы с тобой, Герочка, как кур в ощип. И станем теперь думать и размышлять, как из этого места выбираться.

– Герман, милый, – пропищала эта партизанка, снова оторвав меня от тяжелых дум. – Ты возьмешь меня с собой в Томск?

Оба-на! В Томск? В качестве кого? Секретарш сейчас еще не существует. Горничная из дворянки, как из навоза пуля, да и скандал может получиться капитальный. Просто поселить ее где-нибудь в городе и навещать время от времени? Так ведь уже через неделю всем, от предводителя дворянства до последнего нищего станет известно, что у молодого губернатора в таком-то доме живет любовница. Что она ссыльная. И стоит появиться в ее доме хоть кому-нибудь с фамилией, похожей на польскую, куда надо тут же уйдет донос, что будто бы я заговорщик…

Чем-то она тебя все-таки зацепила, Герочка. Хотя мысль хорошая. Конечно, хорошо бы что-то придумать, чтоб был официальный повод ее навещать…

– А что ты там будешь делать? – как можно более мягко, поинтересовался я.

– Любить тебя, – простодушно ответила Карина и потерлась носиком о мою грудь.

– Ты станешь скучать. У меня много работы, и я не смогу часто у тебя бывать…

– Не-е-ет, – запротестовала девушка с чудным акцентом. – Ты станешь давать мне деньги, а я буду ездить по больницам и заниматься благотворительностью. Мой отец был лекарем, я немного разбираюсь в медицине…

Ха! Интересно, с чего она решила, что я сам не могу этим заниматься… Хотя… Что-то такое, связанное одновременно с благотворительностью и с медициной крутилось в голове.

– Интересная идея. Я подумаю. У нас еще много времени. Пока лед на реках не станет крепким, никто в Томск все равно не едет…

– Хорошо, – неожиданно покладисто согласилась она, заглядывая в глаза и слегка розовея. – Я буду тебя ждать. Оставишь немного денег?

– Хорошо.

– Иди уже. Твои солдаты давно топают и спорят в сенях, а зайти опасаются. Ты злой начальник?

– Очень, – разулыбался я, натягивая штаны.

– Не-е-ет, – не поверила Карина. – Ты добрый. И тебя все любят.

– Эх, твои бы слова да Богу в уши…

– Я молиться за тебя буду, – стремительно завернувшись в одеяло, торопливо заговорила девушка. – Грехи на себя все твои возьму и отмаливать буду. Ты только забери меня отсюда…

Остановился на пороге. Представил, как я оставляю на покрытом кружевной скатертью столе деньги, и аж передернулся всем телом. Как шлюхе… Нельзя так, не справедливо.

– Приготовься к поездке. Купи что нужно, – всовывая четвертную ассигнацию в детский кулачок ссыльной, сказал я. – Бумаги я выправлю. Как лед на реках встанет, поедешь.

Наверное, нужно было еще что-то сказать. Что-нибудь ласковое или… ну не знаю, доброе, что ли. Не смог. Слов не нашел. Жалко ее было, не хотелось ее обижать, но и пригреть на груди этого звереныша не мог себе позволить. Хотя бы до тех пор, пока не придумаю, как применить ее таланты.

Не замечая нетерпения своих конвойных и елозящего, порывающегося что-то сказать Артемку, в задумчивости уселся в коляску. И сидел еще несколько минут, прежде чем обратил внимание на то, что мы так и не тронулись с места.

– В чем дело? – поинтересовался я у денщика.

– Так это, Герман Густавович, куда править-то? Надысь, с того берега каючка пришла с отчаянными, должно быть, гребцами по нынешней-то погоде…

– И что? – живот сразу подвело в ожидании вестей, способных как-то повлиять на мою судьбу.

– В лодке той в город генерал прибыл. Вота, – казачок протянул мне прямоугольник плотной бумаги с гербом и вензелями. По центру значилось на русском и французском языках: «Федор Егорьевич барон фон Фелькерзам, действительный статский советник. Генеральный консул Российской Империи в Париже». – Так их превосходительство к нам мальчонку присылал. Просил передать, что остановился в доме горного начальника, и это…

Артемка закатил глаза, будто бы читая шпаргалку на внутренней стороне век.

– Оне почтут за честь, коли вы, ваше превосходительство, почтите их своим визитом к нынешнему же ужину. Вот.

– Ну и чего вы все так всполошились? – поморщился я. Фелькерзам… Так кажется должен был зваться проверяющий от МИДа по экспедиции о ссыльных. Они что? Не нашли никого попроще для ревизии, чем действительного статского советника? Еще бы принца крови отправили пересылки осматривать…

– Так это… Генерал же…

– Запомни, – повысил голос я, чтоб остальные, сидящие в седлах конвойные тоже услышали. – Здесь, в губернии, генерал – это я. А остальные, пришлые, всего лишь – тоже генералы.

– Точно так, Герман Густавович, – развеселился парень. – Домой?

– Эх, Артемка! Если бы домой. Правь к Степану Ивановичу в усадьбу.

Ничего такого, что требовало бы немедленных действий, не произошло. Ну, приехал ревизор. Так что с того? Станет вопросы коварные задавать и цепляться? Да в добрый путь! Я в губернии с апреля. Полгода всего. За такой срок при всем, даже самом огромном, желании это болото всколыхнуть не получится. Так что, найденные проверяющим недостатки меня не касаются. Спасибо за помощь, будем исправлять, рады стараться…

Жаль, что этот барон у Фрезе в доме окопался. Сейчас Александр Ермолаевич ему про меня такого наговорит, что я в глазах столичного гостя каким-нибудь самодуром с либерастическими замашками стану. Что горный начальник, что этот консул, по словам Германа – выходцы из Курляндской губернии. Так что общий язык быстро найдут.

Мозги закипали от напряжения, а руки на автомате застегивали пуговицы другого, свежего костюма. Мундир, конечно, тоже был в идеальном состоянии, но я все-таки решил переодеться. Потому что мне не нужно было на кого-либо производить впечатление или кому-то нравиться. Я здесь хозяин и могу явиться к ужину даже в халате. Это пришлый барон должен рядиться в парадную одежду, навешивать ордена и стараться показаться умным…

Отправил казака с сообщением, что его превосходительство, действительный статский советник, Герман Густавович Лерхе почтит своим присутствием господина фон Фелькерзама, в доме господина Фрезе, в восемь вечера. Заставил бородача выучить наизусть. Так чтоб без единой заминки от зубов отскакивало. И нужным тоном – спокойным, как бы скучающим. Простая констатация факта, а не вопрос.

Имидж создается из мелочей. Прическа, качество одежды, обувь – это обязательная часть и она не обсуждается. Часы, запонки, булавка в галстуке – скорее показатель достатка, принадлежности к небедствующей элите, чем политического веса. Имидж – это мелочи, отличающие вас от всех остальных. Нечто такое, что заставит остаться в памяти незнакомого человека. Вроде как водолазка вместо рубашки у одного хорошо известного политического деятеля. А я вот бакенбарды сбрил. Хотел еще бородку отпустить, но Гера отговорил. Объяснил, что растительность на подбородке сейчас является признаком низкого сословия или общественного бунта. В нигилисты я не стремился, а в земледельческих делах ничего не понимаю…

Отношение между высокими начальниками демонстрируется совсем уж еле уловимыми сигналами. Здесь, в 1864 году, в Сибири – это еще не стало искусством. Здесь все просто. А вот в столице, как мне приходилось слышать, положение веера в руке дамы о многом сказать может.

Для столичного гостя сигнал у меня был. Небольшой золотой значок с утрированным символом улья – герба Вольного экономического общества, членом которого мой Герочка стал еще будучи личным секретарем великой княжны Елены Павловны. Консул по определению не может быть глупым человеком. Сволочью, предателем, продающим Родину за тридцать серебряников – может. Глупцом – нет. А значит, должен вытянуть всю логическую цепь. Дело в том, что друг и покровитель старого генерала Лерхе, Его Императорское высочество, принц Ольденбургский, кроме того, что был неофициальным главой «немецкой» партии при дворе, председательствовал когда-то в этом самом ВЭО.

Посмотрим, рискнет ли ревизор «катить бочку» после такого намека. Чин у барона не маленький, но и не выше моего или Фрезе. Это здесь, в Сибири, генерал-майор – звездная величина, а в Санкт-Петербурге таких действительных статских советников мешок за пятак. И все до единого – с кем-то. Не исключая этого барона. И вряд ли он под крышей министра иностранных дел, светлейшего князя Александра Михайловича Горчакова. Кстати, друга и одноклассника того самого Пушкина! Министр практически не занимается внутренними делами и интригами при дворе. У него в голове завис проект некоего Общемирового Конгресса – постоянно действующего международного совета, решающего судьбы государств и мира. Нечто похожее на ООН, но с гораздо более значимыми правами.

Герман, рассказывая о потугах светлейшего князя, откровенно смеялся. Он воспитан на идее, что все решают государи-императоры, и идея международной организации противоречит сущности самодержавия. Что поделать. Их так учили. Они и не подозревают, что общемировой властью могут обладать неприметные банкиры и промышленники, опутавшие системой кредитов все великие государства.

Второй причиной, по которой я решил, что Фелькерзам, скорее всего, не принадлежит к группе сочувствующих великой миссии канцлера, служит место его службы. Конечно, Париж – замечательный город. Центр моды и все такое. Но давно уже, с тех пор, как казачий генерал Платов был комендантом, не политическая столица мира. Сейчас Францией правит Наполеон III, относительно недавно реставрировавший империю. Но он, хоть и потомок великого полководца – племянник, кажется, но не совсем легитимен с точки зрения происхождения. Ведущие европейские державы никогда не признавали права Наполеона Бонапарта на императорский титул. Большие дела теперь вершились в Лондоне, а не в Париже.

Тем не менее, в петлице костюма высокого, на голову выше меня, худощавого господина, представленного Фрезе как барон Федор Егорьевич фон Фелькерзам, я увидел алую розетку офицера Ordre national de la Légion. Это тоже был сигнал. Носить учрежденный Великим Корсиканцем орден – это позиция. Только ни я, ни Герочка, не смогли вычислить – какая. Что он желал этим изобразить?

Обязанный, на правах хозяина, быть приветливым, Александр Ермолаевич Фрезе представил дам – свою супругу Екатерину Степановну и двух дочерей, пятнадцатилетнюю Елену и четырнадцатилетнюю Ольгу. Потом еще одного приглашенного на ужин гостя – пастора лютеранской церкви, отца Энгельгардта, неприкрыто, почти нахально, меня разглядывающего. Посиделки окончательно перестали мне нравиться.

– Потом, – чуточку улыбнувшись, выговорил по-французски барон, когда горный начальник отошел дать распоряжения прислуге по поводу ужина, – нам обязательно следует поговорить наедине. У меня есть словесное послание для вас, Герман Густавович, от Его Императорского высочества принца…

Господи Всемогущий, едрешкин корень! Прямо тайны Мадридского двора!

– Это касается вашего послания великой княгине…

Ревизор плавно, словно не специально – сказывался дипломатический опыт – повернулся всем корпусом и встал так, чтоб видеть приближение хозяина дома.

– Говорите, Федор Егорьевич, чего уж там, – через ком в горле выпихнул иностранные слова я. – Господин Фрезе слишком занят…

– Петр Георгиевич просил передать вам его недоумение. Надеюсь, вы понимаете, о чем я. Его высочество был несколько разочарован, когда столь важные вести до него донесены были через великую княгиню, а не прямо от вас. Принц не ожидал, что многолетним своим покровительством вам и вашей семье заслужил такое к себе отношение.

Или я оказался туп как дерево, по сравнению с этим гением подковерной возни, либо он что-то недоговаривал. Я так и не мог осознать, с чего бы это вдруг давний друг и покровитель отца, принц Ольденбургский стал мне выговаривать. Да еще не поленился ради этого отправить в Сибирь действительного статского советника и консула Империи в Париже.

– Вы имеете в виду…

– Да-да, мой дорогой Герман Густавович, именно! Петр Георгиевич разговаривал с кузеном…

«Государь-император приходится принцу двоюродным братом», – поспешил пояснить Герочка.

– …Александр Николаевич полагает, что это именно Его Императорское высочество, через вас и великую княгиню принял столь своевременное участие в судьбе наследника, за что и изволил вашего покровителя благодарить в приватной беседе…

– Так что с Николаем? – грубо перебил я барона. Я плохо соображал. В голове полковыми барабанами бухало разбушевавшееся сердце.

– Ах да, милейший. Вы же здесь оторваны от цивилизованной жизни. Сибирь. Унылые, безлюдные края…

Мне хотелось взять этого длинного хлыща за воротник и трясти до тех пор, пока он коротко и внятно не ответит на прямо поставленный вопрос. И только второе пришествие Фрезе спасло Империю от риска остаться без одного из своих представителей в Европе.

– Как я погляжу, Федор Егорьевич уже принялся делиться своими впечатлениями о наших просторах, – французский горного начальника оказался отвратительным. По-немецки резким, лишенным великосветских нюансов. Барон не смог сдержать легкую гримасу. А я так и вовсе его убил бы за… Да просто – убил бы, чтоб не мешал разговору с эмиссаром принца Ольденбургского. – Пожалуйте к столу. Дамам тоже будет интересно.

– Охотно поделюсь, дорогой Александр Ермолаевич. Я полон впечатлений и эмоций. Более того. Полагаю ваш с Германом Густавовичем труд на благо Империи в этаких-то тьмутараканях настоящим подвигом…

Не знаю, как консул сумел догадаться, что не стоит испытывать жену и дочерей барнаульского властелина на знание самого распространенного в Европе языка. Только дальше, в течение всего вечера, он говорил исключительно на русском.

Потом, уже за столом, дипломат вещал что-то о дикости и отсталости. Наверное, достаточно остроумно описывал путешествие Сибирским трактом и посещение Томска – дамы смеялись. Я не слушал. Аппетит совершенно пропал. Вяло ковырял какую-то еду, убей Бог – не вспомню, что именно. И даже не уверен, что нужным, из десятка предложенных, прибором. Думал.

Итак, мое послание, отправленное четырьмя разными путями царской семье, дошло до адресата и, судя по всему, принято благосклонно. Это отличная весть. Однако с чего-то государь решил, что инициатором и тайным автором сообщения выступил его двоюродный брат и друг детства, принц Ольденбургский.

Ну конечно, я идиот! Кретин и олигофрен в одном флаконе! С чего я решил, что кто-то поверит, будто бы никому не известный исполняющий обязанности гражданского начальника губернии, каких в Империи сотня, посмеет сотворить что-то подобное?! Вторгнуться в обитель небожителей! Вполне естественно, выращенный на постоянно кипящей каше дворцовых интриг, царь стал искать того, кто мог бы стоять за спиной разменной пешки. А кто из Игроков ближе всех к семье Лерхе? Конечно принц.

Мечтал о царской благодарности? Нате вам, кушайте с булочкой! Фигвам – индейская национальная изба вам, а не орден во все пузо! И со стороны Ольденбургского – тоже дуля. Ибо нечего покровителя в известность о своих махинациях не ставить. Так и конфуз мог выйти. Но, видимо, не вышел. Иначе этот барон совсем другие слова бы мне передал. Французский тоже весьма богат на изощренные ругательства.

А спасла меня, скорее всего, великая княгиня. Выкроила минутку, поделилась новостями с единомышленником. После того, как несколько лет назад принц отошел от прямого управления Императорским вольным экономическим обществом, этим занялась как раз Елена Павловна.

Возможен вариант, что она показала Ольденбургскому письмо, чтоб посоветоваться. В конце концов, Петр Георгиевич гораздо лучше знает всю семью Лерхе, включая и как бы меня – Германа. Должна же она была убедиться, что это не бред изнывающего от тоски в диких Сибиря́х молодого человека.

И тогда, если я прав, вырисовывается и игра моего как бы покровителя. Принц, по мнению Герочки, продолжает дистанцироваться от либеральной партии при дворе. Хотя, будучи членом Государственного Совета, и участвовал в разработке реформ, но и ярым реформатором себя не проявлял. И уж тем более – не был замечен в особой дружбе с великим князем Константином Николаевичем – лидером либералов. А вот Елена Павловна своих симпатий никогда не скрывала. По четвергам в ее салоне частенько неофициальный штаб реформаторов собирается. Не брезгует бывать у нее и сам великий князь.

Поставив себя на место принца, понял ход его мыслей. Далеко не все из служащих Империи «немцев» поддерживают либеральные идеи. Оттого и их лидер – принц Ольденбургский – не имеет права выбрать одну из сторон.

Допустим, что сообщение молодого Лерхе – провокация. Чья – это другой вопрос. Но чего неведомые провокаторы пытаются добиться? Герман настаивает на необходимости тщательного медицинского осмотра наследника. Что будет, если Никса здоров? Инициаторы этого консилиума окажутся, мягко говоря, болтунами и выскочками. А то и сомневающимися в способности Династии править Империей. Поддержать, или даже самому обратиться к кузену, с этаким предложением – подставить себя под удар.

Но если Лерхе-младший прав?! Эта услуга Семье надолго сделает инициатора неприкасаемым для любых придворных штормов. Здесь выгоды очевидны.

И тогда его хитрозадое высочество Петр свет-Георгиевич решает подставить впереди себя великую княгиню. Она женщина, вдова и «наш придворный ученый», как ее звал император Николай I. Ее обвинить в чем-то политическом просто не смогут. И особой связи с «немцами» не отыщут. Ударит по либералам? Так им не привыкать. Зато в случае успеха уши Ольденбургских, благодаря Лерхе, будут торчать на аршин.

Вроде все сходится. Но, блин, когда же кончится этот садистский ужин?! Мне и нужно-то всего-навсего узнать, спас я Николая от смерти, или нет. А как это коснется лично меня – да плевать. Буду надеяться, что дети Никсы окажутся более решительными и разумными, чем потомки его брата Александра.

– …А вот дорожные покрытия, устроенные по проекту этого… Герман Густавович, выручайте. Как там вашего инженера… Капитана, кажется…

Пауза затягивалась. Все смотрели на меня, судорожно пытающегося понять, о чем это они вообще говорят. Барон улыбался, а Фрезе сжал губы. Похоже, ему не нравилось, когда кто-то при нем хвалил хоть что-либо в Томске.

– Вы, видно, имеете в виду, капитана Волтатиса? Юрия Ивановича? Однако проект и мне показался достаточно любопытным…

– О! Не скромничайте. В Томске только и говорят, что о полной победе над осенней распутицей. Я имел честь беседовать с вашим председателем, господином Фризелем. Так он утверждает, что, дескать, устройство насыпных мостовых – целиком и полностью ваша, дорогой Герман Густавович, заслуга. Признаться, я и в Барнауле ожидал обнаружить нечто подобное, однако был несколько разочарован…

– В смету горного правления на следующий год заложено мощение центральных улиц, – ворчливо прокаркал Фрезе. – Наша горная строительная комиссия сочла схему капитана Волтатиса недолговечной, а посему пустой тратой казенных средств.

– Пожалуй, Александр Ермолаевич абсолютно прав, – под ехидное хихиканье Герочки, совершенно серьезно поддержал я туземного начальника. – У меня практически все работы были проведены за счет резервного фонда города и взносов многочисленного купечества. Барнаулу такие траты непосильны, хотя бы ввиду отсутствия как фондов, так и купцов. Да и не пристало горной столице… Здесь камнем все должно быть…

На лице Фелькерзама не дрогнул ни единый мускул, но заблестевшие глаза все-таки говорили, что мой сарказм он оценил. Наверняка ведь знает, поганец, о нашей с Фрезе взаимной «любви».

– Да и не бывает в Барнауле такой распутицы, как в Томске. Другой грунт, знаете ли. И Сибирский тракт с десятками тысяч подвод здесь не проходит. У меня с Кяхты только чаю до двух миллионов пудов в год по улицам провозят, а здесь-то что…

– Это только пока, – рыкнул порозовевший хозяин дома. – Моими инженерами составлен прожект обустройства военно-торгового тракта от Барнаула, через Бухтарму на Верный и в Китай. Вскорости бумаги будут с очередным золотым караваном высланы в Кабинет Его Императорского величества. И мы склонны полагать, что потребные для строительства средства будут выделены.

– О-ля-ля! Это же просто чудесно! – практически искренне обрадовался ревизор.

– Несомненно, – надулся от самодовольства Фрезе. – Новый тракт существенно облегчит положение наших отрядов в Туркестане.

– А что там с нашими отрядами? – не понял гость. – Приходили какие-то новые известия от полковника Черняева? Я имею в виду после того, как он приступом взял Чимкент?

– Нет, но…

– Кстати, дорогой Герман Густавович! Мне передавали, что в списке представленных к орденам офицеров, отличившихся при штурме кокандской крепости в июле, одним из первых указан ваш брат, подполковник Мориц Густавович. Это, кажется, был орден Святого Георгия…

Не ожидал, что добрые вести о Герином старшем брате окажется так приятно слушать. Все-таки нужны человеку какие-то корни, что-то связывающее его с миром, определяющее его положение в человеческой стае. Многочисленная и дружная семья, как нельзя лучше отвечает этим требованиям. Этакий сплоченный клан, во всем помогающий и поддерживающий каждого из своих членов в трудную минуту. И разделяющий радость побед.

– Он прирожденный воин, – кивнул я. – Ордена и чины – это лишь вопрос времени.

– Наш Герман Густавович тоже отличился, – с едва скрываемым сарказмом поделился с гостем Фрезе. – Ходят слухи, он в одиночку одолел чуть ли не целую банду беглых каторжников.

– Да-да, – вдруг встряла в разговор жена горного начальника. – Поведайте нам о вашем подвиге. Просим.

Господи милостивый, а я-то еще удивлялся тому, как римлянки обрекали на смерть гладиаторов в Колизее. Похоже, сама мысль о чьих-то мучениях доставляла этой, в общем-то серенькой, женщине физическое наслаждение. Рассказы о жестокости Фрезе по отношению к кабинетским крестьянам обрели новый смысл.

– Все произошло достаточно быстро, – покосившись на прикрывших ладошками рты в ожидании кровавых подробностей девчонок, меланхолично произнес я. – У меня не было шанса даже испугаться.

– Но вы ведь стреляли из своего пистоля! – как-то чересчур на мой взгляд агрессивно поправила Екатерина Степановна.

– Стрелял. У меня есть чудесный английский револьвер господина Адамса. Из шести зарядов он дал осечку только в одном…

– Прошу прощения, дамы, – спас меня барон. – Я украду у вас нашего стрелка. Думаю, самое время выкурить по папиросе… Я, знаете ли, подобно государю, пристрастился…

Благодарно взглянул на ревизора и, не обращая внимания на побледневшую от гнева мадам Фрезе, поспешил встать из-за стола.

– Простите мою настойчивость, Федор Егорьевич, – начал я, когда мы уединились в курительной комнате и барон разжег папиросу с длинным мундштуком, – и все-таки. Что с наследником?

– Ваш гонец, милейшая Елена Павловна, встретилась в Дармштадте с императрицей, – пожал плечами столичный гость. – Мария Александровна была шокирована известиями, но конечно же согласилась с необходимостью полного медицинского осмотра Николая Александровича. Сам великий князь собирался отбыть в Данию, ко двору Кристиана IX, и консилиум решено было назначить сразу по его возвращении. Однако…

В комнату вошел слуга с полуштофом коньяка и бокалами. Следом появился хозяин дома, и фон Фелькерзам тут же сменил тему повествования.

– В Санкт-Петербурге большие перемены, дорогой Герман Густавович. Знаете, как ныне в салонах Северной Пальмиры называют его превосходительство, генерал-лейтенанта Мезенцева? Фрондер! Каково! Начальник Третьего отделения собственной Его Императорского величества канцелярии – Фрондер!

– Отчего же так вышло? – поддержал я игривый тон эмиссара. – И позвольте. Если я правильно помню, Третьим отделением разве не его сиятельство князь Долгоруков заведовал? А Владимир Николаевич Мезенцев только весной на пост начальника штаба Жандармского корпуса назначен?

– Вы, господин Лерхе, удивительно хорошо осведомлены в делах этого ведомства, – вскинул брови барон.

– Наш Герман Густавович водит дружбу с жандармами, – презрительно выдохнул Фрезе.

– Так ведь я в ведомстве его высокопревосходительства, господина Татаринова долгое время имел честь состоять на службе, – обезоруживающе улыбнулся я. – Как же Государственный Контроль Империи без сотрудничества с жандармами? Иные из казнокрадов в столь высоких чинах, что без Третьего отделения и не подступишься…

– Да уж, – вынужден был признать горный начальник. Видно было, что ему неуютно под прицелом наших взглядов и он уже пожалел, что затронул эту скользкую тему.

– Так что там, Федор Егорьевич, наш Фрондер?

– О-ля-ля! Злые языки болтают, он имел весьма нелицеприятную беседу с его сиятельством по поводу какого-то письма. А потом будто бы, вопреки приказу начальника, в частном, так сказать, порядке…

Мезенцев мне поверил. Сразу и безоговорочно. Не знаю – почему. При встрече, а она теперь неминуема, нужно будет поинтересоваться. Но начальник штаба жандармского корпуса решил использовать шанс.

Ни за что не поверю, что дело нельзя было сделать по-тихому, в лучшем стиле Третьего отделения. Но нет, Николай Владимирович сознательно пошел на конфронтацию с флегматичным и неповоротливым князем Долгоруковым. Вышел, так сказать, громко хлопнув дверью. Его карьера висела на волоске, но он стремительно собрал светил отечественной медицины, организовал литерный поезд в германские княжества и через неделю уже был в Дармштадте. Где, на счастье, успел застать наследника Империи.

Представляю себе, как этот господин врывается в кабинет государя с криками «Заговор! Наследник Престола в опасности!» Александр был впечатлен. Особенно, когда выяснилось, что императрица Мария Александровна осведомлена куда больше его и что нити ведут в Сибирь.

Тем не менее, император проявил характер. Поездка Никсы в Копенгаген была перенесена на другой день. В замке Югенгейм, близ Дармштадта, принадлежавшем брату царицы, принцу Александру Гессенскому, был проведен самый тщательный, какой только возможен при нынешнем состоянии медицинской науки, консилиум.

Диагностировали воспаление, заставляющее, кстати, Николая Александровича страдать от болей и сутулиться, нижней, поясной части позвоночника – Благодарение Господне – еще не запущенное. Немедленно было назначено лечение и щадящие поврежденную спину процедуры. Личный доктор наследника Шестов был тут же удален от двора и выслан в Россию.

Его Императорское высочество, в компании с братом Александром Александровичем все-таки выехал в столицу Дании. Только теперь за состоянием здоровья наследника следили лучшие доктора Империи.

Мезенцев получил Высочайшее благоволение, чин генерал-лейтенанта, место начальника Третьего отделения и прозвище «Фрондер». Князь Долгоруков сказался больным и уехал поправлять здоровье в Ниццу. А император Александр II принялся отгадывать ребус, чьи уши торчат из-за спины безвестного сибирского губернатора.

Я был доволен и не скрывал этого. С плеч будто груз спал. И даже Фрезе, после пары бокалов коньяка разговорившийся и искренне переживающий за здоровье надежды Империи, стал казаться милым, безобидным дядюшкой.

9. Снежный тракт

Снег, снег, снег. Кони, бьющие копытами по снегу…

Еще помнятся летняя жара и теплые дожди. Еще не верится в сугробы с буранами и стужу. Снега еще не много. Долгая, затяжная осень перешла в малоснежную и не особенно холодную зиму. Кое-где ветер сдувает замерзшую воду с покореженного распутицей тракта, и там сани вздрагивают, словно живые…

Экипаж мотает и шатает так, что рукописные буквы вскоре начинают расплываться перед глазами. Понимаю, что не стоит торопиться портить глаза – покрытые изморозью маленькие оконца дормеза не пропускают достаточно света, но жаль тратить время. Конечно, путь до столицы не близкий, но и сделать нужно успеть многое. Остановки на почтовых станциях наполнены безвкусной пищей, краткими часами сна и скрипом железного перышка по бумаге.

Всеподданнейший отчет уже готов. И не буду больше переписывать, стараться как-то сгладить, может быть, излишне жесткие слова и выводы. Зато это правда. И мои планы на фоне страшных цифр выглядят вполне естественными, не столь уж и революционными. И, самое главное, реально выполнимыми. Плох тот подчиненный, и никогда ему не стать начальником, кто в отчеты трудолюбиво переписывает проблемы, не потрудившись привести варианты их решения.

Артемка, правящий моим дормезом, на каком-то полустанке проколол толстым шилом пачку листов и собрал все вместе в папку скоросшивателя. Реклама отцовской фирмы, однако!

На очереди экономическое обоснование и проект строительства металлургического комбината в ста пятидесяти верстах от Томска. Это я пока сшивать не стану. Его нужно сначала показать специалистам. Мало ли. Не хочется выглядеть перед потенциальными инвесторами неучем и фантазером. А они, эти богатенькие «буратины», стараниями глубокоуважаемой княгини Елены Павловны, меня уже с нетерпением поджидают.

В специально сшитом, кожаном, герметично закрываемом свертке, едет специальная карта. По мне, так это самый дорогой чертеж сибирских земель в стране. На ней изображена прихотливо извивающаяся ленточка железной дороги от Томска до Мариинска. С указанием станций и мест, где необходимо строительство водокачек и угольных бункеров.

На месте добычи горючего камня, там, где в мое время был городок Анжеро-Судженск, – жирный квадратик, подписанный: «Томскуголь» – товарищество на вере». Сюда инвесторов уже не нужно. Мы с окружным каинским судьей Нестеровским и Веней Ерофеевым уже все оформили и даже деньги внесли. Сто двадцать тысяч серебром. Больше чем весь капитал Сибирского общественного банка! Сделка века, едрешкин корень. Ничего подобного пока в моем краю еще нет…

Участок дороги, кстати, от копей до губернской столицы обозначен жирной римской единицей. Это будет построено вне зависимости от царского дозволения. Узкоколейки я имею право разрешить и своей, губернаторской, властью.

Да-да. С 21 ноября сего года, ко Введению во Храм Пресвятой Богородицы, Высочайшим повелением я утвержден в должности гражданского томского губернатора. Со старшинством от 17 января. Видели бы вы лицо горного начальника…

Впрочем, давайте пожалеем старого прохиндея. Ему и так нелегко пришлось. Буквально со следующего же дня после приезда барона фон Фелькерзама все у несчастного Александра Ермолаевича пошло наперекосяк.

В воскресенье, одиннадцатого октября, едва-едва ознакомленный с делами ссыльных ревизор, не намеренный откладывать дело в долгий ящик, собрал комиссию. Ну, то есть начальника горного округа, меня, жандармского штабс-капитана с Карбышевым в придачу, старшего советника администрации АГО, полковника Петра Ивановича Богданова и коллежского советника Платонова. Сам Федор Егорьевич, естественно, тоже присутствовал.

Разглядывая снисходительные улыбки на лицах господ горных инженеров, я сделал вывод, что барона фон Фелькерзама они всерьез не воспринимают. Принимают его всего лишь заезжим великосветским болтуном, ничего определенного не решающим и на их жизнь никак не влияющим. Я-то знал, как они ошибались, ибо, благодаря знаниям Герочки, был лучше «подкован» в вопросах теневой возни столичных министерств.

По большому счету, МИД действительно мало влиял на внутренние дела страны. Если, конечно, не принимать в расчет, что глава внешнеполитического ведомства, светлейший князь Горчаков был по совместительству еще и вице-канцлером Империи. Канцлер же, согласно Табели о рангах – высший гражданский чин и, в силу своего положения и занимаемой должности, постоянно общается с государем. Соответственно, и люди, служащие в его ведомстве, прекрасно известны при дворе. А глупые или пустые людишки в этой банке со скорпионами долго не живут.

Так что я ожидал от дорогого Федора Егорьевича сюрпризов и не ошибся в своем мнении.

– Обратите внимание, господа, что я обнаружил в конторе, – он сверился с записями в блокноте, – Спасского пересыльного острога!

Барон элегантно извлек из кармана желто-серую брошюрку. Что такого? Я сам ее и готовил. Потом велел отпечатать в губернской типографии две тысячи экземпляров. Хотел больше, но подумал, что не все подданные русского царя умеют читать…

– Это сборник, в котором просто, без излишеств, приводятся основные права и обязанности ссыльнопоселенцев в Томской губернии! И такие, с вашего позволения, книжицы есть в каждом распределительном участке, какие мне довелось посетить…

– Экая бестолковая трата казенных средств, – пыхнул в богатые бакенбарды полковник Богданов.

– Однако же весьма и весьма полезная! – не согласился барон. – Вдоль тракта мною не обнаружено ни единого человека, высланного из Царства Польского в сибирские пределы и не ведающего, чего его ждет и на что он может рассчитывать. Эти люди довольны заботой и не помышляют об устроении каких-либо беспорядков.

– В Томске только… – пробурчал я. Зачем скрывать очевидное? Все равно доброжелатели, поди, уже донесли.

– М-да-м… – продолжал, сделав вид, будто меня не услышал, столичный гость. – Однако те из людей, что распределены были к расселению на землях Кабинета, пребывают в полном безвестии о своей участи. Продовольственные магазины от Колывани и далее на юг пребывают в запустении. Остроги малы и не вмещают всех… Александр Ермолаевич? Дорогой? Вы что же это? Желали бы уморить голодом и морозами подданных нашего государя?

– Неурожай, – успел ввернуть Богданов.

– Они получают то, чего достойны. Добрые подданные не устраивают бунтов и не поджигают городов, – скривился Фрезе. – Я неоднократно сообщал в Министерство уделов и его высокопревосходительству генерал-губернатору, что считаю неверным высылку неблагонадежных поляков на алтайские государевы земли.

Зря он это. Конечно, оправдываться тоже нельзя – этим лишь подтверждаешь обвинения. Но и выказывать сомнения в правоте государя, повелевшего отправлять наиболее образованных, в основном – дворян, и менее виновных – в солдаты, в его личный удел, попросту глупо. Да еще в присутствии не последнего чиновника, гостя из столицы.

– Вас послушать, господин Фрезе, так выйдет, будто бы подначальные вам земли прямо-таки заполонили душегубами! – Барон все еще не хотел, так сказать, эскалации напряженности и попытался подсказать местным чинушам линию защиты.

Во-о-от! Вот так и надо было отговариваться. Примерно это я и сам бы на месте горного начальника высказал. Что, дескать, ссыльных у меня мало, едва ли сотня наберется. Да и большая их часть – люди образованные. Чего их за ручку водить?! И продовольственные магазины не про их честь. Дворяне по закону должны денежное довольствие получать – могут сами о пропитании позаботиться…

– А вот и выйдет, Федор Егорьевич. Вот сговорились же и пять дюжин дворов сожгли…

– У меня другие сведения, – скучным голосом произнес я. И замер, разглядев промелькнувшую по губам Платонова гаденькую такую улыбочку.

– Знаем мы ваши сведения, – брякнул, не подумав, Богданов. Зачем Фрезе его с собой притащил? Ну, явно же не умный человек…

– Николай Андреевич, прошу вас, – проигнорировав полковника, обратился я к жандармскому штабс-капитану. – Огласите результаты дознания по делу об августовских пожарах в Барнауле.

Пока Афанасьев зачитывал с листа то, что мне давно было известно из отчетов Варежки, я разглядывал Платонова. Ждал, как кот в засаде на мышь, пока жандарм дойдет до Ванятки Бутковского, чтоб увидеть на лице младшего советника… Ну, не знаю. Что-то. Какую-то тень затаенных мыслей о Карине.

Нисколько не сомневался, что о моем посещении ссыльной всем уже отлично известно. Подозревал, что и о том, что мой Герочка там вытворял, тоже представление у собравшихся господ имеется. И реакцию соответствующую я ждал. Только много позже, когда речь зашла бы о суде над поджигателями. Потому и удивился, столкнувшись с… Черт, его знает. Может быть – хвостом почувствовал засаду. Западню, которую приготовили мне матерые горные прохиндеи. Понять бы еще, что именно это будет. Обвинение в сговоре с заговорщиками? Совращение ссыльной?

– Таким образом, выявлены три человека, несомненно причастных к поджогам казенных строений и домовладений частных лиц…

Вот сейчас. Чуть дрогнувшая бровь. Что это? Удивление от того, что практически всех арестованных по горячим следам поляков я приказал выпустить из казарм? Или что-то другое?

– Выходит, одного польского ссыльнопоселенца вы все-таки уличили, – хмыкнул, всем своим видом демонстрируя отсутствие доверия к результатам следствия, Фрезе.

– Иван Петрович Бутковский, ваше превосходительство, добровольно последовал к месту пребывания вместе со своей ссыльной сестрой, Кариной Петровной, – поправил генерал-майора поручик Карбышев. – будучи полностью на ее попечении. Дело в том, ваши превосходительства, что Иван Бутковский – слаб умом. Что подтверждено соответствующими показаниями Варшавской военно-следственной комиссии.

– Мало нам было бунтовщиков, – проворчал Богданов. – Теперь и сумасшедших шлют…

Так. Самая пора что-то мне предъявить…

– Тем не менее, – воскликнул Александр Ермолаевич. Я напрягся. – Я еще раз настоятельно рекомендую удалить неблагонадежных ссыльнопоселенцев с земель Кабинета…

Да что ж это такое-то? Ведь явно что-то замыслили… И я решил их немного… подтолкнуть.

– Поддерживаю рекомендацию господина Фрезе, – словно нехотя выговорил я. – И прошу занести это в протокол комиссии.

– Вы готовы принять этих людей на землях гражданского правления? – оживился фон Фелькерзам. – Поясните, Герман Густавович. Прошу вас.

– Летом я совершил путешествие на южный Алтай, – стараясь не проявлять лишнего энтузиазма, начал я. – Совершенно дикие, пустынные земли, единственная ценность которых в их, так сказать, географическом положении. Там, знаете ли, проходит граница с Китаем…

– С экспедицией господина Лерхе там побывал и наш горный инженер, – ввернул Фрезе, догадавшись куда ветер дует. – В тамошних сопках ничего полезного не найдено.

– Однако там выстроено укрепленное поселение, и впредь, дабы утвердить за Империей эти края, стоило бы наводнить их подданными государя. Я уже отправил его высокопревосходительству господину Валуеву свою записку с предложением зачислить юг Алтайских гор, окончательно закрепленных за нами Чугучакскими протоколами, в округа, подлежащие гражданскому томскому правлению. Считаю и надеюсь на поддержку господина Фрезе, что там самое место потенциальным смутьянам и ссыльным бунтовщикам.

– А коли побегут? – улыбнулся, наверняка вычислив мою игру, дипломат.

– А и пусть, – улыбнулся я в ответ. – Дорога туда одна. А отправятся в Китай, так тамошние киргизы найдут им применение…

– Штаб жандармского корпуса по Западной Сибири не возражает против перемещения ссыльных на удаленные земли под гражданским правлением, – добавил штабс-капитан.

– Только дозволено ли будет государем… Это ведь его земли, – пробурчал недоверчиво старший советник.

– Здесь всюду его земли, – верноподданнически воскликнул Платонов. – И он здесь всему хозяин.

– Превосходно, господа, – обрадовался нашему единодушию барон. – Пусть секретарь оформит это в форме прошения на высочайшее имя. Я беру на себя труд в доставке его по назначению. Думаю, государь прислушается к общему мнению столь уважаемых господ сибирских начальников.

– А что на это скажет Александр Осипович? – живо поинтересовался младший советник, поглядывая на меня масляно поблескивающими глазками.

– Вряд ли он будет против, – скучающе выговорил я. – Ему тоже нужно куда-то девать из батальонов неблагонадежных солдат. А там, на Чуе, кто-то должен в крепости служить.

– Вот завтра генерал-губернатор прибудет в Барнаул, мы его и спросим, – Фрезе, похоже, решил перехватить у меня инициативу и выдать идею за свою. Чему я только рад был.

На этом первое и последнее заседание комиссии было завершено. Судьбами мастерового, отомстившего управляющему завода за побои, дурачка Ванечки и пьянчужки, взятого приятелями «на слабо», больше никто не интересовался. Не тот уровень. Если нет заговора, поджоги – скучная бытовуха.

Придержав штабс-капитана за локоть, тихонько порекомендовал ему прекратить следствие в отношении Бутковского. Дурачок – что с него взять?! А бумаги пусть в архиве у жандармов лежат. Мало ли чего. Уж слишком как-то странно на меня Платонов посматривал…

Потом уже, в Каинске, на ужине у Петра Даниловича Нестеровского, промелькнула фраза в разговоре, наводящая на мысли…

Дорога тяжело ему далась. Старый судья похудел, осунулся, и седые бакенбарды стали как-то особенно сильно выделяться на лице. Словно застывшая мыльная пена… Что поделать, у меня было мало времени и множество дел. И так, ради телеграммы для будущего компаньона пришлось сделать крюк – поехать из Барнаула через Колывань, а не более коротким маршрутом, от Медведской на Легостаево и далее на Томск. К чести пожилого чиновника сказать, он не медлил и дня. Телеграфировал в губернскую столицу о том, что согласен с моими планами, и уже следующий день встретил в пути.

Планировал побыть в Томске хотя бы неделю. Не вышло. Целые сутки просидел в Колывани в ожидании льда. Много общался с местным купечеством. Наблюдал за отправлением обоза в Каинск с разобранной паровой тридцатисильной машиной. Ерофеевы все-таки решились механизировать свои фабрики. Я был за них искренне рад, но время утекало как песок между пальцев. К Рождеству мне нужно было оказаться в Санкт-Петербурге, очень важно было заехать прежде в Томск, и ожидание на берегу Оби оказалось настоящим испытанием для нервов.

Всегда уважал пунктуальных людей. Мне кажется, что умение приходить к назначенному сроку – признак некой дисциплины разума. Ну, или, если хотите, показатель их к вам отношения. Явиться раньше или, что еще хуже, опоздать – это ли не разгильдяйство? И Герочка в этом со мной полностью согласен.

Люблю, когда все по расписанию. Это позволяет как-то планировать деятельность. Не зря, ох не зря среди чиновников в Империи так много этнических немцев. Не будь их, и вся система немедленно рассыпалась бы, утонула в болоте опоздавших документов и проведенных раньше, чем нужно, мероприятиях. Есть все-таки в немцах какая-то… какой-то внутренний порядок. Что-то толкающее делать так, а не иначе. И приходить тогда, когда нужно, а не когда получится.

Это уже новое, так сказать – местное, наблюдение. Там-то, в другом мире и другое время, такого засилья нерусских фамилий не наблюдалось. Тоже, конечно, попадались, но существенно меньше и все какие-то… куперштохи… И лишь здесь, во второй половине девятнадцатого века, появилась возможность сравнивать и делать выводы.

Это я к тому, что бал по случаю обручения Его Императорского высочества, наследника, великого князя Николая Александровича с датской принцессой Дагмарой был назначен на вечер тринадцатого октября. «Виднейшим», как говаривал сотник Безсонов, людям были разосланы приглашения. Залы Горного правления украшены имперскими флагами. Повара готовили закуски, музыканты меняли струны, а конвойные солдаты щеголяли в парадных мундирах.

Бал бы не состоялся без генерал-губернатора, но ни единый человек отчего-то не сомневался – Дюгамель изволил оповестить туземное начальство о своем прибытии двенадцатого, значит, непременно прибудет. С самого утра на юго-западной заставе дежурил один из мелких чиновников местной администрации, который должен был проводить кортеж генерал-лейтенанта к дому горного начальника. Ну, и мой казак, чтоб я тоже был в курсе. Подозревал, что зловредный Фрезе может и «позабыть» сообщить о столь знаменательном событии.

Осенью темнеет рано. В полшестого – шесть уже густые сумерки, и на экипажах зажигают фонари. А учитывая то, что в караване Дюгамеля было, по меньшей мере, с дюжину карет – зрелище вышло феерическое. Добавьте сюда полсотни, черт его знает – драгун ли, гусар ли – понятия не имею, как их друг от друга отличать, кавалеристов конвоя, так и вообще чуть ли не парад получился. Зеваки вдоль улиц тысячами выстроились. Государева наместника чуть ли не как члена Императорской фамилии встречали. И «ура» кричали, и флагами размахивали, и букетики бросали. Даже завидно стало. Меня-то, вернувшегося из долгого и трудного похода на китайскую границу, вообще никак не приветили. Можно сказать, просочился в горную столицу, как вор…

Так получилось, что эпохальный въезд генерал-лейтенанта в Барнаул я наблюдал из-за не слишком чистых окон портняжного ателье. Мундир-то у меня с собой один был. Второй заказал, но пошить его обещали только к завтрашнему балу. А вот немного поправить имеющийся могли достаточно оперативно. Предложили подождать в специально устроенной гостиной, чаем себя с печеньем побаловать.

Сидел, ждал, с Варежкой о фотографии болтал. Супруга его из Первопрестольной вернулась, где окончила соответствующие курсы. А вот на сам аппарат с реактивами средств у нее не хватило. Вот он мне и расписывал, какое это чудо расчудесное и как было бы славно присовокуплять фотографические отпечатки злостных преступников к их полицейским делам. Пестянов думал что хитрит. А мне было весело. Его потуги выглядели презабавнейше.

– Знаешь что, Ириней свет Михайлович, – хихикнул я, когда кортеж генерал-губернатора скрылся за поворотом. – Что ты все, аки заяц, петлями кружишь. Деньги хочешь попросить на аппарат? Так я разве против? Только скажи мне, милый друг, вот что. Вопрос первый: какова цена одной фотографии и кто, по-твоему, должен за нее платить? И вопрос второй: много ли в Томске сыщется богатеев, желающих запечатлеть свою, так сказать, физиономию для потомков?

– Это вы к чему, Герман Густавович?

– Это я к тому, господин чиновник по особым поручениям, что нет у нас пока таких лиходеев, на фотографии которых стоило бы казенные средства тратить. А вот потребность в фотоателье – есть. Так что давай поступим вот как. Супруга твоя пусть помещение ищет подходящее и приборы заказывает. Я оплачу. Вот пойдут к ней в ателье купчики и прочие негоцианты фотографии заказывать, так пусть она по два оттиска и делает. Одно в дело у Миши Карбышева вставлять станем, другое в руки заказчикам отдавать. Только за химию платить не нам с тобой и не казне нужно будет, а тем, кто фото возжелает.

– Ого.

– Что?

– Прошу прощения. Ого, ваше превосходительство.

– То-то же! – Приятно, черт возьми, делать людям добро. Особенно здорово – делать это за чужой счет. Варежка, судя по широченной улыбке, оценил. – Ну и вам с семьей какой-никакой дополнительный доход будет…

Кстати, неплохо бы и мне обзавестись каким-нибудь дополнительным доходным делом. Как говорится, на шпильки со шляпками. А то, когда мне туземный портной цену на парадный мундир действительного статского советника с шитьем и позументами озвучил, у меня чуть инфаркт не случился. На эти деньги можно среднюю сибирскую деревеньку год содержать. И еще сдача останется. А этот мастер кройки и шитья в ответ на мои удивленные междометия только руками разводит. Зато, дескать, в полукафтане том и при дворе не стыдно появиться будет.

Я сам-то как-то это утверждение мимо ушей пропустил. Бывал я при дворе… тфу… в Кремле на приеме, и ничего подобного одевать не пришлось. Обычный качественный итальянский костюм… А вот Гера прямо-таки заставил и сукно руками помять, и образец золотого шитья вывернуть. Потом только разрешил платить. Скупердяй, блин.

Что бы этакого еще запатентовать, чтоб пара десятков тысяч тихонечко раз в месяц серебром в карман звякала? С канцелярскими принадлежностями вон как хорошо получилось. Лерхе-старший только успевает доходы подсчитывать. На свою долю от его трудов я намерен банк в Томске открыть, но что-то глубоко личное и не столько масштабное мне давно было пора выдумать.

С банком, кстати, тоже не все так просто. Асташев, конечно, приготовил необходимые документы, получил нужные справки – оставалось только дольщикам, в присутствии поверенного и свидетелей, подписать договор товарищества на вере. Только в нашем губернском Томском казначействе зарегистрировать кредитно-финансовый институт оказалось невозможно. Согласно Высочайшему Манифесту, разрешающему, кроме всего прочего, появление в Империи частных кредитных учреждений, начиная с прошлого, 1863, года новые игроки на финансовом рынке обязаны были получить дозволение лично министра финансов. Думаю, для Ивана Дмитриевича это не представляло особых затруднений, однако требовало его личного участия. И соответственно – присутствия в Петербурге. Пришлось ему на старости лет, собираться в дальний путь.

Так что до Каинска ехали весело. Целым караваном, экипажей чуть ли не в десять. Четыре моих – я полтора десятка вооруженных казаков с собой взял, плюс Апанас с Артемкой. Один – Нестеровского. Остальные – асташевские. Что уж там золотопромышленник вез, знать не знаю и ведать не ведаю, но сани были доверху груженные какими-то ящиками и сундуками. И тащили их маленькие, больше похожие на собак-переростков сибирские лошадки с большим трудом.

С «выкупленными» старым судьей крестьянами, прибытия которых он как раз к Рождеству в округе у себя ожидал, мы быстро разобрались. Все достаточно просто оказалось. Как говорится – если нельзя, но очень хочется, то можно! Так-то земледельцы теперь все поголовно свободные люди, только на них столько платежей понавешали, что из барской кабалы выйдя, они, сами того не заметив, в долговую попали. Причем величину выкупных расчетов определяли «по бородам» – то есть по количеству способных обрабатывать землю взрослых мужиков, но рассчитываться должна была вся деревенская община целиком. Получалось, что если у крестьянина родилось десять дочерей и ни одного сына, то, как бы он ни трепыхался, чего бы он ни делал, быть ему вечным нищим. Потому как община выделит ему только одну норму земельного надела.

По сути, такие мужички общине и вовсе не нужны были. Одна беда и суета от них. Вот хороший знакомец старого, чернобурого уже лиса в одной из европейских губерний за небольшую мзду не поленился объехать десяток деревенек, где имел долгие и взаимовыгодные беседы со старостами. В казну общины вносилась определенная сумма, а отягощенный дочерьми мужичок или еще какой-нибудь – не угодный общине – начинал готовиться к переезду в далекую Сибирь.

В итоге Петр Данилович убивал даже не два, а целых три зайца! Во-первых, конечно, приобретал рабочую силу для угольных шахт. Мало у нас пока людей. Можно годами зазывать работников – и то нужного количества не наберешь. На золотые прииски гораздо проще артельщиков собирать. На зов «золотого тельца» и сами люди идут. А тут дело относительно новое.

Во-вторых, под этих переселенцев судья намеревался взять земельные наделы в Барабинской степи и передать их в аренду Ерофеевым. Что самое удивительное – под плантации сахарной свеклы. Первые опыты с вываркой патоки настолько впечатлили ушлых купцов, что они принялись скупать или брать в наем участки вокруг Каинска.

И, в-третьих, Нестеровский очень рассчитывал на многочисленных дочерей незадачливых российских дядек. В губернии ощущалась жуткая нехватка невест. Даже в Томске на каждую тысячу мужчин приходилось едва ли семьсот женщин. Вот и уезжали успешные золотоискатели обратно за Урал, вместо того, чтоб оставаться в Сибири, обзаводиться хозяйством и детей растить.

Вот так вот. Порадовал меня старик. Мало того, что уже к весне люди доберутся до будущих угольных копей, начнут обустраиваться и потихоньку рыть дыры в горах, так, его стараниями в моем краю еще и производство дефицитного пока еще и очень дорогого сахара окрепнет.

Правда, у меня тоже было чем удивить Петра Даниловича. Поначалу-то он, едва услышав, скривился весь, будто лимон разжевал. Потом только осознал всю выгоду от использования сверхдешевой рабочей силы. Практически – узаконенных рабов, хоть и временных.

А началось все, как в театре – с вешалки.

Вернее, с ее отсутствия.

Наше с Варежкой обсуждение будущего фотоателье прервал совершенно запыхавшийся Артемка. И пока он не отдышался и не стал способен говорить что-то членораздельное, Пестянов развлекался отгадыванием слов по обрывкам маловразумительных звуков. А я впервые в жизни наблюдал за тем, как работает гений дедукции. Куда там какому-то Шерлоку Холмсу! Выбрать из рванья, междометий и ругательств фразы, провести их анализ и выдать результат, и все это за считаные минуты – само по себе достойно пера писателя. И когда казачок жестами подтвердил догадку Варежки, так сыщику и сказал.

– Вам, батенька, нужно книги писать! Увлекательнейшее должно получиться чтиво!

– Ну что вы, ваше превосходительство, – засмущался прежде совершенно не стеснительный Ириней Михайлович. – Куда уж мне…

– И обязательно приносите посмотреть, – дедуктивным методом догадавшись, что Варежка уже наверняка марает бумагу вечерами, поставил точку я. – Возможно, получится свести вас с издателем.

К сожалению времени, чтоб обсудить литературные опыты моего незаменимого сыщика, больше не было. Артемка оббежал половину города, прежде чем смог, хоть и таким экзотическим способом, доставить мне сообщение от генерал-губернатора: «Их высокопревосходительство велели отыскать вас, Герман Густавович, немедля. Даже из-под земли вырыть, коли надобно станет. И в дом к горному генералу привезти».

Я чуть ли не спинным мозгом почувствовал, как время начинает ускоряться. Как шелестят песчинки, утекающих в вечность секунд…

– Эй, как тебя там… Мундир мой где?! – рявкнул я.

– Нясу-нясу, вашество. Бягу-бягу…

Спустя несколько минут в дверном проеме показалась необычайных габаритов – башня главного калибра с броненосца – тетка, на вытянутых руках тащившая тяжеленный, набитый конским волосом манекен с моим полукафтаном на нем. А сбоку, щупленький, едва-едва достававший бабище под мышки, отыскался прислонившийся «бегун» – портной – настоящее «русское чудо». Будучи пьяным, как говорится – до состояния нестояния, он каким-то фантастическим образом, тем не менее, переставлял ноги и вполне связно и разумно разговаривал.

– Ты что ж это, ско-о-отина…

– Не извольте беспокоиться, вашепревсоство. Все готово в лучшем виде… – Баба давно остановилась, но мужичок продолжал перебирать ногами. Как говаривал мой командир в армии, будучи в изрядном подпитии: «пьяному идти трудно. Лучше бежать». Вот и этот…

– Что ж не на вешалке-то? – разглядывая себя в большое зеркало, пожалел я тетку. – Чучело-то, поди, тяжелое…

– Так ить, барин, помнется кафтан-то, – неожиданно тонким, девичьим голосом заявила бабища. И махнула в сторону приделанной у входной двери доски с искусно вырезанными крючками – вешалками.

– Я имею в виду плечики…

– Што не так с плечиками? – всплыл портной.

На улице, у входа в мастерскую зафыркали лошади – прибыла коляска. Пора было являться под очи генерал-губернатора. Так что тему вешалок, которые плечики, я обдумывал уже в экипаже.

Выходит, самых обычных для моего времени приспособлений, чтоб развешивать одежду по шкафам, сейчас еще нет! Хотя – странно. Что тут сложного? Простейшая конструкция – это всего лишь выгнутая палка с перекладиной и металлическим, проволочным крючком. А я-то все удивлялся, отчего, имея огромные платяные шкафы, приходится отдавать вечно мятую одежду слугам на повторную глажку…

Плотников в любом селении полно. Проволока – тоже не дефицит. Как быстро украдут идею? И удастся ли на ней успеть заработать? В любом случае, нужно писать в Петербург отцу. Пусть получает привилегию и начинает производство. А себе, для своих шкафов, я в Томске могу заказать. Заодно – договориться об их массовом производстве и продаже. Такие вещи в особенной рекламе не нуждаются…

Только мелко это как-то. Ну, сколько с одной штуки можно заработать? Десять копеек? Пять? Чтоб выручить какие-то серьезные деньги, их нужно миллионами производить! Вот пусть Лерхе-старший патент американцам продаст. Те-то уж точно сумеют с каждого жителя планеты по центу за плечики содрать.

Мне бы здесь, в Сибири, что-нибудь попроще… Чтоб деньги делали другие деньги. Что-то простенькое и сердитое. Не требующее особого присмотра и существенных денежных вливаний. Страховое общество, что ли организовать? Кого бы спросить – нужно это кому-нибудь или нет? При нынешних ценах на недвижимость тысяч десяти серебром должно хватить. Хотя бы вот от пожаров страховать. Юристов… этих, блин, присяжных поверенных, грамотных нанять, чтоб суды выигрывали и мошенников отсеивали…

На встречу с Дюгамелем меня проводили в ту самую комнату, которая в прошлое мое посещение дома горных начальников служила курительной. Универсальное помещение. Теперь его отвели под кабинет нагрянувшего в город генерал-губернатора.

Он сидел за столом, в неопрятном, расстегнутом до середины груди потрепанном мундире, а сразу несколько адъютантов стояли рядом с бумагами. На меня генерал покосился, совсем чуть-чуть кивнул, но не поприветствовал и сесть не предложил, хотя стульев было предостаточно.

Александр Осипович выглядел устало. И как-то – нездорово. Яркий румянец на бледном лице, оплывшие, свесившиеся, как у дога щеки, какой-то лихорадочный блеск глаз. Герочка, представлявшийся наместнику на пути в Томск, помнил его совсем другим.

– Довольно, – выдохнул он наконец. – Остальное потом. Оставьте нас.

И вдруг резко, куда быстрее, чем я от него ожидал, выскочил из кресла и в один миг оказался передо мной.

– Что это такое, милостивый государь?! – потрясая зажатой в кулаке бумагой, зашипел он мне в лицо. – Что это такое, я вас спрашиваю?!

Такие вопросы никогда не требовали ответов, поэтому я и промолчал, ожидая продолжения.

– Я понимаю, вы путешествуете! Инспектируете вверенную вашему попечению губернию. Но что?! Нельзя было оставить в Томске кого-то толкового? Мне это нужно? Зачем же, чтоб Панов моим же любимцем мне пенял? Вы ведь знаете, как я к вам отношусь?

– Подозреваю, так же, как и я к вам, ваше высокопревосходительство, – бодро отрапортовал я.

– Вот именно что! Вот именно! И посмотрите, милостивый государь, что мне отписал генерал Панов! Дескать, разврат и грабежи в губернии. Молодой-то начальник по киргизам ездит, а в Томске людишки опасаются из-за заборов лишний раз выйти! Да барон еще… сказался больным, а сам прошение мне прислал о переводе в Самарскую губернию…

– Что ж он так, – огорчился я. Не самое подходящее время было для поисков нового томского полицмейстера. – Ваше превосходительство.

– Вот-вот. Огорчил старика… Так что скажете? Генерал-то и в Санкт-Петербург отпишет, рука не дрогнет. Нужно бы его упредить как-то… Да бросьте вы это. Присядьте вот здесь, Герман Густавович. Вот так, чтоб мне вас лучше видеть…

– Пусть пишет, Александр Осипович.

– Ну-ка-ну-ка. И что?

– Я, Александр Осипович, на ваше имя прошение составил, о разрешении строительства новой пересыльной тюрьмы. Из бюджета экспедиции о ссыльных. Проект готов, потребные материалы заготовлены, и артель мастеровых призвана. Вашего только дозволения ждем. А злодеев с улиц я казакам приказал имать и в замок садить. Коли это из ссыльных кто, так – быстрый суд и каторга. С оказией первый этап в Нерчинск…

– Тюрьму строй, – тряхнул щеками наместник и поморщился. – А Нерчинск… Не примут они у нас лишних людей. Тех, что есть, не ведают, как применить. Погоди пока с отправкой…

– Так это же хорошо, – искренне обрадовался я. – Я могу и у себя каторжные работы организовать. Дел много…

– Да уж знаю я ваши дела, – отшатнулся генерал-губернатор. – Что это за история с полячкой? Нешто из приличных девок себе… не мог выбрать? Бросьте вы это… Такие люди, эти ссыльные поляки… знаете ли… ненадежные. А впрочем, и вы у нас, господин таков… Неспокойный. Все-то у вас не слава богу. Крепость на Чуе поставил – хвалю. И зона эта твоя… свободная… тоже кстати пришлась. Мастеровых от мора спас – молодец. А тут поляки! Горные-то начальники их гонят, а ты принимаешь. Девка эта, опять же…

– Александр Осипович. При штурме крепости солдаты из Польши родом насмерть стояли, но флаг русский на бастионе не спустили!

– Да знаю уже, – отмахнулся Дюгамель. – Андрей Густавович докладывал. Есть чем Панову нос утереть… Ну да ладно. Вы еще молоды и многое вам покаместь счислить можно. Однако же запомните, Герман Густавович, писать про нас станут не за то, что мы доброго сделаем, а за то, где оступились. Сие понятно ли?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Вот то-то же. А пока наука сия боком не вышла, стану я вам помогать… Давно в Томске начальника не было, которого горные убить готовы. Уже за одно это… И полицмейстера вам присмотрел. Вам, мыслю, ко двору придется. Тоже этакий, – генерал-губернатор тряхнул расслабленной рукой, – неуемный. Где бы ни служил, все правду ищет. Ныне в Кузнецке, исправником при суде служит. Коллежский асессор Стоцкий. Не слыхали? Фелициан Игнатьевич… Наведите справки. Вы, я знаю, с жандармами на короткой ноге…

Я улыбнулся.

– И вот еще что, – Дюгамель сделал вид, будто не заметил моей улыбочки. – Есть у меня дельный господин. Из казаков. В столичном университете обучался. С Географическим обществом дружит. Нынче в экспедицию со Струве ездил. В Генштабе им довольны… Потанин, Григорий Николаевич. Он у меня в поручиках пока. С инородческих языков переводит. Я его к вам в Томск отправлю. Коли Чуйскую степь горные прохиндеи под гражданскую власть отдадут, такой человек пригодится…

– Я слышал о Потанине, Александр Осипович, – кивнул я. – Идеи у него… странные.

– Вы это про университет в Тобольске, что ли? Так блажь это. Пустые фантазии. Кто же этакие деньжищи в дикость и тьму пошлет?

– Для престижа было бы не плохо.

– Может и так. Это не нам судить… Пока с лиходеями томскими разберитесь. Я вот приказ приготовил. Покаместь… Временно… Назначаю вас, Герман Густавович, командиром Одиннадцатого Томского батальона и шефом Двенадцатого казачьего полка.

– Благодарю.

– Ну да, ну да… – и тут же, совершенно неожиданно, гаркнул во всю силу командирского голоса:

– Эй, Прошка! Неси там… Ну ты знаешь…

Через минуту генерал-лейтенант положил мне на колени сверток, в котором я с удивлением нашел маленькую парадную шпагу с уже вделанным в навершие рукояти маленьким крестиком «клюквы» – знаком ордена Святой Анны четвертой степени – и ярко-алым, с тонкими желтыми полосками по краям, орденским темляком.

– О! – выдохнул я.

– Носите. Завтра вот на бал оденьте непременно. Рескрипт подписан. Остальное – тоже завтра получите. Идите сейчас. Что-то мне нехорошо…

Так и вышел, со шпагой в руках. Чудно было. Всегда казалось, что орден должен висеть на пузе, а не на золоченой рукояти парадного подобия оружия. Впрочем, Гера прав. Главное начать. Подавляющее большинство чиновников за всю жизнь так и не удостаиваются хоть каких-нибудь наград. Так что, можно сказать, мне еще повезло. Генерал-губернатор решил взять меня, так сказать, под крыло и усиленно подлизывался с помощью таких вот… наград. А я разве против? Пока нам с Дюгамелем по пути…

Жаль, конечно, что он мне своих людей подпихивал. Но, с другой стороны, как бы я сам полицмейстера искал?

Кстати, этот Стоцкий интереснейшим типом оказался. Варежка и так о нем слышал, но не поленился еще уточнить. Родился наш Фелициан Игнатьевич в Польше в 1816 году. Стоцкие – старый и довольно известный шляхецкий род. Наверняка и Дюгамель об этом знал – все-то его на титулованных особ тянет. Один – барон, второй из магнатов…

Служить будущий томский полицмейстер начал в 1834 году в Подольском губернском правлении. За год до рождения моего Герочки! А уже в следующем, тридцать пятом, попросил о переводе в Иркутскую губернию. В апреле 1845 года сдал жандармам целую группу своих так сказать, коллег, обвинил киренского городничего и еще нескольких полицейских в растрате казенных средств.

Тихонечко рос в чинах, но на одном месте долго не держался. То в Томске при губернском правлении, то в Иркутске, то в Красноярске. И всюду находил, кого бы прижучить. За ним, как за маньяком, тянулся длиннющий шлейф разоблаченных взяточников и казнокрадов.

С 1861 года окончательно перебрался в мою губернию. Сначала в Мариинск – горным исправником. Потом в Томск – чиновником по особым поручениям. Уже при моем предшественнике, генерал-майоре Озерском, отправил на каторгу в Восточную Сибирь с десяток проворовавшихся чинуш. Пока не добрался до горных начальников.

С начальником Алтайских горных заводов, и по совместительству томским гражданским губернатором, Александром Дмитриевичем Озерским, Стоцкий характером не сошелся. Я в смысле того, что по разные стороны баррикад они были. Один с превеликим удовольствием запускал руки в карман государя-императора, а второй этого очень не любил. Только сделать друг с другом ни тот, ни другой ничего не могли. Генерал обладал всеми ресурсами государственной машины, а Стоцкий нашел в Дюгамеле фанатичного читателя своих опусов о злоупотреблениях. В итоге Озерский отправился жить и работать в столицу, а Фелициан Игнатьевич – в Кузнецк – исправником при земском суде.

В общем, наш товарищ. Господа Карбышев с Пестяновым были такой кандидатурой на место Томского начальника полиции вполне удовлетворены. Как, впрочем, и я. Еще один союзник в борьбе с распоясавшимися горными чародеями мне не помешает.

О Потанине Варежка нарыл совсем мало. Карбышев – по жандармским каналам немного больше, но тоже не слишком. Их потуги разузнать об этом человеке меня только забавляли. Я бы им рассказал…

Я окончил Новосибирскую высшую партийную школу в тот самый год, когда она стала называться Сибирским социально-политическим институтом. Так что и одну сторону жизни областника Потанина мне проповедовали, и о другой – времен Сибирской Республики – наслышан. Сам могу порассказать… Уж не знаю, за что Григория Николаевича Ленин ценил, только его едва-едва красные не расстреляли. За деятельное участие в Колчаковском правительстве. Очень уж нашему члену Русского географического общества идея отделения Сибири от России по нраву была. О том и молодежь подговаривал, кружки какие-то и землячества организовывал. А на Ломоносова ему начхать было. Он искренне полагал, что богатства Сибири не обязаны приращивать могущество Империи, а напротив – должны оставаться у сибиряков.

Нужно сказать – довольно вкусная идея. Не зря один из сибирских губернаторов уже в мое время поговаривал о проведении референдума. Грустно ему было наблюдать, как нефтяные гигабаксы по трубе мимо кассы в Москву утекают. А как с соседней области уголь эшелонами пошел – так и вовсе расстраиваться начал. Забыл, что не любит у нас народ расстроенных или задумчивых, и нечаянно выборы проиграл.

А может быть, ему и помогли проиграть. В те времена такие вещи еще легко проделывались. Пришло указание по вертикали правящей партии и все. До свидания, наш ласковый… как же его звали-то? Да, не важно. Тогда околокремлевские олигархи только-только начали свое величие богатствами Сибири приращивать, им такой сепаратист на губернаторском посту совершенно не нравился…

Потом, при другом уже Хозяине, об отделении Сибири никто и не заикался. На нефтедолларах бюджет страны держался. Или, если переводить в термины самого начала двадцать первого века, российская экономическая и энергетическая безопасность. А кто с госбезопасностью шутит, тот у нас спокойно и счастливо не живет.

Видно сейчас, во второй половине девятнадцатого века, забавляться всякими экзотическими идеями еще можно. Если без экстремизма, конечно. Кружки там всякие собирать, обмениваться мыслями. А вот прокламации сочинять не стоит. Во-первых, их мало кто прочитает – грамотных один из шести. А во-вторых, жандармы сразу оживляются. Листовка со всякими воззваниями – это у нас что?! Правильно! Документ! А к документообороту в Империи отношение трогательное. Можно сказать – нежное. И неуставные призывы оскорбляют чувствительные души чиновников Третьего отделения.

Вот и Потанин, в той, другой, уже безвозвратно мной перекореженной, истории, обжегся как раз на прокламации. Что-то написал и кому-то дал почитать. Тот другому, другой третьему… Так куда надо послание и дошло. Бывший министр юстиции, граф Панин, как услышал, аж затрясся весь. У него доля малая есть в восточно-сибирских золотых приисках, а тут отобрать и переделить призывают. Вот и поехали господа областники – Потанин, его первый апостол Ядринцев и некто Колосов – выпускник кадетского училища, сначала на Омскую гауптвахту, потом на суд в столицу. Всего было арестовано и каким-либо образом наказано более сорока человек. Сенатские слушания по этому делу закончились только в 1876 году… И поехали революционеры к берегам студеного Белого моря, в Архангельск, в ссылку.

Правда, ненадолго. Потанин даже книгу в тюрьме дописать не успел. Никто этакие-то забавные обвинения всерьез не воспринимал. Подумаешь – отделиться призывал. Делов-то. Кого он тут отделять будет? Три деревни в шесть рядов, миллион квадратных верст непроходимых болот и тайги и два улуса киргизов с татарами? Так одного казачьего полка хватит, чтоб обратно вернуть. Полковник Черняев вон – двумя тысячами солдат все Кокандское ханство на уши поставил…

В общем, простить – не простили, но на заметку взяли. Очень уж штаб-офицерам Генерального Штаба нужен был господин Потанин. В правильные места умел попасть и, как отставной офицер, самое важное высмотреть. А что не увидит – у туземцев в состоянии выспросить, ибо языки знает. Да и вообще. Исследовать закоулки Сибири и Средней Азии кто-то же должен. Чай, господ гвардейских офицеров за Урал и калачом не заманишь. Им и в Санкт-Петербурге хорошо.

А уже много позже, в 1919 году, Григория Николаевича Потанина Колчаковское правительство награждает титулом «Почетный житель Сибири» с пенсией, в три раза большей, чем жалованье министра. И он снова взялся за прокламации. Только теперь уже правильные: «К оружию, граждане!!! Банды большевиков у ворот!!!» «Если проекты Ленина осуществятся, – писал этот член Географического общества, – русская жизнь снова очутится в железных тисках. В ней не найдется места ни для самостоятельности отдельных личностей, ни для самостоятельности общественных организаций…» А ведь вождь мирового пролетариата за что-то Потанина ценил, чем и спас жизнь, когда Сибирская республика приказала долго жить…

И теперь мне втюхивают этого исследователя, что здорово похоже на мину замедленного действия. Бабахнет обязательно, только когда – неизвестно. Так же как неизвестно – что мне с таким подарком делать? Отправить на смену князю Кострову в Чуйскую степь и молиться, чтоб он и там не натворил чего-нибудь этакого?

Ну да ладно. Пристрою, поди, куда-нибудь. Тем более что, если правильно помню, ближайший сподвижник этого Потанина, господин Ядринцев, был… ой, что это я, есть – яростный защитник идеи Сибирского университета. Значит, энергию этого-то я смогу в мирное русло направить.

Остается последний вопрос: зачем Дюгамелю это надо? Генерал-губернатор не выглядит глупым человеком, и наверняка знает и о петербургских «приключениях» Потанина, и о его идеях. И как я должен это воспринимать? Как попытку этакой-то «свиньей» получить рычаг воздействия на молодого, шустрого и малопонятного дружбой с жандармами чиновника? Так тут палка о двух концах. Я-то всегда могу сослаться на начальство, навязавшее мне заговорщика, а вот как из этой ситуации станет выходить Александр свет-Осипович?

Есть, правда, еще один вариант. А что, если «мина» заложена не под меня, а под будущего наместника? Что если наш дипломат намерен перебраться в столицу? Ходили слухи, что государь был весьма недоволен попустительством генерал-лейтенанта неожиданной общественной поддержки какого-то ссыльного. Михайлова какого-то. Карбышев даже говорил, что генерал-губернатору пришлось посетить Александра II лично, чтоб оправдаться. Если что-то подобное случится и с преемником, сенатор Дюгамель будет выглядеть в глазах царя куда как лучше.

Но в этом случае Александр Осипович должен, просто обязан как-то подсластить эту пилюлю. Закон жанра, знаете ли. Полити́к. Делая гадость, нужно непременно улыбаться…

Мои предположения подтвердились уже вечером следующего дня, во время бала в честь помолвки цесаревича с датской принцессой Дагмарой.

Нужно сказать, что я, со своей новой шпагой, пользовался на балу повышенным вниманием. В первую очередь, конечно, из-за того, что вообще явился с оружием, и уже потом – благодаря яркому цвету орденского темляка. У того же Фрезе на мундире присутствовали ордена и Станислава, Анны и даже Владимира – все рангом куда выше моей несчастной «клюковки». Только ее, мою ненаглядную, дают за воинские подвиги, а свои звезды горный начальник получил, исправно делясь награбленным из государевых карманов.

Тем более что в Барнаул с генерал-губернатором прибыло достаточно много армейских офицеров, и их уважительное отношение к моему значку на эфесе, вольно или невольно, передалось и остальным.

– …Да и можно ли не желать счастья и благословения Божия, – между тем вещал Дюгамель, открывая бал, – такой любезной чете, как наш цесаревич Николай Александрович и возлюбленная его невеста. Первый и телом благолепен, и душою благосветел, как ясный месяц; а последняя, как я слышал, прекрасна лицом и сердцем, как и заключено в имени ее, кое с датского языка переводится – Утренняя Звезда.

Фон Фелькерзам первым принялся отбивать ладони в аплодисментах. А там и остальные охотно, даже с каким-то яростным энтузиазмом, подхватили.

– Однако же соединение двух дорогих нам сердец не единственная радость сегодня. Как нельзя вовремя, буквально днями, получил я подтверждение Высочайшего благоволения к трудам здесь присутствующего и хорошо нам всем известного томского гражданского губернатора…

Толпа зашумела. Фрезе вскинул брови и оглянулся на меня через левое плечо.

– Да-да, господа! Я не оговорился! Высочайшим Манифестом велено мне было объявить о том, что с двадцать первого ноября сего года, в честь Введения Пресвятой Богородицы, действительный статский советник Герман Густавович Лерхе назначается губернатором Томской губернии…

Неожиданно громко барон рявкнул «ура». Несколько офицеров и дворян, не посвященных в нюансы отношений сибирских начальников, его поддержали. Но, в общем, приветствие вышло не слишком громкое и дружное.

– С присуждением… – Дюгамель пытался перекричать шум, и это ему удалось. Командный голос все-таки. – С присуждением господину Лерхе ордена Святого Станислава третьей степени!

Вот теперь возгласов стало куда больше. Я уже не говорю о моем Герочке, разразившемся настоящим радостным воплем, к счастью, никем кроме меня не слышимым. Только, в отличие от внутреннего меня, остальные просто недоумевали. Шутка ли – получить орден всего за полгода службы…

Генерал-губернатор первым подошел меня поздравить. Потом Фелькерзам, и уже после не слишком радостные горные начальники. Если бы Дюгамель ставил перед собой цель поссорить меня с барнаульскими чиновниками, лучшего способа было бы и не придумать. Но и теперь, когда наша взаимная нелюбовь с Фрезе не была ни для кого секретом, этот демарш произвел нужное впечатление. В любом случае, были продемонстрированы и благоволение ко мне государя, и всесторонняя поддержка его наместника. Ни о каких улучшениях отношений с горными командирами теперь не могло быть и речи.

Тонкий ход. Прямо-таки – римский. Разделяй и властвуй! И не только в отношении Фрезе с приспешниками. Со ставленниками конкурента генерал-губернатора генерал-лейтенанта Панова у меня тоже намечались неприятности. И единственный шанс одним махом разрубить этот узел противоречий – это обзавестись не просто значительным, а безусловным покровительством в столице. Стать третьей, или даже четвертой, если считать администрацию АГО, стороной в сибирской политической игре.

Такой вот, блин, неоднозначный подарок. Недооценил я старого, обрюзгшего омского наместника. Подставил под будущие неприятности, тут же взял под крыло и рассорил со своими противниками. И все это одним махом! А я-то себя этаким монстром интриг считал. Думал, мое искусство подковерной возни образца начала двадцать первого века ставит меня теперь и здесь в исключительное положение…

В общем, глупо я себя чувствовал. И эта подстава в подставе меня просто бесила. Плохо мне сделалось и одиноко. Сил не было терпеть. Смотреть в эти лицемерные рожи, улыбаться и жать протянутые руки. И слышать рассерженное шипение жен горных начальников.

– Ступайте уже, Герман Густавович, – скороговоркой проговорил столичный ревизор, едва прикасаясь фужером с шампанским к моему. – Ступайте. Я скажу, что вам стало нехорошо от волнения…

Я его послушался. И сбежал. Дождался лишь того момента, как внимание публики переключилось на кого-то другого, и покинул это, едрешкин корень, высшее общество. К Карине поехал. Захотелось вдруг человеческого тепла. Знал, умом понимал, что вся ее ко мне любовь на чине моем держится и на деньгах, и все равно отправился. Просто не к кому больше было…

10. Паровозы

Через Волгу моста не было. Он пока никому не был нужен. Нижний Новгород – самая восточная железнодорожная станция в Империи. Пока переезжали Великую реку, пока тащились узкими улочками торгового города, огибали приземистый нижегородский кремль, я едва мог унять отчаянно бьющееся сердце. Сейчас, вот сейчас я увижу то, к чему стремлюсь, что хочу с опережением в двадцать лет построить у себя в губернии. Чудо современной логистики, явление, перевернувшее представление о Сибири как о колонии. Железная дорога!

И! И вот он. Вокзал. Длинный, с высокими, в романском стиле, окнами, с колоннадой у главного входа, с обязательными часами и высоким шпилем с флагом. Символ прогресса и развития. Порт для сухопутных кораблей…

Отправил Артемку узнать насчет билетов в Москву. Первый класс для нас с Асташевым и третий для всех остальных. Дал деньги. Старый золотопромышленник даже не вздрогнул, не потянулся к карману за ассигнациями. Все правильно. Первое правило богачей: сэкономленные деньги – это заработанные деньги…

Ждать вестей от разведчика пришлось неожиданно долго. Казачок вернулся сильно потрепанным и, как ни странно, в сопровождении будочного полицейского. Тайна, впрочем, тут же была раскрыта. Моего денщика, совершенно ошалевшего от внутреннего убранства похожего на дворец здания вокзала, элементарно обворовали. Спасибо бдительному полицейскому – отловил воришку. Только не поверил Артемке, что у молодого казака может быть в карманах такая сумма…

Это небольшое приключение, тем не менее, вышло нам на пользу. Скучающий на посту урядник оказался прямо-таки кладезем полезной информации. Получив «за труды» рубль, он поведал, что ближайший поезд в Москву будет только на следующий день, что билеты можно купить в кассе, ближайшая гостиница находится через площадь, а почтовых лошадей положено сдавать на центральный почтамт… Разобрались, слава Богу.

Пришлось идти в вокзал вместе с денщиком. Будочник посоветовал. Сказал, что казачку могут билеты в первый класс в кассе и не продать. За мной, естественно, увязались двое конвойных. Так что в этот раз все прошло благополучно. Суетящийся народ с готовностью расступался, некоторые даже снимали шапки и кланялись.

Начальник станции на завтра обещал сообщить о готовности поезда к отправлению. Никакого расписания не существовало, пассажирские составы отправлялись трижды в неделю по мере заполнения мест. Для Германа это было совершенно нормальным, а вот меня искренне удивило. Ладно, мы – вполне не бедствующие люди и могли себе позволить подождать в гостинице, а что делать путешествующим третьим классом?

Люди спали прямо на полу вокзала. И никого, похоже, кроме меня, это не занимало. Для того и вокзал выстроили такой здоровенный, чтоб мужикам было удобно. Сервис такой… ненавязчивый.

Ох, отвык я от таких скоплений народа. Вроде и не толкался, не пробивался сквозь толпу, а утомился. Далеко не так, конечно, как падавший от усталости фельдъегерь, умудрившийся добраться до Барнаула, следуя левым берегом Оби. Сделавший огроменную петлю, но доставивший мне четырнадцатого ноября, на следующий после памятного бала день, Высочайшее повеление – к Рождеству Христову непременно быть в Санкт-Петербурге. У меня оставалось чуть больше месяца на дорогу длинной почти в четыре тысячи верст. Время рвануло вскачь…

Начальник Алтайского горного округа был счастлив и даже это не скрывал. В одно утро из Барнаула отбывал главный его раздражитель – томский гражданский губернатор со свитой из сотни казаков, и, несомненно, враждебно настроенный генерал-губернатор Западной Сибири со своим конвоем и адъютантами.

Ну, я-то понятно куда – в столицу. Правда, планировал еще домой, в Томск, заскочить на недельку. Дел накопилось… Причем, чтобы двигаться быстрее, на следующей же после столицы АГО почтовой станции, в Озерках, нанял извозных мужиков для своего конвоя. Майор же, тфу… вру… Дюгамель не глядя подписал приказ о присвоении командиру Двенадцатого казачьего полка, майору Викентию Станиславовичу Суходольскому, чина подполковника. Жаль, что ответа на мой список представлений к наградам из Санкт-Петербурга еще не было. Здорово бы было присовокупить, так сказать, к чину еще и орден…

Так вот – подполковник Суходольский должен был, не особо торопясь, добраться до Колывани, откуда разослать гонцов по станицам. К весне, не меньше трех, а лучше – четыре сотни семей, с вещами и скотом, должны были собраться на берегу Оби, чтоб баржами подняться до Бийска. С началом лета вся эта орда двинется на юг, в Чуйскую степь.

Честно говоря, я немного сомневался в том, что только что построенная дорога выдержит планирующийся на следующий год трафик. Если все пойдет хорошо, новым трактом за лето должны пройти не меньше трех караванов бийских купцов – они намеревались открыть лавки со складами в Кобдо, около двух тысяч переселенцев из казаков и не меньше четырех тысяч назначенных к пребыванию в моем краю ссыльных. Эти должны будут осесть в отмеченных Суходольским на карте местах вдоль дороги. Кроме того, назначенные к службе в армии поляки из Барнаула, Кузнецка и Бийска выводились из городов и назначались в гарнизон Чуйской крепости. Казак-Сортогой, как назвали мой форт местные теленгиты. А это еще, по меньшей мере, две сотни путешественников с обозом…

Викентий Станиславович утверждал, что сам-то тракт выдержит. Сомнения вызывали только переправа через Катунь и скалистые прибрежные утесы. Весной он, со своей артелью, намеревался обогнать переселенцев и приступить к строительству дороги на самом сложном участке – на чуйских бомах. Если получится обеспечить строителей взрывчаткой, к моменту, когда основная волна переселенцев туда дойдет, какое-то подобие дороги уже должно быть готово.

Хотя… Хочешь насмешить Бога – поделись с ним своими планами. На всякий случай я наказал Ваське Гилеву организовать продуктовые склады у Принтцевой переправы.

Дюгамель, кстати, отбывал в Бийск, а оттуда и в Кузнецк как раз по поводу продуктов. Засуха, а потом еще и полчища саранчи в Семипалатинской области полностью уничтожили урожай. Омскую и Тобольскую губернии тоже небывалая жара и сушь не пощадила. Продовольственные магазины на землях Кабинета оказались совершенно пустыми. Купцы, прежде чуть ли не дерущиеся друг с другом за контракты на поставку зерна в армию, теперь только улыбались предложенным интендантами ценам. Генерал-губернатор намеревался лично посетить алтайские земледельческие районы, чтоб решить эту проблему.

Я ему не завидовал. Ушлые торговцы плевать хотели на нужды воюющей с Кокандом армии. Спрос на зерно намного превышал предложение. Цены росли, а бюджетные ассигнования на закупку продовольствия – нет. Каким образом вывернуться из этого замкнутого круга, я лично себе не представлял. Впрочем, к тому моменту, как Александр Осипович добрался до Бийска, я уже был далеко, и его проблемы меня не касались.

По-хорошему, с добрыми лошадьми и лихим извозчиком, от Барнаула до Томска зимой можно добраться суток за четверо. А если повезет с погодой и переменами на станциях, так и за трое с половиной. Но мне нужно было заехать в Колывань, так что путь существенно удлинился. К верхнему перевозу через Томь мы подъехали только к исходу шестого дня.

Никогда не понимал поговорки «поспешишь – людей насмешишь», пока после чуть ли не полугодового отсутствия вернулся в родной город. По дороге, на станциях, пытался переписать в блокнот список первоочередных дел, которые никак не возможно было бы отложить на потом. Даже попробовал высчитать, сколько же понадобится времени, чтоб все успеть. Выходило, что если я всю неделю не стану спать и продолжу встречаться с нужными людьми даже во время приема пищи, на каждое дело нужно будет отводить не более четырех минут. Я-то, в принципе, не возражал, но как заставить господ купцов и чиновников наносить мне визиты, скажем, в четыре часа ночи?

Пришлось вычеркивать и группировать. Вносить новых людей, на которых можно было бы переложить часть нагрузки. Потом – еще группировать и записывать в виде инструкции некоторые свои мысли.

В общем, о бытовых мелочах я совершенно и полностью забыл.

У столбов, обозначающих границу города, на въезде в Татарскую слободу, солдаты Одиннадцатого батальона что-то крикнули, но задержать кортеж губернатора не посмели. Поэтому, разглядев впереди дорогу, застеленную кошмой, и явно недавно установленный шлагбаум, сильно удивился. А когда пара шустрых пацанов с метлами кинулись обметать колеса карет, и вообще…

Попросил Артемку выяснить у детей – что, собственно, происходит. И спустя минуту узнал, что распоряжением Магистратуры, с середины лета все въезжающие в центр Томска экипажи должны быть чисты и опрятного вида. А также – на колесах и лошадях не должно быть грязи. Вот предприимчивые ребятишки и придумали за копейку приводить кареты и телеги в порядок.

Пришлось платить. Хоть и не очень понятно было – за что. Мало ли чего там томский городской голова сотоварищи сочинил! Очередная деньговыжималка в лучших традициях автоинспекции будущего… Но, как только съехали с тракта на улицы, сразу ощутил свершившиеся за лето перемены.

Барон был абсолютно прав. Томск, благодаря новому дорожному покрытию, совершенно преобразился. Улицы как-то зрительно раздвинулись и посветлели. Может быть, на этой мостовой тоже хватало конских «каштанов», окурков и фантиков, но на светло-песочном тоне их видно было плохо.

Кроме того, отсев на щебеночной подложке был тщательно утрамбован, укатан и выглажен. Ни о каких колдобинах, или того паче – грязных болотинах, теперь не могло быть и речи. И только тротуары из толстых деревянных плах выдавали в этом почти европейском, чистеньком и аккуратном городке исконные, русские корни.

– Лепо-то как! Ваше превосходительство, – обрадовался денщик. – Ажно плюнуть некуда.

– Плюнуть? – не понял я.

– Ну да. Захочешь тепереча плюнуть и будешь, как дурень, до переулка с полным ртом бежать. Нешто на такую-то красоту кто харкнуть осмелится?

Губы сами собой расползлись в широкую и, может быть, даже какую-то глуповатую улыбку. Да – плевать. У меня тут, едрешкин корень, историческое событие! Полная и безоговорочная победа над столетней распутицей. А плевки… Да хоть бы и плевали. Что ему, отсеву, сделается? Влага впитается, ветерком подсушит – так что через полчаса и места не найдешь.

На это свое, несколько ошалелое, состояние и грешу. Так-то, стоило бы задуматься да вовремя возницу в нужную сторону направить. Так нет – залюбовался поблескивающим на солнышке любимым городом. Задумался. Замечтался о набережной Ушайки и защитной дамбе для вечно затапливаемого в половодье Заисточья. О каменных мостах и трамвае… ну или хотя бы конке…

И прикатили мы к тецковской гостинице.

Отправил казачка узнать насчет номеров. Наказал, чтоб те же брал, где я весной жил, а сам вышел ноги размять. Ну и заодно кованые витые решетки на окнах посмотреть.

Артемка вскоре вернулся. Вытянулся по стойке смирно и радостно заявил:

– Нумеров нету и вскорости не привидится! Ваше превосходительство! Прикажете пороть?

– Эм… В смысле – пороть? Ты толком расскажи…

– Так ить я и говорю, Герман Густавович. Мужик тамошний сказывает, что, дескать, комнаты все занятые. И свободных вскорости не привидится…

– Не предвидится, – машинально поправил казачка.

– Ага. Вот-вот. А я иму, так, мол, и так – генерал и губернатор тутошний приехали. Как это, собачья морда, местов нету?! А он тут хихикает так мерзко… – Артемка продемонстрировал, как именно, – и отвечает. Мол, коли это наш наиглавнейший начальник с походов вернулси, так пущай к себе домой и едет. А в заведении ныне местов нету и не пре-д-видится. Прикажете пороть, ваше превосходительство?

Таким вот, необычным и весьма забавным, образом я узнал, что теперь у меня есть в Томске свой дом.

Пороть мы, конечно, никого не стали. Очень уж заторопились обратно по Миллионной, через Ушайку на Почтамтскую и наискосок через Соборную площадь, мимо губернского присутствия к красному, кирпичному резному теремку. Двухэтажному, но, благодаря высокой, в русском стиле, крыше, выглядевшему выше расположенного рядом Томского губернского правления. Яркому пятну на фоне блеклых, пыльных, окрестных строений. К моему дому.

Потом уже, много позже, говорили, что выбранный мною архитектурный стиль не сочетается с тяжеловесным классицизмом здания администрации. Что имитация терема – это бельмо на глазу стремящегося к европейской просвещенности города. Плевать. Чтоб они понимали! Мой дом получился… теплым, как могут быть теплыми только деревянные, любовно украшенные прихотливой резьбой, русские хоромы.

Мне тыкали пафосной вычурностью и желанием выделиться. Я соглашался. Это действительно так, чего же спорить? На тысячи верст окрест не было ничего подобного, и любой сибиряк, хоть краем уха слышавший о чудаке-губернаторе, сразу узнает место моего постоянного жительства!

В Томске уже был Дом коменданта – блеклое непритязательное строение, в котором жил один из первых комендантов города, Томас де Вильнев. Теперь будет Дом губернатора – пышущее кирпичным жаром вычурное, ажурное строение. Дом Германа Лерхе…

Это очень важно – хоть иногда, хоть раз в несколько лет, почувствовать себя счастливым. Целиком и полностью. Добрее тогда человек становится и уравновешеннее. А один раз изведав это близкое к эйфории чувство, будет всю жизнь пытаться повторить опыт. Стремящийся же к счастью человек злобным негодяем стать уже вряд ли сможет. Слишком уж это направления противоположные…

Не стану описывать процесс моего знакомства с домом. Долго это и слова трудно подобрать. А когда, уже в сумерках, приехал Гинтар с каким-то молодым господином – так и вообще…

– Ваше превосходительство, Герман, – хриплым от волнения голосом воскликнул старый слуга по-немецки и потянулся к предательски увлажнившимся глазам. – Это сын моей несчастной сестры, Повилас Раудис. Я писал вам о нем…

– Да-да, конечно, – сгорая от стыда, бросился я жать руку старому прибалту. Его письмо я так и не удосужился прочесть.

– У вас превосходный дом, ваше превосходительство, – забавно коверкая окончания немецких слов, поклонился племянник Гинтара.

– Недостает еще мебели и прислуги, – проворчал будущий банкир. На русском, в этот раз. – Прошу простить, мой господин. Слишком много дел…

– О! Ты прекрасно постарался, старый друг! Это… это удивительный подарок. Я безмерно тебе благодарен…

Потом был поздний ужин на троих. И пусть мебели и правда оказалось маловато, а искусство моего неведомого повара не дотягивало до изысков асташевского, зато это была первая тихая семейная трапеза за черт знает сколько лет. Что-то из полузабытого, выдавленного заимствованными воспоминаниями этого моего тела, детства. Нечто этакое, заставившее Герочку растроганно вздыхать в дебрях оккупированного мной мозга.

Все когда-нибудь кончается. Когда седой прибалт стал рассказывать о строительстве доходных домов и последних томских новостях, кончилось и очарование семейных посиделок. Ну, уж такой он человек – прагматичный и неторопливый. Дал мне время осознать, что все, долгая и трудная экспедиция на дикий Алтай завершена. И тут же перешел к делам.

А я слушал размеренные речи Гинтара и думал о том, что время течет между пальцев, день сменяет ночь, за месяцем – месяц, за годом – год. Летят столетия, а люди остаются прежними. Все так же, как в далекой, оставшейся в другой эпохе и другом мире, юности, остается легкий горьковатый привкус неоцененного героизма. Вот он я, люди, прошел сто дорог, вымок под ста дождями и повстречал тысячи интереснейших людей. Пережил целую кучу приключений и даже сочинил уже выражение лица – мудрое и немного загадочное, соответствующее торжественной встрече меня благодарным человечеством… А оно, вдруг ставшее неблагодарным, равнодушным, жило все это время без меня, и ведь прекрасно себя чувствовало. Что-то происходило, что-то строило или ломало, торговало и сплетничало, суетилось. Без меня и не замечая моего отсутствия. И теперь, когда я все-таки вернулся, оказалось, что все изменилось. Мир изменился. Я изменился. Мой любимый город изменился. Не стал чужим – нет! Просто – другим, неузнаваемым, новым…

Из трех одновременно заложенных зданий достроили лишь одно – мое. В доходном доме для чиновников в самом разгаре внутренняя отделка, а третий – на Монастырской – едва-едва подвели под крышу и застеклили окна. Мастеров не хватало…

Прибывшие на плотах из Кузнецка мастеровые с Томского завода за считаные дни отстроили себе бараки на границе города у Иркутского тракта. Прямо в ста саженях от размеченной под новую пересыльную тюрьму площадке. Теперь жгут из хвороста костры и копают землю. Выигравшие конкурс на поставку материалов купцы начали подвозить кирпич и лес.

Утвердили проект Физико-технологических лабораторий. Магистрат выделил участок примерно в том месте, где в мое время стоял один из корпусов Томского университета, вдоль Большой Садовой. Но строительство должно было начаться не раньше весны. Надворный советник Менделеев приходил к Гинтару просить деньги на съем нескольких усадеб под размещение прибывающих в губернскую столицу ученых, но тот отказал. Отговорился, что, дескать, не было распоряжений губернатора… Директор-распорядитель Фонда не смог объяснить, как же Павел Иванович выкрутился…

Недавно в Томск вернулся Цибульский. Наверное, в первый раз, после принятия наследства, не скрываясь. Въехал прямо через заставу на Иркутском тракте, на тройке с бубенцами. И поселился в доме своего умершего тестя. То ли у судебных исправников что-то в голове замкнуло от этакого нахальства, то ли еще что, но никто золотопромышленника идти арестовывать и не подумал. А тот, между тем, начал оплачивать векселя. И почти все долги уже закрыл, кроме тех, что предъявлял Иосиф Левицкий. Акцизный надзиратель было к Захарию Михайловичу поверенного отправил, так Цибульский велел того на порог не пускать…

Закончилась вражда между Осипом Адамовским и объединенными в «Комиссионерство» сибирскими пароходчиками. Поляк продал принадлежащие ему корабли с баржами и убыл в неизвестном направлении. И оказанная мне услуга не помогла. Так что теперь во всем регионе, по большому счету, две крупные транспортные компании – пароходства Тюфина и Тецкова.

И тот и другой сделали летом существенные пожертвования в городскую казну на устройство новой мостовой, а потом, совершенно для всех неожиданно, городской голова отправился в Тюмень к главе торгового дома и пароходства Тюфиных, Науму Андреевичу. И даже будто бы договорился о совместном строительстве в Черемошниках порта с огромными, предназначенными под сдачу в наем, складами и конторками. Кумушки судачили, что будто бы Дмитрий Иваныч Тюфиным обещал вымолить у молодого губернатора приказ о недопущении причаливания в иных местах, кроме городского порта…

В общем, Наум Тюфин вроде как согласился. Хитрый жук – этот тюменский богатей! Знает ведь, что сын его, Николай Наумович, мне услугу весной оказал – парусные барки для экспедиции дал, так что за мной как бы долг. Попросят поддержать – отказать будет трудно. Да и смысла нет. Порт городу нужен.

Обсудили торговлю зерном. Этой осенью транспортники и перекупщики неплохо заработали. Цены-то на хлеб поднялись…

Уже недели с две, как в городе, в доме Асташева, ждет меня Михаил Константинович Сидоров – красноярский купец и золотопромышленник. Гинтар говорил – они присылали несколько раз спросить, когда их превосходительство прибывает. Еще говорил – чудной этот Сидоров какой-то. Его артельщики золото за сезон пудами намывают, а он сотни тысяч на всякую ерунду спускает. Другой бы жил, детей растил да жизни радовался. А он то пароходы из Англии в Обскую губу провести пытается, то из глухой тайги графит на Урал везет. Нефть еще на Печоре пытался из земли выковырять… Все-то у него не как у людей. А с тех пор, как Асташев ему о новом губернаторе Томска рассказал, за бумаги засел. Прожекты расцвета Сибири путем развития промышленности и поддержки переселенцев составляет. Блаженный…

Приходил жандармский командир. Выглядел довольным, словно объевшийся краденой сметаной кот. Просил немедля известить, как Герман Густавович в Томск изволит… Намекал, что новости имеет сообщить, весьма и весьма радостные для меня.

Но самым нетерпеливым из ожидающих возвращения блудного губернатора, прямо-таки чемпионом, оказался мой формальный заместитель, председатель губернского правления Павел Иванович Фризель. За последний месяц прибалт дня не смог припомнить, когда бы ни являлись посыльные от статского советника. И все с одним и тем же вопросом – когда ждать?

Блин! Всеподданнейший отчет! Совершенно из головы вылетело! А Павлуша ведь переживает. Его немецкую душу коробит сама мысль об опоздании отправки документов в министерство. Подозреваю, он меня даже понять не сможет, если честно признаться, что элементарно забыл написать эти статьи – свою, губернаторскую, часть ежегодного губернского отчета. Что бы этакого соврать, чтоб он меня за инопланетянина не принял? Надуть щеки и заявить, что еду в Санкт-Петербург, дабы передать труды председателя лично в руки Его Императорского величества? Дескать, получил Высочайший рескрипт – предстать с отчетностью… Поверит? А и не поверит, так что? Жаловаться царю побежит или донос жандармам накарябает?

Да чего это я. Не побежит и не донесет. Хуже – обидится и обиду эту в душе затаит. Прямо перечить не станет, слишком умен для открытой вражды. А вот по мелочам гадить, слова всякие нехорошие в нужные ушки нашептать, слушок какой-нибудь гаденький кумушкам на поживу – это он легко сумеет. И что тогда останется? Шлепнуть в темном переулке или под статью подстроить и в угольные топи на каторгу…

Нет, Герочка! Это я шучу так… по-черному. И морду бить мы Фризелю пока не пойдем. Просто не за что. Так-то, по совести, это бы тебе, мой партизанствующий внутричерепной дух, пару раз бы долбануть! Как за что? А почему не напомнил? Сейчас были бы готовы потребные для отчета статьи, так поблагодарили бы Павлушу и пообещали, в столице будучи, лично господину Валуеву передать. А так, придется из-за тебя врать и изворачиваться… Вот и молчи, раз слов нет… В другой раз будешь лучше готовиться…

Гинтар о банке заикнулся, спросил – верно ли, что есть у меня намерение с Асташевым и этим чудаком-золотопромышленником Сидоровым банк учредить? Я даже не поинтересовался – откуда старый бывший слуга узнал. И так все понятно – Асташев раззвонил. Деньги должны работать! А чтоб они могли начать трудиться, нужно чтоб были люди, готовые принять их в оборот. Реклама нужна. Вот Иван Дмитриевич и старается.

Кто управляться с целой кучей денег станет – тоже управляющего Фондом волновало. Обрадовал верного слугу, сказал, что рассчитывал на его финансовый талант. Об идее страхового общества поведал и о том, что племянника он как нельзя вовремя привез – будет и ему у меня работа. И сразу предложил перенести сложные разговоры на завтра. Не хотелось серьезно что-то решать в этакий-то редкостный вечер. Когда-то же и отдыхать от трудов да забот нужно было.

Что еще нужно усталому барину? Хороший стол, компания добрых друзей – почти родственников. Еще бы граммов полста коньяку, и было бы вообще замечательно! Оказалось – нет ничего проще. В буфете – это Гинтар так высоченный резной шкаф со стеклянными дверцами обозвал – и спиртные напитки присутствуют, и сигары. Просто прислуга уже оповещена, что губернатор не употребляет, потому и на стол сервировать не стали.

Отправил молодого разбираться с «закромами». Тот вскоре вернулся с тяжеленным, квадратным, резного печатанья, стеклянным штофом, в котором тяжело бултыхалась коричневая маслянистая жидкость. Естественно, ни о каких этикетках и речи идти не могло. Сколько лет выдержки? А что бывает меньше пяти? Хранцузы, говорят, меньше чем десятилетнего хранения в бочках и за напиток не почитают. А Арманьяк ихний и того больше – до полувека выстаивается…

О, запах! О, вкус! О, теплая волна в пищеводе! Это не тот напиток, что хлещут одну рюмку за другой, пока хмель с ног не сбросит. Это нужно смаковать. Дегустировать. Греть бокал в ладонях и ловить переливы привкусов в сочетании с полупрозрачной долькой лимона… Или горьковатой терпкостью шоколада… Гурман? Сибарит? И что? Не имею права? Мало я тружусь? Не могу хоть иногда, вот так вот, побаловать себя любимого?

Хорошо посидели. И спалось на новом месте просто превосходно. Окна спальни выходили на юг, во внутренний дворик. Так что утренняя уличная суета меня совершенно не беспокоила. Но проснулся все равно рано. Привык уже. Солнце только-только приподняло краешек над достраивающимся доходным домом, а я уже на ногах – умываюсь и выхожу к завтраку.

Снова пост, теперь – Рождественский. Прямо, уже традиция какая-то образовалась – являться в города невовремя. Работы полно, а завтра, в субботу – Введенские праздники. Естественно, кто празднику рад, тот за три дня пьян. Вот как тут успеть хоть что-то сделать до рывка в Петербург?

Пост, а у меня на столе кофе и сдоба, сливки в маленьком кувшинчике и желтое масло на блюдце. Мне можно, я православных обычаев имею право не придерживаться. Отец Энгельгардт, барнаульский пастор, разъяснил. Вполне покладистым попом оказался. Или как там протестантских церковнослужителей положено называть? Я, как только понял из Герочкиных объяснений, что степень погружения в религию каждый лютеранин волен выбирать сам, так идеальную отговорку изобрел – не ощущаю, мол, внутренней потребности.

Пастор мне: «Не хотите ли исповедоваться, сын мой»? Я ему – отмазку свою. Почему в храм Божий не заглядываю – я снова – то же самое. Он посмотрел печально и вроде бы даже осуждающе, но от пожертвования не отказался. И заторопился откланяться. Спешил отчет жандармам писать.

А как вы хотели? Ксендзы в Царстве Польском открыто народ к бунту призывали. За что и получили соответствующее к себе отношение со стороны русских. Казнить попов даже у Муравьева Вешателя рука не поднялась, а вот население пустынной Сибири на пару сотен образованных людей увеличить – легко. Вот и пошли по этапу, сменили рясы на серые арестантские шинели. Думали – здесь поляков много, значит, и церкви польские, лютеранские или римские католические есть. Пристроятся.

Жандармы и не возражали. Хотите служить – служите. Еженедельный отчет на стол штаб-офицеру. Содержание исповедей. Если станет известно о готовящемся заговоре – немедленно сообщить. Не нравится? Так никто и не настаивает. Другие, не такие принципиальные сыщутся.

Это мне Миша Карбышев однажды выдал. Не то чтоб тайна, но и не слишком афишируемый факт. Похвалил еще, что я с томским пастором Августом поближе не сошелся. Оказывается, наш попик завидной памятью и литературным даром обладает – рапорты читаешь, люди как живые перед глазами встают…

Умеют здешние жандармы работать. Не отнять. Не понятно только, как они с этаким-то рвением и информированностью умудрились Империю про… потерять? У верхушки не хватило политической воли? Законы оказались слишком мягкими?

Кстати, неплохо было бы обзавестись полным изданием действующих Кодексов Империи. И на полки в кабинете поставить. На самое видное место. Куда-нибудь поближе к портрету государя…

Черные, вычерченные дорогой китайской тушью, линии чертежей воплотились в камне. Никогда не забуду, как спорил с архитекторами, как доказывал необходимость обширной приемной и отдельной комнаты для архива. Той, дверь в которую прямо за спиной сидящего на своем секретарском месте Карбышева.

Ковер, строгая, без излишних украшений, мебель. Пока вдоль стен примитивные лавки, но Апанас уже отправлен к столярам. Слишком удобных здесь и не нужно, главное, чтоб было где сидеть. Еще он должен заказать два стола для моих скаутов. Смену стоит выращивать с таких вот, детских, лет. Чтоб умели и хотели учиться и чтоб в голове правильные мысли прижились. Без зазнайства и без поклонения всему западному.

Утро. Пацанва явится на службу позже, после уроков. Так что пока в приемной только Миша и Артемка. Конвойные казаки сбитень хлещут в караульной, а денщик здесь, ждет приказов. Да, пожалуйста. Что мне этого добра жалко, что ли?

– Посыльных к председателю и к жандармам. Пусть справятся, когда господа изыщут возможность меня сегодня навестить. Потом пригласи ко мне Менделеева, фон Пфейлицера и Гусева. Все ясно?

Казачок щелкнул каблуками – у Принтца научился, «промокашка», и умчался.

– Доброе утро ваше превосходительство, – Мишино лицо серьезное, но глаза улыбаются. Рад этой суете? Ну-ну.

– Здравствуй, Миша. Отправь послания городскому голове и пароходчику Тюфину, Николаю Наумовичу. Непременно чтоб к обеду у меня были. А Ивана Дмитриевича Асташева и его гостя, красноярского купца Сидорова, на ужин пригласи… Надо бы что-то с поваром придумать… Тем, что есть, пока не похвастаешься… Письма есть?

– Ничего особенного, Герман Густавович. Провели по инстанциям в рабочем порядке, – у меня ведь набрался канцеляризмов. Даже и не знаю – радоваться или печалиться. Язык вот так и пачкается казенщиной… Но, приятно, черт возьми. Легкое дуновение из двадцать первого века… – На десять часов записан господин Пестянов с супругой…

О! Отлично! Жаль только, Апанас не успеет вернуться к этому времени, один поход к ювелиру не меньше чем полдня займет – не каждый из десятка имеющихся на Уржатке мастеров возьмется за изготовление ордена. А сам даже не представляю, где именно мои деньги хранятся. Ну да ладно. Сейчас просто обговорим все. А инвестиции и на понедельник можно отложить. Тем более что они будут гораздо больше, чем Варежка думает. Я ведь хочу на него еще одну обязанность возложить. Присматривать за новым делом для Карины Бутковской.

Тогда, холодным и злым вечером, убежав с бала в Барнауле, я и думать не в состоянии был, чем бы этаким занять ссыльную. Кровь кипела от обиды и огорчения. Сердце в ушах тамтамы войны изображало. Гера рычал что-то о «повстречать в тихом переулке и по морде». Можно подумать, генерал-губернатор только сумеречными подворотнями и передвигается.

Как через весь город к домику Бутковской ехал, совсем плохо помню. А потом, когда уже встретили, помогли скинуть ненавистный, неудобный и словно с чужого плеча, мундир, обняли да приласкали, вдруг… Действительно ведь как-то вдруг. В один момент! Понял, что прижимаем к себе теплое тело полячки одновременно и я и Герман. Двигаемся как-то удивительно вместе. Желания у нас – одни на двоих, и присущая молодости энергия, и характерный для старости опыт. И главное – никаких ощущений дисгармонии. Будто так оно и должно быть.

Даже немного грустно стало, когда все кончилось. Карина что-то щебетала, подавала на стол закуски, разливала по стеклянным бокалам красное вино, смеялась, а я лелеял в себе воспоминание. Тело мне досталось новое, но разум-то – старый. Тот, в котором отпечатались скрипящие, ноющие к дождям суставы, сжимающееся от нестерпимой боли сердце и близорукие, слезящиеся по утрам глаза. И вдруг несколько минут единения, восторга от тела, которому пока еще все можно и которое все может…

– Вы где-то, не со мной, – сдвинула брови полячка. – Вам со мной скучно, да? Вы только скажите, что вам интересно будет. Я и чтецом могу, стихов много знаю. А хотите в карты играть станем?

– Карты? – я решил сначала, что не правильно ее понял. – Ты умеешь играть в карты? Откуда? И в какие игры?

– Покер, ломбер, вист, квинтич, штос, – она назвала еще чуть ли не полдюжины игр. – Коли Екатерина Великая игрывала, отчего же и мне не уметь? Я ведь при бригадной лекарне выросла. А господа офицеры иного средства от скуки и не ведают…

О! Покер, как много в этом слове… Проигранные стипендии и страх, что кто-нибудь узнает о тайной страсти. В то интересное время за это можно было и из комсомола вылететь. Зато потом, забравшись наверх, и скрывать перестал. Невинное увлечение. Кого волнует пара тысяч зеленых заморских рублей, проигранных хорошим человеком в покер? Тем более за столом с другими хорошими людьми. Так и стало юношеское увлечение официальной слабостью высоко взлетевшего чиновника. А государев человек без слабостей – существо странное и страшное. Неведома зверушка, от которой невесть что можно ожидать.

– И что? Хорошо играешь? – призрак идеи промелькнул в голове. Оставалось поймать мысль за хвост и облечь в слова.

– И «рыцаря» на зеленом сукне за руку поймать сумею, – хитро прищурилась полячка. Переспрашивать не стал. Зеленым сукном в игорных домах столы покрывают. А «рыцарь» – это почти наверняка, шулер. Квалификация девушки внушала уважение.

– А знаешь ли ты, сударыня Бутковская, что такое – казино?

Вот так и решилась судьба ссыльной содержанки.

Осенью, когда в сопках Салаирского кряжа ложится снег, а ручьи прячутся под ледяным панцирем, в Мариинск, а оттуда и в Томск возвращаются сотни золотоискателей. Те, кому повезло. Кто вернулся с добычей, а не погиб под когтями диких зверей, от пули конкурента или от плохой крупы не загнулся. Иные и по нескольку тысяч ассигнациями за сезон намывают.

Многие женаты и дети мал-мала меньше по лавкам. И надо бы добычу в дом нести, семью снабжать, да только так трудно и страшно коварное золото дается, что останавливается мужик в городе на пару дней. Вина хлебного отведать, перед людьми похвалиться. Такие по осени в Томске кутежи устраивают, что батальон на улицы выводить приходится, горожан от артельщиков оборонять.

Любят это время виноторговцы, воры и шулера. Широкая душа у вырвавшихся из тайги, обманувших смерть, старателей. Многие тысячи рублей тогда хозяев меняют.

На зиму в Томск приезжают со своих приисков и золотопромышленники. Не такие, как Асташев, а те, что помельче. У кого пальцев на руках хватает золотоносные участки свои считать. Так и они в загулы пускаются. Не такие разнузданные, без выплескивающихся на улицы кабацких драк, но тоже широкие и щедрые.

Но и в другое время охотников играть немало будет. Карты – это вроде фона, под серьезную беседу. В столице во многих приличных великосветских салонах столы стоят. А хозяйки таких заведений обычно самые информированные дамы Санкт-Петербурга.

Вот и у меня в Томске салон будет. Для господ. С несколькими столами и рулеткой. И меня даже не столько прибыль с этого казино интересует, хотя знаю, что она будет, и немалая, сколько информация. И с госпожой Бутковской вполне уважительная причина видеться – я ведь тоже любитель стритов с флэш-роялями.

Карина только после Рождества должна была на север, в губернскую столицу выехать. Я к тому времени за четыре тысячи верст уже буду, на берегах Невы, но кто-то ведь должен ее здесь встретить и с обустройством помочь? Не Гинтара же просить. Здесь не должны меня с новым игорным заведением связывать, так что – самое подходящее задание для мастера тайного сыска.

Тем более что новый источник новостей Варежке должен понравиться. Это я играю ради самой игры. Без азарта. Ради подрагивающей брови соседа справа или нервных, теребящих в задумчивости ухо пальцев того, что слева. А иные в такой раж входят, что за возможность отыграться не то, что последнюю рубаху, страшную тайну продадут. Да и характеры человеческие отлично за картами проявляются. Бывает, и не подумаешь про него, а он – хитер и коварен…

Но Пестянов на десять записан. Значит, было еще время посетить строящуюся пересыльную тюрьму и бараки мастеровых. А на обратном пути – заскочить на берег Томи. Там, я с переправы видел, тецковский пароход у берега стоит, и с него зачем-то двигатель снимают. Очень мне любопытно на современное чудо – паровую машину – взглянуть.

Только потом, уже притаптывая на морозе у чумазой непонятной конструкции из железа и меди, понял – зря поехал. Настроение испортил и ничего полезного не сделал. Мог бы и в теплом кабинете догадаться, что пришлых артельщиков снабжать попытаются по остаточному принципу. А «крутить хвосты» нерадивым чиновникам замерзшими губами все равно хуже получается, чем «на ковре».

А паровик и вовсе разочаровал. Иные самовары из рук мастера-лудильщика гораздо более качественными выходят, хотя тоже ручная работа. Этот же… агрегат выглядел жалко и неряшливо, и совсем не казался олицетворением мощи и прогресса.

Капитан тецковского парохода, Игнат Коломийцев, утверждал, что мотор произведен в Бельгии, что в нем никак не меньше ста сил и что это одна из самых современных и мощных машин в Обь-Иртышском водном бассейне. У меня нет причин не доверять словам специалиста. Понятно, что каждая кукушка своего петуха хвалит, но ведь не врет, откровенно глядя в глаза! И если эта… конструкция – одна из лучших на реке, то что тогда двигает те суда, где двигатели похуже? Страшно не то чтоб смотреть – даже думать.

Потому и на перрон Московского вокзала в Нижнем Новгороде, где уже стоял поданный к отправлению поезд в Первопрестольную, я выходил с некоторой опаской. А ну как там тоже окажется не паровоз с вагонами, а какая-нибудь чудо-телега с трубой…

Перронный старшина любезно сообщил, что до отправления парохода – именно парохода, а не паровоза – еще не меньше четверти часа, так что опоздать я не боялся. Было еще время хорошенечко все разглядеть. Кстати сказать, экскурсия вдоль этого музейного экспоната оказалась довольно популярной. Вдоль вокзала прогуливались дамы с детьми и няньками, степенные купцы и важные чиновники.

Первыми бросились в глаза вагоны. Хотя бы уже тем, что все они были разными! И по длине, и по количеству колесных тележек, и даже по высоте! Два вагона первого класса, с тремя парами дверей, ведущими прямо в десятиместные пассажирские купе – берлинеры, были на двух тележках, явно короче и выше остальных. Следующие – для второго и третьего – на трех и вообще не имели окон. Не считать же окнами узкие вентиляционные отдушины под самой крышей. И, наконец, грузовые – в самом конце состава – на четырех осях, были чуточку шире и ниже остальных.

К паровозу близко подойти не дали. Служащий в мундире Нижегородской железной дороги объяснил это тем, что, дескать, струя очень горячего пара может жестоко наказать за излишнее любопытство. Впрочем, приближаться к этим уляпанным сажей механизмам и не хотелось. Все равно ничего не понятно. Для меня гораздо более важным был общий вид этого чуда технической мысли.

Тягач был похож на сильно увеличенную в размерах детскую игрушку. В двадцать первом веке Китай исправно снабжал полки магазинов модельками таких вот, смешных паровозиков с распухшими трубами и остреньким ножом снегоотбойника впереди. И даже тендер, наполненный поленьями дров, казался вполне уместным вкупе с этим забавным механизмом.

Хотя, нужно признаться, смешной пароходик мне понравился. Кое-что нужно было изменить для удобства машиниста, что-то убрать, где-то добавить, и я легко мог представить его на стальных путях среди сибирской тайги. Так что в кресло в одном из купе я садился с легкой улыбкой на губах.

Спальных диванов не было. От Нижнего до Москвы всего чуть больше четырехсот верст, которые состав должен был преодолеть всего часов за пятнадцать, так что мягкое кресло в ряду с другими четырьмя меня вполне устроило. Тем более что место мне досталось как раз напротив небольшой печки, на приступку которой можно было удобно поставить ноги.

Жаль, конечно, что не у окна. Любопытно было бы взглянуть на окрестности. На инфраструктуру – всякие там стрелки с семафорами, – и на то, как устроены мосты. Только умом понимал – смысла никакого нет. Все равно ничего не пойму. Не мое это. Ну не инженер я. И даже окажись мое место у стекол, на что именно смотреть, я понятия не имел. Я администратор. Чиновник. Организовывать, договариваться, бумаги из папки в папку перекладывать – это я умею, смею надеяться, лучше многих.

Легким поклоном поприветствовав соседей по купе и улыбнувшись Асташеву, я дождался когда состав двинулся с места, и достал из саквояжа пачку листов, укутанных картоном скоросшивателя. «Прожект купца Сидорова о заселении севера Сибири путем промышленности и торговли, и о развитии внешней торговли Сибири». Ну, дай мне, Господь, терпения!

11. Тонкая линия

Схематично, тонкими черными линиями, обозначены русла рек, берег Ледовитого океана и Урал. Каллиграфическим почерком выведены названия главных населенных пунктов. Рядом с «кляксами» городов и поселений квадратики, обозначающие фабрики и заводы. Маленькие, но легко узнаваемые якоречки показывают места расположения важнейших портов, и речных, и морских. И все эти географические точки связывают целые пучки, «веники» торговых и грузовых маршрутов.

Страна Утопия. Томск, как Город Солнца, и его идеальная округа. Миллионы крестьян, сотни тысяч рабочих, десятки тысяч чиновников и полицейских. Целый флот грузовых кораблей с командами и опытными, готовыми провести свое судно среди льдин Приполярного океана. Школы в каждой деревеньке, технические училища и духовные семинарии в селах и городках. И университет.

Красиво, гармонично и до рези в глазах жалко, беспомощно. Особенно, когда совершенно точно знаешь, что неоткуда взяться этим людям и никто не рискнет вложить миллиарды в строительство всего этого. Да, по большому счету, и не разрешат. Просто потому, что не рискнут ссориться с европейскими державами, которым такой мощный производитель на мировом рынке нужен, как коню пальто.

Вот вроде всем хорош Михаил Константинович Сидоров. Светлая голова! Энергия через край. Но такой, блин, идеалист, что я сам себе столетним прожженным циником и проходимцем кажусь. Нет еще у меня иммунитета на разглагольствования о судьбе России, какой в другой жизни выработался на рекламу из телевизора. Не могу я пока еще такие разговоры мимо ушей пропускать. Не привыкну никак, что здесь и сейчас прожект спасения державы у каждого имеется, и каждый готов с тобой основными идеями поделиться. Хочешь ты того или не хочешь.

Бумаги красноярского купца Сидорова, а с недавних пор – и нашего с Асташевым компаньона, я хотел видеть. Много слышал о Михаиле и о его предложении передать специальной комиссии шесть приисков для финансирования устройства в Сибири университета. Но совершенно не был готов встретить этакую-то утопию…

Хотя несколько рациональных зерен в нагромождении фантазий и фантастики все-таки есть. Северный морской путь – штуковина несомненно нужная, и развивать ее надо. Только вот полностью полагаться на сезонный вид транспорта для грузооборота и с Россией, и с Восточной Сибирью, по меньшей мере – странно. А если вдруг случится война, то и преступно. Зря все-таки он не доверяет железным дорогам…

И он абсолютно прав. Без государственной программы содействия массовому переселению крестьян из переполненных европейских губерний России быстро промышленность в Сибири не поднять. Да она и смысла не имеет.

Ну, вот выстрою я металлургический комбинат. За пару лет он мне три тысячи верст рельсов наварит. Потом, допустим, еще сотню пароходов с паровозами и штук шестьсот-семьсот вагонов. А дальше? Что производить потом? Ведра с лопатами? Подковы с шурупами? Сотни тысяч пудов гвоздей в Сибири просто не продать! За Урал на подводах везти? Ха-ха три раза.

Продолжить рельсы тянуть дальше? Через Урал на запад и вокруг Байкала до Владивостока? Так это ж где такие деньжищи взять? Во всей стране нет столько денег, чтоб на эту мегастройку хватило. По нынешним временам меня с таким проектом на смех поднимут.

Понятно, что какая-то часть металла уйдет Чуйским трактом в Монголию и Китай. Что-то потребуется на востоке и в Туркестане. Но это тоже не решает проблемы. Начать, что ли китайцам пушки лить? Или броненосцы на Оби строить да через Карское и Баренцево моря в Балтийское отправлять? Так и на них госзаказ нужен. Не дарить же! Тем более что все равно не оценят…

И, честно говоря, с точки зрения эффективной логистики, гораздо экономичнее было бы построить Мурманск и уже там собирать крупные боевые корабли. Во-первых, море там не замерзает, а во-вторых, появление нашего Северного флота для одной малодружественной державы – хороший щелчок по носу! А вот железо можно и из Томска пароходами. На крейсера его всегда много уходит…

Так и представил себе, как я, покровительственно похлопывая Александра II по плечу, выговариваю: «Мурманск тебе нужен, Саша! Место там хорошее – дредноуты строить. Ты слушай, что тебе опытный товарищ советует. Запоминай, а лучше – конспектируй. Если у самого тяму нет…»

Интересно, кстати, дредноуты уже есть, или еще только-только деревянные кораблики начали стальными листами обшивать? Вот, блин, как хреново историю не знать! Да и не учили таким вещам в советских школах. Броненосец «Князь Потемкин», кажется, только в 1905 году по Черному морю хулиганить начнет. И примерно в это же время японцы наш «Варяг» где-то в окрестностях Кореи поймают. А до этого что было?

Ну, понятно. Великие реформы, отмена крепостного права, завоевание Средней Азии. И все, что ли? Ни одной серьезной войны? Та-а-ак! А господин Акунин гамбиты с турками когда разыгрывал?

Я прикрыл глаза, пытаясь припомнить виденный однажды фильм… И то ли сам вспомнил, то ли Герочка как-то в наших с ним мозгах порядок навел, но перед глазами всплыла вдруг дата – 21 августа 1877 года. Значит, у страны впереди было еще целых двенадцать лет мира!

Жаль, в том фильме корабли не показывали. Я бы хоть представление имел – стоит или нет к флотским лезть со своей сталью. Не прямо сейчас, конечно. Теперь-то у меня еще и завода нет и в шахтах никто ни железную руду, ни уголь не добывает. Да и пока чугунку от Красноярска до Омска не дотянем, перепроизводство нам не грозит.

Слава Богу, если весной на место будущей Анжерки люди дойдут, да под управлением приказчиков начнут избы ставить, а маркшейдер пока шахты разметит. К осени, в лучшем случае, первые пуды угля появятся.

Хорошо бы, если удастся уговорить генерала Чайковского поехать со мной в Сибирь. Тогда, быть может, получится к лету и моих мастеровых, с Томской железоделательной мануфактуры вывезенных, на место поселить…

Я задание Менделееву дал, чтоб он, как мои молодые рудознатцы с Алтая вернутся, начал готовить сразу три экспедиции. Одна – на север. К загадочному Масляному озеру. А ну как Господь услышал мои молитвы, и есть в моем краю месторождение нефти, где не нужно бурить дыры в две версты глубиной. Две другие – на юго-восток. К Анжерке и к речке Ампалык. Точки на карте я отметил, но нужно определить наиболее удобные места на местности и для рабочих поселков, и для производства, и для каторжных острогов.

А еще весной из Томска должен выйти отряд под командой инженер-капитана Волтатиса. Он, во время моего короткого пребывания в губернской столице, такой подарок сделал, что, была бы моя воля, в генералы произвел! И я не новую мостовую на всех центральных улицах имею ввиду. Все ж таки отсев – это временная мера. Я о другом.

Не поленился же тщательно, включая все мало-мальски значимые ручейки и речушки, перерисовать кусок той Большой Губернской карты, что от Томска до Мариинска! С куском Томи, конечно. Расставить отметки высот, пометить углы спусков и подъемов. И, уже поверх этого, вычертить тонкую карандашную линию – трассу первой очереди железной дороги. Нужно ли говорить, что в тот день ни у Юрия Ивановича, ни у меня ни на что другое времени больше не нашлось? До самой поздней ночи мы вновь и вновь, доказывая друг другу и разбивая доводы в пух и прах, прокладывали будущую чугунку.

Где-то он не был оповещен обо всей глубине моего замысла, в другом месте я оказывался полнейшим дилетантом и фантазером, но поздним утром следующего дня капитан принес мне топографические планы с окончательной версией трассы. И именно этот лист поехал вместе со мной в Санкт-Петербург.

Ключевым моментом было месторасположение моста через Томь. Я предполагал, что самым лучшим местом станет относительная узость реки в районе Черемошенских причалов, Волтатис – что строить там железнодорожный мост излишне дорого и что он может помешать речному транспорту. Почему-то раньше я на нужды речников в таком ракурсе не смотрел, так что пришлось согласиться с капитаном. Будущая переправа переехала выше по течению, в район лагерей Томского батальона. Соответственно вместе с мостом существенно сместился и вокзал. Теперь он должен был появиться несколько ближе к реке, к востоку от Михайловских кирпичных заводов.

Дальше на восток путь пошел вполне предсказуемо – по водоразделам мелких речек, и до будущих угольных копей, по моему мнению, ничуть не отступал от ветки Томск – Тайга из моего мира. А вот дальше, инженер, не ведая, что немного восточнее вскоре должен будет появиться новый промышленный район, провел линию не верно. От железорудного месторождения до ближайшей станции получалось никак не меньше чем сорок верст. Меня это совершенно не устраивало, но и поставить точку на карте, и объявить что вот здесь будет город, я не мог. Требовались консультации специалистов. И геологов, и металлургов. Но изогнуть тонкую черную линию так, чтоб она прошла максимально близко к речке Железянке, это было в моей власти. Не думаю, что возникнут споры из-за пары верст, на которые я мог ошибиться.

Зато потом, преодолев северные отроги Салаирского кряжа, дорога выходила практически на равнину. До самого Красноярска не существовало сколько-нибудь значимых препятствий. Местность изобиловала речками и ручьями, так что проблем со снабжением паровозов водой быть не должно. К сожалению, Юрий Иванович был слабо знаком с той местностью, так что углы спусков и подъемов указать не смог. Это он и должен будет выяснить весной и летом следующего года.

Я намерен был приложить все усилия с тем, чтобы заинтересовать государя этим проектом. Хотя бы уже потому, что без Высочайшего одобрения строительства новой железной дороги мой металлургический комбинат не имел никакого смысла. И потому всю дорогу, на каждой станции писал экономическое обоснование. Зря что ли у меня в дипломе значилась специальность – «экономика и управление народным хозяйством». И пусть к народному хозяйству история этого мира, моими стараниями, может, и не повернет, но законы экономики вряд ли сильно отличаются. Кипа черновиков росла, и наконец наступил момент, когда нужно было поставить точку и отдать аккуратным писарям на окончательное оформление и копирование.

Шестнадцатого декабря 1864 года, в Герин двадцать девятый день рождения, мы с Иваном Дмитриевичем Асташевым сошли с поезда на Нижегородском вокзале, за Камер-Коллежским валом, в предместьях Москвы. И, двумя часами спустя добрались до Николаевского вокзала на извозчике только чтобы узнать – просто купить билеты в Санкт-Петербург и сесть в ближайший же поезд не получится. Требуется собственноручно написать заявление с указанием цели визита в столицу, перечислить сопровождающих и уточнить – в какой именно гостинице Москвы мы станем дожидаться разрешения жандармов на дальнейшее движение. И, похоже, эти сложности удивили только меня. Асташев и Герочка восприняли искусственные препоны как нечто само собой разумеющееся.

– Пишите – Кокоринское подворье, Герман Густавович, – ласково улыбаясь, посоветовал золотопромышленник. – Давно хотел посетить это знаменитое место.

– Чем же оно так известно? – раздраженно брякнул я.

– Ну, кухня там, как говорят, выше всяческих похвал! – хихикнул старик.

Это и решило дело. Раз нельзя было провести Герин праздник в дороге, стоит воспользоваться случаем и отметить его в компании со всякими вкусностями.

– Вечером нас непременно навестит жандармский офицер, – поделился Асташев. – Нужно будет предстать перед ним в выгодном свете…

– То есть, Высочайшего повеления уже недостаточно?

– Нет, Герман Густавович. И они, знаете ли, правы. А ну как сочтут нас излишне опасными? Слыханое ли дело! Заговорщики при дворе! До вас ведь тоже донеслись эти печальные вести, касаемые готовящегося покушения на Его Императорское высочество цесаревича?

– Да-да, слышал что-то… Краем уха…

– А для чего же вы, сударь мой, дружбу с майором Кретковским водите, коли он вам об этаких-то вещах не докладывает? – искренне удивился старый лис.

Ха! Так я ему и сказал! Да и слишком долго бы объяснять пришлось. Не предназначенное для чужих ушей рассказывать. И о кавалерийском налете на царский двор с целью спасения цесаревича. И об обещанной начальником Третьего отделения, «фрондером» Мезенцевым, поддержке в отделении юга Алтая от АГО, и об «операции принуждения» одного нерадивого питейного надзирателя к справедливому разделу неправедно нажитого…

Дело в том, что сыск августовских барнаульских поджигателей получил неожиданное продолжение.

В Киприяне Фаустиповиче Кретковском произошли разительные перемены. Если раньше он представлялся мне этаким крысом-переростком, гротеском на популярных в мое время мультипликационных мутантов, сейчас уже и не припомню – то ли героев, то ли – злодеев, теперь же главный томский жандарм выглядел скорее барсуком. Тоже огромным, с той же вытянутой хитрой мордой… хм… лицом, но совершеннейше другой по повадкам. Куда только делась едва сдерживаемая, присущая грызунам, суетливость! Теперь передо мной сидел уверенный в себе господин, барин, легко разглагольствующий о судьбе державы и умеющий тысячей слов так ничего внятного и не сказать.

Это все потому, что за заслуги перед Отечеством томского жандармского штаб-офицера повысили в звании сразу до полковника и наградили орденом – таким же, как у меня, Станиславом третьей степени. Больше того! Миша поделился секретом, что представительство тайной полиции у меня в губернии планируется серьезно усилить. Будто бы в Томск должны были даже перевести из Омска к постоянному пребыванию целый эскадрон конных жандармов и еще три или четыре офицера.

– …Таким образом, Герман Густавович, невзирая на кажущуюся бунтообразность, разбойные и противоправные действия содержащихся в пересыльном остроге поляков, никаких признаков политических причин волнений нами не обнаружено, – вещал Кретковский, поблескивая влажными глазками.

Не нравился он мне такой. Сытый, сильный, ничего не боящийся и уверенный в благоволении начальства. Как с ним работать, если он ничего больше не хочет? Не-е-ет! Мне нужен здесь, в Томске, жандарм голодный и злой. Чтоб, когда я скажу: «Заговор! Взять!», он прыгал и в глотку вцеплялся, а не вопросы задавал – кто да почему я так считаю.

– Что там у нас, господин полковник, с расследованием покушения? – самым наглым образом перебил я жандарма.

– Покушениея, ваше превосходительство?

– Да-да! Покушения. Как раз на мое превосходительство. Незадолго до моей экспедиции к китайской границе вы приняли сыск по этому делу. Неужто ничего не открылось?

– А разве…

– Вы хотите, видно, спросить, не открыл ли господин Пестянов какие-то новые обстоятельства? Не буду вас томить ожиданием. Открыл. Однако же, в отличие от вас, Ириней Михайлович не имеет чести состоять на службе при штабе жандармского корпуса. И расследования покушений на убийство… да-да, Киприян Фаустипович – убийство государевых людей – это не его планида.

– Но я…

– Господин полковник! Вы скрыли от меня важнейшие сведения! Больше того! Вы ввели губернатора в заблуждение относительно личной его безопасности! Думаю, его превосходительство, господин Мезенцев войдет в мое положение…

– О!

А как ты хотел? Конечно – о! Пупом земли себя почувствовал? Самым страшным зверем тайги? Так я тебе открою дедовскую тайну. Самый страшный – тот зверь, что за спиной!

– Да о каких, Милосердный Боже, сведениях, ваше превосходительство, вы изволите говорить?

– У вас что, пятнадцать заговоров в розыске? Или вы считаете, что несчастные польские солдаты в Барнауле не связаны со злодеями, стремившимися пролезть мне в окно?!

– Полноте, ваше превосходительство, – расслабился барсук. – Промежду Барнаулом и Томском более четырехсот верст. Где уж им…

– Таким образом, господин полковник, вы отрицаете возможность сношений между землячествами ссыльнопоселенцев разных селений губернии?

Я многое не знал. Дознание по делу о поджогах в Барнауле вел по большей части поручик Карбышев, но допросами подозреваемых занимался штабс-капитан Афанасьев. И как только услышал из уст Александра Мокроницкого, что, дескать, еще на пути в Сибирь, на этапе, поляки планировали организацию местных ячеек повстанческой организации и договаривались о способах связи, немедленно выделил расследование в отдельное делопроизводство.

В Барнауле, после раскрытия истинных виновников пожаров, Миша снова стал исполнять обязанности моего секретаря, а Николай Андреевич, с открытием санного пути через реки, отправился в Бийск и Кузнецк. Карбышев имел основания полагать, что и там имеются заговорщики, замышлявшие что-то недоброе.

И уже здесь, в Томске, конечно, стараниями Варежки, стало известно, что жандармы учинили настоящее просеивание содержащихся в остроге ссыльных, выявляя участников безымянной пока организации. И будто бы даже кого-то из пересылки забрали. Расследование продолжалось, и мне просто необходимо было вмешаться. Из самых корыстных побуждений.

Все дело в том, что Гинтар устроил-таки мне встречу со знаменитым уже на всю губернию золотопромышленником Цыбульским. Тем самым, которого мой старый слуга нашел в своем дровяном сарае и с которым дорожные тати меня спутали и пытались убить. Причем свидание наше было организовано в лучших традициях провинциального детектива. Два опрятно, но не богато одетых господина, прибывших с разных сторон и в разное время на станцию Тагильдеево, что в тридцати верстах от губернской столицы на север, оживленно беседовали за обеденным столом. Обычная картина, не правда ли?

Интересный человек. Хотя бы уже тем, что не сломался под гнетом проблем и не зазнался, резко разбогатев. Умный, веселый и без излишней подобострастности. И умеющий быть благодарным. А уж седой прибалт постарался – расписал в красках мои приключения, отвлекающие внимание разбойной шайки от действительной их цели.

Кстати сказать, теперь, узнав Захария Михайловича, я нисколько не сожалел о выпавших на мою долю неприятностях. Было даже в какой-то мере приятно, что вот так, даже ничего о его существовании не ведая, умудрился помочь отважному промышленнику добиться своего.

После веселого обсуждения случившихся со мной недоразумений перешли к деловому разговору. Как я уже, кажется, говорил, была у меня идея использовать его энтузиазм и опыт в разработке весьма и весьма перспективного золотоносного района на севере Алтая, вдоль реки Ануй. Там и в мое-то время добыча только-только подготавливалась, а сейчас и подавно – о двух десятках богатых золотым песком ручьев, стекающих с отрогов Плешивой горы, никто и не знает.

У меня конечно же оказалась с собой карта, где давно уже отметил это и еще штук пятнадцать других, всяких месторождений. Жаль только – не догадался сделать для Захария копию. Ну да переживет. Память у него хорошая – сам минуту назад хвастался, уверяя, что век не забудет оказанную мной услугу.

Цыбульский удивился. Он что, думал – я с него мзду попрошу? Вот еще! Миллион он мне и не дал бы, а в меньшую сумму я свою жизнь и не оцениваю. Тот, кто хоть раз уже умирал, деньги на жизнь не променяет! Это я как специалист утверждаю.

Еще его сильно заинтересовал источник моей информированности. На карте-то моей разные подземные вкуснятины были карандашом обведены да подписаны. Тут вот – золото, а вот здесь – медь. И буковки рядом – большое, среднее, мелкое. Графит, известняк, кварцевые, годные для варки оптического стекла пески. Железо, серебро, и уголь, уголь, уголь…

– Богатства, – прошептал золотопромышленник, разглядывая лист плотной бумаги. – Вот где богатства-то сибирские! Не опасаетесь, Герман Густавович, этакое чудо чужим людям в руки давать? Глаз у меня, истинный крест, острый. Узрю, где настоящие ценности скрыты, да и вас с носом оставлю.

– Нет, Захарий Михалыч. Не боюсь. Пока я этой земле хозяин, ничего не получится. А ежели охота будет в разработке полезных человеку даров Божиих поучаствовать, так еще и помогу. И в долю попрошусь. Деньгами, или еще чем…

– Ха. А чем же еще кроме денег?

– Долгами, например.

– Ну да, – помрачнел Цыбульский.

– Насколько мне известно, у господина Левицкого изрядно ваших наследных векселей собралось?

– Да уж, верно известно. Оська и за полушку удавит, а тут дело, пожалуй, что и миллионом пахнет. Все надеждой тешится отсудить у меня и «Золотой ключик», и прочее тестюшки наследство.

– Это понятно. Но что вы скажете, Захарий Михалыч, если я векселями этими к вам в дело вступлю? Нет! Не в те прииски, что уже у вас есть. А в те, что вы по моей карте откроете.

– О! Так они уже у вас? Скажу, Герман Густавович, что буду рад приветствовать нового компаньона. Однако же, на какую долю вы рассчитываете?

Под чай с пирогами пришли к соглашению, что пятнадцать процентов с прибыли – вполне справедливая цена за мои наводки. Ну и конечно, за уничтоженные на глазах должника векселя его тестя. Которые, хотя Цыбульский об этом и не догадывался, все еще находились в руках питейного надзирателя. Моего личного врага и организатора на меня покушений.

Вот по поводу этих самых векселей я и пригласил к себе домой, где теперь вел все дела, полковника Кретковского. Я размышлял так: поляки что-то затевают и создают у меня в краю организацию. Арестованный после покушения на мое убийство – поляк. Мог заказчик участвовать в организации ссыльных? Конечно, если сам поляк или им сочувствующий. А не достаточно ли того, что Левицкий вполне польская фамилия? И не откажут ли мне жандармы в любезности, и не схватят ли этого… человека, да не допросят ли с пристрастием? А заодно уговорят и векселя на меня переписать. Простая логическая цепочка, не правда ли?

Но почему же тогда жандармского полковника моя мысль совершенно не воодушевила?

– Герман Густавович, ваше превосходительство, – хорошенько обдумав, выговорил наконец Киприян Фаустипович. – Весной сего года, когда вы изволили показать мне письма ко спасению Его Императорского высочества цесаревича, я не имел сил отойти от выбранного вами пути. Ибо нерешительность могла дорого стоить, а опасаться расплаты за вашу излишнюю впечатлительность, пребывая в сибирской дикости, и так не приходится. Теперь же, вновь выступая поводырем для слепца, вы заставляете меня подменить службу государю на услужение вам лично. Или вам, ваше превосходительство, действительно что-то известно о роли коллежского асессора в учиненном лиходействе?

Вот почему, спрашивается, пока дело не доходит до так называемых высших материй, эти люди способны изъясняться совершенно понятным для жителя двадцать первого века языком? Но стоит коснуться чего-либо связанного с самодержавием или и того пуще – державой, немедленно всплывают этакие вот умопомрачительной древности словесные кружева.

– Однажды я уже предлагал вам, господин полковник, сменить хозяина. И вы, насколько мне припоминается, отказались. Тем не менее, теперь вы орденоносец и полковник, к вашим сообщениям прислушиваются в Петербурге, и, коли так пойдет и дальше, впереди перспективы отличной карьеры. И все это лишь потому, что одному приезжему чиновнику вздумалось начать сотрудничать с жандармским корпусом несколько плотнее, чем это принято. И он, этот странный чиновник, не требовал прежде от вас сколько-нибудь серьезных одолжений, но напротив – все, к чему прикладывал руку, служило к пользе и государю и Отечеству. Поправьте меня, если я в чем-то ошибаюсь…

– Помилуйте, Герман Густавович! Вы выставляете меня совершеннейшей неблагодарной скотиной! Конечно же, все вами сказанное – истинная правда. Однако же теперь вы просите учинить следствие над человеком лишь заради того, чтоб завладеть его имуществом… Или здесь… Господи! Ваше превосходительство! Неужели те же самые Силы Небесные донесли вам о провинностях этого…

– Левицкого.

– Да-да, Левицкого. Вы непременно знаете, что именно он отправил татей по вашу душу, но не имеете возможности это доказать? Неужто снова?

– Да что же – снова-то? – глядя на выпученные глаза обарсучевшего крыса, не смог удержать я смеха.

– Снова вставать под знамена паладина Господа, в ваш святой орден, молясь Ему, чтоб дальше Сибири не сослали?!

– Перестаньте уже юродствовать, Киприян Фаустипович. Скажете тоже… Но питейный надзиратель – это действительно «ящик Пандоры». Никогда не знаешь, что может нам открыться, если его потрясти, как следует! Что же касаемо векселей, так, по большому счету, они мне и не нужны. Меня вполне устроит, если они потеряются или сгорят. Или вот еще – у вас в архиве водятся крысы?

– Крысы? – ошарашенно выдохнул полковник. И правда – чего это я? В стародавние времена, когда кошка была чудным заморским зверем, наши предки выучивали крысу-каннибала, которая полностью вычищала дом от грызунов. Две крысы в одном архиве не выживут…

– Жаль. Было бы интересно узнать – едят ли эти твари долговые расписки.

В общем, вовсе не полковничье выражение лица у моего жандарма получилось. Зря все-таки, его так резко в звании подкинули. Заговор против цесаревича, хоть и выдуманный, не Кретковский раскрыл, а гражданский томский губернатор. Все его расследования тогда еще майора ни к чему не привели, и вся заслуга местного штаб-офицера только в том, что вовремя доложил кому следует. По мне, за это и ордена бы хватило.

Вот Кошелев, Юрий Тимофеевич – это настоящий полковник. Одни усы чего стоят! Выдающиеся, прямо-таки – буденовские, усы! Какому-нибудь подпоручику – выпускнику кадетского корпуса о таких только мечтать. Как, впрочем, и об осанке, сурово сжатых губах и блестящих оружейной сталью темно-серых глазах. Прежде думал, что и глаз-то такого цвета в природе не существует, но явился командир Одиннадцатого Томского батальона, и оказалось – все-таки бывают и такие.

Вот паровозы и члены царской семьи прибывают. Купцы и мещане приходят. Армии входят или вторгаются, а военнослужащие – непременно являются. О чем тут же и сообщают:

– Ваше превосходительство, господин генерал-майор! Полковник Кошелев явился по вашему приказанию.

И ведь не соврал ни единым звуком. Я и превосходительство, и генерал, и приказ такой действительно отдавал. Голос, правда, у полковника оказался – так себе. Нисколько не командный. С дюгамелевским и сравнить грешно. Слишком какой-то интеллигентный и даже где-то плаксивый голос. Вот в салоне великой княжны Елены Павловны ему самое место. Там много таких – считающих себя самыми-самыми на всем белом свете – заумствующих господ.

Это я к тому, что не понравился мне этот полковник. Только и проку от него, судя по вверенной его подразделению охране пересыльного острога, что на парадах выправкой блистать и молчать.

Вокруг, а кое-где и вместо, рассыпающегося, давным-давно сгнившего забора и дюжины вросших в землю холодных и сырых бараков, кто-то догадался сложить стену изо льда. И даже угловые башни не забыл. Найти бы этого таинственного архитектора и отблагодарить от имени всего облегченно вздохнувшего города, да не судьба. Сколько ни спрашивал – никто брать на себя честь изобретения не стал. Жаль. Мне смекалка и административная отвага такого человека пригодилась бы…

А на ледяных башнях в карауле стояли солдаты карташевского батальона. На пронизывающем ветру в кожаных сапогах и тонких шинелях. А на руках, которыми леденючие железные ружья нужно держать, – парадные тряпичные перчатки. И так по четыре часа без смены! Десяток гимназистов этих вояк снежками разогнать бы могли. Много ли насторожит этакий, промерзший до костей воин? И что с его пальцами станется, если учесть, что до теплых казарм еще через весь город маршировать?

Благо временная слобода моих томских мастеровых в сотне саженей. Жалостливые мужички нет-нет, да принесут взвара горячего или хлебного вина чуток. Так и то – пока фельдфебель не видит. Иначе – отвлекать караульного от несения службы нельзя! У солдат даже сопли в носу в сосульки обратились, а им – нельзя. Что за театр абсурда?

Покричал я на полковника вволю. Пригрозил заставить из его командирского жалованья оплатить лечение простывших и обморозившихся! И тут же, как начальник всех расквартированных в Томске воинских отрядов, выдал приказ номер один: у ледяного острога устроить деревянную избу с печью и запасом дров, караулы впредь назначать двойные, и сменять на башнях каждые полчаса. С тем, чтоб половина службу несла, а другие в это время отогревались. И одеть людей по-сибирски, а не по уставу.

– Для господ офицеров, назначенных в караул, также изволите избу ставить? – уточнил Кошелев.

– На ваше усмотрение, – отмахнулся я. Заботливый командир таких вопросов не задает, а меня судьба его подчиненных не волновала. Офицеры-то имеют право и в ближайшем трактире временный штаб разместить. Знай только вестовых посылай да чайком с плюшками балуйся.

– По моему усмотрению, ваше превосходительство, я бы уже весной в отряд полковника Черняева отбыл, – капризно пожаловался Юрий Тимофеевич. – Чай, уж там бы я пользу Отечеству принес. Не то что здесь, рванье кандальное карауля…

Ха-ха – три раза! Хотел я ему сказать, что если он здесь, в глубоком тылу, о своих людях позаботиться не смог, так и там такое же было бы. Или под пули зазря солдат бы отправил, или без припасов в поход выступил бы. Типичный гарнизонный герой – этот Кошелев. Только и может, что о воинских подвигах мечтать, офицеров действующей армии критиковать да детей «строгать». Шесть человек уже наделал! Старшая дочь в Мариинской женской гимназии рукоделие преподает…

Слава Богу, в Туркестанском корпусе другие командиры есть. Такие, как Герочкин брат Мориц, например. Уж он-то не побоялся устроить настоящий скандал омскому кригкомиссару, когда выяснил, что выделенная для похода в Туркестан амуниция устаревших, давно списанных, образцов, а припасы не соответствуют списку. А ведь мог плюнуть и не портить с военным чиновником отношения.

Наверное, и за эту, немецкую, скрупулезность и заботу солдаты Морица и любили. И шли за ним и в непроходимые горы, и в смертельную атаку.

В Москве, на другой же день после прибытия, принесли мне в номер свежие столичные и местные газеты. Из них и узнал, что Герин брат серьезно ранен…

В самом начале октября корпус полковника Черняева оказался у стен Ташкента. Полторы тысячи солдат, дюжина пушек и несколько сотен казаков на стотысячное население и тридцатитысячный гарнизон богатейшего города впечатление не произвели, и на предложение сдаться ответили пушечной пальбой.

Командующий русским отрядом приказал ставить укрепленный лагерь в местности Ак-Курган и организовать разрушение глинобитных стен огнем артиллерии. Наконец, после двухнедельного обстрела, разведчики доложили, что преграда разрушена. На пятнадцатое ноября назначили штурм, который возглавили подполковники Обух и Лерхе.

Преодолев защитные валы, русские солдаты обнаружили, что стена разбита только наполовину. Тем не менее, несмотря на шквальный ружейный огонь с поддержкой пушек, Василий Васильевич Обух решился продолжать атаку.

С большим трудом, имитировав попытку штурма укрепления в другом месте, Михаилу Григорьевичу Черняеву удалось выручить залегших во рву солдат отрядов Обуха и Лерхе. Однако всех погибших пришлось оставить, чтоб спасти хотя бы раненых.

Два офицера и шестнадцать нижних чинов погибли. Подполковник Обух и подпоручик Рейхард умерли от ран, не приходя в сознание, в Чимкенте. Мориц Лерхе получил пушечную картечину точно между левой рукой и ребрами. Господь милостив – рана была очень болезненна, но не смертельна.

Кокандцы, оборонявшие Ташкент, спустившись после ухода Черняева в ров, сняли одежду и отрубили головы у шести мертвых солдат. Нацепив черепа на пики, они пронесли их по городу. Гарнизон праздновал победу, но в течение зимы более трети жителей покинули Ташкент, побоявшись мести русских.

Казенные издания сухо приводили факты и сожалели о потерях. Для войны в Средней Азии восемнадцать человек погибших и почти сотня раненых – невероятно много. В частных газетках к новостям добавляли недоумение – какого черта полковника Черняева вообще на Ташкент понесло? Оборонительная линия замкнута. Укрепления за лето выстроены, снабжены припасами и гарнизонами и готовы к весеннему – с первой травой – набегу кочевников. Штурм крупного торгового города, а заодно последней серьезной преграды по дороге к Ферганской долине в эту доктрину никак не вписывался. Изучением карт и потребностей русских промышленников эти писарчуки себя не утруждали.

Какой смысл было вообще затевать этот поход, если не забрать самые плодородные и густонаселенные части Туркестана?! Киргизские степи хороши для выпаса миллионов лошадей с коровами и для хвастовства необъятными пространствами. Для земледелия черные степи бесполезны.

Тогда еще, полторы сотни лет вперед, попал однажды на симпозиум по вопросам землепользования целинных районов Сибири. Ехал – думал, это очередной повод для глав регионов встретиться, хорошо выпить и славно закусить, попутно решив пару вопросов. В конце концов, так оно и вышло. Но вот в начале, пока министр сельского хозяйства, сославшись на неотложные дела, не улетел, пришлось слушать доклады ученых. Говорили они долго и нудно, и почти непонятно. А вот одного старичка-профессора хорошо запомнил. В первую очередь – за сарказм. Он не просто констатировал очевидное, как большинство его коллег, но и объяснял – почему так получилось и даже кто в этом виноват.

Так вот этот по-ленински плешивый дедок, используя за основу воспоминания Никиты Хрущева, рассказывал, что будто бы освоение целины началось без всякой предварительной подготовки. При полном отсутствии инфраструктуры – дорог, зернохранилищ, квалифицированных кадров, не говоря уже о жилье и ремонтной базе для техники. Природные условия степей не принимались во внимание: не учитывались песчаные бури и суховей, не были разработаны щадящие способы обработки почв и адаптированные к этому типу климата сорта зерновых.

Огромные ресурсы были сосредоточены на воплощении этого проекта: за 1954–1961 годы целина поглотила пятую часть всех вложений СССР в сельское хозяйство. Из-за этого аграрное развитие традиционных российских районов земледелия осталось без изменений и застопорилось. Зато распахали в три раза больше земель, чем планировалось…

Новые земли первые годы давали сверхвысокие урожаи, а с середины 1950-х годов – от половины до трети всего производимого в СССР хлеба. Однако желаемой стабильности, вопреки усилиям, добиться не удалось: в неурожайные годы на целине не могли собрать даже посевной фонд, в результате нарушения экологического равновесия и эрозии почв настоящей бедой стали пыльные бури. Попытки мелиорации привели к засолениям и минерализации. Потом, конечно же, что-то придумали. Новые методы вспашки или семена какие-то хитрые применили, только сверхбольших урожаев все равно больше не получали. А после распада Советской Империи более пятнадцати миллионов десятин… тфу… гектаров в Казахстане попросту бросили. Или, как тогда говорили – вывели в пастбищные угодья.

А вот на юге, в окрестностях Ташкента и в Ферганской долине – рай на Земле. Именно там и хлопок, и зерно, и фрукты, и черт лысый, и баба в ступе. Там, как говорится – сунь палку в землю – она в дерево вырастет. А народец там живет простой, трудолюбивый и многочисленный. И очень уважающий силу. Добро да уговоры за слабость почитающий. Как же туда без пушек приходить? Без пушек – они купцов ограбят, и налоги платить не станут. А имамы им и идеологическую платформу сляпают.

Так что, прав Черняев. Хлопок русской промышленности нужен, а беспокойный да вороватый сосед – нет. Вот и выходит, что нужно брать все. Чтоб разбойники перестали жить грабежами и принялись работать – они должны начать бояться Власти больше, чем тяжкого труда.

Несчастье брата всерьез расстроило Германа. Газеты сообщали, что ранение опасности для жизни подполковника Лерхе не представляет, но он все равно принялся меня уговаривать отписать государю и рвануть в Верный или даже в Чимкент. И начал успокаиваться только когда я предложил ему задуматься над тем, что я там делать-то стану? Ну, приехали, повидались, посочувствовали. Дальше что? Вывозить Морица в Томск? Или в Петербург? Или все-таки лучше помочь с деньгами и настропалить старого генерала забрать старшего сына из чимкентского госпиталя. В Крым, что ли, вояку нашего свозит или в Баден-Баден. Тому полезно будет отдохнуть от грохота ружейных залпов…

Кстати о ружьях! Оказалось, что Асташев не забыл о дне моего рождения. Вечером, когда мы выбрались в один из четырех ресторанов огромного гостиничного комплекса, старый золотопромышленник преподнес мне подарок. Первую модель знаменитого «Винчестера». Бронзовая ствольная коробка, легко узнаваемая скоба перезарядки и длинный, на четырнадцать патронов, подствольный трубчатый магазин. Сверху, у прицельной планки было выбито – «B Henry. New Haven Arms Co». О господине Винчестере, который, как я всегда полагал, и изобрел этот вид перезарядки, не говорилось ни слова.

– Малый запас зарядов я вашему, Герман Густавович, денщику передал, – добавил к поздравлению довольный моей реакцией старик. – А коли изволите продолжить отстрел лиходеев, так во многих лавках пульки сии в продаже имеются.

– Жаль, нет инструкции, – специально заглянув в коробку, констатировал я. – Я не нашел отверстия для заряжания. Не подскажете ли, любезный Иван Дмитриевич, знакомого с этим механизмом человека?

– Отчего же, – все-таки картавость его была чем-то исключительным. Я так и ждал, что Асташев вот-вот поднимет ладонь и выдаст: «Вегной догогой идете, товагищи». – На завтра у меня назначено у господина Ершова, Александра Степановича. Он, знаете ли, директорствует в Московском ремесленном учебном заведении и с практической механикой знаком не понаслышке. Старый мой знакомец. Он лет уже, наверное, с пять, как при училище своем механические мастерские открыл. И детки там всяческие заказные механизмы строят. Александр Степаныч писал мне осенью еще, что выдумал кто-то из его питомцев хитроумное устройство, шибко полезное для промывки золотоносной породы. Звал взглянуть или приказчика башковитого прислать. Мнится мне, что и с американским механизмом профессор сей разобраться в силах.

– С превеликим удовольствием составлю вам компанию, – поклонился я. – Любопытно будет взглянуть на опытное производство и на таланты будущих мастеров-механиков.

– А и верно. Вы же, господин губернатор, железо добывать планы имеете? И, люди говорят, паровые движетели строить обещались. Вам-то пуще того в Ремесленной школе любопытно будет побывать.

На следующий же день мы отправились в Немецкую слободу, где в Слободском дворце и располагалось Ремесленное учебное заведение.

Господин Ершов выглядел нездоровым. Высокий лоб, уверенные и вместе с тем – мягкие манеры. Любезность и словоохотливость, присущие человеку, привыкшему много и часто объяснять непростые вещи. Но вид у него был… Да, блин, я словно в зеркало смотрелся и видел не теперешнего пышущего жизнью и здоровьем Германа, а того, другого себя – загнанного и больного. Стоящего на пороге инфаркта и… того Нигде, откуда не возвращаются. Мне даже казалось, что от него уже исходит запах… Это невозможно выразить словами… Легкий аромат иного мира, что ли. Я вдруг со всей отчетливостью понял, что жить ему осталось совсем немного.

Жаль было этого замечательного человека. Сколько ему? Сорок пять? Сорок семь? Ходил за ним следом, слушал, даже что-то спрашивал и уточнял. Кажется – шутил. И знал, что вижу директора первый и последний раз. И ничего, совершенно ничего уже нельзя поделать.

С моей новой игрушкой Александр Степанович разобрался, простите за невольный каламбур – играючи. И это несмотря на то, что директор был человеком сугубо штатским и явно впервые в жизни держал в руках нечто настолько смертоносное.

Заряжание магазина происходило со стороны дула. Мне и в голову бы это не пришло, но патроны, один за другим, просто впихивались в трубку капсюлем вперед, а потом поверх последнего одевалась пружина. Как справляться с этой системой в седле на скаку или лежа на животе в окопе? Совершенно неясно. Ружье явно требовало доработки.

– Весьма и весьма, – легко оттягивая скобу и возвращая ее на место, проговорил Ершов. – Занимательная система. Быть может, слегка более сложная, чем могла бы быть, но определенно – остроумная!

– Вы не поверите, Александр Степанович, но за многозарядными винтовками – будущее. Наверняка и наши генералы это вполне осознают. Однако же, кроме этого механизма, сколько-нибудь стоящего варианта пока и нет. Я уж не говорю об отечественных мастерах. Хотя…

– Хотя? – Господи! Как же он легко ловился на простейшие ловушки. Даже слегка стыдно было.

– Вы позволите лист бумаги и карандаш? Я много размышлял о способах перезарядки пехотного ружья и о механике автоматической подачи патронов…

Художник из меня никакой! А чертежник – так вообще. Ершов, кроме нескольких прочих, вел курс начертательной геометрии. Представляю, каково ему было смотреть на мои каракули. Но джентльмен не тот, кто не говорит, что у вас вся спина белая, а тот, кто сделает вид, будто не заметил этого. Я надеялся, что упрощенная схема продольно-скользящего затвора системы Мосина, тем не менее, пробудит в учителе инженерное любопытство.

Лет в двенадцать первый раз пальнул из дедовской трехлинейки. Никогда не забуду, как лошадиной отдачей меня с ног сбросило, даже «мама» пискнуть не успел. И как потом, в течение всего лета, дважды в день, утром и вечером, чистил и смазывал старую винтовку. Чистил и смазывал. Смазывал и чистил. Пока не дошло до того, что мог собрать и разобрать мосинку с закрытыми глазами даже, наверное, под водой или будучи подвешенным кверху ногами. И все это только для того, чтоб старшие родичи взяли меня осенью на открытие охоты…

Однако одно дело знать устройство затвора, так сказать – на ощупь, и совсем другое – суметь изобразить его на бумаге. Да еще когда в голове один наглый и злой молодой человек обзывает косоруким быдлом и кривоглазым чухонцем.

– А вот это сужение, позвольте полюбопытствовать, зачем?

Откуда я, едрешкин корень, знаю? У трехлинейки патроны похожи на бутылочки и соответственно под эту хитрую форму выточен ствол. А почему?

– Чтобы патрон входил более плотно.

– Ага. Весьма и весьма… И где же, вы полагаете разместить отверстие, через которое эти… гм… патроны… стрелок должен будет вставлять в систему?

Еще через несколько минут директор попросил меня сделать паузу и вызвал к себе в кабинет еще нескольких преподавателей и мастеров. Асташева это забавляло все больше и больше. Он не уставал, с французским прононсом, приговаривать: «Наш Герман Густавович и не таких удивлял. Это вы его еще не знаете!»

После мосинки, уже в присутствии целого консилиума высокоученых механиков, попытался изобразить принцип пулемета. ПКМ на патронах с дымным порохом замолчал бы после десятка выстрелов. А вот «максим», очень может быть, что и нет.

Движущийся ствол, кулачок, система амортизации и проталкивания ленты. Лента? Пришлось рисовать ленту. Получилось даже лучше скользящего затвора. В институте, на стенах военной кафедры это любимое оружие Анки было разрисовано в мельчайших подробностях.

Что дальше? Револьвер? Но как бы ни морщил лоб, ничего совершеннее Адамса я в руках не держал. А вот Макаров… А чем пистолет хуже револьвера? Принялся рисовать… Тонкие серые грифельные линии… Потом – магазин и, после заинтересованных вопросов, пружину, выталкивающую патроны из магазина.

– Ну, знаете ли, ваше превосходительство! Весьма и весьма… Перспективное направление для опытов! И весьма для России полезное…

– Почту за честь передать эти детские каракули в руки мастеров. И если что доброе выйдет, готов принять образцы для испытаний. На китайской границе неспокойно.

– Ежели и после такого Опекунский совет… – начал было говорить какой-то плотный бородатый мужик с испачканными маслом и металлическими опилками руками. Но сразу замолчал под пронзительным взглядом директора.

– Простите великодушно, Герман Густавович, – после минуты раздумий осторожно выговорил Ершов. – Весьма и весьма соблазнительно было бы взяться за воплощение ваших замыслов. Однако…

Асташев чуточку вздернул лохматую бровь и прикоснулся указательным пальцем к большому. «Деньги» – выговаривали его безмолвные губы.

– Опыты с различными металлами могут стать весьма разорительными для вашего учебного заведения, – изо всех сил стараясь не засмеяться, перебил я Александра Степановича. – Мне бы не хотелось вводить вас в искушение… Потому готов взять на себя финансирование разработок. Больше того! Я предвижу самую наибольшую трудность в работе с этими механизмами, в их, так сказать, зарядах. Патроны! Прежде чем испытывать сии системы, не мешало бы создать станки для выдавливания медных гильз из листа…

К чести преподавательского состава училища, о взносе наличными никто и не заикнулся. Мне предложили составить письменное техническое задание и назавтра непременно явиться в Слободской дворец снова для подписания соглашений.

Чека Государственного банка на десять тысяч рублей ассигнациями показалось мастерам вполне достаточно для начала опытов. Мастерам, но не мне. Я настоял на том, чтоб в договор обязательно был внесен пункт о продолжении финансирования проекта, если уже выделенных денег окажется недостаточно.

Первые экземпляры оружия один из преподавателей должен был доставить в Томск уже через год. В ответ на мое недоверчивое покачивание головой, Ершов самодовольно заявил, что, дескать, нет в стране такого устройства, которое они не способны были бы изобрести и заставить работать за целый год. Его бы слова да Богу в уши. Я продолжал сомневаться, но никак это больше не проявлял.

Не хотелось из-за пустяков портить наметившиеся отношения с руководством этого замечательного заведения. Тем более что мы уже успели договориться о приеме на учебу сотни студентов из Сибири осенью следующего года. Естественно, на платной основе и с обязательным возвращением молодых специалистов в Сибирь. Причем я особо попросил, чтоб о моих посланцах, кто окажется способен к преподавательству, немедленно сообщали. Очень уж соблазнительной показалась идея открыть техническое училище у себя в Томске.

Верил ли я, что у обычных штатских мастеров и их учеников выйдет что-то путное? Трудно сказать. Хотел верить. «За слабо» и с помощью необъятной русской смекалки – может быть, что-то и получится. Ну а нет, так, быть может, найдется среди учеников какой-нибудь честолюбивый молодой человек, энтузиаст, который по-хорошему заболеет моими неряшливыми схемами и не сейчас, так потом, даже через пять, через десять лет создаст для русской армии самое лучшее на планете оружие. А деньги… Да черт с ними, с деньгами. Невелика потеря. Мне Цыбульский гораздо больше намоет…

На обратном пути Асташев прямо-таки лучился счастьем. И все как-то хитро на меня посматривал. Всем своим видом как бы сообщая – смотри, мол, каков я! В какое замечательное место привез! Чтоб ты без меня делал?

– Замечательный подарок вы, дорогой Иван Дмитриевич, мне сделали, – наконец не выдержал я. – Еще ни одного выстрела не сделавши, уже столько пользы он принес!

12. EIN GOTT, EIN RECHT, EINE WAHRHEIT

Помню усики. Тонкие такие, противные. Больше от этого железнодорожного жандарма в памяти не осталась ничего. Ни имени, ни звания. Видно, талант такой у человека или воплощение сущности – оставаться безымянным олицетворением досадной помехи на пути.

Однако, когда мы с Иваном Дмитриевичем вернулись в гостиницу, выяснилось, что этот усатый изволил гневаться. Ему, безмерно важному и незаменимому, пришлось ждать каких-то сибирских дикарей…

– Чего тебе… любезный? – ласково поинтересовался Асташев у раскрасневшегося от гнева жандарма.

«Любезному» очень нужно было узнать, с какой именно целью мы намереваемся попасть в столицу. Интересно, как часто он имеет возможность отказать просителю? Как много людей готово выложить четвертной за жестянку билета первого класса, только чтоб бесцельно побродить на пронизывающем ветру замерзшего у ледяного моря города?

– Я, милейший, домой еду, – глаза матерого золотопромышленника стали совсем уж добрыми. – Будучи домовладельцем санкт-петербургским, право имею. Особняк князя Хованского на Английской набережной…

А я, молча, протянул Высочайшее именное повеление. Пусть попробует возражать…

Он и не возражал. Записал что-то в блокнот и, даже не потрудившись попрощаться, ушел. Правда, уже часа через два вернулся. Причем, только мерзкие усики оставались прежними. В остальном же – совершенно иной человек. Исключительно радушный и предупредительный. Вот что с людьми телеграммы делают.

«Любезный Герман Густавович, – писал начальник Третьего отделения и шеф жандармов. – Долетели до меня радостные вести, что вы нашли возможность откликнуться на призыв нашего государя-императора. Смею надеяться, что вы непременно выберете время еще до Рождества воспользоваться моим приглашением. Николай Владимирович Мезенцев».

Весьма и весьма – как говорит директор Ершов! Учитывая, что государево повеление предписывает явиться к двадцать пятому декабря, а Мезенцев настаивает на встрече до этого – весьма и весьма интригующе! В столице разыгрывается какая-то очередная подковерная антреприза, и теперь все кому не лень станут пытаться перетянуть меня на свою сторону. Знать бы еще – из-за чего весь сыр-бор…

В общем, ждать обычную неделю не пришлось. Уже вечером следующего дня, сразу после заключения соглашения в ремесленном училище, мы отправились на Николаевский вокзал.

Те же вагоны – берлинеры. Паровозики немного другие. Более высокие и с забавными, прикрученными проволокой к железкам, тальниковыми вениками, подметающими рельсы перед тягачом. Зато дрова в тендере сложены аккуратно и даже связаны по нескольку штук.

В знакомом десятиместном купе тоже небольшие изменения. Центральной печки нет, зато присутствует ящик, куда проводник щипцами вставил несколько раскаленных до треска кирпичей.

И снова вяло проплывающие мимо перелески, сопящие и кряхтящие господа в соседних креслах, получасовые остановки для заправки паровоза водой и погрузки дров, когда можно было прогуляться по перрону, размять ноги. Двадцать два часа. Почти все время ночь. И непроглядная тьма – ни единого огонька за окнами. Кривые, безумно скачущие скоморохи теней от тусклой лампы под потолком.

Почти сутки испытания характера и силы воли. Ибо в Бологом я едва удержался от того, чтоб не рвануть обратно, в Сибирь. Подальше от царской благодарности и придворных интриг. От коварных жандармов и злокозненных принцев. Герману спасибо! Удержал. Объяснил, что если поверну сейчас назад, то должности, может быть, и не лишусь, но о сколько-нибудь серьезных проектах можно будет точно забыть. Без определенного статуса, без веса в окружении самодержца – сожрут. Как клопа задавят, еще и носы наморщат от вони. Ха! А вы думали – я без боя сдамся? Хоть пахнуть на последок…

Спать не мог и сильно завидовал тем, кто спокойно сопел в глубоких креслах. Так и этак вертелся, то так, то иначе ноги перекладывал. Нет. Неудобно. И мыслей слишком много в голове. Вымотался только. Ничего умного все равно не придумалось.

Восемнадцатого декабря, традиционно в пост, в четыре часа пополудни, мы наконец вышли на перрон Николаевского вокзала в Санкт-Петербурге. И как только кондукторы убедились, что все пассажиры покинули вагоны, паровоз с грохотом стронул состав и уволок в сторону депо. А мне этот металлический лязг показался звуком захлопнувшейся за спиной дверцы клетки. Причудливо украшена она атлантами в стиле ампир или устремленными в небо классическими колоннами – не важно. От внешнего лоска столица Империи не теряла внутренней сути – гигантской банки, переполненной ядовитыми скорпионами и пауками.

Асташев настоял, чтоб я все-таки потрудился записать его петербургский адрес, и отбыл на извозчике, которых у вокзала было более чем достаточно. Золотопромышленник намеревался еще до вечера успеть навестить офицерские квартиры Лейб-гвардии конного полка, где служил его сын – Вениамин. Это в принципе не далеко от дома генерала Лерхе – по другую сторону Фонтанки и ближе к Невскому проспекту.

Пришлось нанимать две коляски. В одну все не входили, да и невместно мне, действительному статскому советнику и томскому губернатору передвигаться по родному для Герочки городу в переполненном слугами и охраной экипаже.

По Невскому, или как немедленно поправил Герман – Большому Невскому, до Аничкова моста с четырьмя коняжками. И непременная полицейская будка – кто-то должен был постоянно отгонять любопытных мальчишек от статуй. Слишком часто в толпе возрождался слух, что аничковых коней снова поменяли на гипсовые, а настоящих царь опять кому-то подарил…

Дворец князей Белозерских с полуголыми греческими мужиками, поддерживающими фризы, мост и поворот к комплексу зданий Кабинета Его Императорского величества. Сквозь парадные ворота виднеется Аничков дворец, подаренный Александром Вторым старшему сыну, Николаю.

Старый кабинет, Новый – в одном из тысяч помещений которого уместилось и Третье отделение, каретные сараи и дальше, до самого Чернышева моста, стройный ряд практически однообразных зданий – купеческие особняки и доходные дома. Зато уже на Чернышевой площади сразу два гигантских монолита – Министерство просвещения и то, что окнами на Фонтанку – родное МВД.

И снова доходные дома. Один из первых в Санкт-Петербурге – с металлическими пролетами – Семеновский мост. Дома Евментьева, Яковлева, Юсупова, Лебедева и, наконец, особняк генерала Лерхе.

Суета разгрузки багажа и расчетов с лихачами. Узкий и длинный, как гроб, внутренний двор. Слуги, наскоро знакомившиеся с моими спутниками и подхватившиеся помогать тащить сундуки и чемоданы. Ликующий, вернувшийся в отчий дом Герман и растерянный, впервые в новой жизни оказавшийся в таком странном положении – я.

Отец. Я попробовал на вкус полузабытое слово и счел его подходящим этому, неожиданно невысокому, щуплому старому господину с седыми бакенбардами и нестираемой годами военной выправкой. Нужно было заставить себя… Привыкнуть, смириться и принять незнакомого в сущности человека. Научиться называть его родителем. И относиться к нему как к отцу – строгому, по моему мнению – так даже излишне, но, несомненно, любящему и болеющему за детей.

На счастье, Густав Васильевич не был любителем сантиментов. Даже не обнял. Прикоснулся легонько к локтю, и тут же – руки по швам, подбородок вверх.

– Твои комнаты готовы, – по-немецки даже слова любви и заботы звучат как армейские команды. – Жаль, что ты не привез с собой Гинтара. Хороших слуг все труднее стало сыскать.

Я понимаю, Герочка. Он такой, каков есть, и не стоит его оправдывать. В конце концов, ему удалось в этом изнеженном благами гадюшнике вырастить сыновей людьми.

Поздний обед не впечатлил. Хотя лютеране и не придерживаются православных постов, но в Томске я и в такое время куда вкуснее и обильнее трапезничал. Благо на комоде в прихожей дожидается приглашение в дом Мезенцева на ужин…

Вместо обмена новостями – разбор бухгалтерских книг. Мы с Герочкой оказались богаче еще на сто тысяч с хвостиком, но после полумиллиона, такие деньги уже не воспринимаются большими. Неприятная новость – ни в Англии, ни в Пруссии не удалось получить патенты на взрывчатку. И там и там требовали описания технологии получения и результаты испытаний, а нанятые отцом стряпчие не смогли ответить ни на один заданный вопрос. Ну да и Бог с ними. Не больно-то и охота было. Наверно, и не стоило дергаться. Получим патент на зипетрил. Хотя бы для того, чтоб заклятые друзья не смели его производить.

С помощью отцовского друга, Ивана Давидовича Якобсона, удалось получить подряд на снабжение новыми видами канцтоваров Военного министерства. Это практически гарантировало, что в Адмиралтействе наших скоросшивателей в обозримом будущем не будет. Соперничество за бюджет идет даже в мелочах. Пробную партию, так сказать – в рекламных целях, отвезли в Кабинет и Министерство имуществ. Есть определенные признаки, что и оттуда вскоре последуют заказы.

Лицензии продавать отец не стал, хотя даже нашлась пара желающих отвалить за право производства до двухсот тысяч. Вместо этого Лерхе-старший арендовал более крупное здание, купил оборудование для варки бумаги и картона и нанял почти две сотни мастеровых дополнительно. Есть идеи вывезти специально оформленные и тщательно сделанные образцы на ближайшую Всемирную выставку. Это не скоро – в 1867 году, в Париже.

Не помню уже, с чего Густав Васильевич стал рассказывать об ожидающемся вскоре приезде датской принцессы Дагмар – официальной невесты цесаревича. А вот то, к чему пришел, повергло меня в… Ну, шокировало – точно.

– Как ты прекрасно осведомлен, Герман, генерал-кригкомиссар Якобсон явился на русскую службу из Дании. Будучи приверженцем старых обычаев, он обучал датскому языку и своих домочадцев. При дворе Ее величества Марии Александровны полагают, что в свите принцессы Дагмар должны быть девушки, способные поддержать беседу на родном для будущей императрицы языке. Надежда Ивановна Якобсон и в силу своего положения, и по годам признана годной. В связи с чем мы с Иваном Давидовичем пришли к согласию, что ты женишься на его дочери. Потрудись до своего отъезда выбрать время на обязательные по такому случаю визиты.

– Но… – только и успел пискнуть я, как получил целую лекцию о… о, едрешкин корень, международном положении – иначе и не скажешь.

Оказалось, что этот союз, кроме сговора двух друзей, активно приветствовался еще и лидером так называемой «немецкой» партии в России, принцем Ольденбургским. И все было куда сложнее, чем могло показаться.

Не одного меня настораживало увлечение наследника престола русской стариной. Не только моя Василина накапливала в специальном ящичке бюро проскальзывающие в публицистике высказывания Никсы и его воспитателей – Победоносцева и графа Строганова. Сильные мира сего не любили сюрпризов и желали сохранить свое положение и после смены имени самодержца Российского. И не всем из этих самых сильных, повезло родиться с русской фамилией.

Но, что еще хуже, некоторые имели и вовсе немецкие имена, что после поражения Дании от армии Австро-Прусского союза могло привести к большим неприятностям. Будет ли способна жена будущего императора отличать пруссаков от прибалтов? И станет ли прислушиваться к ее советам, к ее мнению молодой цесаревич? Как говорится, в ночной тиши песня кукушки звучит особенно громко! Тем более что, как говорят в Гессене: Mann und Weib sind ein Leib, то есть муж и жена – одна плоть.

Приближенным ко двору «иноземцам» требовалось нечто, способное умерить ненависть датчанки ко всему германскому, и тут как нельзя лучше подвернулся я. Спаситель Николая от неминуемой смерти, по сути, поводырь Дагмары к императорскому венцу. А брак с фрейлиной одного с принцессой происхождения непременно усилит эффект. Продемонстрирует, что «русские» немцы неповинны в унижении ее Родины, а как раз напротив – преданно служат Семье.

– И, Герман! Не смей возражать! – подвел итог глава семьи Лерхе. – Твоя глупая неуступчивость может сильно ударить по нашему покровителю. Особенно, когда станет известно, что Петр Георгиевич ведет переговоры с прусскими посланцами об отказе в претензиях на титул великого герцога Лауэнбургского. И хотя, в силу старшинства в Голштейн-Зонденбургской Глюксбургской ветви Ольденбургов, он имеет право не ставить родственников в известность касательно своих планов в распоряжении собственными землями, скандал может возникнуть нешуточный…

Вскоре я совершенно запутался в хитросплетениях этих трудно выговариваемых северогерманских фамилий, степени их родства и отношений к Датскому королевскому Дому. Да, по большому счету, и не пытался разобраться. Какая разница, кто кому что должен или кто на что имеет право, если и принц Ольденбургский и принцесса Дагмара в итоге окажутся на берегах Невы, за тридевять земель от спорных территорий. А я, как только станет возможно, вернусь в свою любимую Тмутаракань. Герин отец намерен меня женить? Так, тем лучше! Отец нареченной вроде как главный завхоз Военного министерства, и родством с таким человеком грех разбрасываться. И, насколько мой мозговой партизан мог припомнить, Наденька Якобсон достаточно мила, чтоб я не почувствовал к ней отвращение.

В общем, проявил покорность и согласился. И немедленно был за это вознагражден. Старый доктор права и генерал знал об эффективности комплекса из кнута и пряника.

– Иван Давидович в приданое отдает свою долю в товариществе с господином статским советником Асташевым. Это четыре золотоносных прииска на Золотом Китате в Томской губернии, если ты не знаешь, – заявил Густав Васильевич, пряча довольную ухмылку в усы. – И у его высочества тоже будет к тебе предложение. Эдуард сообщал, ты осведомлялся о стремящихся к переселению в твою Сибирь. К Петру Георгиевичу же взывают о помощи датские беженцы из Гольштинии. Дания – маленькая страна и не готова принять двадцать тысяч душ. Его Императорское величество уже дозволил датчанам переселиться в Россию. Принц предложит тебе заняться размещением этих людей. Будь к этому готов…

Вот это действительно был замечательный подарок! Куда лучше золотоносных участков в Мариинской тайге. Хотя и возможность на законных основаниях устроить ревизию конторских книг уважаемого Ивана Дмитриевича – тоже дорогого стоила.

До назначенного у Мезенцева ужина оставалось еще часа три, которые я попросту проспал. Наплевав на обустройство своих людей, на необходимость разбора вещей и на ностальгическое бухтение Геры. Рухнул на узкую кровать и мгновенно вырубился, легким движением слипающихся век отмахнувшись от горы новой информации, которая на меня свалилась.

Проспал бы и больше – все-таки дорога здорово меня вымотала, но пришел неумолимый Апанас – разбудил. Белорус плохо себе представлял, кто такой этот Мезенцев и почему, едва заходила о нем речь, люди невольно говорили тише. Зато отлично умел пользоваться часами. И раз велено было будить в такое-то время, значит, будет исполнено.

До большого углового дома на Моховой, в которой снимал квартиры генерал-лейтенант, было не далеко. Петербург вообще оказался куда скромнее в размерах, чем в мое время. Раза этак в три. По большому счету, в полуверсте к юго-востоку от Николаевского вокзала собственно город уже кончался. Широкие улицы и бульвары создавали обманчивое впечатление, а на самом деле население сейчас едва ли больше полумиллиона человек, существенная часть из которых – солдаты и офицеры гвардейских полков, и государственные служащие.

Дворцы, доходные дома один другого чуднее, казенные здания, мосты и замерзшие каналы. А амбары, склады и невзрачные домики – бараки в предместьях – это уже и не столица.

Николай Владимирович, удивительно похожий на отрастившего усы побогаче Чапая – актера Бориса Бабочкина, будучи убежденным холостяком, жил в съемной квартире один. И, судя по обстановке, не слишком утруждал себя созданием уюта. Какая-то собранная бессистемно мебель, никаких растений, пыльные гардины на окнах. Легкий беспорядок, почитаемый одинокими мужчинами за верх аккуратности.

Даже ужин, на который я вообще-то и был приглашен, шеф жандармов заказал в ресторане. Причем вместе с прислугой. От того за столом ни о каких серьезных разговорах и речи не могло быть.

Что не могло меня не радовать – появилась возможность отдать должное прекрасно приготовленным деликатесам. Приятно было отведать вкуснятины после месяца гоньбы по тракту, московского кокоревского «фастфуда» и отцовой скаредности. И хотя уже начался Рождественский пост, повар мне незнакомого ресторана расстарался на телячьи бефстроганы в венгерском кисло-томатном соусе и какие-то маленькие птички, запеченные в белковой глазури. Несколько бокалов вина, лично подобранного хозяином дома, выгодно подчеркнули оттенки вкуса прекрасных блюд.

В санкт-петербургских домах модно стало курить. На улице за подожженную папироску можно было и аресту подвергнуться, но в домах, в подражание императору – дымили вовсю. Когда официанты собрали приборы со стола и ушли, Мезенцев предложил под кофе коробку с тремя видами папирос – обычными толстыми, тоненькими, с ватными шариками в длинных мундштуках и короткими, с мизерным количеством табака – театральными. Их так и называли – папиросы «антракт».

Впрочем, Гера не успел пристраститься к этой разрушительной привычке, в чем я целиком и полностью его поддерживал. Так что пришлось главе политической разведки страны травить себя никотином в одиночестве.

– О кальяне я как-то не подумал, – неожиданно обаятельно улыбнулся жандарм. – Государь, знаете ли, по утрам любит… За ширмами сидя…

Тонкий намек, понятный только для человека, хорошо знакомого с придворной жизнью. Далеко не каждый мог попасть на ежедневный ритуал, когда царь, сидя за ширмами на горшке, пыхал кальяном и общался с гостями. Сам факт присутствия уже сообщал окружающим особое к приглашенному расположение страдающего запорами самодержца.

– Государю, как заядлому курильщику, должно быть трудно долго обходиться без табаку, – понимающе кивнул я. – Какой он предпочитает? Вирджинский? Турецкий?

– Сейчас – из Америки. Мне говорили, в южных округах вашей губернии выращивают неплохие сорта?!

Плавный переход к серьезным вопросам. С виду – простое любопытство, на самом деле – предложение обсудить весьма важные темы. Он ведь не сказал – на Алтае, а именно – в вашей губернии. Значит, наверняка намерен как-то затронуть мои взаимоотношения с горными начальниками.

Так я только за! И давно прошли те времена, когда подобные беседы вызывали у меня чувство, будто я на тонком льду или играю в футбол на минном поле. Теперь, прожив полторы жизни в окружении настоящих зубров интриг и мастеров недосказанности, и сам так могу.

– Я не слишком хорошо в этом разбираюсь, Николай Владимирович. О том, что происходит в Алтайском горном округе, мне многое известно, но далеко не все. Я же, в конце концов, гражданский чиновник, а не горный инженер.

– Вы тоже считаете порочной практику разделять горные области от гражданских?

Тоже? А кто еще? Фрезе? Скорее всего! Со дня образования Томской губернии губернатором был горный чин. И только с меня, с Германа, эти две должности разделили. Представляю, как бесится барнаульский начальник!

– Что вы, что вы! Разве могут быть порочны рескрипты нашего государя-императора? Я полагаю, лишь, что на Алтае больше не осталось того горного богатства, чтоб потребно было содержать столько выученных инженеров. К чему учить юношей горным премудростям в институтах, коли они после недоимки с крестьян собирают? С этим и обычный писарь справиться в силах… У нас еще половина страны геологического молотка не видала… А ведь еще и Аляска!

– Что Аляска? – как-то слишком нервно среагировал генерал.

– Мне доносили, в Русской Америке имеются богатейшие запасы золота. Вот и подумалось, что молодым выпускникам Горного института…

– Ах, оставьте, Герман Густавович. Никакое золото не окупит хотя бы и доставку рудознатцев через два океана. А ведь потребуется еще и охрану от туземцев, и припасы… Давайте уже оставим горные дела Горному департаменту. Хотя…

– Хотя?

– О ваших стычках с господином Фрезе донеслось и в столицу, тем не менее, вы каким-то образом сумели добиться его согласия на выделение южных районов горной области в гражданское правление. Прежде, даже несмотря на мой рапорт государю, в ведомстве господина Валуева весьма скептически относились к этому прожекту. Теперь же дело практически решенное. Вы ведь об этом хотели меня спросить?

– Рад, что не ошибся в вас, Николай Владимирович. Приятно сотрудничать с человеком, стремящимся выполнить данное однажды обещание.

– Ну-ну, Герман Густавович. Не нужно меня обижать. Я ведь из армейских и еще не забыл, что такое честь… А вот вы, господин Лерхе, для меня все еще загадка. Каюсь, я совершенно непотребным образом воспользовался вашими сведениями, но вот откуда во тьме Сибири могли узнать вы о нездоровье Николая Александровича? Чем больше об этом размышляю, тем больше поражаюсь.

– Принц…

– Ну что вы, право слово, Герман Густавович, за дурня-то меня держите?! Простите великодушно. Какой к дьяволу, прости Господи, принц? Мне ведь прекрасно известно, что вами отправлено четыре послания. Князю, великой княжне, графу Строганову и профессору Победоносцеву. И пока Елена Павловна не посетила дворец Ольденбургских, принц о вашей интриге и не подозревал. Это теперь он…

Мезенцев изобразил растопыренными пальцами хвост павлина.

– Государю известно о ваших сомнениях? – строго, будто шеф жандармов обязан был дать отчет, спросил я.

Он замер, пристально на меня глядя. До сих пор Мезенцев разговаривал со мной с позиции некоторого превосходства. Он был всего лет на шесть или семь меня старше, однако близость к трону давала новому начальнику Третьего отделения существенные преимущества. Теперь же ему потребовалось несколько минут, чтоб догадаться о причинах моей самоуверенности.

– Насколько мне ведомо – нет, – наконец четко выговорил он. И в процессе произнесения этой простой, в общем-то, фразы успело измениться очень многое. И я не о выпрямившейся спине генерала и положении рук. Сделав какие-то выводы…

Хотя, кого я обманываю! Результаты раздумий только что на лбу жандарма крупными буквами не проявились. Это ведь столица! Санкт-Петербург. Здесь если ты не воешь с волками, сразу оказываешься среди овец. А топтаться в стаде бравый генерал явно не желал.

По логике столичных интриганов, я мог себе позволить требовательный тон даже в неформальной беседе с влиятельным чином тайной службы лишь в одном случае – если за моей спиной имеется покровитель, куда выше статусом, чем шеф жандармов. Теперь Николай Владимирович затевал тонкую, по его мнению, игру. Приоткрывая часть недоступной для меня информации, пытался вычислить игрока, для которого я был всего лишь проходной пешкой. Очень часто вопросы более значимы, чем ответы…

Знал бы он, что в покерных партиях я больше всего люблю блеф.

– Очень хорошо, – похвалил я Мезенцева. – Был бы признателен, если так все и останется. Нас вполне устроило создавшееся положение…

– Нас?

– Простите. Оговорился. Меня. Конечно же – меня. Поверьте, я совершенно не имел намерения выставлять себя напоказ. Передать лавры спасителя цесаревича вам с Петром Георгиевичем было бы лучшим исходом.

– Тем не менее, вас будут спрашивать.

– Пусть, – легонько улыбнулся я. Нужно приучать себя к тому, что в политике, в отличие от покера, мимика только приветствуется. – Я ведь всегда могу сослаться на вас. Расследование заговоров такого уровня не терпит досужего любопытства, не так ли?

– Это только, если не знать, что никакого заговора нет. Не так ли?

– Конечно, – улыбка чуть шире. – Вам разве не любопытно взглянуть на этих необычайно осведомленных господ? Знающих, что ЭТОГО заговора нет…

– О! Похоже, вы все продумали, – генерал особенно выделил слово «вы», намекая на моего покровителя. – Отправка эмиссара в лице великой княгини в Штутгарт – тонкий ход. Я, со своим кавалерийским налетом, был только резервным вариантом. Но тут уж вы должны меня понять – я не мог поступить иначе.

– Как и я! И ведь мы с вами, Николай Владимирович, добились своего. Его Императорское высочество жив и пребывает под неусыпным присмотром опытных врачей. Вы получили давно заслуженное признание государя. А я полагаю приобрести внимание общества к моей губернии. Я там затеял большие перемены…

– Да уж, – встопорщил чапаевские усы в улыбке жандарм. – Тут вы правы. Внимания вы получите чрезмерно. Не опасаетесь, что вас теперь начнут разрывать на части родители юных дев? После представления государю на Рождественском балу вас сразу зачтут в завидные женихи. Вкупе к молодости, происхождению и богатству… Полмиллиона? Я не ошибаюсь?

Какие к дьяволу сводники?! Я боялся до дрожи, что меня станут тягать в разные стороны политические группировки и партии! Потенциальным тещам я еще как-то могу противостоять, а вот матерым ловкачам и интриганам – не уверен. Тот же барон Фалькерзам в Барнауле продемонстрировал практически мне недоступный уровень. А ведь он всего-навсего – середнячок.

– Немного больше. Я бы сказал – тысяч шестьсот. Но для моих прожектов это ничтожно мало. Что касается жениховства… Батюшка, генерал фон Лерхе, намерен женить меня на Надежде Ивановне Якобсон. Так что матримониальных посягательств я не боюсь. А ото всех остальных…

Я взглянул прямо в глаза генерал-лейтенанта.

– Попрошу вас меня оградить. Это ведь не слишком… – я покрутил рукой в воздухе, будто бы подбирая нужное слово. «Нагло» – говорить не хотелось.

– Не слишком, Герман Густавович. Не слишком. Валите всех слишком хитрых на меня. Действительно будет чрезвычайно любопытно познакомиться с излишне осведомленными господами. – Веки Мезенцева едва дрогнули. «Стрит, как минимум» – подумал я и сам себе мысленно подмигнул. Герман хихикнул. – Однако вы должны, хотя бы ради сохранения своей тайны, указать людей, на кого мне не стоит обращать внимание.

Детская уловка. Стрит оказался парой. Теперь должен был приоткрыть карты я. Даже несмотря на то, что Господь не сподобился их мне раздать.

– Кроме нас с вами, Николай Владимирович, это еще и великий князь Николай Александрович. Не правда ли? Уж кого как не его трудно заподозрить в заговоре против самого себя.

Мезенцев, не совладав с реакциями своего же тела, отшатнулся. И, словно за палочку-выручалочку, схватился за новую папиросину. Идеальный для курильщика способ получить время на раздумья.

– А ведь верно, Герман Густавович, – обозначив поклон, как равному по положению, наконец, нерешительно выговорил генерал. – Кого-кого, ну уж точно не его… А я-то все гадал, почему мне показалось, будто он вздохнул с облегчением… Тогда, в Штутгарте.

Я пожал плечами. Меня там не было. Вообще с трудом себе представлял – в каком месте будущей Германии располагается этот город.

– Вы намерены встретиться с цесаревичем до Рождественского бала?

– Сочту за честь, но это не мне решать. Полагаюсь на доброту Елены Павловны. Послезавтра четверг, и ежели она изволит пригласить…

– Даже не сомневайтесь. Завтра же, слышите? Завтра же утром шлите посыльного в Михайловский замок. Великая княгиня – потрясающая женщина! И проявляет к вам искреннее участие.

– Она пользуется безмерным моим уважением, – согласился я. – Однако же долг благодарности за многолетнее расположение к моей семье зовет во дворец Ольденбургских.

– О да, – понимающе кивнул Мезенцев. – Петр Георгиевич сейчас популярен как никогда. В его приемной не протолкнуться от господ, поспешивших засвидетельствовать свое глубочайшее почтение. Но для вас, Герман Густавович, думаю, принц непременно выкроит минуту другую.

– Смею надеяться.

Как же в столицах всегда трудно. Что давным-давно в Москве, через полторы сотни лет вперед, что теперь в Санкт-Петербурге. Думаешь одно, говоришь другое, подразумеваешь и вовсе третье. Нельзя разве попросту спросить, мол, как с эмиссаром своим рассчитываться будешь? Я б честно ответил, что постараюсь вернуть Елене Павловне расположение царской семьи, всячески выпячивая ее роль в этом предприятии. О чем намерен и с Ольденбургским поговорить.

И даже предмет для торга у меня уже есть. По большому счету, Александр II, позволив датчанам селиться в России, обрек их на полуголодное существование. Свободные земли к западу от Урала кончились еще во времена графа Потемкина. Только Сибирь могла как-то решить эту беду, и я ни в коем случае не отказываюсь приютить беженцев. Но ведь принц получит за это деньги, а я не прошу ни копейки из них.

Впрочем, на будущий день, двадцать третьего декабря 1864 года, ожидая, вместе с полусотней других, выхода принца в его обширной приемной во дворце на Миллионной, я о датских переселенцах не думал.

Сначала, будучи полностью раздавленным великолепием внутреннего убранства. Нет, в той жизни я, конечно же, бывал в Кремле и Эрмитаже, а Герман и в этом доме. Только чужая память – одно, а собственное впечатление – нечто совершенно иное! Но Кремль – это резиденция глав государства и не принадлежит президенту лично. А Эрмитаж, в конце концов – просто гигантский музей, и воспринимать его как место жительства мозг отказывался. Здесь же своими глазами видел жилой дворец, подаренный Российским Самодержцем своему дяде. Подаренный, едрешкин корень! Дворец! Здоровенный домина, стоимостью, как минимум, в три металлургических комбината!

Потом, доложившись секретарю – отцовскому брату Карлу Васильевичу Лерхе – и получив заверения, что принц непременно меня примет, и устроившись на мягком стуле, успокоился. Перестал пытаться оценить стоимость картин и позолоты с потолочной лепнины. Стал аккуратно разглядывать незнакомых господ, вместе со мной дожидавшихся выхода друга и кузена государя. И скоро мысли плавно перетекли на цесаревича и мое участие в его судьбе.

Я нисколько не сомневался, что намеки на будто бы организовавшего спасение самого себя Никсу вряд ли дойдут до ушей царя. Не тот Мезенцев человек, чтоб ссориться с наследником престола. А вот попробовать как-нибудь подкатиться к цесаревичу Николай Владимирович может. Причем, скорее всего и сделает это, хотя бы уже потому, что считает того начинающим политическим игроком. И сто процентов, станет расписывать – какой он весь из себя молодец, что помогает «хорошо знакомому Его Императорскому высочеству человеку».

Представляю, как Никса удивится! Я бы – точно удивился.

Но не думаю, что это мне чем-то грозит. Во-первых, кто я такой? Да, практически – никто! Младший сын средней руки чиновника в отставке, гражданский администратор из дикой Сибири. Не представляющий собой ни чего-то опасного, ни что-либо полезного. Для высшего света даже как-то неприлично возиться с такими…

А во-вторых, я все-таки вроде как спас цесаревичу жизнь. На месте спасенного, я и не такое готов был бы спасителю простить…

Да, великий князь Николай Александрович может счесть меня очередным выскочкой, и это сильно повредит продвижению моих проектов. Но, с другой стороны, пока на престоле Александр II, а не Николай II. И сейчас еще гораздо важнее отношение ко мне царя, а не его старшего сына.

Будет гораздо хуже, если Мезенцев вычислит, что Николай Александрович не в теме. Шеф жандармов может почувствовать себя обманутым и обидится. И наделать много-много глупостей, способных сильно испортить жизнь. Нашепчет еще чего-нибудь этакого туземным банкирам, и я лбом буду в стену биться, а денег на железную дорогу так и не смогу собрать. Но и тут есть выход. Достаточно встретиться с наследником до того, как его внимания начнет домогаться начальник Третьего отделения.

И тут мне снова должна помочь великая княгиня Елена Павловна. Сейчас, спустя три года с начала Великих Реформ, активно ею поддержанных, многочисленных крестьянских волнений и польского бунта, симпатии Александра Освободителя снова обернулись в сторону консерваторов. Идейные вдохновители отмены крепостной повинности оказались в негласной опале. И участие вдовствующей княгини в спасении Никсы могло сильно изменить политические предпочтения государя. А если еще я правильно сыграю свою роль…

– Великий герцог Лауэнбургский, принц Ольденбургский, Его Императорское высочество Петр Георгиевич! – радостно вскричал мажордом и хряснул раззолоченной палкой о бесценный паркет так, что я со стула аж подпрыгнул. И поспешил встать в один строй с другими вышитыми мундирами.

Он вышел из кабинета. Высокий, худой, плешивый и лобастый. Стремительный. Я легко мог представить его в ботфортах и кафтане времен Петра где-нибудь на бастионе, среди пушечных залпов и яростных криков, повелевающего батальонами инфантерии. Если не знать о том, что так-то этот человек мягок и добр. И муху не способен огорчить.

Дядя подал принцу лист, куда вписывал имена собравшихся в приемной господ. У дяди каллиграфический почерк – не дай бог, принц прочитает чей-то титул неверно – скандал на всю столицу будет!

Ольденбургский пробежал глазами список и тут же отдал Карлу Васильевичу какие-то распоряжения. Тот поспешно скрылся за высокими дверьми. Впрочем, вернулся он тоже стремительно – пауза не успела стать тягостной, и в руках у него был самый настоящий меч!

Близость к трону Великой Империи – волшебная штука. У Петра Ольденбургского не было ни должности, ни особых капиталов – кое у кого из присутствующих в приемной денег в разы больше. Но выстроившиеся вдоль комнаты господа так и простояли все это время, склонив головы в поклоне. Словно встречали правителя реального государства, а не беглого герцога, претендующего чуть ли не на всю северную часть Германии. И все только потому, что этот человек имел право являться ко двору без приглашения и называть Самодержца всероссийского кузеном.

– Герман Густавович Лерхе, – мне показалось, почти крикнул дядя Карл. – Подойдите.

Ноги дрожали. Я не испытывал никакого уважения к «покровителю», но происходящее так сильно выбивалось из обыденности, что просто не знал, как себя следует вести. И это нервировало.

– На колени, мой друг, – неожиданно высоким, чуть ли не женским голосом, с пафосом воскликнул принц и выдернул клинок из ножен.

Я обязательно шмякнулся бы на затоптанный паркет, испачкав обе штанины, благо Герочка вовремя подсказал, что достаточно будет и половины испорченных брюк.

– Сей достойный господин, не являясь нашим родственником или вассалом, – продолжал вещать Ольденбургский, положив изъеденное ржавчиной и временем тяжелое лезвие мне на плечо, – тем не менее, проявил завидную отвагу и настойчивость в выполнении данного мной поручения…

Пятидесятилетний принц с тронутыми сединой, реденькими, обвисшими над губами усами, лохматыми, как у дворового тузика, бровями и реденькой, скрывающей затылочную плешь шевелюрой, вблизи оказался больше похожим на затюканного бухгалтера. Грустными, еврейскими глазами смотрел он прямо на меня, дожидаясь реакции.

Именно тогда, в тот миг, я еще мог возразить. Встать, скинуть с плеча железяку, сказать что-нибудь дерзкое. Попытаться сыграть свою игру. Мог. Но не стал. Не испугался, нет. Не успел сообразить. Совладать со сведенными от напряжения членами. Да и… Да и страшно было до жути. До сухости и металлического привкуса во рту.

– Не побоялся мстительности врагов нашего Отечества, – дождавшись моего кивка, продолжил Петр Георгиевич. – Приложил усилия, дабы подлый заговор против нашего возлюбленного родственника был раскрыт, и Его Императорское высочество, цесаревич Николай, великая надежда России, остался в живых!

Расшитые мундиры заколыхались, зазвенели ордена на обтянутых дорогим сукном животах. По приемной прокатилась волна шепотков. Принц опережал государя, делая раскрытый «заговор» достоянием общества до того, как это сделает царь. И хотя в столице это давно уже не было новостью. Но одно дело шептаться по углам, другое – услышать прилюдно из уст члена императорской семьи. И теперь придворным лизоблюдам нужно было отгадать – что это? Какая-то интрига, связанная с недавно окончившейся Австро-Прусско-Датской войной и разделом Шлезвиг-Гольфштинии, или действо согласовано с Престолом и является частью, началом череды чего-то большего?

– Данной мне Господом нашим властью посвящаю вас, Герман Лерхе, в рыцари ордена Ольденбургского и дарую Командорский крест «За Заслуги»! Встаньте, рыцарь. Встаньте сюда, рядом со мной, брат! И помните древний девиз нашего ордена: «Ein Gott, Ein Recht, Eine Wahrheit». Один Бог! Одно Право! Единая Справедливость!

Один Бог? Ты, напыщенная, самовлюбленная сволочь, даже не представляешь насколько ты прав! И надеюсь, то место, откуда мне удалось сбежать, поглотит тебя навсегда! И именно этот момент, миг, когда украл чужое, присвоил сделанное другими, ты станешь вспоминать снова и снова. Миллионы, миллиарды лет!

Одно право? Право сильного раздавить слабого? Воспользоваться и отбросить, как ненужную тряпку? В стране, где истинную правду о праве лучше прочих знают брошенные на голодную смерть рабочие ненужного завода?

Справедливость?! Что тебе известно о справедливости?

Но я молчал. Сжал зубы и улыбался.

Потому что для Германа – для меня единственной родной в этом мире души – эта серебряная висюлька была величайшей честью. Давил в себе клокотавшую ярость, потому что десятки тысяч законопослушных и работящих беженцев из Европы были необходимы моей Сибири. Улыбался, потому что был бессилен против системы, против этого блеклого, несмотря на пышный мундир, сияющий бриллиантами высших орденов моей страны, иностранца.

Будь ты проклят, принц, торгующий землей предков! Будь ты проклят и помоги мне сделать мою Родину сильнее!

Столица для поводыря

Огромное спасибо сударыне Александре Андреевой и господам Алексею Герасимову (Сэй Алек), Сергею Гончаруку и Владимиру Цапову за неоценимые советы и помощь в поиске информации.

Столица праздновала, как в последний раз. Что в мое, прежнее время, полторы сотни лет вперед, что теперь, в 1865 году. Город другой, а традиции совершенно те же самые. Город, мнивший себя всей страной, взорвался безумными святочными сатурналиями. Усыпанный конфетти, до тошноты обожравшийся сладостей, ярко расцвеченный елочными свечками – во тьме умиротворенной Империи.

Заботы и нужды, доносы и прошения волевой рукой генерал-губернатора оказались задвинуты подальше. За Обводной канал, в Россию. Санкт-Петербург вспыхнул газовой иллюминацией, яркими флагами и блестками. В центральной части, внутри полицейских кордонов, присутственные места покрылись еловыми венками. Дальше, это новомодное, «немецкое» украшение пока не проникало. Во избежание недоразумений, так сказать. Потому как темные крестьяне продолжали считать елку знаком питейного заведения.

На Невском конным экипажам приходилось пробираться среди толп празднично наряженной публики. В основном – штатской. Город негласно делился на пристойную высшей аристократии и офицерству часть и всю прочую. Такую, как главный проспект, при всей своей показной роскоши и помпезности, остающийся сосредоточением многочисленных лавок и магазинов. То есть чем-то торговым, плутоватым и продажным. А ночами еще и опасным. Прилично одетого господина легко могли ограбить. И уж точно – задергают неприличными предложениями тысячи проституток.

Зато в приличных, вроде невской набережной, местах святочный разгул достигал истинно римских пределов. Лучшие дома держали двери открытыми, и на бесчисленные балы являлись запросто, без приглашений. Упившихся до помутнения рассудка гостей укладывали на коврах и кушетках…

В Английском клубе старики обсуждали молодежь и сетовали о минувших временах Порядка. Ностальгировали по эпохе Владыки – Николая I. В Немецком, в павильонах Измайловского парка, другие седовласые господа пили пиво и хвалились крупными пакетами долей в акционерных обществах. Те, что не успели обвешаться орденами и обзавестись чинами при прошлом императоре.

Молодые и те, кто к ним себя причислял, предавались веселью бездумно, без политической подоплеки. В Михайловском парке кадеты палили из ледяных пушек вырезанными изо льда ядрами и помогали институткам забраться по узким лестницам на самый верх высоченной ледяной горки. В Летнем пьяные до белых глаз конногвардейцы отобрали у цыган медведя и заставляли прохожих пить со зверем на брудершафт.

По Петровской площади кругами катались многоместные тройки с бубенцами, и «золотая молодежь» перебрасывалась шутками и тостами. Шампанским забрызгали помнящие кровь декабристов камни брусчатки. Бронзовый Петр звал куда-то вдаль, вперед, к одному ему известной цели. Его не слышали и не слушали. Всем было не до скрытых в тумане будущего горизонтов. Парящий на легком морозце Петербург отдался развлечениям со всей широтой и педантичностью своей русско-немецкой души.

1. Блеск

– Do you speak English?

Говорила мне мама – учи английский! Послушайся я ее тогда – не почувствовал бы себя невеждой тем вечером в Михайловском дворце. Но ни я, ни Герман к этому международному языку торговцев прилежания не имели.

– Французский или немецкий, ваше высочество?

– Ну, этим-то, господин губернатор, нашу публику не удивить, – обаятельно улыбнулся наследник престола. – Идемте хоть в парк. Там ныне людно и шумно. На нас не станут обращать внимание.

И тут же, совсем немного повернув голову, позвал:

– Вово? Ты, конечно, составишь нам компанию?! Неужто тебе не любопытен мой спаситель?

В голосе Никсы прозвучал столь легкий привкус сарказма, что не будь я весьма заинтересованным лицом, нипочем бы не расслышал. Впрочем, к вящему моему огорчению, близкий друг цесаревича, князь Владимир Мещерский, тоже умел разбираться в оттенках настроения своего высокородного приятеля.

– Непременно, мой государь. Непременно! Ты же знаешь, экий я модник…

Сволочь! И ведь в морду не плюнешь. На дуэль не вызовешь. Все в рамках приличий. Ни одно имя не было названо, пальцем у прекрасно воспитанных поганцев тыкать было не принято. Кому нужно – издевку и так поймет. Я же понял!

Князь действительно слыл известным модником. Теперь, с легкой руки своих воспитателей – русофилов, Николай ввел в столице моду на русские древности. Сначала в Аничковом дворце, а потом и повсеместно, стали появляться молодые люди, одетые в кафтаны с меховой оторочкой времен Иоанна IV. Вот и теперь, Мещерский щеголял соболями поверх расшитого золотыми петлицами с кистями терлика – нарядом, который прежде, до Петра, носили царские охранники.

Но тогда, у садовых дверей Михайловского дворца, Вово говорил о другой моде. О той, что после рождественского заявления царя охватила аристократические дома столицы. О моде на меня, едрешкин корень, – спасителя Надежды России. О, как же я устал таскаться по скучным приемам! Как же меня бесят никчемные разговоры и один и тот же, задаваемый разными голосами и с помощью разных слов, вопрос: «Как вы думаете, дорогой Герман Густавович, успел ли заговор проникнуть в лучшие дома Санкт-Петербурга?» Что означало – рискнет ли Александр одним махом избавиться от недоброжелателей? От тянущих на себя одеяло власти династий, от проворовавшихся чинуш и обленившихся генералов? Сейчас, пока об окончании сыска еще не объявлено – самое время. И столица со страху ухнула в загул.

Приглашение на святочный прием во дворце великой княгини Елены Павловны с собственноручно сделанной припиской: «Он непременно будет», я воспринял как чудесное избавление от «общественной нагрузки».

Николай медленно шел по расчищенной аллее, время от времени, будто вспоминая, опираясь на украшенную серебряными узорами трость. Еще полгода назад и помыслить нельзя было, чтоб увидеть наследника престола, проявляющего слабость. Теперь – нет. Теперь ему стало можно. Не обязательно стало целыми днями в седле сопровождать маневры гвардии, врачи категорически возражали против ежедневных прежде ледяных ванн. Трость – тоже теперь в порядке вещей. И, блин, этот высокий, узкоплечий и широкозадый цесаревич должен был быть мне благодарным.

Должен! Но не был. Я и раньше слышал, что наследник весьма сдержан в проявлении чувств. Видел, как он поджимает припухлую, как у всех юношей, нижнюю губу. Как по лицу пробегает гримаса боли, когда он думает, что его никто не видит. Но ведь улыбка у него замечательная. Искренняя и открытая…

Еще этот Мещерский! Понятно, что молодой, младше меня лет на пять, чиновник по особым поручениям при особой канцелярии МВД, надворный советник и князь отчаянно ревновал цесаревича. Непонятно почему, кстати. В ближники я к цесаревичу не набивался.

Впрочем, я не унывал. Провожают все-таки по уму. Даже в этом, наряженном столицей огромной Империи, городе на берегу неприветливого моря.

– А расскажите, будьте так любезны, как вы спасали мне жизнь, – почти безжизненным, потусторонним голосом выговорил наследник. Словно бы – обязан был спросить, но никакого энтузиазма от этого не испытывал.

– Да какая теперь разница, ваше высочество, – хмыкнул я, вызвав мельком брошенный заинтересованный взгляд молодых людей. – Главное – все, слава Господу, получилось.

– Так заговор есть или нет? – угрюмо поинтересовался Вово, пинками расшвыривая аккуратную снежную стену.

– Нет, конечно, – сделав вид, будто опечален необходимостью объяснять прописные истины, вздохнул я. – Неужели кто-то мог в это поверить?

– Но ведь этот… Фрондер – Мезенцев…

– Зачем же тогда? – перебил приятеля великий князь. – Чего вы намерены добиться, подняв весь этот шум?

– Я уже добился, ваше высочество, – улыбнулся я. – Вы под надзором опытных докторов. Ваше здоровье вне опасности.

Честно говоря, Никса не выглядел совершенно здоровым. Его явно все еще беспокоили боли в спине, лицо было слишком бледным, а белки глаз – желтоватыми. Но теперь юношу хотя бы не изводили чрезмерными нагрузками.

– Я вас правильно понимаю? Вы, господин действительный статский советник, хотите сказать, что я был смертельно болен? И как же вы узнали об этом? Или все это… – юноша покрутил свободной от трости кистью руки. – Предложил сделать вам Петр Георгиевич?

– Ваше Императорское высочество! Вы позволите мне говорить откровенно?

– Да-да, конечно. И давайте уже… Герман Густавович, по-простому. По имени с отчеством.

Князь саркастически хмыкнул, но ничего не сказал. Мимо пронеслась ватага верещавших от восторга детей. За поворотом аллеи, за деревьями начинался фейерверк.

– Николай Александрович! Давайте уже оставим это! Приказывал мне принц или я сам, сидючи в Сибири, каким-то мистическим способом разузнал, что ваша жизнь в опасности, – какая теперь разница? Мне, моим покровителям, княгине Елене Павловне и принцу Ольденбургскому, все удалось. И довольно об этом.

Цесаревич нахмурился и приоткрыл, было, рот, собираясь что-то сказать. Что-то злое и жесткое. Я прекрасно понимал, что нельзя этак вот, грубо и дерзко, говорить с наследником престола, и все-таки снова его решительно перебил. В отличие от бормотавшего молитвы Германа, не испытывал никакого пиетета к царствующей фамилии.

– Мне ничего не нужно. Я не намерен добиваться для себя каких-либо должностей или чинов. Я и ордена-то не заслужил…

С рождественского приема в Зимнем дворце я вернулся в дом старого генерала с орденом Святого Равноапостольного Князя Владимира Третьей степени на шее, с черным таким, эмалевым крестиком на красно-черной ленточке, и камер-юнкером двора, в придачу.

– И в Петербург бы не поехал, коли Петр Георгиевич бы не настоял. У меня в Томске дел намечено – на две жизни хватит. Вот праздники пройдут, встречусь с… Кое с кем, и уеду. Нужно успевать до распутицы…

– Недоимки спешите выбивать? – скривился князь. – Или полы в присутствии перестилать?

Никса фыркнул носом и полез за платком. Зима вносит свои коррективы. Холодный ветер с моря не у одного цесаревича намочил нос.

– Какие недоимки? Какие полы? – удивился я. Откуда мне было знать, что это, по мнению молодых столичных либералов, основные занятия провинциальных губернаторов. Такую вот рекламу сделал нам господин Салтыков-Щедрин, едрешкин корень.

– Ну, так похвалитесь своими делами, раз уж изволили воспользоваться приглашением государя, – Мещерский сам рыл себе могилу.

– Извольте, Владимир Петрович. Я расскажу… Осенью я начал готовить три экспедиции…

В пути, в холодном полутемном вагоне, было время подумать. Разложить по полочкам все свои проекты и начинания. Оценить вложения. И в людей, и в предприятия. Так что теперь я мог описывать свои деяния достаточно систематически и связно. Причем совершенно не боялся, что мне не поверят. Не то время, не тот мир. Здесь все еще принято доверять данному слову.

Да и кто же рискнет откровенно лгать наследнику престола Российской империи?!

– Теперь же, коли уж Богу было угодно отметить меня благосклонностью государя, я тешу себя надеждой заинтересовать столичных банкиров и сибирским металлом, и железной дорогой…

– И подсунуть царю свои прожекты, – закончил за меня Вово.

– Разве у нас что-то может делаться без его ведома? – парировал я. – Рано или поздно я все равно должен был бы.

– Очень интересно! – приподнял брови цесаревич. – У вас, должно быть, и основания к сим прожектам имеются? Зачем-то же вы почитаете необходимыми эти ваши заводы в недрах Сибири.

– Конечно, Николай Александрович. Но это весьма долгий разговор. Я опасаюсь вас застудить…

Никса снова продемонстрировал мне свой обаятельный изгиб губ. Только теперь в глазах наследника поселилась какая-то хитринка.

– К Крещению прибывает принцесса Дагмар, – ему пришлось кашлянуть, чтоб выправить дрогнувший голос. – Мне станет… трудно выделить вам достаточно времени. Однако же завтра… Приезжайте завтра ко мне. Привозите бумаги. Станем обсуждать. Во время моего путешествия я осматривал множество различных фабрик. И господин Победоносцев так живо…

Победоносцев? Ха! Вот о Консте, как Герочка и другие студенты Императорского училища правоведения звали будущего наставника цесаревича, я и забыл!

– Герман Густавович? – Никса насупился. – В чем дело? Что это вы так… Мне кажется, Константин Петрович ничем не заслужил этих ваших… кривляний.

Готов отстаивать симпатичных ему людей? Интересуется промышленностью? Господи, сделай так, чтоб у моего Отечества появился, наконец, путевый повелитель!

– Простите ваше высочество. Это нервное.

– Ну что там у вас, – процедил не поверивший отговорке Мещерский. – Рассказывайте уже.

– Я отправлял четыре письма. Великой княгине Елене Павловне – и она немедля отправилась в Дармштадт. Князю Долгорукому – и он, мне не поверив, выбросил послание в мусорную корзину. Графу Строганову – и он писал государю о моем предупреждении. А четвертое – профессору Победоносцеву. И что-то я не слышал, чтоб Константин Петрович предпринял какие-либо действия…

– Конверт мог затеряться в пути, – с беспечным видом отмахнулся Вово. Кого он хотел обмануть? Он явно был доволен появлению компрометирующих Победоносцева сведений. Видимо, влияние московского профессора на Никсу молодого «рынду» как-то задевало. – Скажите лучше – откуда обо всем проведал этот фрондер Мезенцев?

– Я позволил прочесть мои послания томскому жандармскому штаб-офицеру, – честно ответил я. – А тот, скорее всего, доложил по инстанциям.

– Зачем? – хором удивились оба молодых человека.

– Я подумал, что начальник штаба Жандармского корпуса, даже если не поверит в мое предупреждение о заговоре, тем не менее, не преминет проверить. А самый простой способ это сделать – устроить вам, Николай Александрович, врачебный консилиум. На всякий случай, я даже указал имена наиболее знающих докторов, мнения которых якобы опасаются заговорщики. Я не предполагал, что Николай Владимирович устроит настоящий кавалерийский налет на Дармштадт…

– Да уж, – непонятно чему обрадовался цесаревич. – Генерал Мезенцев достаточно решительный и отважный офицер. Надеюсь, этих качеств окажется достаточно для ограждения Нас от различного рода недоброжелателей. Вы, Герман Густавович, знаете, что Мезенцев испросил у папа чуть ли не полмиллиона? Собирается внедрять агентов в радикальные организации и оплачивать осведомителей.

– Дай-то Бог, чтобы этого оказалось достаточно.

– Что опять не так? – чуть ли не прорычал Владимир.

– Вово! – одернул князя цесаревич. – Мне холодно.

И тут же, гораздо более мягким тоном, обратился ко мне:

– Приходите ко мне завтра часам к четырем. Будут интересные люди. Я Сашу позову…

Можно подумать, я имею возможность отказаться! На следующий день у меня были намечены две важные встречи. С генерал-майором в отставке Чайковским и с красноярским купцом Сидоровым, прикатившим в столицу следом за нами. В своем доме на Сергиевой, Михаил Константинович устраивал «северные» вечера. Угощая гостей морошкой, клюквой и редкой речной рыбой, пропагандировал таким образом развитие северной Сибири. Жители столицы угощения принимали, но деньги в тундру вкладывать не спешили. Вот, чтобы в приватной беседе попытаться обсудить причины такого пренебрежения, мы и сговорились встретиться.

Илью Петровича же Чайковского, как выяснилось – действительно отца всемирно известного в будущем композитора, я хотел пригласить к себе в Томск на должность управляющего металлургического комбината. Старшие его дети были уже достаточно взрослые, чтобы иметь возможность самим позаботиться о себе. А младшие, близнецы Анатолий и Модест, вполне могли окончить гимназию и в столице моей губернии.

И теперь мне нужно было отменить один из этих визитов. Даже если отправиться к Илье Петровичу на окраину города с самого раннего утра, что вообще-то в праздничные дни несколько неприлично, к Сидорову я уже никак не успевал.

– Vous par quelque chose êtes préoccupés, mon ami? – тончайшие струйки парфюма вперед голоса предупредили меня о приближении хозяйки Михайловского дворца, великой княгини Елены Павловны. – Nikolay est parti déjà?

Кстати сказать, путешествие по германским княжествам пошло вдове на пользу. Герочка, пользуясь тем, что его никто кроме меня не слышит, высказался несколько более цинично и конкретно. Но что позволено ишаку, не дозволяется падишаху. Кому интересно мнение партизана моего мозга? Тем более что княгиня ничем не заслужила такое к себе отношение.

– Да, ваше высочество. Цесаревич со своим другом уехали. Мне кажется, у Николая снова боли в спине.

– Бедный-бедный юноша, – покачала головой пожилая покровительница наук и искусств. – Поверь мне, милый Герман, это совершенно мучительно – наблюдать боль наших детей. Бедная-бедная Маша… Мы ездили с ней в Хайлигенберг, ты знаешь, она провела там детство… Плакали на груди друг у друга…

– Очень жаль ее величество императрицу Марию Александровну. Но ведь теперь все непременно станет хорошо. Никса в руках отличнейших докторов, не так ли?

– Ах-ах, Герман. Материнское сердце не обманешь! Маша молит Господа каждый день о здоровье своего старшего сына… Но…

– Но?

– Господин Пирогов признался, что болезнь наследника не поддается лечению. Они со Здекауэром в силах лишь сдерживать ее течение на какое-то время. Бедную Машу это просто убивает! Мадемуазель Тютчева поделилась секретом платков императрицы…

– Что, мадам? Платки?

– Ах да! Прости-прости. Ты не знаешь… Она кашляет и прикрывает рот платочками. Нюрочка Тютчева однажды увидела на ткани кровь…

Княжна сделала знак замолчать. Мимо, особо не торопясь, проходили какие-то господа и дамы, не преминувшие остановиться подле хозяйки и похвалить святочный прием.

– Ты ведь так и не был представлен императрице Марии Александровне, – продолжила Елена Павловна, когда навязчивые гости отправились наконец в сад. – А она ведь спрашивала о тебе. Императрица много умнее, чем может показаться. И она ничуть не поверила этому Ольденбургскому. Петр Георгиевич замечательно умеет заботиться о детях и юношах, но его вмешательство в дело было совершенно излишним. И даже поставило его в несколько двусмысленное положение. На самый главный вопрос государя кузен так и не нашелся чем ответить…

– Что же это за вопрос, ваше высочество?

– Ах, Герман-Герман. Ты так вырос, возмужал. Стал настоящим начальником там у себя, в диком краю! И все же остался тем же любопытным и невоздержанным мальчишкой… Конечно же государя занимает то же самое, что и весь остальной свет – как же стало известно о болезни цесаревича? И не смей пытаться меня обмануть! Я знаю – не все можно доверить бумаге. Но это не значит, что я должна верить всему этому туману, что ты там напустил. Ну же?

Я ждал этого вопроса каждую минуту, с тех пор как Александр Второй, в присутствии трех или четырех сотен столичных чиновников, уливаясь слезами от волнения, вручил мне Владимира и объявил спасителем цесаревича. Ждал и приготовил даже несколько ответов. Так что тогда следовало лишь выбрать нужный.

– Только не нужно все валить на многострадальных духов, – поморщилась княгиня, по-своему истолковав мое замешательство. – Ты же знаешь, я не разделяю новомодное увлечение света этими спиритическими эквилибризами…

И точно. Столица по-настоящему заболела мистическими учениями. У меня на комоде валялось с полдюжины приглашений поучаствовать в сеансах вызова духов.

– Елена Павловна, – укоризненно взглянул я на княгиню. – Какие уж тут духи… Только…

– Пойдем, присядем, – легким наклоном головы поприветствовав очередного гостя, потянула она меня в зеленую гостиную.

Огромная зала была заставлена кадушками с живыми растениями. Некоторые из них достигали трех или даже четырех метров в высоту. Другие – вьющиеся – оплетали специально сделанные из деревянных прутиков ширмы. Обитые зеленым атласом диванчики и кресла совершенно терялись в этом буйстве жизни.

– Ну-ну, Герман. Не сомневайся. Я смогу сохранить твой секрет, – хищно прищурившись, заявила хозяйка дворца, устроившись на кушетке среди тропической листвы.

– О, ничего секретного, ваше высочество, – я дождался нужного жеста и сел на банкетку рядом. – Однако я бы не хотел, чтобы эти сведения становились жертвой досужих языков. Во всяком случае – не сейчас.

– Уж не затеял ли ты, mon ami, тайное общество? Надеюсь, ты не намеревался каким-либо образом вредить моей семье?

– Что вы, мадам. Отнюдь. Мы желали бы лишь все силы приложить к переменам в Отечестве. Дать землю крестьянам, которую у них украли ретрограды. Пусть в Сибири, но столько, сколько они смогут обработать. Построить заводы и фабрики. Открыть новые торговые маршруты и дороги. В том числе – железные. Наполнить страну деньгами. Показать смекалистым купцам, что в развитие страны выгодно вкладывать капиталы. Помочь инженерам выдумать самое современное, самое лучшее оружие…

– Да-да. Конечно, Герман. Это все чудесно. Но зачем же тайно и причем тут бедный больной Никса?

– Я и не говорил, что тайно. Такие дела трудно скрыть… Просто… Как говорит друг Николая Александровича, князь Вово, нынче не модно печься о благе Родины. Сейчас все озабочены набиванием собственной мошны… А цесаревич… С ним мы связываем надежды на то, что нам не придется больше скрывать свои намерения. Что программа развития страны получит когда-нибудь Высочайшее одобрение.

– И все-таки, все-таки я не соображу, как же это связано со скрытой болезнью наследника.

– У нас есть люди, умеющие как-то по-особенному слышать общедоступные известия. Что-то из одной газеты, что-то из столичных слухов или из болтовни двух неумных фавориток. Кто-то кому-то что-то высказал, не подумав. Мозаика постепенно заполняется нужными камешками. И вот уже перед нами отчетливая картина… Так вот. Эти люди смогли мне доказать, что Его Императорское высочество серьезно болен и что поездка по Европе может стать для него непосильным испытанием. Один… господин, отличнейший, просто превосходный врач даже поставил Никсе, никогда цесаревича не видя вблизи, диагноз. Нужно было немедленно что-то делать. Пришлось изобрести несуществующий заговор.

– Не слишком-то мне верится в этих чудесных господ, умеющих видеть невидимое, – после минутного раздумья, честно призналась Елена Павловна. – Мнится мне, что у тебя есть кто-то при дворе… Кто-то из лейб-медиков, не смевший затеять этакое-то дело… Хотя и он вряд ли бы смог… Нет-нет. Я положительно теряюсь в догадках… Если только… О, да! Это все объясняет! Скажи, Герман?! Скажи, цесаревич знает об этом твоем обществе всероссийских попечителей?

– Не могу утверждать со всей определенностью, мадам. Но подозреваю, что да!

– Вот-вот! Mon ami, Герман. Не думал ли ты, что заботу о своем здоровье мог проявить сам Никса? Я всегда говорила, что маленький Николай – хитрый и расчетливый юноша. И ни один человек во всем свете не сможет со всей определенностью сказать – что же у нашего наследника на уме.

– Поразительно! Сударыня! Мне такое и в голову бы не пришло!

Пришло и даже уже нечто подобное «ушло» в сторону Мезенцева. Но чем больше людей станут думать, как княжна, тем меньше глупых вопросов мне зададут. Ничего не имею против, если вместо меня будет вынужден отбиваться от любопытства обывателей Николай Александрович Романов. Тем более что ему это сделать не в пример легче. Послал всех куда подальше открытым текстом, да и все. А родителям и братьям с сестрами, сказал, что знать ничего не знаю и ведать не ведаю. Доказательств-то нет! Кроме моих четырех писем и одного жандармского рапорта, в которых цесаревич упоминается только как потерпевший.

– Будь, пожалуйста, осторожнее, Герман, – сменила гнев на милость княжна. – Не то тебя втянут, прикрываясь возвышенными словами о долге перед Отчизной, во что-нибудь нехорошее. Дурные люди непременно постараются воспользоваться вашими чистыми помыслами, дабы обделать свои делишки… Впрочем… Пользуйся, милый, благосклонностью государя и государыни. И не смей быть стеснительным и думать, будто бы это неловко! Многие-многие люди, с гораздо более низменными целями, ею пользуются… И не бойся использовать мое к тебе расположение. Поверь, Герман, впервые за последние три года я почувствовала себя действительно нужной и… живой.

Княгиня остановила бесшумной тенью проходившего мимо лакея с серебряным plateau, полным бокалов с шампанским. Подхватила один, и мне пришлось последовать ее примеру.

– Представляется мне, уж не вам, ваше высочество, жаловаться на скуку, – осторожно начал возражать я, отхлебнув французской кислятины. – Все эти неисчислимые благотворительные общества, консерватория, Вольное экономическое общество…

– Ах, Герман, Герман, – отмахнулась женщина. – Это, право, такая суета. Знал бы ты, какой восторг испытываешь, когда деяниями своими можешь действительно изменить жизнь всей страны! Эти несколько месяцев в конце шестидесятого года, когда мы с Эзопом и Машей ежедневно посещали Александра…

Елена Павловна умолкла на полуслове и поспешила обмакнуть губы в напиток. Можно подумать, история, как они с императрицей и великим князем Константином Николаевичем, по прозвищу Эзоп, уговорили или даже заставили колеблющегося царя подписать-таки Манифест об отмене крепостного права, давно не стала общеизвестной.

И как я мог забыть о такой дате тогда, на Сибирском тракте! Девятнадцатое февраля 1861 года! День признания русских крестьян людьми. День, после которого их больше нельзя было продать, как вещь.

Я смотрел тогда в затуманенные воспоминаниями глаза Елены Павловны и думал, что во вдове, жене брата императора Николая Первого, Михаила, увядала Великая Императрица. С ее энергией, образованностью и целеустремленностью, попади она на трон Империи, История могла сложиться совершенно иначе. Да и как союзник и проводник в лабиринте столичных интриг, она была настоящей находкой и подарком Провидения.

– Но ты, кажется, был озабочен чем-то другим? Что же еще стряслось?

Охотно поделился своими затруднениями. Она попросила уточнить, попутно похвалив студента Петербургской консерватории, старшего сына генерала Чайковского, Петра. Оговорившись, правда, что «эти эфебофилические наклонности сужают круг общения этого молодого и, несомненно, талантливого человека». И намекнула, заодно – «кстати, тот самый Вово также замечался в компании известных своей склонностью к содомскому греху господ». А выслушав краткую характеристику красноярского купца и его прожекта, немедленно предложила организовать тому доклад в Императорском Вольном экономическом обществе.

– Я напишу ему, – загорелась княгиня новой идеей. – Завтра же к полудню пришли посыльного. Думается мне, это будет куда лучше его самоедских кушаний для праздной публики… И, кстати, почему бы и тебе не выступить там же? Зная тебя, не на миг не усомнюсь в том, что у тебя давно готовы все доводы к переменам в Сибирской губернии. А я приглашу на твою лекцию покладистых корреспондентов газет. По нынешним временам бойкое перо куда как скорее достучится до умов, чем хождение по инстанциям!

Выразил сомнения в своем литературном таланте и тут же получил многословную отповедь. Елена Павловна весьма саркастично относилась к современной литературе.

– И этот, как его там… Кандальник… Вместо того, чтоб возвышенно вопрошать: «que faire?», лучше бы занялся делом. Даже мне понятно, что сотня отменно образованных господ куда полезнее стране, чем сомнительные сны какой-то безвестной мещанки. А ведь как начинал! Эта его работа… «Эстетические отношения искусства к действительности» – кажется. Да-да! Эта диссертация наделала столько шуму…

В конце концов, позволил себя убедить в том, что у меня хватит ума преподать идею необходимости скорейшего развития Сибири так, чтоб это заинтересовало общество. А там хорошо оплаченные журналисты сгладят шероховатости и преподнесут мои слова так, что не заметить, проигнорировать не посмеют ни в одном министерстве.

– Ныне иные времена, – неожиданно грустно сказала на прощанье великая княгиня. – Я, твоими стараниями, ныне снова вхожа в кабинеты… Так и там читают газеты. Возвратившийся с лечения Эзоп подговаривает Сашу отменить цензуру. Говорит, это стыдно теперь – не дозволять гражданам мыслить вольно. Страшно мне, Герман. Газетчики – страшные люди. Коли их никто цензурировать не станет, так они и в окна подглядывать начнут, и всякие мерзости на потеху публике печатать. Это же мерзко…

Эх, княгиня! Если бы ты знала, во что выльется эта свобода печати. Как британская принцесса станет скрываться от навязчивых папарацци и погибнет в итоге в страшной автокатастрофе. С каким извращенным смакованием начнут рыться в грязном белье! Как станут раздувать маломальские скандалы и на полном серьезе интересоваться мнением о международной политике у пустоголовых звезд эстрады. Господи! Какое счастье, что в это благословенное время клоуны еще не победили рыцарей!

Всю дорогу на набережную Фонтанки размышлял о способах управления общественным мнением. Ну почему я не специалист по PR? И где бы такого найти в 1865 году от Рождества Христова?

А дома отец и вовсе придавил. Криво ухмыляясь, сообщил, что шестого, на Крещение Господне, мне предстоит разорваться пополам. Каким-то фантастическим образом успеть поприсутствовать на церемонии крещения датской принцессы Марии-Софии-Фредерики-Дагмары в Царском Селе – приглашение от имени Его Императорского высочества цесаревича Николая уже дожидалось меня на комоде. И в этот же самый день, в казенном доме у Египетского моста, нас ждала на смотрины невесты семья Якобсонов. Между двумя частями меня должно было оказаться двадцать пять верст, и всем было плевать, как у меня получится побывать и там и там. А старого генерала, похоже, это еще и забавляло.

Ничего не имел против того, чтоб Густав Васильевич немного поразвлекся. Да и не о том голова болела. Следовало приготовиться к завтрашним визитам.

Если бы Герман столь же хорошо разбирался в придворных интригах, как в городских достопримечательностях, цены бы ему не было. Тем не менее, гид у меня в голове так торопился выплеснуть знания о столичных окраинах, что ни о чем другом думать просто не получалось. Каждому мосту, статуе на мосту, улице от моста или переулку от улицы соответствовала своя история или легенда.

Понятия не имею – зачем мне это, но благодаря Гере я узнал, что Литейный проспект, на который экипаж свернул с Невского, один из старейших в граде Петра. И что к востоку от проспекта раньше, лет еще сто назад, кроме бараков рабочих и солдатских казарм, жилых зданий вовсе не было. И называлось это все – Артиллерийской слободой. А улочки между времянками – номерные Артиллерийские линии и, как ни странно, Артиллерийские улицы. Тоже с номерами.

У особняка Орлова-Денисова свернули направо, к Спасо-Преображенской площади. Потом, объехав по кругу гигантский, одноименный собор, мимо доходного дома Татищевой, попали в Спасский переулок, с которого оставалось всего ничего до Кирочной.

Кирочная была названа… в честь кирхи. А если точнее – Анненкирхи – старейшей лютеранской церкви Санкт-Петребурга. Оказывается, ее построил еще соратник Петра Великого, первый обер-комендант новой столицы Роман Брюс.

Правда первоначально она располагалась в Петропавловской крепости, и лишь потом, сто лет спустя, церковь была перенесена, к Пятой линии Литейной части, где в то время проживало много лютеран, в основном служащих Литейного двора.

Через переулок, в громадном доме номер пять, располагались офицерские казармы столичного жандармского дивизиона. А чуть дальше, во втором доме – Главное казначейство Министерства финансов. Так что в доходных домах, которые стали спешно отстраивать вдоль Кирочной, проживали большей частью государственные бухгалтеры. И в квартире номер шесть, по Кирочной – семь, генерал-майор в отставке, Илья Петрович Чайковский с детьми, который, судя по словам дворника – «тама оне, тама», был дома, но двери гостю открывать не торопился.

– Илья Петрович, откройте, пожалуйста, – крикнул я, устав дергать за веревочку звонка. Волшебство из «Красной шапочки» не срабатывало. – Я знаю, что вы дома.

Спустя несколько минут из-за преграды донесся тонкий детский голос:

– Папа приболел и не принимает. Он сказал, что непременно оплатит векселя завтра же.

– А ты Модест или Анатолий? – коварно поинтересовался я.

– Анатолий, – мальчишка печально вздохнул. – Модест в театр с Петром уехал еще утром.

Ого! Я даже начал сомневаться, что приготовленные подарки – два одинаковых ружья Allen&Wheelock Drop Breech лондонского мастера-оружейника Гарри Холланда 0.22 калибра – понравятся увлекающимся театром четырнадцатилетним пацанам.

– Анатоль, – как можно убедительнее воскликнул я, непроизвольно переходя на французский. – Передай Илье Петровичу, что к нему с визитом явился Герман Густавович Лерхе, томский губернатор.

– Конечно, месье. Минуту. – Почему я сразу не догадался звать хозяев на парижском наречии? Еврейские ростовщики, у которых умудрился наделать долгов генерал-майор, второго языка русского дворянства не ведали.

Вскоре дверь открылась, и мы с Артемкой, тащившим пакеты с подарками, смогли войти в небогатую, но чистенькую квартирку. Чтоб обнаружить, что она гораздо меньше, чем можно было ожидать от дома бывшего директора Санкт-Петербургского технологического института. И много беднее, чем приличествует генералу.

По моим сведениям, старший из детей генерала – Николай, окончивший Горный институт, служил тогда в чине инженер-поручика в Вильно, товарищем начальника паровозного депо. Тот самый Петр Ильич должен был вот-вот окончить обучение в Петербургской Консерватории, Ипполит, прошлым летом получивший чин гардемарина русского флота, служил где-то на Каспии. Все три дочери генерала были уже замужем. Так что я ожидал увидеть в доме старого Чайковского только самых младших его детей. Тем не менее, встретить меня в прихожую вышла какая-то полная и невысокая сорокалетняя на вид женщина.

– Действительный статский советник, томский губернатор, Герман Густавович Лерхе, – отрекомендовался я и сбросил пальто на руки Артемке. – Прошу прощения за вторжение, однако дело мое не терпит отлагательств… Эм… С кем имею честь?

– Елизавета Михайловна Александрова, – приятным голосом представилась она. – Друг семьи… Мы слышали о вас, сударь. Кажется, это вы спасли его высочество цесаревича от злодейского заговора?

– Это произошло совершенно естественным образом, мадам. Поверьте, я не достоин всех этих… дифирамбов… Могу я увидеть Илью Петровича? У меня есть к нему предложение…

Едва сдержался от известного по знаменитому фильму продолжения фразы. Все-таки некоторые штампы остаются с нами на всю жизнь.

– Предложение? – как-то нервно переспросила «друг семьи». – Последнее время Илье Петровичу предлагают только вернуть долги. Это делает его больным…

– О! Не беспокойтесь, мадам. Я, в некотором роде, хотел бы обсудить с генерал-майором то, как ему расправиться с этими неприятностями.

– Благодарю вас, сударь. Сейчас я схожу пригласить Илью… – Ага! Друг семьи? Как же, как же. – Но помните! Вы обещали не расстраивать его этими несносными кредитами. Проходите пока в гостиную…

После великокняжеских дворцов, да даже после отцовского дома на Фонтанке, обстановка показалась… убогой. Опрятной и стремящейся соответствовать статусу, но донельзя простой. Самая обычная, для жилищ среднего чиновника или начинающего купца, мебель. Несколько фарфоровых безделушек. Вышарканный ковер на полу. Давно потерявшие цвет шторы на окнах. Никаких излишеств, вроде зеркал в полный рост, картин или золоченой лепнины по потолку и бордюрам. Похоже, престарелый генерал все, что имел, истратил на образование детей. Все запасы, накопленные за годы службы. Да еще и в долги влез, без перспективы избавления от неумолимых кредиторов.

Грех, конечно, но меня такое положение дел более чем устраивало. Бедственное финансовое положение семьи Чайковских увеличивало шанс того, что мне удастся сманить опытнейшего организатора и металлурга в Томск.

Илья Петрович был похож… на воробья. Среднего роста, поджарый блондин с седыми висками, растрепанными волосами и задорно блестевшими глазами. Наверняка в молодости не одна юная дева мечтала об этом красавце-мужчине. Да и теперь, в свои семьдесят, он вовсе не казался измученным и больным.

– Не имею чести, сударь, вас знать, – по-наполеоновски заложив руку за полу когда-то богатого шелкового халата и забавно вздернув подбородок, чуть ли не через губу заявил хозяин дома.

– Герман Густавович Лерхе, – улыбнулся я. – Зато я, Илья Петрович много о вас слышал.

– От кого же, интересно мне знать? – Он что, меня за коммивояжера принял?

– От каинского мещанина господина Куперштоха, – честно признался я, наблюдая, как при одном упоминании еврейской фамилии, опускается подбородок бравого генерала. – Вы его столичным родственникам существенно задолжали. Весьма, знаете ли, расстроен этот господин вашими, господин генерал-майор, бедствиями. Чуть не на коленях меня умолял помочь…

– Вы же обещали! – шепотом вскричала женщина. Некоторые представительницы слабого пола достигли уже такого мастерства, что способны кричать вполголоса. Так Елизавета Михайловна из таких.

– Вы пришли предъявить мне векселя? – скривился Чайковский.

– Что вы, дорогой Илья Петрович. Какие еще векселя? – слегка улыбнулся я «другу семьи». – Я, согласно Табели, такой же генерал-майора чин имею, что и вы. Томской губернией начальствую. Да и без этого не бедствую. Вы, видно, обидеть меня хотите? Приношу свои извинения, что явился без приглашения. Однако же должен и даже обязан показать вам кое-что!

Артемка положил пакет с ружьями на комод, торопливо достал из тубы карту и постелил ее на стол. Мне оставалось только придавить заворачивающиеся уголки непокорной бумаги фарфоровыми статуэтками.

– Что это? – спросил потрясенный до глубины души моим нахальством, Чайковский.

– Это карта, Илья Петрович, – терпеливо начал объяснять я. – Извольте взглянуть сюда. Вот здесь, и здесь, и дальше на юго-запад, на небольшой глубине залегают железные руды. Вот, видите? Здесь я начертил квадратик… Здесь уже этим летом начнут строить каторжную тюрьму и прокладывать дорогу к шахте. Вот тут будет сама шахта… Тут, вот где речка, видите? Начнем возведение чугунолитейного завода…

– А это? – ткнул пальцем в район Анжерки генерал. – Эти значки что значат?

– Здесь каменный уголь, Илья Петрович. А вот так ляжет дорога. Вот так и так. И сюда, к печам. Тут же и кокс будем делать. И для продажи на Урал, и для своих нужд.

– О! Там так плохо с лесом? Чем вам древесный уголь плох?

– Деревья жалко. Лес растет очень медленно, а для железа его нужно весьма много. И так уже на Алтае все повыжгли. Да и дешевле тот, что из земли.

– А дальше? Из чугуна в железо где намерены переделывать?

– Я думал, где-нибудь ближе к Томску. Ближе к реке. Там же и механический завод, чтоб паровые машины строить. И вальцы для рельсов.

– Это лишнее, – рубанул ладонью генерал. – Топлива вдвое больше потребуется. Лучше все вместе… А рельсы-то вам… Герман Густавович? Правильно? Рельсы вам, Герман Густавович, для каких целей потребны?

– А вот эту полосатую линию видите? Это железная дорога. Сперва из Томска в Красноярск. После уже и до Омска…

– Однако! – выдохнул потрясенный размахом моих замыслов Чайковский и сел, позабыв предложить это же мне. И я стоял у стола, как студент на экзамене у профессора, пока отец всемирно известного в будущем композитора размышлял.

– Это же какие деньжищи… – Женщины всегда прагматичнее мужчин. Генерал о деньгах и не вспомнил, обдумывая организационные и технические проблемы, а вот его «друг семьи» – в первую очередь.

– Около двух миллионов, сударыня, – кивнул я госпоже Александровой. – Не считая чугунки, конечно.

– Да-да, – рассеянно согласился Чайковский. – Не меньше двух…

– И Высочайшее дозволение на постройку дороги у вас, господин губернатор, уже верно есть? – не унималась женщина.

– Нет, – откровенно признался я. – Но будет. А на строительство железоделательного уже и бумаги выправлены, и капиталы собраны… В основном.

– А какая выработка железа должна быть у вашего, Герман Густавович, завода? – очнулся генерал.

– Тонн пятьдесят, – пожал я плечами. – Наверное. Я не слишком в этом разбираюсь. Железа должно быть достаточно на все заказы. И на рельсы, и на пароходы, и на мелочи всякие. Я, знаете ли, этим летом намерен достроить дорогу в Китай. А там наши изделия охотным спросом берут.

– М-да-а-а-а. Однако!

Чайковский пятерней взлохматил и без того торчащие как попало волосы.

– Этакий американский размах! Я потрясен. Дерзкий, весьма дерзкий прожект. В дикой-то Сибири! Но смею спросить, отчего вы пришли мне это показать?

– Как отчего? – сделал вид, будто удивился я. – Так ведь этому всему нужен управляющий! Человек совершеннейше ваших, дорогой Илья Петрович, качеств. Опытный, знающий и обладающий талантом подбирать нужных людей. Куда же мне еще было это нести?

– В Сибирь? – хихикнул генерал. – Я? Больной и усталый человек? Простите великодушно, но…

– Десять тысяч в год серебром, – чувствуя себя дьяволом-искусителем, перебил я хозяина. – И право самому подобрать себе сотрудников. Могу прямо сейчас выписать вексель в Государственный Банк. Это на переезд вам и тем людям, кого вы сочтете нужным принять на службу. И непременно обделайте свои дела с евреями. Сколько там? Рублей пятьсот? Семьсот?

– Пятьсот семьдесят, – вскинув брови, выдохнул он. А Елизавета Михайловна прикрыла рот ладошкой.

– Пятьсот семьдесят, – хмыкнул я и, без спроса усевшись за стол, принялся писать. – Будем считать, что это мой подарок вашей замечательной семье на Рождество.

– Но нам нужно посоветоваться, обсудить… – семидесятилетний генерал, профессор и инженер еще пытался остановить катящийся на него вал. – А что, если соблазн окажется слишком велик и я растрачу ваши деньги?

– Ах! Я не сказал! В этом случае вы откажете своим детям в безбедном будущем. К жалованью прилагается еще и три процента акций томских железных заводов.

– Пишите, сударь, пишите, – заторопилась госпожа Александрова. Судя по всему, очень скоро планирующая сменить фамилию на Чайковскую.

Да я и не сомневался. Лежащий на столе в гостиной листок бумаги с круглой цифрой – сам по себе лучший агитатор.

– Анатоль, – позвал я по-французски, пока Илья Петрович что-то активно обсуждал с Елизаветой у окна. Парнишка, видно подслушивающий у двери, мигом появился.

– Там, – я махнул рукой на позабытый всеми на комоде пакет с подарками. – Разберись кому что. В Рождество был слишком занят, прости, что только сейчас…

– Что вы, ваше превосходительство, – сгребая тяжелый сверток – одни ружья весили по три фунта, поспешил он меня оправдать. – Мы-то тем более вам подарки не сделали.

– Герман Густавович, – позвал Чайковский. – Я принял решение согласиться.

– Отлично, – протягивая руку, искренне обрадовался я. Теперь у меня было на кого свалить хоть часть забот. – Еще две или три недели я буду в столице. За это время вам, Илья Петрович, следует заняться подбором людей и готовиться к дальнему путешествию. В случае любых затруднений… Илья Петрович! Я не шучу! Любые затруднения, и вы ставите меня в известность! О конкретной дате отправления я вас извещу.

– Хорошо, Герман Густавович. – Ну вот, уже и имя мое запомнил. Хорошее начало! – У меня будет время ознакомиться с новинками в металлургии и снестись с некоторыми своими учениками. А если потребуется приобрести что-либо из приборов или инструментов…

– Шлете ко мне посыльного.

– Шлю к вам посыльного, – улыбнулся Чайковский, и Елизавета Михайловна ласково взяла его ладонь в свою. Управляющий моих заводов в надежных руках.

Заторопился уйти. Наступал момент, когда дальнейший разговор мог превратиться в переливание из пустого в порожнее. Илье Петровичу было что обсудить с Елизаветой Михайловной, и мне не стоило при этом присутствовать.

Тем более что время приближалось к обеду и в животе потихоньку распевались обиженные скудным завтраком кишки. В Аничков дворец назначено на четыре дня. Это означало – кормить не будут. Следовало покушать где-нибудь в городе. Кухарка старого генерала Лерхе была кем угодно – Густаву Васильевичу лучше известно кем – но только не искусной стряпухой. По правде сказать, из всего, что она рисковала приготовить, я смог без содрогания в себя впихнуть только овсяное печенье. Но нельзя же круглосуточно давиться одним и тем же?! Также, от переизбытка овса в организме, можно и заржать по-конски!

Благо, я являлся обладателем уникального, единственного в своем роде, внутричерепного говорящего навигатора по Санкт-Петербургу. Герочка не дал помереть с голоду, подсказав, что неподалеку от Училища правоведения, на Рыночной, есть вполне себе приличный подвальчик, в котором, кроме спиртного, подают еще и замечательные кушанья из куриц. Так прямо расхваливал покрытые золотистой корочкой жирные тушки с гречишным гарниром, что я чуть слюной не захлебнулся.

Заведение нашлось на том самом месте, где и было во времена моего… то есть – Герочки, ученичества. И хотя курицу они больше не готовили – то ли поставщик сменился, то ли повар, но и щи, и котлеты оказались отменными. А вместо компота хорошо пошла ледяная водка. Немного. Граммов примерно сто, да под хрустящую квашеную капустку, и пьяным меня не сделали, и необходимое расслабление сжавшейся от страха душе подарили.

К полосатой будке караула на подъезде к дворцу я подъехал без десяти четыре. Думал – успею. Думал – это на Высочайшую аудиенцию, не имея придворного чина нужно за пару часов являться, а здесь-то, поди, проще. Нефига подобного! Два – не два, но минут сорок меня точно мурыжили. Сначала пришлось ждать офицера Особого сводного ЕИВ полка. Потом тот, вспомнив, что список приглашенных на нынешний день остался в караульном помещении, ушел. Неспешно так, с ленцой. Будто бы – давая мне время одуматься и сбежать. И очень удивился, обнаружив меня на том же месте. Тем более что действительного статского советника Лерхе в списках не значилось.

Отправили вестового к дежурному командиру собственного ЕИВ цесаревича казачьего караула. Николай, кроме много прочего, был еще и атаманом всего казачьего войска.

Наряженный как с лубочной картинки – весь в серебряных шнурах и с кинжалом на поясе – казак пришел не один. Привел еще жандармского поручика, тут же полезшего рыться в тубе с картами и саквояже с бумагами.

– Вы не представите мне своего спутника? – любезно спросил я казака. То ли водка все-таки сказала свое, то ли отвык я от проявлений непочтительности в своей Сибири, только спускать это откровенное хамство я не хотел.

– Это зачем, ваше превосходительство?

– Как зачем, милейший? Чтоб дальнейшая служба этого исполнительного молодого человека проходила весело… у меня в Томске!

Жандарм отдернул руки от моих вещей, как от ядовитой змеи. Но было поздно. Я уже никуда не торопился.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – порозовел поручик. – Служба!

– Так а я о чем, любезный?! Думается мне, Николай Владимирович не откажет мне в переводе такого многообещающего офицера…

Казак, тот, что весь в серебре, хмыкнул и встретился глазами с тем, что сидел на облучке моего экипажа. Артемка хмыкнул в ответ, и кивнул. Как равный! На нем-то был обычный полковой мундир, безо всяких излишеств, и он не выглядел рождественской елкой.

– Чудно у вас тут, брат, – негромко выговорил денщик. – Не по-людски…

Конвойный тяжело вздохнул и отвернулся. А жандарм увидел шашку и револьвер у моего молодого кучера. Глаза поручика вылезли от удивления.

– Это же… ваше превосходительство! Простите великодушно, ваше превосходительство! Но оружие следует оставить здесь. Ваше превосходительство.

– Пишите опись, – легко согласился я. – Стану уезжать, сверим.

Розовощекий жандарм и вовсе покраснел как вареный рак. Я только что прилюдно усомнился в его честности. А следовательно, нанес оскорбление чести.

– Я…

– Что ты, любезный? – почти ласково поинтересовался я. Герман уже бился в ярости изнутри в череп, требуя выпустить его гнев наружу. В глазах темнело. Я поймал себя на том, что с вожделением посматриваю на рифленую рукоятку Адамса у Артемки за поясом.

– Вам, ваше превосходительство, вот в эти двери, – спас положение конвойный. – А казачок ваш покуда у нас в гостях побудет.

Огромная, в два моих роста, створка уже была услужливо распахнута. Гера выл, что нужно еще задержаться, чтоб непременно сунуть в морду кулаком этому обнаглевшему жандармскому поручику. Но я все-таки опаздывал к назначенному времени. Поэтому вошел.

Огромная, словно уходящая в небо, лестница с узкой красной ковровой дорожкой посередине. Какой-то человек в расшитой ливрее забрал у меня пальто с шапкой. Другой, точно такой же – саквояж и тубу с картами. Третий близнец предложил проводить. Я даже ответить не успел – он уже чуть слышно шелестел впереди подбитыми войлоком тапочками. Мои шаги – блестящие английские туфли с жесткими каблуками – просто громом гремели в наполненных эхом залах. Все двери были открыты, и треск каблуков по причудливым, матовым от натирания воском, паркетам прыгал в очередное помещение вперед меня.

Лепнина. Золочение. Барельефы и картины. Статуи. Много, как в музее. Целые кусты цветущих роз в огромных кадках. Разлапистые тропические пальмы. Ковры и изящная мебель. Множество фарфоровых, бронзовых, серебряных, малахитовых, золоченых безделушек. Фотографии в рамках из ценных пород дерева. Тяжелые портьеры с кистями. Огромные, полные блеска, комнаты. Великолепные залы, в которых невозможно жить из-за постоянного сквозняка. И, наконец, как стакан многогранная, двухэтажная, целиком обшитая деревянными панелями, уютная библиотека.

Первым бросился в глаза стоящий точно в центре восьмигранника круглый стол, заставленный разнокалиберными бутылками и бокалами. Большая корзина с фруктами смотрелась в этом натюрморте явно лишней, как античная статуя в притоне. И тут я был вынужден согласиться с саркастичным Германом – зря тащил с собой бумаги. Никому-то они тут будут не интересны.

Потом только отыскал глазами цесаревича. Он, обложенный подушками, полулежал на небольшом диванчике. Рядом, в пределах досягаемости его рук, на столике, который сто лет спустя назвали бы журнальным, среди наполовину полных фужеров с кроваво-красным вином, вазочки с конфетами, разряженного револьвера, нескольких игральных карт и фотографий валялись официального вида бумаги.

К столику был прислонен видимый мне в пол-оборота парадный портрет красивой девушки с короной на голове.

Сам Никса, обычно подтянутый и по-английски элегантный, теперь был в неряшливо расстегнутом мундире и с красными винными пятнами на белоснежной рубашке. В половине пятого дня он был пьян. За спиной Никсы, наполовину скрытый спинкой дивана, притаился огромный Александр, второй сын императора.

– Ваши императорские высочества, – поклонился я чуть глубже обычного. Изо всех сил старался не показать своего разочарования и поспешно отвернулся, стрельнув глазами по остальным обитателям библиотеки. – Господа. Здравствуйте.

– А! Герман Густавович, – глаза Николая блестели, но речь еще не стала заторможенной. Похоже, пить они только начинали. – Садитесь, где понравится. У нас ныне без чинов.

– Вот, господа, – привалившегося спиной к подлокотнику дивана, сидящего прямо на полу ногами к камину, князя Мещерского от входа было плохо видно. – Извольте видеть этого странного господина. В нем совершенно нет верноподданнического подобострастия! Он разговаривает с нашим Никсой, как… Как…

– Как ты, Вово, – хихикнул цесаревич. – В точности, как ты! Оттого и злишься по-детски, что считаешь себя единственным моим другом.

– Николя, – по-французски капризно обратилась к Николаю некрасивая, с лошадиным лицом и глазами навыкате, девушка лет двадцати. – Ты не представишь нам своего гостя?

– О, милая Мари, – на идеальном – не придраться – парижском, согласился тот. – Это господин Лерхе, Герман Густавович. Губернатор из Сибири. Вы, должно быть, уже слышали о нем…

– Вы берите там, – Николай махнул рукой на круглый стол, – Бокал. Налейте себе. Станете чокаться со всеми, а я стану вас пугать их титулованием. Начнем, пожалуй, по кругу…

Оставалось подчиниться. Последствия отказа не поддавались прогнозам.

– Князя Мещерского вы уже знаете, но, однако же, выпейте вместе и помиритесь, – чуть ли не приказал наследник.

– А эта чаровница княжна Мария Мещерская, – комплимент шел этой чучундре, как корове седло, но, похоже, никого кроме меня это не смутило. – Вово? Мари все-таки родственница тебе или нет?

– Это зависит от Саши, государь, – притворяясь более пьяным, чем был на самом деле, выдал князь. – Коли он добьется своего, так родственница. А ежели нет, то и нет.

Младший брат Никсы покраснел, чуть ли не жалобно взглянул на Мари, но промолчал.

– Отчего же нет? – продолжал веселиться Никса.

– Чтоб не лишать себя возможности приударить за признанной красавицей, конечно, – и отсалютовал бокалом с вином явно наслаждавшейся комплиментами княжне. Это что? Я один считаю, что обсуждение кого-то в его присутствии – признак неуважения?

– Вот тот господин, ковыряющий ногу малахитовой вазы… – Узколицый, с огромным выпуклым лбом, усатый молодой человек действительно оказался занятым изучением каких-то вкраплений в отполированном камне. – Это Коля… Николай Максимилианович, четвертый герцог Лейхтенбергский.

– Наш Коля по-русски ни бельмеса, – прокомментировал Вово. – Немец, одно слово!

– Willkommen, – поздоровался я, протягивая бокал.

– Wieder trinken? – простонал он, но на приветствие ответил.

– А эта очаровательная скромница – Сашенька Жуковская. – Ничего скромного я разглядеть не смог. Сашенька, кстати потрясающей миловидности девушка, развалилась на другом диванчике, забросив ноги на подлокотник. Бокал в ее руках был пуст.

– Налейте мне, Герман, – велела она. – Мы с Воронцовым пили на брудершафт, и все кончилось.

– Воронцов, это вот этот бравый гвардейский кавалерист и ротмистр, – тут же пояснил цесаревич. – И ему вина больше не давать. Он становится скучным и принимается грустить. Выпейте теперь с Володей. Это князь Барятинский, мой адъютант. Ему пьяным быть хорошо. Я его никуда не отправлю пьяным. Он пьяный такой простой…

Барятинский мне понравился. Глаза умные. И на мундире орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Такие придворным подлизам не дают.

– А там мой Саша, – махнул себе за спину хозяин дворца. – Любимый брат. Говорите с ним по-русски. Он страшно смущается, когда приходится говорить как-то иначе.

Я обошел диван, перешагнув ноги Вово, и поприветствовал большого и грузного второго царского сына.

– Это ведь вы спасли моего брата? – порозовев, обратился великий князь ко мне. – Спасибо!

– Я не мог поступить иначе, ваше высочество, – вежливо ответил я. – У России должна оставаться надежда.

– Утром я получил от Мезенцева рапорт на нашего Германа Густавовича, – Николай даже не потрудился обернуться в мою сторону. А быть может, ему было просто больно это делать. Пришлось мне снова перешагивать ноги Мещерского и устраиваться на стуле за круглым столом. – И знаете, друзья, что пишет наш Фрондер? Он утверждает, что в этом диком Томске господина Лерхе словно бы даже подменили!

У меня все сжалось внутри. А предатель Герочка радостно завопил: «Я здесь! Вытащите из меня этого олуха!» Аж в ушах зазвенело!

– Потому как, пока наш спаситель к новому месту службы не отправился, был он ничем не примечательным чиновником средней руки. Училище правоведения кончил. В Канцелярии княгини Елены Павловны служил и в Морском министерстве. А после и у господина Татаринова. Ни особенной отвагой, ни стремлением к воинской службе не отличался…

Володя Барятинский выдохнул, громко, словно бы саблей с плеча – ха! И подкрутил лихо загнутый ус. Бравому кавалеристу пренебрежение армией было непонятно.

– Ты, князь, дальше слушай, – попенял невольно перебившему цесаревича адъютанту Мещерский. Не удивлюсь, если узнаю, что Вово уже по недовольному сопению мог определить настроение своего венценосного покровителя.

Я, усилием воли, заставил себя широко и открыто расставить колени, придвинуть к себе корзину с фруктами и взять виноградную гроздь. И даже не пытаться высчитать, к каким выводам может прийти накачивающийся алкоголем наследник престола.

Не думай о лохматых мартышках! Или как там, у Ходжи Насреддина, было?

– А вот по дороге пустынным трактом случилось нашему Герману Густавовичу повстречаться с лихими разбойниками. Сколько их было? Господин Лерхе?! Трое? Четверо?

– Я плохо помню, ваше Императорское высочество, – труднее всего молча слушать. И заставлять челюсти перемалывать полные сока экзотичные для середины зимы ягоды. А вот настала пора говорить, и как-то сразу отпустило. Подумалось, что было бы у жандармов что-то на меня реальное, а не перечень странных с их точки зрения фактов, так эти вопросы мне совершенно в другом месте бы задавали. Не здесь. Не в личной библиотеке Николая. – Кажется – трое.

– Ах, как романтично! – пискнула Маша Мещерская. – Отчего у даже Германа, в его тьмутаракани есть эти замечательные разбойники, а у нас в столице только ску-у-ука? Саша? Почему вы не найдете мне разбойников?

Александр снова порозовел, наморщил лоб, но не нашелся, как ответить. За него это сделал Николай.

– Теперь там тоже их нет, Мари. Губернатор их убил. Перестрелял из револьвера.

– Однако! – потрясенно воскликнул Воронцов.

– Генерал Дюгамель, кажется, за это дело наградил вас знаком к ордену Святой Анны 4-й степени? И оставьте уже эти высочества. Мы здесь по-простому.

– Да, Николай Александрович, – признался я. – За это. Хотя я не вижу в этом ничего героического. Я спасал жизнь. Себе и своим спутникам.

– Как мило быть таким скромным, – саркастично протянула Жуковская. – Чего не сделаешь с перепугу…

– Что за револьвер у вас был, Герман? – заинтересовался, не обратив внимания на Сашеньку, Барятинский. – Обожаю хорошее оружие!

– Бюмон-Адамс, ваша светлость.

– Ай, да бросьте вы это, – поморщился поручик. – Какая я вам светлость. Давайте уж, как все тут, зовите Володей.

Я кинул и поднял бокал с вином в салюте.

– А револьвер – замечательный. Прекрасная механика. Жаль, вы не захватили его в Петербург.

– Отчего же не захватил? – удивился я. – Я с тех пор всюду таскаю его с собой. Он и сейчас… У ваших конвойных казаков, Николай Александрович.

– Вы что же? И к цесаревичу с оружием? – вскинулся Вово.

– На меня было два покушения, князь, – хмыкнул я. – И оба раза пистоль спас мне жизнь. Почему бы не оказать господину Адамсу честь, и не взять его творение с собой?

Никса засмеялся, и остальные охотно подхватили с разной степенью энтузиазма. Но уж прорезающийся бас великого князя Александра Александровича различался очень хорошо.

– Уж не это ли небольшое приключение, Герман Густавович, так на вас подействовало, что явившись в Томск, принялись реформировать все вокруг? – продолжил допрос цесаревич, расплескав остатки вина из своего бокала. – Тут перечень ваших дел всего за несколько месяцев на трех листах. Перемены решительно во всем. А в рапорте еще указывается, что вы и изобретатель. Откуда в вас это взялось?

Именно для таких моментов нужно обязательно научиться курить. Просто чтоб иметь возможность выиграть время на раздумье. Но подсознание часто оказывается мудрее разума. Не зря, ох не зря я взял эту спасительную виноградную гроздь.

– Сибирь – это огромная страна, Николай Александрович. Что только не приходит в голову, пока едешь.

– Ну что вы, право, Николя, – на французском неожиданно пришла мне на помощь Жуковская. – Решительно ничего не вижу удивительного в том, что чиновник занимается своим делом. По мне так это все так скучно…

– А и верно, – поддержал красавицу Барятинский. – Что это вы, государь? Мне так тоже «клюкву» повесили, а я и не убил, кажется, никого.

– А много ли ты, Володя, крепостей построил? Торговых трактов проложил и новых ярманок основал? Деревень сколько и сел? С туземными кочевниками воевал? Земли за государством Российским закреплял? – вспыхнул глазами Никса и повысил голос. – А вот наш спаситель всего за полгода все это успел. И крепость на границе с Циньской державой построил, и с туземцами сражался, и казаков там расселял. Теперь еще тракт туда строит, посольства посылает и торговлю с Китаем начинает. На него доносы в жандармерии уже мешками считают! А он теперь знаете чего хочет? Он теперь в своей глуши железо делать хочет и рельсы тянуть. И железную дорогу! Иной за всю жизнь столько дел не сотворит, а этот… спаситель – за полгода! А через два? Через пять лет? Он что? Царем Сибирским себя объявит?

Мещерский, быстрым хорьком, метнулся к журнальному столику и, торопясь и проливая, набулькал наследнику в пустой бокал вина. Никса, только почувствовав изменение веса, потянул напиток к губам. По подбородку стекла тонюсенькая струйка похожей на кровь жидкости и добавила к пятнам на рубашке еще несколько.

– Скажите, Герман, – обратился Николай ко мне, уняв волнение. – Вы хотите править?

– Нет, Ваше Императорское Высочество.

– Чего же вы хотите? К чему все это? Суета эта с заговорами и моей болезнью, к чему? Скажите. Мы с Сашей все для вас сделать готовы. Министром хотите? Саша в ноги папа упадет и быть вам министром… Упадешь, Саша?

– Упаду, – прогудел младший брат и побледнел. Он был взволнован не меньше Никсы.

– И мама упадет. И я – тоже. Государь – добрейшей души человек. Он согласится. Хотите?

– Нет, ваше высочество. Не хочу. Отпустите меня в Томск. Мне там надо быть. Мне там хорошо. Три подряд выпитых бокала вина, что ли, в голову наконец ударили. Или каким-то образом цесаревичу удалось меня хорошенечко напугать. Только говорить получалось вот так. Отрывисто. Мешая немецкие, русские и французские слова. И жалобно как-то.

– Да ложь это все! – крикнул, приподнимаясь на локте, Мещерский. – Капризничает, мнется, как институтка! Дай ему чин, государь. Они все этого хотят. Немчура! Чинов да орденов!

– Подам в отставку, – пожал я плечами. Я, конечно же, хотел воспользоваться положением спасителя наследника, чего уж там скрывать! Но в тот момент сама мысль получить высокий чин и переехать в столицу меня пугала до жути. А особенно – получить из рук цесаревича. Показалось это неправильным. Бесчестным.

– И что станете делать? – с заметным акцентом, но, тем не менее, на хорошем русском, поинтересовался Коля, герцог Лейхтенбергский.

– А не думали послужить? – Глаза Барятинского блестели. Он мне верил. Приятно было это осознавать. – Я слышал, ваш брат, Мориц, отменно отличился в Туркестане.

– Он тяжело ранен, Володя, – мягко ответил я. – Теперь в госпитале, в Верном.

– О, простите. Я не знал.

– В отставку? А как же ваши прожекты? – снова усомнился Мещерский.

– А что прожекты? Строить можно и без чина. В Томск вернусь. Скоро у меня там банк будет. Завод начну строить. В Китай съезжу. Давно хотел… Женюсь.

– Что же? По доброй воле в Сибирь? – печально глядя на меня своими большими, некрасивыми, рыбьими, глазами, спросила Маша. – Как же можно? Здесь же все. Весь свет. Весь… блеск.

– Здесь… душно, милая Мари, – выговорил я. Не смог сказать, что блестит не только золото. И что свет должен быть в душе, а не в салонах даже одного из самых красивых городов мира. И что не будет для меня света, пока я долги не верну. Или – нет. Не так. Пока не верну Долг!

2. Матримониальная суета

Пятого января 1865 года, в специальный, царский, ярко освещенный газовыми фонарями, как и все – крытый, похожий на огромный авиационный ангар тупик на Варшавском вокзале вошел поезд из четырех вагонов. На землю Российской Империи ступила официальная невеста цесаревича Николая Александровича, принцесса Дагмар.

Весь вокзал, от моста до перрона, был украшен растрепанными венками, гудящими на свежем ветру флагами и фонариками, складывающимися в вензеля государя, государыни и цесаревича. Прямо на камнях разложены богатые ковры. А вдоль них, вдоль всех дорог и дорожек, на каждом пустыре и, казалось, вообще на каждом свободном пятачке земли стояли наряженные в пух и прах вельможи. Блестящее шитьем и позументами гвардейское оцепление совершенно терялось в этом сорокином раю.

А за полверсты до единственного в столице вокзала, не имеющего прилегающей площади, начиналась вызывающая усмешку узнавания – привет из двадцать первого века – гигантская пробка. Тысячи разномастных экипажей. Сани, кареты, фаэтоны, дормезы и даже ландо, «припаркованные» где попало, полностью перекрывали движение. И поначалу, пока влиятельные господа со своими спутницами еще только начали съезжаться к украшенному огромным витражным окном вокзалу, городовые как-то пытались регулировать этот поток. Потом же, когда до прихода поезда оставалось все меньше времени, а статус прибывающих вельмож рос, возницы и вовсе перестали обращать внимание на багровых от постоянных криков полицейских.

Я пришел пешком. Оставил Артемку с экипажем возле казарм Измайловского полка и спокойно, лишь изредка отворачивая лицо от пронизывающего, дующего со стороны залива ветра, прогулялся до Обводного канала. И, кстати, хоть и не задумывался об этом – поступил весьма мудро. Во всяком случае – избежал ссор и обид за «парковочное» место. Сколько раз слышал потом, спустя много лет, как кто-то из властьимущих гнобит кого-то несчастного за то, что тот не уступил тогда, на Варшавском, каретоместо.

Ну, их всех в пим дырявый. Мне доброжелателей и без этих никчемных препирательств хватает. Один неудачно спасенный великий князь чего стоит! Никогда не забуду, как я, не в силах больше выдерживать давление, неуклюже откланялся и, как ядро из пушки, вылетел из Аничкового дворца. Как стоял там, у изящных привратных башенок, поджидая Артемку с каретой, молча ругая себя последними словами. И как сначала увидел закаменевшие лица конвойных солдат, а потом и торопливо шагающего ко мне гиганта – великого князя Александра. И, о ужас! В его руках были позабытые в спешке мои саквояж и туба с картами. Я готов был на месте провалиться. Уж на Сашу-то я обиды не держал.

– Постойте! – рявкнул второй сын царя так, что стекла в витринах звякнули. – Герман Густавович, постойте!

Из-за парадного фасада дворца медленно выкатывался мой экипаж. На облучке, начихав на хозяев, о чем-то оживленно беседовали Артемка с тем самым конвойным казаком.

– Простите, Ваше Императорское Высочество, – поклонился я, дождавшись пока брат Никсы дойдет – почти добежит до меня. – Нехорошо вышло. Не попрощался, как подобает. Что обо мне подумает цесаревич!

Лепет, конечно. Причем – детский. Но ничего умнее в голову не приходило. Я был ошарашен, раздавлен, предан «милостью» наследника. Тогда, в тот самый момент, я жалел, что полез выправлять Историю. Этот, младший, пусть и не настолько умен и образован, как его брат, но, как оказалось – куда как честнее. Искреннее. А судя по тому, что не поленился принести мне вещи, так еще и с совестью. Редкие, для высшей аристократии, качества…

– Это вы простите, Герман, – Александр был, по меньшей мере, на полторы головы меня выше. Так что его легкий поклон мог быть и выражением уважения, и показателем внимания к собеседнику. – Никса был сейчас совершенно несносен. Затеял этот суд… Понимаете, ему страшно. Врачи сказали, если бы не ваши письма… Он не верит ни докторам, ни вам. Столько перемен…

– Да-да, я понимаю, – пролепетал я, чтобы не молчать. Это было бы невежливо.

– Вы… – здоровенный принц по прозвищу «Бульдожка» порозовел от смущения и прошептал:

– Вы замечательный. Вы заняты делом, а не… Я стану помогать вам, как сумею. Не держите только обиду на Никсу. Мне кажется, он тоже вам завидует…

Царевич легко закинул увесистый портфель в карету, а тубу отдал Артемке.

– Прощайте, Герман Густавович, – и повернулся уходить.

– Ваше высочество, постойте, прошу вас, – теперь мне пришлось кричать ему в спину. – Это Николаю Александровичу. Не более столовой ложки за завтраком. Один раз в день! Это важно!

Желто-коричневая жижа в квадратной водочной четверти не выглядела чудодейственным эликсиром. Но не зря же я вез настойку золотого корня через половину страны.

– Что это?

– Травы на хлебном вине, ваше высочество. Редкие травы. Они придадут цесаревичу сил и помогут побороть болезнь.

Господи! Ну, зачем я это делал?! Только что же был полон разочарования в своем избраннике. Еще три минуты назад ругал себя, и тут же снова бросился помогать. И ведь Герочка в голове тоже молчал как партизан в Гестапо. Не остановил, не подсказал…

– Это… Это надежно?

– Абсолютно, если не перебарщивать. Пить только утром и лишь понемногу… А вы вот о чем… – Это просто паранойя какая-то. Неужели я вот так, на глазах у всех, дал бы наследнику Империи яд? – Хотите, я сам это выпью?

– Хорошо, – кивнул или поклонился Александр – у гиганта не поймешь. И улыбнулся. – Я дам ему утром. После сегодняшнего заседания хлебное вино ему будет на пользу.

– Прощайте, ваше высочество, – я поклонился. Привыкал гнуть спину перед высокорождеными недорослями. И запрыгнул в экипаж. Мучительная аудиенция в Аничковом дворце окончилась.

А наутро я, как и прочие десятки тысяч государственных чиновников в Санкт-Петербурге, получил пропуск-приглашение на встречу датской принцессы.

Отказаться, не пойти – выказать пренебрежение Высочайшей милостью. Пойти – прослыть, хоть и в узком кругу приятелей цесаревича, лизоблюдом. В итоге, выбрал компромисс. Решился идти, но в первые ряды не лезть, на глаза царской семье не попадать. Станут проверять – увидят мой погашенный пропуск. Был – значит. А никто не видел – так я скромный.

Тем более что ни чем другим все равно заняться бы не получилось. Похоже, весь город, вся полумиллионная столица Великой Империи, собиралась пойти поглазеть на маленькую и хрупкую датскую принцесску. Своих-то петербургские обыватели и так чуть не каждый день лицезреть могут. Царь чуть не ежедневно в Летнем саду гуляет. Да и царские дети почти без охраны по городу ездят. А вот Дагмара чай не по три раза в год приезжает. Историческое событие, едрешкин корень!

А прогуляться, кроме всего прочего, оказалось действительно полезно. Ночью спал плохо, как-то рывками. Орды бессвязных мыслей водили хороводы, прыгали через костер пышущего раздражением Германа и в четкую и ясную картину собираться не желали. Я испытывал острый приступ жалости к самому себе, когда казалось, будто бы все пропало, все труды насмарку, и оскорбленный моей выходкой наследник теперь станет гадить мне, где только возможно. Настраивать против меня финансистов и властьпредержащих. Мало кто в Империи решится иметь дело с человеком, меченным неудовольствием царской семьи. А уехать за границу – какой же я тогда поводырь?!

И уже через минуту засыпал, убедив себя, что ничего страшного не случилось. Что, даже если действительно придется уйти в отставку, смогу заниматься реализацией своих планов и без административного ресурса. Деньги тянутся к деньгам. Люди с деньгами охотно сотрудничают с другими богачами. Стоит один раз вступить в некое, неформальное, общество состоятельных, дать другим получить прибыль с совместных проектов, и ты становишься обладателем части их власти, их влияния.

Только к утренним сумеркам удалось уснуть по-настоящему. Без снов, но и без давящих мыслей о всякой ерунде. И спал, как младенец, пока слуги не забеспокоились и не отправили Артемку осведомиться, как я себя чувствую.

А вот неспешная ходьба по хрустящим ломающимся ледком – ночью подморозило – деревянным тротуарам, как ни странно, привела мозги в относительно работоспособное состояние. И перво-наперво я попытался сделать ревизию того, чем обладал.

Итак, Николай мне не верил. Я признал это и приказал себе с этим смириться. Не пытаться оправдываться, не добиваться его расположения – смириться и жить, как жил.

Конечно же мне это не нравилось. Я не понимал, сколько бы ни размышлял по этому поводу, чем заслужил такое к себе отношение. Пытался что-то менять в жизни губернии, лазал по горным кручам и воевал с туземцами – ну так и что? Высунулся с этими дурацкими письмами? Так ведь как лучше хотел. Из собранных Василиной о цесаревиче сведений я знал, что Никса умен и отлично образован. Искренне любит братьев и сестру. Проявляет интерес к индустриализации и развитию наук. Стремится узнать жизнь в стране за пределами Обводного канала. Как было не попытаться спасти жизнь такому человеку? Даже если не учитывать его права на престол Империи.

Конечно же я рассчитывал на его поддержку. Ну, или по крайней мере – благодарность. Поверьте, с благодарностью второго в государстве лица гораздо проще жить и работать, чем без нее. Так что, не получив заслуженное, я чувствовал себя разочарованным. Каюсь, даже задумывался о том, что не стоило лезть в этот гадюшник. Помер бы Никса в Ницце – погоревал бы я вместе со всей страной, да и продолжил бы ковыряться в своей Сибири. Небо, чай, на землю бы не упало! А так – ходи теперь по столице как оплеванный…

Благо, жизнь на этом не кончалась. Не верит – так Бог ему судья. Зато верит Александр. Он не показался мне слишком умным, о чем и Василина предупреждала. Но, надеюсь, его влияния на венценосного отца будет достаточно, чтоб оградить меня от чрезмерной лютости Николая.

Правда, у меня есть еще пара неплохих щитов от цесаревичивых стрел. Принц Ольденбургский и великая княгиня Елена Павловна. Первый, хоть и не слишком честен, но будет вынужден, в крайнем случае, меня выручать хотя бы уже потому, что семья Лерхе числится в «его» людях. А вторая, безмерно мной уважаемая, кинется на помощь уже из чувства справедливости. Ну, и еще – я своими проделками, похоже, здорово развлекаю заскучавшую вне придворных интриг княжну.

Кстати, только тогда, придерживая причудливую парадную шляпу с перьями от покушений расшалившегося ветра, я осмыслил всю стратегическую хитрость, все коварство предложенной Еленой Павловной лекции в Вольном экономическом обществе. Я имею в виду – планирующееся широчайшее освещение моего доклада в газетах.

Это может стать моим третьим, и не меньше первых двух по надежности, щитом! Сейчас я кто? Да практически – никто. Винтик в гигантской государственной машине. И даже после прилюдного объявления меня государем спасителем священной особы наследника Престола – я, всего-навсего, из винтиков перешел в разряд забавных зверюшек. В объект любопытства. В средство для развлечения заскучавшей столичной публики. Широко известный в узких кругах временный шут четвертого ранга по Табели.

Если же у нас с княгиней получится привлечь внимание публики думающей, озабоченной путями развития страны, я могу в один момент стать персоной, широко известной. Обсуждаемой. Тезисы доклада, если удастся его правильно подать, имеют большой шанс расползтись по страницам многих и многих газет. И как только это произойдет, я стану неприкасаемым.

Вроде лидеров оппозиции действующему президенту в мое время. Попробуй тронь! Немедленно вонь на весь мир поднимется! Как же! Репрессии! Притеснение инакомыслящих! Диктатура!!! А в отношении меня – вообще явный заговор! Оговорили радетеля России-матушки! Красота!

Другое дело, что я к публичной известности и не стремился. Из темного угла гораздо удобнее всякие не слишком законные делишки обделывать. Что тогда, в другой жизни, что теперь. А кое-что для меня, освещенного со всех сторон любопытством всей страны, окажется и вовсе запретным. Стоит, например, положить лишний рубль в карман, как сидящие в засаде господа завоют, заорут во всю глотку: «Ага! Какой он радетель?! Вор и корыстолюбец! Вот оно все для чего затевалось!»

Даже отбросив в сторону тонкие моменты, вроде моей личной безопасности, плюсов все равно выходило больше. Если я правильно вычислил объект негодования великой княгини, профессор Чернышевский уже успел подсмотреть сон какой-то чужой женщины. И свой знаменитый вопрос – девиз ленивцев и профессиональных бездельников – уже задал. И наверняка юноши пылкие со взором горящим уже шепчутся по студенческим общежитиям, сбиваются в стаи, выдумывают себе звучные названия и заодно оправдания для применения оружия бессильных – террора. Так что я, с правильно распиаренным докладом, придусь как нельзя кстати.

Что делать? Работать, блин! Нет таких преград, которые нельзя преодолеть, если действительно этого захотеть. Чиновники воруют? Так идите, смените их. Административный аппарат Империи испытывает постоянный дефицит образованных сотрудников. Ну, может быть, кроме столичных губерний. Так, а в провинции что? Не воруют? Законы несправедливы? Предложите лучше! Народ беден? Голодает? Вы пытались разобраться – почему? Земли мало? Урожаи низкие? А новые сорта выводить кто должен? Другие культуры внедрять? Или лень? Самого главного обвинять гораздо проще, не так ли? Проще бухтеть по кухням, что всюду грязь, чем пойти и убрать.

У меня в Томске… в том, другом, который сто пятьдесят лет вперед, был один, скажем так, бизнесмен. Банк у него свой был, и малая часть нефти в нефтяной трубе ему же принадлежала. Дом – полная чаша. Дети в лучших университетах мира. Казалось бы – живи и радуйся. А он вдруг строительством занялся. Причем как-то неправильно. Подозрительно. Строил целыми микрорайонами. Сразу магазины, детские сады и школы рядом размещал. Цветы везде, детские площадки, спортивный центр и удобные обширные парковки. Красота! Только квартиры в его домах почему-то всегда дешевле, чем у остальных застройщиков, были. Естественно, жилье в его домах как горячие пирожки расхватывали. А этот мерзавец честно показывал в отчетности убытки. Глумился над налоговыми инспекторами, гад. Те в суд подавали, аудиторские проверки устраивали – ему все нипочем. Говорит – мои деньги, что хочу то и делаю! Хочу дома дешевле себестоимости продавать и буду. И нет закона, это запрещающего! Точка!

А еще одним его, не стану имя с фамилией называть, увлечением была охота. Так и познакомились. Можно сказать, что и подружились. Хотя у таких, как мы с ним людей, друзей быть не могло по определению. Ну, как-то сошлись…

Вот я его однажды и спросил. Что это, мол, ты шум на пустом месте поднимаешь? Зачем тебе все это? А он… Мы уже по паре-тройке рюмок пропустили к тому времени, на философию потянуло. Он и отвечает. Знаешь, говорит, понял вдруг, что устал от этого бардака вокруг. Гляну, мол, и сердце сжимается. В чудесном же месте живем. Природа какая вокруг, люди хорошие! А нас за бугром грязными безрукими ленивыми пьяньчужками считают. Вот и решил, говорит, я хоть немного, хоть маленький кусочек Родины в нормальный вид привести. В то, как это должно было бы быть. А вдруг! Вдруг кто-то еще присоединится. Свой кусочек приберет. Со временем и вся страна такая станет…

Я его тогда не понял. Посмеялся даже. Подумал, что он какой-то хитрый способ зарабатывания денег придумал, а от меня высокопарными словами попросту отговаривается. Вот его бы с тем Чернышевским познакомить. Интересно было бы послушать их спор…

Сейчас-то я его, моего друга из будущего, очень хорошо понимал. Сам нечто подобное затевал, только в других масштабах. И если он делал свое благое дело втихаря, молчком, то я стану об этом орать на всех перекрестках. Чтоб слова мои дубиной по голове лупили. Чтоб стоило одному шепнуть, мол, царь во всем виноват, как ему пятеро отвечали в полный голос – иди работай!

К Варшавскому мосту через Обводной канал я подошел, уже все для себя решив. И от этого успокоившись. Или скорее – смирившись. Обида больше не застилала глаза, и я мог любоваться отменно украшенными улицами, блестящими гвардейцами и миловидными дамочками в ретроплатьях.

За спинами было не разглядеть, но у выхода из вокзала наверняка что-то случилось. Люди заволновались, толпа качнулась, как амеба, приготовившаяся к нападению, бравые солдатики втянули животы. Вдоль оцепления, проверяя все ли в порядке, побежали унтера. И уже очень скоро, парой минут спустя, в оставленном для проезда коридоре появились головные всадники какого-то лейб-кавалерийского полка. Герочка бы перестал обижаться, вылез бы из своего укрытия и тут же определил бы по мундирам – какому именно полку принадлежали всадники. Хотя, честно говоря, мне было все равно.

Какой-то красномордый дядька так гаркнул «ура!» над ухом, что я аж немного оглох…

Наконец показалась запряженная шестеркой лошадей открытая шикарная карета. Экипаж, несмотря на позолоту и многочисленные непонятного назначения финтифлюшки, выглядел так стильно и так эффективно демонстрировал власть, мощь и богатство хозяина, что у наших… у правителей из двадцать первого века челюсть бы от зависти свело. Конечно же в нем ехал Александр Второй с супругой. К вящему моему удивлению, третьей в салоне, сидящей спиной вперед, оказалась великая княгиня Елена Павловна.

Вторую карету, чуть менее помпезную, занимал цесаревич Николай и датская принцесса. В третьей я ожидал увидеть остальных детей царя, но в ней ехал принц Ольденбургский и великий князь Константин Николаевич. Александр и, судя по мундиру капитана Преображенского полка, Владимир Александровичи были в четвертой. Еще один, молодой человек в этой карете был ни мне, ни Герману не знаком. Но судя по вытянутому породистому лицу, это Николай Константинович – сын великого князя. За это говорило еще и то, что ему, в силу статуса, пришлось, как и Елене Павловне, ехать задом наперед. Да еще и делить диван с седовласым, увешанным как новогодняя елка орденами, улыбчивым господином.

Народ вопил! Беззвучно – для меня оглохшего – открывались рты, выпучивались от усердия глаза. Дети размахивали флажками. Ветер рвал огромные штандарты на флагштоках вокзала. Я чувствовал себя так, словно бы находился внутри фантастичного, огромного три-дэ кинофильма. Причем все вокруг – актеры, и лишь я один – зритель.

Каково же было мое удивление, когда экипаж с младшими детьми государя, нарушая все правила и… традиции, что ли, вдруг стал усиленно тормозить. Орденоносец перестал улыбаться, нагнулся вперед и что-то выговаривал Владимиру. А шкафообразный Александр поднялся во весь свой баскетбольный рост и смотрел, о Господи! – прямо на меня!

Лошади уже едва-едва переставляли ноги, когда Саша, словно утлую лодчонку, качнув огромную карету, легко спрыгнул на устланную коврами мостовую и, порозовев от небывалого нахальства, упрямо набычившись, пошел ко мне.

– Пропустите его! – легко перекрывая шум, крикнул царевич офицеру оцепления. Даже мои бедные уши пропустили этот глас иерихонских труб! – Ну же! Герман! Герман Густавович! Идемте же скорее к нам!

Вот представьте, каково мне было бы отказаться? Мало того, что не подчиниться прямому приказу члену императорской семьи, так еще и просто не откликнуться на зов хорошего человека?! Не думаю, что Александра похвалят за этот демонстративный жест. Скорее – наоборот. А если бы еще я сделал вид, что слеп и глух…

Пришлось, под далекими от дружелюбных, взглядами придворных, которым оставалось только молча мерзнуть в своих открытых зиме экипажах, выбираться из-за спин обывателей и лезть вслед за «Бульдожкой».

– Догадываюсь, Герман Густавович, вы не собирались вместе со всеми ехать в Царское, – констатировал второй сын царя, когда экипаж тронулся с места. – Это представляется мне бесчестным по отношению к вам.

– Боюсь, я не достоин такого к себе внимания вашего высочества. – Какое счастье, что слух практически полностью вернулся. Читать по губам я не умею. – Право, не стоило так беспокоиться!

– Позвольте уж, милостивый государь, Его Императорскому высочеству самому решать, что стоит делать, а чего нет! – вспыхнул седовласый. – Не вам о том судить!

– Да-да, конечно. Прошу меня извинить, ваше высочество. Я несколько растерян случившимся.

– Со слов Николая вы представлялись мне более находчивым, – хмыкнул сановник. – Вы, верно, тот самый господин из Сибири, что считает уместным слать послания незнакомым людям?

Едрешкин корень! Рядом со мной сидел главный воспитатель Никсы, великий и ужасный граф Сергей Григорьевич Строганов.

– Коли пришлось бы снова оказаться в таком положении, я и тогда посмел бы писать вам, ваше сиятельство. Не дай Бог, конечно…

Строганов фыркнул в густые усы, но я понял, что мой ответ ему понравился.

– Однако же наш Саша теперь станет героем светских сплетен, – растянул по-юношески пухлые губы в лукавой улыбке Владимир. – Впрочем… Это снова сойдет ему с рук.

– Отчего же? – наморщил лоб Александр.

– Станут говорить, будто это Никса тебя просил, – пожал плечами более молодой, но явно больше старшего искушенный в придворных интригах, цесаревич.

– Ну, так что с того?

Взглянув на Сашу, я подумал, что с его семейным прозвищем Романовы все-таки ошиблись. Он тогда выглядел настоящим носорогом, нагнувшим, вместо грозного рога, выпуклый лоб. И еще я… понял или догадался – не знаю, что вернее! Второй сын царя, быть может, и не способен так же быстро, как Николай, принимать решения, и от этого кажется несколько глуповатым. Но это не так. Он не глуп. Недостаточно образован, стеснителен и недостаточно ловок, что при его богатырской комплекции – вполне естественно. Но – не дурак.

– Ну же, Саша! Представь нам своего гостя, – непринужденно сменил тему Владимир. И уже обращаясь ко мне, добавил:

– Только не примите это за оскорбление. Конечно же нам ведомо – кто вы таков.

Лошадей не погоняли. Вдоль дороги бесновался в проявлении неземной радости столичный люд. Студеный ветер срывал с губ клочья пара и уносил его тени на восток, в сторону дома. И пока цесаревич перечислял мои должности, потом титулы Строганова, потом младшего брата, я отчаянно завидовал летящим в Сибирь облакам.

Ну, и еще старался придумать какую-нибудь вескую причину, чтоб спрыгнуть на следующем же повороте и не ехать с детьми государя в Царское Село. Мне казалось, что это будет правильно. Что это сделает выходку Александра легким капризом, а не хорошо обдуманной придурью. И, в конце концов, я же не навязываюсь. Мне и нужно-то лишь чтоб меня не трогали. Дали доделать свои дела в столице, встретиться с нужными людьми и вернуться в уже полюбившийся теремок в Томске.

– Мне представляется неприличным беспокоить своим непредвиденным присутствием господ церемониймейстеров, – осторожно начал я. – Каково это станет, если окажется, что я занимаю чье-нибудь место? Не будет ли лучше, мне прибыть в Екатерининский завтра вместе с остальными приглашенными?

– Да у кого же еще может быть здесь место? – сделав вид, словно не понимает того, о чем я говорю, лукаво блеснул глазами Владимир. А Саша попросту кивнул – словно линкор качнул орудиями главного калибра. – Кто же еще, как не вы, наш новый родственник?

– Родственник? Ваше высочество? – вскинул брови я.

– Ну, конечно. Вы ведь теперь рыцарь и командор ордена Ольденбургских, а им может быть только член семьи. Мы, Романовы, какой-то мерой еще и князья Ольденбургские. Неужто вам не сказали? Папа́ был, кажется, еще недоволен, что Петр Георгиевич не дал вам титул к кресту.

Вот же блин! И едрешкин корень! У меня от удивления разве что рот не открылся. И еще – знатно заполыхали уши. Вспомнил, как я злился на принца, когда он награждал меня этим самым коронованным крестом. Как обвинял его в душе в краже своих заслуг. И тут вдруг оказывается, что таким замысловатым образом наш семейный покровитель ввел меня в Семью. Я его вором и прохиндеем называл, а он мне двери лучших домов Санкт-Петербурга открывал. Вот стыд-то какой!!!

– Да-да, – проскользнул в разговор Строганов. – Барон фон Лерхе куда больше приличествует для Глюксбургов. Об этом стоит поговорить с государем. Александр?

– Мы поговорим с папа, – снова опередил брата Владимир. – Мы тоже умеем быть благодарными.

– Но, Ваше Императорское высочество, ваше сиятельство, я не хотел… Я не для этого…

– А чего же вы хотели, молодой человек? – саркастично прищурился граф.

– Спасти жизнь, – тупо брякнул я. – Я не желал для себя. Не думал, что так выйдет.

Блин. Да у меня тогда словно кто-то злокозненный все нужные слова из памяти стер. А Герман, с тех пор как я чуть ли не сбежал из Аничкового дворца, вообще отказывался как-либо проявляться.

– Ну, и что же теперь должно предпринять государю в отношении вас? Не может же он оставить вас в прежнем состоянии, хотите вы того или нет. Самодержец в нашей Отчизне, прежде всего, должен все силы прилагать к поддержанию благообразия государства! И как же это станет, коли вас не наградить? Так и говорить станут крамольное, и делать должное перестанут.

– А вот Никса о долге государя нечто совсем отличное говорит, – делая невинные глазки, сдал брата Владимир. – Он, Сергей Григорьевич, намедни Саше доказывал, что первейшим делом стоит приведение державы в порядок, в развитии производств, в придании Императорской армии должной силы. И еще, что иные страны должны вспомнить о русской мощи.

– Да-да, – спрятал улыбку в усах опытный царедворец. – Кто же из цесаревичей о славе Петра Алексеевича не мечтал?! Вот и батюшка ваш, Александр Николаевич, с попечителем своим, господином Жуковским, немало на этот счет беседы вели. Государь наш и реформы свои великие от того начал. Да, слава Богу, вовремя одумался. Реформы, это, ваши высочества, что? Это суета и беспорядок! Великий князь вот все на историю уповает. Дескать, она нас рассудит. Я и не спорю. Что проку? Рассудит. История, уж поверьте старику, дама степенная, чинная. А они ей эту мышиную возню под нос, прости Господи! Где же тут благообразие? Дерганье только и шум…

Когда я выбирал кандидатуры тех людей, кому отправить свое послание – предупреждение о болезни наследника, я в первую очередь интересовался близостью к трону и участием в судьбе Николая. Читая Василинину сводку на графа Строганова, отметил для себя, что Сергей Григорьевич покровитель искусств и интересуется отечественной историей. Нескольким десяткам или даже сотне тысяч своих крестьян дал волю до Высочайшего Манифеста! Мне тогда и в голову не могло прийти, что это может быть жестом против Реформы, а не за нее!

А ведь он хитер! Строгановские крепостные получили личную свободу и какие-то наделы земли безо всякого выкупа. Но на других, не на тех, что провозглашал Манифест, лично им установленных условиях. Яркий образец коварства и хитроумия. И царскую волю исполнил до ее публичного провозглашения, и при своем остался. Могу себе представить, с чем сталкивался великий князь Константин, пока продавливал через Государственный Совет проект Реформы, если каждый из ретроградов, ему противостоящий, хотя бы вполовину умен, как этот граф Строганов!

– Ну, а вы, молодой человек, чего скажете? – выдернул меня из полудремы раздумий воспитатель Николая. – Тоже, наверное, по годам своим, рветесь все реформировать? Мне говорили, вы у себя в Сибири что-то и вовсе грандиозное задумали?

– Это эксперимент, ваше сиятельство, – скромно поклонился я. – Мне представляется опасным, когда изменений слишком много. Я бы не посмел менять сразу все в единое время. А вот провести эксперимент, попытаться что-то реформировать в одном, далеком от центральных губерний месте, это другое дело! Небольшими шажками. Одно за другим…

– Да-да, – не до конца поверил граф. – Это разумно. Необычайно разумно, для столь неискушенного в делах господина. И что же вы переменили бы в первую очередь?

– Я бы, ваше сиятельство, дозволил крестьянам переселяться на свободные земли в Сибирь. Нет-нет! Не отовсюду! Я понимаю! Хотя бы сначала из тех мест, где земель мало, или они ненадлежащего для крестьянского труда качества. Из прибалтийских губерний, из Нечерноземья…

– И что бы вам, Герман Густавович, это дало? – он явно был заинтересован, хотя и старался этого не показывать.

– В этих местах стало бы просторнее, черни не было бы повода больше роптать, что весьма способствовало бы благообразию. А в Сибири гигантские пространства простаивают без всякого применения. Выращенные там продукты могли бы быть доставлены на Уральские заводы, взамен тех, что привозят из Приволжских губерний. Это позволило бы увеличить экспорт зерна…

– Оттого вы, Герман… Вы позволите мне вас так называть? От этого вы печетесь о строительстве паровозной линии от Томска к Уралу? Однако! Исключительно приятно, доложу я вам, обнаружить этакую широту взглядов в таком молодом господине! Этакие дела изрядно благообразны. Да-да! И эту мысль следует немедля донести до государя. И не спорьте! Давайте-ка…

Дальше мне и говорить не пришлось. Только кивать в соответствующих местах или улыбаться. Граф сам вполне справлялся. Кортеж не успел еще свернуть с Московского на Загородный проспект, а загоревшийся идеей царедворец уже выдал три или четыре относительно реальных способа добиться внимания царя к теперь уже нашему общему прожекту. Причина его энтузиазма лежала на поверхности. Строгановы владели многочисленными заводами на Урале, и перспектива кормить рабочих дешевым сибирским хлебом не могла его не радовать.

Думаю, что он не возражал бы и против того, чтоб часть следующих в мою губернию переселенцев остановилась в его вотчинах. После февраля 1861 года все промышленники испытывали нехватку рабочей силы.

Меня это совершенно не пугало. Верил в то, что Евграф Кухтерин все-таки решиться приехать ко мне в Томск весной. А уж в талантах этого проныры я нисколько не сомневался.

Царскосельский вокзал мало отличался от безликих коробок казарм и офицерских общежитий вдоль Введенского канала. Чуточку больше флагов и венков. Плотнее толпа. Многочисленнее гвардейское оцепление. На мостовой вновь появились скрывающие доски ковровые дорожки. Кареты, словно железнодорожные вагоны, покатились ровно, без опостылевшего дребезжания и цокота подков по булыжникам.

Пришлось ждать своей очереди. В пальто было зябко. Ветер легко выдувал остатки тепла из самых укромных местечек. Царевичи наверняка тоже мерзли, но ни словом, ни жестом этого не показали. И потом, когда наш экипаж форейторы подвели к проходу в вокзал, шли медленно, успевая приветствовать подпрыгивающих от восторга обывателей.

В общем зале, где мне пришлось остаться – в царские палаты никто даже и не подумал пригласить – оказалось тесно. Курильщиков гнали на перрон, и все равно одетые с варварской роскошью сановники сталкивались, звеня орденами. Следовал ритуал извинений, без особой, впрочем, любезности, и почти сразу – новое столкновение.

Самое время было, чтоб незаметно покинуть это высокородное общество. Однако попрощаться с младшими детьми царя я не успел, а уйти по-английски – значило их обидеть. Чего уж я точно не желал.

Но и войти без приглашения в Императорский зал вокзала я не мог. Приходилось стоять в каком-то закутке у самого выхода к паровозам и, не отрываясь смотреть на высокие двери, за которыми ожидала подачи состава царская Семья. В глупой надежде, что кто-нибудь из царевичей соизволит хотя бы выглянуть…

– Герман! Герман Густавович?! – голос явно принадлежал великой княгине Елене Павловне, но ее саму за шитыми золотом спинами вельмож я не видел. – Идите скорее сюда!

Пошел на звук голоса. Незнакомцы вежливо кивали, с немногочисленными знакомцами приходилось раскланиваться. Несколько минут ушло на неспешное преодоление тридцати метров зала.

– Герман, – прошипела, потянувшись к щеке, княгиня по-немецки. – Какого черта вы здесь делаете? Как вообще вам удалось сюда пробраться?!

– Ваше высочество! Я и не собирался! Но меня пригласил в экипаж…

– Ах, Герман. Да какое это имеет значение?! Вам нельзя здесь быть! Поймите же наконец! Это, верно, снова чья-то злая интрига… Но вы-то сами? Как вам могло в голову прийти?

– Так ведь…

– И не смейте оправдываться. Представьте, только представьте, что милая Дагмар узнает о болезни Николая! Какой может выйти конфуз! А виноваты в том станете вы, Герман! И я вместе с вами…

– Как же так?

– Да уж найдется, кому указать на вас, милый Герман, пальцем. Да поведать принцессе, что вот, дескать, этот человек спас вашего жениха… Понятно вам наконец?

– Но что же…

– Стойте здесь и не смейте двинуться с места. Я найду Петю, и он придумает, как вас услать… А я передам царевичам ваши извинения.

Кому Петя, а кому и его высочество принц Ольденбургский. Благо тот быстро понял всю опасность моего в этом обществе дальнейшего пребывания и сразу явился, самолично мне приказать немедленно отправляться готовиться к завтрашним смотринам. О которых я, кстати говоря, вообще уже забыл.

Можно подумать, мне для готовности нужно было сбегать в тридевятое царство за молодильными яблоками!

Но спорить не стал. Потому что придворными стратегами все было уже спланировано и организовано. И эти пресловутые смотрины были назначены на тот же день, что и крещение датской принцессы, чтобы меня гарантированно удалить от невесты. Чтобы она, не дай Бог, не проведала раньше времени, что Никса болен, и не отказалась в последний момент идти под венец.

А еще потому, что понял – против меня играет кто-то могучий и злой. Готовый ради лишения меня царской милости разрушить брак двух государств. И я испугался.

Дело окончательно запуталось, когда следующим же утром из газет я узнал, что после прибытия царской Семьи в Екатерининский дворец в Царском Селе цесаревичу стало дурно и он был вынужден лечь в постель. Лейб-медики определили у Николая банальную простуду. Поэтому, положившись на здоровые силы организма и милость Господню, церемонию крещения датской принцессы в православие было решено не отменять. «Ведомости» дополнительно сообщали, что весь вечер принцесса Дагмар изволила провести у постели простудившегося наследника, развлекая его беседой и чтением книг.

Весьма и весьма многозначительная новость для тех, кто знает подоплеку. Во-первых, во всеуслышание объявлялось, что датчанка не отступится от жениха, несмотря на его болезнь. Оставалось лишь вздохнуть с облегчением и понадеяться, что больше мне не придется быть пешкой в чьей-то игре, правила которой я даже не понимаю.

Второе, на что стоило обратить внимание – это дата выхода номера. Дело в том, что при существующих к тому времени технологиях печати, самой свежей новостью в газете была позавчерашняя, но никак не вчерашняя. И появление этого сообщения во всех столичных изданиях одновременно означало, что все спланировано заранее. Я легко мог предположить, что Никса вовсе не болел и не валялся вчера в кровати, а Дагмар не держала его за ручку, как утверждали газеты, и не веселила его байками из жизни Датского двора. Потому что совершенно все равно, чем они там занимались, лишь бы не попадались на глаза излишне любопытных господ.

И как бы я ни морщил лоб, как бы ни искал свое место в этом хитросплетении интересов высокородных, без подсказок моего пассажира Геры ничего путного не придумал. Даже поймал себя на мысли, что скучаю по его инфантильным возгласам, бьющей через край энергии и, конечно же, информированности.

К полудню к генеральскому дому на Фонтанке подали богатую карету с гербами принца Ольденбургского на дверцах. Покровитель желал лично проконтролировать союз двух «подотчетных» семей и предложил смотрины провести у него во дворце. По понятным причинам, отказаться от такого приглашения отец не мог.

Многие дома Санкт-Петербурга могут похвастаться долгой историей. Некоторые из них способны рассказать какую-нибудь поучительную историю или стали частью столичных легенд. Иные известны знаменитостями, когда-то в них жившими. Строение на Миллионной, под номером один, по словам хорошо информированного Германа, совмещало в себе все перечисленное. По правде говоря, отправляясь на прием в дом принца, я меньше всего на свете хотел знать историю этого дворца. Только попробуй – заткни непрерывно бубнящего внутри собственного черепа партизана!

В начале восемнадцатого века, в северной части Большого луга, что выходит теперь на Дворцовую набережную, находились солдатские казармы. Чуть позже – бассейн, а после – караульня. В середине прошлого века Растрелли выстроил там деревянное здание Оперного дома, простоявшее почти до конца века. Вскоре после открытия там дана была первая русская опера «Цефал и Прокрис», сочиненная господином Сумароковым.

В конце восьмидесятых годов восемнадцатого века оперу сломали за ветхостью, а на освободившемся участке построили дом для Ивана Ивановича Бецкого. Трехэтажный корпус, с висячими садами и крытой галереей, внутри украшенный многочисленными произведениями искусства, часто называли дворцом. Хозяин запросто принимал у себя философа Дидро или польского короля Станислава-Августа.

Некоторое время в особняке Бецкого жил Крылов. Там же находилась и его типография. Но в легенды столицы он вошел не этим. Старожилы рассказывали, что летом по утрам Иван Андреевич любил ходить по своей комнате совершенно голым, играя на скрипке. Окна выходили в Летний сад, где, в свою очередь, летом любили прогуливаться дамы. Естественно, их привлекали звуки музыки. Говорят, дело дошло до вмешательства полиции, которая предписала знаменитому баснописцу «спускать шторы, в то время как он играет. А то по саду гулять совсем невозможно».

Со смертью его высокопревосходительства Бецкого во владение домом вступила его дочь Анастасия, вышедшая, кстати, замуж за строителя Одессы, того самого адмирала де Рибаса. А в двадцатых годах уже текущего, девятнадцатого, столетия особняк унаследовали дочери прославленного адмирала. Пока в 1830 году дом Бецкого не был выкуплен в казну и не передан принцу Петру Георгиевичу Ольденбургскому.

Для нового хозяина дворец перестроили. Архитектор Стасов убрал висячие сады, и со стороны Лебяжьей канавки и Марсова поля был надстроен новый этаж с обширным танцевальным залом. Во дворце появилась лютеранская часовня во имя Христа Спасителя. А над главным фасадом появились две греческого вида тетки, которым студенты Училища правоведения не уставали изобретать все новые и новые прозвища, соревнуясь в остроумии.

Но это так, вспомнилось отчего-то. Так-то я всю дорогу голову ломал – зачем это принцу понадобилось этаким хитрым способом завлекать меня к себе. В то, что он, будучи верным долгу семейного нашего покровителя, бросит все дела в Царском Селе, ради нас с Наденькой Якобсон, я ни секунды не верил. В его силах, в крайнем случае, было элементарно перенести смотрины на любую, удобную для него дату. Тем более что тогда не пришлось бы «отпрашивать» фрейлину ее королевского высочества принцессы Марии-Софии-Фредерики-Дагмары.

Так что в этот знаменитый особняк я входил в несколько озадаченном состоянии. Густав Васильевич даже стал посматривать на меня как-то неожиданно лукаво и усмехаться. И даже изрек что-то вроде: «Тебе, Герман, с этой женщиной sur l’attaque не скакать. Час изволь потерпеть!»

В голубой гостиной нас уже поджидал Иван Давыдович Якобсон, крепко пожавший мне руку, и тут же, приобняв отца, увел того в сторону. Старики все еще не окончили торг по поводу приданного.

Я же даже сесть не успел, как по мою душу явился слуга с известием, что Его Императорское высочество хотел бы меня видеть в своем кабинете. Естественно – прямо сейчас. То есть – немедленно. Вздохнул тяжело, поднялся и пошел. В конце концов, нужно же было как-то разбираться в череде непонятных событий, в которые оказался вовлеченным собственным человеколюбием.

Принц, обрядившись в военный мундир, видимо, пытался казаться грозным. Ну, или хотя бы разгневанным. Только Герочка давным-давно успел выболтать, что Петр Георгиевич – добрейшей души человек, и половина Петербурга этим охотно пользуется. Говорят, некоторое время назад молодые дворяне, входящие в ближайшее окружение цесаревича Николая, на приеме у великой княгини Елены Павловны весь вечер просили принца передать им то, подвинуть это… И добряк Ольденбургский молча передавал и подвигал, хотя этим были должны заниматься слуги. И так бы это глумление и продолжалось, пока Никса не запретил своим людям это жестокое веселье.

Так что в гнев покровителя я тоже не верил. Мягкий он был и пушистый, как плюшевый мишка. И если и делал что-то, хоть как-то влияющее на придворную жизнь, то только под давлением своей жены – ведьмы, принцессы Терезии, которую боялся и ненавидел весь свет. Ну, или по просьбе кузена, императора Александра, конечно. Потому я и почувствовал себя обворованным, когда понял, что принц попросту присвоил себе мои заслуги. Обидно, знаете ли, стало. От кого-нибудь другого, но уж от него я такой подлости не ожидал.

К слову сказать, эта самая Терезия, принцесса Ольденбургская, в девичестве – Нассау, терпеть не могла императрицу Марию Александровну. А та соответственно – Терезию. Что-то там было в отношениях Гессенского дома и династии Нассау такого, что двух этих женщин и в столице Российской Империи мир не брал. Свет с удовольствием обсуждал болеющую от любви к Никсе принцессу Екатерину Ольденбургскую, которой мать запретила менять религию, чтоб та могла выйти замуж за наследника. А дело было лишь в том, что императрица Мария была не против этого брака…

Так что о чем должна была пойти речь – отгадать было просто невозможно. От простого, по настоянию Терезии, выражения неудовольствия к спасителю сына ненавистной Гессенки до предложения чина и поста в министерстве по поручению Александра Второго. От этого, видимо, и первая, призванная стать для меня просто громом с чистого неба, фраза принца нисколечко не тронула. Устал уже волноваться и переживать, что ли?

– Герман, государь наш, император Александр, поручил мне передать вам его высочайшее неудовольствие!

Чуть, блин, не брякнул что-нибудь вроде – поручил, так передавай. Еще бы и руку протянуть ладонью вверх… Великий был… будет мультфильм. Жаль, я его никогда не увижу… Но нужно же быть учтивым. В конце концов, принц, как выяснилось, ничего плохого мне и не делал.

– Позволено ли мне будет узнать, ваше высочество, – поклонился я, – чем вызвано высочайшее неудовольствие?

– Конечно, – принц немного смутился, словно начинающий актер, подзабывший текст роли. – Герман! Что это за отвратительные слухи, которые вы распускаете в свете? Как вы смеете обсуждать с кем бы то ни было состояние здоровья Его Императорского высочества, цесаревича Николая Александровича? Я уже не говорю о возмутительном, вам приписываемом, утверждении, будто бы хворь цесаревича и вовсе неизлечима! Une abomination!

Ого! Вот это номер! И как я должен был это абсурдное обвинение воспринимать? Сам принц этакое выдумать точно не мог. Сценарий этого монолога написан совсем в другом месте. Вот только зачем? Наскучил выскочка? Помешал кому-то? Ну так достаточно мне намекнуть, что дескать, а не поехал бы ты в свою Сибирь… Я бы и уехал. Еще и с радостью. И вздохнул бы с облегчением, едва перрон мимо окна бы пополз…

Но ведь нет! Кому-то понадобилось меня не просто выслать, а еще и в глазах царя очернить. А учитывая личность Петра Георгиевича, список этих людей не слишком и велик. На самом деле, если хорошенько задуматься, так и критически короток. И даже может создаться впечатление, словно сам царь желал бы таким образом скомпрометировать меня в своих собственных глазах! Они тут все что? Грибов объелись?

– Дозволено ли мне, ваше высочество, будет попытаться оправдаться?

– Да-да, Герман. Я постараюсь передать твои слова Государю.

– Благодарю вас, ваше высочество, – искренне, прижав руку к сердцу, поклонился я. – Прошу передать Его Императорскому величеству, что все это злобный навет и клевета. Клянусь честью, ваше высочество, я ни с кем в Санкт-Петербурге или иных землях Империи не обсуждал здоровье цесаревича Николая Александровича! И уж тем более, не распускал никакие слухи. Я бы никогда не посмел…

– Довольно, Герман, – вдруг улыбнулся Ольденбургский. – Я понял все, что ты хотел сказать. Я тебе верю. Ты всегда был достойным сыном достойного отца. Я постараюсь защитить тебя от гнева государя. Идите, Герман. Вас уже видно заждалась очаровательная Наденька Якобсон. Идите и ни о чем не беспокойтесь. Все будет хорошо.

Какой из плюшевого зайца защитник, я себе хорошо представлял. Очень хотелось бросить всю эту матримониальную суету и рвануть в Царское, чтоб поговорить с великой княгиней. Уж Елена Павловна-то, умнейшая женщина, верно смогла бы объяснить мне эти таинственные маневры.

– Отправляйтесь к невесте, сударь. Я тоже сейчас же спущусь.

Ага. Сбежишь тут. Когда два генерала уже добро, поди, поделили и мысленно нас с Надеждой уже поженили.

Мадемуазель Якобсон была невысока ростом. Не слишком крупная грудь, маленькие ушки, узкие ладони. Покатые, невыразительные плечи. Для меня, выросшего в век, когда женщины уже успели завоевать себе право укладывать шпалы и асфальт, эти ее плечики показались и вовсе какими-то недоразвитыми.

Прямой ровный нос. Не курносый и не свисающий как клюв хищной птицы. Маленький ротик, аккуратный подбородок. Тугая коса кольцом на затылке – по тогдашней моде. Если у Наденьки Якобсон что-то и было выдающееся, так это скулы. Крутые, высокие, равно присущие и прекраснейшим из парижанок, и очаровательным татарским девушкам. Откуда только взялись?! Сам Иван Давидович, что называется – чистокровный скандинав. Датчанин. Его супруга, Эмилия Вениаминовна – из семьи обрусевших немцев. Но так вот загадочно гены сложились…

Надя стояла у высокого окна, о чем-то напряженно размышляя и от этого неосознанно прикусывая губу. И, видимо, это что-то было необычайно важным, раз даже треск моих каблуков по сверкающему солнечными бликами паркету ее не отвлек.

Я не спешил заявлять о своем присутствии. Обстоятельства дали время хорошенько рассмотреть свою суженую, ну и попытаться хоть как-то разобраться в своих чувствах к этой девушке.

Или, что будет вернее – в полном их отсутствии. Да, она была миловидна и, по рассказам Германа о семье Якобсонов, должно быть, хорошо образована. И я мысленно уже смирился с тем, что мне суждено стать совладельцем асташевских золотых приисков. Но только тогда, в том пустом, залитом светом зале пришло в голову, что, женившись на этой девушке, я буду вынужден кардинально изменить не только образ жизни, но и свои дальнейшие планы! Ведь у меня появится семья… Возможно, и дети… В той жизни как-то не вышло. А тут…

Сердце обдало горячей волной. Дети! Заводы, переселенцы, железная дорога – это для земли, для людей. А что мне? Дети?! Непостижимые, иные существа, в которых станет течь моя кровь. Которые понесут память обо мне… ну пусть и о Лерхе, но все-таки о моих деяниях – вперед, сквозь время…

– А, Герман, – заметила наконец мое присутствие девушка. – Нам следует серьезно поговорить. Подойдите ближе…

Я, не чувствуя ног, как-то сумел приблизиться и поклонился.

– Наши родители сговорились непременно нас поженить, – сурово сжав губки, выдала новость века Надя. – Ни вы, Герман, ни я не в силах бороться с этим. Однако же у меня есть к вам одно условие…

Нелогично, но интересно. Я кивнул и улыбнулся.

– Что вы все молча?

– Слушаю вас, мадемуазель, – в эти игры я играть умел лучше ее. Опыт дважды женатого человека, знаете ли. – Что за условие?

– Вы что? – Надменно прищурилась дочь главного военного интенданта страны. – Не скажете уже, что готовы на любое?

– Нет, сударыня. А ну как вы попросите луну с неба?

– Какой вы, право… Нет, Герман. Я о другом… Вы, верно, знаете о Катеньке Ольденбургской? О том, как она страдает?!

– Что-то слышал, – был вынужден признать я. Хотя разговор уже мне не нравился.

– О Господи! – всплеснула она руками. – Здесь вопрос жизни и смерти! А он «что-то слышал»! Это драма Великой Любви, и мы все обязаны приложить усилия к воссоединению сердец!

– Кто мы? – все-таки решился я уточнить.

– Ну, я, вы, Машенька Мещерская, Саша Ольденбургский… Он так любит свою маленькую сестричку… Цесаревич Александр… – девушка явно брякнула последнее имя от волнения или не успев поразмыслить как следует. И замерла настороженно. Как собака-тетеревятница при виде добычи.

Екатерину Ольденбургскую прочили в жены наследнику Николаю. Это было бы удобно всем. Романовы получили бы прямое право на земли в Лауэнбурге, и две ветви одной семьи слились бы в детях этих молодых людей. Но у этого союза было одно, с виду незначительное, условие. Принц Ольденбургский должен был передать дочь на воспитание в Императорский дворец. Попечением будущей великой княжны готова была заняться лично императрица Мария Александровна.

Принцесса Терезия была против. И брак был обречен. Но случилось непредвиденное. То, чего придворные стратеги не могли предусмотреть или на что не обращали внимания. Катенька влюбилась в Никсу. Да так, что едва тот отправился в Данию на смотрины принцессы Дагмар, принцесса Ольденбургская слегла с сильнейшим нервным расстройством.

Что сын Петра Георгиевича прекрасно знаком с цесаревичем Александром, я ничуть не сомневался. И мог себе представить влияние Марии Мещерской на второго сына царя. Но что Саша станет препятствовать счастью старшего брата, пытаться расстроить его брак с датчанкой – это просто в голове не укладывалось! И это еще если даже не учитывать, что жертвой в этой заведомо проигрышной игре великосветские романтики выбрали меня.

– Ну, так что у вас там за условие? – уже подозревая, к чему она ведет речь, чуть ли не рыкнул я.

– Я готова выйти за вас замуж, сударь, при условии, что великий князь Николай Александрович воссоединится с принцессой Екатериной Петровной. Вот!

– Мнение цесаревича Николая конечно же не рассматривается, – кивнул я своим мыслям.

– О! Никса тоже влюблен в Катеньку. Как же ее можно не любить? Во всем виновата эта датская ведьма! Вы видели, какие у нее темные глаза? Это она околдовала бедного Николая. Или опоила чем-то…

– Вы это сами все придумали, мадемуазель, или я должен благодарить за честь стать жертвой на алтаре неразделенной любви кого-то другого?

– Этого я вам не скажу, пока вы не поклянетесь самым дорогим, что у вас есть, что примете мое условие!

В зале выключили свет, солнце зашло за тучи, или у меня в глазах потемнело? В голове зимним разбуженным медведем заворочался Герман. Я был почти рад его возвращению. Без него моя ярость недостаточно разрушительна.

– Вы, сударыня, начитавшаяся глупых французских романов, идиотка, – прорычал я. – Передайте этому вашему… главному заговорщику, чтоб искал какого-нибудь другого сумасшедшего! Прощайте!

Гера был неудовлетворен. Он проснулся и требовал продолжения. Очень хотелось что-нибудь сломать…

Впрочем, свой брак с этой… с Надеждой Якобсон я, похоже, уже сломал. Лучше попрощаться с этой девушкой, чем расстаться с надеждой успеть изменить хоть что-то в своей любимой Сибири. То, что я принял за подарок от Него, оказалось всего лишь искушением.

3. Немецкий клуб

Датскую принцессу благополучно окрестили в православие и нарекли попросту – Марией Федоровной. Наверное, чтоб не слишком отличалась от действующей императрицы, Марии Александровны. И на следующий же день «Его Императорское высочество, государь цесаревич Николай Александрович и Ее Королевское высочество принцесса Датская Мария Федоровна изволили обручиться. Свадебные торжества назначены на июль», как писали газеты.

С каждым пролетевшим мимо днем все эти придворные выкрутасы становились все менее волнующими, все меньше и меньше меня касаемыми. На счастье, и царь, и его дети пока меня не трогали, и я мог наконец-таки заняться делами. Прочитал газету, хмыкнул, понадеялся, что на свадьбу меня из Томска приглашать не станут, и отложил серые, пачкавшие пальцы свинцовой краской листы.

Честно говоря, по дороге в столицу была такая мыслишка, что неплохо было бы хоть немного отдохнуть. Пожить в свое удовольствие, расслабиться. Командировочный романчик с какой-нибудь вдовушкой закрутить. Тфу-тфу – три раза. Наотдыхался по уши!

Накинулся на работу, как голодный зверь на добычу. Мои визитные карточки полетели по городу. Во дворе весь световой день дежурило сразу несколько профессиональных посыльных, и всем им, рано или поздно, находилась служба. Не принято сейчас являться без приглашения. Что тут поделаешь, приходилось их организовывать.

Праздники кончились. Санкт-Петербург постепенно выползал на рабочую колею. Открылись министерства и учебные заведения. И всюду у меня были свои интересы.

Напросился в гости к Николаю Николаевичу Зинину в Медико-Хирургическую академию, где тот служил директором кафедры химических наук. Ну что сказать – забавный дядька с огромными, свисающими, как уши спаниеля, усами. Живой такой, веселый. И совершенно дикий. В смысле чинопочитания.

Так уж получилось, что на Морскую я приехал, будучи наряжен настоящим попугаем – в парадном мундире, при орденах и шпаге. Мне показалось, даже памятник военному врачу Виллие, сидящий у классического портика академии, глядя на меня, хихикал. А вот Зинину было плевать. И на мои генеральские погоны – плевать, и на ольденбургский крест, открывающий двери в самые недоступные кабинеты, – то же самое. Профессор, едва разобравшись, кто именно перед ним, крепко, по-мужицки, меня обнял. Потом обругал всякими нехорошими словами, так что я даже розоветь начал от злости, и тут же полез целоваться. Дикий – лучше слова и не подберешь.

И умный. Как начал своими колдовскими заклинаниями сыпать, я побоялся, что в жабу превращусь. Да еще студенты, что стояли рядом, хлопали глазами, явно понимая три через пять, но усиленно кивали. А когда осознали, что я один из изобретателей зипетрила, устроили овацию и предложили немедленно продемонстрировать злую силу новейшей взрывчатки. Отказался. Что я бомбы в детстве мало взрывал? Чуть со школы не выгнали за увлечение пиротехникой.

У Николая Николаевича, если отбросить всякую высоконаучную шелуху, удалось выяснить три новости. Одну, по его словам – плохую, и две хорошие. По мне, так все три были – так себе.

В общем, зипетрила для взрывных работ на Чуйском тракте у меня не будет. Дирекция академии отказалась спонсировать мало относящиеся к медицине работы. Производство нового взрывчатого вещества требовало существенных капиталовложений и сложного оборудования. На заводике Петрушевского в Петергофе только-только начинали сборку купленных на деньги подполковника приборов, но даже если наладка успеет закончиться до лета, производство может так и не начаться. Некоторые ингредиенты в России не производятся. Их нужно заказывать за границей.

Попросил написать список на бумажке. Профессор, совершенно барским жестом, махнул какому-то Саше, и молодой человек тут же накарябал три строчки.

– Все? – удивился я. – Я думал, там на пару железнодорожных вагонов…

– Какое?! – отмахнулся химик. – Гениальность нашего с вами, Герман Густавович, изобретения в том, что оно простейшее! Просто, прости Господи, элементарное! Однако же этих веществ у нас не делается. Не было нужды, знаете ли.

Чуть ли не пытками выяснил у развеселившегося ученого, что два из трех самых дефицитных ингредиентов вполне возможно получать из угля. Немедленно попросил его посоветовать специалистов, способных наладить производство у меня в Сибири. Уж чего-чего, а угля у меня – завались. И мне еще чугунку строить. Взрывчатки много нужно будет. Так почему бы самому для своих нужд ее не бодяжить?

Зинин задумался. А потом пообещал прислать одного парнишку. Александра Кирилловича Крупского, едрешкин корень! Ему еще, правда, пару лет в университете доучиться надо. И хорошо бы за границу на стажировку отправить… А так – весьма извлечением всяческих полезных свойств из каменного угля интересуется.

Поблагодарил. Но с такой кислотой на лице, что Зинин задумался во второй раз. И предложил еще одного студента – Александра Фридриховича Бага. Этот к горючему камню интереса пока не проявлял, но зато спит в обнимку с бутылью царской водки. Кислоты – это его стихия. И парень как раз к лету обучение закончит.

Согласился. Этот – лучше. Пусть приезжает. Жилье и жалованье с меня, ум и предприимчивость – с него.

В качестве хорошей новости выступила записка из Минфина. Они отказывались регистрировать государственную десятилетнюю привилегию на зипетрил без внятной пригодной для промышленности технологии его производства. Что тут хорошего – я не понял, но Зинин аж лучился самодовольством. Оказалось, он уже заказал своему другу и ученику Александру Михайловичу Бутлерову в Казанский университет разработку недостающего. И тот обещал немедленно взяться за работу.

Сделал вид, будто тоже рад. В ученом мире свои завихрения, и не мне туда лезть.

Третье известие мне понравилось больше всех. А профессору не понравилось, что мне понравилось. Он понять никак не мог – что тут такого? Ну, лежит на складах в Петергофе сто или даже сто двадцать пудов пропитанного нитроглицерином оксида магния, и Василий Фомич Петрушевский совсем не против мне это богатство продать. Разве это повод кидаться руки жать и в щеки целовать?

Не понимает, человек, что мне хоть си-четыре, хоть динамит, лишь бы чуйские бомы в воздух поднять. Очень уж они мне мешают.

На прощанье без сомнения великий русский химик предложил мне технологию производства анилиновых красителей для ткани. В подарок, так сказать. Но с условием, чтоб фабрика, эту краску вырабатывающая, непременно находилась в отечестве. Пообещал и даже поклялся. Что это за краска и зачем она нужна – это я уже потом выяснил. А от подарка было грех отказываться.

В общем, благодаря посещению академии этот день точно не был прожит зря. А ведь, выскакивая из-за здоровенных дверей Министерства внутренних дел, думал все – как утро началось, так до вечера и пойдет. Глупо и непродуктивно.

К министру, господину Валуеву, я не попал. Тот был в Царском Селе с государем. Пришлось выслушивать настоящий выговор со скабрезными шутками от министерского товарища, сенатора и тайного советника Александра Григорьевича Тройницкого. Причиной конечно же было опоздание с подачей всеподданнейшего отчета.

– Я еще смог бы понять, коли вы, по малости лет, влюбились бы, что ли. Или дурную болезнь на водах лечили. Но – нет! Вы иным были заняты! Вы, господин губернатор, с Третьим отделением дружбы водили и с генерал-майором Фрезе государевы земли делили! Кой черт, прости Господи, вас понес на китайскую границу? Орденов захотелось? В малолетстве не наигрались?

– Я советовал бы вам, ваше превосходительство, выбирать другие выражения! – вспылил я.

– Знаете куда можете идти со своими советами? – и вовсе взорвался замминистра. – Мальчишка! Уж не вам меня поучать! Устроили там у себя… Научитесь прежде дела обделывать, чтоб поучать! Давно ли вам няньки перестали молоко утирать?!

– Мне, может быть, и недавно перестали, – процедил я сквозь зубы. – А вот вам скоро снова начнут, старый вы дурак!

Встал из удобного кресла и вышел из кабинета. А потом и из министерства. Тройницкий что-то еще кричал в спину, но я не слушал. Вернувшийся, не покинувший друга в трудную минуту, Гера предлагал еще и морду набить этому козлу. Едва не согласился…

И у самых практически дверей встретился с директором Сибирского комитета, незабвенным и непотопляемым Владимиром Петровичем Бутковым. Не было бы у меня в голове пассажира – Герочки, прошел бы мимо. Как бы я смог догадаться, что этот низенький и коренастый, практически лысый господин в помятом и с засаленными клапанами карманов пальто – тот самый статс-секретарь государя, начальник канцелярии Правительствующего Сената и управляющий делами Кавказского комитета. Это все, кроме директорства в Сибирском комитете и работы в Особой комиссии по Судебной реформе. А по мне, так обычный потрепанный излишествами Фантомас. Классический младший инструктор какого-нибудь третьестепенного направления в районной администрации.

– Неужто Герман Густавович?! – обрадовался Бутков и тут же вцепился в мой рукав. Как клещ – лучше и не скажешь. – Что же это вы? Из присутствия, да с этаким-то лицом? Я давеча говорил о вас в доме Шереметевых. Впрочем, что же это я хвастаюсь. Ныне-то во многих домах о вас говорят. Вас, сela ne surprend pas…

– От Тройницкого иду, – неожиданно для самого себя пожаловался я. – Едва сдержался от требования сатисфакции…

– От нашего счетовода? Ха-ха! От него satisfaction требовать? Экий вы, mon cher, шутник. У Александра Григорьевича, видно, и на собственную смерть инструкция будет. – Видный деятель всего-на-свете лишь бы поближе к царю надул щеки, изображая Тройницкого, и очень похоже забубнил: – Осьмь тридцать, кхе-кхе, умереть. Осьмь сорок две, прибытие в Царствие Небесное. Примечание. Уточнить величание архангелов!

И тут же, словно по секрету, наклонившись ближе ко мне, выговорил быстро:

– Велено было вас, mon cher, подвергнуть, так сказать. Он и выполнил.

– И кто же? – удивился я. – Кто приказал? Неужто Валуев?

– А кто его знает, Герман Густавович, – оскалился тайный советник. – Сие мне не ведомо. Около вас, дорогой мой, ныне такие силы вьются. Такие значительные господа в вас интерес находят. Такие блестящие молодые люди пекутся. Меж них и искать нужно. А счетовода нашего не вините. Ну его… Идемте… А вы же верно куда-то торопились?

– Да, у меня, Владимир Петрович, дела… Ждут меня…

– Ну, да. Ну, да. А вы не забывайте меня, Герман Густавович. Непременно вспоминайте. Кто как не я вам был самый лучший попечитель и товарищ!

– Конечно. Прожект Южно-Алтайского округа должно быть у вас теперь?

– А вот не скажу, – растянув широченный, прямо-таки мультипликационных размеров рот в улыбке, заявил он. – Вот приходите. Уважьте старика. Заодно и о горных степях ваших расскажете. Вопрос еще до Сретенья должен быть в Госсовете рассмотрен. Так что на неделе вас жду…

До Сретенья – это хорошо. Это даже очень хорошо. Сретенье – это край. Это предел. Если я не успевал выехать в губернию до Сретенья, можно было и не торопиться. Все равно застряну на левом берегу Оби из-за разлива.

В общем, родное министерство встретило меня не ласково. Если не сказать как-нибудь менее литературно… Опытный Герман меня успокоил, объяснил, чтоб за свой длинный язык я никаких репрессий не опасался. Свидетелей не было, а значит – слово Тройницкого против слова Лерхе. Ерунда!

Однако настроение было испорчено. И я даже всерьез раздумывал, не отменить ли мне посещение Медико-хирургической академии… Хорошо, что не отменил.

Кстати сказать, Министерство финансов оказалось более гостеприимным местом. Когда? Днями тремя после… Или на четвертый… Ну, разницы нет. В общем, получив из рук посыльного карточку министра финансов тайного советника Михаила Христофоровича Рейтерна, побежал чуть ли не вприпрыжку.

Министр вовсе не походил на немца. Лобастый, кучерявый, даже слегка смуглый – скорее провансальский француз, чем германец. И говорил он быстро, захлебываясь словами, словно боялся, что его не станут слушать. Приходилось, как бы напрягать слух, чтоб случайно что-либо не пропустить важного.

Начал Михаил Христофорович как человек занятой – с самого главного. С расхваливания замечательного меня! И за новую таможенную станцию в Чуйской степи благодарил, и за открытие для русской торговли новой ярмарки на границе с Китаем. Вскользь прошелся по моим планам. Похвастался, что прожект открытия коммерческого «Томского промышленного банка» получил в министерстве высочайшую оценку и поддержку. Все нужные бумаги и прошения на Высочайшее имя составлены, завизированы и скреплены печатями. Теперь дело только за монаршим автографом.

И мои бумаги по поводу регистрации двух новых акционерных обществ он также пообещал рассмотреть в ближайшее же время. Однако сразу предупредил, что из прожекта Томской железной дороги следует вычеркнуть одну строку. Ту, что касалась размещения десятилетних облигаций за границей. Как я предполагал – в Лондоне и Париже. Министр предложил вариант с выкупом Госбанком их у общества и отказался объяснять, для чего именно ему это нужно. Если я и хотел бы возразить, то все равно не успел. Уж слишком быстро он тараторил и менял темы.

Напоследок напугав меня комиссией Павла Петровича Мельникова – министра путей сообщения. Дескать, его аудиторы из тебя соки примутся пить, а ты крепись. Без визы инженер-генерал-лейтенанта государь прожект и смотреть не станет.

Потом пришел генерал-майор Рашет, Владимир Карлович. Горный инженер, металлург и директор Горного департамента министерства финансов. И еще один в этом логове финансистов не немец с немецкой фамилией. Увел к себе, поил крепчайшим вяжущим язык чаем с пряниками и рассказывал, что кабы ему лет двадцать с плеч скинуть, так и сам бы рискнул в мои края двинуть, заводы ставить. Хвалил за Чайковского. Пообещал помочь тому с подбором персонала и переслать чертежи изобретенной им чугуноплавильной печи. Заставил записать адрес какого-то доморощенного изобретателя, Василия Степановича Пятова. Сказал – тот выдумал какой-то новейший прокатный стан. Будто бы даже для броневых листов. Только Адмиралтейство этого Пятого обидело сильно. Так что ныне он вроде как не при деле и весь в долгах.

Зашел разговор о Фрезе. Рашет поморщился и смущенно отвел глаза. Пробурчал, что это не его епархия. Тут дело для Третьего отделения и жандармов… Честный он человек, этот неправильный немец, Владимир Карлович. Настоящий инженер. Практик. Трудно ему будет в этом столичном гадюшнике.

Зато о железных дорогах этот замечательный человек, настоящий фанатик металлургии, мог разговаривать бесконечно. Что называется, зацепились языками. Вскоре в ход пошли карты, которые подверглись безжалостной порче – дорога несколько раз меняла маршрут. Рассматривались и отвергались варианты. Спорили до хрипоты, до коньяку, до того, что заглядывали напуганные шумом адъютанты. Несколько раз…

Расстались, смею надеяться, друзьями.

Ах, да! Чуть не забыл. В длинном коридоре Минфина меня перехватил управляющий общей канцелярией министерства, статский советник Дмитрий Фомич Кобеко. Оттянул в широкую нишу у окна и ну гундеть…

Общий смысл высказываемых претензий был в том, что мы с отцом – такие-сякие – не догадались сделать фирмочку-подставку для перепродажи наших с ним канцелярских принадлежностей. Такую, чтоб фамилия Лерхе только в уставах отображалось. А то, «вот какая незадача»: военные и кабинетские уже давным-давно в скоросшивалках дела водят, а несчастные финансисты вынуждены по старинке – картонки нитками сшивать.

Пришлось пообещать немедленно, то есть – в ближайшее же время, исправить досадное недоразумение. И еще умудриться не рассмеяться этому, видно, не плохому человеку в лицо. А вот потом, уже в карете по дороге домой, вспомнил этот эпизод похода на Мойку, в здание Главного Штаба, задумался всерьез. Просто Герочка, с присущей ему непосредственностью, брякнул что-то вроде: «Мраморному дворцу мы с тобой нравимся куда больше, чем Зимнему».

Никакого секрета в том, что большую часть штата Минфина составляли протеже великого князя Константина Николаевича, никто не делал. Точно так же, как и то, что громоздкое здание на Фонтанке – Министерство внутренних дел было полностью под контролем государя-императора. И если Константин был лидером всех столичных либеральных сил, то Александр последнее время все больше привечал консерваторов.

Но только тогда, после двух визитов в разные присутствия, осознал, что отношение ко мне может быть частью какой-то новой для меня, но привычной для столичных жителей, придворной игры.

Догадка стоила того, чтоб ее проверить. И я отправил визитку в Морское министерство. А если точнее – контр-адмиралу Семену Ильичу Зеленому, директору Гидрологического департамента. Иметь на своей территории тысячекилометровые водные пути, никак не исследованные и оттого неэффективно использующиеся, и не попытаться привести их в порядок было бы несусветной глупостью. Тем более, если мне это потенциально не должно хоть что-нибудь стоить. Уж содрать с пароходников мзду за качественные лоции Обь-Иртышского бассейна я сумею. А без нее, родимой, у нас ничего хорошо не делается. Не из своего же кармана мне специалистам доплачивать, если транспортникам это больше всех и нужно?!

Хотя, честно говоря, я надеялся таким путем слегка увеличить казначейские сборы. В ежегодном всеподданнейшем отчете – это немаловажная статья. По финансовой эффективности не в последнюю очередь судят о качестве губернского правления. Не зря же любимой деятельностью каждого краевого начальника является сбор недоимок. А тут, даже при ставке в четыре копейки с пуда, сто шестьдесят тысяч в год! Это если данные Осипа Адамовского верны и через Томск ежегодно по воде проходит четыре миллиона пудов транзита. Если еще учесть, что согласно опубликованной перед Рождеством в столичных «Ведомостях» росписи доходов и расходов Империи весь бюджет страны чуть-чуть заполз за четыреста миллионов, моя малая прибавка неминуемо привлечет внимание.

Кстати сказать, на письма с просьбами прислать специалиста по водным путям мне никто не отказывал. Все со всем соглашались и даже поддерживали. Целиком и полностью. Безмерно. Только с места ничего не двигалось…

Как там говаривал один кинематографический злодей? Хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам?! Вот я и собрался посетить Его превосходительство контр-адмирала. Так сказать, в глаза взглянуть этому почтенному астроному и профессору.

У Семена Ильича было две бороды. Странная все-таки в то время была мода. Допускалась любая растительность на лице, при условии, что подбородок останется голым. Вот господин Зеленой и оставил… пробор, так сказать. Ну, или отрастил бакенбарды-переростки. Как хотите…

Не знаю, должно ли это «разделение» бород что-то символизировать, или контр-адмирал таким образом проявлял индивидуальность, но спорить с системой он не стал. Принял меня ласково, внимательно выслушал и обстоятельно рассказал, по какой именно причине не может немедленно выделить мне какого-нибудь гениального гидрографа. В его доводах был смысл, и они не казались простыми отговорками. Оказалось, что опытных людей просто не хватает. Все хоть сколько-нибудь приличные специалисты занимались промерами Балтийского моря с Ладожским озером в придачу. На Каспии – тоже начались работы. Но самая большая бригада занималась составлением лоций Восточного океана.

– А вот ежели, господин губернатор, с Русской Америки офицеров отозвать, да к вам на Обь препроводить, так это, мне думается, весьма возможно, – развел руками двубородый. – Однако же и это никак не ранее будущего года. Коли же вам, Герман Густавович, срочно, так примите рекомендацию. Поищите знающих людишек в Европах. Оно и вернее будет, и, поверьте старику, быстрее. Только с жалованьем сами, любезный мой, сами! Нас и так… Бюджет урезали донельзя. Броневые корабли строить затевают…

– Зачем же с Америки отзывать? – заинтересовался я. – Мне же и кадета какого-нибудь довольно станет.

– Приказано работы там сворачивать, – вздохнул ученый моряк. И тут же хитро улыбнулся. – А по каким причинам, о том вам у его высочества генерал-адмирала нужно выведать. Константин Николаевич весьма в вас, господин губернатор, заинтересован.

Больше чем уверен, что удачно, по его мнению, ввернув о великом князе, Зеленой нарушил сразу все данные ему перед нашей встречей инструкции. Дирижер из Мраморного дворца наверняка хотел ненавязчиво меня к себе направлять. Чтоб это не выглядело этаким неформальным приглашением, а я сам испросил аудиенции. Моя догадка полностью подтвердилась. Оставался еще понять – зачем я великому либералу понадобился?

Из посещения министерств я кроме уверенности в скорой встрече с младшим братом царя вынес еще и возможность заработать лишнюю копеечку. Я не о необходимости создания подставной организации для получения контракта на поставки канцтоваров в морское и финансовое министерства. Это само собой разумеющееся. Я о своем новом «изобретении», чертеж которого нацарапал тут же, как только добрался до бюро в своей комнате.

Карты, чертежи и прочие большеформатные изображения сейчас хранят в тубах. И не потому, что так пока принято. Просто качество бумаги такое, что сгибы немедленно превращают нужные вещи в никому не нужный мусор. В набор лохматящихся по краю прямоугольников. Соответственно, когда карты для работы стелили на стол, края приходилось прижимать подручными тяжелыми предметами. Что оказалось совершенно неудобно и ненадежно. Еще в кабинете Рашета, что ли, я поинтересовался, отчего он не прикалывает карту к столу кнопками? И выяснил, что инженер-генерал о такой вещи знать не знает и ведать не ведает. То же самое повторилось у Зеленого.

Что сложного в кнопке? Маленький металлический диск с выдавленным жалом-гвоздиком. В мое время какой-то вариант этой незаменимой мелочи валялся в столе любого чиновника, врача или инженера. Приколоть объявление к стенду, лист ватмана к кульману или листок-напоминалку к стене – всюду она нужна. А школа?! Как же можно забывать о школе? Сколько счастливых семей началось с вовремя подсунутой соседке по парте кнопки! Нет! Я просто обязан был осчастливить человечество этим гениальным изобретением!

Густав Васильевич не впечатлился. Но каракули забрал, пообещав ко времени моего доклада в Вольном обществе, изготовить горсточку. Очень уж мне понравилась идея заодно рекламу новому девайсу устроить – приготовить схемы и графики и приколоть их к деревянным реечкам кнопками. Пусть все смотрят и удивляются.

Впрочем, до лекционной кафедры еще нужно было добраться. Пока же меня куда больше волновала вся эта необъяснимая возня вокруг. Интриги с непонятной целью. Интерес со стороны принца, великого князя и царских детей, грозящий разорвать Германа Густавовича Лерхе на несколько разновеликих кусочка. После долгих раздумий, отбросив первый порыв – плюнуть на все и рвануть в Ораниенбаум, к княгине Елене Павловне, решился все-таки спросить совета у отца.

Нужно сказать, старый генерал отнесся к итогам моих переговоров с Наденькой Якобсон как-то… странно. Боюсь признаться, но мне показалось – он был доволен, как добравшийся до сметаны кот. И со мной стал каким-то подозрительно ласковым. Однажды он даже пожелал мне доброго утра! Герочка после этакого проявления родительской любви полдня мог говорить только междометиями…

Собравшись с силами, я заявился в кабинет к седому доктору права и, каждую секунду опасаясь выдворения по приговору в малозначительности сих терзаний, торопливо вывалил на него всю историю своих приключений в столице, с мыслями и подозрениями. И уже на следующий же день в обед сидел в уютном кабинете кафе-ресторана Гейде, что на Кадетской линии Васильевского острова.

Заведение было прекрасно известно Герману. Хотя бы уже потому, что изначально принадлежало его деду – Карлу. Теперь же, после смерти старого ресторатора, им занимался Герин дядя по матери – Карл Карлович. Так что любой член семьи Лерхе мог рассчитывать на самый радушный прием в этом, совершенно немецком, кабачке.

Ресторанчик не имел ничего общего с иными самыми дорогущими и моднющими, вроде Дюссо, Домона или Бореля. Ни отделкой, ни списком блюд, ни каким-нибудь особенным, сверх предупредительным сервисом. Средней руки трактир в среднем немецком городке, с «бизнес-ланчем» за шестьдесят копеек серебром. В салате было по-немецки мало масла и много уксуса, зато в меню полностью отсутствовали какие-либо кондитерские изделия. Вместо сладостей – бильярд и стол для игры в кости. А в остальном – скорее пахший табачным дымом и свежим пивом клуб, где все посетители друг с другом знакомы. И где посторонним господам не очень-то и рады.

В одной с нами компании был, например, человек, которого и обслуживать бы у Гейде не стали, не явись он вместе с Вениамином Асташевым – красавцем ротмистром в мундире лейб-гвардии конного полка. Да тот и сам бы не посмел зайти, несмотря на все свои миллионные капиталы. Не тем человеком был Гораций Осипович Гинцбург, чтоб спокойно слушать за спиной шепотки. «Еврей в немецком клубе? Ах, что вы, право! Какой конфуз!» Тем не менее, тогда он сидел прямо передо мной. Приземистый, коренастый, как сказочный гном, с возмутительной для верноподданнического «бритого» общества курчавой бородкой.

Как я уже говорил, небезызвестного столичного банкира привел Асташев-младший. Ротмистра пригласил, естественно, Асташев-старший. Которому, в свою очередь, назначил встречу у Гейде генерал-комиссар Якобсон. Этакий вышел паровозик…

С нашей, лерховской, стороны на высоких переговорах присутствовали я, старый генерал и отцов младший брат – Карл Васильевич Лерхе – начальник канцелярии и личный секретарь принца Ольденбургского. Ввиду полного житейского идиотизма его высочества всеми делами, и политическими и финансовыми, давно занимался дядя Карл.

Ну и в роли «тяжелой артиллерии» Густав Васильевич привел с собой давнего друга и партнера по операциям с ценными бумагами барона Штиглица, Александра Людвиговича. Пятидесятилетнего, высоченного господина с тщательно зачесанной реденькими волосиками плешью и белоснежными, похожими на оставленную после бритья пену, бакенбардами.

Я слегка волновался. Все, о чем говорилось за этим грубым, деревянным столом, как-то меня касалось. Эти люди, несмотря на их невысокий официальный статус, были весьма и весьма хорошо осведомлены. И имели, благодаря информированности, за спиной по о-о-огромному мешку с деньгами. Но самым пугающим было то, что даже если бы я каким-то совершенно фантастическим образом смог добиться Высочайшего дозволения на строительство в губернии железной дороги, без их финансового участия дело было бы обречено на провал. Что ярко выраженный еврей Гинцбург, что лютеранин с иудейскими корнями Штиглиц были «лакмусовыми бумажками» для большинства отечественных и всех иностранных инвесторов. Стоило двум этим господам решить, что мой проект не интересен, и можно голову расшибить, но так и не найти понимания ни в одном ином банкирском доме от Екатеринбурга до Парижа.

– …Настораживает излишнее, по моему скромному мнению, копошение окрест нашего молодого друга, – немного наклонившись вперед, тихо говорил Александр Людвигович. – Особенно в момент, когда требующиеся бумаги готовы и уже лежат в числе первых в папке секретаря его величества. Я полагаю, Карл Васильевич в силах нам открыть глаза на происходящее?

– Oui. Bien sûr. Il n’y a rien de caché pour moi! – начал дядя Карл по-французски, но, заметив недовольную гримасу на лице не обученного языкам Ивана Дмитриевича Асташева, поспешил перейти на русский. – Непременно, господа. Здесь для меня все совершенно ясно. С чего же начать?

– Со вздорных мечтаний моей будущей снохи, – с невозмутимым видом заявил отец. Чем заставил смутиться своего друга – главного военного интенданта Империи. – Что это еще за сопливые заговорщики? И как Надежда Ивановна могла дерзнуть упоминать его высочество великого князя Александра Александровича?

– Да уж, – поддержал старого Лерхе Гораций Гинцбург. Его бас, как звук внутри полкового барабана, еще секунду вибрировал внутри кабинета. – Их заигрывания с огнем подвергают нашего молодого губернатора неоправданному риску.

Меня измерили, взвесили и признали годным. Забота откровенно радовала. Знать бы еще, чего это будет мне стоить. В бескорыстную любовь главы крупнейшего банкирского дома в Империи я не верил.

– Насколько мне известно, господа, – усмехнувшись и взглянув на насупившегося Якобсона, принялся рассказывать секретарь Ольденбургского. – Это целиком и полностью лежит на совести мадемуазель Мещерской. Вам должно быть ведомо, какое влияние она оказывает на молодого царевича. Ну и, конечно, здесь присутствуют нежные ручки принцессы Терезии, неожиданно воспылавшей материнской любовью…

Все понятливо кивнули. Гера сунулся было объяснять и мне, но я его заткнул. Невелика хитрость. И так понятно. Раз Никса никогда не женится на Катеньке Ольденбургской, значит, он не должен достаться и Дагмар. Чем хуже – тем лучше. «Ведьму» Терезию больше всего устроил бы международный скандал. Дания только-только проиграла войну и лишилась изрядного куска земель. Брачный союз с наследником Российской Империи в какой-то мере компенсирует военные потери в глазах мирового сообщества, и поэтому должен состояться любой ценой. Однако этот брак совсем не устраивает Пруссию. Собирателям германских княжеств ни к чему на соседском троне ненавидящая все немецкое императрица. Нисколько не сомневаюсь в том, что прусский посланник уже успел намекнуть Терезии, что исход торговли за претензии на Лауэнбург напрямую зависит от успеха матримониальных планов царской семьи.

– Катенька со своей неуемной родительницей – это еще можно понять, – Якобсон надеялся хоть как-то обелить имя дочери. – Моя Наденька всегда была дружна с детьми принца. Но причем здесь Мещерская? И как ей удалось настолько повлиять на Александра, что он стал готов интриговать против собственного брата?

– Я слышал, – осторожно вклинился в разговор Вениамин Асташев, – что не все в окружении цесаревича довольны его увлечением датской принцессой. Его Императорское высочество Александр Александрович же, в силу своей… своего характера, непременно отказался бы помогать противникам союза его брата с Дагмар. Возможно ли, что княжна Мещерская попросту использовала тягу Александра к справедливости? В офицерских собраниях все еще муссируется слух, будто наследник не слишком ласково обошелся с нашим… с Германом Густавовичем.

– Вполне это возможно, Вениамин Иванович, – сделав еле заметную паузу, чтоб припомнить имя блестящего кавалерийского ротмистра, согласился Штиглиц. – И раз уж вы отличились столь светлыми рассуждениями, извольте предложить, как нам исключить великого князя Александра, а вместе с ним и молодого Лерхе, из этой камарильи?

– Довольно станет и того, чтоб о том узнала Мария Александровна. Герман не сочтет за труд написать своей покровительнице, княгине Елене Павловне, что не имеет отношения к маневрам начитавшихся романов девиц. Ныне они с императрицей дружны как никогда, – после нескольких глотков янтарного, пахнущего хмелем и летним ветром, пива речь старого генерала Лерхе стала гораздо живее, чем обычно. – Однако же и Надежду Ивановну нужно как-то оградить… Да-да. Оградить.

Якобсон спрятал мелькнувшую улыбку в усы и приосанился. Понял, что никто не собирается его бросать на произвол судьбы.

– Отправить ее на время в имение? – предложил он. – Пока все не уляжется.

– Боюсь, это невозможно, Иван Давыдович, – качнул головой дядя Карл. – Подле принцессы Марии Федоровны непременно должен быть кто-то от нас.

– Иметь представление о чаяньях молодой иностранной княжны было бы полезно, – осторожно согласился Гинцбург. Было заметно, что он впервые участвует в такого рода разговорах. Прежде столичные жители охотно пользовались деньгами банкирского дома, но не спешили принимать евреев, бывших винных откупщиков из Винницы, в свое общество.

– Быть может, мне еще раз встретиться с Надеждой Ивановной? – просто, чтобы не молчать, когда все обсуждают мою судьбу, сказал я. – Объяснить ей все?

– Я ей объясню, – зловеще пообещал Якобсон. – За это можете не беспокоиться. В нашей семье никакой эмансипэ не будет, покуда я жив.

Лерхе-старший довольно кивнул:

– А не в то ли имение, ты, Иван Давыдович, хотел доченьку отправить, что в приданное обещано?

– Мы на том не сошлись, – покачал головой интендант.

– Ну, уж теперь-то непременно сойдемся, – не согласился отец. Теперь я понял причину его радости, когда первая моя встреча с нареченной этак-то неудачно закончилась. И нисколько не сомневался, что Якобсону теперь точно придется добавить к приданному вышневолоцкие угодья.

– Господа, – поспешил отвлечь двух стариков от споров барон Штиглиц. – Я рад, что все препятствия к союзу двух прелестных молодых людей остались в прошлом. И все-таки предлагаю вернуться к делам. Мы еще не слышали мнения Карла Васильевича, по поводу Высочайшего благоволения к нашему Герману Густавовичу. Мне известно, что и… эм… Гораций Осипович, по моему примеру, принялся выводить средства из оборота, дабы иметь возможность участвовать капиталами в сибирских прожектах…

Гинцбург удивленно вскинул брови и тут же натолкнулся на снисходительную улыбку Александра Людвиговича. Учись, мол, студент. Информация – это наше все!

– Мы рассчитывали на то, что бумаги не увязнут в министерствах, – невольно копируя тон старшего товарища, но гораздо более прямо, прогудел бородатый банкир. – Это было бы излишне расточительно. Прелесть прожектов была в их определенности и быстрой оборачиваемости.

– Быстрой? – удивился я. В моих бумагах указывался срок окупаемости заводов в пять лет, а железной дороги – в пятнадцать. И, честно говоря, я сам в этом сомневался.

– Начнем с определенности, – ускользнул Штиглиц. – Карл Васильевич? Не соблаговолите?

– Охотно, Александр Людвигович, охотно. Тем более что с этой стороны нас никакие неожиданности не ожидают. Охлаждение же государя к нашему дорогому Герману не более чем игра. Александр, как вы знаете, чувствительный и совестливый человек. Однако же и он вынужден усмирять свои чувства в угоду политической надобности. Отсюда и удаление Германа из Царского Села, и проявление мнимого неудовольствия. Стоит лишь молодому Лерхе проявить себя в какой-либо иной, не связанной с цесаревичем Николаем области, и Высочайшее благоволение тут же вернется.

– Я рад, – без энтузиазма выговорил я. Нечто подобное я и ожидал. Уж слишком плохой актер принц Ольденбургский. – Тем не менее, мне хотелось бы знать, что господа банкиры подразумевают под быстрой окупаемостью?

– Да что вы, право, Герман Густавович, пристали к этой мелочи, – расправив влажные от пивной пены усы, воскликнул кавалерийский ротмистр. – Не довольно ли того, что ваши прожекты станут осуществляться?

– Отнюдь, – еле выговорил я, – Вениамин Иванович. Нет у меня уверенности в скорейшей прибыли с дороги, для которой еще и рельсы не начали делать. Не хотелось бы ввести в заблуждение уважаемых господ. Они ведь намерены существенные капиталы в это дело вложить…

– За это можете не волноваться, молодой человек, – решил успокоить меня барон. – В нашем обществе честное имя куда дороже денег ценно.

– Так и я о том, Александр Людвигович. И я о том. Какая тень на ваши имена ляжет, если мы акционерам пообещаем скорые дивиденды, а их не будет! Да и ваши деньги надолго в строительстве застрянут.

– Да где же застрянут? – заволновался Гинцбург. – Подписаться на акции дороги на миллион – это же таки не значит этот миллион тут же отдать.

– А что же это значит? – удивился я. Надеюсь, вполне достоверно удивился. Потому что уже стал догадываться, что за махинацию решили провернуть эти прохиндеи. Не зря же Рейтерн меня об облигациях предупреждал.

– Это значит, Герман Густавович, что мы с господином Гинцбургом готовы поручиться своим именем в благонадежности вашего предприятия, – опередил еврейского банкира Штиглиц. Судя по выражению лица управляющего Госбанка, разговором он был весьма недоволен. – Кто же иначе рискнет доверить капитал на строительство хоть чего-нибудь в дикой Сибири?

– Спасибо, – я даже ладонь к сердцу прижал, в доказательство искренности. – Огромное вам, господа, спасибо. Но какая же здесь прибыль? Согласно Уложению об Акционерных товариществах, подписка на участие – это выражение готовности выкупить заявленное число долей. Ни о каком участии в распределении какой бы то ни было, даже потенциальной прибыли, речь не идет. Или я что-то неверно понимаю? Я опасаюсь, что…

– Вот только не надо опасаться, – от волнения у Горация Осиповича прорезался яркий еврейско-одесский говор. – Таки мы должны опасаться. Не скажу за господина барона, а наш банкирский дом готов миллион серебром на ваши прожекты положить. А это таки немалые деньги, молодой человек!

– Миллион? – выдохнул я. – Всего? Да на один железоделательный завод нужно два, как минимум. А на дорогу и пятидесяти мало!

– Пятьдесят? – округлил глаза Асташев-старший.

– Это не так много как представляется, – неожиданно ласково улыбнулся Штиглиц. – Я добавлю еще миллион. Господа Лерхе тоже что-то вложат. По подписке что-то наберется. Но основное – это, конечно, займы. Придется выпустить облигации долгого займа под три процента. Их ныне охотно покупают в Европе.

– Так, а кто же станет выплачивать им заявленную прибыль, коли еще ничего нет?

– А вот господин Рейтерн и станет. Он так ратовал за частных железнодорожных строителей, такие с генерал-лейтенантом Мельниковым полемики учинял, что государь был вынужден особым рескриптом повелеть, чтоб акционерным обществам по пять процентов дивидендов из казны выплачивалось на вложенное, со дня начала изыскательских работ. Да и наш друг… Гораций… эм… Осипович гарантии дает, что в Париже, через их банка отделение, облигации наши с изрядным привеском сторгует.

В мое время подобные схемы проворачивали с использованием государственных гарантий. Некая, близкая по духу главе администрации, организация получает от региональных властей гарантийные обязательства. Конечно, под замечательный проект. Что-нибудь этакое нанотехнологичное или инфраструктурное. И с ними тут же бежит в импортные банки за кредитами. Разве можно сравнивать их два процента годовых и наши двенадцать? В итоге, иностранные деньги тут же расползаются по русским банкам в виде вкладов, а с чиновничьей братией начинается длинная и нудная переписка. Государевым людям положено интересоваться ходом выполнения перспективного проекта, но денег хочется еще больше. А «домашней» фирмочке не до проектов. Они заняты собиранием процентов по вкладам и распределением относительно честно нажитого между заинтересованными лицами. Грубо говоря – пилят и оттаскивают.

Причем, с точки зрения закона, – никакого криминала. Найдется десять тысяч причин, мешающих начинать воплощать гениальный замысел в жизнь. Так что теперь, капиталам просто так пылиться? Деньги должны работать! А что, «благодаря» таким нано-прожектерам нормальные люди на поддержку государства могут уже не рассчитывать, так понятливее нужно быть! Смекалку проявлять вовремя. Откаты разными словами могут быть названы…

Однако такой откровенный грабеж казны в моем, двадцать первом, веке неминуемо привел бы в Лондон на постоянное место жительства. А, если еще и не поделиться вовремя, так и к самоубийству шарфом. Здесь же банкиры совершенно спокойно это обсуждали, не опасаясь никаких последствий.

Совесть взбрыкнула слегка, но Герочка тут же с ней договорился. Объяснил, что казенные выплаты пойдут на благое дело. Дорога-то нужна! Сама Империя добралась бы до Сибири только лет этак через двадцать или тридцать.

– У вас в… Томске? Я правильно помню? Да, в Томске нынче же откроется отделение Государственного банка. Необходимые распоряжения я уже отдал. Для вашего прожекта будет открыта кредитная линия, коя будет восполняться за счет продажи облигаций в Европе. Так что стройте себе на здоровье. Оговоренная с вашим батюшкой доля станет переводиться на ваши счета. Для нового вашего банка также все будет весьма и весьма благоприятно.

Я не мог сдержать улыбку. О таком подарке судьбы я и мечтать не мог. Появление в Томске отделения самого мощного в стране банка в одночасье решит проблему недостатка денег в губернии. Что просто обязано так подопнуть предприимчивость сибирских купцов, что только держись.

Штиглиц кончиками пальцев взбил белоснежные бакенбарды. И самодовольно добавил:

– И о визировании бумаг государем не беспокойтесь.

– Вы уже выбрали подрядчика? – подхватил Гинцбург. – Могу порекомендовать нескольких добропорядочных господ.

– Наш Герман Густавович и сам справляется, – улыбаясь и в это же время недовольно покачивая головой, пожаловался Асташев. – Я для его заводов с господином Обуховым сговариваюсь, а он уже генерала Чайковского в директора назначил.

– Что за Обухов?

– Так Павел Матвеевич Обухов. Он прежде горным начальником Златоустовских заводов был в чине генерал-майора. Потом на Неве завод основал, чтоб пушки для флота лить. А теперь-то в Морском ведомстве за долги. И на заводе его управляющим капитан-лейтенант Колокольцев поставлен, а по технической части полковник Мусселиус. Компаньон Обуховский, господин Путилов, от дел вовсе отошел. Так и Павел Матвеевич в стороны стал поглядывать…

– Кхе-кхе-кхе, – закашлял, засмеялся Гинцбург. – Отошел, говорите? Николай Иванович был недавно у меня… О кредите спрашивал. Казенный чугунолитейный завод, что в Северной гавани, хочет купить. Что ему ваш горный инженер…

– Кинул, – кивнул я сам себе. – Однозначно – кинул.

– Что вы сказали? – заинтересовался сидящий ближе всех Штиглиц.

– Обманул, говорю, – «перевел» я.

– Ну отчего же обманул? Все по совести. Каждый желает получить то, к чему стремится. Инженер Обухов все силы на литье пушек тратит, а Путилову богатства хочется. Как же им вместе-то на казенном кошту быть?

– И что, Иван Дмитриевич? Господин Обухов проявил желание поехать в Томск железо плавить?

– Не слишком, – признался Асташев. – Но обещался подумать…

– Только не нужно ему мешать, – пригладив бороду, самодовольно заметил Гинцбург. – Путилов сообщал, будто Обухов превосходнейший знаток. И чуть ли одержим мыслью устроительства завода наилучшим образом. Такие господа деньги только тратить умеют. А вот Николай Иванович совсем иначе устроен. Теперь я, пожалуй, дам ему средства на покупку.

– Итак, господа, – глянув на массивный «брегет», Штиглиц дал понять, что пора заканчивать заседание. – Надеюсь, мы пришли к соглашению. Бумаги у государя и не должны встретить препятствий. Капиталы готовы. Господина Рейтерна, касательно выпуска облигаций, я посещу в ближайшее же время. Что же об управляющем нашей сибирской дорогой, так наш Герман Густавович не откажет взять на себя труд по отысканию стоящего человека. Мы же, в свою очередь, станем ему помогать…

Моего мнения никто не спрашивал. Я чувствовал себя бумажным корабликом, попавшим в бурный весенний ручей. И мне это совсем не нравилось. Привык уже думать, что Томская железная дорога – моя. Полностью. От идеи до воплощения. От черты на карте до первого гудка паровоза. Столкнувшись с необходимостью участия в предприятии абсолютно беспринципных, готовых продать кому угодно, что угодно и финансовых акул, испытывал какое-то разочарование. И еще – едва сдержал себя от порыва пойти вымыть руки, после их рукопожатий…

– Вы уже решили, Герман, на сколько акций дороги станете сами подписываться? – дождавшись, когда все, кроме них с сыном, откланяются и уйдут, поинтересовался старший Асташев.

– Конечно, – улыбнулся я, допив прежде кружку пива. – На миллион. Как барон говорил? Подписаться – не значит немедленно выложить деньги?!

– Это хитрый еврей сказал, – уточнил Вениамин и засмеялся. – И мне это тоже по нраву. Так ведь, отец?

– Ну, ежели так, да еще и не сразу, и мы на миллион, – закивал Иван Дмитриевич. – Еще и наш покровитель…

– Николай Николаевич, – вставил ротмистр.

– Великий князь Николай Николаевич изволили на сию же сумму интерес проявить.

И снова моя догадка подтвердилась. Так и знал, что их предприятия «крышует» кто-то из родни императора.

– Михаил Константинович Сидоров был у меня вчера, – зачем-то понизив голос, таинственно выговорил Асташев. – Хвалился, будто бы вы с ним на доклады в Вольном обществе записаны.

– Точно так. Двадцать девятого числа, в Николаевском зале Городской думы.

– Эти… банкиры, должно быть, о том не ведают?

– Особенно я их в известность не ставил.

– Вот и ладно, – обрадовался старый седой лис. – Вот и славно! О прожекте вашем через этот доклад, подиткось, все Отечество узнает?

– Я на это надеюсь. Да к чему вы это, Иван Дмитриевич?

– А к тому, Герман Густавович, что вот и Сидоров очень рекомендовал подписку на акции публичной устроить. Он уже и письма разослал. И Григорию Петровичу Елисееву, и Василию Александровичу Кокореву… Помните, мы на его подворье в Первопрестольной останавливались? И Петру Ионовичу Губонину. Это тоже не последний человек и к чугунным дорогам интерес имеет. Они и сейчас у Мельникова прожект на Горнозаводскую дорогу держат. Все к государю дорогу не найдут…

– Ого!

– Этим-то господам, чтоб нехристям вороватым нос утереть, и по мильену поди жалко не будет, – кавалерист, успевший расстегнуть шитый камзол и допить обе заказанные в самом начале кружки, чувствовал себя вольготно.

– Оно, может, и жалко, – подмигнул отец ротмистра. – Так и подписка на акции – это не нож к горлу.

– Я, вы, Сидоров, – я загибал пальцы, опасаясь ошибиться. Забавно было считать, таким образом, миллионы в драгоценном металле. – Елисеев, Кокорев и Губонин. Всего шесть. Против их…

Махнул головой за плечо.

– Против их двух, – поддакнул золотопромышленник. – А ежели вы упрямиться не станете да к князю Константину на поклон пойдете, так и с Михаилом Христофоровичем стакнуться не сложно станет. Да и с государем…

– А Штиглиц с Гинцбургом останутся не у дел, – согласился я. – И прав у них будет не больше, чем у прочих. Прекрасно!

– Барыши свои они все одно получат. Однако же не со всего капитала, а с малой части. Оно, конечно, вроде и не мое дело, Герман Густавович. Только не по-людски как-то в государеву казну руки-то совать. Поделом им…

– Можно подумать, великие князья… – начал я и был тут же прерван ставшим вдруг жестким, как отцовский ремень, Асташевым.

– А не нужно! Не думайте, Герман Густавович. Не наше это. Они внутри семьи всегда сговорятся, а мы от дум сих скорбных волосья с головы теряем.

– Möchten Ihre Geste noch was? – не глядя на Асташевых, спросил у меня подошедший половой.

– Nein, danke, – ответил, опередив меня, ротмистр. – Мы уже уходим… Putain allemand!

4. Прелюдия к медным трубам

Графа Строганова было трудно не узнать. Высокий, прямой, как жердь, седой насупленный старик в генеральском мундире. Он него веяло таким аристократизмом, такой привычкой властвовать, что, хотел он того или нет – вокруг его стула образовалось свободное, никем не занимаемое пространство.

Честно говоря, не ожидал его увидеть в Николаевском зале Санкт-Петербургской городской думы, снимаемом Вольным экономическим обществом под публичные доклады. Была крошечная, микроскопическая надежда, что лекцию посетит кто-нибудь из царских детей – Александр, а еще лучше – Николай. Но сколько бы я ни вглядывался в лица, царевичей не опознал. А вот Строганова было невозможно не заметить.

Артемка развешивал заранее приготовленные карты, схемы и графики, а я продолжал выискивать знакомые лица.

Сидоров – это понятно. Его доклад только что кончился. Купец ответил на несколько вопросов и занял место в первом ряду. Хотел и меня послушать. Жаль красноярского золотопромышленника и энтузиаста Северного морского пути. Он готовился, нервничал. В Кронштадт ездил на первый и единственный в мире ледокольный русский буксирный пароход «Пайлот» смотрел. С хозяином его, Михаилом Бритневым, разговаривал, чертежи выкупил. А публике не угодил. Не нашлось в спиче той изюминки, что разжигает в сердцах любопытство. Оставалось после его слов ощущение, будто сибирский богатей с жиру бесится. Будто проводка караванов кораблей через Северный Ледовитый океан – это такая изощренная прихоть. Вот уж не хотелось бы, чтоб и моя речь о «чугунке» была воспринята обывателями как оправдание для относительно честного разворовывания казенных средств. Не хотелось так сильно, что я намеренно убрал из доклада все абсолютные финансовые показатели, выраженные в рублях. Оставил только относительные – вроде «стоимость перевозок снизится втрое, от того, что есть теперь».

Артемка – молодец. Если бы не его твердая рука и верный глаз, и не знаю, удалось бы воплотить идею с наглядными материалами. Из меня-то художник никакой. От слова «худо», только если. А вот у молодого Корнилова рисование здорово получается. Буковки вывел – одна к одной. Стрелки все ровненькие, круги, что характерно, круглые, а не как у меня получались – гибрид дыни и кляксы. Я денщику своему, как тушь на плакатах подсыхать стала, предложил художествам учиться отдать. Так он застеснялся. Покраснел, бубнить что-то про братьев и настоящих казаков принялся. Ну не дурень ли? Пообещал его в галерею какую-нибудь сводить. Настоящие картины показать. Может, тогда решится…

Лица, лица, лица. Много студентов. Несколько офицеров – издалека не разглядеть ни знаков различия, ни полковой принадлежности. Вон те господа с толстыми блокнотами и карандашами в руках – наверняка журналисты. Или, как их сейчас называют, корреспонденты. Чиновники. В основном в черных мундирах Департамента путей сообщения, но некоторые и из МВД, и даже из Морского министерства. Этим что здесь надо?

Купцы. Их ни с кем не спутаешь. Бородатые и держатся кучкой. Пытаются казаться невозмутимыми, а глазами так и стреляют по сторонам – оценивают, запоминают. Этих явно авторитет Сидорова привлек. Но ведь не ушли! Значит, и в моей губернии интерес имеется.

Черт возьми! Наверняка где-то в зале, под чужой личиной скрывается кто-то из государевых детей! Иначе с чего бы Строганову этак-то вот головой крутить?! Только который из этих двух сотен человек?

Какой-то господин – мне его представляли, но в памяти не отложилось – громогласно объявил тему моего сообщения, перечислил мои чины и должность. Аплодисментов не последовало. По спине пробежал холодок нехороших предчувствий.

Встал, в три широких шага поднялся на возвышение, к кафедре. Положил стопку исписанных листов. Еще раз оглядел зал. Взял указку.

– Вот здесь, на Урале, расположены самые большие и современные в нашем Отечестве заводы, – начал. В горле что-то булькало и скрипело поначалу. Потом как-то само собой прошло. – Здесь делается семьдесят из каждых ста пудов железа. Здесь знаменитый на весь мир качеством стали Златоуст. Здесь, в этих неприветливых горах, Господом спрятаны неисчислимые сокровища. Одного лишь там нет! Мест, пригодных для выращивания хлеба.

Я по-другому планировал начать. Но раз в зале оказался граф Строганов, грех было не воспользоваться.

– Здесь, – указка совершила тысячеверстный рывок по карте на восток. – И здесь, и здесь, недалеко от Красноярска и Иркутска, в горах добывают сотни пудов золота. Здесь есть и иные полезные ископаемые, ждущие пока своего часа. Однако же и тут зерно почти не выращивают. И пока мешок муки доберется до Красноярска, он увеличит цену втрое…

Бородачи заерзали, стали переглядываться и хмыкать. Обязательно потом спросят у Сидорова. Двести процентов прибыли – это по нынешним временам – сказка.

– А тут, на Западносибирской равнине, возле Иртыша и Оби, лежат тридцать миллионов десятин плодородных земель, на которых живет людей меньше, чем в Москве. В одной только Томской губернии пустует без хозяйских рук более семи миллионов десятин пригодных для земледелия земель…

Мелькнуло знакомое лицо. Жаль, не было возможности пристально разглядывать собравшихся в Николаевском зале людей. Я все-таки вроде как докладывал.

– Но и те крестьяне, что уже живут и благоденствуют на богатых сибирских землях, только в эту осень собрали более пяти миллионов пудов пшеницы! Этого довольно, чтоб накормить и все лежащие к востоку от Томска территории Империи, и мастеровых уральских заводов.

– И на вино, подиткось, еще отсыпали! – весело крикнул кто-то из зала.

– А как же! – легко согласился я. – У меня в губернии и вина хлебного по полмиллиона ведер в год варят. Только что с того? В Томске мука ближе к весне по шестидесяти копеек на торгу, а в Красноярске и осенью дешевле полутора рублей не найти. А с вином и того подавно. То, что у нас по рублю идет, в Иркутске уже за пять…

– Так ведь все по правде! – снова возник тот же «глас народа». – Полторы тыщщи верст. Подиткось – довези!

Барятинский! Володя! Ну, точно! Подмигивает и кивает. Я вскидываю вопросительно брови – мол, Николай здесь? Он стреляет глазами куда-то в сторону и прикладывает палец к губам. Все ясно. Цесаревич инкогнито. Как ни странно, я обрадовался.

– Так и это еще не все, любезнейший, – ткнул я куда-то в зал пальцем. – В Алтайских горах и медь имеется, и железо. А угля хватит не только всю Россию снабдить, но и англичанам с пруссаками продать. Тут и тут – гигантские залежи известняка, пригодного для выделки портландцемента. Здесь – пески для оптического стекла. Все это лежит под ногами, ждет, когда придет Хозяин. Но нет и в ближайшее время такого человека не будет!

– Это чего это? Неужто в Рассее-матушке ушлых купчин перевелось? Только на немцев вся надежа? – Да кто ж это такой умный там слова коверкает? Ну, явно же человек куда умнее, чем хочет показать!

– Причем тут немцы? – удивился я. – У них что, мешки сами по воздуху полетят? Или лошаденки степные киргизские зараз по сто пудов повезут? Не полетят, мой друг, и не повезут! Да точно так же, как и у наших, русских купцов, поедут баржами или подводами. И когда доберутся до того же Нижнего Новгорода, прибавят в цене вдвое, а то и втрое! Плюнет тогда наш ушлый или не наш, а пришлый, немец, на землю и скажет, что, дескать, куда проще и дешевле было все это за морем купить и чугункой привезти! И будет совершенно прав. Дешевле и проще. Но – неправильно! Вот о том, почему неправильно и что нужно сделать, чтоб это исправить, я сейчас и расскажу!

А ведь молодые офицеры не просто так сидят! Явно ведь знакомы друг с другом, а устроились не все скопом, а распределились по залу. И не графа же Строганова двадцать лбов охраняют! Тому и пары слуг бы достаточно было.

Самым сложным, еще на этапе подготовки к докладу, оказалось, переводить современные для меня экономические термины. Макроэкономика, ВНП, контрэкономика и кейнсианская теория конкуренции – простые и понятные для меня вещи, боюсь, были совершенно чуждыми обывателям второй половины девятнадцатого века. Приходилось выкручиваться, объяснять на примерах.

Здорово пригодились статистические данные по прибалтийским и нечерноземным губерниям, полученные из архива МВД. Всего четыре года прошло со дня отмены крепостного права, а тенденции уже наметились. Недоимки по выкупным платежам росли, площади земельных наделов и урожайность на душу населения – падали.

Специальная «крестьянская» комиссия при Государственном Совете не зря разделила страну на зоны с существенно отличающимися условиями выкупа земли. Плодородные причерноморские, поволжские и кубанские черноземы худо-бедно кормили свое население, а вот северные территории были, как в мое время говорили, – дотационными. Да еще и чрезмерно населенными.

Коротенький, всего-то на четыре точки, график, тем не менее, позволял прогнозировать уровень благосостояния и собираемость податей на несколько лет вперед. И похоже, даже примерные данные вызвали у моих слушателей шок. Пришлось слегка отвлечься от основной темы и попытаться объяснить логику расчетов.

Журналисты строчили, не поднимая голов. Оставалось надеяться, что они там ничего не перепутают. Не хотелось прослыть пустозвоном из-за простейшей ошибки этих щелкоперов.

Кое-как удалось переползти на уголь и его все возрастающую роль в жизни общества. Броненосные корабли, паровозы, кокс, светильный газ и коксохимия. Еще один график – зависимость потребностей в каменном топливе при росте паровых машин, кратно пятистам штук. Указкой вольно очертил Кузбасс. Месторождения в районе, где в мое время стоял город Кемерово – уже не секрет. Для Гурьевского завода там уже добывают кое-что, но до смешного мало.

И снова пришлось отвлечься. Обильной жестикуляцией помогая себе, показать, как серебро, истраченное на заграничные закупки, развивает иностранную экономику и как растет наше отставание. Пугал грядущей возможной войной. Жаловался на отсутствие транспортной инфраструктуры к востоку от Нижнего Новгорода. Достал из кармана карандаш с надписью на немецком – «карандаш». Спросил, что, мол, это какая-то слишком сложная техническая новинка? Какое-то чудесное и невероятно сложное изобретение, что мы не в силах такое делать сами? Деревья в нашей тайге кончились или графит – в горах?

Слегка коснулся вопросов образования. Высказался в том роде, что лучше образованные и наученные мастеровые станут совершать меньше ошибок в работе. Что, в конце концов, окажется куда как выгоднее для собственника. В общих чертах обрисовал потребность в выпускниках ремесленных училищ, в инженерах и врачах. Поделился наблюдениями о свойствах почв. На мой взгляд, вполне логично рассуждал о том, что привычные для коренной России способы земледелия могут оказаться неэффективными для Сибири. Посетовал на отсутствие грамотных агрономов.

Не удержался. Сказал слово – университет. И ждал потом минуты две или три, пока шум в зале уляжется. Посыпались вопросы. Вскочил раскрасневшийся от переполнявшего его энтузиазма Сидоров. Кричал о миллионе, который готов тут же, не сходя с места, отписать на обустройство Томского университета.

Строганов смеялся, утирая глаза батистовым платочком, когда, кажется, все-таки слегка подвыпившая студенческая молодежь полезла целоваться с купцом. Володя Барятинский аплодировал, улыбаясь от уха до уха. Красноярца хотели качать на руках, но он вывернулся, подхватил стул и уселся на возвышении, у меня за спиной.

Едва удалось навести порядок и продолжить. Теперь наконец-то о железной дороге. О миллионах пудов грузов, которые ползут по ниточке Сибирского тракта. О китайской торговле. О быстром перемещении войск и их снабжении. О бесчисленных стадах скота в киргизских степях. О туркестанском хлопке и акмолинской шерсти. О сахаре, тушенке и лапше. О глупом запрете на использование паровых машин в Алтайском горном округе и о его причине. О сохранении лесов и снова, черт побери – об угле.

Человек в нормальном, спокойном, режиме говорит примерно сто слов в минуту. Мой доклад продолжался два часа. Двенадцать тысяч слов! Больше тридцати страниц печатного текста. Несколько раз смачивал пересыхающий рот из приготовленного на кафедре графина, каждый раз жалея, что там не коньяк. Граммов сто этого благословенного напитка добавили бы живости моему, быть может, излишне сухому рассказу.

Последние минут десять потратил на описание того, как должно быть. О том, что надо дозволить переселение малоземельных крестьян в Сибирь. О транспортной линии, которая, словно артерия, должна связать богатейшие восточные территории с Россией. О том, как надобно бы действовать русским купцам в Китае. О концессиях на строительство русскими подрядчиками телеграфной и железнодорожной линий в пределах нашего юго-восточного соседа. О Чуйском тракте и о торговом доминировании в почти полумиллиардной стране. О том, как циньское серебро могло бы способствовать развитию отечественной промышленности. О Тихом океане, о торговле с Америкой через восточные порты, о рыбных промыслах и рыбных же пиратах. О мощном стальном пароходном бронированном флоте. О сильной, вооруженной русским оружием армии.

Тишина, на минуту повисшая под высоченными потолками Николаевского зала, когда закончил и поклонился, чувствительным холодком прокатила по взмокшей спине. Господи, неужто они ничего не поняли?! Но нет! Один, второй, третий – десять, тридцать – и, наконец, все до одного человека встали с мест и, стоя, мне аплодировали. Включая графа Строганова, кстати. Фу-ух. Только тогда ощутил, как подрагивают от волнения коленки.

Кто-то подходил, тряс руку. Какие-то рожи, брызгая слюной, что-то пытались доказать. Совали картонки визитных карточек в руки. Незнакомый толстый господин грозил мне волосатым пальцем, крестился, а потом лез целоваться. Вроде трезвый был… Ни графа, ни Володи Барятинского я в тот день больше не видел. Да и глупо было бы надеяться, что придворные или, того пуще – царевич, полезут на сцену выражать свой восторг от откровенно рекламного сообщения.

Толпа провожала до самой кареты. Лошади пугались, косились на зачем-то что-то кричащих людей и тронули с места так резко, что я опрокинулся на спинку сиденья.

– М-да, – сказал Михаил Константинович Сидоров, которого я взялся подвезти до дома. – А ледокол-то я все одно построю. Ныне же летом в Кронштадте и заложим.

– Помоги вам Господь, – кивнул я. И вспомнил, что так ни слова и не сказал о пароходах на Оби и о значении для Западной Сибири великой реки. И даже настроение сразу пропало.

С вечера еще велел купить у мальчишек-разносчиков все утренние газеты. Вдруг хоть кто-нибудь, хоть чуточку, хоть малюсенькую заметочку успеет тиснуть. Ничего не нашел. После завтрака отправил Апанаса с Артемкой на рынок с заданием – послушать, что говорят о моем вчерашнем выступлении. Газеты газетами, а слухи, как барабаны африканских папуасов, способны пересечь континент за считаные часы.

Разведчиков своих не дождался. Посыльный принес приглашение в канцелярию принца Ольденбургского, к дяде Карлу. Никаких особенных встреч на этот день запланировано не было, потому – собрался и поехал.

Как оказалось – не зря. Карлу Васильевичу было поручено договориться со мной о переселении нескольких десятков тысяч голштинских датчан в Томскую губернию. Ко времени, когда в Финском заливе начнется навигация, первые двенадцать кораблей должны прибыть в Петербург. В ведомстве господина Мельникова уже ангажированы несколько сот вагонов для доставки иноземцев в Нижний Новгород. Согласно первоначальным наметкам плана, мне следовало организовать перемещение всех этих людей из Поволжья в Сибирь.

Естественно, встал вопрос – кто за все это должен платить? У полковника Черняева в Туркестанском отряде куда меньше народу, а он умудрился половину Средней Азии завоевать. Даже десять тысяч датчан – настоящая армия, которая, словно саранча, способна сожрать всю пищу во всех деревнях вдоль Московского тракта!

И второй вопрос – как мне относиться к этим переселенцам? Есть ли у них, подобно екатерининским немцам, какие-то особенные льготы и привилегии? Останутся ли они подданными датского короля Христиана или после сошествия с кораблей принимают российское гражданство?

Третьим, меня весьма занимающим, аспектом было наличие у перемещаемых каких-то особенных навыков. Кто они большей частью? Крестьяне? Ремесленники? Мелкие лавочники? Есть ли среди них врачи и инженеры? Мне предстояло единовременно расселить эту орду по краю и не хотелось бы, чтоб в столицу полетели жалобы на принуждение заниматься незнакомым делом.

С деньгами все решилось проще всего. Из суммы будущей выплаты за отказ от претензий на престол великого герцога Лауэнбурга, Ольденбургский готов был уже сейчас перевести на указанные мной счета миллион рублей серебром. Часть этих действительно гигантских для Зауралья средств должно было пойти на обеспечение датчан транспортом и питанием в пути. Остальное должно было стать основанием фонда, из доходов которого специально созданный попечительский совет станет оказывать всевозможную помощь голштинцам в обустройстве на новых землях.

– Петр Георгиевич особенно подчеркнул, – глядя мне прямо в глаза, четко выговорил дядя Карл, – что ты, Герман, мог бы до десятой части этих средств истратить по своему усмотрению.

Логично. Сильно сомневаюсь, что разрешение честно украсть десять процентов – это инициатива самого принца. Но то, что часть денег неминуемо будет разворована – это как пить дать! Так почему бы сразу не определить пределы допустимой наглости?! Тем более что у дяди Карла тоже есть семья и его дети тоже хотят кушать мороженое, а жена любит одеваться красиво.

Быстро договорились. Карл Васильевич признал, что двадцати тысяч ему будет вполне достаточно. И в случае проявления какого-либо интереса со стороны какого-нибудь излишне ретивого столичного чиновника к судьбе бедных датских беженцев дядя должен был немедленно мне телеграфировать.

С государственной принадлежностью дело оказалось немного сложнее. В Императорском рескрипте говорилось о «дозволении селиться на свободных землях Империи в Западносибирском генерал-губернаторстве» и больше ни о чем. Простор, так сказать, для толкований. Могут ли подданные датского или любого иного европейского короля иметь в собственности земли в Российской Империи? Герочка утверждал, что Закон этого прямо не запрещает. Но 20 апреля 1843 года Министерство государственных имуществ издало Указ «Об организации переселения в связи с освоением сибирских земель». Новоселам должна была выдаваться безвозмездная ссуда – деньгами, орудиями труда и скотом, предоставляться восьмилетняя льгота от податей и повинностей. С добровольцев слагались недоимки по прежнему месту жительства. На семью должно было выделяться по пятнадцати десятин земли. И этот Указ так никто и не отменил.

Однако в документе говорится о государственных крестьянах! И никакие оговорки не пройдут. Все прочие – тоже имели право селиться в Сибири, но ни о какой помощи не могло быть и речи, не говоря уж о бесплатном выделении участков.

И что самое забавное – в сословном или, даже скорее – кастовом русском обществе нельзя было огульно приписать всех беженцев к так называемым государственным крестьянам. Хотя бы уже потому, что это в первую очередь припишет несколько десятков тысяч разных людей к одному сословию. Соответственно – крестьянскому. Что может создать некоторые трудности в том случае, если будущие жители моей губернии решат заняться чем-то иным, отличным от земледелия или животноводства.

Требовался документ, определяющий статус и всех беженцев сразу, и каждой семье в отдельности. Чтоб дворяне, буде такие в этой армии найдутся, оставались дворянами, мещане – мещанами, а крестьяне – крестьянами. Причем такая бумага должна появиться до того, как нога первого из колонистов шагнет с трапа датского парохода на землю Империи. Иначе неприятностей не избежать.

Пришлось нам с дядей несколько часов убить на составление прожекта. И только потом, проголодавшись, отобедав, вернувшись и доделав работу, мы могли перейти к обсуждению последнего моего вопроса.

Списка добровольных переселенцев не существовало. В канцелярии принца не нашлось даже сведений о точном числе намеревающихся покинуть оккупированные пруссами и австрийцами датские территории. Однако Карл Васильевич был вынужден признать, что информацию о профессиональных навыках этих людей я просто обязан был иметь. Сколько земли нужно для желающих заняться крестьянским трудом? На места в каких предприятиях могут рассчитывать заводские рабочие и мастеровые? Найдется ли применение знаний для людей, потрудившихся получить высшее образование? Чем может помочь губернское правление лицам, изъявившим намерение продолжить скандинавские традиции предпринимательства? У нас не было ответов на эти вопросы.

Я легко, с точностью до сотни человек, мог написать, списки требующихся специальностей. Мог привести данные по пустующим землям сельхозназначения. Готов был, через свой новый банк, кредитовать датчан для открытия торговли с Китаем. Да только одно обстоятельство меня останавливало. Эти люди, в их понимании, не переселялись куда-то. Они бежали откуда-то! Поверьте – это не одно и то же!

На десерт у дяди было послание из Копенгагена, от потенциального переселенца, господина Магнуса Бурмейстера, адресованное принцу Ольденбургскому, но попавшее в итоге на стол начальника его высочества канцелярии. Дядя вручил открытый конверт мне напоследок, перед самым прощанием. С улыбкой и пожеланием, прочитав письмо, насладиться подарком Святого Провидения в полной мере. Дело в том, что этот самый Магнус Бурмейстер оказался судостроителем в пятом поколении. Он тщательнейшим образом изучил всю доступную в Европе информацию о сибирских реках и в донесении принцу изложил свои соображения по поводу строительства пароходной верфи на Оби.

Все расчеты отчаянный кораблестроитель делал в датских ригсдалерах и основываясь на европейских ценах. Было невероятно интересно понять, сколько это будет в рублях и как отличается стоимость того же пригодного для постройки судов леса в маленькой полуостровной стране и у меня в губернии. Потому, от дворца Ольденбургского не сразу отправился домой. Заехал прежде на Биржу узнать курс датской валюты.

Удивился. Оказалось, один ригсдалер – это три четверти серебряного рубля. Потом, уже дома, сел пересчитывать.

Тецков, помнится, говорил, что стосильный пароход, постройку которого отказался оплачивать Юзеф Адамовский, обошелся комиссионерству в пятьдесят с хвостиком тысяч. У Магнуса себестоимость такого же корабля оценивалась в сорок пять. Ну, или в шестьдесят тысяч ригсдалеров, если хотите. Это при условии, что машину доставят из Европы, а дерево на корпус не превысит в стоимости скандинавские пределы. Наивный. Бревна в Сибири раза в три дешевле обойдутся, а вот машина – по меньшей мере в два раза дороже станет. Весь вечер пытался исправить допущенные Бурмейстером ошибки. И в итоге пришел к выводу, что охотно вложусь в Томскую верфь капиталом. При одновременном сооружении двух судов сразу Магнус был намерен спускать на воду не меньше шести штук в год. Что должно давать не менее сорока тысяч рублей прибыли. Мелочь, конечно. Но меня больше интересовало насыщение моих рек кораблями, чем лишняя копейка в кармане.

Сел писать Магнусу. И, еще не накарябав ни единого слова, задумался: на каком языке наивный судостроитель сможет прочесть мое послание? На французском? Что-то сильно сомневаюсь, что датчанин знаком с ним. На немецком? Мне представлялось неправильным отсылать в Данию сообщение на языке их победителей. Решил использовать русский. А потом попросить Якобсона или его дочь перевести.

Ни о каких ценах говорить не стал. Приедет – сам увидит. Выразил свою поддержку его будущему начинанию. Намекнул на возможность финансового участия. Порекомендовал сразу, еще на Родине, озадачиться формированием полного штата будущей верфи. Посетовал на отсутствие в Сибири безработных столяров или плотников.

А еще, порекомендовал начать изучение русского. Объяснил это предрассудками коренных жителей востока России. Мол, никто не станет иметь дела с человеком, неспособным изъясняться на понятном всем и каждому языке.

Хорошо вышло. Не слишком длинно, по-деловому и позитивно. Велел после утренней трапезы закладывать карету, но лошадям пришлось обождать. Сначала увлекся просматриванием газет – снова тишина, а потом мои «разведчики» отчитывались о результатах рейда на Сенной рынок. Слухи действительно были. Но их общая направленность меня скорее позабавила, чем порадовала.

А еще, я вдруг открыл для себя то, какой длинной оказалась народная память. Моему Герасику было всего четыре годика, когда Михаил Михайлович Сперанский умер от простуды. Гениальный, поистине Великий человек! Реформатор, преобразовавший систему управления страной в нечто вполне логичное и способное работать. Систематизировавший Свод Законов Империи. Превративший неподдающееся счету количество всевозможных указов, манифестов и уложений, накопившихся в подвалах архивов, в несколько четко структурированных, доступно написанных томов. Один из организаторов Императорского училища правоведения и воспитатель цесаревича Александра Николаевича.

Бытовали легенды, что будто бы во время встречи императора Александра I с Наполеоном Корсиканец, оценив ум Михаила Михайловича, совершенно серьезно предлагал русскому царю поменять ценного царедворца на средней величины королевство в Европе. Любое, на выбор, из германских. Впрочем, о маленьком капрале ходило много таких сказок в разных вариациях. То он, пораженный красотой русской княгини, давал относительную автономию ее мужу – немецкому герцогу, то вот Сперанского хотел чужими землями выкупить…

Двадцать пять лет прошло с тех пор, как сановник, жизненный путь которого изучали все молодые «чижики-пыжики» – студенты Училища правоведения – ушел из жизни. А в народе память о нем все еще была жива. Больше того! Нашелся прирожденный аналитик, сумевший найти аналогии карьеры знаменитого на всю Европу деятеля с моей карьерой. Припомнил о сибирском периоде жизни Михаила Михайловича. О его службе на посту генерал-губернатора в Тобольске.

Давным-давно, задолго до рождения Германа Лерхе, молодой чиновник Сперанский за четыре с половиной года сделал головокружительную карьеру – от никому не известного домашнего секретаря князя Куракина до действительного статского советника. И вновь наблюдательный народ стал сравнивать это со стремительным взлетом Германа Густавовича Лерхе, в 1855 году поступившим в личную канцелярию великой княгини Елены Павловны титулярным советником и спустя девять лет отправившимся начальствовать в Сибирь опять-таки действительным статским советником, как и Михаил Михайлович.

И жил-то Великий Реформатор последние годы, так же как и Гера, на набережной Фонтанки, в доходном доме Лыткиных. И пик волны крестьянских переселений за Урал при Сперанском был…

В общем, народ крестился и шептал, что «дух старого графа не иначе как в молодого Лерхе вселился». И «вот призовет томского губернатора к себе государь да обнимет, так вы все увидите!»

Не знаю, что именно все должны увидеть, но и «призыва» я пока не слышал. Съездил к Якобсонам, но никого кроме слуг там не застал. Написал записку с просьбой перевести мое письмо на датский и уехал домой. А там получил в руки коротенькое сообщение от дяди Карла, о том, что он ныне в казенном доме на Малой Садовой, в Министерстве юстиции. Что Уложение «о принятии и оставлении иностранцами русского подданства», оказывается, уже существует, и мне желательно бы самому «тоже изволить полюбопытствовать».

Хорошо, лошадей еще не успели распрячь. Вернулся в карету и отправился в ведомство господина тайного советника, Дмитрия Николаевича Замятнина. Только чтоб убедиться в том, что есть в Отечестве люди и поумнее меня.

В начале февраля 1864 года, когда мой Герочка, открыв рот, слушал рассказы старшего брата о прошлогодней кампании и о походе к Борохудзиру, в столице император утвердил подготовленный министром иностранных дел, князем Горчаковым, законопроект. Отныне право иностранцев, невзирая на национальность, пересекать границу Империи и свободно, неограниченно долго, пребывать в стране по установленным паспортам было закреплено Законом.

И этот же самый Закон ограничивал свободу доступа в русское подданство. Князь Горчаков выделил три способа приобретения имперского гражданства. «Всякое лицо, происшедшее от русского поданного, независимо от места рождения, считается подданным России до тех пор, пока не будет установленным законом порядком уволено из русского подданства» – это первое, по праву рождения. Теперь инородцы – эстонцы, латыши, латгальцы, финны, шведы, киргизы, калмыки, башкиры, народы Сибири, Средней Азии и Кавказа стали полными подданными царя. За ними все еще закреплялись особенные права и обязанности – «вследствие происхождения и образа жизни». И все равно – эта статья Уложения прямо декларировала равенство всех народов Империи перед Законом. Тихая, незаметная, но невероятно важная реформа!

Можно было получить или сохранить подданство вступлением в брак. Теперь иностранки, вступившие в брак с русскими подданными, а также жены иностранцев, принявших русское подданство, становились подданными России и не теряли его после смерти супруга. Эмансипация на марше! Ни один законодательный акт прежде не отделял супругу подданного от ее мужа. Еще одна тихая реформа – женщины России стали субъектом права, самостоятельной, относительно государства, величиной. Фактически статьей горчаковского закона объявлялось равенство полов в Империи.

И наконец, самая интересная, для нас с дядей Карлом, статья нового закона – за номером 1538 – гласила: «…для принятия иностранца в русское подданство требуется предварительное его водворение в пределах Империи». Иностранец, желавший водвориться, то есть – проживать в Российской империи, должен был обратиться с прошением об этом к губернатору той местности, что его, этого иностранца, привлекла. В документе необходимо было указать вид деятельности, которым он занимался на родине, и чем намерен заниматься в России. Прошение регистрировалось и хранилось в канцелярии губернатора, а иностранцу выдавалось свидетельство о водворении. С этого момента исчислялся срок проживания в Российской Империи. Форма прошения «О водворении в пределах Империи» также регламентировалась законодателем. А свидетельство даже облагалось гербовым сбором!

После пятилетнего проживания в стране иностранец мог просить о принятии в русское подданство. При наличии у иностранца особых заслуг перед Россией – достижений в науке, искусстве или инвестирования значительного капитала в «общеполезные» русские предприятия – этот срок мог быть значительно сокращен с разрешения министра внутренних дел.

Вот конфуз бы вышел, если бы мы с Карлом Васильевичем с нашим прожектом в канцелярию государя бы сунулись. Вот смеху-то было бы. Слава Богу, дядя, с его немецкой дотошностью, решил прежде навести справки…

В общем, после краткой консультации с сотрудниками Минюста решили переслать в Русское консульство в Копенгагене несколько тысяч специально отпечатанных, составленных на двух языках, бланков прошений. Срок водворения будет исчисляться с момента пересечения переселенцами границы, а гербовой сбор в Томское казначейство оплачен из средств, выделяемых принцем Ольденбургским. Преград для датского «исхода» в Сибирь, за исключением, конечно, колоссальных по европейским меркам расстояний, больше не было.

Статьи о моем докладе появились в воскресных газетах. В трех столичных и в московской, которая попала мне в руки только спустя еще два дня.

«Русский Инвалид» – такой… инвалид! Этакий лубочный, восторженно патриотичный дебил с плаката в призывном пункте. И материал о перспективах развития инфраструктуры и промышленности за Уралом у них таким же вышел. Пафосным и оптимистичным. И снова, теперь уже с желтоватых страниц газеты, меня сравнивали с Михаилом Михайловичем Сперанским. Прямо наказание Господне! Вот уж чью судьбу даже врагу не пожелаешь, так этого «видного деятеля». Так нет! Следом за базарными кумушками теперь и «Инвалид» на меня камзол Реформатора пытался напялить.

Одно примиряло с предельно лояльной к Власти газетой. Только в ней сподобились каким-то образом напечатать два из пяти графиков, которые я демонстрировал в Николаевском зале. Комментарии к картинкам звучали полнейшей галиматьей, но ругаться в редакцию я поехать поленился. Мало ли – чего мелким шрифтом накарябано. Умные люди и так разберутся.

Со страниц газеты «Голос» на меня пахнуло родным двадцать первым веком. То так я за несколько десятилетий после Перестройки рекламные статейки от реальных информационных материалов отличать не научился?! Отметил для себя владельца и редактора – господина Андрея Александровича Краевского. Полезный, как говаривал капитан Принтц, тип. Сразу видно – за определенную цену напечатает вообще все что угодно.

Впрочем, статья, хоть и явно оплаченная, понравилась. Без лишнего пафоса, слюней и многочисленных, с большой буквы, проявлений верноподданичества. Безымянный, скрытый под псевдонимом «Ал. И», журналист вполне доходчиво перенес на газетные листы основные мои идеи. Кое-где, практически между строк, даже чувствовался легкий сарказм, когда речь заходила о попытках предсказания самого ближайшего будущего по странным, непривычным еще для обывателя графическим схемам. В целом – неплохо. Учитывая указанный тираж – почти тринадцать тысяч экземпляров, так и вообще хорошо.

В арендованных господином Валентином Федоровичем Коршем «Санкт-Петербургских ведомостях» статьи и вовсе оказалось две. Первая, большая – на всю страницу, пела мне хвалу, как «приверженцу либеральных устремлений» и «пииту дальнейших реформ». Существенная часть материала, кстати, была выделена на публикацию мнений различных господ – банкиров, купцов и промышленников, касающихся моего доклада. И если финансисты, не узнав в кейнсианских моих оговорках «пророчеств Кассандры», высказывались достаточно нейтрально – в том ключе, что, мол, найдутся в Империи места и поближе, куда выгодно деньги вкладывать, то большинство торговцев и владельцев заводов прямо-таки вопили о полной мне поддержке.

В целом, эту – бо́льшую из двух – статью я воспринял, как вполне моим целям подходящую. Серьезная попытка разобраться в странных и чуть ли не фантастических прожектах чудака из Сибири. С легким мистическим привкусом и полным непринятием варианта с разрешением свободного переселения из половины коренных губерний за Урал.

А вот меньшая, по сути – колонка для воскресных фельетонов – сочилась ядом. Причем даже не в отношении доклада. Очередной неизвестный, подписавший полную всяких гадостей заметку псевдонимом «Незнакомец», глумился лично надо мной. Кажется, только мой Артемка в столице не знал, что этот щелкопер не кто иной, как Алексей Сергеевич Суворин, но не на дуэль же подонка вызывать?!

Хотя, наверно, нужно было. Съездить хоть морду, прости Господи, намылить. А-то как только он меня не назвал. И «диким самоедом», и «неправильным немцем». И в попытке запечатать прорубленное Петром Великим «окно» обвинил. И над призывами к развитию собственной, русской, промышленности издевался. По словам этого… Суворина, что-то путное могли вообще только в Англии… ну может, немного, в Пруссии производить. Мы же вроде как должны только учиться. Молча и не дерзая превзойти европейских многомудрых «учителей».

А как он над моими хоромами в Томске… измывался! Мол, вся просвещенная Европа смеяться станет над вычурностью псевдорусского терема. Мол, раз в Берлине такое не строят и в Париже такой архитектуры не найти, так и нечего! Предлагал мне отпустить бороду и сменить фамилию на Жаворонкова, если мне так дороги русские древности. «Так и ежели на сего господина старорусский кафтан надеть, так и то тощие ноги инородца выдавать будут».

Да и вывод у этого… человека получился скользкий. Знает ведь, сволочь, что за прямые обвинения можно и в кутузку загреметь. А вот если только вопросы задать, то это – сомнения, а не утверждения. Вот и интересовался – а не для корыстных ли интересов я все это затеял. Уж не намеревался ли я внушить ложные надежды русским патриотам, с тем, чтоб обобрать их до нитки?

И чего он на меня взъелся? Я этого Суворина вообще знать не знаю, а он этак-то вот. Да главное – злобой от его текста так и веет! Прямо-таки лютой ненавистью. Словно я чуть ли не его личный враг!

Записал и это имя в блокнотик. Решил – нужно попытаться про эту «акулу пера» разузнать. Земля-то квадратная – как говаривали мои племянницы: за углом встретимся!

Во вторник стал искать эту страничку, чтоб добавить еще одного… щелкопера. На этот раз – московского. Господина Каткова, Михаила Никифоровича из «Московских ведомостей», даже не постеснявшегося подписаться своим собственным именем.

Катков вообще не стал заморачиваться пустяками. Какие еще прожекты, какая Сибирь, какая промышленность? Немец! Да еще – что-то там смеющий рассуждать о благе России! Кошмар! Ату его!

Вот откуда, спрашивается, журналист, постоянно живущий в Первопрестольной и на моем докладе не присутствовавший, мог знать о моих договоренностях со Штиглицем и Гинцбургом? До «жучков» и скрытых камер цивилизация еще не доросла, да и разговаривали мы в отдельном кабинете ресторана дяди Карла, что практически исключает возможность подслушивания. Значит, делаем вывод: Каткова поставил в известность о планах по финансированию Сибирской железной дороги кто-то из тех, кто сидел тогда за одним со мной столом! Остается один вопрос – зачем? Ведь, что самое противное – писарчук-то талантливый! Так все повернул, будто бы немецко-еврейская кодла сговорилась продать половину Родины другим, теперь уже англо-франко-еврейским масонам. И железная дорога этим подонкам, то есть мне с прочими инвесторами, нужна только для облегчения вывоза за границу уворованных богатств, принадлежащих по праву славянскому народу!

Потом дело дошло и до меня. Снова припомнили дом в псевдорусском стиле и Чуйский тракт – чтоб ворам-англичанам легче было добраться до сердца Сибири. Особенно сильно покоробило отношение автора материала к моим предсказаниям. Этакое вальяжно-покровительственное. Мол, пугаешь, немчура?! Так многострадальный русский, благословенный Богом на Великие Свершения, народ, еще и не такие беды способен превозмочь.

Вот что самое забавное – доктор Геббельс, как и этот Катков, тоже не слишком увлекался доказательствами своих теорий. И ведь обоим верили! И за тем и за другим ведь, случись что, люди пойдут! Вот жуть-то где!

Неприязнь этого московского господина была мне хотя бы понятна. Он искренне полагает себя настоящим патриотом и честно ненавидит все не русское. Оставались вопросы к его, Каткова, чрезмерной информированности, но в это наивное время понятия «коммерческой тайны» еще вроде бы не существует. Вполне вероятно, что кого-то спросили – он и ответил. Настораживало только отсутствие в списке «врагов» Асташева и Сидорова. Почему-то их в «продавцы Родины» не записали…

Другие московские газеты ярости редактора «Ведомостей» не поддержали. Вполне себе приличные статьи, информирующие интересующихся о планах некой группы лиц. Дошедшие до Санкт-Петербурга чуть позже заграничные издания и вовсе уделили новости всего по паре абзацев. Причем английские газеты – в колонке экзотических курьезов, а французские – на странице, посвященной новостям финансового и промышленного дела. В Вене новость не посчитали заслуживающей внимания и отметили лишь присутствие на докладе графа Строганова. Пруссы пошли самым простым путем – берлинские газеты опубликовали дословный перевод статьи из столичных «Ведомостей», совершенно без каких-либо собственных комментариев.

В общем, никакой «бомбы», по моему мнению, не получилось. Известность, которую приобрел, я оценивал тоже не слишком высоко. Потому сильно удивился, получив короткое послание от великой княгини с поздравлениями и приглашением посетить Екатерининский дворец в Царском Селе.

О том, что за предложением навестить верную покровительницу было скрыто желание поговорить со мной кого-то из царской Семьи, я сразу догадался. И что это каким-то образом связано с докладом в ВЭО – тоже. Знать бы еще – о чем можно будет говорить, а о каких темах лучше промолчать!

Так-то, по большому счету, все намеченные дела в столице я уже сделал. Побывал в Петергофе на динамитной мануфактуре. Посетил отцовскую фабрику канцтоваров и даже внес там несколько предложений по оптимизации производства. Встретился с молодыми учеными, выпускниками петербургских высших учебных заведений, изъявившими желание отправиться в Томск. Поприсутствовал на очередном собрании сибирского студенческого землячества, где роздал несколько сот рублей. В порядке помощи с Родины, так сказать. Отчего-то постеснялся сказать, что деньги мои личные. Выдумал какую-то идиотскую лотерею, будто бы проведенную томским обществом в поддержку землякам-студентам.

Ах, да! В разговоре с «грызунами гранита науки» промелькнуло что-то на электрическую или, как это пока еще было принято называть – гальваническую тему. Стал уточнять, задавать наводящие вопросы и выяснил, что электротехника… Да, едрешкин корень! Нет еще никакой электротехники! Даже нормального генератора с самой примитивной лампой накаливания нет! Я о телефоне заикнулся, так меня чуть на смех не подняли. Рассказали, что живет в одном из германских княжеств какой-то учитель физики, который, забавы ради, что-то такое сотворил. Но чтоб через весь город да с выбором абонента – это, ваше превосходительство, утопические мечты в стиле месье Жюля Верна!

Я, правда, разгорячился, спорить стал. Пытаться хоть как-то объяснить. Надо мной не смеялись, нет. Не посмели, наверное. Но смотрели так… Без веры. Как на надоевшего уличного проповедника. А я взял да и объявил о премии в десять тысяч серебром тому, кто создаст прибор для проводной связи посредством голоса.

И на следующий же день посетил штаб-квартиру Вольного экономического общества на Обуховском проспекте, где эту самую, теперь уже Лерховскую, премию оформил надлежащим образом. И даже деньги не поленился на специально созданный счет перевести. Пусть пока лежат, копятся.

Потом, по совету и при участии президента ВЭО, написал информационные письма во все университеты в Российской Империи. Очень уж хотелось этот пресловутый телефон…

Еще – нашел асфальт! Самый настоящий, серый, коряво накатанный. Прямо-таки – привет из моего времени! Метров сто тротуара у пешеходного прохода Тучкова моста. Потом уже разглядел, что и часть дамбы – тоже покрыто знакомой коркой.

Стал наводить справки и в итоге попал в Институт Корпуса инженеров путей сообщения, к профессору, инженер-майору Буттацу. Иван Федорович еще в конце тридцатых годов убедил столичный магистрат испробовать заграничную новинку и даже разработал механическую, похожую на обыкновенную бетономешалку, емкость для приготовления асфальта. Естественно, с новомодным паровым приводом.

Разговорились. Вернее сказать – выслушал целую лекцию. Буттац – настоящий фанатик обустройства в России дорог с твердым покрытием, а я весьма и весьма интересовался этой темой. Инженер-майор продемонстрировал чертежи разработанных им локомобилей-катков для широкополосной укладки, экскаваторов, грейдеров. Странное время! Дорожный строитель, мостостроитель и архитектор еще и технику для своих нужд был вынужден проектировать. Сам и в Америку ездил осматривать, так сказать, новинки. Четыре паровые землекопальные машины даже для Корпуса приобрели. Только об их дальнейшей судьбе у профессора сведений не оказалось.

И ведь ни слова жалоб! Глаза горят, руками машет! В его фантазиях уже все населенные пункты России связывают шестиполосные автобаны, а в городах по асфальту пролетки катятся на резиновом ходу…

Правда, когда спросил об ориентировочной стоимости квадратной сажени, профессор как-то сразу сник. Пятьдесят шесть рублей серебром! Это примерно – четырнадцать за метр! Форменное разорение!

Однако же копии чертежей его машин Ивану Федоровичу заказал. И сразу оплатил. Тот обещал выслать в Томск, когда будут готовы. А еще – рассказал инженеру о своих попытках найти доступную нефть в губернии. Как раз в связи с мечтой о покрытии асфальтом губернской столицы. Только Буттац меня не понял. Пожурил даже. Мол, петролиум – это для керосину, а для дорог потребна вязкая смола, что в ямах неподалеку от Казани роют. И даже адрес купчиков, кто гудроном приторговывает, изволил написать. В общем, расстались довольные друг другом, и с договоренностью непременно обмениваться известиями.

Встречался с Обуховым. Мне он показался каким-то мрачным, нездоровым, пессимистически настроенным типом. Я ему пою о высоком жалованье и интересных задачах, а он сидит, гад, и кривится. Что мне было, ему руки целовать? Рыкнул что-то вроде: «надоест с мельницами сражаться, приезжайте» и уехал к Чайковскому. Уж у Ильи Петровича меня всегда хорошо принимали. И всегда нам со старым инженером было что обсудить. Планы завода, комплектацию цехов и списки необходимого штата раза по три переделывали. А о планировке рабочего поселка, зарплатах рабочим и системе социальных гарантий так спорили, что до хрипоты докрикивались.

Неожиданно интересным собеседником оказался ротмистр Вениамин Асташев. И, притом, весьма искушенным в столичных «тараканьих бегах», как он выразился. Мне наследник золотопромышленника показался несколько циничным, но, тем не менее, не готовым еще продать все и вся. Жаль, что в его планы не входило увольнение со службы. Лучшего помощника в делах, там, в Сибири, трудно было бы представить.

Отобедал в доме Якобсонов. Заехал по-простому, без предварительного уведомления. Всего-то хотел забрать перевод письма для датского судостроителя и попал за стол. Как раз к совершенно русским щам.

А вот классический датский лабскаус – это, по большому счету, просто бифштекс. Только сделанный из солонины с добавлением маринованных свеклы с огурцом, луком и селедкой. Полученная масса была потушена на свином сале, доведена до кипения в рассоле, а в самом конце повар добавил к ней картофельное пюре, глазунью и соленый огурчик. Этакая сложная котлета с весьма интересным и, уж точно – необычным, вкусом.

Чесночную свиную обжаренную на огне колбаску медистерпельсе трудно назвать чисто датской. Нечто подобное я встречал в той еще жизни на столах обычных пивных в Ганновере и Гамбурге. У Якобсонов же это кушанье служило вторым блюдом обеда.

Естественно, меня усадили рядом с Наденькой, от которой я и услышал названия этих чудных блюд. Девушка была необычно оживлена и, не обращая внимание на заинтересованные взгляды родителей, трещала без умолку. Я уже было даже решил, что тот, прошлый наш разговор – это чья-то глупая шутка и на самом деле никаких ультиматумов мадемуазель Якобсон мне не хотела выдвигать…

Все снова испортилось уже в самом конце моего визита, когда Надежда Ивановна отправилась проводить меня в прихожую.

– Папенька поведал мне о той опасности, которой могли бы подвергнуться, согласись вы на мое предложение, – заторопилась она, убедившись прежде, что ее никто кроме меня не слышит. – Но признайте, что я могла и не знать о вашем труде?! Признайте же, чтоб я могла быть покойна и что вы не держите на меня обиды.

– Охотно признаю, милая Надежда, – улыбнулся я. – Больше того – я уверен, вы и сейчас не догадываетесь о всей сложности моего положения.

– Ах, Герман! – она распахнула глаза во всю ширь. – Это так все запутало. Его высочество настоял, чтоб я заняла место фрейлины у соперницы моей лучшей подруги. Ну разве это не драма?! И я должна теперь развлекать эту разлучницу разговорами и передавать придворные сплетни. Представьте, каково это! И тут еще вы, со своими тайнами и прожектами. Кабы не они, так славно все могло бы выйти…

Я даже ошеломленно отшатнулся. Она сама понимала, о чем говорила? Или французские любовные романы окончательно сдвинули набок что-то в ее голове? Словно бы я был действительно должен пожертвовать всем – и жизнью, и карьерой – ради счастья соплюхи принцесски!

– Меня сослали бы на Камчатку, – хмыкнул я. – Готовы ли вы отправиться туда следом за мной?

– Я?! – удивилась Наденька. – Я что буду должна?

– Конечно, – совершенно серьезно кивнул я. – Нас сослали бы вместе.

– Вы что? Выдали бы жандармам меня? – презрительно выговорила девушка. – Прощайте, сударь. Мне не о чем более с вами говорить!

Такой вот содержательный разговор произошел. Меня пожалели, простили, обвинили в предательстве и выгнали. Причем все это – не спрашивая моего мнения и не утруждая себя доказательствами вины. Интересный человек – моя нареченная. Что мне еще сказать…

В стране победившего доллара Конгресс принял знаменитую, запрещающую рабство, Тринадцатую поправку к Конституции. Теперь, по сообщению корреспондента из САСШ, в течение года все двадцать девять штатов должны были эту поправку ратифицировать. Но я-то помню, как, то ли в 2012, то ли в 2013 году по телевизору мусолили скандал со штатом Миссисипи. Оказалось, что за сто пятьдесят лет документы так и не были официально поданы Архивариусу США, пока уже в двадцать первом веке не оформили, наконец, все как надо и директор Федерального реестра отчитался перед страной, что рабство окончательно запрещено в «цитадели демократии».

Студенты шатались по улицам полупьяными и призывали обывателей разделить с ними радость по поводу освобождения несчастных негров. Люди пугались. Свободный негр представлялся им дикарем из книг о приключениях в дебрях экваториальной Африки. Городовые откровенно смеялись в усы.

Из губернского правления пришла телеграмма. Потанин просил моего дозволения на проведение лекций господина Шашкова в Томске. Отправил ответ: «Запретить до моего возвращения». Еще чего не хватало! Мне сначала с текстами ознакомиться нужно, потом разрешать. Может, они там за отделение Сибири от Империи станут агитацию вести, а мне потом отвечать.

В общем, это я все к тому, что в Санкт-Петербурге меня больше ничего не держало. Приближалось Сретенье. А я все продолжал болтаться по ледяной столице, душой стремясь на восток, в Сибирь, домой, и не имея возможности уехать без высочайшего дозволения.

Да еще люди какие-то, постоянно ошивающиеся у парадной отцовского дома и набивающиеся на встречу, прямо-таки одолели. Сначала-то даже обрадовался. Думал – сейчас я специалистов наберу. И искать не нужно – сами идут. Принял троих. И велел остальных на порог не пускать. Ежели есть, что мне предложить, так пусть в виде прожектов оставляют.

А те трое, кто до моего кабинета все-таки добрались, меня видно не за того приняли. Человек, переживший эпоху, когда «сыном лейтенанта Шмидта» был каждый второй житель постсоветского пространства, на предложения проспонсировать проект канала от Балтийского моря до Тихого океана отвечает всегда просто и незамысловато. Одного сам спустил с лестницы, двое на счету Артемки. Я еще удивляюсь человеческой наивности! Остальным-то прожектерам прекрасно ведь судьба первых троих была известна. Так чего ждали? Что я в одночасье поглупею?

В общем, получив приглашение в Царское Село, вздохнул облегченно. И улыбнулся. Почувствовал – развязка близка. Скоро меня отпустят.

5. Царский каприз

Несколько дней всего прошло после доклада в ВЭО, а уже какие явные изменения в отношении ко мне. На вокзале в Царском Селе встретили и к большому Екатерининскому дворцу привезли. И у застав даже не притормаживали. Синих мигалок с сиреной еще не выдумали, гербами на дверцах экипажа пришлось обходиться, но эффект тот же самый.

Дворцовый комплекс был огромен. Как бы не километр в длину! Зимний по сравнению с любимым жилищем Екатерины – киоск с сигаретами на автобусной остановке. И каково же было мое удивление, когда карета повернула куда-то в сторону, к отличающемуся и по стилю архитектуры и даже по цвету зданию. К Зубовскому флигелю, как мой безотказный гид пояснил. Император Николай именно в нем выделил помещения для старшего сына Александра, а тот и после коронации не счел нужным что-либо менять. Большой дворец оставили для проведения пышных церемоний и создания нужного имиджа в глазах заграничных гостей. Сам же царь предпочел уют без излишней роскоши.

По Боскетной лестнице из коридора, в Купольный зал. Короткий переход к Камердинерской и, минуя маленькую Переднюю, с которой, по словам сопровождающего меня офицера, начинались покои царя, на вторую, внутреннюю лестницу.

– Императрица ожидает вас, ваше превосходительство, – указав направление, откланялся гвардеец.

В Китайском зале царствовали кружева и кринолин. Шорох драгоценных тканей и едва слышных разговоров. Десяток фрейлин и камер-дам царицы своими пышными юбками занимали почти все не маленькое пространство. Поставщицы придворных сплетен и личные шпионки императрицы проводили меня ничего не значащими улыбками, от которых, тем не менее, встали волоски на спине. Эти дамы были опасны. Как проверенный яд в перстне, как стилет в рукаве или как приговор палача…

И, наконец, Зеркальный или, как его называла сама Екатерина Великая – Серебряный кабинет. Огромные холодные пространства зеркал, искажающие, искривляющие пространство небольшого помещения. Мебель темного дерева с ослепительно-белыми, слоновой или моржовой кости вставками. Глубокие, обитые серо-голубым атласом удобные кресла. Пестрая собачонка на расшитой подушечке.

Едва я вошел, плечистый лакей захлопнул за моей спиной дверь, в стиле всего кабинета украшенную изнутри зеркалом. Мои отражения немедленно размножились, вытянулись в глубину равнодушных стекол все уменьшающимися подобиями.

– Позвольте представить вам, ваше величество, этого достойного юношу. Герман Густавович Лерхе. Действительный статский советник, начальник Томской губернии, – я едва разглядел в пестроте отражений великую княгиню Елену Павловну и искренне обрадовался, услышав ее голос.

– Я наслышана о вас, сударь, – маленькая ростом императрица, сидя и вовсе терялась в чрезмерно великом для нее кресле. – Идите же сюда, ближе.

Марии Александровне было явно нелегко выговаривать слова русского языка, так и не ставшего для нее родным. Так что, после первых же звуков моего ответа на немецком, успел заметить одобрительную улыбку великой княгини.

– Здравствуйте, ваше императорское величество, – позвоночник привычно согнулся в поклоне. Жаль только, это гимнастическое упражнение не добавило мыслей в пустую голову. Вообще не представлял себе, о чем говорить с царицей. Мне от нее ничего не нужно было. Да и для нее, как полагал, я – только этакая забавная экзотическая зверюшка. Вроде черно-белой болонки, спящей на пуфике.

– Признайтесь, господин Лерхе, – строго кашлянула супруга Александра Второго. – Вы ведь все еще чувствуете обиду на моего Никсу?! Вы непременно должны его простить! Извольте тут же, немедленно мне это обещать.

– Ну что вы, ваше императорское величество! Как бы я мог посметь…

– Да-да, – отмахнулась женщина. – Это так. И все-таки – обещайте мне это!

– От всей души, – снова поклонился я. Осколки… нет, не обиды. Скорее – разочарования наследником все еще покалывали в самое сердце, но я прекрасно отдавал себе отчет в том, что с таким же успехом можно обижаться на дождь или мороз. И то, на стихию – как-то проще. В крайнем случае, можно хотя бы выматерить не вовремя свалившуюся на голову влагу, а вот покрыть трехэтажно цесаревича в густонаселенной столице Империи – это просто мазохизм. Немедленно найдется добрый человек с отменным слухом, донесет в нужные уши. Да еще от себя добавит…

– Вот и хорошо, – чему-то обрадовалась царица. – У Николая и так не слишком много друзей, чтобы можно было их терять из-за этаких глупостей. Скажите, ведь вы можете называть себя другом цесаревичу?

– Почел бы за честь, ваше императорское величество.

– О вас очень хорошо отзывался мой Саша. Обычно он трудно сходится с людьми, но вы ему определенно пришлись по сердцу. Мне говорили, они с Николаем даже изволили спорить по вашему поводу… Александр прост и неискушен, но у него доброе сердце и стальной характер. Наследник престола не таков. Николаю нужно все уметь объяснить. И он пока не в силах понять ваших, сударь, стремлений.

Мария Александровна, отпив малюсенький глоточек какой-то пахнущей травами микстуры, сделала паузу, которой тут же поспешила воспользоваться Елена Павловна.

– Герман у нас тоже не граф Монте-Кристо. Он, Маша, обычный идеалист. Составил себе задачу – выстроить царствие небесное в своей холодной дикой Сибири. Родись он во времена Петра Великого, быть бы ему царским наместником от Урала до Великого океана…

– Ну, сейчас-то, мадам, нам эти потрясения ни к чему, – возразила царица. – И ваших, княгиня, реформ довольно. Ныне либералов и реформаторов и не перечтешь. А вот верных людей мало. Вот хоть, как этот юноша. И тот из столицы сбежать намерен.

И повернулась ко мне.

– Ваши прожекты, как мне говорили, обещают стать весьма прибыльным делом. Что же вам так мила идея сказочно разбогатеть? Не достаточно ли того, что имеете?

– Все мои затеи, ваше императорское величество, это не для прибыли. Я лишь хотел бы показать иным пример, как можно все обставить, чтоб всем стало хорошо.

– Вот! – ткнула тонким пальцев в потолок бледно-голубая царица. – Женитесь, милостивый государь, на фрейлине нашей Минни. Это, кажется, Наденька Якобсон? Я верно помню? А предложит государь достойный вашим талантам чин, и всем станет хорошо. И у моих сыновей будет рядом верный человек.

– Простите, – в горле какой-то ком образовался. И чтоб продолжить, пришлось его сначала выкашлять. – Простите великодушно, боюсь, я буду вынужден отказаться.

– Че-го? – приподняв бровь, неожиданно по-русски, выдохнула государыня.

Великая княгиня хихикнула и поспешила спрятать губы за ладошкой.

– Вот именно об этом я вам, ваше величество, и говорила, – пробубнила из-под украшенной кружевами перчатки.

– Мне сообщали, вас сравнивают со Сперанским, – вдруг раздался голос царя от маленькой, укрытой за ширмой двери. Пришлось снова кланяться. – Скажите, господин Лерхе, вы умны?

– Я этого не знаю, ваше императорское величество. Скорее всего, есть множество иных господ умнее меня.

Александр вставил в рот мундштук папиросы, и тут же, под осуждающим взглядом жены, выдернул. Потом только кивнул.

– Любите ли вы охоту? Например – на лося.

– Ваше императорское величество? С подхода? На солонцах или с загона? Или вы, ваше императорское величество, лаек предпочитаете использовать?

Как там мой любимый с детства сказочный персонаж говаривал? Только не бросай меня в терновый куст? Это меня-то, охотника с без малого, девяностолетним стажем, о любви к великой мужской забаве спрашивать? И видимо, что-то такое на моем лице отобразилось, что высоченный государь прихватил меня за локоть и потянул в сторону лестницы.

– Прошу прощения, дамы, – уже на пороге догадался попрощаться царь. – Я забираю у вас этого молодого человека.

Мария Александровна и Елена Павловна тут же встали, только чтоб присесть в реверансе. Ни одна из них и не подумала возразить царю. Тем более что разговор зашел об охоте, нисколько их не интересующей.

Александр повел меня в Арсенал. Хвастаться оружием и чучелами трофеев, конечно. А иначе вообще зачем убивать ни в чем не повинных животных? По дороге потребовал рассказать суть охоты с подхода. Немного даже поспорили и все-таки пришли к согласию, что на Императорских егерских дачах в Гатчине, где прежде дикий лес расчищен и поделен просеками на идеальные квадраты, такой метод лосиного убийства для стрелка не интересен.

Из всех стоящих в пирамидах ружей я только марку Тульских оружейных заводов знал. И то, из такого раритета стрелять не доводилось. О чем со смущением и признался. Посетовал даже, что в обширной коллекции нет ни образца от Спенсера, ни винчестера Генри из Нью-Хейвена. О трехлинейке или хотя бы берданке я уж и не говорю. Привел как довод их многозарядность. Бывает же, что с одного выстрела зверь не умирает? Бывает, и часто! Иной раз так умудряются попасть, что несчастное, страдающее от боли животное еще по десять километров пройти умудряется. А тут – скобу дернул и добил. Гуманно, едрешкин корень!

Царь внимательно меня выслушал, извинился и отошел к бюро, на котором стояли весы для размерения пороха, чиркнуть записку. Откуда-то взявшийся гвардейский офицер забрал клочок бумаги и испарился. А мы спокойно продолжили осматривать смертоносные механизмы.

Черт за язык дернул – брякнул о своем заказе в Московском училище. Александр едва-едва дернул бровью и потащил в кабинет – рисовать. Из меня чертежник тот еще, а вот царь, оказывается – неплохой художник. Все свободные простенки его царицынского кабинета им самолично написанными картинами завешаны.

И снова несколько неровных строк на обрывке бумаги, вестовой гвардеец, и продолжение разговора, как ни в чем не бывало. Исчирканные листы отодвинуты в сторону, на стол ниньдзи-лакеи, передвигающиеся абсолютно бесшумно, мигом сервировали все полагающееся для чайной церемонии.

За чаем поговорили о лайках. Государь пообещал сводить на псарни в Егерской слободе в Гатчине. Я рассказал о сибирской универсальной собаке. Пришлось тут же давать обещание непременно прислать щенков. Штук не менее дюжины. Желательно вместе с опытным человеком. Лайки, они такие – с этими наглыми мордами не всякий управится. Поведал венценосному любителю пострелять несколько охотничьих историй. Жаль, нельзя было много говорить. Я в этой жизни за год в Сибири столько бы не успел натворить.

Зашел без приглашения какой-то хмырь в блестящей вышивкой скорлупе. Даже всезнающий Герочка затруднялся определить его придворную должность. Но вот что точно не вызывает сомнений – так это имеющийся у хмыря доступ к государеву уху. Склонился – иначе и не скажешь, склонился и что-то прошептал. Александр кивнул, резко погасил очередную папиросину и встал. А я вскочил. Положено так.

– Идемте, Герман Густавович, – и шагнул в дверь первым. Прекрасно знал, что никуда я от него не денусь. Побегу следом как миленький.

Стали спускаться вниз по лестнице, к выходу из дворца. Какие-то люди прямо-таки стащили с плеч мундир, натянули замшевый пиджак с карманами и набросили украшенный шнурами полушубок. Тот, который еще бекешей называется, кажется. И все это на бегу, в попытке не отстать от высокого и длинноногого царя. Уже перед самыми застекленными воротами – иначе их и не назовешь – на голову напялили лохматую, соболиную шапку. Самый обычный наш сибирский треух – прадедушка классической шапки-ушанки. Только из волшебного, цвета орехового дерева в солнечных лучах, меха.

На улице гарцевала готовая ко всему сотня кавалергардов, а у подъезда ждали больше дюжины санок с приготовленными медвежьими полостями для пассажиров. Последовал какой-то мне не понятный ритуал приветствия, и Александр уселся. К вящему моему удивлению, рядом с самодержцем тут же уселся мужик, чуть ли не в домотканом крестьянском армяке. Только после этого лакеи стали провожать сопровождающих, вроде меня, к другим экипажам.

Ехали долго. По мне, так даже слишком. Я и сиделку отсидеть, и озябнуть, и проголодаться успел. Но растянувшийся караван, со скачущими со всех сторон кавалеристами, не останавливался ни на секунду. Вот так – приспичит уединиться с природой, но терпи. Лопни или умри, но царский поезд даже не притормозит. Сбросят под замершие в ледяной сказке деревья и укатят дальше.

Ехали мы, ехали и, наконец, ближе к вечеру приехали в Гатчину. Еще один дворец, посреди огромного парка, обильно иллюминированный и украшенный имперским триколором. Санки остановились, и последовал процесс выгрузки. Только теперь царь встал последним.

Меня и еще двух незнакомых ни мне, ни Герочке господ слуги подхватили чуть ли не под локотки и, попутно отобрав верхнюю одежду, препроводили в гостиную на первом этаже Арсенального каре. Несколькими минутами спустя туда же пришел Александр.

– Хорошо-хорошо, Иван, – мне показалось, как-то радостно воскликнул кому-то за спину государь и в два шага оказался подле нас. Естественно, мы встали.

– Вы верно голодны, господа? Я так быка бы съел. Пока там готовят… по-простому, давайте-ка я вас познакомлю.

Царь оглянулся, как бы выбирая, с кого начать. И остановил выбор на мне. Во-первых, как я подозревал, остальные были отлично знакомы, а во-вторых, я оказался самым молодым в этой чудной компании.

– Этот молодой сударь – тот самый Герман Густавович Лерхе, действительный статский советник и Наш наместник в Томской губернии. Вы не могли о нем не слышать. Ныне о нем везде только и говорят.

Я поклонился, заодно пряча улыбку. Уж очень заинтересованными стали лица незнакомых царедворцев.

– Этот отважный офицер – мой брат Николай. А этот благородный муж – герцог Георг-Август Мекленбург-Стрелицкий. И давайте, господа, условимся! До окончания охоты говорить без… по-простому. Довольно будет и имен.

Гера завис в полном и безоговорочном шоке. Еще он немножко злился, как я подозревал – в первую очередь на самого себя, за то, что не смог опознать этих не последних в столице людей. Великий князь Николай Николаевич, третий сын предыдущего царя, был женат на старшей дочери принца Ольденбургского, Александре. А за Георгом-Августом, которому в Империи ненавязчиво сменили родовую фамилию на более удобную для русского языка, со Штрелиц на Стрелицкий, была замужем дочь великой княгини Елены Павловны, Екатерина Михайловна. Кроме того, герцог приходился царю двоюродным братом по матери. А уж ближайшую родню императора каждый верноподданный обязан был знать в лицо.

– И не удивляйтесь, господа, присутствию… Германа. Этот сударь оказался весьма опытным охотником и интереснейшим рассказчиком. А тебе, Георг, он вдвойне должен быть любопытен. Господин Лерхе, как оказалось, превосходно разбирается в оружии. И что примечательно – в самых новейших заокеанских образцах. Я правильно понял ваши, Герман, высказывания?

– Смею надеяться, ваше… Александр Николаевич, – под ободряющую улыбку царя согласился я. – Так вышло, что во время экспедиции в Чуйскую степь, мне досталось поучаствовать в небольшой стычке с сепаратистами. И винтовка господина Спенсера показала в бою себя просто превосходно. А уже в Москве мне попало в руки многозарядное ружье Генри. Способ его заряжания совершенно неприемлем и весьма трудоемок. Однако же механика перезаряда выше всяческих похвал.

– Вы, Герман, рекомендовали бы рассмотреть Оружейной комиссии эти образцы? – подозрительно прищурился герцог.

– Только в качестве образца иноземной изобретательности, ваше высочество… гм… Георг. И то и другое ружья, по моему мнению, излишне сложны в изготовлении и капризны в использовании. Их единственная прелесть – в механике перезарядки. Но и то, нижняя скоба станет настоящим проклятием при стрельбе лежа или из-за укрытия.

– Зачем же так издеваться над бедным солдатиком, – хихикнул великий князь. – Что ж мы – изверги какие-нибудь, заставлять стрелка ложиться?! Этак-то враг может решить, будто русский солдат его боится!

Снова я со своим языком… Окопов пока еще не роют и по-пластунски по полю боя не ползают. Это я знал, к чему придет военная наука с появлением пулеметных «мясорубок», а нынешние генералы пока легко путают парад с войной.

– Мне говорили, что в датско-прусской войне… да и у отважных североамериканцев… та сторона, что не опасалась ложиться, понесла меньшие потери, – выручил меня Александр. – Но у нашего Германа наверняка и здесь есть собственное мнение. Не так ли? Ты, Георг, должен помнить доклад генерала Мезенцева о странном заказе нашего губернатора в опытных мастерских Московского училища. Кажется, ты даже хотел послать туда кого-нибудь из своих офицеров.

– А! – вдруг обрадовался герцог. – Так это тот самый господин из Сибири? Да-да. Я командировал в училище штабс-капитана Гунниуса. Намедни он телеграфировал о своих первых впечатлениях.

– Ну-ну? – поощрил немца государь, прикурив от свечи.

– Офицер докладывает, что представленные ему собственноручно исполненные господином Лерхе рисунки – это настоящее чудо. Гунниус считает, что предложенная система заряжания, названная изобретателем – «магазин», хоть и излишне громоздкая, но остроумная. И что самое главное – позволяет вести непрерывный огонь, не приноравливаясь каждый раз к изменившемуся балансу оружия. Карл Иванович уже испросил дозволения задержаться в Первопрестольной с тем, чтобы участвовать в воплощении опытных образцов в металле. И я уже дал ему на то разрешение.

– Удивительная широта помыслов, – разглядывая меня, как экспонат в Кунсткамере, проговорил царь.

– А зачем вам нужно это ружье? – хмыкнул Николай. – Вы видно не слишком обременены заботами там у себя, в Сибири?

– А Герману Густавовичу эта винтовка и не нужна, – опередил меня Александр. – Мезенцев список с его договора к рапорту прикладывал. Так там значится, будто бы господин Лерхе, по завершении работ, претендует лишь на привилегии по производству новейшего типа патронов. А все разработки касаемо оружия полностью передает на благо Отечества, в оружейную комиссию при Артиллерийском управлении.

– Некоторые ваши эскизы я передал в руки надворного советника, профессора механики, господина Вышнеградского, – поторопился герцог вклиниться в разговор. – Так он утверждает, что принципы автоматической, как вы это назвали, поочередной стрельбы достаточно реальны. Откуда у вас, Герман, такие познания в механике? Профессор убежден, что вы попросту срисовали по памяти какую-то уже действующую систему.

– Тем не менее… – начал было оправдываться я, но именно в этот момент, с вестью о том, что к ужину все подано, вошел слуга. И, видимо, не только мы с царем были голодны, как волки. Потому что скользкий разговор был немедленно отложен ради трапезы.

Удивительно, но в тот день поста не было. Потому среди кушаний присутствовало много мясных блюд. И зелени. Понятия не имею, откуда взялись свежайшие листья салата, упругие перышки лука и яркая редиска. Это посреди зимы-то! Авитаминоз царской семье не грозил.

Нужно признать, накрытый на пятерых стол не выглядел богатым. Совсем не таким, как это принято в Сибири на Великие праздники, когда всевозможных угощений столько, что бывает тарелку некуда ставить. Маринованные огурчики и грибы. Капуста в небольшой серебряной плошке. Пара соусниц. Широкая тарелка с зеленью и нарезкой из разных сортов колбас или копченого мяса. Вот, пожалуй, и все.

Но вот что удивительным образом сближало ужин в Гатчинском дворце с любой сибирской избой накануне Рождества, так это пельмени и водка. Я запотевший полуштоф-то увидел – глазам не поверил. А когда внесли супницу с парящим благоухающим лавровым листом приветом из-за Урала, и вовсе…

Чокаться в столице было не принято. Слава Богу, не решился первым совать рюмочку на середину стола. Просто одетый мужик, тот самый, что ехал в одних санках с Александром, может, меня бы и поддержал. А вот остальные могли и губы презрительно наморщить. Особенно Николай Николаевич. Он и без повода на купеческого обличия дядьку волком смотрел.

А вот герцогу было явно любопытно. Мекленбург-Стрелицкий, как я понял, вообще живо интересовался всевозможными стреляющими приспособлениями, а мужик оказался оружейником Иваном Орловым. И для любого состоятельного охотника того времени было предметом гордости иметь у себя ружье, произведенное этим мастером.

Выпили. Захрустели огурчиками. Слуги в ослепительно-белых перчатках разложили по тарелкам главное блюдо ужина. Не удержался и сгрыз редиску. И только наколол на вилку первый пельмешек, как Александр заговорил.

– Вот Герман Густавович утверждает, будто бы эти новые многозарядные американские ружья могут быть весьма полезны для охоты на крупного зверя. Что скажешь, Иван?

– Эт, ваше величество, Спенсеровы винтовки, что ли? Али те, что на заводе Винчестера инженер Генри фабрикует?

– Так они тебе известны?

– А чего же нет-то, ваше величество? Как же можно за иными мастерами не смотреть. Где-то я что-то у них подсматриваю, а что-то и они у меня берут. Вот те же изделия из Иллиона от Ремингтона с сынами – насколь простецкие да справные. И прочные, и ломаться там нечему, и не стрельнет когда не надо. Так и то иные жалуются. Мол, лишнее это – при открывании затвора курок взводить. А с затвором Фило Элифалетыч тоже чевой-то намудрил. Коли патрончики свободно не входят, так потом и не вытащишь…

– Эм… Любезный… Эээ… Иван, – переглянувшись прежде с великим князем, начал герцог, стоило мастеру остановится, и потянуться ложкой к пище. – Так что же там со спенсеровскими ружьями?

Видимо, не у меня одного появилась уверенность, что Мекленбург-Стрелицкий с Николаем Николаевичем за что-то очень оружейника Орлова не любят. Александр вон даже нахмурился.

– Господа, – поспешил выручить своего гостя царь. – Отложим пока разговоры. После о ружьях поговорим.

Вот спросят у меня какую-нибудь ерунду, и не ответить нельзя будет. Придется сидеть, облизываться и развлекать высокородных рассказами. А в животе кишка кишке била по башке. Я заторопился жевать. С этих станется нас с Ваней без ужина оставить. И царь не поможет. Не станет же он с родней из-за нас, мелких, незначительных людишек, ссориться.

Очень неприятная вышла трапеза. Так обрадовался сибирскому кушанью, а ел и вкуса не чувствовал. Жутко было ощущать себя насекомым на ладони. В той жизни, даже на приеме у Самого, такого не было. Что бы он мне сделал? Уволил? Ха-ха три раза. Плох тот чиновник, что себе теплую нору в какой-нибудь Госкорпорации не приготовил. Так что еще нужно подумать – хуже мне вышло бы от увольнения или лучше. А вот эти, любой из троих – что герцог, что князь, что царь, легким движением брови могли отправить на плаху. Просто так! Потом верноподданные прокуроры бы нашли за что.

И даже простое неудовольствие с элементарным увольнением со службы могло повлечь за собой прямо-таки фатальные последствия для моих планов. Со мной попросту никто не стал бы иметь дело. Так что, как говаривали те самые, мадагаскарские пингвины – улыбаемся и машем!

К чаю подали простецкое овсяное печенье. Государь не удержался от комментария:

– Отведайте новомодное английское блюдо из овса, господа.

– Ха, – воскликнул Николай. – А мы-то им коней кормим.

– С тех пор, – царь слегка поморщился. Даже упоминание о неудачной Крымской войне было ему неприятно, – как продажи хлеба пошли через Голландию и Пруссию, на Острове стали кушать всякую ерунду.

Я не удержался – улыбнулся. Нелюбовь к заклятым друзьям из-за моря – еще один привет из моего времени.

– Так что там с заокеанскими ружьями? – гнул свое герцог.

– Потерпи немного, Георг, – Александр Охотник, нечаянно ставший Освободителем, искусно подогревал интерес гостей. – Сейчас доложат, и пойдем, посмотрим на это чудо.

Кузьму Ивановича Вышинского Герочка сразу опознал. Чин у этого человека был невелик – всего-то коллежский секретарь, а вот место вполне в столице значимое. Одно время Вышинский был государевым стременным – по сути, главным конюхом царской конюшни. А теперь числился биксеншпаннером – ответственным за заряжание оружия для участников царской охоты. Учитывая опасения за собственную безопасность и фанатичную любовь императора к этой забаве – не последнее лицо при дворе. Кому попало в руки ружье для российского самодержца не доверили бы.

Биксеншпаннер явился только чтоб доложить – повеление исполнено. Американские ружья и запас зарядов к ним готовы. Какой уж тут чай с печенюшками! Всю честную компанию словно ураганом на улицу вынесло. Когда и как теплый полушубок на плечах оказался – и не вспомню теперь.

– Хороша игрушка, – поглаживая цевье, воскликнул Орлов. – Механика хитрая, и исполнено по-доброму. Сюда вот трубка с зарядами всовывается. Этот крюк нужно дернуть, а после и курок взвести…

Оружейник сноровисто вскинул американскую винтовку и один за другим выпалил все семь патронов в установленные шагах в тридцати соломенные чучела. Упругий боковой ветер послушно оттаскивал тяжелые, остро пахнущие клочья порохового дыма.

– Однако! – потер шею герцог. – Впечатляюще!

– Только зарядов на этот бешеный самострел не напасешься, – покачал головой князь. – Но вынужден признать. Для кавалерии этот вид оружия мог бы быть весьма полезен.

– Капризная она, – передавая ружье Вышинскому, поморщился Орлов. – Тонкая механика. И трубка эта, в прикладе. Чуть что – соринка попадет, и пульки на перекос идут. Вот у ружья Генри и то надежнее выполнено.

– И патроны, что у Спенсера, что у Генри – не ахти, – не удержался я. – Боек по краешку должен бить. И гильзы второй раз уже не зарядить. Центральное расположение капсюля было бы куда как удобнее и практичнее.

– Патроны?! – непонятно от чего вспыхнул вдруг Александр. – Под центральный боек?!

– Ваше императорское величество! – вдруг гаркнул неслышно за грохотом выстрелов подбежавший егерь. – Лосиную лежку под Дивенской сыскали!

– Лосиную! – выпучивая глаза, совсем уже заорал царь. – Какую, к хренам собачьим, лосиную?! Лерхе! Марш за мной! Патрон ему надобен… центрального боя!

Император впереди, потом я и Георг с Николаем, как конвой – сзади. Пробежали анфиладу залов, потом увешанную знаменами полукруглую галерею и ворвались, наконец, в кабинет. Александр тут же уселся за огромный, с аккуратно разложенными стопками документов, стол и потянулся за коробкой с папиросами. Взмахом руки разрешил присаживаться и мне, но я благоразумно дождался момента, когда два других охотника на бедного губернатора устроятся. Потом только рухнул на мягкий стул.

– Когда?! Георг? – раздраженно задал парадоксальный вопрос венценосный прокурор. – Семь лет назад? Или восемь? Игнатьев когда из Лондона был выслан?

– В 1857 году, – блеснул памятью Мекленбург-Стрелицкий. – Осенью.

– Значит семь! Семь лет назад наш военный агент в Англии, Николай Павлович Игнатьев по рассеянности положил в карман их новейшую разработку. Цельнометаллический винтовочный заряд с капсюлем центрального боя. Скандал вышел… неприятный. Однако же нам впервые попал этот ваш патрон. И еще с Николаем Онуфриевичем Сухозанетом, а потом и с Дмитрием Алексеевичем Милютиным мы все спор ведем – стоит ли подобно американским и английским армиям принять патронные ружья, или подобно прусским и австрийским – шпилечно-капсюльные…

Александр прикурил наконец свою папиросу и сквозь дым уставился на меня.

– И тут появляетесь вы, сударь, – царь нервно дернул кистью, и хрупкая бумага не выдержала, порвалась. Горящий табак рухнул на бумаги, но вместо того, чтоб смахнуть сор в пепельницу, император в ярости попросту прихлопнул уголек ладонью. И вскричал:

– Являетесь невесть откуда со своим мнением! Картинки свои рисуете. И все-то у вас ладно получается! Смотришь, ученых мнения слушаешь и мыслишь – что это мы семь… Вы слышите?! Семь лет! Спорим, разные варианты рассматриваем! Когда – вот оно. Так и должно быть! Вот как нужно! И если закрыть глаза…

Царь и правда прикрыл на миг глаза ладонью.

– Так должны мы вас милостью своей наградить. Но вот ежели взглянуть на вас, господин Лерхе, так что же мы видим? Гражданского чиновника невеликих лет, коий хлопотами заслуженного отца и чин и место получил. Так откуда это в вас?

У меня живот свело. Я вдруг со всей отчетливостью понял, что все разложенные на обширном столе документы каким-то образом касаются меня. И что нашелся кто-то потрудившийся собрать обо мне сведения, свести их в единую систему и озадачиться вопросом – откуда это все в обычном, среднем господине, никак прежде себя не проявлявшем. И что, вся эта «охота» – заранее хорошо спланированная и организованная акция. И не удивлюсь, если где-то в переходах немаленького дворца ждут своего часа десяток крепких мужчин – сотрудников Третьего отделения. Я почувствовал, как горячи налившиеся кровью уши и как холодны побледневшие щеки. И еще этот гад, тот, что во мне сидит, молитву на немецком затянул.

Александр поднял ближе к глазам лежащий верхним в стопке документ.

– Вы каким-то мистическим образом оказываетесь в подходящее время в нужном месте, – новая папироса, пока не подожженная, выписывала в нервных пальцах замысловатые фигуры. – Отправились на границу с Китаем именно в тот момент, когда судьба трактата о границах пребывала в большой опасности. Устроили там маленькую войну… Пушки с собой тащили. Мне говорили, Чуйская степь почти недоступна для артиллерии. Но вы все-таки смогли. Крепость построили. Словно знали заранее…

В канделябре пять свечей. Любой другой прикурил бы от крайней. Царь потянулся к средней.

– Горный начальник… Фрезе кажется, или как его там… Министерство уделов жалобами на вас одолел. А вы в отчете докладываете совершенно иначе. И гражданское правление при вас преобразилось, и торговля оживилась. Новое село, новая ярмарка. Рейтерн от вас без ума за изобретение…

Александр подсмотрел в бумаге.

– Зону свободной торговли… У вас в губернии за полгода больше реформ, чем мы тут за десять лет успели… Прожекты эти ваши… Откуда это? Ведь обычный же господин ехал в Сибирь. Что же там нашлось этакое в вашем Томске, что вы так вдруг изменились? К чему вы такое стремление вернуться выказываете, что даже моей немилости не опасаетесь?

– А взрывчатка-то вам зачем? – вставил свои «три копейки» герцог. – С кем вы намеревались воевать?

– С горами, ваше высочество, – ноги ослабли, но язык еще не отнялся, слава Богу. Я даже как-то приободрился. – У меня тракт к китайской границе не достроен. Надобно горы взорвать.

– Да кто вы такой, черт вас раздери! – рыкнул Николай. – Граф Феникс? Любой иной порохом бы стал запасаться, и лишь для вас одного выдумать новое дьявольское зелье проще показалось. Образцы в Морском министерстве испытали на прошлой неделе. У заслуженных адмиралов картузы посшибало…

Эй, Герасик! Хватит ныть. Мы с тобой в беде, а ты там псалмы свои тянешь. На Бога надейся, а сам не плошай! Переведи лучше с великокняжеского на русский! Кто такой граф Феникс? Калиостро? Ух ты! Это что же, он меня мошенником обозвал что ли?

– Из вас сыплет, как из рога изобилия, – снова включился император. – Эти писарские улучшения. Откуда взялись? Карта? Ведомо ли вам, господа, что у сего молодого человека есть карта всяческих ископаемых богатств на всю губернию? Хотя тот же Фрезе докладывает, что исследовательские партии и в половине мест не успели побывать. А этот вот сударь просто тычет пальцем в карту и сообщает, что там скрыто. Слыханное ли дело?!

Гера! Думай! Откуда мы карту взяли? Отец у нас в масонской ложе не последний человек? Вот это новость… Великим секретарем ложи «Астрея». Мама дорогая! Вот родитель наш чудил в молодости? Что, правда? Масоны все еще существуют? А царь к ним как относится? Да-а-а?!

– Ну? Что вы там молчите? – бросив раздавленный картонный мундштук, проговорил Александр.

– Опасаюсь вызвать ваше неудовольствие, ваше императорское величество! – Какой-то злой кураж кольнул меня… гм… снизу. Я подскочил и поклонился. – Я мог бы легко объяснить все, но не в силах открыть вам, Ваше Императорское величество, секрет, который мне не принадлежит.

– И чей же он?

– Нескольких десятков господ, ваше императорское величество. Раскрытие этого секрета может стоить им вашего Высочайшего доверия и даже места, на котором они ныне беспорочно вам служат.

– Что же дает вам, господин Лерхе, основание для таких выводов?

– Рескрипт вашего венценосного дяди, императора Александра. От первого августа 1822 года, согласно которому «все тайные общества, под какими бы именами они ни существовали, как то масонских лож или другими, закрыть и учреждение их впредь не дозволять; всех членов этих обществ обязать, что они впредь никаких масонских и других тайных обществ составлять не будут и, потребовав от воинских и гражданских чинов объявления, не принадлежат ли они к каким тайным обществам, взять с них подписки, что они впредь принадлежать к ним не будут; если же кто такового обязательства дать не пожелает, тот не должен остаться на службе».

– Масоны? – отмахнулся герцог. – Вот уж безобидное времяпровождение. Точно так можно гнать со службы за посещение Английского клуба.

– Прежде они мешали, – поморщился царь. – А ныне, значит, решили послужить на пользу Отечества?

– Точно так, ваше императорское величество, – снова поклонился я, чтоб спрятать глаза. И чтоб не засмеяться. – Все к вящей славе Великой Империи.

– А чего же вы, сударь, раньше никак себя не проявляли? Пребывая еще здесь, в Санкт-Петербурге? Вы ведь, кажется, и в Морском министерстве служили, и в Государственном контроле у Татаринова? Отчего вам нужно было удалиться от столицы на тысячи верст, чтоб начать приносить столь ощутимую пользу?

– Я уже имел честь докладывать его сиятельству, графу Строганову, ваше императорское величество. Это можно считать экспериментом. Научным опытом, по постепенному и осторожному реформированию одной какой-то губернии. С тем, чтобы потом, когда изменения станут очевидны своей пользой, испросить вашего дозволения распространить опыт на иные места Империи.

– Да-да, – вдруг поддержал меня великий князь. – Сергей Григорьевич рассказывал мне что-то в этом роде. У него, кстати, есть удивительной остроумности прожект. Он предлагает позволить крестьянам из бедных землей губерний невозбранно переселяться на Урал или Сибирь. Вы что-то об этом знаете, Герман Густавович?

Вполне себе прозрачный намек. Все-таки в уме младшему царскому брату не откажешь. Как только понял, что гроза на мою бедную голову миновала, тут же бросился спасать инвестиции. Интересно, сколько он уже, стараниями Асташева, в наши предприятия успел вложить?

– Его сиятельство изволил поделиться со мной своими планами… – Едрешкин корень. С этими политесами язык вывихнуть можно. – Мне тоже показался его прожект заслуживающим интереса. Это могло бы успокоить обиженных и направить силы самых активных в наиболее полезную сторону.

– О болезни Николая вам тоже масоны доложили? – все еще сомневался царь.

– В некотором роде, ваше императорское величество.

– Вот каналья же этот фрондер Мезенцев, – откинулся на спинку кресла Александр. – Ведь чувствую – знает наш лихой кавалерист! Все знает. Но не говорит. И этот вот – тоже. А вот Петя Ольденбургский – тот напротив. Понятия ни о чем не имеет, а говорит. Прямо проклятие какое-то! Вы говорите, старца Федора Кузьмича в живых не застали?

Опа-на! Виртуоз! Ему бы следователем в прокуратуре работать!

– Не застал, ваше императорское величество.

– А хотел?

– Хотел, ваше императорское величество.

– Зачем? Что выспросить должен был?

– Ничего, ваше императорское величество. Поклониться ему хотел.

– За что?

– За святость, ваше императорское величество.

– И только-то? А на могиле с духовником старца о чем говорил?

Ну что ты будешь делать?! Всю мою томскую жизнь под микроскопом сейчас рассмотрят. Что бы такого сказать?

Прежде мне и в голову не могло прийти, что кто-то станет сводить в одну кучу все «прегрешения». Для всего, что показалось начальнику Третьего отделения, а потом и самодержцу, по отдельности я легко находил оправдания. Химия? Какая еще химия? Это Зимин. Я только идею подал. Винтовка? Увлечение у меня такое. Люблю оружие, знаете ли. И после двух покушений и маленькой войны в Чуйской степи особенно сильно. Фабрики с заводами? Так время теперь такое. Промышленная революция. Весь мир промышленностью озаботился. Чуйский тракт? С Китаем торговать. Не в Англию же из Сибири товары тащить! Карта? А вы ее видели? Пара или тройка пятен с малопонятными надписями. За червонец серебром у горных инженеров еще и не такое купить можно. Подлый они народец. Из найденного в экспедициях большую часть утаивают. Заговор против наследника? Умерший у меня в допросной поляк тайну выдал! И больше ничего знать не знаю и ведать не ведаю.

Но стоит посмотреть на все это, так сказать, в комплексе – тут же все мои доводы становятся, мягко говоря, детскими отговорками. Как-то уж слишком много всего. А это по силам либо невероятному, уровня Ломоносова, гению, либо организации. Группе неизвестных жандармам и царю господ, что-то непонятное замышляющих, а от этого настораживающих. Добавить сюда пару капель присущей семейке Романовых мнительности, и можно такого нафантазировать – от одержимости меня каким-нибудь дьяволом до существования заговора, более обширного, и мощного чем декабристы.

Александр, конечно, весьма верующий человек. Рассказывают, что прежде чем поставить свой автограф под Тем Самым Манифестом, молился несколько часов. Да только и он вряд ли всерьез решил бы, что в тело несчастного Герочки вселился Князь Тьмы. А даже, если бы и промелькнула у него такая мысль, так велел бы исподтишка брызнуть на меня главным христианским индикатором – святой водой. Не удивлюсь, если узнаю, что уже и побрызгали. Или хотя бы чайком, на «индикаторе» заваренном, угостили.

А вот в тайное общество любой царь куда охотнее поверит. Особенно, если оно старое, можно даже сказать – домашнее. Членство в масонской ложе, по словам Германа, давно уже из моды вышло. Только старики и держатся за древние ритуалы да разговоры разговаривают о всяческих благоглупостях.

Вот вспомнить бы еще, о чем я в действительности говорил с удивительным священником, отцом Серафимом на могиле старца! Что-то о прощении и… Едрешкин корень! Попика с потрясающими ясными глазами хорошо помню, а о чем говорили – убей Бог… Что, Герочка? Он сказал, что, должно быть, Федор Кузьмич позвал меня к себе, чтоб нужные мысли в голову вложить? И ты всерьез полагаешь, будто царь поверит в эту бредятину? Да ладно-ладно! Не кипятись! Других версий все равно нет…

В общем, я так Александру и заявил. Дескать, отец Серафим велел мне молиться и открыл, что старец сам, каким-то невероятным образом, зазвал меня к себе на могилу. Пока говорил, кстати, хмыкнул про себя и добавил, что будто бы именно тогда мне пришла в голову мысль построить в губернии железоделательный завод и чугунку.

– И все? – чуть ли не разочарованно выдохнул император.

– Все, ваше императорское величество.

– Вы, Герман, садитесь. Не стойте тут, как… в общем – не стойте. Вам еще…

Договорить государь не успел. Потому что именно в этот момент открылась дверь и вошел очередной гвардейский офицер.

– Его Императорское высочество, великий князь Константин Николаевич испрашивает…

Бравый, потешно и пестро наряженный военный тоже, подобно Александру, не успел закончить фразу. Потому как его самым беспардонным образом отодвинули с прохода и в кабинет ворвался еще один младший брат императора.

– Уйди, мать… – великий князь в совершенстве владел русским матерным. И совершенно не стеснялся это наречие использовать. – Уйди с глаз моих! Испрашивает, козья морда, пошел ты на…

Ну и так далее. Герцог Мекленбург-Стрелицкий морщился, словно от зубной боли, а Николай откровенно веселился. Как к нежданному явлению генерал-адмирала отнесся царь, понять было трудно. Он снова занимался прикуриванием очередной папиросы.

– Коко? Что-то ты сегодня особенно… – наконец покачал головой Александр, когда гвардеец ретировался и двери за собой захлопнул. – Не ожидал, что ты решишь составить нам компанию в завтрашней охоте.

– Да какая на… охота, Саша! Князь Долгоруков доклад из Москвы прислал. Эти… совсем там… Подобного скандала еще никогда не бывало. Это превосходит всякое воображение! Никакие увещевания на них не действуют! Непрерывно заседают! Генерал-губернатор приказал офицерам полков находиться при казармах и вынуть ружья из арсеналов. Теперь испрашивает дозволения разогнать Дворянское собрание силой.

Не трудно было догадаться, о чем шла речь. Еще в середине января Московское Дворянское собрание отправило в столицу так называемый адрес «О созвании выборных людей от земли русской», в котором был четко сформулирован ультиматум с требованием создания в государстве представительного органа для дворянства. А чтоб это коллективное письмо не утонуло в какой-нибудь канцелярии, копию напечатали в «Московских ведомостях». «Правда будет доходить беспрепятственно до вашего престола, и внешние, и внутренние враги замолчат, когда народ в лице своих представителей, с любовью окружая престол, будет постоянно следить, чтобы измена не могла никуда проникнуть…» – кроме прочего писалось в послании, и ближайшее окружение императора взвыло от ярости.

– Я днями отправил туда Валуева, – выдохнул дым государь. – К его голосу они должны прислушаться! Впрочем, об этом потом, Коко. Ты знаком с господином Лерхе?

– Ха! – гаркнул князь и в два огромных шага оказался рядом со мной. Естественно, к тому времени я уже стоял, скрючившись в поклоне. – Так вот он каков! Явился о прожектах своих доложить? Ты, Саша, его слушай! Я узнавал. У этого сударя рука царя Мидаса. Все, к чему касательство имеет, в золото превратиться норовит. Редкий талант! Михаил Христофорыч о его выкладках для прожектов говорил. В пример иным ставил.

– Слишком много в нем непонятного, – потер глаза царь. – И в химии у него поразительные успехи, и в оружейном деле. И гражданское правление при нем как часы заработало. И повоевать успел, и сына мне спасти. Подношения берет и тут же дома для чиновников строит… Карта еще какая-то у него есть чудесная…

– Ну и чего? – сделал вид, словно не понял, Константин. – Радовался бы. Не оскудела земля русская. Хоть один что-то делает…

– Он только что признался в связи с масонской ложей, – фыркнул Георг.

– Ну и чего? – повторился генерал-адмирал. – Великое ли дело – десяток идеалистов, мечтающих о всеобщем благолепии. Они и ранее, при дяде еще в уставах писали… Что-то вроде: «Главнейшей же целью Великая ложа почитает для себя в усовершенствовании благополучия человеков исправлением нравственности, распространением добродетели, благочестия и неколебимой верности государю и отечеству и строгим исполнением существующих в государстве законов». С декабристами бы не якшались, никто бы их и не трогал. Только наш господин Лерхе такой же масон, как я – наместник апостола Павла.

Моя шитая белыми нитками легенда рассыпалась от первого же порыва ветра. Я тяжело вздохнул и приготовился к отражению новых атак.

– Да как же, Костя?! Ты что же это? Думаешь, действительный статский советник Лерхе посмел мне сказать неправду?

– Саша, милый, – хохотнул великий князь, – я, который уже раз тебе говорю – ты слишком мягок. Тебе врут все подряд. Воруют безбожно. Жалуются, стонут, а ты им веришь. Чины раздаешь и должности. Так что пора бы уже привыкнуть… А этот вот господин не то чтоб тебя обманывает. Отец-то его, генерал-майор Лерхе, и правда в «Астрее» Великим секретарем числился. А кто в его молодые годы не состоял в чем-нибудь этаком? Это лет с тридцать уже как было, но архив, скорее всего, сохранил. Вот и выходит, что связь в действительности существует. Только много ли с нее проку?

– Так как же иначе объяснить все эти его таланты?

– А что из им содеянного тебя больше всего удивило?

– Да хоть бы и схемы винтовок, – влез герцог. – Профессор Вышнеградский сообщил, что ничего подобного в мире еще не делается.

– Так и слава Богу, Георг! Слава Богу! Быть может, у нас кои-то веки, появится что-то стоящее. Или вы считаете – Герман Густавович не мог сам это придумать?

– Вышнеградский…

– Да поди ты со своим Вышнеградским… Спроси вон лучше нашего нового Сперанского – откуда ему выдумалось этакое-то? А? Чего скажешь, Лерхе?

Все уставились на меня. Где-то в глубине дворца гулко били полночь напольные часы. Очень хотелось, чтоб великий князь Константин превратился в тыкву, а все остальные, кроме меня, в крыс. Готов был даже оставить башмак на ступенях ради такого дела. Но что-то сказка не торопилась становиться былью. Царь оказался параноиком, герцог – скептиком, а генерал-адмирал – матершинником. А я как был балбесом, так и остался.

– Кто же из охотников об оружии не думает? Чистил после боя Спенсерку, да и выдумал, – пожал плечами я. – А к границе меня его превосходительство, генерал-лейтенант направил. Там и о торговле с Внешней Монголией задумался. Когда же выяснил, что иностранным купцам на нашу территорию никак попадать без паспортов невозможно, а таможенного поста там и не было никогда, о вольной торговой зоне задумался.

И, спохватившись, добавил:

– Ваше императорское величество.

– И чего? – присовокупив пару непечатных слов, засмеялся Константин. – Голова светлая, вот и смог. Чего еще надо? Когда сделают мастера образцы тех ружей да попробуем, как получилось, так и удивляться станем. Сейчас-то чего?

– Взрывчатка? – кивнул, соглашаясь с доводами царева брата, герцог.

– Ты, милостивый государь, адское зелье сам делал? Мои адмиралы до сих пор от слова «зипетрил» вздрагивают и крестятся. В старую баржу полпуда всего положили, а бревна в щепки разметало. Чего головой трясешь, как мерин. Словами скажи.

– Нет, Ваше Императорское высочество. Я только в письме к профессору Зинину высказал идею, а делали они с Петрушевским. Вот папки и скрепки – это я сам.

– Папки и скрепки знаешь куда… Господа. Неужто не видно? Он просто знает, кому что поручить, чтоб своего добиться. И бьюсь об заклад, от масонов у этого господина только идеи в голове. И отличные, скажу я вам, идеи! Так что, вместо того, чтоб допросы ему тут устраивать, о прожектах бы порасспросили. Интересные, скажу я вам, дела предлагает! Забрал бы я его к себе, так ведь отказываться примется. В Сибирь свою обратно просится.

– Да неужто?! Что ж его там так держит? – вскинулся Николай Николаевич. – Многие дорого бы дали ради чина в столице…

– Что держит, Коля? Так деньги и держат! Весьма, я тебе скажу, большие деньги! Ты вот посмотри только, как он с твоим Асташевым дружен. Банк с ним в доле намерен открыть. А женится на дочери тайного советника Якобсона, еще и в приисках участие иметь станет. Путь на юг, к Китаю, поди, не одной лишь пользой Отечеству строит. И там что-то полезное видит, – я даже вздрогнул, услышав характерное для штабс-капитана Принтца слово. Наверняка отчеты разведчика, среди прочих бумаг, тоже на столе императора имелись. – В скорой прибыльности чугунной дороги я, честно сказать, сомневаюсь, но это, полагаю, от того, что в документах, поданных с прожектом, что-то недоговаривается. Так что я, пожалуй, рискну и подпишусь на некоторое число акций. Ты, Николай, я слышал, уже?

– Я?! Я – да. Уже, – смутился непонятно отчего младший брат.

– Ну вот. И как же он к чинам в столицу от такого-то дела оторвется? Я бы его и в ведомстве Рейтерна предпочел бы видеть, и в Государственном Совете место бы нашел. А то и у Граббе…

– Ну, уж в Морское министерство-то куда? – Меня обсуждали так, словно я был породистой лошадью на аукционе. Приятно, конечно, когда признают твои таланты. Совсем неплохо иметь такого покровителя, как великий князь Константин. С его появлением в царском кабинете даже дышать стало как-то легче. Но отчего-то чувствовал я себя шахматной фигуркой, которую всесильный игрок меланхолично крутит между пальцев, прежде чем сделать ход.

– Да хоть бы и в Кораблестроительный технический комитет. Этого Лерхе Господь наградил способностью видеть не только беду, но и способы как ее преодолеть. Мы вот прибрежные плавучие батареи строим. А быть может, нужно что-то иное? Эй, Герман Густавович? О будущем флота Российского вы не задумывались? – Константин притащил кресло, уселся точно напротив меня и закинул ногу на ногу. Приготовился, должно быть, к долгому разговору. И, наверное, от этого выглядел совершенно разочарованным, когда я, молча, пожал плечами. Флотом я никогда не интересовался. И еще – мне очень не понравилось, как он выделил слово «будущее».

– Так как же защитить наши протяженные берега? – еще раз попытался генерал-адмирал.

– Заминировать? – предположил я. – Забросать узкие места целыми полями мин с миноносок?

– Что за миноноски?

Ой, мамочка! Опять я вылез, как гриб у тропинки. И ведь не отцепится теперь.

– Корабль, который перевозит мины, разве не так именуется, Ваше Императорское высочество?

– Гм… Так ведь долго это… Враг нас ждать не станет, пока мы глубины вымеряем да заряды на якоря поставим. Да еще каждую мину в отдельности и на шлюпках… А ежели волнение на море?

Пришлось снова пожимать плечами. Понятия не имею, как оно там все происходит.

– Может быть, заряды как вагоны на рельсы поставить? Да и сбрасывать сзади…

– С юта?

– С юта, Ваше Императорское высочество?

– Задняя часть корабля называется ют.

Гера тут же принялся объяснять, что это от голландского «hut» – зад, задняя часть. Только мне-то что с того? Пусть хоть хвостом называется, если им так удобно. Я ж разве против?

– Мины… Торпеды… Я ничего в этом не смыслю, Ваше Императорское высочество.

– Торпеды?

– Самодвижущиеся мины… Или я что-то путаю? Я действительно хотел бы вернуться в Томск. Разве я не заслужил такой вашей, ваше императорское величество, милости?

– А наследник? – устало выговорил император, успев, впрочем, сверкнуть в мою сторону глазами – вопросы прозвучали упреками. – О нем-то, о его… нездоровье, вы как из своей Сибири выведали?

Константин, столь же высокий и длинноногий, как и его царственный брат, вскочил, сделал два шага и склонился к уху Александра.

– Никса? – удивленно вскинул брови царь, выслушав особое мнение своего энергичного младшего родственника.

– И твой фрондер считает нашего Германа человеком Николая, – тихонько добавил князь. – Так что, Саша, оставь ты его. Ничего он тебе о том не скажет. Лгать опять станет и изворачиваться…

– Грх… Гм… – прокашлялся государь. – Неужто… И правда… Николя, скажи там… Завтра охоты не будет. Едем в Царское Село, с Константином. И вы, Герман Густавович, извольте с нами.

– Со мной в экипаже, – уточнил Константин, прежде чем меня выпроводили из кабинета. – Поговорим о двигающихся минах…

6. Колобок

Первым, сразу после Сретенья, из Санкт-Петербурга уехал отец. Решился-таки старый генерал на путешествие в Верный, где в военном госпитале пребывал старший брат Германа, полковник Мориц Лерхе. Дождался моего возвращения из пятидневных мытарств по царским дворцам, выслушал отчет, покрутил пальцем у седого виска, тяжело вздохнул и отбыл на Николаевский вокзал.

Через день или два в путь тронулось семейство Чайковских. Этих я даже на вокзал ездил провожать. Тем более что с ними же в Томск уезжал пятидесятилетний Антон Иванович Штукенберг, с супругой Софьей и сыном Александром. Инженер-полковник еще недавно служил в Москве начальником третьего округа путей сообщения, был вызван в столицу состоять при техническо-строительном комитете МВД, но волей великого князя Константина вынужден был отправиться в Сибирь. Управлять строительством Западносибирской железной дороги. Нас представили друг другу в Мраморном дворце, но сойтись накоротке мы не успели. Договорились лишь обстоятельно обо всем побеседовать уже на берегах Томи.

Потом, в сопровождении двоих моих конвойных казаков, на восток ушел гужевой караван с динамитом. Управление Николаевской железной дорогой отказало в просьбе – перевезти взрывоопасный груз хотя бы до Москвы. Пришлось тянуть чуть меньше трех тонн взрывчатки на подводах.

А я все оставался в до смерти опостылевшем Санкт-Петербурге. Сначала ждал обещанных документов. Потом – объявления подписки на акции моей чугунки. Потом аудиенции у Мезенцева…

Сходил в оперу. Забавно было посетить Большой театр, только не в центре Москвы, а в Санкт-Петербурге. Никакого удовольствия не получил. Пели на непонятном итальянском языке, и перипетии сюжета пьесы остались вне моего понимания.

Встречался с Пироговым. Мне он показался каким-то задерганным и злым. Отругал меня за переданный наследнику эликсир, обозвав шарлатаном и пособником малограмотных инородческих колдунов. Потом только поинтересовался, корень какого именно растения я в водке настаивал, где золотой корень растет и возможно ли устроить поставки экстракта в столицу. А еще говорят – великий врач с императором друг друга на дух не переносят. Не мудрено. По-моему, очень уж похожие у них характеры.

Уже перед самым отъездом, имея в кармане сюртука Высочайшее дозволение покинуть двор и отбыть к месту службы, получил приглашение в Ораниенбаум. Ее королевское высочество, датская принцесса Мария Федоровна, которую в приватных разговорах все продолжали называть Дагмар, желала видеть меня к воскресному обеду.

Честно говоря, всю дорогу голову ломал – пытался понять, чего же невесте наследника от меня нужно. Любопытно стало? Захотелось взглянуть на модную диковинку? Или ей, наконец, раскрыли секрет моего участия в спасении жизни Николая, и в продуваемом балтийскими ветрами Ораниенбауме наконец-то меня ждала благодарность?

Устал я уже от столицы. И от неминуемого навязчивого внимания властьимущих устал. Кланяться устал и врать. Выдумывать отговорки, изобретать причины моей активной работы на благо родного края. Бред какой-то! Но мне действительно приходилось объяснять, почему я так много полезного делаю. Зачем лезу везде и всюду пытаюсь успеть. Почему тяну в Томск ученых и инженеров. Вербую талантливую молодежь. Мезенцев вон мне целый список предъявил, тех, кто, моими стараниями, уже в долгий путь на восток собирается. И несколько листов с перечнем заказанных мною приборов, инструментов и оружия.

– Если взглянуть сюда, так можно решить будто, вам, ваше превосходительство, просто капиталы девать некуда. Но если добавить сюда еще и этот вот список, то и вовсе. Вы что же это, милостивый государь? Частный университет решили там себе выстроить?

Пришлось признаться, что всех моих денег на это не хватит. И что замахнулся пока только на мои личные технические лаборатории. Только, похоже, Николай Владимирович мне не поверил. Чему я, кстати, совершенно не удивился. Они, что император с братьями, что министры со своими товарищами, что директор Сибирского Комитета, что тогда вот – глава Третьего отделения, друг у друга как-то подозрительно быстро заразились ко мне недоверием.

В Госсовет вызвали. Вручили оформленный по всем правилам документ, согласно которому весь юг АГО, практически в границах современной мне Республики Алтай, выделялся из ведомства Кабинета Его Императорского величества и перепоручался в томское гражданское правление. Естественно, с образованием Южноалтайского округа со столицей в селе Кош-Агач. Вручили и тут же пальчиком погрозили. Мол, знаем-знаем, что-то опять там затеяли…

В личной канцелярии царя рескрипт забрал с разрешением на изыскания железной дороги от Красноярска, через Томск и Омск, до Тюмени – такой вот путь мне в итоге велели строить. Так и там даже самый последний писарь меня улыбочками провожал. В их умишках не укладывалось, что можно брать концессию на двухтысячеверстную дорогу без идеи обогатиться за счет казны.

Хозяин Мраморного дворца, великий князь Константин Николаевич и вовсе одолел. Чуть ли не неделю таскался к нему по совершенно пустячным поводам. То ему вздумалось попросить меня нарисовать броненосец. Нашел художника! Еще и морского специалиста! Айвазовского, едрешкин корень! Я военные кораблики в школе – на полях тетрадки со скуки – последний раз рисовал. А он еще и издевался. Спрашивал, где это я такие видел. Вот что я должен был ему говорить? На фотографиях? В кино про героический крейсер «Варяг»? В черно-белой «классике» про броненосец «Потемкин» с красным флагом? Снова пришлось выкручиваться, жать плечами и глубокомысленно изрекать, что, дескать – это я себе их так представляю, хотя в глаза ни единого раза не видел. К торпедам, опять же, прицепился. Чем, мол, там винт будет крутиться? Я-то почем знаю? Резинкой, блин! Неужели нет какой-нибудь химической штуковины, которая от соединения с водой выделяет много газа? Вот пусть он турбинку и крутит. И новый вопрос – что такое турбина…

В Министерство финансов не поехал. Как представил себе снова эти понимающие рожи, хитрые оскалы и согнутые спины младших чиновников, в глазах от ярости потемнело. Попросил Асташева документы забрать. В конце концов, это же он всех на организацию банка сагитировал. Ну и не затруднит же его еще и пару лишних листов бумаги там же прихватить – дозволение на открытие железоделательного завода и на разработку Апмалыкского железорудного месторождения.

В Ранибом, как Ораниенбаум называли коренные петербужцы, вместо себя послать было некого. Дагмар изъявила желание видеть именно меня.

Паровоз резво тянул всего пару вагонов. Это летом здесь будет аншлаг, билеты станут заказывать дня за три, а составы вырастут раз в десять. Из жаркого, душного Петербурга обыватели потянутся на дачи к берегам прохладного моря. А тогда, зимой, кроме двух гвардейских офицеров, возвращающихся из столицы к месту службы, и меня в салоне берлинера никого больше не было.

Тридцать верст за полтора часа. И то ли кирпичи в тот раз раскалили перед закладкой в купе, как следует, то ли оттепель свою лепту внесла, только шагнув на высоченный перрон Ранибомского вокзала, я даже пальто не стал застегивать. Так и к лихачу в пролетку уселся, понадеявшись, что легкий морозец – не больше пяти или шести градусов не успеет выстудить «вагонное» тепло. Лучше бы пешком пошел. До обеда еще оставалось полно времени, а расстояние от вокзала, через мостик и мимо искусственного водопада, до охраняемых солдатами ворот в Нижний сад оказалось смешное.

Предъявил приглашение унтер-офицеру. Тот шлагбаум поднял, а провожатого не дал. Указал только направление почему-то на Китайский павильон, торчащий над старыми липами. Я решил – это хороший знак. Раньше-то за мной в царских дворцах постоянно кто-то был приставлен присматривать.

Дорожки ведущей прямо ко дворцу, как утверждал Герочка, когда-то давно принадлежащему светлейшему князю Меншикову, я не нашел. Шел себе беззаботно вдоль ограды и причудливо выстриженных, запорошенных снегом кустов, выискивая поворот налево. И метров через сто или сто пятьдесят, едва дойдя до регулярного сада во французском стиле, подвергся нападению неизвестных злоумышленников.

Снежок попал в плечо. Незнакомая раскрасневшаяся на холоде девчушка взвизгнула и скрылась в лабиринтах живой изгороди. Однако стоило мне отряхнуть снег с погона, как сзади показалась целая банда таких же барышень. Большинство снарядов пролетело мимо, но парочка все-таки разбилась о спину и бедро.

– Что же вы, Герман! – хватая воздух ртом, проговорил по-французски, пробегая мимо, великий князь Владимир Александрович. – В атаку!

Я не стал спорить. Время у меня было, почему бы было и не развлечь скучающих, как я решил, фрейлин?

Тонкие перчатки сразу промокли. Парадные башмаки на тонкой подошве так и норовили уронить меня на скользких дорожках. С непривычки я быстро сбил дыхание и вскоре уже так же пыхтел и задыхался, как младший брат наследника. Но было необычайно легко и весело. Коварные девушки устраивали засады по всем правилам, разделялись на несколько отрядов, нападали одновременно с двух сторон. Наши с Владимиром верхние одежды вскоре оказались полностью покрытыми липким снегом.

Я забежал за плотную – таких в Сибири не бывает – елочку и присел, приготовить несколько снежков. Ну и перевести дух заодно. И тут же увидел крадущуюся вдоль аллеи барышню. Ту самую, что первой на меня напала. Замер, приподымаясь с колена. Она была одна, без поддержки подруг, и, похоже, не догадывалась о моем присутствии.

Но и нападать со спины мне показалось нечестным. Или, быть может, хотелось разглядеть наконец ее лицо.

– Вот вы и попались, мадемуазель! – воскликнул я, когда между нами осталось не более трех шагов. Она резко обернулась и вскинула на меня, как мне показалось, огромные карие глаза. И улыбнулась. Всего секунду колебалась, дожидаясь, что я кину в нее снегом, а потом легко подошла и забрала один из моих снарядов. Слишком большой, впрочем, для ее маленьких ладоней.

– Вы настоящий рыцарь, сударь, – ее французский звучал как-то странно. Без яркого акцента – избави Боже – столичные аристократы не могли себе этого позволить. А чудно как-то. Иначе.

– К вашим услугам, прекрасная разбойница, – поклонился я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

– Почему же вы не кинули? Вы ведь с Валедей и так проигрываете эту битву.

Вот – снова! Она снова странно переиначила имя царевича.

– Это судьба, мадемуазель. Рыцари всегда проигрывают прекрасным воительницам. В этом нет ничего необычного.

– Значит ли это, что вы просите у меня пощады? И сдаетесь на милость победителя?

– Вне всяких сомнений, моя госпожа.

– Вы ведь немец? Мне верно сказали?

Отчего-то мне стало неуютно после этого вопроса. Какая-то мысль крутилась в голове, а поймать ее никак не удавалось. Какая-то неприятная, неудобная мыслишка.

– Верно, мадемуазель.

– Отчего-то победа над немцем ничуть не более приятна, чем над русским, – разочарованно выговорила незнакомка.

– Быть может, сударыня, – решился сумничать я, – это от того, что в Империи очень трудно не стать ее частью? Мои предки прибыли в Россию сотню лет назад, но уже прадед стал считать себя таким же русским, как и все вокруг.

– Вы полагаете, месье? Впрочем – пожалуй. Это бы все объяснило.

– Что-то, о чем я не знаю, прекрасная победительница?

– Ну конечно, – бросив снежок и сложив озябшие руки на животе, менторским тоном заявила семнадцатилетняя девчушка с огромными карими глазами. – Вы же не Господь, чтоб знать все.

Где-то читал, что увеличенная нижняя губа говорит о чувственности человека. И наоборот – более крупная верхняя – о преобладании рассудка. У моей незнакомки обе губки были одинаковы. И лоб, как бы она его ни маскировала прическами – высок. Упрямый подбородок и высокие целеустремленные «гасконские» раскрашенные морозцем в цвета здоровья скулы. Она вся была какая-то… настоящая, энергичная как сама жизнь. Легко было бы представить эту девушку и на коне – впереди скифской орды или королевской охоты, и на палубе пиратской шхуны. На великосветстком балу, у плиты в хрущевке, за рулем «порша» или в палатке альпинистов – я мог представить ее где угодно, и везде она смотрелась бы совершенно естественно.

– Пойдемте уже, – всплеснула руками незнакомка. – Не стоит нам так стоять.

– Позволите предложить вам руку, сударыня?

– Хорошо, хорошо. Только идемте. Туда.

Девушка сунула кулачок в укромный теплый уголок моего локтя и тут же потянула к очищенному от снега обширному пространству со статуями по периметру, у подножия замысловатой лестницы на верхнюю площадку.

– Вот вы где, – обрадовался царевич, быстрым шагом выскакивая из-за толстенных лип. Или дубов – я не слишком хорошо разбираюсь в деревьях, когда на них нет листьев. Следом за Владимиром из лабиринтов стали появляться и остальные девушки, в одной из которых я с удивлением узнал Надежду Якобсон. Сердце тревожно сжалось. Если есть фрейлины и великий князь, почему бы где-нибудь рядом и не появиться принцессе? И появилось у меня подозрение, что я, как колобок, от медведя Александра II Охотника ушел, от волка генерал-адмирала Константина Николаевича ушел, от зайца Мезенцева и то ушел. А вот лисичке-сестричке, похоже, все-таки попался…

– Позвольте исправить досадную мою оплошность, – пристроившись рядом, тут же завел разговор брат наследника. – В пылу битвы было неудобно представить вам, Ваше Королевское высочество, господина Германа Густавовича Лерхе, верного друга нашей семьи.

Рука окаменела. От былой легкости не осталось и следа. А учитывая то, что я понятия не имел, что можно было говорить заморской невесте наследника, а о чем даже заикаться не стоило, так и вообще. Я еще нашел в себе силы остановиться и вежливо поклониться. Грустно как-то стало и обидно. Можно сказать, впервые в этой, новой жизни встретил человека, девушку, с кем приятно было даже просто рядом находиться, и тут… такое разочарование.

– А эта прелестная предводительница амазонок, как вы должно быть уже догадались, Герман Густавович, Ее Королевское высочество, Великая княжна Мария Федоровна. Наша любимая Минни.

– Отчего же вы, мой рыцарь, не подошли к Наденьке Якобсон? Я же вижу, она ждет этого.

– Мне нечего ей сказать, ваше королевское высочество. При последней нашей встрече она изъявила желание никогда меня больше не видеть.

– О! Минни, – как-то непринужденно, с мастерством матерого дипломата, вклинился в разговор Владимир. – У нас с Сашей не было никакой возможности встретиться с Германом, дабы принести свои извинения. Боюсь, мы, с помощью мадемуазель Якобсон, едва не скомпрометировали вас, Герман, в глазах папа. Сейчас, когда все наши шалости открылись, это, может быть, выглядит и забавно, но тогда Надежде Ивановне пришлось даже сделать попытку шантажировать нашего Лерхе.

– Что же это, Герман? Вы, мой рыцарь, отказали в помощи бедной девушке? Наденька открылась мне. Это очень печальная история. Мы обе плакали…

– Я не смог бы ей помочь, Ваше Королевское…

– Вы друг нашей семьи. Зовите меня среди своих так, как это делают другие. Я желаю скорее стать… русской.

– Я не смог бы ей помочь, Мария Федоровна.

– Минни. Друзья зовут меня так. Это имя дал мне мой жених, и я им горда… Почему вы не смогли бы?

– Влюбленным вообще никто не может помочь, кроме их самих. Любое вмешательство посторонних может привести в беде. И кроме того…

– Договаривайте, Герман. Что кроме?

– Кроме того, я имею честь состоять рыцарем при моей венценосной победительнице, а не при Екатерине Ольденбургской.

– А вы жестоки…

– О, Минни, – снова включился Владимир. – Герман – настоящий воин. Наш Саша действительно без ума от достоинств господина Лерхе. Вы знаете, что Герман своей рукой перебил напавших на него разбойников, выручив двоих попутчиков? А прошедшим летом он во главе экспедиции дошел совершенно диких мест, населенных враждебными туземцами, установил там флаг Империи, выстроил крепость и выиграл небольшую войну. Еще у него масса совершенно чудесных прожектов…

– Конечно, – мягко перебила царевича принцесса. – Конечно, я все это знаю. Милый нескладный Саша, когда рассказывает все это, совершенно преображается…

За разговорами незаметно промелькнули прихотливые изгибы парадной нижней лестницы, и, наконец, мы оказались на верхней площадке. С которой, как оказалось, за нашими снежными баталиями наблюдал закутанный в тяжелую шубу цесаревич Николай.

– Приветствую вас, Герман Густавович, – мне показалось, или его улыбка в действительности была искренней? – Вы с Володей храбро сражались и, несмотря на поражение, заслуживаете награды. Просите, что вам угодно.

– Не будет ли дерзостью с моей стороны, просить ваш, Ваше Императорское высочество с Их Королевским высочеством портрет? – после короткого раздумья решился я.

Что «ого!», Герочка? Что я опять сделал не так? Портрет с вензелем лучше ордена? Ты шутишь, что ли, так глупо?

– Федор Адольфович? – позвал наследник через плечо. И убедившись, что секретарь готов слушать, распорядился:

– Запишите там у себя. Как только у нас появится наш с Минни общий портрет, непременно отослать его господину Лерхе.

И уже обращаясь ко мне:

– Я право думал, вы станете просить чего-либо иного…

– Например, дозволенья присутствовать на обеде для вашей невесты, мадемуазель Якобсон, – удивительнейшим образом копируя даже интонацию Никсы, включилась в разговор Дагмар.

– Но мы окажем такую милость и без вашей просьбы, – ласково улыбнувшись невысокой, едва-едва затылок над плечом, принцессе, закончил фразу наследник.

Я не верил. Смотрел, слушал этих странных, мыслящих какими-то неведомыми простым людям категориями людей и не мог поверить, что им ничего от меня не нужно. Что снова не начнутся изнурительные расспросы, слишком похожие на допросы. Или настоятельные рекомендации не позабыть отписать акции новой железной дороги. Не могло никак в голове уложиться, что им втемяшилось вызвать меня из Санкт-Петербурга, оторвать от сборов в дальнюю дорогу только затем, чтоб поулыбаться, полюбезничать на свежем воздухе. Усадить за стол рядом со смущенной чрезмерным вниманием царевичей Надеждой. Шутить и смеяться. А после коротко пожелать доброго пути и отпустить восвояси.

Зачем им это было нужно? Не верил я, что знать способна делать что-то просто так. Лишь для того, чтоб оставить хорошее о себе впечатление перед расставанием. Ехал в столицу, снова в пустом купе, и ломал себе голову. И не находил ответа.

Но в одном я был абсолютно и полностью уверен. У колобка был шанс таки ускользнуть от лисы. У меня – ни единого. Хотя бы уже потому, что лис было двое, и они отлично дополняли друг друга. Где-то, в какой-то момент, они меня съели. Так, что я даже и заметить не сумел.

Потом уже, в какой-то небольшой лавочке неподалеку от Сенного рынка, увидел в витрине небольшие фотографии или копии с фотографий великого князя, Государя Николая Александровича и отдельно его невесты. За пару изображений, убранных в простенькие медные рамки, приказчик просил три рубля серебром. А по отдельности продавать не хотел. Я подумал, поторговался и купил в итоге за полтинник.

И благородная разбойница, датская принцесса, девушка с удивительными глазами отправилась со мной в Сибирь.

7. Весенний кризис

Мои незабвенные племянницы в той, прежней, жизни утверждали будто бы весной и осенью у шизофреников случаются обострения. Я с ними старался не спорить. Хотя бы уже потому, что вообще они использовали какую-то недоступную моему пониманию логику, легко объясняя все что угодно – от политических демаршей очередного «лидера оппозиции» до поднятия цен на бензин – «восстанием тараканов в голове». Возражения юные энтомологи воспринимали вторжением в их личную жизнь, а ссориться с милыми и любимыми девчушками совершенно не хотелось. Но именно о весенних сумасшедших я и подумал, разглядев из окон экипажа встречающие меня у границы Томска делегации.

Во-первых, их, делегаций, было действительно несколько. И разделены они оказались не только по сословному признаку, что, кстати, было бы вполне естественно. Вот Тецков с Тюфиным вроде оба купцы и пароходники, а смотрели друг на друга, как Ленин на мировой империализм.

Во-вторых, у одних встречающих были в руках флажки и какие-то транспаранты, а возле других ждали команды «фас» несколько полицейских. Отдельно еще, в компании с подполковником Суходольским и командиром Томского батальона, полковником Кошелевым, суетился главный губернский жандарм Кретковский. И на людей с флагами тоже смотрел совсем не добро.

К слову сказать, весна случилась стремительной. В одну неделю снег успел сойти почти весь, дороги развезло, и лед с рек большей частью сошел. Так что в любимый город я въехал недели на две раньше, чем рассчитывал. В Светлую седмицу, пятого апреля, после Пасхи. На этот день, к моему удивлению, не приходился ни пост, ни какой-нибудь очередной праздник, и в душе зашевелились какие-то нехорошие предчувствия.

Порадовало, что хотя бы мои люди держались вместе. Я имею в виду Гинтара с племянником, Варежку с Мишей Карбышевым, господ Чайковского и Штукенберга, Захара Цыбульского, инженера Волтатиса, Фризеля и его тезку – Менделеева, державшегося чуть в сторонке, но все равно – рядом.

Карета остановилась, последний оставшийся при мне конвойный казак спрыгнул с задка и открыл дверцу. Заиграли батальонные музыканты. Люди с флагами и транспарантами гаркнули, «Ура!» С небольшой задержкой их вопли подхватили остальные. И, похоже, их самих это проявление единодушия так удивило, что, двинувшись в мою сторону, все вдруг объединились в одну большую, для Томска, толпу.

Глухо, как из оврага, бабахнул ружейный залп. Артемка ссыпался с облучка – в руках револьвер – и кинулся меня защищать. Два десятка молодых глоток принялись вопить что-то про Сибирь. Явно товарища Потанина бойцы! Бородатые купцы норовили поклониться в пояс, распихивая чиновников. Пара десятков казаков на лошадях ждали позади всех, но кричали и свистели как целый полк. Полицейские затравленно озирались, не имея понятия, что нужно предпринять, чтоб навести потребное благолепие вместо этого дурдома на выезде…

И ведь не скажешь ничего, не крикнешь, чтоб замолчали. Они ведь все искренне. По разным причинам – семи пядей не нужно, чтоб догадаться, но от всего сердца. И во всю силу легких, не испорченных еще плохой экологией. Приходилось терпеть и улыбаться. И ждать, когда первый запал пройдет, когда они снова станут способны слышать кого-либо кроме самих себя.

– Добро пожаловать в столицу вашей губернии, ваше превосходительство. – Стало, наконец, сравнительно тихо, и мой формальный заместитель, Павел Иванович Фризель, мог говорить. – Ибо вы, ваше превосходительство, как говорили древние, есть primis inter pares, и без вас пребывание наше пустое и лишенное смысла…

– Добро пожаловать домой! – выкрикнул кто-то из толпы, и все снова зашумели, заволновались, ошарашенные этой дерзкой выходкой. А мне так понравилось. И я не смог этого скрыть – губы сами собой расползлись в широченную улыбку.

– Здравствуйте, – громко ответил я. – Здравствуйте, мои дорогие сибиряки! Здравствуй, Томск. Благодарение Господне, я вернулся.

– Мы уж опасаться стали, что государь вас, ваше превосходительство, при себе изволит оставить, – смахивая слезы с глаз, пробасил Тецков.

– Он и оставлял, – в каком-то лихом кураже воскликнул я. – Да я отказался.

– Да как же это?! – отшатнулся потрясенный до глубины души гигант. – Как же такое возможно-то, прости Господи?!

– Потом, Дмитрий Иванович. Все потом. Все расскажу, обо всем поведаю. Потом только… Гинтар? Гинтар Теодорсович? Идите же сюда, мой друг. Дайте-ка я вас обниму…

Распирало от эмоций. Герочка что-то верещал о приличиях, а мне хотелось пожимать руки людей, которых действительно рад был видеть, обнимать друзей и знакомиться с энергичной молодежью.

– Здравствуйте, хозяин, – шепнул по-немецки седой банкир тихонько, прижавшись тщательно выбритой щекой. – Вы совсем меня растрогали… Тут такое творится…

– Потом. Потом расскажешь, – ответил на том же языке я. И тут же начал отдавать распоряжения. Рассорились? Разругались? Это ничего. Это нормально. Это лечится. Ударным трудом на благо моего края и не то можно вылечить…

У плеча возник Карбышев с блокнотом и карандашом. Прямо там, возле зенитным орудием задранного в небо полосатого шлагбаума записывал всю эту орду ко мне на прием. Я подсказывал очередность, не забывая вставлять и тех господ, кого среди встречающих не увидел. Как-то походя, между делом, мне представили нового томского полицмейстера – Фелициана Игнатьевича Стоцкого – крепкого, плечистого с упрямым подбородком и недоверчиво поджатыми губами, господина.

– Кто из этих молодых людей Потанин? – спросил я Стоцкого. Но ответить тот не успел, хотя и мог. Паша Фризель опередил.

– Вон тот, с возмутительной бородкой, ваше превосходительство.

– Прикажете доставить, ваше превосходительство? – изображая туповатого служаку, поинтересовался полицмейстер.

– Да-да, Фелициан Игнатьевич, не сочтите за труд. Сейчас же пусть за мной следом едут. И еще… Господин Ядринцов наверняка также здесь? Его тоже.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – видно, хорошенько моего бравого блюстителя права и порядка эти доморощенные нигилисты примучили, что он чуть ли не бегом мой приказ собрался исполнять.

– Стоп! Фелициан Игнатьевич! Это не арест. Просто пригласите их…

– Так точно, ваше превосходительство, – поморщился Стоцкий, и отправился командовать своими держимордами. Без прежнего энтузиазма, но достаточно целеустремленно.

Гинтара посадил рядом с собой в карету, выселив Апанаса на облучок. Любопытство грызло изнутри. Не терпелось узнать, что же этакого случилось, что «лучшие люди» моей столицы волками друг на друга смотрят. Для скалящегося в тридцать три зуба Миши тоже места хватило. У него иные источники информации, но и его мнение мне было интересно.

В общем, как оказалось, в эпидемии ссор и скандалов в Томске в какой-то мере виноват был я. Пока меня таскали по царским дворцам и министерствам, не отпуская из Санкт-Петербурга, все было хорошо. В губернскую столицу прибыл Стоцкий, быстренько принял дела у сидящего «на чемоданах» барона фон Франка и принялся знакомиться с вверенным его попечению городом.

Тут позволю себе небольшое отступление, касающееся дальнейшей судьбы бывшего томского полицмейстера. Отбыв из Сибири, барон занял должность белгородского исправника Курской губернии. И будто бы даже очень скоро «благодарные белгородцы» присвоили ему звание почетного гражданина города. Спустя три года донеслась весть, что фон Пфейлицер выслужил повышение и перевод в сам Курск уездным исправником. В 1870 году, осенью, встретил в газетах заметку, что едва вступивший на пост курского полицмейстера барон фон Пфейлицер-Франк уличен в получении «денежного подарка» в размере ста восьмидесяти рублей. Губернское правление поспешило отстранить взяточника от должности на время производства следствия и суда. Тогда я уже имел возможность отслеживать дознание по этому, неприличному для МВД, делу, а потому оказался осведомленным и в его в исходе.

Барон фон Франк обвинялся во мздоимстве: в принятии от извозчиков и булочников города Курска денежных подарков в сумме 180 рублей серебром с целью «возвысить для извозчиков таксу на извоз» и для булочников «разрешить продажу булок, не стесняясь весом». По распоряжению губернского правления 8 июля 1871 года полицмейстер был предан суду Харьковской судебной палаты. Приговором судебной палаты 17 декабря 1871 года и решением Правительствующего сената 16 марта 1872 года, куда дело было внесено по аппеляционной жалобе Франка, он был признан виновным в получении взятки, подвергнут денежному взысканию на сумму взятки и отстранен от должности полицмейстера. Теперь уже окончательно.

Пока Стоцкий разгребал оставленные бароном «конюшни», я успел завершить свои дела в столице и телеграфировать в Томск о скором своем возвращении. Известие из этой депеши, разнесенное по городу стараниями супруги Павла Фризеля, послужило ни много ни мало стартовым выстрелом для большинства городских склок и раздоров.

И первым «стартовал» плохо еще разбирающийся в хитросплетениях внитригородских отношений Фелициан Игнатьевич. Он отправил урядника в штаб Одиннадцатого казачьего полка просить помощи в устройстве облавы и задержания пребывающих в «польском» клубе господ. Сам же полицмейстер посетил господина губернского прокурора, коллежского советника Гусева, с предложением поучаствовать в забаве: разгроме подпольного казино. На что, неожиданно для полицейского, Василий Константинович ответил решительным отказом. Больше того. Он настоятельно порекомендовал не трогать заведение очаровательной полячки, а за разъяснениями посоветовал обратиться к личному секретарю губернатора, Михаилу Михайловичу Карбышеву. Суходольский же расстарался на письмо с предложением все-таки дождаться возвращения блудного его превосходительства, прежде чем столь назойливо приставать к госпоже Бутковской.

«Все ясно! Коррупция!» – решил Стоцкий и написал рапорт жандармов начальнику и шпиков командиру полковнику Кретковскому. А тот, задерганный, запуганный и не высыпающийся – требования разъяснить, уточнить и выяснить подробности жизни господина Лерхе следовали одно за другим – прямым текстом отправил на… Ну в общем, приказал оставить «польский» клуб в покое, а заняться лучше надзором за распоясавшимися нигилистами – молодыми людьми – единомышленниками титулярного советника Потанина, за зиму съехавшимися со всей Сибири в Томск.

У самого Киприяна Фаустиповича до потанинцев руки уже не доходили. Даже если не брать во внимание столичных «попрошаек», дел у главного жандарма хватало. Продолжало раскручиваться дело о тайной организации ссыльных. Во второй половине весны, когда Иркутский тракт станет сравнительно проезжим, существенная часть бунтовщиков должна была покинуть Томский пересыльный острог. Кто-то – совсем мало – останется в городах губернии. Те, что были пойманы на грабежах и разбоях и оказались в итоге в тюремном замке, были дополнительно приговорены к разным срокам каторги. Их ждал либо долгий путь к Байкалу – на строительство Кругобайкальского почтового тракта, либо в предгорья Салаирского кряжа – добывать уголь или железную руду в моих шахтах. Остальные будут погружены на баржи и препровождены на поселение вдоль Чуйского тракта, на землях Южно-Алтайского округа Томского гражданского правления.

И в каждой группе, по сведениям жандармов, присутствовал член тайной польской организации, начавшей готовить восстание. Штаб-офицер с помощниками активно вербовал осведомителей, допрашивал подозрительных и отслеживал деятельность тех, кто уже поселился в Томске. Все им спокойно не жилось….

Клуб, организованный моим Варежкой для Карины Бутковской, послужил прекрасной приманкой для заговорщиков. С чего-то они решили, что вольно живущая польская девушка, обладающая к тому же собственной недвижимостью в губернской столице и некоторыми связями в администрации края, охотно станет помогать. Карина не стала разочаровывать земляков, с энергией включившись в подпольные махинации. В подвале ее клуба даже образовался небольшой склад ружей. Она же заказывала у кузнецов Татарской слободы лезвия кос – привычное оружие польских бунтовщиков. Естественно, обо всех своих операциях мадемуазель Бутковская докладывала Иринею Пестянову, от которого рапорт раз в неделю попадал уже на стол Кретковского.

В это же самое время Дмитрий Иванович Тецков с Николаем Наумовичем Тюфиным оформляли товарищество на вере по обустройству и последующей эксплуатации Томского речного порта. Составлялись сметы на строительство. Закупался лес, кирпич, кстати, сильно подорожавший, и ломаный камень для засыпки причалов. Велся найм рабочих. Пока на улицах выли метели, все было хорошо. Компаньоны души друг в друге не чаяли. Николай Наумович даже сидел за отца невесты на свадьбе градоначальника. Так уж вышло, что шестидесятилетний пароходный магнат увидел однажды семнадцатилетнюю дочь одного из тюфинских приказчиков и влюбился. А почему – нет-то, если здоровья в этом здоровом сибирском мужике на пятерых хватило бы?

Потом пришла весна. Деньги, выделенные товарищами, большей частью были потрачены. Даже мой вклад и тот пошел в дело. И надо же такому случиться – неожиданно растаяли дороги. От Черемошников до Томска всего ничего, но грузы везти-то как-то надо. В общем, пароходники решили найти еще одного инвестора – специально на устройство нормального, как почти во всем городе, дорожного покрытия. И нашли. Иосифа Михайловича Левицкого, который прекрасно понимал, что вылетит из теплого кресла питейного надзирателя, как только блудный губернатор вернется.

Левицкий выписал вексель. Его учли в Сибирском общественном банке и открыли компаньонам финансирование. Наняли новых рабочих, договорились с полковником Кошелевым чтоб тот, силами солдат арестантской роты, организовал выработку отсева и щебня в паре верст выше по течению Томи. Ни счастливый молодожен, ни тюменский купец Тюфин и предположить не могли, что все их начинание окажется в опасности, стоит только жандармам арестовать питейного надзирателя.

Причем не только и не столько за польскообразную фамилию, как за его заигрывания с подпольщиками. Караваевскую банду уже перебили, а другие методы решения проблемы чиновнику в голову не пришли. Вот он и решил соединить ужа и ежа: подговорить заговорщиков устроить покушение на губернатора – одновременно и устранение неудобного начальника и политическая акция, и даже оказал финансовую поддержку «тайным борцам за свободу». А когда Лавицкого выводили из ворот его усадьбы под белы ручки, еще и орал о произволе и коррупции на всю улицу, чем привлек внимание многочисленных зевак.

Иосиф поехал в подвалы жандармерии, а Варежка с майором Катанским – новым заместителем Киприяна Фаустиповича – остался проводить в усадьбе обыск. И так это у них неряшливо получилось, что они, случайно опрокинув подсвечник, устроили небольшой пожар в кабинете. Пламя быстро потушили, но некоторые бумаги пропали безвозвратно. Те, что касались Захария Цыбульского, конечно.

– Цыбульский? – надул щеки майор. – Тоже, поди, поляк и злодей?

– Может, и поляк, Константин Петрович, – нашелся Варежка. – Только этот поляк наш. Правильный. Свой, сибирский поляк.

– Ну, смотри, коли так! – погрозил пальцем Катанский и «не заметил», как «сгоревшие» бумаги переместились в карман Иренея Михайловича.

А на следующий уже день правление единственного в крае банка, председателем которого был Тецков, отозвало вексель Левицкого. У Дмитрия Ивановича тоже были в городе недоброжелатели. Управляющему пришлось потребовать у компаньонов-портостроителей обеспечения на уже истраченную сумму. А откуда бы им это самое обеспечение взять? Пароходовладельцы всю зиму платили людям жалованье, а прибылей не имели. Да еще перед открытием навигации следовало машинам профилактику делать, а это опять расходы.

Нашелся бы кто-нибудь смышленый, подсказал бы матерым купцам, что можно ведь и к Гинтару Теодорсовичу обратиться, тот охотно давал деньги в кредит, под обеспечение долями в бизнесе. Но оба были раздражены навалившимися неприятностями, заподозрили компаньона в несостоятельности и успели наговорить друг другу гадости. Ладно хоть догадались отложить раздел имущества до возвращения третьего инвестора – меня. И пока остановили работы в Черемошниках. Дети в песочнице, едрешкин корень!

Конечно же жандармы, в свете этаких-то событий, вовсе не горели желанием закрыть «польский» клуб мадемуазель Бутковской, и Стоцкому не оставалось ничего более, как всерьез приняться за нигилистов. В это время как раз господа Потанин и Ядринцов испросили дозволения в Томском губернском правлении на проведение цикла лекций красноярского учителя Серафима Шашкова. Фризель радостно перепоручил полицмейстеру проведение цензурной экспертизы и, на всякий случай, отправил в Санкт-Петербург телеграмму.

И тут я нанес новый удар. В губернскую столицу доставили столичные газеты со статьями, посвященными моему докладу в Императорском вольном экономическом обществе. Естественно, я понятия не имел, о чем именно собирался говорить гость из Красноярска. В памяти о самом Серафиме Серафимовиче Шашкове ничего не сохранилось, но конспекты, по которым должен был читать лектор, удивительнейшим образом совпали с тем, чем я развлекал обывателей в Николаевском зале столичной магистратуры. Стоцкий уже было собирался поставить свой автограф под дозволением, но не успел. Его вызвал к себе Павел Иванович и продемонстрировал депешу от губернатора. Фелициан Игнатьевич начал понимать, что окончательно запутался и вообще ничего не понимает из того, что в этом чудном городе происходит.

Я уже говорил, что Стоцкий был и раньше знаком с подполковником Суходольским? Нет? Ну, так вот. Новый томский полицмейстер свел знакомство с Викентием Станиславовичем еще будучи чиновником по особым поручениям при прошлом губернаторе. Будущий командир казачьего полка, тогда инженер-капитан, как раз в то время заканчивал строительство укреплений на Бийской линии, а зимы проводил в Томске. Потом пути двух офицеров разошлись, но доброжелательное друг к другу отношение осталось. Вот к моему строителю Чуйского тракта Фелициан Игнатьевич и отправился за разъяснениями.

И надо же такому случиться, что именно в этот день и час полковник Суходольский обсуждал с командирами сотен казачьего полка и старшинами поселений вопросы переселения в Южно-Алтайский округ. Причем Стоцкий, заявившийся без предварительной договоренности в штаб, застал самое начало второй, обязательной для любой мужской компании, части обсуждения – банкета. Так-то новый полицмейстер спиртным не увлекался. Рюмочку – другую по светлым праздникам, не более того. Но с хорошими людьми, да под интересные рассказы, как-то само собой вышло. И нашего правдолюба в итоге повезли домой в состоянии «давай споем» и с твердым убеждением, что выпало ему наконец-таки служить при нормальном начальнике.

Когда несколькими днями спустя Фризель поручил Стоцкому встретить и обустроить прибывающих в Томск инженеров Чайковского и Штукенберга с семьями, полицмейстер уже знал, что нужно отвечать на расспросы приезжих. А гости, приятно удивленные качеством предоставляемых им в наем квартир в новеньком доходном доме, любопытства своего не стеснялись.

Дом, первый из двух заложенных Гинтаром, наконец достроили. И даже частично уже заселили. Один флигель полностью забронировал Менделеев для ученых. Квартиры там оставались пустыми, что вызывало раздражение господ чиновников и скандалы их жен, которым пришлось ждать сдачи второго строения. Неожиданно стоквартирный дом оказался слишком маленьким для всех желающих. Ладно, хотя бы верхний, считающийся не престижным, этаж никто не делил. Там нанятый Фондом комендант – отставной военный – устроил настоящее общежитие для самых младших, что подразумевает – самых бедных, служащих губернского правления. Писари, журналисты и посыльные жили там по пять, а то и шесть человек в комнате, но никто не жаловался. Плата оказалась ниже среднегородской чуть ли не в два раза.

Второй дом застеклили после Рождества, и начали внутреннюю отделку. Строился он по тому же самому проекту – три этажа, сто квартир, но заявок у Гинтара уже набралось чуть ли не четыре сотни. Все тщательно взвесив и подсчитав, мой бывший слуга выкупил у города еще два участка. Один на деньги фонда, другой на личные средства. И всю зиму активно скупал строительные материалы. Тем же самым занимались еще Менделеев – для здания Томских технологических лабораторий и Тецков с Тюфиным – для речного порта. Владельцы кирпичных заводиков потирали руки, подсчитывая прибыли, и хихикали, наблюдая «битвы» покупателей за каждую следующую партию. Это они еще не знали, что к осени должны быть готовы здания обоих банков – и нашего с Асташевыми, и Государственного, и два правления: Томских железных заводов и Западносибирской железной дороги. Были бы у меня свободные средства для инвестирования, я бы тоже кирпичный завод организовал.

Гинтар еще похвастался, что успел до начала строительного ажиотажа выкупить половину доли стекольного завода Исаева. Целых две тысячи серебром отвалил. Откуда он только деньги берет? Неужели всю жизнь копил? Или компаньона нашел? Еще и новые цеха пристраивает, сразу с паровой машиной. Заказов на стекло много стало, да еще Куперштох из Каинска банки заказал. Пока немного, на пробу. Всего тысячу. Хочет образцы в Туркестан отвезти. Тамошним военным интендантам показать. Слышал будто бы, что там от плохой еды сильно солдатики животами маются.

Миша рассказал, что в губернскую столицу стали съезжаться строительные артели со всей округи. И заявки на поставку стройматериалов стали подавать хозяева бердских, мариинских и колыванских предприятий. Рейсы пароходов расписаны чуть ли не по часам до самого ледостава. Чаеторговцы, прежде заполнявшие баржи целыми горами товаров, теперь бегают за пароходовладельцами, выпрашивают тягачи до Ирбита. Дмитрий Иванович под такое дело заказал еще одно судно на английских верфях в Тюмени, но когда его построят – одному Господу известно. Пока Тецкову даже аванс заплатить не с чего…

Но это он уже потом поведал. Когда Гинтар отправился дать распоряжения насчет ужина, а мы с Карбышевым закрылись в кабинете. Был у меня вопрос, который не хотелось задавать при седом прибалте. Стеснялся его, что ли. Конечно же – о Карине Бутковской. То, что ее заведение успело прославиться на весь город – я уже догадался. Но мне было гораздо интереснее то, как она вообще устроилась. Не обижает ли ее кто-нибудь. И будет ли она рада меня видеть. После лживого, кукольного Санкт-Петербурга хотелось чего-то такого… Теплого… Пусть не настоящей любви, но хотя бы искреннего участия.

Миша удивился. Да еще так, что я сам удивился его удивлению. С минуту пялились друг на друга, как два барана, ожидавших увидеть новые ворота, а обнаруживших друг друга.

– Так ведь… ваше превосходительство. Ириней Михайлович, конечно, оно лучше поведал бы… Но, ваше превосходительство, Герман Густавович, разве вы не давали распоряжений Гинтару Теодорсовичу оказывать мадемуазель Бутковской финансовое вспомошествие из ваших средств, в случае каких-либо затруднений? Вар… Господин Пестянов, когда у Карины Петровны недостаток вышел, сразу же к Мартинсу побежал. И тот не отказал. Оттого и вышло и усадьбу большую выкупить, и все там по-европейски обустроить.

– Да-да, Миша. Что-то такое припоминаю, – вздохнул я, начиная догадываться, откуда у старого слуги берутся деньги. Игорный бизнес не может быть убыточным. Особенно под «крышей» жандармов и региональной администрации. А, не отказав в помощи, хитрый прибалт, скорее всего, попросту вошел в долю с сударыней Бутковской. И судя по последним покупкам, дела у них с полячкой шли более чем хорошо. Этакий, едрешкин корень, глобализм. Польско-латтгальское совместное предприятие в дебрях Западной Сибири. А я-то, дурень, стеснялся показать, что близко знаком с владелицей клуба. Забыл, что в моем родном городе народишка всего ничего живет – едва ли больше двадцати тысяч. Вот князь Костров с Алтая вернется, поручу ему перепись устроить. Интересно же.

Секретарь показал тайник, в котором хранились «сгоревшие» при обыске у Левицкого векселя, и вышел дожидаться доставки местных нигилистов. А я пошел умыться с дороги да переодеться. Успел еще в арсенальную зайти, посмотреть, как Артемка винтовку Генри и подаренное государем «для сравнения» ружье Ремингтона в пирамиду пристроит. Коллекция оружия росла и уже вызывала чувство гордости. Китайских фитильных фузей, например, я даже у царя не видел.

В приемную, где у стеночки, под присмотром дюжего полицейского и Миши Карбышева, сидели два знаменитых в будущем сибиряка, вошли вместе с Апанасом. Белорус интересовался моими пожеланиями к меню на ужин. Почти не задумываясь, заказал пельмени.

– Соскучился, – пояснил всем сразу. – У государя в Гатчинском тоже подавали, но не то. Нет там настоящих…

Слуга кивнул и ушел. Я взмахнул рукой, приглашая «нигилистов» в кабинет, и сильно удивился, когда они оба, что Потанин, что Ядринцов, и не пошевелились. Глаза таращили, головами вертели, отслеживая мои перемещения, но гм… штанов от стульев не отрывали.

– Чего это они? – хмыкнул я. – Примерзли?

– Оне опасаются, ваше превосходительство! – гаркнул городовой. – Никак измыслили, што их нынче судить станут.

– Вот еще, – фыркнул молодой – Ядринцов. Сколько ему? Лет двадцать? Двадцать пять? Статейки его в «Губернских ведомостях» читал. Молодец. Литературный талант – однозначно. Ему бы еще правильные мысли в голову вложить, так цены бы не было. Может быть, его с Василиной моей познакомить? Может, она как-нибудь по своему, по-женски повлияет. А то второй, который вроде бы мой ровесник, Потанин, плохо на младшего влияет. Сибирскую Федерацию им подавай. По подобию Американских Соединенных Штатов. Еще чего не хватало! Второго оплота демократии в долларовом эквиваленте мне тут не надо.

Да и зря этот «видный деятель сибирского областнического движения» Америку идеализирует. Она тоже всякая. Что-то, быть может, и не плохо бы перенять, а от кое чего – избави Боже.

Стулья приставлены к столу так, чтоб посетитель мог положить локоть на столешницу. Для сведущего в полутонах отношений чиновничьей братии это знак хорошего отношения. Потанин… Как его там? Миша предусмотрительно приготовил карточки на обоих «нигилистов» – читаю: Григорий Николаевич. Родился четвертого октября в один с моим Герочкой год.

Потанин служил переводчиком с татарского при западносибирском общем правлении в Омске. Должен понимать намеки. А вот второй, Николай Михайлович, сорок второго года – этот зеленый еще. Учить его еще и учить. Но энергии много. Живой. Глаза блестят, движения нервные, порывистые. Стул несчастный зачем-то от стола отодвинул.

Но старшего слушается. Потанину достаточно было легонько головой качнуть, и мебель немедленно вернулась на место. Это хорошо. Понятие о дисциплине у моих «заговорщиков» есть. Значит, вполне управляемые ребятки.

– Приветствую вас, господа, – двигаю к себе пачку газет. Это «Томские ведомости», всю дорогу подшивку собирал. Очень уж любопытно было, до чего рискнут договориться эти неуемные «сепаратисты». Или насколько отважен мой Павлуша Фризель. Он ведь, в мое отсутствие, за главного цензора в губернии оставался. Честно говоря – разочаровался. Не к чему оказалось придраться. Все, как говорится – благочинно. Ни громких разоблачений, ни призывов к чему-нибудь этакому. Пишут, правда, хорошо. Даже завидно. Молодой – явный талант. А Потанину больше научные трактаты даются. Сухо и информативно. Но все равно – несравненно лучше, чем это могло бы получиться у меня.

– Здравия желаю, ваше превосходительство, – это старший, конечно. Ядринцов чуточку улыбнулся и поклонился. Дерзит, парнишка. И бородка его… Он из купеческой семьи – бороду носить ему сам Бог велел, но и тут умудрился выпендриться. Растительность на подбородке выстрижена клинышком, по-французски.

– У нас не слишком много времени, потому позвольте сразу к делу…

– Мы никуда не торопимся, ваше превосходительство, – двадцатилетний нигилист начинал меня раздражать. Делаю вид, словно не слышал его реплики. Говорю строго:

– Мне стало известно…

Делаю паузу. Смотрю на реакцию. Брови Потанина дрогнули, но в целом – молодец. Хорошо держится. Второй-то, было, заерзал на стуле, но глядя на первого, тоже замер.

– Что вы, господин Потанин, ходатайствовали о дозволении проведения в Томске лекций… гм…

Третьей карточкой на столе была та, что посвящалась иркутскому мещанину Серафиму Серафимовичу Шашкову. Сын священнослужителя. Начинал учиться в семинарии, потом отправился постигать науки в столичный университет. В 1863 году вернулся в Сибирь. Организовал частную школу, но не сошелся во мнениях с Красноярским губернским директором училищ, и учебное заведение было закрыто.

– Господина Шашкова. Верно?

– Точно так, ваше превосходительство, – поклонился Потанин.

– Мы считаем, он прекрасно дополнит ваш петербургский доклад, ваше превосходительство, – у Ядринцова и тут было собственное мнение. – Он весьма осведомлен в истории колонизации Сибири, и…

– Я полагаю, Серафим Серафимович уже в Томске? – я ни о чем не спрашивал эту парочку. И не намерен был терпеть развязность молодого всезнайки. – Конспекты его выступления должны быть завтра у меня. Вместе с автором.

Потанин снова кланяется и тянется подкрутить лихой казачий ус, скрывая улыбку.

– Теперь, что касается вас, Григорий Николаевич. Его превосходительство, господин генерал-губернатор, просил меня найти вам применение, соответствующее вашим наклонностям. А потому извольте с началом навигации вместе с переселенцами отправиться в село Кош-Агач. Я назначаю вас окружным начальником. Смените там князя Кострова. В Чуйской степи требуется чиновник вашего склада характера. И особенно ценно, что вы сотрудничаете с Императорским русским географическим обществом. Там, знаете ли, граница. И места совершенно не исследованные. Бумаги на назначение и инструкции послезавтра получите в канцелярии общего правления.

– Вы же, – быстрый взгляд в карточку. – Николай Михайлович. Вы, кажется, ратуете за открытие университета? Позвольте поинтересоваться – зачем он Сибири? Обратите внимание: я не спрашиваю – зачем он вам или мне. Расскажите о том, какую, по вашему мнению, пользу нашему с вами краю он может принести?

– Открытие учебного заведения такого уровня непременно всколыхнуло бы общественную жизнь, – вспыхнул молодой публицист. Говорил легко, как по заранее написанному. Жаль только – все не то, что надо. – Образованное студенчество и профессура соберет около себя всех настоящих патриотов, радетелей за богатство и славу сибирских земель…

– Вздор! – хлопнул я ладонью по столу. – Вздор и крамола! Забудьте, молодой человек, эти речи и никому больше не говорите. Даже близким друзьям и тем, кого считаете своими единомышленниками и соратниками. Эти ваши общественные идеи не к чести и славе Сибири приведут, а к каторге где-нибудь в тундре.

– Но как же, ваше превосходительство, – поспешил на выручку Потанин. – Вы же сами, будучи в Санкт-Петербурге, уверяли, что университет необходим. И как можно скорее…

– Несомненно! И могу еще раз это повторить, и доказать, как доказывал государю и великому князю Константину Николаевичу. Только в доводах моих вы не отыщите ни одного слова об общественной жизни. Да-да. Я знаю, вы знаете – стоит появиться первой сотне студентов, и эта самая вроде как общественная жизнь появится сама собой. Но зачем же об этом кричать? Вы вот, Григорий Николаевич, статейку писали о возможном финансировании университета. О сборе пожертвований, об именных стипендиях и премиях профессорам. О том, что в России довольно молодых выпускников, у кого может появиться желание отправиться в Сибирь – заниматься наукой и учить туземных недорослей. Все верно. Так и надо!

– И в чем же, по-вашему, польза? – скривил презрительно губы Ядринцов.

– Мне прямо сейчас, господин общественник, нужно хотя бы тысячу врачей. Десяток архитекторов и агрономов. Пару сотен инженеров и целый полк учителей. Карта нужна с разведанными полезными ископаемыми. Землемеры нужны и гидрографы. Грамотные чиновники, в конце концов! Вот это – польза! А кружки ваши и землячества – это болтовня одна и потеря времени. Сибирь, говорите – колония? Так кто же, милостивые вы мои государи, спорит-то? Колония! С Австралией наравне. Только надобно нам не воззвания на листках корябать, а работу работать. Вот зачем нужен университет.

Начал с сарказма, заканчивал почти криком. Ну что за бестолочи! Заговоры, тайные общества, идеи, планы… Господи, какой вздор! Зла не хватает. Лучше бы в школы приходские пошли, детишек грамоте учить – и то пользы бы больше было…

– Так что же делать? – Оба явно ошеломлены моим напором. Они что же это? Думали, меня уговаривать придется? Так я сам кого хочешь могу… Старшему проще. Он уже задание получил и, судя по всему, назначением своим остался доволен. А вот молодой понимал, что зачем-то мне может пригодиться, только место свое пока не видел.

– Летом откроем Технологические лаборатории. Ученые и оборудование уже в пути. Потом, на их основе, создадим институт с училищем. В Бийске Михайловский начнет врачей учить. В гимназию стремящихся к знаниям детей начнем брать. Вы вот об Обществе грамотности писали? Вот и займитесь. Помощники, поди, найдутся?

– Да-да. Евгений Яковлевич Колосов… Отставной подпоручик артиллерии…

– Прекрасно. Дмитрия Кузнецова еще привлеките… И… Вы знакомы с мадемуазель Росиковой? Василиной Владимировной? Спросите Кузнецова вас познакомить… Сговоритесь насчет Общества грамотности. Составьте план, подсчитайте, сколько денег потребно будет. Тогда приходите. Помогу. И Шашкова завтра же ко мне. С текстами. Вам ясно?

Оба встали. Потанин попробовал лихо щелкнуть каблуками, но на мягких гражданских сапогах не было даже плотных подошв. Младший просто поклонился.

– И вот еще что. Мне говорили, вы прокламации какие-то сочинили? Сожгите. Сегодня же. И всех, у кого списки были, о том же предупредите. Некогда нам с вами ерундой заниматься. У нас дом не убран…

Выпроводил задумчивых нигилистов. Апанас уже заглядывал, интересовался, сигналил жестами, что к ужину все готово. Карбышева в приемной уже не было. Я его на вечернюю трапезу пригласил. Тот аж покраснел от удовольствия, и тут же отпросился домой сбегать – переодеться. Странные люди, странные обычаи. Что такого в совместном принятии пищи, что для этого нужно наряжаться, как на прием к царю? Тем более – ужин у меня в доме. То так Миша чужой? Но – нет. Явился во всем лучшем, ботинки так начищены, так сияют – смотреть больно. Медалька на груди. Не разглядел, за что именно. Да и важным не счел. Гордится, значит – за дело.

Подумал, на нарядного, в сюртуке из дорогущего сукна, Гинтара посмотрел. На лощеного племянника взглянул, вздохнул и отправился за парадным мундиром. Мне теперь, слава Богу, тоже есть чем хвастаться. Черный крестик Владимира на траурной черно-красной ленточке – на шею. Станислав, с красно-белой и командорский крест «За заслуги» с темно-голубой, с узкой красной каймой – на грудь. «Клюковку» мою они уже видели, да и неудобно за стол с оружием садиться – оставил шпажонку скучать в углу шифоньера.

У мундира жуткий, царапучий, жесткий воротник-стойка. Хорошо тому, у кого шея длинная, а таким, как я – средним, прямо пытка. Но заставляет держать подбородок. Встал перед зеркалом, плечи расправил, спину выпрямил, нос кверху – красавец!

Вошел в столовую этаким князем. Гости мои глаза выпучили и со стульев вскочили. Оба прибалта чуть не до земли поклонились. Миша каблуками щелкнул. По глазам видно – поражены до глубины души. Ладно. Побаловались и хватит. Пельмени не ждут!

– Удачно съездил, иначе и не сказать, – кивнул и тут же потянулся к золоченым пуговицам. Апанас подскочил помочь. Он меня при параде уже много раз наблюдал, но я только теперь вдруг увидел – гордится. Вроде как – эти висюльки на разноцветных ленточках, в какой-то мере, и его тоже. А племянник… как его там… Повилас, вроде прямо околдован блеском позументов и золотом орденов. Все-таки люди – немного обезьяны. Знал же, что я начальник губернии и действительный статский советник, да, видимо, раньше в голове не укладывалось. С Гинтаром-то я всегда по-свойски общался. Как со старым другом. Нужно, нужно было этот попугайский наряд на себя надеть, чтоб дошло наконец, с кем имеет дело.

Мундир тяжело обвис на спинке свободного стула, а я, прямо в рубашке, уже у стола. В животе кишка кишке бьет по башке. Пельмешки паром исходят. Золотистое маслице, как Атлантида, истаивает, тонет среди беленьких, крепеньких тестяных комочков. Штоф с коньяком опять же призывает. Под такое угощение лучше бы, конечно, водочка. Тем более что и она – запотевший полуштоф между солеными огурчиками и салатницей с капусткой – присутствует.

– К столу, господа, – командую. – Соскучился по человеческой еде… Водки…

Это уже Апанасу. Каждому напитку – свое время. Или овощу? Или каждому напитку свой овощ?

Чокнулись, выпили. Хрустнули овощами. Спины моих гостей напряжены, не решаются начать есть вперед меня. Приятно, черт возьми. Мелочь, а приятно. Помучил бы, потомил и подольше, но у самого сил нет терпеть. М-м-м… Вкуснятина…

Потом уже, когда первый голод был побежден, когда стало получаться смаковать, пробовать кушанье с разными соусами, обмакивать то в растопленное масло, то в сметанку, то во что-то белесое, напоминающее по вкусу майонез, спросил:

– Ваш дядя не успел поделиться известиями о нашем предприятии. Я имею в виду страховое общество…

К моему удивлению, возникла заминка. Пришлось ждать, пока Гинтар переведет для племянника на немецкий.

– Это что же? Он по-русски не говорит?

– Нет, Герман Густавович, – сокрушается старый прибалт. – Прежде ни к чему было, а теперь обходимся…

– Так как же он с купцами-то нашими общий язык находит? Или что? Толмача к нему приставили?

– Пришлось, – Гинтар разводит руками. Племяш растерянно хлопает глазами.

– Дай-ка я догадаюсь… – Испортили, гады, настроение. А ведь так хорошо все было. – Народишко-то, поди, страховать свое имущество не торопится? А купцы и вовсе понять не могут, чего это от них хотят? Деньги, что я вам для дела оставил, вложили в какое-нибудь верное дело, и на том все и бросили?

Старик торопится перевести. Молодой тут же пытается оправдаться. Конечно, на языке Гете:

– Однако же, средства ваши, ваше превосходительство, до десяти процентов должны принести…

Карбышев прячет улыбку. Он, кажется, уже меня просчитал и знает, чем все это общество любителей иностранных языков должно закончиться.

– Повилас? Я правильно помню? – из принципа говорю на русском. В голове не укладывается – как можно затевать какое-то серьезное дело, не владея языком?! – Можете считать себя в отпуске. Гинтар? Пока он не начнет сносно говорить, никаких обязанностей у него быть не должно. Это понятно?

– Да, хозяин. – Обиделся. Но он должен меня понять. Я его молодому родственнику страховое дело поручил, а это явление в Сибири новое, простым людям непонятное. Тут объяснять надо! А как он будет это делать, если по-немецки у нас никто не говорит? Да и не станут люди деньги иностранцу доверять. Даже под сверхсерьезные бумаги. А ну как сбежит?

Да и я тоже хорош. О чем думал?! Нет, чтоб местного кого-нибудь поискать. Хорошо туземным обывателям знакомого. Хотя бы – в качестве зиц-председателя. А уж управляющим тогда можно бы было и этого шустрого молодого человека приткнуть. Это бы даже и весомости фирме добавило. Серьезные люди, если немчика нанять смогли!

Расстроился совсем. Не получился ужин в семейном кругу. До коньяка дело уже и не дошло. Тактичный Миша заторопился откланяться. Да и седой бывший слуга надулся, как мышь на крупу. Оправдываться никак нельзя было, а продолжать разговор как ни в чем не бывало, не получилось. Так и расстались.

Дел никаких на вечер себе не планировал. Думал – посидим, поговорим, коньячку попьем. А оно вон как вышло. Минут двадцать бродил по ставшему вдруг пустым огромному дому. Заглядывал в закоулки, где еще не был ни разу. Наказал Апанасу сделать к завтрашнему дню финансовый отчет. Наличные деньги утекали сквозь пальцы, а приходов ниоткуда не было. Так скоро и золотые червонцы придется разменивать…

Потом вспомнил, что так ни разу жалованье и не получал. А ведь уже год прошел, как мы с Герочкой в Томске начальствуем! Целый год новой жизни! Едрешкин корень! Юбилей, а отпраздновать не с кем!

С горя жахнул граммов сто коньяку. Да, видно, поторопился – поперхнулся, закашлялся, выплюнул половину благородного напитка на пол. Даже слезы из глаз брызнули. Так бы и спать пошел, и ворочался бы до утра, да Герман – молодец, к Карине съездить предложил. И такой замечательной эта идея показалась, что собирался я от силы минуты три. Всего-то – револьвер за пояс, четвертную ассигнацию в карман, да Артемке крикнуть, чтоб экипаж закладывал…

Добротная, наверняка прежде – купеческая, усадьба неподалеку от Соляной площади. У парадной отпустил Артемку с экипажем. Трудно было сказать, как долго пробуду в «польском» клубе, а заставлять себя ждать посчитал неприемлемым. Решил, что сам доберусь как-нибудь. Хихикнул – в крайнем случае, такси вызову.

В прихожей двое угрюмых здоровенных мужиков с цепкими, пронизывающими глазами. В один миг обшарили всего с головы до ног, оценили качество и стоимость одежды, чистоту обуви.

– Пистоль, вашбродь, сюды пока положьте, – интересно, откуда такие навыки? – Тута опосля и примете.

Расстался с револьвером, вроде как лучшего друга лишился. Все-таки тяжелая машинка здорово прибавляла уверенности. Давно уже приловчился так его под одеждой прятать, чтоб и в глаза не бросался, и непокорные пеньки капсюлей с запальных трубок не слетали.

Успокоил себя мыслью, что раз уж на входе такие строгости, так внутри и подавно – тишь, гладь да Божья благодать должны быть. В смысле безопасности, конечно. Так-то она, благодать, рядом с азартными играми редко рядом живет.

Лишние стены снесены. Вместо них решетчатые конструкции, которые вроде бы и перекрытия второго этажа поддерживают, и пространство не разделяют. Много штор. Все так устроено, что образовалось с десяток отдельных игровых зон.

Подбежал половой.

– Чего изволите, ваше благородие?

– Коньяк, покер и приличную компанию.

Еще Карина рассказывала – покер игра редкая. Не дошла еще мода на эту игру с другого берега Атлантики. А в другие – я не великий специалист. Так, ради времяпровождения, можно и в преферанс поиграть, но сейчас, сегодня, душа требовала чего-то знакомого, привычного по другой жизни.

Вернулся распорядитель. Пригласил пройти к столику, за которым уже сидела пара хорошо одетых господ. Возле свободного места стоял серебряный поднос с бокалом благородного напитка и маленькое блюдце сушеных фруктов.

– Вы позволите?

Незнакомцы слегка привстают из вежливости. Один, тот, что в темном сюртуке и пенсне, гостеприимно указывает на стул. Второй, с чеховской бородкой. Полукафтан английского сукна вышит шелком, дорогая рубашка, платиновые запонки и цепочка часов. Но я все равно сразу понял, что это купец, старательно изображающий из себя аристократа.

Половой не уходит.

– У нас не принято играть на деньги, ваше благородие, – и улыбается коварно.

Достаю четвертной билет.

– Фишек на десять принеси…

– Пот-лимит по гривеннику, – выручает господин в пенсне. – Мы с Александром Степановичем в дро-покер потихоньку…

Удивляюсь, но стараюсь вида не показать. Вот уж не ожидал, что найдется в Томске специалист по разным видам игры. Дро – моя любимая разновидность. Особенно, если без банкира. Но с банкиром, он уже Карибским станет называться…

– Гривенными и полтинами… – Это слуге. И тут же уточняю у будущих партнеров по игре. – С джокером?

– А почему бы и нет? – улыбается «очкарик». – Не корысти же ради. Так. Время провести в хорошем месте с хорошими людьми.

Сажусь. Отпиваю полглотка. Хорошо. И что остальные не курят – тоже хорошо. Некоторые такую тактику игры выбирают – чуть что, за клубами сизого дыма лицо прячут. Я особо и не против – движения рук не меньше мимики могут рассказать. А вот запах не люблю. Последнее время, как пахнет откуда-нибудь, перед глазами лицо царя встает. Брр-р-р. Чур меня, чур.

– Позвольте представить вам господина Попова Александра Степановича, а я, знаете ли, Иванов. Да-да, просто Иванов, Роман Андреевич.

Купца правильно назвал, а насчет себя – врет. Впрочем, мне-то что с того? Представляюсь.

– Не возражаете, ежели я начну? – «Иванов» берет толстую, в пятьдесят две карты, колоду и, близоруко щурясь, начинает неловко тасовать. Слежу за руками. Знаю, что опытные каталы первую игру никогда не выигрывают, но это уже рефлекс. Вот и сейчас хорошая привычка не подвела – разглядел тоненькую синюю полоску, иногда показывающуюся из-под богатого золотого перстня.

Ого! Вот это да! Открытие за открытием! Думал, популярная в Америке игра еще до Сибири не добралась – нашлись партнеры. Всегда считал, что «черная масть», «воры в законе» и блатные авторитеты, изобретение следователей НКВД, и встречаю одного такого у себя в Томске.

Карты аккуратными кучками ложатся напротив. По пять штук.

– Анте, – бросаю на середину стола жетон на десять копеек. За двадцать можно столицу на извозчике из конца в конец пересечь…

Купец с «Ивановым» не отстают. Торгуемся. Первый круг торгов выигрывает, как ни странно, Попов. Почему-то мне казалось, что он правила-то узнал только сейчас, от человека с наколками на пальце. А он, оказывается, довольно агрессивно играет…

Поднимаем карты. Две дамы, две девятки и тройка. Идеальная комбинация для того, чтоб «пугнуть» соседей по столу. Но я не стал этого делать. Решил играть, как у нас это называлось – своего. Это когда игрок до определенного момента только следует за раскладом. Есть комбинация – играет, а нет, так нет. И никакого блефа!

Добавляю фишек на стол, скидываю, как и Иванов, три карты. Купец – две. Он уже поменял. В моем размене всякая ерунда – тройка, валет и король. Минуту смотрю на это собрание недоразумений и прячу все свое «имущество» в кулаке.

Торгуемся вяло. Вор – а ни у кого больше наколок на руке быть и не может – явно не хочет выигрывать, а у нас с купцом карты не позволяют. Эх, дорого бы я дал, чтоб рассмотреть, что именно там у него нарисовано. Откуда знаю, Герочка? Трудное детство, рабочая окраина, блатная романтика… Да и кто в мое время этого не знал?!

Сравнялись с Поповым. Он выиграл – два туза. Сгреб карты и банк со стола. Смотрю на него, привыкаю к его жестам, мимике. Резкий. Даже – порывистый. Думает и решения принимает быстро, и тут же действует. А вот «Иванов» – расслаблен. Вял. Только глаза щурит. То ли от плохого зрения, то ли манера такая. Но он явно не шулер. Или, как еще сейчас говорят, «рыцарь». И играет не ради выигрыша, как и я, впрочем.

Купец ловко разбрасывает карты по кучкам. Снова делаем ставки. Я отпиваю глоточек коньяку, Роман Андреевич кончиками ногтей барабанит по картам. Чуть бы сильнее и на мягком картоне останутся отметины – для чутких пальцев карточного каталы такие знаки, как открытая книга. Десяток конов одной колодой, и он всю ее «прочитает».

– А вы, Герман Густавович, простите великодушно, по какой части? – Вору скучно. Его время еще не пришло. – Вот, знаете ли, смотрю на вас и признать не могу…

– Служу, – чуть-чуть пожал плечами. Понимай, мол, как хочешь. Осанка у нас с Морицем – кое-кому из военных на зависть. – А вы? Если не секрет.

– Отчего же секрет? – добрые лучики в уголках глаз. Забавляется. Упивается своей тайной. – Я, милостивый государь, по финансовой части. Александра Степановича не спрашиваете? Никак признали?

– Нет, не признал. Я в этих краях человек новый. Сегодня только прибыл из Санкт-Петербурга. Бывали там?

– Да-да, конечно. – Сразу верю. Бывал. И что-то у него со столицей связано. Неприятность какая-то. Уж не прячется ли он у меня в Томске от кого-нибудь? – А сюда же как? В этот, так сказать, салон?

– Скучно, – признался честно. – Велел кучеру, тот и привез.

– Это оно да. – Хороший у Попова голос. Зычный. С таким на рынке одно удовольствие товар расхваливать. – К госпоже Бутковской ныне стало модно ездить.

– А ведь нашего Александра Степановича в Сибири всякий знает. У него ведь в области сибирских киргизов и рудники, и заводы. И вот увлечение этакое, невинное, – и «Иванов» вдруг добавил по-французски: – Ну вы меня понимаете.

– Понимаю, – отвечаю на том же языке. – У самого так же. Люблю, время от времени посидеть…

– I absolutely agree. – Ого! Это уже английский. Вор-полиглот? Или что-то в этом мире пошло не так, и колоть портаки стало модно и среди аристократов?

– Ну, нет, Роман Андреевич. Этого языка я не ведаю…

Торговлю снова взял Попов. Смотрим карты. Стрит без одной. Или если поменять две – флэш. Для стрита нужна десятка. Их в колоде четыре. А одной масти – тринадцать. Вероятность больше. Скидываю две. И! Ура!

Опять целую минуту заставляю себя разглядывать карты и прячу. У меня четвертая сверху комбинация. Из тех, что реально возможны для второго кона – а то, что во время игры вероятность «собирания» вырастает, знают все настоящие покерманы – опасаться стоит только фул. Ну, быть может – каре.

По ощущениям у вора что-то небольшое. Вроде тройки. У Попова – получше. И скидывал он одну. Стрит или фул? Или… Господи! Весна же! Обострение! Что у него?!

Торгуемся. Купец азартно, мы с вором как бы нехотя. Да и то, «Иванов» сравнительно быстро пасует, оставляя соперничать нас с Поповым. Подравняли ставки на трех с полтиной рублях. Открываем. Весна. У купца пара – семерки и тройки.

– Экая битва умов, – делано восторгается Роман Андреевич. – Вот за что люблю эту игру! Психическая сила и упорство! И вера в собственные силы.

– Один известный мне господин… – Двигаю выигрыш к бокалу с коньяком. Беру колоду. – Мы прежде часто игрывали с ним за одним столом… Так он утверждал, будто бы покер, как ни странно, это вовсе не карточная игра, хотя и играется с помощью обычной колоды.

– А что же это? Простите? – купец не слишком разговорчив, но тут заинтересовался. И отвел глаза от моих рук.

– Он говаривал, что ежели взглянуть шире, то покер – это игра инвестиций и управления рисками.

– Что-то в этом есть, – кивает Попов. – Никогда не думал этак-то вот. Удивлялся еще, отчего это в Бостоне чуть не всякий промышленник в сию игру увлечен…

– А вы не в банке ли изволите служить, Герман Густавович? – вор тоже заинтересован. Только совершенно другим. – Ходят слухи, в Томске отделение Государственного банка откроют вскорости. Так уж вы, знаете ли, про инвестиции и риски привычно вымолвили…

Смеюсь и тянусь за коньяком. Успеваю заметить, с какой завистью следит за моей рукой Александр Степанович. Зову прислугу, заказываю всем по бокалу. Гера шепчет в ухо, что, мол, если вызвать Карину, так и платить не придется. Скупердяй он и есть скупердяй. Копеек пожалел.

– Нет, милейший Роман Андреевич. Никакого к Госбанку отношения не имею. Но в инвестициях действительно, волею судеб, разбираюсь.

– Сейчас многие… – купец недоговаривает. Занят напитком. Но я его понимаю. Он абсолютно прав. Обе столицы с ума сходят по акциям и биржевой игре. Аристократы кинулись вкладывать деньги в ценные бумаги. Очень уж завлекательной кажется идея, ничего не делая, получать прибыль.

– И куда бы вы рекомендовали, Герман Густавович? Позвольте догадаюсь… Неужто и вас привлекли идеи туземного молодого губернатора? Сейчас, как изволил выразиться наш Александр Степанович, многие внимательно следят за его превосходительством. Но это какие же деньжищи нужны! А вот что делать нам, у кого капиталы изрядно скромнее?

– Англия, – опускаю глаза на его перстень. – Мне достоверно известно, что там непременно найдется куда инвестировать. Даже смешно, ей-богу. Акции эти – всего лишь бумага, отпечатанная типографским способом. А под нее в Англии и кредиты дают, и акции продают в их залог…

– Очень интересно, – «Иванов» убирает руки со стола. – Вы наверняка и банки знаете, кто этаким безрассудным делом занят?

Конечно, знал. И радостно об этом сообщил. Overend, Gurney & Co. Один из крупнейших банков Британской Империи. Мне младший Асташев о нем все уши прожужжал. Какие они молодцы, рассказывал. Мол, как это они хитро придумали, когда под залог уже имеющихся акций кредиты в Английском банке брали и новые акции покупали. Так, мол, всю страну скупить можно. Я гвардейского ротмистра тогда вот о чем подумать попросил: а что будет, если пирамида из кредитов рухнет? Вот допустим на миг, что случился кризис. Стоимость акций упала или Британия в серьезную войну ввязалась, и стоимость денег резко выросла. Частные держатели счетов в этом непомерно раздутом банке пришли за своими деньгами и выяснили, что богатств никаких не существует. Только тонна макулатуры, купленная под обеспечение другой макулатурой. Мало, что ли, таких случаев на моей памяти в той, прошлой жизни было? Один ипотечный кризис в первое десятилетие двадцать первого века чего стоит.

И потом еще размышлял. Думалось мне, что вот нужно мне и паровозы и станки всевозможные в Европе покупать. Они, гады, и не откажут. Только цены заломят такие, что дорога моя в два раза сразу в цене подскочит. А вот как было бы чудно, если бы в один прекрасный момент эти их товары вдруг обесценились. И ведь сделать-то это совсем не сложно. Законов, всерьез регулирующих хождение ценных бумаг, еще как таковых ни в одной стране нет. Что стоит напечатать пару тысяч бумажек в типографии и толкнуть потихоньку. Это ведь неминуемо доверие к бумагам подорвет. А там и до кризиса недалеко…

– Только знаете что, любезный мой Роман Андреевич! – заканчивая делиться своими размышлениями, попросил я. – Вы, как в Лондоне окажетесь… Ну, вдруг оказия какая-нибудь или еще что… Вы вспомните о своем знакомце из славного города Томска. Пришлите мне депешу телеграфом. Так, мол, и так. Привет вам, Герман Густавович из столицы Великобритании… Прямо на городской почтамт и пришлите. Тут уж, поди, передадут.

«Иванов» неожиданно громко засмеялся и пообещал непременно меня оповестить о таком знаменательном событии. Мы с Поповым тоже хихикнули и даже звякнули стеклом бокалов «за процветание английских банков». Вроде как в шутку все обернули. Это я один видел, что глаза вора совсем не веселые и рук он от меня больше не прятал.

Без азарта сыграли еще несколько партий. Почти все выиграл купец. Роман Андреевич размышлял о чем-то, и игра, похоже, его уже раздражала. Я подумывал о том, как бы потактичнее отговориться и отправиться искать Карину. В конце концов, я ведь только ради нее и явился в клуб. Покер – это, конечно, тоже хорошо. Но хотелось годовщину отпраздновать, расслабиться, отдохнуть, а какой за игрой отдых?

В общем, извинился и встал из-за стола. Отговорился усталостью после дальней дороги. Выслушал даже совет на будущий же день непременно баньку посетить. Мол, очень даже способствует лечению трактовой хвори.

Распорядитель зала сам появился, даже искать не пришлось. Ушлый мужичок предъявил какие-то каракули в блокнотике, вроде как счет за услуги клуба, рубля на три. Высыпал ему в ладошки оставшиеся фишки, велел взять оттуда сколько надо, а остальное обратно в ассигнации конвертировать. Он так обрадовался, что я мысленно еще не менее чем с рублем попрощался. Пусть его. Мне нужно было как-то Карину в зал вызвать. Ну, или самому в ее покои попасть. Без проводника не стоило и искать начинать.

– Там, любезный, без полутора рублей червонец, – воспользовавшись скрупулезностью Германа, поделился я с клубным хитрованом. – Вернешь пять. И покажи, как к Карине Петровне пройти…

Тот помялся немного и, сломленный магией денег, отвел к неприметной дверце за портьерой. Дальше дорогу я уже сам нашел.

Мадемуазель Бутковская не спала. Сидела за бюро и, прикусив розовый язычок, записывала что-то в толстенный гроссбух. Рядом, неряшливыми пачками, перевязанными суровой нитью, лежали деньги. По мне – так не много. Рублей пятьсот или шестьсот, но в подворотнях Белозерья за трешку прирезать могли. А тут, по мнению большинства жителей моего Томска, чуть не сокровища Али-Бабы. И никакой охраны.

– Карина? – тихонько, опасаясь испугать не замечающую вторжения девушку, позвал я. – Карина!

Она спокойно положила перьевую ручку на край чернильницы, потерла переносицу светящимися в свете керосиновой лампы пальцами и одним движением другой руки вытащила из приоткрытого ящика бюро небольшой пистолетик.

– Кто там еще, к дьяво́лу? – ее небольшой акцент все-таки казался мне очаровательным.

– А выстрелить-то в живого человека смогла бы? – хмыкнул я, выбираясь из занавесей на свет. – Это совсем не просто.

– Ах, Герман, милый, – пряча игрушку на место, вскочила хозяйка клуба. И тут же кинулась мне на грудь. Зашептала что-то, замурлыкала. Потянула в сумеречный угол, к изящной софе. И мне стало вдруг совершенно все равно – смогла бы она нажать на курок или нет. Не нажала же, и слава Богу…

Вышел из клуба под утро. Со стороны восхода уже небо начинало светлеть. Хорошо было, спокойно и благостно. Все-таки женщины творят чудеса. Какая-то пара часов общения, и все волнения и тревоги уже казались никчемной суетой.

Привратник, или как он тут у них назывался, сунул в карман пальто мой «Адамс». Сам я и думать забыл о пистоле, пришлось бы днем денщика сюда отправлять. Подсказали, что на перекрестке обязательно извозчик найдется – они часто стали поджидать там припозднившихся клиентов клуба. Запахнул полы и пошел. Пролетку с дремавшим на козлах дядькой еще издалека увидел. Кричать или свистеть не стал – люди-то спят вокруг. Просто поторопился, не выпуская транспорт из поля зрения.

Может быть, потому и не заметил опасности в сумерках чьей-то подворотни. И даже удивился слегка, когда двое незнакомцев преградили вдруг дорогу.

– Добро пожаловать в Сибирь, ваше превосходительство, – со знакомым польским акцентом саркастично выговорил один из них.

– Хорошо ли отдохнули? – хихикнул второй.

– Что вам надо? – запихивая руки в карманы, поинтересовался я. Гадая, в порядке ли капсюля на барабане пистоля? Ну, вот что стоило проверить перед выходом на улицу?!

– Твоей смерти! – первый наверняка был молод. И еще не перегорел. Еще продолжал освобождать свою Польшу от русской «оккупации». Отсюда и этот смешной, для темной подворотни-то, пафос.

Револьвер зацепился за что-то бойком и не желал выбираться из кармана. Гера орал, что дырку в пальто Апанас заштопает и пора стрелять. Но мне было интересно – спланировано это нападение или экспромт? Увидели в клубе и решили посчитаться или следили от самого дома и ждали?

– Левицкий, поди, деньги посулил? – выплюнул я в лицо злодеям. – Продажные душонки…

– Сулил, да мы не взяли, – согласился первый. – Ты так умрешь. Станешь жертвой нашей борьбы за свободу. Гордись, царский прихвостень, если можешь. Или пощады проси…

– Зачем ты, Иосиф? – шикнул второй. – Бери его, да айда за угол зайдем. Мало ли, увидит кто…

– Без имен! – рыкнул первый. С логикой у него дружбы не было. Потому что тут же объяснил свою откровенность. – Теперь-то уже что? Ему минута жизни осталась.

И достал из-за спины здоровенный мясницкий нож. Нет, ну не дети ли?

Я не стал больше ждать. И спрашивать ничего больше не стал – и так ясно, что судили и приговорили к смерти меня прямо тут, у дверей заведения госпожи Бутковской. Щелкнул взводимый боек, и я тут же нажал на курок. Промахнуться не боялся. Не с двух же метров.

Выстрел в утренней тиши прогремел, как гром небесный. Сквозь сизое дымное облако успел заметить, как Иосиф упал. А вот потом события понеслись вскачь. Резко, куда больнее для бедных моих ушей, чем пальба, заверещал пронзительный свисток. Причем откуда-то совсем рядом. Чуть ли не под ногами. Я с грехом пополам высвободил оружие из коварной ловушки тлеющего кармана, и тупо тыкал стволом куда-то в тьму.

Из неохотно расползающегося дыма выскочил второй злодей, буркнул:

– Что ж это вы, ваше превосходительство, так-то сразу!

Каким-то хитрым приемом вывернул из кулака револьвер и нырнул обратно в вонючую мглу. Из-за глухо забора выпрыгивали какие-то люди. В нашу сторону мчалось сразу два или три экипажа. Шум, гам, суета. Доктор со своим неизменным саквояжем…

Промелькнул длинный и худой Варежка. Миша Карбышев стянул с меня пальто и тушил тлеющую ткань. Полусонный Кретковский приглушенно каркал, размахивал руками. И заполошенный, надрывный, чуть ли не панический женский вопль:

– В батюшку начальника нашего стреляли!!! Ой, что делается-тааааа!!!!

8. Логистика

Дано: «Комиссионерство сибирского буксирного пароходства» распоряжается шестью кораблями и тринадцатью баржами. У торгового дома Тюфиных – еще три парохода и четыре баржи. Из девяти судов – на трех установлены слабые тридцатисильные двигатели, и по Оби против течения больше одной баржи они не потянут. Только два из девяти – смогут буксировать три. Остальные – две.

Требуется перевезти две с половиной тысячи человек из Томска и тысячу двести из Колывани до Бийска. Почти все обременены скарбом, скотом и лошадьми. Из опыта прошлогодней экспедиции я уже знал, что в таких условиях больше полутора сотен человек на одну баржу не вмещается, а путь в одну сторону занимает около трех недель. Навигацию в этом году планировали открыть раньше обычного, первого мая, но к концу июня большая часть кораблей должна стоять на погрузке в Черемошниках. Иначе Тецков с товарищами и Тюфины начали бы нести убытки.

Спрашивается: как мне перевезти переселенцев и не разорить владельцев пароходов? Они и так на выросшую вдоль берегов гору кяхтинских товаров с тоской смотрели. Еще бы! Там одного чая было с полмиллиона пудов, а это по нынешним расценкам на транспортные перевозки – не меньше четырехсот тысяч серебром. Да два раза по столько грузов в Тюмени к отправке в Томск ждало. На одну баржу в среднем чуть больше пятидесяти тысяч пудов вмещается…

Ах, да! Забыл сказать. У рек Сибири тоже есть свой жизненный цикл. В течение одного лета они несколько раз то мелеют до неприличия, то наполняются водой до опасных для прибрежных жителей уровней. Весной конечно же – паводок. По высокой воде корабли могут зайти в те речушки, куда в иное время и на байдарке не заплыть.

Потом, примерно к середине лета, все реки мелеют. Из-за плохо изученных фарватеров становится опасно плавать даже в Оби. Капитаны осторожничают. Ждут, когда начнут таять ледники Алтая и уровни рек вновь не поднимутся.

К сентябрю «горная» вода уходит, но с началом ноября, с осенними дождями, начинается самый короткий из благоприятных периодов навигации. Тут уж наоборот – выжимают из машин все, что только возможно. Бывали случаи, когда суда зазевавшихся корабелов вмерзали в лед вместе с баржами…

Речка Тура, на берегах которой стоит Тюмень – не велика, а Ирбитская Ница – и того меньше. И если по Туре, в принципе, можно осторожненько ходить и низкой водой, то по Нице – только на высокой. Это значит, что по-хорошему, скопившиеся вдоль Томи грузы следовало бы вывезти в Тюмень вперед моих переселенцев. Однако же я плохо себе представлял, эпидемии каких болезней могут начаться летом во временных лагерях, где стали бы ждать отправки тысячи людей. Врачей даже спрашивать страшно было. Дизентерия, холера, чума. Я уж не говорю о банальной оспе, о которой в мое время никто уже и не вспоминал.

Можно было бы, конечно, отправить часть переселенцев – хотя бы казаков с семьями – на юг пешим ходом. Но тогда они добрались бы в Бийск, в лучшем случае, к осени. И пришлось бы устраивать там их на зимовку. А значит, кормить, поить и занимать каким-нибудь делом прорву народа.

Да и не в казаках главная проблема. И даже не в ссыльных поляках, заваливших канцелярию правления прошениями о предоставлении земельных наделов. Этих-то как раз не сложно было бы расселить на свободных участках Каинского, Томского и Мариинского округов. Губернский землемер Михаил Силантьевич Скоробогатов записку подготовил, с картой-приложением, согласно которой только в трех этих округах можно было разместить не менее ста пятидесяти тысяч семей! С выделением пятнадцати десятин земли каждой, конечно. Указ Министерства государственных имуществ от 1843 года никто так и не отменил.

Но это значило – отсрочить колонизацию очень важных в военно-политическом плане территорий на юге Алтая. Да и в столице могли не понять моих проблем. Зачем, спрашивается, пыль поднимал? Зачем с прожектами отделения Чуйской степи от Кабинетских земель по инстанциям бегал? Куда ни кинь – всюду клин…

Но самым важным на тот момент было – как можно быстрее убрать из Томска Потанина с компанией. Особенно после этих шашковских лекций. Устроили мне тут, понимаешь, цирк с конями. Мой, сравнительно консервативный, город прямо-таки на уши встал. Я в казачьем полку и городовом батальоне казарменное положение ввел.

Кстати сказать, мое назначение командиром Одиннадцатого томского линейного батальона получило неожиданное продолжение. Восемнадцатого марта государь повелел это подразделение вывести из подчинения командующего Западносибирским военным округом, с переводом в Корпус внутренней стражи Министерства внутренних дел. И соответственно, официально подтвердил мое над ним командование, как старшего в краю чиновника МВД. Правда, и название пришлось изменить. Теперь мои пехотинцы стали называться 51-м томским губернским батальоном. Самым же забавным довеском к этой новости стало то, что тот самый, прежде подконтрольный Горной администрации, Десятый линейный Барнаульский батальон этим же повелением стал Алтайским горнозаводским батальоном. И тоже был переведен в Корпус. А так как чиновники АГО к МВД отношения никакого не имели, то и это подразделение перешло под мое командование. Больше в губернии серьезных воинских частей вообще не было. Я нежданно-негаданно стал обладателем настоящей армии.

Но это так, к слову пришлось… Я же о лекциях начал…

Самым большим помещением для публичных мероприятий в Томске был зал Городского Собрания в бывшем особняке золотопромышленника Попова. Вот там Шашков и начал свое словоблудие. Нет, начиналось все вполне прилично. Первые два вечера, во всяком случае. Пока речь шла об истории завоевания и первичного освоения Сибири. Многое и для меня, внимательно изучившего конспекты, оказалось новостью. Хотя бы, например, то, что, как оказалось, черные татары, издревле живущие в окрестностях Кузнецка, задолго до русских занимались металлургией. И о богатейших рудах знали, и железо неплохое выплавляли.

Я посчитал полезным, что такие сведения дойдут до ушей обывателей. И особенно до тех молодых ученых, которые рискнули приехать в Томск работать в моих лабораториях. Чтоб знали, что не на пустое и совершенно дикое место ехали. Что и у нас есть богатая история…

А вот на третьей же лекции Серафим Серафимович вдруг решил коснуться нравов старого сибирского чиновничества. Произвол, взяточничество, казнокрадство и открытое игнорирование имперских законов. С примерами, едрешкин корень, и фамилиями. Лекция еще закончиться не успела, а ко мне уже прибежали доброхоты. Жаловаться. Пришлось вызывать Шашкова к себе. А чтоб снять с себя любые подозрения в причастности к этому непотребству, то еще и представителя жандармов, полицмейстера и Варежку попросил присутствовать. Не то чтоб я был сильно против таких разоблачений. Просто к таким делам всегда нужно весьма осторожно подходить. Желательно с документально подтвержденной доказательной базой. А то огульно обвинить всех подряд любой может. От этого порядка больше не станет, а престиж администрации может пострадать.

– Первое, сударь! – грозно прорычал я, когда два дюжих казака ввели лектора в кабинет. – Не находите ли вы, культурный и, смею надеяться, образованный человек, не побоюсь этого слова – интеллигент, что обвинение господ государевых, служащих в иной губернии, это подло? Что ж вы им в глаза там, у себя в Красноярске, этакого не говорите?

Двери в приемную остались открытыми. Это я так распорядился. Знал, что с Шашковым непременно притащатся его кураторы – Потанин с Ядринцовым и Колосовым. И говорил я большей частью для них. Сам же лектор мне и при первой нашей встрече не понравился. Он, как говаривал дон Карлеоне, не сицилиец. Не было в нем чего-то такого… Крепкого. Внутреннего стержня, что ли. Вот в моих «областниках» – был. А в этом красноярском болтуне – нет.

– Боитесь? – гаркнул я, едва Серафим открыл рот для оправданий. – Тявкать явились исподтишка сюда, ко мне? Нет уж! Не позволю! Имейте отвагу говорить в лицо! Что? У меня в губернии воры перевелись? Казнокрады и взяточники? Взялись помогать, так помогайте, а не…

– А вы, господа, – обращаюсь теперь к приглашенным гостям. – Фиксируйте. Записывайте. И дознание сразу… Так сказать, по горячим следам. Будем ловить и наказывать. На берегах Великого океана тоже должен кто-то служить, вот и поедут…

– И еще! С вас, милейший Серафим Серафимович, список. Кто, когда, где и сколько. Откуда известия до вас дошли. Кто подтвердить ваши обвинения способен. Чтоб нашим… правоохранительным органам не с пустого места начинать! Отправляйтесь немедля. К утру все должно быть готово.

– Вам все ясно, Ириней Михайлович?

– Точно так, ваше превосходительство, – Варежка с горящими от предвкушения новых расследований глазами лихо щелкнул каблуками. – Следующим же утром. Согласно донесениям господина Шашкова.

– Эм… Ваше превосходительство? – нерешительно, и даже как-то тоскливо, поинтересовался лектор. – А ежели эти… Гм… Подозреваемые. Не в вашем, ваше превосходительство, подчинении?

– Это вы о горных начальниках, что ли намекаете? – снова рычу. Что за бестолочь! О моей взаимной «любви» с Фрезе уже каждая собака от Урала до Владивостока знает. – Так вы, пишите. Пишите! Бумага, она, знаете ли – все стерпит. А мы передадим по инстанциям. И не нужно благодарить. Это наш долг!

На лице Шашкова легко читалось, что благодарить он и не собирался. Еще бы! Легким движением губернаторской руки из благородного разоблачителя превратиться в рядового кляузника…

Я думал, на этом чудачества доморощенных революционеров и закончатся, но – нет. На последней, пятой лекции, куда меня за каким-то дьяволом принесло, эти неуемные нигилисты устроили самый настоящий флэш-моб. И организатором всего этого непотребства совершенно неожиданно стал самый, как мне казалось, здравомыслящий человек из потанинского кружка – Евгений Яковлевич Колосов.

Колосов был выпускником того же Сибирского кадетского корпуса, что и Потанин. Только окончил его лет этак на семь или восемь позже. Мой Карбышев, в бытность свою учащимся этого же самого военного училища, кстати, тоже застал бравого новоявленного фельдфебеля Колосова, высочайшим приказом произведенного в прапорщики. После выпуска шесть лет служил в Забайкалье в артиллерийских батареях линейного казачьего войска. Пока в начале шестидесятых его не направили в Санкт-Петербург, в Николаевскую академию Генерального Штаба.

И ведь вот в чем ирония Судьбы. Не отличился бы по службе, не выделился бы сноровкой и способностями – не поехал бы в столицу. Не принял бы участие в деятельности Сибирского землячества, не заразился бы этой иллюзией общественной жизни. Служил бы честно, глядишь, и до генерала бы дослужился.

Но случилось то, что случилось. Поручик попросил отставки «по семейным обстоятельствам» и, конечно же, ее получил. Какое-то время служил на прииске в Забайкалье. Переехал в «просвещенный» Томск. Решив пропагандировать «политические идеи и рационализм», открыл небольшую частную школу, с обширной библиотекой при ней. И на почве общей для них любви к книгам подружился с Кузнецовым – редактором неофициального приложения к «Губернским ведомостям». А тут как раз и Потанин с Ядринцовым явились, не запылились…

Рационализм я полностью поддерживаю, а пропаганду недолюбливаю. Но что эти люди знают о пропаганде? Так что какой-либо угрозы в деятельности Евгения Яковлевича я не нашел. И был не против того, чтоб молодой Ядринцов привлек поручика в отставке к работе в Обществе грамотности.

Это я потом узнал, что мои нигилисты сговорились превратить последнюю лекцию в демонстрацию. У Колосова были знакомцы среди семинаристов, которые снабжались у него книжками для чтения вне занятий. Он и пришел на лекцию Шашкова с целым отрядом молодых людей.

В зале благородного собрания один угол был занят эстрадой для оркестра. Поручик встал у перил так, чтобы видеть весь зал, часть семинаристов держал возле себя, других же расставил вдоль стен зала по всей его длине. Они должны были смотреть на своего вожака и подхватывать его аплодисменты. Участники «заговора» заранее познакомились с содержанием последней лекции, в ней, между прочим, шла речь о необходимости открытия Сибирского университета. Тут выделялась одна лишь фраза: «Нам нужен университет!» Эту-то фразу решено было превратить в мятежный выкрик.

В назначенный час зал был битком набит публикой; боковые проходы заняты молодежью, в том числе учеными и их помощниками из местных. Появление лектора по обыкновению встретил гром рукоплесканий. Официально никакого чиновника к нему для контроля приставлено не было, но председатель Казенной палаты, коллежский советник Михаил Алексеевич Гиляров, как представитель того самого «старого чиновничества», с несколькими седоголовыми соратниками, придвинули свои стулья вплотную к кафедре. Я расположился, так сказать, на галерке. В самом последнем ряду, так, чтоб хорошо все слышать, но не смущать своим присутствием слушателей.

Лекция началась. Когда из уст лектора вылетала какая-нибудь особенно дерзкая фраза, чиновники приподнимались со своих кресел, стараясь разглядеть, не рукописная ли тетрадь у него в руках. Когда лектор произнес ожидаемые слова, Колосов прямо с эстрады крикнул: «Нам нужен университет!» Семинаристы, стоявшие около стен, подхватили клич, и вот вся аудитория дружно и громко скандирует: «Нам нужен университет!»

Шашков закончил свою последнюю речь огненной цитатой из статьи профессора истории Казанского университета Афанасия Щапова:

– Про новгородцев летопись постоянно говорит: «Взвониша вече, всташа и идоша…» Да, нам нужно снова возбудить, развить в себе посредством мирской сходчивости, совещательности и инициативы, тот энергический, деятельный, живой дух любви, света и соединенья, с которым в смутное время междуцарствия предки наши, живя миром, сходились единодушно, решительно, энергически на мирские сходы, на областные земские советы, – все вместе – и бояре, и гости или купцы, и посадские, и волостные мирские люди, крестьяне, и думали думу крепко всею своею землею и решили земское дело. Нам нужно снова такой же мировой дух любви, совета и соединенья, с каким тогда русские земские люди дружно, живо переписывались между собой, сошлись на сход в Москву и составили земский собор…

Нам нужны такие же новые мирские земские советы и такой же новый великий земский собор…

– И что вы с ним станете делать? – громко поинтересовался я, вставая и отправляясь к кафедре. – Тогда-то, если мне не изменяет память, все для выборов достойнейшего на царствие собрались. А теперь что? Слава Господу, государь наш, Его Императорское величество, Александр Николаевич, жив, и пребывает в здравии. Государь цесаревич – тоже. Ну, представьте на миг…

Я вышел к кафедре, неотрывно разглядывая неуверенно мнущегося лектора.

– Попробуйте себе представить. Собрали вы этот ваш собор. Великий, едрешкин корень. Дальше-то что делать станете? А! Отвечать!

– Ваше превосходительство, – промямлил Шашков, пряча глаза. – Я не знал, что вы тоже здесь.

– Это не ответ. Извольте ответить на мой вопрос, сударь!

– Дык уж подикась найдется, чем собору заняться, – выкрикнул кто-то из зала.

– Водку пить и беспорядки устраивать – вот что найдется, – пробасил Гиляров.

– Один, прости Господи, дурак что-то сболтнул не подумав, – кивнул я коллежскому советнику. Ссориться с главным бухгалтером губернии, да еще поставленным в Томске прямым распоряжением Рейтерна, мне совсем не хотелось. – Другие – рады стараться. Понесли по России-матушке…

Заметил, как Колосов открывает рот – наверняка чтоб возразить – заторопился его перебить. Мало ли что он в запале выкрикнул бы. А мне потом его что? К суду за подстрекательству к бунту?

– Или вы бунтовать тут мне вздумали? Кричали, чуть ли не хором. Университет им нужен. Я даже обрадовался было. Думал, кои-то веки нашлись люди, что дело станут делать, а не только языком трепать. Думал, подсказать – чтоб прямо сейчас, прямо здесь, составили общее прошение на имя государя об учреждении Императорского томского университета. И что я слышу? Университет уже не нужен?! Теперь вам собор всероссийский подавай?! Потом что? Владычицей морскою захотите стать? Так я вам вмиг устрою разбитое… гм… корыто!

Каюсь. Ждал аплодисментов. Не дождался. Зал притих, видимо напуганный или уж, по крайней мере, ошеломленный моим напором.

– Вы меня, господа, разочаровали. Вот этой вашей несерьезностью, детскостью. Кричалки тут устроили. Лозунги. А потрудился кто-нибудь прожект университета составить? Сметы на устройство? С купцами нашими просвещенными, с меценатами известными кто-нибудь догадался поговорить? Вам нужно и все! А трудиться? Трудиться, кто будет? Золотая рыбка? Или опять губернское правление?

– Кто ж еще, – воздух от голоса Гилярова загудел, завибрировал. – Неужто эти недоросли что-то путное сделать сумеют.

– А вот это мы сейчас и выясним, уважаемый Михаил Алексеевич, – улыбнулся я старому чиновнику и тут же скомандовал притихшей публике:

– А ну! Немедленно! Выбрали председателя и организовали Сибирское университетское общество. И работу распределите непременно! Кто, что и главное – когда должно быть готово. Как прошение на государево имя будет готово, как прожект составите и потребные средства сочтете – добро пожаловать ко мне.

Тыкнул пальцем в Шашкова.

– Вам понятно мое распоряжение?

Перевел палец на Колосова.

– Я вас спрашиваю!

– Так точно, ваше превосходительство, – радостно скалясь, отрапортовал поручик в отставке. – Будет исполнено, ваше превосходительство.

В том, что они попытаются, я нисколько не сомневался. Что у них получится – мог себе представить. По себе знал, как это не просто составить правильные бумаги. Верно все рассчитать и подобрать нужные слова, чтоб донести до искушенных подобными прожектами господ свою мысль. Тешил себя надеждой, что молодежь помучается, наспорится до тумаков и водки и либо притихнет на время, либо прибежит за помощью.

Оба варианта меня устраивали. Хотя, конечно, второй был бы предпочтительнее. Можно было бы, под предлогом обучения, пристроить этих энергичных и неспокойных начинающих деятелей к своим делам. В конце концов, сколько можно все тянуть самому!

Проект прошения на высочайшее имя лежал у меня на столе, мирно соседствуя с кофейным прибором и горкой ароматных, пахнущих корицей и сдобой булочек. Только ни читать творчество засидевшихся до первых петухов энтузиастов, ни наслаждаться завтраком желания не было. Потому что Миша, вместе с бумагами принес известие, что в приемной меня дожидаются старейшие, считающие себя авторитетнейшими, чиновники моей администрации с Гиляровым. Настроены они были весьма решительно и даже озаботились вооружиться каким-то документом.

Собственно, уже несколькими минутами спустя я имел возможность этот самый документ изучить. И он мне совершенно не понравился. Хотя бы уже потому, что начинался он с перечня лиц, которым копия этой, по большому счету, кляузы планировалась быть отправленной. И если в списке оба генерал-лейтенанта – что Дюгамель, что Панов были вполне ожидаемы, то граф Виктор Никитич Панин, главноуправляющий Второго отделения собственной его императорского величества канцелярии показался мне явно лишним. Особенно, принимая во внимание сам текст, изобиловавший словами «подрыв», «призывы к бунту» и тому подобную ерунду.

Честно говоря, граф Панин, от встречи с которым не иначе как сам Бог уберег, меня и безо всяких доносов пугал. Дело в том, что если у столичных либералов-реформаторов в роли лидера выступал великий князь Константин Николаевич, то консерваторы – они же ретрограды – предводителем почитали Виктора Никитича. И он вполне оправдывал их чаяния, бульдожьей хваткой вцепляясь в каждое новое дело, затеваемое конкурирующей партией. Прекрасный юрист и законовед, человек с титановой волей и нечеловеческим трудолюбием, он отточил искусство «сворачивания крови» реформаторам до идеала. Я, сдавая идею дозволения свободного переселения крестьян из Прибалтики и Нечерноземья графу Строганову, очень надеялся, что тот замолвит за меня словечко перед долговязым и суровым старцем. В конце концов, это было выгодно не только моей губернии, но и помещикам. В том проекте, что подготовили во Втором отделении и который был мне показан в Царском Селе, вообще начисто отсутствовало слово «Сибирь». То есть консерваторы были намерены попросту согнать «лишних» людей с мест, а куда те отправятся – никого не интересовало.

Но если в вопросе перенаселения не слишком плодородных областей мне с ретроградами и соответственно графом Паниным было по пути, то о других моих проектах я этим похвастаться не мог. Больше того. Они, в случае успеха, явно демонстрировали положительный эффект от проводимых либералами Великих Реформ. То есть были попросту потенциально опасны для консерваторов.

А еще я хорошо помнил по той, оставшейся в другой жизни, истории, роль графа Панина в деле так называемых «Сибирских сепаратистов». Что именно он, своей поддержкой инициативы генерал-лейтенанта Панова, практически заставил жандармов открыть дело, арестовать и предать суду Потанина, Ядринцова, Колосова и еще сорок с чем-то человек. По сути – самую энергичную, активную часть молодого поколения сибирских общественных деятелей.

Правда, как мне помнилось, все должно было начаться с обнаруженной у одного из соратников Потанина, поручика Усова, в Омске, прокламации «Патриотам Сибири» весьма и весьма экстремистского содержания. С призывами вооружиться, встать и отделиться нафиг, чтоб создать от Урала до Владивостока свободную республику по образцу США. Преподаватели ВПШ утверждали, что текст был составлен неким красноярским купцом Поповым – лицом нервным, легкомысленным и бесчестным. И будто бы, хотя мои «областники» не имели никакого отношения к этой записульке, этот купчина, чтоб снять с себя обвинения, поспешил донести на них Корсакову – наместнику Восточной Сибири.

Только здесь я думал, что успел опередить грядущую трагедию. Мой новоявленный окружной южно-алтайский начальник поклялся, что Усов предупрежден и все имевшиеся экземпляры прокламации уже уничтожены. Так нет. Эти, едрешкин корень, мамонты из вечной мерзлоты выползли со своим «Сим довожу до вашего сведения»…

– Жаль, – вздохнул я, убирая документ в папку. – Не смею вас больше задерживать, господа.

Старики переглянулись, но без команды своего предводителя с места не двинулись.

– Ваше превосходительство, – низко поклонился председатель Казенной палаты. Всегда поражался тому, как легко гнулись спины этих матерых крючкотворов. – Вы ни о чем не хотите более нам сказать?

– Сказать? – я приподнял бровь. – Вам? Вы что же это, господин коллежский советник, полагаете, будто я должен давать вам отчет?

– Нет-нет, ваше превосходительство, – поспешил отступить старик. – Ни в коем случае, ваше превосходительство. Я бы никогда не осмелился. Однако же…

Он оглянулся в поисках поддержки к остальным. Все-таки подобная ситуация, когда, пусть даже и заслуженные, убеленные сединами чиновники посмели бы требовать отчета у своего начальника, была бы немыслима во времена их молодости, при императоре Николае.

– Однако же, ваше превосходительство, позвольте полюбопытствовать, какова будет резолюция?

– Вы полагаете, что-то может измениться, господин председатель, ежели вам станет известна моя резолюция?

Ну не хотелось мне ссориться с председателем, хоть ты тресни. Мы с ним, в исполнение соответствующей инструкции Минфина, заканчивали подготовку сводного баланса губернии за 1863 год, для опубликования его в «Ведомостях». Прозрачность исполнения бюджета – прозрачностью, а о кое-чем обывателям лучше не знать. В целях поддержания всеобщего благочиния и спокойствия подданных, так сказать. Ну или в порядке «врачебной тайны», если хотите. Вот зачем, например, станичникам, живущим по соседству с улусами инородцев, ведать, что одного пушного ясака с нехристей ежегодно собирается на сумму большую, чем содержание всего Двенадцатого казачьего полка? Туземные татары с остяками – как дети малые. Всякому верят. Раструби на всю страну, что у них есть чего отобрать – мигом найдутся охотники.

Кстати сказать, за 1863 год доходная часть бюджета губернии едва-едва превысила два с половиной миллиона. А в следующем, к которому уже и я руку приложил – уже почти три. Без каких-то девяноста тысяч. Из них – миллион четыреста тысяч отправлено было в казначейство. Вот так-то! А говорят – Сибирь только на дотациях и живет! А мы почти полпроцента бюджета страны даем!

Ну да не в этом суть. Я о Гилярове. Хороший ведь дядька. Работящий, и главное – искренне любящий свою работу. И взяток особо не берет. Подношения, конечно, принимает, как без этого?! Но «комбинации» не выдумывает, откровенно не вымогает и подчиненным своим не позволяет. Жаль – идеалист. Всей душой верит в то, что раньше было лучше. При Николае. А сейчас разврат кругом и бардак. Вот и единомышленников себе нашел – таких же пегих «мамонтов» из доисторических времен. И, подозреваю, со столичными мастодонтами списался.

Понимал, что вот именно такие, ретрограды и махровые консерваторы, больше всего и станут мешать, палки совать в колеса. Но ведь они, акулы чернильного моря, и большую часть текущей работы в крае вели. Исходящие-входящие, «в ответ на ваше прошение»… Кто-то же и этим должен был заниматься, не всем прогресс двигать и индустриализацию отдельно взятой губернии устраивать. По большому счету, именно они развязывали мне руки, своим кропотливым каждодневным практически незаметным трудом. Высвобождали время и силы на прогрессорство.

Но и спустить я им не мог. Это что такое?! А если каждый начнет всяким там столичным фигурам послания слать? Надо мной же весь Санкт-Петербург смеяться примется. Да и здесь уважать перестанут.

– Ить, ваше превосходительство, ежели она нам открыта будет, так мы может и не станем их превосходительства беспокоить. Поймите нас верно, ваше превосходительство! Мы же не корысти или известности ради. Мы за Державу и порядок… Мы, ваше превосходительство, со всем к вам огромным почтением.

– И что же вы от меня хотите? Ради чего, собственно, весь этот шантаж? – я хлопнул ладонью по крышке стола. – Вы что же? Пугать Дюгамелями меня вздумали? Меня? Спасителя Его Императорского высочества, государя цесаревича, Паниным стращать? Что вы тут изволили выразить…

Снова взял в руки бумагу, делая вид, будто не успел ознакомиться с ее содержанием. Сколько там того содержания-то было? Десять строк крупным, каллиграфическим почерком. «ваше превосходительство, сим доносим до вашего сведения…» Заговор и возмутительное поведение. Обо мне – ни слова.

– И что, по-вашему, эти господа сделают? – хмыкнул я. – Порекомендуют мне заслать этих молодых нигилистов куда-либо в… На окраины? Так я уже отдал нужные распоряжения, и вскорости наши возмутители спокойствия отправятся… А вот вы, уважаемые доносители, как станете выглядеть?

– Так мы, ваше превосходительство, тогда…

– Кто там? Надворный советник… Как вас там?

– Разумнов, ваше превосходительство. Советник по хозяйственной части.

– Ну так и что, советник? Что вы тогда?

– Депешу мы, ваше превосходительство, тогда погодим отправлять.

– Мне все равно, – с показным равнодушием протянул я. И добавил, теперь уже угрожающе взрыкивая: – И впредь попрошу с этакими пустяками меня не беспокоить. Порядку не знаете? Соблаговолите не учить меня исправлять гусудареву службу! Не задерживаю! Можете идти!

Обидно. Хотел Колосову поручить создание в Томске педагогического училища. Я и с епископом Томским и Семипалатинским Виталием уже договорился, чтоб при каждой церкви во всей губернии школы открыть.

Хотя… Договорился – это громко сказано. Старик, выяснив, что Томская православная миссия теперь на землях губернского правления находится, обещал помочь. Если найдутся шесть сотен учителей, пожелавших учить крестьянских детишек за чуть ли не нищенское жалованье. С зарплатами – это епископ погорячился. В случае необходимости и из Фонда станем доплачивать, и новый сбор средств на нужды Общества Всеобщей грамотности бы устроили. У меня в одном Томске целый курятник не ведающих чем себя занять жен высших чиновников и купчих имеется. Они и то как-то умудряются сбор средств то в пользу женской Мариинской гимназии устроить, то на стипендии сибирякам-студентам столичных университетов. Иногда вкусности всякие узникам Тюремного замка пекут или в богадельни шали вяжут. А тут, что говорится – сам Бог велел, помочь детишкам несчастных бедненьких крестьян. В общем – не проблема.

А вот с волонтерами действительно было плохо. Даже с учетом изъявивших желание заняться благим делом ссыльных поляков дворян и воодушевленных риторикой потанинской банды семинаристов, набиралось меньше ста человек. Худо-бедно – штат сорока или сорока пяти школ. А у меня в губернии, со слов Порфирия, только каменных храмов почти шестьдесят. Да двести семьдесят деревянных. Только в Томске двенадцать каменных и одна, каким-то чудом сохранившаяся чуть ли не со времен коменданта де Вильнева, бревенчатая. А в округе – еще пятьдесят с лишним таких, чудом сохраненных. Так что имеющихся энтузиастов даже на ближнюю округу маловато было. Решил, хотя бы с сел и крупных притрактовых деревень начать. И в столичные газеты письмо отправил. Пресс-секретарша доходчиво все описала, эмоционально. Может быть что-нибудь и получится.

Пока же Колосова хотел озадачить воспитанием будущего моего учительского корпуса. Он и не возражал. Особенно, когда я этим нигилистам объяснил, что их замечательные, цепляющие душу статьи в «Ведомостях» читают всего несколько сотен человек по всей губернии. Тираж такой – пятьсот экземпляров. Причем большая часть мертвым грузом и пачками макулатуры оседает в архивах присутствий по всей губернии. Они-то, мои ненаглядные чиновнички, выписывать газету обязаны, а читать – нет. Крестьяне, может быть, и рады бы были приобщиться, да не умеют. И учить некому. Пришлось отложить до лучших времен. Или хотя бы до тех пор, пока шум от шашковских лекций не уляжется. Пока в седых головах эти выступления не перестанут казаться вызывающими, а превратятся в смешные.

Мы с Кузнецовым и Акуловым коммерческое приложение к неофициальной части «ТГВ» отдельно печатаем. Уже четыре страницы – сплошь объявления и реклама. Хорошо бы еще туда статьи добавить. Рассказы о всевозможных технических новинках, интересных задумках и прожектах в области предпринимательства. О семье Ерофеевых, взбаламутивших своими паровыми машинами и агрономическими опытами весь Каинский округ. О Куперштохе. Об угле и его преимуществах перед дровами. О строительстве Чуйского тракта, в конце концов, и о том, за каким лядом его Суходольский строит. Вот вернутся мои разведчики к местам залегания всяких окрестных полезных ископаемых – и о них тоже.

Из нас с Акуловым писарчуки те еще. И хотели бы, да слово к слову не липнет. Василина моя и могла, и даже и хотела бы, да кто же ее отпустит по губернии в одиночку шататься. Да и не станут серьезные люди с девицей разговаривать. Эмансипация к Сибири еще не подкралась. Кузнецова тоже не отправишь. Он мне и тут нужен, как редактор приложения. А вот Ядринцов – сам идеей загорелся. Даже несмотря на то, что ни один из будущих его материалов в приложение без моей цензуры не попадет. Он, похоже, мое предупреждение и вовсе не услышал, так ему возжелалось за казенные деньги на губернию посмотреть.

К слову сказать, мадемуазель Василина Владимировна, с месье Колей Ядринцовым как-то подозрительно быстро спелись. Я пока не разобрался – как именно, но то, что моя пресс-секретарь потихоньку-помаленьку начала менять идеологию талантливого публициста – это уже заметно. Несколько раз доносили, что Николай свет-Михайлович со своим «гуру» спорить стал. Так что, кому рыжая и некрасивая, а кому – свет очей. Честно говоря, я даже рад был бы, если бы у них все сладилось. Просто по-хорошему хотелось счастья этим молодым, умным и талантливым людям.

А Колосова, после недолгих раздумий, я за семьями мастеровых Томского железоделательного завода отправить решил. Офицер? Вот и пусть парой десятков приданных казаков командует. Снабжу его деньгами и бумагами вроде: «Всем военным и гражданским чинам, подателю сего оказывать содействие», и в путь. Наймет гужевой транспорт в туземных селах, дотащит народ до Томи, а там плоты построит и в губернскую столицу сплавится. Заодно и лес на строительство пригодится.

Всех распихал. Все маршруты на карте у себя отметил. Три с осени готовящиеся экспедиции ушли еще в апреле. Четвертая, та что на север, к волшебному Масляному озеру, заканчивала смолить крутые бока парусного кораблика. До села Колпашево они по течению легко сплавятся, а дальше проводника из местных найдут и пешим ходом, к заветному озерцу.

Ребятишки нервничали. Опытные лесовики настоятельно рекомендовали в тайгу весной идти. Пока трава не выросла и все завалы да буераки хорошо видно. Потом, в июне, такой бурьян вымахает, что как в тропических джунглях, придется просеки прорубать. А звериные тропы, о которых в книгах пишут, для людей мало подходят. Одинокому путнику может быть еще и можно ими кое-где воспользоваться, а целому каравану, обремененному поклажей, лучше даже не лезть. И дорога в два раза длиннее станет и все равно прорубаться придется.

Вместе с Волтатисом, с одной из партий, ушел в лес Антон Иванович Штукенберг. Не сиделось ему в городе. Шумный оказался господин и скрупулезный. Они с моим инженером успели уже трижды разругаться в пух и прах, облазали оба берега Томи выше по течению лагерей томского батальона, набрали две телеги каких-то камней. Что-то происходило, что-то делалось, но ни один, ни второй ставить меня в известность не спешили. Начальник Западносибирской железной дороги без меня и проект здания управления заказал и о станции с архитекторами разговаривал, а я ни сном, ни духом. Разве так можно? Неужели непонятно, что я волнуюсь…

Не вынесла душа… гм… начальника. Отправил «скаутов» с приглашениями на совещание в моем кабинете всей этой честной компании. Уж не знаю, где мои воспитанники отыскали этих деятелей, но заявились они, что Волтатис, что Штукенберг, перемазанные глиной с ног до ушей. Архитекторы, Македонский со Зборжегским и помощником Ашемуром, на фоне инженеров выглядели просто настоящими аристократами. Впрочем, мне уже было все равно, кто как выглядит. Это же только первый раз встречают по одежке, потом-то уже по уму!

Александр Иванович Зборжегский, кстати сказать, больше художник, чем архитектор, относительно недавно прибывший в мой край, так сказать, на усиление ставшей необычайно востребованной строительной комиссии. То ли Македонский кому-то в министерстве плешь проел, то ли сановники впечатлились объемами строительства, уже и не разберешь. Факт тот, что новый городской архитектор приехал аж с юга Украины, и сразу оказался втянут в водоворот предсезонной суеты. Всем что-то было от него нужно. Все хотели нечто особенное. Сборник высочайше рекомендованных проектов зданий и сооружений валялся в шкафу невостребованным. А тут еще Штукенберг со своими запросами и «капризами».

И если со штаб-квартирой Управления железной дороги все было относительно просто – инженер попросил «что-нибудь монументальное» и отмахнулся от дальнейших вопросов, то с проектом городского вокзала, по словам моих архитекторов, была самая настоящая беда. Дело в том, что ни один из предложенных набросков не удовлетворил заказчиков.

Вот тут я удивился. Что это еще за господа? Откуда эта толпа вздумавших вдруг примазаться к моему делу образовалась? Почему не знаю?

После сбивчивых объяснений выяснилось, что все одновременно просто и сложно.

Почти всем из первогильдейских городских купцов доводилось бывать в России. Некоторые посещали столицу. Многие осматривали ежегодные выставки в Москве. И уж точно все торговали в Нижнем на ярмарке. Так что паровозами их было уже не напугать, и значение этого вида транспорта они отлично себе представляли. С другой стороны, и я тайны из будущего маршрута сибирской дороги не делал. Большинство торговцев уже прикидывало прибыли от барышей с торговли западносибирским хлебом и водкой в Восточной Сибири или от спекуляции купленными на Урале металлическими и фаянсовыми товарами. А значит, ни о каких препятствиях будущему строительству со стороны Томского муниципалитета не могло быть и речи.

Под управление выделили прежде нежно хранимый участок рядом с театром. Фасад должен был выходить прямо на главную, Соборную площадь. Соответственно и архитектура строения должна была хоть как-нибудь гармонировать с окрестностями. Потому и рисованием чего-то экзотического Зборжегский себя не утруждал.

Вокзал же был жестко привязан к тому месту, где должен был появиться мост через реку. И вот недавно инженеры наконец определились с площадкой. Лучшим был признан вариант – чуточку выше по течению верхней паромной переправы. Примерно в том месте, где казармы Томского батальона выходили к Томи. В середине лета река там так мелела, что образовывались настоящие перекаты. Волтатис уверял, что на мели закладка опор моста не представляет никакой сложности.

Штукенбергу не нравились берега. Крутой и высокий правый пришлось бы частично срыть, а на низком болотистом пойменном левом – наоборот – насыпать серьезную дамбу. Плюс еще старица – Сенная курья – дополнительное препятствие. Тем не менее, Антон Иванович вынужден был признать правоту Юрия Ивановича. Увеличившийся объем земляных работ легко мог быть компенсирован простотой возведения моста.

После переправы дорога должна была свернуть вправо, пройти Магазинным переулком между стенами Женского монастыря и кирпичным заводом Некрасова и только потом выйти к обширному лугу, пока еще покосу Конного завода, выделенному магистратом под станцию. К северо-востоку от станции планировалась ветка к грузовым терминалам с пакгаузами и депо, а на юго-восток уходила основная магистраль.

Все, что касалось технического проекта станции, туземным купцам было по сердцу. А вот с внешним видом собственно вокзала – визитной карточки столицы огромной губернии – возникли вопросы. Как я уже говорил, ни один из эскизов купцов не устроил. Штукенберг, обладающий достаточной властью, чтоб просто ткнуть пальцем в один из вариантов, от выбора уклонялся, заявляя, что, дескать, строения, в которые паровозы не въезжают, его не касаются. А ко мне, занятому разборками между консерваторами и нигилистами, обращаться опасались. Да и всем были отлично известны мои вкусы.

– Первое! – заявил я, едва осознав проблему. – Антон Иванович. Почему вы не предусмотрели продолжение ветки в обход города к Томскому речному порту в Черемошниках? По реке вскорости поплывут сотни пароходных судов! С юга губернии повезут гигантское количество грузов, которое нужно будет, посредством нашей дороги, доставлять к Уралу и на восток. И что? Предлагаете тащить это все на возах через весь город? Юрий Иванович? Ну вы-то куда смотрели? Антон Иванович – человек в наших дебрях новый, мог и не знать. А вы-то?!

– Виноват, ваше превосходительство, – серьезно кивнул Волтатис, впрочем, и не подумав испугаться. Получил человек дополнение к техзаданию на проектирование, ничего более. Штукенберг, приготовившийся уже было защищаться, удивленно приподнял брови, но промолчал.

– А вы, – я посмотрел на архитекторов. – Приготовьте три эскиза… Покрасочнее. Да, как картины их, под стекло. У магистрата поместим и… ящики, что ли, поставим. Пусть горожане за понравившуюся картинку голосуют. Копейки, что ли, или камешки хотя бы кидают в ящик. Я солдат поставлю, чтоб непотребство не карябали и больше одного раза не подходили. Неделю, думаю, будет достаточно на сбор мнений?

– Думаю – да, ваше превосходительство, – хмыкнул Македонский. – Знатное будет развлечение, наблюдать за всем этим…

– М-да… Наблюдать… – задумался я. И все пару минут молча сидели и ждали, пока я обмозгую какую-то важную, как они считали, мысль. А мне в голову пришла вдруг идея, каким образом совместить несовместимое – незамужнюю девицу Василину Владимировну и Ядринцова – в путешествии по губернии. Чего проще – добавить к этой компании супругу Варежки с фотоаппаратом? И десяток казаков, для охраны ценного имущества. И Коля-нигилист под присмотром будет, и отпечатки пригодятся. И негласное исследование жизни губернии можно произвести, если слишком уж не афишировать, что сам Пестянов тоже в той компании прокатится.

Понятия не имел, каким образом можно сейчас напечатать фотографии в газете. Ни в московских, ни в петербургских газетах фотографий не встречал, но ведь как-то же можно! Было бы что печатать. Вот за материалом я мадам Пестянову и намеревался отправить.

Кроме того, фотографии могли послужить отличным агитационным материалом для желающих переселиться из тесной России в обширную Сибирь. Не листовки же для, в большинстве своем, неграмотных крестьян печатать.

– В общем, на том и порешили, – подвел я итог. – И впредь, попрошу своевременно извещать меня о ходе работ, касающихся железной дороги. Я хочу знать обо всех затруднениях и успехах, чтоб иметь возможность реагировать соответствующим образом. А чтоб соблазна не было… Отныне раз в неделю станем такое же вот совещание устраивать. Вам все ясно, господа? Не смею вас больше задерживать…

Ко дню поминовения усопших воинов к берегу реки в районе Торговых рядов подошли пароходы с баржами. И я, вышедший на «набережную» на них взглянуть, осознал древнюю, как мир истину – сапоги должен тачать сапожник! Огромные, с высоченными бортами, толстобрюхие баржи оказались как минимум в четыре, а то и в пять раз больше тех лоханок, которые Адамовский предоставил мне год назад для южной экспедиции.

На каждую из этих громадин легко поместилось по шестьсот человек, что в один миг решило все проблемы. Я даже и лезть в составление расписаний движения пароходов не стал. Уверен был – мои люди будут доставлены в нужное место, а остальное – уже и не интересно.

Тем не менее, у транспортников оказалось другое мнение. И образовалось оно, как ни странно, опять благодаря моей деятельности. Дело в том, что практически сразу после возвращения из столицы, я всерьез занялся своим страховым обществом. Молодой родственник Гинтара был с поста управляющего уволен, а на его место тут же попросился младший брат Федора Ильича Акулова, с которым мы коммерческое приложение к «Ведомостям» издавали. И что самое забавное – когда Федор Ильич привел Якова Ильича ко мне в кабинет знакомиться, я с удивлением узнал в нем того самого купчину, которого я чуть ли не год назад на пожаре Гостиного двора кулаками потчевал.

Так-то я об этом, самом младшем из четырех братьев Акуловых много чего слышал. Да и как же иначе, если личностью Яков Ильич был непоседливой и неспокойной. И с маниакальным стремлением к справедливости. В городском муниципалитете, куда Яков входил на правах советника, именно он был главным бузотером и возмутителем спокойствия.

Жил Яков Ильич в собственной усадьбе на Магистратской улице в Сенной ее части, и занимался этот отменно образованный человек банальной перепродажей мануфактуры. Скупал ткани в больших количествах на Ирбитской и Нижегородских ярмарках и реализовывал уже в Томске в собственных лавках, в которых работало сразу несколько десятков приказчиков. Хвастался принципиальной честностью. Говорили, готов был уволить любого работника, даже если возникало только подозрение в нечистоплотном ведении дел. Может быть, поэтому, при сравнительно больших оборотах особенно великой прибыли не получал. По сведениям Миши Карбышева, капитал младшего Акулова никогда планку в полмиллиона не превышал.

А еще мой будущий управляющий страховым обществом «Томск» ненавидел пожары. Жена у него, молодая да любимая, в пламени погибла. Детей они прижить не успели, а на других женщин купец и смотреть не мог. Однолюб. Такое бывает.

В общем, с Акуловыми мы быстро договорились. Яков только одно условие мне поставил: чтоб с прибыли непременно купить новомодную пожарную машину – локомобиль с насосом и длиннейшими шлангами. Обещал. Я на огонь только в костре смотреть люблю. В аккуратном, тщательно окопанном, укрощенном костре.

Понятия о том, сколько может стоить чудо современной техники, я конечно же не имел. Иначе – быть, может и не обещал бы так искренне. Все-таки пятьдесят шесть тысяч рублей серебром плюс доставка за тридевять земель – это немалая сумма. Но это я так, к слову.

В тот же день, сразу после совместного с обоими братьями Акуловыми обеда, я застраховал свой дом. Днем позже новый управляющий на очередном заседании магистрата донес эту весть до сведения виднейших купцов города. Конечно же, похвастался намерением покупки в Англии пожарного локомобиля и порекомендовал занимающимся транспортировкой товаров торговцам и пароходовладельцам подумать о страховании грузов. Баржи, бывало, садились на мель. Загорались от искр из трубы пароходов. Сами буксиры переворачивались. Ушлые остяки воровали с барж товары на ночных стоянках. На тракте, нет-нет, да появлялись лихие «чаерезы», умудряющиеся срезать крепления тюков с воза прямо на ходу. Купцы несли убытки. Заказанные в Тюмени пароходы оказывалось не на что выкупить.

Вот именно по этому поводу Тецков, Тюфин и еще несколько широко известных в не особенно широких кругах людей набились ко мне на прием. Спросить моего мнения о надежности нового, еще чудного и непонятного дела. А заодно пожаловаться на недостаточность средств. Как бы намекнуть, что пора бы уже оплатить будущую доставку огромной для Сибири толпы народа на Алтай.

Тюфин еще, в присутствии вольных или невольных свидетелей, хотел поинтересоваться – каким именно образом я намерен все погрузо-разгрузочные работы в пределах Томска загнать на причалы в Черемошники. Порт начали активно строить сразу, как только снег сошел, и к будущей навигации обещали большей частью закончить. Вот Николай Наумович и беспокоился о своих инвестициях. Ему на верфях Гуллета достраивали стодвадцатисильный пароход, и к осени за него нужно было рассчитаться с корабелами.

Рассказал о принципах страхования. Невелика наука. Поделился намерением организовать в губернии речную службу, с государственными комиссарами портов и причалов и выплатой речного сбора. Отыскал и продемонстрировал купцам соответствующий закон в Кодексе. Слава Богу, тарифами никто не впечатлился. Сто двадцать пять рублей с большой баржи – не те для купцов деньги, ради которых стоило ссориться с государством. Тем более что средства должны были пойти на саму организацию речной службы. На знаки, бакены, маяки и промеры глубин. На составление лоций и отслеживание «бродячих» отмелей.

Все чинно, благородно было. Сидели, степенно разговаривали. Пока речь не зашла о вокзале. Я даже представить себе не мог, как, оказывается, томичей взволновал процесс выбора общей концепции архитектурного решения станции. Если прямо у меня в кабинете купцы едва друг другу бороды не поотрывали, что же тогда в городе, возле «урн» для голосования творилось?!

Кое-как усмирил стихию. Завел речь о планировке привокзальной площади. Это тоже было важно. Гости станут получать представление о столице губернии именно по первым впечатлениям. На вокзале, по себе знаю, никто слишком-то не задерживается. После нескольких недель пути – тем более. Так что первая встреча с моим городом путешественников ждала на привокзальной площади.

Следовало подумать, какие именно здания имеют право на существование в непосредственной близости от станции, а какие ни в коем случае. Может быть, все эти строения построить городу в едином дизайне и сдавать арендаторам, как лавки в Гостином дворе? Или наоборот, дозволить самовыражение, а ограничить только высоту и взаимное расположение? Подкинул, в общем, купцам новую забаву. Предупредил, конечно, что застройку будущей площади можно будет начинать только после окончания возведения собственно самого вокзала со всеми его техническими службами. Во-первых, со стройматериалами и мастерами-строителями была настоящая проблема, а во-вторых, мало ли чего! Вдруг мои инженеры решат что-нибудь переставить-передвинуть или даже, не дай Бог, развернуть «к лесу задом, ко мне передом». Я вот Зборжегскому о залах ожидания, кассовом зале, комнатах матери и ребенка заикнулся, так такие глаза увидел, сова бы позавидовала. Он еще раз переспросил и умчался творить планировки. Так что итог совершенно непредсказуем.

Купчин я уже выпроваживать стал, когда прозвучал совершенно неожиданный вопрос. Что, дескать, с теми деньгами станем делать, которыми люди, горожане, за понравившийся проект голосуют?

В ответ на мое недоумение выяснились удивительные подробности первого в губернии всенародного голосования. Оказалось, что мои «копейки или камешки» легким движением руки ленивого переписчика в опубликованном решении губернской строительной комиссии превратились просто в «копейки». Догадливый народ тут же сам додумал, что одна копейка – один голос, и сарафанное радио в полдня разнесло весть по всему городу. К зданию магистрата потянулись первые любопытные – смотреть картины. Сразу бросать в дырки свои кровные никто и не собирался. Неделя – это много. Легко можно успеть обсудить варианты с родней и друзьями, посмотреть на других, подсчитать мелочь в кармане и себя показать. Солдаты, охранявшие «избирательный участок», грозились по второму разу никого к ящикам не пущать, но о сумме максимального взноса сами не имели никакого понятия. Сказано же – копейка, а хочешь двугривенный или даже рубь кинуть – кто слово посмеет против сказать!

Уже на третий день голосования с самого утра возле урн появился магистрацкий писарь с толстенной амбарной книгой и карандашами. Потому что городским головой было принято решение – записывать всех виднейших людей Томска, проголосовавших за один из вариантов суммой более трех рублей. Имена таких господ, в случае победы полюбившейся им картины, планировалось вырезать на мраморной плите, которую установить в главном зале будущего вокзала. Лотерея, однако! Но и это еще не все! Тецков уже договорился со Зборжегским, что город, после окончания выборов стиля архитектуры, выкупит у автора эту картину. Она будет продана с аукциона, а вырученные деньги пойдут на покупку и установку на вокзале огромных часов. Теперь вот купцы интересовались, на что я намерен был потратить собранное в урнах богатство.

– Деньги эти горожан, – словно так и задумывалось, стараясь не обращать внимания на хохот Герочки, вальяжно заявил я. – Значит, и подсчет вести, и распоряжаться ими потом должен Магистрат. Я, признаюсь, думал памятник на привокзальной площади поставить государю нашему Александру. Но часы – это тоже хорошо.

Торговые люди возмутились. Как это можно сравнивать царя с механизмом каким-то? Решили – одно другому не мешает. Чай не Голопупово какое-нито. Не хватит на памятник средств из ящиков, найдется кому добавить! Часы и из кассы города можно купить…

Первое мая выпало на субботу. Но навигация так и не началась. Баржи с пароходами остались у импровизированных причалов, а переселенцы на берегу. Потому что в день накануне малой Пасхи – воскресенья – у православных дела начинать было не принято. А в само воскресенье – тем более.

Это была, так сказать, официальная причина. Неофициальная же заключалась в том, что люди – команды кораблей и часть путешественников – попросту отказались покидать Томск до подсчета голосов. Все, кто бросил в темную дыру хоть грошик, жаждали знать… как я подозревал, даже не какой именно из трех, в общем-то неплохих, вариантов победит, а сколько будет денег в урнах!

И вот в воскресенье, второго мая, в полдень, при огромном стечении народа, Тецков с высокого крыльца Магистрата объявил об окончании «сбора мнений». Все! Голосование закончено, казаки под присмотром писарей собираются снимать опечатанные сургучом урны, и тут примчался местный Гаврош – малолетний сын мастерового или какого работяги.

– Ой, дяденька, дяденька, не снимайте, я еще две копеечки хотел бросить! Всю неделю за их варежки шил! – прокричал оголец, протискиваясь ужом через толпу.

– Не велено! – рявкнул казак из караула. – Кончилось это, голосистование, во!

– Да как же так, дядечка, ну пожалуйста, я ж цельную неделю трудилси, чтобы, значит вот, – он разжал кулак.

На раскрытой ладошке мальчика сиротливо лежали две потертые копеечные монеты, а в глазах застыли слезы обиды.

– Говорят тебе – не велено, шальной, – сбавил тон казак. – Господин городской голова сказали что все, шабаш.

– Да ладно, беды не будет, если кинет, – добродушно усмехнулся в усы бывший тут же Безсонов. – Чай не лишние будут, на доброе-то дело да от всего сердца – как тут не взять-то? Кидай, малой. Какой картин тебе больше нравится – под тот в баул и кидай.

Мальчишка радостно кивнул, быстро, пока взрослые не передумали, подскочил к урне, бросил туда монеты, да и был таков.

Уже через день-другой никто бы об этом случае и не вспомнил, если бы именно этот проект, как спустя час выяснилось при подсчете голосов, не победил в конкурсе, да еще и с минимальным отрывом в один голос. То есть – в одну копейку! Все члены Магистрата трижды пересчитали. Даже Тецков лично поучаствовал. И тут же, убедившись в достоверности, огласил результаты. И самое забавное – несмотря на то, что две трети голосовавших как бы должны были считаться проигравшими, угрюмых лиц я в толпе вообще не видел.

Ну, купцы – понятно. Они и не скрывали, что клали поровну в каждый из ящиков. А вот чему радовались остальные, я так понять и не смог. Может, самому факту, что у них кои-то веки спросили мнение, а может тому, что приняли участие в облагораживании родного города. Эх, мне бы такой пиар во время последних выборов в том моем прошлом-будущем…

Мальчик же, по моему приказу, был найден, доставлен ко мне в кабинет вместе с отчаянно трусившим родителем, обласкан, награжден сладостями с объяснением того, что именно его, Сеньки Тыркова, две копейки решили судьбу томского вокзала.

Родителю был подарен за хорошее воспитание сына серебряный рубль, а сам Сенька, моим личным распоряжением, зачислен в гимназию с полным казенным содержанием. Историю, правильным образом ее подав, Василина с Колей Ядринцовым напечатали в газете, и видел я перепечатки даже в солидных столичных изданиях – как курьез, разумеется.

А к зданию, под которое только через год начали рыть котлован, намертво приклеилось название «Двухкопеешный вокзал». Окрестности – практически новый, привокзальный район – стали просто «Копейкой». Такая вот замысловатая людская молва…

Третьего мая, в понедельник, пароходы двинулись в путь, и в моем Томске сразу стало как-то пустовато.

9. Люди и камни

С холодными дождями и резким, порывистым северо-западным ветром отцвела черемуха. Маленькие белые лепестки, последним напоминанием о снеге, усыпали холодную еще землю. Потом сразу стало теплее.

Уехали Цыбульские. Захар постепенно переводил управление своими многочисленными приисками и разведочными партиями в Томск, но все равно – летом жить предпочитал в огромной усадьбе рядом с инородческим селением Чебаки в окрестностях Минусинска.

Явился – не запылился долгожданный Евграф Кухтерин. Аж на трех собственных подводах, да еще пяток других мужичков с ним. Только в Россию ехать отговорился. Дозволения попросил наняться на перевозку грузов для строительства Судженки. Мог и не спрашивать, но все равно зашел. Говорит – обещал, а слово его крепко. О том, мол, вся губерния ведает. Врал, подлец. Однозначно! Перед мужичками выеживался. Шутка ли! С самим главным губернским начальником дружбу водит! Потому и подводы свои смотреть на крыльцо зазвал, шут гороховый.

Я Кухтерина отпустил. Приказчики, которых старый каинский судья нанял, по два рубля в день на человека с лошадью платят. Решил, пусть заработает. Мужик, бывший мой извозчик, справный. Деньгами, которые от меня получил, с толком распорядиться сумел. Тем более что все равно к массовому переселению крестьян еще ничего толком не готово. Ни царского разрешения до сих пор не появилось, ни магазины продуктами не наполнили. Прошлый год в половине Западной Сибири урожая не было. Что в губернии собрали – все распродано с большой выгодой. Весной вон даже в Томске цена до семидесяти копеек за пуд дошла, против пятидесяти пяти осенью. Я о грядущей напасти – караванах с датчанами – как о нашествии Мамая уже думать начал. Не до русских крестьян…

Ирония судьбы это или История вообще – большая недотрога, только привезенные из Курской губернии работники назвали свою деревеньку возле будущих угольных копей так же, как и в известной мне истории – Судженка. А Анжера – это речка в тех краях такая есть. На ее берегу я каторжный острожец хочу построить. Только рабочих рук не хватает. Мало что-то душегубов из России стали слать, работать некому…

В общем, подозреваю, будет и у меня городок Анжеро-Судженск. Понятно, не сейчас. Приказчики Нестеровского уже товар требуют – множество желающих нашлось. Уголь еще выламывать не начали, а цену уже в четыре копейки за пуд определили. Только до города в той тайге, как до Китая на корточках. Дорогу и то нормальную прорубить пока не сумели. Волтатис застращал, приказал просеку по будущему пути железной дороги делать, а не от Иркутского тракта. А это на двадцать верст дальше. Петр Данилович и жаловаться приходил – он со службы вовсе уволился, переехал к сыну в Томск и всерьез занялся нашим с ним проектом. Только я инженера поддержал. Немного дольше, чуточку труднее, зато переделывать не придется. У нас в стране все самое долгоживущее – когда-то было придумано как временное.

Только разобрался с угольным вопросом, только засел с Менделеевым за проекты контрактов и планы исследований прибывших в Томск ученых, отвлек Чайковский. Собрался место под заводы искать, казаков и проводников просил. По мне, так лучше бы в городе сидел, проектами занимался и чертежами. Три десятка бошковитых мастеровых обучал. Так нет. Не выдержал старый генерал. От хорошего месторасположения тоже многое зависит, отпустил.

Я его прекрасно понимал. Тоже хотелось куда-нибудь рвануть, «политику партии» объяснять и единомышленников отыскивать. Только знал – мое место здесь, в Томске. В самой середине «паутины» дел.

Потом пришел опасный груз. До Колывани доползли подводы с динамитом, и уже оттуда порадовали меня телеграммой. Кое-как нашел парусный кораблик, чтоб доставить этот кошмар на Алтай. Чуть сам не сорвался в приобское село – там как раз Васька Гилев у другана гостил, и снова не судьба. Из столицы приехали Сидоров и оба Асташева.

В трудах и заботах, в беготне и бесконечных совещаниях по поводу открытия «Томского промышленного банка» – ТПБ – как-то незаметно промелькнули мимо вести, что гражданская война в Америке кончилась. Потом, что убит президент Линкольн. Мне и прежде, в иной жизни, никакого дела до их президентов не было, а тут и подавно. Но – это мне. А вот наша так называемая интеллигенция отчего-то безмерно возбудилась. Эмоции даже выплеснулись на улицы в виде импровизированных митингов.

Я вчитывался в тексты – записи произнесенных на перекрестках речей – и понять не мог. Ну, убили, ну победил Север! Ну, декларировали отмену рабства. Нам-то что? У нас негров даже в клетках, вроде тех, в которых африканцы сидят в Берлинском зоопарке, не видели. Для большинства сибиряков слон и негр – это что-то из разряда бабкиных сказок или баек перехожего странника, развлекающего хозяев за еду. Освободили там кого-то, не освободили, признали негров за людей, не признали, убили господина Линкольна или сам Богу душу отдал – все едино. Тем более что уж я-то точно знал, что эта их хваленая отмена прямого рабовладения никакого отношения к настоящему равенству рас в США не имеет. И сто лет спустя, в шестидесятых годах двадцатого века по южным штатам преспокойно ездили автобусы, в которых негры не имели права входить через переднюю дверь или занимать места в передней части салона. Я уж не говорю про раздельные – составленные из одних черных или одних белых – подразделения во время Великой войны. Это мне еще отец-фронтовик рассказывал…

Но я-то честно читал. Вдруг там призывы к чему-нибудь?! Не нашел, и слава Господу. Но, от греха подальше, уличные сборища эти запретил. Нечего честных обывателей черно… гм… негритянской свободой смущать.

Зато со Стоцким, можно сказать, подружился. Хороший человек оказался. Простой, но не бесхитростный. Умный. Мог, где надо, и отступить или в обход пойти, но к цели все равно добраться. Фелициану Игнатьевичу еще бы образования добавить – лучшего вице-губернатора я бы себе и желать не смел. Но и на посту полицмейстера друга иметь – большое дело.

Он ко мне пришел ситуацию с этими борцами с расовой сегрегацией обсудить, а я его чай пить пригласил. Слово за слово, и до ужина досидели. А там и по паре бокалов коньяку в ход пошли. Не ради того, чтоб напиться допьяна, а для живости языка. Он о своей попытке облаву в польском клубе со смехом рассказывал и о том, как в Кузнецке с казнокрадами боролся. Я – о своих планах по преобразованию жизни в губернии и о поездке в Санкт-Петербург. Спорили, смеялись, руками махали и кидались что-то чертить на листах бумаги. Стоцкий моего Германа чуть ли не вдвое старше, а к концу вечера говорили, как стародавние знакомые. Приятно было, едрешкин корень. Приятно и здорово. Чувствовал же, что человек меня понимает и поддерживает. А спорить кидается не для того, чтоб свое Я выпятить, а для дела. Как лучше хочет.

Потом еще несколько раз с ним заседали. Однажды еще прокурора Гусева с собой позвали. Это когда нужно было прояснить юридический аспект переселенческой политики. Герочка, конечно, и сам в законах дай Бог каждому разбирался. В Императорском училище правоведения учат на совесть. Но нам с Фелицианом Игнатьевичем в Гусеве скорее единомышленник виделся, чем источник информации.

Только прокурор не один пришел, барона Фелькерзама с собой притащил.

С бароном, кстати говоря, нехорошо вышло. Я, честно говоря, думал – он уже давным-давно, если и не в своем разлюбезном Париже, то в Санкт-Петербурге-то уж точно, по салонам променад устраивает. А оказалось, его прямо с тракта обратно ко мне в Томск завернули. Прямой приказ вице-канцлера, князя Горчакова: всемерно содействовать в устройстве переселения датских беженцев на земли сибирских губерний! Плохо себе представляю, как у консула это могло бы получиться, если бы, скажем, в кресле томского губернского начальника сидел не я, а какой-нибудь слабо заинтересованный в лишних хлопотах господин.

Так что Федор Егорьевич радоваться должен был, а он, едва порог кабинета пересек, принялся меня упрекать, что его в столицу не пускают. И вот ведь, что особенно отвратительно! Эти дипломаты – такие сволочи! Нет, чтоб выматериться по-русски, от души, напряжение снять, граммов сто чего-нибудь крепкого за здоровье «мудрых министров» хлопнуть и начать затылок чесать, как нам вместе из этой ситуации выходить! Куда там! Он такой словесный лабиринт выстроил, что я понимать-то понимал, как меня совершенно цензурными словами с навозом и глиной перемешивают, но даже придраться не к чему! В общем, я барона за дверь выставил и громогласно конвою приказал, этого господина больше и на порог не пускать.

Он, надо отдать фон Фелькерзаму должное, следующим же днем целое письмо с извинениями прислал, но лично явиться не посмел. А ну как мои казачки, и правда, действительного статского советника с крыльца спустят? Вот где позор-то!

Но как в той хорошей песне поется: «Мы их в дверь – они в окно». Хитрый дипломат, хоть его никто и не приглашал, явился в обществе прокурора. Дескать, посчитал, что его присутствие на обсуждении вопросов, связанных с переселением, вполне уместно.

А я не стал спорить. И ссориться не хотелось. Легко мог его понять. Вспомнить, как же плохо мне было в его ненаглядных столицах, как хотелось домой, в Сибирь. Как бесила каждая проволочка. В памяти еще не поблекло то, как здорово этот барон мне в Барнауле помог, и была надежда, что он осознавал простую связь между скорейшей организацией массового переселения датчан и датой его возвращения в «цивилизацию».

С юридической же точки зрения сложности были и у иностранных граждан, и у наших крестьян. С одной стороны, как я уже, наверное, не раз говорил, указ Министерства государственных имуществ от 20 апреля 1843 года «Об организации переселения в связи с освоением Сибири» так никто и не отменял. С другой – в новом, напечатанном и разосланном еще в прошлом, 1864 году, но вступившем в силу с 1865 года, Кодексе Законов и Уложений Российской Империи, прямо значилось, что крестьянин не имеет права без получения разрешения земского старосты и полицейского начальника оставить свой надел и двинуть за счастьем за Урал. Такие, самовольные путешественники приравнивались к бродягам и могли, в случае, если станут упрямиться, однажды оказаться и на каторге.

Поэтому царский Манифест о дозволении вольного переселения на Урал, в Западную Сибирь и на Алтай, очень ждали не только мы с графом Строгановым, но и, как ни странно, горные начальники. По сведениям жандармов, на Кабинетских землях скопились уже более десяти тысяч человек, пришедших из России. Их и выслать не было никакой возможности, и на землю поселить – права не имели. Пока же все эти люди бродили по деревням, попрошайничали, пробовали батрачить, а иногда наверняка и приворовывали. Некоторые, те, что посмекалистее, самовольно распахивали куски целины в глухих местах, отстраивались, да и жили себе, не задумываясь о налогах и рекрутской повинности.

И, думается мне, таких поселений по моей губернии и горному округу много больше, чем представляется чиновникам. По-хорошему бы – отправить казачков с опытными следопытами, учинить дознание, да и сыскать этих самостийных новых сибиряков. Ну не может же такого быть, чтоб люди, целыми деревнями, сидели в глухой тайге, и не выходили хотя бы в церковь. Значит, и найти их можно. Только зачем? Чтоб, согласно букве закона, выпроводить их обратно на запад? Или чтоб помочь им хоть как-то? Так в моем положении, когда каждый человек на счету, выгонять – глупо, а помогать – опасно. Это я людей, сумевших прошагать четыре тысячи верст, преодолеть все преграды и препоны, не попасться полиции, найти подходящее место и сумевших обустроиться, настоящими героями считаю. А другому – они просто повод выслужиться или на мою репутацию тень бросить.

В этом отношении с расселением было проще. Император уже подписал нужные бумаги. Существовал закон о гражданстве, и барон фон Фелькерзам намерен был проследить за его неукоснительным исполнением. Так что тут мы никаких преград не видели.

Однако же существовал один неясный аспект. Это, большей частью, касалось тех из датских переселенцев, кто намерен был заняться крестьянским трудом. Дело в том, что они, как пребывающие в Империи, так сказать, на пятилетнем испытательном сроке, а де-факто оставаясь гражданами другого государства, на землеотвод могли не рассчитывать. Закон позволял им купить сколь угодно большой участок, но у меня были огромные сомнения, что беженцы были способны это сделать. Иначе зачем бы им понадобилось тащиться через полземли в дикие местности в чужой стране?

Для нормального, хоть сколько-нибудь близкого к реальности, планирования срочно требовалась информация о числе переселенцев, их профессиональных навыках, потребностях и намерениях. Зная все это, можно было бы телеграфировать принцу. В конце концов, кто как не он, даже больше меня, заинтересован в нормальном расселении беженцев?

А для моих планов совсем не лишним были бы достоверные сведения о свободных подходящих для земледелия и животноводства участках в губернии. Справки, присланные по моему приказу окружными начальниками, выглядели, по меньшей мере, излишне оптимистичными. В закоулках памяти что-то этакое было о гуманитарной катастрофе, которой в итоге стала столыпинская программа переселения. То ли дед, то ли прадед рассказывали, как несколько «рассейских» семей землемеры пытались уместить на один и тот же надел из-за банальных приписок сибирских чинуш. Когда в столицу отправлялись бравурные рапорты о свободных участках, которые на поверку оказывались оврагами, болотами или черной непроходимой тайгой. Просто никому в голову не пришло проверить те симпатичные желтенькие квадратики на карте, где должны были жить люди.

Вот такого «заселения» пустошей мне и даром не надо. Понятно, что «лишних» крестьян спокойно примут фабрики и заводы. Не зря же я столько сил тратил на их появление и развитие. Но ведь кроме людей, ставших сибирским пролетариатом, найдется немало и тех, кто попросту разочаруется и решит вернуться в Россию. Некоторые даже и доберутся до родных мест, с известиями о том, что в Сибири еще хуже. И такой, черный, пиар мгновенно расползется по местечкам, сводя на нет все мои усилия.

В общем, нужно было посылать надежных людей осматривать участки, организовывать и обустраивать провиантские магазины, закупать у киргизов лошадей и телеги у старожилов. Оставалось, правда, неясным – кто за это все должен платить? По самым скромным расчетам, на доставку и питание каждого будущего сибиряка нужно было истратить не менее десяти рублей. Или двести тысяч – на всю орду.

После долгих споров решили условно принять, что не менее половины датчан станут крестьянами, две пятых – рабочими или ремесленниками, а остальные окажутся торговцами или какими-то специалистами. Очень хотелось, чтоб нашлись среди них врачи, инженеры и геологи.

Десять тысяч человек – это всего около пяти тысяч семей. Или семьдесят пять тысяч десятин земли. При средней цене на пригодную для возделывания землю в рубль двадцать за десятину для полного обеспечения беженцев участками нужно было всего-навсего девяносто тысяч рублей. Не так много, по большому счету. Но и немало. Ведь, по добру, рублей по двадцать нужно было бы раздать каждой семье на обустройство. Тем, кто станет пахать, сеять и скотину разводить – на семена и инвентарь. Остальным – на пропитание, пока не найдут подходящую работу. Итого еще тысяч сто.

Серебро, за которое Ольденбургский согласился отказаться от прав на титул, пока еще оставалось в берлинских банках. А датчане уже выгружались с кораблей в Санкт-Петербурге. И где взять полмиллиона, я представления не имел.

К ночи, спустя три полштофа коньяку, мы в полном составе, вчетвером, лежали животами на столешнице застеленной здоровенной картой Российской Империи. Тыкали пальцами в населенные пункты, чертили карандашами, вымеряли ниткой расстояния. И чем более тщательно мы пытались планировать, тем больше возникало вопросов.

На самом деле, я особенных затруднений не видел. Имея на руках пачку долговых обязательств принца или гарантийных писем Государственного банка, проблемы могли быть решены. Та часть маршрута, что должна была пройти по моей губернии, представлялась вообще самой простой. В Тюмени легко найдется необходимое количество барж и паузков, чтоб самосплавом спуститься до слияния Иртыша с Обью, а уже оттуда пароходы, сменяя друг друга, доставят ценный груз к Томску. По слухам, тобольский губернатор Александр Иванович Деспот-Зенович – достаточно разумный человек, чтоб не мешать обустройству двух продовольственных складов на своей территории – собственно в самой Тюмени и в устье Иртыша.

От Нижнего Новгорода – самой восточной точки, куда пока добралась железная дорога, до Перми тоже препятствий быть не должно. Пароходное сообщение на Волге и ее притоке – Каме развито гораздо лучше, чем в Сибири. Достаточно пробивного и слегка нахального чиновника с деньгами, парой помощников и каким-нибудь страшным «вездеходом» – бумагой из ЕИВ канцелярии, чтоб решить все проблемы.

А вот дальше, через сам Камень, Сибирским трактом до Тюмени – это самый сложный участок пути. Четыре тысячи подвод с лошадьми. Тонны фуража и продовольствия. Охрана, в конце концов. Наивных и не понимающих языка европейцев ухватистые притрактовые жители облапошат и еще добавки попросят.

– Господи Всеблагой! – взмолился, наконец, Гусев. – Не дай пропасть. Сделай так, чтоб эти несчастные поехали сюда не все враз.

– Ежели, этих голштинцев хоть полстолько будет, мы их по экспедиции о ссыльных, по этапу легко проведем, – перекрестившись, согласился Стоцкий. – А его высочество опосля расходы правлению возместит.

– Что ж ты, Фелициан Игнатьевич, их по кандальным избам на ночлег станешь устраивать, да по острогам пересыльным? – удивился я. – А они, Европами избалованные, выть не начнут?

– Право, Герман Густавович, вы плохо представляете себе их образ жизни, – больше привыкший к французскому, барон на родном языке говорил с небольшими паузами. Словно слова вспоминал. – В тех краях и мещане-то с хлеба на селедку перебиваются, а о черносошных и говорить не приходится. Нашим же арестантам на этапе, ежели мне не изменяет память, и мясо кушать полагается.

– По полфунту в неделю, – буркнул полицмейстер. Ему лощеный дипломат сразу не понравился.

– Однако, – недоверчиво качнул я головой. – К чему же такая забота о злодеях?

Я планировал устроить, по меньшей мере, два каторжных острога – для добычи угля и железной руды, и хотелось бы представлять, насколько это дешевле наемных рабочих. А то вдруг окажется, что содержание воров и убийц выйдет мне не по карману.

– Чтоб дошли, – хмыкнул прокурор. – И не портили отчетности. А вот если среди голштинцев дворяне будут? С ними как? Не в черные же их избы…

Стоцкий хихикнул, видимо представив господ в грязных и просто устроенных помещениях почтовых станций.

– Думаю, датчане благородного сословия в Сибирь стремиться не станут, – твердо сказал я, не разделив сарказма моего полицмейстера. – Им и в столице занятие найдется.

– Господа, – воскликнул фон Фелькерзам, как-то подозрительно блеснув глазами. – А ведь это действительно решает дело! Надобно только бумаги выправить и с казначейской частью достигнуть взаимопонимания.

А! Бумаги, как я уже догадался, выправляются исключительно в столице. И кого же лучше всего туда делегировать, если не самого барона?!

– Пожалуй, – кивнул я. – Мне право неловко вас просить, дорогой Федор Егорьевич. Но кто, как не вы лучше других к этому предназначены! Я снабжу вас письмами к его высочеству, Петру Георгиевичу. А подорожную вот хотя бы и наш полицмейстер выпишет. Отправляетесь немедля…

Дипломат искусно владел своим лицом, но для меня, прожившего полторы жизни, прочитать его радость труда не составило. А я и рад был сплавить этого неудобного господина куда-нибудь подальше. Черт его знает, какие инструкции на самом деле он получил из МИДа. Может, шпионить тут за мной приставлен…

– Я весьма наслышан о вашем плебисците, Герман Густавович, – протараторил на французском барон, уже почти в дверях. – Думается мне, некоторые из ваших подчиненных уже поспешили сообщить о нем… куда-то. Вы отважный человек, господин Лерхе. И обладаете завидными связями в столице и при дворе. Однако же эти заигрывания с чернью наверняка не по нраву придутся… кому-то.

Действительный статский советник кивнул мне, как равный равному, на прощанье и скрылся в ночи. Оставив меня мучиться догадками, о каких именно опасных господах он меня пытался предупредить.

Впрочем, коньяк и усталость вместо закуски отложили все вопросы до утра. А потом нужно было делать внушение губернским и окружным землемерам – заставлять их отрывать седалища от удобных мягких кресел в присутствии и отправлять в поля, на рекогносцировку.

Потом примчался возбужденный Чайковский. Требовал немедленно организовать кирпичный завод в двух верстах к северо-западу от Судженки. Какой-то черт унес моего бравого генерала с тракта к будущим угольным копям, где он и обнаружил, по его словам, замечательные, просто восхитительные огнеупорные глины. Идеальные для устройства доменных печей.

Будто бы я сам не знал, что эти чертовы глины там есть. Только я-то, в отличие от излишне расторопного металлурга, планировал начать их разработку уже после того, как туда будет проложена дорога. А как, спрашивается, вывозить готовую продукцию? В объезд, через Троицкое? Напрямик, по сопкам и буеракам?

Собрали совещание. Как бы мне этого ни хотелось делать, пригласили губернского ревизора по размещению Экспедиции о ссыльных, губернского секретаря Прокопия Петровича Лыткина. Этот пожилой чиновник входил в клику первейших по присутствию ретроградов, был, как говорится, правой рукой Председателя Казенной палаты, Гилярова. Так что, едва появившись на пороге кабинета, он сразу же принялся испытывать мои нервы на прочность.

Я понимаю, что и сам не идеальный. Что бывают у меня приступы ярости и трудно мотивированной агрессии, но так же нельзя! Сидит, едрешкин корень, этакий божий одуванчик в засаленном мундирчике и тряпичных нарукавниках, смотрит на меня блеклыми, бывшими когда-то давным-давно голубыми, глазками и на любое мое предложение вещает: «Никак невозможно, ваше превосходительство». И номера инструкций, гад, по памяти цитирует. А быть может, и изобретает на ходу – поди теперь проверь!

Илья Петрович мой в пять минут весь энтузиазм растерял. Вроде жизнь уже прожил, много всевозможных чиновников встречал и сам немалые посты занимал, а методов борьбы с такими вот крючкотворами не ведал.

– Там, любезный мой губернский секретарь, – махнул я на железный ящик, служивший мне сейфом для особо важных бумаг, – лежит распоряжение его превосходительства, министра внутренних дел, господина Валуева касаемо устройства в Томской губернии каторжных работ. Потрудитесь составить ответ в министерство, и инструкции ваши приведите, в том, что мы никак не можем исполнить прямой приказ. И в составителях документа себя указать не постесняйтесь. Петр Александрович наверняка пожелает узнать имя этакого-то знатока… Вам ведь год до пенсионной выслуги остался? Думаю, с помощью телеграфных депеш мы вашу судьбу решим гораздо быстрее.

– Оуу! – словно от спазма боли взвыл любитель циркуляров. – Так вот оно как оказывается. Но я же… Но мне же никто…

– А вы, собственно, кто таков, господин губернский секретарь, чтоб о каждой бумаге из столицы вас в известность ставить? – рыкнул я, приподнимаясь на локтях.

– Помилуйте, ваше превосходительство, – обслюнявил выцветшие губы чиновник. – Не соблаговолите ли вы…

– Не соблаговолите ли вы! – крикнул я и указал пальцем на дверь. – Отправляться составлять послание министру. И пригласить сюда господина коллежского секретаря Никифорова. Марш-марш!

Ревизор дрожащими руками собрал со стола какие-то принесенные с собой листы, коротко поклонился и просеменил к выходу. И взглянул он на меня напоследок совсем-совсем не добро.

– Экак вы с ними, Герман Густавович, – фыркнул в усы Чайковский. – Строго.

– А иначе никак, Илья Петрович. Чуть послабление дашь, так они же на шею сядут и ноги свесят. Только так и надо с ними…

– Свесят… – отсмеявшись, повторил за мной генерал. – Только ведь он, этот Лыткин, в чем-то несомненно прав. Наш с вами будущий железоделательный завод – это ведь частное дело, а требуете вы от государева человека… Не станут ли укорять вас потом, Герман Густавович, будто вы для своих, так сказать, нужд…

– Да, – вынужден был согласиться я. – Бывает такое у меня. Свое с казенным путаю. Знаю ведь, всем сердцем верю, что и завод наш и дорога чугунная во благо всей страны будут. Не к прибылям стремлюсь, к процветанию этой чудесной страны. Так почему же губернское правление в стороне стоять должно? Почему бы и им к пользе дела не послужить. Тем более что мне доносили – Нерчинские каторжные тюрьмы ни принять всех душегубов не могут, ни работой, достойной их прегрешений снабдить. От того и считаю себя в праве совместить, так сказать, три вещи в одном деле.

– Да-да, вы несомненно правы, господин губернатор, – согласился Чайковский. – Только кому как не вам ведомо, что они… такие вот Лыткины, совершенно иным божкам молитвы шепчут. Циркуляры, инструкции и положения – вот что для них свято. И это ежели ассигнации хруст не грянет. Тогда только нужные параграфы и находятся.

– Ну с этим Лыткиным мы и так, в порядке документооборота, справимся, – хмыкнул я. – А господин Никифоров – тоже ревизор, только по обустройству этапных маршрутов. Надеюсь, он окажется более понимающим человеком.

Оказался. Как только осознал, что именно от него требовалось – так глазки масляно заблестели, так щечки порозовели – я даже испугался – удар человека на радостях долбанет. Так и представил крест над невысоким холмиком земли – «Ананий Ананьевич Никифоров, преставился от счастья».

Ну да Бог миловал. К тому же, как выяснилось, это был еще не предел.

– И что же, ваше превосходительство, верно и Управление каторжными работами придется обустраивать?

А ведь – верно! Ближайшая управа в Иркутске, а это уже Восточносибирское генерал-губернаторство. Значит, нужно будет и у себя что-то этакое создавать. Людей и так не хватает. Даже в губернском гражданском правлении штат едва ли на три четверти укомплектован. В экспедициях по госмонополиям – соляной и питейной – там лучше. Все-таки место хлебное, прикормленное. Даже писари и журналисты на мзду усадьбами обзаводиться умудряются. А вот тех же мировых посредников – господ, призванных урегулировать споры между собственниками на землю и освобожденными Манифестом крестьянами, – едва ли половина от нужного количества. Во врачебной управе вообще сплошные вакансии.

Смешно было слушать стоны какого-то чинуши в столице, жаловавшегося на то, что отпрыскам хороших, но разоренных реформой фамилий места в министерстве не сыскать. Дескать, столько блестяще образованных, жаждущих послужить государю-императору молодых людей приходят места искать, а вакансий и нетути. Четырнадцатым же классом их принять по закону нельзя. Еще при Николае указ вышел – все дворяне с классическим образованием на чин не ниже девятого имеют право претендовать. И, что самое отвратительное, ведь не от хорошей жизни идут. Попервой, конечно, в Императорскую армию пытаются пристроиться. Да куда там. Его высокопревосходительство, господин Милютин государя убедил и войска чистке подвергнуть. Да и, как ни парадоксально, при всей престижности военной карьеры, жалованье младшим офицерам такое назначено, что смех один. Даже ниже, чем младшим чиновникам.

Помню еще, как этот чинуша глаза на меня выпучил, когда я порекомендовал ему этих соискателей государственной службы ко мне в Сибирь присылать. У меня-то мест свободных полно. Причем именно что девятого класса.

– Помилосердствуйте, ваше превосходительство, – услышал в ответ. – За что же их в Сибирь-то? Они же только из юношества в мужи вышли. Еще и сделать ничего не успели, а вы их сразу этак-то!

Но новую структуру при губернском правлении действительно нужно было создавать. Работы в краю полно. Рук не хватает. А на востоке каторжники всякой ерундой занимаются. Деревьев любой сибирский крестьянин в разы больше срубит, чем эти бывшие студентики со взором горящим и ветром в голове. Особенно, если бревна этому самому крестьянину потом достанутся.

Так что пусть лучше у меня в губернии кайлом помашут. Оно и для здоровья полезнее. Для здоровья прочих жителей Империи, конечно.

Позвал Мишу и надиктовал распоряжение о назначении Анания Ананьевича исправляющим должность начальника Управления каторжными работами по Томской губернии. С приказом немедленно заняться формированием штата помощников. Должность не по чину, конечно, но будет себя хорошо вести – повышу. Вплоть до девятого класса имею право. Даже без согласования с генерал-губернатором или министерством.

Чайковский успел пока придремать. Все-таки укатали «сивку» крутые горки. Я был больше чем уверен – генерал и домой не стал заезжать, сразу ко мне кинулся со своей радостной вестью. А по тайге да бездорожью верхом лазать и для молодых нелегко. Что уж о семидесятилетнем генерале!

Зато, пока Илья Петрович отдыхал, мы с Никифоровым быстренько обо всем договорились. Уже через неделю рота Томского губернского батальона отправится конвоировать сотню первых душегубов из пересылки к месту строительства нового острога неподалеку от Судженки. Стоцкий за зиму в тюрьме образцовый порядок успел навести. На каждого каторжника карточка, с указанием примет, приговора и профессиональных навыков. Вот и нужно было выбрать тех злодеев, что с руками, из нужного места растущими. Солдаты пока в палатках поживут, а каторжники в землянках. Но чтоб к осени были готовы бараки на пятьсот принудительных шахтеров и сотню рабочих будущего кирпичного заводика. С забором вокруг, естественно. Ну и казармы для роты конвоя и охраны. Хорошо бы еще конюшни и усадьбу для дежурной смены в два десятка казаков. Вдруг какой-нибудь чудак найдется, решивший, будто бы сумеет пройти тайгу без оружия и припасов. Оно, конечно, медведей тоже подкармливать нужно, но не шахтерами же.

С этим и черные золотоискатели отменно справляются. Те, что участки не столбят и золотой песок государству не сдают. Много таких. Каждую весну в Томск человек по сто приезжают. У некоторых хватает благоразумия не соваться в то зеленое безумие, которое у нас вместо леса. Постоят у границы тайги и на прииски нанимаются. Но есть и те, что там у себя, за Уралом, с лесом на ты. Отважные первопроходцы, едрешкин корень, очень любимы диким зверем. Говорят, кто-то из них даже выходит обратно. Я, правда, таких своими глазами не видел.

Второй отряд, одновременно с первым отправится к тому месту, где маленькая речка Железнянка впадает в бурный поток реки Золотой Китат. Там в тридцатые годы двадцатого века был один из номерных лагерей Кузлага, где «враги народа» для каких-то неведомых целей строили узкоколейку. Так почему бы и не создать традицию на несколько десятков лет раньше? Мне, кстати, и железная колея для доставки руды к месту плавки не помешает.

Комендантами обоих острогов назначили офицеров батальона. От гражданской власти подобрать людей должен был уже Ананий Ананьевич.

К осени Томская пересыльная тюрьма должна была окончательно опустеть. Бараки, в которых всю зиму жили мастеровые Томского заводика, решено было аккуратно разобрать и перенести ближе к стенам тюрьмы. Я считал, что если в имеющихся строениях уместились двенадцать тысяч ссыльных и пять сотен металлургов, то уж как-нибудь и датчане устроятся.

В крайнем случае, как резервный вариант, я рассматривал возможность аренды оставленных переселившимися казацкими семьями усадеб и наделов. Просто отобрать и перераспределить, как говаривал Прокопий Петрович Лыткин, никак невозможно. Земля казакам давалась от имени государя один раз и навсегда. И в случае, если державе нужно было, чтоб семьи служивых переехали на новое место жительства – такое не раз бывало в быстро растущем государстве – нужно было и на новой границе снабдить иррегуляров такими же наделами. Причем прежние все равно оставались в собственности переехавших.

Впрочем, у нас с полковым старшиной, и по совместительству казначем полка, сотником Василием Григорьевичем Буяновым было уже достигнуто полное взаимопонимание. Еще больше укрепившееся, когда в губернскую столицу прибыл караван с купленными мной револьверами Кольта, карабинами Спенсера и патронами к ним. Преимущество скорострельного оружия в доказательстве не нуждалось, а полк, кои-то веки, стал реальной военной силой. Я-то, честно говоря, устраивал перевооружение конного полка, преследуя свои, донельзя корыстные цели. Все-таки, когда за спиной два десятка отменно снаряженных стрелков, жить как-то безопаснее. А старшина заботу о полке воспринял скорее, как выражение уважения ко всему сословию и признак возрождения сильно, по его словам, захиревшего подразделения. Я и спорить не стал. Мне хорошо, ему хорошо. Что еще надо?

В общем, не сомневался, что договоренность об аренде обширных наделов будет достигнута. И, после недолгого размышления, даже решил, что из запасного этот вариант нужно перевести в основной. Поселив хотя бы часть – вполне, впрочем, существенную – голштинцев среди старожилов, гораздо легче добиться скорейшей их ассимиляции. А огромные, по сорок – шестьдесят десятин, наделы станут отличным трамплином для трудолюбивых переселенцев. И замечательной рекламой для российских крестьян.

С проснувшимся Чайковским попили чаю, а потом расставили объекты по карте. Заводы поставили на маленькой речушке Тундушке, близ деревни Тундальской. Это несколько в стороне от Иркутского тракта, но, тем не менее, туда наличествовала вполне неплохая дорога, накатанная работниками многочисленных приисков по Китату. От каторжного острога и железорудных копей до заводов оставалось всего что-то около тридцати верст. Причем, только пять из них – по сильно пересеченной местности. Остальные – под уклон, по сравнительно ровному склону. Илья Петрович даже предложил пускать вагонетки самоходом, а поднимать пустые уже лошадьми. Перепад достигал тридцати метров и, по словам генерала, этого было вполне достаточно. Мне идея понравилась, так что пусть строит.

Кроме того, выбранная площадка позволяла не слишком сильно загибать к югу будущую линию железной дороги. А для первой очереди – от Томска до Мариинска или даже до Ачинска – каждая лишняя верста – прямо нож в сердце.

Через неделю, редко, какой из извозчиков брался куда-либо ехать дешевле чем за два рубля в сутки. В путь тронулись мастеровые, две роты солдат и двести каторжников. С вещами, запасами пищи и строительными инструментами. Вернувшийся из краткой рекогносцировки к берегам Оби Антон Иванович Штукенберг застал уже окончательно опустевший Томск.

Я как раз занимался бухгалтерией. С момента возвращения из Санкт-Петербурга стал тщательно фиксировать долговые обязательства, которые в силу отсутствия наличных выписывал. Деньги тянули все. На строительство порта и здание для нашего с Асташевыми и Сидоровым банка. На расширение стекольного завода. На технические лаборатории, которыми, на счастье, всерьез занялся Менделеев, освободив меня хоть от этого груза. На устройство угольных копей, жилищ будущих шахтеров, пропитание и дороги ко всему этому. На разведку золотоносных ручьев в совместном с Цыбульским предприятии. Потом пришла пора делать учредительский взнос в банк – удалось арендовать особняк и, что называется, разрезать ленточку.

Деньги у меня были. По местным меркам – много. Никак не меньше шестисот тысяч рублей серебром. Только хранились они в Госбанке в столице, а Томский филиал должен был открыться только осенью, после того, как здание с надежными хранилищами будет достроено. В конце лета должен был прибыть титулярный советник, князь Владимир Николаевич Кекуатов, назначенный управлять томским отделением. Естественно, весь остальной персонал, кроме уборщиков с дворниками, он должен был привезти с собой. Так что оставалось продержаться совсем не много.

Пока же город наполнялся бумажками с витиеватыми автографами. Мои векселя учитывались, и под их обеспечение выписывались другие – на меньшие суммы, которые шли в оплату труда работников. Те снова делили долги на части и оплачивали ими покупки в лавках. И так до бесконечности, пока вся эта макулатура не будет обменена на настоящие хрустящие ассигнации Государственного банка Российской Империи.

Благо, местным обывателям было не привыкать большую часть дел вести в долг. Кое-кто даже умудрялся заработать, разменивая векселя не слишком авторитетных купцов на те, что вышли из-под пера торговцев, известных своей порядочностью.

Потом денег хватать перестало. Снова и снова я пересчитывал столбики цифр и каждый раз убеждался, что уже даже слегка перепрыгнул виртуальную планку в шестьсот тысяч. И что самое печальное – при наверняка успешно работавшей в пригороде столицы фабрике канцтоваров, о своих доходах я мог только догадываться. Отец писал редко – он все еще пребывал в Верном, присматривая за медленно и трудно поправляющимся Морицем. И, по понятной причине, больше не радовал меня сведениями об увеличении счета.

У Васьки Гилева, весьма успешно торговавшего товарами, вывезенными за лето из Кош-Агача, было немного моих денег – доля с «подпольного» серебряного рудника, но он даже в письмах писать о величине суммы побаивался. Казна многое может простить, но только не самовольную добычу и вывоз за границу драгоценных металлов. Сам бийский купец в Томск пока не собирался – занимался пуском суконной мануфактуры и приказчикам большие деньги не доверял. Остальные же мои проекты средства из меня только тянули, обещая прибыли в светлом будущем.

В итоге, когда потребовался очередной платеж, я рассудил, что за конец зимы и весну канцелярия принесла мне никак не меньше пятидесяти тысяч. И выписал очередное обязательство – нужно было срочно выкупить доставленное в Томск продовольствие для датчан. Понятно, что рано или поздно принц Ольденбургский мне эти траты компенсирует, но в долги влезать оказалось неприятно.

После подумал, что к осени, когда Госбанк откроется и мне станет известно состояние счета, папочки-скоросшиватели и скрепки с кнопками еще тысяч хоть сорок, но принесут, и решительно подмахнул очередной вексель.

Потом сгорел один из застрахованных в моем страховом обществе дом, и понадобились деньги на выплату погорельцам. Я уже не сомневался. Неужели мой собственный, хоть и на треть, банк откажет в кредите?

Была у меня мысль, как обеспечить этот самый заем в Томском промышленном банке. Но прежде нужно было хоть примерно знать, сколько именно монеток мне бийский купец в клювике готов принести. С одной стороны, и деньги нужны – ужас как. С другой – и поучаствовать в деятельности Гилева хотелось.

Василий Алексеевич меня не забывал. Письма я с двухнедельной периодичностью от него получал. Знал, что в этот сезон невероятно обогатившийся торговец в Чуйскую степь сам не поехал. Приказчиков отправил. Дело разрасталось и требовало присутствия главы торгового дома в «штабе». Весной еще, в одном из посланий, хвастался, что только в Ирбите наторговал на шестьсот тысяч. Причем шерсть вообще себе оставил, как сырье для шерстяных тканей. А чай и искусно выделанную китайскую посуду в Томск для перепродажи отправил.

Вот и думай, как хочешь. Что из этих товаров на наше общее, уворованное из недр Империи, серебро закуплено, а что на деньги Гилева? Мне ведь чужого-то не нужно. Мне и так каждый пятый рубль с общих дел шел. Но хотелось думать, что из тех, ирбитских, шестисот хотя бы сто тысяч – точно мои.

Ну, может быть, чуть меньше. Я Василия попросил присматривать за моей медицинской научно-исследовательской лабораторией, которая окружной больницей официально называется. Чтоб у господина Дионисия Михайловича Михайловского ни в чем нужды не было.

Тут позволю себе еще одно отступление, раз уж речь о медицине зашла.

Я уже, кажется, говорил, что Стоцкий навел порядок в пересыльном остроге. Наладил учет и распределение арестантов и ссыльнопоселенцев. Завел картотеку. Выяснил, кто какими талантами обладает. Молодец – нечего сказать! Я уже Дюгамелю и представление на повышение Фелициана Игнатьевича в чине отправил.

Ну так вот. Среди «врагов народа» обнаружилась масса интереснейших личностей. Парочка железнодорожников – специалистов по водоснабжению, десяток недоучившихся студентов, четверо типографских мастеров. И в том числе Флориан Петрович Зацкевич – варшавский врач-акушер. Учитывая страшенный дефицит в губернии людей с медицинскими знаниями, этого я сразу велел из общих бараков перевести в сравнительно комфортабельную камеру Тюремного замка и потребовал его личное дело. Нужно же было выяснить – могу я доверить здоровье людей Зацкевичу, или он маньяк какой-нибудь.

Слава Богу, ни маньяком, ни бунтовщиком акушер не был. В его аптеке в Варшаве полиция обнаружила небольшую химическую лабораторию, и доктор не сумел внятно объяснить назначение некоторых веществ, по мнению исправников, смахивающих на взрывчатые. Флориана Петровича обвинили в пособничестве сепаратистам и в том, что он будто бы занимался изготовлением для них бомб. Судили скорым военно-полевым судом и приговорили к поселению в Сибири на пятнадцать лет.

Встретился, поговорил. Тот сначала даже верить не хотел, что мне именно правда нужна – очень уж любопытно стало, что же такое этакое он в аптеке варил. Да еще и похожее на взрывчатку. Оказалось, доморощенный химик всего-навсего исследовал лекарственные свойства нитроглицерина.

– Ну, да, – пожал я плечами. – При стенокардии – первейшее средство. В мельчайших дозах и с глюкозой. При некоторых других сердечных болезнях – тоже…

Чем вызвал у варшавского «химика» натуральнейший шок. Мне кажется, он и вдыхать перестал.

– Только использовать средство с осторожностью великой следует, – продолжал «добивать» я изобретателя. – Особенно господам с пониженным артериальным давлением.

– Помилуйте, ваше превосходительство, – выговорил Зацкевич, когда снова начал дышать. – Но откуда же вам это известно?

– Читал где-то, – отмахнулся я. – У меня, Флориан Петрович, знаете ли, отличная память.

В общем, экспериментатор в числе прочих ссыльных отправился на одной из барж в Бийск и там должен был и остаться. Как раз в больнице Михайловского. Я и письмо старому доктору не поленился с варшавским химиком передать. С рекомендациями, так сказать. В том числе с прямым приказом изготовлением нитроглицерина не баловаться. Мне еще катастроф не хватало.

Как-то незаметно наступило лето. Я и заметил-то смену сезонов только обнаружив однажды отсутствие верхней одежды посетителей моей приемной. Сам за пределы усадьбы уже месяц как не выходил. И некогда было, и некуда.

Но вот вернулись Штукенберг с Волтатисом и вытащили меня из уютного затворничества. Заставили-таки, ироды, сесть в седло и отправиться сначала к берегу Томи, а потом на юго-восток, за кирпичные заводы, на луг, где со следующего уже года должен был начать строиться вокзал и товарная станция. И, наконец, еще дальше, по не слишком популярной грунтовой дороге, в сторону близлежащей деревни Санино – первому полустанку будущей железной дороги Томск – Ачинск.

Но быстро выяснилось, что вся эта прогулка ничего общего с заявленными «ознакомительными» целями не имеет. У двух как-то подозрительно спевшихся инженеров было ко мне деловое предложение.

О Павле Григорьевиче фон Дервизе мой Герочка только слышал. Молодой Лерхе едва-едва поступил на пансион и обучение в Императорское училище правоведения, когда Павел Григорьевич его уже закончил с золотой медалью. Какое-то время фон Дервиз служил в департаменте по герольдии при Сенате, а с началом Крымской войны, так сказать, по зову сердца, перевелся в провиантское управление военного министерства. Где был замечен и оценен кригскомиссаром Якобсоном. После войны талантливый администратор мог сделать быструю карьеру, но вдруг оставляет государственную службу и принимает приглашение государственного контролера Николая Николаевича Анненкова заняться организацией строительства Московско-Саратовской железной дороги. Потом Павел Григорьевич добился концессии на устройство Рязанско-Козловской дороги, которую уже благополучно достраивал.

Главным инженером у Дервиза служил старый приятель Штукенберга, также выпускник Института путей сообщения, Карл Федорович фон Мекк. Не трудно догадаться, что мой управляющий сносился с более опытным в железнодорожном строительстве знакомцем по поводу Западносибирского железного пути. Особенно инженера интересовали новинки в технологиях возведения мостов. Все-таки в стране через реки уровня Оби мостовых переправ еще не строили ни разу.

Фон Мекк дал несколько весьма ценных, по мнению Штукенберга и Волтатиса, советов. А также рекомендовал обратить внимание не только на собственно берега, но и на логистическое обеспечение строительства. Наличие устроенных дорог, населенных пунктов у реки с возможностью оборудования причалов для барж и пароходов. Мои инженеры немедленно признали правоту Карла Федоровича и отправились изучать выбранные участки рек заново.

Вернувшись же в Томск, обнаружили, что их дожидается толстый почтовый пакет от фон Мекка. В котором, кроме небольшой записки от российского инженера, было еще и развернутое предложение от его хозяина, концессионера фон Дервиза. Эти несколько листов отличной бумаги, исписанные плотным аккуратным почерком, мне на околице Санино и были предъявлены.

Письмо адресовано было Антону Ивановичу, но касалось в первую очередь именно меня. Хотя бы уже потому, что без моего, губернаторского, разрешения вся тщательно расписанная махинация не имела ни малейшего смысла.

Первое, о чем подумалось после прочтения, насколько же хорошо этот фон Дервиз изучил мой характер! Наверняка ведь не поленился связаться с общими знакомыми. Потому что доводы в свою пользу приводил просто для меня убийственные.

Итак, император собственноручно дал мне дозволение на проведение изыскательских работ по двухтысячеверстному пути. И разрешил провести подписку на акции будущего предприятия с выпуском долговых обязательств на сумму первоначальной сметы, с гарантиями выплаты акционерам пятипроцентных дивидендов. Однако это совершенно не означало, что я, выбрав оптимальный, по моему мнению, маршрут дороги, сразу же получил право начать строительство. Проект должен будет пройти еще долгий путь согласований по инстанциям – в первую очередь в Министерстве путей сообщения и Военном ведомстве, прежде чем снова вернется на стол государя. И лишь после его Высочайшего рескрипта на щебеночно-грунтовую насыпь могла лечь первая шпала.

Павел Григорьевич не сомневался, что с поддержкой ведущих столичных банкиров и богатейших московских купцов прожект пройдет все инстанции в кратчайшие сроки. Всего года за полтора – два. И года через три, при условии готовности производства рельсов и прочих запчастей на моем заводе, можно будет начать. Однако, по его словам, существовал и другой метод, существенно приближающий дату закладки дороги.

Дело в том, что по существующим законам Империи на устройство частных, заводских или горнозаводских, в масштабах страны малюсеньких отрезков путей достаточно было разрешения местного гражданского начальника. МПС такие, до двухсот верст в единой концепции развития железнодорожного строительства не рассматривало, а военным эти микроскопические маршруты были и вовсе не интересны.

Так что мне, как томскому губернатору, практически ничего не мешало самому себе разрешить строительство ветки Томск – Тундальская, и второй Тундальская – Мариинск. То есть связать губернский центр с основным производством угля и железа. А если затеять производство чего-нибудь особо нужного в окружном Мариинске, так можно и до Ачинска чугунку дотянуть. Оправдание всегда сыщется.

И в свете этого обстоятельства и как бы в благодарность за идею фон Дервиз предлагал доверить ему строительство этих самых частных веток. Сообщал, что уже к весне следующего, 1866 года основные работы на Рязанско-Козловской дороге будут закончены, и несколько тысяч опытных рабочих, вооруженных потребной техникой и инструментом, окажутся в полном моем распоряжении. Возведением же придорожной инфраструктуры – станций, водонапорных башен и угольных или дровяных складов – у него занимаются совсем другие люди. Но и они осенью-зимой шестьдесят шестого года смогут приехать в мою губернию.

Предварительную смету на путь из Томска до Судженки концессионер оценивал приблизительно в восемь миллионов рублей, от угольных копей до заводов – в пять, и от Тундальской до Мариинска – в четыре. Но рекомендовал изыскать возможность приготовить хотя бы двадцать миллионов. В этом случае брал на себя обязательства соорудить еще и мост через Томь.

Он прекрасно понимал, что долго эти ветки сами по себе существовать не смогут. В конце концов, это попросту экономически не выгодно! Но ведь частные заводские отрезки путей всегда можно будет выгодно продать акционерам будущей Западносибирской дороги. Причем фон Дервиз готов был и сам инвестировать в минипроект миллионов пять, а потом, после уступки прав, продолжить возведение пути в какой-то его части. Все тысячи верст он благоразумно брать на себя опасался, рекомендуя привлечь хотя бы еще одного крупного подрядчика. Например – Петра Ионовича Губонина из Москвы.

Часть паев частных веток Павел Григорьевич прямо предлагал Штукенбергу с Волтатисом, как оплату их инженерных талантов. «Его превосходительство господин Лерхе наверняка не станет этому противиться» – подозревая, что я так или иначе увижу эту депешу, уточнял хитрый делец.

Нельзя было не признать, что концессионер прав. Одно цеплялось за другое. Чугунка способна наполнить мой край людьми. Подстегнуть развитие буквально всех сфер сибирской жизни. Без железа и прокатного стана не будет железной дороги. Для металлургии в промышленных объемах требуется уголь. Причем тоже очень-очень много угля. Столько на извозных подводах да еще в объезд северного отрога Кузнецкого Алатау, не навозишься.

Единственный способ разорвать этот заколдованный круг – поступить по примеру Великого Александра. Достать вострый меч, а в моем случае этого вот фон Дервиза, и рубануть по узлу.

От Томска до завода сто семьдесят километров. Триста сорок верст рельсов. Семьсот с хвостиком тысяч пудов железа. Всего-навсего… Интересно, каким образом Павел Григорьевич намерен притащить столько в Сибирь?! Но раз не писал о еще даже не начавшем строиться заводе в Тундальской – какой-то план у него имеется. Хотелось бы так думать.

И просто замечательно, что в предложении ни слова не было о поднайме туземных артелей. Неужели и тут побеспокоился, заранее разузнал о дефиците рабочих рук у меня в губернии? А из тех, кого он с собой привезет, наверняка найдутся желающие в богатой, не знающей голода Сибири жить остаться. Еще один плюс, кстати.

Почему бы у этого же фон Дервиза пару тысяч умелых каменщиков не нанять? В губернской столице уже второй сезон строительный бум. Люди стали из окрестных городов приезжать на заработки. Но мало. Черт возьми, как же мало! Зимой можно было бы еще и крестьян из близлежащих сел с деревеньками в подсобные рабочие зазвать, но не те еще технологии. Не строят еще ничего зимой.

И снова встает вопрос – где брать деньги? Письма Сидорову, Кокорину, Губонину и другим купцам, проявившим интерес к моей дороге, я отпишу. Разрисую, так сказать, в красках всю прелесть частного отрезка всего проекта. Но ведь хотелось бы и самому в этой афере поучаствовать. Хотя бы для того, чтоб иметь возможность контролировать процесс. Ну и для получения прибыли после продажи, конечно. У меня проектов много, всегда найдется, куда деньги вложить.

Те средства, что на счету в Государственном банке, уже все распределены. По большому счету, я сейчас и богатым-то человеком не могу себя назвать. Долгов много больше, чем денег. Благо, пока на статусе удается выезжать. Верят еще купцы моим векселям. А потом, глядишь, или Васька Гилев изыщет способ деньги в Томск переправить, или Цыбульсткий чего-нибудь на указанных мной ручьях нароет. Закрою дефицит. Только это все несущественные мелочи. Мне хотя бы миллионов пять нужно, чтоб в совете акционеров хоть как-то на что-то влиять. Пусть не сегодня, но к весне, когда концессионер начнет насыпи под укладку шпал делать – точно.

Ограбить, что ли, кого-нибудь? Так и то – некого. Кроме, наверное, Госбанка, ни в одном ином кредитном институте таких сумм и не хранится. В столице недавно коммерческий банк образовали, так там и то уставной капитал даже до двух миллионов не дотянул. А какие фамилии в учредителях упоминаются! Гинцбург, Елисеев, Кроненберг! Даже Иван Давыдович Якобсон, папенька моей как бы невесты, отметился – тоже не бедствующий господин.

Собрать отряд в пару сотен казачков, да на Китай набег устроить? Так и там после то ли гражданской войны, то ли бунта тайпинов – натуральнейшая разруха. Англичане Пекин три дня грабили, а груз в трюмы одного корабля уместился. Их бы самих… Я имею в виду англичан… Вот у них деньги точно есть. Они из одной Индии столько вывезли, что на это богатство можно в Сибири коммунизм построить. Только боюсь, высадку моего бородатого десанта они не поймут. Обидятся. Царю начнут жаловаться.

Вот бы как-нибудь так сделать, чтоб миллиончик их фунтов имени товарища Стерлинга кто-нибудь из них сам принес и потом назад не просил…

Был у меня еще один вариант по резкому увеличению собственной платежеспособности. Прятался он в верховьях одного из ручьев, стекающих в Чуйскую степь с хребта Чихачева. В принципе, по нынешним временам, вполне доступное место. Официально территория Империи, и туземцы после показательного расстрела отряда непокорного зайсана, препятствовать не посмеют. Только вот ведь какая незадача! Сам не поедешь, а поручить, выходит, что и некому. Тут не просто надежный и не болтливый человек вроде Захария Цыбульского или Василия Гилева нужен. Необходим такой, кому я как самому себе доверять могу.

Золотые россыпи, серебряная руда – это все, конечно, может приносить какой-никакой доход. Раз в год и после подсчета многочисленных трат. Когда выходят из тайги старатели, или купцы расторгуются на ярмарках. А там, на берегах обычной, ничем особенно не примечательной речушки Нарын-Гол, в щелях и под аллювиальными отложениями, спят богатейшие друзы императорских, хрустально-зеленых изумрудов. Геологи, которые их там обнаружили – в том моем мире – сто лет спустя принесли горсть необработанных кристаллов до трех сантиметров в длину. Это карат на тридцать – пятьдесят. Ну, пусть после обработки останется двадцать. На самом деле – понятия не имею, какой там процент отхода, но стоимостью камней специально интересовался. За экземпляры хорошего окраса и чистоты и по три тысячи фунтов давали. За карат, естественно. Десяток камней – три миллиона рублей. Так поисковики особенно и не искали. Встретили друзу, вырубили и побежали хвастаться. А сколько их там – одному Будде известно. Погранзона. И места не слишком обжитые. Так месторождение в госрезерве и числилось.

С семнадцатого века эти камни в Колумбии в больших количествах добывают. И все равно мало. Слышал, лет тридцать назад, в тридцатых годах девятнадцатого века, изумруды на Урале нашли. Мировой рынок даже не шелохнулся. А самые лучшие камни тут же казна выкупает. Императорский камень! Некоторые наравне с бриллиантами ценятся.

И вот стоит даже подумать о том, что посланный на тот ручей человек просто покажет кому-нибудь кроме меня свою находку, страшно становится. Золотая лихорадка – детский сад по сравнению с тем, что там, на Чуе, начнется.

Так и это еще полбеды. В тех же самых горах гигантское серебряное месторождение прячется. Огромное и невероятно богатое. В непосредственной близости, так сказать, от изумрудов. И если туда народ камешки искать попрет, то, что помешает там же и геологам походить? Ничего! А я это, в мое время называвшееся Асгат-Озерное, месторождение для себя храню. Дюгамеля вон уговорил границу с Китаем спрямить, чтоб все на территории моего Южно-Алтайского округа оказалось. А не как тогда, в иной жизни было – часть у нас, основное в Монголии.

И если я решаюсь эти мои, резервные, зеленые кристаллики из земли начать вытаскивать, делать это нужно прямо сейчас. Пока есть время отчаянным и не болтливым господам туда добраться и поискать. А поздней осенью, с добычей и последними гонцами от Потанина – обратно. Только кого послать?

– Отпишите Петру Григорьевичу, что я согласен с его предложением, – возвращая бумаги Штукенбергу, сказал я. – Пусть присылает доверенное лицо для переговоров.

10. Три против одного

К пятому июлю одна тысяча восемьсот шестьдесят пятого года на моем рабочем столе собрались четыре очень важные бумаги. Четыре неожиданных известия, три из которых были скорее добрыми, чем злыми, и одно – совершенно отвратительное. По традиции, начну с плохого.

Во второй декаде июня на телеграфной станции Томска приняли депешу из канцелярии генерал-губернатора за подписью статского советника, члена Совета Главного управления Западной Сибири от Министерства юстиции Виктора Ивановича Спасского. В телеграмме этот чиновник, как не преминул обратить внимание Герасик, даже имевший ниже, чем у меня, чин, ссылаясь на депешу главноуправляющего Вторым отделением собственной ЕИВ Канцелярии, графа Панина, предписывал немедленно арестовать практически всех томских нигилистов. Само по себе – младший осмелился что-либо предписывать старшему – из ряда вон выходящее событие! Так еще и ни о каких обвинениях в послании не говорилось. Будто не в Империи живем, где властвует государь император и закон, а в каком-то средневековом арабском княжестве. Я понимаю, что графа Панина некоторые неокрепшие умы боятся до дрожи в коленях, но не за четыре же тысячи верст!

Жаль, Дюгамеля к тому времени в Омске уже не было. Убыл в Москву, о чем я был заранее оповещен. Оставайся Александр Осипович, так сказать, на боевом посту, очень может быть, я этой странной телеграммы вообще бы никогда не увидел. Генерал-лейтенант, насколько мне известно, ни к какой партии не принадлежал и явного предпочтения не оказывал. А был более всего озабочен… Как бы выразиться-то поточнее… Скажем, степенью благосклонности государя к его скромной персоне. И раз царь явно к действительному статскому советнику Лерхе благоволит, то, значит, и со стороны Омска у меня проблем быть не должно.

Хотя, нужно признаться, что не истратил бы я столько сил на приручение этих диких областников, не обнаружил бы от их деятельности несомненную пользу, так и не заметил бы легкого юридического произвола. И, пожалуй, тоже не рискнул бы ссориться с лидером столичных консерваторов. Но так сложилось, что Потанин ко времени получения предписания уже вовсю развернулся в Кош-Агаче, и вернувшийся в губернскую столицу князь Костров был от широко известного в узких кругах путешественника в полном восторге. О перемещениях Ядринцова с компанией я получал еженедельные отчеты Варежки – причем большей частью весьма благожелательные, и иногда почитывал рукописи пересылаемых с оказией статей для коммерческого приложения к ТГВ.

Бывший артиллерийский поручик Колосов прислал из Кузнецка развернутый отчет с описанием процесса переселения семей мастеровых с закрытого Томского железоделательного завода. Дельный такой и неплохо проработанный план, с указанием должностных лиц Кузнецкого окружного правления, которые хоть как-то могли повлиять на его исполнение. Молодец! Замечательный ход! Три к одному, что отставной пушкарь, прежде чем отдать письмо на почту, озаботился ознакомить с его содержанием местных чиновников. Воспитывал энтузиазм в не блещущих трудолюбием крючкотворах, так сказать. И напомнил мне о существовании этих господ. Теперь, если что-то пойдет не так, как задумывалось, строгий губернатор сможет вызвать кого-нибудь в Томск и наказать кого попало.

Кузнецова, пока в гимназии летние каникулы, отправил в Красноярск. С двумя конвертами. Один он должен был передать тамошнему губернатору, а текст из второго зачитать от моего имени купцам. Оба послания, в первую очередь, касались будущей железной дороги. Пора было привлекать восточных соседей к нужному всей Сибири делу.

Последний из известных мне областников, поручик в отставке Усов, в компании с десятком надежных казачков и моим Артемкой, уплыл с попутным пароходом в Бийск. Там он должен был забрать у купца первой гильдии Гилева посылку для меня и в сопровождении пары конвойных, вернуться, а денщик и остальные бородачи, купив по три лошади – верховую и по две заводные, совершить рывок в Чуйскую степь. Месяц – туда, месяц – обратно. Месяц там. Казачок получил собственноручно мной нарисованную схему и прямой приказ – вернуться в срок, даже если эти проклятые зеленые камешки не найдет. Ну и естественно, никому добычу, буде она будет, не показывать и о целях этого разведывательного налета ни с кем не разговаривать. На всякий случай, я оформил на себя всю долинку речки, как старательский участок, а Артемке выписал доверенность. Для гарнизона же тамошней крепости и гражданских властей порученцы имели бумагу, согласно которой я послал их выяснить возможность заселения предгорий хребта Чихачева.

Так что, радостно улыбаясь, написал ответ в Омск господину Спасскому, примерно такого содержания: «Сударь статский советник. Извольте слать предписания своим подчиненным. Я же, начальник и старшее должностное лицо МВД в Томской губернии, а не служащий его сиятельства, графа Панина, или Министерства юстиции. Хотя и отношусь к ним со всем уважением. Кроме того, соблаговолите указать – в чем именно перечисленные господа обвиняются. Действительный статский советник, Герман Густавович Лерхе».

Знающий внутренние обычаи чиновничества должен оценить такое лаконичное – все уместилось в шесть строк – послание. На молчаливом языке писарей и журналистов, это прямое намеренное оскорбление. А если учитывать, что отправил я его посредством обычной почтовой корреспонденции, так и подавно.

Что будет дальше, не трудно было спрогнозировать. Через неделю, когда письмо неспешно дотелепается до Омска, Спасский побежит к другому члену совета Главного управления – действительному статскому советнику Александру Степановичу Воинову, представителю МВД в Западной Сибири. Я с ним лично не знаком, но слышал, что господин этот служит в наших краях давно, в специфике администрирования этих огромных и слабозаселенных территорий отлично разбирается и ценность образованных людей хорошо понимает. Еще он, так сказать, либерал и сторонник реформ. Писал даже Валуеву в Санкт-Петербург докладную о необходимости включения губерний Омского правления в перечень земель, на которые должна была распространиться земская реформа. При его непосредственном участии в столице наместничества уже парочка училищ открылась.

Прогрессивный, в общем, человек. Я мог надеяться, что с запросом в Министерство касательно исполнения предписания Минюста об аресте людей без предъявления обвинения он торопиться не станет. В идеальном случае – дождется возвращения Дюгамеля. А вот потом все закрутится-завертится. Александр Осипович человек мягкий. Граф Панин для него влиятельный столичный вельможа, приближенный к особе императора. Значит, предписание Второго отделения – это чуть ли не рескрипт самого царя. Приказ, который требуется немедленно и со всей старательностью исполнять.

Дюгамель отпишет мне. На этот раз в виде прямого распоряжения. Я отвечу, что поименованных господ в Томске нет. И еще раз поинтересуюсь, в чем конкретно их обвиняют. Он что-то ответит, потом снова я… И так, вполне возможно, до самой весны и будем бумагу пачкать.

А тем временем и из столицы ответят. Я ведь сразу после оскорбительной записки Спасскому сел депеши строчить. Великой княгине Елене Павловне, принцу Ольденбургскому, великому князю Константину. Ну и царским деткам, конечно.

Владимиру. Его влияние в придворной камарилье еще не слишком велико, но он определенно набирает очки. Причем удивительно быстро. Все-таки ясного ума человек.

Александру. Для него нужно тщательно слова подбирать. Никаких компромиссов, никаких серых цветов. Пока еще для этого великого князя есть только черное и белое. Любой нюанс, любая оговорка послужит причиной, чтоб Александр, вместо того чтоб помочь, примет сторону ретроградов. Хотя, честно говоря, до этого случая младший брат цесаревича неизменно выказывал мне свое особое расположение.

Николаю. Он многое может. Царь последнее время таскает с собой наследника на все сколько-нибудь важные совещания. В конце весны ввел в Госсовет и поручил начальствовать сразу над несколькими комиссиями. Жаль, что послание мое цесаревич прочтет последним. Ему сейчас попросту некогда.

Пятого июля 1865 года, Его Императорское высочество, государь цесаревич, великий князь Николай Александрович венчался с Ее Королевским высочеством, датской принцессой, великой княжной Марией Федоровной – Дагмарой. И я считаю, что это просто отличная новость! Раз молодые решились связать себя узами брака, значит, Николай достаточно оправился от болезни, чтоб не опасаться оставить любимую Мини вдовой в расцвете сил.

Церемония прошла в дворцовой церкви Екатерининского дворца в Царском Селе, в присутствии ближайших родственников и немногочисленных, особо приглашенных друзей. В одном из писем, что с неизменной периодичностью – раз в месяц – приходили от наследника, однажды прозвучало, что он был бы рад видеть меня на будущей свадьбе. Но я поспешил отговориться бесчисленными делами, которые не в силах оставить без присмотра, и официального приглашения так и не последовало.

А вот генерал-лейтенант Дюгамель отправился в столицу без приглашения. Быть может, на само венчание его и не допустили бы, но засвидетельствовать свое почтение и пожелать счастья молодоженам – от имени всей Сибири, конечно, ему никто не в силах был помешать.

Но телеграмму с поздравлениями в Аничков дворец я все-таки отправил. И, немедля, сразу после получения депеши о радостном событии, велел начать организацию праздничного приема. Жаль пушек в Томске не сыскалось. Стреляли бы на радостях.

Кстати сказать, еще недавно, до этого чертова предписания от Панина, я немало тяготился необходимостью ежемесячно писать в Санкт-Петербург. Шесть обстоятельных, подробных отчетов о проделанной работе и успехах в нелегком труде индустриализации отдельно взятой губернии нашей Великой Родины.

Наверное, время сейчас такое. Эпоха, так сказать, обширных и многословных писем. Телеграммы оскорбительно лаконичны, а до телефонов, или того пуще – эсэмэсок, наука еще не доросла. В ответ на свои известия я получал тоже достаточно припухшие пакеты.

Кое-что было действительно интересно. Например, откуда бы я еще узнал, что буквально через месяц после моего отъезда из столицы государь внял мольбам и подписал разрешение на изыскание пути под Уральскую горнозаводскую дорогу. От Перми до Тюмени. А в начале лета Елена Павловна смогла назвать мне имена и отправленных на Камень инженеров, и основных акционеров. Те же и они же. Кокорин, Губонин и еще несколько громких фамилий из московского купечества. Непонятно только, каким боком туда Людвиг Эммануилович Нобель попал. Я, будучи в Санкт-Петербурге, специально братьями Нобелями интересовался. Альфред, уже успевший сбежать в Швецию, исследовал секреты нитроглицерина и готовился запатентовать там страшную тайну динамита, а Людвиг тихонько ковырялся на своем «Механическом заводе». Большей частью станки производил, ну и оружейным производством начинал интересоваться. В списках богатых, способных инвестировать в островную железную дорогу несколько миллионов, не значился. Я подумал, что, скорее всего, Людвига интересует не железная дорога сама по себе, а высококачественное железо с Урала. Во всяком случае, это худо-бедно объясняло странный энтузиазм подданного шведского короля.

Интересно было узнать, что в Морском ведомстве мои рисунки броненосцев вызвали… гм… скандал. Прославленные адмиралы рвали на себе бакенбарды и клялись бессмертной душой, что такие корабли неминуемо «утопнут, аки утюги». Кричали, что никто так боевые суда не строит. Под «никто» подразумевались конечно же англичане с французами. Но что самое интересное, великий князь Константин, всему столичному свету известный как ярый англоман, вдруг проявил необъяснимое упорство. И отдал распоряжение Морскому техническому комитету подготовить проект артиллерийского корабля с указанной компоновкой. И совершенно без парусного вооружения!

Я не понял, зачем Константин Николаевич решил поделиться со мной этой новостью. Зато отлично осознал, что нынешние военные с понятием секретности еще не знакомы. В то, другое мое время начало разработки нового типа оружия стало бы едва ли не самым охраняемым секретом государства. А тут генерал-адмирал преспокойненько выдает мне военную тайну и даже не уточняет в послании, чтоб я держал язык за зубами. Не трудно догадаться, что и чертежи нового корабля окажутся на столе какого-нибудь Джона – морского министра Британии, одновременно с представлением их великому князю. Едрешкин корень! Что я мог еще сказать?

В остальном меня кормили придворными сплетнями и слухами. О том, как Серж Шереметев уговаривал Катеньку Ольденбургскую принять его руку и сердце и как та, заливаясь слезами, рассказывала графу о своей неразделенной любви к цесаревичу Николаю. И будто бы даже молодой поручик Кавалергардского полка Шереметев в казармах грозился вызвать наследника престола на дуэль, но был успокоен великим князем Александром и приглашен в личные адъютанты второго сына царя.

О том, что начались переговоры о женитьбе великого князя Александра Александровича на младшей дочери Максимилиана Баварского, Софии-Шарлотте-Августе. К той, правда, сватался еще и Людвиг, родной брат императора Австрийской империи Франца-Иосифа. Там вообще выходила какая-то запутанная история. Австрия усиленно продавливала рокировку на баварском престоле. Молодой Людвиг II, по мнению Венского двора, был слишком увлечен идеями объединения Германии и излишне дружен с Отто Бисмарком. Другой Людвиг, австрийский, более естественно смотрелся бы на троне приальпийского королевства. Причем этот самый братик императора еще и имел наглость домогаться руки Софии-Шарлотты. В общем, русская царская семья, после консультаций с князем Горчаковым – начальником МИД Империи, приняла решение щелкнуть наглой Австрии, фигурально выражаясь, сапогом по носу.

Из отпуска был срочно вызван генерал-фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский, и будто бы назначен командующим одной из западных армий. В это же время, в рейхстаге германской нации послы России, при поддержке представителей Пруссии, предложили поддержать права Людвига II Баварского на собственный трон. Ну и под занавес – в Мюнхен отправилась делегация для переговоров по поводу союза Александра с Софией. Володя… гм… Великий князь Владимир Александрович писал, что такое, тройственное, наступление на предавшую Россию Австрию в столице вызвало настоящее воодушевление. Некоторые горячие головы уже даже принялись делить земли, которые должны были достаться империи после разгрома врага. Благо, история эта до газет еще не добралась, пребывая лишь в головах особо приближенных к государю.

Энтузиазма придворных не разделял, собственно, сам почти жених – Александр. И, естественно, княгиня Мария Мещерская. Еще бы! Из-за каких-то вздорных политических интересов лишиться такого покладистого, влиятельного и щедрого поклонника, как второй сын царя!

В письмах мне Саша жаловался на жестокость Судьбы и тут же «стучал» на младшенького – Володю, всерьез заинтересовавшегося маменькиной фрейлиной Сашенькой Жуковской.

В общем, жизнь в Санкт-Петербурге кипела. Весеннее обострение плавно переходило в летнюю озабоченность. На счастье, или моя сиделка снова оказалась мудрее головы, эта постоянная связь с близкими к власти людьми вот как могла пригодиться. Я надеялся, что любовь-морковь не помешает моим покровителям урегулировать вопрос с графом Паниным.

А ведь иногда приходилось карябать и еще одно, седьмое послание – для Николая Владимировича Мезенцева. Он моду взял через меня проверять расторопность своих подчиненных. После того, памятного, похода в «польский» клуб пришлось ему едва ли не роман отсылать. Едва-едва в обычный почтовый конверт стопку бумаги впихнули. На его участие в судьбе моих нигилистов я тоже вправе был рассчитывать. В конце концов, зря, что ли, мы с Кретковским ему настоящий заговор, с планирующимся покушением на его Императорское величество, практически раскрыли?!

У молодого человека, пытавшегося ткнуть меня острой железякой в подворотне возле клуба Карины Бутковской, было несколько имен. В Томск, вместе с несколькими сотнями других арестантов, он прибыл как Анджей Сапковский – осужденный на десятилетнее пребывание в моей губернии. Однако из Омска этот террорист вышел еще Эдуардом Хайно, а судили его и вовсе в качестве Иосифа Шленкера – активного «кинжальщика», «жандарма-вешателя» и сына одного из руководителей восстания. И если бы не двойная смена имен, копать бы ему ближайшие лет двадцать уголь на Нерчинской каторге.

Тем не менее, ему удалось каким-то образом, весьма интересным жандармам, подменить бумаги и уже через пару дней после появления в Томске выйти из охраняемого острога. Поселился мой невезучий убийца в доме Карины, где и стало известно его настоящее имя. С той поры люди Киприяна Фаустиповича стали приглядывать за паном Шленкером.

Постепенно проявлялись связи высокопоставленного бунтаря. Он вел переписку со ссыльными не только и не столько внутри губернии. Гораздо большее количество писем приходило ему из Варшавы, Санкт-Петербурга и, как ни странно – из Иркутска с Красноярском. Сотрудники Третьего отделения стали подозревать, что затевается что-то глобальное и совершенно неприятное для власти.

Подобраться к Ёсе оказалось не так просто, как казалось. С уже завербованными жандармами поляками «Сапковский» охотно общался, но в планы спешно создаваемой организации посвящать не спешил. Так и кружили бы заговорщики с тайной полицией друг вокруг друга в странном танце, если бы один из очередных «подсадных» не указал однажды ночью в клубе на меня. Вот, дескать, смотри, товарищ. Вот он – здешний самый главный начальник и враг. Оба были под хмелем, потому легко и просто сговорились губернатора зарезать, когда он покинет гостеприимный дом мадемуазель Бутковской. Пробравшийся в стан врага разведчик едва-едва успел предупредить начальство, как я стал собираться навстречу судьбе.

Пока два доморощенных убийцы прятались во мраке подворотни, а я пытался попасть в рукава пальто, еще один заговорщик, только-только бежавший с каторги – Сигизмунд Минейко, разогнал всех извозчиков от клубных ворот. Беглец был профессиональным военным, даже окончил Санкт-Петербургскую Военную академию, поэтому отдавал себе отчет в том, что зарезать высокопоставленного чиновника – это половина дела. Гораздо сложнее потом не попасться в руки жандармов.

Пан Минейко взял на себя организацию благополучного отхода злоумышленников с места преступления. А заодно и согласился побыть в некотором роде тревожной сигнализацией.

И вот – я вышел. Весь такой расслабленный, в расстегнутом пальто и с глуповатой мечтательной улыбкой на лице. Шленкер напрягся и вытащил нож. А их бывшее благородие заметил медленно приближающуюся пролетку и вышел из проулка ее остановить. Счет пошел на секунды.

Сначала двое безобидно выглядевших господ ловко выскочили из коляски и в один миг скрутили бывшего военного начальника повстанцев Ошмянского уезда. Они… да чего уж там… Миша Карбышев с Варежкой только-только успели заткнуть рот кляпом и погрузить повстанца в пролетку, как в сумрачной подворотне громыхнул выстрел.

Мне из-за облака порохового дыма было не видно, как вроде бы запертые ворота усадьбы резко отворились и оттуда выскочили сразу несколько жандармских унтеров. А через забор на противоположной стороне улицы уже перепрыгивали другие специалисты контртеррористических операций. Потом я и вовсе растерялся, когда пока еще безымянный второй злодей вдруг попенял мне за пальбу и отобрал пистолет.

Мне дали выспаться. Злодеев отправили в уютный подвал жандармского управления на Духовной улице, и всех действующих лиц этой комедии отпустили по домам. А к обеду следующего дня, когда я пришел в себя, то ли пообедал, то ли позавтракал и решил почтить своим присутствием неприметный домик неподалеку от Епархиального училища, Апанас доложил, что в приемной ожидает жаждущий встречи Киприян Фаустипович Кретковский собственной персоной.

Вот как, скажите мне на милость, без применения пыток, сыворотки правды или сильного и продолжительного психологического давления, добиться того, чтоб идейные борцы, герои борьбы за польскую самостийность начинали делиться сведениями на первом же допросе? То, что жандармы пытки не практиковали – это совершенно точно. Встретился я потом с покушавшимися на меня злыднями. Сытые, румяные рожи. Ничуть не похожие на измученных царскими палачами революционеров из фильмов времен СССР. Тем не менее, всего несколько часов спустя после ночного инцидента полковнику уже было чем со мной поделиться.

Во-первых, Киприян Фаустипович подсунул мне на подпись рапорт о необходимости продлить арест надзирателя Пятого питейно-акцизного округа, коллежского асессора Иосифа Михайловича Левицкого. Он обвинялся в оказании финансового вспомоществования подпольщикам и попытке организации убийства высшего должностного лица в губернии. Раньше, еще зимой, Левицкий был задержан по подозрению. Теперь же эти подозрения переросли в уверенность.

Во-вторых, Шленкер и Минейко подтвердили опасения штаба корпуса жандармов в создании ссыльными поляками обширной организации в Сибири. Шоком стал только масштаб заговора. Оказалось, что невидимые нити связывают и Нерчинские каторжные тюрьмы, и каторгу на Кругобайкальской дороге, и поселения поляков на юге Алтая, и забритых в солдаты бунтовщиков. Больше того, через того же Шленкера, лидеры готовящегося восстания поддерживали связь и с единомышленниками в России. Фамилии Серно-Соловьевича, Ляндовского, Шарамовича, Ишутина ничего мне не говорили, но в исполнении главного жандарма губернии звучали они чуть ли не ругательствами. Уже существовал польско-русский революционный союз. Уже было готово воззвание к народу, войскам и ссыльным. Разосланы инструкции. Единственное, с чем вышла заминка – так это с планом единого восстания.

Во вновь созданном «тайном клубе» не было единства. Русская часть сговора, молодые идеалисты, входящие в революционную организацию «Земля и Воля», настаивали на всероссийском восстании. Сигналом к которому должно было стать покушение на царя ранней весной следующего же, 1866, года.

У польской части «клуба» были несколько иные планы. Большинство шляхтичей не интересовала борьба за освобождение чужого им народа от какого-то гнета. Больше того, они и сами не прочь были бы поугнетать земледельцев. Вернуть, так сказать, золотое времечко Речи Посполитой.

Другие, успевшие заразиться французскими идеями Свободы, Равенства и Братства, охотно поддержали бы русских братьев по революции, но не хватало знаний. Ссыльные дворяне, в отличие от них, имели навыки руководства и организации, а часть – вообще были профессиональными военными.

Кроме того, шляхетскую часть заговорщиков поддерживали бунтовщики, успевшие скрыться от возмездия в Австрии. В приготовленных к пересылке в Иркутск письмах прямо говорилось, что капитаны английских кораблей, стоящих у причалов портов Китая, готовы взять бежавших с каторги борцов за Великую Польшу. А Австрия предоставит им гражданство, убежища и кое-какое оружие для продолжения борьбы.

Нарциз Целинский, бывший штабс-капитан русской армии, предлагал прорываться через Монголию и Китай к кораблям. Ареной настоящей битвы он видел только Европу, а восстание, даже успешное, в глубине Сибири, по его мнению, было бессмысленной тратой сил и жизней.

Бывший пианист Густав Шарамович призывал земляков к Священному походу «За нашу и вашу свободу» на запад по Сибирскому тракту. Он предполагал, что по пути к его отряду станут присоединяться не только другие польские патриоты, но и стремящиеся к идеалам Свободы русские каторжники. К тому же Шарамович надеялся разжиться золотом и оружием на многочисленных приисках. Пианист считал, что на пути они не встретят сколько-нибудь серьезного противодействия. Убеждал своих соратников, что городовые батальоны давно уже стали прибежищем пьянчуг и идиотов, а наиболее боеспособные части казачества воюют с киргизами в Туркестане.

Для выработки единого плана в Восточную Сибирь вскоре должен был отправиться хорошо известный жандармам государственный преступник Николай Александрович Серно-Соловьевич. С собой у него должны быть многочисленные документы – планы готовящихся выступлений в обеих столицах, заявления о поддержке со стороны революционеров в эмиграции и письма ряда политических деятелей Европы. Нам оставалось лишь дождаться, когда отважный борец довезет доказательства своего смертного приговора до Томска. Выпускать этого матерого бунтовщика дальше мы с полковником жандармерии не собирались.

Дело в том, что нашему, составленному совместно с Кретковским, донесению Мезенцев не поверил. Киприян Фаустипович получил от него предписание провести дополнительное расследование и озаботиться более достоверными доказательствами, чем показания двоих заговорщиков среднего звена. Мне же Николай Владимирович писал, что не видит еще причин вновь привлекать внимание государя. Что он конечно же ценит помощь, оказываемую штабу жандармов в губернии, но не станет ли это известие криком того пастушка, что кричал «волки, волки»?

Честно говоря, было совершенно все равно – поверил он нам или нет. И я действительно не собирался снова привлекать к себе внимание. Два заговора подряд, и оба «раскрыл» гражданский начальник далекой сибирской губернии? Это даже не смешно. Единственное, о чем я в ответном послании настаивал, так это о том, чтоб к безопасности царя весной будущего года отнеслись более тщательно. Если уж какой-то кандальник и убийца знал, что Александр частенько прогуливается в Летнем саду практически без охраны, то что говорить о столичных обывателях.

Решили с Кретковским не торопиться и дождаться Серно-Соловьевича. А пока он продолжал разработку и проверку многочисленной информации, лившейся из попавшихся на «расстрельном» преступлении поляков.

Я был рад уже хотя бы тому, что мои врачи-экспериментаторы, Михайловский с Зацкевичем, к «тайному клубу» оказались совершенно не причастны. Отчеты, которые бийский городничий мне время от времени присылал, радовали резким снижением детской смертности. А практически все губернские врачи уже давно заказывали требующиеся лекарственные средства в аптеке при Бийской окружной больнице.

Еще я попросил Дионисия Михайловича составить инструкцию для докторов, которые станут осматривать датских переселенцев. Новенькую Томскую пересыльную тюрьму уже временно переименовали в «карантинный лагерь».

Дело в том, и это вторая хорошая новость, что к началу июля из Санкт-Петербурга пришел объемистый пакет с информацией о прибывших в империю датчанах. О тех, естественно, кто выбрал для себя местом пребывания до получения гражданства Томскую губернию.

Прямо гора с плеч. Фон Фалькерзаму удалось одним своим явлением в столице решить большинство проблем с переселением земляков Дагмары. А заодно, конечно, и собственные – ему разрешили-таки вернуться в Париж. В послании барона, приложенном к объемистому пакету, он извещал меня, что от дел, связанных с размещением иностранцев на сибирских землях, он отстранен. Ему поручена организация Высочайшего визита во Францию, планирующегося на 1867 год. Государь изъявил желание лично почтить своим присутствием Парижскую выставку.

Как же меня иногда бесит эта их неторопливость. Я имею в виду – чиновников и придворных вельмож. У купцов все совершенно по-другому. Эти и сейчас понимают – время – это деньги. Не успел сейчас, не подсуетился, не подумал – потерял прибыль. А вот так называемые государственные мужи от такого подхода к ведению дел весьма далеки. Какая, дескать, для Ее Величества Истории разница сейчас или через год? Потомки все равно станут говорить – «в эпоху Александра Второго». Простейшие решения проходят по инстанциям годами. Создается бесчисленное количество комиссий, в которых старые маразматики переливают из пустого в порожнее. Будто бы судьбы, едрешкин корень, Вселенной решают.

Вот с той же железной дорогой на Урал, к заводам, казалось бы, чего проще? Последний кретин поймет, что раз большая часть металлургического производства, на которое сейчас, по большому счету, завязана вообще вся индустрия века железа и пара, находится на Урале, так и дорогу туда необходимо строить в первую очередь. Так нет! Связали чугунными магистралями крупнейшие города, едва-едва дотянулись до хлебных провинций и бросились создавать сетку вдоль западных рубежей. Все вроде логично. Случись война, войска по железке перебрасывать куда как сподручнее. Только один нюанс! Рельсы приходится в Англии и Пруссии закупать. Тратить, при жутком дефиците наличности, валюту. Развивать экономику заклятых друзей.

Слава Богу, хоть на островную горнозаводскую дорогу решились. Но и то! Когда еще моя дорога дойдет до Тюмени? Я даже не спрашиваю – когда будет построен этот трансуральский путь Пермь – Екатеринбург. Всякий, кто хоть раз путешествовал из Сибири в европейскую часть России, должен помнить те длиннющие тоннели и серпантин. Там без динамита работы лет на десять.

Но почему бы хотя бы до Перми железку не проложить? Там по дороге еще и Вятка – тоже не маленький промышленный район. Неужели в МПС одни идиоты собрались? Так ведь, на Мельникова глядя, и не скажешь…

Ну да ладно. Опять меня от датчан куда-то в сторону унесло.

Во-первых, голштинцев – так они официально назывались – в этом, 1865 году решившихся на непростое путешествие в Томск, оказалось всего шесть тысяч шестьсот шестьдесят пять. Причем меньшая, самая обеспеченная их часть – около трехсот человек – к началу июля уже ожидало оказии в богатом торговом селе Самаровском – будущем Ханты-Мансийске. Это практически в устье Иртыша, верстах в десяти от места слияния Иртыша с Обью. Остальные частью еще брели трактом где-то между Екатеринбургом и Тюменью, частью – уже грузились на плавстредства в конечном пункте трудного пешего отрезка пути.

Первых «ласточек» можно было ожидать буквально с недели на неделю, а последние, по мнению Карла Васильевича Лерхе, прибудут в мою губернию не позднее конца сентября.

Конечно, труднее всего будет с первыми. Дядя ставил меня в известность, что с караваном управляющего Томского отделения Госбанка, князя Кекуатова, уже двигающегося Сибирским трактом, отправлено в мое распоряжение три миллиона рублей ассигнациями. Я не отказался бы от такого подарка, но, к сожалению, деньги частично предназначались на возмещение уже понесенных расходов и организацию второй волны переселения, ожидающейся этой зимой. А больше половины этой гигантской для Сибири суммы должны были поступить в фонд помощи размещения иностранцев. Мне предлагалось самому выбрать надежный банк, организовать работу организации и решить вопрос с покупкой и передачей в аренду земли. Секретарь его высочества принца Ольденбургского полагал, что одних процентов с удачного размещения наличных будет довольно, для основных трат. Наивный. Я уже векселей более чем на триста тысяч выписал. И для поддержания, слепой пока, веры в мою чуть ли не бесконечную платежеспособность эти долги намерен был немедленно оплатить. Немедленно, по прибытии денег в Томск конечно же.

Особенно порадовал перечень профессий мужчин первой волны орды. Два десятка врачей, тринадцать инженеров, два гидролога, более двухсот – это из примерно тысячи – люди, знакомые с промышленным производством. Как мы и предполагали – большая часть, шестьсот семьдесят семей, намеревались заняться сельским хозяйством. Карл Васильевич рекомендовал изыскать возможность расселения голштинцев компактными группами, с образованием деревень с преимущественно датским населением. Возможно, с теми, кто не поместится в предоставляемые казаками усадьбы, так и придется поступить.

А быть может, и нет. Особенно, если им показать на карте те места, где достаточно места для образования новых населенных пунктов. Юго-запад Барабинской степи, обширное плато в верхнем течении Катуни – это где в мое время Усть-Кокса была, или отвоевывать землю под распашку у тысячелетней тайги на юго-востоке Мариинского округа. Такой вот невеликий выбор. А вдоль трактов все давно заселено. Причем очень плотно. Там раздвигать старожилов себе дороже. Народ тут лихой живет. Станут датчане в тайге целыми семьями «теряться», а мне потом отвечай.

Есть, правда, еще один вариант. Кулундинская степь! Но его я для второй волны решил приберечь. Дело в том, что тридцатого июня 1865 года, и это третья отличная новость, Высочайше утверждено Положение Комитета Министров «О порядке переселения в Западную Сибирь»! И разговоры в кулуарах стали Законом Империи.

Жителям центральных и северо-западных нечерноземных губерний, прибалтийских, польских и финляндских губерний отныне дозволялось, своей волей отписываться в оставляемых общинах и переселяться на территории от Урала до Енисея. Паспорта вменялось в обязанность выписывать уездным и волостным исправникам, без согласования со старостами общин, на срок до трех лет. По истечении этого срока рискнувшие отправиться на восток обязаны были либо приписаться к существующим общинам, либо подать в присутствие заявление на образование «нового поселения на пустолежащих землях». Наделение пригодными для земледелия участками должно было осуществляться согласно положениям Указа от 1843 года – по пятнадцать десятин на семью. Переселенцы освобождались от рекрутской повинности, всех поборов и платежей на пять лет со дня приписки на новом месте жительства.

Ни о какой финансовой помощи добровольным переселенцам речи не шло. Да я, в принципе, на это и не надеялся. Прекрасно понимал, что основному локомотиву закона – крупным землевладельцам Урала, хозяевам многочисленных заводов – сытые и довольные жизнью крестьяне были не нужны. Они, в отличие от меня, не безосновательно надеялись, что существенная часть народа, который неминуемо должен ломануться из голодной Центральной России в не бедствующую Сибирь, останется сразу за Камнем. И рано или поздно, пополнит армию заводских рабочих.

Этим же законом губернским правлениям предписывалось создать переселенческие комиссии, состоящие из землемеров, полиции и врачей, под председательством вице-губернаторов или самих начальников губерний. А к шестнадцати пунктам всеподданнейшего отчета для сибирских регионов добавлялся семнадцатый – «Сведения, касающиеся вновь освоенных пустолежащих земель и их населения». То, что мы делали полуофициально, Высочайше дозволено. Ура! За зиму нужно было приготовить фотоальбомы, а весной отправлять моего «капитана» Кухтерина на запад.

Порядок и правила поселения добровольцев на Кабинетных территориях, в пределах АГО, существенно отличались. Там, например, пятилетней амнистии по податям не существовало. Однако кто-то очень умный или хитрый внес в параграфы, касающиеся царевой вотчины, интересный пунктик. Мой личный юрисконсульт Герочка сразу оценил и обратил на это внимание. Теперь дозволялось, во-первых, покупать кабинетные пахотные земли с оплатой ежегодных, но сильно уменьшенных податей. А во-вторых, впервые, применительно к частной собственности монаршей семьи, прозвучало слово «концессия». Законом устанавливались правила получения разрешения на разработку любых, кроме золотоносных, месторождений, и приводились таблицы для расчета ежегодных платежей.

У меня даже ладони вспотели от осознания открывающихся перспектив! Железо Кузнецкого округа. Медь, асбест, графит – Бийского. Да чего это я! Теперь можно было совершенно легально затевать разработку гигантского Озерно-Асгадского серебра. Вот закончит Суходольский чуйские бомы взрывать – и сразу… И рудники в Мундыбаше. Там такая богатая руда, что Чайковский плакать от счастья будет! В чугун ее прямо там переплавлять и по Томи сюда сплавлять. Там, к югу от Кузнецка, и угля полно!

Едрешкин корень! Запрет на «огневые» производства так и не отменили! А как руду плавить без огня?! Придется пока камни по реке возить, а в Тундальской уже переплавлять… Еще одну каторгу построить? И где на все это деньги брать? И людей?

Перспективы перспективами, а реальность диктовала свои условия. Медленно, очень медленно, но дела, слава Богу, начинали продвигаться. Сдвигаться с мертвой точки. В июне вывезенные мной с Томского железоделательного завода мастеровые только начали обустраиваться на новом месте. Выкопали, как временное жилище, землянки и приступили к строительству дамбы на успокоившейся, смирившейся после весеннего буйства, речке Тундушке.

Чайковский, старавшийся контролировать каждый этап устройства новых заводов, стал в Томске редким гостем. Однако ради того, чтоб представить мне приехавшего наконец Пятова, старый неугомонный генерал выбрал-таки время.

– Вот, ваше превосходительство, – топорща от гордости седые усы, провозгласил Илья Петрович. – Гордость нашего Отечества! Замечательный, талантливейший инженер, Василий Степанович Пятов. Уж теперь-то мы за дело всерьез возьмемся!

– Доброго дня, ваше превосходительство, – обозначил поклон опальный металлург. Честно говоря, гением он не выглядел. Обычный, слегка грузный сорокалетний мужик, с потемневшими от копоти и въевшихся навечно мельчайших крупинок железа руками. Коротко стриженный, и чисто выбритый. Ни усов, ни бакенбардов. Мешки под глазами и усталые, чуть ли не еврейские – с рождения скорбные – глаза.

– Здравствуйте, господин Пятов, – жестом предложив гостям присаживаться к столу, поприветствовал я долгожданного инженера. – Как добрались? Вам уже показали эм… апартаменты?

– Да, благодарю, ваше превосходительство. Мне, право, неловко. Илья Петрович принимает такое участие…

– Мы вас заждались, – улыбнулся я. – Господину Чайковскому будет на кого свалить часть хлопот. У вас репутация изобретательного инженера. В наших условиях это весьма ценное качество.

– Репутация? – вскричал Пятов и порозовел. Сразу проявилась тончайшая капиллярная сетка на одутловатом лице. – Вот уж никогда бы не подумал. И кто, осмелюсь спросить, ваше превосходительство, меня рекомендовал?

Я уже не рад был, что нечаянно затронул болезненную для металлурга тему. Вот что мне стоило просто пожелать успехов и отправить специалиста к новым трудовым свершениям. Ну, то есть – в Тундальскую слободку.

– В столице я многих просил рекомендовать мне хорошего и незанятого металлурга, – осторожно выдал я. – Сразу несколько человек назвали ваше имя.

– Не ошибусь, если и в Морском министерстве осведомлялись? – скривился гость.

– Вполне возможно, – пожал плечами я. Пятов уже мне не нравился. Какая ему разница? Уж что я со всей достоверностью выяснил, прежде чем писать ему на Урал, так это то, что он весь в долгах, как в шелках. И что он вынужден заниматься нелюбимым делом, чтоб хоть как-то выплачивать займы.

– Все ясно, ваше превосходительство, – насупился Пятов. – Решили задвинуть куда подальше, чтоб не путался под ногами. Коли я не мозолю глаза, так и отчизну иностранцам продавать сподручнее…

– Вы это о чем, сударь?

– Василий Степанович изобрел новейшую методу изготовления броневых листов для кораблей русского флота, – поспешил вмешаться Чайковский. – Однако же Морское ведомство от услуг Василия Степановича отказалось. Дескать, денег в казне нет. Господин Пятов подозревает…

– Да полно вам, Илья Петрович, – фыркнул инженер, окончательно покраснел и затараторил будто бы заранее отрепетированную речь. – Давайте уже скажем как оно есть! Их благородия намеренно дождались окончания срока моей привилегии, а ныне строят бронепрокатный цех на Ижорских заводах. Только мой метод ныне стал называться «английским». Тут уж и деньги у них нашлись, и великий князь…

– Василий Степанович! – мне пришлось повысить голос, чтоб совсем уж разошедшийся в гневе Пятов меня хотя бы услышал. – Господин Пятов! Немедленно перестаньте! Вы сейчас договоритесь до того, что… Прошу не забывать, что вы находитесь в кабинете должностного лица!

– Так как же, – буквально простонал Пятов. – Коли они…

– Василий Степанович, – я, кажется, уже кричал. – Скажите-ка мне, любезный! Что вас больше возмутило? То, что метод стал называться английским или что цех строят без вашего участия? Что для вас важнее? Слава изобретателя или крепость брони отечественных кораблей?

– Да что вы такое говорите?! Как же это я…

– Вот и я думаю! Милостивый государь, извольте уже выбрать для себя истинную причину вашего раздражения…

– Позвольте нам откланяться, ваше превосходительство, – обиженно выговорил Чайковский, спасая инженера от последствия необдуманных заявлений. – Знаете ли, много дел.

– Не смею вас задерживать, господа, – сразу согласился я. Пятов теперь мне и вовсе был неприятен. Еще парочка фраз, и я мог и согласиться с Германом, предлагающим посадить этого, обиженного на весь свет, изобретателя в тюремный замок на недельку. Остудить, так сказать. Нашел, понимаешь, где на царского брата жаловаться. Неужели не понятно, что я, как государственный служащий, не имею права спускать кому бы то ни было такие выходки. А, не дай Бог, он в другом месте чего-нибудь этакое брякнет. Сразу же слухи поползут, что я всяческих бунтарей и нигилистов привечаю. И придет еще одна дурацкая телеграмма – теперь об аресте Василия Пятова.

Оставалось надеяться, что этот самоучка действительно настолько хорош в профессиональном плане, как о нем отзывался Чайковский. И еще – что он не какой-нибудь тайный революционер и не начнет агитацию в цехах моих заводов. На всякий случай, написал записку Мише Карбышеву, чтоб приставил пока к этому типу какого-нибудь наблюдателя.

Что за проклятье такое, едрешкин корень?! За что бы ни взялся – всюду толковых людей не хватает. Уже и жандармы стали жаловаться на дефицит специалистов по наружному наблюдению. Киприян Фаустипович так открытым текстом предложил выбрать – либо за этим Василием Пятовым присматривать, либо китайский купеческий караван из Бийска в Томск сопровождать.

Начальник штаба Сибирского округа полковник Аксель Самойлович Кройерус регулярно присылал мне сводки с последними известиями о русско-китайских взаимоотношениях. Еще в ноябре прошлого, 1864 года Мин Сюй, илийский цзяньцзюнь – это маньчжурский вариант нашего генерал-губернатора, или наместника провинции – из осажденной Кульджи обратился к начальнику Алатавского округа генерал-майору Колпаковскому. Наместник просил военной помощи в борьбе с дунгано-уйгурскими повстанцами. Естественно, получил отрицательный ответ. «Сколь ни желательно мне доказать Вам дружественное расположение нашего правительства, – писал Колпаковский в ответном письме, – к сожалению, скажу, что на это я не уполномочен государем. Однако же, если ответ правительства будет положительным, я не замедлю двинуться с войском наказать бунтовщиков и восстановить внутренний порядок и благоденствие в крае».

Вскоре из Санкт-Петербурга пришло подтверждение опасений начальника приграничного округа. Государь согласился с мнением Дюгамеля и повелел «воздержаться от прямого вмешательства в борьбу между маньчжурами и дунганами и употреблять наши войска только в том случае, если потребует сего безопасность и спокойствие наших пределов».

Параллельно с обращением к сибирским властям илийского наместника за военной помощью к России обратилось и центральное циньское правительство. Видный маньчжурский сановник Вэнь Сянь, вступил в переговоры с посланником Империи в Китае, полковником Александром Георгиевичем Влангали, с просьбой оказать осажденным в Кульдже маньчжурам военную и продовольственную помощь. В крайнем случае – прислать в провинцию Синьцзян оружие и инструкторов.

Будь воля Влангали или Колпаковского, уже в начале лета 1865 года несколько рот русской пехоты, при поддержке батареи пушек и нескольких сотен казаков, очистили бы окрестности Кульджи от бесчинствующих бунтовщиков. Кочующие туда-сюда, через границу и обратно, казахские роды доносили вести о состоянии дел в Синьцзяне. О том, как уйгуры, именем Аллаха, вырезают немусульманское население западнокитайских городов. «Нельзя отталкивать Китай полным во всем отказом, – писал в донесении правительству русский посланник. – При тех крайних обстоятельствах, в которых оказалась маньчжурская династия в Синьцзяне, она высоко оценит протянутую ей руку помощи».

Александр Второй, как всегда в таких ситуациях, вместо решительных и явно полезных для Империи действий стал искать никому уже не нужный компромисс. Середина на половину. Войсковую операцию на китайской земле запретил, а обучение китайских солдат в Сибири и продажу в Синьцзян продуктов питания частными лицами – разрешил. А чтобы илийский наместник под видом рекрутов не вывез из полыхающей провинции гражданское население, военный министр Милютин отправил Дюгамелю самые подробные инструкции.

В начале июня из Кульджи в Верный с письмом от илийского цзяньцзюня к Колпаковскому прибыли очередные посланцы с просьбой возобновить торговлю и отправить в осажденную цитадель купеческие караваны. На случай возможных провокаций со стороны повстанцев – с надежной охраной. Посланцы уверяли русские власти и купцов, а особенно находящегося в крепости кульджинского консула Павлинова, что у маньчжур есть чем рассчитаться за поставки продовольствия. Кроме того, люди Мин Сюя просили пропустить их дипломатический караван через территорию Империи в Кобдо. Наместник хотел спасти обширный архив туземной администрации и забрать хранящееся у кобдинского амбаня серебро.

Консул Павлинов от имени Российской Империи выписал эмиссарам наместника сопроводительные документы, а военные власти выделили казаков в сопровождение. Я же получил телеграмму из Омска, что часть пути циньцы намерены проделать по землям моей губернии. Через Семипалатинск и Барнаул на Бийск и дальше, новым Чуйским трактом в Кобдо.

И тут на тебе! Из Бийска приходит срочная депеша за подписями южноалтайского окружного начальника Потанина и полицейского исправника Седачева, что из Кош-Агача в Бийск выдвинулся богатый, не менее трехсот вьючных лошадей, купеческий караван. А при командире торгового отряда находится письмо кобдинского амбаня, адресованное лично губернатору Томской губернии Герману Густавовичу Лерхе.

Где Верный, а где Томск! Интерес китайцев к установлению какой-никакой связи с отрезанным от метрополии наместником в Кульдже можно было понять. Но при чем тут я? Торговать с Синьцзяном я не собирался и, несмотря на настоятельные рекомендации консула Павлинова, томских купцов от такой авантюры отговаривал. На месте приграничных с Илийским краем русских властей я бы все-таки отправил китайцам купцов, но под таким конвоем, что это здорово бы смахивало на частичную оккупацию. И не выводил бы «охрану», пока торговцы не вывезли бы из полыхающего Синьцзяна все сколько-нибудь ценное. Еще и древние, уже десятки лет, наверное, со времен Отечественной войны 1812 года, хранящиеся в арсеналах дульнозарядные фузеи нашим добрым соседям бы продал. Эти ружья все равно куда лучше того страха и ужаса, которым вооружены «знаменные» китайские войска.

Ну да не мое это дело. Мне бы с вдруг заинтересовавшимися северным губернатором «купцами» разобраться – и то ладно. Если даже простофиля Герочка не верил, что караван из Монголии ползет просто чтоб торговать, то чего уж про жандармов говорить? Кретковский, которому я весточку с юга показал, аж скривился весь. У него тут польский бунт, в который Мезенцев не верит, назревает, а еще эти, с невыясненными целями, ползут. Лишние хлопоты и волнения.

Донесение о нежданном «подарке» из сопредельного государства я немедленно отправил в Омск, полковнику Кройерусу. Подумал полчасика и продублировал сообщение для директора Азиатского департамента МИД Стремоухова. Мало ли. Вдруг под личиной купцов ко мне очередные просители едут и с политическими вопросами приставать начнут. Не верил я, что китайцы за сопредельными державами не присматривают. И о новом, обладающем определенным весом в столице, томском губернаторе не ведают. Надо же, в конце концов, знать, каким именно образом нынче положено «нет» говорить. Идти против общей политики государства у меня желания не было. Хотя, чего уж тут скрывать, наладить надежные торговые связи с купеческой элитой Китая было бы здорово.

Официального ответа мне пока не было, а сам Аксель Самойлович рекомендовал с пришлыми торговыми людьми встреч избегать, пока не станут известны их действительные намерения.

Вместе с письмом Кроейеруса с почтой из Омска я получил весточку от Морица. Отец все-таки вывез Гериного брата из Верного и намерен был, как только полковник слегка оправится от трудной дороги, продолжить движение на запад. Сам Мориц утверждал, будто бы достаточно крепок, чтоб ехать, но Густав Васильевич, в обычной своей манере, не воспринимал никаких доводов, кроме собственной уверенности.

Большую часть письма от брата занимало описание случившегося, наконец, в начале июня успешного штурма Ташкента. Теперь, наученный горьким опытом, ставший, кстати, генерал-майором, Черняев начал готовить завоевание богатейшего в Средней Азии города еще с зимы 1864 года.

В декабре в ставку Черняева прибыл бежавший из Ташкента сановник, бывший управляющий восточной частью города, Абдуррахман-бек. Он справедливо рассудил, что русские, оскорбленные издевательствами над телами погибших под стенами солдат, в покое Ташкент уже не оставят. И что, победители, а Черняев твердо был намерен победить, неминуемо накажут виновных. Поэтому решил, что в момент падения города безопаснее всего находиться при штабе генерал-майора. Для этого и нужно-то было всего лишь быть полезным командиру русских войск.

К тому времени, даже прежде не видевший необходимости в захвате Ташкента, военный министр Милютин, вынужден был согласиться с доводами сторонников штурма. Немаловажную роль, кстати говоря, тут сыграл Иван Давыдович Якобсон, составивший докладную записку на Высочайшее имя с обоснованием немедленного захвата важнейшего политического, логистического и торгового центра региона.

От перебежчика стало известно об узком месте обороны огромного для тех краев города. В тридцати верстах от Ташкента, возле крепости Ниязбек начинались оросительные каналы, питающие водой горожан. Достаточно было перекрыть водоотвод из реки Чирчик, и Ташкент остался бы без капли влаги под безумным южным солнцем.

С другой стороны, с помощью «цивилизованного мусульманина», известного торговца Мухаммеда Саатбая, в течение зимы-весны 1865 года в Ташкенте была организованна прорусская партия. Многие купеческие семьи жили за счет торговли с северным соседом, еще больше горожан опасались мести русских за глумление над телами погибших.

Не ведая о настроениях в кулуарах власти, генерал-майор отправил в столицу прошение о рекомендациях на случай, если «в Ташкенте произойдет бунт и жители обратятся с просьбой о помощи». О том, как эту просьбу они с Саатбаем намерены были организовать, командир благоразумно умолчал.

Тем не менее, войск у Черняева было настолько мало, что прямого штурма он все еще опасался. О том, что вопрос с присоединением города к Империи уже решен и что из Верного выдвинулись две роты пехоты, пять сотен казаков и батарея пушек, генерал не знал. Но опасался, что пришлют какого-нибудь другого военачальника, который на всем готовом овеет себя славой завоевателя ускользнувшего из рук Черняева города.

Поэтому, не дожидаясь вестей с севера, в последних числах апреля, с десятью ротами солдат, полком казаков и двадцатью орудиями назначенный военным губернатором Туркестана генерал-майор Черняев приступил к стенам Ниязбека. На следующий же день гарнизон крепости сдался. Оросительные каналы были перекрыты.

Отряд выдвинулся к Ташкенту, надеясь встретить по дороге делегацию горожан с ключами от города. Однако вместо них Черняеву попалась шеститысячная армия кокандцев с множеством пушек. Девятого мая генерал дал сражение, окончившееся полным разгромом неприятеля. Ни одного русского военнослужащего не было убито. Кокандцы потеряли более трех сотен только убитыми и правителя ханства Алимкула в их числе.

И в ночь с 14 на 15 мая начался штурм. Спустя три дня город пал. К Черняеву явились аксакалы и почетные жители Ташкента с заявлением от имени всего города. Купцы, старейшины и элита «изъявили полную готовность подчиниться русскому государю». Всю зиму «бредивший Ташкентом» завоеватель Средней Азии, военный губернатор Туркестана въехал в город на белом коне.

О положении дел в отряде Черняева Мориц был прекрасно осведомлен. Только вот о состоянии наших с ним счетов ни словом не обмолвился. А мне новые траты предстояли. Все-таки письма от Герочкиного отца мне больше нравятся!

11. Камни. Слухи. И одно в другом

Какими путями бродят слухи? Какими тайными тропами пробираются известия от одного к другому, так иногда хитро и замысловато, что даже самые тщательно хранимые секреты становятся достоянием всех и каждого. А иные известия так по дороге видоизменяются, что и смех и грех. Мухи, как говорится, становятся слонами, а парочка китайских торговцев с тремя горстями товаров превращаются, чуть ли не в царский поезд, возглавляемый принцем крови маньчжурской династии.

Это я к тому, что зря предупредил о скором прибытии незваных гостей из сопредельного государства кое-кого из томских купцов на балу по случаю венчания Никсы с Дагмарой. А с чего бы еще Тецков с товарищами решил вдруг озаботиться уличным освещением?

Вдоль Почтамтской и раньше кое-где столбы с лампами стояли. И их даже иногда зажигали. На Рождество там, или когда в город кто-нибудь из высокого начальства приезжал. Но теперь Магистрат к этому вопросу решил подойти с прямо-таки купеческим размахом. Масляные лампадки заменить на керосиновые, количество фонарей вдоль главной улицы города удвоить и включить в освещаемый ночами район еще Миллионную, Магистратскую и Соборную площадь.

Оказалось, уже и подрядчик выбран, и горючей жидкости запас сделан. Просто, мол, ваше превосходительство, одно к одному совпало. Ага, как говаривал незабвенный Степан Иванович Гуляев! А я так сразу и поверил! Особенно, глядя, как вдруг в один день все ямки и выбоинки на Волтатисовых мостовых новым отсевом засыпали и колотушками уплотнили. А домовладельцев, чьи заборы выходили на центральные улицы, по добру по здорову попросили облезлые доски побелить или покрасить.

Не понятно только, чего это городской голова решил китайцам пыль в глаза пускать? Было бы кому! Я бы еще понял, если бы к нам кто-нибудь из великих князей засобирался, а то – китайцы. Если верить рассказам Васьки Гилева и Андрея Густавовича Принтца, этим желтолицым любое из наших сел за Европу сойдет. А города и подавно. Их Кобдо – столица Внешней Монголии – дыра дырой. Штабс-капитан говорил, что даже разочарован был и крепостью тамошней и архитектурой.

Следом за купцами засуетились и мои вояки. Я имею в виду губернского воинского начальника, полковника Денисова, командира Томского батальона, полковника Кошелева и исправляющего должность командира Двенадцатого казачьего полка сотника Безсонова. В районе летних лагерей ежедневно дым, в смысле, пыль коромыслом стояла. Оставшиеся в городе рота с сотней кавалеристов тренировались маршировать. Ну, то есть – пехота шаг печатала, а казаки… как это правильно называется-то… вольтижировкой что ли, занимались. Денисову наскучило, что ли рекрутов подсчитывать? Решили нечаянный парад устроить? Продемонстрировать, так сказать, силу Империи.

Ну да Бог с ними. Хотят ерундой заниматься, пусть занимаются. Хотя бы чтоб солдатики без дела не сидели. От безделья в голове всякие вредные мысли появляются. Пересыльная тюрьма пуста. Ссыльннопоселенцев и кандальников развезли кого куда. Часть вдоль нового Чуйского тракта уже жилища себе достраивает, другая часть – каторжные остроги ладит. Положенный контингент дальше на восток отправили. Там Кругобайкальскую дорогу в скалах вырубать тоже кто-то должен. Батальону только посты возле всевозможных государственных учреждений да Тюремный замок остались. А там только заблудившийся крестьянин – развлечение. Обычно – тишина и скука.

Казаки, правда, временами на трактах беглых ловят. Каторжников – только иногда, а вот бродяг, родства не помнящих, чуть ли не каждый день. Особенно на западном направлении. На Урале голод. Крестьяне целыми семьями снимаются с места и бредут в поисках сказочного Лукоморья на восток. А чтоб обратно не возвращали, «забывают» фамилии. По закону – год каторжных работ и поселение на свободных землях. Чайковский пятьдесят тысяч пудов кокса и вдвое больше древесного угля для начала хочет. Говорит, к Введенским праздникам первое железо даст. Вот те самые бродяги мне Ильи Петровича заказ и выполняют. Обживутся, растолстеют, а там, глядишь, так и останутся при заводах.

Эти, нечаянно совпавшие с прибытием китайской торговой делегации, приготовления меня только радовали. А вот другие слухи – вовсе нет. Вот откуда, скажите на милость, томичам стало известно, что у меня карта месторождений есть? Яков Ильич Акулов – управляющий моего страхового общества – при каждой встрече «хоть единым глазком» посмотреть просит. Однажды на заседание Магистрата зазвали, так и там гм… тактично намекали. Есть там еще один неугомонный Яков. Только не Ильич, как Акулов, а Иванович. Кандидат, то есть заместитель городского головы, купец первой гильдии, Яков Иванович Петров. Умный и властный мужик. И с несгибаемой волей. Говорят, он раза три разорялся до того, что мебель из дома распродавать приходилось. И каждый раз вновь поднимался. Занимался торговлей – лавок штук тридцать по городу имел. Недавно вот транспортным бизнесом увлекся. Пока кирпич в Томск свозил с окрестных заводиков, но уже и к Нестеровскому с предложениями обращался. Уголь с Анжерских копей возить хочет.

А тут пристал как банный лист. Желает, мол, совместно с зятем своим, нарымским второй гильдии купцом Титом Кайдаловым, чего-нибудь полезное для Отечества из земли выкапывать. Наверняка дескать, не углем единым земля Сибирская богата. Может, и еще чего-нибудь для них в моей карте сыщется?

Главное, спрашивает один, а ответа ждут все. Сидят, улыбаются. А глаза жесткие. Нехорошие такие глаза. Вроде как – чего это ты, господин начальник, от общества бумагу свою прячешь? И сам не ешь, и другим не даешь…

Подумал я и объявил, что готовлю аукцион концессий. Вскорости и условия обнародую. Что где лежит, сколько примерно денег нужно для разработки и какие дополнительные требования я, от лица Империи, буду предъявлять. Взглянул на хитрые морды и добавил, что, если на месторождение меньше трех заявок будет, оно с конкурса будет сниматься.

Потом уже, по дороге домой, сам себя корил. Чего мне эта мысль раньше-то не пришла? Цемент нужен? Еще как! И цемент и известь. Асбест, графит, медь, цинк и олово. Руда железная. Оптическое стекло. Гранит облицовочный и мрамор. Нефть и углехимия. Что это я все сам должен осваивать? Пусть и другие потрудятся на пользу краю. Я только социальные гарантии для работников буду требовать, чтоб мастеровых не обижали. А наш с Асташевыми банк под это все кучу кредитов раздаст. Что бы еще этакого придумать, чтоб выгодно было в Россию вывозить? Нужно записи свои столичные полистать. Что-то мне такое про уголь и угольные смолы Зинин вроде говорил. И про кислоты…

От суженой послание пришло загадочное. Все такое таинственное, иносказательное. Можно подумать – среди тех, кто такую корреспонденцию обязан просматривать одни идиоты подобрались и намеков не понимают. Особенно, когда некие, практически уже свершившиеся события прячутся под маской слухов. Снова молва, снова непроверенные – из первых, так сказать, рук – данные. Ну, что за народ?!

«Батюшка говорит, было несколько опрометчиво с вашей, Герман, стороны отказаться присутствовать на, сами знаете каком, венчании, – писала по-французски крупным, округлым почерком неожиданно вспомнившая о моем существовании Наденька Якобсон. – Папа жениха справлялся о вас и выглядел слегка удивленным. Молодые, ни в коей мере не обижаются на вас. Молодой супруг даже высказался, что и сам легко поменял бы всю эту пышную суету и церемонии на столь же полезное несчастной Родине дело, как у вас. Тем не менее, та сударыня, которая все еще благоволит вам, и по-прежнему называет вас не иначе, как «мой рыцарь», советует остерегаться».

Сердце омыла волна тепла, и я едва смог побороть желание тяжело вздохнуть.

Бросил взгляд на стоящие прямо перед глазами фотографии Дагмар и Никсы. Я уже практически не сомневался, что фрейлина великой княгини Марии Федоровны писала сообщение под диктовку своей госпожи. Не удивлюсь, если выяснится, что Минни с Николаем прежде все тщательно обсудили. Не те это люди, особенно привыкшая к вниманию окружающих датская принцесса, чтоб не пытаться затеять свою, пока мне непонятную политическую игру. И раз уж я открыто заявил, что вхожу в число сторонников наследника, то и это неявное предупреждение о грозящей опасности – совершенно естественный ход. О своих людях положено заботиться, иначе и остальные разбегутся.

«При дворе ходят слухи, что вы, милый Герман, в Петербурге успели обзавестись не только друзьями, но и весьма влиятельными врагами и завистниками. Ваш начальник по службе, не преминувший приехать на церемонию, пытался вас защитить перед злыми языками. Только вам должно быть известно, что военная доблесть плохой помощник в галереях дворцов… – А вот такие фразы у моей Надежды Ивановны, воспитанной на бульварных дамских романах, родиться в голове не в силах. Тут явные следы классического образования. – Возле Родителя нашего жениха часто видят одного господина, радующегося каждому вашему промаху. Ваша прекрасная госпожа, месье рыцарь, была бы рада, если бы вы выбрали время для того, чтоб лично засвидетельствовать ей свою готовность служить и впредь. А для старшего поколения – конечно, важно знать, с каким почтением вы к ним относитесь. Злые языки, как вы знаете, со временем способны убедить готового их слушать человека в чем угодно».

Едрешкин корень! Если это не намек на обвинения меня в поддержке идей сепаратизма, то я вообще ничего не понимаю. Павлуша Фризель буквально на днях напоминал об очередном ежегодном всеподданнейшем отчете. Что бы этакого там написать, чтоб этот «папа жениха» – император Александр Второй – навсегда уверился в моей лояльности?

«Маман моей госпожи предложила молодым отправиться на юг, к Черному морю. Вы знаете, Герман, как был болен еще недавно молодой муж. Однако же, судачат, что вместо южных морей молодожены просятся на восток. А с ними и младшие родственники жениха, тоже часто вас вспоминающие в разговорах. И если это, почти невероятное событие все-таки свершится, все они хотели бы застать вас в добром здравии, а не вызванным в душную и пыльную столицу по какому-нибудь пустяку».

А это я как должен был понимать? Цесаревич с Дагмар решили меня навестить? Еще и братьев Никсы хотят с собой притащить? Что за бестолковый вояж! У меня тут и достопримечательностей-то нет. Не наскальных же человечков на кручах вдоль Томи наследнику престола показывать. И что означает – «вызванный в столицу по пустяку»?

«Дядя тоже очень вас ценит и уже несколько раз в шутку парировал нападки на вас, заверением в том, что непременно примет активнейшее участие в вашей судьбе, ежели недоброжелателям удастся все-таки лишить вас вашей уютной норки в глухом лесу».

А! Вон в чем дело. Кто-то – наверняка или граф Панин, или какой-то из его подпевал – пытается скомпрометировать меня в глазах царя, а великий князь Константин Николаевич грозит оппонентам, что готов назначить опального губернатора на какое-нибудь видное место в столице. Ну, надо же такое выдумать, обозвать мой Томск, мою Сибирь «уютной норкой в глухом лесу»!

«Нескладный, но такой милый братик мужа нашей с вами, Герман, госпожи, передавал вам заверения в своей дружбе и известия, что был недавно на охоте, где опробовал так милое вам иностранное оружие. Жаловался лишь, что не хватало знаменитых северных собак, о которых вы умеете так ярко рассказывать».

Вот я дурень!!! Я же царю сибирских лаек обещал! Это, по нынешним нравам, куда лучше толстенного тома всеподданнейшего отчета будет. Собак-то царь непременно заметит!

Еще раз глянул на изображение девушки с удивительными глазами. В этот раз, чтоб попытаться разглядеть в этом, в общем-то, простом, так непохожем на записных великосветских красавиц, лице признаки будущей императрицы. Правительницы, если и не всего государства, то двора и сподвижников – точно. За такой короткий срок так хорошо изучить нюансы придворной суеты, свекра и начать понемногу вмешиваться в расстановку сил – это не каждой дано.

«Вы не перестаете меня удивлять, сударь. Сейчас, слушая рассказы о вас от моей госпожи и ее новых родственников, я стала сомневаться, так ли хорошо мне известен этот господин. – Похоже, авторство только этой части письма и принадлежало собственно Наденьке. И, как я надеялся, не содержало какого-то скрытого смысла. – Поверьте, Герман, я действительно сожалею, что не нашлось времени нам поговорить о том, чем в действительности вы были заняты в Петербурге. Если даже с чужих слов ваша жизнь представляется такой захватывающей и полной удивительными событиями, что же могла я услышать прямо из ваших уст?»

Ха! Я прямо вижу эту картину!

– Что же милая Надежда Ивановна не рассказывает нам, как поживает ее жених? – скучающим тоном спрашивает великая княгиня Мария Федоровна. – Неужто этот отважный господин ничем больше не успел отличиться? Признайтесь, душечка. Он ведь пишет вам о своих делах?

– Мы в некотором роде в ссоре, Ваше Императорское высочество, – лепечет мадемуазель Якобсон. – И оттого Герман Густавович не часто радует меня вестями из своей Сибири.

– Да? – разочарованно тянет Дагмар. – Очень жаль, что вы все еще не нашли в себе смелости писать ему первой. Ваш жених весьма интересный господин. Было бы занимательно узнать о его новых свершениях с ваших, милая, слов.

Вот и вся разгадка этого, неожиданно проснувшегося ко мне, интереса госпожи Якобсон. Датская принцесса была бы не против узнавать новости не только из моих сообщений и писем ее мужу, но и из, так сказать, неформального источника. А для Наденьки – заинтересованность принцессы, как красная тряпка… гм… как новое платье на сопернице. Как это? Она что-то разглядела в сибирском затворнике, а я нет?!

«Я нынче молилась за вас, Герман. Моя госпожа иногда дозволяет мне ездить в Петеркирху. Она сказала, в вашем положении не помешает заступничество Всевышнего. Молитесь и вы, сударь. И забудем на том нашу небольшую размолвку».

Да я разве против? Тем более, что спинным мозгом чувствую – от свадьбы нам с тобой, Наденька, не отвертеться. А значит – и от моей поездки в столицу. Что-то слабо мне верится, что ты, аки жена декабриста, решишься приехать ко мне в Тмутаракань.

А вот с молитвами все сложнее. С туземным пастором у меня все как-то нормального контакта наладиться не может. Особенно после того, как я узнал о его как бы приработке в Третьей канцелярии. Благо, в моей сегодняшней Сибири сам черт ногу сломит с религиями. Томск – вроде деревня деревней. Все друг друга знают, и большинство друг другу родственники. А кого только нет! Об обычных православных я даже не говорю – их конечно же большинство. Пара сотен лютеран и с полтысячи католиков, но это тоже вполне признаваемые государством, уважаемые религии. Мусульман, особенно татар в Заисточье, тоже полно. И мечеть имеется. А вот дальше начинаются прямо чудеса.

Иудаизм официально не приветствуется. Евреи сильно ограничены в правах. Но, тем не менее, синагога в городе есть, а из десятка богатейших людей губернской столицы – пара точно евреи.

А вот староверов как бы вовсе не существует. Соответственно и православной, старообрядческого толка, церкви быть не может. Однако Успенский молельный дом есть, а на службы иногда приезжает епископ «Тобольский и всея Сибири» Саватий. И купцов из чалдонов тоже полно. Как бы – не половина. Живут себе, дела делают и жизни радуются. Время от времени в фонд Гинтару деньги носят. Это Стоцкий таким образом с них денежный штраф по екатерининскому закону «О нарушении религиозных традиций» собирает. А сколько других прочих сект и течений, о том даже моему другу и полицмейстеру неведомо. Слышал только о существовании каких-то «каменщиков», «часовщиков», «беспоповцев» и прочих. Так что я, кирху ни разу не посетивший, в этом котле с кипящей кашей попросту потерялся.

И тут, кстати, без слухов не обошлось. Зазвал меня очередной раз к себе на ужин Иван Дмитриевич Асташев. Я думал – успехами нашего банка станет интересоваться, а он чуть ли не с порога пенять стал, чего это я, дескать, староверов привечаю, а с епископом Томским и Семипалатинским Виталием до сих пор повстречаться не удосужился?!

– Какие еще старообрядцы, Иван Дмитриевич?! Побойтесь Бога! – взмолился я. – У меня к ночи пальцы от пера скрючивает. Дел столько, что разогнуть спину некогда, а вы о ерунде какой-то…

– А это вы, батенька, зря! – Блин! Ну как же он похож на Владимира Ильича! Чуточку подстричь, бородку добавить – и на броневик. – Знали бы вы, какие нынче слухи поползли. Болтают, что вы оттого на достройку собора еще томичей не сподвигли, что к чалдонам переметнуться хотите. Мальца того помните ли? Сеньку Тыркова, что своими копейками нам плебисцит, прости Господи, закончил?

– Ну конечно, помню. С ним-то у меня чего? Только не говорите, будто молва называет этого мальчишку моим внебрачным сыном…

– Да не удивлюсь, Герман Густавович, – засмеялся миллионер. – Ничуть, знаете ли, не удивлюсь.

– Полно вам, – я тоже хихикнул. – Как я успел-то. Я в губернии-то едва полтора года как.

– А ведь и верно, сударь, – вдруг стал серьезным Асташев. – А я ведь вас давно уже в приходимцах не числю. Да и прочие сибиряки, верно, тоже.

– Как вы сказали? В ком, Иван Дмитриевич?

– Что ж вы, молодой человек, столько для края нашего сделали, а как мы присланных из столиц никчемных чиновников зовем, и не ведаете? Приходимцами их сибирцы кличут. Это вроде…

– Да я догадался уже, – засмеялся я. – А меня, значит, из их числа уже вычеркнули?

– Как есть, – охотно поддержал мое веселье золотопромышленник. – Оттого и забочусь о вас, что много вы полезного сделали и, даст Господь, еще сделаете. И только глупых домыслов да обвинений в потворстве беспоповцам нам с вами, Герман, не хватает.

– А Сенька-то тут при чем?

– Так и малец этот, и родитель его в Успенский молельный дом по воскресеньям ходят, а не в храм. А на чьи деньги этот самый вертеп выстроен был, вам сказать или сами знаете?

– И на чьи же? На средства прихожан, я полагаю?

– Как без этого. Только выходит, что самыми почтенными прихожанами там известный вам господин Цыбульский с супругой числятся. Вот так-то, сударь! А ведь и с Захарием Михайловичем у вас доверительные отношения…

– Ух ты!

– Вот и я о том, Герман Густавович. Вы послушайте совета. Я в Сибири-то всю жизнь прожил. Здесь многое могут понять и простить. Лишь бы человек был хороший. Но если о храмах заботы не проявляете, значит, вы странный и опасный чужак. Вот пока доносы на вас в канцелярию Главного управления не пошли, съездите-ка вы к владыке Виталию, да спросите, чем помочь матери церкви сможете. А заодно справочку другану своему, Захарию Михайловичу выправите. Вам-то, поди, отказать не посмеют.

– Что за справочку, Иван Дмитриевич? – я уже признал, что дело было серьезное, и достал блокнот с карандашом. Асташев приосанился и принялся объяснять.

– Чтоб без лишних вопросов в «пробирку» песок золотой принимали, чтоб в ярмарках участвовать или в суде рядиться, бумажку нужно предоставить. И чтоб там прописано было, дескать, имярек в ересях не замечен, у Святого причастия и на покаянии исправно бывает. И детей, коли Бог дал, воспитывает в истинной православной вере. И чтоб не менее шести попов подписали сие. Ну, или сам владыко…

Офигеть! Вот это да! Вот это рэкет и смычка с властными структурами! Полностью подконтрольная государству церковь и добровольно-обязательная религия. Как же мне повезло, что я попал в тело лютеранина!

В общем, в середине июля я изыскал время для посещения его преосвященства епископа Томского Виталия в его резиденции в Богородице-Алексеевском монастыре. Ничего, конечно же, не мешало вызвать туземного церковного патриарха к себе. По большому счету – как высший гражданский чиновник края имею право. Но не стал. И пренебрежение показывать не хотелось, и на огромный, голосящий на всю Юрточную часть города, трехсотпудовый «Торжественный» колокол взглянуть хотелось. Его ровно за год до моего появления в Томске на колокольню подняли.

Я понимаю, почему в России практически все старые монастыри окружены высоченными стенами. Слишком много бродило в стародавние времена всяких вражин, жаждавших добраться до хранящихся в церквах богатств. Иные обители и роль приграничных оборонительных крепостей исполняли, а братия умела не только хоругви в руках держать, но и меч с копьем, если понадобится. А вот для каких целей каменная стена с башнями и коваными воротами были возведены вокруг мужского монастыря в Томске – неизвестно. Как там в том старом анекдоте? Зачем этот тюнинг в совершенно безопасной столице моей губернии? Особенно, учитывая, что с помощью пары не слишком больших пушек, эта гм… оградка сносится за десяток залпов. От воров обороняются или от излишне любопытных глаз?

– Ты проходи, милый, – отвлекла меня от созерцания причудливой кованой решетки распахнутых экономичных ворот монастыря какая-то, несмотря на жару, укутанная во множество слоев одежды, старуха. Грязная, дурно пахнущая бродяжка, совершенно по-хозяйски рассевшаяся в проходе, с легким пикардийским акцентом говорящая по-французски. – Тебя там ждут уже. Старичок станет тебе жаловаться, а ты не верь. Он злое замыслил, но ты все равно соглашайся. То зло в добро обернется.

– Что? – словно в забытьи, донельзя ошарашенный контрастом, я тоже говорил не на русском. – Что вы сказали, мадам?

– Ты добрый, – у нищенки были идеально белые зубы. Мечта голливудских звезд. И классический берлинский выговор немецких слов. – На вот. Как старичок начнет плакаться, ты пальцем потри и смотри. И басурманам потом покажешь… Не забудь! Непременно покажи. А думать станешь, будто все совсем плохо – так снова три пальцами. Господь с тобой, Он худого не допустит. Иди.

Бабка вложила мне в ладонь небольшой, с фалангу пальца, серый камушек. Несколько спящих в тени ворот псов, таких же бродяг, как и их хозяйка, приподняли головы, но с места не тронулись.

– А волкодавам своим, – строго закончила, теперь на русском, юродивая и махнула черной от грязи рукой на казаков и Мишу Карбышева, – вели им хлебушка мне дать. Ты Бога не гневишь, вот и они пусть…

Секретарь, не дожидаясь моего приказа, уже отправлял кого-то к ближайшей лавке.

– Иди-иди, – сварливо прокряхтела старуха. – Я сейчас петь стану, и околоточный меня в острог потащит. А при тебе не посмеет. Он не ведает, что ты добрый…

Карбышев взял меня под локоть и чуть ли не силой потащил в глубь огороженной территории, к видневшемуся сквозь кроны яблонь особняку епископа.

– Кто это, Миша? – шепотом, ловя себя на мысли, что не хочу, чтоб нищенка слышала, поинтересовался я. – Зачем она это мне…

– Это Домна Карповна, – тоже негромко, наклонив голову едва не к самому моему уху, объяснил Карбышев. – Наша юродивая. Вы, ваше превосходительство, точно запомнили, что она говорила? Это очень важно! И подарок ее, Герман Густавович, совсем не прост. Она редко кого такой милостью одаривает, и дары ее всегда…

– Полезны?

– И важны, ваше превосходительство. И полезны, и важны.

– Мистика какая-то…

– А вы, Герман Густавович, поверьте. Очень вас прошу. Просто поверьте… Не стоит расстраивать Домну Карловну. Она… в гневе… нехорошая. И эти, собаки ее… Сущие звери.

– Так что ж ее и псов этих давно полиция не…

– Что вы, что вы, ваше превосходительство. Даже и не думайте. Ее, говорят, и Святой старец, Федор Кузьмич опасался.

Мороз по коже. А я еще сожалел, что со Святым старцем не успел встретиться. Тот умер ровно за 40 дней до моего въезда в Томск. Теперь вот эта… женщина с ее странным подарком. Обычный серенький, грязный окатыш, каких без счету на берегу Томи, данный мне этой странной теткой в утешение и во спасение от интриг какого-то старичка.

Зубами, опасаясь выпустить из кулака невзрачный камешек, стянул перчатку, сунул в карман, поплевал на пальцы и, чувствуя себя Аладдином, впервые вызывающим джинна из лампы, потер окатыш. Знала о том, что я так поступлю Домна – томская юродивая, или Господь таким образом хотел подтвердить весомость слов своего гонца, только именно в тот момент солнце, прежде прятавшееся за облаком, избавилось от небесной вуали. И у меня на ладони вспыхнула маленькая, искрящаяся серебряными брызгами, радуга.

– Ого! – не сдержался Карбышев, с нескрываемым любопытством наблюдающий за моими действиями. – Опал! Такие находят иногда в ручьях на Алтае.

– Интересно, – выговорил я только чтоб не молчать. И скрыл маленькое чудо в кулаке. – Пойдем, Миша. Владыко, поди, давно уже в нетерпении…

Епископ Томский и Семипалатинский легко описывался одним словом – «старичок». Не убавить, ни прибавить. И даже золотая цепь с тяжелой, убранной золотом же панагией на груди этого сухонького сморчка казалась чем угодно, только не одним из символов власти. И голос у Виталия был тоненький да гнусавенький. Неподходящий для проповедей с кафедры голос. Вот плакаться да на здоровье жаловаться – самое то. О запустении храмов, об оскудении церковной казны, о лживых инородцах, тайно продолжавших почитать идолы. О недостроенном, но уже успевшем обрушиться Троицком кафедральном соборе.

Я вслушивался в этот лепет только до той поры, когда, совершенно предсказуемо, Виталий не начал исполнять любимую песню всех старичков – прежде, мол, трава была зеленее и люди честнее. И купола храмов сияли под солнцем пуще нынешних, и булки хрустели аппетитней. Тогда я разжал кулак, наказав прежде Герочке отвлечь меня от медитации, когда епископ перейдет в своей речи к чему-либо более конструктивному.

Камень завораживал. Даже в кабинете священника, судя по всему не любившего солнечный свет, опал все равно умудрялся переливаться всеми оттенками синего и зеленого. Вглядываясь в это каменное чудо, мнилось, будто смотришь в самую глубину бездонного Океана, где под сине-зеленой, бликующей толщей воды ходят причудливые рыбы…

Все-все, Герочка. Выхожу. И не смей меня больше обзывать каменным наркоманом и губернатором в опале. Типун тебе на язык… Что там наш старичок?

– …Вот мы тут на последней Консистории, с архимандритами Моисеем и Виктором, и подумали, что ежели губернская гражданская власть на юг, в дикие земли людишек переселяет да закон Империи тамошним инородцам привить желает, так неужто в тамошних дебрях для еретиков сих места не сыщется? Какая-нибудь удаленная долина, вроде искомого этими… христопродавцами Беловодья. Вот и мы бы вам, Герман Густавович, помощь оказать смогли бы, закрыв глаза на то, что там ведь могут и храмы они свои бесовские строить…

– Это что же, ваше преосвященство, – решил сразу расставить точки над буквами я, – вы предлагаете всех, так называемых старообрядцев, силами губернского правления сослать в отдаленные уголки края? То есть – принудительно. А чтоб не бунтовали, пообещать – не заметить воздвигаемых там церквей? Я верно вас понял?

– Как можно?! – вскинулся, совершенно по-женски всплеснув руками, епископ. – Разве вместно мне, пастырю душ человеческих, указывать вам, цареву наместнику, как с сектами еретическими поступать! Чай не латиняне мы, чтоб людишек в костры бросать. А вот помощь оказать… слово такое сказать, что оне сами… Кхе-кхе… Наделы же ихние, мнится мне, куда полезнее будет новым поселенцам передать. Государь наш законом своим премудрым путь для людей истинно верующих в наши края открыл. Так что ж нам с вами, силами малыми, не потворствовать…

Змей! Где тут блондинка по имени Ева прячется, еще не знающая, что хочет яблочка? Почему задерживается. И плод уже приготовлен, и Искуситель присутствует! Одним движением и ускорить процесс заселения южного Алтая, и освободить уже распаханные, обихоженные земли под православных переселенцев – истинно византийское коварство. Уберет с глаз долой неудобных староверов, а взамен получит несколько десятков тысяч прихожан. Причем все собирается проделать чужими руками! Моими, то есть! Кто посмеет потом в чем-либо обвинить епископа?

И ведь не боится, что я вместо славян голштинцев туда поселить могу. Значит, и в отношении них уже планы разработаны. У православной церкви здесь инструменты давно настроены. Духовная миссия с полудикими теленгитами практически справилась, что для них наивные европейцы? В один миг перекрестят.

Зачем эта глобальная программа ссылки старообрядцев на край света местной церкви – понятно. А что это даст мне? У староверов десятки направлений. Часть из них совершенно не приемлет какой-либо гражданской власти. Соответственно, они не стремятся платить подати и служить в армии. Но эти люди совершенно не употребляют ни табака, ни водки и невероятно трудолюбивы. Если кто-то и сможет быстро освоить целину в верхнем течении Катуни, так это они. Я имею в виду прекрасные, плодороднейшие долины, настоящие житницы Горного Алтая, в моем мире называвшиеся Усть-Коксинским районом. Однако, насколько мне известно, эти направления православия церкви и церковнослужителей не жалуют. Беспоповцы они.

Другая часть староверов более социализированы. Готовы сотрудничать с властью. С рекрутской повинностью у них тоже тяжело, но с тех пор, как стало можно за деньги выставлять вместо себя кого-то другого, и этот вопрос тайные общины научились решать. Они отлично организованы, предприимчивы и изобретательны. И действительно есть шанс сманить их на юг, если пообещать свободное строительство церквей.

Интересно… У кого бы спросить – насколько мирно могут ужиться ортодоксальные староверы с ново-староверами? А как вышло бы красиво! Первых подальше, вторых поближе к цивилизации. Матерые купцы-старообрябцы скупали бы излишки зерна у беспоповцев, а взамен возили бы туда промышленные товары. Мощный сельскохозяйственный район мог бы кормить не менее мощный промышленный. Неподалеку от Кош-Агача и медь с железом, и серебро есть…

Только мерзко как-то на душе. Гаденькое такое чувство, будто планирую поманить ребенка конфеткой, чтоб потом заставить его красить забор. Юродивая говорила – станет старичок злое предлагать, соглашайся. Как бы покровитель твой – Господь – в курсе и полностью согласен с проектом. Но кивни я тогда этому отвратительному попу, и кем бы стал? Кем-то похожим на фашистского карателя на суде в Нюрнберге пытавшегося оправдаться тем, что он, дескать, солдат и привык исполнять приказы?! Сколько таких выло от безысходности в том Ничто, откуда я сумел сбежать…

– Я не стану принуждать людей к переселению, – выговорил я.

– И не опасаетесь, ваше превосходительство? – Куда только плаксивые, страдальческие интонации из голоса делись! Теперь передо мной сидел совершенно иной поп. Да – все тот же сухонький замухрышка. Только теперь, из той самой, советских времен «синей птицы» – истощенного голубоватого цыпленка, громко обозванного на ценнике курицей, превратился в готовящегося атаковать сокола-тетеревятника. – О ваших деяниях и так уже сообщений в Главном управлении довольно набралось. То вы нигилистам покровительствуете, то иудеям. Князем себя удельным возомнили. Торговые пути устраиваете и посольства принимаете. Солдат иностранным оружием снабдили. Зачем же еще вам и в небрежении к Церкви обвинения?

– Гражданское правление готово поддержать добровольных переселенцев в отдаленные долины, – твердо заявил я, выделив слово «добровольных» и надеясь, что сидящий напротив подонок в рясе не заметит, как меня трясет от отвращения. – Я, в силу своего происхождения и вероисповедания, не слишком разбираюсь в нюансах взаимоотношений православной церкви и некоторых ее ответвлений. И не могу определить, кому дозволяется строить храмы, а кому нет. Думаю, что это и не мое дело. Я достаточно ясно выразил свою мысль, ваше преосвященство?

– То есть вы, ваше превосходительство, признаете, что такая долина есть, и готовы позволить поселиться там… верным подданным государя-императора? И как же сие место называется?

– Уймонская степь. Можете начинать свою агитацию, ваше преосвященство.

Уходя из Богородице-Алексеевского монастыря, поймал себя на мысли, что совершенно серьезно размышляю на тему – сколько суждено еще прожить старичку епископу и можно ли как-то аккуратно и без последствий вмешаться в Божий промысел?

Миша, видимо каким-то шестым чувством ощутивший мое кровожадное настроение, шел молча и только возле коляски решился напомнить, что у меня на сегодня назначена встреча с Магнусом Бурмейстером, кораблестроителем из Дании.

– Да-да, Миша, конечно. Я помню, – рассеянно ответил я и взглянул в обеспокоенные глаза своего секретаря. – Позволь полюбопытствовать… Исключительно в теоретическом плане… Вот если бы ты очень сильно желал кому-то смерти, но сам не мог бы… гм… это сделать. К кому бы ты обратился?

– Вы знаете, Герман Густавович, – задумавшись лишь на минуту, выдал Карбышев. – Я не один год служил в жандармерии… Да, ваше превосходительство, уже служил. Полковник Киприянов днями подписал мой рапорт об отставке…

– Я надеюсь…

– Нет-нет, ваше превосходительство! Я счел необходимым оставить государственную службу, с тем, чтобы иметь возможность всеми силами помогать вам. Если вы не…

– Я рад, – улыбнулся я. Еще бы мне не радоваться. Не прошло и года, как господин Карбышев соизволил-таки выбрать, с кем ему быть.

– Это я рад, Герман Густавович. Я… я немного волновался. Мне казалось, что вы только из-за того и взяли меня к себе, что я…

– И это тоже, Миша, – признал очевидное я. – Но ведь даже твое увольнение со службы в Третьем отделении, по сути, ничего не меняет. Мне ли не знать, что бывших жандармов не бывает. Не так ли? Что мешает тебе время от времени доносить на меня, если я тебя о том попрошу?

– Спасибо, ваше превосходительство, – пуще прежнего обрадовался секретарь. – Так вот. За время службы я много раз имел возможность убедиться, что смерть – не самое плохое, что может случиться с человеком. И если бы я кого-то до такой степени ненавидел, то сделал бы все от меня зависящее, чтоб моему врагу стало очень-очень плохо. Так плохо, чтоб он сам стал желать своей смерти.

– Не хотел бы я оказаться в числе твоих врагов, Миша, – с улыбкой на губах, но совершенно искренне сказал я. И поспешил сменить тему: – Как-то не везет нам с епископами. Этот, что месяц как преставился… Порфирий? И образован отменно, и в научной среде известен был, а с семинарскими общежитиями так и не ясно чего получилось. То ли сам владыко деньги, на их обустройство выделенные, прибрал, то ли другой кто, пока Порфирий в эмпиреях витал. А этот, Виталий, другим грехом обуян. Честолюбив без меры. И готов идти прямо по трупам. По мне, так лучше уж философ, чем сатрап…

– Мне попробовать разузнать о владыке побольше?

– Непременно. И вот еще что… Он упоминал, что на заседании Конклава они решение о раскольниках приняли. Наверняка ведь и протоколы велись. Хотелось бы мне этот документ посмотреть…

– Это нужно Иринея Михайловича дожидаться. С его-то талантами…

– Так и дождемся. Немного осталось. Вскорости вернуться должны наши странники. А архивы Консистории подождут…

Миша понимающе кивнул, что-то отметил в своей записной книжице и стал рассказывать о том, как удалось устроить прибывших с первой баржей датчан. О том, как иностранцев осматривал врач, и об устроенном карантине для тех, кого доктор признал нездоровыми. О владыке Виталии я и думать забыл. А Карбышев, как выяснилось чуть ли не полгода спустя – нет. Шестнадцатого марта 1866 года, в среду, в архиве Томского и Семипалатинского епископа, а также в соседнем помещении, где хранились текущие дела Консистории, вспыхнул пожар. Прибывший с пожарища Стоцкий уверял, будто бы там сильно пахло земляным маслом. Это означало, что был совершен поджог, но проведенное расследование так злоумышленника и не выявило. А в пятницу вечером в мой дом доставили чуть ли не пуд тщательно упакованных официально сгоревших документов. И всю ночь мы с Мишей и Варежкой выбирали из множества «вкусностей» пару бумаг, совершенно убойных для карьеры туземного владыки. И конечно же нашли. На этом все разногласия между губернским правлением и томским архиереем были исчерпаны. Виталий не перенес сердечных мук и угроз разоблачения его делишек, стоявших прямо-таки на грани закона – и человеческого, и Божьего. И вскоре был похоронен неподалеку от Святого старца. А в губернскую столицу прибыл преосвященный Платон – прекрасный администратор и организатор. Да и как человек – неплохой. Так что совесть от содеянного меня не мучила.

Магнус Бурмейстер всерьез принял мои советы и, еще будучи на Родине, нанял учителя русского языка. Учитывая то, что относился он к учебе с истинно немецкой дотошностью, а в пути ему пришлось провести чуть ли не полгода, в столицу Сибири датчанин прибыл уже не «немцем», то есть – немым, а просто забавно коверкающим слова инородцем. К сожалению, мастера, которых Магнус сумел сманить в Сибирь, такими успехами похвастаться не могли. Корабела не интересовали их возможные затруднения. По его мнению – довольно было и того, что платил им жалованье.

От сибирских просторов господин Бурмейстер был в полном восторге. Захлебываясь словами, перескакивая с русского на датский, чуть ли не кричал о неисчислимых богатствах, буквально, по его мнению, валявшихся без всякого применения под ногами. Сотни речушек бездарно уносили в океан воду, нахально игнорируя потребности человека в дармовой энергии. Леса, слыханное ли дело, было так много, что деревья никто и не думал пересчитать. А пароходы! А баржи! Жители глухих приобских деревенек сбегались на берег смотреть на проплывающее мимо раз в полгода пыхающее дымом чудо. Разве так можно жить? По этим великим рекам должны ходить сотни… Нет! Тысячи могучих кораблей! И впятеро больше барж! Можно подумать, я хотел с ним спорить.

Корабел хотел начать строить суда немедленно. Его аж корежило всего от осознания факта, что томские пароходовладельцы вынуждены заказывать новые корабли в Тюмени. Да еще и у англичан! Что они, эти недоучки, могут понимать в судостроении? Чему островитяне могли научить потомков викингов, чьи драккары в свое время наводили ужас на флегматичных бриттов. И тут я был с Магнусом согласен. Было такое. Давно, правда. Опять же, и моря у меня тут не наблюдалось. Обь, даже в разливе, все-таки поменьше будет.

Поинтересовался у брызгавшегося слюной и энергией датчанина, успел ли он обсудить заказы кораблей с кем-нибудь из владельцев пароходов и подыскивал ли уже место под верфи. Оказалось – ни то, ни другое он еще сделать не успел. А вот стоимостью леса и паровых машин уже поинтересовался. Проверял те подсчеты, что я ему из Санкт-Петербурга отправлял. Мне такой подход к делу показался странным, но вполне объяснимым.

Порекомендовал Бурмейстеру посетить притомское село Эушту и встретиться с князем Мавлюком. По моему, дилетантскому, мнению, Татарская протока – узкий рукав Томи между Эуштой и островом Инсковым для строительства пароходов должен был подойти как нельзя лучше. И от Черемошников совсем не далеко, и в северной части протока настолько глубока, что в мое время туда на зимовку баржи загоняли. Правда, сейчас в реке воды несколько больше, чем в двадцать первом веке. Весной остров и вовсе архипелагом едва торчащих над водой зарослей тальниковых кустов становится, но, как мне казалось, жителей Ютландии строительством защитных дамб не напугать.

С машинами все было гораздо сложнее. За прошедшие со дня моего появления в Сибири полтора года местные промышленники наконец-таки распробовали прелести паровиков. То один, то другой изъявляли желание воспользоваться «огненной» силой на своих предприятиях. И тут же выясняли, что и на Уральских, и на Гурьевских заводах готовых машин нет. И не просто – нет, а и заказы на три года вперед уже частично оплачены. То есть машин нет и три года не будет. А создатель этого, нежданного, дефицита не кто иной, как Томский первогильдейский купец Берко Лейбович Хотимский. Или Борис Леонтьевич, как он предпочитал представляться.

К слову сказать, вполне прогрессивный деятель оказался этот Хотимский. Кереевский винокуренный завод и прежде одним из крупнейших в Сибири считался, а после того, как пару лет назад его Берко выкупил, так и вообще – вне конкуренции. Новый хозяин его расширил, чуть ли не вдвое, две паровые машины в прошлом году туда поставил и осенью, при оплате акцизов, объявил о восьмистах тысячах ведер выработки. Это даже в оптовых ценах – более полумиллиона рублей серебром. И, что удивительно, официально Берко Лейбович считался ссыльным поляком, к шестидесятому году полностью искупившим свою вину перед Империей.

Так вот. Этот «поляк» быстро понял, куда дует ветер, и решительно провернул операцию по монополизации торговли машинами в регионе. В специально выстроенном амбаре его приказчики могли предложить любой паровик. От трех сил до ста двадцати. А под заказ, даже и двухсотсильный. Несогласным с заявленными ценами нагловатые продавцы-консультанты рекомендовали обратиться в Англию. Особенно много жалоб поступало на некоего господина Флеровского, служившего у Хотимского одновременно адвокатом, бухгалтером и приказчиком. Целая делегация обиженных купчин к Стоцкому явилась с прошением как-то обуздать этого «дьявола». Тот, дескать, умный слишком. Что-то говорит по-нерусски, что и не поймешь – то ли обругал с ног до головы, то ли что. И все это с улыбочкой такой мерзкой, с какой в Рассее барин на быдло смотрит.

Полицмейстер, конечно же, не мог оставить «глас общества» без расследования, а по результатам пришел советоваться. Этим ненавистным «умником» оказался ссыльный-поселенец и революционер Берви-Флеровский, недавно получивший дозволение провести оставшийся срок в Томске.

Впрочем, Хотимского в столице моей губернии считали честным евреем. Ростовщичеством занимался, так, а кто безгрешен, если деньги есть лишние? По суду последнее у должников забирал? А зачем занимали? В общем, вызвал Фелициан Игнатьевич Бориса Леонтьевича к себе в кабинет да и передал мое пожелание: Флеровского унять и к беседам с покупателями в мотосалоне не допускать. Цены более чем на половину от себестоимости на паровики не поднимать. Иначе – поругаемся.

Ругаться Хотимский не захотел. Цены несколько упали, а умник Берви передал в присутствие прошение об амнистировании и разрешении отбыть в европейскую часть России. Которое я, с чувством полного удовлетворения понятливостью Берко Лейбовича, и подписал.

Так вот, честный еврей и «поляк» Хотимский готов был поставлять машины для пароходов Магнуса Бурмейстера, но хотел получить, так сказать, десять процентов акций нового предприятия. А датчанин понять не мог, почему должен дважды платить? И за паровики, и долю прибыли.

Я не стал вмешиваться. И раньше не очень верилось, что у датчанина получится основать судостроительное производство без участия туземных предпринимателей. А кроме того, я всерьез опасался, что стоило хоть раз заняться чем-нибудь этаким, потом отбоя от желающих воспользоваться моим посредничеством не будет. И сразу найдутся обиженные. И полетят в Омск очередные кляузы на губернатора…

Была еще одна причина, так сказать – сельскохозяйственная. Дело в том, что как каинские купцы Еремеевы к осени 1865 года оказались абсолютными лидерами в выращивании сахарной свеклы и соответственно – в производстве сахара, так и Хотимский с братьями – в отношении картофеля. Понятно, что тех, что других интересовала в первую очередь возможность выварки их этих корнеплодов банальной водки, а все остальное было уже вторично. Но, глядя на эти две богатейшие династии, постепенно просыпался интерес и у других. Во всяком случае, даже в текущем году под посевы картошки земледельцы губернии отвели вдвое больше земли. А под свеклу – так и вообще – втрое. И далеко не все посадки принадлежали Еремеевым или Хотимским.

Я рассуждал так: сахар – это не только сладкий чай. Это и варенья с компотами, и прочие булки с пирогами. Сдобу на зиму не запасешь, а вот под остальное требуется посуда, которую производит по большей части Егор Петрович Исаев. Выходит, одно производство вызывает потребность в другом, а это уже основа региональной экономики.

А картофель – в немалой степени основа сельскохозяйственной безопасности. Сибирь не зря зоной рискованного земледелия считается. Зерновые культуры тут, ну не считая благодатного во всех отношениях Алтая, часто капризничают. То дают небывалые урожаи, что амбаров не хватает, то вообще ничего не дают. И тогда, в случае неурожая, начинается рост цен и в итоге – недоедание. Голода-то в Сибири, слава Богу, никогда не бывало.

Теперь включаем в схему банальную картофелину. И получаем совсем другую картину. Выросла пшеница с рожью – отлично! Крестьянин сыт, одет и обут, и в кошельке монеты звенят. Не уродилась – тоже не беда. Крестьянин таки все равно сыт. А деньги в другой год появятся.

Только почему-то аборигены к американскому корнеплоду доверия не испытывали. На огородах из земли куда больше капусты да брюквы с репой торчит, чем развеселой картохи. О помидорах – вообще молчу. Такой зверь здесь еще неведом. Слава Богу, огурцы лет тридцать уже как выращивать начали.

И ведь, что самое интересное – совершенно бесполезно агитировать за картофель! Сибиряки, конечно, согласятся. Бородами потрясут, затылки почешут, но «второй хлеб» садить не побегут. Пока сосед не начнет и пока из этого что-то путное не получится. А властям туземцы никогда сразу не верят.

Вот и выходит, что пожурить за излишнюю наценку на паровые машины я Бориса Леонтьевича еще мог, а вот давить на него – уже нет. И хорошо, что не пришлось. Сначала осенняя суета отвлекла от кораблестроительных нюансов, а потом уже и не нужно стало. Герр Бурмейстер смирился. Да так, что в итоге принял в компаньоны не только Хотимского, но и Альфонса Фомича Поклевского-Козелла, Тецкова с Тюфиным, и татарского князька Мавлюка в придачу. Хорошо хоть контрольный пакет за собой сохранить сумел, и то ладно.

В августе его преосвященство епископ Виталий, какого-то ляду, убыл в АГО. Не удивлюсь, если отправился «настраивать» тамошних священников на пропаганду переселения в Южноалтайский округ. А мы с Фризелем и Фрезе стали готовить назначенный на сентябрь аукцион концессий.

Ах, да! Я же не сказал! В самом начале июля ко мне в кабинет явился щуплый и головастый молодой человек и нерешительно протянул бумаги, из которых явствовало, что выпускник Петербургского горного института 1865 года, поручик Петр Александрович Фрезе, второй сын начальника АГО генерал-майора Фрезе, назначен горным приставом на Судженские угольные и Ампалыкские железорудные копи. Герочка мой задумался на минутку и припомнил, что действительно – есть такое положение в Горном Уставе Российской Империи. Положено, чтоб при разработке недр на государственных землях присутствовал представитель Горного департамента Министерства финансов. Для надзора за соблюдением правил и норм, едрешкин корень. Ну и для подсчета выработки, конечно. А иначе, как считать государственную пошлину? Если, как я уже говорил, туземцы властям не слишком доверяли, так и государство к местным аналогично относилось.

Петра Александровича, мнится мне, мамки да тетки воспитывали. Но уж никак не мать-маньячка или садист-отец. Ибо оказался сын Александра Ермолаевича, в отличие от папаши, человеком мягким, неконфликтным и, как ни странно, в горном деле вполне компетентным. И ярым сторонником внедрения в шахтах последних достижений современной науки.

Было, конечно, страшновато говорить при нем совсем уж откровенно. Может, и не со зла, а от простоты, донесет чего не надо до отца, а мне потом отплевывайся. Ведь письма же пишет… Но очень уж заразительным оказался его юношеский энтузиазм. Засиделись однажды втроем до полуночи над прожектами, я их с Павлушей и пригласил у меня в доме переночевать. А перед сном поздний ужин предложил. Так, ничего слишком уж плотного. Чтоб сон не портить. Обжаренные кровяные колбаски, вареный с зеленью картофель, сыр…

После уже, под чай с сахаром и сдобой, от хорошего настроения разговор зашел о разных интересных механизмах и изобретениях. И Петр Александрович, давно уже попросивший звать его просто Петей, возьми да и поведай нам с Павлушей о чудесном двигателе внутреннего сгорания немецкого господина Отто. И о том, как было бы здорово это волшебное изобретение к карете приспособить, чтоб, что характерно, самобеглая коляска получилась. Мол, все уже придумал – и куда поставить, и что крутить, и как на колеса крутящий момент передавать. Только с газовым баллоном – беда. И как штурвал устроить, все никак не изобретается.

– Так это что же, Петя? Ваш этот оттовский движитель, что? На каком-то газе работает? – не поверил я своим ушам. – Надеюсь, не на водороде?

– Нет, ну что вы, Герман Густавович, – разулыбался молодой человек. – Как можно. Господин Отто обычным светильным газом машины свои питает.

– Отчего же не керосином или еще каким-нибудь продуктом из нефти?

– От того, видно, что не смог заставить жидкости вспыхивать в том месте, где нужно, – пожал плечами Фрезе-младший. – Кабы нашелся такой инженер, что нашел бы методу жидкими видами топлива свои машины засставлять работать, так до самобеглых карет всего один шаг бы остался. Жидкости-то, Герман Густавович, куда проще с собой в экипаже возить и по мере потребности доливать.

– Не думаю, чтоб это было особенно сложно, – хмыкнул я, припоминая карбюратор. Пусть я совсем никакой инженер, но не раз разбирал это «потрясающее» изобретение. – Давайте я вам сейчас нарисую…

И нарисовал. Чертежник из меня еще более «умелый», чем конструктор. Так что получилось совершенно коряво и невнятно. Пришлось давать пояснения.

– Вот, Петя. Что-то в этом роде.

– Но ведь это… Ведь это, ваше превосходительство, просто невероятно! – молодой геолог даже вскочил от волнения. И тут же сел. – Это устройство совсем не сложно изготовить… Эх! Был бы у меня капитал, дабы довольно было на приобретение машины Отто, я непременно испытал бы сие устройство.

– А вы у Германа Густавовича попросите, – хихикнул Павлуша Фризель. – Наш начальник вон на целые технические лаборатории изыскивает средства, а машина эта чай не мильены стоит.

– Напишите этому изобретателю, – кивнул я. – Узнайте о возможности купить один из его механизмов. Любопытно было бы взглянуть… В крайнем случае, всегда можно будет применить его для чего-нибудь полезного. Вот хотя бы воду на пожарах качать.

Петр Александрович уже на следующий же день, истребив десяток листов бумаги на черновики, создал письмо своему заграничному кумиру. И принес мне на рецензию. Пришлось выбирать слова и объяснять, что не стоит сейчас, до натурных испытаний, хвастаться перед иностранцем нашими методами. Довольно для него будет и того, что кому-то вообще пригодится это чудо инженерной мысли. Зато потом будет повод утереть Отто нос. Фрезе проникся. Послание мы быстренько переделали, запечатали в конверт и положили в пачку моих готовых к отправке адресатам депеш.

С тех пор, смею надеяться, молодой человек стал моим соратником. Во всяком случае, когда речь зашла о пакете социальных гарантий работникам предприятий, которые должны были образоваться после распределения концессий, Петя всегда вставал на мою сторону в спорах с Фризелем. Тот вообще не видел надобности включать в требования к кандидатам в концессионеры какие-либо пункты о правах рабочих. Мол, не дело это губернского правления указывать почтенным богатеям, как именно им стоит обращаться с нанятыми людишками. Сын начальника АГО тоже не понимал, зачем мне это надо, но все равно поддерживал. Видимо, просто из-за стремления к справедливости.

Нужно сказать, ничего такого сногсшибательного я и не хотел. Десятичасовой рабочий день, минимальная ставка оплаты труда и страхование людей от несчастного случая. Ни о бесплатной медицине, ни о пенсиях даже заикаться не стал – этого и у большинства чиновников пока еще нет, а тут рабочие. Идеи социальной справедливости в Европе нынче в моде, но мне их приверженцем быть нельзя. Невместно, едрешкин корень.

В конце августа вернулась экспедиция, отправленная мной на север губернии, в поисках нефти. Кораблик, на котором они уходили в поиск, притащил на прицепе пароход, тянувший пару барж с датскими переселенцами и небольшой партией ссыльных. Приключения моих порученцев достойны отдельной книги. Так что ограничусь описанием буквально в двух словах – нефть нашли. Причем, что совсем удивительно – не глубоко. Уже во втором колодце, который выкопали на берегу озерца, всего на глубине сажени в три, на дне стали собираться нефтяные лужицы. Я, честно говоря, воспринял не иначе как чудо. Ну или бонус, подброшенный мне Господом. Уж кому как не мне было знать, что в моем мире черное золото обнаружили только на глубине в два километра, а тут всего-то – шесть метров.

Привезли мне шесть десятиведерных бочек, так сказать, в подарок. Я их тут же передал химикам в лаборатории, с наказом испытать на возможность получения керосина, но остатки не выливать, а показать мне. Обещали немедленно заняться, как только закончат опыты с коксованием привезенного из окрестностей Судженки угля. А пока крышки бочек залили воском и поставили на склад.

И снова закрутили дела, да так, что о подарке и вспомнить было некогда. Приехали из Бийска мои казачки. А с ними, в роли экспедитора при большой коробке с ассигнациями и личным представителем в губернской столице, Мефодий Гилев – младший брат Васьки Гилева.

Еще при нем был здоровенный куль темно-зеленой шерстяной ткани – по мнению Германа, неплохого качества, и толстая стопка исписанных самим Василием Алексеевичем листов. Большей частью в послании содержался подробный финансовый отчет по нашим совместным делам, и после прочтения я на глазах Мефодия эти бумаги сжег. Ну, правда. Не стану же я проверять, что где Гилев купил и куда продал?! Не забыл о наших договоренностях – и то ладно. И сто тридцать пять тысяч рублей ассигнациями тому лучшее доказательство. Пусть эта гора разноцветной бумаги и не решит всех моих проблем, но вполне способна еще какое-то время хранить веру местных купцов в мою платежеспособность.

Оказалось, деньги Василий передал не все. Это уже брат на словах передал. Говорил, что нынешним летом едва не по всей Монголии шкурки сурка скупали. Приказчики в таких местах побывали, где прежде белого человека вообще ни разу не видели. И столько набрали, что тюки через бомы две недели перетаскивали. На счастье, их всего два труднопроходимых осталось. Остальные подполковник Суходольский уже укротил.

Так вот, Гилев опасается, что коли вывалить на Ирбитской ярмарке всю эту гору меха, так цены обязательно понизятся. Планирует большую часть для Нижнего Новгорода приберечь, но если у меня какое-то иное мнение есть, так Мефодий до брата мои советы и донесет. Тем более что из тех шкурок чуть ли не каждая четвертая вроде как моя.

Конечно, у меня было особое мнение. И очень странно, что эта мысль не пришла в голову самому матерому торговцу Ваське Гилеву. Не за что ведь не поверю, будто бы он не знает, в чем именно ценность этих монгольских сурковых шкурок!

Дело в выхухоли! Есть такой забавный зверек в русских лесах. На помесь крота с ежом похож, только колючек нет. Мех у него густой и плотный. И в Европе ценящийся выше бобрового. Одно только плохо – мало этих чудных носатиков осталось. К нынешним временам, может, и совсем бы уже выбили их, да монгольские сурки на подмогу подоспели. Очень уж их шкурки похожи оказались, да еще и дешевле чуть ли не в три раза. Шубку выхухоли на ярмарках дешевле чем за полтора рубля и не отдают, а сурковые – сорок пять копеек за белую, шестьдесят за черную. Вот и повадились основные поставщики редкого меха на торги в Лейпциг вместо выхухолевых сурочьи возить. И всем хорошо. И зверькам, которых ловить долго и хлопотно, и ну их. И монголам – у них этих сурков дети волосяной петлей арканят по десятку в день. И купцам – прибыль втройне и товара всегда много. А европейцев уже и не спрашивал никто.

Естественно, были в Сибири и такие купцы, что до самого Лейпцига добирались с мягким товаром. Но все-таки большинство торговцев дальше Ирбита и не ездили. Время – деньги. Пока до этих заграниц доберешься, трижды степнякам стеклянные бусы на шкурки поменять успеешь. А один из родственников уважаемого господина Куперштоха, достославного каинского купца, считал иначе. Вот к этому весьма расчетливому господину я Мефодия и отправил. Куперштох обещал мне врачей и инженеров в России искать и в Сибирь зазывать, и слово свое не держал. Я ему за просто так, что ли, идею с консервами подарил? Значит, теперь он мне вроде как должен. Пусть с родней как хочет договаривается, но чтоб всю пушнину у Гилевых по высшей цене Ирбита забрали.

Еще младший Гилев передал просьбу старшего, каким-нибудь образом исходатайствовать разрешение для них на использование на их суконной мануфактуре паровых машин. Рек в Бийске, которые можно было бы запрудить и водобойное колесо устроить, нету а лошадьми крутить станки дорого и хлопотно. А как здорово бы было, если бы мертвая железяка им всю фабрику энергией снабжала! Пообещал попробовать что-нибудь сделать, но сразу наказал, чтоб уже начинали договариваться о концессии на разработку угольной шахты. Возле Кузнецка много хороших месторождений есть. Машина топливо сотнями пудов поедает, а с дровами в АГО жуткий дефицит.

Не так уж и трудно написать министру уделов Адлербергу. Он уже наверняка в курсе, что у нас с Асташевыми общий банковский бизнес, а сам министр долю в приисках Ивана Дмитриевича имеет. Все в этом маленьком, едрешкин корень, мире связано! Теперь вот, получается, и я, в какой-то мере, Адлербергу компаньон.

Конечно, и приличествующие случаю доводы у меня имеются. В конце концов, почему бы и не отменить глупый стародавний запрет на «огневое» производство, при условии, что топки паровых машин и металлоплавильных печей не дровами, а углем станут топить?! Государь уже разрешил разработку месторождений в своей вотчине, так нужно же теперь создать потребность в устройстве копей. В общем, сразу и надиктовал Мише послание, и обрадованный Мефодий отправился в Каинск – передавать привет от меня Куперштоху.

Думал, наступит осень, дороги развезет, и я смогу хоть немножко перевести дух. Не тут-то было. В сентябре я уже с нежностью вспоминал летнее затишье. Тогда у меня хотя бы находилось время на посещение мадемуазель Карины Бутковской.

И аукцион на сентябрь я тоже зря назначил. В Томске вдруг чуть ли не вдвое увеличилось число жителей. Стряпчие выли и падали в обморок прямо за своими столами – так много им пришлось оформлять свидетельств о регистрации всевозможных товариществ на вере или торговых домов. Купцов первой гильдии в крае было не так много, а к участию в торгах на право разработки недр допускались только промышленники или промышленные организации с капиталом свыше ста тысяч рублей на ассигнации. Народ кинулся объединяться, а приказчики Гинтара в банке – открывать новые счета.

Государственный банк в виде не маленького каравана, под охраной пятидесяти конных жандармов, въехал в город в первой декаде сентября. Кавалеристы проводили несколько тяжелых экипажей с деньгами до нового, только-только достроенного, здания и убыли в распоряжение Кретковского. А через несколько дней, после Воздвиженских праздников, устроили торжественное открытие Томского отделения. Промышленный банк тихо, без помпы, переехал в новый особняк еще через неделю.

Где-то в промежутке в Ушайку втолкнули плоты с семьями моих мастеровых. Пересыльная тюрьма к тому времени уже стала Карантинным поселением для датчан, и баб с ребятишками оказалось совершенно некуда пристроить. Кто же мог подумать, что и датчане и томичи появятся в губернской столице в одно и то же время?!

Не знаю, куда девал бы транзитных пассажиров, да полковник Денисов, губернский воинский начальник, выручил. Батальон в теплое время года все равно в лагерях на берегу Томи обретался, так что казармы, хоть и ветхие, а с крышей, стояли пустыми. Потом и Евграфка Кухтерин подоспел – за неполную неделю сумел организовать извозных мужичков в караван и начал вывозить людей в Троицкую и Тундальскую.

Ах, да! Я же не рассказал! С появлением Пятова в планах Чайковского произошли существенные изменения. Не скажу, какой кровью Пятову удалось переспорить упертого Илью Петровича, – не присутствовал. Меня поставили практически перед фактом – в Тундальской на все виды планирующегося производства не хватит воды, а потому часть цехов начали строить рядом с деревней Троицкой. Это примерно тридцать верст на север-северо-запад. Там и реки больше, и к углю ближе.

Второй причиной разделения послужила разность в подходе двух металлургов к проектированию будущего гиганта сибирской промышленности. Чайковский за долгие годы службы отлично освоил один способ, а Пятов настаивал на другом – более современном и намного более производительном. В итоге, дело кончилось компромиссом. В Тундальской будут делать железо по старинке, но уже с конца осени. А в Троицкой – по новому, но с будущего лета. По мне так хоть сунь-вынь, хоть вынь-сунь – все одно. Лишь бы рельсы на участок от производства до угля, а в идеале – и до Томска, были готовы к началу их укладки.

Колосова я с Кухтериным отправил. Назначил комендантом сразу двух новых поселков и инструкции по их обустройству, и организации быта рабочих с собой выдал. Нечего было отставному поручику в Томске старым ретроградам глаза мозолить. Я чуть ли не все лето с Омском переписку вел в стиле «в ответ на ваше исходящее за номером…» как раз по Колосова с компанией поводу. Дошло даже до того, что, как-то подозрительно оперативно вернувшийся из Петербурга, Дюгамель, прислал мне депешу, в которой уже с трудом сдерживал гнев: «Прошу прекратить ненужную полемику. Наставлять высшую власть, как нужно действовать, непозволительно и выходит за пределы приличия. Прискорбно напоминать об этом губернатору… Неисполнение предыдущих предписаний останется на вашей совести». Моя тренированная совесть коварно молчала, никаких мук не испытывая. Герочка глумился над системой, изобретая все новые и новые отговорки.

Вернулся Варежка с супругой. Ядринцов внял моим советам и в компании с Василиной решил продолжить путешествие по губернии. Теперь на юг, в Барнаул на содовый завод Прангов и в Бийск, к братьям Гилевым.

Нужно признать, мне попросту повезло, что Пестянов приехал до того, как генерал-губернатор изобрел новый способ давления на меня. Потому как именно Ириней Михайлович опознал в скромном мелочном купце, обосновавшемся в гостинице «Европейская», чиновника по особым поручениям Главного управления Западной Сибири, коллежского секретаря Лещова. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтоб догадаться, что скрывается этот господин от моего внимания совсем неспроста. Наверняка шпионить отправлен – народ баламутить и компромат на меня собирать.

Потом в один день вернулся Артемка и на другом берегу, возле паромной переправы, встал лагерем китайский купеческий караван. Впрочем, иностранцы меня мало волновали. Хватило и денщиковых рассказов.

Артем Яковлевич Корнилов возмужал. Всего-то за одно короткое лето из пугливого парнишки превратился в уверенного в себе молодого воина. Из Бийска мой порученец отправился на юг в сопровождении трех казаков, а вернулся с двумя. Один собственной жизнью заплатил за две горсти невзрачных зеленых камешков. В отрогах Урайских гор на лагерь моих разведчиков наскочили какие-то дикие киргизы, и, если бы не ужасающая для нынешних времен скорострельность винтовок мистера Спенсера, быть бы и остальным казачкам добычей.

Изумруды нашли быстро. Один крупный, сантиметра три длиной, шестнадцать поменьше – с сантиметр и три десятка маленьких – меньше ногтя мизинца – всего-то за неделю наковыряли из крошащихся откосов. Потом нашли еще расщелину в скалах, а в ней целую друзу – каменный изумрудный цветок. Два дня возились, хотели целиком вырубить, чтоб меня удивить. Но все-таки сломали случайно. Зато, так же случайно, подобрали на берегу речушки серо-стальной тяжелый окатыш с два кулака размером. Тяжелый. Его тоже привезли – вдруг что-то нужное.

Спутникам молодого Корнилова я по сто рублей премии выдал, наказал помалкивать о своих приключениях, да и отпустил восвояси. А Артему Яковлевичу только три дня и суждено было передохнуть после трудной дороги – и снова в путь. В Санкт-Петербург.

Таким был наш с ним уговор. Путешествие на малоизвестную речку у черта на рогах – в обмен на учебу в Академии художеств. Брякнул однажды, еще в Петербурге, когда Артемка помогал готовить мне плакаты к докладу: мол, верная у тебя рука, учиться тебе надо. А казачок, оказывается, крепко задумался. Карандашей себе накупил и бумажных листов специальных. Пытался лошадей рисовать, лица людей, ружье на столе. Стеснялся сильно своего тайного увлечения. Ему казалось, что не пристало лихому сибирскому казаку малеваньем заниматься.

Но надо же такому случиться, что из-за его карандашных рисунков случился скандал. Забрел, уж и не знаю по какой нужде, Апанас в каморку моего денщика и увидел на столе стопку картинок. Что это сам парнишка мог изобразить, моему мажордому и в голову прийти не могло. Так что, совершенно естественно, белорус решил, что шустрый казачок попросту где-то листы сии спер. Дождался возвращения Артемки в свою обитель и принялся молодца отчитывать. А тот отпираться. И так они разошлись, что отголоски даже я услышал. Любопытно стало, пошел узнать, из-за чего сыр-бор. Тут-то все и открылось.

Послание для ректора столичной Академии давно было готово. Как и еще два десятка писем разным начальникам различных учебных заведений Империи. Артем Яковлевич Корнилов поехал в Академию художеств. Дорофей Палыч – в Подмосковье, в Петровское-Разумовское. Там нынешним летом открылась Петровская земледельческая и лесная академия. С собой у талантливого молодого селекционера, кроме, естественно, моего письма-направления, были рекомендации Степана Ивановича Гуляева и благодарственные письма от Венедикта Ерофеева. Он же, я имею в виду – Венедикта, собирался все те годы, что Дорофеюшка станет учиться, выплачивать ему немаленькую стипендию. Только, чтоб будущий агроном вернулся на экспериментальную ферму неподалеку от Каинска.

Остальные два десятка студентов отправились в разные вузы по рекомендации своих наставников из сотрудников моих лабораторий. Им денежную помощь будет оказывать недавно организованное Общество всеобщей грамотности. Во всяком случае, председатель… гм… в общем – руководитель общества, Анастасия Павловна Фризель, мне это клятвенно обещала. Но обучение моего Артемки я намерен оплачивать исключительно сам. И жить он станет в нашем столичном доме. Со старым генералом я уже договорился.

И то, что напоследок попросил Корнилова оказать мне еще одну услугу – отвезти Густаву Васильевичу Лерхе изумруды, – это никакое не коварство. Для транспортировки этого богатства ведь надежный человек нужен. А кому мне еще доверять, как не бывшему денщику?!

Можно было, конечно, Пестянова отправить. Но Варежка мне в Томске был нужен. Хотя бы, чтоб присматривать за невесть что о себе возомнившем коллежском секретаре Александре Никитиче Лещове. Я понимаю – прислали шпионить, но зачем же к купцам, да еще накануне аукциона, со всякими глупостями приставать? У слуг и конвойных казачков обо мне выведывать. Как ребенок, честное слово! Любая баба на рынке ему бы обо мне в десять раз больше информации выдала. Городок у нас маленький – все про всех знают. А чего не ведают, о том сочинят, и расскажут. За гривенник, так и вообще, – записывать устанешь.

В общем, всерьез я этого «засланца» не воспринимал. Считал – поиграется в детектива, помучается, да и заявится. А у меня и без Лещова дел полно. Фризелю все-таки удалось загнать меня в угол и принудить сесть за сочинение очередного всеподданнейшего отчета. Я и так отговаривался чрезмерно долго. То завод у меня, то документы к аукциону, то китайцы…

У гостей из сопредельного государства было адресованных лично для меня два послания. От нового кобдинского амбаня Куйчама, и от улясютайского цзянь-цзуня Цуань Жюня. Это вроде как от губернатора и наместника провинции. Оба письма были написаны кисточкой, на тоненькой – чуть ли не прозрачной – рисовой бумаге, на французском языке.

Куйчам делился со мной своей радостью по поводу открытия нового торгового маршрута между Поднебесной и Высоким государством. Намекал на возможность особого покровительства русским купцам, если кто-нибудь из них решится открыть свои склады и лавки в посаде крепости Кобдо. На взятку намекал – тут все понятно.

Не очень понятно, а потому подозрительно, звучала та часть послания, в которой Куйчам выражал недоумение в необходимости присутствия крупного, по тамошним меркам, русского воинского контингента в Чуйской степи. Мол, две великие империи давно живут в мире и согласии, так чего же опасается томский амбань? Зачем крепость с пушками и целая армия кавалеристов? Это он, как я понял, о казаках. Хотел уже было сесть писать ему ехидный ответ. Что-нибудь вроде того, что, мол, у вас в Синьдзяне такая каша варится, что брызги кипятка и до нас долетают… А потом Герочка, коварно так, поинтересовался: а не намерен ли я здесь, в Сибири, еще и МИД Империи заменить? И если вдруг – да, так где у меня тут двери, чтоб он мог сойти с этого сумасшедшего носителя…

Улясютайский наместник был более лаконичен. Просто и даже не слишком любезно извещал меня, что царь Высокого государства разрешил, в порядке личной инициативы, торговать с осажденными в Кульдже циньскими властями. А потому предлагал мне немедленно оповестить торговых людей своей губернии, что в столице Илийского края достаточно чая, шелка и серебра, чтоб вызвать интерес купцов. Китайцы же заинтересованы в поставках продовольствия, пороха и оружия. В случае же, если достаточно отважных и предприимчивых торговцев у нас не сыщется, наместник сообщал о возможности отправки караванов в Синьдзян из Монголии. Видно, в Кульдже дела обстояли настолько плохо, что маньчжуры были готовы даже заплатить двойную таможенную пошлину, только чтоб не допустить падения осажденной повстанцами цитадели.

И только последним абзацем, буквально в двух словах, цзянь-цзунь сообщал, что пекинское правительство официально разрешило торговлю китайских подданных в свободной экономической зоне в урочище Бураты.

Пока изучал послания, пока обдумывал, куда переслать эти документы – в Омск или сразу в столицу, и что бы этакого написать в сопроводительной записке, бессознательно крутил в руках подарок томской юродивой. И очень удивился, когда один из купцов вдруг залопотал, залянькал и заханькал что-то по своему, указывая пальцем на поблескивающий у меня в ладошке опал.

– Уважаемый Сяй говорит, что лишь сильный человек может владеть таким камнем, – заторопился переводить похожий больше на татарина, чем на китайца, толмач. – Иными камень владеет сам! По древней легенде, такая драгоценность даже однажды спасла Китай.

– Очень интересно, – равнодушно выговорил я, досадуя, что пожилой торговец оторвал меня от размышлений.

– Уважаемый Сяй говорит, что осажденные в последнем оплоте китайцы подарили такой камень предводителю завоевателей, и тот больше так и не смог оторвать взгляд от волшебного мира, заключенного в драгоценности. Его армия была разбита, а он сам умер от голода.

– Могу отправить его предводителю бандитов, что ныне стоят под стенами Кульджи, – хмыкнул я. – Только сомнение в эффективности такого способа вести войну останавливает меня.

Глава делегации снова заговорил, и вскоре я услышал перевод:

– Уважаемый Сяй опечален. Он говорит, что теперь другая война и другие камни. И если эта драгоценная вещь – единственное, чем Высокое государство готово помочь несчастным обитателям Кульджи, то они уже обречены.

– Другое время, другая война, – кивнул я, – только люди все те же.

12. Семнадцать мгновений зимы

Полностью готовый всеподданнейший отчет все равно продолжал называться черновиком. Потому что с января месяца порядок подачи такого типа документов был в Империи изменен. Теперь, прежде чем бумаги, размноженные на копии, попадут на столы государя-императора, наследника и председателя Комитета министров, их обязан был просмотреть и внести правки генерал-губернатор. Мне, в общем-то, было все едино, только так случилось, что к ноябрю кресло западносибирского наместника оказалось вакантным. Прошение Александра Осиповича Дюгамеля об отставке вдруг было императором удовлетворено, однако имя нового омского начальника так и не было названо. Странно это как-то было. Странно и тревожно. Словно черные, грозовые тучи на горизонте, которые невесть куда может занести.

Кстати сказать, обычно замещающий Дюгамеля генерал-лейтенант Панов тоже был как-то вдруг снят с должности военного губернатора Области сибирских киргизов и причислен к Генеральному штабу. Сама же область разделена примерно пополам: на Акмолинскую – перешедшую под управление оренбургских властей, и Семиреченскую – присоединенную к вновь создаваемому Туркестанскому наместничеству. Генерал-губернатором в Ташкент был назначен генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Черняев.

Все-таки жаль, что новый член Государственного Совета генерал-лейтенант Дюгамель никоим образом к моей губернии не относился. Забавно было бы отметить факт его убытия в Россию в первом пункте отчета «Движение народонаселения в губернии».

Дотошный Фризель и новый председатель только что созданной губернской Статистической комиссии князь Костров постарались пересчитать всех, кто этой весной стронулся с обжитых мест. Интересно было читать. Шестьсот казацких семей, общим счетом почти в четыре тысячи человек. Две роты солдат с припасами – это новый гарнизон крепости. По Чуйскому тракту только добровольных переселенцев прошла целая армия. А если еще и ссыльных учесть – так даже и орда.

Две тысячи двести человек из поселка при Томском заводе переселены наоборот, на север. Еще в саму губернскую столицу на постоянное жительство приписаны почти пять тысяч. Добавить к сухой статистике пространные объяснения – кто, куда и по какой надобности, так первый же пункт отчета уже страниц на шесть расползается. А еще ведь и информацию о родившихся в уходящем году детях нужно сюда включить. Ни много ни мало – восемнадцать тысяч шестьсот новых маленьких сибиряков.

Ребенок Бутковской пойдет уже в статистику будущего года. Он… или она… УЗИ еще не изобретено – потому только Богу ведомо, какого пола малыш родится в начале мая 1866 года.

– Герман, я должна тебе открыться, – нерешительно выговорила Карина при последнем моем ее посещении. – Я…

– Влюбилась? – хмыкнул я, стягивая с плеч полукафтан.

– Нет, – она прижала руки к груди. – Я… я непраздна.

Едрешкин корень! Я замер на месте. Герочка рычал, бился в клетке моего черепа и требовал решить все дело одним метким выстрелом. А по пути рисовал все прелести женитьбы на содержанке, чтоб я не решился вдруг на благородный поступок.

– И я… – получилось хрипло. Пришлось прокашляться, чтоб голос звучал более или менее ровно. – И я его…

– Нет, любезный Герман, нет, – женщина сделала шаг ко мне и вдруг, неожиданно, упала на колени. – Прости меня! Простите, ваше превосходительство! Он… Один поляк…

Я встал и отвернулся, чтоб не показывать полячке, как был рад. Прямо будто гора с плеч свалилась.

Взял мундир, прежде небрежно брошенный на спинку стула.

– Ты ныне дама с хорошим приданым, – придавливая ликование души, строго сказал я. – Выходи за этого человека замуж и живите счастливо. А я…

И все-таки было немного жаль терять эту девушку. Может быть, потому голос предательски дрогнул?

– А я стану за вами присматривать, чтоб твой поляк не смел тебя обидеть.

Больше я в клуб не ходил. Миша изредка упоминал о том, как там обстоят дела, но в подробности личной жизни Карины не вдавался. А я не спрашивал. Быть может, боялся узнать, что она мне солгала и никакого поляка не существует…

«Сведения, касающиеся вновь освоенных пустолежащих земель, и об их населении» – это новый пункт. До летнего Указа его в отчетности не было. Но и тут нам есть что сказать. Чем похвастаться. Одни датчане чего стоят. А еще ведь и русские «самоходы» имеются. Межевая комиссия на будущую весну десять тысяч участков готовит только на землях гражданского правления. Из АГО сведения скупы и отрывочны. Будто это тайна великая – сколько они новых крестьян на землю в текущем году поселили.

Хотя мы тоже не торопимся указывать, что из-за голода на Урале удалось сманить в край дефицитных мастеровых и строителей. Более трех тысяч! Для задыхающегося от нехватки рабочих рук Томска это просто глоток свежего воздуха! А вот владельцам уральских заводов о такой нашей активности лучше не знать…

«Состояние урожая и вообще средств народного продовольствия». Ха! Да мы весь год всю Западную Сибирь кормили. И Красноярск в придачу. Цены в городах губернии слегка выросли, но и товарооборот резко подскочил. Земледельцы торопились истратить нежданно свалившуюся прибыль. А осенью вдруг выяснили, что «праздник живота» продолжается. Снова с юга на окрестности Сеипалатинска принесло саранчу, а поздние весенние заморозки лишили последних надежд на хотя бы неплохой урожай в Омской и Тобольской губерниях. И снова потянулись ко мне в край купцы. Пошли на юг, в хлебный город Бийск, пароходы.

«Состояние народного здравия». Пришлось расписывать чуть ли не по волостям. Для контраста. Потому что там, где трудился Дионисий Михайлович Михайловский или кто-нибудь из его учеников и младенцев выживало больше, и от болезней людей мерло меньше. В виде цифр – вообще чудесная картина получилась. Тут уж мы с Павлушей не постеснялись. Расписали и наши с ним заслуги, и успехи моего алтайского медицинского центра.

«Состояние народной нравственности, умножение или уменьшение числа преступлений, роды их, особенные сопровождавшие их обстоятельства, когда они заслуживают и особенного внимания, охранение общественного спокойствия и благочиния». Писать в этом пункте о курьезе с коллежским секретарем Лещовым приключившимся, или пусть его? Так-то оно, конечно, особенного внимания потребовало. Но, с другой стороны, Александр Никитич всего лишь приказ в силу своего разумения и таланта выполнял. И не его вина, что цели ему были указаны четкие, а вот методы достижения – весьма и весьма расплывчатые. А у нас, в Сибири, народ живет конкретный, намеки плохо понимающий…

Степаныч мешал. И пиво с водкой, и мне – вчитываться в новые, только сегодня доставленные в кабинет, таблицы к отчету. Песни пел, гад, и Стоцкого моего спаивал. Я умом-то понимал, что они с полицмейстером нужное и важное дело делают – народными методами выпытывают военные тайны у старого безсоновского знакомого – субалтерна Дондугона. Неспроста же бравый пограничник вдруг оказался командиром небольшой, всего-то в четыре человека, охраны купеческого каравана. И то, что нигде, кроме моей гостиной, им спокойно заниматься своим нелегким делом не дадут – тоже понимал. Но, едрешкин корень, как же было жаль бестолково проведенного времени!

Оказалось, зря зубами скрипел и матом с Герасиком ругался. Если бы не уже чуть тепленькая компания, сидел бы в своем кабинете и самое интересное неминуемо бы пропустил.

Осенью темнеет быстро. Летом ночи короткие. Тьма, можно сказать, только под утро и прокрадывается. Зимой даже слабого света луны хватает, чтоб снег заблестел, как-то по-особенному засветился словно бы изнутри, подсвечивая и все вокруг. А осенью все быстро. Солнце падает за горизонт, и все вокруг погружается в непроглядную мглу. Добавить сюда мелкий, нудный, без пузырей на лужах, дождь – и вообще жуть. В такую погоду добрый хозяин собаку-то на улицу не выгонит, не то чтоб еще и самому по лужам бродить, природой любоваться.

В общем, когда Апанас сообщил, что какой-то человек лупит кулаками в парадные двери усадьбы, ругается и требует немедля его впустить, я сильно удивился. И велел принести револьвер. На меня глядя, и Безсонов из кармана шинели свой пистоль выудил. А потом и Фелициан Игнатьевич – карманную пушку от мистера Кольта. Цинджабан непонимающе лупал глазами и улыбался, но невооруженным глазом было видно, как хмель вытекает из молодого китайского офицера.

– Ты, Цыня, не боись, – пророкотал Астафий Степаныч. – Мы сей же час глянем, кого это там черт принес…

К слову сказать, конвой я в тот вечер отпустил. Нечего казачкам видеть, как их командир на пару с начальником полиции города тщедушного иностранца зеленым змием пытают. У русских людей сердце доброе, почти материнское. Не удержались бы, как пить дать! Бросились бы на помощь.

Безсонов, впрочем, легко заменял собой целый десяток. А в рукопашную наверняка и побольше. Кроме того, в доме был весьма богатый арсенал и полный штат слуг, которые бы не побоялись припасенным оружием воспользоваться, случись что.

Черт принес Александра Никитича Лещова. За несколько дней до описываемых событий он заходил сделать памятное фото в ателье мадам Пестяновой. Больше-то в Сибири такие услуги пока никто не предлагал, а сохранить свое изображение для потомков каждому хочется. Для потомков и для нашей, уже обширной, картотеки. Только благодаря этому фото я коллежского секретаря и смог опознать. Хотя и было это, честно и без лишней скромности говоря, вовсе не просто.

Он был жалок. С одежды на пол прихожей мигом натекла лужа воды. Обувь рассказывала о нелегком пути ее хозяина по грязевым топям. У самого же коллежского секретаря, кроме общего вида – а-ля пожеванный китом Иона, еще имелся обширный кровоподтек под левым глазом, а также несколько ссадин на скуле.

– Ты кто? – не слишком любезно поприветствовал затравленно озирающегося дюгамелевского шпиона Безсонов. – Какого дьявола…

– Я полагаю, мы видим перед собой господина Лещова, – хмыкнул я и жестом велел Апанасу забрать извазюканное нечистотами пальто нежданного гостя.

– Да-да, ваше превосходительство, – часто закивал чиновник по особым поручениям Главного управления, убедившись, что тяжелая, обитая коваными железными полосами дверь надежно закрыта на засов. – Именно так. Однако откуда же вам…

– Ну-ну, Александр Никитич, – укоризненно покачал я головой. – Не станете же вы обвинять в том, будто бы мне неведомо, что происходит в доверенной государем-императором губернии?

– Так вы… Ваше превосходительство, отчего же вы ранее не…

– Вы не стойте так, господин коллежский советник, – перебил я что-то там себе бормочущего под нос разведчика. Во-первых, не хотел давать ему время собраться с мыслями. А во-вторых, мне он больше нравился таким – растерянным и побитым. – Снимайте обувь. Сейчас вам принесут что-нибудь надеть… И проходите же, наконец. Что же вы так исповедоваться прямо у дверей и станете? Что там еще с вами приключилось?

Белорус всунул под колени гостю стульчик, и тот, обессиленно рухнул. Словно бы ноги отказывались больше его держать.

– Видно, это Павел Иванович Менделеев мое инкогнито раскрыл. Он уже поведал вам, ваше превосходительство, что его старший брат, Дмитрий Иванович, женат на моей родной сестре, Феозве Никитичне?

– Чудны дела твои, Господи, – выдохнул я. – Деревня. Все время об этом забываю… Но вы зря грешите на своего родственника. Это не он раскрыл ваш маленький секрет. Так что с вами приключилось, господин Лещов?

– Ваше превосходительство! – вскричал он, скидывая первый сапог. И тут же убавил тон, натолкнувшись глазами на оружие в моей руке. – Эм… Это обязательно, ваше превосходительство?

– Револьвер? – деланно удивился я. – А как еще, сударь? Места тут лихие, дикие. Добрые люди по ночам в чужие дома не ломятся…

– Простите меня, ваше превосходительство, – признал мою правоту шпион. – И вы совершенно правы, ваше превосходительство. Дикие! Совершеннейшие дичайшие места в вашем Томске! Вы только представьте!

Апанас принес большое банное полотенце, халат и половую тряпку. Вид чумазой, расползающейся по паркету лужи возмущал его белорусскую душу, так что первые две вещи он попросту всунул в руки гостю, а сам взялся за битву с водой.

– Проходите же, – снова позвал я беглеца в гостиную. – Там, видно, и чай уже приготовлен.

– Водки ему, – посоветовал Стоцкий.

– Здоровья для, – поспешил согласиться Безсонов и потер руки. Наш незадачливый субалтерн, не дождавшись продолжения банкета, уже успел свернуться калачиком на обширном диване и уснуть. А хлебного вина оставалось еще много…

– Водки, пожалуй, – согласился гость, усаживаясь за стол следом за мной.

– Вы только представьте, ваше превосходительство, – продолжил рассказ шпион, закусив прежде горячительный напиток кусочком копченой свинины. – Эти-то ваши, кандидаты в концессионеры! Ну совершенно же дикий и невоспитанный народец! Я, знаете ли, по заданию Александра Осиповича в Томск прибыл, дабы…

– Это мне ведомо, сударь, – утирая с губ пивную пену, заявил я. Понял уже, что в этот вечер делами заняться не судьба и можно позволить себе немного любимого напитка. – Давайте уже сразу к купцам перейдем.

– Ну да, ну да, – покладисто согласился Лещов, взглянув на Стоцкого, прокурорским взглядом разглядывающего побитого чиновника. – Конечно, ваше превосходительство. Так вот! Пребывая в подвальчике, что на Обрубе, вынужден был наблюдать, как малограмотные… эм… купцы читают ваше положение об аукционе. И, знаете ли, сердце у меня доброе да участливое. Вот и предложил я торговым людям помощь свою малую. Сказал, мол, что и прочесть печатное могу и, ежели подвох какой в бумаге сокрыт, без утайки поведаю.

Тут я начал хихикать. Сначала еще пытался как-то сдерживаться. Прятал расползающиеся в улыбку губы за кружкой. Потом, не удержался. Засмеялся во весь голос, вызывая оторопь у обиженно хлопающего глазами незадачливого шпиона.

Нюансы. Все дело в нюансах! Один купец первой гильдии или одно товарищество могло подать заявку на участие в аукционе только на одну концессию. Это чтоб хитрованы не лезли во все сразу, а потом не «сдавались» за небольшую мзду. Я-то хорошо помнил то, как проходили приватизационные аукционы в моем прошлом мире. Как скупались за сникерс ваучеры-чубайсовки у разочаровавшихся во власти обывателей. Как бывшие партийные деятели, враз перекрасившись в предпринимателей, организовывали скупку государственного имущества за бесценок. За ничего не стоящие приватизационные чеки.

У нас же, первичная, так сказать, ознакомительная, информация предоставлялась Промышленной комиссией гражданского губернского правления всем и каждому. А более подробная, с цифрами, графиками и справочной информацией об имеющихся технологиях – только после подачи заявления и уплаты залогового взноса.

Решение о выборе того или иного лота нужно было принять за шесть дней. Естественно, многие дорого готовы были дать, лишь бы хоть одним глазком взглянуть на материалы и условия. В уютных гостиных и кабачках, в лавках и питейных подвальчиках кипели мадридские страсти. Создавались и рушились союзы, плелись достойные Медичи или Борджиа интриги… А тут Лещов со своим наивным предложением.

Нюанс, едва не стоивший незадачливому шпиону жизни. Ибо к концу отпущенных на подготовку к самому аукциону дней народ несколько подустал, озлобился и шутки вовсе перестал понимать. И попытки коллежского секретаря, к тому времени уже получившего несколько плюх, объяснить свое любопытство, раскрыв инкогнито, восприняты были честными купцами не более чем военной хитростью подлого врага.

Александру Никитичу повезло, что убивать его никто особенно-то и не стремился. Поучили уму-разуму и напугали. Да так, что выскочив из подвальчика, шпион, ног под собой не чуя и не разбирая дороги, помчался к моим дверям. Говорит, ему будто бы даже ножом угрожали, но в это верится с трудом. Кого попало к индустриализации края не допускали. Только добропорядочных туземных живоглотов и крохоборов. Коммерсантов, одним словом.

На том карьера разведчика Лещова и закончилась. Пришлось ему, в обмен на мое обещание позаботиться о его личной безопасности до возвращения в Омск, рассказывать и о том, какое задание от Дюгамеля получил и как именно намерен был его выполнить. Ничего нового для себя не услышал. Все вполне предсказуемо: чиновник должен был в первую очередь убедиться, что молодых нигилистов действительно нет в Томске. И уже во-вторых, вызнать какие настроения у городских жителей, как относятся к строптивому губернатору виднейшие люди и нельзя ли организовать их коллективную жалобу генерал-губернатору. Также приветствовались и любые компрометирующие молодого начальника губернии сведения. Ведь не могло же быть, по мнению матерых чинуш Главного управления, чтоб тридцатилетний выскочка вовсе не воровал. А ежели таки ворует, значит, точно следы оставляет. Ибо неопытный.

Как я и думал, мое увлечение картами и «хождения» к Карине Бутковской за серьезные провинности не считались. Хуже было бы, если бы я вдруг лошадей начал коллекционировать.

Лещова спровадили на запад под охраной десятка казаков, и что он там, в Омске, докладывал практически сидящему на чемоданах генерал-лейтенанту, мне неведомо. Факт, что «настоятельные рекомендации» Дюгамеля в отношении моих областников вдруг прекратились. Я этому был рад безмерно и никаких, грозных для себя, предзнаменований не видел.

«Устройство и порядок управления». Прошлой осенью, подготавливая материалы к этому разделу отчета, Фризель не рискнул описывать деятельность нашего Фонда. И правильно сделал. Год назад не ясно еще было, к каким результатам это приведет. И самое главное – как к этой инициативе отнесется государь.

Теперь стало можно. Небольшой эффект от резко возросшего энтузиазма чиновников был виден и по итогам шестьдесят четвертого года. Но в следующем, шестьдесят пятом, успех метода стал совершенно очевидным.

Взятки продолжали брать – к прянику не хватало кнута. Но размеры мздоимства сократились до вполне управляемых величин. Я вот Хныкина, например, надзирателем питейного округа поставил, так он мне руки целовать кинулся. Благодетелем обзывал. А когда ему свои требования озвучил, так и вообще едва в обморок от счастья не грохнулся. Шутка ли! Начальник губернии требует повышения негласного тарифа за выгодный виноварам подсчет на треть! Это же такие деньжищи! И пусть половину этих «трудовых» денег велено было в казну Фонда отдавать, так и оставшихся на рысаков вполне хватит.

Не вняли доводам столоначальники и всевозможные председатели. Особенно уже выслужившие «беспорочно» четверть века. Понимали, гады, что я им и сделать-то ничего особенного не могу, пока за руку не поймаю. А как ловить, если губернская Контрольная палата у меня только в октябре появилась? Жандармам же, которые и должны были, по идее, ловить особо зарвавшихся коррупционеров, не хватало знаний в экономике.

Часть «старой гвардии», пользуясь еще николаевским законом, отправил на повышение. А так как вакансий в губернии для новых высоких чинов не нашлось, пришлось им отправляться в чужие края. Кое-кого после медицинского осмотра без предупреждения выпроводили на пенсию. Стало чуточку легче. Но вдруг появился десятипроцентный перерасход чернил. Смешно, но после блиц-расследования выяснилось, что это вызвано резко удлинившимися именованиями новых руководителей подразделений администрации. «Председатель» в три раза короче, чем «исправляющий должность председателя». Такая вот бюрократическая экономика…

Тем не менее, благосостояние среднего, а особенно – нижнего, звена чиновничества резко выросло. Гораздо больше, чем эффективность управления, но я не жалел. У молодых, пока еще энергичных людей появились новые, неожиданные возможности. В том числе покупательские. Что немедленно всколыхнуло и весь деловой мир губернии. А опасения потерять место для вкусивших недоступных прежде благ подстегнуло работоспособность и предупредительность государственных служащих. Все связано, не так ли?!

Я намеренно сохранял некоторый дефицит сотрудников присутствия. В бюро, в специально выделенной папочке лежало несколько десятков прошений о переводе из других губерний, но я не торопился их утверждать. На тот случай, если придется снова избавляться от особо упертых, должен был быть кадровый резерв…

В отчет вписали цифры с потолка. Иначе нам просто никто не поверил бы. Даже по тем, дебильным, по большому счету, параметрам оценки порядка управления, рост реальных показателей превысил планку в двести процентов. В документе привели шестьдесят. Это тоже много, но не настолько, чтоб привлекать лишнее внимание.

«Состояние городов и доходов их». И снова все связано. Больше горожан, больше у них денег – выше доходы муниципалитетов. Накануне Покровских праздников, когда большая часть сезонных работников традиционно уже возвращается по домам, силами новообразованного Статистического комитета в губернской столице провели однодневную перепись населения. Примерно неделю опросные листы обрабатывали, и к середине октября стало наконец известно, что в Томске постоянно проживает тридцать четыре тысячи двести два человека. Мы, со всей определенностью, доказали, что любимый город является крупнейшим городом Сибири!

Выросли и другие, окружные, городки губернии. Особенно сильно те, в которых я успел побывать и где вняли моим… гм… рекомендациям по развитию промышленности. Каинск – семь тысяч с хвостиком. Бийск – шесть с небольшим. Колывань, хоть и заштатный городишко, а дотянул до трех тысяч. В основном благодаря создающейся там базе для намечающегося переселенческого движения. Ни Кузнецк, ни Мариинск, ни Нарым такими успехами похвастать не могли. О «Сибирских Афинах» – Барнауле – вообще сказать нечего. Горная администрация сподобилась известить губернское гражданское правление, что население алтайской столицы едва перевалило за девять тысяч. То есть сократилось на полторы тысячи по сравнению с прошлым годом.

Но это все статистика. Гораздо важнее то, что в таблицы не всунешь. Жизнь, движение, суета. Томский муниципальный баланс закрыли на сумму без малого в триста тысяч. Еще на шести верстах городских улиц сменили покрытие по методу инженера Волтасиса. Подновили устроенный еще декабристом Батеньковым водопровод и вырыли одиннадцать дополнительных колодцев. На Гурьевском заводе заказаны трубы и ручные насосы для устройства водокачек противопожарного назначения. И только ранние холода остановили работы по устройству новой системы освещения главных улиц города.

Центр активно перестраивается. Гинтар, а на него глядя, и еще несколько состоятельных горожан заложили котлованы сразу под несколько доходных домов. Мой бывший слуга, кстати, быть может, по количеству строений и нет, но по квадратным метрам – точно, стал крупнейшим домовладельцем губернской столицы! Добавить к этому паи в стеклянном бизнесе, как самого Егора Петровича Исаева, так и его жены, Евдокии Васильевны, собственную строительную фирму, долю в ночном клубе-казино, должности управляющего Фондом и Томским промышленным банком, и выходит, что господин Мартинс медленно, но верно выходит в десятку богатейших жителей города.

Не удивительно, что к его предложению облагородить набережную Ушайки и насыпать защитный, противопаводковый вал в Заисточье в Магистрате прислушались. Особенно, когда товарищество, куда входит один из городских думских гласных, выиграло концессию на разработку поделочного гранита. А что? Лучший материал для облицовки непокорных рек! Долговечный, во всяком случае. Жаль, его разрабатывать только с будущей весны начнут. А то бы обязательно настоял, чтоб первый этаж здания моих Технических лабораторий именно им отделали. И еще парочку а-ля египетских сфинксов у парадного входа. Как символ вечной тайны, едрешкин корень.

«Учреждение новых городов, посадов, местечек, селений, ярмарок и торгов». Новая ярмарка – пройденный этап. Этим я в прошлом году грешил. Попутно, правда, еще свободную экономическую зону пришлось состряпать. Но в силу географического положения Чуйской крепости, или как ее обзывают инородцы – Казак-Сортогой, и наличия в ней двухсот хорошо вооруженных русских солдат понятно, какая сторона из двух в этой самой зоне доминирует.

В уходящем 1865 году я учреждением новых населенных пунктов отличился. Только вдоль тракта – восемь. Плюс шесть в Чуйской степи, да три на Чулышмане и по два на Аргуте и его притоке Акалахе. И еще места много осталось. Инородцев даже немного жаль. Туземные зайсаны еще не понимают, с чем столкнулись. Улыбаются да головами кивают. Радуются даже, что казачки рядом жить обустраиваются. Овец и лохматых, горных коров, сарлыков, охотно переселенцам продают. Князькам в голову не приходит, что пришлые скот не собираются тут же съедать, что пройдет пару лет, и все эти малонаселенные места будут поделены на частные пастбища.

В самой столице Южноалтайского округа, в Кош-Агаче, теперь официально проживает сто девяносто человек. Немного чиновников, чуточку казаков и множество приказчиков. В одной из деревенек на тракте начали известь выжигать, так это теперь основной груз в Чуйскую степь. Чем-то же надо скреплять камни, из которых в отсутствие дерева, дома и амбары строят.

Намечены места под новые поселения и на севере губернии, в Барабе, на берегу Оби к северу от Колывани и к северо-западу от Мариинска. Часть датчан изъявила желание поселиться на целине компактной группой. Кажется, это какие-то сектанты европейского разлива. Я нечто подобное ожидал, и был к этому готов. Но предложенные названия новых населенных мест меня просто «убили». Как вам «Никсон»? А ведь это в честь наследника российского престола – по-датски Ника. А «Дагмарбю»? Тоже понятно, откуда такой набор звуков, но удержаться от улыбки просто невозможно. Такое вот в будущем году местечко, новоучрежденное, в губернии появится.

«Устройство дорог и переправ». Ну тут у нас все есть – и дороги новые, и переправы. А в будущем году и того подавно будет!

Начать хотя бы с того, что Суходольский взорвал-таки чуйские бомы! Никогда больше не придется купцам, по традиции, оставлять шапку на тропе, в знак того, что навстречу, через бом ползет караван. Страшное проклятье – встретить на узкой, козьей, тропе над пропастью вереницу встречных вьючных животных.

Вышло, по собственным словам полковника, так себе. Корявенько вышло. Кое-где бревна пришлось подложить, ямы щебнем засыпать. Ограждение в тех местах, где дорога к краю подходила, даже и не начинали еще. Телеги проходили с трудом и в сухую-то погоду, а в дождь даже самые отважные не рисковали новой дорогой ехать. В следующем сезоне исправят и это. Станет тракт основной магистралью из губернии в Монголию и Китай.

Викентий Станиславович сетовал, что цемента еще в губернии нет, а как было бы здорово с помощью этого волшебного средства тракт выровнять. Я ему, помнится, брякнул, что в бетон нужно железную арматуру для долговечности добавлять, а ее у нас тоже пока еще нет. Тут полковник так на меня взглянул, что я немедленно пожалел, что вообще со своим мнением полез. Ревнует к недостроенному тракту, что ли?!

А вот купцы были рады и такому пути. Суходольский нехотя поведал, какой ему триумф устроили, когда в Бийск въезжал. С музыкой, государственными флагами и еловыми венками. Чуть ли не как члена Императорской семьи встречали. Васька Гилев от городского общества прислал официальное прошение – дозволить поименовать новую улицу в честь главного строителя южного тракта. Говорит, еще и памятник хотели воздвигнуть, но городничий Жулебин отговорил. Мол, не поймут-с. Такие дела в честь императоров положено делать, а тут банальный полковник. Со свету ведь сживут от зависти…

Мудрый он, Иван Федорович. Все правильно сделал. Им бы еще догадаться дорогу Александровским трактом назвать, вообще цены бы не было. И я ведь вмешаться права не имею. Губернское правление не более четверти всех расходов на строительство внесло. Остальные деньги собраны тем самым бийским обществом.

Разрешение на поименование улицы я конечно же дал. Глядишь, через какое-то время благодарные потомки и памятник Суходольскому поставят. Память-то народная – она долгая.

Китайцев, кстати, тоже вырванная у отвесных скал дорога потрясла. Даже не столько вообще ее наличие, а скорость, с которой была создана. Легко могу себе представить, какие доклады попадут в руки заинтересованных циньских вельмож! Русские за два года проложили путь на юг для армии! Причем трудилась там от силы сотня мастеровых. Что же будет, если они пригонят тысячу? Чугунка с телеграфом?

А! Чуть не забыл! Летом начали изыскания под прокладку телеграфного сообщения с Барнаулом. Александр Осипович Майер, инженер-телеграфист, обещал года за три линию связи с «Сибирскими Афинами» проложить. Жаль на продолжение – до Бийска или, еще лучше, до Кош-Агача – средств заложено не было. Нет, ежели я сильно желаю, так можно обратиться в столичное представительство господина Сименса. Он будет только рад оказать такую услугу…

Не слишком-то и дорого, кстати. Не был бы я в долгах, как в шелках, непременно обратился бы. Связь – это нервы управления! При наличии же в Томске уже целых трех банков, а в Бийске многочисленных состоятельных купцов, телеграф еще и выгодным вложением может оказаться. Финансовая информация тоже скорость любит. Так что я адрес герра Сименса у господина Майера на всякий случай взял.

В первых числах ноября ко мне на прием записался замечательный инженер железнодорожник и, по совместительству, компаньон известного подрядчика фон Дервиза – Карл Федорович фон Мекк. Естественно, целью визита было соглашение о строительстве нескольких небольших, «заводских», веток железной дороги. Собрали, так сказать, консилиум – Чайковский, Штукенберг, Волтатис, фон Мекк и я. Обсудили, поспорили, карты посмотрели. Илья Петрович поклялся честью, что к апрелю наш с ним заводик выдаст не менее двухсот верст рельсов. Я гарантировал оплату услуг фон Дервиза и фон Мекка.

Договор получился предварительным. Все-таки инженеров в чем-то не устроил имеющийся проект дороги, и сколько-нибудь точной сметы получить не удалось. Представитель подрядчика забрал с собой натурные обмеры берегов Томи, схемы уклонов с картами предварительной трассировки дороги. Обещал к весне все обсчитать и даже предложить проект моста через Томь.

О пути дальше на запад и от Мариинска на восток пока даже не стали разговаривать. Хотя бы уже потому, что облигации займа под западносибирскую железную дорогу только начали размещать в Париже и Лондоне и денег на счетах акционерного общества практически не было. Столичные банкиры время от времени присылали бравурные отчеты о получении гарантированной царем четырехпроцентной прибыли для акционеров, и все на этом.

Прекрасно осознавал, что и барону Штиглицу, и Горацию Гинцбургу было выгодно тянуть время, получая при этом неплохие дивиденды. Но меня-то, а судя по письмам от Кокорина, и московских купцов такое положение дел не устраивало. Во всяком случае, обязательств на необходимые для начала укладки «заводских» участков пути пятнадцать миллионов я набрал достаточно просто. Еще на пять миллионов пришлось выписать документы мне самому. Авось изумруды окажутся пригодными для ювелиров, небось и пары крупных камней хватит, чтоб закрыть наличными большую часть моих долгов…

О таких вещах тоже не стоит упоминать во всеподданнейшем отчете. А вот о том, что государь дозволил изыскания пути и они, большей частью, закончены, обязательно нужно было напомнить. Чтоб отправленный еще в августе прожект не замерз окончательно в лабиринтах петербургских министерств, мы с Павлушей Фризелем и карту к бумагам приложили.

Пришлось, как бы этого и не хотелось, упомянуть о начавшемся строительстве нового торгового тракта от Барнаула, через Бухтарму в сторону китайского Синьдзяна. Я лично считал этот прожект бесполезной тратой ресурсов и денег. Экономически целесообразнее было бы начать этот маршрут от Оренбурга. Прямиком на Верный и далее на Ташкент. Тогда и снабжение войск в Туркестане стало бы много удобнее и дешевле, и существенно облегчился бы путь для торговых караванов, вывозящих с вновь присоединенных к Империи территорий хлопок.

Но Фрезе-старший рапортовал об огромном интересе торгового люда к новой дороге. Рад, если это окажется правдой, а не фантазиями начальника АГО. Он бы лучше озаботился спрямлением путей из Кузнецка в Бийск и из Кузнецка в Мариинск. Заодно и новые земли для расселения стали бы доступнее…

Написал и это. Я имею в виду потребность в спрямлении почтовых трактов. Обосновал сокращением времени в пути, что давало прямую экономическую выгоду. Уточнил, что на юге Кузнецкого округа может быть достаточно много месторождений полезных ископаемых и устроенные дороги обеспечили бы доставку сырья к Гурьевскому и Егорьевскому заводам АГО. Пусть в столице сравнивают концепции. Я же о генерал-майоре Фрезе и слова плохого не написал.

«Состояние разных ветвей хозяйства и промышленности». «Только в землях Томского гражданского правления за год добыто руд железных – 39 243 пуда, по 1 ¼ коп., на сумму 480 р. 53 ¾ к., и доставлено к заводу в Тугальской. Вызжено угля древесного 9806 коробов, и перевезено 1492. Каменного угля добыто 215 676 пудов по 42 коп., на 4736 руб. 93 ¼ коп., а перевезено 114 279 пудов, по 2 коп., на 2293 руб. 78 ¼ коп. Вызжено коксу 100 000 пуд. по 26 коп., на 26 000 руб., из коего продано в Уральские заводы 60 000 пудов по 55 коп. на 33 000 руб. Добыто и перевезено флюсов 41 250 пудов. Огнепостоянной глины 752 670 пудов. Футерованного камня 95 786 пудов на 6006 руб. 60 ½ коп. Сделано кирпича…» Читаю, и думаю – поймет ли царь, или кто там еще будет это читать, что именно здесь перечислено? Это я знаю, какой ценой все это появилось на свет. Я видел, как в совершенно диком месте, чуть ли не посреди тайги, вдруг появились поселки и каторжные остроги. Как выламывается непокорная руда, как улыбаются чумазые, чернолицые люди, выбираясь из угольной шахты на поверхность.

Статистика. Всеподданнейший отчет не требует написания повести о суровых буднях безымянного мастерового. Правителям нужна статистика. Показатели. Сводки. Павлуша Фризель именно их и привел. «По выделке кирпича годовой рост составил 212 %, по выварке сахара и патоки 78 %, по винокурению 34 %, по выделке чугуна и железа 100 %». Кирпич – да! Это у нас пока лидер производства. В строительной и смежных отраслях в Томском округе у нас теперь четверть населения трудится. Пароходовладельцы жалуются, что, дескать, грузчикам вдвое платить приходится. Иначе грозятся на стройку уйти. И уходят. Строители, особенно грамотные – дефицит. Артели со всей Сибири и даже из-за Урала стали приходить. Весной начнем котлован под «Двухкопеешный» вокзал рыть, так вообще…

Мысли скачут. Нужно как-то по порядку, что ли…

Долго думал, но так и не смог выделить какое-то событие, случившееся за год, как главное. Все важно. Все нужно. Расширение заводов, в первую очередь – кирпичных и стеклянных, прошло как-то обыденно. Незаметно. Просто обращаешь вдруг внимание, что на месте привычной трубы из цеха торчит теперь две, а во дворе появилась целая баррикада из коробов – по сути, корзин – с углем. А несколькими днями спустя появляется новая вывеска – «кирпич печоный от Никонорова». Налетай-покупай.

Томск за двести пятьдесят лет своей истории такого масштаба строительства еще не видел. Народ будто с ума сошел! Строились или по крайней мере перестраивались чуть ли не все. Ну уж вдоль центральных улиц – точно все. Даже думать страшно, что бы вышло из этого бума, если бы мы вовремя не вмешались и не взяли ситуацию в свои руки. Я выдал указ о том, что в центральных районах дозволяется строить только из камня или кирпича. В целях улучшения ситуации с пожарами, конечно. Все для блага народа! Архитекторы задали требования к благоустройству. Обязали Магистрат проследить за исполнением и наказать непокорных. Отцы города и рады стараться! У них в голове идея с освещением возникла, и они головы ломали, как удачнее из обывателей деньгу выдавить. А тут такой повод…

Но весь этот ажиотаж, вся «перестройка» была бы решительно невозможна без денег. И тут как нельзя лучше пришелся наш с Сидоровым и Асташевыми Томский промышленный банк. Полтора миллиона живых денег для региона, испытывающего постоянный денежный голод! Это важно? Еще бы! Хотите знать размеры торгового оборота всей губернии за год? Всего на моей территории совершено сделок на сумму, самую малость превышающую четыре миллиона серебром. Всего!

Кстати, настоящим открытием для меня был щит, установленный в операционном зале нашего банка, на котором указывались ставки учета векселей. По сути, таблица зависимости надежности того или иного купца, на величину дисконта при обмене выписанных им долговых обязательств на наличные деньги. Думаете, рейтинги в двадцатом веке придумали? Ничего подобного! Вот они – в самом классическом своем виде! Причем приказчики ежедневно эти записи подправляли. Приятно было видеть и свое имя среди десяти самых надежных, а значит – обналичиваемых под минимальный процент.

После открытия Томского отделения Государственного банка, а особенно после того, как в новое, только в августе достроенное, здание провели отдельную линию телеграфа, наметилась тенденция к избытку денег в регионе. Цены поползли вверх. Тут, надо думать, и известия о втором подряд неурожайном годе у западных и юго-западных соседей сказались. Но и два активно конкурирующих в кредитовании крупных банка сыграли немаловажную роль. Благо, уже к зиме, с открытием санного пути в Ирбит, ситуация стала выправляться.

Деньги деньгами, но и аукцион, как аванс на будущее промышленное развитие края, тоже не последнее событие года! Продано двенадцать концессий. По условиям участия от победителя требовалось оплатить государственные сборы на три года вперед. И тут удалось собрать свыше двухсот тысяч!

Да чего говорить, если только гербовыми сборами десять тысяч казна получила! За месяц до объявленной даты в губернской столице начался натуральнейший дурдом. Я, честно говоря, и сам не ожидал такого ажиотажа.

Как ни странно, наибольший интерес вызвали три месторождения известняка. Два, что в мое время назывались Яшкинским и Искитимским, и третье – небольшое – неподалеку от Мариинска. Известняк – это ведь не только и не столько цемент, сколько известь. А она, с началом строительного бума, стала весьма востребованным материалом, как связующее для кирпичной кладки.

На втором месте прочно удерживались два небольших месторождения олова рядом с Колыванью. В моем мире их посчитали слишком мелкими для рентабельной промышленной разработки. Но сейчас, при нынешней цене на этот металл в Сибири, за лот проходили нешуточные схватки.

Не вызвали ожидаемого интереса разработки меди в Чуйской степи и нефти на севере. В конце концов, купили и то и это, но торгов практически не было. Зато интересно было наблюдать процесс того, как битву выигрывают большие батальоны. Пришел Попов Александр Степанович – тот самый, с которым мы однажды в покер у Бутковской игрывали, и одним махом раздавил всех конкурентов. Дело касалось свинцово-цинкового месторождения, и ни с кем делиться этот купец в третьем поколении не желал.

А потом в «Ведомостях» появились статьи о каждом победителе. О его планах, о мнении касательно самого аукциона и выставленных губернским правлением требованиях. Ну и совсем немного о кредитах, которые принял на себя обязательство предоставить Промышленный банк для победителей. Немного рекламы еще ни одному банку не вредило.

Вполне предсказуемо, большая часть претензий участников торгов касалась социального пакета для работников образовываемых предприятий. С десятичасовым рабочим днем они еще худо-бедно могли смириться, ибо оправдывали мы это тем, что при более длинной смене существенно растет число несчастных случаев. А присутствие обязано было проявлять заботу о жизни и здоровье подданных Его Императорского величества.

Гораздо труднее было оправдать необходимость страхования работников от несчастного случая. Все в руцах Божиих! Причем тут хозяин? Но тут уж я уперся и настоял. Купцы подумали, почесали тыковки и решили, что таким образом я продвигаю услуги своего собственного страхового общества. И согласились. Это им было понятно. Взятки же с них никто не требовал…

В общем, я этой затеей с распродажей концессий был вполне доволен. И все-таки не считаю для себя это событием года. Куда больше эмоций у меня вызвал серый и невзрачный, корявый брусок, который брякнул мне на стол налетевший коршуном Чайковский.

– Вот, Герман Густавович! Полюбуйтесь! – вскричал он так, что из караулки даже конвойные прибежали с кольтами наголо. Думали, должно быть, старый генерал меня тут этой непонятной штуковиной убивает.

– Эм… Здравствуйте, Илья Петрович. И что же… гм… это?

– Успех! Это успех, дражайший мой Герман Густавович! Это чугун нашего с вами завода, любезнейший мой господин Лерхе!

– Чугун? – удивился я. Как-то я не так себе его представлял. Мне казалось, чугун должен быть более… эстетичен на вид, что ли. А на столе лежал грубый кусман непонятно чего, прости Господи.

– Именно – чугун! Настоящий! Серый! – продолжал радоваться генерал. – А днями и железо будет! Василий Степанович ныне паровую машину запускает, а потом и пудлинговую печь зажжем. К апрелю, поди, и на тысячу пудов в день можно рассчитывать.

– А рельсы? – получилось как-то тоненько. Жалко. Пришлось прокашляться. Сердце билось в ритме дискотеки восьмидесятых – сто двадцать ударов минуту.

– Ах, Герман Густавович, дорогой! Да что вам эти рельсы?! Господин Пятов только формы на вальцы и ждет, чтоб эти ваши рельсы начать прокатывать. Рельсы – это натуральнейший пустяк! Мастеровые мои форму под царские ворота для будущей Троицкой церкви начали делать! Вот это да! Это чудесно.

– Церковь? Уже заложили? – А в ушах билось: «рельсы, рельсы, рельсы»!

– Как можно?! Весной и заложим. Все вместе. И его преосвященство попросим освятить…

– Да-да, конечно. Так те двести верст, о коих вы обещание давали…

– Господин Лерхе! Ваше превосходительство! – сурово нахмурил седые брови Чайковский. – Я в том честью клялся и от слов тех не отступлюсь. Только мнится мне, что…

– Будет немного меньше?

– Мы способны и вдвое больше произвести. Надобно бы подумать, чем еще торговый люд здешний заинтересовать. Заводы, как меня учили, должны хозяевам и прибыль приносить, а не только самолюбие тешить.

– Конечно, – разулыбался я, отпуская сердце на волю. – Я сейчас же отпишу в Бийск. С купцами тамошними был уговор, чтоб в Китай нашу продукцию возить. Еще Гинтар… Господин Мартинс кровельным железом интересовался, а датчане – листами на корпус парохода. Паровые машины с Асташевыми… Гвозди еще…

– Да бросьте вы, ваше превосходительство, – генерал сбросил похожее на шинель пальто на свободный стул и уселся. – Утро-то вечера мудренее. Завтра уже этим озаботимся. Ныне же, давайте-ка, молодой человек, отпразднуем! Такое дело сделали! Грех не порадоваться!

Отметили на славу. На следующий день выяснил, что оставленный в кабинете слиток обладает чудесными лечебными свойствами. Попил рассольчику, подержал в руках пару минут тяжелую чугунную чушку, и все! И голова больше не болела, и слабость – как рукой сняло. Я как только понял, что именно произошло – немедленно эту волшебную штуку к себе в арсенал уволок. Прибрал, так сказать. Потом еще несколько раз в сходных ситуациях пробовал воспользоваться единожды проявившимися свойствами, но почему-то не вышло больше ни разу. Однозарядный, видно, был артефакт.

В общем, пуск завода тоже не стал для губернии каким-то особенно исключительным явлением. Железных или чугунных товаров на рынках больше не появилось, и цены на них и не думали падать. Слегка улучшилось благосостояние извозчиков, нанятых на всю зиму для перевозки руды и угля к месту плавки. Но на фоне общей насыщенности Томска наличностью и это ни на что не повлияло.

Кое-что, получи вовремя широкую огласку, наверняка вызвало бы некоторый интерес обывателей. Но раз эти сведения не стали общеизвестными, значит, и не нужно. И государю о них тоже в отчете не стали напоминать. Да и нечем, честно говоря, там еще было хвастаться.

Ну нарисовали московские мастера мне чертежи мосинской трехлинейки. Что-то даже вроде как улучшили. Это если письму верить. Так-то я пока из нового ружья ни разу не выстрелил, на хвастовство это и внимание решил не заострять. А полудюжина образцов где-то в пути задержалась. Так что весть дошла, а физическое воплощение – еще нет.

Тем же самым посланием меня ставили в известность, что еще десять готовых прототипов штабс-капитан Гунниус забрал в Петербург для герцога Мекленбург-Стрелецкого. Написал в ответ, что рад буду, если новое оружие понравится армии. И еще раз напомнил о договоре, согласно которому я должен был первым получить пробную партию ружей.

Еще поблагодарил за пистолеты. Пара пистолей, шикарно украшенных серебряной насечкой и искусной гравировкой, в шкатулке из карельской березы, ныне изображают у меня в кабинете коробку для сигар. Носить с собой вместо револьвера я их никогда не стану, потому как ненадежны. Два из пяти – или осечка, или клин. Как такому оружию жизнь доверять?!

О пулемете мне вообще ничего внятного не написали. Работают, мол. Кое-какие успехи есть, но ежели я хочу чего-то большего, чем стендовую модель, надо бы денег добавить… И оценивали мастера разработку никак не меньше чем в тридцать тысяч, а действующий образец – еще по крайней мере в пять. Я решил не торопиться. Подумать еще. Инженерную мысль я подтолкнул, а действующий аппарат по цене целого выезда чистокровных лошадей – это слишком. Не то, чтоб денег стало жалко, просто их есть куда истратить с большей пользой. Тем более что Военное ведомство автоматическим оружием не заинтересовалось. Карл Иванович Гунниус ретранслировал мнение заслуженных генералов: бессмысленный и весьма дорогостоящий механизм для выпуливания денег на ветер!

А вот за чертежи станков и технологии производства латунных гильз – огромное им спасибо! Уж я-то точно знал – рано или поздно новое, казнозарядное оружие императорской армией будет принято на вооружение. И тогда Военному ведомству понадобятся миллионы гильз! А тут – я! Медь с цинком у нас в губернии есть. Производство патронов наладить не сложно. Осталось лишь дождаться, когда в окончательном виде с патроном определятся.

По нынешним временам – дело это долгое. Года два, а то и три комиссии будут собирать, заседать и из пустого в порожнее переливать. А потом представят парочку образцов царю. Тот ткнет пальцем, и вопрос решится.

И то – это идеальный вариант. Не зря же среди гвардейских офицеров Александра Второго иной раз за нерешительность обзывают «старой бабой». Может так случиться, что и государь будет еще полгода колебаться и сомневаться, пока кто-нибудь из ближайших советников или родственников не надавит. Тот же великий князь Николай Николаевич, например. Или ярый сторонник скорейшего перевооружения русской армии – герцог Мекленбург-Стрелицкий. Ирония судьбы моего Отечества – зачастую иностранцы, принявшие российское подданство, куда большие радетели пользы новой Родины, чем родившиеся в империи.

Жаль, конечно, что и о пользе новых винтовок нельзя было в отчете написать. Не мое это дело. Не дело гражданского губернского правления. Во дворцах эффективность губернатора не по уровню промышленности или сельского хозяйства определяют, а по сумме, отчисляемой в казну. И именно «Определение повинностей, натуральных и денежных» – главный пункт отчета!

Восемнадцать процентов роста бюджета не хотите?! В прошлом году мы чуть меньше полутора миллионов в Госбанк отправили, а теперь – больше двух! Я уже говорил – только с аукциона – более двухсот тысяч. Плюс, конечно же, сказались два урожайных года! Крестьяне получили неожиданную прибыль и смогли, хотя бы частично, расплатиться с недоимками. Существенную сумму добавили купцы и промышленники. Особенно винокуры и производители сахара. Оба этих товара облагались государственным акцизом.

«Состояние недоимок» – еще один показатель работы губернского начальника. Но и тут, как я уже говорил, Господь за меня. Не удивлюсь, если выяснится, что по величине недоимок Томская губерния окажется одной из лучших в стране.

«Состояние богоугодных заведений и особенные в течение года подвиги благотворения». Этот аспект я как-то из внимания вовсе выпустил. Фризель что-то нарыл по закромам, какие-то даже цифры привел. Фамилии и места. Достроенную и освященную церковь в Колывани, которую друган гилеевский от котлована до золоченых куполов чуть ли не за свой счет выстроил, упомянул.

Ну и я глазами скупые строки пробежал. Не интересно это мне. Если поначалу, до знакомства с епископом Виталием, еще, бывало, посещали мысли организовать народ на достройку Собора на Соборной площади, то потом – как отрезало. Решил, что если бы новый храм томичам действительно нужен был – давно бы уже и деньги собрали, и артель нашли. А на нет и суда нет.

«Состояние учебных заведений, казенных и частных, и вообще средства обучения в губернии». Это матушке императрице послание. Павлуша и тут нашел, чем похвастаться. Обе гимназии – и мужская и женская – в полтора раза больше учеников осенью набрали. Большей частью – купеческих детей, но какая разница-то? Об открытых при моих лабораториях курсах для механиков паровых машин…

А потом черновик с этими… гм… победными реляциями мне на глаза попался. Я пару минут подумал и сел писать свое дополнение. О том, как за один только год, стараниями туземных ретроградов, вынуждены были закрыться четыре частных школы. И о том, как из Омска приходили грозные предписания о запрещении допускать ссыльных поляков к обучению детей. И как на самом деле выполняется указ о создании при церквах в Томской епархии воскресных школ, а особенно о качестве учителей в этих, едрешкин корень, заведениях. И о том, что, по данным однодневной переписи населения, в губернской столице только один из семи человек может считаться условно грамотным.

Хорошо получилось. Душевно. Цветущая и пахнущая тьма и дикость! С микроскопическими островками света.

«Замечательные чрезвычайные происшествия в течение года». Этот раздел оказался самым сложным для написания. Я думал, Фризель – думал. Стоцкого с Гусевым и Менделеевым подключили… И если бы не китайские купцы – пришлось бы, видно, что-то придумывать. Что-нибудь экзотическое и завиральное. Вроде медведя на улицах Томска.

«Разные сведения и замечания» – это, как и прежде, один из двух моих, личных, разделов. Некое обобщение результатов деятельности всего губернского чиновничьего аппарата за год. Но я решил все-таки несколько отойти от традиции и написать здесь нечто совершенно другое.

В ноябре, к Введенским праздникам, прямым личным распоряжением начальника Третьего отделения, штаб-офицер корпуса жандармов в Томской губернии, полковник Кретковский был уволен с должности и направлен в распоряжение нового военного начальника Туркестана. Этим же документом объявлялось о создании Томского губернского жандармского управления и назначался его руководитель – подполковник Александр Дмитриевич Яхонтов. Исправляющим должность до приезда Яхонтова оставался майор Константин Петрович Катанский. А уже в конце месяца Миша доложил, что с последним этапом в город прибыл давно поджидаемый эмиссар революционеров Серно-Соловьевич.

С Катанским у меня как-то отношения не сложились. Мне показалось, что он просто тупой солдафон, только и способный «не пущщать». Классический вахтер, едрешкин корень. Так что я и пытаться с ним договориться не стал. С суровым штабс-капитаном Афанасьевым все и провернули.

Эмиссара с вещами забрали из тюремного замка и поместили в камеру временного содержания полицейского управления. Там ссыльного осмотрел врач и объявил, что у заключенного скорее всего тиф. На основании, что революционеру будто бы требуется карантин, все личные вещи у Серно-Соловьевича отняли. И тут же обнаружили документы, о которых предупреждал поляк-информатор.

Бумаги Афанасьев благоразумно оставил у меня, а Катанскому передал рапорт с настоятельными рекомендациями немедленно известить о новых данных руководство. Однако дальше майора сведения никуда не ушли. И.О. объявил все доказательства вздором и выдумками карьериста. Такая вот у нас ныне жандармерия…

Делать копии со сверхважных бумаг мы никому доверить не могли. Пришлось нам с Мишей этим заниматься. Каждую бумажку да в трех экземплярах… Адовы муки. Мне кажется, я их наизусть выучил! Особенно послание английского посланника, сэра Эндрю Бьюкенена, в котором тот рекомендует восставшим полякам пробиваться через полыхающий Синьдзян, где «довольно наших людей, способных позаботиться о борцах за Свободу». Становилось ясно, чьи уши торчат за дунганским восстанием в Китае.

Было еще письмо русских революционеров, извещающих польских братьев, что покушение на царя планируется на март-апрель следующего года и что «тогда уже станет преступно медлить с выступлением».

Вот все эти бумаги к отчету теперь и приложил. В надежде, что мои «замечания» примут к сведению.

Мезенцеву я не стал писать. Чувствовал себя обиженным. Мог бы дражайший Николай Владимирович и известить о таких глобальных переменах в Томской жандармерии. Но нет – промолчал. Вот и я промолчу.

«Общие виды и предположения». Пробежал глазами какой-то верноподданейший бред, мною же написанный неделю назад. Я отложил пухлую папку с отчетом и взял в руки другой документ.

«Сим извещаем Вас, ваше превосходительство, что с шестнадцатого декабря 1865 года, рескриптом Его Императорского величества, Вы отстраняетесь от должности томского гражданского губернатора и командования Томским губернским 51-м батальоном. Вам надлежит завершить дела и в срок до первого февраля 1866 года, прибыть в Санкт-Петербург, где и ожидать дальнейшего назначения». Подписано начальником Первого отделения ЕИВ канцелярии. Кто бы сомневался!

Вновь открыл отчет и на титульной странице вывел дату – 15 декабря 1865 года. Подписал. С Днем рождения, Герочка! Экий нам с тобой знатный подарок государь-император приготовил!

Взял чистый лист бумаги. Старательно очистил золоченое перо. Быстро написал казенные слова. На минуту задумался, глянул на затянутые ледяными цветами окна, потом на поблескивающий в свете керосиновой лампы опал и решительно вывел: «Ваше Императорское величество! Прошу уволить меня со службы…»

Без поводыря

Огромное спасибо сударыне Александре Андреевой и господам Алексею Герасимову (Сэй Алек) и Ниязу Хафизову, Сергею Гончаруку и Владимиру Цапову, с Виктором Аксютиным за неоценимые советы и помощь в поиске информации.

Вчера шел снег. Верхний, новый, еще не успевший слежаться, пушистый, он прикрыл наши следы. И его же сыплет на шапки редкими порывами ветра, стряхивая с могучих сосновых ветвей. Снежинки, каким-то образом умудряются пробираться за шиворот и в рукава полушубка. Покалывают голую, ни чем не защищенную кожу и тают, наполняя влагой шерстяное белье. Хочется вскочить, перемотать башлык, вытряхнуть из обшлагов колючих гостей. Ноги размять, в конце концов. Только нельзя. Нужно лежать и надеяться, что ветер не успеет перемениться до захода луны. И пара крепколапых лаек на веревке у сарая не сможет нас почуять.

Заколдованное место. Сегодня снова 19 февраля, и там, в двух верстах к юго-востоку, Великий Сибирский тракт. Словно дорога из желтого кирпича в Стране Оз, на которой и случается все самое важное в волшебном королевстве, тракт – место главных событий, что случаются со мной в этом мире.

Два года. Всего два года назад я, милостью Господа нашего, впервые оказался на тракте. Не здесь. Далеко-далеко, верстах в семистах к западу. Но именно в этот день и все-таки на тракте. Два года всего, а кажется, будто всегда жил здесь и, как бы это ни звучало фантастично, сейчас. Согласитесь, обнаружить себя в теле молодого, полного сил и энергии теле начальника Томской губернии, за сто пятьдесят лет до того как уже однажды умер, опять-таки будучи губернатором Томской области, иначе как чудом и не назовешь. Умер, провел бездну лет в… нечто таком, при одном воспоминании вызывающем дрожь во всем теле, – и снова жив.

Жить бы и радоваться, с Солнцем по утрам здороваться, упиваться здоровьем и ветром. Так нет. Взвалил на себя Долг. Искупить решил все, что в той жизни успел сотворить. Вот и приходится теперь лежать в снегу, терпеть холод и оттирать время от времени иней с револьвера.

Между корабельных сосен, наверняка каких-нибудь реликтовых или заповедных – раз пережили повальное увлечение строительством барж в приобских селах, притулились две маленькие избушки и сбитый из жердей сарай. И пятачок вытоптанного места, половину которого заняли новенькие – еще светлые – сани. В другой части двора этого укромного хутора разлеглись, вытянув лапы, собаки. А в десяти саженях, прямо в сугробах с подветренной стороны – мы. Я и трое бородатых, матерых казаков.

1. Во тьму

Одно за другим. Одно цеплялось за другое. События, как взбесившаяся лошадь, несли меня через снега и версты к этому затерянному в Кудряшовском бору хутору.

Все началось… Да нет, вовсе не в тот момент, когда на подворье теперь уже первогильдейского колыванского купца Кирюхи Кривцова, того самого, что единолично выстроил церковь в родном заштатном городке, ворвался на взмыленном коне посыльный.

– Беда, ваше благородие! – прохрипел он, утирая иней с жидкой еще по возрасту лет бороды. – Кокоринский караван злыдни постреляли!

И мирный ужин, богатое, хоть и не скоромное – Великий пост на дворе – застолье взорвалось суетой и приготовлениями. Бряцало оружие, и хищно поблескивали в нервном свете керосиновых ламп тупые свинцовые головки патронов.

– Нешто ты сам в погоню, Герман Густавович? – удивился Кирилл Климович. – Подиткось и без тебя управятся. Коли зверя, с Божьей помощью, скрадывают, так и двуногих охальников сумеют. А тебе, твое благородие, не по чину будет…

Чин? Откуда у меня чин, купчина?! Это раньше, до того как Александр Второй изволил удовлетворить мое прошение об отставке, я был действительным статским советником. А еще раньше, так и вовсе – томским гражданским губернатором. Вот тогда – да. Чин. А теперь весь мой чин – беглый!

Вот! Вот момент, с которого началась эта долгая дорога через буреломы и сугробы! День, когда я стал беглым преступником! Шестое января 1866 года. День Святого Богоявления и Крещения Господня.

Утром в Томск пришла почта. И пусть я больше и не томский наиглавнейший начальник, но корреспонденцию почтальон продолжал приносить в мой дом в числе первых. Даже в праздники. Так что уже за завтраком я имел возможность просмотреть десяток адресов на конвертах.

Отец в Голландии. Оставил Морица в приальпийском Бадене, на минеральных водах, а сам, с горстью изумрудов в кармане, отправился в Амстердам. В столице Империи он реализовывать камни не рискнул. Мало ли. Найдутся доброжелатели или просто чрезмерно любопытные, решившие поинтересоваться, откуда у доктора права драгоценностей на десяток миллионов серебром? У старого генерала было, конечно, послание, в котором я хвастался, как удачно вышло купить необработанные изумруды у глупых китайских торговцев, прибывших давеча в Томск. Но мы с ним отлично осознавали, что любой даже самой поверхностной проверки эта легенда не выдержит. Достаточно будет отправить жандарма – спросить, правда ли действительный статский советник Лерхе купил у вас, уважаемый Ли Сяй, зеленые камни, чтоб обман раскрылся.

А вот в Голландии никто вопросов седовласому немцу задавать не станет. Мало ли откуда камни. Хранили их в сокровищнице древнего рода со времен Шарлеманя! Вам-то, сударь, что за дело? Так что там изумруды и оценят, и огранят, и продать задорого помогут.

Кроме того, Густав Васильевич намеревался встретиться в Голландии с группой европейских предпринимателей, проявивших интерес к приобретению лицензий на производство канцелярских принадлежностей. Выходит, скучать старому генералу там не придется.

Несколько небольших, буквально в десяток строк, сообщений от московских купцов в одном конверте с векселями. И отдельное письмо от Кокорина, сообщавшего, что миллион ассигнациями, как я и просил, караваном отправлен в столицу теперь уже не моей губернии. Это фон Дервиз настоял, чтоб часть оплаты его услуг была произведена на месте и наличными. Опасался, что нечем будет рассчитываться с рабочими. Вестям о том, что Томск уже перенасыщен денежной массой, известный строитель железных дорог не поверил. Денег много не бывает!

Какое-то пустое и невнятное письмо от великой княгини. Еще одно, сто первое, китайское, уведомление о ее ко мне расположении, несколько никчемных придворных сплетен и сетование на зятя, герцога Мекленбург-Стрелицкого, позабывшего о супружеском долге – как можно чаще вывозить молодую красавицу жену в свет, а не то, о чем я, грешным делом, сначала подумал – и уже чуть ли не месяц пропадавшего на стрельбищах возле Ораниенбаума. К чему мне это? На что она намекала? Я так и не понял.

Несколько писем-отчетов от управляющих нашим, так сказать семейным, предприятием. Сколько чего произведено, упаковано и отгружено заказчикам. Сколько новых рабочих принято, сколько за пьянство наказано. Скучно. О том, что на мой счет в Государственном банке поступило еще почти триста тысяч, я и так уже знал. Боюсь, что именно это прибавление не позволило моему, едрешкин корень, учетно-вексельному рейтингу упасть слишком уж серьезно, после того как весь об увольнении облетела губернию. Герочкина фамилия осталась в десятке лучших, слава Богу.

А еще в невзрачном казенном, самом дешевом из возможных, конверте я получил сухое уведомление из личной, Его Императорского Величества канцелярии, о том, что мое прошение об отставке удовлетворено. И ввиду моих заслуг перед Отечеством, а также во исполнение воли государя, как кавалеру нескольких орденов, действительному статскому советнику в отставке, Герману Густавовичу Лерхе жалуется пенсионное обеспечение в размере двухсот рублей в год. Предлагалось явиться в Санкт-Петербургское городское казначейство для оформления необходимых бумаг.

Твари! Твари! Твари! Я уж не говорю о размере этой их подачки! Но они хотя бы могут себе представить, сколько стоит путешествие из Сибири в столицу?! Герочка рычал и плакал одновременно. Его немчурскую душу терзала даже мысль о том, чтоб отказаться от денег, а гордость не позволяла даже притрагиваться к этим крошкам с барского стола.

Потом, когда внутричерепной партизан немного успокоился и снова стал способен мыслить здраво, мы посовещались, и я решил отписать этот нищенский пенсион в пользу какого-нибудь благотворительного общества. И я даже сел уже писать поручение столичному семейному стряпчему, но вдруг задумался. Да так и замер с рукой, занесенной над чистым листом бумаги.

Странно все! Странно и неправильно. Неожиданную отставку еще как-то можно списать на козни недоброжелателей при дворе. Да взять хотя бы того же графа Панина. Вот уж кто точно не станет печалиться об отлучении непокорного губернатора от власти. Но ведь тут же последовало распоряжение незамедлительно прибыть в Петербург! Это-то зачем? Теперь вот – этот образец высокой бюрократии. И снова какое-то детское обоснование необходимости моего отбытия в город на Неве.

Засада? Какая-то каверзная ловушка, которую мне там приготовили? Но уж кому как не мне знать, что ничего в этом мире не происходит просто так. Что везде, в каждом дуновении ветерка, в каждом слове – сказанном или написанном, в каждом движении каждого живого существа на Земле – Дух Божий и Его промысел. Выходит, это Высокий начальник требует, чтоб я, бросив все дела, отправился в путешествие на запад?

С другой стороны, я всем сердцем, всей душой противлюсь этому. Знаю, чувствую, всей кожей ощущаю, что нельзя мне ехать! Что место мое здесь. Что огроменный, триллионотонный Долг придавливает меня к этой земле, к этому холодному и неприветливому краю. И чему я должен был доверять? Подталкиваниям Судьбы или Сердцу?

И тут меня пронзила мысль: а не оставил ли меня Он, не бросил ли вне Своего внимания? А не разочаровал ли я Его чем-либо? Быть может, Он требовал от меня чего-то совершенно иного? Не развития преданной и проданной мною в том, ином, мире земли, а… ну, не знаю, каких-то подвигов во имя Его? Не железной дороги и заселения пустынных территорий, а храмов?

Или… Я резко вспотел и сразу – одновременно с этим – озяб. Или все дело в Карине Бутковской и ее не рожденном еще ребенке? Ведь почувствовался же легкий привкус лжи в ее уверениях, будто я никакого отношения к этому не имею…

– Апанас! – Голос предатель. Так истерично взвизгнуть нужно еще постараться. – Закладывай! Сейчас же!

Знал, куда нужно ехать. Где, скорее всего, придет понимание происходящего со мной и вокруг меня. Конечно же – на могилу Святого Старца!

Голосили колокола. Отмаливал трехсотпудовый «Торжественный» в колокольне Богородице-Алексеевского монастыря. Звон и гул волнами покорно рваному, часто меняющему направление, ветру бродили над городом.

К месту упокоения таинственного старика вела хорошо натоптанная тропинка. Совсем не тот «проспект», что получился в сугробах, когда большая часть христианского народа отправилась к проруби. Но и забытой могила не выглядела.

Ленты выцвели на солнце, поистрепались в ветрах с грозами. Когда-то могучие еловые венки высохли, хвоя за два прошедших года успела по-осыпаться. Издалека все это еще выглядело нарядным, а вблизи создавало совершенно удручающее впечатление. И замерзшая, обледенелая веточка с цветками какого-то комнатного растения только усиливала эффект.

– Вот так вот, старик, – поворочав прежде головой, убедившись, что ни одна живая душа не может услышать, выговорил я. – Вот так у нас с тобой. Пока при власти были, пока силой владели, и лап еловых для нас с тобой не жалели. С оркестром встречали. Слова льстивые говорили… Теперь вот геранью какой-то пытаются отделаться…

Не знаю, почему именно эти речи завел. Так-то у меня не все еще плохо было. Ну лишили должности, ну на письма перестали отвечать. Так ведь и обвинить-то в том некого. Сам виноват. Теперь-то вот понимал – не стоило искушать судьбу лишний раз. Мог бы и отсрочить дела немного, съездить на свадьбу к Никсе с Дагмарой. Глядишь, не ломал бы теперь голову, что за «черные силы нас злобно гнетут». Знал бы со всей определенностью, что именно уготовили мне во дворцах, вызывая в столицу.

– Не мог я иначе, Кузьмич, – то ли особо колючий ветерок пробрался под одежду, то ли что-то потустороннее коснулось, только я вдруг вздрогнул всем телом. Будто плечами пожал. – Понимаешь… Ты жизнь прожил, ты поймешь! Понял как-то – нельзя мне отсюда уезжать. Соблазна, что ли, забоялся. Вдруг предложили бы местечко теплое, возле самой кормушки… Сам знаешь – себя легче всего уговорить. По первой убедил бы, что из Петербурга больше для Сибири сделать смогу. Потом…

Мягкий мех воротника вдруг уколол подбородок. Пришлось снять перчатку и лезть, расправлять волоски, вертеть головой.

– А ныне… – начал и замолк. Не находились нужные слова. Чувствовал, что это очень важно именно здесь и сейчас говорить только такие – только нужные. – Опора у меня пропала. Словно на льду стою. Туда или сюда шагнуть опасаюсь: а ну как поскользнусь?! Дел полно, работы непочатый край, а руки опускаются… Вдруг не той дорогой пошел? Или грех какой-нибудь на мне…

Нет, Герочка. Не родня он мне. А обращаюсь так к почившему Старцу, оттого что оба мы с ним теперь как бы не от мира сего. Оба померли по одному разу… Однополчане вроде как, едрешкин корень. Тебе, малыш, этого не понять.

Есть, правда, одно отличие. Этот-то, Федор, свет Кузьмич, уж точно в то беспросветное место, где миллион лет томилась моя душа, не попал. Я просто в этом уверен! Не ведаю, кем на самом деле был этот старец – царем, не сумевшим найти в себе силы и дальше тянуть неподъемный груз грехов, или другим каким-нибудь дворянином. Но ведь самое-то главное – смог же он вовремя одуматься. Отринуть все неправедное и податься в странствия.

Спорный, конечно, метод. Не наш. По мне так и вовсе никчемный. В стиле небезызвестного графа Толстого. Все бросить, отречься, обрядиться в вериги и перестать противиться злу. Спасти себя, а до остальных и дела нет. Много бы я наискуплял, если бы в монастырь поклоны иконам бить отправился?! И не верю, что чего-то подобного ждет от меня Господь. Не верю, и все тут! Иметь силы и возможности, и ничего не сделать? Оставаться непредвзятым наблюдателем? Молить и молиться…

– Ты там передай кому следует, Кузьмич, – хмыкнул я. – Фиг ему, а не монастырь. Пусть версту рельсового пути за «Отче наш» принимает, а каждый лишний рубль в крестьянской семье – за аминь! И с Кариной разберусь. Не принцесса, чай. И не тайны Мадридского двора. Не так уж и сложно выяснить – кто, скорее всего, отец не родившегося еще человечка. Будут хотя бы сомнения, что я – не брошу.

Герман испугался. Он так всегда. Чуть что – начинает на немецком молиться. Можно подумать, Богу не все равно, на каком языке к Нему обращаются.

– Вот, Герочка мой и отмолит, если что. – Я, похоже, начинал злиться. То-то так щеки вспыхнули. – А ежели чего-то особенного от меня желаешь, хоть знак бы подал. Мне и намека хватит…

И вздрогнул. Почувствовал, что кто-то стоит за плечом, а я и скрипа шагов по снегу не слышал. И револьвер, опрометчиво, за поясом под пальто. Быстро не вытащишь. В шее словно десяток лишних костей образовался, мешающих легко повернуть голову.

– Ваше превосходительство, – негромко, едва-едва чтоб слова было слышно за колокольными перезвонами и свистом ветра, голосом Карбышева, выговорил человек из-за плеча. – Дурные вести.

Выдохнул сквозь сжатые зубы и повернулся всем телом.

– Я задумался, Миша. Ты что-то сказал?

– Насилу вас сыскал, Герман Густавович. Слава Господу, Апанас подсказал… От Афанасьева, Николая Андреевича, посыльный приходил. Послание принес. Я имел смелость прочесть. Беда, ваше превосходительство!

– Британская империя объявила войну? – пошутил я. Ну не было у меня предчувствия надвигающихся неприятностей, едрешкин корень, и все тут! Даже, к вящему моему удивлению, как-то наоборот. Подъем душевный ощущался. Что-то новое на пороге. Какой-то поворот. И, что самое главное – конец моим терзаниям и разочарованиям.

– Нет, с чего бы?! – отшатнулся бывший жандармский поручик.

– И в государевой семье все живы и здоровы? – на всякий случай, уточнил я. Убедился, что и тут без каких-либо изменений, и подвел итог: – Ну, значит, то не беда, а легкая неприятность. Так что именно наш бравый штабс-капитан так торопился мне сообщить?

– Николай Андреевич сегодня дежурным штаб-офицером по отделению назначен, – гораздо более спокойно принялся рассказывать секретарь. – Он и депешу с телеграфа получил. Из Санкт-Петербурга. Подписана главноуправляющим Вторым отделением, графом Паниным. И с визой «к немедленному исполнению» советника от Министерства юстиции Главного управления, статского советника Спасского. Велено вас, Герман Густавович, арестовать и препроводить в Омскую гауптвахту.

– Вот как? – удивился я. Известие, и правда, оказалось несколько неожиданным. – И снова никаких обвинений не предъявлено?

– Точно так, ваше превосходительство, – клюнул головой Миша. – Однако же ныне вовсе не Киприян Фаустипович в Томске надзором ведает. А господин…

– А господин майор и палец о палец не ударит, чтоб кого-то выручить, – кивнул я. – Только не понятно, с чего Афанасьев-то вместо унтера с солдатами мне записку с предупреждением решил прислать?

– Думается мне, Герман Густавович, что их благородие – весьма умный человек. И хорошо осведомлен о… О ваших друзьях в столице. Штабс-капитан извещает также, что сразу после обеда пошлет вестового к господину Катанскому с рапортом, в котором настоятельно порекомендует уточнить распоряжение у вышестоящего начальства, прежде чем ссориться с такой… гм… фигурой. И еще, есть у нас с Иринеем Михайловичем подозрения, что наш Николай Андреевич имеет регулярные сношения с…

– С Мезенцевым? – скривился я. – Ничуть этому не удивлюсь. Так же как и тому, что майор наверняка уже каким-то образом стакнулся с… с кем-либо из окружения графа Панина. Хотя… Зная… эм… таланты нашего майора, может оказаться, что ничего подобного ему и в голову не пришло.

Карбышев понятливо хихикнул.

– Ладно. Это может оказаться даже забавным. Сейчас напишем несколько писем, а потом отправимся в Омск. А вы с Варежкой…

– Э… Ваше превосходительство. Прошу прощения, но в списке лиц подлежащих аресту, есть и Ириней Михайлович.

– Вот как?! Кто еще?

– Фризель, Менделеев. Конечно же, господа Потанин с Ядринцовым. Кузнецов, Колосов, Усов…

– Ого! Это меняет дело.

– Пестянов просил известить вас, Герман Густавович, что он намерен подождать, пока вы не выручите всех, в каком-нибудь, одному ему известном месте.

– Это разумно. Немедленно разошли эту рекомендацию и всем остальным из того списка. А сам… – я посмотрел в глаза ждущего моего приказа молодого человека и вдруг осознал, что больше не имею морального права ему приказывать. Он кинулся искать меня по городу, и это яснее ясного говорило, что служит уже не за положенное жалованье или в надежде на скорую карьеру. Уж мне ли не знать, что настоящую верность не купишь, ни за какие деньги.

– Миша. Понимаешь… При последней встрече с госпожой Бутковской разговор вышел несколько скомканным… А для меня очень важно знать со всей определенностью, какая только может быть возможна, кто же… Да что это со мной?! Миша, есть подозрение, что малыш, рождение которого Карина Петровна ожидает, может быть моим. Не мог бы ты…

– Конечно, Герман Густавович, – легко согласился Карбышев, натянув понимающую улыбку. И тут же вновь озабоченно нахмурил брови. – А вы, ваше превосходительство? В Омск?

– Теперь уже нет, – покачал я головой. – А ну как кого-то Катанскому все-таки удастся арестовать?! Один Господь знает, как обойдутся с моими людьми, если я окажусь в соседнем с ними каземате гауптвахты. На свободе же руки у меня останутся не связанными. Так что…

– Смею ли я предложить вам убежище? – заторопился секретарь. – Дело в том, что нашей семье принадлежит хутор в верховьях Кайгура. А совсем рядом, в трех верстах, хуторок Безсоновых, где тоже вас с радостью примут.

– Это в Мариинском округе или уже в Алтайском Кузнецком? – заинтересовался я.

– В Томском, ваше превосходительство, – засмеялся Карбышев. – Почти на границе с Кузнецким.

– Спасибо, Миша. Я этого не забуду. Но пока мне лучше держаться где-нибудь поближе к почте. Чтобы выручить своих, мне придется вести обширную переписку. Прошу тебя переселиться в мой дом, хотя бы на какое-то время.

– Да, конечно.

– Отлично! Стану извещать тебя, куда переправлять письма.

Поразительно, как много барахла накопилось всего за два года жизни в Томске девятнадцатого века. Мундиры – целых четыре парадных и полудюжина более простых – рабочих. Полсотни рубашек. Наверное, не меньше сотни всевозможных шейных платков. Какие-то сюртуки, смокинги и кафтаны. Пальто и шубы. Одних запонок килограмма полтора. Откуда это все? Что-то, помнится, сам покупал или заказывал пошив. В Барнауле, Москве, Санкт-Петербурге. Какие-то вещи, похоже, и не надевал ни разу.

Смешно, право, было смотреть, как Апанас, с совершенно несчастным лицом, пытается упихнуть все это никчемное «богатство» в старый, обитый потертой кожей, дорожный кофр. По-моему, так совершенно безнадежное занятие. Как, например, и мне – выбрать какие именно винтовки из заметно распухшей коллекции достойны чести сопровождать опального губернатора? Или что именно из сотен тысяч бумаг личного архива может пригодиться в борьбе за наши с соратниками честные имена?

Умом-то понимал, что чай не тридцать седьмой год! Не станут жандармы, в отличие от чекистов, врываться в мою усадьбу, вспарывать подушки и ломать мебель в поисках тайников. Не растащат столовое серебро и не конфискуют остававшееся в моем арсенале оружие. Понимал, но все наличные деньги и особенно важные или дорогие для сердца бумаги забирал с собой. А архив велел тщательно упаковать в кожаные мешки, и уже после – замуровать дверь кирпичом.

Откуда-то же это взялось?! Не может же «честь» первооткрывателей метода принадлежать экипажам «черных воронков»! Уж кому как не мне знать, что, когда надо, Третье отделение умеет работать жестко и весьма оперативно. Получат соответствующее распоряжение, и ни у кого из них рука не дрогнет разобрать по камешку мой замечательный резной каменный теремок.

И не смей, Герочка, сомневаться. Наслушался я в свое время воспоминаний о том, как действовали сотрудники НКВД при арестах «врагов народа». И, думаю, у них были отличные учителя. В общем, дом я покидал с чувством, что именно таким – уютным, безопасным убежищем – его больше никогда не увижу.

Тяжелый дормез выехал за пограничные городские столбы уже в вечерних сумерках. Ну то есть часов в пять после полудня. Большая часть окон домов светилась праздничными огнями – Крещение все-таки. Люди садились за столы, разливали спиртное. Горели новомодные керосиновые лампы или свечи – восковые у тех, кто побогаче, или сальные – у бедных. Улицы оказались залитыми причудливыми световыми дорожками – словно иллюминацией в честь беглого Лерхе.

Первая станция к югу от Томска, в деревне Калтайской, в сравнении с оставшимся за спиной городом выглядела задворками Вселенной. А быть может, именно ими и была. Ну кому нужна последняя перед столицей губернии остановка, когда еще немного, еще два десятка верст и конец долгого пути? И уж тем более – мало кто станет останавливаться, только начав пугающе долгое путешествие. Так и получалось, что станция появилась в деревеньке не в силу необходимости, а велением должностной инструкции. Черным по белому написано и на самом верху завизировано – располагать через каждые двадцать – тридцать верст, на протяжении всего тракта…

Впрочем, нельзя сказать, будто туда и вовсе никто носа не показывал. Всегда находятся излишне переоценившие выносливость лошадей извозчики, или упряжь подведет. Или, не дай Бог, живот у путешественника скрутит – прав, ой как прав бийский купчина Васька Гилев: прибыль станционные смотрители с перегонов получают, а не с постояльцев белой избы. Иной махинатор так накормит, что в желудок словно углей насыпали. Так скрючит…

А вот мне эта станция подходила как нельзя лучше. Нужно было в спокойной обстановке, не прислушиваясь к шуму за дверьми, не ожидая ареста, написать несколько посланий остававшимся в Томске соратникам. Гинтару – чтоб вновь взялся за ведение моих счетов, Чайковскому, инженерам Штукенбергу с Волтасисом. Это в первую очередь. Не забыть приснопамятного Гилева с Акуловым и Ерофеевых с Нестеровским. Предупредить купцов, чтоб отменили рискованные сделки. Теперь за их спинами не высится грозной тенью авторитет туземного наиглавнейшего начальника.

Весь недолгий путь думал, в какие слова облечь приключившиеся со мной неприятности. Каким образом дать понять своим высоким столичным покровителям, что остро нуждаюсь в их помощи, но при этом не выглядеть просителем. Любой сановник, что этого времени, что полторы сотни лет спустя, будет рад принять под руку успешного регионального политика! Но не многие рискнут поддержать человека сломленного, раздавленного обстоятельствами. Лишившегося влияния и власти. Униженного и униженно выпрашивающего подачки.

Но я-то не таков. Есть у меня еще козыри в рукаве. И влияние в таких сферах, которые могут преподнести парочку сюрпризов врагам. Знать бы точно, кто они, авторы моей неожиданной опалы и последующего преследования?!

А и, правда, Герман! Ты прав, брат. Действительно – зачем просить властьимущих каким-то образом повлиять на мою судьбу, когда можно просто пересказать обстоятельства и поинтересоваться, кто это такой наглый посмел тявкнуть на… Ха! На человека наследника Престола! Герочка, ты гений! Ай-яй-яй, какой ущерб престижу бедного Никсы приключился!

Пока классическая толстобокая повариха таскала снедь на сбитый из тяжелых плах – на века – стол, успел все как следует продумать. Решил не пугать купцов с инженерами резкими поворотами в моей жизни. Отделаться общими фразами. Мол, в связи с не до конца выясненной ситуацией, вынужден был на некоторое время отъехать из Томска. И жандармам вовсе незачем знать, куда именно. А вы, мои драгоценные, поменьше верьте глупым слухам, и побольше работайте. И верьте – вскоре все вернется на свои места. Враг будет повержен, а друзья достойно вознаграждены. Как-то так…

А вот Стоцкому стоило рассказать правду. Он, по большому счету, мой человек, и под него обязательно немедленно рыть начнут. Еще, хорошо бы, чтоб мой Фелициан Игнатьевич разузнал, кому именно из омских жандармов поручено следствие вести и что у них на меня есть. Может так выйти, что сам факт моего побега – главное доказательство вины, а от остального легко можно было отговориться.

Ну и Ваське в Бийск нужно будет отписать, чтоб затаился. Если кому не следует выведают о нашем небольшом серебряном руднике, никакие покровители от царского гнева не спасут!

Крещение. День не постный, но и угощение на станции третьего класса – не ресторация. Без разносолов и ничего неуставного. Впрочем, я и без этого уже весь в режиме путешествия – готов довольствоваться малым. И жаль терять время на пустяки, когда слова, которые еще предстоит перенести на бумагу, стройными рядами теснятся в голове.

Да и аппетита нет, если честно. Все-таки, согласитесь, слишком уж быстры и кардинальны перемены в моем статусе. По нынешней скорости жизни – так и вовсе мгновенны. Еще утром встал с постели пусть и не грозным начальником обширнейшего края, но и не последним человеком. Миллионщиком. Владельцем заводов, газет, банков… Чуть не сказал – пароходов, хотя вот как раз этого добра у меня еще нет. Доля малая в Магнусовых верфях есть, а корабля – ни единого. Что бы я с ним делать-то стал?

Бывший тюменец, а теперь вроде как уральский купец, Поклевский-Козелл этой, ушедшей уже в историю, осенью подписал генеральное соглашение с правлением «Сибирского пароходного комиссионерства», в один миг превратив это объединение в крупнейшую в Западной Сибири транспортную корпорацию. По сути, в монополиста. Тюфины, Рязанов, Швецов и недавно образованная «Пароходная компания купца Таля» хоть и обладали почти третью кораблей Обь-Иртышского бассейна, но на фоне оборотов «Комиссионеров» смотрелись блекло. Куда уж мне-то в эту банку с пауками-то лезть?!

Гинтар предлагал заказать у Бурмейстера парочку судов, да и сдавать их в аренду кому-нибудь из опытных пароходников. Возможно, господин управляющий «Промышленного банка» так и сделает этой же весной, но уже без меня. Легко мог себе представить, как «просядут» мои учетные рейтинги в банках, после того как известия из Омска расползутся по губернии. Как побегут самые опасливые скидывать мои вдруг ставшие ненадежными векселя. И как за счет этого можно здорово уменьшить мои долги, если сейчас же приняться выкупать их по пониженной ставке. Вот и выходит, что у меня сейчас каждая копейка буквально на счету. Не до новых проектов.

А вот старые, куда деньги уже вложены немалые, забывать не стоило. Потому пишу еще и Цыбульскому. Еще осенью он, вернувшись с приисков, порадовал новостью, что золото на ручьях в тех местах, которые я указывал ему на картах, нашлось. И много. Участки оформили на товарищество на вере «Семь ключей», где я стал одним из дольщиков, а добычу – почти пуд песка и самородков – отправили Гуляеву в Барнаул на апробацию и учет. Захар Цыбульский обещал, что к первым числам февраля станет известна сумма нашей совместной добычи. По его, даже самым грубым, подсчетам только моя доля составляла около трех тысяч рублей. На фоне общих моих долгов, давно переваливших за миллион, это ничтожно мало, но ведь новый прииск еще даже не начинал работу. Это же прибыль только от разведки, так что результат можно считать более чем успешным.

Жаль, не догадался кусочек карты скопировать и в Томске у Гинтара или Миши Карбышева оставить. В АГО еще много неизвестных для этого времени богатых на золото ручейков, и вырученные деньги как раз на финансирование дальнейших изысканий можно было бы пустить. Как там оно с этими невнятными претензиями жандармов ко мне обернется – еще неизвестно, но лишний источник доходов точно не помешает.

Это только формально сотрудники Третьего отделения неподкупны. С холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками, едрешкин корень. Только у большинства из жандармов в чинах ведь и семьи есть, и дети. А жалованье совсем не велико. С другой стороны, по-настоящему богатого человека слишком уж и трогать не станут. Особенно, если поделиться с кем-нибудь достаточно влиятельным.

А у меня и сейчас уже есть что этому пока мне неведомому спасителю предложить в виде благодарности. Тот серый булыжник, что мне Артемка с казачками приволок, оказался серебро-свинцовой рудой! Причем содержание драгоценного металла было выше даже, чем в знаменитом Змеиногорском руднике АГО. И добывать это богатство, учитывая, что найден образец на берегу какого-то ручья, прямо на поверхности, должно быть гораздо проще…

После еды, хоть и простецкой, но обильной, несколько осоловел. Расслабился. Словно свалился вдруг с плеч груз забот и позабылся страх неожиданного ареста. Апанас убрал со стола, заменил свечу, разложил бумаги и приготовил перо, а я все сидел, пыхтел – не в состоянии собраться с силами и начать писать. Мысли даже проскакивали, что с нынешней скоростью почтового сообщения можно особенно и не торопиться. Все равно не то что интернет и электронные письма, телефон-то – из области занимательных рассказов для юношества. Ну придут в столицу мои письма не спустя три недели, а через четыре?! Что изменится?

Такая то ли лень, то ли апатия навалилась, что, когда белорус сообщил, дрожащим голосом, что, дескать, во двор станции с пару минут как чуть не целая сотня казаков въехала, я только и смог, что тупо переспросить:

– Кто? Какие казаки?

– Да я это, ваше превосходительство, – опередив Апанаса, пробасил от двери Безсонов. – Осташка Безсонов!

– Да я уж вижу, – обрадовался я, разглядев медведеобразную тушу этого гиганта. – Какими судьбами, Астафий Степаныч?

– Так это, – удивился казачий сотник. – Вас вот, Герман Густавович, хотел повидать…

– Вот как? – пришла моя очередь вскидывать брови.

– Ну да, – с детской непосредственностью тряхнул чубом здоровяк. – Мы тут от Викентия Станиславовича весточку из Омска получили, так Васька Буянов, старшина наш полковой, и грит…

– Ты, Степаныч, со старшиной своим погоди, – перебил я сотника. – Скажи лучше, нашел-то меня как?

– Так ить Мишаня Карбышев, сподручник вашенский, мне вроде племяша. С батей иво, Мишкой, мы и соседствуем, и дружбу ведем, – вытаращился Безсонов на меня. В его огромной голове, похоже, не укладывалось, что у друганова сына могли быть от него какие-то секреты. – Так я иво и спросил, а тот и ответил. Говорит, вы на заре еще в карету свою уселися да и к переправе двинули. Ну и вот…

– Что вот? – снова не понял я.

– Дык ить тракт-то тут чуть не на сотню верст – прямой. Свернуть вам и некуда, по зиме-то. Вот я и рассудил, что и одвуконь на бауле тяжком, вы, значится, далеко не убежите. Верхами всяко догоним. А тут и антоновцы в караул ехать собирались. Как вас того…

Богатырь замялся, не в силах подобрать правильное слово.

– С должности сняли, – подсказал я. Безсонов вовсе не был идиотом. Но и быстрым умом похвастаться не мог.

– Ага, – обрадовался и снова смутился казак. – Как вас, ваше превосходительство, сняли, на тракте сызнова шалить принялись. А нового начальника-то нету! И команду вашу отменить никто не мог. Вот и ездим, лиходеев ловим да бродяг.

– Ясно, – кивнул я, хотя ничего ясного в этой непонятной ситуации не было. – Апанас! Распорядись там… Чай, пироги… Ну, все как положено.

– Митяй! – взревел вдруг Безсонов раненым мамонтом, так что я поспешил зажать уши ладонями, а белорус даже присел. – Ташшы!

В белую горницу ввалился еще один – пусть и не Илья Муромец, как Степаныч, но уж Алеши Поповича не меньше статью – кавалерист с ведерным бочонком в руках.

– Васька присоветовал, – гордо пояснил сотник, кивком отпуская подчиненного. – Старый у нас – голова. Мол, коли начальник наш от вражин схорониться решил, так когда ему, бедняге, доброго пива еще доведется испить?! Бери, говорит, Осташка, завместо гостинца от казаков томских.

– Что это? – ошарашенно разглядывал я ведерный «гостинец».

– Так крюгеровка! – радостно разъяснил богатырь. – Сиречь пиво ячменное крюгеровской фабрикации.

– А мало не будет? – саркастично поинтересовался я.

– Дык я две баклаги и привез, – пуще прежнего заулыбался Безсонов.

Глядя на его сияющую физиономию, вкралось у меня подозрение, что в какой-нибудь из переметных сумок, тщательно упакованная в ветошь, наверняка хранится и бутыль с водкой. Тоже, как и пивной бочонок, немаленькой вместимости – литра на три, не меньше.

– Спасибо за заботу, Астафий Степаныч, – смирился с неизбежным я. – Так что за известия подполковник Суходольский доносит?

Гигант уже набрал воздуха в бочкообразную грудь, чтоб рявкнуть что-то еще своему Митяю, и тут же сдулся. Апанас уже расставил на столе и кружки под пиво, и какую-то рыбу, и сыр тончайшими, просвечивающимися ломтиками. Еще и пробку из емкости успел вывернуть. Но вот налить, не расплескав, уже не сумел. Сил не хватило.

– Ну, за ваше здоровье, Герман Густавович, – поднял первую Безсонов. – На радость друзьям и на страх врагам!

Ячменное крюгеровское оказалось холодным до ломоты зубной и резким до сикарашек в носу. Все в точности, как мне нравится. Потому как-то незаметно, в три глотка, пол-литровая емкость опустела.

– Степаныч? Признайся по чести, ты решил меня напоить?

– Как можно, ваше превосходительство, – ненатурально стал отговариваться тот. – То ли я к вам, Герман Густавович, уважения не имею?!

– Степаныч!

– Дык и чего худого в том, чтоб хорошо выпить да закусить? – как-то подозрительно по-еврейски вдруг заявил Безсонов. – Вот и старшина наш полковой, Василий Григорьевич, говорит… Или побрезгуете?

– Ладно тебе, сотник. Вижу же, что не только за собутыльником по ночи верхом гнался. Говори уже, с чем приехал! Разлей только прежде. Негоже посуде пустой стоять.

– Дык я и говорю, Герман Густавович, – с ювелирной точностью направляя золотую струйку в кружки, все еще как-то не серьезно завел рассказ казак. – Чудное что-то происходит. Непонятное!

Легко, как я бы графин, дюжий казак пристроил ведерный жбан на краю стола, взялся за ручку кружки и совершенно серьезно добавил:

– Боязно нам, Герман Густавович.

– Рассказывай!

– Прежде-то Александр Осипович и за наказного атамана был. А как его… – легкая запинка и продолжение с блеском глаз: – С должности сняли, так из Петербурга полковника прислали. Барона Врангеля, Константина Людовиковича. Вот нашего Викентия Станиславовича в Омск на круг и вызвали. Пред его отъездом мы со старшими нашими подивились переменам да и наказали, чтоб, значится, весточку присылал, как там и что. Давеча с почтой и получили… Давайте, ваше превосходительство, за Отечество наше выпьем. За мамку нашу – землю Сибирскую, и за казачье войско, ее хранящее!

Выпили. На этот раз вдумчиво. Смакуя каждый глоточек. Наслаждаясь вкусом.

– Откуда траур-то такой, Степаныч? Случилось чего?

– Нет вроде. Только и радоваться нечему, ваше превосходительство. Был у нашей земли добрый да ласковый начальник – сняли. Командир был наиглавнейший, о казачьей доле радевший – и этого в столицу забрали. С юга, от моря Русского, вести пришли – аж два полка в черносошенцы переписывать вздумали. Тамошние казаки наследнику царскому писать решили, чтоб на восток, к Великому Океану их переселил, а не в огнищан переписывал.

– Хорошее дело, – вынужден был признать я. – Тамошние границы, поди, и вовсе без пригляда пока…

– Браты из столичных на проводную депешу не поскупились. Сказывают, будто и новый командующий наш уже назначен – Александр Петрович Хрущев. Он будто бы хочь и из инфантерии, а кавалерию сильно уважает… И все бы оно хорошо, только рескриптом генерал-адъютант начальником округа-то объявлен, а вот генерал-губернатором – нет. Чудно!

– Ну мало ли, – пожал я плечами.

– Ага, Герман Густавович. Мало ли. Тут вы правы. Только их высокородие господин подполковник пишет, будто в Главном управлении чинуши на вещах сидят. От писарей до генерал-майоров. И будто бы уже даже баржи с пароходами расписаны, кто на каком в Томск поплывет…

– В Томск? – дернулся я, расплескивая пенное по серой, давно не стиранной скатерти. – Точно в Томск? Может, в Тобольск?

– Сказывает – в Томск, – хмыкнул богатырь. – И еще доносит, мол, в Омске уже и новый наш губернский воинский начальник ледохода дожидается. Цельный генерал-майор! Поликарп Иванович Иващенко.

– А наш Денисов что?

– А Николая Васильевича наоборот – в штаб военного округа, к Хрущеву.

– Чудны дела твои, Господи.

– Дык!

– Генерал-майор, говоришь… – Потер подбородок. Не помогло. Вопросов все равно оставалось больше, чем ответов. – У нас и полковник-то не особенно себя утруждал… Наш, Томский, батальон да еще один – Барнаульский – вот и все войско в губернии. Ну, если, конечно, ваш Двенадцатый казачий полк не считать… И рекрутов едва ли на роту каждый год набирается. Что тут целому генералу делать?

– Так ведь прежде, ваше превосходительство, у нас и крепостей в губернии не было, – подбоченился Безсонов. – А где крепость, там и пушки.

– Ты про Чуйскую, что ли? Что-то мне, Степаныч, слабо верится, что Военное ведомство наш форт приграничный решится в реестр укреплений внести. Китайцы – народ, хоть и гордый, а смирный. Воинов их ты сам видел – не нам чета. Укрепление, что Андрей Густавович выстроил, к серьезной войне и не предназначено. Я бы еще понял, если бы в наш Томск таможенное управление из Иркутска перевели. Или отдельное Западносибирское повелели создать. А тут – генерал в воинских начальниках… Странно это все и непонятно.

– Вот и я о том, Герман Густавович, – ловко орудуя толстыми пальцами-сосисками, казак сгреб наполовину полные еще кружки и долил почти не пенящееся пиво до краев. Еще один вопрос, всегда меня занимавший! Вот почему, спрашивается, самая высокая и плотная пенная шапка только в первой кружке? А во всех последующих – только если напиток становится слишком теплым, чтоб его приятно было пить?

– Ну ладно, – в задумчивости, не дождавшись нового тоста, отхлебнул и глянул на богатыря. – За новости спасибо. Только мне вот что так и непонятно, Астафий. Чего это ты решил в светлый Христов праздник все бросить и верхами отправиться меня искать?

– Дык как же, ваше превосходительство! – аж поперхнулся сотник. Полный рот квашеной капусты, так что часть даже наружу свисает. – Вы же… Как же…

– Я теперь не губернатор и не государев человек, – продолжал я пытать растерявшегося казака. – И ты мне больше не слуга. И все-таки мороза не побоялся…

– А правду ли бают, Герман Густавович, будто на Гришку нашего Потанина ордер приходил, дабы в кандалы его заковать да в Омск везти, а вы не послушались?

– Правда, – кивнул я. – И Потанина, и еще нескольких молодых…

– Как же это?! – богатырь с такой силой звезданул по двухдюймовым доскам, из которых была собрана столешница, что те даже взвизгнули. – Батя-то евойный, Николай Ильич, у нашего старшины Васьки Буянова в командирах был, когда они посольство ханское в Коканд провожали. И потом тоже, когда слона вели…

– Кого вели? – я решил, что неверно расслышал.

– Животная такая, здоровенная – слон именуемая. Навроде коровы, только с трубой на носу и больше разов этак в пять…

– Я знаю, что такое слон, Степаныч… Я не понимаю только, откуда у отца нашего Потанина слон взялся?

– Дык хан Кокандский эту скотину нашему императору Николаю и подарил, – пожал плечами сотник. – Здоровущща, страсть! В телегу не посадишь, копыты вот такенные, а ходит еле-еле. Чуть не зазимовали казачки в Черной степи из-за этой твари.

– А Николай Потанин…

– Он тогда молоденький был, хорунжий еще. Вот ему слона под расписку и выдали. Чтоб до Омска довел. Это опосля, как животную с рук на руки в штаб сдал, он чины получил и награды. Одно время начальником Баян-аульского округа пребывал. А брат его, Димитрий, и Восьмым полком начальствовал. Как Николу под трибунал отдали – что-то он там с пехотным капитаном не поделил. Может, и из-за Варьки – жинки своей. Она, говорят, редкой красоты баба была… Пехтура роту свою в ружье, а Потанин казаков свистнул. Чуть до смертоубийства не дошло.

Пиво в кружке кончилось, но интересно было слушать и жаль прерывать.

– Пока Гришкин батя на гауптвахте сидел, мать евойная, Варвара, приболела шибко. Да и преставилась. А мальчонке тогда едва пяток годов-то и было. Николая Ильича и чинов с наградами тогда лишили, и богатства, на диких киргизах нажитого. Вот и пришлось Гришку к брату старшему, Димитрию Ильичу, в станицу Семиярскую отправлять. Там у дядьки книжек было – цельные сундуки. Вот Гришка и пристрастился к наукам. Недолго, правда, парнишка у родича жил. Димитрий Потанин в степях от инородцев холерой заразился да и помер. А Никола сына в Пресновскую забрал, где тогда штаб казачьей бригады по Иртышской линии стоял. Полковником там Эллизен был, и чем-то ему шустрый пацан полюбился… Пива давайте подолью?

– Чего? – Отвлечься от завораживающей воображение картины всеобщей сибирской общности, местечковости, где все друг друга знают, оказалось трудно. Где Безсоновы оказываются соседями Карбышевых, а старшина Двенадцатого полка служит в одном отряде с Николаем Потаниным. Где присланный из Омска чиновник по особым поручениям, оказывается пасынком писателя Лескова, а советник Томского гражданского правления – старшим братом гениального Менделеева. Да чего уж там! Встреченный на глухой почтовой станции смотритель – юный агроном Дорофей Палыч – племянник Гуляева!

А еще, казачьи старшины, оказывается, связь со столичными казачьими частями поддерживают. Всю Россию, едрешкин корень, паучьими тенетами оплели. Куда там Третьему отделению…

– Пива, говорю, ваше превосходительство, давайте подновлю. Негоже же так. С пустой-то сидеть… – А оттуда уже отец его и в Омское училище, которое потом кадетским корпусом стало, увез… Ну, за Сибирское казачье войско!

– Да-да. Конечно.

– Вот я и говорю: как же это можно Гришку-то в кандалы? Он же наш, свойский, казачий! Мы и сродичей евойных помним, и его с малолетства знаем… В морду что ль кому плюнул, али еще чего? Батя-то его, Васька сказывал, горячий в молодости был. На сабле за лето по три оплетки стирал. Баи степные его пуще огня боялись…

– Сболтнул кому-то, что славно бы было Сибирь от Империи отделить да своей властью жить.

– Вон оно как…

– Слона-то царю привели? – не мог не поинтересоваться я. И снова вспомнил об обещанных императору-охотнику собаках. А ведь записал даже себе напоминалку, и не в одном месте.

– Сие мне неведомо, Герман Густавович, – после длинной паузы, наверняка додумав прежде мысль, отозвался сотник. – Васька бает, мол, до Уральского Камня точно довели. А там будто бы приболела скотина. Царев подарок и дохтур немецкий пользовал, а все одно сдох.

– Доктор?

– Пошто дохтур? Животная сдохла. Буянов говорит – обожралася. Как из степей к нашим березнякам вышла, так только то и знала, скотина безмозглая, что трубой своей ветки рвать и в пасть упихивать. Бока так раздуло, что на баржу поставь – с боков бы все одно торчало…

– Жаль.

– Как не жаль, ваше превосходительство! Все ж Господь старался, сляпывал несуразицу этакую. Трудилси. А она по глупости своей обожралася… Только Гришаню нашенского все же жальче… Кто его теперь от жандармов защитит, коли вы, Герман Густавович, из Томска съехали?!

– Ха! Да кто его, Степаныч, теперь до весны из Кош-Агача вытащить-то сумеет? Викентьевский тракт едва-едва снегом присыплет, так там даже козлы горные не проскачут. А в морозы и подавно…

Зима, и правда, была чрезвычайно холодной. Под Рождество так придавило, что деревья в садах лопались. К Крещенью вроде слегка потеплело, но ведь впереди был еще февраль – традиционно самый холодный месяц зимы.

– Думаю, до марта никто наших молодых людей не тронет. А там, глядишь, все и изменится.

– Уж не в столицу ли вы, ваше превосходительство, отправились? – коварно, хитро прищурившись, поинтересовался Безсонов. – Корниленок сказывал, вы там во дворцах – желанный гость. С государем на охоты ездили, и с цесаревичем вина заморские распивали.

– Корниленок?

– Артемка Корнилов. Младшенький же. До Корниловых еще не дорос. Так пока – Корниленок. А подиткысь! В самом Петербурге теперь!

– Талант у парня, – кивнул я, в тайне радуясь, что тема разговора сменилась. – Выучится, знаменитым на весь мир сделается. Мы с тобой, Безсонов, еще гордиться станем и внукам рассказывать, что знакомы с ним были.

– Дай-то Бог, – кивнул лобастой головой сотник. – Я об одном только Господа молю, чтоб в Санкт-Петербурге том Артемка наш идеями всякими глупыми не заболел. Потанин-то, поди, в ихнем университете и нахватался…

Пожал плечами. Столичный, студенческий, период биографии Григория Николаевича Потанина я плохо помнил. Что-то вроде учился, был активным участником Сибирского землячества. Вот и все, пожалуй.

– Хотя, Герман Густавович… – нерешительно начал казак. – Если руку на сердце, так и правда… Земля наша и без рассейских присланцев…

– Замолчи, сотник! – теперь я хлопнул ладонью по столу. – И слушать не желаю! Хоть и не жалует меня ныне государь, а все ж я верный ему слуга! Да и вы, с Васькой твоим хитромудрым, едрешкин корень, присягу воинскую давали!

– Давали, – огорчился казак. – Только, мнится мне, их превосходительство генерал-майора Сколкова сюда и по наши души выслали. Если уж Дунайских казачков в крестьяне, так нас и вовсе… На вас, ваше превосходительство, только и надежда!

2. Чернолесье

На следующее утро никто никуда не поехал. Ни я, ни Безсонов – хотя и рвался обратно в Томск, будучи оставленным за командира полка на время отсутствия подполковника Суходольского. Ни казаки Антоновской сотни, отправившиеся в Крещенье с дозором на Сибирский тракт.

Я – понятно почему. Голова так болела, что казалось, явственно слышу треск лопающихся костей, стоило сделать неосторожно-резкое движение. Естественно, и о письмах покровителям можно было на этот, без сомнения, один из самых ужасных в новой моей жизни дней забыть.

Причем почему-то не помогли и обычно здорово выручающие, народные методы. Ни полстакана отвратительной, какой-то мутной, как самогон-первач, водки. Ни полный ковш сцеженного рассола с квашеной капусты. Мне только и оставалось, что лежать на узкой, твердой и неудобной лежанке в белой горнице станции, стараться не двигаться и не разговаривать и думать.

И завидовать невероятному здоровью сотника, на которого вчерашняя пьянка словно бы и вовсе никак не повлияла. Но и он, каким бы богатырем ни был, как бы ни храбрился, все-таки не рискнул вывести коня из теплой конюшни и проделать в седле двадцать пять верст по сорокаградусному морозу.

Понятно, что и полусотня казаков, путь которым предстоял еще дальше, ознакомившись, так сказать, с погодными условиями, тоже остались на станции. Рассудили, что если уж они, сибирские казаки, нос на улицу без нужды высовывать опасаются, то и лиходеи на тракт не полезут.

Зато, в ходе неспешного разговора, удалось раскрыть всеимперский казачий «заговор». Я-то, грешным делом, решил сперва, что старшины казачьих полков – это вроде выборного неформального лидера и казначея подразделения в одном лице, как-то организованно обмениваются между собой информацией. Думать уже начал, рассуждать, как этакий-то, глобальный, источник информации использовать можно. А выяснилось, что, как и все остальное в Сибири, осведомленность старейшин основывалась на личных связях. Вот наш Василий Григорьевич Буянов в свое время учился в кадетском корпусе с будущим штаб-ротмистром лейб-гвардии Атаманского Его Императорского высочества наследника цесаревича полка, Владимиром Николаевичем Карповым. А дальше логический путь длинным не будет. Великий князь Николай Александрович, во время своего путешествия по России, по случаю сделался наказным атаманом казачьего войска. И так это молодому наследнику понравилось, что с тех пор и охраняли его атаманцы, вместо личного ЕИВ конвоя, и знали, соответственно, много.

В том числе и о том, что еще в конце декабря, сразу после Рождества, в Томскую губернию отправлен генерал-майор Иван Григорьевич Сколков. Так-то этот офицер ни должностью великой, ни чинами не блистал. Только в нашей стране это все легко перекрывает личное расположение правителя. А к Сколкову Александр Второй был расположен весьма и весьма. Начиная с 1857 года Иван Григорьевич непременно оказывался в числе сопровождающих царя. И на пароходном фрегате «Гремящий» в Киль, и в поездке в Архангельск, и дальше по стране до Нижнего. Потом снова с Александром, уже будучи официально причисленным к свите, в поездке в Одессу и по Крыму. В 1863 году сопровождал государя по Волге и Дону, с кратким заездом на Северный Кавказ. А в прошлом, шестьдесят пятом, был в делегации, сопровождавшей принцессу Дагмар на пути в Россию.

И вот вдруг этого, свитского, генерала отправляют в мои края! Безсонов, поковырявшись в бездонных карманах, извлек на свет изрядно помятое послание от штабс-ротмистра и зачитал: «Из разных источников поступают сведения о послаблениях, оказываемых начальствующими лицами в Западной Сибири политическим преступникам. А потому для удостоверения справедливости их командирован туда свиты Его величества генерал-майор Сколков».

Вот и думай что хочешь. По мою ли это душу господин, или – простое совпадение? А может ли это быть реакцией на включенные в мой последний всеподданнейший отчет сведения о готовящемся здесь, у нас, польском восстании, сигналом к которому должно послужить покушение на жизнь царя?

Но почему послали именно его? Не тяжеловата ли фигура – друг и доверенное лицо царя – для обычной инспекции в третьесортный регион? Прав, едрешкин корень! Тысячу раз прав ты, Герман. Если мы с тобой, брат, сможем вычислить, отгадать, почему именно он, то и весь остальной «туман» непонятных, нелогичных событий и решений рассеется сам собой.

И тут Безсонов со своим старшиной Васькой ничем помочь не мог. У них, после выпитой на двоих четверти, выродилась всего лишь одна версия – придворного генерала отправили для организации лишения казачьего сословия станиц Двенадцатого полка. Дескать, стыдно государю кого-нибудь мелкого для такого дела слать. Непростое это дело – обижать верных защитников Отечества! К тому и наказного атамана сменили, и командиров полков отовсюду в Омск вызвали.

По мне, так чушь это полнейшая. В письме атаманца указано – разобраться с послаблениями к преступникам. А где они в Омске? Там даже нормальной пересыльной, этапной тюрьмы для ссыльных и то нет. Только гауптвахта и городской тюремный замок.

Итак, что мне известно? Два, как мы с Герасиком единогласно признали, важнейших факта: в Западную Сибирь за каким-то лядом, с неясными целями, едет личный порученец царя и чиновников Главного управления из Омска переводят в Томск. Официального распоряжения, указа или приказа еще нет, но, по словам Суходольского, «господа сидят на чемоданах».

Могут эти два события быть связанными? Да, могут. Если принять допущение, что Сколков – простой ревизор, отправленный, чтоб проверить «поступающие сведения», до того как в столице решатся-таки провести в Сибири административные реформы. Сюда же хорошо укладывается информация, так настораживающая казаков: генерала Хрущева назначают командующим военным округом, но лишают гражданской власти в регионе. Значит, берегут местечко для кого-то более… важного.

Кого? И, едрешкин корень, как это может быть связано с моей деятельностью? Ведь есть же связь, спинным мозгом чую. Иначе, зачем управу из Омска в Томск переводили бы? Ну нужна кому-то из весьма приближенных особ запись в личном деле о службе в агрессивно развивающемся, моими, кстати, стараниями, крае. Зачем несколько сотен людей с места на место-то дергать? Дюгамель вон, Александр Осипович, и в Омске сидючи, вполне успешно рапортовал…

Мелькнула и тут же была отвергнута, как совсем уж невероятная, мысль, что на место нового наместника Западной Сибири, готовят кого-то из членов Семьи. Это, в принципе, единственное объяснение путешествию царского друга. Допустим даже, пусть и несколько эгоистично, что столицу региона решили двинуть ко мне поближе, чтоб этот, безымянный пока великий князь мог, если что, воспользоваться уже достигнутыми успехами. Но к чему тогда эта отставка с поста губернатора? А требование немедленно все бросить и бежать в Санкт-Петербург вовсе ни в какие ворота…

Это, конечно же, все не более чем теории. Что-то не припоминается мне, чтоб кто-то из царской семьи, кроме возвращающегося из кругосветного путешествия через Владивосток будущего Николашки Кровавого, вообще в Томске бывал. Таблички на Губернаторском доме, в мое время Доме ученых, помню. Их там две в моем мире было. Справа: «В этом здании 5–6 июля 1891 года во время кругосветного путешествия останавливался цесаревич Николай Александрович, ставший последним императором России». А метров пять-шесть левее: «В этом здании в 1917 году находились Томский Совет рабочих и солдатских депутатов и редакция большевистской газеты «Знамя революции», а в декабре 1919 года – Военно-революционный комитет».

Это так, к слову. И дом на этом месте теперь другой, и история, надеюсь, другим путем пойдет. Но, что в том, что в этом мире что-то толпы царских родственников, желающих непременно побывать в Сибири, я не наблюдал. Цесаревич тогда и то только на одну ночь в Томске задержался. И выходит, что все мои рассуждения о целях порученца Сколкова – чушь и похмельный бред.

А вот с абстинентным синдромом нужно было что-то делать. Так-то оно конечно. Мороз за окнами – далеко за сорок. И вряд ли кто-то решится из Томска отправиться ловить беглого экс-губернатора. Тем более что нужно этому кому-то еще как-то отгадать, в какую именно сторону я уехал. Выбор, правда, не велик – юг или восток, и при большом желании можно послать отряды в обе стороны. Но не в это время и не в этих краях. Сейчас все делают размеренно, спокойно. Отпишут все нужные бумаги, посоветуются с покровителями. Потом проверят мой терем и усадьбы друзей. Цыбульский вон у Гинтара в доме чуть не месяц проживал, и ничего! Так что серьезные поиски начнутся не раньше чем дня через три-четыре. И усердствовать, скакать по зиме, нахлестывая лошадей, тоже не станут. Сибирь. Здесь каждый знает – на востоке мне делать нечего. Я там никого не знаю. На юге – АГО и его начальник Фрезе. Тот и без ордера на арест готов меня придушить в темном переулке. Остается запад. Колывань, там Кирюха Кривцов, мой, можно сказать, компаньон, или Каинск. В окружном Сибирском Иерусалиме выбор укрытий для беглого Лерхе больше. Ерофеевы или Купештох меня с радостью спрячут.

Вот вызнает это все майор Катанский, тогда телеграмму каинским и колыванским полицейским и отобьет. Дескать, найти и задержать. Кстати, Гера ты опять-таки прав. Даже причину моего ареста указать не посмеет. Если уж начать разбираться, так я и вовсе от жандармов не сбегал. Откуда мне вообще знать, что какой-то чин из Омского представительства Третьего отделения страстно желает со мной пообщаться? Да – собрался да уехал. Так я перед жандармами отчитываться не обязан. Не ссыльный и не поднадзорный. Обычный имперский дворянин немецкого происхождения. Имею право путешествовать, едрешкин корень, по просторам Отечества.

– Счи вам, Герман Густавович, треба похлебать, – с грохотом полковых барабанов поставив простую глиняную тарелку на стол, строго заявил Апанас. – С капусткой. Кисленьких. После уже – хлебной глоток…

Как там того древнего врача звали? Ну чьим именем доктора клятву дают… Один, блин, Пифагор в голове… В общем, мой слуга тому греку сто очков форы может дать. Заговоры знает, что ли? Эти щи – суп повышенной кислотности – в обычном состоянии я бы точно есть не стал. Не люблю. А тут такими вкусными показались. И ведь, прямо чудно – с каждой ложкой чувствовал, как по венам кровь быстрее бежит, и похмелье с потом через кожу выходит. Как ложка о дно биться стала – я мокрый как корабельная крыса был, но чувствовал себя практически здоровым.

– Вина хлебного! – напомнил белорус, забирая пустую тарелку. – Вот и сальцо солененькое…

Запотевший граненый стаканчик граммов на пятьдесят. Пупырчатые огурчики – корнишоны – в блюдце. Розоватые, с прожилками, пластики соленого сала. А жизнь-то – налаживается!

– Прими, Господи, за лекарство! – опрокидываю ледяной огонь в себя. Безсонов смотрит во все глаза и улыбается. Ему самому похмелье не грозит – здоров, как бык, но болеющих, видно, насмотрелся.

– Вот и, слава Богу, – бубнит себе под нос Апанас. – Вот и славно.

Велел принести бумагу с перьями и чернилами. Давно было пора браться за послания в столицу, а тут как раз лучше не придумаешь: и чувствую себя практически нормально, и со станции носа не высунешь.

Тексты давно сложились в голове. Включая некоторые, как я считал, изысканные обороты речи на разных европейских языках. Ирония современной России – писать представителям высшего света на русском было плохим тоном. Не комильфо. Царю или цесаревичу – можно. А вот великим князьям или княгиням – уже нет. Французский, немецкий. В крайнем случае несколько фраз на латинском или греческом. Только не русский.

Наденьке Якобсон – в расчете на то, что письмо, вполне возможно, попадет в руки Дагмар, – все-таки по-русски. Тончайший, достойный опытного византийского царедворца нюанс. Косвенный намек на то, что датскую принцессу даже в Сибири воспринимают уже за свою.

Отдельно – цесаревичу. Почти год прошел с того, изрядно меня удивившего, первого письма от него. Это после не слишком ласкового-то ко мне отношения в Санкт-Петербурге получить вполне благожелательное сообщение от наследника! Я даже конверт вскрыть не успел, а весь губернский Томск уже шептался по углам: «Начальник-то наш с самим цесаревичем в сношении! Большим человеком, видно, стал!»

Как-то сам собой сложился и стиль переписки. Сухие, без лишних реверансов, строки. Чистая информация. Иногда он задавал вопросы, или просил поинтересоваться тем-то и тем-то. Однажды спросил моего мнения по какому-то вопросу. Если правильно помню, что-то о тарифной политике Империи.

Всегда старался отвечать максимально быстро. Объяснял причины своих решений или суждений о чем-либо. Понимал, конечно, что хорошо друг к другу относящиеся люди так не делают. Что наша переписка больше напоминает сообщение начальника и подчиненного. Но ведь, едрешкин корень, так оно и было! Мне отчаянно нужно было его, цесаревичево, покровительство, и смею надеяться – мои известия были ему полезны.

Впервые я просил его о помощи. Нет, не умолял его избавить от жандармского преследования! Это было бы откровенным признанием собственного бессилия. Да и глупо, в моем-то положении. Я пошел другим путем. Вывалил на бумагу все известные на сей момент сведения, добавил слухи о том, что меня с ближайшими соратниками, ярыми помощниками в тяжком труде по преобразованию Сибири, якобы намерены подвергнуть аресту и препроводить в Омск. И попросил совета. Что мне теперь делать? Отступиться? Сдаться? Оставить край в его вековой дремучести на радость ретроградам? Или продолжать, пусть теперь и как частное лицо, барахтаться, сбивая молоко под собой в драгоценный экспортный товар?

Примерно то же самое отписал и великому князю Константину Николаевичу. А младшему брату цесаревича, великому князю Владимиру – уже нечто другое. Он, хоть и молод еще, 22 апреля 1847 года родился – восемнадцать лет ему, а придворные интриги обожает. Во всех этих кулуарных хитросплетениях как рыба в воде. И ум у него острый и прихотливый. Добавить сюда еще склонность к по-настоящему мадридскому коварству и абсолютную безжалостность к врагам, и получаем идеального союзника или чудовищного врага.

Благо ко мне молодой человек относился, можно сказать, отлично. Мне кажется, само мое существование, сами мои реформы – наперекор и вопреки – его немало забавляли. Я был ему интересен и тогда, составляя текст, именно на это старался упирать. Как и другим князьям, описал имеющиеся факты, высказал мнение, что каким-то образом удалось обзавестись могущественными врагами, и привел несколько имен господ, по тем или иным причинам имеющих на меня зуб. Слухи о будто бы отданном приказе об аресте подал в саркастическом ключе. При нынешнем расцвете бюрократии, при невероятно сложной системе взаимодействия министерств и ведомств, распоряжение главноуправляющего Вторым отделением собственной ЕИВ Канцелярии выглядит, по меньшей мере, странно. Но ведь я ничуть в этом не сомневался: омские жандармы тут же кинутся его, этот чудной приказ, исполнять. И не значит ли это, что графу Панину, стареющему льву и беззубому лидеру русских консерваторов, как-то удалось договориться с господином Мезенцевым?

Расчет был на то, что несколько событий, случившихся в далекой Сибири не имеющих внятного объяснения, Владимира могут и не заинтересовать. А вот перемены в расстановке сил в столице – непременно.

На минуту задумался, и в том же, что и князю Владимиру, ключе, составил послание великой княгине Елена Павловне. Добавил только, мнение о том, что близкое сотрудничество начальника Третьего отделения и лидеров консерваторов может совсем неблагоприятно сказаться на безопасности царской Семьи. Сведения о смычке польских бандитов и русских революционеров они же, похоже, проигнорировали…

Николаю Владимировичу Мезенцеву тоже написал. Минимум информации, и один, зато главный вопрос: не запамятовал ли он о готовящемся на государя покушении? Мимоходом пожаловался на тупость Катанского и на то, что моего Кретковского практически сослали к черту на рога.

Наибольшие затруднения вышли с текстом письма отцу. Нужно же было как-то поставить его в известность о переменах в моем статусе. Причем, сделать это так, чтоб не перепугать родителя сверх меры. Не заставить бросить все дела в Европе и рвануть в Санкт-Петербург, спасать непутевого младшего сына. Ничего не писать – тоже не выход. Незабвенная Наденька Якобсон непременно поделится новостями с отцом, Иваном Давидовичем, а тот не преминет чиркнуть пару строк с выражениями своего участия старому генералу Лерхе. В итоге получится только хуже, если Густав Васильевич узнает о проблемах отпрыска от чужих людей.

Написал правду. Добавил, что не намерен опускать руки и отдаваться на волю течения. Уверил, что высокопоставленные друзья и покровители не бросят в беде. Упомянул о суммах, уже вложенных богатейшими людьми столицы в мой прожект железной дороги в Сибири, и что ни Гинцбург, ни Штиглиц, ни московское купечество не оставят без внимания мою травлю.

Написал, потому что сам в это верил. Была, конечно, мысль, что теперь, когда организационные вопросы большей частью уже решены, я как идейный вдохновитель уже вроде и не нужен. Понятно, что высочайшего дозволения на начало строительства еще не получено, но даже авторитета одного Штиглица довольно будет для нужного автографа на документах. Причем, если это случится не в этом году и даже не в следующем, а, скажем, лет через пять, – только на руку банкирам. Гарантированную прибыль из государственной казны, как акционеры, они станут получать несмотря ни на что. Глупая, расточительная система, рассчитанная на энергичность энтузиастов. Но что оставалось делать? У государства на создание железнодорожной сети и вовсе средств не было.

Кокорину написал, чтоб не волновался. Мое непосредственное участие сейчас уже и не требуется. Средства на «заводскую» дорогу большей частью собраны, трассы определены. Рельсы и шпалы активно готовят. Фон Дервиз будущей же весной может приступать к работам. Полезным было бы, конечно, его, кокоревское участие в проталкивании прожекта лабиринтами министерств, ибо господа Гинцбург со Штиглицем уж точно не заинтересованы в ускорении процесса, а москвичи больше надеялись на выгодные подряды, чем на выплаты из казны.

Изрядная стопка конвертов получилась. Бумажные посланцы – моя надежда на благополучное разрешение проблем.

Едва отодвинул от себя канцелярские принадлежности, как у стола образовался Апанас. Прибрал бумагу с чернилами и сразу стал сервировать к ужину. Я и не заметил, как стемнело, и тусклый свет из маленького окошка заменило нервное пламя свечей.

– Астафий Степанович-то где? – поинтересовался у слуги. Опасался, что, занимаясь почтой, пропустил отъезд казаков.

– Тута я, Герман Густавович, – крякнул, поднимаясь с широкой лавки, сотник. – Прикорнул. Что? Уже вечерять пора?

Мой белорус не слишком любезно что-то себе под нос пробурчал, но приборы перед Безсоновым все-таки положил.

– Скажи, Степаныч, – отвлек я казака от важного дела – втирания кулаков в глаза. – Казачки, что с тобой… Среди них найдется парочка, хорошо знающих эти места?

– Чегой тут знать-то, ваше превосходительство, – хмыкнул сотник. – Тут Томь, там Обь. Посеред – тракт.

– Не уверен, что мне стоит и дальше продолжать путешествовать трактом, – улыбнулся я. – А вот если бы я решил свернуть в сторону? Найдутся знающие?

Безсонов задумался. Видимо, перебирал людей из Антоновской сотни. Уверен, что большую часть полка сотник точно знает. И по именам и по способностям. А если чуточку копнуть, то наверняка выяснится, что с третью казаков Степаныч в родстве, с половиной в соседях, а остальные – родня друзей.

– Вот ежели бы… Да коли бы… Так и есть такие, – не слишком внятно начал сотник. – Но чтоб прямо вот тутошние увалы – это к калтайскому хорунжему, Идриске Галямову, нужно обратится. Его-то людишки здесь каждую сосенку знают.

– Как? – вырвалось у меня. – Как ты сказал? Идрис Галямов?

– Ну да, – кивнул Безсонов. – Калтайская-то навроде нашей, казачьей станицы, только татарская. Здеся служивые инородцы живут. Ну и наши, кому местечко понравилось. А главным тут – хорунжий Томско-татарского станичного войска Идрис Галямов.

Калтай и господин Галямов! Ирония судьбы! И как мне это прежде-то в голову не приходило. Деревенька, да деревенька. Калтайская. Двадцать пять верст до Томска. И только вот теперь дошло, что это село Калтай из того, бывшего моего мира, где главой администрации – опять-таки господин Галямов. А еще, в шести километрах, в корабельном бору, который сейчас казаки пуще глаза берегут, знаменитая на всю Сибирь двадцать первого века деревня Коррупционерка.

Реликтовые сосны рубить, тянуть коммуникации и строить коттеджный поселок, слава Богу, начали еще до меня. При другом губернаторе. Но крови он мне попил – вампиры обзавидуются. Всего-то полтора десятка приличных домиков, а вони от правозащитников было, как от целого незаконно построенного города. И что с того, что обитали там все сплошь чиновники, до томского мэра включительно? Они же тоже люди, и им тоже нужно где-то жить! Не оформили все правильно – это да, плохо. Опрометчиво, я бы даже сказал. А земля там какому-то то ли санаторию, то ли дому отдыха принадлежала. И давал разрешение на строительство личных домов именно господин Галямов.

И самое для меня печальное в существовании этой «Коррупционерки» было то, что нужные люди там жили. Важные. Никак нельзя мне было вставать на сторону, так сказать, народа. Мне закрепиться в кресле нужно было, а не с администрацией столицы области свару затевать. Пришлось прикрывать «художества» с этим клочком земли. Навсегда запомнил, а потом, после смерти уже, еще миллион раз память помогли освежить. Пусть строил не я, но излишне инициативных правдолюбов именно мне пришлось… вразумлять.

Едрешкин корень! Вот стоило вспомнить – уже уши от стыда покраснели. Как тогда-то мог совершенно равнодушно к этому относиться?

– Герман Густавович? Так чего, спрашиваю? К хорунжему-то посылать?

Посылать, конечно, как же иначе? Зря я, что ли, целых полчаса в Томске еще потерял, карты разглядывая и планы побега составляя? И ведь какие планы! Всего-то пятьдесят верст по льду замерзших речек – сначала по неприметной, ничем не примечательной Тугояковке, потом, перевалив через невысокий водораздел, по Китату. А там, где Китат резко поворачивает на север, пяток верст до Судженки останется. Неужто меня в новом поселении углекопов никто на ночевку не пустит? Есть же там вроде управляющий шахтами. А я – совсем не простой прохожий. Эти сами угольные копи частично и мне принадлежат. И очень мне любопытно на них взглянуть.

Дальше, как я уже знал, по вполне наезженной просеке – к Троицкой деревеньке. Пока церковь не достроили – деревеньке. Там Пятов Василий Степанович современные технологии металлургии внедряет. По отчетам судя, весной уже и первое железо должно пойти, прямо-таки в промышленных размерах. А не сотнями пудов в месяц, как в Тундальской у Чайковского. У меня теперь, благодаря столичным «благодетелям», свободное время образовалось. Так почему бы не потратить месяц на удовлетворение любопытства?

В той, прошлой, жизни я на заводе в Новокузнецке бывал. Даже в горячем цеху. Яркие впечатления. Жар, шум, дым, едрешкин корень. И чумазые работяги, мигом побросавшие все дела, стоило в цех явиться группе хорошо одетых товарищей в белых касках. Я тогда здорово рад был, что не мне их претензии нужно было выслушивать, а кемеровскому губернатору. А еще стал сомневаться, что флотские боцманы удержат-таки «пальму первенства» по нецензурной брани. Там сталевары такие коленца заворачивали, что пару сунувшихся было с нами секретуток вымело из цеха как по волшебству.

В похожем на амбар-переросток, пустом цехе Томского железоделательного завода тоже довелось побывать. Махровое средневековье! Даже не ожидал встретить нечто подобное на еще двадцать лет назад, так сказать, одном из флагманов сибирской индустрии. Теперь вот решил взглянуть на то, что удалось создать генералу Чайковскому. На пустом месте и всего за год.

У моего плана была и еще одна цель. Я прекрасно себе представлял, что такое практически не обжитые, поросшие диким смешанным лесом, холмы к югу от Иркутского тракта. И был абсолютно уверен, что даже зимой, по замерзшим рекам, моя карета там не пройдет. А вот верхом на выносливой коняжке да с надежным проводником вполне вероятно пробраться. Но не бросать же надежный и привычный дормез в Калтайской! Вот и придумалось мне – отправить Апанаса с другими слугами дальше по тракту, в Колывань. Заодно, если вдруг кому в голову придет в погоню за беглым экс-губернатором кинуться, и следы мои запутает. Дальше-то, южнее Проскоково, деревенька на деревеньке сидит и хуторком погоняет. Там от главной сибирской магистрали столько свертков – сам черт ногу сломит. Иди – ищи ветра в поле.

У Калтайской Томь превращается в настоящий лабиринт нешироких проток между нескольких десятков островков. Есть, конечно, и большие. Один так и вовсе Большой. Так и тот, в разлив в несколько маленьких превращается.

В протоках да старицах, заросших тальником и камышами, – раздолье для уток. Туземные инородцы на них, как мне рассказывали, даже порох не тратят – сетями, словно рыбу, ловят. Говорят, осенью по улицам селения, будто снег в метель, утячий пух летает. Что-то наверняка и собирают, на подушки да перины. На рынках в Томске этого добра хватает. На соломе даже последние бедняки не спят.

На другой стороне, чуть выше Большого острова – Батуринский хутор. А еще выше – Вершинино. И точно между ними, если имеешь хорошее зрение и точно знаешь, что именно искать, под плакучими ивами прячется устье Тугояковки. Станичные татары Рашит и Ильяз говорят, что дальше по речушке, на одном из ручьев, на Гриве, есть хуторок. Они его Ерым называют. Это вроде Овражного по-русски. Только туда мы заезжать не станем. Проводники не советуют. Суровые там люди живут, и нелюдимые. Попросишь воды попить – дадут, не откажут, но берестяной туесок потом в очаге сожгут.

Снега на льду в пол-аршина. Он еще не успел слежаться, затвердеть, и свободно гуляющий вдоль речных просторов ветер играет поземкой. Тело отвыкло от седла. Как позапрошлой осенью с Принцессы в Барнауле слез, так надолго никуда верхом и не ездил.

Знаю уже, опыт имеется, что труднее всего во второй день будет. Когда натруженные мышцы будут ныть и требовать покоя. Будут дрожать колени, и трудно ловить ритм шага лошадки. И седло превратится из удобного насеста, в котором можно даже бумаги читать, не отвлекаясь на дорогу, в инструмент изощренной пытки.

А потом организм перестроится. Вспомнятся навыки. Тревожно косящаяся кобылка успокоится, а я перестану нервно поддергивать поводья при каждом ее неудачном шаге. И вот тогда я наконец-таки смогу любоваться окрестностями или вести неспешные беседы с инородцами, считающимися казаками.

Ну и первый день тоже хорош. Усталости еще нет. Душа радуется воле. Легкий морозец пощипывает щеки и покрывает изморозью лохматые бока несуразного моего транспортного средства – маленькой, крепконогой, толстопузой коняжки.

Лошадей дал Галямов. Конечно, не просто так, а за деньги. Но и так бы не дал, если бы не посредничество Безсонова. Это когда я начальником был, калтайский староста обязан был мои распоряжения выполнять. А теперь я ему никто и звать меня никак. Он конечно же обо мне слышал от томских казаков, и надеюсь – только хорошее, но его-то со мной вообще ничего не связывает.

Вспомнил бы раньше о существовании такого чуда расчудесного – татарской казачьей станицы, так, быть может, и в поход в Чуйскую степь бы позвал, и к разъездам по тракту приспособил. Но нет. Не вспомнил. Так что справедливо он ко мне отнесся. Заслужил, чего уж там. Ладно, хоть желающим подзаработать разрешил меня сопровождать. Ну и лошадок дал.

Тут ведь дорог нет. Здесь длинноногие кавалерийские скакуны только обузой станут. А такие вот – смешные то ли лошадки, то ли пони – самое то! Шаг за шагом, верста за верстой ложатся под широкие, не знавшие подков, копыта.

В пять уже сумерки. Выехали с рассветом, проделали не больше десяти верст, но с зимой не шутят – пора разбивать лагерь. Сил еще полно. Ноги слегка устали, но все равно, под пристальными взглядами татар-станишников и двоих пожилых казаков из Антоновской сотни достаю топорик. Иду рубить лапник и сухостой на дрова.

Может быть и зря. Может, и нужно было сесть на сброшенное седло и с надменным видом ожидать, когда для меня все приготовят. И не уверен, что, будь я все еще губернатором, именно так бы и не поступил. Невместно, едрешкин корень, для начальника…

Ну теперь-то чего уж. Не начальник или инвалид. Невелик труд махнуть десяток-другой раз остро отточенной железкой. Благо и ходить далеко, утопая по пояс в снегу, не нужно. И мохнатые черно-зеленые ели и рыжие, на корню засохшие елочки прямо на берегу.

Рашит уже управился с лошадьми. Животные умные – местную фауну отлично знают, а потому далеко от людей не отходят. Жуют свой ужин из надетых на морды торб. Иногда, прочищая ноздри от пыли и шелухи, забавно пофыркивают.

Мох, железная палочка с насечкой – вроде простенького напильника, и камешек кремня. Загадочный, совершенно недоступный моему пониманию набор. И каждый раз, наблюдая за тем, как ловко казаки умудряются разводить этим приспособлением костры, удивляюсь. Я и спичками-то не с первого раза, если без бересты или заранее приготовленной бумаги.

Уже когда спальные места были готовы и костер горел, догадался – мы далеко не первые выбрали это местечко для привала. Слишком уж удачно лежали бревна вокруг костровища, а на окрестных деревьях встречались следы топора.

– Промысловики тут чуть не все лето стоят, – достаточно чисто, на русском, подтвердил мою догадку Рашит. – Грибы, ягоды. Если вода высокая – лес рубят.

– А что же инспекторы? – удивился я. По простоте душевной, считал, будто все лесные богатства здесь давно учтены и вырубка без «билета» невозможна.

– Черный лес, – пожал плечами татарин. И добавил, с усмешкой, еще что-то на родном языке. – Бу урманда пицен ери.

– Леший злой тут живет, – вроде как перевел один из казаков и тоже рассмеялся. – Мешает деревья считать.

Это означало, как я понял, что по доброй воле лесные инспекторы сюда и не суются. Глупо погибнуть «в медвежьих лапах» из-за десятка бревен. Да и нет здесь так называемого – делового – леса. Березы, ели. Вдоль рек и ручьев – тальник или ива. По сырым оврагам – осина. Кедровые боры – большая редкость, да и не трогают их туземцы. Лиственницы тоже мало, а сосен и не сыскать вовсе. Это там, к северу или к западу, вдоль Томи и Оби – огромные пока еще, совсем чуточку обкусанные по опушкам, величественные боры. На километры тянущиеся вдоль главных транспортных артерий. Исправно снабжающие местных жителей древесиной и на постройки, и на корабли с баржами, и дровами, конечно.

Ружья – спенсерки у казаков и какое-то дульнозарядное недоразумение у татар – в пределах вытянутой руки. Поужинали традиционной кашей с кусочками солонины и стали устраиваться спать. И о ночных дежурствах никто даже не заговаривал. Зачем, если есть две широкогрудые собаки? Мелочь лесная и сама к людям не полезет, а что-то серьезное псы встретят. Сами не справятся – не дай Бог шатун, тогда только людей будить станут.

Снова вспомнил об обещанном царю подарке, тем более что и спать-то не хотелось. Рано еще было. Только-только звезды на небе разгорелись. Я обычно в это время еще за столом сидел. Дел было много, дня не хватало. А теперь вот и устать как следует не успел, и трапеза обильная в сон не потянула. Хотел было с проводниками о собаках поговорить, да пока спальное место себе оборудовал, они уже и засопели. Так и лежал еще часа полтора – смотрел на огонь, слушал как поскрипывают елки и фыркают лошадки…

Тугояковку нужно было назвать Змеиной речкой. Ох как она, паразитка, извивалась да петляла! Силился по карте вымерять сколько же мы за второй день пройти успели, не сумел. Если все изгибы прямой чертой проткнуть, выходило тринадцать верст. А по ощущениям – точно все тридцать.

Часа в четыре проехали устье Гривы – широкого ручья, на котором где-то там, за холмом спряталась неуказанная ни на одной карте деревушка. Собаки гавкнули на что-то невидимое за сугробами и после окрика Ильяза заторопились догонять маленький, всего-то дюжина лошадей, караван. Потом уже, за очередным поворотом, седые казаки поспорили – двое за нами наблюдали или все-таки трое.

– И много в здешних местах таких селений? – поинтересовался я у бородачей.

– А хто их знаит, вашство, – блеснул глазами тот, что постарше да покоренастей. – Одно время много было. Рассейские, как волю дали, будто клопы голодные из-за камня полезли. Ждали их тут, ага…

– Это ведь, ваше превосходительство, только мнится, будто землицы у нас на всех хватит, – поддержал товарища второй антоновец. – А как оглянесся да присмотрисся, так и все, почитай, занято. Энти-то, рассейские, в батраки к добрым хозейвам идти брезгуют. Свободы им надоть. Сами-то людишки хилые…

– Вороватые, – продолжил старший. – И смердит от них… А туды жо… Волю им.

– Вот и лезут куда ни попадя… – И ведь явно не сговаривались. А один за другим, как дикторы с центрального телевидения.

– Уходят в такие вот чернолесья. Полянку найдут или тайгу поджечь пытаются… Баб в соху впрягут, покорябают немного землицу и рады. Хозя-я-яева!

– А того, дурни, не ведают, что пшеничку у нас не каждому вырастить удается. И не везде. Там, у Чаусского острога или дальше к югу – всегда пожалуйста. А в здешних местах и сроки надобно знать, и Господа молить.

– Или рожь в землю кидать, а то и ячмень.

– Голодают? – догадался я.

– А и голодают. Лебеда-то их любимая в тайге не водится. Трав с ягодами не знают. На зверя охотиться не умеют…

– Да и справы не имеют. Ни ружей, ни рогатины. А туда же – в Сибирь!

– Так и дать им – чего толку-то? Евойного мужичка соплей перешибить. Куда ему рогатину?

– И чего? Так и мрут в лесах?

– Что поглупее – и мрут, – легко согласился старший. – Другие, как детишков схоронят, к людям выходят. Ежели бумага есть, так к землемерам идут. А нет – так или в выкупные рекруты, или в батраки.

– Мужик в рекруты, а бабы куда?

– Вестимо куда. В услуженье. Или в люди. Или колечко в рот…

Да помню я, Герочка, что по законам Империи проституткам запрещено приставать к прохожим с предложениями своих услуг. И что вместо этого девки держат во рту колечко, которое и показывают на языке заинтересованным личностям.

– И что, много ли таких из России приходит? Тех, кто по лесам все еще сидят?

– Нынче-то поменьше, – кивнули друг другу казаки. – Теперя-то их еще в Голопупово чиновник встречает, да в острог пересыльный к дохтуру… Потом, сказывают, рассейским даже землю нарезают. Только я сам не видал, врать не стану.

– А иные от чиновника все одно бегают да по тайге сидят, – хмыкнул младший. – И дохтура пуще черта с рогами боятся. Будто бы тот их оспой заразит, чтоб землю не давать. А ежели кто и выживет, так начальники так оброками обложат, что взвоешь! Уже и попам в церкви не верят, коли тот их увещевать начнет.

– Иные же, те, кто старой веры, и сами знают куда идти, – подвел итог старший. – Эти, чай, не пропадут.

– И куда же они идут?

– Во многие места, господин хороший, – оскалился казак и рванул коняжку с места, легко обогнав колонну.

Снега все еще было мало. Татары пугали настоящими завалами там, дальше, на водоразделе. Где на запад течет Тугояковка, на юго-запад – Крутая, а на восток – Китат с Кататом.

– Лопаты-то в поклаже есть? – хохотали инородцы. – Дорогу копать будете?

– Гы-гы, – передразнивали их казаки. – Басурмане оне и есть нехристи!

– А ты сам, Ильяз, что же? Поверх сугроба побежишь? – коварно поинтересовался я.

– Мой род здесь столько зим живет, сколько звезд на небе, – подбоченился татарин. – Я в здешних местах каждое дерево знаю. Так пройду – веточка не шевельнется, лист не вздрогнет, птица на ветке не проснется. Снег сам меня пропустит! Это вы, урусы, чтоб арбе проехать, деревья рубите. По тайге идете – шум, будто камни с неба сыпятся.

– Я еще из ружжа счас пальну, – обрадовался старший из казаков, словно проводник комплимент сказал. – Вообще в штаны со страху навалишь!

В общем, дружбой народов и толерантностью в моем отряде и не пахло. Однако об этом сразу забыли, когда русло реки сжалось, а поросшие лесом склоны наоборот – выросли. Все больше принцесс-елей, все меньше лиственных деревьев. И что самое печальное – толще снежная шуба. Приходилось постоянно сменять едущего первым. Лошади быстро уставали расталкивать рыхлую преграду, так что за день успели еще и на заводных, они же вьючные, седла переложить. И тут уж никаких препирательств не было. Что казаки, что татары, без споров занимали свое место в голове каравана.

Прежде чем разбивать лагерь, татары увели наш отряд вправо от Тугояковки, по какому-то ручью.

– Там, – Рашит махнул рукой куда-то назад и влево. – На той речке, глупый урус зимовье поставил. Охотник!

Ильяз презрительно фыркнул.

– Бревна в ручей вбил, чтоб рыбу ловить, – невозмутимо продолжил татарин. – Рыбак, однако!

Ильяз громко засмеялся, словно его товарищ сказал что-то невероятно смешное.

– Все его знают, – не унимался Рашит. – Суранов. В село приходит – важный человек! Вот так идет.

Растопырил локти, словно несет под мышкой бочонок. Задрал подбородок, презрительно выпятил нижнюю губу. Поневоле представишь себе этого важного человека.

– Другие глупые урусы вот так его встречают, – ссутулился, опустил голову, подобострастно поклонился. – Суранов мех вот так купцу кидает. Порох берет, капкан железный берет. Муку еще. Бабы смотрят – глаза блестят. Важный господин. В лесу хозяин. Лесного Старца – не боится.

Ильяз одним движением ноги высвободил сапог из стремени и, выбрав прежде самый пушистый сугроб, вывалился с седла. Должно быть – от смеха.

– Там деревья не растут и склон из камня, – вздохнув и закатив глаза, стал объяснять причину веселья Рашит. – Ветер дует, холод несет. Зверь это место не любит и рыба не любит. Даже бурундук умнее Суранова. Даже бурундук знает о жилы урын.

– Теплое место, – снова перевел один из казаков.

– Сопка с этой стороны – ветер не дует. Пихта растет – много дров. В ручье рыба жирная – руками ловить можно. Суранов – важный такой… – локти в стороны. – Но дурень.

Теперь засмеялись и бородатые казаки. Да и я, когда дошел комизм ситуации. Между лысой прогалиной на склоне сопки, выбранной для зимовья «важным» Сурановым, и уютным распадком, где мы остановились на ночлег, – версты две. Но, судя по рассказу туземца, микроклимат этих двух мест отличается кардинально.

– Завтра река кончится. Перевал будет, – татары, убедившись, что я веду себя «как все» и не корчу из себя начальника, полностью отбросили чинопочитание. – Потом вниз пойдем. Скоро и на дорогу выедем. Черные камни как начали из земли выкапывать – просеку рубили. Дальше сами ехайте. Я от дыма горючего камня чихаю.

Я не спрашивал, намерены ли были Ильяз с Рашитом вернуться тем же путем. Не просил и не наказывал держать язык за зубами о том, куда именно я решил дальше двинуть. Это было оговорено еще до отправления из Калтайской. И единственное, о чем раздумывал, глядя на сидящих напротив, через костер, инородцев, так это о том, что вновь, с каждым новым маршрутом по необъятному своему краю, открываю что-то новое. Прежде неизвестное. Какой-то чудесный, скрытый и не донесенный в рассказах предков аспект жизни сибиряков.

Конечно, я и раньше знал, что казаки и прочие сибирские старожилы недолюбливают переселенцев. И не считал это чем-то странным. По-моему, так это и вовсе нормально, когда привыкшие к устоявшимся взаимоотношениям и традициям люди относятся с недоверием к чему-то новому. Даже если это новое – давно забытое старое, как в случае с «рассейскими» семьями, рискнувшими преодолеть тысячи километров в погоне за волей. Разве сами эти старожилы, сами казаки, когда-то давно, сделали не то же самое? Разве сумели бы они завоевать, раздвинуть границы племен, зубами выгрызть жизненное пространство, если бы не несли в сердце мечту?

Логично, что и большая часть туземцев не в восторге от грубого вмешательства пришлых. Отсюда и эти насмешки над неуклюжими попытками русских покорить дикие холмы северных отрогов Салаира.

Тем не менее, татары легко ужились с казаками. По большому счету, и в одежде, и в снаряжении, и в технологиях обустройства ночлега инородцы мало чем отличались от антоновских бородачей. Вот это уже было новым для меня. Вот это поражало больше всего. И я даже укорял себя за то, что прежде никакого внимания не обращал на жизнь и нужды коренного населения края. Пара строк в отчете, в графе «инородцы», на деле обернулись целым народом, пытающимся найти свое место в изменившемся мире.

Перед сном развернул изрядно уже потрепанную карту. Жаль, нет ламинатора – скоро придется добывать новую копию Генеральной карты губернии и переносить свои отметки.

В свете костра рисованное карандашом видно плохо. Кое-как рассмотрел тонкую серую ниточку – будущую трассу моей железной дороги от Томска до Судженки. Именно об этой дороге говорил проводник, именно по этой просеке сейчас пока возили в Томск уголь и кокс в коробах. Значит, еще два дневных перехода, и пропавший на Московском тракте беглый экс-губернатор, вновь появится на людях.

Ничуть не боялся оказаться узнанным. Одет и вооружен я был совершенно однотипно с казаками. Мой несколько более высокий статус выдавал только редкий и дорогой английский револьвер, так и то – нужно хорошо разбираться в оружии, чтоб это понять. Правда, мои провожатые носили бороды, а я только в татарской станице перестал бриться. За три дня выросло что-то, еще не борода, но уже и не щетина. Тем не менее, я надеялся, что оставшегося до выхода в обитаемые места времени будет довольно, чтоб заросли на подбородке все-таки пришли в соответствие с представлениями местных о внешнем виде казаков.

В крайнем случае, как мне казалось, всегда можно было замотать лицо башлыком. А там – оно все-таки все равно отрастет. Если верить моим картам, от того места, где мы должны были выйти на просеку, до Судженских угольных копей – по меньшей мере пятьдесят верст. Путь не на один день.

Тугояковка исчезла под обледенелыми камнями, и вместе с ручьем, руслом которого мы пользовались вместо дороги, завершился самый протяженный этап моего броска через тайгу.

К истоку вышли сразу после обеда. Но с ходу штурмовать заросший диким лесом и заваленный снегом перевал не стали. Проводники предпочитали все делать размеренно, без рывков и героизма. И я с ними не спорил. Во-первых, мы не на войне, где от скорости этого рейда могли бы зависеть чьи-то жизни. А во-вторых, я никуда не торопился. Письма отправлены, и раньше чем через месяц ответа ждать глупо. Пара лишних дней в пути ничего в моей жизни изменить не могли.

А быть может, я просто, не заметив как, вжился уже в этот мир. Смирился с его неторопливостью и философским отношением к событиям вокруг.

– Хотел посоветоваться с тобой о собаках, – усаживаясь рядом с Рашитом, начал я, когда лагерь был разбит и над костром повис котелок. – Обещал одному… важному человеку несколько щенков. Он заядлый охотник, но наших лаек не знает.

– Тогда зачем ему щенки? – удивился татарин. – Разве он сумеет их правильно натаскать?

– Ему служат люди, разбирающиеся в охотничьих псах.

– Ха. Тогда почему у него еще нет хороших собак? – разулыбался проводник. – Или этот твой господин такой же, как тот Суранов?

Снова нос кверху, локти в стороны – поза надменного, но глупого человека.

– Он, этот господин, живет так далеко, что там и не знали прежде о наших лайках, – попытался оправдать я царя и его егерей.

– Так далеко?

– Четыре тысячи верст, – кивнул я. – Я чуть не месяц ехал.

– Глухомань, – согласился со мной татарин. – В таких местах без собак совсем тяжело. У Бурангула Ганиева сука принесла щенков… Добрые охотники будут…

Проводники обменялись несколькими фразами на своем языке и, видимо, друг с другом согласились. Старший из казаков, который понимал татарский, тоже заинтересовался.

– Он дорого их продает, – хитро сощурился Рашит. – Рубль за каждого просит…

– Ох, – выдохнул младший казак. – А ты, Рашитка, врать-то горазд! Чай не крокодила заморская, а лайка!

– Но за три рубля отдаст, однако, – игнорировал комментарий русского проводник. – Если кто-то опытный станет торг вести.

Я хмыкнул. Для царских псарен собак за золото в Англии покупали. Своры гончих на поместья меняли. А тут спор о двух рублях!

– Скажи, Рашит. А ты мог бы купить этих щенков, отвезти моему… этому важному господину и помочь их натаскать на лося?

– Месяц пути? – после нескольких минут раздумья решил уточнить инородец.

– Да, – кивнул я. – Может быть, даже немного больше.

– И жить там, хотя бы год?

– Пожалуй, что так.

– Дорого тебе твой подарок встанет, – покачал головой Рашит. – Я ведь могу и сто рублей попросить!

– Сто рублей и деньги на дорогу, – легко согласился я. – А тот важный господин наверняка и еще добавит. Только нужно обязательно всех живыми довезти.

– А куда ехать? – недоверчиво, пораженный моей покладистостью, поинтересовался татарин.

– В столицу. В Санкт-Петербург. Я тебе письмо с собой дам. И предупрежу, что ты приедешь. Тебя встретят и к тому господину проводят.

Уговорил вроде бы. Но все равно – страшно было его одного отправлять. Легко мог себе представить культурный шок привыкшего к лесам и небольшим поселениям человека. Сто против одного, что татарин и в Томске-то не слишком уверенно себя чувствовал, а тут ему придется три здоровенных города посетить – трехсоттысячный Нижний Новгород, миллионную Москву и полумиллионную столицу Империи. И еще паровозы! И жандармы, с их глупыми вопросами в первопрестольной! Испугается, растеряется, забьется куда-нибудь в угол – и собак потеряет, и сам пропадет.

По-хорошему, нужно было бы ему какого-нибудь сведущего попутчика. Только где бы я его взял, сидя на спальном мешке под пушистой пихтовой лапой, в самом сердце сибирской глухомани? А вот в Троицком, или в Тундальской у Ильи Петровича Чайковского уже можно было что-то сделать. Может, и сам старый металлург что подскажет. Ведь, может же нужда какая-нибудь появиться, чтоб он своих младших помощников в Россию отправил.

Ну и конечно, письмо. Тут и думать нечего. Конечно, второму сыну Александра Второго – великому князю Александру Александровичу. У меня с ним и отношения просто великолепные, и охотой он куда больше Никсы интересуется. Пожалуй, что и не менее фанатично, чем отец. И о сибирских четвероногих охотниках – лайках – я ему тоже рассказывал, и он непременно моему посыльному поможет. Знать бы еще, где именно сейчас обретаются царские дети. Они ведь люди подневольные – куда родители посылают, туда и едут. То по Европам путешествуют, то по России, то на маневрах армии присутствуют. А то и в каком-нибудь загородном дворце, вдали от светской суеты, науки постигают. Так что, пожалуй, нужно еще и телеграмму отбить. Там, мол, и так. Отправил по тракту щенков лаек, в сопровождении такого-то инородца – специалиста по породе. Прошу посодействовать в благополучном прибытии. Подробности в письме.

Так что, видно судьба у калтайского станичного казака Рашитки Хабибулина сопровождать меня и дальше, до железоделательных заводов. А чтоб хозяин суки, у которой щенки родились, мой подарок царю кому-нибудь другому не продал, Ильяз на следующий же день домой отправиться, с тремя рублями в кисете.

Проводники не обманули – оставшиеся четыре версты до просеки показались сущим адом. Сначала крутые, осыпающиеся снегом и песком, заросшие кустарником склоны. Потом, когда все-таки вылезли на водораздел, сугробы почти по седло моей лохматой коняжки. И уже в самом конце, когда даже просвет среди деревьев стал виден, – целые горы неряшливо сваленных сучьев. Ну допустим, лопаты нам и не пригодились бы, а вот топоры – точно не скучали. Оказалось проще прорубить себе дорогу, чем вытащить из-под сугроба и раскидать в стороны смерзшиеся, еще липкие от смолы ветки.

Ильяз, забрав деньги – и за собак, и за знание пути, – отправился на север, в сторону Томска. Сказал, что хоть дорога и длиннее в три раза, чем наш, пройденный уже путь по руслу Тугояковки, а все равно быстрее так до родной Калтайской доберется. А мы, перекусив сухарями с солониной, повернули морды лошадок в другую сторону.

Просеку с наезженной колеей нельзя и сравнивать с оживленной, вытоптанной и наезженной тысячами путешественников главной дорогой региона. Тем не менее, и здесь оказалось достаточно оживленно. До вечера, когда нашли приготовленное для обозников место ночевки, встретили два каравана по дюжине саней, груженных плетеными коробами с углем, и один – поменьше – с коксом в дощатых ящиках. И на полянке с родником и здоровенным, метра два в диаметре, кострищем располагалась еще одна извозная артель, везущая к шахтам пустые корзины.

Мужички встретили нас более чем радушно. Даже водку было достали, так сказать – за встречу. Казаки глянули на меня угрюмо и отказались. Отговорились, что, мол, пакет в каторжный острог везут. А ну как что случится, а они под хмелем. Так и из полка выгнать могут! Викентий Станиславович – мужик строгий!

Разгадка такого, неожиданно доброго к нам отношения лежала на поверхности. Черные ели и пихты, голые березы и сумрачные осины, выстроившиеся вдоль только-только отвоеванной у тайги тоненькой нитки новой дороги, напоминали извозным, что здесь все-таки дикий край. Полный не слишком дружелюбного зверья. А волчья стая, голов этак в десять – двадцать, плевать хотела на топоры и палки сгрудившихся у костра мужичков. Сожрут и фамилию не спросят! Серые в здешних местах – не чета тем облезлым собачкам, что в клетках зоопарков двадцать первого века сидят. Матерые, здоровенные твари! А у нас четыре ружья да еще револьверы в придачу. С таким аргументом и зверь лесной спорить не посмеет.

За ужином и новости из губернской столицы узнали. Отговорились, правда, что уже неделю как Томск покинули, все послания по острогам да заставам развозили. Оказалось, что в городе уже голову сломали, в попытке отгадать, куда же это бывший губернатор делся. О том, что нас с Герочкой жандармы арестовать желают, никто и не ведает. Всех интересует другой вопрос: как «наш немчик» с новым, только-только назначенным губернатором, действительным статским советником Николаем Васильевичем Родзянко уживутся?

И вот тут, как выяснилось, народная фантазия развернулась не на шутку. Мигом стало известно, что сам новый губернатор из помещиков. До манифеста чуть ли не пятьсот душ имел и пять тысяч десятин пахотной земли. Отец его из военных. До полковника дослужился, а сам Николай Васильевич, все больше по чиновничьему делу. Последние восемь лет вице-губернатором служил. Сначала в Петрозаводске, а в 1859 году в Пскове. «Мы пскопские!», едрешкин корень! Купчины нашенские, сибирские, по телеграфу со знакомцами своими связались и выяснили, что будто бы Родзянко этот сильно мздоимцев да казнокрадов не любит.

– Немчик-то наш, – совершенно серьезно разъяснял улыбающимся в густые бороды казакам, один из обозных мужичков, – сам-то мзду не брал, но и другим не мешал. Этот его, литвин носатый, даже и приплачивал с генеральского кошта писарчукам простым. При ем в городе чтоб не при деле мужик, так и нетути таких! Всем работу нашел. На стройке, али в порту, в Черемошниках. Видать, кому-то поперек горла встало, что люд дышать стал, деньга в мошне завелася.

– Как Лерхова нашенского погнали, – тут же поддакнул другой, – в присутствие без пятиалтынного и входить боязно. Чернильные души как с цепи посрывались. Забоялися, что при новом-то начальнике и подношения брать не дадут, и литвин больше приплачивать не станет. К хорошему-то быстро попривыкли. Теперича только опасаются.

– Акулов-то, старший который. Ну тот, что по морде от немчика на пожаре получил, а опосля у него же в Обчестве приказчиком стал. Так вот! Акулов давеча в Магистрате снова шумел. Кричал, что, дескать, надобно немца нашего пропавшего в Почетные горожане приимать. А Тецков ему – мол, странно это, что важный такой господин и вдруг исчез. Его, мол, и жандармы сыскать не могут. Можа он уже и неживой, не дай Господь, в сугробе где-нето лежит, а мы иво в Почетные.

– А тот чего? Не в жисть не поверю, что Акулов да слово в карман спрятал!

– Дык и не спрятал. Прохоровский мальчонка… Ну того, что варежки из лосячьей кожи шьет… Ну с Болота! Во-о-от! Пацан-то евойный в посыльных у Лерхова нашего служил, а там и гимназю закончил. Его писарем в Магистрат приняли, парнишка-то с головой и буквы складывать мастер. Вот он батяне и пересказал, как Акулов-то с Тецковым ор на весь Обруб подняли.

– Дык, а чего шумели-то?

– Так Акулов все напирал. Вернется, дескать, бывший губернатор, куда он от усадьбы своей богатой денется?! Люди со всех краев на чудо такое посмотреть приходят…

– А Тецков чего?

– А, кричит, ну и вернется, нам-то чего? А Акулов – глотка-то у иво что труба Иерихонская – мол, а ну как новый начальник немчика нашего из Томска выгонять станет? А бывший-то и тебе, и мне, и, почитай, всему городу столько добра принес, что и сравнить не с кем. Как же можно-то его выгонять?

– А этот, новый начальник, – решился поинтересоваться я, прикрыв, на всякий случай нижнюю часть лица башлыком. – Уж не родня ли нашему Родзянко, Николаю Павловичу? Тому, что советником при губернском правлении?

– Ага! – обрадовался мужичок. – Вот и обчество попервой так решило. Ан нет! Фамилия одинаковая, а род, видно, разный! Нашему Родзянке-то теперича точно жизни не станет. Их ведь путать будут, а какому начальнику это по сердцу?

– Отчего же? – удивился я. – Одна фамилия – это же не повод…

– Ты, твое благородие, видно, за старшего у вас? – прищурился политически подкованный извозчик.

– Вроде того.

– Поди, и чин имеешь? Хорунжий али сотник?

– И что?

– А то, твое благородие! Ты вот годами молод еще, высоко взлететь еще можешь, коли Бог не выдаст. Вот в высокие чины выйдешь, тоды и припомни, что скажу! Никак не может быть двух начальников! У их ведь, у высокородных, как? Скажет кто, к примеру: Лерхов, и людишки уже знают – ага, генерал. Важная птица! С цесаревичем дружбу водит. К царю на охоты ездил. Сам Асташев с ним первый здоровкается. А ежели скажут теперь, Родзянко? И начнет народишко болтать, кто да какой, мол? Тот, что Павлович али Васильевич? А иные кто, так и перепутать могут… Бумаги, опять же…

– Бумаги?

– Ну да. Начертит начальник-то новый имечко свое на бумаге, а люди и ну давай затылки чесать. Кто из них написал? Тот, что старый, по правлению чиновник, или новый, который наиглавнейший начальник? Вот и выходит, твое благородие, что надобно нашему-то Родзянке, пока новый не прибыл, выписываться куда-нито… Иначе могут так заслать, что жизни не рад будешь.

– Так, а куда же немчик делся? – вдруг заинтересовался Рашит и оскалился, не забыв мне подмигнуть.

– А кто иво знат, – развел руками говорливый дядька. – Может, сызнова на Алтай убег, а может и в Рассею, к государю на тезоименитство. А или еще, как бабы на сенном рынке болтают… Ведомо же тебе, твое благородие, подиткось, что у Лерхова нашего рука легкая? К чему ни прикоснется, все деньгу приносить начинает. Нашенскому вон хозяину, Евграфке Кухтерину, двух коней подарил, так тот глядиткось, как плечи расправил. Таких караванов, вроде нашего, у него, считай, уже с полдюжины! Нестеровский, старый судья, сиднем бы сидел в своем Каинске, коли немчик его на копи каменные не подбил. Теперя как сыр в масле катается! И иные, кто с бывшим начальником что затеять успели, поди, не жалуются. Вот бабы и болтают, будто руду золотую наш немчик нашел. Сказывают, Господь его силой такой наделил – ткнет пальцем в землю и командует – ройте, мол. Роют, и точно! То железо, то уголь, то еще чего доброго отыщут. Ныне, вот, значится, за золото принялся. То-то Асташев, как Лерхов-то пропал, с лица совсем спал. Волнуется, значит.

– Значит, точно ничего не известно?

– А нам кто доложит? – загоготали мужики. – Чай пес-то лерховский, Карбышев который, и важным господам ничего не говорит. А нам и подавно.

– Почему пес? – удивился я.

– Рычит и хозяйскую избу сторожит. Кто же он еще? Пес и есть… Давайте на боковую уже. Завтрева с рассветом двинем. Путь далек…

3. Черный снег

Острог стоял на высоком западном берегу речки Анжеры, слева от дороги. Невысокий бревенчатый забор, пара срубов, выполняющих роль дозорных вышек, и тесный лабиринт низких, вкопанных в землю, бараков. Шахту, где работали заключенные, с просеки было не разглядеть.

– Третья-то? Она там, ниже по реке, – охотно пояснил говорливый мужичок, на чьих санях я, устав от жесткого седла, располагался.

– А всего шахт сколько? – решил все-таки уточнить я.

– Три. Сколь же им быть? В энтой вот каторжане роются. А две другие, – он махнул рукой вперед. – Там. До них еще верст десять. Да ты не журись, твое благородие. Седня-то уж точно в баньке попаримся и на полатях отоспимся.

Над острогом расплывался в неопрятный блин сизый дым из многочисленных печных труб. На дозорных башнях блестели штыки конвойных. Но если бы не серый, припорошенный то ли сажей, то ли пылью снег с контрастной белой дорогой, могло бы показаться, что в лесном форте никого кроме солдат и нет.

– А этим кто возит?

– Так мы и возим. Только редко. Душегубы-то к худому делу привычные, а в норах каменных работать не могут. С артельных мы почитай четыре раза короба забираем, а с энтих – только раз.

Подумал, что нужно обязательно встретиться с местным управляющим. Узнать, отрабатывают ли кандальники хотя бы те расходы, что несет на их содержание наша со старым судьей компания. Ну и принять меры, конечно.

Никакой жалости я к заключенным не испытывал. Ни в той жизни, ни в этой. В юности, как все дети городских окраин, брякал какие-то нескладные тюремные баллады на гитаре, мог сносно говорить на фене и имел представление о воровских понятиях. Но, тем не менее, всегда отлично себе представлял, кто именно сидит за двумя рядами высоченных заборов. Воры, мошенники и убийцы! Допускаю, что какая-то часть из них совершенно невинны и попали за решетку «благодаря» не счастливому стечению обстоятельств или даже по злому умыслу. Но ведь этих несчастных считаные единицы! А остальные – не более чем озлобленные на весь мир, готовые в любой момент переступить черту, люди. И ни о какой воровской романтике тут речи быть не может. Я, простите великодушно, не верю, что зарезавший подельника во время дележа украденного – рыцарь без страха и упрека.

Оба острога на моих рудниках – что вот этот, угольный – Анжерский, что железнорудный, на речке Железянке, – это попытка дать каторжникам шанс. Помню, как мы спорили с Нестеровским, как подсчитывали, во сколько этот мой идеализм обойдется. Тогда я все-таки сумел старого судью убедить, и все заключенные, выполняющие норму добычи, должны были получать небольшое, но жалованье. Ну и конечно, все обеспечение продуктами питания, рабочей одеждой и инструментами тоже ложилось тяжким грузом на нашу казну. Отбывший, честно отработавший в шахтах свой срок, получал возможность выйти за ворота острога не только свободным, но и имеющим вполне приличные деньги. Подразумевалось, что тратить-то зекам заработанное негде.

Но теперь вот выясняется, что идея не сработала. И, по-моему, тому могло быть два объяснения. Либо закон уголовной стаи преобладает над стремлением заработать, либо средства, ежемесячно выделяемые на жалованье каторжных рабочих, кто-то нагло складывает в свой карман. И чтобы не краснеть потом перед Петром Даниловичем, мне нужно было всего лишь разобраться с ситуацией и принять меры.

Славно было бы отправить сюда Варежку, а неделю спустя вдумчиво изучить отчет – кто, сколько и куда дел. А потом выписать приказ на арест и препровождение в тюремный замок. Только фигвам – индейская национальная изба, как говаривал коренной житель деревни Простоквашино, охотничий пес Шарик. Понятия не имею, где именно скрывается господин Пестянов, да и приказы мои больше силы никакой не имеют. Благо хоть я все еще владелец половины, так сказать, акций «Томскуголь». И по уставу нашего с Петром Даниловичем товарищества на вере имею право «проводить ревизии лично или перепоручать сие назначенным людям». И раз бывший губернатор Герман Густавович Лерхе теперь в неизвестном любопытным жандармам месте, значит, придется назначать людя, едрешкин корень!

Судженка скоро станет селом – нижние, лиственничные, не менее чем в два обхвата, бревна рубленой церкви даже из-под снега видно. И прямо рядом, так сказать, прямо на главной площади населенного пункта – усадьба, специально выстроенная для дежуривших в деревне казаков. Что бы мы ни делали, какой бы шанс на исправление уголовникам ни давали, а они, как тот волк – все в лес смотрят. А кто лучше других каторжников по окрестным буеракам отыщет, как не местные же жители?

Ну, и кроме того, кто-то же должен был оказывать силовую поддержку властным структурам в новом Судженско-Троицко-Тундальском промышленном районе. И горному приставу, и правлению. Не дружину же мне личную создавать! Хотя каюсь. Была такая мысль. Пара сотен хорошо вооруженных… гм… сотрудников собственной службы безопасности отличный аргумент… в некоторых спорах.

Управляющим отдельной командой Суходольский назначил сотника, командующего шестой сотней полка, Степана Никифоровича Глубокого. Отрекомендовал этого пятидесятилетнего матерого казака как человека вдумчивого, не склонного сначала головы рубить, а разбираться после. Но жесткого. По словам Безсонова, так и вовсе жестокого. В сотне у него был идеальный порядок и дисциплина. Но молодые под его начало идти не стремились – мог, если урон казачьей чести и традициям углядит, и плетями приказать выпороть.

А уж въедливый – ужас! Когда сотню свою в промрайон уводил, целый караван припасами нагрузил. И возражения, что, дескать, не на войну собирается, и всегда можно в Томск гонцов послать, не слушал. Одних патронов к спенсеркам чуть не треть от всего запаса забрал. Еще и скалился – вам-то они зачем? В кого вы тут стрелять собрались? А у меня там одних душегубов полк! Может быть, поэтому об удачных побегах из шахтных острогов я и слыхом не слыхивал.

В местной, Судженской, заставе главным был урядник Колоткин – седой, невысокий и кривоногий, с какими-то подозрительно грустными глазами. Я моих спутников успел заранее предупредить, что нужно говорить: дескать, ревизора из губернии сопровождают. Так что, убедившись, что прибыли мы не по его душу, успокоился и разместил на постой. Мне даже, как представителю каких-никаких, а властей, отдельную каморку выделил. Чему я, кстати, был очень рад. Не все, что я делаю, терпит чужие глаза.

Пока топили баню, я достал чистый лист бумаги и перо с чернильницей. И быстренько, пока кто-нибудь любопытный не сунулся, выписал сам себе грозную бумагу. Свидетельство, что господин Шмидт, Генрих Густавович, назначается ревизором и что всем управляющим и приказчикам компаний «Томскуголь» и «ТЖЗ» требуется оказывать подателю сего всяческое содействие. Ну и, конечно, под страхом увольнения – не препятствовать деятельности господина Шмидта. Честное слово, усилием воли заставил руку остановиться, когда она уже начала выводить вместо «господина» «лейтенанта».

Объяснил Герочке причину веселья, помахал бумагой, чтоб чернила подсохли, сложил вчетверо и прибрал в серый конверт без подписи. Который, тем не менее, прятать не стал. Оставил на столе. Пусть особо любопытные удостоверятся, что личность я важная и где-то даже опасная.

Потом достал ножнички и подровнял отросшую до состояния «борода куцая» щетину на подбородке. Светлую, кстати, почти рыжую – к вящему нашему с Германом удивлению. То ли мороз на волосы так влияет, то ли есть-таки в роду у Лерхе истинные, едрешкин корень, арийцы и белокурые бестии.

В сумерках уже, после бани и раннего ужина, накинул полушубок на нейтральный, достойный любого господина со средним доходом, костюм, сунул в карман револьвер и отправился гулять по обеим двум улицам рабочего поселка. И снова обратил внимание на контраст – белая дорога с темными – на закате так и вообще чуть ли не черными – обочинами. Специально остановился, ткнул ногой в сугроб. Интересно стало, весь ли снег испачкан угольной пылью? Оказалось – нет. Слоями. Поверх свежего, только нападавшего – траурная ниточка отложений человеческой деятельности.

Задумался об экологии. Мысли плавно переползли с угольной пыли на снегу на отходы железоделательного производства. Припомнились новокузнецкие удушающие ветра в оставленном в том, прошлом моем, мире. Пришлось морщить лоб в попытках восстановить в памяти планы Троицкого и Тундальского заводов. Предусмотрены там какие-нибудь очистные сооружения или все-таки нет? Печально будет, если нет. Не хотелось бы оставлять потомкам в наследство лунный пейзаж на месте девственной природы.

Не заметил, как добрел до двух, стоящих рядом, стена к стене, приземистых строений с пестрыми вывесками. На одной из них значилось: «Судженская лавка шахтуправления». Другая, рядом, сообщала, что торговлю ведет томский купец третьей гильдии И. И. Тихонов.

Зашел к купцу. Просто, ради любопытства. Цены сравнить. Так-то, по большому счету, и сам поселок, и земля под ним и шахтами были нами с Нестеровским арендованы у Империи, и окажись торговец слишком жадным, можно было бы и прекратить это безобразие. На счастье для Тихонова, слишком уж больших, по сравнению с губернской столицей, наценок я не обнаружил. Удивился даже, что, несмотря на это, в лавке было малолюдно.

А вот возле широких дверей в лавку шахтуправления собралась небольшая демонстрация, состоящая большей частью из женщин. Наверняка жен шахтеров. Тем больше удивляла пара верховых казаков, замерших шагах в десяти от лавки.

– Что здесь происходит? – строго, словно начальник у подчиненных, спросил я у кавалеристов. – Я ревизор Шмидт!

Гоголь был не совсем прав. Никаким особенным, прямо-таки волшебным, как Николай Васильевич утверждал, действием слово «ревизор» не обладало. Сибиряки сейчас вообще гораздо спокойнее и увереннее в себе, чем полторы сотни лет вперед. Подумаешь, к пятидесяти другим напастям добавится еще какой-то… назойливый господин! Так ведь дальше Сибири не сошлют! Некуда дальше-то!

Немецкая фамилия в этом отношении куда лучшее действие оказывает. В головах нынешнего населения Империи укоренилась стойкая ассоциация: немец, значит – начальник. В столицах, на жестких лавках университетских аудиторий, еще можно было найти бледного, полуголодного студента с нерусской фамилией. А уже за первыми заставами живут и благоденствуют целые династии иноземцев всевозможного происхождения. Не зря же кто-то из великих, как бы ни фельдмаршал Суворов, просил Великую Екатерину сделать его немцем.

Отсюда мой выбор имени при создании образа ревизора. Шмидт – это в Сибири звучит гордо! Многозначительно! Веско. Не то что какой-нибудь Носкович или, не дай Бог лошадиная фамилия – Овсов.

– Бабы бузят, ваше благородие, – доложил мне один из казаков.

– Это я и сам вижу, – раздраженно дернул я плечом. – В чем причина?

– Так они хлебушка хочут, а в лавке одно винище хлебное, вашбродь. Тихонов-то – крохобор – за шахтные чеки не торгует. Говорит, бумажки энти в банке не имут.

– Чеки? Что еще за чеки?

– Дык известно какие, ваше благородие. Которые здеся заместо денег артельным дают. Управляющий-то, господин Фитюшин, сказывает, будто в Томске, в главной конторе, их можно обратно на рубли поменять. Только, кто ж туда поедет? Кушать-то здеся хочется. Вот бабы и бузят, чтоб в лавку продукты возили, а не водку. Да вы, вашбродь, не сумневайтесь. Оне сейчас распалятся да к управе пойдут. А тут уж и мы с нагайками. Парочку горячих приложим, оне и разбегутся.

– Вот как? – вскинул брови я. – И давно это у вас так?

– С Рождества… Да нет! Как в Томске немчика… Ой! Как в Томске губернатора сняли, так и пошло-поехало.

Я коротко кивнул и отправился в торговое предприятие, о существовании которого прежде даже не подозревал. И было мне чрезвычайно интересно: это старый судья придумал или местный приказчик… этот… как его там… Фитюшин, что ли? Или это Фитюшин у нас такой инициативный?

Женщины расступились, безошибочно определив во мне имеющего право, проводив только угрюмыми взглядами. И я попал в этот, так сказать, поселковый магазин.

Казак был не прав. На полках, кроме водки, было еще много разного товара. Ткани, нитки, керосин и цветастые платки. Много разной обуви, соль, скобяные изделия и другие, в общем-то, нужные в хозяйстве штуковины. Только вот продуктов, и правда, не было.

– Ревизор Шмидт, – процедил я, глядя прямо в масляные глаза откормленного, наряженного в алую атласную рубаху, продавца. – Покажи-ка мне чеки, любезный.

– А документ у вас есть? – упер руки в бока мужик. – А то ходют тут всякие!

Очень хотелось достать револьвер и поинтересоваться: сойдет ли это вместо документа? И ведь, что самое главное – Герману эта идея очень уж по сердцу пришлась. Так он меня уговаривал, так бесновался в клетке нашего с ним черепа, что я уже и не слышал, чего там еще наглый лавочник мне говорил. Едва-едва сил хватило кивнуть, повернуться на каблуках и выйти на улицу.

– Езжайте в заставу, – приказал я казакам. – Баб нагайками… запрещаю! Скажете Колоткину – ревизор запретил! Марш-марш!

Не оглядываясь – и так знал, что ослушаться не посмеют, пошел, сперва даже чуть ли не побежал за оставленным на столе в каморке конвертом. А потом как-то вдруг успокоился. Мысль пришла, что, по большому счету, идея-то отличная! Вольная интерпретация обычного для губернской столицы вексельного обращения с одним небольшим нюансом. Или, как сказали бы мои прежние, еще и из того мира, учителя, с перегибами. Но, тем не менее, замечательная! Высвободить часть предназначенных для выплаты зарплат денег, вернуть их в оборот, подтолкнуть шахтеров оставить некоторое количество жалованья в лавке компании! Вот только местная администрация не подталкивала, она принуждала, не считаясь с интересами семей артельщиков. А любое возмущение подавлялось силами казаков.

И, кстати, если каторжники, так же как и их свободные коллеги, получали заработанное этими ничего не стоящими бумажками, понятна причина их нежелания работать. В конце концов, заключенных кормили, поили и одевали. И на них не висела необходимость заботиться о семьях. Солдаты, которые кандальников охраняли, тоже никак не были заинтересованы в высоких трудовых результатах их подопечных. Морока одна – конвой туда, потом – обратно. Зеки в теплой шахте, а служивые – в тесной караулке…

В общем, тема для беседы с местной знаменитостью, пока мне незнакомым весьма изобретательным господином Фитюшиным, уже появилась. И меня нисколько не смущала опускавшаяся на поселок ночь. Я, конечно, никуда особенно не торопился, но и задерживаться слишком уж надолго в Судженке не было желания.

Прелесть небольших населенных пунктов – все близко. Три минуты быстрой ходьбы, и я на крыльце заставы, где меня уже встречал урядник.

– Мне доложили… – начал он, но я его грубо перебил.

– Извольте проследовать за мной, урядник!

Что начальник местного силового ведомства может быть на зарплате, судя по всему, у нечистого на руку управляющего, не хотелось и думать. Пришлось бы раскрывать свое инкогнито, и ни к чему хорошему это бы не привело.

Кривоногий, как прирожденный кавалерист, Колоткин, впрочем, послушно протопал за мной следом в мой «номер», а потом долго, шевеля губами, читал грозную бумагу. А мы с Герочкой, затаив дыхание, молили Бога, чтоб седой урядник оказался честным человеком.

– Чем могу помочь, ваше благородие? – аккуратно пристроив документ на столе, весело поинтересовался казак, и я мог осторожненько, через зубы, выдохнуть. И тут же начал отдавать распоряжения:

– Четверых в лавку. Взять этого… в красной рубахе и… Чулан-то есть какой-нибудь? В чулан! Пусть посидит пока… Все бумаги и книги принести сюда. Управляющий при конторе живет? Отлично. Бери, урядник, десяток, и лично туда. Чтоб даже мышь не выскочила. Всех впускать – никого не выпускать! И своим накажи, чтоб ни с кем не разговаривали. Приказ, дескать, и все! Пусть боятся! А я записи из лавки погляжу и сам тоже к управе приду. Там все и решим.

Полчаса спустя на заставу приволокли нагловатого продавца из лавки в бессознательном состоянии. Причем лица казаков-несунов так светились от счастья, что я даже ругать их не стал.

– Сопротивлялси, вашбродь, – радостно воскликнул один из членов группы захвата и сунул мне в руки холщовый мешок с бумагами. – И бумаги отдавать не хотел. Вот мы его и того… Немножко.

– К утру очухается?

– Должен, – кивнул, сразу поскучнев, казак. – С Божией помощью… Потом-то, ваше благородие, куда его?

– Посмотрю, чего у них там в бумагах. Если все совсем плохо – в кандалы. Если не очень – плетей и пшел вон.

– Федька это Болотин, – засомневался кавалерист. – Управляющего Фитюшина сестринский отпрыск. Племяш, стало быть.

– Мне он не родня, – криво улыбнулся я. Местный управляющий уже мне не нравился.

Никогда не понимал бухгалтеров. Так, умом, понимаю, насколько нужен и важен их труд, но вот представить себя перебирающим все эти бесконечные приходно-расходные ордера и счета, аккуратно выписывающим все это в толстенные книги никак бы не смог. Не мое это.

А вот Герману такая работа, похоже, даже нравилась. Руки как-то сами, без вмешательства моего сознания, быстро перебрали ворох вываленных на кровать документов на несколько пачек. Отдельно – пыльная, судя по всему, не пользующаяся популярностью, конторская книга. Уже часа через два мой внутричерепной партизан готов был дать первые комментарии.

Оказалось, что само существование лавки – это все-таки инициатива Нестеровского. Старому судье идея получать прибыль с уже выплаченных артельщикам денег пришла намного раньше, чем мне. Однако Герману удалось выявить явное расхождение между установленными головной конторой ценами и теми, по которым товары отпускались в Судженке. Этого было вполне достаточно для обвинения продавца в воровстве. Но и это было еще не все. В книге все цены – и прихода, и расхода товаров – указывались в обычных имперских рублях с копейками. А номера, так сказать, погашенных чеков значились на отдельном, хоть и вложенном в «талмуд», листе бумаги. Причем с указанием купленного и датой сделки. Племянник управляющего крал не только у моей компании, но еще и у собственного дяди. И при этом, видимо, чтоб самому не запутаться, вел аккуратные записи.

К нашему с Герочкой сожалению, никаких упоминаний об участии Фитюшина в деятельности торгового предприятия обнаружить не удалось. Так же как и вины племянника в подборе ассортимента товаров в лавке. Так что, как мне тогда представлялось, единственным возможным вариантом исправления ситуации было создание здоровой конкуренции в поселке. Если убедить Тихонова в конвертируемости местных эрзац-денег и он стал бы принимать их в оплату товаров в своей лавке, конторская торговая точка будет вынуждена пересмотреть отношение к потребителям.

Пока, имея на руках документы из лавки, я мог предъявить управляющему только то, что он доверчивый осел. Ну и, собственно, сами чеки, при условии, если в Томске об их существование никто не знает. В любом случае, оставался лишь один способ все выяснить. Я вновь накинул полушубок, проверил оружие и отправился в окруженную казаками контору.

Ни десятка, который должен был не пущщать, ни единой души из конторы, ни самого урядника не увидел. У крыльца стояла грустная, запряженная в сани-розвальни лошадка, возле которой топтались с десяток женщин и пара казаков. Однако, стоило приблизиться ко входу, Колоткин появился как из-под земли.

– Их благородие горный пристав приехали, ваше благородие, – отчитался кривоногий. – Больше никого. Да вон тот еще… Но он в избу не пошел. Их благородию сказал, дескать, тут ждать станет. Дерзит мужик. Плетей бы ему не мешало всыпать…

– Разберемся, – бросил я на ходу и прямо сквозь расступающуюся толпу пошел в контору. И был тут же остановлен возгласом того самого дядьки, удобно устроившегося, закутавшегося в шкуры на санях.

– Ты, твое благородие, ежели в управу, так напомни там Петру Санычу, что ехать нам пора. Негоже в ночи-то глухой дорогой будет.

– Ты в своем ли уме, образина безмозглая! – рявкнул Колоткин. – Это ж ревизор Шмидт!

– Да по мне, хоть сам черт с бесенятами, – засмеялся мужик.

– Не поминай на ночь-то глядя. Не гневи Господа, Григорьич, – это уже реакция кого-то из женщин.

– А мне-то чего, бабоньки? Я ж кузнец! Что мне диаволово племя?

Женщины почти синхронно поплевали через левое плечо, перекрестились и согласились. Кузнец – это да! Без адского пламени в горне и нечистой силы даже гвоздь кривой получится.

– Это ты, что ли, с Фрезе приехал? – поинтересовался я. – Сам-то кто будешь?

– Так это, барин, все тутошние знают. Из Лебедянки я. Кузнец, значится. Иван Карышев. Петр-то Саныч, как выведал, что я горюч-камень уже почитай лет пять как в горн кладу, так и пристал: покажи, мол, где берешь. А мне чего? Отчего же не показать хорошему-то человеку? Ну и показал. И нору лисью, откель старший мой, Серега, камни вытаскивает, и чего потом с ними делаю. Так пристав, значится, самострелы мои увидал. Сказывал, мол, в управе подорожную будем брать и в Троицкое поедем. Там, говорит, мастер по железу знатный есть, и он будто бы непременно должен это увидеть.

– Вот значит как? А сам Петр Александрович, стало быть, у Фитюшина сейчас?

– Истина твоя, барин. Там и есть. Да долго чевой-то. И Ромашка вот моя остыла уже, и я зазяб. И ночь скоро. А до Троицкого ажно шесть десятков верст будет. Мне бы знать, что оно вона как выйдет, так я бы уже домой в Лебедянку бы. А завтрева бы и в путь…

– Хорошо, – кивнул я. – Я напомню господину Фрезе о тебе.

И даже шага к крыльцу не успел сделать, как вновь был остановлен. На этот раз в рукав полушубка клещом вцепилась какая-то тетка с лихорадочно блестевшими глазами.

– Урядник сказывает, ты, барин, рехвисор?

– Да, ревизор, – признался я и попытался освободиться.

– Еще он говорит, ты проверять кровопийцу нашего с самого Томска приехал? Говорит, ты больший начальник, чем Фитюшин?

– Так оно и есть. У вас есть претензии к управляющему?

– Не, – испугалась тетка. – Пертезиев у нас нет. Мы с бабами жаловаться тебе, родимый, будем. Совсем нас со свету сжить хочет. Вздохнуть не дает. Как нормы повысить, так он тут как тут. А жалованье чеками дает! И что нам теперь? Чем мужиков наших кормить? Муки в лавке нет, масла постного нет. Одна водка проклятая! Старожилы вон кажный день лосятину возют, так и то за чеки не отдают…

– Чего же нам теперя? – завопила другая участница манифестации, судя по голосу – молодая. – На паперть? Милостыню корками просить, чтоб детушек кормить?

– Разберемся, – кивнул я, ловя себя на чувстве, будто держу разгадку творящихся здесь махинаций за хвост. – А не скажете ли вы мне, сударыни, какая нынче норма?

– Так это любому в артельных семьях-то ведомо! Пятьдесят пудов с носа!

– И сколько за выполнение нормы жалованье положено?

– И сие невелика тайна. Пять пятиалтынных.

– Это сколько? Семьдесят пять копеек, что ли?

– Истинный крест, барин, – женщина перекрестилась.

Я улыбнулся. И, видимо, было что-то в моей улыбке этакого, что бабенки в один миг отпустили рукава и даже отошли на шаг. Но это они зря. Это не им предназначалось, а тому, кто придумал на десяток пудов увеличить норму выработки, оставив при этом вознаграждение для артельщиков на прежнем уровне. Грубо говоря, деньги с продажи одного из каждых пяти пудов падали в карман управляющего, а не в казну компании. И это была более чем уважительная причина для немедленного увольнения местного начальника. Это еще не учитывая обрекающую артельщиков и их семьи на полуголодное существование систему чеков.

– Разберемся, – прорычал я и, теперь уже никем не задерживаемый, вошел в здание конторы.

Короткий коридор, четыре традиционно низких и широких, собранных из толстых плах, двери, но полоска света лежала только под одной из них. Как раз под той, из-за которой доносились голоса.

Один я сразу узнал – Петя Фрезе, однозначно. Трудно с кем-то спутать, особенно когда начинает что-то горячо, импульсивно доказывать.

– Ну как же вы, Анастасий Борисович, понять-то не можете! Вы же, на крепях экономя, жизнями рискуете! Ведь завалит штрек, вот ей-богу завалит! И вам же хуже будет. Добыча угля сильно упадет!

– Не велика потеря, – это уже другой голос. Незнакомый. Я как-то не побеспокоился узнать имя с отчеством местного управляющего, но судя по уверенному, давящему авторитетом, тону – принадлежащий именно Фитюшину. – Нашли о ком беспокоиться. О кандальниках! Да мне хозяева в ноги кланяться будут, когда я их от этакой обузы освобожу! Такие деньжищи, господин пристав, на душегубов тратим, а толку – чуть.

– Но ведь это люди!

– Люди?! Люди землю пашут, а это злодеи и преступники! Они против человеческих и Божьих законов пошли. Будет воля Господня, так останутся живы. А нет – знать заждались их черти-то в преисподней!

Пора было вмешаться. Мне ли Петра Александровича не знать. Мягкий он. Интеллигентный. Спорит, пытается объяснить и убедить там, где нужно власть применять. Стукнул бы кулаком по столу да пообещал бы закрыть шахту до исправления выявленных нарушений, а он канючит что-то, к совести взывает.

Я взялся за рукоятку и решительно распахнул дверь.

– Какого дьявола?! – взревел управляющий, обнаружив ворвавшегося меня. – Пшел вон!

Он был похож на бычка. Не на взрослого, полного жизненной силы и неукротимой энергии быка, а именно что на бычка. Лобастого, большеголового, на тонких ножках, забияку. Так что, несмотря на грозный вид, никакой опасности для себя я не чувствовал. Да и ребристая рукоять револьвера в кармане придавала уверенности.

– Я полагаю, вы горный исправник, поручик Фрезе, Петр Александрович? – поклонился я старому знакомому.

– Герман Густавович? – вытаращил глаза тот.

– Генрих. Генрих Густавович Шмидт, к вашим услугам. Назначен ревизором по здешним предприятиям, – не удержался и подмигнул растерянному Петру. И только потом протянул ему документы. – Вот бумаги, подтверждающие мои полномочия.

– К чему этот маскарад? – улыбаясь, спросил по-немецки Фрезе. – Он нас не поймет… Борода вам не идет, ваше превосходительство.

– У нас еще будет время для разговора, дорогой друг, – поторопился ответить я. – Пока же вынужден просить вас поддержать мою пьесу.

– О, конечно. Это будет даже любопытно.

– А вы? – снова по-русски обратился я к управляющему. – Должно быть, Анастасий Борисович Фитюшин? Управляющий Судженскими шахтами?

– Дайте сюда! – глухо, как из бочки, выговорил местный начальник и протянул руку за моей бумагой. Вместо приветствия, едрешкин корень. Специально ли он пытался меня разозлить, или это вышло случайно, но результат ему не понравился.

– Урядник! – крикнул я в сторону входной двери. И когда убедился, что Колоткин меня услышит, приказал:

– Двоих сюда. Пусть следят, чтоб этот… сударь, ни к чему не прикасался.

– Да как вы смеете?! – хороший все-таки у Фитюшина голос. Сильный. Если легкую хрипотцу убрать, так хоть сейчас на оперную сцену.

– Какова установленная главной конторой норма выработки? – коварно поинтересовался я. – И где хранятся высылаемые на жалованье артельщикам деньги? Сэкономленные на бревнах средства вы, господин Фитюшин, где храните? В памяти все держите или записываете?

Дальше было не интересно. Узкоплечий, головастый, как-то подозрительно легко сдавшийся и тут же смирившийся с неизбежным, бывший начальник покорно, как зачарованный, рассказал все. И пока мы с Фрезе-младшим и урядником выслушивали эту исповедь, я снова, который уже раз удивлялся тому, как сейчас все в моей Сибири, оказывается, тесно переплелось.

Анастасий Борисович был женат на родной сестре Каинского окружного начальника, Фортуната Дементьевича Борткевича. Это того, с которым старого судью Нестеровского все мир не брал. Власть они, понимаешь, в Каинске делили. А тут я, рыцарь, блин, на белом коне. Петра Даниловича поддержал, да еще городничего, ставленника Борткевича, на другого, лояльного нам с Нестеровским, сменил.

Другой бы, кто духом послабее, смирился бы. Новая метла, и все такое. Но Фортунат Дементьевич не из таких. У него родни – чуть ли не в каждом городе от Тюмени до Красноярска. Этот решил бороться.

И тут же выяснил, что новым, молодым и энергичным губернатором множество людей недовольно. И главный среди них, самый старший по чину – горный начальник Алтайского округа Александр Ермолаевич Фрезе.

К чести Петра, кстати сказать, когда речь зашла о его отце, томский горный исправник отчаянно покраснел.

Так вот. Пока я занят был своими, сугубо административными делами, пока путешествовал по Чуйской степи, Фрезе-старший меня просто недолюбливал. Я его не трогал, и он задевать меня опасался. Но надо же такому случиться, что практически на пустом месте этот наглый выскочка – это про меня, если что – вторгается в вотчину горных инженеров. Те, едрешкин корень, ежегодно экспедиции по поиску новых месторождений из бюджета АГО финансируют и ничего путного за последние двадцать лет не нашли. А я, не тратя ни копейки, устраиваю аукцион и продаю концессии на двести тысяч! Двенадцать, а учитывая Судженские угольные и Ампалыкские железорудные – четырнадцать месторождений!

Тут из столицы начинают интересоваться – какого, спрашивается, хрена вы там, горные маги и волшебники, делаете, если богатства Сибири какая-то гражданская штафирка вместо вас ищет? И главное – находит! На что деньги Его Императорского величества тратятся?! И не слишком ли стали хорошо и богато жить горные инженеры?

Конечно, я, затевая аукцион, о таком эффекте не задумывался. Но, слушая Фитюшина, поймал себя на мысли, что рад такому обороту. Давно было пора… встряхнуть обнаглевшую от безнаказанности горную вольницу.

В общем, горный начальник, думается, не без участия своей супруги, задумывает сложную комбинацию, призванную дискредитировать томского выскочку. И в новые предприятия, образованные для разработки проданных с моего аукциона концессий, с помощью того самого Борткевича внедряются нужные люди. С задачей потихоньку, не привлекая лишнего внимания, саботировать или лишить прибыльности работы. И тогда, полагал Фрезе, на любые претензии из Санкт-Петербурга он мог бы отвечать, что продать-то ненавистный Лерхе продал, да там больше шуму, чем богатств. Мошенник и очковтиратель этот ваш Герман Густавович!

А, дабы прикрыть себя от возможных обвинений, Александр Ермолаевич не придумал ничего лучшего, как назначить собственного младшего сына томским горным исправником.

И что же? Матерый интриган Нестеровский знать не знал и ведать не ведал, что Фитюшин родственник Борткевича? А если знал, то почему поверил в его честность? Но и тут простое объяснение нашлось. Каинский окружной начальник сам, лично, за Анастасия Борисовича просил. Говорил, мол, раз Петр Данилович службу государеву оставляет, так нельзя врагами оставаться. Мир, дескать, нужен…

Чеки и нарушения в технике безопасности – это и есть «работа» засланного «казачка». Рассудили они, что после пары аварий на шахтах да жизни впроголодь народишко из Судженки разбежится. Уголь некому копать будет. А нет угля – нет прибыли, и старый судья сам о банкротстве товарищества нашего объявит.

Расчет был дьявольски, или точнее – снайперски, точен. Несколько таких ударов исподтишка, и моя репутация оказалась бы безвозвратно разрушена. Никто больше в губернии не стал бы вести со мной сколько-нибудь серьезных дел. За исключением Гинтара, надеюсь.

При этом сам генерал-майор Фрезе ничем не рисковал. Никаких сношений с «агентами» он не вел. Выплаты вознаграждений проводились через Борткевича, получающего деньги от доверенных людей наличными. И решись я обвинить Александра Ермолаевича в подрывной деятельности, никаких доказательств, кроме свидетельства уличенного в воровстве Фитюшина, у меня бы не было. Мое слово против слова Фрезе – и не более того. Даже при условии, что высокие столичные покровители, в силу какой-то политической необходимости, решили бы мне поверить, выглядело бы это в глазах света не иначе как склоками базарных торговок.

Поэтому я придушил в зародыше вспыхнувшее было желание раздавить, уничтожить Анастасия Борисовича в назидание остальным саботажникам и стал думать, каким образом не только вывернуться из расставленных силков, но и пользу поиметь.

И ведь, во многом благодаря Герману придумал. Кнут и пряник. Банально, но эффективно. Судженский начальник много плохого успел натворить и, будучи пойманным, впредь будет по-настоящему бояться оступиться. Об этом я позаботился в первую очередь, заставив Фитюшина собственноручно написать чистосердечное признание. Естественно, без упоминаний священной особы горного начальника.

Потом мы, в присутствии четверых казаков, вскрыли тайник в той части строения, где жил управляющий с семьей. И изъяли немногим более восьми тысяч рублей серебром – деньги, которые должны были получить артельщики и каторжники вместо никчемных чеков.

Кнут был создан, приготовлен к использованию и подвешен над головой то бледнеющего, то краснеющего Фитюшина. Настала пора приниматься за раздачу пряников.

Пришлось вытащить из постелей уже несколько часов как спавших писарей и учетчиков, но к утренней заре у нас получилось создать несколько правоустанавливающих документов. А пока эти уважаемые господа скрипели перьями по бумаге, я, данной мне самим собой властью, выписал управляющему премию в размере семисот рублей за изобретенную систему расчетов с работниками Судженских шахт. Правда, тут же оштрафовал на двести за нарушение техники безопасности, но он и от пятисот-то отказывался сначала. Чуть в ноги мне не падал – просил помиловать и пожалеть его детушек, не губить кормильца…

В общем, утром, когда колокол возвестил жителей поселка о начале трудового дня, Фитюшин, поминутно оглядываясь на меня и весело скалящихся казаков, огорошил артельщиков новостями.

Во-первых, с этого дня в кассе управы любой мог свободно обменять пресловутые чеки на настоящие деньги. Если же по какой-либо причине наличных денег для обмена окажется недостаточно, кассир был обязан дополнительно выдать обратившемуся долговых обязательств товарищества на сумму в десять процентов от заявленной к обмену. Письма в главное управление в Томск я отправил с первым утренним караваном и надеялся, что Петр Данилович, обзнакомившись с обстоятельствами дела, меня поддержит.

Во-вторых, все предприятия, получившие право на торговлю в промышленном районе, станут получать по тысяче рублей ежемесячно. Но не просто так, а с условием их погашения теми самыми чеками. Грубо говоря, мы объявляли о готовности компаний «Томскуголь» и ТЖЗ кредитовать торговлю на своей земле, но отныне во всех лавках должны были принимать чеки в оплату товаров. Это должно было породить здоровую конкуренцию, уравновесить ассортимент, а в идеальном случае – как мне казалось – и подвигнуть купцов на снижение цен.

Больше того. Я надеялся привлечь этим шагом и других представителей мелкого бизнеса. Всяческих цирюльников, портных, шорников и иже с ними, без которых жить, конечно, тоже можно, но не так комфортно, как с ними. Хотелось мне верить, что если артельщики станут хорошо жить и слух об этом разойдется по краю, специально искать работников на предприятия моим управляющим больше не придется. Народ сам потянется…

Ну и, конечно, норма выработки была приведена в соответствие с назначенной главным управлением, а за ее перевыполнение – назначена премия.

Известие о том, что Анастасий Борисович, несмотря на все прегрешения, остается на посту местного управляющего, чуть не превратило стихийный митинг в акцию протеста. И сбить накал страстей удалось, только огласив вторую часть сообщения: подпоручик в отставке Евгений Яковлевич Колосов, прежде бывший комендантом Троицкого и Тундальского рабочих поселений, отныне назначается еще и инспектором по правам работников двух предприятий. Любая направленная молодому нигилисту жалоба будет немедленно рассмотрена и меры приняты.

– Яклыч, барин хочь и молодой, а за работных людей радеет. Премного о нем наслышаны, – громко сказал кто-то в толпе, и все успокоились. А я тихонечко спустил курок Адамса с боевого взвода.

Потом был плотный завтрак, краткие сборы и ворох шкур на санях. Помню еще стоящих вдоль главной улицы – она же, по традиции, основная транспортная магистраль поселка – женщин, кланявшихся в пояс, стоило нам поравняться. Пошутили с Герочкой на тему того, что в попытке укрыться за вымышленным Шмидтом случайно создали местную легенду о добром и справедливом ревизоре. И что, если у народа действительно такая долгая память, как это принято считать, в Судженке наверняка появится улица, названная в честь никогда не существовавшего проверяющего из Томска…

Сказалась бессонная ночь. Стоило последним строениям шахтерской деревни скрыться за деревьями, как я, убаюканный шипением скользящих по снегу полозьев, уснул. И преспокойно почивал, пока наш небольшой караван не остановился у очередной, приготовленной для ночевки угольных караванов площадки у обочины.

– Вы знаете, Герман Густавович, – задумчиво выговорил Петр Фрезе, когда мы вылезли из теплых гнезд в санях и отошли в сторону размять затекшие ноги. – Мне право неловко это вам говорить. Но мне кажется… Нет. Я вполне уверен. Мой отец…

– Не нужно, Петр Александрович, – улыбнулся я молодому горному исправнику. – Не стоит судить отцов! Мы в неоплатном долгу перед нашими родителями и не в праве их осуждать. Даже если кажется, что они поступают…

– Низко! – воскликнул Фрезе-младший. – Это же низко! Как он мог?! Пытаться скомпрометировать вас через смерть погибших в глубинах земли людей! Это же… Это же страшно… Штреки… Эти темные дыры в горах. Норы! Настоящие норы, где можно только ползать на четвереньках…

Все верно, Герочка! Парень просто до ужаса боится шахт! И в его представлении нет смерти страшнее, чем погибнуть в обвалившемся штреке. И это потомственный горный инженер! Как тут не появиться чувству вины?! Добавить сюда еще присущий молодым людям максимализм, и получим полный «гороскоп» Петра Фрезе.

– Вы не задумывались о том, чтобы сменить вид деятельности? – поинтересовался я. – Я же вижу, как вас, сударь мой, интересуют инженерные новинки.

– И рад бы, ваше превосходительство, – грустно улыбнулся исправник. – Но мне еще два с половиной года нужно отслужить, прежде чем стану свободен в выборе. А вот после… Герман Густавович, я был бы рад…

– Зовите меня Генрихом Густавовичем, – вынужден был перебить я Фрезе. – Я бы не хотел, чтобы вы раскрыли мое инкогнито.

– Конечно-конечно, – понимающе улыбнулся молодой человек. – Простите, ваше превосходительство. Я уже имел возможность оценить ваш блестящий замысел. Под чужим именем лично проинспектировать ваши предприятия… Это… Я о таком даже в книгах не читал.

– Благодарю. Что же касается ваших увлечений инженерными новинками. Как только окажетесь свободны от долга, поставьте меня в известность. Я, быть может, плохо разбираюсь в достоинствах того или иного изобретения, но, тем не менее, весьма ими интересуюсь. И готов финансировать наиболее перспективные разработки.

– О! Это я вас благодарю, Герман Густавович! – воскликнул Фрезе, снова позабыв о моем новом имени. – Буду с нетерпением ждать этого момента. И надеюсь… Это в какой-то мере сможет примирить вас с моим отцом…

Скользкая это тема. Неправильная. Негоже обсуждать с чужими, малознакомыми людьми ошибки своих родителей. Как и извиняться за их проступки. Дети не должны отвечать за то, чему не могли помешать.

А снег на опушке леса был мягкий на вид. И снежно-белый, каким ему и положено быть.

4. Черный металл

Главный цех нового, выстроенного всего за полгода Василием Степановичем Пятовым, завода был похож на средневековый замок. Такой, знаете ли, из фэнтезийных, битком набитых спецэффектами, фильмов про рыцарей и драконов. Стоило немного прищурить глаза и перестать обращать внимание на характерный шум и клочья пара из каких-то отдушин, как фантазия послушно превращала трубы в высокие башни, а прихотливо изогнутые пандусы в мосты надо рвом.

– Илья Петрович уверял меня, что уже к началу весны…

– Пфффф! Илья Петрович! – фыркнул Пятов. – Его превосходительство, конечно, выдающийся человек… Но…

– Но?

– Простите, ваше превосходительство. Господин Чайковский у нас большой идеалист, и ни он, при всем его опыте, ни я, никогда прежде не строили подобного уровня предприятий. Тем более…

– Тем более в Сибири?

– И это тоже, Герман Густавович. Но я хотел сказать – на пустом месте. Понимаете! Не хватает буквально всего. Кирпича, извести, пиломатериалов… Но в первую очередь…

– Позвольте, я догадаюсь, Василий Степанович. Думаю, не ошибусь, если скажу, что главный дефицит – люди. Я прав?

– Отчасти, ваше превосходительство. Лишь – отчасти. Еще осенью я бы с этого и начал. Но ныне это не самая большая наша беда.

– Вот как?

– Именно так, ваше превосходительство… Нет. Вы не так поняли. Опытных, знающих действительно мало. Немного больше, чем осенью, конечно. Все-таки голштинские переселенцы пришлись как нельзя кстати. Смею надеяться, что и от организованного господином Колосовым училища вскоре появится толк… Они хотя бы черта поминать и креститься, глядя на кипящий чугун, перестали… А вот остальных… Подсобные рабочие, строители… Этих и сейчас больше чем нужно.

– Мастеров взять больше неоткуда, дорогой мой Василий Степанович. И вам это прекрасно известно.

– Да-да, конечно, Герман Густавович. Я понимаю…

– Так в чем же основная беда?

– Отливки. Изделия из железа. Тундинский завод уже теперь отстает от графика поставок более чем на месяц. Мы только-только закончили установку оснований для прокатного стана, а должны были еще перед Рождеством начать наладку вальцов.

– Это настолько критично?

– Как вы сказали? Критично?

– От этого все зависит?

– Ах вот вы о чем… Ну, пожалуй, нет, ваше превосходительство. Только рельсы. Мелочные изделия… Бытовое чугунное литье. Гвозди, простейшие инструменты вроде кирок и лопат с топорами – это мы уже производим в достаточном количестве. Но этого совершенно недостаточно, чтобы загрузить даже пятую часть мощности.

– Даже так?

– Именно так, ваше превосходительство. Использующаяся метода позволяет выдавать намного… в разы больше железа. Опыты показали, что получающаяся из местной руды сталь все-таки несколько хуже вырабатываемой в Златоусте, но, тем не менее, вполне приемлемого качества. Для железнодорожных рельсов и иного проката, я имею в виду. Мы могли бы уже с началом апреля начать производство, если бы на Тундинском сократили выделку изделий для железной дороги и более стремились бы к удовлетворению наших потребностей.

– Нет.

– Что, позвольте?

– Нет, Василий Степанович. Об этом не может быть и речи.

– Но почему? – вскричал Пятов. – Ведь потом мы бы легко нагнали…

– И что дальше? – грубо перебил я инженера. – Допустим, что даже нагнали. Настроили эти ваши… валы? Вальцы? Вальцы. Сколько верст в день вы можете их делать? Ну, или в пудах? Сколько пудов железа в день?

– В трех заложенных у нас конвертерах около десяти тысяч пудов в сутки, ваше превосходительство.

– И сколько это в саженях?

– Это… Немногим более двух верст…

– Прекрасно! Значит, за два или три года вы будете готовы снабдить всю дорогу, от Красноярска до Тюмени. Не так ли?

– Эм… Ну да. Но за три – точно.

– Отлично. Это просто отлично. Но есть одно «но». Государь еще не дал своего дозволения на ее строительство. Правление строящейся дороги наверняка не станет спешить с выкупом готовой продукции, раз ее рано еще укладывать на шпалы. Произведенные вами тысячи верст прекрасных рельсов тяжким грузом лягут на баланс наших заводов.

– Но что же тогда… Но как же…

– Не торопитесь с рельсами, дорогой Василий Степанович. Господин Чайковский в Тундальской вполне в состоянии удовлетворить нужды «заводского» отрезка пути. А вы займитесь-ка лучше листовым железом. Кровельным, котельным… Какое там еще потребно для пароходов? Можно еще построить несколько вагонов… В виде эксперимента… Ну да вам виднее.

– Томский магистрат заказал литые чугунные столбы для установки уличного освещения…

– Вот и хорошо. Вот и ладно. Насколько мне известно, бийские купцы проявляют интерес к вашей стали.

– Да, ваше превосходительство… Вы меня несколько… ошарашили. Я, знаете ли, никогда прежде не размышлял в таком плане…

– Ну, теперь-то начнете, – засмеялся я. – Пойдемте, господин Пятов. Покажите и расскажите, как этот ваш новейший, заграничный метод работает.

– С удовольствием, ваше превосходительство, – улыбнулся инженер и, подхватив меня под локоть, поволок в пышущий жаром сумрак цехов будущего лидера сибирской металлургии.

Невысокий – немного выше плеча, коренастый, с купеческой, кажется даже подпаленной бородой, с огромными, перепачканными окалиной и ржавчиной руками, Пятов казался мне каким-то сказочным гномом – героем скандинавского или английского фольклора.

– Вот эти… гм… похожие на бочки строения – это, как мне думается – домны? – проявил заинтересованность я.

– Точно так, Герман Густавович. Домны и есть… Осторожно! Не запачкайтесь. Это доставленный с востока графит… В этих, как вы изволили выразиться, бочках руда превращается в чугун.

– Зачем? Разве нет способа, чтоб напрямую выплавлять железо?

– Нет, – хихикнул Василий Степанович. – Простите великодушно, ваше превосходительство, но такая метода мне неведома.

– Гм, – я сделал вид, будто смутился. – Мне казалось, все будет несколько проще.

– Ну, для знающего человека здесь и нет ничего сложного… В том и гений господина Бессемера, что его способ, так сказать, обращения чугуна в сталь прост, как самовар. Обратите внимание, ваше превосходительство! Вот эта конструкция – наш третий конвертер. Как вы можете видеть, его корпус еще не собран до конца. Заказанные в Тундальской части железного кожуха еще не готовы…

– Василий Степанович!

– Да-да, Герман Густавович. Простите… Так вот. По вине поставщика… гм… благодаря удачному стечению обстоятельств, вы можете видеть внутреннее устройство.

– Зачем там кирпич?

– Футеровка? Э-э-э… это, ваше превосходительство, защитная прослойка устройства. Кирпич не простой, ваше превосходительство. Это исключительной важности кирпич. Всем кирпичам – император. Он из особой глины сделан, из огнеупорной…

– Выходит, месторождение специальных глин пригодилось?

– О! Более чем! На Обуховском-то заводе за шиасовую плинфу серебром платят. Из Англии везут. А у нас в овраге артель мужичков за гривенник с воза…

– Отлично. Так что там дальше?

– Извольте взглянуть сюда, Герман Густавович. Эта часть называется воздушной коробкой. Тут расположены особым образом, сделанные отверстия – сопла. Через них в жидкий чугун подается воздух…

– Вы сказали – в жидкий? – удивился я.

– Истинно так, ваше превосходительство. В жидкий. Вот в этот, третий конвертер, по расчетам, поместится не менее чем триста пятьдесят пудов чугуна. И под воздействием воздуха через некоторое время, он превратится в железо. Устройство опрокидывается, металл выплескивается в ковш. Вот этот, видите? И уже в этой емкости мы проводим процесс раскисления…

– Чего? Окисления?

– Раскисления, ваше превосходительство. В железе остается слишком много… гм… воздуха. Его нужно убрать, иначе вместо стали мы получим… ржавчину.

– Даже так?

– Именно так, Герман Густавович. И… собственно все, ваше превосходительство. Сталь выливается в формы и прокатывается… Слава Богу, серы и фосфора в местной руде мало, так что ничего особенно сложного делать не приходится. Однако и содержание железа в породе не слишком велико. На руде из окрестностей Кузнецка было бы довольно двух доменных печей. Нам же пришлось строить три.

– А откуда вам стало известно о…

– Так Петр Александрович привез образцы, – нагло перебил меня Пятов.

– И насколько же тамошний материал лучше нашего?

– Пожалуй, что и вдвое, ваше превосходительство. Из нашей породы более чем сорок процентов не выходит. Из той же – семьдесят на первой же опытной плавке.

– Это на что-то влияет?

– Несколько выше стоимость стали, – пожал плечами инженер. И не удержался: – Это если начать размышлять о прибыльности нашего завода…

И посмотрел, ожидая реакции. А я доброжелательно улыбнулся и кивнул. Хотя очень хотелось зажать нос, чтоб не ощущать тошнотворных запахов, и бежать из этого пышущего жаром ада куда-нибудь подальше.

– Чем там так… пахнет? – как можно невиннее поинтересовался я, когда мы прошли цеха насквозь, и вновь оказались под открытым небом, около пандуса, по которому сплошным потоком двигались телеги с рудой.

– Угольной смолой, ваше превосходительство, – поморщился Пятов. – Мы кокс тут же выделываем, а газом, коий из угля при коксовании выделяется, тут же домны греем. Это здорово снижает потребное количество топлива. И все бы оно хорошо, только вот смолы каменноугольной прямо бездна образуется. Прямо беда с ней. И вычищать все время требуется, и запах у нее… Вы простите, ваше превосходительство, но воняет она пуще свинячьего навоза.

– Что ж вы наших ученых мужей не попытаете, как с этой смолой бороться? Мне в столице господин Зимин говорил, будто отходы эти – ценное сырье. Может быть, уже есть способ не просто вас избавить от смолы, но еще и…

– Заработать? – вскинул брови Пятов и засмеялся, не заметив, как снова меня перебил. Ну вот кто его воспитывал?!

– А здесь у нас что? – резко меняя тему, не глядя, ткнул я пальцем куда-то за спину.

– Там? Там мы барак построили. Вроде постоялого двора. Нужно же где-то ночевать извозным мужикам, – вильнул глазами инженер. – Расходование средств с господином Колосовым мы согласовали.

– Вот как? А что же? Эти ваши мужики в Троицкое жить переехать не стремятся?

– Сие мне не ведомо, Герман Густавович, – искренне развел руками Пятов. – Это у Евгения Яковлевича надобно спрашивать. Я, знаете ли, с его появлением в наших краях все, что там, за воротами завода, из внимания выпустил. Но вы, ваше превосходительство, не сомневайтесь. Я с мастерами говорил. Они всем довольны.

– Очень интересно! Но ни за что не поверю, что вы не видите, что творится в поселке…

– Я там очень редко бываю. Поверьте, ваше превосходительство. У меня и в заводе довольно забот. Нам вот… Инженерам и служащим канцелярии дома выстроили, так пока мне господин Колосов лично не сообщил, дескать, пора переезжать, я и знать не знал, и ведать не ведал о них. Целая улица, в полверсты длиной! Представляете?! И к управлению совсем близко. Я раньше-то, бывало, в кабинете и ночевать оставался, чтоб время не тратить на дорогу до съемного жилья. Ныне же стал домой ходить.

– Отлично, – обрадовался я. – Значит, работой господина коменданта вы довольны?

– О, да, ваше превосходительство. Только…

– Только?

– Скажите, Герман Густавович… Не создавалось ли у вас… – Инженер заглянул мне в глаза и тут же отвернулся. – Кхе-кхе… Мне кажется, наш Евгений Яковлевич – какой-то… социалист.

– Да-а-а? – протянул я, одновременно пытаясь хоть как-то унять ржущего как лошадь Германа. – Это серьезное обвинение, Василий Степанович. Он пытался вас… гм… увлечь вас своими идеями?

– Нет-нет, – испуганно отпрянул от меня Пятов. – Что вы! Просто… Как я уже… Мне приходится много разговаривать с рабочими. С мастерами… И вот…

– Ну же, Василий Степанович. Смелее.

– Некоторые из наших мастеров, – выдохнул, словно на что-то решившись, металлург, – передавали мне слова господина Колосова. И будто бы он, наш Евгений Яковлевич, говорил, что заводские рабочие, особенно опытные, старые мастера, по его мнению, должны иметь возможность жить не хуже господ. Вот.

– Очень интересно, – кивнул я. – А вы что думаете по этому поводу?

– Да что с того, как я об этом думаю, – чуть ли не простонал Пятов. – Он ведь им такие дома строит, что и в Томске не у каждого купца. Ученикам-то понятно – и общего барака много. И толку с них мало, и что из этих птенцов вырастет – непонятно. Но ведь… мастерам… А ежели явится кто да начнет интересоваться? Разве же так можно… господ равнять с этими…

– И кто, по-вашему, может явиться? – похлопал я напуганного Пятова по плечу и улыбнулся. – Кто у нас такой любопытный? Кому не все равно, как живут рабочие наших заводов? Не ошибусь, если скажу, что и в Тундальской такое же отношение к работающим у нас людям. Я прав?

– Да, ваше превосходительство. А если… Жандармы?!

– А им-то что за дело? Имеем возможность таким образом поощрить ценных для предприятия работников и делаем это. Строим дома… Так не дарим же. Пока хорошо работают – живут. Перестанут быть полезными – выселим. Так этим вашим жандармам и говорите…

– Я не…

– Ну-ну-ну. Это я образно. Не нужно так волноваться. Спросят – скажете. Я же не предлагаю вам писать доносы… Господин Колосов добросовестно выполняет данные ему инструкции. Этого будет вполне довольно для ваших… любопытствующих господ.

– Простите меня, ваше превосходительство…

– А за что мне вас прощать, Василий Степанович? Вы, насколько мне известно, ничего этакого еще не сделали. Или все же успели? Нет? Ну и славно. Пойдемте, посмотрим на эти ваши чудесные дома. Вы прямо-таки меня заинтриговали… А пока идем, не сочтите за труд, расскажите по-простому, каким образом железо делается на Тундальской. И чем метода этого вашего немца…

– Англичанина, ваше превосходительство. Генри Бессемер – англичанин.

– Да хоть бы и турка, господин Пятов. Учиться новому и у африканского эфиопа не стыдно. Так чем, вы говорите, английский способ лучше того, что применяет наш Илья Петрович?

Теперь была моя очередь брать Пятова под локоть и тянуть в сторону заводских ворот. Я ничуть не сомневался, что доклады о том, что здесь происходит, мой инженер еще жандармам не пишет. Как и в том, что с подобным предложением к нему уже обращались. Все-таки человек он в определенных кругах известный, а значит, оставить без пригляда его не могли. Но очень мне было бы интересно послушать, что именно Василий Степанович передает сотрудникам Третьего отделения на словах…

– Господин Чайковский в Тундальской применяет старый способ – пудлингование, – начал так похожий на гнома металлург. – Пудлинговая печь состоит из…

– Вы, Василий Степанович, ради бога, простите меня, – поморщился я, притормаживая инженера возле торчащего из-под снега могучего фундамента. – Вы устройство этих… гм… печей мне не рассказывайте. Все равно ничего не пойму, а и пойму, так не запомню. Вы расскажите, как оно там все происходит… А это у нас тут что будет?

– Здесь? Это будущий кузнечный цех, ваше превосходительство. Вон там будут стоять две паровые стосильные машины, а тут стопудовые молоты. А там… да-да, возле пандуса и рудного бункера – цех предварительного обжига. В нашей руде хоть фосфора и немного, но он, знаете ли, все-таки есть. Будем его таким образом выгонять.

– А возможно ли каким-нибудь образом его собирать? – дернулся я. В мое время любой мальчишка знал, какая чудесная вещь – этот фосфор. И что главный источник этого замечательного вещества – хитроумно добытые с военного полигона снаряды без взрывателей.

– Эм… Никогда об этом не думал. Я поинтересуюсь об этом у ученых из ваших лабораторий, Герман Густавович.

– Непременно! Это очень важно! Так что там с пудингом?

– Пудлингованием, ваше превосходительство. Там все просто. В печь закладываются слитки чугуна, и как только они начинают плавиться, особой кочергой их начинают перемешивать. Всяческие примеси постепенно выгорают, но мешать требуется тщательно и только определенным образом. Металл становится все гуще, и железо оседает на дно печи. Когда сил мастера перестает хватать, ломом ломают переборки, чтоб железо поднялось наверх ванны. Из…

– Но это же должно быть невероятно тяжело! – представив процесс перемешивания расплава длинной наверняка очень горячей железной палкой, вскричал я.

– Так оно и есть, ваше превосходительство. Работающие у пудлинговых печей мастера – все весьма крепкие люди. Богатыри! Тем более что им приходится потом еще и разделять всю массу на крицы. В Тундальской – чаще всего на пять кусков. Каждый не менее чем по четыре пуда весом.

– Ого!

– Да, ваше превосходительство. После разделения крицы некоторое время жарят в печи на сильном огне. Ну и весь процесс заканчивается после вытаскивания кусков щипцами и либо прокатывания в вальцах, либо проковки под молотом. У их превосходительства, господина генерал-майора в Тундальской уже работают четыре таких. Два от водяного колеса, два от паровой машины. Из-под молота выходят пудль-барсы – это такие бруски из железа с сечением четыре на один дюйм. Из них уже можно делать все что угодно…

– И как долго это все… – я неопределенно взмахнул рукой. – Продолжается?

– Около двух часов, ваше превосходительство. У Ильи Петровича при одной домне – десять пудлинговых печей. Но все они дают за день только тысячу с четвертью пудов железа в сутки. Это едва больше половины версты рельса.

– М-да… Ваши три самовара готовы дать в шесть раз больше… Я понял разницу.

– В пять раз, – скромно поправил меня довольный мой реакцией инженер. – Но мы легко можем увеличить количество конвертеров, скажем… до пяти. Понадобится, конечно, еще одна домна, но это не сложно…

– Есть какая-то скрытая беда? – догадался я.

– Нам уже не хватает руды, ваше превосходительство, – кивнул Пятов. – Я не повел вас в рудные бункеры, но поверьте мне на слово. Они пусты! Все, что удается привезти, сразу идет в плавку. У Ильи Петровича – то же самое.

– Мало возчиков?

– Нет-нет. Не в этом дело. И шахтеры, по заверениям господина Фрезе, делают все возможное для увеличения добычи руды. Но… вам, Герман Густавович, лучше спросить Петра Александровича. Он расскажет лучше. Какая-то беда со сложным залеганием… Или что-то в этом роде.

Ну вот почему всегда так? Стоит немного, совсем чуточку расслабиться, порадоваться успехам, умилиться новым, вдруг открывшимся перспективам, как тут же всплывает какая-нибудь бяка. Ведь знал же – прямо перед глазами строки текста описания Апалыкского месторождения стоят: «Рудные тела имеют субмеридиональное простирание и крутое 75–80-градусное падение, меняющееся с запада на восток. Форма рудных тел в плане представляет сложную конфигурацию. Промышленная разработка месторождения была бы этим существенно осложнена». Знал, едрешкин корень, но ведь вне территории АГО более доступной железной руды вообще больше нет. Это югу от Кузнецка целая гроздь месторождений. Быть может, и не настолько крупных, чтоб веками снабжать титанических размеров Новокузнецкий комбинат из прошлого моего, будущего мира. Но их было бы более чем достаточно для моих целей.

Купить концессию, организовать там добычу руды? Готовить к летней навигации, а потом баржами по Томи вывозить в Томск? Ну бред же! Даже не учитывая то обстоятельство, что тамошние земли вообще-то инородцам принадлежат – кто их спрашивать будет? – до ближайшей железной горы от Кузнецка сто верст по сильно пересеченной местности. Эта руда по цене золота выйдет, пока ее до заводов довезешь.

Дешевле и куда эффективнее везти чугун в слитках! Значит – уже не одна, а целых две шахты. В одной железную руду ломать, в другой уголь для домны. А домна без огня, то есть огненного, запрещенного в АГО, производства, не бывает…

Конечно, Герочка! Васька Гилев! Моя бийская надежда и опора. Вот оно как вышло! Не зря я перед министром императорских уделов за него ходатайствовал. По нынешним временам, только у моего друга, первогильдейского купца, высочайшее дозволение на огненное производство в АГО и есть. И об угольных копях, помнится Васькин брат, Мефодий, заикался. Считай – полдела. Оставалось надеяться, что и на чугуне братья лишнюю копейку заработать не откажутся.

Что там у нас на календаре? Четырнадцатое января? Ирбитская ярмарка, на которой кто-нибудь из братьев непременно будет, начинается с первого февраля. Не успеваю! При всем желании, все бросить и рвануть через Томск в Колывань, чтоб перехватить купцов по дороге, не мог. Были еще дела в Троицком. Однако же ярмарка только до начала марта. Значит, можно было спокойно, не торопясь, все решить и выдвинуться. Кирюха Кривцов, колыванский представитель концерна Гилевых, наверняка не откажет в гостеприимстве…

…А ежели еще совместить, пусть и сильно устаревшую, но все еще действенную технологию генерал-майора Чайковского с тем же самым Казским месторождением, Васька Гилев сможет самостоятельно потребности китайской торговли покрывать. Я останусь без части прибыли, мой бийский друг станет гораздо более независимым и, что вполне вероятно – менее управляемым, но здесь, в Троицком, у меня высвободятся существенные объемы руды. Что выбрать?

Не зря, ох, не зря металлургический комбинат большевики в Новокузнецке построили! Не было бы у меня тут этого, едрешкин корень, сдерживающего фактора – я имею в виду АГО – и нужно было бы там все производство затевать. Рельсы можно было бы и летом по реке баржами сплавить… Не судьба. Это здесь, на севере губернии, у меня руки были свободны от оков совершенно идиотских инструкций и указов. А там… пришлось бы с Фрезе каким-то образом договариваться.

Ладно. Что сделано, то сделано. Зато чугунку можно теперь прямо от Троицкого строить. И на восток – к Мариинску – оттуда на завод для каких-то целей известняк и известь везут, и на запад – к Судженке – за углем. А потом уже и дальше – к Томску. Просеку своими глазами видел. Можно сказать – своими ногами прошел. Не так уж и много вдоль будущей трассы спусков и подъемов. А значит – и земляных работ. Все-таки царские инженеры из того, прошлого моего мира, не зря свой хлеб ели, а мы с Волтасисом – просто жалкие плагиаторы. Только об этом, кроме нас с Германом, и знать никто не знает и ведать не ведает.

Мысль за мыслью, тема за темой, и мы с Пятовым вдруг оказались на самой середине широкой улицы, застроенной рядами аккуратных типовых домов, которые в мое время принято было называть – на двух хозяев. Одинаковые заборы, расчищенные дощатые тротуары, серо-стальная осиновая дранка вместо обыкновенной для этих мест соломы. Каждый дом совсем немного, в силу таланта, желания или мировоззрения хозяина, отличался от других. Но все вместе они создавали атмосферу уюта и порядка. Довольно было одного взгляда вдоль этой части сильно разросшегося села, чтоб признать – да! – так оно и должно быть. Так и должны здесь жить люди.

– Это… удивительно, – наконец выговорил я. – Здесь вы и живете, Василий Степанович?

– Э… нет, что вы, ваше превосходительство. Это мастеровые. Наши и датчане вперемешку, – порозовел инженер. – Наши жилища господин Колосов разместил там, за площадью. Ближе к заводоуправлению.

Ну, в конце концов, и во времена сталинской индустриализации для управленческого аппарата строили несколько иные квартиры, чем для простых работяг. Вся родительская «хрущевская» двушка легко уместилась бы на подъездной площадке «генеральского» дома. Я уж о мраморных ступенях и консьержке в парадной скромного жилища первого секретаря райкома не говорю. С чего бы здесь, в эпоху расцвета сословного общества, было иначе? Пятов, Чайковский и прочие заводские начальники размещались в двухэтажных кирпичных… даже не домах, а, скажем так – коттеджах. Чуть меньше чем классическая для Томска усадьба, но и далеко не средний мещанский пятистенок. Еще одна, такая же широкая, улица по другую сторону занятой лавками и фундаментом заложенной церкви, и пожарной станции площади.

– Отлично, – согласился я, измерив шагами всю эту «заводскую» улицу до самой заводской конторы. – Вы говорите, не обремененные семьями рабочие пока размещены в бараках?

– Э… Да, Герман Густавович, – не слишком уверенно ответил Пятов. – Но это лучше у Евгения Яковлевича спросить. Я, как уже имел честь докладывать, не особенно…

– Я помню, – кивнул я. – Вы говорили. А собственно, самого господина коменданта…

– Так в конторе с утра, ваше превосходительство. Вместе с прочими нашими служащими, с самого утра дожидаются. Только господин Кузнецов своими делами отговорился, – наябедничал инженер.

– Кузнецов? Никак Дмитрий Львович? И он здесь?

– Точно так, ваше превосходительство. Как литографические станки прибыли, так и он с ними. Евгений Яковлевич им тут же и правое крыло казачьей станции выделил. И господин жандармский поручик там же изволили поселиться.

Сердце тревожно сжалось и тут же отпустило. Явись сотрудник политической полиции по наши с Кузнецовым и Колосовым души, местный комендант вряд ли чувствовал бы здесь себя так вольготно.

– А поручик-то к чему?

– Ну как же, как же, ваше превосходительство. Положено же так. Литография дело такое… А ну как они, не дай Господь, прокламации какие-нибудь печатать станут?

– Ах, ну да. Пошлите за ним. За Кузнецовым. Поручики меня не интересуют.

– Конечно, Герман Густавович. Из конторы и пошлю. Это совсем рядом. Станция-то, поди, сразу за Лерховским столбом от конторы будет…

– Как вы сказали, Василий Степанович? Каким столбом?

– А… О! Так это Илья Петрович распорядился, – удивился в ответ Пятов. – На площади, прямо перед управлением, чтоб колонна стояла из чугуна, в вашу, Герман Густавович, так сказать, честь. Как основателю заводов. Их превосходительство посчитал, что раз в Барнауле Демидову стоит, так и у нас должен быть.

– Зря, – поморщился я. – Не я же один… Да и как-то это…

Чертовски приятно, конечно. Но стоит лишь на минуту задуматься… А станут ли досужие кумушки разбираться в том, кто именно отдал это самое распоряжение? Или сразу решат: Лерхе, дескать, гордыню тешит.

– Написали-то на столбе чего?

– Так сейчас и сами… ваше превосходительство.

На счастье… Или… Черт его знает, в общем. К добру ли, к худу – столб оказался всего-то с метр высотой. На маковке – золоченый двуглавый имперский орел, а по самой чугунной чушке надпись: «Во славу Российской Империи железо сие здесь делать. Герман Густавович Лерхе. 1865 г.» Ладно хоть так. Кто-то умный догадался Империю ввернуть. Иначе совсем было бы… Не комильфо.

– Саму площадь уже назвали как-нибудь?

– Нет… Землемеры только весной из губернии прибыть обещали… А народ… Вы простите, ваше превосходительство. Это само собой как-то вышло. Кто-то из чумазых первым сказал, тут и все подхватили…

– И все же?

– Германской называют, – тяжело вздохнул Пятов.

– Да? – засмеялся я, расслабляясь. Если бы кому-то в голову пришло обозвать административный центр поселения Лерховской, все было бы намного хуже. Оставалось только себе еще памятник прижизненный поставить, и все. Конец всему. Этого бы даже самые покладистые мои покровители не простили бы.

– Перед церковью нужно другой столб поставить. Александровский. Выше и… больше. Такой, чтоб это… недоразумение и вовсе малюсеньким казалось. И ту площадь Александровской назвать. Хорошо бы и памятник государю-императору, но на то его дозволение требуется. А столб… гм… От чистого сердца, от верноподданных. Понятно?

– Точно так, ваше превосходительство, – инженер только что честь по-военному не отдал. Надеюсь, он действительно осознал насколько это важно. И как меня расстроил этот символ признания заслуг моего Герочки.

Даже присутствие в Троицком жандармского поручика не так сильно могло по мне ударить. Понятно, что он немедленно отправит донесение в Томск или Омск о моем пребывании на заводе. Но в этом случае за меня само время. Телеграф сюда придет только вместе с железной дорогой. А пока бумага, вместе с угольными караванами, доберется до того, кого это может действительно интересовать, я уже буду на пути в Колывань.

В конторе кроме собственно заводчан, бывшего учителя и редактора неофициального приложения к «Томским ведомостям», и коменданта Колосова меня ждал пухлый, перевязанный нитками и заляпанный сургучом в пяти местах пакет. От Карбышева, пояснил Кузнецов, окончательно лишая большей части моего внимания для своей новой игрушки – литографии. Супруга Варежки закончила подбирать фотографии для давно нами задуманного альбома, должного продемонстрировать потенциальным переселенцам, как вольготно и богато живется в Томской губернии.

По мне так совершенно ничем не примечательные фото. Какие-то люди, позирующие на фоне обычных домов. Пасущееся на лугу, судя по пейзажу – где-то в Барабинской степи в окрестностях Каинска, небольшое стадо коров. Группа дородных теток в расшитых узорами платьях, со щекастыми детишками на коленях. Вид с Оби на вытянувшиеся вдоль реки громадные амбары. Эти я своими глазами еще не видел. Только отчет читал о завершении их строительства и начале процесса заполнения припасами для переселенцев. Несколько изображений пароходов – на середине реки с тремя баржами на прицепе, у причала на погрузке… Горы мешков, коробок и ящиков, из-за которых едва видно краешек трубы и мачту «Ермака» – это уже Черемошниковский порт, трудно спутать с каким-то другим местом.

Казачья станица. Почтовая станция – как фон для подбоченившихся, накрутивших усы кавалеристов. Торговый караван подвод в пятьдесят под сенью двухсотлетних, реликтовых сосен – это место тоже мне хорошо знакомо…

А вот литографии пока у Кузнецова выходили отвратительные. Резкие, излишне контрастные границы изображений практически не наполненных полутонами. Германа заинтересовала сама возможность печати изображений, а мне так эти оттиски напомнили первые опыты копирования на «ксероксах» годов этак восьмидесятых… другого мира, конечно.

Колосов порадовал куда больше. По его сведениям, число работающих на самих заводах и смежных, включенных в общую структуру, предприятиях превысило полторы тысячи человек. Добротным жильем обеспечены были еще далеко не все, но и в землянках, как это было летом, никто больше не теснился. Дома строили одновременно три артели, невзирая на протесты заводских специалистов, отбирающие больше половины выделенных на расширение производства стройматериалов.

Появилась насущная необходимость в возведении больницы и школы в Троицком. С ростом количества цехов инженеров и опытных мастеров больше не становилось. И, как следствие, из-за недостаточной квалификации росло количество несчастных случаев. На счастье, пока обходилось без смертей, но врач, всегда готовый оказать помощь, нужен был уже сейчас.

А школа при заводах вообще-то уже была. Появилась чуть ли не сразу после того, как сюда стали переносить основное производство и Колосов стал местным комендантом. Скучающие без привычных, присущих крупным городам, развлечений инженеры охотно откликнулись на предложение подпоручика в отставке – поработать преподавателями различных дисциплин детям рабочих и селян. Потом, когда о проекте прознал Чайковский и на содержание этого, так сказать, учебного заведения стали выделяться средства из бюджета концерна, при школе появились мастерские. Вечерами желающие претендовать на звание мастера рабочие проходили там подготовительные к экзамену курсы. Тем не менее, количество учеников росло, и выделенного помещения уже не хватало.

Мне тут же был предъявлен прожект, включающий в себя специальные классы для начального образования детей и небольшой цех с кузницей и учебными помещениями при нем. Эти мастерские, к слову сказать, предлагалось включить в общий комплекс механического заводика, который планировалось начать возводить нынешней же весной.

К нашему с Герочкой удивлению, оба строения и предварительная смета на их содержание не превышала губернаторское жалованье, которое я еще недавно ежемесячно получал в казначействе. Так что раз, по нашему мнению, никаких сверхбольших расходов не предполагалось, я с легкой душой подписал предложенные документы.

Но самый главный подарок ждал меня на одном из столов, накрытый рушником. И конечно же Пятов не преминул похвастаться, жестом фокусника сдернув полотенце. Рельс! Кусок в пол-аршина самой настоящей, с клеймом моих заводов, рельсины! И чтобы уже добить меня окончательно, заявил, что точно таких же, только стандартной – в три сажени – длины, в Тундальской изготовлено уже штук пятьсот!

Вот тогда я окончательно уверился, что моя мечта, моя палочка выручалочка, тонкая серая линия на карте необъятной Родины моей, мой Транссиб все-таки будет воплощен в металле.

И все-таки, как бы рад я ни был, как бы ни силился вникнуть в местные нужды и проблемы, как ни пытался разделить радости этих, несомненно, замечательных людей, серый пакет из серой оберточной бумаги куда больше занимал мои мысли. Но и терять лицо, рвать непокорные нитки, ломать печати, жадно кидаться изучать спрятанные внутри известия я себе позволить не мог. Хотя бы уже потому, что боялся не совладать со своей мимикой, выдать, раскрыть всю глубину ужаса, которую испытывал перед возможно содержащимися внутри плохими новостями.

Но и оставшись наедине со своим внутричерепным спутником, не торопился вскрывать посылку. Следовало сперва решить для себя, что стану делать, если вдруг сейчас выяснится нечто этакое…

Честно говоря, даже мысль о том, что можно легко укрыться от любого преследования за границей, вызывала… омерзение, что ли. Да и куда ехать? В Пруссию? Это было бы естественно для Германа Лерхе, но совершенно неприемлемо для меня. Нет, с деньгами, что отец выручил за алтайские изумруды, прожить можно и там. Быть может, даже найдется, чем себя занять. Там сейчас Отто Бисмарк пытается собрать из осколков Великую Германию. Все кипит, все меняется. С деньгами и знаниями мне и там найдется место. Только…

Только я ничего не должен жителям Гериного Фатерлянда. Как и англичанам, французам, американцам и прочим испанцам. Можно, конечно, попробовать как-то договориться с собой, проявить смекалку и убедить работодателя в том, что пользу Родине могу приносить и оттуда. Но ведь сам-то я точно буду знать, что это ложь! И чем больше будет приходиться себе лгать, тем хуже мне будет. Тем больше станет заедать ностальгия, которая приходится родной сестрой банальной русской совести.

Заграница – не вариант. Сменить имя, сделать новые документы, отрастить бороду, обзавестись брюшком и купеческим свидетельством и то ближе к сердцу. Долго, муторно и очень дорого, но вполне реально со временем переписать на нового себя свои же доли в различных предприятиях… И ходить день через день в церковь – пытаться отмолить страшный грех. Потому как старый доктор права генерал-майор Лерхе, вдруг потерявший младшего и, смею надеяться, любимого, сына, скорее всего, эту весть не переживет. Сдайся я на милость имперского правосудия – и то не такой удар для старика будет. Уж кому как не ему знать, что я ни в чем не виноват…

И все-так, глупо будет сгинуть в глубине каких-нибудь там руд, на каком-нибудь Сахалине. Глупо и не продуктивно. Вряд ли именно этого хотел от меня Он, позволив снова наслаждаться жизнью. И ведь, что самое поганое – не верю я, что начатые в краю преобразования могут успешно продолжаться уже и без моего участия! Не верю и все тут! Дорогу, быть может, таки и построят, но точно не такую и не так качественно, потому как часть денег обязательно попилят и взлохматят еще в столице. И заводы быстренько к рукам приберут. Тот же незабвенный господин Фрезе и приберет! И будут в моем Троицком такие же порядки, как на Барнаульской сереброплавильной каторге.

Вот Гилев с Куперштохами те выплывут уже и без меня. Первый – потому как нужное для любой власти дело делает, а второму поддаваться невзгодам вообще вера не позволит. И Тецков с Асташевым не утонут. Исаеву Гинтар не даст пропасть, Кухтерин и Ермолаевы – сами с усами… Но ведь все они – только побочное дело. То самое сопутствующее производство, что, конечно, идет на пользу, но и без чего как-то можно выкрутиться.

Останутся малюсенькие очаги от запланированного мною губернского пожара. Станут себе тлеть, пыхать искоркой до самого Великого Октябрьского беспредела, как лампадка перед иконами. И погаснуть нельзя – перед Господом стыдно, и разгореться некуда – тьма и равнодушное болото вокруг… К черту! К дьяволу! Бороться! Сучить лапками! Сбивать молоко в масло! Через боль, через непонимание, через надуманные обвинения в бестолковых преступлениях!

Я разорвал пакет. Быстро, одним движением. Сургуч коричневой крошкой брызнул по комнате, и шпагат тихонько тренькнул – вот и все преграды. Все бы так дела решались…

Толстое письмо от Карбышева. Два похожих конверта, судя по штампам, оба из Каинска. Но один от Мефодия Гилева, а другой от какого-то Мясникова Д. Ф. Кто такой? Почему не знаю?

Не подписанный, однако, тщательно запечатанный конвертик. Интересно, но потом, потом.

Цыбульский. Асташев – только не Иван Дмитрич, а его сын. Это интересно, но тоже подождет. О! А это еще что? Конверт длинный и узкий. Не почтовый. В таких обычно военные свои донесения отправляют. С гонцами, конечно, хотя императорская армия от почтовых поборов и освобождена, но это же неприлично!

Витиеватая подпись: «Действительному статскому советнику Герману Густавовичу Лерхе от генерал-лейтенанта, командующего Восьмым округом по жандармерии, графа Казимирского, Якова Дмитриевича». Я об этом знаменитом, одним своим появлением в городке пугающим до икоты местное чиновничество, господине много слышал. Повстречаться не доводилось. Мой Кретковский однажды посетовал: дескать, старый Казимирский сдает. От местных дел устранился, в высокую политику давно уже не лезет. А ведь раньше, при светлой памяти Николае, его чуть ли не князем Сибирским величали. Без него, мол, здесь ничего не происходило и произойти не могло! С чего бы это, интересно, старый волк из логова вылез, да еще и мной, опальным реформатором, заинтересовался?

Но и граф – потом. Вот! Слегка пахнущее духами послание от моего столичного ангела-хранителя – великой княгини Елены Павловны. Как всегда последнее в пачке – самое важное.

Пропустил первые пару абзацев. Потом обязательно перечитаю с самого начала. У княгини совершенно мужской, холодный и расчетливый разум. Она и в мало значимых приветственных словах, в пересказе пустых придворных сплетен способна спрятать очень важную для меня информацию.

«А вы, мой милый Герман, все-таки великий наглец. Вы помните Кавелина? Это из тех господ, что в последнее время стали много рассуждать об особом пути Руси-Матушки и славянских народов, оставаясь при этом надежным супругом Антонины Федоровны, в девичестве носившей фамилию Корш. Этот же Константин Дмитриевич в угоду досужим сплетникам еще и вынужден по юридическому делу в Министерстве финансов советничать, выдавая себя за либерала. Так я это к тому, мой мальчик, что днями наш славянофил представил свою записку государю: «О нигилизме и мерах против него необходимых». Каково?! Он к тому же, выказывает себя еще и консерватором! Разносторонний господин, тем не менее, не преминувший упомянуть твое имя в своем историческом труде. Мы с Минни и императрицей Марией Федоровной славно повеселились, припоминая заслуги господина Кавелина. Однако же, к чести этого юриста, стоит признать, что твой демарш, я имею в виду прошение об отставке, конечно, отчасти дает ему основание на столь далеко идущие выводы».

Ну вот. Вполне себе прозрачный намек на то, что некие силы уже начали подгрызать и без того шаткую основу царского ко мне благоволения. И прямое сообщение, что все три самые влиятельные при дворе женщины все еще на моей стороне. Логичным будет развитие темы. Определение круга моих недругов. Или я разочаруюсь в уме моей высокородной покровительницы.

«Зазвала к себе вечно занятого Головнина. Пересказала ему содержание кавелинского опуса, и рада была, что не ошиблась в нашем Александре Васильевиче, когда он охотно поддержал наш сарказм. К слову сказать, он передавал тебе, милый Герман, свое почтение. Уверял, будто бы только благодаря твоим усилиям все еще имеет возможность продолжать многотрудное дело просветительства, как он выразился, в «несчастной Отчизне». Государь наш, Александр Николаевич, изволил выразить свое неудовольствие излишне вольным распространением революционных идей среди студенчества, и тут бы и лишился бы наш высокопревосходительство министерского кресла, кабы твой Фрондер не бросился на подмогу. Не побоялся ведь напомнить государю, что, согласно предоставленным томским губернатором сведениям о заговоре, нет оснований обвинять в нем исключительно учащихся в университетах молодых людей. Что здесь больше вины тех господ, что допустили чрезмерно либеральное обращение с польскими разбойниками. На что даже верный Александра Васильевича недруг, граф Муравьев-Виленский, не нашелся чем возразить.

А я ведь даже обижалась на тебя, несносный мальчик, таким неожиданным образом выведав, что ты снова сумел раскрыть какой-то заговор. О таких-то вещах надобно немедля извещать друзей! После только, будучи у наших молодых, поняла из шуток цесаревича о том, как Папа злится на таскающийся за ним по пятам конвой, что дело не столько в политике, сколько в опасности для жизни нашего государя. И обида тут же прошла. Каму как не жандармам заниматься этим? И ты оказался предусмотрительнее меня. Ни к чему волновать и без того не слишком здоровую телесно государыню Марию Александровну! А я ведь непременно бы поделилась с ней тревогами. Вот и пишу тебе о том, что ты ныне прощен и помилован всеми участвующими к тебе особами…»

Фу-у-х. От сердца отлегло! Но какова княжна! Она не просто добилась более лояльного отношения к моей «попытке к бегству» со стороны Семьи. Елена Павловна успевает еще и союзников мне в столице находить… Хотя… Чего это я?! Кто я-то такой, чтоб так обо мне заботиться? И не зря она упомянула о посещении Аничкового дворца! Ох, не зря! Никса собирает своих людей. Вот о чем это письмо! Великая княгиня писала о том, что цесаревич все-таки обижался на меня за демарш с отставкой, но уже и нашел причины простить. А еще, что в стране появилась новая, молодая и активная политическая сила – партия наследника престола, и меня все еще воспринимают ее частью.

А ведь это может быть весьма интересным! Впервые за прошедшие с момента моей отставки месяцы я пожалел, что все-таки не отправился под светлы очи Николая Александровича в Санкт-Петербург! С одной стороны – Головнин – человек великого князя Константина Николаевича, известный своими либеральными взглядами, активный реформатор современной системы образования. Слышал даже, что он на свои деньги учебные заведения в деревнях и селах устраивает, и с Синодом разругался в пух и прах, за откровенный саботаж приходских школ. Только вот от нападок искусного словоблуда Каткова, великий князь и сам-то не может уберечься, не то чтоб еще и министра просвещения выручить. А Никса – легко! Отправит своего приятеля Вово – князя Мещерского – в Москву, тот своими словами перескажет перспективы дальнейшего существования строптивого редактора «Московских ведомостей» – и наступит тишь, гладь и Божья благодать.

И если потом, когда-нибудь вдруг выяснится, что тот же самый Катков с его заявлениями на грани фола – «При всем уважении, которое подобает правительственным лицам, мы не можем считать себя их верноподданными и не обязаны сообразовываться с личными взглядами и интересами того или другого из них. Над правительственными и неправительственными деятелями, равно для всех обязательно возвышается Верховная Власть; в ней состоит сущность правительства, с ней связывает нас присяга; ее интересы суть интересы всего народа» – всего лишь выполняет задание Никсы, я ничуть не удивлюсь. Штатное, так сказать, пугало для растерянных, фактически брошенных Константином, министров-либералов.

Цесаревич – совсем не дурак. Осторожен и хитер, как матерый лис. При дворе нет человека, кого он еще не сумел бы очаровать. Своим его считают и старые ретрограды, и необузданные реформаторы. Этакий сплав славянофильства с активным или даже агрессивным реформаторством! Страшная, взрывоопасная смесь. И малейшая ошибка грозит закончится никак не меньше чем табакеркой или портьерным шнуром… По лезвию бритвы – точнее и не скажешь! И получается, я имел возможность, отправившись в столицу, оказаться на острие рядом с Николаем. Разделить опасность, едрешкин корень…

Ох, как можно было бы взлететь! Граф Панин букашкой бестолковой бы смотрелся с такой высоты… Только оно мне зачем? Мне бы обратно, к штурвалу моей губернией – вот было бы славно! Довольно с меня и того, что покровителей я все еще не лишился. А значит, и вполне вероятный арест, помню же – не зарекайся, мне ничем особенно страшным не грозит. В крайнем случае, можно попросту и ласково улыбаться следователям.

А ведь, черт возьми, у Никсы может и получиться! Ну так, чисто теоретически рассуждая. Деньги и влияние старых вельмож добавить к энергии реформаторов, так горы сами собой свернутся. И ведь ничего сложного в этом нет. У меня же получилось заинтересовать своими прожектами Строганова. И теперь, смею надеяться, лучшего союзника в скорейшем строительстве железной дороги из Сибири к Уралу и не найти. Я уж не говорю о разрешении на переселение крестьян. Без старой гвардии этот рескрипт еще много лет бы по инстанциям путешествовал. А хозяевам уральских заводов понадобилось – и вуаля. И ведь ни один самый-разсамый противник реформ даже не пискнул, ибо им это в первую очередь и выгодно!

При грамотном подходе такие вот точки соприкосновения можно в каждой отрасли найти. У нас ведь, слава Господу, не Англия. Нашей знати заводами и железными дорогами заниматься не стыдно. Строгановым, как я уже говорил, половина уральских заводов принадлежит. У того самого графа Панина – целая гроздь золотоносных приисков. Мальцовы, Муравьевы, Шуваловы, Шереметевы тоже с чего-то кормятся. Не на одну же зарплату дворцы содержат. Догадайся кто-нибудь умный распределить между двумя десятками богатейших семей страны несколько миллионов гектар плодородной земли на Южном Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке – хотя бы и в долговременную аренду – так они сами и дороги построят, и людьми заселят. А сколько вкусного под землей скрыто? Сколько месторождений еще ждут инвестора? Позволь ретрограду получать больше прибыли, и сам удивишься – каким он реформатором станет!

И тогда, если уж начать теоретизировать и воспользоваться логикой, с какого ляда на меня взъелся граф Панин? Тем более, это я, в Сибири сидючи, расстановки сил в столице не ведаю, а ему-то сам Бог велел. И что же? Он не знает, что я принадлежу к партии наследника? Если совсем уже в маразм не впал, отлично знает. И все равно продолжает заниматься какими-то глупостями! Зачем? Чего хочет добиться? Он один, или это целая шайка? И не может ли так оказаться, что это не просто группа лично на меня обиженных, что не поделился, господ, а первая, робкая попытка прощупать будущего императора Николая Второго?

Опа-опа-опа! А если вообще не во мне дело? Если атака на меня – это лишь малая часть большого мероприятия по воздействию на Никсу? Могут же некие, расслабившиеся при добром царе, господа, ну, например, попытаться продемонстрировать наследнику свою силу и влияние? И тогда для моего покровителя любой шаг для моего спасения станет ловушкой!

Почему? Да хотя бы уже потому, что в пух и прах рассорит начинающего политика с либеральной партией! Охотно объясню, почему я так думаю!

В империи вовсю идет Великая судебная реформа. Соратники великого князя Константина сумели-таки как-то сподвигнуть государя на подписание этого неудобного для высшей аристократии закона. Теперь, как кичатся реформаторы, каждый подданный нашего Самодержца равен в правах перед судом! На приговор не может больше влиять ни высокий статус ответчика, ни его родственные связи, ни уровень благосостояния.

Ну это они – идеалисты непуганые – так считают. В моем мире тоже все были как бы равны, но профессиональный уровень адвокатов и так называемое «по-звоночное» право тоже немало значили. По большому-то счету, деньги в двадцать первом веке – это средство достижения цели, и не более того. Но имея средства, можно и прокурору помочь со строительством коттеджа для дочери, и матерого адвоката из Москвы вызвать, и свидетелей умаслить. В этом мире все это можно было сделать и не тратя ни гроша. Довольно было и того, что за ответчика «попросит» кто-нибудь из вельмож.

Однако Судебная Реформа – именно так, с большой буквы – вводила в империи не только институт профессиональных защитников – присяжных поверенных, но и возможность потребовать суда присяжных. Но и до суда, простите за тавтологию, у суда были все козыри в руках. Потому что этим же законом, теперь в стране оставался только один следственный орган, имеющий право передачи дела к разбирательству, – приставы. И тут уже от настойчивости покровителей ничего не зависело.

Если, конечно, покровитель не является членом императорской Семьи, а преступление не относится к категории коронных. Измена или заговор, например. И тут начинается самое сложное. С точки зрения здравого смысла, только собственно царь может окончательно и бесповоротно решить, было ли вообще преступление, или нет. Но когда наши законы дружили со здравым смыслом? Нет, на этапе следствия, мнения государя будет более чем достаточно. Но если дело дойдет до суда, даже он ничего сделать уже не сможет. Милостиво помиловать потом если только…

Меня… гм… подозревают как раз в заговоре. Следствие наверняка уже идет, и самое время великому князю Николаю Александровичу вмешаться… И сразу начать отмываться от потоков грязи, которые неминуемо хлынут со страниц прикупленных газет. Откуда ни возьмись откроется страшный секрет – царская семья вмешивается в процесс дознания. Не суть важно – по какому делу и что приставы ни сном, ни духом. Вмешивается? Да вот же, смотрите! Значит, плевать хотел наследник престола Российской Империи на Закон! «А ведь мы, верные трону старые пер… гм… радетели незыблемости трона, предупреждали! Ни к чему равнять все сословия…»

И вот тут уже понадобится прямое и явное вмешательство папочки, что неминуемо приведет к ослаблению либералов и к возвышению консерваторов.

Есть, правда, простой и элегантный способ и овцу съесть, и волка уберечь. На месте Николая, я отправился бы навестить его превосходительство генерал-лейтенанта Мезенцева, которому бы и намекнул прямым текстом: мол, что это вы, сударь? Поссориться с Надеждой Отчизны решили? Что это ваши сотрудники в Сибири моего Германа совсем уже затравили? Он там трудится на благо Родины, понимаешь, аки пчел… А вы?! Нехорошо! Уж не вам ли лучше других должно быть ведомо, что никакого отделения восточных уделов господин Лерхе не затевал?! Или вы не настолько компетентны, как это принято считать?

О судебных приставах тут же позабудут, потому как жандармы им никаких материалов не предоставят. А старые консерваторы и их идейные вдохновители тут же утрутся, расслабятся и примутся послушно получать удовольствие. Потому как давно заскучали по твердой руке. А вот бедному Николаю придется впредь дружить с шефом Третьего отделения. Что не слишком, по большому счету, меняет политику наследника. Так. Слегка острее клинок, по которому придется бежать всю жизнь…

Интересно стало, не о том ли самом послание престарелого волка, графа Казимирского? И я даже потянулся к конверту, но под руку попался другой – от Вениамина Асташева. Тоненький такой, едва не просвечивающийся. И сам не заметил, как вскрыл. «Приветствую тебя, мой дорогой друг! Ну и наделал же ты тут шуму! В гвардии болтают, будто бы сам государев брат изволил весьма лестно о тебе отзываться. Будто бы так и сказал во всеуслышание: – «Каков засранец этот Лерхе! Обещал ведь в отставку уйти, ежели из Тмутаракани его в Петербург потащат, и сдержал слово!» Так что прими мои искренние поздравления. Ты герой, и в любом салоне столицы о тебе только и разговоров. И поздравляю, ты обзавелся прозвищем! Уж на что князь Гагарин – молчун, а тут и он не сдержался. Высказался в том смысле, что, мол, этот воробей когда-нибудь дочирикается! Тебя, Герман, ныне так и знают – как дерзкого Воробья.

Ах, да! Пишу тебя порадовать. Подал прошение на вакансию адъютанта ЕИВ великого князя, цесаревича Николая. Имел пространную беседу с командиром полка, генерал-майором свиты, Николаем Павловичем Граббе. Он лихой рубака и не слишком понимает моих устремлений. Но обещал походатайствовать. Так что, вполне возможно, скоро увидимся. Искренне твой друг, ротмистр Лейб-гвардии Конного полка, Вениамин Асташев».

Ну и в какую дыру мне теперь забиться? Порадовал, едрешкин корень! Вот зачем мне, спрашивается, эта никчемная известность? Эта спорная слава?! Непокорный? Революционер? Нигилист? Разве эти слова хотелось бы мне о себе слышать? Разве такие соратники требуются сейчас молодому наследнику? И пусть, как хочет уверить меня великая княгиня Елена Павловна, я как бы прощен, и все еще могу надеяться на участие покровителей, но станут ли они проявлять энтузиазм, выручая этакого-то опального губернатора?

Конверт, подписанный графом Казимирским, открывал так, словно он был заминирован. Было даже немного любопытно – какой еще гадостью командир западносибирских жандармов решил-таки меня «порадовать»?

Ни о чем конкретном матерый волчара не писал. Ничего, что могло бы хоть как-нибудь однозначно трактоваться. Ни единого слова в мою поддержку. И, тем не менее, прочитав послание до самого конца, почувствовал себя обязанным старому генералу.

«…Честь и слава отважным первопроходцам, членам нашего Географического общества, в личинах корыстных торговцев или простых путешественников, пробирающихся в самые глубины неизведанных земель. Не мне вам, ваше превосходительство, рассказывать о таких людях. Вы и сами этаких отлично ведаете, как и то, сколько пользы они приносят нашему Отечеству. Господа Принтц с Васильевым и Гилевым, открыв для русских купцов торговый маршрут к военной крепости Кобдо, навеки останутся в памяти потомков. Иные наши пионеры идут, едут и плывут в иные места, быть может, отлично известные другим европейским народам, но прежде не видавшие славных сынов Руси.

Так и дети других земель проявляют интерес к нашим краям. Особенно, ежели им становится известно, будто там происходит что-то необычайное, поучительное или странное. Не далее как на прошлой неделе поступило прошение на посещение по деловым нуждам вверенного в мое попечительство округа от некоего господина Самуила Васильевича Гвейвера, столичного первогильдейского купца, подданного Великобритании. В бумагах особенно отмечается желание англичанина посетить Томскую губернию и испрашивается дозволение на встречу с вами, ваше превосходительство. Я взял на себя смелость поинтересоваться этим человеком, дерзнувшим оставить привычные удобства цивилизации ради новых впечатлений и встреч. Дабы иметь возможность наиболее полно характеризовать сферу интересов нашего заграничного гостя, мне пришлось снестись с некоторыми из все еще здравствующих моих столичных друзей.

Сим посланием примите мои господину Гвейверу рекомендации, как человеку серьезному, обремененному обширными связями, как в торговом обществе столицы нашей Империи, так и на родине. Говорят будто бы даже, что наш Самуил Васильевич лично дружен с английским военным агентом в Санкт-Петербурге и через это расположение имеет возможность наиболее выгодно устраивать свои дела. Славен же господин Гвейвер тем, что скупает в Империи различные металлы и, с большой выгодой, сбывает их в Великобритании. Обратно же, своими судами, везет рельсы, качественные станки и инструменты.

Ходили слухи, что будто бы купец первой гильдии весьма заинтересован в приобретении действующих металлургических производств, в чем его, опять же по слухам, активно поддерживают на родине. Кроме того, Гвейвера хорошо знают в министерстве господина Мельникова, как образцового поставщика потребных для строительства железных дорог материалов.

Зная ваше, ваше превосходительство, увлечение всем необычным ваше доброжелательное отношение к разного рода исследователям и путешественникам, верю, что вы и нашего гостя, подданного королевы Виктории, примете должным образом…»

Полетело воронье! Вот что я понял из этого письма. Учуяли сладенькое. И намеки графа Казимирского для знающих о тесных отношениях Русского императорского географического общества и Генерального штаба более чем прозрачные. Шпион ко мне едет. Очень уж им интересно стало, что же такого-этакого в Сибири затеялось. Что за путь новый? Иначе к чему всплыли имена Гилева и Принтца? Как посмели рельсы сами производить и нельзя ли скупить мои заводы на корню, чтоб прекратить это безобразие? Вот вам и знакомства в МПС. Молодец старый жандарм, что тут скажешь. Предупредил, чтоб я мог правильно принять «путешественника».

И что-то грядущее количество гостей меня уже стало напрягать. Царь за каким-то лядом чуть ли не личного друга послал. Официальный английский шпионский резидент – военный атташе посольства – этого вот Гвейвера. Асташев-младший, уверенный, что вскорости станет адъютантом Никсы, тоже сюда намылился. Омское чиновничество на чемоданах. Странно это все. Странно и необъяснимо. И от этого страшно. Мне бы со своими старыми проблемами как-то разобраться, а тут все новые и новые валятся…

Нет мне покоя. Даже в отставке.

5. Ночь темна…

Пока ехал, вспоминал. Развлекал своего Германа, рассказывая, каким наивным идиотом был всего несколько лет назад, когда только-только осознал себя в новом теле. Как выдумывал себе жизненные устремления и каким несложным делом казались грядущие преобразования. Ведь и правда! Всего-то два года в этом удивительном, так сильно отличающемся от всего, что я прежде знал и видел, мире. А сколько всего уже успело со мной произойти. И как сильно изменился я сам!

Оказалось, кстати, что Герочка ни на миг не усомнился в моих способностях сильно повлиять на окружающую действительность. Почему-то он сразу поверил, что засланец из будущего обязательно должен быть гораздо умнее, хитрее и… мудрее. Что я, с высоты опыта многих поколений, в единый миг определю, в чем же состоит наиглавнейшая болезнь знакомого ему общества, тут же выпишу рецепт и приступлю к лечению. Наивный!

А я поделился с бывшим хозяином нашего теперь общего тела своими первыми впечатлениями о туземцах. Какими смешными, косноязычными и инфантильными показались мне каинские чиновники. Особенно учитывая мои великие планы и их, кажущиеся несерьезными, местечковые интриги. Вспомнил, как удивляли и даже смущали совершенно искренние разговоры о благе Отчизны, с немедленным доведением до собеседника своего, совершенно исключительного, метода построения Царства Небесного на земле в одной, отдельно взятой Империи.

Ах, какой глупостью мне тогда это все казалось. Возней в детской песочнице и словоблудием. Видел, чувствовал искренность и все равно не верил. Считал это наивной хитростью пытающегося втереться в доверие человека. И потому – снова удивлялся, когда выяснялось, что этот самый «наивный хитрец» вдруг вкладывал огромные по местным меркам деньги в то, что никогда не принесет ему прибыли, но может изрядно послужить к славе Державы. Удивлялся и в душе завидовал. Горько было, что в свое, более развитое и цивилизованное, как прежде считал, время так и не довелось повстречать таких людей. Ни единого, что самое-то противное. Равнодушных, усталых, корыстных или наоборот – бескорыстных – сколько угодно. А вот таких – готовых реально что-то сделать не для кого-то конкретного, а для какой-то общей, виртуальной славы – ни одного.

Это теперь я вполне представляю, что в моем краю все взаимосвязано, что половина из нескольких десятков семей первопоселенцев, пришедших с Ермаком Тимофеевичем или сразу после, давным-давно породнились, перекрестились и расползлись по Сибири от Урала до Красноярска. Что все друг друга знают и имеют друг с другом какие-нибудь отношения. Что сейчас это нормально – заботиться о стране, в которой живешь. Любить правителей. Ругать и презирать своих, близких, давным-давно купленных чинуш, смеяться над глупостью и нерасторопностью полиции и все-таки боготворить царскую Семью. И ходить в церкви, чтоб поговорить с Богом, а не чтоб зачлось, если что…

И что личная неприязнь какого-нибудь младшего чиновника в малюсеньком городке может обернуться в полномасштабную войну с применением партизанских методов, диверсий и саботажа. А уж если начинают ссориться две купеческие фамилии, так и вообще – туши свет!

Каким же глупцом нужно было быть, чтоб радоваться отсутствию промышленности в губернии! Казалось, лучше построить все заново, чем ломать да переделывать. Думалось, все вокруг только того и ждут, чтоб кто-то отважный и знающий указал, что именно нужно делать. А вспомню, как недоумевал, что глупые крестьяне из России предпочитают пухнуть с голоду на своих микроскопических наделах, но не ехать в огромную, пустую и богатую Сибирь, таким дурнеем себя сразу чувствую! Кабы все так просто было! Поманил пальчиком, и толпы людей с места снялись…

Не было ничего два года назад. И практически ничего и не прибавилось. Несмотря на все мои усилия. Все те же темные деревеньки вдоль тракта, наглые от безысходности – куда уже ниже-то? – станционные смотрители, хитрые ямщики.

Да нет. Это я ворчу, Герочка. На себя, конечно. На кого же еще? Не на Мясникова же с Мефодием Гилевым. Эти-то, конечно, те еще охламоны, но ведь виноват-то все-таки я. Это же меня Черт за язык дернул Дмитрию Федоровичу, каинскому купцу, посоветовать суконную мануфактуру в Каинске строить. Помнишь такого? Это его каинский окружной начальник стяжателем и скрытым якобинцем характеризовал за то, что салотопный, свечесальный и мыловаренный заводики без дозволения в окружной столице выстроил. А на замечания туземного правления грозился к его превосходительству генерал-губернатору в Омск жаловаться ехать. Помнится, еще и ко мне в гостиницу с целой папкой выписок из каких-то законов явился.

Я о своем предложении позабыл давно, а вот наш «якобинец», оказывается, нет. Подумал, разузнал, посчитал да и принялся за дело. Да так все хитро устроил, что мне бы и в голову не пришло.

Ваське-то Гилеву, на самом деле, несказанно повезло, что в Омске нужное оборудование без дела, никому не нужное, чуть ли не валялось. На самом деле не так-то это и просто – обзавестись в России современным производством чего бы то ни было. Меняются на календаре цифры, летят года, а, по большому счету, как не любили нас за границей, так и не любят. Что в девятнадцатом, что в двадцать первом веке. Сколько раз в той, прошлой, жизни слышал, как трудно и дорого купить у зарубежных «партнеров» на самом деле стоящее производство. Печеньки с шоколадками – не в счет. А попробовали бы вы что-нибудь из электронной промышленности купить! Тут же находятся какие-то причины, чтоб не дать. Одноразовую лапшу в бомж-пакетах – пожалуйста. А новейшую приблуду для нефтехимии – фиг. Паровые машины или паровозы с рельсами – всегда рады. Комплект станков для ткацкого производства – нельзя!

И снова то же самое. Если нельзя, но очень хочется, то можно. В мое время через подставные фирмы на каких-нибудь там Каймановых островах все проворачивали, теперь через пронырливых господ. Нашел наш купец такого. Англичанин вроде или даже немец, кто его разберет. Добыл, что требовалось, и по божеским ценам. А то, что за свои услуги не деньги попросил, а долю в будущих прибылях – так это даже лучше. Как не раз говаривал господин Куперштох, сэкономленные деньги – это заработанные деньги!

А пока десяток специально обученных мужичков в Каинске станки устанавливали да настраивали, Дмитрий Федорович успел и с поставками шерсти договориться и кизяковые кирпичи для топки паровой машины заготовить. Причем и здесь не все так просто. Сами-то киргизы никогда прежде шерсть с овец не стригли. Собирали то, что само падает, или женщины прямо с живых животных выщипывали. Только на цену сырья это соответственно влияло: когда товара мало, а добывать его трудоемко и долго, то стоить он будет гораздо дороже, чем мог бы.

Станичные казаки и рады бы помочь, да инструмента нужного нет. Огромные стада есть, а обычных овечьих ножниц нет. Пришлось каинскому купцу этот редкий инструмент аж из Шотландии заказывать, а потом казаков учить им пользоваться. Но ведь смог! Научил! Шерсть, конечно, все равно дороже, чем Гилевым, обошлась, но и технологии – свежее. Производительность выше, и рабочих нужно меньше.

И с топливом для парового привода та же история. С дровами в Барабинской степи и так плохо, а если учесть, сколько их нужно, чтоб машина круглые сутки крутилась, и вообще отвратительно. Уголь гораздо дешевле, но пока довезешь, он в драгоценные камни превратится. Да и не требуется примитивным пока еще аппаратам такой жар. Колосники за месяц прогорают. Вот и додумался Мясников обычным для степных жителей топливом ненасытное жерло кормить. Скота у местных всегда много, а значит, и навоза тоже. И соломы хватает. Слепил из двух одно, на солнце рядками уложил да жди, пока высохнет.

В общем, к первому снегу запустил все-таки Мясников свою фабрику. В расчете на то, что зимой в Ирбите хотя бы за счет цены она все равно ниже, чем у привозного сукна вышла, мигом все распродаст. А чтоб судьбу не испытывать, уже в начале зимы, в декабре, отправил в Ирбит приказчика. Лавку в пассаже арендовать, склад присмотреть и в торговый ярмарочный листок свое предложение вписать.

И надо же такому случиться, что именно в это же самое время, примерно с теми же самыми целями, там пребывал и младший Гилев, Мефодий. Ну, главной-то его задачей было сурковые шкурки выгодно пристроить и о закупке товаров к летнему вояжу в Чуйскую степь и Монголию договориться. Но Бийская мануфактура уже тогда гораздо больше ткани производила, чем весь Алтай и Кобдо потребить смогли бы. Так что мимо мясниковской заявки Мефодий пройти не мог.

Налицо, едрешкин корень, конкурентная борьба! Ну как дети, ей-богу! Вместо того, чтоб попробовать как-то договориться, поискать новые рынки сбыта или хотя бы согласовать цены, эти… суконные короли, немедленно разругались в пух и прах и кинулись писать мне жалобные письма. Дескать, чего это он, гад и государственный преступник! Мы тут, понимаешь, к славе Отчизны, а он…

Вот и пришлось мне на предостережения Миши Карбышева плюнуть и из Троицкого выезжать несколько раньше, чем планировал. Назначил обеим заинтересованным сторонам встречу в Колывани да и выдвинулся. Васька с братом и так у Кирюхи Кривцова уже, а Мясникову телеграмму отправил. Пока буду добираться, и он должен прибыть.

Появляться в Каинске я не хотел принципиально. С Борткевича станется настучать обо мне майору Катанскому. Тот, как сообщал в своем подробнейшем отчете Миша, уже присылал унтер-офицера поинтересоваться, чего это вдруг так резко сорвался с места экс-губернатор и когда намеревается вернуться. Ни о каких обвинениях жандарм не заикался, но слухи по городу уже поползли. Это я знал, что их распространяет не кто иной, как мой бывший слуга Гинтар, а Карбышев высказывал предположение, что они – непременно злой умысел коварного майора.

Количество, как и, собственно, само содержание «народных» версий моего исчезновения порадовало. Чувствовалась рука профессионала! А так как сам Гинтар Теодорсович прежде в увлечении PR-технологиями замечен не был, мы с Герочкой рассудили, что управляющий наверняка поддерживает сношения с Василиной. Вот у нее голова правильно работает. Добавить сюда энергичность и фантазию ее поклонника – это я Ядринцова имею в виду – вот вам и причина разнообразия.

Особенно развеселил вариант, что будто бы я во главе собранного из добровольцев-казаков отряда отправился в Кульджу, на помощь бедным китайцам. Герман, помнится, даже предлагал нечто подобное. Все ему военная слава старшего брата покоя не дает. И возможные дипломатические осложнения не смущают!

Нет, так-то, сердцем, я с моим партизаном даже согласен. Говорил уже, кажется? На месте генерал-губернатора я обязательно бы ввел в Синьдзян ограниченный воинский контингент. Под предлогом необходимости охраны русских купеческих караванов. Думаю, батальона стрелков с парой сотен казаков и батареей пушек было бы вполне достаточно, чтоб очистить от бунтовщиков большую часть провинции. Зато ни о каких препятствиях для русской торговли в северо-западном Китае туземная власть и помышлять бы не смела. Тут вам и демонстрация мощи русского оружия, и помощь тамошнему амбаню, и усиление имперского влияния в Китае. Чуточку позже можно было бы и о концессии на строительство телеграфа через Бийск на Кобдо и до самого Пекина договариваться. Русские строители и телеграфисты в чужой стране – мечта разведчика.

И, если уж продолжить фантазировать, наступит же время, когда железная дорога дотянется до Красноярска. Дальше столица Восточной Сибири – Иркутск! Генерал-губернатор Казначеев еще в прошлом году хвастался, что через пару лет Кругобайкальскую дорогу достроит. Может быть, я чего-то не знаю, но что мешает положить вдоль нее рельсы? До Кяхты. И дальше на юг, до столицы Поднебесной! Англичане, своими чайными клиперами, пусть бамбук из Индии возят, а не чай из Китая! Соединить Екатеринбург с Нижним, хотя бы и через Казань, и получим настоящую артерию! Всесезонную и дешевую магистраль, по которой пойдут миллионы пудов товаров из Европы в Китай и обратно!

А вокруг дороги всегда возникает неимоверное количество сопутствующего бизнеса. Господи! Да Сибирь станет мечтой, причем вполне досягаемой, для сотен тысяч переселенцев! Ежегодно, а не вообще! Всплеск деловой активности. Десятки тысяч предприятий. Торговые обороты, сравнимые с Лондонской биржей…

Нью-Васюки, едрешкин корень. Тут гадаешь, будет ли высочайшее дозволение на начало строительства моей-то дороги! Какой уж там Пекин.

Но нужно, обязательно нужно о чем-то мечтать. Чего-то хотеть и к чему-то стремиться. Иначе – все. Лень одолеет, суета заест. Сам не заметишь, как в растение, в офисный планктон превратишься… Не думаю, что нам с Германом это грозит, при нашем-то с ним образе жизни и виде деятельности, но все же.

Пока ехал, о Великих Прожектах мечталось, а на станциях о тишине и спокойствии грезилось. Сырная, или, как ее в народе больше называют, Масленичная неделя. На тракте откуда ни возьмись толпы народа. Кто в губернскую столицу на праздники, кто в Ирбит на ярмарку. Прежде я с грозной бумагой, самому себе выписанной подорожной, да еще и в генеральском чине путешествовал. На станциях только на ночевку и останавливался. А днем для меня всегда и лошади свободные были, и чай приготовлен. Теперь же приходилось изображать из себя мелкого купчишку. А кто с таким считаться станет? Таким и кони в последнюю очередь, и место у стола в «белой» избе после всех. Благо казаки выручали. На этом, прежде от меня скрытом, бытовом уровне они настоящие хозяева этого обширного края. С ними и почтовые чиновники ссориться не рисковали. Так что кое-как, но двигаться в нужную сторону удавалось.

Волосы у Германа знатные – светло-русые, густые. У меня в той жизни и в молодости таких не было. Борода отросла – загляденье. Долго мучился, пока не научился за ней ухаживать, но оно того стоило. Оказывается, на морозе лицу гораздо теплее, и внешность поросль на подбородке меняет так, что родная мать могла бы не узнать. Даже ловил себя на мысли, что буду сожалеть, когда все мои неприятности канут в Лету и придется сбрить эту красоту.

А в Колывани я еще и переоделся так, чтоб и вовсе на казака быть похожим. Замаскировался, что хорошо меня знающий местный почтмейстер, губернский секретарь Федор Германович Флейшнер мимо прошел, даже взгляд не задержал.

К слову сказать, у господина начальника узловой почтовой конторы в тот день были совершенно другие заботы. На станции скопились какое-то неприличное количество не отправленной корреспонденции и целая толпа жаждущих продолжить движение путешественников. Во дворе настоящее столпотворение, шум и ругань. В конюшнях – стадо чуть ли не загнанных лошадей. Локальный Армагеддон, едрешкин корень. Как же! Важный столичный чиновник мимо проехать изволили! Сам генерал-майор Сколков. Личный порученец государя. О его приближении за двое суток предупредили. Чтоб кони были наготове и извозчики на подмену. А все остальные могут и подождать.

Так что никому до меня дела не было. И никому в голову коварные вопросы задавать не пришло. Можно было спокойно расположиться, перевести дух и разузнать, не ждет ли в доме Кирюхи Кравцова беглого экс-губернатора какая-нибудь засада. Жандармский майор – хоть и невелика шишка, но отблагодарить добровольных помощников непременно найдет чем. Сам первогильдейский купец может и мараться не станет – слухи-то о его предательстве одним махом до Тихого океана долетят, но в усадьбе, где встреча назначена, поди, одной челяди человек двадцать. А еще приказчики, торговые партнеры и бабы у колодца. Да те же телеграфисты, что депешу принимали. Им-то сам Бог велел. Я, конечно же, телеграмму своим именем не подписывал, все намеками да иносказаниями. Но имена братьев Гилевых и каинского «якобинца» пришлось упомянуть, а о том, что я с ними дела веду, только слепоглухонемой в губернии не знает.

Скажете – паранойя. Пусть так. Герочка надо мной тоже хихикал, гад. Советовал сходить в «черную», осведомиться, как там Рашит щенков лайки обустроил и заодно что он успел рассказать прочим тамошним обитателям. Будто бы я без этих подколок не знал, что долго инкогнито все равно не продержится.

А вот антоновским казакам шпионские игры понравились. Их вообще наше совместное путешествие здорово развлекало. Не был бы уверен, что ни один из моих спутников грамоте не обучен, заподозрил бы, что они летопись ведут. Однажды краем уха услышал, как мои бородачи обсуждают случившиеся за день события. Полное ощущение, будто проговаривают друг другу будущие байки в казармах.

В общем, отправил разведчиков, которые уже к вечеру вернулись с известием, что засада не обнаружена и оба брата Гилевы уже с неделю как дожидаются меня в усадьбе Кирилла Климовича Кривцова. А еще, восторженно поблескивая глазами, поведали, как их чуть не схватили слуги колыванского купца, когда тем любопытство моих «шпионов» показалось слишком подозрительным. Еле-еле отговорились…

Ну, это они так думали. На самом деле, как оказалось, о докучливых казаках доложили Кривцову, а тот, не будь дураком, отправил пару шустрых парнишек проследить, куда именно желающие много знать дядьки пойдут с отчетом. А сколько той Колывани-то? Полчаса хватит, чтоб все, обе, улицы обойти, с кумушками у колодцев парой прибауток перебросившись, да еще и на чарку в подвальчике минут с пяток останется. Так что антоновцы мне о результатах разведки еще не до конца поведали, а Кирюхин приказчик уже на санях к станции подъехал.

На этом, в сущности, мой бег от потенциального ареста и закончился. Дальше был радушный прием у местного богатея, баня и праздничный – как же, генерал благодетель прибыл! – ужин. И долгие, задушевные разговоры под настойку. О Судьбе Отчизны конечно же. Ну и о наших дальнейших планах немножко. О том, что нужно учиться сотрудничать и кооперироваться, а не конкуренцию на пустом месте затевать. О сукне, шерсти и чугуне. Об угле для паровых машин мануфактур, пароходах и деньгах.

Вместе с началом Великого поста в заштатный городок прибыл каинский купец, скрытый якобинец и стяжатель, Дмитрий Федорович Мясников. И на лице этого удивительного, готового сражаться за то, во что верит, хоть со всем светом сразу, человека было выражение, с которым обычно приговор суда выслушивают, а не в гости ходят. Поспешил его успокоить. Да и Гилевы с Кравцовым были после моих-то внушений предельно радушны. Так что разговор получился… деловой. Слава Господу, обошлось без ссор, обид и хватаний за бороды. Васька – мужчина у нас здоровенный, ему такой метод решения деловых вопросов только развлечение. Ну да переживет как-нибудь.

А вот Мясникова удивили. И тем, что зазвали его, чтоб договориться о сотрудничестве и взаимопомощи, и обращением с ним. А больше всего тем, что я позволял себе говорить с купцами по-простому, без присущего вельможам высокомерия, и принципиально отказывался принимать чью-либо сторону. Непредвзятым судьей все же не получалось быть – слишком много общих интересов связывало меня с Гилевыми, но ведь и за только-только начатое в Каинске ткацкое производство я был в ответе.

Дмитрий Федорович не поленился образцы своих тканей с собой привезти. Много лучшего качества, кстати, чем с Бийского заводика. Такой выделки, которая могла и военных заинтересовать. Тем более что цены на его сукно с привозным, большей частью – заграничным, вообще вне конкуренции были. Тут же, не откладывая в долгий ящик, сел писать рекомендательные письма начальнику штаба округа, полковнику Акселю Самойловичу Кройерусу. Не уверен, что именно он должен заниматься вопросами поставок для армии в управлении войсками Западной Сибири, но больше я никого в Омске не знал. Дюгамель уже уехал, а новый командующий – генерал Хрущев – заставлял себя ждать.

Обговорили цены, по которым товары станут продаваться на Ирбитской ярмарке. Васька, тоже не любитель тянуть кота за хвост, немедленно приобрел существенную партию для перепродажи в Монголии и на Чуе. Договорились о совместных усилиях по продвижению томского сукна на восток. В Красноярск и Иркутск.

Иностранным благодетелем мясниковского завода оказался все-таки немец. Людвиг Кнопп. Учился выходец из Бремена в Англии, где и обзавелся нужными связями. В восемнадцать лет приехал в Империю, как представитель одной из островных фирм, но лет десять уже как занимается собственным делом. В первую очередь, конечно, поставками самого современного оборудования для ткацкого производства. Но, по словам кнопповских приказчиков, за долю в прибыли готов раздобыть даже артиллерийский завод.

Мефодий отнесся к объяснениям каинского купца с сарказмом, а вот я всерьез заинтересовался. Путь от Троицкого до Колывани был долгий, времени хватило и на фантазии, и на планирование дел, и на наведение порядка в скопившихся за два года блокнотах и записных книжках. Вот в одной из них и обнаружилась сделанная рукой великого химика Зинина запись – несколько формул и описание процесса получения синтетического красителя для ткани из каменноугольной смолы. А я-то, дурень, голову ломал, что делать с отвратительного вида субстанцией из зловонных ям, куда сливали отходы коксового производства! У меня в руках было сырье для изготовления сверхдефицитного порошка, за который не только Гилевы с Мясниковым, а и половина российских мануфактурщиков душу продадут. Я был абсолютно уверен, что и формулы эти, и процессы были отлично известны в той же Пруссии или Англии. Так почему бы было не попробовать через этого пронырливого немца, господина Кноппа, обзавестись нужным оборудованием? К лету у меня и специалисты нужные как раз образуются. Не зря же я, можно сказать, из своего кармана стипендию некоторым молодым людям в столичной Медико-хирургической академии плачу?! Тогда еще, в бытность свою в Санкт-Петербурге, озаботился оформлением соответствующих договоров. Теперь эти господа молодые специалисты обязаны отработать по три года на моих предприятиях. Понятное дело – по профилю. Не рабочими же!

Что-то в этом роде я собравшимся и объяснил. Чем вызвал совершенно неожиданную реакцию Василия Гилева – он пихнул брата локтем в бок и засмеялся.

– Признаю, – печально выговорил Мефодий и кивнул.

– А я те чево говорил, брат?! По-иному и быть не могло!

– В чем, собственно, дело? – поинтересовался я. По лицу Мясникова легко было понять, что и ему стало любопытно, но он все еще чувствовал себя в нашей компании несколько скованно и спросить постеснялся.

– Да тут вон оно как вышло, ваше превосходительство…

– Благородие, – поторопился я поправить младшего Гилева. Не нужно было, чтоб кто-нибудь из дворовых смог опознать в бородатом казачьем офицере беглого экс-губернатора. – Мы же договаривались…

– Простите, Герман Густавович… Ваше благородие… Мы тут, пока вашего прибытия ждали, за подсчеты взялись. Баланс, значится, подбивали. Ну и по всему выходило, что после ярманки у нас, вместях с Кирюхой, никак не меньше мильена будет. Вот я, ваше… благородие, возьми да и брякни – мол, то-то благодетель наш обрадуется… А Вася…

– А я, Герман Густавович, – снова хихикнул Гилев-старший, – тут же говорю, дескать, мы батюшке генералу и похвастаться не успеем, как он новое что-то предложит, куда прежнего дороже и прибыльнее. Такой вот, благодетель наш неуемный! Ан по-моему все и вышло…

– Это… кхе-кхе… Ваше благородие, истинный крест, дорого встанет. Как бы…

– Ну так неужто всей компанией-то не осилим? – вскинулся я. Слишком уж захватила меня идея, одним махом решающая проблемы экологии и обещающая, в случае успеха, стать одним из самых прибыльных моих предприятий. – Нас здесь четверо. Да сам немец – пятый. Пусть кнопповская фабрика и в миллион обойдется, чай, по двести-то тысяч найдем на такое-то дело?

На самом деле это было весьма спорное утверждение. Во-первых, двести тысяч серебром для Сибири все еще оставались циклопической суммой. Совокупный годовой оборот первого в Томске Общественного сибирского банка не превышал четырехсот тысяч серебром. А ведь до недавнего времени это был вообще единственный кредитно-финансовый институт от Тюмени до Хабаровска. Обладателей состояний, превышающих миллион серебром, за Уралом по именам все знали…

У Мясникова пока денег не было. Все, даже самые последние, оставляемые в кубышке на «черный» день, запасы уже были вложены в суконную фабрику. И все-таки Дмитрий Федорович согласился участвовать в новой компании. Надеялся удачно расторговаться в Ирбите, да и планы захвата восточного рынка внушали определенный оптимизм.

Весь капитал Кирилла Климовича Кривцова, в виде зерна, спал до весны в огромных амбарах на берегу Оби. С началом навигации – самые высокие цены, и покупатели сами за продавцами ходить станут, упрашивать. Потому и он согласился. Пока каинский промышленник спишется с Кноппом, пока тот выяснит, возможна ли вообще поставка в далекую Сибирь полного комплекса нужного оборудования, глядишь, и лето в самом разгаре будет, не то что весна.

Моего мнения и не спрашивали. Раз уж я сам предложил, то уже и отказаться не мог. Хотя и моих капиталов – только долговых обязательств на пять с лишним миллионов. И было подозрение, что и вырученных с продажи изумрудов денег на покрытие долгов не хватит. Тут и анекдот припомнился: когда спрашивают нового русского, что бы он стал делать, если бы нашел чемодан с миллионом долларов. Долги бы роздал – говорит. А остальные? – спрашивают. А остальные – подождут! Вот и я вроде того же. Участвую чуть ли не во всем, что в губернии нового появилось. Заводы строю и железные дороги, а капиталов так и не скопил. Зато я, как один из владельцев Томского промышленного банка, всегда мог рассчитывать на кредит.

Дольше всех думали Гилевы. Надували щеки, переглядывались. То Васька, то Мефодий открывали, было, рот, чтоб что-то сказать, но спотыкались о заинтересованные взгляды и… так ничего и не говорили.

О делах Гилевых я был осведомлен. Как-никак считался официальным компаньоном их с братом торгово-промышленного дома «Братья Гилевы и К°». Потому и знал прекрасно о причине их сомнений. Очень уж хотелось Василию собственную железоделательную мануфактуру. Маленькую. Такую хотя бы, как у меня в Тундальской деревеньке. Прошедшим летом в Чуйскую степь шесть караванов ушло с товарами. Ткани, выделанные кожи, керосин, зерно и мука, и очень много железа. И заказов – еще больше. Кобдоский амбань намекал, что и пушки готов купить. Даже старые, из которых императорская армия еще в Наполеона палила. Но где же их взять-то? Самим из чугуна вылить если только. Понятное дело – поставки оружия в Китай могут кому-то не понравиться. Так ведь никто на каждом углу о пушках да скупаемых из цейхгаузов да арсеналов старых кремневых ружьях кричать и не собирался.

Мы уже и план составили, и письмо Асташеву-младшему в Петербург написали и отправили. Это же АГО. Без дозволения Министерства уделов ничего делаться не может. Слава Богу, пока я при чине был, успел Гилевым разрешение на огненное производство сделать. А теперь только на Вениамина Ивановича вся надежда. У Асташевых с Адлербергами общий бизнес, а Гилевы были готовы и с гвардейским ротмистром прибылью поделиться, если с концессией выгорит.

Ну и по всему выходило, что обойдется этот заводик братьям примерно в полмиллиона. А им еще нужно товары для Чуи и Монголии купить к лету и о собственном пароходе и торговле алтайским хлебом рассуждать стали. Планов – громадье. Где на все деньги брать?

Так что выходило, что новое, коксохимическое направление по-живому резало существующие дела. Хотелось – по лицам было отлично видно, как хотелось. Но они никогда не стали бы теми, кем были, если бы не умели считать и не чуяли прибыль.

– Коли вы, ваше благородие, с вашей-то доли нам с братаном ссуду дадите, так и мы в деле, – наконец решился Василий и тяжело вздохнул. – После между собой договоримся, поди.

– Ну вот и славно, – обрадовался я. – Пишите, Дмитрий Федорович, вашему немцу. Как ответит, посмотрим, в какую сумму нам это удовольствие обойдется, посчитаем, да и оформим компанию, как полагается.

Соскучился, что ли, по чему-то такому – созидательному. Хотелось обсудить с будущими компаньонами еще и обеспечение предприятия рабочей силой. Не все же мне одному людей по всей Сибири выискивать. Да и место для будущего химкомбината следовало заранее выбрать. Чтоб и в удобном месте был, и ароматами своими не сильно народ распугивал. Но не стал даже заикаться об этих темах. К чему попусту воздух сотрясать, если тогда никакой, даже самой простой – сколько, например, потребуется работников – информации не было. Я уж не говорю о каком-нибудь более критическом ресурсе. Да хоть бы и том же объеме потребной для реакции воды. Чайковский, помнится, как котенка носом макал в мою невежественность, когда площадку для металлургического завода выбирали. Откуда мне было знать, что плавка без достаточного количества этой самой банальной воды вообще невозможна.

Жалел иногда, что довелось мне ту, первую, жизнь прожить в двадцать первом веке, а не, например, в конце двадцатого. Когда еще живы были старые мастодонты – организаторы индустриального строительства из эпохи СССР. Вот бы у кого поучиться, как на пустом месте, с минимумом ресурсов, гигантские производства строить! Может, были и у них ошибки и неудачи. Может быть, и не стоило вообще перегораживать Великую Обь, наливать микроскопическое, по сравнению с другими сибирскими, водохранилище, резко изменившее экологию и сейсмическую опасность прилежащей местности…

Только не нам их судить. Стоят заводы и мосты, и плотины. И нефть, ими найденная и покоренная, по ими проложенным трубам в бюджет изрядную долю несет. Почему вот до меня только сейчас дошло, какими великими были предки! Насколько героические их свершения?! Сам же речи с высоких трибун произносил, грамоты к юбилеям раздавал. Руки жал. Формально. Не искренне. Радовался, когда удавалось еще какую-нибудь часть от гигантов советской индустрии откусить и выгодно перепродать… Гнидой я, Герочка, был. Жирной, присосавшейся к чужим успехам, к результатам чужих трудов, вшой. Только подумаю, в морду себе плюнуть хочется…

Так-то, умом, понимаю, что, по сути, те строители индустриальной мощи страны обладали одним немаловажным ресурсом, которого нет и скорее всего никогда не будет у меня теперь. Те же речки, полезные ископаемые и глухая тайга. Вот чертежи из столицы господин инженер Буттац пришлет – и строительные машины можно будет построить. Но вот доступного, волшебной силой какой-нибудь комсомольской путевки, практически бесконечного числа рабочих рук мне не видать как своих ушей. Нет у меня за спиной руководящей и направляющей миллионной правящей партии, способной решением пленума стронуть с места, посадить в кабины тракторов и самосвалов сотни тысяч человек!

Придется как-то обходиться. Возводить мой Транссиб не как БАМ – напряжением сил всего государства и с привлечением целой армии строителей, а как-то иначе. Использовать те преимущества, те стимулы высочайшей производительности труда, о которых и не задумывались большевики. Желание людей уберечь членов своих семей от голода и холода хотя бы. Ну или заработать еще один миллион, если хотите. Мне нужно долг всем грядущим поколениям земляков отдавать, а не деньги в чужих карманах пересчитывать.

В общем, тему химзавода больше не поднимали. В Ирбите начиналась ярмарка. Мясников с Гилевыми засобирались, заторопились, пообещав потом, после окончания торгов, еще навестить меня в Колывани. Насилу уговорил Ваську взять с собой татарского казака – Рашитку со щенками. Хотя бы до Тюмени. Ну и помочь пристроиться к какому-нибудь каравану, идущему на запад, в Нижний Новгород. А мне оставалось только проводить уезжающих и вновь браться за письма, за прожекты, за свою ненавистную бухгалтерию, наконец.

А потом на подворье первогильдейского колыванского купца Кирюхи Кривцова ворвался на взмыленном коне молодой казачок – посыльный.

– Беда, ваше благородие! – прохрипел он, утирая иней с жидкой еще по возрасту лет бороды. – Кокоринский караван злыдни постреляли!

И мирный ужин, богатое, хоть и не скоромное – Великий пост на дворе – застолье взорвалось суетой и приготовлениями. Бряцало оружие и хищно поблескивали в нервном свете керосиновых ламп тупые свинцовые головки патронов.

– Нешто ты сам в погоню, Герман Густавович? – удивился Кирилл Климович. – Подиткось и без тебя управятся. Коли зверя, с Божьей помощью, скрадывают, так и двуногих охальников сумеют. А тебе, твое благородие, не по чину будет…

Какое, к дьяволу?! Моя железная дорога в опасности! Больше месяца специально выпрошенный у московского богатея Кокорина миллион ассигнациями добирался до моей губернии. Целый воз денег, предназначенных для расчетов с рабочими, которые уже этой весной должны были начать укладку рельсов на первом участке будущей магистрали! Отдать?! Подарить каким-то скотам? Ворам и разбойникам?! Зубами рвать буду! Без суда и следствия!

Час спустя, успокоившийся, умиротворенный размеренной рысью выданного колыванским купцом коня, выговаривал сам себе, что не догадался поставить в известность местные полицейские власти. Оглянулся на наш, прямо скажем, небольшой отряд и подумал, что еще пяток стрелков точно бы не помешал. Ладно хоть Кривцов местного проводника дал – отставного пожилого казака с покалеченной левой, беспалой рукой. Иначе вообще бы втроем были, против банды – неизвестной числом, но, тем не менее, не побоявшейся совершить нападение на хорошо охраняемый караван.

– Не журись, твое благородие, – словно почувствовав, что моя ярость, моя слепая решимость немедленно найти и покарать злодеев стала рассеиваться, поспешил поддержать меня беспалый Силантий. – Оне нынче в берлогу свою подались. Добычу делить да страх хмельным заливать. Тут-то мы их и возьмем.

– Конечно, – согласился я. – Так все и будет.

Хотелось верить, что мы оба правы. И все же, когда уже присыпанная свежим снежком тропа вывела нас к логову – укромной лесной заимке, торопиться не стал. Тем более что был выбор: напасть немедленно, в надежде на неожиданность и на то, что бандиты еще не избавились от страха, но уже успели расслабиться, понадеявшись на удаленность своей базы от тракта, или укрыть лошадей в логу, аккуратно, по большому кругу обойти строения и лечь в засаду с наветренной стороны, дожидаясь, пока злыдни зальют глаза водкой на радостях.

Понятно, что именно я выбрал. Не от нерешительности, конечно, Боже упаси. Из осторожности. Не хотелось по-глупому терять бойцов, да и собственное здоровье оценивал куда дороже, чем этот несчастный миллион ассигнациями.

Проводник легонько тронул за плечо, отвлекая от воспоминаний. Склонился к самому уху и выдохнул:

– Их шестеро. Скоро уже…

Шесть – это немного. В полтора раза больше нас, но все-таки не так страшно, как могло бы быть. Всего два выстрела каждому…

Скажу сразу: пришлось начать атаку раньше, чем мы планировали. Низенькая, по плечо взрослому человеку, дверь в избушку резко распахнулась, и на заснеженный дворик вылетел раздетый до исподнего, босой человек. А следом за ним – еще трое, в отличие от первого, одетые и обутые. И с короткими, кавалерийскими карабинами в руках.

Теперь уже никто никогда не узнает, чем именно провинился этот ставший последней жертвой банды разбойник, но я даже на колено привстать не успел, как раздалось сразу три выстрела и босой рухнул возле саней, марая вытоптанный дворик темной кровью. Тут же заговорили спенсерки моих казаков, а я, разом позабыв о собственных планах, рванулся вперед с револьвером в руке. И, клянусь, только неожиданно ослабевшие от долгого лежания в неудобной позе ноги – причина того, что к избе я подбежал не самым первым. Зато именно мне пришлось пристрелить рвущихся с цепи, беснующихся от ярости собак. Жаль их. Они-то уж точно ни в чем не виноваты…

Ветер был слабый и какой-то неправильный, дерганый. Клочья порохового дыма зависали у скатов крыши и отказывались растворяться. Все, что ниже было отлично видно, а вот выше – серая беспросветная мгла.

К чести злодеев, разобрались в происходящем они достаточно быстро. Тонко взвизгнул последний умирающий пес, упали возле крыльца трое с разряженными, бесполезными ружьями, и на этом наш минутный успех и закончился. Двое оставшихся лиходеев тут же принялись палить и через приоткрытую дверь, и из тут же разлетевшегося мелкими осколками оконца. Уж и не помню, как я, спеша укрыться от жужжащей смерти, юркнул за собачью будку.

– А вот ща я тя, – прорычал Силантий, высовываясь со своей древней, кажется еще кремневой, длинноствольной фузеей из-за сарая. Несколько пуль треснуло о жерди, просыпав мне на голову щепки, но проводник даже не пошевелился, выцеливая вражину. А потом так бабахнуло, что с покатой крыши сарая сошла лавина. Естественно, прямо на меня – куда же еще?

Откапывался из сугроба в тишине. Силантий улыбался – рот до ушей – попал, и шустро орудуя шомполом, перезаряжал свой штуцер. В избушке оставался последний бандит, но указывать четырем стрелкам свое положение он не торопился. Оба моих антоновца, пригибаясь и скользя подошвами так, чтоб скрипом снега не предупредить врага о своем приближении, крались к двери.

Ловко, как какой-нибудь спецназовец, один из моих бородачей кувырком преодолел простреливаемое из открытой двери пространство и тут же замер с другой стороны крыльца. Из избушки раздавались какие-то странные, непонятные звуки. Нам с Силантием пришлось обойти сарай и по следам казаков перелезть сугроб, чтоб приблизиться наконец к оконцу, полагая, что оттуда будет лучше слышно.

Звуки и правда стали четче, но секрета, что же именно делает последний оставшийся в живых душегуб, так и не выдали. Что он там такое громоздкое таскает и чем скрипит.

– Эй ты! Выходи по добру! – крикнул проводник. – Не то дверцу подопрем да и спалим тебя к дьяволу!

На несколько минут возня в избушке прекратилась. А потом звонким, мальчишеским голосом, дрожащим то ли от волнения, то ли от страха, разбойник ответил:

– А ну как я карасином деньжищи-то полью, так и палите!

– Там ребенок?! – вырвалось у меня. – Мы тут штурмовать этого мальца, что ли, собрались?

Даже в голову не пришло, что еще недавно этот мальчик наравне со взрослыми активно стрелял по нам из окна. Совершенно спокойно встал и, аккуратно пригнувшись перед низким дверным проемом, вошел в логово трактовых злыдней.

– Ваше превосходительство! – только и успел выкрикнуть кто-то из моих казаков, как я уже был внутри.

В маленьких сенях на земляном полу темнела здоровенная кровавая лужа. И судя по отпечаткам сапог и следа из частых капель, уходящих за порог в саму избушку, Силантий все-таки не убил предпоследнего бандита. Ранил только. И вполне было возможно, что он все еще был в состоянии стрелять. Но мне, опять-таки, это в голову не пришло. Зато я сразу догадался, чем же тут занимался этот мальчишка. Перетаскивал и пытался перевязать своего подельника.

Пацан сидел в углу, прямо на полу, возле хрипло дышащего, испускающего ртом кровавые пузыри, богатырской наружности мужика. Одной рукой малец прижимал какую-то светлую тряпицу к ране бандита, а в другой сжимал огромный для его комплекции револьвер Кольта. Ствол так скакал, так дрожал, что у меня и мысли не возникло, будто бы он способен хоть куда-нибудь попасть.

– Кто он тебе? – ткнув в поверженного богатыря дулом Адамса, поинтересовался я.

– Батя, – шмыгнул носом парнишка, годов тринадцати – четырнадцати на вид.

Я оглянулся, но крупных чемоданов – мне казалось миллион в ассигнациях поместится только действительно в большой – не увидел.

– Соврал? – хмыкнул я. – У тебя тут ни миллиона, ни керосина…

– Сундук в сарае, – слабенько улыбнулся мальчишка. – Вы же за ним пришли?

– Да, – кивнул я. – А ты как думал? Там слишком много, чтоб такое попустить.

– Батя тоже так говорил, – согласился малолетний разбойник. – Глянь, барин. Он будет жить?

Я шагнул ближе, присел перед телом отца этого смертельно испуганного парня и, откинув полу старенькой солдатской шинели, посмотрел на то место, куда попала пуля из фузеи беспалого казака. Пусть я и не дипломированный врач, но уж, что ранение пришлось в легкое, причем совсем рядом с сердцем, определить смог. Без немедленной операции в хорошо оборудованной больнице у разбойника не было ни единого шанса.

– Нет, – честно признался я, как бы ни было жестоко это говорить. – Он умрет.

– Ы-ы-ы-ы, – сжав зубы, завыл пацан, утыкаясь носом в темные, давно не мытые волосы отца. – Батяяяяя!

– Вставай, пойдем, – позвал я парня, когда он немного успокоился. – Нужно всех похоронить по-человечески…

– Не дам! – рыкнул он. – Он живой! Не дам.

Я пожал плечами и встал. Отдирать силой этого несчастного ребенка от тела умирающего отца не хотелось. Да и что бы я потом с ним стал делать? По закону-то он такой же разбойник с большой дороги, как и все остальные. Везти его в Колывань, чтоб там в кандалы заковали? Или, того пуще – повесили?

– Как хочешь, – наконец выговорил я и снова взглянул на револьвер в его руках. Именно такой, что я специально заказывал для своих казаков. Других, даже похожих, я ни у кого в Сибири не видел! И этот тоже наверняка был трофеем разбойников. Взятым с мертвого тела одного из сопровождающих караван антоновских казаков. – Пистоль отдай.

– Нет, – сквозь слезы выкрикнул парнишка. И для верности даже мотнул головой. – Нет!

– Томские казаки увидят – разбирать не станут. Повесят на первом же суку. Отдай от греха…

Пацан еще раз упрямо дернул головой, а потом вдруг поднял свое тяжелое оружие, кое-как навел куда-то в мою сторону и нажал курок. И мне показалось, что я даже увидел, как в самой глубине толстенного ствола появилась искорка воспламенившегося пороха. А потом, в шлейфе показавшегося черным дыма, прямо мне в лицо, вылетела толстая, будто бы – со стакан, пуля. И белый свет для меня выключился…

6. К свету

Это проклятая пуля снова и снова вылетала, как черт из адского пекла, с каждым разом кажущегося все толще пистолетного ствола. Снова и снова. Раз за разом. И каждый раз я совсем чуть-чуть, на какую-то миллионную долю мига, не успевал убрать голову с ее пути. Опять и опять, отвратительно шелестящее рукотворное свинцовое чудовище, как бешеный конь копытом, пребольно лупило меня в левую часть лба, на дюйм выше внешнего края глаза. Удар… Боль… Тьма… И это, едрешкин корень, «кино» начиналось опять.

Пока в один прекрасный момент до меня вдруг не дошло, что это все не по-настоящему. Что мозг, запомнивший последний момент перед тем, как нырнуть в спасительное забытье, теперь таким вот жестоким образом ищет связь с заблудившимся во Тьме сознанием.

Трансляция неприятного момента, в миллионный, наверное, раз, снова началась, и я даже уже с нетерпением поджидал знакомых примет развития «сюжета». И тут неуловимо, как это здорово умеют делать мастера спецэффектов с телевидения, все изменилось. Пуля никуда не делась – снова, зараза, как черт из табакерки, выпрыгнула из толстенного дула. Но вместо того, чтоб миллисекундой спустя бить меня по лбу, продолжила полет…

…Пробила обшитую кожей доску кареты и, изменив форму – сплющившись в неопрятный блин, ударила дремлющего на диване внутри дормеза русоголового молодого чиновника. В голову, на дюйм ниже затылка…

– Герман! – рявкнул, вытаращив блеклые, серо-голубые глаза, седой слуга на немецком и подхватил валящееся прямо ему на колени умирающее тело. – Что это?! Что с тобой?!

Большими, с раздутыми артритом суставами, руками Гинтар принялся ощупывать залитую кровью голову молодого хозяина. Не замечая, как тяжелые, багровые капли падают на старое, потертое пальто. Пока раненый вдруг не выгнулся дугой, словно пробитый насквозь электрическим зарядом. Не задышал судорожно, словно едва-едва вынырнул с глубины и торопился наполнить горящие от удушья легкие живительным воздухом. Не открыл глаза, не взглянул – ничего вокруг не узнавая – на смеющегося от радости прибалта…

И в тот же миг я понял, вспомнил, осознал, что это меня зовут теперь Герман Густавович Лерхе. Потому что безымянный пацан с таежной заимки сделал то, что не удалось трактовым душегубам и что, промыслом моего Небесного Начальника и должно было случиться два года назад. Он все-таки убил моего Герочку.

Наверное, я плакал. Не знаю и врать не буду. Знаю только – мог бы чувствовать тело, догадался бы в тот миг или минуту, где именно расположены глаза, рыдал бы и слез не стеснялся. Пусто было. Грустно и одиноко. И так жалко этого молодого и от того бестолкового немчика, что какому-то месту в душе – видимо, где сердце – было невыносимо больно.

И тут на меня хлынула его память. Немыслимый калейдоскоп, наполненный картинками, звуками, запахами и ощущениями. Хоровод мыслей и впечатлений. Целая армия прежде незнакомых лиц. Промелькнули детские страхи и юношеские мечтания. Китайским шелком скользнуло мимо воспоминание о первой влюбленности. Буквы. Все прочитанные когда-либо книги, газеты и письма. Русские, французские, немецкие тексты. Короткая вспышка ярости, горечь обид, восторг успехов. Ужас лишившегося тела разума и постепенное привыкание, узнавание поводыря. Осторожное любопытство, удивительные открытия после изучения чужой памяти, понимание и привязанность. Дружба.

Потом, словно эту мысль кто-то попросту в меня вложил, осознание истины. Господь всего лишь исправил свою ошибку! Этого не должно было быть! Герочка должен был быть уже мертв, когда мою душу поселяли в его тело! И именно я, моя неуемная жажда жить, мое нетерпение, моя искренняя, пылающая как комета вера изменили Божественный План. Я не должен был его узнать, не то чтоб еще и подружиться, сродниться с ним.

Все должно было пойти не так! Вот что я понял!

Все, что я успел натворить в губернии, с большой долей вероятности, было бы сделано совершенно иначе, если бы с самого начала, с девятнадцатого февраля 1864 года, я был один. Лишенный безотказного советчика, более активно искал бы и неминуемо нашел бы, соратников и верных друзей. Поступал бы иначе. Иные принимал бы решения, которые привели бы меня к иным результатам. Бог ошибся! Вот что я понял!

Я – захватчик, оккупант и завоеватель чужого тела. Именно я распоряжался им все эти два года. Но ведь и мозговой партизан каким-то образом умудрялся влиять на совершаемые мною действия. Уж мне ли не помнить его приступы ярости и вожделения! И, конечно же, я чувствовал отголоски его восхищения, безмерного уважения и преклонения перед волей, умом и мудростью великой княжны Елены Павловны. Да чего уж там. Ведь и душевный трепет при общении с царем принадлежал ему, а не мне – старому прожженному цинику из не ведающего авторитетов века.

Нежно, как лучшего друга, я укутывал память о Германе в саван своего горя. Перебирал, откладывал, сортировал, словно экспонаты своего личного музея, лучшие моменты нашей с ним жизни. Подаренные мне кем-то, более могущественным даже чем Всемогущее Провидение, два удивительных года…

Потом этот варвар и коновал, я имею в виду колыванского городового врача Самовича, сунул мне под нос смоченный нашатырем платок. Я дернулся, застонал и, говорят, даже открыл глаза. Не помню, чтоб что-то успел разглядеть. Такая боль пронзила, что я немедленно вновь укрылся от нее в беспамятстве. Только теперь без видений и грустных мыслей.

Кажется, приходил в себя еще раз. Пытался даже разлепить веки, но что-то, какая-то мягкая тяжесть, вызывающая острые приступы боли в голове, ощутимо давила. Наверное, ее как-то можно было все-таки преодолеть, но сил на это совершенно не нашлось. Слышал звуки шагов. Кто-то совсем рядом разговаривал – показалось, даже ругался. Кто-то знакомый с кем-то чужим и недобрым. И, видно, усилие, необходимое для распознавания невидимых господ, оказалось чрезмерным, и я снова утонул в мире без снов.

Вернувшись другой раз, обнаружил, что мир вокруг качается. Точно знал, что лежу, укутанный по самый подбородок теплыми, уютными шкурами. Сверху изредка падало что-то холодное и мокрое. Глаза легко удалось открыть, но облегчения это не принесло. Надо мной качались и двигались серо-белые бесформенные пятна, в коридоре из чего-то черного, не имеющего четких границ. Я огорчился было, подумав, будто бы умираю, но тут же почувствовал, как мороз щиплет щеки и как знакомо пахнет овчинами и конским потом. Успокоился, порадовался отсутствию прошибающей череп как раскаленный гвоздь боли и, убаюканный качкой, уснул.

И наконец, однажды открыв – самому себе поразившись, как легко вышло, – глаза, понял, что я дома. Честно говоря, особо вертеть головой опасался. Тело, приученное болью к воздержанности в лишних движениях, отзывалось на усилия вяло, без энтузиазма. В поле зрения был только небольшой кусок моей, несомненно моей – неужели я свою спальню не в состоянии узнать – комнаты, искорки вспыхивающих в косом солнечном луче пылинок и грустный молодой господин в пенсне и с бородкой, сидящий на приставленном к изголовью табурете. И я этого неизвестно о чем таком неприятном задумавшегося человека вспомнил. Да так этому, рядовому, в общем-то, событию обрадовался, что, разом позабыв о ранении и упадке сил, улыбнулся и резко повернул голову в его сторону.

Что ж. Нужно признать – это я погорячился. Зря только напугал этого замечательного человека. Хотел поприветствовать знакомца, выразить уверенность, что, раз возле меня столь славный доктор, все сомнения в моем скорейшем выздоровлении отпадают, а вместо этого громко скрипнул зубами и застонал. И вместо доброжелательной улыбки доктор медицины Фердинанд Юлианович Маткевич обнаружил на моем лице гримасу нестерпимой боли.

– Ну-ну, голубчик, – доктор вскочил и нагнулся ко мне ближе, прикладывая к щеке приятно прохладную ладошку. – Ну-ну. Все теперь будет славно.

И разглядев, как я пытаюсь сухим языком смочить пересохшие губы, крикнул полуобернувшись. Как я помнил – в сторону двери:

– Эй! Кто там! Воды!

Мне ли не узнать характерную, шаркающую походку своего слуги? Вот разглядеть как следует не удалось – проклятые глаза отказывались фокусироваться на чем-то дальше метра. Да и не нужно это было. Я и так был уверен, что кувшин с живительной влагой принес Апанас.

– Здравствуйте, Фердинанд Юлианович, – неимоверным усилием воли заставив себя не вскрикнуть, когда кожа на лице от движения челюсти натянулась и в рану на лбу словно кто-то кусок расплавленного железа плеснул.

– Да это вам – здравствовать, – обрадовался врач. – Вы, Герман Густавович, молчите лучше. Вам пока не стоит много разговаривать. Вы и так, знаете ли, нас изрядно перепугали…

Хотел вопросительно вскинуть брови и убедился, что и простейшая мимика мне пока недоступна. Оставалось надеяться на догадливость доктора.

К слову сказать, это именно я назначил сравнительно молодого, тридцатипятилетнего доктора медицины, надворного советника и городского врача Маткевича инспектором Врачебного управления губернии. Поприсутствовал однажды на их заседании, послушал псевдонаучный бред, который несли некоторые из этих, как бы заслуженных, деятелей медицинских наук, унял Герасика, требующего немедленно всех казнить извращенным способом, и назавтра же вызвал Фрединанда Юлиановича к себе в кабинет. Показалось, он единственный кроме меня, не скрываясь, морщился от очередной благоглупости своих старших коллег. Поговорили. Я ему посоветовал немедленно связаться с господином Дионисием Михайловичем из Бийской окружной больницы и тут же назначил инспектором. Чтоб молодой, интересующийся новейшими открытиями в науке, недавний выпускник Московского университета имел право дрючить погрязших в собственной невежественности местных как бы врачей.

От того и был несказанно рад обнаружить господина Маткевича возле себя. А не, скажем, не к ночи вспомнить – окружного врача Гриценко, который однажды мне ножевую рану на ноге пользовал. Слава Всевышнему, я хотя бы ходить мог после этакого-то издевательства над живым губернатором…

– Еще этот Самович догадался вас, голубчик, перед поездкой опиумной настойкой напоить. Мы уж и не чаяли, что вы проснетесь… И так, знаете ли, и этак с вами… Но теперь-то все славно станет. Теперь уж, коли Господу будет угодно, поправитесь.

Улыбаться оказалось не больно. И я улыбнулся. Он еще что-то такое, специфическое, одними медицинскими терминами мне рассказывал, а я прикрыл уставшие от избытка света глаза, растянул губы до ушей и слушал, просто наслаждаясь звуками человеческого голоса. Так, как-то незаметно, и уснул.

Громко хлопнула дверь. Благо я уже не спал, а пребывал в этаком подвешенном, на границе сна и яви, состоянии, когда еще видятся какие-то образы, но уже четко осознаешь их нереальность.

– Голубчик! Что же вы… – это доктор Маткевич. Учитывая, что за невесть сколько времени он единственный человек, голос которого я вообще слышал, не узнать было бы странно.

– Какой я вам, господин надворный советник, к черту-дьяволу, голубчик?! – А это был кто-то новый. Этакий-то густой, пронизывающий до костей, вибрирующий баритон я бы запомнил. – Это у вас в палатах я, сударь мой, вам – голубчик. А здесь извольте…

– Ваше превосходительство! Иван Григорьевич! Здесь раненый, а вы…

Что еще за Иван Григорьевич? Да еще и генерал?! Почему не знаю? Пора было открывать глаза и пытаться разглядеть того, кто все-таки сумел вывести из обычного равновесия добрейшего доктора Маткевича.

– Да он и не спит, – обрадовался незнакомец. – Ну сами же посмотрите! Вон веки дрожат… Господин Лерхе?! Вы меня слышите?

– Ваше превосходительство! Его превосходительство серьезно ранен, и я самым настоятельным образом запрещаю его как-либо волновать! Кроме того, имейте в виду, господин генерал-адъютант! Герман Густавович пока не в силах разговаривать!

– Да что ж вы все… – тут его превосходительство позволил себе использовать некоторые фразеологизмы, связанные немногочисленными междометиями и союзами, от которых принято беречь уши детей и дам. Но без которых приказы и распоряжения, что на строительствах, что в армии или флоте, выполняются почему-то заметно менее расторопно. – Там уже объявлено! В газетках пропечатано! Вскорости уже и прибыть должны, а у него тут ни губернатора нет, ни исправляющего должность!

Видимо, был вечер. Об заклад бы биться не стал, но вряд ли этот громогласный матершинник пришел бы к постели тяжелораненого ночью. Тем не менее, на тумбочке у моей кровати уже горела керосиновая лампа, не способная, впрочем, осветить большую часть спальни. Так что остановившихся у порога спорщиков видно было совершенно отвратительно.

– Ну так и разбирались бы с секретарем его превосходительства! – Доктор, едва достающий до плеча высокому незнакомому генералу, продолжал, в меру своих сил, пытаться защитить мой покой. – Или в Магистрат сходите. Что же касается господина Фризеля, так, мне представляется – весь город, кроме господина Катанского, знает, где наш любезный Павел Иванович ныне обретается.

– Р-р-развели тут у себя бар-р-рдак! – рявкнул Иван Григорьевич, почему-то тыча пальцем левой руки в невиноватого меня. – Интриги, к черту-дьяволу! Заговоры! И этот еще так не вовремя геройствовать полез!

– Герман Густавович? Как вы себя чувствуете? – не слушая распалившегося невесть откуда взявшегося начальника, нагнулся ко мне доктор. Как я себя чувствую, едрешкин корень? Так, словно меня неделю били ногами и только по счастливой случайности не убили. Как я себя чувствую, если любое движение вызывает такой прострел боли, что белый свет не мил становится?!

– Кто это? – невнятно спросил я, старясь не двигать губами. Получилось совсем негромко.

– Это, ваше превосходительство, его превосходительство генерал-адъютант свиты Иван Григорьевич Сколков…

– А…

Точно! Как же я мог забыть. Мы же даже его кортеж на тракте встречали. Вместе с парой других караванов стояли на обочине, ждали, пока карета этого царского посланца, в сопровождении полусотни кавалеристов, промчится мимо.

– Что он?

– Он в смятении, Герман Густавович, – ничуть не стесняясь подошедшего совсем близко генерала, хмыкнул Маткевич. – Днями Манифест вышел, что, дескать, цесаревича нашего, Николая Александровича, государь наместником Западной Сибири назначил. И будто бы даже кортеж великого князя ныне уже из Тюмени выехал, а здесь и встречу должным образом организовать некому. В Магистрате паника. Господин Фризель продолжает прятаться от майора Катанского, а вы…

– Ах как вы, дорогой Герман Густавович, не ко времени безумствами своими занялись, – вскричал Сколков и рубанул рукой воздух. Рукой, лишенной кисти и перемотанной бинтами.

– Что с ним?

– Пушечное ядро, я полагаю. Кисть удалили неудачно…

– Это давно было, – поморщился генерал. – При Альме еще. Не зарастает, зар-р-раза, как следует. Я уж такого от этой врачебной, братии натерпелся… Даже здесь, у вас в Томске уже, этот вот самый, господин Маткевич осматривал… Ну да это пустое. Как мы станем государя цесаревича нашего встречать? Вот что важно!

Гадство! Какая все-таки неудобная у Миши фамилия. Никак ее выговорить, не тревожа мышцы лица, не получается. Пришлось терпеть.

– Ну и что это значит? – вскинул брови генерал. – Чем ваш секретарь нам помочь в силах?

– Катанский… Отстранить на время. Вернуть Фризеля. Почему не Омск?

Невнятно получилось. Я так старался, дважды повторил. А они, вместо того чтоб объяснить, почему нового наместника должны встречать в Томске, а не в административной столице западной Сибири – в Омске, затеяли обсуждение возможности как-то унять пыл жандармов, чтоб вернуть на свой пост Павла Ивановича. Пришлось, привлекая внимание доктора, громко застонать и, рискуя потерять сознание от боли, чуть ли не кричать:

– Почему не Омск?

– Ну-ну, голубчик, – закудахтал врач. – Вам нельзя волноваться! Полюбуйтесь, ваше превосходительство, что вы наделали!

– Цесаревич избрал Томск местом своего пребывания, – угрюмо выговорил Сколков. К тому времени я уже прикрыл веки не в силах терпеть режущий глаза свет, так что о выражении лица личного порученца царя мог только догадываться.

В какой именно момент личный порученец государя покинул мою спальню, не заметил. Уморил он меня так, что я едва-едва снова сознание не потерял. Боль эта еще проклятая. Изводит, знаете ли. Изматывает.

Притворился, будто бы уснул. Это чтоб доброго доктора успокоить. Чтоб не лез ко мне с глупыми вопросами. Что за привычка – спрашивать у тяжелораненого человека: «Как ты себя чувствуешь?» Как космонавт после трехдневной центрифуги, едрешкин корень!

Нужно было подумать. Разложить известные мне прежде сведения по полочкам. Примерить к ним новые, принесенные одноруким генералом. Ну и конечно, решить – что же теперь делать. Где мое место в этой новой, невероятной картине.

И прежде мелькала у меня мысль, что место наместника Западной Сибири готовят для какого-то важного господина. Вполне мог даже допустить, что и для члена Императорской Семьи. Почему нет? Почему младший брат царя может быть наместником Кавказа, а Сибири – уже нет? Сомнительно было, что великий князь Николай Николаевич бросит свою ненаглядную гвардию и рискнет отправиться начальствовать в Тмутаракань. Но и тем не менее. Назвал бы Сколков его имя, я бы, пожалуй, и не удивился бы. Тем более что у великого князя в здешних местах и коммерческий интерес присутствует.

Второй сын Александра, царевич Александр Александрович, тоже был среди возможных кандидатур. Молод, конечно. Мог без родительской опеки тут и дров наломать. Так, а свита на что? Пару-тройку опытных советников, десяток информаторов, не забывающих исправно отстукивать в столицу о каждом и любом телодвижении юного наместника, и матерого воспитателя в придачу. Вот вам и рецепт относительного успеха эксперимента. Да и не грозили бы стране те «дрова» ничем. Сибирь – медвежий угол. Людей живет мало, дворян вообще почти нет. Что тут можно испортить?

Но чтоб наместником стал наследник Престола! Это слишком! Могу себе представить, что, впечатленный моими успехами по индустриализации отдельно взятого региона, Никса возжелал лично в этом участвовать. И даже мог заявиться с этой просьбой к отцу… Но что, едрешкин корень, заставило царя подписаться на эту авантюру?! Это же не просто событие для одной из колоний Империи. Это жест. Причем – политический! Отправить старшего сына, наследника, на окраину означает практически убрать того с политической сцены. Не сомневаюсь, что очень многие воспримут это как явный признак ссоры между отцом и сыном. Как опалу, ссылку для цесаревича. Однако, совершенно достоверно зная, как именно относятся Александр Николаевич с Марией Александровной к своему первенцу, фантазии не хватает, чтоб изобрести повод для такого наказания.

Вполне может существовать и иной вариант. Четвертого, самого младшего сына императора Николая Первого ведь на Кавказ не ссылали. Надо было, чтоб в этом важном для державы, но таком неспокойном регионе у руля стоял совершеннейше свой, абсолютно преданный и не склонный к чрезмерной корысти, человек. Например, самый младший, любимый братик…

Ну так братику в 1862 году, когда его наместником Кавказа назначили, было тридцать два года, и он уже несколько лет как носил звание генерала от артиллерии. С 1864 года – главнокомандующий русской действующей армией. Именно под его началом окончательно разбит и пленен приснопамятный Шамиль… А у Никсы? Двадцать три и генерал-майор свиты. Да и никаких повстанцев в наших краях не наблюдается, чтоб появилась необходимость принимать оперативные решения.

Я мог понять и принять, зачем молодой цесаревич стремится в Сибирь. В стране проводятся реформы, которые, по большому счету, приведут к реальным переменам в жизни только через несколько лет. Быть может, и десятков лет. А здесь, у меня, изменения наглядны. Строятся заводы, прокладываются новые торговые маршруты. Немного южнее завоевываются огромные пространства. Где как не в этаком-то кипящем котле учиться высокому искусству управления огромным государством? Где еще молодой амбициозный политик мог бы применить свою энергию? Где отыщутся соратники и отсеются пустые, никчемные прихлебатели? Уж не в искушенной, пресыщенной благами столице – точно.

Если же задуматься о пользе такого наместника для моего края, даже дух захватывал. Одно его присутствие в любом из западносибирских городов способно так подтолкнуть процесс переселения, что никакая железная дорога и рядом по эффекту не лежала. Никса – плакат. Лубочная картинка для молодых дворян, ищущих места в бюрократическом аппарате страны. Если уж сам цесаревич не побоялся отправиться сюда служить державе, то остальным сам Бог велел. А следом потянутся и простые земледельцы, и купцы, и промышленники, и банкиры со свободными капиталами.

Добавить сюда хоть немного, самую малость – приложение сил самого наследника, и все наше болото взорвется. И если еще и вовремя направить энергию этого взрыва в нужную сторону…

Ах, как же мне хотелось внимательно изучить царский рескрипт собственными глазами. Узнать наконец, на какие именно территории будет распространяться власть Николая. Какими он наделен правами и какими именно обременен обязанностями. И сколько государь дал сыну денег. Ведь не отправил же он любимчика совсем без поддержки… Но больше всего, конечно, хотелось понять, вычислить, какими именно резонами руководствовался царь, позволив Никсе уехать из Санкт-Петербурга.

Сколков абсолютно прав. Если уж цесаревич решил, что править огромной территорией ему удобнее всего будет из Томска, то и встретить его необходимо подобающе. Хотя бы из уважения к отваге. Или как символ грядущих преобразований. И очень, чрезвычайно жаль, что я просто физически не в состоянии заняться этим вопросом.

Новый губернатор Родзянко потерялся где-то между перегонами четырехтысячеверстного тракта. И о сроках его прибытия не было ничего достоверно известно. Но даже, случись чудо, и сумел бы он опередить кортеж великого князя, боюсь, это ничего бы не изменило. Времени оставалось все меньше, а никому неизвестный, ничего в местных реалиях не ведающий чиновник и сделать бы ничего путного не смог.

Оставался отсиживающийся на дачах в пригороде губернской столицы, Павлуша Фризель. И если царский порученец сможет укротить идиотизм майора Катанского, все мой бывший незаменимый заместитель оформит в лучшем виде.

Сколков не подкачал. Это мне на следующий же день Миша Карбышев сообщил. Теперь, после того как приезжему генералу удалось прорваться через «шлагбаум» доктора Маткевича, ко мне смогли приходить и другие посетители. А секретарь так и вообще заявился с самого утра. Он ведь, пока я по губернии катался, в усадьбе жил. Так что бросить все дела и тащиться через полгорода ему не требовалось.

В общем, как выяснилось, царский порученец воспользовался моим советом и поговорил-таки с отставным жандармским поручиком. В талантах Карбышева докладывать все четко и по существу я не сомневался, так что уже через час Иван Григорьевич отправился на городскую станцию телеграфа, где и засел, пока не получил от государя практически карт-бланш на любые действия в Томске. Больше того! Генерал-адъютанту было обещано, что подчиненные господина Мезенцева более не станут беспокоить ни вдруг оказавшегося незаменимым специалистом статского советника Фризеля, ни кого-то еще из весьма обширного списка подозреваемых в сепаратизме сибиряков.

Уже ночью Сколков вызвал к себе в номер гостиницы майора Катанского и, применив все очарование русского военно-командного языка, объяснил ошибочность излишней ретивости жандарма. Голос у боевого генерала был весьма… гм… зычный, а некоторые словосочетания оказались настолько, скажем так, неожиданными, что основное содержание разговора двух офицеров уже на следующий день стал достоянием общественности. А еще через сутки базарные кумушки уверяли, будто бы жандармский майор уже пакует вещички, чтоб отправиться продолжать опасную и трудную службу в какие-то неведомые дали. Направление движения Сколков указал совершенно точно, но конечную точку так и не назвал. Впрочем, народная фантазия, на основе опыта общения с высоким начальством, справилась и с этой непростой задачей. Временно исполняющего обязанности начальника губернского жандармского управления в городе никто не любил, но впечатление от мгновенного решения судьбы этого хорошо известного человека вызвало у обывателей даже некоторую жалость к потерпевшему. Ну или, во всяком случае, его судьбе уж точно никто не завидовал.

После обеда, когда Миша как раз читал мне газеты, Павла Ивановича Фризеля навестил десяток столичных кавалеристов со штабс-капитаном во главе, который тактично, почти натурально смущаясь, если в речи проскальзывали неприличные слова, предложил председателю губернского правления немедленно вернуться к месту службы. Павлуша, который поначалу решил, что незнакомые всадники явились, дабы препроводить его в неуютную тюрьму, немедленно приободрился, сменил атласный халат на мундир и отправился прямиком в мою усадьбу. В некую абстрактную высшую справедливость опытный чиновник давно уже не верил. Как и в то, что какой-то неведомый, явившийся аж из самого Санкт-Петербурга, благодетель вот так просто, с бухты-барахты, решил все его проблемы. Потому рассудил, что без моего участия тут точно не обошлось, а посему он просто обязан навестить раненого покровителя, дабы выразить свою благодарность.

Кроме того, Фризель вполне здраво рассудил, что раз я жив и нахожусь в Томске, дома, а не на какой-нибудь гауптвахте в Омске, значит, этот визит никак его, государственного чиновника пятого класса, не скомпрометирует. А в случае, если моя счастливая звезда не погасла, вполне возможно, что вскоре все может вернуться. То есть я вновь усядусь в губернаторское кресло, а Павел Иванович снова станет моей правой рукой в присутствии. Амбиции Павлуша имел скромные, человеком был спокойным и обстоятельным, прекрасно понимающим, что систему не переделать – следующий чин он получит хотя бы уже по выслуге лет, но получить действительно высокую должность без протекции совершенно не реально. Если только не стать кому-то, обладающему связями, совершенно необходимым. Потому сразу после тихо мною ненавидимых вопросов о самочувствии, изъявления безмерного почтения и благодарности за участие в его судьбе председатель правления немедленно поинтересовался дальнейшими инструкциями.

На его счастье, к тому времени я уже опытным конечно же путем выяснил, что если пальцем немного подвинуть кожу над глазом вверх, к ране, то выговаривать слова получается достаточно четко и каждый звук не вызывает вспышку нестерпимой боли. Так что, совсем немного поднапрягшись, сумел, буквально в двух предложениях, обрисовать Паше его ближайшие задачи.

И все-таки, как же не вовремя он явился. Ну хоть бы еще пару минут в коридоре промедлил! Мысль же на самом пороге разума крутилась. Казалось, вот она уже. Сейчас, еще миг, и я схвачу ее за длинный вертлявый хвост… И сразу пойму, что именно, какая-такая высшая государственная необходимость гонит больного Николая в не слишком комфортабельную для чахоточных Сибирь.

– Миша, – позвал я Карбышева, когда Фризель раскланялся и убыл организовывать торжественную встречу Его Императорского высочества, великого князя, государя цесаревича, Николая Александровича. – Прочти статью снова…

Передовица в «Русском инвалиде» сообщала своим читателям об отправлении кортежа нового, высокородного наместника Западной Сибири из Нижнего Новгорода в сторону Перми. С перечислением свиты, офицеров конвоя и командиров отправляющихся с царевичем за Урал подразделений. И вот в какой-то момент, когда Миша читал этот сухой, перенасыщенный титулами, чинами и должностями, список фамилий, что-то такое, похожее на хитрый хвост ускользнувшей мысли и появилось.

Карбышев послушно взялся сызнова продираться через титулования многочисленной свиты царевича, а я вдруг стал считать штаб-офицеров. Сначала – просто, потом, попросив секретаря читать только тех, кто занимает реальные командные должности начальников военных частей и подразделений. Вот тут парню пришлось напрячь зрение. По неряшливости ли, или повинуясь какой-то извращенной логике, нужные мне господа оказались разбросанными по всей статье.

В итоге, у меня вышло, что вместе с новым наместником, в качестве войск, призванных обеспечить безопасность царевича, на восток двинулись полных четыре полка пехоты, полк кавалерии и, что совсем уж странно, четыре батареи пушек. И это не считая казаков собственно конвоя, отряда конных жандармов и оркестра. О прочих, причисленных к свите офицерах я уж и не говорю.

Пусть, размышлял я, в каждом полку по пять батальонов. В каждом из которых – по пять рот. Даже если по скромному, в каждой роте по сто человек… Реально может оказаться, что и по двести, но пусть – по сто. Так считать проще. Итого – в регион едет более десяти тысяч солдат. Плюс штабы. Мама дорогая!

Первой мыслью было: где же их всех планируют разместить?! Омская крепость больше трех тысяч не вместит. Даже при условии, если всех узников гауптвахты выгонят на улицу. В Томске казармы губернского батальона в таком плачевном состоянии, что этим блестящим генералам и показывать стыдно, не то чтоб еще и предлагать разместить там людей. Чаусский острог – по сути, просто пересыльная тюрьма. Бийская и Кузнецкая крепости практически в развалинах…

Да и зачем столько? Ну ладно, можно допустить, что тот, кому следует, все-таки поверил в готовящееся в наших краях восстание ссыльных поляков. Так местных казаков с городскими пехотными батальонами хватит, чтоб пол-Китая завоевать, не то чтоб каких-то там бунтовщиков успокоить…

– Манифест, Миша, – дергая бровь и пытаясь унять сорвавшееся в крещендо сердце, выкрикнул я. – Какие губернии входят?

Секретарь с полминуты рылся в пачке газетных листов, прежде чем выудить нужный и зачитать:

– Омский округ, Тобольская и Томская губернии, включая район Алтайского горного округа, Акмолинская, Семипалатинская, Семиреченская и Сырьдарьинская области…

И тогда я засмеялся. Потому что разом все понял. Вычислил и догадался. И увидел мое место во всем этом муравейнике. Чуть ли не наяву увидел, с каким именно предложением придет ко мне кто-то из свитских великого князя. Мог с высокой точностью предсказать, как именно будут дальше развиваться события в наших краях и какие выгоды для моих сибиряков можно с этого получить.

– Мне нужны все, – заявил я. – Варежка в первую очередь. Но и всех остальных тоже собери… И вызнай, наконец, что именно со мной. Что за ранение и сколь долго я еще вынужден буду здесь валяться. Дел много… Некогда болеть…

Поболеть в свое удовольствие мне и не дали. С будущего же утра посетители – один за другим. Апанас поначалу еще пытался важных господ как-то образумить, усовестивить. Смешно было слушать, как под дверьми спальни простой, малограмотный белорус всерьез спорит с купцами и чиновниками, прямо-таки грудью защищая мой покой. Я, наверное, даже смеялся бы, если бы это не было так больно. Тем не менее, гостям я был даже рад. Поверьте, скучать в одиночестве, погрузившись в океан неприятных ощущений, гораздо хуже чем даже отрывистыми фразами, но общаться с различными, весь день не иссякающими, ходоками.

В конце концов, Апанас пошел на хитрость: подговорил Карбышева, и прямо у лестницы появился стол, за который на пост заступил мой секретарь. Теперь прорваться ко мне стало не в пример сложнее. Праздно шатающихся, явившихся с единственной целью – засвидетельствовать свое почтение, а заодно взглянуть на «бессмертного» Лерхе, чтоб потом хвалиться этим в каком-нибудь салоне, Миша сразу разворачивал коронной фразой:

– Его превосходительство весьма болен. Передайте свои пожелания на бумаге. С разрешения лечащего врача я ему их прочту.

А если господин оказывался непонятливым и продолжал наставать, Миша одним только взглядом поднимал со стульев пару дюжих казаков вновь появившегося у меня в усадьбе конвоя, вооруженных здоровенными кольтами, и резко менял тембр голоса.

– Их высокоблагородие доктор Маткевич наказал уволить его превосходительство от чрезмерных нагрузок, – практически начинал рычать секретарь. – Вы явились, дабы намеренно причинить вред господину Лерхе?

К слову сказать, Безсонов прибежал одним из первых. На пару со Стоцким. Степаныч выглядел смущенным донельзя, а мой полицмейстер – весьма и весьма озабоченным. Первый чувствовал за собой вину, что его казаки – Суходольский все так же пребывал в Омске, и командир первой сотни полка все еще Викентия Станиславовича замещал – не сумели уберечь меня от бандитской пули. А второй не знал, что делать. Власти в городе практически не осталось. Какая-то текущая работа в присутствии продолжалась. Исправно работали комиссии и отделы, а Гинтар не забывал ежемесячно стимулировать их старания. В городе продолжали случаться какие-то, не слишком, впрочем, значимые, события, но начальнику полиции никто никаких распоряжений уже два месяца не давал. Словно бы губерния затаилась в ожидании явления «новой метлы».

Некоторые господа, вроде того же Паши Фризеля, успевшего послужить при трех томских губернаторах, смены руководства совершенно не опасались. Иные – наоборот. Должность полицмейстера губернской столицы – одна из ключевых в местном чиновничьем аппарате. Фелициан Игнатьевич даже не сомневался, что ему придется подыскивать другую работу, как только Родзянко изволит приступить к исполнению обязанностей. Генерал-губернатора, который мог бы настоятельно порекомендовать Стоцкого новому начальнику, за спиной моего друга больше не было. Дюгамель давно отбыл в столицу Империи, а с новым командующим округом, Александром Ивановичем Хрущевым, мой полицмейстер вовсе знаком не был.

В общем, из нас троих больным считался я, и мне же пришлось своих гостей успокаивать и обнадеживать. Безсонову признался, что сам, по собственной глупости, полез в логово душегубов и что антоновские казаки, при всем их желании, ничего сделать не успели бы. А еще, что я и так за них Бога должен молить, ибо не бросили кровью истекать в глухом лесу. Вывезли.

Заодно поинтересовался судьбой парнишки, который в меня стрелял. Степаныч пожал могучими плечами, скривился и признался, что понятия не имеет. Должно быть, порешили сгоряча. Или пристрелили как бешеную псину, или вздернули, если пульку пожалели. Сотник все-таки думал, что пристрелили. Не было у моих спутников лишнего времени, чтоб петли вязать да сук подходящий выискивать. Им спешить нужно было. Меня, дурня бестолкового, спасать.

– Как говорите, Герман Густавович, конвойных-то ваших кличут? – почесал в затылке богатырь. И еще раз почесал, когда я признался, что не помню их имен.

– У Антонова с ножиком умельцев, почитай кажный второй, ваше превосходительство. Антонов и сам казак вещий, и люди ивойные – из старых. Я к тому баю, Герман Густавович, что могли и горло стрелку малолетнему резануть…

Подвел итог, едрешкин корень. Будто бы меня могло заинтересовать, каким именно способом умертвили обидчика! Я, честно говоря, был бы гораздо больше рад, если бы выяснилось, что безымянный парнишка с лесной заимки жив. Оба мы с ним оказались всего лишь игрушками в руках Господа. Он должен был нажать курок и исправить оплошность, допущенную Провидением два года назад. Он и нажал. Я должен был, позабыв об осторожности, зайти в эту избушку. И противиться не посмел… Так за что мне на молодого человека обижаться? Жаль, что Степаныч достоверно ничего о судьбе мальчика не знал. В конце концов, по его судьбе тоже не лебяжьим перышком прошлись – стопудовым локомобилем проехались…

Со Стоцким и того проще все решилось. Уж кому как не мне знать, как Фелициану Игнатьевичу по сердцу пришлась его нынешняя должность. Но и то знал, что при глупом или вороватом начальнике старый волк служить не станет. Сбежит. Хлопнет дверью на всю Сибирь и уйдет. Ему не привыкать. Настоящий русский этот потомок старинного шляхетского рода. Ему важнее, с кем работать, чем где.

Пообещал, коли ко мне власть вернется, посодействовать. А если все-таки не получится, так давно подумывал при заводах своих и фабриках службу безопасности создать. Вот и потенциальный начальник уже есть…

Ушли эти, так сказать, представители силовых ведомств, прибежал Яша Акулов. Только начал что-то тарахтеть с пышущим энтузиазмом лицом, как в комнату втиснулся Тецков. Похоже было, что Дмитрий Иванович опасается оставлять младшего Акулова со мной наедине.

Забавно, надо сказать, было смотреть на эту парочку. Невысокий, худощавый, похожий на бойцового петуха, Яша рядом с огромным лобастым медведем – Тецковым. Мне было отлично ведомо, каким может быть нынешний городской голова в деловых вопросах. Как жестко и стремительно, на грани дозволенного, он способен действовать. И тем удивительнее было видеть страх в его глазах. С какой настороженной внимательностью он вслушивался в каждый произнесенный Акуловым звук.

Нужно признать, в качестве управляющего моим страховым обществом Яков Ильич оказался настоящей находкой. Его напор и энергия пробили-таки плотину недоверия к новому и прежде непонятному делу. Подозреваю, что многие купцы, занимающиеся перевозками каких-либо товаров, теперь и помыслить не могли отправить караваны без ставшей привычной процедуры страхования грузов. Особенно после того, как Акулов безропотно возместил потери Тюфину от сгоревшей баржи в минувшую навигацию.

Теперь же, по словам моего посетителя, дела и вовсе пошли в гору. Сразу несколько шахт и карьеров из числа проданных прошлой осенью концессий дали первые пуды руды. А это означало, что владельцы месторождений не могли больше тянуть со страхованием жизни и здоровья рабочих. Суммы, на мой взгляд, были совершенно смешными – не более рубля на человека в месяц, но ведь и механизации труда пока практически не было. Все делалось вручную, что подразумевало потребность в большом количестве рук.

Денег в страховом обществе уже было вполне достаточно, чтоб купить-таки пожарную машину, которую я как-то раз, сдуру, пообещал Якову. Пока я бегал по лесам – по долам, управляющий несколько раз порывался и без моего разрешения заказать агрегат, но каждый раз ему приходилось отодвигать исполнение своей мечты до нашей с ним встречи. В конце концов, он был всего лишь наемным работником, а я – хозяином. И покупка, способная одним махом пробить чуть ли не стотысячную брешь в бюджете общества, которую, случись какая-нибудь крупная неприятность, нечем было бы закрыть, должна была быть согласована со мной. За этим, как я понял, он и рвался в мою спальню. О моем здоровье, кстати, ни Акулов, ни Тецков даже и не подумали осведомиться.

– А что, если нам, уважаемый Яков Ильич, заказать эту машину не в Англии, а, положим, в Москве? Знаю я там одних господ, которые и летучий корабль способны построить, если им подробно объяснить, что от них требуется…

– Так я, ваше превосходительство, разве же против?! – не в силах унять бьющую через край энергию, управляющий и минуты не смог усидеть на специально для гостей приготовленном стуле. Вскочил и забегал, замельтешил по комнате, заставляя Тецкова, как башню главного калибра броненосца, поворачивать голову следом. – Я и беспокоить вас, Герман Густавович, даже не стану. Подиткось, и Миша ваш ведает, куда да что писать следует?! Вы ему только кивните, а уж далее мы сами…

– Конечно, – кивать было бы совершенно опрометчиво. Я пока предпочитал не двигать лишний раз головой. – Я дам распоряжение… А вы, Дмитрий Иванович? Нет ли у Магистрата желания поучаствовать?

– Мы обсудим ваше, ваше превосходительство, предложение на следующем же заседании, – пробасил Тецков. – В крайнем случае, город вернет вам часть затрат… Я же, Герман Густавович, не за тем явился…

Бумажный пакет в руках огромного купца жалобно хрустнул, и на свет явился красиво оформленный лист, похожий на классическую грамоту «Победитель соцсоревнования».

– Примите мои искренние поздравления, ваше превосходительство! – победно блеснув глазами на откровенно веселящегося Акулова, выдал градоначальник. – Наш Магистрат единодушно избрал вас Почетным жителем Томска!

– Спасибо, – вежливо поблагодарил я владельца заводов и пароходов. Честно говоря, ценность этого документа представлял себе весьма слабо.

– Что же касаемо слухов о намерении Их Императорских высочеств посетить наш город…

– Дмитрий Иванович, дорогой мой, – решительно перебил я осторожничающего купца, – это не слухи! Государев Манифест во всех газетах печатали. И я сходные известия из Петербурга получил. Цесаревич назначен наместником Западной Сибири и пребывать изъявил желание в Томске. Поверьте, господин Тецков. Это совершеннейшая правда!

– Так как же это… – непонятно с чего растерялся миллионер. – Его же встретить надобно и поселить куда-то… А что же это мы сидим-то?! Бежать же надобно!

– Отставить бежать! – рявкнул я и поморщился от прострелившей голову насквозь боли. – Встречей и размещением уже занят господин статский советник Фризель. Я рекомендовал бы вам…

Не успел договорить. Дверь приоткрылась, и в нее бочком, как опоздавший к началу театрального представления, протиснулся тот самый «занятый». И выглядел он далеко не восторженно, а глаза совершенно не горели энтузиазмом, как это должно было бы быть у верноподданного в ожидании скорой встречи с наследником Императорского престола.

– Все пропало, – одним скорбным своим лицом успев буквально выпихнуть Акулова за порог, трагичным голосом выговорил Паша. – Мы так и не смогли выведать, когда… Эх…

– Подробнее! – потребовал я и тут же выслушал печальную историю, как Павел Иванович встречался с Иваном Григорьевичем Сколковым. Тот в двух фразах попытался объяснить, как, по мнению царского порученца, пристало встречать великих князей, чем довел бедного провинциального чиновника едва не до нервного припадка. А после еще и поручик Шемиот, начальник Томской телеграфной станции, сославшись на прямой приказ столичного начальства, отказался предоставлять сведения о перемещении кортежа по тракту. По мнению жандармов, такая информация, попади она не в те руки, может навлечь беду. В итоге, Фризель должен был быть готов совершить нечто грандиозное в любой день от сегодняшнего и до прибытия наместника. Жуть и дурдом!

Что мне оставалось делать?! Не бросать же в беде всех этих славных людей! Задумался на несколько минут. А потом позвал Карбышева и велел отправить посыльных за Стоцким, Асташевым, штабс-капитаном Афанасьевым, начальником почты, господином Баннером и, если он в Томске, за Павлом Ивановичем Менделеевым.

Почему большинство ответственных господ, что в мое время, что теперь, считают, будто бы вельможам, которых принято торжественно встречать, нужны ковровые дорожки, оркестр на перроне и приветственные речи? Это все, конечно, впечатляет. Детишки, машущие государственными флажками вдоль дорог, колокольные перезвоны, бал в честь… Но взять того же Никсу – неужели его возможно этим удивить? Неужели за два продолжительных путешествия по стране он еще этим не пресытился? Ни за что не поверю!

Понятно – так принято! У местного народа вообще, при одной мысли, что увидят своими глазами члена Императорской семьи, голова кругом идет и приступ верноподданнических чувств случается. И хотя у меня на это иммунитет, едрешкин корень, придется и у нас все эти благоглупости совершать. Однако смею надеяться, мне абсолютно точно известно, о чем мечтает любой приезжий, выслушивая многословные словоизвержения встречающих. О бане, уюте и сытном обеде! И еще, чтоб не пришлось самому искать гостиницу, несколько часов бегать – размещать сопровождающих, договариваться с рестораном…

Итак! Первым пунктом запишем – информация! Нам нужно точно знать, когда прибудет дорогой наместник, сколько в его кортеже людей, какого пола и каких чинов. Сколько лошадей, слуг и чемоданов. Кто останется в Томске, а кто, убедившись, что наследник устроился и приступил к выполнению своих обязанностей, намерен вернуться в столицу. Сколько с царевичем солдат и каких именно. Желательно бы, конечно, согласовать будущее размещение со службой их охраны, но сойдет и так.

Это все стратегическая информация, без которой большая часть наших телодвижений могла потерять всякий смысл. И на роль главного разведчика я назначил коллежского советника Николая Яковлевича Баннера. Телеграфистам, прямым приказом петербургского начальства, оповещать кого бы то ни было о перемещении каравана было запрещено. Но ведь станционным смотрителям никто такого приказа не отдавал! Все они люди грамотные и вполне в состоянии посчитать столичных господ по головам и передать эти сведения сюда, посредством того же самого телеграфа.

Затем! Приезжим нужно где-то жить, что-то есть и еще – их нужно как-то развлекать. Ладно, пару дней гостей можно покормить и за счет города. Даже если их будет сто человек, расходы все равно небольшими будут. Потом, когда станет известно, кто есть кто и зачем приехал, пусть как-то сами выкручиваются. В городе вполне достаточно трактиров и рестораций, чтоб удовлетворить даже самый взыскательный вкус столичных вельмож.

С местом проживания могут возникнуть проблемы. Ладно, сам царевич с супругой. У меня достаточно большая усадьба, чтоб их разместить. Еще и для десятка слуг место останется. И специальное помещение имеется, где охрана может передохнуть от трудов своих тяжких. С рабочим кабинетом тоже что-то придумать можно… А остальные?

Великая княжна Мария Федоровна, которая Дагмар… При одном воспоминании об этой кареглазой молодой женщине сердце обдавало теплой волной. Жаль, фотографии в кабинете остались… У цесаревича наверняка адъютанты имеются и секретари. Этих бы куда-нибудь поближе, чтоб не пришлось, грешным делом, чужую работу выполнять, по причине их отсутствия под рукой. А из жилых зданий ближайшее – фондовская двухэтажка на Александровской улице. Только вот незадача – все квартиры там давно заняты…

Минни наверняка привезла с собой фрейлин. Их тоже нужно разместить с максимальным комфортом. Мама дорогая, среди них ведь может и незабвенная Наденька Якобсон оказаться! И почему-то я был абсолютно уверен, что датская принцесса непременно потащит мою нареченную с собой в Сибирь. Я же здесь, едрешкин корень. Значит, и она должна… Мне уже сейчас страшно. С ней же о чем-то говорить придется, а у нее французские романы и ветер в голове…

Остальных господ и баловать ни к чему. Им и гостиницы станет довольно. Конвойных казаков, поди, Безсонов найдет куда пристроить. А гвардейских солдат, если такие будут, в казармы нашего батальона уплотним. Пусть смотрят, в каких условиях солдатики у нас живут. Глядишь, и деньги на строительство нового военного городка найдутся.

Фураж бы не забыть приготовить. Они же все не на самолете прилетят, на лошадях приедут. Будем потом, выпучив глаза, по окрестным селам сено собирать. Лучше сразу все предусмотреть.

Вроде решили. О том, что с наместническим караваном может прибыть целая орда омских чиновников, даже думать не хотелось. Так-то, по правилам, им должны были и неплохие подорожные выдать, и жалованье. Люди при деньгах должны были быть. В Томске, конечно, со свободным жильем тяжело. Цены на аренду взлетели чуть ли не втрое. Ну, да как-нибудь перебьются до начала лета. А там сразу несколько доходных домов достроят. Кто захочет, сможет устроиться с комфортом. А нет – так Магистрат с удовольствием продаст свободные участки под застройку. Только боюсь, они себе плохо пока представляют местные реалии. Строителей безработных нет, стройматериалы – дефицит, и губернская строительная комиссия строжится, чтоб в центральной части города новых деревянных домов не строили.

А Гинтар – молодец! Как в воду глядел. Чуть ли не целый микрорайон уже выстроил. Словно знал, что город расти будет не по дням, а по часам. Если уж кто и заработает на наплыве чиновничества, так это он.

Теперь о культурной программе. Дня на три, думается мне, самое то будет. Как приедут, дадим им вещи разложить, помыться и осознать, что путь в четыре тысячи верст остался позади. А уж потом станем развлекать.

Бал в честь нового наместника – это само собой. Местное дворянство, купечество первогильдейское, духовенство, офицеров и высшее чиновничество пригласить. Это дело знакомое. Тут и без моих указаний справятся. И улицы украсят без меня. Венки, вензеля из еловых ветвей, флаги…

Николай, насколько мне известно… как бы это потактичнее выразиться… проявляет интерес к православным святыням. Особой религиозностью вроде бы не отличается, но, если верить высказываниям спутников цесаревича в предыдущих путешествиях по стране, от посещения древних соборов и святых мест не отказывается. Значит, в Богородице-Алексеевский монастырь и на могилу старца Федора Кузьмича съездить не откажется. Епископа бы нашего строптивого как-нибудь приручить успеть до приезда Никсы. Чтоб не брякнул чего-нибудь сдуру. Варежка явится – попрошу заняться…

Еще царевич производством интересуется. А рядом с городом у нас только пивзаводов две штуки. Управление железной дороги – это само собой… Ну не на местные же гиганты строительной индустрии, я имею в виду кирпичные мануфактуры, его тащить?! К Исаеву на стекольный? Тридцать верст до них, но оно того стоит… Тем более что там действительно есть на что полюбопытствовать.

Выставка! Точно! Местное ВДНХ устроить! Простецкую рамную конструкцию со стеклами прямо на Соборной площади воздвигнуть, и всяческие местные диковины туда стащить. Чайковский с Пятовым вроде бы царские ворота из чугуна для Троицой церкви делали? Вот и эту штуковину привезти. Парочку паровых машин у Хотимского взять. У пестяновской жены фотографий набрать с видами различных заводиков и сибирских просторов. Кожа, чай, сахар, стекло, железяк каких-нибудь из Тундальской… Идея замечательная!

Что еще? Река предположительно еще подо льдом будет – катание на пароходах отпадает. Экскурсия на золотоносный прииск – далеко. До ближайшего никак не меньше сотни верст. Лагерь датских переселенцев – почему бы и нет. Миша, пиши! Гимназии – обе. И мужская, и женская. С коллективным фотографированием. Многие эту карточку станут внукам показывать…

Мало. На три дня не хватает. Что бы еще этакого придумать-то?! Если я прав, если я верно просчитал намерения царя, то Никса в Сибири надолго не задержится. Годик – не больше. Но в памяти у него должно остаться то, какой это красивый, добрый и благодатный край. Какие добрые и честные подданные здесь живут. Что ему еще показать-то?

Медведя из берлоги поднять? Что-то я об увлечении царевича традиционной дворянской забавой не слышал. Впрочем, почему бы все не организовать, а потом – появится у Николая желание – пожалуйста. Нет – так медведь жив останется.

Кстати! У нас же инородцев под боком целая толпа! Песни и пляски в национальных костюмах! Этнический фестиваль, едрешкин корень! Казаки, староверы, датчане, татары всякие с остяками. Да хоть бы и те же теленгиты – весьма экзотичный народ. Китайцы вон прошение подали в присутствие за разрешением о пребывании. Гражданство имперское желают получить. Вот и пусть изобразят чего-нибудь этакое, вроде танца с драконом! Красиво может получиться. Дамы-то уж точно будут в восторге. А цесаревичу объясним, что этот цирк для того, чтоб Дагмар осознала, как много на ее новой Родине различных народов. Политически верная акция получается. Решено!

Что-нибудь бы придумать сильно полезного для здоровья нашего будущего царя. Пантов маральих с Алтая выписать, что ли? Травяную бочку – тоже весьма полезно. Главное, не перебарщивать. Спец нужен. Травник какой-нибудь… Запишем…

Раздавал поручения. Сил произносить пространные речи, доказывая свою правоту, совершенно не было. Рычал, морщился и, уподобившись бывшему военно-морскому штурману – генералу Сколкову, ругался матом. Народ пугался, вздыхал и бежал исполнять.

От постоянного топота и возмущенных криков разболелась голова. Потом еще этот явился… Вот знаю же прекрасно – помяни черта, так он непременно придет. Ну и что, что царский друг-приятель и порученец. Зачем так орать-то? Нет, так-то он прав. Сам же в набат бил, о готовящемся польском восстании кричал. А теперь позабыл. Между тем, в городе одних «приличных» ссыльных чуть ли не две тысячи душ. И пара десятков профессиональных революционеров, с которыми штабс-капитан Афанасьев, наш последний вменяемый жандармский офицер, в какие-то игры играет. Еще склад оружия в подвале усадьбы пани Косаржевской. Ну и фамилия теперь у Карины – язык сломаешь, пока выговоришь. Сразу после Крещения она вышла замуж за Амвросия Косаржевского, в прошлом году высланного из Ковенской губернии «за противодействие распоряжениям начальства относительно процессии крестьянских ходов» и политическую неблагонадежность. Тот еще фрукт! Едва успел появиться в Томске, уже затеял какую-то фракцию в и так не слишком дружном польском подполье. Чую, плохо кончит. Свои втихаря не зарежут, так жандармы за жабры возьмут. Болтает много. Угрозами так и сыплет…

В общем, с этим рассадником нужно что-то делать. Не комильфо будет, если они на какую-нибудь акцию «в честь» приезда Их Императорских высочеств учинят. И жандармам бошки поотрывают, и полиции достанется. Да и мне… немного неудобно будет.

Только чего это я все сам да сам. У меня… у нас в Томске целая толпа силовых структур, а я лежу тут, велосипед изобретаю! Головной болью мучаюсь – как же чужую работу ловчее сделать, изобретаю! Вон пусть Паша Фризель – он из нас сейчас единственный, кто гражданскую власть в краю олицетворяет – распоряжение пишет. Что-нибудь вроде: «Сим предлагаю Томскому жандармскому управлению осуществить комплекс мер по обеспечению безопасности государя-цесаревича и лиц, Его Императорское высочество сопровождающих», ну и так далее.

– Как славно, ваше превосходительство, – тщательно записав мои распоряжения, которые, в общем-то, я не имел права ему отдавать, и низко поклонившись перед уходом, заявил вдруг председатель губернского правления, – что Господь Всемогущий сохранил вас для нас. Что бы мы иначе нынче делали?!

И, судя по выражению лиц остальных тоже засобиравшихся уходить господ, Павлуша выразил их общее мнение. Ну чисто – дети, ей-богу! Все-то им поводырь нужен!

7. Вторжение в личную жизнь

Три дня, начиная с обеда субботы, восьмого апреля, и по утро понедельника – десятого, были самыми покойными и самыми долгими в моей жизни за два последних года. Никто не вбегал, выпучив глаза, в мою спальню, ставшую за последние сорок с чем-то дней неофициальным штабом по организации встречи в Томске нового наместника. Не гремели сапоги в коридорах, не слышно было площадной брани моего Апанаса, потерявшего последние капли почтительности к чинам и званиям. Не бродил, уткнув глаза в записи в изрядно распухшем блокноте, похожий на привидение с синими кругами под глазами, вечно невысыпающийся Карбышев. И даже доведенный до белого каления, багровый от гнева добрый доктор Маткевич не грозился взять грех на душу и поколотить тростью засидевшихся до полуночи у постели больного господ. Тишина и покой. И сон.

И лютая зависть. Очень, до сведенных в бессильной злобе кулаков, хотелось хотя бы через оконное стекло взглянуть на кортеж наконец-то приехавшего Николая. Жаль все-таки, что позволил обществу уговорить себя на то, чтоб предоставить Его высочеству в пользование бывший особняк разорившегося купца Горохова, на Почтамтской, где с января 1864 года пребывало Благородное собрание. Тогда этот вариант показался хорошей идеей. В обширной, двухэтажной усадьбе были и собственные конюшни с каретным сараем, и амбар для продуктов, и почти два десятка спален, и большой удобный кабинет, и обширный зал для массовых мероприятий. В принципе, все это было и у меня, но то здание использовалось, как говорится, эпизодически, и ни в одном из многочисленных его помещений не валялся прикованный к постели, раненый чиновник в отставке.

Итогом, совершенно естественно, стало то, что все события прошли мимо меня. Народ от души вопил «ура!», грохотали залпы из ружей, а я не имел возможности глянуть на все это верноподданническое безумство даже одним глазком.

Вечером в первый день прибытия на минутку заглянул Миша. Заявил с порога, радуясь неизвестно чему, что, дескать, все проходит замечательно и великий князь с княжной просто великолепны. И убежал. Я говорил себе, что у человека масса дел, что на Карбышеве висит ответственность за целую орду малолетних посыльных – учеников Томской гимназии, и ему наверняка совсем невозможно отвлечься. Врал, конечно. Это я себя так уговаривал, чтоб не сорваться, и не начать орать на единственного оставшегося в огромной усадьбе человека – верного моего Апанаса. И, слава Богу, что Миша так и не пришел в любой из следующих, пустых и скучных, вечеров. Я бы брякнул что-нибудь недоброе, он бы обиделся…

Выпросил у белоруса несколько листов бумаги и карандаш. Пришлось пообещать, правда, что ничего писать не стану – Маткевич строго-настрого запретил мне пока и читать, и бумагу марать. Рисовал картинки, пытался думать, но мысли вновь и вновь поворачивались на те дела, что творились нынче за оконными стеклами.

Я мог быть спокоен. Все, что планировал, было сделано должным образом. Сам-то по понятным причинам на улицы города взглянуть не мог, но все единогласно сходились во мнении, что таким нарядным Томск никогда еще не был.

Все городские гостиницы стояли пустыми, в ожидании неопределенного количества гостей – к нашему удивлению, часть свиты наследника, не доезжая Колывани, свернула на юг, в сторону Барнаула. В особняках Асташева, Тецкова, Поповых, Тюфиных и Мартинса гостевые комнаты тоже привели в порядок.

Четыре недели подряд солдаты Томского губернского батальона грохотали подкованными каблуками по промерзшим улицам, отрабатывая неведомые им прежде перестроения. По Соборной площади, в той части, что осталась пустой после возведения стеклянного павильона нашего губернского Экспоцентра, безсоновские казаки выделывали совершенно цирковые трюки на лошадях.

В одном из особнячков на Обрубе, доставшемся Магистрату «за неимением иных наследников», обустроили целебные бани. Их уже опробовали горожане и признали штукой хоть и чудной, но весьма полезной.

В застекленном, похожем на изрядно выросший торговый киоск из двадцать первого века, павильоне две последние недели кипели совершенно мексиканские страсти. Размеры экспозиции неожиданно для нас, организаторов, оказались много меньше, чем число предлагаемых для размещения экспонатов. Купцы и промышленники, явившиеся в столицу края, как только слухи о скором приезде царевича подтвердили в губернских «Ведомостях», готовы были бороды друг другу выдрать в спорах, чей товар имеет больше прав на то, чтоб попасть под ясны очи великого князя. А потом приехал обоз из Барнаула, и все, даже только что готовые выцарапать конкуренту глаза, сплотились уже против наглецов с юга. Скандал был неминуем. Пришлось даже отправлять на площадь дежурный казачий десяток. И тем не менее, за решением неожиданно возникшей проблемы все-таки пришли ко мне.

Дело в том, что змеиногорские мастера, притащившие в Томск здоровенную малахитовую скульптуру, выбрали беспроигрышную тему. Они высекли из цельного куска орла о двух головах в натуральную величину. Хищно поглядывающий в четыре глаза на беснующихся от ярости купцов птиц занял бы сразу три места на выставке достижений губернии!

– Пристроить стеклянные же сени, – решил я. – По центру поставить полуколонну с птицей. Надписать имена мастеров…

– А рудник?! – петухом вскинулся гость с юга губернии. – А горное правление?!

– У нас этакая красота только в одном месте водится, – разом отмел я все возражения. – И рудник сей на весь мир известен. Неужели государю Николаю Александровичу о вотчинных землях своих неведомо?!

Так двуглавая птица поселилась на входе в нашу ВДНХ. А павильон все-таки пришлось немного расширять. Совсем чуточку. Магистрат принял решение собирать небольшой взнос в пользу города за участие в экспозиции. Часть особенно прижимистых купчин сразу куда-то испарились…

Ссыльных, признанных неблагонадежными, перевели в другие селения губернии. За тех, что остались, должен был кто-то из уважаемых горожан поручиться. Жандармский штабс-капитан генерал Сколков и мой полицмейстер решили, что этого будет вполне довольно, но я настоял на том, чтоб в домах, где было спрятано приготовленное для восстания оружие, поместили небольшие отряды солдат или казаков. И все равно на сердце было неспокойно, пока не стало известно, что кроме атаманцев с Никсой прибудут еще жандармский полуэскадрон и два эскадрона конногвардейцев. Ах, как красиво, должно быть, они, блестящие господа в парадных мундирах на великолепных скакунах, въезжали на улицы моего города…

Вечер третьего дня нашим планом отводился на большой бал. Утром Тецков с Тюфиным должны были сопровождать великого князя в Черемошники, где намерены были похвалиться только-только достроенным речным портом. Время примерно с обеда и до вечерних сумерек оставляли молодому наместнику на отдых и подготовку к вечернему мероприятию, которое должно было, словно царская корона, венчать всю эту трехдневную суету.

Вполне логично для меня было ждать посетителей в первой половине дня. Я и ждал. Как юный влюбленный в томлении от предстоящего свидания, прислушивался, не хлопнут ли входные двери, не заскрипят ли половицы под каблуками с последними новостями спешащих ко мне соратников. Я даже велел белорусу убрать из комнаты часы, чтоб не смотреть на то, как ленивая стрелка ползет от одной цифре к другой.

Потом Апанас принес опостылевший за прошедший месяц мясной бульон. Ни куриный, ни свиной, ни тем более говяжий уже в горло не лезли. Хотелось самых обычных пельменей или котлету с макаронами. Что-нибудь осязаемое, что-нибудь, во что можно было бы впиться зубами, а не цедить, как воду. Слава Богу, я хотя бы право на то, чтоб самому держать ложку дней десять назад отвоевал. Я понимаю – поначалу! Руки так дрожали от слабости, что я и капли бы до рта не донес. Но теперь-то! Теперь мне доктор разрешил даже иногда сидеть, обложившись подушками. И раз голову не простреливало при каждом произнесенном слове, значит, и кушать так, как это делают все обычные люди, я уже был вполне в состоянии.

Похлебал. Слуга крошил в тарелку хлебную мякоть, словно я беззубый старик, но я даже ругаться с ним не хотел. Маткевич и это пока запрещал. Благо у Апанаса было собственное мнение на процесс моего лечения.

То ли сравнительно более твердая пища так на меня подействовала, то ли снова переоценил свои силы, только сразу после трапезы меня потянуло в сон. Белорус убрал лишние подушки из-за моей спины, поправил одеяло и, шлепая задниками войлочных чуней, ушел.

Спал вроде бы не более получаса, а проснулся уже в серых сумерках. Почивал бы, быть может, и дальше, но кто-то догадался приложить тыльную сторону ладошки к свободной от повязок, правой стороне лба. Мне сейчас много и не нужно – муха по ставшей вдруг сверхчувствительной коже лица пробежит, у меня все внутри сжимается в ожидании нового всплеска боли. А тут – рука! Легкое прикосновение, словно аварийная катапульта, вышибла сознание из царства Морфея.

Я открыл глаза и попытался разглядеть человека, решившегося потрогать мой лоб в дюйме от раны. Лица из-за заслоняющей обзор этой самой пресловутой руки видно не было, но то, что у моей постели сидит женщина, определил со всей определенностью. Ладно, хоть не догадался вслух перебирать имена в попытке отгадать, кто из местных дам, может решить вот так – вдруг – почтить своим присутствием мою гм… больничную палату.

– Сударыня, – негромко выговорил я.

Она резко, будто испугавшись звука голоса, отдернула ладонь, и я, к вящему своему удивлению, узнал в посетительнице Надежду Ивановну Якобсон.

– Здравствуйте, Герман, – поджав нижнюю губку, строго сказала она.

– Здравствуйте, Наденька, – поздоровался и я. – Простите, не ожидал вас здесь увидеть. Тем более, сейчас.

– Отчего же? – укоризненно дернула бровью девушка. – Мы, кажется, уже договорились отринуть те глупые обиды! Жаль, что у вас не сыскалось времени еще тогда, в Петербурге, рассказать мне о ваших делах. Даже наш милый Бульдожка куда более меня осведомлен о том, что вы здесь затеяли!

– Как вам понравился Томск? – направление разговора мне не понравилось. Пришлось срочно менять тему.

– Интересный городок, – улыбнулась мадемуазель Якобсон. – Не ожидала, что здесь так много людей. И все эти толпы вдоль улиц… Ее высочество даже жаловалась, что это излишнее внимание начинает ее утомлять.

– Они искренни, – вернул я улыбку. – Они действительно рады… таким гостям.

– Да-да. Это понятно. Но… Нам говорили, вы уже больше месяца не встаете?

– Мне уже лучше. Думаю, уже через неделю доктор позволит мне…

– Вот как?! – Мне показалось, или она действительно оказалась слегка разочарованной? – Выходит, я могла зайти к вам завтра?

– Как вам будет угодно, сударыня. Двери моего дома всегда для вас открыты!

– Спасибо. Кстати, симпатичный у вас, Герман, дом. В Петербурге болтают всякое. Я опасалась увидеть здесь что-нибудь… этакое… Его высочество намедни даже изволил остановить санки, дабы получше рассмотреть ваше обиталище.

– Передайте Их высочествам мое приглашение осмотреть мой дом изнутри. Я, к сожалению, пока не в силах их сопроводить… Но секретарь, Михаил Михайлович Карбышев, я уверен, с большим удовольствием, сделает это за меня.

– Я передам. Боюсь, сегодня уже не выйдет. После бала у Их высочеств вряд ли найдется время…

– Ах, да. Сегодня же бал, – с деланным энтузиазмом воскликнул я. – Что же вы, Надежда Ивановна? Неужто ради меня решили отказаться от этакого-то развлечения?

– Да что бал, – с видом матерой светской львицы отмахнулась девушка. – Что такого в том балу? Мне право неловко, что я только теперь, на третий день после приезда, выбрала время вас навестить. Вам должно быть скучно и грустно здесь… одному.

– Последние несколько дней – да, – отчего-то вдруг решился признаться я, прекрасно осознавая, что наверняка сюда, вместо бала в бывшем доме Горохова, Наденьку отправила принцесса. И что теперь эта девушка ждет от меня оценки своей жертвы. – Прежде у меня было довольно гостей. Они не давали мне заскучать.

– Видно, снова какие-то заговоры?! – блеснула глазами фрейлина датской принцессы.

– Да. Сговаривались, как все устроить к вашему приезду…

– Фи. Это тоже скучно…

Если мог бы, я бы пожал плечами. Понятно, что она изо всех сил подводила меня к тому, чтоб я рассказал о творящихся здесь делах. Этакая разведка боем, едрешкин корень. Только я вовсе не намерен был доверять такую информацию этой девушке. Опасался, что после ее пересказа в этой саге останется мало правды…

Тем не менее, нельзя сказать, будто бы ее присутствие было мне неприятно. Честно говоря, рад был, что нашелся хоть кто-то, еще о моем существовании помнящий. Ну и, кроме того, прекрасно понимал, что рано или поздно, но нам с этой чудной девушкой придется обвенчаться. И жить вместе. Как-то терпеть друг друга. Быть может, даже родить и воспитывать детей.

В прошлой жизни я был, прямо скажем, никудышным супругом. У меня была своя жизнь, у жены – своя. Всегда был занят, всегда находились дела поважнее, чем пустые, как мне казалось, разговоры с человеком, воспринимающим меня этаким ожившим кошельком. Одушевленным носителем средств для осуществления доступных желаний. Меня это устраивало. В той среде, где я вращался, нельзя было оставаться холостым. Супруги, что первая, что вторая, блистали бриллиантами на приемах и фуршетах, а я делал свои дела.

Здесь, во второй, новой жизни, ни о каких серьезных отношениях с туземными женщинами я и не задумывался. Конечно, молодое Герочкино тело жаждало любовных утех, и мне пришлось пойти у покойного на поводу. Итогом стала связь со ссыльной полячкой, Кариной Бутковской, но даже мысль о возможности создать с кем-то семью приводила в ужас. Мне казалось, что серьезные отношения станут занимать существенную долю времени. Что, отвлекшись на устройство своей личной жизни, я не успею сделать что-то важное. Необходимое для того, чтоб чаша весов при определении места пребывания души в посмертии качнулась в ту или иную сторону. Одна из этих сторон вызывала у меня столь яркие чувства, что я готов был пожертвовать всем чем угодно, только бы никогда – никогда – никогда больше туда не попасть.

Потому столь спокойно, внешне – послушно, отреагировал на принятое за меня решение Густава Васильевича женить меня на дочери старинного его друга Ивана Давидовича Якобсона. Это был, по моему мнению, лучший выход. Навязанная чужой волей жена оставляла мне моральное право не задумываться о необходимости уделять ей чрезмерно большое внимание и в то же время удовлетворять сексуальные потребности ныне покойного Герасика.

А потом, точно не скажу – когда. Скорее всего, во время долгого, скучного пути из Санкт-Петербурга в Сибирь… О чем только не передумаешь на протяжении четырехтысячеверстного тракта… Потом, однажды – так будет верно – пришло в голову, что раз Ему было для чего-то нужно, чтоб именно так все произошло, чтоб Герман Густавович Лерхе женился на девице Якобсон, значит, так тому и быть. И кто я такой, чтоб спорить с Провидением?! Но, с другой стороны, что мешает мне получить от этой обузы, если и не любовь, то хотя бы взаимопонимание?! Супруга – друг. Что может быть лучше?

И вот суженая сидела у постели, трогала мой лоб ладонью, говорила какие-то бессмыслицы, а я смотрел на нее и решительно не находил ни единой точки соприкосновения. Ничего, что могло бы стать основой нашей будущей симпатии. И когда она наконец-таки ушла, я продолжил размышлять об этом.

Наденька не была красавицей, ни по каким канонам. По представлениям двадцать первого века, ее фигура отличалась излишней пышностью, кожа – болезненной белизной, а форма лица – простотой. В теперешнем же времени ее посчитали бы чрезмерно худой, что давало повод подозревать девушку в предрасположенности к чахотке. А высокие скулы и по-скандинавски глубоко посаженные глаза и вовсе не считались привлекательными. В моде были кукольные, с пухлыми розовыми щечками личики, с рыбьими, навыкате, глазками. Поэты воспевали красоту отягощенных изрядной прослойкой подкожного жира пышечек, с полными, в ямочках, руками.

Слишком умной она тоже не была. Образованной – да. Начитанной – спорно, но прочла она, особенно всякой мыльно-любовной ахинеи, явно куда больше, чем среднестатистическая жительница столицы. Совсем недавно, около года назад, Надежда Ивановна стала фрейлиной датской принцессы Дагмар, что автоматически вовлекло ее в сферу придворных интриг. На счастье, Наденька однажды приняла верное решение и выбрала себе покровительницу в лице супруги наследника Императорского престола. Минни, пока не слишком хорошо разбирающаяся в хитросплетениях столичной политики, еще не успела показать характер. Еще не затеяла свою игру. Мария Федоровна еще только прицеливалась и приценивалась к многочисленным вельможам. Я знал, видел в ее прекрасных карих глазах, что это время обязательно настанет. Как верил и в то, что даже не будь я ее верным поклонником, остерегся бы заводить себе такого врага, как эта женщина со стальным стержнем внутри.

Пока же Минни явно использовала Наденьку в качестве шпиона. Не удивлюсь, если выяснится, что и в Зимнем, и в Аничковом дворцах, и в Царском Селе, и в Ораниенбауме мадемуазель Якобсон принимают за романтичную, пустоголовую простушку и не боятся высказывать при ней то, что остереглись бы говорить в компании с другими придворными дамами. А та тотчас же несет эти оговорки своей госпоже, которой наверняка не хуже меня известно, что отношения у двери Самого Главного и складываются из таких вот нюансов…

Появись у меня желание обзавестись чинами и придворными званиями, захотел бы я принять участие в тихой грызне у трона, лучшей партии, чем с профессиональной простушкой и неисчерпаемым источником информации, нечего было бы и мечтать. Однако у меня другие цели и устремления. Я занят реальными делами, приносящими осязаемый результат. И где тут применить ее таланты – совершенно себе не представлял. Должно же что-то быть в ее устремлениях такого, что как-либо перекликалось с моими интересами! Только как, спрашивается, это что-то обнаружить?!

Фердинанд Юлианович, мой добрый доктор, пришел рано утром. Так рано, что, наверное, солнце еще и из-за горизонта выглянуть не успело, а он уже своими чуткими пальцами искал пульс у меня на запястье.

– Ну же, доктор, – сразу после краткого ритуала взаимных приветствий, потребовал я. – Рассказывайте, как все прошло? Как вам показался Его высочество? Не случилось ли каких-нибудь неприятностей? Я изнываю без известий…

– Ну-ну, голубчик, – зачем-то укладывая мою руку поверх одеяла, словно я сам был не в состоянии это сделать, успокаивающим тоном выговорил Маткевич. – Полноте. Я вам настоятельно не рекомендую волноваться! Все прошло просто чудесно. Была одна заминка, воспринятая, тем не менее, государем цесаревичем с юмором…

Несколько дней спустя я узнал наконец, в чем именно заключался единственный затык в организованных нами мероприятиях. Я забыл уточнить, а местным деятелям и в голову не пришло, что наш Экспоцентр следует открывать уже в присутствии высоких гостей. И конечно же честь перерезать ленточку предоставить новому наместнику. Вроде бы совершенно логичный и естественный шаг для человека моего времени. Однако же Петру Ивановичу Менделееву, ответственному за создание и наполнение выставки-ярмарки на Соборной площади, показалось, что сделать вид, будто бы выросший за какие-то недели павильон – совершенно естественная, привычная томскому обществу деталь пейзажа. Мол, а что тут этакого? Живем мы так. Есть чем хвалиться, и нечего скрывать…

В итоге публику, без шума и помпезных ритуалов, запустили в тот же день, когда стало известно, что кортеж великого князя Николая Александровича к середине дня прибудет в губернскую столицу. Естественно, за половину дня желающих подивиться разложенным и расставленным по полкам экспонатам меньше не стало. И когда на следующий день царевича со свитой привезли, так сказать, на плановое мероприятие, оказалось, что ко входу в павильон стоит длиннющая очередь, а внутри самой выставки не протолкнуться. Полицейские, было, ринулись выгонять народ, но вмешался наместник, заявив, что, дескать, он вполне в состоянии обождать и что ему любопытно наблюдать этакую-то тягу местных жителей к достижениям науки.

Свитские офицеры и чиновники сочли эти высказывания за шутку и даже позволили себе засмеяться. Видимо, по их мнению, слова «наука» и «Сибирь» никак не могли употребиться в одном предложении. Тем забавнее было бы взглянуть на их лица, когда гостей все-таки запустили внутрь.

В дощатой пристройке установили выделенную Хотимским паровую машину. Через систему ременных приводов она вращала два диска, напоминающие те, что демонстрируют школьникам в двадцать первом веке на уроках физики. Ну, знаете – там еще два шарика таких, между которыми скачет искра электрического разряда. Теперь представьте, что диски были чуть ли не в полтора метра диаметром, а дуга между медными шарами висела почти постоянно. Ручная молния! Наука дала в руки людям чуть ли не божественное могущество!

Этот агрегат непременно назвали бы гвоздем программы, если бы до изобретения этого термина не должно было еще пройти двадцать с чем-то лет. Или когда там французский инженер Эйфель начнет строить свою, похожую на огромный гвоздь, башню?

– А вы, голубчик, настоящий разбойник! – подвел неожиданный итог доктор. – Разве же можно так, Герман Густавович? Я ведь не просто так, из желания причинить вам неудобства, запрещаю кушать твердую пищу! Сие ограничение есть только забота о вашем, голубчик, организме! А вы что же! Подговорили своего Апанаса и думаете, будто бы я не узнаю?!

– Но ведь хочется, Фердинанд Юлианович! – пришлось брать всю вину на себя. Не выдавать же слугу. Да и выглядело бы это как-то беспомощно и жалко.

– Конечно, хочется, – охотно признал Маткевич. – Тогда надобно уже и вставать попытки делать. Иначе вред один…

– Так давайте пробовать, – обрадовался я покладистости врача.

– Непременно. Сейчас слугу вашего кликну, и станем пробовать. Только давайте так! Ежели вы в себе силы не сыщите, чтоб хотя бы минуту простоять, так и спорить со мной более не станете! Ну как, голубчик? Могу я полагаться на ваше слово?!

– Конечно, – легкомысленно согласился я. – Давайте же начинать…

Пока Маткевич ходил за белорусом, я изъерзал в опостылевшей кровати. Желание встать наконец на ноги настоящим цунами смыло все опасения, которые могли возникнуть после намеков доктора. Я сжимал и разжимал мышцы в конечностях, и мне казалось, что тело полно сил. Неужели я не буду в состоянии простоять, просто стоять, не двигаясь, некоторое время?!

На мне была одета длинная, напоминающая женскую ночную сорочку, рубаха. Раз в пару дней я, с помощью слуг, переодевался в свежую. Потому как прежняя начинала неприятно пахнуть и выглядела так, словно ее непрестанно жевала какая-то лошадь. И, к несчастью, именно в тот день нужно было бы провести эту процедуру…

В общем, когда дверь неожиданно распахнулась и в спальню вошли Ее Императорское высочество цесаревна Мария Федоровна с какой-то незнакомой девушкой, я не просто выглядел тополем на ветру – бледный и шатающийся, а еще и пах, как портянки кавалериста. Такой конфуз…

– Вот как?! – воскликнула Дагмар, распахнув свои невероятные, цвета кофе, глаза. – Неожиданно! Мы полагали, вы еще не встаете…

– Вы были совершенно правы, – проскрипел я сквозь сжатые от боли зубы. – Но я обязательно должен был это сделать. Я дал слово…

– Ах, мой рыцарь, – всплеснула цесаревна по-немецки. – Вы неисправимы! Стоит ли такая малость того, чтоб так себя мучить?!

– О, да! Ваше высочество, – представил на миг ложку с желто-зеленым, приправленным травами, мясным бульоном. – Присаживайтесь, моя госпожа. Я уже скоро…

– Я буду стоять, пока стоите вы, Герман, – нахмурилась молодая женщина. И тут же, уже по-русски, добавила: – Знакомьтесь, Герман. Это Сашенька Куракина. Моя приятельница и фрейлина.

И по-немецки:

– Она не говорит на этом языке.

– Рад знакомству, мадемуазель, – до белых пальцев впившись в плечо терпеливо переносящего мои издевательства Апанаса, медленно и совсем чуть-чуть поклонился я.

– Что же это, мой рыцарь, – на языке Гете, покачав головой, продолжила Минни. – Что за страшная страна! Все, совершенно все дорогие мне люди не отличаются крепким здоровьем. Вы, Никса, Мария Александровна…

– А с… – начал было я спрашивать и тут же вспомнил о платочках с кровяными пятнами, про которые рассказывала великая княгиня Елена Павловна. – Я выздоровею, ваше высочество.

Дагмар вскинула на меня огромные, полные влаги глаза. Задержала на миг, и отвела взгляд в сторону.

– Я весьма на это надеюсь, – тихо проговорила она.

– Ну что ж, голубчик, – то ли не осознавая, что в его «больничной палате» присутствует будущая императрица, то ли просто игнорируя этот факт, Матвекич отвел наконец глаза от циферблата часов. – Вы меня убедили. Завтра станем учиться ходить.

Доктор близоруко обвел стоящих у дверей дам глазами.

– Апанас. Уложи Германа Густавовича. А я спешу откланяться. Сударь. Сударыни. Честь имею. У меня еще масса больных…

– Я сам, – улыбнулся я белорусу, когда он усадил-таки меня на край кровати и нагнулся уже, чтоб помочь закинуть дрожащие от чрезмерных усилий ноги. – Спасибо.

Слуга что-то буркнул себе под нос, криво поклонился дамам и пошаркал в сторону дверей.

– Милейший, – обратилась к нему Дагмар. – Будь любезен. Принести сюда еще… три стула. У твоего хозяина сегодня много гостей.

Я откинулся на гору подушек, расслабил мышцы и теперь уже мог улыбаться.

– Кто-то еще должен прибыть? – сделал я вид, словно не понимаю намеков.

Девушки переглянулись, и, похожая на милого котенка фрейлина, с легким акцентом, какой бывает, если родным языком пренебрегают в пользу другого, раскрыла страшную тайну.

– Мы приехали вместе, сударь. Ваша невеста Наденька Якобсон показывает усадьбу Его высочеству. Володя Барятинский конечно же сопровождает Николая Александровича.

– Кхе… А…

– Ваш секретарь, господин Карбышев, любезно согласился их всех проводить.

– Вот как, – осторожно кивнул я. – Значит, они не смогут заблудиться во всех этих переходах и тупиках.

Дамы оценили мою шутку и хихикнули. Так вот и вышло, что, когда в комнату вошел Никса, у них на лицах сияли улыбки.

– Здравствуйте, Герман, – подождав, пока Апанас, с совершенно счастливой рожей, поставит стул рядом с креслом Дагмар, и усевшись, поздоровался цесаревич. – Как вы себя чувствуете?

Банальный вопрос, но я был благодарен будущему царю за внимание. В последние несколько дней мне этого внимания недоставало.

– Герман уже пробует вставать, – похвасталась принцесса.

– Здравствуйте, ваше высочество. Прошу прощения, но больше раза в день я пока это сделать не могу.

– Это ничего, – пряча ладонь жены в своей и улыбнувшись, покладисто ответил Никса. – Главное, что вы живы. Признаюсь, мы были…

– Мы переживали за вас, Герман, – ринулась на помощь Дагмар. – Зачем вы ведете себя, как какой-то античный герой? Откуда это юношеское желание непременно лично извести всех разбойников?

– Не думаю, что у нашего героя был выбор, дорогая, – вдруг принялся защищать меня цесаревич. – Мне доложили, что ограбленный теми злодеями караван был весьма ценен для Германа Густавовича.

– И что же там было такого, ради чего стоило бы рискнуть жизнью? – заспорила великая княгиня.

– Мечта, моя государыня, – сказал я. – Там была мечта.

– Ну, о чем вы, Герман Густавович, мечтаете, то нам известно, – хмыкнул Николай. – Неужто и теперь не отступились? Так что и под пули готовы?

– А почему, собственно, Ваше Императорское Высочество…

– Давайте по-простому. Здесь же все свои.

Миша Карбышев, тенью просочившийся в мою спальню вслед за адъютантом цесаревича, тихонько отступил за широкую спину князя Барятинского. Глаза моего секретаря даже не блестели – горели. На щеках полыхал румянец. Его не трудно было понять. Одно дело знать, что твой начальник ведет переписку с наследником престола Империи. И совсем другое – слышать выражения особого расположения из уст самого цесаревича.

Странные все-таки теперь живут люди. В церковь ходят поговорить с Богом, который ни разу им не отвечал. Жилы рвут ради страны, которая принадлежит небольшой, в общем-то, Семье. А стоит представителю этой самой Семьи появиться в пределах прямой видимости, так их аж распирает от любви к своим хозяевам. Вот как среди такого народа могли появиться люди вроде Володи Ульянова, искренне желавшего Родине проигрыша в войне?

– Почему же, Николай Алесандрович, я теперь-то должен отступиться? Отставка – еще не конец жизни. Более того…

– Более того? – вскинул брови наместник. – Даже так? Отчего же? Не поясните?

– Прежде я был связан необходимостью заниматься бесчисленными делами, входящими в обязанности гражданского начальника этого обширного края. Теперь у меня нет этой необходимости. Теперь, уволившись с государственной службы, я могу полностью посвятить жизнь труду на благо этой прекрасной земли.

– Что же это? Выходит, должность губернатора вас, Герман Густавович, только стесняла?

– Не должность, ваше высочество! Ни в коем случае, не должность. Циркуляры и инструкции. Отчеты и меморандумы. Бумагооборот. То, чем занято большинство чиновников.

– Шли бы на воинскую службу, Герман, – хмыкнул адъютант. – Вот уж где ваши таланты пришлись бы к месту. И никакой тебе бумажной волокиты…

– Рад видеть вас в здравии, Володя, – разулыбался я. – Только какой из меня военный. Я ведь и в армии примусь шахты рыть и заводы строить… А от седла, князь, у меня, простите, ноги судорогами сводит.

– Значит, вновь на государеву службу вы, Герман, не стремитесь? – коварно поинтересовался великий князь.

– В качестве кого, Николай Александрович? – совершенно по-еврейски, вопросом на вопрос, ответил я. – Насколько мне известно, место гражданского начальника губернии уже занято…

– Ну, скажем, в качестве председателя Совета Главного управления. Господин Валуев рекомендовал мне действительного статского советника господина Воинова. Уверял, будто бы он столь же сильно радеет за Сибирь, как и вы. Однако же вполне управляем и не так силен характером, нежели вы, Герман Густавович. И, признаться, я всерьез раздумывал над этим предложением…

– Поймите, Герман, – подхватила Дагмар. – Мы не просто так вызывали вас в Петербург. Прожект о назначении Николая наместником Сибири и Туркестана готовился давно. И нам нужен был кто-то, способный организовать наш переезд через половину страны. Нам нужны были вы, мой рыцарь.

– Простите меня, ваши высочества, – искренне покаялся я. – Откуда мне было знать?! Этот Панин еще со своими жандармами…

– Мы так и поняли, – ободряюще улыбнулась мне Мария Федоровна. – И милейший господин Мезенцев что-то в этом роде докладывал…

– Но совершенно отринули кандидатуру господина Воинова, – продолжил как ни в чем не бывало начатую не им фразу Никса. – Мы после того, как стало известно, что, даже пребывая под призрением врачей, вы сумели организовать это незабываемое приветствие. По пути в Томск нам довелось посетить множество городов. Однако же нигде нам не было так интересно и…

– И уютно, – блеснула глазами Минни. – Да, милый?

– Конечно, – кивнул Николай. – Именно так. Уютно. Мы словно наконец после долгого пути прибыли домой…

– Я рад, – неожиданно, прежде всего для самого себя, растрогался я. – Мы старались вам услужить.

– У Володи… Володя?

– Тут, Ваше Императорское Высочество.

– У Володи в папке лежит подписанный государем рескрипт о назначении вас, Герман Густавович, председателем Совета Главного гражданского управления Западносибирского наместничества. С присвоением вам достойного такой должности чина – тайного советника.

– Что я должен буду делать, ваше высочество? – хрипло выговорил я. Такого я не ожидал.

– Строить, как и прежде, Царство Божие на земле Сибирской, – улыбнулся наместник. – Управлять всеми гражданскими чиновниками. Развивать и украшать ваш край.

– И избавить Никсу от этой обузы, – хихикнула Дагмар. – Ныне Николай увлечен военными играми.

– Последний вояж Черняева принуждает меня оказать самое пристальное внимание нашим войскам в Туркестане, – сразу стало понятно, что это тема не единственного спора в молодой семье.

– Случилось что-то серьезное? – озаботился я. Ну, и заодно решил таким образом поддержать наместника. Всегда полагал, что русское завоевание Средней Азии – дело совершенно необходимое и важное для страны.

– Не то, что вы, Герман, подумали, – улыбнулся молодой Великий князь. – Просто не слишком удачный для нас поход.

Тогда для меня этой отговорки было вполне достаточно. О том, что же там, на далеком юге, случилось на самом деле, я узнал несколько позже.

Конечно же я знал, что еще в середине прошлой осени в Бухаре русское посольство было арестовано. Астроном Струве, представитель русских торгово-промышленных кругов Глуховский и горный инженер Татаринов оказались в яме-тюрьме. Реакция последовала незамедлительно – оренбургский генерал-губернатор Крыжановский приказал задержать бухарских купцов, следовавших в Нижний Новгород на ярмарку. А чтоб особо подчеркнуть отношение властей Империи к непонятному демаршу эмира Бухары, рекомендовал генералу Черняеву каким-нибудь образом продемонстрировать мощь оружия дерзкому соседу.

Военный начальник Туркестана воспринял эту рекомендацию как официальное дозволение на продолжение завоеваний и во главе большого – только в обозе было более тысячи верблюдов – отряда двинулся по Голодной степи к городу Джизаку.

По дороге генералу встретились гонцы от эмира с посланием, в котором не слишком внятно объяснялись причины опалы наших послов, но, тем не менее, содержались просьбы не начинать боевые действия. Письма отправились в ящик с бумагами экспедиции, а четырнадцать рот пехоты, шесть сотен казаков и две батареи пушек продолжили поход. По словам самого Михаила Григорьевича, он сам не был уверен в исходе этой, по сути, разведки боем, а потому не счел необходимым ставить в известность о сношениях с Бухарой кого бы то ни было.

В первых числах февраля отряд разбил лагерь в пределах видимости стен Джизака. И уже через день русские войска подверглись нападению бухарского гарнизона. Налеты продолжались еще несколько дней. Около сотни бухарцев было убито, несколько наших солдат получили легкие ранения, было захвачено с дюжину старых английских ружей и пару младших командиров гарнизона.

Ничего страшного не произошло, но Черняев все-таки отдал приказ об отступлении. Злые языки утверждали, что, обжегшись уже один раз об укрепления Ташкента, генерал-майор попросту не рискнул штурмовать куда более грозную твердыню. Сам Черняев в интервью корреспонденту «Русского инвалида» объяснял свое решение опасениями остаться без фуража и продуктов питания – между ближайшим русским фортом и Джизаком лежала безводная степь, а активность бухарских военачальников оказалась неожиданностью.

Как оно там было на самом деле, я тоже узнал. Много-много позже, когда имел честь лично побеседовать со знаменитым «Львом Ташкента». Все оказалось куда проще, чем об этом можно было подумать. И об истинных причинах отступления ни в коем случае нельзя было писать в газетах. Дело в том, что в руки начальника Туркестана попали данные о помощи бухарскому эмиру оружием и советниками из Индии. За зиму англичане успели привезти в столицу эмирата более десяти тысяч ружей и полторы сотни пушек. Конечно же атака двойных стен Джизака в такой ситуации была смерти подобна.

Михаил Григорьевич называл и имя штабс-капитана Генерального штаба, которому удалось бежать из плена, добраться до лагеря у стен Джизака и принести известия об обширной английской военной помощи эмирату. Только я фамилию того отважного офицера подзабыл. Надеюсь, командование по достоинству оценило этот его подвиг…

К началу апреля войска вернулись к своим зимним квартирам, а генерал-майор Черняев получил предписание передать командование Дмитрию Ильичу Романовскому и спешно следовать в Санкт-Петербург.

В апреле полыхало уже на всей протяженности русско-бухарской границы. А в мае бухарский эмир официально объявил Российской Империи священную войну – джихад. Исправляющий должность воинского начальника Туркестана генерал-майор Романовский немедленно запросил подкрепления. Он еще не знал, что три из четырех прибывших с новым наместником Западной Сибири и Туркестана полков были уже на подходе к Верному.

– Прибывшие с вами, ваше высочество, войска должны как-то исправить ситуацию?

– Да-а-а. Здесь мы не можем допустить и тени сомнения… Впрочем, это не важно. Вы, как я понимаю, принимаете наше предложение?

– Почту за честь, Николай Александрович, – я тоже умею понимать намеки. Если о военных планах мне знать не положено, так и незачем пробовать. Не скажу, будто бы совершенно не интересно. Просто всему свое время. Все тайное рано или поздно становится явным.

– Вот и славно, – неожиданно искренне обрадовался наследник. И переглянулся с супругой.

– Только, ваше высочество? А как же быть с жандармским расследованием? Я ведь до сих пор, в некотором роде, обвиняюсь в государственных преступлениях. И мои люди…

– Я уже было решил, будто вы не спросите, – весело рассмеялся теперь уже мой прямой начальник. – Не волнуйтесь, Герман Густавович. Расследование прекращено, а дело отправлено в архив. Вам с вашими помощниками более ничего не грозит.

– О! Благодарю! Это замечательный подарок, Ваше Императорское Высочество!

– Ну что вы, – отмахнулся молодой принц. – Это пустяк. Не мог же я, представитель государя в этих землях, доверить все гражданское правление какому-то заговорщику и сепаратисту. Некоторые…

– Приверженцы традиций, – подсказала Минни, едва только заметила малейшее затруднение с подбором эпитетов в речи мужа.

– Вот-вот. Эти убеленные сединами приверженцы традиций могут нас не понять. Станут еще болтать… А кто-то ведь и станет слушать…

– Володя? Рескрипт, – тихо, будто бы чтоб не помешать супругу, попросила Дагмар у адъютанта.

– А вот это, – протягивая руку в сторону князя, мигом сориентировался великий князь. – Действительно подарок.

– Что это? – щурясь, как слепец, пытался разглядеть я плывущие перед глазами буквы. – Простите, ваше высочество. Потрясение столь сильно… И доктор… Он пока запрещает мне читать.

– Позвольте мне? – жалобно попросил, выглянув из-за широких плеч Барятинского, Миша Карбышев.

– Да-да. Прочти, пожалуйста.

Секретарь осторожно, как величайшую ценность, кончиками пальцев, принял документ, украшенный императорской печатью, прокашлялся и замер побледнев. Его брови взлетели так, словно бы он увидел в тексте царского повеления вынесенный ему лично смертный приговор.

– Герман Густавович, – почему-то шепотом наконец, сказал он. – Здесь сказано, что наш государь-император Александр Второй Освободитель сим дозволяет акционерному обществу «Западносибирская железная дорога» начать строительство согласно проведенным изысканиям. И повелевает: «проложить путь железный, со станциями от четвертого до первого класса, на всем протяжении из Красноярска до Тюмени, с заходом в виднейшие города и поселения».

– Наш государь, Миша, – безуспешно пытаясь унять бьющееся, как дикая птица в клетке, сердце, выговорил я, – весьма разумен и мудр. Это поистине судьбоносное для востока страны решение! Начало великого транссибирского пути, который свяжет два великих океана!

– Ха! Ни хрена ж себе… – выдохнул, под дружный хохот всех моих гостей, бравый Владимир Барятинский.

– А я вам говорил, Володя. Дайте этому Лерхе палец, он непременно постарается откусить руку по локоть, – утирая слезы из уголка глаза, сквозь смех выговорил Никса. – Погодите, наш Герман еще и в Пекин свою чугунку протянуть пожелает!

– Эх, – горько вздохнул я. – Ваши слова, Николай Александрович, да Богу в уши бы! Как было бы здорово…

Чем, естественно, вызвал новое обострение хорошего настроения у всех присутствующих. И пока гости смеялись, жестом подозвал растерянно выглядевшего Карбышева и прошептал ему на ухо несколько слов. Тот аккуратно, как бомбу, положил царский рескрипт мне на одеяло и вышел из спальни.

– Коли так, ваше высочество, то и у меня будет вам подарок, – втиснулся я в первую же образовавшуюся паузу. – Только прежде позвольте вопрос? Скажите, что теперь будет с горным правлением?

– Это вы к чему? – в один миг вернув серьезное выражение лица, нахмурился Николай.

– Я, Ваше Императорское Высочество, желал бы видеть в вашем краю порядок и единообразие в управлении. В Томске, смею надеяться, уже удалось покончить с разного рода злоупотреблениями…

– Да-да. Этот ваш Фонд! Наслышан. И дозволяю расширить это благое начинание на прочие области и губернии наместничества. Подготовьте потребные документы, я подпишу.

– Это хорошо, – кивнул я. – Однако же деятельность барнаульских начальников…

– Летом там примется за работу особая сыскная команда. Жандармы и чины контрольной палаты. Вы довольны?

– И это хорошо, – вынужден был признать я, наблюдая, тем не менее, явное неудовольствие на лице начальства. – Значит, есть все-таки шанс, что какая-то часть горных инженеров окажется свободной от исправления должности гражданских чиновников.

– Вполне может статься, – не слишком, впрочем, решительно согласился цесаревич.

– Тогда мой подарок непременно окажется к месту, – разулыбался я. И Миша вернулся так вовремя!

– Вот мой ответный подарок, Николай Александрович, – указал я на серый неряшливый булыжник, который Карбышев пристроил у меня на постели.

– Что это? – даже слегка привстав от любопытства, удивленно спросила Дагмар.

– Это, ваше высочество, серебряный самородок. В этом камне не меньше трети чистого серебра. Изрядная часть свинца и меди, а остальное – пустая порода. И большая часть найденного моими людьми месторождения – необычайно, знаете ли, богатого – возлегает прямо на поверхности. Там даже слишком уж глубокие шахты рыть не придется.

– И сколько же, вы полагаете, можно там за год добывать?

– Думается мне, никак не меньше тысячи пудов уже очищенного металла. Предполагаю, даже существенно больше.

– По меньшей мере – миллион рублей, – кивнул цесаревич. Протянул руку и взял с одеяла камень. – Так вот о чем она говорила…

– Кто? – мне даже показалось, что я неверно его расслышал.

– Эта ваша… Сумасшедшая. Как ее там…

– Мы днями посещали Алексеевский монастырь, – от волнения в речи Дагмар прорезался резкий скандинавский акцент. – И у входа нас остановила эта… женщина.

– Домна Карловна? – уже зная ответ, все-таки спросил я. – Она вам что-то подарила?

– Она сказала… Эта юродивая…

– Она говорит по-французски, – вскинув брови, перебил жену Никса. – Представляете! Нищенка совершенно легко говорит по-французски!

– И по-немецки, – обрадовал я его. – Она обычно что-то дарит.

– Эта ваша…

– Домна Карловна, – напомнил я.

– Мадам Домна пообещала каждому из нас по подарку. Сказала, что все получат желаемое и что мы верно сделали приехав в Сибирь. Минни она обещала…

– Гм… Она заявила, что здесь у нас родится будущий император, – слегка порозовев от смущения, улыбнулась Дагмар. – А Никсе она напророчила… Ваша юродивая сказала, что он здесь перестанет болеть.

– И еще она заявила, что наибольший подарок преподнесет нам здешняя, сибирская земля, – нежно пожимая руку жены, улыбнулся наместник. – Судя по вашим лицам, господа, я начинаю подозревать, будто бы прежде все ее прорицания сбывались?!

– Именно так, Ваше Императорское Высочество, – поклонился Карбышев.

– Мистика какая-то, – крякнул князь.

– Именно мистика, Володя, – согласился я. – Мне она тоже вещала. И знаешь, все именно так и свершилось.

– Но ведь это же славно, господа! – вспыхнули глаза молодой великой княгини. – Слава Господу, она не обещала никакой беды. И о земляном подарке не солгала. Вот же он…

– Вы верно, Герман, берегли эту пещеру Али-Бабы для себя?

– Нет, Николай Александрович. Как я мог?! Да и не по силам мне этакое великое дело. Дорогу к «пещере» мы почти выстроили, но там ведь еще и люди, горным наукам обученные, нужны. И шахтеры, и плавильный завод…

– Тем не менее, я думаю передать вам десятую часть будущих акций нашего предприятия. Это будет справедливо.

– Как вам будет угодно, ваше высочество. Не смею противиться вашей воле.

– Ну еще бы! – рыкнул адъютант, чем вызвал очередную волну смеха.

– И вот еще что, господин председатель, – строго сказал Николай и улыбнулся. А учитывая то, что он к тому времени успел подняться, я должен был догадаться, что высочайшее посещение больного заканчивается. – Не вздумайте сбривать эту вашу бороду! Нам кажется, что она как нельзя лучше…

– Никса тоже решил отращивать, – хихикнула Дагмар. – Оставьте и вы, чтоб он не чувствовал себя жутким модником. Тем более что вам, Герман, это… к лицу.

Женщина еще раз внимательно, так обычно делают, когда хотят запомнить образ надолго, посмотрела на меня, грациозно поднялась и вышла следом за мужем. Князь кивнул, как старому знакомому перед уходом, пропустив прежде вперед загадочно, по джокондовски, улыбающуюся фрейлину. Миша отправился вместо меня проводить дорогих гостей до дверей, а я откинулся на подушки – снова мокрый от пота и обессиленный. Следовало хорошо подумать и отдать первые распоряжения в качестве председателя Совета Главного управления. Раз уж свалилось мне на плечи начальствование всеми гражданскими делами по всей Западной Сибири, нужно было немедленно известить об этом максимальное количество людей. Слишком долго обширнейший край оставался без потребного надзора. Да и остававшиеся еще в Омске чиновники, пребывая в подвешенном состоянии, вряд ли исправляли службу. И пока я не наведу хоть маломальский порядок, о собственных проектах можно было забыть. Легкомысленного отношения к обязанностям я себе позволить не мог. Знал уже, чем это может закончиться.

Впрочем, прежде чем поднимать шум, предстояло выяснить еще один немаловажный для моего кошелька аспект. А для этого было необходимо, чтоб мой дом посетил старый Гинтар. Ничего сложного в том, чтоб отправить посыльного с приглашением бывшему моему слуге не было, если, конечно, не считать нашей с ним небольшой… ну скажем – аферы. Дело в том, что в некотором роде было даже выгодно, что мой вексельный «рейтинг» за последнее время существенно снизился. Если раньше мои долговые обязательства пребывали в первой десятке наиболее обеспеченных, и учитывались, то есть обналичивались банками под минимальный дисконт, то после побега имя беглого экс-губернатора вообще исчезло с доски в холле банка. Это значило, что обратившиеся с выписанными мной векселями должны были прежде разговаривать с самим управляющим, и только он мог отдать распоряжение операторам принять бумаги. А у себя в кабинете прибалт, по нашему с ним соглашению, должен был делать сочувствующее лицо и предлагать незадачливым кредиторам, выкупить у них мои долги.

Даже Варежка не смог отследить пути возникновения слухов, куда уж мне-то, никакими талантами в криминалистике не обладающему! Не стоило и пытаться. Тем не менее, принимать их в расчет, третий год живя в Томске, я себя приучил. И тогда, размышляя о дальнейших планах, пытался отгадать, как быстро известия о моем возвращении на государственную службу, да еще и с повышением в чине, успеют расползтись по губернии. На какую сумму и с какой скидкой успел приобрести господин управляющий Томского промышленного банка моих векселей. А самое главное – посмеет ли кто-нибудь обвинить нас со старым Мартинсом в сговоре и как эти обвинения могут повлиять на нашу деловую репутацию.

Я так и не успел прийти к каким-либо выводам, потому как мой Самый Главный Начальник принял все решения за меня. И в спальню, пропустив прежде Апанаса с тарелкой ненавистного бульона, вошла Наденька, о присутствии которой в усадьбе я уже благополучно позабыл. И в руках у девушки были хорошо мне знакомые бумаги, которые, по идее, должны были, как и прежде, мирно спать в ящиках моего рабочего стола в кабинете.

Бедный Герочка непременно бы выдал что-нибудь о том, что эти двое успели спеться за моей спиной и Карбышев наверняка тоже член этой банды. Но раз Господу было нужно, чтоб мой мозговой партизан покинул это, прежде спорное, тело, приходилось шутить самому.

– Мне казалось, вы, Надежда Ивановна, отправились вместе с Их высочествами, – прибавив в голос сарказма, выговорил я. Хотелось есть, и то, над чем слуга колдует, что добавляет в опостылевшее кушанье, занимало куда больше, чем порозовевшие от смущения щеки мадемуазель Якобсон. Но вовсе не смотреть на гостью было бы невежливо.

– Мария Федоровна едва ли не приказала мне оставаться и как следует о вас, Герман, заботиться… Там у вас фотографии Их высочеств…

– Вашей карточки у меня все еще нет… – Я на самом деле опасался окосеть. Ну трудно же глядеть на Надю и одновременно коситься на тарелку.

– Я не знала, что она вам необходима, – смутилась девушка. – В Томске, кажется, есть ателье…

– Да, Надежда Ивановна. Мадам Пестянова делает отличные изображения.

– Я сегодня же ее навещу, – решительно заявила невеста и взглянула прямо мне в глаза. – И впредь либо я сама, либо мое фото будем всегда с вами рядом. До полного вашего излечения.

– О! Это так любезно с вашей стороны! Достоин ли я такого к себе отношения?! Мне право неловко лишать государыню цесаревну ее фрейлины ради такой мелочи. – Едрешкин корень! Герасик уже бился бы в череп изнутри в полнейшей истерике, а мне нужно было выговаривать всю эту чушь с совершенно серьезным и где-то даже возвышенным выражением лица. Не знаю, понимала ли Надя, что это не более чем игра? Или воспринимала все как должное? Во всяком случае, я полагал, что именно такие диалоги должны были находиться на страницах ее любимых любовных романов.

– У Ее высочества большое любящее сердце, – поджав губу, словно бы случайно выдала какую-то несусветную тайну, сказала мадемуазель Якобсон. – И она непременно меня поймет, и не станет корить за некоторое пренебрежение обязанностями.

– Тем не менее, милая Наденька! Мне будет печально осознавать, что ради меня вы лишили себя света. И если вы вдруг передумаете, я никогда не стал бы вас осуждать. Я уже привык лежать здесь, в одиночестве… – Ха-ха три раза. Уж кому как не мне было отлично известно, что как только о моей новой должности станет широко известно, от посетителей отбоя не будет.

– Не отговаривайте меня, Герман, – строго выговорила суженая, полыхая щеками. – Я знаю, вам нужно мое участие, и вы можете на него рассчитывать. Тем более что…

– Тем более?

Гостья, отчего-то вбившая себе в голову, что обязана без роздыху дежурить у моего изголовья, запнулась, смутившись еще больше. И немедленно сменила тему разговора.

– Тем более, что, как я обнаружила, ваши дела, сударь, находятся в совершеннейшем беспорядке. В книге, где вы вписываете свои долги, я не нашла ни единого упоминания о доходах. Как же вы понимаете, что еще вовсе не разорены? И еще…

– Я уже в высшей степени удивлен, – улыбнулся я. – А есть и что-то еще?

– Конечно! Герман, не смейте улыбаться, словно я маленький ребенок и сама не понимаю, о чем веду речь! Вы, сударь мой, верно позабыли, что я дочь кригскомиссара Императорской армии. Часто отец на ночь вместо сказки читал мне интендантские ведомости с подробными комментариями…

– И вам это нравилось?

– Нравилось? – девушка задумалась на несколько секунд. – Пожалуй, вы правы. Нравилось. Это был наш с Иваном Давидовичем секрет. Я чувствовала себя взрослой…

– Видимо, ваша мама была не слишком довольна этими вашими беседами на сон грядущий.

– Да уж, – хихикнула мадемуазель Якобсон. – Папа постепенно распалялся и начинал ругать каких-то незнакомых офицеров нехорошими словами. На шум конечно же прибегала мама. И она была совершенно недовольна!

– Таким образом, вы и научились разбирать финансовые бумаги?

– Не только. После я стала помогать отцу в его кабинете. Мы сверяли приходные ведомости с ценами столичной биржи, проверяли прогоны английской линейкой по карте. Было интересно. Я даже испытывала настоящий азарт, когда получалось разоблачить мошенничество какого-нибудь недобросовестного поставщика или полковых интендантов.

– Вы опасный человек, Наденька, – совершенно искренне заявил я. – Мне уже боязно просить вас оказать мне услугу и заняться моими делами. Было бы горько узнать, что люди, коих я полагал за своих друзей или даже соратников, банальные мошенники и недобросовестные… как вы говорили? Интенданты?

– Поставщики, – вновь прикусив губу, поправила меня девушка. Тут же сцепила ладони вместе и, холодно блеснув глазами, заявила:

– И тем не менее, мне придется этим заниматься. Мой отец считал, будто жена должна уметь вести домашнее хозяйство. И что с того, что ваша, так сказать, собственность рассыпана по всей стране?

– Иван Давидович образец отцовской мудрости, – ничуть не кривя душой, признал я. – И, коли вам это действительно интересно, был бы рад, если бы моими побочными делами занимался такой очаровательный комиссар. Тем более что сам я, в силу своего возвращения на государственную службу, ими заниматься уже не должен.

– Кто же это делал, пока вы служили здешним начальником? – удивилась Надя. – Что же касаемо вашего возвращения, это мне уже известно. Сашенька Куракина уже успела мне все пересказать… вкратце. Вас можно поздравить с повышением в чине, Герман Густавович? Мой батюшка получил третий класс только на пятидесятый год беспорочной службы…

– Я слышал, что прежде чины давали менее охотно. Зато признайте, Наденька, Иван Давидович не обижен другими выражениями признания его заслуг. Я имею в виду ордена.

– Ну что вы, как маленький, – изогнула она губы в понимающей улыбке. – Вздумали с папой мериться заслугами? Оставьте. Ныне вам благоволит наследник Императорского престола, и ежели вы его не разочаруете, ваше будущее может вызывать только зависть иных, не таких активных и трудолюбивых господ. Однако, сударь, вы меня удивляете. Как же можно доверять ведение своих дел кому-то иному? Это ведь, по меньшей мере, опасно…

– Вы хотели сказать – неумно?! – расшифровал я ее иносказания. – Я бы предложил вам, Надежда Ивановна, отправиться моим поверенным к управляющему Томским промышленным банком, господину Мартинсу, Гинтару Теодоровичу. Пока я в некотором роде отсутствовал в Томске, именно он занимался моими финансами, а теперь я бы хотел, чтоб эту обязанность взяли на себя вы.

– Уместно ли будет…

– Ах, оставьте, Наденька, – поморщился я, верно ее поняв. Так-то она, конечно, была права. Молодой, незамужней девушке отправиться в кабинет директора банка несколько неприлично. – Неужели вы думаете, я позволю вам ехать в логово этой акулы капитализма одной?! Конечно же с вами будет…

– Как вы сказали? – вскинулась дочь грозного кригскомиссара в отставке, члена Военного Совета Империи. – Акула капитализма?

– Ну да. Именно так.

– Надо же, – покачала головой девушка. – Кто бы мог подумать! Никогда бы не поверила, если бы не слышала этого сама! Наш идеалист и реформатор, как оказалось, знаком с романами мистера Теккерея! Признаюсь, меня тоже восхитила уместность этого нового, им изобретенного, термина… У нас в вами, милый Герман, много больше общего, чем мне прежде казалось! И я несказанно этому рада. Было бы печально, волею родителя, выйти замуж за недалекого, ограниченного крючкотвора и интригана!

Мать моя – женщина! Это она была такого обо мне мнения? Ничего же себе! Я ее романтичной дурой считал, а она меня – тупым чинушей?! Да еще и интриганом, в придачу. Вот, блин, и поговорили.

А причем тут какой-то мистер Теккерей я тогда и вовсе не понял. Так-то имя вроде знакомое, где-то что-то слышал. Но что этот американец наваял, чем знаменит – понятия не имел. И словечко это – «капитализм» – прежде считал изобретением герра Маркса. Блеснуть хотел удачным словосочетанием, а оно вон как вышло…

Благо продолжения темы не последовало. Надежда разложила реквизированные в кабинете бумаги поверх одеяла, уселась рядом и стала с пристрастием меня допрашивать. Это что и какова моя там доля. И где документ, который это мог бы подтвердить? Сколько у меня этого, сколько того и как часто распределяется прибыль? Дотошная дамочка оказалась. Я уже и сомневаться стал – такой ли уж ее отец датчанин, как утверждает, и настолько ли ее мать обрусела, как это принято считать?!

Я рассказывал и объяснял. Мне и самому оказалось полезным напрячь память и припомнить различные нюансы договоров с различными людьми. Девушка хихикала над моими, надеюсь действительно смешными, эпитетами моим деловым партнерам, но что-то там себе помечать в блокноте не забывала.

Потом в спальню робко прокрался Миша, с известием, что прибыл господин Цыбульский и просит его превосходительство уделить ему время. Велел переставить стулья и звать золотопромышленника. Знаете, как забавно было наблюдать осторожничающего в присутствии незнакомой девушки богача! Какие выверты Великого и Могучего звучали из его уст в попытке завуалировать сведения, о которых черным по белому было написано в лежащих на коленях Наденьки бумагах! Я наслаждался! Имел же я право на маленькую месть людям, бросившим одинокого раненого, ради пышных церемоний встречи нового западносибирского наместника!

– Вот и думаю ныне, ваше превосходительство, куда же мне теперича людишек-то отправлять? Вроде и деньги на розыск есть, и горы Алтайские куда доступнее стали, а решиться не могу.

– Ну по Пуште пусть поищут, – с показным равнодушием выговорил я. – Речка такая есть. Кажется, в Лебядь впадает… И по Ямань-Садре еще. Это там же.

– На чертеже показать не изволите ли? – засуетился достать из внутреннего кармана кафтана карту, тем не менее, не забывая искоса поглядывать на Мишу с Надей, Захарий Федорович.

– Извольте, – легко согласился я. – Вот здесь. Прииск Царе-Александровский видите? А вот здесь ищите!

– Вот так, просто? – вскричал золотопромышленник.

– Ну да, – вынужден был согласиться я. – А что тут такого? Будто бы…

– Мы с Михаилом… – начала мадемуазель Якобсон и взглянула, не без гордости за такого удивительного меня – конечно, на секретаря.

– Михайловичем, – словно зачарованный, подсказал Карбышев.

– С Михаилом Михайловичем посетим вас, господин Цыбульский, дабы оформить участие в новых приисках. Условия, надо полагать, те же?

– Да, конечно, – выпучив глаза, тряхнул бакенбардами тот.

– Значит, как и прежде, тринадцать процентов, – вбила последний гвоздь Наденька. – Отлично! Вы отправите изыскателей этим же летом?

Гости ушли сговариваться, когда именно следует встретиться для оформления бумаг, в гостиную. Потом Надежда Ивановна, решившая не откладывать ревизию собственности будущего мужа на потом, с Карбышевым уехали к Гинтару. А я остался размышлять о том, какой же все-таки вышел сегодня удивительный, полный приятных неожиданностей, день! И пусть в мою жизнь вторглась эта странная, романтично-прагматичная девушка, я все равно считал, что все теперь у меня будет хорошо.

8. Гранд Политик

С точки зрения матерого бюрократа начала двадцать первого века, гражданская часть Главного управления Западной Сибири была устроена, по меньшей мере, странно. А, если начать называть вещи своими именами, так и вовсе – по-дурацки! Бестолково и невнятно.

Полагалось, будто бы все чиновники всех входящих в наместничество губерний должны исполнять предписания какого-то виртуального Совета, в который входили представители четырех основных гражданских министерств. Естественно МВД, Министерства юстиции, народного просвещения и финансов. Эти так называемые советники назначались руководителями своих ведомств, имели высокие чины – не меньше статского советника, и собственно наместнику подчинялись постольку-поскольку. И, что самое печальное, каких-либо должностных инструкций или хотя бы четко очерченного круга обязанностей у этих господ не существовало. Общие фразы, вроде «исправлять надзор», меня совершенно не устраивали. Хотя бы уже потому, что знал со всей достоверностью – никакой власти провести даже примитивную инспекцию эти представители не имели. На их запросы губернские чинуши отвечали неохотно, чуть ли не из жалости, а предписания прямиком отправлялись в архивы.

Большинство из этих господ очень быстро начинали понимать, что должность, ими занимаемая, является хорошо оплачиваемой из казны синекурой, и переставали донимать присутствия своими придирками. Некоторые, особо активные и совестливые, принимались изобретать себе какое-то применение и брались за любой проект, лишь бы не сидеть без дела. Единицы и вовсе переставали являться к месту службы, полностью посвятив свое время какому-нибудь бизнесу.

Естественно, фамилии всех четверых министерских представителей были мне отлично известны, вкупе со слухами о характере их настоящей, а не декларируемой, деятельности. И если господина Спасского из Минюста мое назначение его прямым начальником должно было по-настоящему пугать, то того же чиновника из МВД, действительного статского советника Александра Степановича Воинова я искренне уважал. И всерьез полагал, что мы с Воиновым непременно поладим.

Сотрудник Министерства народного просвещения профессор Попов так увлечен переводами Священных писаний на монгольские языки, что ни о какой деятельности на ниве просвещения и речи идти не может. Благо на это решил тратить свое время тот самый Воинов, успевающий и гимназии с училищами инспектировать, и новые открывать.

Юрий Петрович Пелино в бумагах числился представителем Минфина, но занимался почему-то надзором за тюрьмами, пересыльными острогами и каторгами. А еще интригами против тобольского губернатора Александра Ивановича Деспот-Зеновича. Что-то они там все поделить не могли?

Совсем по-другому обстояли дела у другой половины членов Совета. У так называемых управляющих отделениями. Они собирали данные для докладов наместнику, могли от имени начальника и в свете последних политических событий в стране настоятельно что-то рекомендовать губерниям. Иногда, если наместник принимал решение напрямую вмешаться в ход гражданского правления, именно управляющие занимались составлением предписаний и их рассылкой. В общем, чины у них были ниже, а реальной власти – намного больше.

На весну 1866 года в нашем генерал-губернаторстве таких отделений было пять. Первое, ведавшее административно-распорядительными, секретными и политическими делами, включая надзор за неблагонадежными ссыльными и взаимодействие с командирами Восьмого жандармского округа. К огромному моему удивлению, выяснилось, что с недавнего времени исправляющим дела Первого управления назначен хорошо мне знакомый господин – коллежский секретарь Александр Никитич Лещов. Ну тот, помните, которого Дюгамель шпионить в мой Томск отправлял и который был бит в каком-то питейном заведении за попытку ознакомиться с секретной коммерческой информацией.

Какой из этого господина сыщик, я уже успел выяснить. Теперь предстояло каким-то образом узнать, насколько хорошо Александр Никитич справляется со своими должностными обязанностями. Потому что, в отличие от назначаемых из столицы представителей, сотрудников канцелярии наместника и, получается, своих прямых подчиненных я имел право назначать единолично.

Второе, ведающее судебными делами и по совместительству прямым надзором за законностью отдаваемых губернаторами и начальниками областей распоряжений, возглавлял статский советник Александр Яковлевич Москов. Ничего о нем сказать не могу. В судейские дела желания влезать никогда не возникало. Хорошо хоть, что и ничего плохого о Москове не слышал.

Главой третьего, хозяйственного, по большому счету – практически интендантского управления, служил опять-таки статский советник и снова Александр, только Алексеевич Безносов. До меня доносились слухи, что он изредка обделывает какие-то делишки с Алтайской горной администрацией, но в чем-то вопиющем таки замечен не был. Больше того! Говорят, именно его, Безносова, стараниями администрация генерал-губернаторства сумела сэкономить более ста тысяч рублей, которые отлично пригодились, когда возникла нужда снабжать воюющие в Туркестане войска. Еще поговаривали, наш Александр Алексеевич был ярым сторонником скорейшего завоевания Среднеазиатских государств и учреждения торговых связей с северо-западным Китаем. Что именно им двигало, когда он года три назад составлял свой меморандум для Дюгамеля, не скажу, ибо могу лишь предполагать наличие у интенданта связи с русскими торгово-промышленными группами, испытывающими острый дефицит сырья для хлопчатобумажных мануфактур. Но даже если и так, то что с того? Я, так же как и Безносов, считал, что свой собственный, а не привезенный из-за океана из Америки, хлопок империи необходим. И торговле с Синьдзяном и в голову бы не пришло мешать. Так что имел основания считать, что этот чиновник станет мне верным соратником.

Николай Иванович Солодовников еще год назад только и мог мечтать о стремительной карьере и посте начальника какого-нибудь отделения при канцелярии наместника. Служил себе в аппарате казачьего отделения, занимался учетом перемещения служащих всех четырех полков в станицы, а из станиц в полк. Выписывал документы для казачат на поступление в Омский кадетский корпус. Был, в общем-то, в невеликих чинах и на не слишком престижной должности, но вполне уважаем и значим. Особенно для своего, отличного от других, отдельного казачьего круга, в котором все друг друга знают, а половина и вообще родня.

Потом вышел Государев манифест о дозволении крестьянам некоторых губерний России свободно переселяться за Урал. Появилась потребность в создании при канцелярии генерал-губернатора особого, четвертого отделения, ведавшего бы вопросами распределения наделов и учетом переселенцев. И в один прекрасный день Николай Иванович вдруг получил одновременно и пятый класс по Табели, и кресло управляющего четвертым отделением.

Нужно сказать, что мои датчане, которые всю зиму продолжали небольшими группами по пятьдесят – сто человек прибывать в карантинный лагерь в Томске, пользовались неустанным вниманием господина Солодовникова. Он организовал и места для их временного, на случай холодов или буранов, пребывания, оплачивал из казны наместничества их питание в пути, следил, чтоб притрактовые ухари несчастных иностранцев не смели обижать. Понятно, что потом мы гасили все его расходы с тех счетов, что были специально открыты на деньги принца Ольденбургского. Но сам факт того, что он не счел за излишний труд вообще этим заниматься, нельзя не отметить.

Не самый, надо признать, плохой штат. Не ошибусь, если скажу, что когда я только-только прибыл начальствовать в Томск, вообще не мог ни на кого положиться. Теперь же у меня было все, о чем я тогда только мечтал. Высокое покровительство, верные соратники и друзья и четкое осознание того, что должен делать.

Единственное отличие – два с половиной года назад я был практически наиглавнейшим никому особо не подотчетным администратором на огромной территории, а теперь у меня был прямой и непосредственный руководитель. Только это меня нисколько не пугало. Не всегда же и в той, прежней, жизни я был губернатором. Чуть не с самых низов приходилось подниматься. Кланяться в пояс, допустим, не приходилось, а вот льстить, хитрить и изворачиваться – постоянно. Иначе нельзя выжить в той банке с пауками. Система управления государством новой России досталась от эпохи СССР замечательная, но, как любил приговаривать мой наставник, от человеческого фактора так и не нашла способа избавиться. Продвигают вверх в первую очередь не самых способных и радеющих за отчизну, а верных и исполнительных…

Сейчас же я оказался вообще практически в идеальном положении. Великий князь Николай Александрович понимает, что нужно что-то делать, но не ведает – что именно. И потому полностью полагается на меня. Если не лезть особенно в политические дела, не встревать в военные и не ссориться с генералами, так и Никса препятствий моим трудам чинить не станет. Особенно, если рост экономики распространится на весь регион, а не останется исключительным признаком Томской губернии с губернатором Лерхе во главе.

Определенные опасения, тем не менее, были. Есть определенные минусы в этаком вот подчиненном положении. Тем более, в подчинении у наследника престола Империи! Ведь его-то деятельность, а значит и мою, столичные вельможи из внимания нипочем не выпустят. И любая промашка, любая, с муху, ошибка немедленно будет раздута до размеров не слона даже – мамонта. Найдутся доброжелатели, которые и причину не преминут указать. Скажут, дескать, зря цесаревич к себе этого прохиндея Лерхе приблизил. Нет чтоб какого-нибудь умудренного опытом, годами беспорочной службы доказавшего… Вот этот мальчишка и натворил дел…

С другой стороны, любой успех, и обо мне тут же позабудут. Станут говорить, мол, это же наследник Николай! Никто и не сомневался! Этакой-то талантище!

Благо, опасения – это еще не страх. Это повод быть осторожным и не забывать стелить соломку в нужных местах. И надеяться, что Никса не выдаст, а ретрограды не съедят. А что грядущие успехи моему покровителю припишут, так и Бог с ними. Я же не ради чинов или орденов это все затеял. Я по другим причинам.

В общем, решил работать без оглядки на последствия. В крайнем случае, опыт деятельности вне государственной службы у меня уже был. Никогда не поздно все бросить и заняться практически чистой коммерцией. Тем более что денежные дела и не помышляли о том, чтоб совсем меня оставить.

Тринадцатого апреля, три дня спустя окончания торжеств по случаю прибытия нового наместника, стало известно, что в столице утвержден устав судно-сберегательных касс при Госбанке Томского губернского правления. Собственно, принимать деньги под гарантированные Империей шесть процентов годовых, по словам местного управляющего, князя Кекуатова, должны были начать только в мае. Но сама возможность положить в надежное место, по сути, дать государству в долг свои сбережения и получать стабильный доход, ничего при этом более не делая, необычайно взволновала сибиряков.

Нужно еще учесть некоторые особенности сложившегося на весну 1866 года положения. Особенно вспыхнувший пару лет назад в Томске строительный бум, благодаря которому в экономику края оказалась инвестирована огромная сумма. А также тот факт, что вообще уровень доходов у жителей губернии существенно вырос, чему немало поспособствовали два подряд неурожайных года в соседних губерниях. Теперь томичи могли себе позволить делать больше покупок. И, нужно признать, позволяли. Однако потребление товаров все равно существенно отставало от роста сбережений. Большинство все еще опасалось тратить деньги на товары, без которых вполне можно было бы обойтись.

Это я к тому, что, как только сведения о возможности и деньги сохранить, и прибыль получать распространилась в народе, городское отделение Госбанка стали ежедневно осаждать сотни людей. Ажиотаж едва не перерос в бунт с дракой и, как естественный итог – вмешательство дежурной казачьей сотни, когда кто-то, обладающий чрезмерной фантазией, догадался брякнуть, что будто бы в кассах примут только первую сотню обратившихся. Изобретатель еще предлагал за малую мзду внести нуждающихся в число счастливчиков, и кто-то даже ему поверил. Благо развернуться предку незабвенного товарища Бендера не дали – пара дюжих жандармских унтеров подхватила местного комбинатора под локти и свела в тюремный замок. А листы с фамилиями, которыми тот потрясал в доказательство своих слов, полицмейстер Стоцкий на глазах толпы порвал в мелкие клочки.

И несмотря на все эти события, какое-то чудное, непривычное для избалованного вниманием банков жителя века глобализации, ожидание бесплатного счастья, Великой Русской Мечты, халявы, готовой вдруг, словно манна небесная, просыпаться над столицей губернии, оказалось заразительным не только для простых обывателей, но и для сравнительно более обеспеченных горожан. Дело, труд по извлечению прибыли, тяжелая работа, результатом которой мог стать лишний принесенный домой гривенник, так ценимые в торговом Томске прежде, вдруг стали второстепенными. Теперь каждый, от гимназистов-скаутов, вновь появившихся в моей приемной, до первогильдейских купцов и офицеров губернского батальона, только тем и занимались, что подсчитывали свои потенциальные и – главное! – легкие прибыли. Всего-то и нужно было, что подождать! И никому ведь, ни единой живой душе, и в голову не пришло, что государство может никогда и не вернуть эти самые вклады. Простить народу собственные долги, как это не один раз было в эпоху СССР…

Теперь представьте мое удивление, когда с точно такими же, аккуратно выписанными в блокнотик, цифрами ко мне явился Карбышев. Вот уж никогда бы не подумал, что эпидемия халявы способна заразить и моего секретаря.

– И что с того? – выслушав Мишу, недовольно поинтересовался я. Тут же отметив некоторую растерянность на лице поручика жандармерии в отставке. Он застал меня не в самый удобный для обсуждения банковских вкладов момент: опираясь на жилистое плечо Апанаса, я пробовал ходить по комнате. И был жестоко разочарован своими «успехами».

Пусть валяться целыми днями в постели, будучи одетым только в напоминающую саван простецкую ночную рубаху, я больше себе не позволял и был теперь готов принять гостей в достаточно приличном виде. Все ж таки оказалось неприятно показаться на глаза секретарю растрепанным, выбившимся из сил и мокрым от пота, как скаковая лошадь. И всего-то от четырех проделанных по спальне шагов!

Вот он и гадал тогда, чем же именно вызвано мое неласковое обращение? Тем, что застал меня в… скажем так, не самом парадном виде, или все-таки сделанными им расчетами.

– Пойми, Миша! Деньги – это зло! И было бы логичным отдать это зло в чужие руки. Однако, как честные христиане, мы с тобой просто обязаны с этим злом бороться. Например, заставлять это чудовище работать, принося пользу нам. То есть – добру. И не кажется ли тебе в некотором роде малодушием переваливать свой святой долг на чужие плечи?

– Никогда не думал об этом в таком аспекте, – нахмурился Карбышев. – Вы это серьезно, ваше превосходительство? Это не шутка?

– Какое там… – я практически рухнул на кровать, и пришлось пару секунд пережидать, пока в глазах перестанут водить хороводы черные пятна. – Какое! Я вполне могу допустить, что Отечество наше найдет применение твоим деньгам. В конце концов, проводимые ныне реформы способны поглотить гигантские, не побоюсь этого слова – колоссальные, средства. Однако же, Миша! Как же ты не поймешь?! Сберегательные кассы – удел слабых и ленивых людей. Тех, кто не способен более ни на что иное.

– Вот как? – порозовел секретарь.

– Именно так, Миша! Ну задумайся! Возьми вот и сочти прямо тут. Сколько ты станешь получать процентов, ежели просто купишь сотню десятин земли где-нибудь в окрестностях Колывани и станешь сдавать ее в аренду хотя бы тем же голштинцам?

– Так как же это счесть, Герман Густавович? – удивился тот.

– Да просто! Очень просто! Ты же хозяином будешь, и плату ты сам же назначать станешь. Потребуешь десятую часть урожая, никто и спорить не решится. А сколько зерна со ста десятин? А десятая часть от того? А ежели продать не осенью по пятьдесят копеек, а весной по семьдесят?

– Сто пудов с десятины… – забормотал секретарь, вписывая в блокнотик свои расчеты. – Сто десятин… Так это что же, ваше превосходительство? Можно и семьсот рублей получить за один только год?

– Тебе виднее, – угрюмо пробурчал я. – Я же не вижу твоих записей.

– А землю купить по полтора рубля за десятину… – словно не слыша меня, продолжал удивляться Карбышев. – Это сто пятьдесят за сто… Ну отнять еще за амбар и извоз… Так и после того – изрядно!

– Так это же работать надо, – криво усмехнулся я. – Бегать. Бумаги оформлять, с людьми договариваться. В кассу-то пару ассигнаций куда как проще сунуть!

– А я могу? – Миша совсем уж густо покраснел, потупил взгляд, но все равно продолжил выговаривать свою мысль: – Позволено ли мне будет… купить некоторое количество наделов?

– Почему нет? – опрометчиво дернул я бровью. И тут же зашипел от прострела. – Не было бы у меня иных дел, я бы уже половину Барабинской степи скупил. Кто может помешать?

– Ну, – вскинулся парень. – Позволите ли вы! Мне! Этим заниматься?

– А зачем иначе-то я бы тебе это все рассказывал? – улыбнулся я. – Управляющего только найди. Иначе твои сельскохозяйственные эксперименты станут мешать служить у меня.

– О! Герман Густавович! Не извольте беспокоиться! Это никоим образом…

– Беги уже, – вяло дернул я рукой. – У тебя наверняка еще много дел…

Карбышев еще раз, торопливо и невнятно, меня поблагодарил и испарился. И я, грешным делом, понадеялся, что ссудно-сберегательная лихорадка в моем доме больше никак не проявится. Что поделать?! Забыл о том, что теперь обладаю бесплатным финансовым консультантом, который… или вернее будет сказать – которая в тот же день примчалась делиться «замечательной идеей».

Неисповедимы пути Твои, Господи! Но и тебе, Всемогущий, далеко до замысловатых вывертов женской психологии! Знаете, с чего начала разговор явившаяся после обеда ко мне Наденька Якобсон? Ни за что не догадаетесь, как не смог догадаться я. Ведь видел же ее сверкающие от желания поделиться «открытием» глаза. Знал, о чем нынче судачат на всех углах. Полагал, что и она сейчас же потребует немедленно вывести из различных предприятий как можно больше наличности, с тем, чтоб бабахнуть всю эту гору разноцветной бумаги в государственную ренту. А она спокойно – стальные нервы, даже завидно – уселась на приставленном к кровати стуле, сложила узкие ладошки поверх лежащего на коленях портфельчика и вдруг спросила:

– Герман, умоляю вас, откройтесь мне! Скажите! Вы что? Берете взятки?

– С чего вы взяли? – совершенно искренне удивился я. Уж в чем – в чем, а в этом меня еще никто не обвинял.

– Намедни я бывала у господина Мартинса в банке, – глубоко вздохнула девушка. – Пыталась привести в должный порядок ваши, сударь, долги. И каково же было мое удивление, когда Гинтар Теодорович вдруг заявил, что, дескать, известными ему задолженностями вы более не обременены! И как же я должна была это принимать?

– А в чем, собственно, дело? – улыбнулся я. Отличная новость, что не говори! Часть векселей я еще до побега закрыл из средств, присланных принцем Ольденбургским. Очень не хотелось, но все-таки пришлось. Дядя Карл, помнится, говорил, что я могу располагать по своему усмотрению суммами до ста тысяч рублей, а я всего-то двадцать временно позаимствовал. Еще часть вовремя привез Гилев-младший.

Остальные долговые обязательства, в общей сложности – на триста с хвостиком тысяч, к учету ни в один из банков кем бы то ни было предъявлены не были, и именно их должен был постараться выкупить старый прибалт. И теперь он, посредством моего навязчивого финансового консультанта, заявлял, что наша с ним операция увенчалась успехом.

– Ну как же, Герман! – мадемуазель Якобсон даже порозовела от возбуждения. – Управляющий попросту отказался сообщить, из каких мне неведомых фондов взялись деньги для выкупа ваших долгов. Когда же я стала настаивать, заявил, что, дескать, вы изредка попросту приносите весьма серьезные суммы для расчетов с кредиторами! Просто! Просто приносите, Герман?! То сто, то сто тридцать тысяч. А то и больше! Откуда они?! Что еще я могла подумать, кроме того, что вы обложили поборами большую часть туземных торговых людей? Это, вы должны признать, единственная серьезная причина вашего стоического нежелания покидать эту… этот край!

– Боюсь вас, Наденька, разочаровать, – развел руками я. – Но нет. Я не брал и не собираюсь этого делать и впредь.

– Но откуда тогда…

– И не намерен раскрывать вам, сударыня, всех своих секретов, – быть может, немного более жестко, чем собирался, закончил я. – Довольно и того, что вы, не спросясь дозволения, взяли из моего стола!

– Что?! – вспыхнула фрейлина цесаревны. – Вы! Как вы… Вы смели подозревать меня в том, что я рылась в ваших бумагах?!

– Ну не на комоде же в гостиной вы взяли все это, – я неопределенно крутанул ладонью. Честно говоря, сам не рад был, что затронул эту тему. Ничего секретного в тех документах не содержалось. Все хоть сколько-нибудь серьезные бумаги либо хранились в огромном, величиной с комнату, сейфе в подвале, либо находились среди моего багажа, когда я покидал свой томский теремок. Кроме того, было по-настоящему любопытно наблюдать за попытками этой девушки разобраться в изрядно запутанных, зачастую и не оформленных должным образом, делах. А посему и на «экспроприацию» бумаг из ящиков стола в кабинете я посмотрел, что называется, сквозь пальцы.

– Это все, – девушка яростно сбросила портфель с колен, и он со звуком упавшего кирпича рухнул возле кровати. – Валялось прямо на столе! А вы, сударь… Вы бесчувственный, самовлюбленный, облезлый воробей!

Якобсон вскочила, прожгла меня насквозь полыхающими мегаватным лазером глазами и выскочила из комнаты. Вот и поговорили, едрешкин корень!

А я готовился, подробности велел разузнать об этих чертовых ссудных кассах. К князю Кекуатову скаута гонял. Хотел «убить» финансовую консультаншу известием, что в украшенную пеликанами сберкнижку все равно позволят вписать не более трехсот рублей. Притом, что за один раз на счет можно положить не более червонца. Смехотворные, при моих-то оборотах, суммы. А не десятки тысяч, как она наверняка планировала.

И все зря. Только снова поссорились. Можно подумать, мне заняться больше было нечем. Я и без этих ее бухгалтерских эквилибров едва себе мозг набекрень не свернул в попытках решить, как же разместить целую толпу омских чиновников с семьями, когда они прибудут в Томск. Да еще обеспечить их рабочими местами. Учитывая, что и без них в губернской, а теперь и региональной столице, с жилплощадью натуральнейший дефицит. Да и в присутствиях, несмотря на существенный некомплект служащих нижнего звена, о свободных помещениях давно забыли.

Нужно было требовать у Магистрата подходящий участок под строительство здания администрации Главного управления. Выбивать деньги, договариваться со строителями и поставщиками материалов. Заказывать, отвлекая и так перегруженных работой городских архитекторов, проект…

Но и с загадкой как попало валявшихся в моем кабинете бумаг тоже стоило разобраться. Чуяло мое сердце – неспроста они вдруг выползли из запертых на ключик ящиков, где я, абсолютно точно помню, их оставлял перед отъездом. Неладно что-то было в моем датском королевстве.

На счастье, мой теремок – не Зимний дворец. Нет у меня ни тысяч слуг, ни орд праздно шатающихся придворных, ни армии конвойных гвардейцев. Весь штат усадьбы не больше десятка человек, включая дворника, по совместительству – конюха, и повара с двумя поварятами – помощниками. В путешествие со мной уезжал только Апанас, он же и старший слуга – что-то вроде дворецкого. Остальные по идее должны были оставаться на месте, и, если выяснится, что жандармы свой любопытный нос в мои бумаги не совали, под подозрение попадает не так уж и много людей.

Не нужно было обладать детективными талантами Варежки, чтоб, задавая вопросы и получая ответы, вызнать, что с обыском в терем никто не приходил, а господин Карбышев вообще избегал дверей кабинета. Но буквально за пару недель до моего возвращения в бессознательном виде один из слуг, как мой белорус выразился – «по хозяйству мужичок» и заведующий каретным сараем, попросил расчета и будто бы даже уехал из Томска. Другим дворовым свое решение объяснял тем, что будто бы получил нежданное наследство – небольшую лавку и дом в Семилужках.

Ему еще и завидовали. А по мне, так очень уж это все подозрительно выглядело. Бумаги из запертых ящиков стола сами собой переместились на столешницу, что, как я искренне полагал, невозможно без соответствующего ключа или слесарных навыков. И вот единственный из всей прислуги, обладающий нужными знаниями человек вдруг неведомо как получает изрядную сумму денег…

Был бы я, что называется, ходячий, и тут не стал бы тревожить господина Иринея Михайловича. У него и так заданий было выше головы, не считая семейных… ну, скажем – хлопот. Его супруга, наша незаменимая фото-леди, была на сносях, старший сын учился в гимназии, и поздней осенью чета Пестяновых обзавелась приличной усадьбой в районе Белозерья. Добавим еще сюда мои поручения по исследованию жизненного пути моих новых сотрудников, которые, к слову сказать, вообще пока еще проживали в славном городе Омске… Начальник и пока единственный сотрудник моей личной разведки не жаловался. Понимал, что не за красивые глаза я его следом за собой в Главное управление перетащил и в чинах повысил.

Тем не менее – пришлось. И Миша Карбышев прямо-таки настаивал. Я понимаю, это в нем жандармское прошлое играет, и ему попросту неприятно осознавать, что все неприятности случились именно в то время, когда дом как бы находился на его попечении. Да, признаюсь, и мне было чрезвычайно любопытно. Как уже, кажется, говорил: ничего сколько-нибудь серьезного в тех бумагах не было и быть не могло. Навыки работы с документами особого режима секретности в мое время вбивали быстро, эффективно и на всю жизнь. Потому и утечка информации совершенно не пугала. Однако выявить человека, приложившего усилия, подкупившего моего дворового человека, очень бы хотелось. Хотя бы для того, чтоб понять, с какими силами и почему теперь меня сталкивает лбами судьба.

Варежка пообещал заняться на досуге. Я и не настаивал. До Семилужек, если мне память не изменяет, примерно пятнадцать верст. Не так уж и далеко, но по весенней распутице и не мало. И сам, что называется, с головы до ног перемажешься, и лошадь заморишь.

Пока суть да дело, подкралось шестнадцатое апреля. И вечер, когда у огромного числа подданных российского императора в головах едва мир вверх тормашками не перевернулся. Было обнародовано потрясающее известие: на государя было совершено покушение. Некий господин Каракозов, саратовский дворянин, выгадал момент, когда Александр выходил из ворот Летнего сада, где прогуливался в компании своих племянников – герцога Лейхтенбергского и принцессы Баденской, и даже вытащил пистоль, но был немедленно схвачен героическими сотрудниками Третьей канцелярии, изображавшими из себя праздно гуляющую публику. Доморощенный террорист успел выстрелить только раз, никого, милостью Божией, не задев. После задержания, еще в присутствии государя-императора, Каракозов будто бы вел себя нервически, выкрикивал бессмысленные фразы и ругался.

– Дурачье! – вопил несостоявшийся убийца. – Ведь я для вас же, а вы не понимаете!

Жандармы не понимали, но отлично себе представляли, как могла бы сложиться их дальнейшая карьера, если бы теперь не этот, одетый в студенческую шинель, молодой человек валялся у их ног, а, залитый кровью, сам самодержец Всероссийский! Оттого и не стеснялись эти самые ноги пускать в ход. И кабы не добрый наш царь, могли бы и забить насмерть.

– Оставьте! – велел Александр и жестом велел поднять недоделанного террориста с земли. – Кто вы, сударь? Русский ли?

– Я? – утерев кровь с разбитых губ, выговорил Каракозов. – Я, ваше величество, русский.

– Тогда, почему же вы намеревались сделать это? – навязчиво продолжал допытываться любопытный император.

– Вы, государь, обидели крестьян!

– Ваших? – удивился царь-освободитель.

Такой вот случай приключился, едрешкин корень. Никса с Дагмар примчались следующим же утром, чуть свет. Я и прежде несколько раз отправлял осведомиться, не заглянет ли к бедному больному западносибирский наместник? Вопросов накопилось – уйма, которые без одобрения Его высочества было не решить. Но меня «кормили» отговорками, что Николай Александрович будто бы занят со своими генералами и выделить мне время ему сейчас никак невозможно. А семнадцатого сами прилетели, без приглашения.

Цель визита мне озвучили прямо с порога. Великий князь сразу заявил, что уже забрал из местной жандармерии дело о польско-русском революционном заговоре и отправил генералу Мезенцеву депешу с настоятельной рекомендацией немедленно отослать майора Катанского туда «куда Макар телят не гонял». А мне наследник престола, не сдерживаясь в выражениях, чуть ли не приказал «зарубить себе на носу», что заговор этот польский, и никак иначе! И что я даже под пытками только это и должен кричать!

– Пытать нынче же начнете, ваше высочество? – холодно поинтересовался я, не понимая, в чем же провинился. Мне казалось, дела обстояли с точностью до наоборот. Это именно мы со штабс-капитаном Афанасьевым арестовали курьера заговорщиков, нашли документы и известили об опасности соответствующие органы. Так что поведения наместника я решительно не понимал.

– Молчите, сударь, – заслоняя меня от побагровевшего от гнева Николая, выдохнула цесаревна. – Потом! Все потом. Теперь только скажите, что вам все понятно и что говорить, коли кто спросит, вы знаете. Ну же! Герман!

– Истинно так, моя госпожа, – вынужден был согласиться я. – Понял. Знаю.

– То-то же! – прохрипел, тиская тесный воротник, Никса. – А то шуточки…

Господи! Да что случилось-то? Я всегда считал, что имеет значение только случившееся событие. История в той жизни никогда меня не привлекала, легенды о КПСС (ВКПб) и то с грехом пополам сдал. Что уж говорить о датах смерти монархов, что правили империей в девятнадцатом веке. Имена, слава Богу, знакомые – и то ладно! Тут даже та самая, приснопамятная книжонка о судьбе несостоявшегося тринадцатого Всероссийского Самодержца, за божественное откровение! Но ведь и в ней о фактах смерти отца несчастного царевича Николая – ни слова. Как, когда? Никакого понятия!

Но, по моему глубокому мнению, рановато еще молодому принцу на престол. Никса еще сам не ведает, чего хочет, к чему стремится привести нашу многострадальную Отчизну. Вроде и с реформаторами дружит, великого князя Константина поддерживает, но и с ветеранами-ретроградами не ссорится. Хочет на двух стульях усидеть? И тем, и этим? Это я, полторы жизни прожив, знаю, что когда за двумя зайцами пойдешь, непременно с шишкой на лбу вернешься. Не получится править компромиссами. Александр вот как раз как нельзя лучше это доказывает. То шаг вперед делает – что-то в стране начинает меняться, и тут же – шаг назад, когда воплощение изменений поручается людям, для которых эти реформы что нож острый к горлу.

Если и Николай таким же монархом будет, значит, все зря. Все мои эксперименты и прогрессорство после моей смерти немедленно утонут в болоте равнодушия. Фабрики и заводы растащат, разворуют…

Потому и привлекал к себе внимание – о готовящемся покушении предупреждал. Считал, ничем не рискую. Все сведения получены уже здесь, совершенно легальными методами, и каждое слово может быть легко объяснено. И хорошо, что Мезенцев все-таки внял моим предупреждениям и организовал-таки охрану священной особы должным образом. Иначе откуда вдруг взялись те самые «обыватели», сумевшие в считаные секунды скрутить Каракозова?

Все кончилось просто замечательно. Александр Второй Освободитель жив и, какими бы его прозвищами не награждали бравые гвардейские офицеры, продолжает оставаться символом страны. Чего же боле? Теперь-то чего нервничать и беспокоиться?

А, ну да! Я еще и о готовящемся бунте поляков в Сибири предупреждал! О том, что сигналом к выступлению как раз и должно было стать покушение на государя. И что с того? Сколько тех поляков? Да даже будь их в сотни раз больше, один полк профессиональных военных способен разогнать всю их вооруженную косами армию! Наши роты в той же Средней Азии целые орды туркмен в бегство обращали, а те куда лучше оснащены были, чем наши польские кандальники.

Эх, Герочка! На кого же ты меня покинул?! Как бы здорово ты мне сейчас пригодился, подсказал бы, объяснил, что именно так взволновало наместника. Что заставило пробкой вылететь из Гороховского особняка, только чтоб наказать, какими именно словами мне надлежит рассказывать о раскрытом заговоре. Надо полагать, Никса и к штабс-капитану кого-нибудь отправил или даже к себе не погнушался вызвать. Николай-то, свет-Андреевич Афанасьев ровно столько же знает, что и я. И раз пошла такая пьянка, то и спрашивать его, так же как и меня, станут. Значит, и посоветоваться с матерым жандармом будет не лишним!

В одночасье ставший старшим офицером губернского жандармского управления – майора Катанского, до приказа из столицы с решением его судьбы, наместник от службы отстранил и посадил под домашний арест – Афанасьев смог заглянуть ко мне только поздней ночью. Говорил, разгребал «авгиевы конюшни», но я ему не особенно поверил. Беспорядок в делах не причина, чтоб пробираться в мой терем словно тать в ночи, и уж тем более – не оправдание проникновения через черный, предназначенный для прислуги, вход.

Впрочем, предпочел не задавать вопросов, на которые, скорее всего, не получил бы правдивые ответы. Рассудил, что штабс-капитан знает что делает. Ну не хочет человек, чтоб кто-либо знал о наших приятельских отношениях, потому и таиться.

Не знаю, стоило ли разводить эти шпионские страсти. Потом, выслушав объяснения жандарма, обозвав себя олухом царя небесного и ослом, решил, что таки – нет. Или я снова не смог разглядеть каких-то связей, как не догадался о влиянии неудачного террористического акта на политическую раскладку.

Это я, по неопытности, не увидел очевидного для любого столичного вельможи. Не связал характер нашего царя – «старой тетки» – с вечным поиском несуществующих компромиссов и «как бы чего не вышло», недавнего, с трудом и великой кровью подавленного бунта в Царстве Польском, реформами в Империи и нарождающемся революционном движении. И, самое главное, не вспомнил о том, для чего по большому счету великий князь Константин и его соратники затеяли все эти преобразования в стране.

О необходимости в коренных реформах прекрасно знал еще предыдущий император – Николай Павлович. И о том, что время, когда ни один придворный и пискнуть бы не посмел и преобразования можно было провести по-военному быстро, было бездарно упущено – наверняка перед смертью догадался. Вполне допускаю, что и с сыновьями, цесаревичем Александром, князьями Константином и Николаем, соответствующую беседу провел.

Николай Первый был кем угодно: тираном, создавшим монстра – Третье отделение ЕИВ канцелярии, и душегубом, человеком, расстрелявшим картечью из пушек декабрьское недоразумение, а декабристов распихавшим по окраинам. Государем, пригревшим у себя «на груди» этакую скользкую гадину, каким был канцлер Нессельроде. Слепцом, не понимающим, что времена изменились и в Европе больше нет места для каких-то там «священных союзов» и что Российская Империя давно уже не может выступать в роли всеевропейского жандарма. Правителем России, наконец, который впервые за сотни лет проиграл даже не битву – войну. И, тем не менее, глупцом Николай не был. Видел, в чьи именно руки передает отечество. Знал, какими словами можно будет повлиять на этого излишне мягкого и романтичного увальня – будущего царя Освободителя. И именно их, эти волшебные слова говорили княгиня Елена Павловна и князь Константин, уговаривая Александра подписать Манифест. Это нужно подданным! Этого требует Родина!

И на волне возвышенных чувств пролетели, успешно минуя чинимые ретроградами препоны, и Великая Крестьянская реформа, и Судебная, и Земская. Реформировалась армия. Гигантские суммы тратились на современное вооружение и строительство железных дорог. И вдруг – покушение!

Если бы Каракозов заявил тогда, у ворот Летнего сада, что он поляк и мстит за повешенных где-нибудь под Лодзью родственников, думается мне, он не пережил бы ближайшей же ночи. Удавили бы прямо в каземате Петропавловской крепости, куда доморощенного киллера поместили. Потому как – это самая выгодная для либеральной партии версия!

Но – нет! Саратовский дворянин признался, что он русский! И этим сохранил себе жизнь. Во всяком случае – до приговора трибунала. Но представляю, как воет от восторга консервативная оппозиция в столице! Вот к чему привели эти преобразования! Вот как их приняли подданные! Гляди, государь, как отвечает на твои манифесты Родина!

И тут, как, едрешкин корень, черт из табакерки, снова выпрыгивает этот чокнутый сибирский затворник – бывший томский губернатор Лерхе! И оказывается, что покушение – не просто так, не этакая своеобразная рефлексия оскорбленного чуждыми преобразованиями народа, а часть обширнейшего польского заговора! Что выстрел в царя должен послужить сигналом к новому восстанию непокорного народа!

Снова все переворачивается с ног на голову. Мезенцев, организовавший скрытую охрану беспечно прогуливающегося государя и тем спасший ему жизнь, мгновенно становится центральной фигурой новой интриги. Теперь от позиции шефа жандармов зависит, быть или не быть новым изменениям в стране. Молодой Николай это прекрасно понимал, и пытался хоть как-то подготовиться к любому из двух возможных сценариев развития сюжета. Прими Николай Владимирович сторону ретроградов, либералы будут вынуждены тащить нас с Афанасьевым и до сих пор сидящим в Тюремном замке Томска Серно-Соловьевичем в Петербург свидетелями на суд. И тогда станет принципиально важно, что и какими словами станем мы там говорить.

Только, как мне кажется, Николай зря волновался. Мезенцев не зря занимает свой пост и вполне способен разглядеть посылаемые Небом сигналы: Александр не вечен, а после него к власти придет Николай! А значит, нет никакой опасности, что начальник политической полиции страны посмеет пойти против проводимой цесаревичем и великим князем Константином политики.

Вот таким вот образом жизнь продолжала тыкать меня лицом в… лужу невежественности. Смешно теперь вспоминать, каким крутым интриганом я себя считал пару лет назад только осознав себя в новом молодом теле. Как говорится, век живи, век учись. Но тогда, в середине весны 1866 года, наивно полагал, что несколько не мой уровень. Что все эти оттенки и нюансы меня никак не касаются и не коснутся. Признаюсь, куда больше меня волновал пропавший слуга, сумевший вытащить документы из запертых на ключ ящиков стола.

Не то чтоб я только на этом, как говаривали мои племянницы, зациклился. Нет, конечно. Во всяком случае, у окна не стоял и к шагам в прихожей не прислушивался. С тех пор, как доктор Маткевич скрепя сердце разрешил мне вставать и кушать твердую пищу, силы стали стремительно ко мне прибывать. Теперь, к концу апреля, я уже мог несколько минут вполне прилично стоять – мир вокруг не норовил опрокинуться, и даже делать несколько шагов по комнате. И даже заставлял себя это делать по нескольку раз в день. Доковылять до горшка, прости Господи, даже с помощью Апанаса, гораздо более прилично, по моему мнению, чем позволять чужому мужику совать под себя утку.

Пусть последнее, намедни опубликованное в «Русском вестнике», произведение графа Толстого – отрывок из романа с заголовком «1805 год» – я читать еще бы не взялся: после долгого напряжения глаз буквы начинали сливаться в червяками извивающиеся полоски. А вот письма или небольшие казенные документы, втихаря, пока добрый доктор не видит, уже вполне мог изучить. Но и все-таки, если бы не Миша – даже и не знаю, как бы я смог работать. Дела не ждали.

Отчаявшись дождаться у себя наместника Николая для решения главных, так сказать стратегических, вопросов, стал сразу готовить документы и отправлять в Гороховский особняк на подпись. Понятия не имею – никто из окружения цесаревича ко мне не приходил и не докладывал – читал ли наследник престола составленные от его имени распоряжения, или подписывал не глядя, целиком полагаясь на меня. Факт тот, что спустя неделю после составления бумага уже возвращалась с визой. И не было ни единого отказа, ни одного документа, который был бы по какой-либо причине отвергнут Никсой. Было ощущение, что молодой человек радостно спихнул на меня все административные проблемы и занялся чем-то для него интересным.

Даже любопытно стало – так, из чисто статистических соображений – сравнить его и мой распорядки дня. Ну и список господ, с кем мой, так сказать, шеф встречается все последнее время, хотелось посмотреть. Ириней Михайлович блеснул на меня глазами, на секунду задумался и, тем не менее, кивнул. Мой Варежка вообще сильно изменился в последнее время. Стал сильно сутулиться, и лицо приобрело какой-то серый оттенок. Я уже даже беспокоиться стал, думал – быть может, он чем-то серьезным заболел и опасается говорить. Карбышева попросил разузнать потактичнее. Или даже попробовать с Пестяновым поговорить, от моего имени уверить того в готовности оказать любую возможную поддержку.

Разгадка оказалась на поверхности. Шеф моей разведки всем сердцем переживал за свою беременную супругу, у которой что-то там не то повернулось, не то не повернулось. В общем, окружной врач, не к ночи будет помянут, господин Гриценко, который, помнится, однажды шил мне ножевое ранение, даже не потрудившись промыть и обработать рану, успел напророчить всяких бед. Мол, или мать, или дитя – кто-то один – в любом случае отправится на Небеса. Да еще этот коновал догадался брякнуть все это в присутствии мадам Пестяновой… Убил бы, придурка…

Передай Варежка мне эти пророчества Кассандры на пару недель раньше, можно было бы попробовать послать гонцов в Бийск, к, по нынешним временам – магистру врачебной магии, доктору Михайловскому. Загнали бы несколько лошадей, но доставили бы к сроку какого-нибудь талантливо ученика, сведущего в акушерском деле. Но Ириней Михайлович страдал молча, только с лица спал.

Что мне оставалось делать?! Молиться только если! Отчего-то я был на сто процентов уверен, что все должно закончиться хорошо. Что Господь на какое-то время отведет от меня и моих соратников всевозможные неприятности. Даст передышку перед каким-нибудь очередным испытанием для поводыря.

К слову сказать, так оно и вышло. Аккурат к первому мая, едва только заработали переправы, в Томск вернулся доктор Зацкевич с письмом от Деонисия Михайловича из Бийской больницы – рекомендацией, несмотря на статус ссыльнопоселенца, принять Флориана Петровича на должность окружного акушера. Я, помнится, этого самого Зацкевича чуть ли не с этапа снял, вызнав, что у меня в остроге опытный врач томится. За эксперименты с лечебными свойствами нитроглицерина отправился доктор жить на окраины империи, да, на счастье, его дело Стоцкому на глаза попалось.

Фризель не возражал. Дипломированного акушера в Томске еще не было.

Кстати, Зацкевич мог и на неделю раньше приехать. Это у нас здесь пока еще грязь непролазная, а на юге, на Алтае, давно уже подсохло. Только по дороге случилось акушеру преждевременные и совсем непростые роды принимать. У некой пани Карины Петровны Косаржевской… Родился мальчик. Нарекли Аркадием. Ирония судьбы, едрешкин корень…

В общем, вовремя доктор появился. В глазах у Варежки надежда проблескивать стала, а вера в успех – уже половина дела! Тут я о пропавшем своем слуге и напомнил. Ну не завтра же мадам Пестянова рожать будет. Флориан Петрович твердо гарантировал неделю относительного спокойствия, и обещал не обделять пациентку вниманием. А моему разведчику отвлечься от дурных мыслей, съездить в эти пресловутые Семилужки, только на пользу будет.

Три дня спустя, как раз накануне Вознесенских праздников, я уже слушал доклад посвежевшего, разрумянившегося Иринея Михайловича. И оказалось, что не было у бывшего моего мужика «по хозяйству», никакого наследства. Как я и думал, лавчонку в родном селе купил сам, на деньги, полученные от представительного вида иностранца. Естественно, мне, как и Варежке, стало интересно, почему тот решил, что заказчик взлома ящиков моего стола – иностранец? Акцент? Так у многих исконно русских столичных жителей нынче легкий акцент в говоре слышится. Не удивительно, учитывая, что французскому языку их учат раньше, чем родному. Я уж не говорю об остзейских и курляндских немцах, служащих империи.

Нет, уверял мужичок, даже не подумавший раскаяться. Что, мол, он нашенского «немца» от иностранца не отличит? Иной тот. Вроде человек человеком: две ноги, две руки, голова – два уха. А все ж таки – другой. Да вы сами, ваше благородие, глянуть извольте. Оне, иностранец ентот, в «Европейской» поныне и пребывает. Тамошнего, что за конторкой сидит, поспрошайте: в каком, мол, нумере заграничный господин проживает? Вам тотчас и покажут…

Не ошибся бывший слесарь, показали. Самуила Васильевича Гвейвера, столичного первогильдейского купца, подданного Великобритании, о намерении которого посетить Томск как-то предупреждал меня граф Казимирский. Вот так-то вот! Допрыгался! Доигрался в прогрессора, едрешкин корень! И по мою душу гости явились! И был абсолютно уверен, что именно я и мои дела – главная цель для засланного в Сибирь английского разведчика.

Немедленно отправил скаута за Стоцким. Подумал и второго пацана заслал за Безсоновым. На тот случай, если… скажем так, цивилизованных способов одолеть засланца не отыщется и придется решать вопрос силовыми методами. Ну там, медведя организовать – главного героя международной драмы под названием «Чудовище-людоед сожрало великобританского предпринимателя». Или ловкого воришку, которого наш иностранный «друг» вдруг застукает прямо у себя в номере, и тут же нарвется на нож. Степаныч хвастал, что у сотника Антонова каждый второй с клинком лучше басурманских ассасинов справляется…

И вновь удачно вышло. Это я про то, что мне из-за ранения не то чтоб пить нельзя, а даже пробки нюхать. Думается, если бы мы «для мозгового кровообращения» граммов по двести-триста на грудь приняли, в тот же вечер жизненный путь этого мистера Гвейвера и закончился. И пришлось бы нам на утро изобретать уже способ, как не попасть на каторгу за убийство подданного королевы Виктории.

А так, посидели часок, спокойно все обсудили. И решили пока ничего не делать. Посмотреть. Приглядеться. А вдруг этот Самуил за наследником присматривать послан? Ведь может же так быть? Не могли же наглые англосаксы оставить без внимания этакого-то веса в империи политическую фигуру. Вполне логичное предположение, кстати, отлично объясняющее и интерес иностранца к моей скромной персоне. Я как-никак, в ближайших сподвижниках цесаревича числюсь.

На будущий же день Безсонов отправился к офицерам казачьего конвоя Его Императорского высочества делиться подозрениями. А Фелициан Игнатьевич Стоцкий выпустил из кутузки какого-то мелкого воришку с наказом передать лидерам преступного мира столицы наместничества, что господин Гвейвер весьма интересует «нашенского немца». И что, если вдруг, совершенно случайно, в руки ловкого человека попадутся какие-либо бумаги, принадлежащие заезжему купчику, он, томский полицмейстер, будет готов на кое-что прикрыть глаза за возможность с этими документами ознакомиться.

Я тоже предпринял кое-какие шаги. И был уверен, что мои, честно украденные у господ Артура Конан-Дойля и его литературного персонажа Шерлока Холмса, методы принесут не меньше информации, чем любые иные. Я назначил цену за сведения о перемещениях по городу постояльца гостиницы «Европейская» и ознакомил с тарифами моих посыльных мальчишек. Если слегка перефразировать незабвенного Томаса Сойера, раз уж начали припоминать литературных героев, не часто мальчикам случается пошпионить за иностранными разведчиками. Тем более – за деньги.

Мише Карбышеву оставалось лишь каждое утро записывать отчеты малолетних шпиков и изредка переписывать «взятые посмотреть» из номера Гвейвера бумаги. Наш иноземный гость был под постоянным присмотром, и я совершенно перестал о нем вспоминать. Тем более что в мае, с началом навигации, стало как-то вдруг особенно не до этаких-то пустяков.

В Туркестане с новой силой вспыхнула война. На этот раз с Бухарой.

Весь апрель в урочище Ирджар, что на правом берегу Сырдарьи, сосредоточивалось бухарское войско. К первым дням мая, по сообщениям посланных на разведку казаков, численность неприятеля достигла сорока тысяч воинов, при чуть ли не шестидесяти пушках. Большая часть армии шестого мая прибывшего в лагерь эмира Музаффара была вооружена старыми, кремневыми, английскими ружьями. И эту новость в штабе генерала Романовского, принявшего командование русскими силами в Туркестане, сочли весьма тревожной и заслуживающей внимания великого князя Николая Александровича.

Седьмого мая, когда бухарцы принялись переправляться через реку, навстречу врагу, по левому берегу, из недостроенного Чиназского форта, солдат вывел и Романовский. Конечно же силы были совершенно несоизмеримы по количеству. Четырнадцать рот пехоты, пять казачьих сотен, двадцать орудий и восемь станков для ракет Константинова смотрелись жалкой кучкой, по сравнению с настоящей ордой эмира. Правда, по реке двигался еще и пароход «Перовский» с несколькими пушками, а по правому берегу к месту неминуемого сражения приближался небольшой отряд из Келеучинского укрепления, но на статистику это влияло мало.

На следующее же утро казачьи разъезды заметили приближение передовых частей бухарской конницы и своевременно предупредили об этом генерала Романовского. Русская пехота остановилась и изготовилась к отражению атаки. Прямо на дороге – основные силы под командованием капитана Абрамова, шесть рот и восемь орудий. Правее – колонна подполковника Пистелькорса из пятисот казаков с ракетными станками и шестью пушками. Штаб, восемь рот резерва, шесть пушек и обоз несколько задержались с выходом с места ночного привала и подоспели только к самому концу сражения.

Первую атаку с легкостью отбили. И тут же, выполняя приказ командующего, продолжили движение в сторону основных сил бухарцев. Пока уже после обеда, около пяти вечера, две армии наконец-таки не сошлись в прямом противостоянии. Чему, кстати, немало удивился эмир. Он никак не ожидал этакой прыти от марширующей пехоты Императорской армии. Ему и в голову не могло прийти, что столь малочисленный отряд рискнет сам напасть на его орду.

Кавалерия атаковала наших солдат и с фронта и с флангов – уж очень ее было много против неполной тысячи. И, тем не менее, она была отбита артиллерийской картечью и плотным ружейным огнем. Противник активно палил в ответ, но пули из древних, давным-давно устаревших, ружей падали, не долетая до шеренги русских солдат. Пока Абрамов с Пистелькорсом воевали, сзади подошли резервы, и наши войска пошли в контратаку. Вскоре были захвачены полевые укрепления бухарцев и батареи. Одновременно казаки отбросили туркменскую конницу, вышли во фланг войска эмира и принялись палить из захваченных пушек и пускать ракеты. Еще несколькими минутами спустя подкатили орудия из резерва, и битва превратилась в избиение мечущегося в панике неприятеля.

На поле боя только убитыми осталось более тысячи воинов Музаффара. Раненых было в несколько раз больше, но произвести им счет не представлялось возможным. Трофейные команды только собрали с поля боя оружие и воинские припасы, оставив занимающихся своими ранами бухарцев без внимания.

В русском отряде погиб один солдат. Еще двое умерли следующим днем от ран. Легкораненых – около полусотни – с трофейным обозом отправили в Верный.

Те из бухарцев, кто смог каким-то чудом миновать злые пушки парохода «Перовский» и переправиться на правый берег, с ужасом встретили поджидающий их келеучинский отряд. Уйти в сторону Самарканда удалось четырем или пяти тысячам всадников. Их и преследовать не стали. Генерала Романовского гораздо больше манил Ходжент. Город этот, собственно, принадлежал не эмиру Музаффару, а кокандскому хану, но командующий в такие тонкости не вдавался.

Новости о новой победе русского оружия в Туркестане несколько оттеняли известия из северо-западного Китая. Кульджа – последний оплот маньчжурской династии в Синьдзяне – пала.

Двадцатого января восставшие смогли преодолеть городские стены. Гарнизон и жители столицы наместничества большей частью были вырезаны. Со стороны инсургентов пала чуть ли не тысяча человек, но это только распалило ярость атакующих. Ничтожная часть китайских войск и чиновники заперлись в цитадели – дворце цзяньцзюня. Остальной город разграблен и сожжен.

С началом марта пала и цитадель. Откочевавшие оттуда киргизы рассказывали, что, когда продовольственные склады опустели, китайский генерал-губернатор Мин Сюй отправил к восставшим делегацию, послав в подарок сорок ямбов – примерно семьдесят килограммов – серебра и несколько ящиков чая. Делегацию отпустили, чай выпили, но условия почетной капитуляции, которые хотел для себя цзяньцзюнь, не приняли. Узнав об этом, Мин Сюй взорвал весь имеющийся в цитадели пороховой запас и погиб с соратниками под развалинами.

Победа дунган всколыхнула казахское население приграничья. Генерал-майор Герасим Алексеевич Колпаковский, начальствующий над войсками Семипалатинской области, докладывал: «Подданные нам киргизы Большой орды не остаются равнодушными к движению дунган, но увлекаемые возмутительными слухами, распускаемыми удивительно опытными агентами дунган и неподданных нам киргиз китайского протекторатства, во главе коих стоит султан Дур-Али, и склонные к добыче насчет грабежа беззащитных маньчжуров и калмыков, ждут только удобного случая, чтобы откочевать из наших пределов».

Еще воинский начальник сообщал, что он, не дожидаясь распоряжений из штаба командующего округа, приказал задержать в Семипалатинске и Верном некоторых киргизских баев. А сам, при инспекционном объезде приграничных укреплений и застав, подвергся нападению «байджигитов некоторых киргизских родов, отказывающихся ныне признавать русскую власть». Произошло несколько нападений на русские казачьи поселения. Некоторые крупные опорные пункты, вроде станиц Кокпектинской и Усть-Бухтарминской, оказались чуть ли не в осаде совсем недружелюбно настроенных туземцев.

– Я должен ехать, – подвел итог наместник, дождавшись прежде, когда я прочитаю последнее донесение. – Мне надобно теперь быть там. В Верном.

– Да полноте вам, ваше высочество, – возразил я. – Там и так генералов избыток.

– Вы не понимаете, Герман! Скоро начнется такое… Впрочем, об этом пока еще рано говорить. Просто поверьте, Герман Густавович. Мне надлежит быть там, где будет все решаться. Когда мы перейдем границу…

– Что? Я не ослышался, ваше высочество? Вы таки намерены ввести войска в Синьдзян?! Затем эти полки, что с вами пришли, нужны были?

– Говорю это вам, с тем, чтоб в надлежащий момент вы имели представление о том, как следует поступать. Надеюсь не нужно напоминать, что до того, как наши войска не наведут должный порядок в Илийском крае, говорить об этом не следует?!

– Конечно, – улыбнулся я. – Но, думаю, меня и спрашивать никто не станет.

– Хорошо, если бы так. Тем не менее, этот ваш… Гвейвер. Он ведь подданный королевы Виктории? Англичане с чего-то уверены, будто бы из Синьдзяня есть пригодные для продвижения армии проходы меж гор в северную часть Индии…

– А их нет?

– Это мне не ведомо… Да вы садитесь. Вижу же, как вам тяжело стоять.

Еще бы было не тяжело! Я, можно сказать, первый раз после ранения из усадьбы вышел. Если бы не богатырское плечо Безсонова, уже наверняка на пол бы обессиленным рухнул. Так что предложение цесаревича было более чем своевременное.

– Англия будет… озабочена нашим продвижением в Китай, – наконец смог выдохнуть я.

– О! Несомненно, – легко согласился цесаревич. – Нужно только, чтоб вести до Лондона дошли в свое время… Впрочем, я снова говорю вещи вам пока неясные. И не имеющие вас, господин председатель, касательства. Посоветуйте лучше, как поступить с несколькими тысячами трофейных ружей, взятых Романовским на Ирджаре. Я же отчетливо видел, как у вас, сударь, глаза заблестели, когда до сего пункта депеши дочли.

– Продайте их дунганам, – коварно улыбнулся я. – У них сейчас должно быть довольно маньчжурского серебра.

– Вот как? Вы полагаете возможным вооружать скорого противника?

– Я полагаю, Ваше Императорское высочество, что старые английские ружья еще не сделают инсургентов серьезной военной силой. К оружию еще и выучка потребна. А после, когда оно снова окажется среди наших трофеев, можно будет уступить его же и китайцам…

– Не могу с вами не согласиться. Тем более, что и оружие-то – дрянное. Не чета новым нашим винтовкам.

– Это вы о чем, Николай Александрович?

– Это тоже в некотором роде секрет, – похоже, ему доставляло удовольствие глядеть на мою озадаченную мордашку. – Вот господа Якобсон с Гунниусом к осени ближе явятся, их и станете спрашивать.

– Столько новостей за один раз… Есть еще что-то, о чем я должен знать, прежде чем вы отправитесь путешествовать?

– Путешествовать… Несколько необычное слово, применительно к ожидающим моего присутствия обстоятельствам. Но вы правы, Герман Густавович. Есть еще одно дело, ради которого я вас пригласил. Мне телеграфировали из Каинска, что Михаил Алексеевич Макаров уже выехал трактом в сторону Томска. Это профессор архитектуры и академик Академии художеств. Мне говорили, у него редкостный талант – соединять внешнюю красоту с удобством внутреннего убранства. По его проекту нынешним же летом необходимо начать строительство подобающего жилища для меня… и последующих наместников. О выделении земельного участка Магистрат уже приготовил необходимые документы…

– Вот, как? – ошарашенно, выдохнул я. Облик моего, хранящегося в памяти, Томска неумолимо менялся. И почему-то это воспринималось мной более чем болезненно. Хотя не я ли первым, выстроив свой терем, начал?! – И где же должен будет выстроен ваш дворец? И из какой статьи прикажете изыскать средства?

– Не бойтесь, Герман Густавович, – криво усмехнулся наследник престола. – Бюджет дорогих вашему сердцу преобразований не пострадает. Место жительства западносибирских наместников будет построено на мои личные деньги. Как и здание присутствия Главного управления. Государь позволил мне некоторое время распоряжаться поступлениями из Горного округа по своему усмотрению… А место под строительство называется… Ага! Городская березовая роща! Это вдоль Большой Садовой, если я не ошибаюсь.

– Однако! – Святый Боже! Это же место, где в моем мире стоял университет! И что же за дворец решил Никса выстроить, если для этого понадобилась этакая-то огромная территория и такой объем финансирования? По самым скромным подсчетам, сделанным на основании рассказов моего горного пристава Фрезе-младшего, личная, не имеющая никакого отношения к государственной, казна царской семьи только от доходов с АГО ежегодно пополнялась чуть ли не на миллион рублей серебром! При нынешних томских ценах на работы и стройматериалы это стоимость целого городского квартала.

– И раз уж речь зашла об Алтае… У меня для вас две новости. Банально – плохая и хорошая. Выбирайте.

– Плохую, конечно… – Классика жанра, едрешкин корень. Кому захочется слушать всякие гадости перед уходом?

– Подполковник Суходольский этим летом не поедет достраивать ваш Южно-Алтайский тракт. Его, как командира Двенадцатого полка, и три сотни казаков я забираю с собой в Туркестан. Однако я дозволяю вам выбрать любого иного инженера из числа служащих в любом из губернских присутствий и направить его на завершение постройки пути. Я понимаю, насколько эта дорога полезна державе.

– Спасибо, – улыбнулся я. И сразу решил, что Волтатис, быть может, сделает эту работу ничуть не хуже Викентия Станиславовича. А если озаботится приобретением цемента, который только-только начали делать неподалеку от деревни Поломошная, так и лучше. – Не могу сказать, что эта новость плоха. Больше того! Я искренне рад за Суходольского. Думаю, под вашим, ваше высочество, началом он покажет все, на что способен.

– Не сомневаюсь. Барон Врангель рекомендовал мне этого офицера как знающего и уважаемого в казачьих кругах офицера. Барон так же настаивал, что Двенадцатый томский городовой полк, после проведенного вами, Герман Густавович, перевооружения, стал одним из сильнейших среди всего Сибирского войска. И мне… командованию будет полезно убедиться в превосходстве многозарядных ружей для русской кавалерии.

– Приятно это слышать, – обрадовался я. – Но ведь…

– Новым командующим военным округом генерал-лейтенантом Хрущевым, губернским властям, на время экспедиции городовых полков, дозволяется набрать иррегулярное ополчение из станичных казаков. Мы понимаем, что тракты не должно оставлять без внимания.

– Александр Петрович… Его превосходительство господин Хрущев наконец-таки приступил к исправлению своей должности?

– Да-да, конечно. Как и новый томский начальник господин Родзянко. Завтра же вызовите его к себе. Думается мне, вам найдется, о чем с ним поговорить. Тем более что – и это как раз и есть вторая новость – именно Николаю Васильевичу я поручил председательствовать в специально создаваемой комиссии по расследованию злоупотреблений чиновников горной администрации Алтая. На посту вице-губернатора во Пскове, господин Родзянко был замечен как истовый противник всякого рода мздоимства и казнокрадства. Мы с Эзопом… В Госсовете решили, что этакий инквизитор станет вам верной опорой.

– Вот это да! – Что я еще мог сказать? Мне казалось мечты сбываются. Или как в той детской песенке – прилетел вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет… Только такое вот «кино» мне нравилось несравненно больше. – Значит ли это, Ваше Императорское высочество, что в Алтайском округе ожидаются существенные перемены?

– Вы ведь не успокоитесь, верно? – фыркнул, забавно оттопырив пухлую нижнюю губу, цесаревич. – Мне уже успели насплетничать о вашей вражде с генералом Фрезе. И если бы известия о творимых в Барнауле бесчинствах поступили единственно только от вас, никакой комиссии бы и не было. Теперь же можете торжествовать. Ваш враг вскорости будет повержен.

– Вас неверно информировали, Николай Александрович, – одними губами улыбнулся я. – Никакой вражды и быть не могло. Просто, я полагаю, не дело сапожнику печь пироги. Горным инженерам не должно собирать недоимки с крестьян. Это дело ординарных чиновников. У нас… у вас полстраны совершенно не изучено. Моя старая карта знает о местных месторождениях больше, чем барнаульская управа…

– И вы даже знаете, где именно эти инженеры нужнее всего? – кивнул Никса и саркастически добавил: – Если вы, господин Лерхе, прямо сейчас ткнете пальцем в карту, я, пожалуй, даже поверю в… возможность спиритических отношений с духами. Не за тем ли вы ходите на могилу этого старца?

Я пожал плечами. Могу и в карту ткнуть. Знаменитые места вроде Курской магнитной аномалии или золотых россыпей в окрестностях Магадана любой в СССР знал. И Святой старец тут никаким боком. Ну, да. Действительно, найдя в себе силы одеться, сесть в коляску и куда-нибудь поехать, я первым делом отправился на кладбище при монастыре, к могиле Федора Кузьмича. Как бы объяснить попонятнее… Думается мне там хорошо. Голова ясная становится. Причины и следствия сразу проявляются. Порядок какой-то в сознании сам собой образуется. Да и… в кирху я не хожу. К местному пастору не заглядываю. Если еще и к старцу на поклон ездить не стану, что обо мне тутошний народ болтать начнет? А оно мне надо?

– Бодайбо, – добавил я к своему жесту. – Это на северо-восток от северного края озера Байкал. Там золото траве расти не дает…

– А чего же вы сами туда людишек на пошлете, коли о богатстве таком имеете сведения?

– Это место должно отечеству пользу приносить, а не мне лично, – развел руками. И промолчал о главной причине – там нет Томска. Тамошним людям я ничего не должен, значит, пусть уж кто-нибудь другой… Что ж мне, на всю страну разорваться, что ли?

– Где это на карте? – Володя Барятинский, успев мне заговорщически подмигнуть, расстелил на стол большую карту империи.

Ткнул пальцем, как цесаревич и хотел.

– Поразительно. А железо? Уголь? Можете?

Ткнул еще три раза. Что мне – сложно? Рассказал, как проверить мои утверждения с помощью компаса. Кажется, именно так впервые Курскую аномалию и обнаружили. А уголь в будущем Донбассе хитрые крестьяне и сейчас уже по оврагам роют. Его там найти и того проще.

– Да как, черт бы вас побрал, Лерхе, это вам удается? Ведь оно там действительно все есть, я же по вашим глазам вижу – не лжете! – вспылил Никса и рванул ворот похожего на казачий мундира. – Ведь поедут туда люди и непременно отыщут! Так?! Знаю – так! Но как?! Скажите мне?! Кто? Святой или дьявол дает вам это?

– Люди, – громко прошептал я. – Просто люди, которых никто не захотел слушать.

– А вы, значит, выслушали? И поверили?

Снова пожал плечами. Не нравился мне уже этот разговор. Вопрос давно уже на языке вертелся: очень интересно было узнать, не те ли винтовки Никса намерен в Туркестане испытать, что в Москве изобрели на основе моих каракулей? Не ради праздного любопытства, а только исходя из корыстных соображений. Чертежи станков для производства гильз у меня были. Медь, олово и цинк в крае добывали. Почему бы мне…

– Ладно, Герман Густавович. Оставим это. Потом. К осени все решится, я вернусь в Томск, тогда и продолжим… – И тут же заторопился, увидев, что я собираюсь вставать. – Теперь же я должен передать вам давно нами обещанный подарок… Ваш учитель рисования из гимназии… Кошаров… оказался довольно искусен… Мы с Минни давно обещали вам наш общий портрет… Володя!

Широкоплечий адъютант легко достал из-за ширмы заключенную в богатую раму, метр на полтора, картину, на которой изображались в простых, не парадно-напыщенных, расслабленных позах, держась за руки, Николай с Дагмар.

9. Перемены

Принесенная с почтамта депеша сведений об имени отправителя не имела, а потому попала на стол секретаря, а не ко мне. Миша, взглянув только на город отправления, вложил лист в папку с ежеутренним докладом. Так и вышло, что информацию огромной важности я получил чуть ли не сутки спустя.

Все другие дела были отодвинуты в сторону. Я велел закладывать коляску и немедленно гнать на телеграфную станцию. Готов был сидеть там хоть весь день напролет, но передать-таки старому генералу Густаву Васильевичу в Антверпен свои распоряжения. Потому как, от того, насколько оперативно и дерзко мы тогда бы стали действовать, зависело ни много ни мало, а будущее благосостояние всех потомков лейб-медика Императорского двора, известного на весь Петербург окулиста Василия Васильевича Лерхе. Речь шла о многих и многих миллионах рублей.

Переговоры с отцом заняли большую часть дня, но своего я все-таки добился. Доктор права на следующий же день получил все вырученные за изумруды деньги из голландских банков и отправился на остров. Банковскую систему Великобритании ждали большие потрясения.

К концу мая стало известно о начавшейся в лондонском Сити настоящей панике. Крупнейший частный банковский дом страны «Overend, Gurney & Co» объявил о своем банкротстве. А учитывая, что этот гигант, как его называли газетные борзописцы – «банк банков», специализировался на кредитовании под залог акций большей части железнодорожных и промышленных предприятий острова, волна разрушений затронула практически всю экономику Метрополии Британской империи.

Спустя пару недель «Санкт-Петербургский биржевой вестник» сообщал о повальном разорении сотен мелких банков, железнодорожных компаний, заводов и фабрик. Появились предложения о продаже самых современных паровозов и целых производств буквально по цене металла, из которого они были сделаны. И я впервые, с тех пор как два с половиной года назад ощутил себя в этом новом теле, пожалел, что прогресс сейчас еще не дошел до появления аэробусов! Очень уж хотелось быть там, в самой гуще событий. Хотелось самому выбрать, что именно покупать, на что именно тратить накопанные Артемкой в Чуйской степи девятьсот двадцать пять тысяч английских фунтов.

К первым числам июня в столице фунт стал оцениваться в шесть с четвертью рублей серебром, а не восемь с третью, как это было еще зимой. Я телеграфировал нашему петербургскому стряпчему, чтоб он принимался скупать английские деньги на все имеющиеся в распоряжении семьи рубли.

А потом эхо захлестнувшего Европу финансового кризиса докатилось и до империи. Ассигнация обесценилась до полного уже предела. Даже в отделениях Госбанка при размене на серебро за бумажный рубль давали не больше шестидесяти пяти копеек. Банки отказывались принимать акции в залог, приберегая активы на «черный день». Акционеры требовали проверок финансового положения своих обществ. Главное контрольное управление империи затеяло аудит сразу нескольких крупных предприятий. Внимания конторы господина Татаринова не избежало и Общество «Западносибирской железной дороги», что было более чем несвоевременно. Подходило к завершению заключение сделки по, так сказать, оптовой покупке сразу нескольких участков заводских дорог «Томских железных заводов», и любопытные носы государственных проверяющих могли изрядно все усложнить.

Там и так было все не просто. Причем, по большей части, из-за меня. Все остальные «акционеры» частных участков дороги внесли свои доли деньгами, и только я – договором на поставку паровозов и вагонов. И если с первыми дело в какой-то мере прояснилось, то вагоны необходимо было еще построить. Тащить эти несложные конструкции через половину страны было бы глупо.

Густав Васильевич на депешах больше не экономил. Прислал из Лондона развернутый отчет, чего, сколько и по какой цене. «Фабрики «D bs and Company» паровозов – одиннадцать штук по двести двадцать фунтов и два танковых по сто восемьдесят два фунта. Фабрики «George England and Co.» – восемнадцать штук по триста фунтов. Из Манчестера еще четыре больших паровоза от Шарпа со Стюартом и девять танковых по двести и двести десять фунтов…» Перечисление покупок не вместилось в одну телеграмму, и я неминуемо запутался бы в расчетах, если бы в последней, третьей, части послания не подводился итог сделанным отцом расходов. Всего старому генералу удалось приобрести шестьдесят один паровоз, двадцать два из которых были танкового типа. То есть без огромных прицепов-тендеров. Такие использовались на станциях для формирования составов и тоже были очень нужны.

Я глазам своим не поверил и даже просил телеграфиста уточнить, не вкралось ли при передаче данных какой-нибудь ошибки. Потому как выходило, будто бы все это стадо питающихся углем мастодонтов обошлось мне чуть меньше чем в четырнадцать тысяч фунтов. Это всего восемьдесят семь с половиной тысяч рублей серебром. И по полюбовному соглашению с господами фон Мекком и Штукенбергом были переданы Западносибирской железной дороге за два миллиона.

Это, конечно же, не значило, что я уже мог положить разницу в карман. Предстояло еще каким-то образом доставить гору железа с Туманного Альбиона в сибирские дебри. И в какую сумму мне это обойдется, никто даже предположить не мог. Фрахт нескольких пароходов до Санкт-Петербурга – это самый простой этап пути. А вот дальше и прятались основные трудности. И даже заставить это чудо современной технологии своим ходом дойти хотя бы до Нижнего не представлялось возможным. Во-первых, у англичан колея в полтора раза у́же и пришлось бы спешно переделывать мои покупки. Так-то ничего невозможного, не более чем вопрос времени. Если бы не было «во-вторых». Но оно было. Оказалось, что Николаевская, Санкт-Петербург – Москва, и Нижегородская, Москва – Нижний Новгород, дороги нигде не были между собой связаны. Совершенно отдельные ветки, со своими конечными станциями. Сквозные транспортировки были невозможны.

И пока Густав Васильевич собирал покупки в непосредственной близости от морских портов, я голову ломал над тем, каким же образом, с наименьшими проблемами, притащить остро необходимые механизмы в Томск.

Именно что – механизмы. Штукенберг и Чайковский насели – потребовали создания отдельного механического производства. Дорожные машины, локомобили и паровые двигатели для пароходов. Вагоны. А потом, когда движение по стальному пути начнется, кто-то ведь должен будет и ремонтировать неминуемые поломки локомотивов.

В общем, я не нашел доводов против. Сообщил старому Лерхе, чтоб поискал еще и металлообрабатывающие станки. А еще лучше – выкупил бы целиком не слишком большой и обязательно оборудованный паровыми движителями заводик, с тем, чтоб все его оборудование аккуратно демонтировать, упаковать и доставить в Томск.

И в первых числах июня на реке Яя, в том месте, где будущая чугунка будет огибать северные отроги Кузнецкого Алатау, начали строительство поселка и цехов «Томского механического завода». Сразу уточню – трудно начали. Ни шатко ни валко. Не было у нового предприятия начальника – энтузиаста, как у обоих моих металлургических. А что еще хуже – где такого господина искать, я даже не предполагал.

Письма, конечно же, написал. И Куперхтоху в Каинск – вдруг среди должников кого-нибудь из многочисленной родни уважаемого сибирского еврея найдется обнищавший инженер. И великой княгине Елене Павловне – в Вольном экономическом обществе множество всякого разного народа болтается со своими прожектами. Авось среди сотни мошенников и прожектеров хоть один с реальными предложениями энтузиаст найдется и решится ехать в дремучие края.

Еще профессору химии Зинину послание составил. Но там все больше вопросы иного плана задавал. Дмитрий Федорович Мясников весточку переслал, что его переговоры с Кноппом близятся к успешному завершению, но есть одно «но»! Оказывается, существующие в Европе фабрики по производству анилиновых красителей изготовляют только один какой-то его вид. Каждый цвет требовал своего, отличного от других, химического процесса. Вот и строились предприятия, так сказать, одной расцветки. Фиолетовые в Англии, красные в Пруссии.

Только за первый месяц после начала финансового кризиса и только на острове обанкротилось несколько десятков текстильных предприятий. Следом трудные времена настали и для их основных поставщиков – владельцев фабрик, производящих красители. Купить в Англии целое предприятие было вполне реально.

Была и еще одна неприятность – существующие технологии позволяли делать краски весьма и весьма нестойкие. Окрашенные вещи быстро выгорали под лучами солнца, линяли при стирке, а если вода была хоть немного кислой, могли и полностью обесцветиться. И если у Зинина не найдется методы, как можно было бы закрепить окрашивание на ткани, грош цена такому составу. Лучше уж толуол для нужд армии и флота из каменноугольной смолы выделять и зипетрил выделывать.

Еще, помнится, у меня личные стипендиаты в столице имеются, а в их числе молодой человек, сильно интересующийся проблемами производства кислот. Мне Василина справочку приготовила, согласно которой за концентрированными кислотами российские купцы на Луну полетят – только помани, не то что в Сибирь. Заграница нуждам отечественной промышленности, конечно, помогает, но так, словно одолжение делает и за бешеные деньги. А чуть ли не все современные химические производства в этом дефицитном ингредиенте нуждаются. В той или иной мере, естественно. Вот и осведомлялся я с максимальной тактичностью: а не бросит ли тот самый молодой специалист маяться дурью в развращенном Санкт-Петербурге и не поедет ли уже в дикие края, Родине, в моем лице, долг отдавать?!

На черновую работу по рытью котлованов для нового завода удалось насобирать с полсотни калек, только и способных кое-как ковырять землю лопатой. Дервиз обещал выделить профессиональных строителей, но позже, ближе к осени. А еще он предложил переговорить с инженером фон Мекком. Вдруг, дескать, тот изыщет возможность…

Ага! Три раза! Попробуйте прежде изыскать самого фон Мекка! Он как пчела летал вдоль будущей трассы – в апреле начали укладывать шпалы на тех участках, где насыпь была признана готовой. А в мае, неподалеку от села Троицкого, появился чугунный, витиевато изукрашенный имперскими гербами столб с надписью, сделанной стилизованными под старославянские буквами: «Здесь, в 1866 году месяце мае, было положено начало, милостию Божией и повелением государя императора Александра Второго, строительство Великого Сибирского пути!» Столб сфотографировали, подобрали симпатичные рамочки и отправили с нарочным в столицу – ко двору и в редакции наиболее значимых в стране газет.

О том, что надпись врала, как телевизор, знало не такое уж и большое число народа. На самом деле, первые рельсы положили прямо возле прокатного цеха в Троицком. Посчитали удобным подвозить тяжеленные, трехсаженные хлысты на небольшом, за март собранном вагоне – платформе, в который запрягали по четыре лошади. С другой стороны, эта техническая ветка, по большому счету, частью Транссиба и не являлась… В общем, потомки рассудят.

Самое главное! Ура! Строительство моей железной дороги началось! Жаль, конечно, что после ранения здоровье еще не вернулось ко мне полностью, и я не смог лично поприсутствовать на церемонии укладки первого рельса. Оставалось утешать себя обещанием в числе первых пассажиров прокатиться по первому же выстроенному участку. Впрочем, и не переживал особенно сильно. Что я – железной дороги ни разу не видел, что ли? Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, едет поезд запоздалый…

А вот на спуск первого построенного в Татарской заводи корабелом Бурмейстером парохода все-таки выбрался. Ни я сам, ни фрейлины и юнг-фрейлины великой княгини Марии Федоровны, таким зрелищем еще свой взгляд не услаждали. Тем более, что все путешествие – на колясках до Черемошников по новенькой дороге, а оттуда уже на борту двенадцативесельной ладьи к верфи. Минни, откровенно скучавшая в Гороховском особняке, оделась попроще, сняла бриллианты и, притворяясь собственной же придворной, поехала с нами.

Магнус – молодец. Грамотно обставил все действо. Для городской знати и виднейших торговых людей соорудил помост, с левого крыла которого, кстати, Дагмар швырнула привязанную за трос бутылку с шампанским. Играл оркестр, дамы баловались слабоалкогольными наливками, новенький, украшенный флажками, пароход с именем «Принцесса Фредерика» разводил пары для первого, пробного, выхода в реку. Было легко и весело. Ноги только быстро устали – пришлось даже извиниться перед дамами и усесться. А потом уже обнаружить, что оказался соседом мило улыбающейся цесаревны.

– Интересное название, мадемуазель, – сохраняя инкогнито датской принцессы, я лишь слегка кивнул супруге наследника престола империи. – Видимо, это что-то из истории вашей Родины?

– Следующий корабль будет назван «Принцессой Софией» или «Луизой», – сверкнула глазами и уверенно, тоном знающего человека, заявила Минни.

– Вы это знаете со всей определенностью, сударыня?

– Конечно, сударь, – совсем разулыбалась принцесса. – Это все мои имена.

– О! – сконфуженно выдохнул я. – А ведь верно. Прошу меня простить, за глупость.

– Вам, Герман, не трудно станет мое прощение заслужить, – молодая женщина слегка наклонилась ко мне, словно хотела поведать какую-то страшную тайну. – Вам нужно лишь как сможете быстрей вернуть благоволение Наденьки Якобсон. И не спорьте, господин Лерхе. Не говорите мне сейчас ничего. Просто знайте, что это нужно сделать!

Я кивнул, признавая ее правоту. Но она, тем не менее, решилась добавить еще:

– И вам с Наденькой, и… мне.

Я вскинул брови, ожидая продолжения явно незаконченной фразы, но так и не дождался. Принцесса уже заговорила на датском с подошедшим засвидетельствовать свое почтение корабелом.

А я, как верный рыцарь, отправился исполнять приказ своей покровительницы – искать в толпе празднично одетой публики мадемуазель Якобсон, с тем, чтоб извиниться за огульные, как выяснилось, обвинения и попытаться как-то вновь наладить доброжелательные отношения. На счастье, мои слова, по всей видимости, упали на подготовленную почву. Примирение состоялось. Объяснения были благосклонно выслушаны, приняты за достаточно вескую причину и послужили причиной для оправдательного приговора. Возвращались уже в коляске вдвоем с Наденькой, оживленно обсуждая мои инвестиции.

Замечательная вышла поездка. Я даже не слишком устал, а примирение с Надей будто бы камень с плеч сбросило. И даже известия от восточного нашего соседа – из Енисейской губернии, тоже связанные с Транссибом, настроения не портили. Тем более что закончилась небольшая размолвка губернатора – родного брата министра юстиции империи – Павла Николаевича Замятина с енисейским купечеством и городской думой Красноярска, достаточно благополучно. Да и причина скандала, нужно признать, была какая-то детская.

Ссыльных поляков – участников восстания в 1863 году, генерал Замятин называл французами и очень не любил. В моем Томске, даже несмотря на пребывание в городе наследника престола, все-таки пара сотен наиболее безобидных ссыльнопоселенцев оставалась. А Павел Николаевич из Красноярска выселил всех, до единого. Виной тому «видный деятель русского революционного движения середины девятнадцатого века» Михаил Васильевич Петрашевский. Он с декабря 1860 года как ссыльнопоселенец получил дозволение жить в столице Енисейской губернии и немедленно по прибытию затеял перевоспитание местного общества. Учитывая превосходное образование и свободное владение несколькими иностранными языками, что уже здорово выделяло его из среды малограмотных туземных жителей, очень скоро Петрашевский сделался настоящей «звездой» тамошней общественной жизни. Купцы и гласные Красноярской думы тянулись к знаниям, а революционер этим пользовался.

Через год, в конце 1861 года губернатором был назначен Замятин. Прибыв к месту службы, он обнаружил совершеннейший разброд и шатание. Под влиянием Петрушевского местные жители научились четко отделять себя от государственных служащих, которых полагали сплошь мздоимцами и казнокрадами. Сотрудничать у нового губернатора с торговой элитой губернии не получилось.

Дело еще больше усложнилось, когда из России пошли этапы со ссыльными поляками. Петрушевский открыто им симпатизировал, что никак не могло нравиться верноподданному Замятину. Кончилось это тем, что в противостоянии общественного мнения и губернского присутствия победил административный ресурс. Все «французы» включая Петрушевского, «как опасные враги женской добродетели», были высланы из Красноярска.

Купцы с таким оборотом были вынуждены смириться, но «уроков» видного деятеля революционного движения не забыли. И когда в январе этого, 1866, года в Красноярск с моими посланиями прибыл Дмитрий Кузнецов, внимательно слушали его рассказы о томском городском плебисците – народных выборах проекта для городского вокзала. А потом решили провести у себя нечто подобное. Местным архитекторам были заказаны три варианта и приготовлены три картины…

Дальше живописи дело не пошло. Красноярский плебисцит показался Замятину проявлением французского вольнодумства и был запрещен. Редактора томских «Ведомостей» арестовали, и дело могло дойти даже до суда или пересылке несчастного Кузнецова в Омск, как того требовали жандармы. Но тут появился цесаревич, проявивший ко мне благосклонность. Дмитрий Львович не растерялся и заявил Замятину, что раз даже наследник престола не нашел в изъявлении народной воли ничего предосудительного, то и господину губернатору это делать невместно.

В общем, выборы проекта вокзала в Красноярске были намечены на осень, а Кузнецов к лету вернулся в Томск. И, нужно признать, как раз вовремя. Все было готово к выпуску первого номера давно мною задумываемого общественно-политического и делового еженедельника «Деловая Сибирь», а лучшей кандидатуры на должность редактора разрешенной Никсой газеты, кроме Димы Кузнецова, у меня не было. Ядринцов готов был на себя взять политическую часть, Акулов – все касающееся предпринимательства. Гуляев из Барнаула и Потанин из Кош-Агача брались разбавлять излишнюю серьезность издания очерками о науке и исследовании отдаленных окраин империи. Новый губернский воинский начальник, генерал-майор Иващенко изъявил желание передавать для публикации свои комментарии к новостям о победах русского оружия в Туркестане.

Но в первой статье нашего генерала все-таки оказалась информация совершенно с другого театра военных действий.

Потом, лет этак пять или шесть спустя, мне стала известна вся подоплека, все мельчайшие подробности и нюансы того, как готовилась и протекала война, сразу после начала получившая наименование «за гегемонию в Германии». По сути, тогда, летом 1866 года, на полях сражений генералы пытались решить судьбу всей германской нации. Но этой самой судьбе было угодно, чтоб выиграли в этой игре те, кто не сделает ни единого выстрела.

Теперь я уже не помню – что именно и насколько полно освещалось в специальном, присланном по телеграфу, коммюнике императорского министерства иностранных дел начало Австро-Прусской войны. Для нас, простых, далеких от международной политики, обывателей, сам факт ее начала был настоящим потрясением. Казалось бы, еще недавно войска этих двух держав, плечом к плечу воевали с датчанами, и вот, спустя два года генерал Мольтке уже противостоит генералу фон Бенедеку.

Я же теперь стану рассказывать об этой войне так, словно бы уже тогда, служа Отчизне председателем совета Главного управления Западной Сибири, смог бы вызнать все подробности происходящего, так сказать, из первых уст. И, раз уж затронул эту тему, поведаю все сразу – от начала до конца, весь ход этой интересной и поучительной семинедельной войны.

Итак, Бисмарк еще во время раздела завоеванных Шлезвига и Голштинии между странами-союзницами предполагал, что рано или поздно вопрос с доминированием среди немецких государств придется решать. Причем, скорее всего, с помощью войны. Переговоры в Гаштейне по поводу раздела завоеванных союзниками датских провинций еще не были окончены, а министр-президент Пруссии Отто фон Бисмарк фон Шенхаузен уже осведомлялся в Генеральном штабе, способна ли страна выставить столь же сильную армию, как и недавний союзник. Война была неизбежна, но для ее начала и для международного признания результатов понадобился соответствующий повод.

Бисмарк не зря много лет учился дипломатии у вице-канцлера Российской Империи, князя Горчакова в бытность свою посланником в Санкт-Петербурге. Он прекрасно понимал, что реакцию ведущих европейских государств гораздо выгоднее организовать, чем предсказать. А так как образования новой, объединенной, Германии Англия с Францией особенно не опасались, а Россия так и вовсе приветствовала, то и к будущей войне Лондон с Парижем были чуть ли не равнодушны. Наполеон Третий облизывался на Люксембург и Бельгию и за невмешательство готов был снисходительно отнестись к братоубийственной войне между двумя немецкими государствами. Тем более что никто во всей Европе и мысли допустить не мог, что огромная и славная боевым опытом Австрийская армия может проиграть каким-то пруссакам. Допускалось, что война будет затяжная, вроде Гражданской в Северной Америке и продлится не один год. Потому и Англия сделала вид, будто бы ее это никоим образом не касается. Длинная война сожрет огромное количество финансов, и рано или поздно прусские банкиры неминуемо обратятся за кредитами к лондонским…

Первому министру Пруссии от грозных соседей нужно было только одно – гарантии невмешательства. И он их получил. Посланнику в Санкт-Петербурге, графу Редерну, даже пришлось подбирать слова для вежливого отказа на предложение Александра Второго о вступлении империи в войну на стороне Берлина. В России все еще не могли простить Вене действия во время Крымской войны, рассматривая их не иначе как предательство. Бисмарку с королем Вильгельмом участие России было бы политически невыгодно. Эта война должна была стать исключительно внутринемецким делом.

Теперь дело было за малым. Нужно было продемонстрировать мелким немецким государствам свое право быть лидером будущего объединения. Для этого «железный канцлер» обвинил Австрию в нарушении Гаштейнской конвенции и привел доказательства того, что австрийская оккупационная администрация не пресекает антипрусскую агитацию и не препятствует свободному выезду датских и немецких беженцев из Гольштейна.

Вопрос был поднят австрийским посланником на Союзном сейме, но Бисмарк заявил, что не будет даже слушать и что это должно быть решено исключительно между двумя странами. Тем не менее, сейм, под влиянием Австрии продолжил обсуждение темы. Тогда канцлер Пруссии демонстративно аннулировал статьи конвенции и предложил исключить Австрию из Германского союза.

К началу мая во всех германских землях уже прекрасно понимали, что войны не миновать, но игры дипломатов продолжались. Иногда, как это случилось с Баварией, для нейтралитета довольно было сущей мелочи. Например, приезда второго сына русского императора, великого князя Александра Александровича со свитой. Я уже упоминал о переговорах о женитьбе царевича на младшей дочери Максимилиана Баварского, Софии-Шарлотте-Августе. И надо же было такому случиться, что очное свидание молодых было назначено как раз на начало июня 1866 года.

Людвиг Второй, король Баварии, был связан с Австрией договором и обязан был участвовать в войне на ее стороне. Но и отказать в приеме русскому принцу тоже не мог, что неминуемо пришлось бы сделать, вступи войска страны во внутригерманскую свару. Так что, пока Александр с Софи катались по дубовым рощам и слушали тирольские песни, Австрия на баварскую помощь рассчитывать не могла. А великий князь, в силу своей обычной неторопливости и обстоятельности, совершенно не торопился с решением. София, впрочем, тоже. Ей этот огромный и невероятно физически сильный русский принц положительно нравился.

14 июня Бисмарк объявил Германский союз недействительным, что немедленно вызвало ответную реакцию Австрии с государствами-сателлитами. Пруссию решили показательно наказать. Это дало канцлеру повод громогласно, посредством виднейших газет, обратиться ко всему немецкому народу с выражением надежды, что «ужас братоубийственной войны» все-таки не захлестнет всю нацию…

Он лукавил. Армии Ганновера, Гессена и Саксонии не представляли для Берлина сколько-нибудь значимой угрозы. Однако вступление этих небольших держав в войну на стороне противника давало повод для их последующей аннексии. И еще седьмого числа прусские войска принялись вытеснять австрийцев из Гольштейна. Несколькими днями ранее в канцелярию австрийского императора была подброшена схема предстоящего прусского вторжения. Самая настоящая, составленная генералом Мольтке.

Одиннадцатого июня посольство Австрии в Берлине было отозвано на родину. А через три дня объявлено о мобилизации четырех воинских корпусов, что правительством Пруссии было воспринято как объявление войны. И тут начались чудеса, которым даже мой консультант, генерал-майор Иващенко, затруднился отыскать объяснение. Дело в том, что на следующий день уже отмобилизованные и готовые к боям прусские войска перешли границу, подавили слабое сопротивление разрозненных австрийских подразделений и вторглись в Богемию и Саксонию. А шестнадцатого вторая прусская армия приступила к планомерному захвату и оккупации земель Ганновера и Гессена. И только семнадцатого Австрия официально объявила войну Пруссии. Двадцатого в войну вступила жаждавшая вернуть Венецию Италия.

Днем спустя, князь Горчаков передал посланникам ведущих европейских государств предложение императора России о прекращении братоубийственной войны и созыве международной конференции, на которой спор за доминирование между двумя немецкими странами мог бы быть решен мирным образом. Основной причиной такого предложения назывались опасения за территориальную целостность Австрийской империи, Венгерская часть которой тут же изъявила желание отделиться. Кроме того, указывалось на существование в провинциях Галиция и Буковина мест, населенных сплошь беглыми преступниками и бунтовщиками из Польши, которые могли причинить вред родственно близкому русским славянскому народу русинов. Подразумевалась еще забота о самом существовании Гессен-Дармштадта и Вюртемберга, с которыми российскую царскую семью связывали родственные отношения.

Оказалось, что всем, кроме Санкт-Петербурга, было плевать и на то, что немцы убивают друг друга, и на сепаратистские настроения венгров, и на судьбу бедных жителей Галиции. Англия ожидала, что возня в центре Европы отвлечет Россию от среднеазиатских завоеваний. Франция надеялась на некоторые территориальные приобретения, когда наступит пора мира. Пруссия считала себя обязанной продемонстрировать миру свои военные мускулы и удара в спину со стороны России не боялась.

Я понимаю. Вы в недоумении. Зачем я все это рассказываю? А затем, что все в мире связано. Эти далекие от нас события, как оказалось, тем не менее, имели к нам непосредственное отношение. Потому что, как только в Верном стало известно о начале Австро-Прусской войны, 39-й Томский пехотный полк с двумя батареями пушек и при поддержке семи сотен казаков из Одиннадцатого и Двенадцатого казачьих полков Сибирского войска, под общим командованием великого князя Николая Александровича и генерал-майора Герасима Алексеевича Колпаковского, перешли русско-китайскую границу в направлении Старой Кульджи. Русский посланник в Пекине, полковник Александр Георгиевич Влангали, передавая сообщение о начале вторжения, выражал надежду, что гнездо инсургентов вскорости будет ликвидировано и в Синьдзяне настанет должный порядок и благолепие. Кроме того, он предлагал содействие России в поддержании и впредь спокойствия в северо-западной провинции Китая. Особенно, если эти земли «по доброй воле окажутся переданными империи на правах аренды на 99 лет».

Надо сказать, что простое перемещение трех пехотных и одного кавалерийского полков из европейской части страны в Среднюю Азию, могло бы вызвать неминуемую озабоченность английских политиков. Понятно, что четырьмя полками даже с каким-нибудь невероятно талантливым, вроде Суворова, полководцем во главе Индию завоевать совершенно не реально. Но сам факт усиления группировки русских войск – уже повод хорошенько задуматься. В Лондоне привыкли считать страны Средней Азии своей зоной интересов, и отсутствие реакции продемонстрировало бы политическую слабость действующего Британского кабинета. Однако Санкт-Петербург дал Альбиону повод для сохранения лица. Полки «всего лишь» сопровождали цесаревича в его бон-вояже по достопримечательностям дикого края… А потом стало поздно возмущаться. Пока все внимание европейцев было обращено на Богемию, отряд цесаревича молниеносно, за месяц, оккупировал Синьдзян.

Большая часть пришедших с Никсой войск поступила в распоряжение Романовского, и он, с присущей генерал-майору решительностью и целеустремленностью, продолжил войну с Бухарой. Так мы в Томске потом и получали известия – парой. Из Европы и из Средней Азии. Вместе.

В конце мая, после недельной артиллерийской подготовки, чуть ли не втрое увеличившийся туркестанский отряд генерала Романовского взял штурмом Ходжент. Кокандский гарнизон потерял до трех тысяч убитыми и более пяти – ранеными. Потерь в русской армии не было вовсе. В цитадели были взяты богатые трофеи – три десятка пушек, несколько тысяч кремневых ружей, много пороха и продуктов, приготовленных для гарнизона на случай долгой осады.

На этом кампанию 1866 года в Туркестане было решено завершить. И Худояр-хану в Коканд и эмиру Музаффару в Самарканд были посланы ультиматумы с требованием покориться русскому царю и признать себя вассалами России. В противном случае, великий князь Николай Александрович грозил, что называется, «спустить с цепи» своих псов войны и полностью захватить оба государства. И пока стороны обменивались посольствами, Семнадцатый драгунский Его Величества короля Датского полк, Тридцать пятый пехотный Брянский генерал-адъютанта князя Горчакова полк и батарейная батарея из резервной батареи Двадцатой артиллерийской бригады скорым маршем от Ходжента к Андижану добрались до границы и в середине июня подошли к Кашгару. Еще один отряд, под командованием генерала Колпаковского, взял под контроль Чугучак. Все это подавалось в столичных газетах «не с завоевательной целью, а единственно в видах собственных интересов, для предупреждения волнений между киргизами и ограждения наших пределов от вторжения инсургентов».

К слову сказать, продвижению наших войск никто особенно и не препятствовал. Как писал Николай, «кульджинские инсургенты разделились на две партии. Дунгане составляют одну, а таранчи – другую. Те и другие управляются отдельными личностями, проникнутыми один к другому чувством ненависти». Предводитель одной из сторон, Бурхан-эд-дин-ходжа, через посредников обратился к русским властям с жалобой на притеснения Якуб-бека, который отобрал у него будто бы аж пятнадцать городов, «для возвращения коих, отдаваясь под покровительство России», Бурхан-эд-дин-ходжа просил прислать им солдат на помощь. Пятьсот человек, как он полагал, было бы вполне довольно. Полковник Суходольский во главе сводного отряда, собранного из кавалеристов Одиннадцатого Тобольского и Двенадцатого Томского казачьих полков, эту «помощь» оказал. В итоге власти лишились и Бурхан, и Якуб-бек, а те пятнадцать, больше похожих на не слишком крупные села городов были приведены под «покровительство» русского царя.

И, как оказалось, очень вовремя. Потому что чуть не сразу после рейда моего Викентия Станиславовича на границе умиротворенных территорий замаячил крупный китайский военный отряд под командованием генерала То – опытного военачальника, ставшего известным после разгрома тайпинов. Простояв лагерем чуть ли не до начала августа, как-либо вмешаться в деятельность русских, генерал так и не решился. По численности русская группировка и отряд То были примерно равны, но преимущество наших в вооружении и выучке было просто подавляющее.

Пока Николай с Колпаковским развлекались в Джунгарии и Илийском крае, ставший за доблесть в Ирджарской битве полковником и награжденный Анной Второй степени Александр Васильевич Пистелькорс с казаками «зачистили» от разбушевавшихся киргизов окрестности приграничных казацких станиц и укреплений. Высоченный, в белой кубанской черкеске и папахе, на белом коне, кавалерийский полковник одним своим появлением обращал в покорность почуявшие было ветер воли, казахские роды.

И это «принуждение к миру», едрешкин корень, тут же повлекло за собой появление в пределах Отечества огромной орды беженцев из Синьдзяна. Большей частью это были земледельцы – маньчжуры, калмыки, сибо и солоны, которых к началу июля в огромных лагерях возле Верного скопилось более двадцати тысяч.

МИДом тут же было предложено Китаю за то серебро, что так и не доехало до Кульджи и хранилось в Верном, организовать переправку беженцев во Внешнюю Монголию через Томскую губернию и Чуйскую степь. Однако Пекин это предложение отклонил. И Никса, припомнив жалобы на нехватку рабочих рук, предложил мне переселить на постоянное жительство всех этих людей в пределах края. «Люди обоих полов с детьми в рубищах, изнемогающих, под тяжестью собственного скарба, плетутся кое-как до первого же населенного русскими места и здесь остаются под открытым небом с твердою надеждою, что мы позаботимся об их устройстве и прокормлении их, – писал Николай. – Все они, за самым незначительным исключением, требуют крова, одежды и пищи. Первый кое-как они способны устроить и сами, на приобретение же должной одежды необходимо изыскать деньги, а для продовольствия купить хлеба!»

Легко сказать, блин! Изыскать! Комиссия в Барнауле только начала работать. Мой Варежка уже передал следователям Государственного контроля все имеющиеся у него доказательства вины чиновников горной администрации. И рано или поздно все преступные схемы должны были раскрыться. Однако же эта же самая комиссия, как вожжа под хвостом, подтолкнула работу алтайских присутственных мест. Горные инженеры бросились по селениям собирать недоимки, пытаясь сбором рекордной выплаты Николаю положительно отрекомендоваться. Получалось у них не шатко ни валко. Народ они давно приучили, что большая часть собранного в карманах барнаульского начальства осядет, и крестьяне с деньгами расставались неохотно.

Можно было бы, конечно, «занять» средства из «фонда Ольденбургского» – денег, присланных на обустройство продолжающих прибывать в губернию датчан-переселенцев. И я непременно так бы и сделал, если бы отыскал хоть каплю уверенности, что одолженные рубли вернутся в фонд. Учесть еще общее отношение к китайцам и им подобным, как к людям… скажем так – третьесортным, и получится, что истратить деньги, выделенные для размещения цивилизованных датчан, на нужды каких-то там солонов никак не получится.

Благо, достало ума поделиться бедой с откровенно скучающей Дагмар. О! Как же вспыхнули эти невероятные глаза. С каким энтузиазмом, с какой сметающей все преграды энергией взялась за дело великая княгиня Мария Федоровна! Уже неделю спустя я мог с чистой совестью начать снаряжать караваны с одеждой и продуктами в сторону Верного. Жаль, пришлось ставить в их охранение немногочисленных оставшихся в городе казаков! В конце июня, когда в Томск прибыло послание из Большого Кривощеково и Бердского села с гонцом, а из Красноярска телеграфом, о вспыхнувших на Кругобайкальской дороге и у нас одновременно польских бунтах, нам эти кавалеристы ох как бы пригодились!

Удивительная земля. Потрясающее время. Мало того, что все старожильские семьи друг друга знают, так еще и все события каким-то невероятным образом оказываются связанными. Грубо говоря, в Барнауле Фрезе чихнет – из Тюмени «здрав будь» крикнут. Вот поехали по селам и весям сборщики недоимок, чтоб перед новым наместником выслужиться, и нарвались в Сузунском заводе с прямым неповиновением горнозаводской общины. Мастеровые медеплавильного завода и приписанные к крестьянам последним манифестом царя работные люди вооружились кто чем – от ружей до вил – и выгнали из поселения чиновников. Еще и сопровождавших барнаульцев чинам Горной стражи морды лица поправили. Кому на одну сторону, кому – на другую.

Потом события понеслись вскачь. Из горной столицы Алтая к непокорному селу выдвинулась пехотная полурота и сотня конных Горных стражников, а из Бердского и Кривощеково, где пребывали выселенные из Томска ссыльнопоселенцы, на помощь «братьям по борьбе за Свободу» чуть больше тысячи вооруженных как попало, хоть и давно готовивших восстание, поляков.

От Бердского до Сузуна двести двадцать верст. И дороги прямой отродясь не было. Проселки только, что петляют, изгибаются, вьются от одной деревеньки к другой. За те десять дней у наших поляков, если какие-то понятия о благородстве еще и оставались, так от голода все повыветрились. И стали они по ходу движения силой отнимать у земледельцев все, что в пищу годилось. Ну и оружие какое-нито. В каждом селище хоть ружьишко да было – все ж таки Сибирь вокруг. Бывает, что и медведи в деревни заходят. А крестьяне активно грабежам сопротивлялись и даже позволяли себе обзывать революционеров бандитами и душегубами. Тогда вдруг оказалось, что путь, и без того не близкий, все больше и больше растягивается. Пока мужичков в очередной деревеньке дубьем утихомиришь, пока закрома на нужны борьбы оприходуешь, пока баб с девками переловишь…

Время утекало, и на двенадцатый день похода предводителям стало известно, что в Сузунском заводе уже наведен порядок, зачинщики бунта выпороты и отпущены с миром. Ну не вешать же опытнейших мастеров медеплавильного завода?! Кем их потом заменишь-то?

Больше того. Мятежникам стало известно, что участвующая в умиротворении Сузуна пехота продолжила марш навстречу польскому отряду с намерением заодно решить и эту часть проблемы. Пришлось «армии Свободы» разворачиваться в сторону лежащего восточнее тракта, в надежде опередить солдат и разжиться на почтовых станциях лошадьми. Им казалось, что против чуть ли не полка кавалерии отлично вооруженная полурота барнаульских пехотинцев не выстоит. Еще им казалось, что, стоит простым жителям губернии узнать, что кто-то уже взял на себя смелость начать борьбу за освобождение, как им тут же все начнут помогать и найдутся тысячи готовых ко всему добровольцев. Ну и тысячи рассеянных по новым острогам каторжников! В их числе, как польские командиры полагали, непременно будут близкие по духу, по стремлению к Свободе, Равенству и Братству, люди. Наивные. Ну, чисто дети! Реакция населения оказалась прямо противоположной – народ принялся вооружаться и готовиться к встрече.

Тем не менее, появилась вполне реальная угроза того, что невесть чего себе навоображавшие бунтовщики сумеют-таки дойти до Томска, в котором кроме роты самых никчемных солдатиков, двух десятков казаков и сорока полицейских, никакой воинской силы более не было. На спешно собранном заседании главнейших губернских и краевых начальников, было принято решение мобилизовать несколько сотен калтайских станичных татар, организовать ополчение и подготовить город к возможной атаке. И, на всякий случай, переселить великую княжну Марию Федоровну со свитой в мою усадьбу. Оборонять одно здание, в случае проникновения разбойников на улицы Томска, как было официально объявлено, было бы куда как проще, чем несколько, разбросанных по всему городу. На самом деле, все мы прекрасно представляли, какую лакомую для польских мятежников цель представляет собой принцесса в качестве заложника. И что с нами всеми станет, если случится непоправимое. Когда бунт будет подавлен и Никса начнет задавать неприятные вопросы. Не знаю, кто как, а я лично готов был костьми лечь, но не позволить Дагмар попасть в руки инсургентов. Потому, собственно, и предложил свой терем в качестве временного убежища супруги наследника.

Жизнь в обширнейшем крае из-за бродячего где-то вдоль Барнаульского тракта отряда польских разбойников, конечно же, не закончилась. Я бы даже сказал – наоборот. Дел наваливалось все больше и больше. Пришлось даже завести себе еще двух секретарей, в помощь Мише Карбышеву.

Прибыли наконец-таки баржи из Омска, доставившие в новую столицу генерал-губернаторства чиновников Главного управления. Людей кое-как распределили на постой по городским усадьбам. Временно, конечно. Здание очередного фондовского доходного дома строилось стахановскими темпами, как, собственно, и главный «офис». Причем место под главное в наместничестве присутствие Магистрат выделил именно там, где по моим воспоминаниям должна была бы Томская гимназия располагаться, а в мое время – томский филиал Газпрома.

Томск вообще теперь мало напоминал тот захолустный, полусонный городок, в который я прибыл в апреле 1864 года. Даже не считая того, что население увеличилось, наверное, уже как бы не вдвое, так и ритм жизни теперь официальной Сибирской столицы кардинально изменился. Везде стройки, по улицам – вереницы телег, груженных кирпичом или досками. Стаи снующих чиновников в мундирчиках и со скоросшивателями в руках. Множество разодетых по последней моде дам, бывших еще год назад обычными чиновничихами, опасающимися лишний раз нос из дома высунуть. Купцы, приказчики, грузчики. Околоточный при параде на перекрестке. Люди, способные уделить время распиванию кофия в любой из десятка появившихся как-то вдруг кофеен. Запахи сдобной выпечки из булочной и чего-то непонятного, иноземного, из китайского магазинчика. Извозчик-лихач, обещающий за пятиалтынный провезти на огороженную и охраняемую общественную стройку Двухкопеечного вокзала…

И, как снисходительно выразилась моя соседка по дивану в экипаже, Наденька Якобсон – милая провинциальность. Все всех знают и со всеми здороваются. Полагается приличным крикнуть, чуть приподняв шляпу, с другой стороны улицы, что-нибудь вроде:

– Доброго утречка, Герман Густавович!

– И вам того же, Николай Наумович, – киваю в ответ. Тюфин с каким-то незнакомым, хорошо одетым господином за столиком на обширной веранде летней ресторации. На август назначил… ну назовем это – слетом виднейших купцов региона. Ожидались гости из Красноярска, Екатеринбурга, Оренбурга и Семипалатинска. Начавшееся строительство железной магистрали затронет всех, хотят они того или нет. Старый, неспешный, патриархальный уклад окончательно отойдет в прошлое. О том и намерен был им сказать. А еще о том, что «кто не с нами, тот против нас». Или мы станем обустраивать край вместе, или кое-кто будет вынужден поехать жить куда-то в другое место. И это я не себя имею в виду.

Впереди, в другой карете – великая княгиня с фрейлинами. Едем по улицам, так сказать, караваном. Так охране проще. Большая часть военных, под командованием генерала Иващенко, отправилась ловить польских бандитов. В Томске десяток бородатых казаков только и остался. Ну еще личный конвой принцессы, конечно. Так что, если кому-то приходила в голову идея выехать в город, приходилось так и передвигаться – всем вместе.

В тот раз, посещали преосвященного Виталия, епископа Томского и Семипалатинского. Старичок совсем плох. Бледный, чуть не просвечивающийся, ссохшийся весь какой-то. Только глазенками злобно на меня зыркал. С тех пор, как мы ему возможность интригами заниматься ампутировали, он меня люто возненавидел. Были бы силы – мог бы и в горло вцепиться. Это он Дагмар с девушками улыбается, щебечет что-то своим птичьим голоском. А в меня такие молнии глазами мечет – был бы колдуном, насквозь бы прошиб.

Не может. И сказать мне ничего не может. Я не православный, и бумаги, подтверждающие его участие в попилах средств, выделенных на строительство общежитий для семинаристов, у меня в сейфе хранятся. И если б не цесаревна, он бы меня и на порог не пустил. Помирает ведь. Одной ногой, можно сказать, на том свете уже, а нет. Ярится. Так, похоже, со злобой в сердце на меня и уйдет за грань.

Дагмар плакала. У меня в груди что-то сжалось от первой же капельки из ее глаз. Она добрая. Всех любит, и ее все любят. Девушки букеты полевых цветов каждое утро приносят, венки в карету забрасывают. Матери детей в ее честь называют. Она и Виталия, редкостного гниду и интригана, жалела. Тот ей что-то о благословлении Господнем, о Провидении. А она просто и искренне, как человек человека, безо всякой этой церковной шелухи.

Я раньше часто ею любовался. При каждой встрече. Тогда вот только, тем утром, глаза на принцессу поднять боялся. Не знал, что увижу в этих карих омутах, и до ужаса, до дрожи в коленях, пугала меня возможность высмотреть там равнодушие. Холод. Презрение. Я полночи после ее ухода промучился. Все думал – как оно все дальше может обернуться.

Она пришла сама. Одна, босая, в домашнем капоте с накинутой на зябкие плечи мантилькой. Маленькая и трогательная до слез, в попытке издавать как можно меньше шума, проскользнула, едва приоткрыв дверь, ко мне в спальню. И сразу, разглядев только кровать, юркнула ко мне под одеяло. Зашептала жарко, касаясь губами уха и путая в волнении русские, французские и немецкие слова:

– Молчите только. Молчите. Иначе я сама испугаюсь того, что делаю. Поверьте только прежде и примите, что это надобно сделать. Что так лучше будет!

Прижалась ко мне всем телом, боящемуся шевельнуться, давая понять, под домашней одеждой на ней ничего больше нет.

Я не знал, что и думать. Первой мыслью было, что это какая-то изощренная провокация. Что сейчас с грохотом распахнутся обе створки дверей и в спальню ворвутся люди с фонарями и дубинами. И поволокут меня, за покушение на честь великой княгини, в кутузку. А потом и на плаху.

Отмел этот вариант, как чрезмерно для Минни компрометирующий, и стал думать в другом направлении. А тело, словно влекомое каким-то иным разумом, будто бы даже пропавшим после ранения Герочкой, уже отзывалось на ее неумелые ласки. Руки ловко освобождали Дагмар от одежды, а мозг продолжал анализировать, искать причину явления этого чуда. Пока голову не пронзила мысль, что это нужно воспринимать, как чудо. Что другого раза, скорее всего, и не будет. Что тогда, сейчас, именно в этот момент, в моей постели находится женщина, о чьей благосклонности не смел даже мечтать. И тогда я полностью отдался воле чувств. Набросился на добычу, как ласковый и нежный, но все-таки зверь.

– Молчите, сударь. Забудьте об этом, – шепнула она мне потом. Перед тем, как такой же бесформенной тенью, как и прежде, исчезнуть в коридоре. – Вы же не станете делать мне плохого? Верно?!

Утром, прежде чем я забылся наконец в нервном сне, мне уже казалось, что это был всего лишь сон. Что привычка смотреть перед уходом из кабинета на фотографию Дагмар сыграла со мной этакую глупую шутку. По краю сознания пробежало лишь, что засыпаю голым и что длинная ночная рубаха, в которых принято почивать дворянам, валяется скомканная на полу возле кровати. А еще, что никогда-никогда-никогда не забуду этих минут, без всякого сомнения, самых лучших мгновений в обеих моих жизнях. Стоящих того, чтобы ради них пробыть лишний миллион лет в ужасающем Ничто.

Нужно было как-то собраться, перестать, словно сломанный компьютер, снова и снова думать о принцессе. На послеобеденное время у меня было запланировано заседание по созданию при Главном управлении нового отделения – по делам переселенцев. Нужно было решать сотни вопросом, назначать на должности людей, вершить судьбы тысяч потянувшихся за счастьем за Урал людей. А я все продолжал размышлять о странных изгибах путей Господних, что привели Марию Федоровну ко мне в постель. И улыбался какой-то глупой, наивной улыбкой, стоило только хоть краем глаза разглядеть ее шляпку в едущей впереди карете.

Наденька что-то рассказывала. Дергала даже меня за рукав, привлекая ускользающее внимание.

– Да что с вами, Герман, – сердилась девушка. – Как вы можете с таким лицом слушать об этаких-то вещах? Вынуждаете меня третий уже раз повторять, что после продажи вашей доли в заводских дорогах высвобождается около двух миллионов, кои потребно будет куда-то срочно вложить…

Я извинялся, улыбался и обещал исправиться. Просил повторить. И снова, уже минуту спустя, тонул в океане грез. Миллионы рублей казались сущим пустяком и не стоящей внимания мелочью.

– Простите, – в тысячный раз извинялся я. – Ночью плохо спал. Боли, знаете ли, в ране мучили. Думал уже даже за доктором Маткевичем посылать.

– О! – выдохнула мадемуазель Якобсон. И все-таки не удержалась от «шпильки». – А я уж было решала, что вы влюблены в меня. Вы так смотрите…

– Вас невозможно не любить. – Она была очень похожа на Дагмар. Даже удивительно было, как же прежде этого не видел. И я, отыскивая дорогие сердцу черты на лице Нади, говорил совершенно искренне.

Фрейлина совсем по-немецки, как бы саркастично, пыхнула губками, но, тем не менее, немного подвинулась ко мне по обширному дивану экипажа. Я, быть может, и этого бы не заметил, путешествуя в облаках сладостных воспоминаний, но тут коляска стала притормаживать, следом за головной объезжая какое-то, пока мне не видимое препятствие на дороге, и легкое движение девушки обернулось в итоге чуть ли не падением мне на колени. И сразу, следом – я даже выдохнуть не успел, после ощутимого толчка локтем под ребра, раздался выстрел.

Мадемуазель Якобсон, как выяснилось, своим неловким падением, буквально спасла мне жизнь. Тяжелая пуля из кавалерийского пистоля чиркнула по кожаной кладке сборной крыши справа от меня, немного изменила траекторию и с треском расплющилась о кирпичную стену асташевского особняка. А потом уже и я выдернул из кармана револьвер, и конвойные атаманцы не растерялись – облако сгоревшего черного пороха четко указывало на злоумышленника.

На счастье, пистоль у террориста был только один. И шанс выстрелить второй раз никто ему давать не собирался. Я так даже подумать не успел, как уже принялся давить на тугой курок, вгоняя одну за другой – три пули в серый силуэт душегуба. Пока злодей не рухнул на тротуарные доски.

Но и после, когда возле тела засуетились полицейские и конвойные атаманцы, я так и не выпустил из рук ребристую рукоять пистолета. Голова взрывалась болью. Я уже не мог с уверенностью сказать – остатки ли клочьев порохового дыма проносятся мимо, или это в глазах плавают какие-то пятна.

– А вы, Герман, везунчик, – сжав мне плечо неожиданно сильными пальцами, заявила мадемуазель Якобсон. – Видно, для чего-то важного вас Господь предназначил, что не дал злу свершиться. Злодей-то именно в вас, сударь, метил.

10. Триумф

Напавшего на меня террориста опознали только благодаря сделанной в ателье мадам Пестяновой фотографии. И когда томский полицмейстер и мой друг Фелициан Игнатьевич Стоцкий, спустя три дня явившийся с отчетом, назвал имя, первое, о чем подумалось, что это не иначе как жирная точка в первом томе романа о новой моей жизни. Что это не первое на меня покушение и, боюсь, не последнее. Но, тем не менее, именно этот выстрел подвел итог первым двум годам моего пребывания в этом теле. В этом веке. В этом Томске.

Убитого мной злоумышленника звали Амвросий Косаржевский, и он до недавнего времени был мужем Карины Бутковской. Я уже, кажется, упоминал, что в деревеньке Большое Кривощеково путешествующий в Томск доктор Зацкевич принимал у Карины роды. Как акушер сам потом рассказывал, случай был тяжелым. Плод занимал неправильное какое-то положение, и, если бы не своевременное вмешательство доктора, с большой вероятностью, дело могло закончиться смертью и матери, и ребенка.

И все-таки Карина разрешилась от бремени. Малыш, мальчик, которого нарекли при крещении Аркадием, был вполне здоров. Чего нельзя было сказать о самой роженице. Ей требовался постоянный врачебный надзор, о чем, конечно же, нельзя было и мечтать в глухом приобском селении. И Амвросий решил перевезти жену в Томск.

Каким-то волшебным образом им удалось-таки пробраться до самой переправы через Томь. Проехать триста с лишним верст по тракту, не встретить ни единого татарского разъезда, не нарваться на распоясавшихся на дорогах разбойников и на берегу реки, в получасе от города, узнать, что ссыльнопоселенцам, да еще и полякам, приказом тайного советника Лерхе, въезд в столицу края запрещен. А калтайские татары, охранявшие томские паромы, не понимали и половины слов, которые говорил им белый от ярости поляк.

Карина умерла, и пан Косаржевский похоронил ее прямо под соснами на берегу. Пробормотал молитву, снял с ее шеи серебряный крестик и закопал. А потом, прижав в себе кулек с тихонечко пищавшим ребенком, сел в лодку, рассчитался с перевозчиком тем самым Карининым нательным крестом, и поплыл на другой берег. Мстить.

Оружие нашлось в схроне, в подвале «польского» клуба. Ребенка Амвросий оставил на попечение присматривавшего за усадьбой сторожа, зарядил пистоль, и отправился меня убивать.

Такая вот вышла грустная история. Дамы ревели в три ручья, заляпав слезами дешевую бумагу отчета судебного пристава.

К слову сказать, Аркашу Косаржевского взяли на воспитание, можно считать – усыновили, Цыбульские. Своих детей им Господь не дал. Злой народ шептал, дескать – не тем перстом Захарка молится, оттого и не выходит у них ничего. Пока дела у Цыбульского шли ни шатко ни валко, он особенно и не переживал. Потом, как деньги в семье завелись и появилась уверенность в будущих днях, задумываться стал – кому свое, немалое уже, богатство оставит?! Так что Захарий Михайлович с Феодосьей Ефимовной, это громкое событие с пальбой на главной улице города за знак с Небес приняли.

Мне же какого-нибудь Знака только и не хватало. Во второй половине лета стало вдруг скучно. Не то чтоб совершенно нечем было себя занять. Нет. Дел по-прежнему было более чем достаточно. Только стал замечать, что все делается как-то само собой.

Штукенберг с фон Мекком сами строили мою железную дорогу, а фон Дервиз с присланными из Москвы стряпчими сам сговорился о продаже «заводской» дороги. И все участники этой операции очень неплохо заработали. У меня на счету миллион с хвостиком, откуда ни возьмись, образовался, и остальные наверняка тоже себя не обидели.

Чайковский с Пятовым сами катали рельсы и сами, на корявенькой тележке, запряженной четверкой лошадей, развозили по участкам. Огромным спросом пользовались гвозди и простое железо в полосах. В Сибирской столице даже организовали оптовый склад, куда чуть ли не со всего пространства от Оби до Енисея кузнецы за сырьем приезжали. А ведь существенную часть еще и Васька Гилев для перепродажи в Монголии забирал.

Гинтар, или как его все чаще называли в городе – управляющий Мартинс, сам застраивал Томск. У него уже два своих кирпичных завода было и еще несколько, в которых старый прибалт долю имел. Плюс – его строительная фирма обороты набирала. Умудрялся чуть не все самые ценные подряды у города и администрации получить. Он и вокзал строил, и здание Главного управления, и жилье для приехавших из Омска чиновников. Еще парочку своих доходных домов заложил. С июня, как вода в Томи на убыль пошла, рабочие начали сваи вбивать в топкие берега Ушайки. Гранит для будущих набережных еще зимой на санях привезли.

Приказчики Фонда сами собирали «налог» с купцов и выплачивали чиновникам существенную, иногда превышающую официальное жалованье, прибавку за усердие. Я даже подписывал как-то раз бумаги, дозволяющие открытие филиалов в главных городах наместничества. И в Тобольске, и в Семипалатинске, и в Верном. Потом уж и в окружных городках появятся. Не все сразу.

В июле прибыла из Тюмени последняя партия датских переселенцев. Для них, кто желал крестьянским трудом жить, уже давно, еще с прошлой осени участки были приготовлены. Так что тоже все прошло само собой. С весны в Западной Сибири настоящий земельный бум начался. Мы, как путние, комиссию собрали. Хотели специальные отряды землемеров создавать, чтоб все возможные для прибывающих из России крестьян участки определить. А оказалось, что и это не понадобится. Очень много желающих купить у государства кусок целины и в аренду переселенцам сдавать нашлось. Мне говорили, даже из Санкт-Петербурга стали поверенные приезжать и в Томске конторы открывать. Называли известнейшие в империи дворянские фамилии, готовые вложить в свои новые уделы изрядные деньги. Да чего уж там далеко ходить! Володя Барятинский письмо из Кульджи прислал, со вложенным в конверт векселем на десять тысяч. Просил поспособствовать, чтоб и ему землицы купить. Помог, конечно. Отчего хорошему человеку-то не помочь?!

Тем более что он мне тоже уже здорово помог. Снесся с кем-то в столице, кого-то попросил, и вдруг сам собой нашелся будущий управляющий моему Механическому заводу. Сорокавосьмилетний Степан Иванович Барановский еще в бытность свою профессором университета в Гельсингфорсе увлекся изобретательством. Да так, что года три назад и вовсе науки забросив, вернулся в Санкт-Петербург, дабы попытаться внедрить свои поделки. Какой-то загадочный механизм – духоход – железнодорожный тягач, приводящийся в движение силой сжатого воздуха, даже будто бы публику по Николаевской дороге какое-то время возил. Еще профессор подводными лодками интересовался, паровыми приводами и другими сложными системами. Слыл большим сторонником скорейшего строительства железных дорог, включая, как ни странно – линии от Нижнего Новгорода до Иркутска и от Саратова до Британской Индии, о чем не преминул составить доклад для Госсовета. И, видимо, здорово прожектами своими всевозможных чиновников одолел, раз его мне рекомендовали в самых превосходных степенях.

В общем, наш человек, если верить чинушам, спешащим отделаться от настойчивого энтузиаста. Они, судя по всему, господину Барановскому обо мне и рассказали. И тоже хвалебных эпитетов не жалели. В итоге и сосватали. Профессор и депешу телеграфом прислал, что, дескать, готов выехать немедленно, если я все еще заинтересован в его услугах. Ответил ему что-то вроде: приезжайте, заждались.

Мне вообще много писали. Ежедневно чуть ли не по дюжине конвертов на стол ложилось. А сколько еще Миша отсеивал?! Всякие прошения, кляузы и доносы, где не требовалось моего непосредственного участия, секретарь передавал по инстанциям.

Стабильно, раз в месяц великая княгиня Елена Павловна пересказывала последние придворные сплетни и новости великосветской столицы. Взамен требовала новости из Гороховской усадьбы. Спрашивала о том, как поживает и чем занят новый наместник. Не скучает ли милочка Минни? Не жалеет ли еще, что оставила пышность императорских балов ради удовольствия быть рядом с мужем? Отвечал. Старался быть честным – у «семейного ученого» наверняка кроме меня еще информаторы в свите цесаревича имелись.

Писали великие князья Александр с Владимиром. Саша – не реже послания в три недели. Даже из Мюнхена депеши приходили. Я уже подумывать стал, чтоб почтовые марки начать коллекционировать. В России они тоже недавно стали применяться. Раньше-то в стоимость конверта и оплата пересылки включалась. А теперь и свои марки появились. Причем, их в любой губернии дозволяется печатать, так же как и каждое маломальское княжество свои рисовало. Учитывая географию корреспонденции, у меня очень быстро должна была вся «карта» Европы собраться.

Володя реже. Елена Павловна сообщала, что третий царский сын теперь с Александром Вторым в Ставке русской армии, где-то у границ с Австрией. И судя по приходящим оттуда новостям, царевичу попросту некогда. Он там большой политической игрой занимался.

Третьего июля пруссы наголову разгромили австрийцев близ местечка Кенеггрец. Многим австрийцам удалось-таки отойти за Эльбу, их армия была еще вполне боеспособна, хоть и потеряла более двадцати двух тысяч убитыми и ранеными, а девятнадцать тысяч – попали в плен.

Генерал фон Бенедек спешно отступал в сторону Вены, но, к огромному удивлению независимых наблюдателей, Мольтке не торопился преследовать и добивать остатки имперцев. Пруссы простояли на месте лагерем чуть ли не трое суток, и лишь потом, спокойно и планомерно, Первая и Эльбская армии двинулись к столице Австрии, а вторая на Ольмюц. Тринадцатого августа фон Бенедека на посту командующего австрийской армией сменил эрцгерцог Альбрехт, решивший взять реванш на подступах к Вене и Пресбургу. Однако пруссы снова остановились. С востока пришли неожиданные новости. Русские вводят войска в Галицию! Без объявления войны и оставляя на местах австрийских чиновников и полицейских.

Ни в шатре короля Пруссии Вильгельма, ни в рабочем кабинете императора Австрии Франца-Иосифа ничего не понимали и не знали, как на это следует реагировать. Русский посланник в готовящейся к осаде столице империи ситуацию прояснить отказался, сославшись на отсутствие связи с Санкт-Петербургом. Фельдъегеря доставили главам воюющих государств послания Александра Второго с заверениями в самых мирных намерениях, направленных исключительно на поддержание должного порядка и противодействия сепаратистским настроениям, только сутки спустя. Дальнейшими своими планами проявивший прямо-таки византийское коварство русский царь не делился, но и без этого всем было понятно, что частная, внутригерманская свара вдруг выплеснулась в Большую Европу, и пути назад уже нет.

Бисмарку пришлось окончательно распрощаться со своими планами по превращению грозного южного конкурента в послушного союзника, во время королевского совета, когда из лагеря наступающих пруссов уже можно было разглядеть предмостные укрепления австрийцев в хорошую подзорную трубу. Генералы и прусский король были решительно настроены смести с шахматной доски последний заслон и войти на улицы старого города. Тут вдруг выяснилось, что не только канцлер умеет грамотно «подбрасывать» нужные документы. В ответ на слова первого министра, умоляющего Вильгельма оставить Вену в покое, Мольтке, молча, положил на стол карту, на которой были нанесены планы по захвату столицы Австрийской империи силами отдельного кавалерийского корпуса Русской Императорской армии под командованием знаменитого «льва Ташкента» – генерал-лейтенанта Черняева. А также телеграфную депешу от шпионов, «присматривавших» за летними лагерями русских, из которой явствовало, что уже четвертого июля, Черняев снялся с места и четырьмя колоннами двинул корпус – чуть меньше тридцати тысяч сабель с внушительной артиллерийской поддержкой – на запад.

– Замолчите, Отто, – нахмурил брови Вильгельм. – Мы не можем позволить им украсть нашу победу. Мольтке? Вы слышите? Мы должны быть на Рингштрассе первыми!

Военным требовалось пышное окончание успешной военной кампании. Признание их заслуг. Триумф. О том, как парад по тысячелетним улицам Вены отразится на международной политике, они не думали. Об этом размышлял Отто фон Бисмарк фон Шенхаузен, и ему было заранее страшно. Но самое ужасное было то, что они – пруссы, как марионетки, должны были идти в неведомое, послушные воле неведомого, умелого и совершенно циничного поводыря из России.

Канцлер самого сильного германского королевства мог бы утешиться, знай, что не для него одного в тот день обрушилось небо. Вся политика, все расчеты и резоны императора Франции Наполеона Третьего были основаны на вероятности поражения Пруссии в этой войне. Тогда он мог бы одной лишь угрозой вступить в войну на стороне Берлина, спасти королевство от окончательного крушения и, в итоге, получить вожделенный приз – присоединение Люксембурга и Бельгии. Теперь же, после Кениггреца и особенно – захвата Вены, в Версале сомневались. Не будь в Галиции русских, прямо заявлявших о своих симпатиях скорее Берлину, чем Вене, все было бы куда проще. Довольно было бы объявить вооруженное мирное посредничество и принудить обе стороны к выгодному Франции миру. По ходу движения прикормить Италию Венецией, указать на место зарвавшейся Пруссии и получить преференции. Хотя бы хоть что-то вдоль Рейна…

Никто не посмел бы возражать. В Европе же живут цивилизованные люди и хорошо понимают язык силы. А вот на Санкт-Петербург такие доводы не действуют. Там и солдат считают совершенно по-другому. Обе, и Австрийская и Прусская армии, вместе взятые, не составляли и половины числа от кадровых войск Российской империи. Александру вторжение стопятидесятитысячной группы войск в восточные области Австрии даже не слишком дорого обошлось. В бюджете на 1866 год были предусмотрены большие маневры…

Конечно, в Восточной войне армия русского императора показала себя не лучшим образом. Но теперь, десять лет спустя, в европейских столицах уже прекрасно знали, сколько сил и средств вкладывается в перевооружение и реорганизацию этой миллионной орды. И как быстро русские строят железные дороги для ее скорейшей переброски.

Ах, какой изощренное, варварское коварство! Русские захватили изрядный кусок Австрии, не сделав ни единого выстрела. И, Наполеон в этом не сомневался, уже вряд ли оттуда уйдут. Вена окончательно рассорилась с Берлином. Пруссия оказалась перед лицом разгневанного «обманом» Парижа совершенно одна.

В конце июля начались переговоры о мире. Сначала между Австрией и Пруссией. Потом, в августе, к ним, практически явочным порядком, присоединились представители Италии, Франции и России. Чуть позже, когда в Форин-офисе убедились, что пруссы вынуждены держать в Австрии гарнизоны, казна Берлина стремительно пустеет, а конца переговорам не видно, в Шенбрунн прибыл и англичанин. Тем более что ему было, что обсудить с вице-канцлером Горчаковым. Лондон серьезно беспокоили военные успехи цесаревича в Средней Азии.

Тем более что именно в июле 1866 года либерала, и вообще – склонного находить компромиссы, Джорджа Вильерса, 4-го графа Кладерона, на посту министра иностранных дел Великобритании сменил консерватор Эдуард Генри Стэнли, 15-й граф Дерби, занимавший прежде пост министра по делам Индии. Если еще учесть жесткий подход консерваторов к вопросу безопасности «Жемчужины английской короны» всей консервативной партии, прежнюю службу, где традиционно нервно относились к русским, и влияние известного своей радикальностью отца – премьер-министра страны, выходило, что князю Горчакову предстояла настоящая битва.

И на поддержку Франции вице-канцлер Российской империи тоже не мог рассчитывать. После Кеннегреца и Вены Париж просто обязан был встать на сторону проигравшего. Хотя бы уже потому, что с победителей требовать каких-либо территориальных уступок было бы, по меньшей мере, странно. Вопрос с Венецией повис в воздухе. Тем более что дважды битая – и на суше и на море – Италия не смогла даже оккупировать земли, в которых была так заинтересована.

Русские презирали Австрию и на переговорах целиком и полностью поддерживали претензии Бисмарка. Канцлер страны-победительницы решил: раз теперь на южного соседа в качестве возможного союзника рассчитывать не приходится, можно поправить за счет Вены шаткое финансовое положение Пруссии. Поддержка Горчакова – этого, по мнению Бисмарка – дракона в человеческом обличье, играла Берлину на руку, но там не забыли, кто именно обрушил все их планы! Размолвки еще не было. Оба «железных канцлера» продолжали ласково улыбаться друг другу. Только, так сказать, в кулуарах каждый вел свою игру. Обе стороны имели чуть ли не противоположный взгляд на вопрос прусской аннексии северогерманских государств.

Австрия молчала, не имея ни военных, ни моральных прав требовать чего-либо. В Богемии и большей части коронных земель стояли прусские гарнизоны. В Венгрии активизировались сепаратисты, подстрекаемые Берлином, в Галиции – полки князя Барятинского. Назначенный в мрачные дни после Кенеггреца министром иностранных дел и первым советником императора Франца-Иосифа, граф Фердинанд фон Бойст – один из опытнейших дипломатов Европы, больше занимался урегулированием «венгерского» вопроса, чем мирными переговорами. Его слишком серьезно никто и не воспринимал. Он даже не был подданным габсбургской империи и прежде занимал пост премьер-министра Саксонии. Да он и сам не скрывал своей роли в этом общеевропейском фарсе – называл себя «государственной прачкой», позванной, дабы она отстирала грязное белье униженной империи.

Еще и Франция, не испытывавшая, еще со времен войны за испанское наследство никаких, симпатий к Вене, тем не менее, взяла на себя обязанности австрийского адвоката. Чем немедленно вызвала прямо противоположную реакцию Лондона. Лордам в Адмиралтействе не нравился излишне сильный, по их мнению, способный представлять угрозу морским коммуникациям островного королевства, французский флот. Лорд Стэнли не скрывал, что готов поддержать Санкт-Петербург в его желании присоединить к империи Галицию и часть Буковины, если Россия согласится умерить аппетиты в Синьдзяне и Средней Азии. Увлечение молодого наследника престола завоеваниями должно быть прекратиться.

В общем итоге – пушки в Европе умолкли, но битвы продолжались. Присутствие в составе русской делегации молодого великого князя Владимира никого не удивляло и не настораживало. Матерые дипломаты полагали, что царь послал сына учиться Большой Игре, не догадываясь, что именно третий сын – автор всего этого европейского недоразумения. Именно Володя придумал план, убедил семью в необходимости его реализации и провел всю операцию, так и не выходя из-за спин отца и старших братьев.

На Южном фронте тоже наступило затишье. Никса писал, что оба противника – и Коканд и Бухара, – полностью подавленные мощью русского оружия, послушно соглашаются на все требования. Просят лишь не взимать слишком уж большую контрибуцию, но никто загонять их в угол и не собирался. Санкт-Петербургу нужны были послушные, не помышляющие о какой-либо своей игре, малые государства вдоль потенциальной границы с британской Индией и хлопок. Очень-очень-очень много хлопка. Все, что бы ни выросло на наделах местных дехкан. Больше того! Империя была готова привезти и бесплатно раздать семена американских сортов этого растения, обладающих более длинным волокном и дающим меньше отхода при производстве хлопчатобумажных тканей.

В Китае у Николая тоже все складывалось более чем хорошо. Наиболее злостных и непримиримых инсургентов оттеснили к пустыням. Самые плодородные области севера Синьдзяна были полностью под контролем. Необходимости в присутствии в тех диких краях великого князя больше не было. Как писал сам цесаревич, «мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Еще извещал о своем намерении к октябрю вернуться в Томск и интересовался судьбой польских разбойников.

Ответил ему честно: зачинщиков арестовать не удалось. Калтайские станичные татары – люди простые и плохо понимающие нюансы русского языка. Сказано было: исключить угрозу переправы восставших на правую сторону Томи, они и исключили. Мертвые, знаете ли, плавать не умеют. К тому моменту, как к берегу реки возле деревеньки Тутальской, в восьмидесяти с небольшим верстах к югу от столицы края, подошли пехотинцы Томского батальона, повстанцев нужно было уже не ловить, а спасать. Опять все решилось как-то само собой. Выжили и были доставлены для следствия и суда всего с десяток рядовых участников этого непотребства. Так что, если Николай планировал устроить показательные казни, пришлось его разочаровать. Каторгу эти панове, быть может, и честно заслужили, но уж никак не виселицу.

Великий князь Александр был педантичен, но немногословен. Раз в три недели по короткому посланию. И высказывался всегда очень и очень осторожно. Планирует вернуться домой к зиме, посетив прежде еще Париж и Копенгаген. Естественно, о том, что второй царский сын забыл в столицах Франции и Дании, – ни слова. Что хочешь, то и думай. И как там у него отношения складываются с баварской принцессой – тоже молчок. Если письма великого князя Константина – рождественский подарок для шпиона, то Александр – прирожденный конспиратор.

Как вы уже наверняка догадались, Эзоп тоже меня не забывал. От него, кстати, только и узнал, что за таинственные ружья поехали с наследником в Верный на испытания в боевых условиях и зачем ко мне должны прибыть Гунниус с Якобсоном. Все говорило о том, что «пиратские» традиции у нас в стране родились вовсе не вместе с изобретением интернета, а за сто пятьдесят лет до. Понятия «авторское право» для военного ведомства не существовало. С правами теперь в империи вообще тяжело. Декларация прав человека в ведомстве господина Мезенцева бы за возмутительную прокламацию была принята.

Так что никто даже и постесняться не подумал. Штабс-капитан Карл Иванович Гунниус ознакомился с изготовленными в Москве образцами созданной по мотивам мосинской трехлинейки винтовки, признал ее настоящим прорывом в оружейной науке, что-то улучшил, что-то исправил и увез чертежи в Ижевск. Там уже за дело взялись профессиональные оружейники, и к осени 1866 года изготовили сто штук для испытаний в Ораниенбауме. Причем – двух видов. С пятизарядным магазином и однозарядную. Первой планировали вооружить кавалерию, а той, что попроще, – царицу полей.

Но прежде чем ружья сделали для испытания в Туркестане и Синьдзяне, в конструкцию было внесено более сотни поправок. Калибр в четыре линии был признан излишним – отдачей легкого кавалериста могло снести с седла, в то время как трех линий было вполне довольно для поражения целей на расстоянии в полверсты. Большего генералам и не требовалось.

К весне на Ижевском оружейном заводе успели сделать двести магазинок и семьсот пехотных ружей. И по сто патронов на каждую. По-моему, ничтожно мало для полноценных испытаний в условиях напряженного сражения. Но и этого хватило, чтоб командовавшие ротами офицеры написали прямо-таки восторженные отзывы.

Особенно после того, как дозорный эскадрон драгунского полка на переправе через одну из речушек в Кашгарии был атакован из засады дунганским отрядом. Дозор был сильно растянут. Кто-то уже успел переправиться, кто-то – нет. Место тесное, непригодное для конной схватки, и, если бы не прямо-таки подавляющая огневая мощь вооруженного новыми винтовками эскадрона, дело могло кончиться плохо. Кавалеристы успели выстрелить всего раз по десять, прежде чем враг дрогнул и обратился в бегство.

Схватка вышла скоротечной. Едва ли больше пяти или шести минут. Гораздо дольше драгуны выискивали среди камней разлетевшиеся гильзы. Ружья были, так сказать, экспериментальные, и инженерам важно было знать то, как поведут себя латунные бутылочки. А главное – можно ли будет их потом переснарядить.

Из оговорок же князя Константина я сделал вывод, что в столице теперь гораздо больше внимания уделяется Сибири, Дальнему Востоку и южным рубежам страны. Иначе, зачем бы они намеревались… как бы сказать-то… помягче… Настоятельно порекомендовать мне организовать в Западной Сибири патронное производство?! Если в Россию возить, так лучше было бы на Урале какой-нибудь заводик перепрофилировать. Там, как и у нас на Алтае, и медь есть, и свинец. Цинка только нет. Он или в Польше, или у нас. Ну так сколько того цинка нужно? Сотню пудов в год не сложно и привезти. Вопрос только, как с порохом быть. Делали его мало и только на казенных заводах. Для охоты или еще каких-нибудь частных нужд купцы из Европы везли. Это дешевле и быстрее выходило, чем с отечественных заводов покупать.

Как я понял, генерал-лейтенанту Якобсону, председателю вновь созданной комиссии по патронному снабжению армии, и подполковнику Карлу Ивановича Гунниусу, главному конструктору новой винтовки, не только меня озадачить поручено. Но, признаюсь, новое дело здорово меня обрадовало. Заела уже суета и обыденность.

Так что еще до их приезда я уже и подготовиться успел. С Поповым переговорил, Александром Степановичем. С тем самым, с кем я как-то однажды в покер игрывал. У него и меднорудных шахт хватало, и конкурс на цинковое месторождение он же выиграл. Так-то, кроме него, никто больше в Сибири гильзовый заводик сырьем снабдить и не смог бы. Он это понимал, но, к моему удивлению, руки мне не выворачивал и не капризничал. Цену себе не набивал. Понимал, что хотя технологию и чертежи станков он мог бы и без моего участия заполучить, но с властью ссориться нет смысла. Тем более что я не за просто так долю в будущем предприятии хотел. Готов был деньги серьезные вложить.

И, что самое интересное, и у него, и у меня были большие сомнения в платежеспособности Военного министерства. Но и отказаться от участия ни он, ни я даже не подумали. Дело для Отечества нужное и важное. А заработать можно и на чем-то еще. Никто, например, нам с ним не помешает наладить изготовление, так сказать, бытовой версии ружья. Для охотников и первооткрывателей. А эти господа тоже в патронах нуждаться будут.

Короче говоря, легко договорились. Со всеми бы так. А то приехали, понимаешь, два брата-акробата из Барнаула – Егор и Иван Богдановичи Пранг – владельцы единственного в Сибири содового завода, а по совместительству – горные инженеры. Подполковник и полковник соответственно. Старший – Иван – даже управляющим Павловского сереброплавильного завода числился, младший тоже не бедствовал. Оба были женаты на отпрысках известных горных династий и могли себе позволить заниматься на Алтае чем угодно. Даже паровой машиной свое предприятие оборудовать. Как говорится – если нельзя, но очень хочется – то можно.

Так вот. Я этим горным предложил оптовый склад в Томске открыть. Сода и для мыловарения требуется, и для стекольщиков. Кожи когда выделывают, тоже немного добавляют, кажется. С рекламой нынче тяжело. Если на глаза товар не попал, считай, и нет его. Это в своем Барнауле они знамениты. Там всякий об их товаре знает, а у нас уже – нет. Я Ядринцова к ним на завод посылал, помочь хотел. Думал, люди статейку в газетке прочтут, и у братанов сбыт помаленьку образуется. Подразумевал конечно же и свой корыстный интерес. Там у них, если верить столичному химику Зинину, отходы от производства какие-то образуются, из которых какую-то кислоту удобно делать. Я на химпроизводство давно облизываюсь, а оно без всяких кислот жить не может.

Так не вышло у моего Коли правильную статью написать. Братья с корреспондентом через губу изволили общаться. Пренебрегли, едрешкин корень. А Ядринцов, хоть и женат уже, и дите скоро появится, а все равно – парень молодой, либерал и вообще – идеалист. С такими разве через губу можно?! Такие ведь свое возмущение и в печатное слово выплеснуть могут. У Николая язык здорово подвешен – он такие эпитеты подобрал, что мне братьев как злодеев казнить нужно было бы. Пришлось вовсе статью не печатать. Пусть Пранги эти как люди и так себе, но дело-то нужное делают. Производство развивают.

И жизнь этих господ, похоже, так ничему и не научила. Вот, спрашивается, если такие все из себя замечательные, так чего приехали? Сидели бы на мешках со своей содой, мечтали разбогатеть. Так нет. Собрались, дела бросили. Но вместо делового разговора одни фырканья. Сил не нашел на эти надменные рожи смотреть. Пупы Земли, блин. Можно подумать, кроме них никто точно так же соду из глауберовой соли выделывать не сможет. Чай не только в Мармышанских озерах, в Кулундинской степи это добро есть. Да и те озера братики же у империи не выкупили. А три тысячи пудов, что они за год производят – это смех один. Я узнавал. Люди эту самую соду из Европы возят, о Прангах ничего не ведая, десятками тысяч пудов.

То ли дело другие два брата – Функи, Михаил и Дмитрий Егоровичи. Тоже из столицы АГО, только старший – Михаил – в почтовом управлении до недавнего времени трудился, а младший – Дмитрий – соль на озерах выделывал. Теперь же вознамерились они дробь и пули для охотников катать. Машины в Гамбурге заказали и с Поповым о поставках свинца договорились. Функов мне именно Александр Степанович и представил. Сами они что-то заробели. Михаил Егорович до коллежского асессора выслужился, и чинопочитание накрепко в кровь въелось. С тайным советником запросто не то что заговорить не смеет, смотреть-то прямо опасается.

Но это пока они о деле своем не заговорили. Тут уж и глаза загорелись, и щеки зарумянились. Все-то у них подсчитано, все учтено. Им и нужен-то лишь пустяк – дозволение наместника на «огненное» производство в АГО. Свинец ведь как-то плавить нужно…

Как вот не помочь таким людям? Тем более что Николай меня правом давать такие разрешения еще в конце весны наделил. Поставил на прошении автограф и отправил в канцелярию – выправлять остальные документы. На прощанье порекомендовал только – поискать себе рабочих где-нибудь с той стороны Урала. Наши вон Галицию захватили, а там почти что русские живут, и поляки с австрияками их вроде как обижают. Вдруг кто из тех русинов… или русин… в Сибирь согласится переехать? Вольно и сытно жить среди своих. Подальше от ненадежных границ.

Весь август в Томск съезжались виднейшие люди края. Тобольские короли меха, тюменские кораблестроители, купцы омские, каинские, барнаульские, колыванские, бийские и кузнецкие. Торговые люди из Тары и Ишима. Скотоводы Акмолинска, промышленники из Усть-Каменогорска и хлебные спекулянты из Семипалатинска. Владыки виноводочного бизнеса и повелители соледобычи. Поставщики многих и многих сотен тысяч пудов рыбы из Нарыма и золотопромышленники из Мариинска. Большая группа иудеев, непостижимым простым смертным образом отыскавших друг друга, по каким-то, мне неведомым приметам, и усевшихся поближе друг к другу в душном зале Томского театра. Было даже несколько гостей из соседних регионов. Из Красноярска и Екатеринбурга. Англичанин этот еще, какого-то дьявола, заявился. Я о нем уже и думать забыл. Думал, уже давным-давно домой в свой Петербург вернулся. А он взял и пришел. И на первый ряд с видом, будто бы так и надо, уселся.

На сцене, за длинным, накрытым зеленым, гуляевским сукном столом, разместились главные начальники губерний и областей моего края. Деспот-Зенович из Тобольска, томский Родзянко. Полковник Майдель из степной Акмолы – там, так же как и в Семипалатинской области, только начался процесс формирования гражданской власти и администрацию временно возглавляли военные. Колпаковский прислал своего офицера – председателя областного правления и заместителя по гражданским делам, полковника Олимпия Алексеевича Ивкова. Фрезе приглашали поприсутствовать лично, но он отговорился потребностью лично контролировать работу контрольного управления в Барнауле и прислал заместителя – Богданова. Петр Иванович, кстати, единственный из трех присутствовавших полковников, никакой неловкости от общения с высшими чинами не испытывал. Больше того! Вел себя иногда так, словно бы сделал нам всем одолжение своим присутствием.

Интересно было наблюдать, как смотрят друг на друга те и эти. Представители высшей гражданской власти в крае и местные богатеи. И те и эти, отправляясь в Томск, вряд ли думали, что им придется вот так сидеть напротив. Что я сведу их всех в одно место и заставлю принимать совместные решения.

Некоторые из чиновников, вроде того же Богданова, как я слышал, с торговым людом не то чтоб контактов не поддерживали, а и вовсе враждовали. Другие, как Александр Иванович Деспот-Зенович или полковник Ивков, – сами потомственные сибиряки. А значит, с местными же купцами не могли не дружить.

Впрочем, мне было абсолютно все равно. Я этот, едрешкин корень, симпозиум собрал только ради того, чтоб с себя еще одну, добровольно же взваленную, обязанность свалить. Хотел создать механизм самостоятельной кооперации, так сказать.

Идею давно вынашивал. Слова обдумывать начал, чтоб с прожектом к генерал-губернатору обратиться, еще когда с Алтая возвращался. И окончательно убедился в необходимости скорейшего решения этого вопроса, когда «мирил» текстильщиков в Колывани. Не нравилось, что по любому спорному вопросу купцы кидались ко мне. «Барин рассудит» – рабская философия. Неприличная для свободолюбивых сибиряков.

Суть идеи проста. Я полагал, что если создать, так сказать, на общественно-государственных началах Торгово-промышленную палату, в которой любой обратившийся смог бы получить и нужную справку по наличествующим технологиям производства чего-либо, и найти поставщика необходимых товаров, и обратиться за помощью в сбыте своей продукции. Кроме того, как мне представлялось, аукционы по разработкам недр края тоже должны были проходить под патронажем этой палаты. И, как следствие, при этом же органе должен был быть создан арбитражный суд.

В идеале, палата должна была стать настоящим монстром, объединяющим товарную биржу, консалтинговое агентство и центр, через который купцы и промышленники могли бы более тесно взаимодействовать с гражданскими властями. Причем большую часть деятельности палаты должны были осуществлять выбранные из числа самих купцов представители, а государство лишь присутствовать там, в виде надзирающего и контролирующего законность сделок органа.

Я, наверное, не слишком понятно объясняю? Купцы, в большинстве своем, с первого раза не поняли. Начальники-то сразу усекли, что я существенную часть «кормушек» у чиновников хочу отобрать и весь процесс регистрации новых предприятий максимально упростить. Только эти самые начальники и еще одно сразу выяснили – мне было совершенно все равно, нравится им появление такой организации или нет. Нужные бумаги, подписанные цесаревичем Николаем, я им предъявил. И намерен был требовать результата. И непременно его получу, хотя бы уже потому, что головная контора палаты должна будет располагаться в Томске. Туда будет стекаться информация из филиалов, перерабатываться в информационные бюллетени и рассылаться обратно. Так что даже о намеке на возможность противодействия или, не дай Бог, о неприкрытом саботаже мне станет очень быстро известно. Я ведь тоже в какой-то мере промышленник. И купец. И банкир. А скоро еще и золотопромышленником стану. Фрезе уже сейчас, наверное, при одной мысли об этом икать начинает. Хотелось бы мне посмотреть, как горные чиновники станут взятки требовать с управляющих моими приисками…

Сначала купцы стеснялись. Между собой шептались, переговаривались. Потом томские – они меня давно знают и к идеям моим привыкнуть успели – стали вопросы задавать. А я стал отвечать. Образно. С примерами. Разъяснял.

Из евреев первым «честный поляк» Хотимский решился – поинтересовался, как быть с запретом для подданных иудейского происхождения на некоторые виды деятельности. Я даже рот открыть не успел, как Куперштох вскочил – рассказал, как совместно с Ерофеевыми спиртзавод строил. Похвастался даже, что уже три суда выиграл. Окружной начальник, этот неугомонный Борткевич, решил – не мытьем, так катаньем… Только не на того напал. Ерофеевы помогли своему соинвестору из Казани пронырливого стряпчего выписать, а тот как с делами ознакомился, аж руки потер одну об другую. Таким ему это дело вкусным показалось. Теперь Лейбо Яковлевич намерен встречный иск Фортунату Дементьевичу вчинить. За попрание, так сказать, деловой чести.

Насмешил всех, в общем. Потом как-то проще стало. Вроде как этот старый еврей нас всех, разных, во что-то одно объединил. Споров, конечно, еще много было, уточняющих вопросов и вопросов коварных. О железной дороге и о железе много слов сказано было. Кого-то чугунка откровенно пугала, другой дождаться первых гудков паровозов не мог – ему товар в Россию везти нужно было и он понимал, что Транссиб позволит оборачивать капитал не раз в год, а два или даже три.

Железо было нужно многим. Спрос был таким, что купчины были готовы в бороды друг другу вцепиться. Весной бум земельных продаж прошел, а к осени на новые уделы переселенцы приезжать стали. Чем-то арендаторов хозяева снабжали, но большую часть инвентаря – лопаты, например, топоры, насошники или плуги – планировали закупить уже на месте. Многие местные торговцы подрядились этих переселенцев снабжать и столкнулись с жесточайшим дефицитом металла.

Рассказал и о железе. Попросил Ваську Гилева выступить. Он, считай, все лето бумаги на концессию выправлял и знающих людей по европейской части империи выискивал. Зимой, после ледостава, планировал к месторождениям заранее срубленные и разобранные избы перевозить и начинать помаленьку ковырять гору. И железную и угольную. И все бы хорошо, но чуточку они с братом сил неподрасчитали. Дорогое это оказалось удовольствие – на пустом месте шахты и доменные печи строить. Василий Алексеевич еще до начала мероприятия предупредил: если речь зайдет о железе да найдется желающий капиталы вложить – в них, Гилевых, пальцем тыкать.

Тюменские и тобольские промышленники таких проблем не имели. У них Урал рядом, а там этого гуталина… Гм… Короче говоря, там предложение было даже несколько выше спроса. Дело доходило до того, что Иван Иванович Игнатов – владелец одной из четырех тюменских верфей, уже года этак два, на Суворовских заводах только чугун в чушках покупал, а железо уже у себя переделывал. Сам железо делал, сам паровые машины собирал, и пароходы тоже сам строил. Вообще – интереснейший человек. Родился в 1833 году в старинном русском городке Белев и так бы там всю жизнь и прожил бы, да случилось ему в начале шестидесятых годов за карточный стол сесть. Человек он увлекающийся и азартный. В итоге, и свои деньги все проиграл, и имение брата, и чужие, взятые в долг…

Потом успокоился. На иконе поклялся больше никогда в жизни ни во что на деньги не играть и уехал в Сибирь за счастьем. И ведь нашел. В Тюмени… Известный человек, убежденный холостяк и бабник, однажды из Томска целый пароход девиц привез. В Тюмени место было, Потаскуем называлось оттого, что никому не нужно было. Там и трава-то нормально не росла – заброшенное, скучное место. Самая окраина. И вот именно там Иван Иванович свой дом и построил. А за ним следом и другие тюменские богатеи – пароходовладельцы Иванов и Колмаков, корабел Вардроппер. Только место это так и называется – Потаскуй. Но уже по другому поводу…

Так этот Игнатов тут же предложил Гилеву помощь. И специалистами, и деньгами. Еще предложил акционерную пароходную компанию на Алтае создать. Чтоб товары возить. Тот же чугун на мои заводы или хлеб поближе к будущей железной дороге. Я им еще и пассажирские корабли порекомендовал построить. Желающих быстро и без пыли путешествовать уже сейчас много, а будет и того больше.

Томский городской голова, Дмитрий Иванович Тецков, только о новой пароходной компании услышал, надулся как мышь на крупу. Ему новых конкурентов не хотелось иметь. Он с компаньонами только-только с одним справились, со слишком уж активным Адамовским, а тут новые появляются. Тецков, быть может, умом-то понимал, что рек у нас много, места всем хватит. И даже если пароходов в десять раз больше будет, и для них грузы найдутся. По тому же вон Иртышу в Синьдзян дойти можно. А там армия. А армия всегда в чем-нибудь нуждается.

Дмитрий Иванович не только из-за пароходов на меня обижался. Ему еще Томскую выставку жаль этой непонятной Торгово-промышленной палате отдавать было. Одно дело, когда в павильоне достижения местных выставлены, и совершенно другое – если со всей Западной Сибири. Тем более что наш Экспоцентр как-то сам собой, наряду с часовней Иверской Божьей матери, одной из главных достопримечательностей Сибирской столицы стал. Всякий, кто впервые в город попадал, непременно в стеклянный дом шел на новинки и чудеса науки поглазеть. Привык Магистрат там распоряжаться. Товары одного купца выставлять, а другим от ворот поворот. Теперь же, если этим «ВДНХ» все общество станет распоряжаться, все вроде как в равных условиях окажутся. О том факте, что эту выставку вообще-то я придумал, а организовал – Менделеев, в Магистрате уже благополучно забыли.

Сложный, на самом деле, вопрос. Ссориться с томскими купцами только ради дружбы с тюменскими и тобольскими было бы совершенно не рационально. Но и идей о том, как достичь компромисса у меня не было.

И даже скорые выборы так называемого попечительского, совета палаты, куда от Томска единогласно выбрали и Тецкова, и Асташева, лишь слегка сгладили острые углы, но никак не убрали проблемы. Еще и Николай Тюфин ярился. В своей краткой, но емкой речи обычно достаточно уравновешенный человек, наверное, раз пять свое любимое и единственное ругательство произнес: «Чуча те в нос!» Он был записан купцом не томским, а тюменским – там его отец, Наум Андреевич, проживал. А от Тюмени в совет Игранова с Гуллетом выбрали. Последний хоть российского подданства не имел, числился только «пребывающим» и гражданином Великобритании, однако же был весьма и весьма уважаемым в Сибири человеком.

К слову сказать, тот самый Гвейвер, что так нахально уселся в первых рядах партера, с тюменским кораблестроителем Гуллетом, хоть и земляки были, а относились друг к другу, как Ленин к мировому империализму. Петербургский англичанин даже высказал что-то вроде того, что, дескать, в просвещенной Англии никаких палат нет, а предпринимательству весь мир поучить может. Зря он так. Брякнул, можно сказать, не подумав. В нашей купеческой братии тоже разногласий хватает. Некоторые семьи уже несколько десятилетий враждуют – поди, уже и забыли, с чего все началось. Интриги, подкуп и диверсии на предприятиях противника – обычное дело. Как работники тецковского «Комиссионерства» приготовленные для пароходов Адамовского дрова по берегам выискивали и жгли, хотя бы вспомнить. Но тут, когда их всех, скопом, азиатами дикими обозвали, вмиг один объединились. Такого нашему иностранному гостю наговорили – иной бы со стыда сгорел или в драку бы полез. А этот только улыбался презрительно. Вот зачем он к нам приехал? Какие у него теперь тут дела могут быть? С ним же теперь и здороваться перестанут…

А как Альфонс Фомич Поклевский-Козелл переживал! Он всего три года назад в село Талицу, Пермской губернии, на жительство переехал. И уже года два как екатеринбургским купцом числится. А ведь начинал в Тюмени. Первым на верфи Гуллета пароход заказал. За машиной к кораблю сам на Урал ездил. Родоначальник, можно сказать, западносибирского пароходства. Сейчас в нашем регионе у него только прииски остались. Пароходы и доли в других предприятиях распродал. Думал, там – ближе к Камню, и людей куда больше живет, и жизнь веселей. Откуда он знать мог, что тут я такой неспокойный заведусь?!

Теперь вот осознал. Хотелось бы ему, не старому еще, пятидесятилетнему, крепкому мужику, чем-то отдаленно похожему на Тецкова, в нашей бурной деятельности поучаствовать, да никак. Другой регион – другие правила.

Но о гидрологах все-таки именно Альфонс Фомич вспомнил. Телепат он, что ли? Я приехавших офицеров у себя в усадьбе поселил, от контактов с горожанами пока хранил. Думал, сюрприз под окончание симпозиума сделать.

А он, Поклевский, сначала по поводу железной дороги высказался. Что, дескать, непорядок это – когда сибирских же виднейших людей, от владения главной магистралью отодвинуть хотят! Столичным, мол, штиглицам с гинцбургами по нашей дороге и проехать никогда в жизни не доведется, а они акциями владеют! Вот, рассказал, как была подписка на Горнозаводскую дорогу, для которой как раз сейчас вовсю изыскания ведутся, так правление ее всех местных поучаствовать приглашало. И даже он на двести тысяч обязательство дал. И на западносибирскую бы столько же дал бы, да никто не спрашивал. Побрезговали – значит.

Едрешкин корень! Что для проекта ценой в сто миллионов эти его двести тысяч? Дым! Ветер! Расходы одного дня строительства! И даже если таких, как Альфонс Фомич, сто человек наберется – все равно это очень и очень мало. Но, если он хотел бы поучаствовать, так у меня было что ему предложить.

Томь не слишком полноводная река. Выше Томска пароходы особенно сильно и заходить-то опасаются. Фарватер у реки коварный и изменчивый. Течение быстрое, а возле Кузнецка и выше – так и вовсе стремительное. Как по такой «магистрали» чугун из Шории возить? Намучаешься только. А вот Бия у Бийска – уже спокойная и широкая. Там бы и перевалочные склады устроить, и небольшие печи переделочные для железа на продажу в Китай и Монголию. Там и до Кузнецка не слишком далеко по сибирским меркам. Верст четыреста. Полноценную железную дорогу со станциями и паровозами, быть может, и позволят выстроить, да пока решать да раздумывать будут – может уже и поколение смениться.

Другое дело – узкоколейка. Я законы тщательно изучил, когда обоснование для строительства «заводских» линий искал. Легкие типы дорог даже волей наместника можно строить. Кивнет Николай – и пошли насыпи рыть. Узость же колеи – тоже вопрос спорный. На пядь уже принятого в империи стандарта – это уже узкоколейка или еще нет? В той же Пруссии колея куда меньше – она может считаться узкоколейной?

Это я все к тому, что нужна эта дорога. Прямо, как воздух нужна. И чугун шорский моим заводам нужен. Ампалыкское месторождение – оно, конечно, обширное, но уж слишком сложное. Не по нынешним техническим возможностям. Да и мои инженеры – Чайковский с Пятовым – о сырье как-то несвоевременно подумали. Сначала гигант местной металлургии выстроили, а потом только догадались, что руды может и не хватать. Да и не дело это – все яйца в одну корзину складывать. Рано или поздно все равно пришлось бы силы и средства во второй промышленный район вкладывать. Так почему бы сейчас и не начать? Пока Транссиб нас с Уралом и тамошним дешевым железом не связал, пока доставка дороже себестоимости выходит, и пока местный рынок товаром не насытился? Если еще и компаньоны найдутся – совсем хорошо.

Так что, в любом случае, сразу после Чуйского тракта собирался я отправить моего драгоценного, в смысле незаменимого и очень хорошо оплачиваемого инженера Волтасиса на изыскания этой Бийско-Кузнецкой линии. Для начала хотя бы наиболее рациональный путь найти и примерную стоимость строительства определить.

В общем, пообещал я через пару дней всех заинтересованных в участии купцов вновь собрать и новый прожект обговорить. Сказал только, что новая дорога будет на юге губернии. И еще успел заметить, как у этого Гвейвера уши торчком встали. Прямо как у собаки. Дорого бы дал, чтоб его мысли в тот момент прочесть.

Вот тут Альфонс Фомич о лоциях и фарватерах и заговорил. Сказал, мол, дорога чугуниевая оно, конечно, дело хорошее, и строить их нужно. Но реки нам Господь бесплатно дал, а мы все руки приложить не можем, чтоб дар Божий в должный порядок привести. Вроде как попенял местной власти. Говорим, мол, обещаем. А дело с места не двигается.

Александр Иванович, который Деспот-Зенович, тобольский губернатор, тут же вскинулся, словно уральский богатей, когда власти в бездействии обвинял, в него пальцем тыкал. Прорычал что-то вроде: «Ты Альфонс Фомич, чем вином хлебным народишко травить, лучше бы человека нашел знающего». А вот Николай Васильевич Родзянко, мой преемник по томскому начальствованию, он промолчал. Улыбался только многозначительно.

Вообще, интересный он человек, этот Родзянко. Какой-то весь из себя… непритязательный. Как приехал, в гостинице поселился, у Тецкова да и принялся усадьбу искать в аренду. В присутствии и подлизуны мигом нашлись, помогать кинулись. Только фиг что у них вышло! У нас теперь чай не что попало, а Сибирская столица. С Николаем тьма народа приехала. Цены на ренту жилья раза в три поднялись. Гостиницы переполнены. Да что уж там говорить! В карантинном лагере – это который для ссыльных строили – к осени народа собралось больше, чем во всем Бийске постоянно проживает. А ведь таких центров распределения только в Томской губернии – три. Еще в Колывани и Каинске. К будущей весне такие же должны в Тюмени, Ишиме и Омске достроить. Средства летом еще выделили, и инспекторов туда послали.

Так вот. Жил себе наш новый губернатор в «Сибирском подворье» и не тужил. Чиновнички по городу бегали, высунув языки, землю рыли носами, а ему, казалось бы, хоть бы хны. Да только, когда он однажды узнал, что кто-то из подлизунов с хозяйки дома взятку требовал за то, чтоб новый губернатор к ней не вселился «в приказном порядке», осерчал очень. Так орал, что у меня в усадьбе слышно было:

– Я вас, канальи, всех по третьему пункту! В кандалы закую! В шахту! Уголь кайлом рубить!

Тут только томское присутствие и догадалось, что из себя наш Родзянко представляет. И все как один с тоской посмотрели в сторону моего дома. При мне-то их канальями никто не обзывал…

А Николая Васильевича я к себе жить зазвал. Временно. Пока Гинтар новый дом не достроит на Большой Садовой. Главный фасад прямо на будущую резиденцию наместника смотрит. Элит-класс, едрешкин корень.

Это я к тому, что раз офицеры-гидрологи тоже у меня пока остановились, то Родзянко об их прибытии прекрасно осведомлен. И о моем желании сделать пароходовладельцам сюрприз.

А вот о том, что сюрпризов будет два, об этом он не ведал.

Лейтенанта Нила Львовича Пущина прислал начальник отдельной гидрографической съемки Каспийского моря, капитан первого ранга Николай Алексеевич Ивашинцов. Наилучшие рекомендации не забыл присовокупить. А в качестве помощника с лейтенантом прибыл мичман Ипполит Ильич Чайковский. Такая вот маленькая у нас страна, получается.

Илью Петровича я пока тоже в известность о приезде сына не ставил. Он у нас генерал-то – генерал, но человек импульсивный, взрывной. Наверняка бы не сдержался и мой маленький секрет кому-нибудь выболтал. Хотя бы той же супруге – Елизавете Михайловне. И через сутки о флотских офицерах на каждом перекрестке бы судачили.

Только второй мой сюрприз не для генерала Чайковского был предназначен, а для пароходников. Дело в том, что я прекрасно себе представлял, какой именно отрезок бесконечных сибирских рек наши транспортники хотели бы исследовать в первую очередь. От Томска до Ирбита, конечно. По этой магистрали у нас девяносто процентов грузопотока идет. К весне кяхтинский чай уже в амбары и склады не вмещается. А с началом навигации, по высокой воде, первые баржи именно в Тюмень и Ирбит уходят. Только следующей весной, как только льдины в океан унесет, офицеры отправятся фарватер искать от села Самарово – это который в моем мире уже Ханты-Мансийском стал, и до конца Обской губы. И главной их задачей станет поиск ответа на один-единственный вопрос: пройдут ли морские грузовые корабли из Карского моря хотя бы до Самарово? Хватит ли им глубины?

Потому как вся наша, с Михаилом Константиновичем Сидоровым, авантюра основывается на двух теоретических допущениях: что испытания первого в мире, построенного в Кронштадте, ледокольного корабля, которые должны пройти этой зимой в Финском заливе, окончатся успешно и что глубины вод обских хватит, чтоб зафрахтованные в Англии корабли, груженные закупленной генералом Лерхе техникой, смогли дойти хотя бы до Самарово.

Вот так-то! Такие вот у нас с этим удивительным красноярским купцом наполеоновские планы. Если его «Ермак Тимофеевич» на балтийском льду себя покажет, то поздней весной из порта Кингстон-апон-Халл выдут четыре морских парохода, курсом на Норвегию. Ледокол отправится туда же на месяц раньше, чтоб успеть разведать ледовую обстановку в Баренцевом море. Встреча назначена на рейде маленького городка Вадсе, что в Северной Норвегии, километров сто к западу от будущего Мурманска. И дальше уже – все в руках Господних. Останется тяжелый лед в проливе между Новой Землей и островом Вайгач до начала августа – придется развернуться и идти в Архангельск. Будут морские ворота чистыми – станем ждать их в Оби.

Не хотелось бы, конечно, чтоб наша совместная северная экспедиция окончилась разгрузкой в Архангельске. Даже не денег жаль – хотя средств мы с Михаилом Константиновичем уже туда ввалили целое состояние – времени! Как представлю, что придется из города на Северной Двине десятки тысяч ящиков со станками и оборудованием и несколько десятков паровозов лошадьми тащить – плохо становится. А ведь Густав Васильевич еще и несколько сотен мастеров в Англии навербовал. С семьями. Пока на десятилетний контракт, но кто знает, может быть, им понравится, приживутся. Русское подданство испросят.

У нас тут вообще какое-то заколдованное, как ругается фон Мекк, место. Осенью, как дожди зарядили, все работы по строительству железной дороги остановили. Зимой тоже рельсы укладывать нельзя – предсказать никто не брался, как путь себя поведет весной. Почти три тысячи рабочих, которых мои подрядчики из-за Урала в Сибирь с собой привезли, должны были бы по домам отправиться…

Только мало кто поехал. Большинство – люди тертые, опытные. И грамотных среди них много. Газетку нашу, где объявления с приглашениями на разные работы, разобрать смогли. И выяснили, что за тот труд, за который в Москве и окрестностях едва-едва рубль в день дают, у нас – полтора. И продукты дешевле. И ссуды на строительство жилья банки охотно предоставляют. А рук рабочих везде не хватает. И в Никольской, и Тундинской, и в Яе. Грузчики в Черемошниковском порту всегда потребны и строители. Шахтеры в дефиците – и в Судженке, и на Ампалыке.

Так что брали люди расчет в конторе фон Дервиза и тут же письма домой писарям диктовали. В губернию жить зазывали. Сам Павел Григорьевич за Урал так и не нашел времени выбраться, а вот главный инженер и распорядитель Карл Федорович фон Мекк весь сезон у нас. С нашими реалиями успел ознакомиться. И прекрасно понимал, что весной люди, устроившись, обжившись и избаловавшись высокими заработками, уже дорогу строить не пойдут. Придется им новых в России искать. И учить.

Кстати. Насчет учить, тоже на симпозиуме много споров было. Я, в рамках своего прожекта Торгово-промышленной палаты и техническое училище предусматривал. Где-то же нужно было готовить специалистов, которых пока еще в регионе почти и не было вовсе. Машинистов для паровых машин, как для паровозов, так и для пароходов. Всяких сцепщиков вагонов и ремонтных мастеров в депо. А начнем строить дорожную технику?! Ей тоже должен кто-то уметь управлять, а при необходимости и чинить. Да мало ли, каких еще спецов нужно будет. Главное, чтоб учебное заведение было, а количество специализаций можно будет потом менять по мере надобности.

Но основным, так сказать, камнем преткновения стали телеграфные классы.

В середине октября телеграфная линия дошла наконец-таки до Барнаула. Степан Иванович Гуляев отправил в столицу, в Российское императорское географическое общество первую депешу, и на том развитие сети проводной связи окончилось. Приобщать окружные городки и селения Западной Сибири к благам сверхбыстрой связи никто и не собирался.

В середине прошлого года, стараниями, кстати, директора Сибирского комитета, старого моего знакомого Владимира Петровича Буткова, почтовый департамент, вместе с телеграфной частью, был выведен из состава МВД, с образованием нового – Министерства почт и телеграфов империи. И тогда же новенький портфель получил давний приятель и союзник Буткова, в апреле текущего года даже получивший титул графа, Иван Матвеевич Толстой.

Оба, что Владимир Петрович, что Иван Матвеевич, в совершенстве умели держать нос по ветру. И в нюансах придворной политики разбирались так, что даже завидно. Вот и рассудили, что пока нынешний император здоров, и намерен царствовать еще лет этак десять как минимум, то и держаться следует в рамках Его Императорского величества приоритетов. Которые, к слову, Александр Второй и не скрывал. Полагал, что, кроме всяческих на пользу стране реформ, наипервейшей его задачей является возвращение Российской империи былого при Николае международного авторитета. То есть отмены Парижского трактата и активного участия в европейской политике. Восточное и Среднеазиатское направления считались… ну, как бы побочными. Не на втором месте, а где-то на третьем-четвертом. Между новостями о новом восстании в Китае и донесениями о Большом ежегодном бале в Гессен-Дармштадте.

Это я к тому все рассказываю, чтоб вы поняли, почему на этих двух господ даже тень стоящего за моими плечами цесаревича Николая никакого влияния не оказывала. Я к ним и так, и этак. Прожекты писал и рапорты о необходимости скорейшего развития сети проводной связи на окружные столицы региона. Хитрил, доказывал выгоды от устройства телеграфного сообщения с Верным и Ташкентом. Вычерчивал таблицы и схемы проведения кабеля в Кобдо и Улясутай. Намекал о телеграфных станциях в Китае, как о важнейшем источнике разведданных о ситуации на территориях южного соседа. А им, Буткову с Толстым, что в лоб, что по лбу. Казенные, лаконичные отписки: «Сим уведомляем, что в настоящее время министерство прожекты в Азиятской части империи не рассматривает».

А вот господин Карл Сименс был совершенно иного мнения. Я в Санкт-Петербург, в русское представительство компании «Сименс и Гельске» телеграфную депешу в понедельник отправил, а в среду получил ответ, что ко мне в Томск уже отправился специалист компании, уполномоченный и для ведения деловых переговоров.

Георг Альберт Шнитке еще до ледостава успел. И, к вящему моему удивлению, привез с собой подробные расчеты, трассировки и карты трех линий, о которых я в своей депеше Сименсам заикался. Барнаул – Бийск – Кузнецк, Бийск – Кош-Агач и Бийск – Семипалатинск. Хотелось бы еще, конечно, Тюмень – Самарово, но это можно и позже. Когда гидрографы на мой вопрос кивнут.

Центральная контора частной сети, как нетрудно догадаться, должна была располагаться в Бийске. И соединяться с общеимперской посредством Барнаульского почтамта. Герр Шнитке подтвердил – ничего сложного. Чуйский тракт, хоть и изобилует спусками и подъемами, однако же вполне доступен для работ. Остальные направления – это вообще практически равнина. И технология переброски кабеля через реки, даже такие широкие, как Обь в месте слияния Бии и Катуни, отработана.

Была с собой у Георга и смета работ. Причем, по нынешним временам, и сумма после слова «итого» меня совершенно не напугала. Всего каких-то сто двадцать две тысячи серебром. Плюс шестнадцать – за восемь телеграфных аппаратов господина Морзе. Дальше и вовсе смешные суммы. Две тысячи в год за обучение специалистов – без указания числа студентов, кстати. И рубль с версты – за профилактические работы и плановое обслуживание сложнейшей электроники. В год, естественно. Ерунда, в общем.

Телеграфная депеша из Томска в любой город России менее чем из двадцати слов стоит сорок рублей ассигнациями. В Европу – втрое дороже. А если слов больше двадцати, то каждые десять увеличивают цену в полтора раза. По Сибири почему-то вдвое дешевле. Только Ирбит, волей столичных знатоков – это уже Урал. Пермская губерния. А в феврале – марте, когда там ярмарка проходит, провода аж звенеть от напряжения начинают, столько туда-сюда посланий летит. По сорок рублей каждое, едрешкин корень! А вы говорите…

Так что этим «рупь с версты» меня Шнитке не напугал. Мы эти расходы за один февраль отобьем. А за пару лет – и все вложения. Потом дальше на юг двинем, в Верный и Ташкент. Там как раз американский длинноволокнистый хлопок вырастет, и российские ситцевые короли в моем телеграфе весьма и весьма заинтересованы будут.

Оставалось убедить в этом симпозиум. Мог бы, конечно, и сам все сделать. Деньги есть. Но не стал. Из чисто политических соображений. Я хотел, чтоб эти линии стали как бы общественными. Сибирскими. Общими. Чтоб хоть по одной акции на рубь, но в каждой семье было. Чтоб, когда какому-нибудь ухарю только в голову пришло столб свалить или проволоку украсть, а ему уже соседи по рукам жердиной. Не смей! Это наше! Ну и, когда нужда телеграмму куда-нибудь отбить, на какую станцию владелец акции пойдет? Вот и я уверен – на общую, сибирскую. Особенно, если станций будет много. Не одна на триста верст, а в каждом селе, например.

Потом же, после завершения строительства железной дороги, к южным линиям «Сибирского телеграфного агентства» еще и северная ветвь добавится. Меня тут Штукенберг просветил. Сразу все дела бросил и ко мне примчался, как только узнал, что я с представителем Сименса переговоры веду. Оказывается, для наиболее эффективного управления движением составов по железной дороге, на каждом разъезде нужна своя, дорожная, телеграфная станция. И что самое приятное – даже провода вдоль путей тянуть не требуется. Рельсы – сами по себе отличный проводник. А наличие или отсутствие связи – прекрасный датчик, так сказать, целостности пути. Антон Иванович тщетных надежд не лелеял и мне велел: пока в Сибири железо – вещь нужная, дорогая и дефицитная, окрестные мужички будут потихоньку выдергивать из шпал костыли и откручивать гайки со стыков. Не со зла и не от желания устроить катастрофу. Мало сейчас в наших местах найдется способных представить себе крушение мчавшегося на всех парах пассажирского поезда. Просто – пути же на земле, на насыпи лежат. Только что не валяются. Почти что ничейное добро. Искушение!

Вот купцам сразу и предложил в Техническом училище обширные телеграфные классы создать. Наряду с металлургическим, механическим и шкиперскими курсами. В Обь-Иртышском бассейне уже несколько десятков пароходов ходит, и это не считая всевозможных ладей, паузков, насадов и прочих кочей. А знаете, сколько на них обученных капитанов? Ни одного! Кораблей с каждым годом все больше становится. Бурмейстер грозится по четыре парохода в год на воду спускать. Плюс в одной только Тюмени четыре верфи, которые тоже не простаивают. Даже по самым скромным подсчетам выходит, что ежегодно речной флот на десяток паровых кораблей увеличивается. И кто эти суда водить будет?

Акулов, когда рейс страхует, капитанское свидетельство и не спрашивает. Больше опытом интересуется и тем, сколько раз шкипер по маршруту прежде проходил, да опытный ли машинист с рулевым. Вот так-то!

Но это пока. Потом, когда Пущин с Чайковским фарватер промерят и бакены со сворными знаками расставят, нужно будет уметь этими подсказками пользоваться. Читать обстановку, так сказать. И ознакомительными брошюрками тут не обойтись, этому минимум несколько месяцев учить нужно. Ипполит Ильич сразу по приезде предложил полдюжины гимназистов толковых с собой на промеры глубин брать. Местные кадры, едрешкин корень, начинать воспитывать.

Удачные у Ильи Петровича дети. Знающие, активные. Правильно их генерал воспитал! Что Ипполит тот же самый, что старший – Николай. Он вместе со Степаном Ивановичем Барановским с последней переселенческой баржей в Томск прибыл. Николай Ильич по стопам отца пошел – Горный институт закончил. Единственное что – увлекся не всякими превращениями металлов, а механикой. Или, если точнее, железной дорогой. В Москве служить начинал, на Николаевской дороге. Там и с профессором познакомился, когда Барановский свой духоход строил. Степан Иванович потом в Финляндию, в Гельсингфорс уехал преподавать, а инженер-поручик Чайковский – в Ковенск, помощником начальника паровозного депо Санкт-Петербургско-Варшавской железной дороги. Ну а раз первой поставленной для начальника моего нового механического завода задачей являлась постройка вагонов и переделка английских паровозов под русскую колею, то Степан Иванович не мог не вспомнить о молодом инженере. Испросил моего дозволения, уточнил уровень жалованья и пригласил Николая Ильича в Томск. Даже не догадываясь, что тем самым невольно способствует воссоединению половины семьи. Младшие, близнецы Анатолий с Модестом, в Училище правоведения обучались, а Петр заканчивал Консерваторию, но и те и этот уже написали в Троицкое о своем намерении будущим же летом посетить дремучую Сибирь.

Что-то я отвлекся. Слово за слово… А рассказать-то хотел о том, чем и наш купеческий симпозиум, растянувшийся чуть ли не на месяц, закончился. Искренне полагаю – это мы еще быстро. В Госсовете куда более простые вопросы годами мусолятся. Казалось бы, куда проще – указом объявить открытый конкурс на изыскания и строительство столь остро необходимой стране ветки железной дороги от Перми до… да вот хоть до Нижнего? Я бы еще и в сторону Воткинска и Ижевска путь отклонил. Там много военного производства, включая, если верить Пятову, и производство броневых плит для отечественных военных кораблей. И, насколько я понимаю, штуковины эти довольно объемистые и тяжелые. Как их еще к верфям доставить, если не по чугунке?

Да и Казань зацепить может получиться, а это, считай – ворота к приволжской житнице – Самаре, Саратову, Царицыну. Там и Оренбург недалеко, кстати.

Так что очень и очень, как мне представляется, эта соединительная ветка, между Горнозаводской дорогой, которая вскоре уже начнет строиться, и главными российскими маршрутами, империи нужна. Прямой доступ и к уральским богатствам, и к Сибири, и к Степному краю. И что? Кто-то почесался? Пытался кто-то найти готовых инвестировать в это, несомненно прибыльное, предприятие, капиталы? Нет. Будто бы члены правительства карту империи никогда не видели, ей-богу. Если даже мне, сидящему во глубине сибирских руд, совершенно ясна ее, этой Урало-Нижегородской трассы, необходимость, то столичным вельможам – сам Бог велел. Я даже великому князю Константину писал…

Опять я отвлекся. Тем более, что петербургский Эзоп мне даже ничего по поводу соединения урало-сибирских с российскими дорогами не ответил. Просто сделал вид, будто бы вопроса вообще не существует.

А вот мы с купцами и губернаторами последние два заседания провели в режиме мозгового штурма. Поделились на группы по интересам – пароходовладельцы с кораблестроителями отдельно, винокуры и хлебные спекулянты в другом углу зала. Простые купи дешевле, продай дороже – в третьем. Самая большая группа – золотопромышленники и прочие разработчики недр. Задание у всех одно было – выдумать идеи, которые можно осуществить силами Торгово-промышленной палаты. Ну или которым палата может существенно помочь осуществиться.

К тому времени писари уже оформили основные положения устава первой в стране организации предпринимателей с государственным участием. И даже откатали в губернской типографии две сотни экземпляров, чтоб у каждого участника был. Мы понимали, что далеко не все купцы умеют бегло читать. Однако были полны уверенности в том, что сумевшему организовать целое торговое королевство человеку – а у нас присутствовали только первогильдейские купчины – вполне по силам найти грамотного чтеца.

И получилось очень интересно. Даже если бы в конце этого штурма в кружках «по интересам» ни появилась единая программа развития Палаты, сразу бы несколько корпораций с весьма значительными для наших мест капиталами бы таки образовались. Например, неожиданно легко договорились о совместной работе нефтяники и транспортники. К Масляному озеру, концессию на добычу нефти на котором ровно год назад с аукциона продали, успели и дорогу нормальную проложить, и колодцы выкопать. Только вот переработка на месте добычи не получилась. С рабочими у нас и в крупных-то селениях большие проблемы, а вниз по Оби, в остяцкие инородческие земли вообще народ не заманишь. И специалисты туда тоже ехать не желали. Да и глупо это, по моему мнению, у черта на рогах пытаться нефтехимию строить. Там же кроме вожделенного керосина, много чего полезного получиться может. Да вот хотя бы тот же гудрон. Или смазочное масло. Конопляное, оно, конечно, пахнет несравненно лучше, но механизмы приводов паровиков по какой-то причине предпочитают повонючее. И тут вдруг нефтяники легко и просто скооперировались с пароходниками. А потом, после моей подсказки, и с производителями строительных материалов. Город растет быстро, асфальт будет востребован.

На второй день все кинулись объединяться и договариваться. Словно обезумели – чуть ли не час степенные прежде дядьки, как дети по детской площадке, бегали, друг друга за локти дергали и пытались сочинить причину для какого-нибудь взаимодействия. Цирк уехал, клоуны остались. Едва сумел этот фарс остановить и в конструктивное русло направить. Ибо нельзя объять необъятное…

Скажу честно – соблазн был. Собрать всех в кучу, вместо Палаты, создать что-то вроде гигантской корпорации-монополиста, охватившей все виды и направления туземного бизнеса, под названием ОАО «Западная Сибирь». Набрать группу из наиболее активных и изобретательных торговцев, вроде Миши Сидорова, в качестве совета директоров. И творить все, что душе угодно. Без оглядки на мнение общества и не считая последние монеты в кармане.

Но мне-то, современнику и свидетелю мощи международных мегакорпораций и «естественных» монополий, это искушение простительно. Так ведь и купчики мои до чего-то подобного додумались. И даже какое-то время уговаривали меня, так сказать, благословить и поспособствовать.

Кое-как сумел-таки объяснить этим людям, что получится у нас не более чем колосс на глиняных ногах. Что монополии в рамках какого-то одного направления – это действительно полезная штука. Быть может, в нынешних условиях и ультимативно необходимая отечеству! Но решаться такие вопросы должны на государственном уровне. Во дворцах и Сенатах, а не в облезлом зале душного, похожего на амбар-переросток, театра на задворках империи. И что нужно немного, возможно, всего несколько лет потерпеть. Пока весть о нашей Палате, о ее успехах и эффективности не расползется по стране и пока министры или даже сам государь-император не удостоверятся в необходимости ее появления во всех краях страны.

Все устали. А после моей краткой речи на тему пользы Отечеству купцов моих еще и великой мыслью придавило. Потому, наверное, финансовый вопрос решился как-то легко и непринужденно. Договорились, что гражданская власть никаких взносов делать не будет, однако берет на себя обязанность организовывать геологические, геодезические и гидрографические изыскания в регионе. А также, в лице своих представителей, участвовать в заседаниях совета Палаты, и создать режим наибольшего благоприятствования для всех членов Палаты.

Постановили, что в этот наш «торгово-промышленный клуб» может вступить только купец первой гильдии или иной какой-нибудь предприниматель, имеющий дело с оборотом не менее чем в сто тысяч серебром в год. И что каждый член Палаты станет ежегодно вносить по сто двадцать рублей взносов, которые могут быть потрачены канцелярией Палаты только на осуществление деятельности организации. На печать информационных бюллетеней и собственную газету. На жалованье писарям. Кто-то еще предложил, чтоб подписки и на брошюру, и на газету тоже были платные. Мол, не должны эти ответвления Палаты быть убыточными. Иначе над нами соседи смеяться станут.

На том и закончили. Единственное еще, что хочу сказать в окончание темы об организации Палаты: в первых числах ноября в Сибирскую столицу триумфально вернулся цесаревич. И собственноручно начертал на первом, художественно оформленном и отпечатанном в Троицкой литографии, экземпляре Устава: «Дело сие Отечеству нужное. Николай». И это стало моим личным триумфом. Вещественным доказательством того, что мне таки удалось взбаламутить это застоявшееся болото. Растолкать, расшевелить наиболее активную часть сибиряков. Выстроить некое подобие системы и заставить ее работать. И мне казалось, я полагал себя победителем никак не менее славным, чем Николай, умиротворивший Синьдзян и покоривший Коканд с Бухарой.

11. Детская

Конец осени порадовал. И добрыми вестями, и приятными встречами. И новыми перспективами, окончательно и бесповоротно развеявшими былую мою меланхолию. Были, конечно, и грустные, или настораживающие моменты. Но в целом, как любил говаривать «папа» в той, первой моей жизни, все было очень даже ничего.

Томь взялась первым, тонким еще ледком, начисто отрезав столицу Сибири от западных регионов. Оставалось ждать серьезных морозов, способных сковать реку достаточно крепким покровом, чтоб по нему без опаски могли пройти санные караваны. Но и снега еще не было. Задерживался где-то, не потрудившись объяснить людям причину опоздания. Напоенная дождями земля схватилась сверху коварной корочкой – довольно было наступить, чтоб в этом убедиться.

Оставался еще телеграф, но, в связи с относительно высокой стоимостью депеш, по проводам мы получали только какие-нибудь действительно важные известия. Вроде сообщения о смерти Петра Ефимовича Ерофеева – главы обширной семьи и родоначальника каинской купеческой династии. Жаль старика. Кроме присущего всей этой неспокойной семейке неуемного любопытства и тяги ко всему новому, он был еще и по-настоящему мудр. Умел обращать разрушительную силу энтузиазма старшего сына Венедикта, так сказать, в мирное, созидательное, русло. Как-то они, четверо оставшихся сиротами сыновей, без направляющей руки? Как бы чего-нибудь этакого не вытворили…

Пожалел, что железная дорога еще не достроена. Рано Петр Ефимович ушел. Не мог еще пару лет потерпеть?! Сел бы я тогда в поезд и сутки спустя, уже был бы в Каинске. Поддержал бы как мог парней, бросил бы горсть земли в могилу. Сказал бы что-нибудь. А так, даже будь переправа доступной для паромов, шестьсот верст делают всю эту затею совершенно бессмысленной. Пока доберешься…

Зимой в Каинск все равно ехать придется. Еще и Родзянко с собой возьму. В конце концов, это Николаю Васильевичу в канцелярию донос прислали, не мне.

– Полюбопытствуйте, Герман Густавович, экий мне гнусный пасквиль нынешней почтой доставили, – томский губернатор, заканчивая ужин, отставил в сторону пустую чайную чашку и подвинул в мою сторону сложенный вчетверо лист серой дешевой канцелярской бумаги. – Я бы отправил туда человечка какого-нибудь, чинами невеликого, да и дело с концом. Только, стало быть, тут о знакомцах ваших значится. Так я, стало быть, и подумал…

Это он правильно подумал. Речь в рапорте окружного начальника Каинского общего окружного управления, коллежского асессора Фортуната Дементьевича Борткевича шла о моих Ерофеевых. О том, что они, дескать, людишек, самовольно из России пришедших и паспорта не имеющих, привечают. Деньгами, стройматериалами и инвентарем помогают и на имеющиеся в собственности землях арендаторами селят. Или, если перевести с общечеловеческого языка на юридический – занимаются укрывательством бродяг. То есть преступников.

И если бы все проблемы ограничивались этим доносом, я бы особенно не переживал. Порадовался бы даже появившемуся поводу окончательно решить вопрос с этим настырным Борткевичем. В Синьдзяне начали создавать органы гражданской власти. Николай уже интересовался, не могу ли я что-то посоветовать. Как-то реорганизовать работу присутствий таким образом, чтоб какая-то часть чиновников освободилась и их можно было бы направить на службу в Кульджу и Кашгар? Соответствующие запросы с просьбами прислать людей наследник отправил и в столицу. Но мы оба с ним прекрасно понимали, что это практически бесполезно. Сейчас, после начавшегося сокращения армии и Великих Реформ, конечно, множество дворянских отпрысков выбирали гражданскую службу, но на окраины империи они вовсе не стремились. К нам, в Томск, понемногу стали приезжать, и еще больше пока только осведомлялись о такой возможности. Но это только благодаря личности наместника. Не будь здесь Николая – черта лысого бы мы скорее увидели, а не грамотных людей из России.

У меня же было что предложить Никсе. По моим оценкам, осторожно подтверждаемым новым томским начальником, эффективность гражданского управления губернии позволял, существенно сократить штат. Особенно в тех направлениях, где деятельность разных столоначальников и отделов частично дублировалась. Надзор был, несомненно, необходим. Такое перекрещивание интересов и искусственно созданная конкуренция этим целям и призвана была служить. Но ведь прежде у нас Госконтроля в регионе не было. Да и жандармов в Томске чуть ли не в пять раз больше теперь. Система стала избыточно сложной, а значит, бесполезно потребляла ресурсы, ничего не выдавая взамен.

Нужно признаться, я до разговора с нашим вернувшимся из Туркестана завоевателем планировал воспользоваться «лишними» человеческими ресурсами немного по-другому. В регионе, под пристальным моим и управляющего Контрольной палатой, надворного советника Павла Степановича Грибовского, присмотром активно создавались Переселенческие комиссии. Строились карантинные поселения и амбары, закупалось продовольствие. Людей, конечно же, не хватало.

Кстати. Раз уж вспомнил… Нужно заодно покаяться. Я, мздоимец и крохобор, самым настоящим образом продал подряд на снабжение переселенцев консервированными продуктами Куперштоху. И у меня есть только… две причины для оправдания. Во-первых, продукция у каинского иудея действительно качественная. И туркестанская армия отказалась снабжать этими продуктами действующую армию только потому, что стеклянные двухштофные – это примерно два с половиной литра – банки оказались плохо пригодными для длительной транспортировки. А банки меньшего объема, двухкосушные – примерно семисотграммовые – показались интендантам излишне дорогими.

И во-вторых, продал я подряд не за деньги, а, скажем так – за услуги. Взамен Лейбо Яковлевич побожился, что уже в следующем же году, так или иначе, заставить переехать в Западную Сибирь не меньше пятидесяти грамотных людей. Врачей, инженеров, учителей, в конце концов. При нашем дефиците все нужны. После разговора я себя чуть ли не работорговцем чувствовал. И успокаивал разбушевавшуюся совесть только тем, что, скорее всего, обеспечу такими принудительными действиями новую безбедную жизнь погрязшим в долгах людям.

Ну, короче говоря, судя по всему, линия жизни на ладошке Борткевича вела или в казенный дом, или в Синьдзян. Потому как у меня в сейфе лежало дозволение от Его Императорского высочества по собственному Совета Главного управления усмотрению привлекать бродяг и лиц, родства не помнящих, к любым видам работ «по нужде и потребности». Судебная реформа еще не добралась до сибирских губерний. Деятельность лично назначаемых царем наместников Кодекс Законов регламентировал слабо, и мне ничего не стоило, на основании прямого распоряжения начальника, склепать какое-нибудь постановление об объявлении опытной селекционной фермы Ерофеевых такой вот «нуждой».

Нужно уточнить, что во всех регионах страны, кроме Западной Сибири, председателем Совета Главного гражданского управления был собственно сам наместник. Или, как его чаще всего именовали, генерал-губернатор. Обычно этот же самый человек был и начальником военного округа. То есть еще и высшим воинским командиром. Что, по моему личному, нежно хранимому при себе, мнению, являлось совершеннейшей глупостью. Мало того, что армейский офицер в чине не менее генерал-лейтенанта обладал всей полнотой – и военной и гражданской – власти, так ему же вменялось в обязанности осуществлять политический контроль на территории. По большому счету, генерал-губернатор был этаким, назначаемым на некоторое время лично государем, удельным князем. Подчинялся только лично царю и только перед ним держал ответ. Все остальные министры, сенаторы и члены Государственного совета, хоть и считались большинством неискушенных обывателей главным управляющим звеном страны, никакого влияния на работу наместников оказать не могли.

А с правителями недавно окончательно умиротворенного Кавказа и моей Западной Сибири, как членами царской семьи, все было еще сложнее. Им, если вдуматься, даже высшие столичные вельможи ничего приказать не смели. Только рекомендовать или просить. Теперь представьте в этой схеме меня. Официально я числился чиновником МВД, то есть представителем гражданской власти. Но подчинялся только наместнику, который, в силу своего права по рождению, и рекомендации государя исполнял только из сыновнего почтения.

Уникальное я положение занимал – вот что скажу! Все вокруг, за редчайшим исключением, должны выполнять мои распоряжения, а я – только изредка отчитываюсь перед Николаем. Представляете теперь, какая страшная судьба ждала бы охамевшего Борткевича, если бы все, как всегда, не было куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. И как тому подтверждение – у меня в кабинете на столе лежало три послания, также доставленных с последней почтой. Последней, перед ледоставом.

Нет, авторы этих депеш понятия не имели о существовании какого-то там Каинского окружного начальника. Как и о десятках тысяч других коллежских асессоров, или пехотных капитанах, несущих службу на просторах Отечества. Их, моих столичных корреспондентов, волновали вопросы совершенно другого уровня. К некоторой части из которых, вольно или невольно, оказался причастным и я. Один конверт вообще был писан рукой царского секретаря и был украшен крупной красной печатью ЕИВ канцелярии. Чаще всего оттуда присылали всякие гадости вроде рескрипта о моем увольнении с должности гражданского начальника Томской губернии год назад. Но в этот раз под плотной, похожей на тонкий картон или толстый ватман, оболочкой содержались приятные известия: личное, естественно надиктованное писарю, послание Александра Второго, выражение признательности за присланных из Сибири собак, которые «уже успели явить свои несравненные стати и редкостную понятливость в охоте». Не сказать, чтоб я особенно сильно переживал за отправленного чуть ли не «на деревню, дедушке» калтайского татарина Рашитку, но все-таки был рад узнать, что и щенки, и их воспитатель благополучно добрались до царского охотничьего заповедника.

Второй лист, изощренно украшенный раззолоченными двуглавыми орлами, прошитый витым шнуром с увесистой, кажется даже свинцовой, блямбой печати и заполненный изумительным каллиграфическим почерком, извещал меня, что «за неустанные труды на благо Отечества и к вящей ее Славе. За достойную подражания деятельность по поддержанию благочиния и личную доблесть» я, отныне и во всех потомках, его сиятельство, граф Российской империи, Герман Густавович фон Лерхе.

В глазах защипало. Подумалось, что жаль мой Герочка этой расфуфыренной «почетной грамоты» не увидел. Он был бы счастлив. А вот я не могу. Везде подвох видится. Насколько мне было известно, Александр и орденов-то для своих вельмож жалеет. Уже и не вспомню, кажется, кто-то из офицеров Туркестанского корпуса жаловался, что, дескать, государь чуть не половину наградного списка сократил. А ведь там-то действительно герои! Не мне чета. Только титулом почему-то меня пожаловали, не их…

Понятно, первым помощником великого князя Николая не может служить какой-то «простой немчик». Имперский граф – это совсем другое дело! И совершенно не важно, что, в отличие от титула барона, мне никаких земельных наделов с графинством этим вместе давать не положено. Это всего лишь что-то вроде блестящей такой штуковины на капоте автомобиля. Эмблемы. Никакого практического смысла, кроме повода похвастаться друзьям…

Только мне лично этих титулов бы не надо. По самым простым соображениям. Что, например, ждет обычного чиновника в случае, если, не дай Бог, звезды так сложатся и его обвинят в каком-нибудь преступлении? Ну, не таком жестком вроде государственной измены или заговора с целью убийства царя! А что-нибудь попроще. Растрата там или мздоимство? Отставка без пенсии, штраф – в самом худом случае. Никаких других репрессий. Сиди себе, занимайся своими делами дальше. А, предположим, «травить собаками» стали графа? Обыденные, можно сказать, бытовые для чиновника проступки немедленно становятся коронным преступлением. Ибо умаляют достоинство Самодержавия, едрешкин корень!

А травить будут, это без всяких сомнений! Слишком много недовольных сибирским выскочкой появилось. Вот тот же генерал-лейтенант Михаил Семенович Корсаков, иркутский генерал-губернатор, хотя бы. Великая княгиня Елена Павловна пишет, что он, мол, польский бунт на Кругобайкальской дороге усмирил и главарей лично в Санкт-Петербург доставил. А титул Его Императорское величество какому-то Лерхе дал. Да еще газеты эту весть по столицам разнесли, и о заслугах в подавлении выступлений ссыльных не забыли упомянуть. Еще одна, оборотная, сторона свинцовой печати на жалованной грамоте, блин.

Но и это, в конце концов, не самое печальное. Много хуже, что директором Центрального статистического комитета МВД, служит чрезмерно умный и деятельный господин. Действительный статский советник, Петр Петрович Семенов – видный ученый и известный путешественник. Несколько лет назад первым из русских посетил долины Тянь-Шаня, и, если это именно тот, о ком я еще в советской школе уроки учил, он вскоре получит приставку к фамилии, в честь гор, по которым бродил.

Сейчас он больше известен, как ближайший соратник графа Румянцева и один из разработчиков проекта Великой Реформы. Пару лет всего как начальствует над статистическим комитетом, а совершенно мне не нужными произведениями разродился именно теперь. Вот кто его просил этот «Статистический временник Российской империи» прямо теперь издавать? Не мог пару лет еще потерпеть? Молодой же еще. Моего Германа всего на семь лет старше…

А второй его, так сказать – труд? «Характерные выводы из итогов первого года новой переселенческой политики». Едрешкин корень, чтоб не сказать чего-нибудь похуже! Зачем это ему было нужно?! Неужели не понимал человек, что даже тех, пока еще микроскопических, едва-едва превышающих статистические погрешности, результатов его выкладок будет довольно, чтоб умные, умеющие смотреть в будущее и видеть тенденции, люди забеспокоились?

Хотя, нужно отдать Петру Петровичу должное. Он сумел вычленить из разрозненных и зачастую противоречивых данных нужные и сделать на их основании далеко идущие выводы. По его мнению, уже сейчас можно сказать со всей определенностью: Сибирь в умах простых жителей России больше не была неким отдаленным краем, где живут только казаки и каторжники. Теперь, это территория возможностей! Пресловутое сарафанное радио оказалось гораздо эффективнее альбомов с литографиями и рекламными статьями в газетах. У людей появился выбор: искать ли работу где-то рядом, или рискнуть, отправиться за тысячи верст и, в конце концов, оказаться в землях, где рады каждой новой паре работящих рук.

От одного к другому, в кабацких пересудах или на серых страничках писем, из-за Урала на запад доносились вести об уровне жалованья и размере выделяемых под возделывание участков. О реках, полных рыбы, лесах, богатых дичью. О наивных туземцах, о заводах и мануфактурах, на которых постоянно требуются подмастерья. И теперь, в той же Москве, тоже стали понемногу меняться расценки на работы. Артельщики грозились уйти на восток и не желали работать за гривенник в день, как прежде. От деревни к селу, с бродягами и паломниками, пошли бродить по Руси сказки о невероятно богатом, хлебном городе Томске, где царевы люди раздают самым настойчивым земли без меры – кто сколько сможет поднять.

С одной стороны – хорошие новости. Просто замечательные! Полностью соответствующие моим планам по развитию родного края. Обеспечивающие постоянный приток самой активной и предприимчивой части населения страны. Но зачем же этому Семенову нужно было дремлющим в неведении вельможам глаза-то открывать? Что для Сибири хорошо, для многих крупных землевладельцев – смерть. Уж мне ли не знать, что из шестнадцати тысяч семей, пришедших своим ходом с той стороны Урала и изъявивших желание поселиться на территории наместничества, только пять – из прибалтийских или нечерноземных губерний. Это, соответственно означает, что остальные одиннадцать – более семидесяти тысяч человек, включая стариков, женщин и детей, можно было хоть сразу, хоть немного погодя отправлять на каторгу, как бродяг.

Естественно, никто этого делать не собирался. Людям выправлялись новые бумаги и указывались маршруты дальнейшего движения. В Семипалатинскую область, в Кулундинскую степь АГО, на Барабу, на юг Алтая. И только тех, что изначально имели по всем правилам оформленные документы, расселяли в непосредственной близости к крупным селам и городам.

Такая вот у нас тут переселенческая математика. И мне вовсе не было нужно, чтоб кто-либо, даже такой уважаемый господин, как Семенов, указывал истинные цифры. Мои губернаторы в последних всеподданнейших отчетах указали тридцать три тысячи, а Петр Петрович в своем «Временнике», что с земли в России снялось более ста пятидесяти тысяч человек. Ладно хоть, у него таким образом таблицы составлены, что эти данные, среди нагромождения иной всякой информации, еще постараться найти нужно. Иначе меня уже инспекциями бы одолевали, в поисках лишних людей. Ну и то, что потенциально привлекательными был не только мой регион. Крестьяне были хорошего мнения и о Северном Кавказе, откуда продолжали уезжать в Турцию туземцы, и о Восточном Урале с его многочисленными заводами. Существовала даже официальная программа переселения на Дальний Восток, но туда еще поди-ка доберись. Десять тысяч верст – это не шутка.

Константин Николаевич меня прямо предупреждал, что специальная комиссия при Госсовете непременно будет создана, и может быть не в следующем, так через год – кому-нибудь обязательно придет в голову попытаться разобраться с загадочной математической задачей на месте. Еще великий князь обещал указать чрезмерно нервным господам, что, согласно тем же семеновским «Характерным выводам», уровень благочиния в коренных губерниях значительно повысился. Или, если перевести с принятого теперь русско-арабского, иносказательного, на канцелярско-русский образца конца двадцатого века, отмечено резкое снижение социальной напряженности. У обманутых половинчатой реформой земледельцев появилась отдушина. Надежда, что ли.

Однако, хоть Эзоп меня с этим и торопился поздравить, в трудах Центрального статистического комитета была и еще одна весть, вызывающая раздражение власть имущих. Статистики теперь, с чего-то, стали сравнивать результаты деятельности губернских администраций с эффективностью томского присутствия. Выходило совсем не в пользу первых. Катков не упустил случая прокатиться «катком» прессы по показателям трудолюбия российских начальников и порекомендовал «съездить к восточным инородцам, поучиться, как ныне принято вести дела». Министр МВД ответил на страницах «Санкт-Петербургских ведомостей» что-то резкое. Неугомонный москвич тоже не стал молчать. К счастью, все заслуги отнесли насчет цесаревича Николая. Мое имя вообще в газетах не упоминалось, но ведь все прекрасно понимали – кто именно, так сказать, «виновник торжества».

В общем, имел все основания думать, что пока великий князь Николай будет пребывать наместником Западной Сибири, лично мне ничего не грозит. Только и это не могло длиться вечно. Мне нужно было смириться и признать, что невероятной мощи административный ресурс, которым обладал, дело временное. Побуждающее к тому, чтоб еще более активно заняться реформами края.

Зная из газет о затянувшихся переговорах в Вене и подозревая, что главная причина назначения цесаревича Николая моим начальником кроется как раз за желанием поторговаться с европейскими политиками среднеазиатскими землями, я рассчитывал по крайней мере еще на год относительно спокойной жизни.

Тем неприятней было читать в послании Елены Павловны слабо завуалированные намеки на непраздность цесаревны Марии Федоровны. Поскольку как, если «придворный ученый» права, то супруга моего начальника вскорости – сто процентов – засобирается в столицу. А немного погодя и Никса за ней следом…

Великая княжна – голову даю на отсечение – наверняка была абсолютно точно осведомлена о физическом состоянии принцессы Дагмар. И все-таки писала мне что-то вроде: «Сашенька Куракина донесла отцу своему, церемониймейстеру Алексею Борисовичу, что, дескать, наша Минни одолеваема ныне расстройствами и кушать совсем не в силах. А от всего съеденного немедля son coeure. Мы все здесь молимся за здоровье нашей любимой девочки, однако же и за то, чтоб эта ее хворь обратилась в нечто более значительное для империи». Этакий элегантный намек на беременность, едрешкин корень. Елена Павловна просила меня присмотреть за «бедной девочкой», что, скорее всего, должно означать – «разузнай получше». А кого я мог спросить? Дагмар со всей свитой в тот же день, как стало известно о полном разгроме поляков под Тутальской, немедля вернулась в Гороховский особняк. И, быть может, это только кажется, но Минни стала избегать моего общества. Хотя я ни единым намеком, ни словом, ни делом не дал ей понять, что могу себе позволить на что-то рассчитывать.

Вслед за покровительницей меня стали сторониться и остальные фрейлины. Благо хоть Наденька Якобсон, в силу полуофициального статуса невесты, не воротила от меня нос. Но ведь и ее не спросишь прямо: а не понесла ли принцесса? Или того пуще: скажи-ка, друг мой любезный, какой срок доктор определяет? Потому как очень бы не хотелось узнать, что то, до сих пор нежно лелеемое в самых закоулках памяти ночное происшествие не более чем банальная случка с целью получения потомства. Прошу прощения за мой низкий слог, но быком-производителем даже для наследника Императорского престола быть не хотелось.

Но и окольными путями, намеками и наводящими вопросами от Нади ничего вызнать не получалось. Мадемаузель Якобсон готова была обсуждать со мной что угодно, только не личную жизнь Николая с Дагмар. В конце концов, пришла в голову мысль, что раз фрейлина не желает делиться новостями с почти чужим человеком, то почему бы ей не сделать это с официальным женихом? Тем более что близилась дата, когда ее отец Иван Давидович Якобсон должен был прибыть в Томск, и тогда все равно пришлось бы как-то обозначать свое отношение к супружеству. Так что однажды в октябре, я, испытывая неожиданное волнение, улучил момент когда остался с Надеждой наедине, и задал свой вопрос:

– Как вы знаете, Наденька, вскорости сюда приедет ваш батюшка. И я намерен просить у него вашей руки. Мне хотелось бы…

– Очень хорошо, – расцвела девушка, даже не дослушав речь, которую я сочинял весь предыдущий вечер. – После вы, Герман, быть может, все-таки откроетесь мне и соблаговолите уточнить, какими именно капиталами теперь обладаете. Я, знаете ли, изнываю от любопытства с тех самых пор, как выяснила, что большую часть ваших дел охраняет этот сущий Цербер, господин Мартинс… Ну же, сударь! Скажите хотя бы общую сумму!

Хороший вопрос! Жаль, что немного несвоевременный. Ибо мне раньше и в голову не приходило – сосчитать собственные деньги. Как-то все равно было. Сначала их постоянно не хватало, приходилось ломать голову не о том, сколько их вообще, а где бы взять. Потом, после скромной аферы с «заводскими» дорогами и особенно после удачной продажи изумрудов, свободных средств стало даже слишком много. Так, что я, занятый совсем другими заботами, совал их куда ни попадя. Лишь бы к пользе, только бы на благо общей цели.

Короче говоря, отговорился я. Сказал, что неприлично будет хвастаться, но и преуменьшать свои заслуги перед будущей женой – тоже неправильно. А потому назначил ей через пару дней, так сказать, деловое свидание в кабинете Гинтара. Сам же отправился к старому слуге тем же вечером. Ну, чтоб предварительно подсчитать… Да и в действительности не хотелось выкладывать все карты на стол. Должна же быть у мужчины небольшая заначка. В пару-тройку миллионов…

Седой прибалт болел. Врачи уверяли меня, что ничего серьезного и хворь непременно пройдет, когда «погоды установятся». Что это просто влияние сырой промозглой осени на престарелый организм. Еще что-то такое в этом роде, что обычно говорят, когда хотят скрыть полное неведение. А мне так казалось, что Гинтар попросту перегорел. Успокоился. Добился всего, к чему стремился всю жизнь. Богат, известен, уважаем. Из «эй, ты» всего за два с небольшим года превратился в «Гинтара Теодоровича». Годы службы в доме моего отца, конечно, сказывались еще. Ко мне он так и не перестал относиться как к благодетелю и хозяину. Но я-то прекрасно понимал: всего, что теперь у старого слуги было, он добился только собственным умом и энергией.

На людях, в банке, в офисе Фонда, на своих заводах или у управляющих его доходными домами он всегда был идеально выбритым, дорого и стильно одетым и благоухающим дорогим парфюмом, важным господином. Теперь же я застал его совершенно другим. Бледным, небритым, по-стариковски шаркающим ногами в растоптанных чунях и щурившимся на слишком яркий свет. Наряженным в какой-то совершенно невообразимый наряд – чуть ли не обноски Густава Васильевича Лерхе.

– Уж недолго мне, Герман, – вместо приветствия заявил он на немецком, как-то по-собачьи подобострастно заглядывая в глаза. – Может статься, новую весну уже станете встречать без меня…

– Перестань, – отмахнулся я. – У нас еще куча дел. Не вовремя ты о таких вещах думать начал.

– Ах, сударь. Кончаются мои земные дела. Другие теперь станут служить вам, как делал это я. Об одном лишь хочу просить!

– Не нравится мне твое настроение, старый друг, – перебил я седого прибалта. – Ну-ка, встряхнись! Доктора уверяют, это просто осенние хвори. Это пройдет, Гинтар!

– Может и так, – согласился тот. – Только потом я, скорее всего, боле и не решусь… Прошу вас, Герман! Выслушайте меня и поклянитесь, что не оставите своими заботами моего сына…

– Сына? Гинтар? У тебя есть сын?

– Вы его знаете. Это Повилас Раудис.

– Но как же? Ты же говорил… Племянник…

– Эльза Раудис моя сестра… Кузина… В общем…

В общем, история была банальная. Молодой выпускник Дерптского университета, на одном из семейных праздников повстречал прелестную Эльзу. Естественно, они тут же полюбили друг друга. И, опять-таки естественно, девушка уже была обручена с другим. По законам Болливуда, их застукали в самый неподходящий момент, и, чтоб хоть как-то попытаться спасти ее честь, Гинтар заявил будто бы добился ее благосклонности силой. Парня забрили в солдаты, а Эльзу – несомненно уже беременную – выдали за пастора в отдаленное селение.

Я, честно говоря, ждал чего-то более… необычного. Понимал, что сейчас, пока еще нет телевизоров с бесконечными сериалами, ни даже кинематографа, такие истории – основной сюжет слюнявых французских романов. Но о том, что героем этакой мелодрамы может стать мой Гинтар, даже и помыслить не мог.

– И что тебе мешает… ну если и не усыновить Повиласа, так хотя бы официально объявить его своим наследником? К чему ему будут мои заботы, если ты, Гинтар, трудами своими, добился того, что потомок твой никогда уже не будет нуждаться?

– Он молод, ваше сиятельство, а мир полон соблазнов. Да и сколько бы богатств, сколько бы денег и домов я ему ни оставил, уж мне ли не знать, что в вашей воле будет всего этого его лишить! Вы ведь, Герман, как погода! Как ветер, как снег, как дождь. Вас не переждать и от вас не укрыться навечно. С вами можно только смириться… Или пытаться стать таким же.

– Ну спасибо, старый друг, – хмыкнул я. – Обозвал дождем…

– Силы природные – высшие, Божественные силы. Как можно…

– Я шучу, Гинтар… Конечно же я присмотрю за твоим мальчиком. Теперь же давай займемся счетоводством…

Видели бы вы, как больной в один миг выздоровел. Как седая, хлюпающая носом и со слезящимися выцветшими глазами развалина вдруг обратилась в матерого бизнесмена. Когда добывал из закромов толстенные книги, в которых вел записи по моим финансовым операциям, Гинтар еще шаркал пятками и сутулился. Но стоило положить гроссбухи на стол и открыть – все уже изменилось. В общем, взяли мы чистый лист бумаги с карандашом и стали составлять список моей собственности с учетом ее стоимости.

Конечно же на первом месте – Западносибирская железная дорога. Мне принадлежало всего пять процентов ее акций, но оценивались они уже сейчас в шесть с четвертью миллионов рублей. За прошедший с момента получения Высочайшего дозволения год, лишь государственными гарантиями только-только начавшая строиться дорога принесла мне двести тысяч прибыли.

Тут нужно уточнить, что всего на тот день на моих счетах в нескольких банках хранилось четыре миллиона сто двадцать пять тысяч рублей серебром. Часть, сто одиннадцать тысяч – в английских фунтах имени Стерлинга, порядка двух сотен тысяч прусских талеров, и совсем немного – тысяч четыреста – в дешевых французских франках; отец продал-таки европейцам лицензии на мои «изобретения». Это к тому, что даже без подсчета остальных моих паев и долей я уже мог похвастаться десятимиллионным капиталом.

На втором месте – Томский торгово-промышленный банк, поскольку я являлся счастливым обладателем трети его паев. В середине лета Гинтар созывал собрание акционеров, на котором было решено годовую прибыль владельцам вовсе не распределять, а, так сказать, присовокупить к учредительным взносам, увеличив, таким образом уставной капитал финансового института в итоге до двух миллионов. И можно было бы сказать, что принадлежащая мне часть оценивается в шестьсот с хвостиком тысяч, только это была бы не совсем правда. Вернее – совсем не правда, потому как банку полностью принадлежал «Томский железный завод», который сам по себе стоил еще не менее четырех с половиной миллионов. Это, если считать в совокупности с железорудными шахтами, конечно. Вот и выходит, что моя доля в ТТПБ превышает два миллиона рублей.

За почетное третье место боролись сразу два предприятия – «Томскуголь» и «Торговый дом братьев Гилевых». И там и там моя доля – примерно по триста тысяч. Отцовский заводик канцтоваров тоже оказался неожиданно прибыльным, но там все-таки лично мне принадлежащая часть – всего двести пятьдесят тысяч.

Сто тридцать тысяч – из приисков Цыбульского. Он недавно в банк за кредитом обратился, и его золотодобывающие предприятия «потянули» ровно на миллион. А мне, как я уже говорил, принадлежит тринадцать процентов…

Новостью было, что на четвертое место, обогнав Черемошнинский речной порт – девяносто тысяч, вышли стеклодувные заводы Исаева. Я, честно говоря, и думать забыл, что вообще туда вкладывал. А скрупулезный Гинтар на память не надеялся, он записывал. Сто десять тысяч, и неплохие перспективы роста!

Есть и другие источники прибыли, о которых мой старый слуга и не догадывался или оценить которые затруднялся. К первым я отношу наш с Васькой Гилевым браконьерский серебряный рудник в Чуйской степи, а ко вторым – недавно организованное с Мишей Сидоровым морское пароходство для освоения Северного морского пути. По полмиллиона каждый мы туда вложить вложили, а вот что из этого получится – одному Господу Богу тогда ведомо было. Мы, конечно, амбициозных планов по проводке караванов из Санкт-Петербурга во Владивосток не ставили. До Обской губы бы пробиться – и то ладно. Хоть бы пару кораблей до Самарово довести! Расчеты показывали, что прямые продажи хлеба и графита в Англию, могут принести чуть ли не стопроцентную прибыль перевозчикам. И тогда вложенные деньги тут же удвоятся… Или попросту «сгорят», если пройти в Обь не получится.

Невозможно пока оценить и мое участие в Озерном серебряном руднике. По бумагам, моих там аж десять процентов. Горные инженеры осторожничают. Говорят, что общая годовая прибыль рудника может достигать и миллиона рублей. Но ведь эти же самые слова еще и означают, что могут и не достигать! Да и когда там еще серьезные разработки начнутся. Нынешним летом туда только изыскатели работать уехали. Ну и еще полста семей казаков на поселение. На будущий год, постановлением наместника Западной Сибири, по Чуйскому тракту начнем строить почтовые станции с пересыльными отделениями. А в Кош-Агаче – каторжную тюрьму. Нет, ну правда! Не казаков же посылать руду в сумрачных дырах в горе вырубать!

Да и не станут они. Ни за какие деньги. Им там, на юге Алтая, и без этого работы хватает. Новый, совсем недавно занявший архиерейскую кафедру, епископ Алексей, уже и жаловаться приходил. Говорит, из Алтайской православной миссии доносят – обижают казачки инородцев. Пастбища без спросу занимают, родники и колодцы копают. По теленгитским традициям, места для выпаса животных уже чуть не сотни лет между семьями поделены, а землю лопатами ковырять – и вовсе грех великий.

Только причем тут православные, верующие в Христа-Спасителя, казаки? Я так этому, кстати весьма энергичному и понятливому, владыке Алексею и объяснил. Мол, на наших-то людей почему их дикие, инородческие традиции должны распространяться? Мы пришли их к цивилизации приобщать, а не им, чумазым, уподобляться. Тем же, кому наши правила не по нраву – граница рядом. Никого насильно удерживать не станем…

Чуть-чуть было моего интереса в Каинске у Ерофеевых. Немного вложено в новый, еще только строящийся Механический завод. Приготовлены деньги для Коксохимического, но эту часть собственности Гинтар сразу посчитал. В общем, худо-бедно, сорока пяти тысяч до четырнадцати миллионов не хватило. Но именно эту цифру господин Мартинс объявлять Наденьке Якобсон, когда мы с ней спустя два дня явились в его кабинет, не стал. Ограничился двенадцатью с небольшим миллионами. Чтоб поразить девушку до глубины ее бухгалтерской души, этого хватило с избытком.

Много позже мне случайно попалось на глаза письмо, которое невеста отправила, так сказать – по результатам разведки, отцу и которое, не застав адресата на тракте, вернулось к отправителю. «Кстати, дела его вовсе не так расстроены, как это показалось мне поначалу, – писала она. – Совершенно уже ясно, что капитал его простирается далеко за десять миллионов. Точнее и сказать нельзя, ибо вы не поверите, но тут, в этой Сибири, все, кажется, друг другу должны, и порядок ведения дел разительно отличается от порядка ведения их в Петербурге и Европе. Признаюсь, я еще не вникла во все тонкости, но ваша дочь всегда была прилежной ученицей, так что выучит и этот урок. К тому же, если будет нужда, он легко сможет вывести изрядную часть своих actif и вовсе не будет разорен – тем паче, что часть дел он оформлял на своих homme de confiance, таких как monsieur Gintar (я писала Вам о нем прошлый раз). К тому же благорасположение их величеств и их высочеств тому способствует. А Герман, кажется, все теплее и теплее относится ко мне с каждым днем, и, думаю, Вы были правы говоря, что он вполне способен меня если и не полюбить, так хотя бы ко мне привыкнуть. Я тоже этого из всех своих сил желаю, и, кажется, желание мое недалеко от свершения. Он, кстати, меня порой изрядно удивляет – я, право, недооценивала ранее кругозор моего милого Германа. Хотя, конечно, mon promis продолжает скрытничать и не выдает некоторых секретов. Я его, впрочем, за то не виню – он намекал, что некоторые тайны ему не принадлежат и он не может делиться ими ни со мной, ни с их высочествами. Знаете, mon bon papa, это не только придает ему в моих глазах некую вуаль таинственности, но и характеризует его как человека умного и склонного держать свои обещания во всем».

Этак вот элегантно двенадцать стали десятью… У моей суженой, как оказалось, тоже были маленькие секреты от родственников.

После той памятной финансовой «консультации» в кабинете управляющего банком наши с Надей разговоры стали охватывать гораздо больше тем. Она, выросшая в семье видного военного столичного чиновника и успевшая разобраться в реалиях придворной жизни, будучи фрейлиной супруги наследника престола, прекрасно понимала, что без благоволения каких-то значимых вельмож стремительное превращение в гражданского начальника огромного региона и миллионера было бы совершенно невозможным. Мадемуазель Якобсон, с настойчивостью настоящего исследователя, выспрашивала о нюансах отношений с моими покровителями. Причем не просто так, а попутно выдавая некоторые результаты собственных наблюдений о характерах видных столичных политических деятелей. По моему мнению, большая часть ее суждений основывалась на исключительно эмоциональных ощущениях или придворных сплетнях, но попадалась и действительно ценная информация. После нескольких бесед в таком ключе наступил наконец момент, когда можно было задать давно мучивший меня вопрос.

Тут нужно отвлечься и рассказать о причине, по которой я занимался этими полушпионскими играми сам, а не поручил конфиденциальное расследование Варежке. Ну или на худой случай – не расспросил уже ставшего известным на всю Сибирь акушера Зацкевича. В конце концов, он не адвокат и тайны своих клиентов хранить не обязан. А вот мне – отнюдь. Не я ли его из сырых бараков пересыльного острога вызволил?! Только при всей своей известности, Флориан Петрович, как ссыльнопоселенец и поляк, в Гороховский особняк доступа не имел. А цесаревну Марию Федоровну консультировал приехавший в свите незнакомый мне придворный лейб-медик.

Грех, конечно, пользоваться человеческой слабостью, но и меня понять можно. Я не собирался извлекать из этой информации каких-либо политических или финансовых дивидендов. Мне нужен был ответ на два простых вопроса – беременна ли Дагмар, и если – да, то когда ей подойдет срок рожать – только чтоб иметь возможность вычислить, предсказать наступление даты изменений в жизни.

В то, что Никса, а уж тем более императрица Мария Александровна, позволит молодым родителям жить и воспитывать новорожденного наследника престола в сибирской глуши, я не верил ни секунды. Как и в то, что наместник отправит жену с ребенком в Санкт-Петербург, а сам останется. Простая логическая связь – у Александра Второго рождается внук и уже очень скоро я лишусь прикрытия и, скорее всего, если Никса попробует утащить меня с собой в столицу, и государственной службы.

Господу было угодно, чтоб женщины девять месяцев вынашивали будущих человечков. И чем раньше мне бы стало известно о предполагаемой дате рождения царственного младенца, тем больше оставалось времени на то, чтоб привести свои дела в порядок. Ну и подчистить «хвосты».

Я имею в виду наш с Гилевым подпольный рудник, например. Очень скоро в Чуйской степи станет гораздо многолюднее – начнется разработка Озерного серебряного месторождения, и любой, чрезмерно любопытный, нос, сунувшийся в неряшливую дыру в овраге, может отправить двух миллионеров на каторгу. Были у меня мысли – переоформить тот овраг в концессию по добыче свинца – в руде его более половины было. Но следы все равно следовало скрыть.

В общем, приходилось, хочешь или не хочешь, тратить время и заниматься поисками истины. И на Варежку эту обязанность не свалишь – он с середины лета до Рождества отпуск испросил и уехал с женой и новорожденным сыном в степной Алтай. Там Степан Иванович Гуляев какие-то жутко лечебные воды открыл, а Васька Гилев на них пансионат строил. Мадам Пестянова роды перенесла плохо, Ириней Михайлович ни о чем ином и думать не мог – трижды в день домой посыльных отправлял справляться, как женщина себя чувствует. Работник из него ну совершенно никакой был, вот я и отпустил. Я и так ему по гроб жизни должен за ту информацию, которую он добывал. А он, по каким-то причинам, считал, что обязан мне. Иначе, зачем бы сына Германом назвал? Герман Иринеевич, едрешкин корень…

Все, что бы ни делалось – к лучшему. И в той и в этой жизни не раз убеждался! Вот и теперь обстоятельства складывались таким образом, что у нас с Надеждой Ивановной появилась еще одна тема для разговоров. А то, знаете ли, постоянное обсуждение денег, которые я принимал за не более чем средство к достижению цели, а мадемуазель Якобсон – как показатель какого-то, выраженного в валютном абсолюте, статуса успешности, стало раздражать. Теперь же мы обменивались сведениями из Гороховского особняка, перемалывали косточки «малой свите» и выдумывали все новые и новые способы вызнать наконец тайну принцессы.

Пока суд да дело, в Томск приехали Гунниус с Якобсоном. Сначала, конечно, посетили резиденцию наместника. Как же можно заявиться в город и не засвидетельствовать свое почтение члену царской семьи? Иркутский генерал-губернатор вон, когда вез в Санкт-Петербург пойманных предводителей Кругобайкальского восстания, так торопился, что и на час, достаточный для краткой аудиенции у великого князя Николая Александровича, задержаться не пожелал. И чем эта никчемная спешка для Корсакова обернулась?! Сплошными неприятностями! На первом же приеме у него поинтересовались, как, мол, там поживает наш Никса с милейшей Минни? Вы же, генерал, наверняка имели честь говорить с ними по дороге из Сибири? И все. Графский титул достался мне, а восточносибирскому наместнику выразили Высочайшее неудовольствие. Думается мне, что и с дальнейшей карьерой у Корсакова могут возникнуть определенные трудности.

Но тем же вечером, к ужину, оба столичных гостя были у меня. И тому было сразу несколько причин. Во-первых, я как бы второй в регионе человек, и мне, по правилам хорошего тона, положено было засвидетельствовать и все такое. Во-вторых, пусть и не официально, но я считался изобретателем принципа продольно-скользящего затвора и отсоединяемого магазина новейшего пехотного ружья, а значит, посланным Военным министерством офицерам разговора со мной было не миновать. И в-третьих, Иван Давидович Якобсон, кроме поста в Военном совете, был еще и отцом молодой девушки, с которой, волею судеб, я должен был прожить остаток своей второй жизни.

Еще два года назад, впервые услышав о талантливом русском оружейнике, офицере Главного артиллерийского управления Карле Ивановиче Гунниусе, по ассоциации с фамилией он представлялся мне этаким узколицым, словно вечно тянущим звук «у-у-у», блеклоглазым арийцем. На деле же, майор оказался коренастым весельчаком, с совершенно рязанским, курносым и конопатым лицом. И вообще, чуть ли не рыжим! Вот кому-кому, а Карлу Гунниусу его имя совсем не подходило.

Впрочем, на его таланты это несоответствие никак не влияло. У офицера был невероятно изворотливый, изобретательный ум и великолепная, хранящая бездну сведений о всевозможных оружейных системах, память. Добавить сюда еще твердую руку прирожденного чертежника и умение смотреть в будущее, и получим образ человека, вполне способного не то что мою, нарисованную «на коленке» трехлинейку до ума довести, но и АКА-47 смастерить, при желании. Жаль только, сейчас генералы нужды даже в пулеметах не испытывают и опасаются что скорострельная винтовка станет попросту разорительной для дырявой казны. Куда уж им еще и автомат?!

Кстати сказать, реальный калибр стволов ружья, которое начали, пока небольшими партиями и только для перевооружения гвардейских и туркестанских полков, делать в Туле и Ижевске, был совсем не известный мне семь-шестьдесят две. И это притом, что в казенных бумагах полное название оружия звучало как «многозарядный московский штуцер в три линии»! Всему виной наша национальная беда – инициативные дураки. Эти господа и в пассивном-то состоянии – настоящее бедствие, а вкупе с неуемным энтузиазмом и раздутым самомнением – природная катастрофа! Вот одному из таких, слишком много знающих, и пришла в голову мысль, что «с половиною» смотрится в документах Военного министерства как-то легкомысленно. Уточнение калибра из названия винтовки пропало, внося путаницу и вызывая многочисленные вопросы оружейных мастеров. Еще бы! Если даже я легко себе представляю пулю калибра 7,62 и рядом еще одну, только близкую к девяти миллиметрам. Разница очевидна!

Нашелся в обширных карманах шинели инженер-майора и снаряженный патрон. Смешной, с длинной свинцовой, обернутой тонкой бумагой, пулей и длинной, слабо похожей на «бутылочку» от трехлинейки из другой моей жизни, гильзой. И капсюлем типа «жевело». При массовом производстве они, скорее всего, будут выглядеть немного иначе, но этот, натертый частыми прикосновениями человеческих рук, сиял латунным золотом и показался мне удивительно красивым и грозным.

Я был прав. Одного из виднейших специалистов по части армейского снабжения тайного советника Якобсона и пока единственного, кто лучше всех разбирался в вопросе производства цельнометаллического винтовочного патрона, инженер-майора Гунниуса отправили в длительное путешествие по стране для организации патронных заводов. Но не только! Оказалось, что какой-то светлой голове пришло-таки в голову сравнить, так сказать, время жизни орудийных стволов, изготовленных в Златоусте, с теми, что сделали в других местах. Тут-то и выяснилось, что то ли из-за каких-то особенных хитростей при литье, то ли из-за свойств выделываемой стали, но златоустовские пушки «жили» чуть ли не в два раза дольше. До десяти тысяч залпов против, например, четырех с Сестрорецкого казенного предприятия!

Был даже прожект о развертывании на Урале полномасштабного ружейного завода, но был немедленно признан излишне капиталоемким. Не только в плане собственно строительства цехов и обеспечения их необходимым оборудованием. Дорого обошлось бы переселение на юг Урала мастеров из Тулы и Ижевска. Ну и доставка готовой продукции обратно в Россию – конечно. Сам Златоуст только в прошлом, 1865, году стал городом, и прежде, чуть ли не сто с лишним уже лет, там выделывалось лучшее в империи холодное оружие – офицерские сабли и палаши. И только лет десять как льют пушки. Но ведь артиллерия и легкое стрелковое оружие – это разные вещи!

Горнозаводскую железную дорогу должны были начать строить только в будущем году. Тогда же начнутся изыскания ветки из Перми в Нижний Новгород через Казань. Та самая светлая голова обосновала прямо-таки стратегическую необходимость объединения всех строящихся железных путей в единую, общероссийскую сеть. А когда Карл Иванович поделился – кстати, по большому секрету, и только мне, как «изобретателю» ружья, что Военным советом рассматривается прожект унификации деталей нового оружия и автором этого документа был все тот же светлоголовый господин, я тут же догадался о ком идет речь! Ну конечно о Георге, втором сыне великого герцога Мекленбург-Стрелицкого!

Еще во время моего последнего посещения Санкт-Петербурга, в Мраморном дворце мы с ним однажды обсуждали эту тему. И заметьте – он, а не я, первым высказал мысль, что стволы можно делать на одном заводе, детали затвора – на другом, а собирать на третьем. Ведь качественно произвести одну деталь, в конце концов, можно научить и совершенно криворукого.

Затрагивали мы и вопросы логистики оружейного производства. Говорили о том, что готовые детали возить куда выгоднее, чем сырье для литейного производства. И что отдельные части лучше всего делать в непосредственной близости к источникам материалов. Возле железорудных месторождений – железные части, приклады там, где края богаты лесами. Сборочные же цеха лучше всего разместить в наиболее населенных местах. Помнится, Георг даже разделял мое недоумение тем обстоятельством, что самые насыщенные сырьем регионы страны все еще не связаны с промышленными центрами транспортными магистралями.

Несмотря на имеющиеся в наших краях месторождений железа, ничего этакого, потребного для окончательной сборки винтовок, у нас делать не планировалось. Далеко. А вот предприятие для снабжения боеприпасами действующей в Туркестане и Синьдзяне армии – обязательно. В недрах создаваемого военным министром Главного штаба зрел стратегический план на случай вероятной войны с Великобританией. И в случае ее начала крепостные казематы Верного должны были стать основной базой снабжения Южной оборонительной армии, которая, как намечалось, обязана была запереть проходимые для армии врага горные перевалы.

Не упускали генералы из вида и Китай. Восстания в Поднебесной утихли. Дунганских инсургентов умиротворил великий князь Николай, и они больше не беспокоили набегами плодородные регионы. В Пекине, по подсказке европейских доброжелателей, сочли, что наступило подходящее время для подготовки войны с северным соседом. Нашлись при дворе сановники, полагающие Русско-Китайский пекинский договор несправедливым, а вторжение русских войск в северо-западные провинции неприемлемым.

В Главном штабе, где теперь занимались вопросами внешней военной разведки, считали, что уже ныне существующей в Туркестане группы войск будет довольно для эффективных «нравоучений» много о себе возомнившего соседа. Но по опыту войны со среднеазиатскими дикарями знали, что реальный расход зарядов для ружейной стрельбы более чем в пять раз превышает тот, что рассчитан военными теоретиками в тиши столичных кабинетов.

Кроме того, как я уже говорил, новейшим оружием, кроме гвардейцев, в первую очередь станут снабжать действующую в Туркестане армию. Лишние испытания принципиально новой, по словам Гунниуса, прямо-таки революционной винтовке не помешают.

Патронную фабрику, по замыслу военных чиновников, планировалось создать на базе Сузунского медного завода. Там, мол, и металл в потребных количествах есть, и люди, хорошо знакомые с медной работой. Ну не бред ли?! Они, эти теоретики, карту вообще хоть раз видели? Их бы самих заставить руду на своих плечах с Алтая в Сузун потаскать! Туда дороги нормальной и сейчас нет, и потом не будет. И от главной транспортной магистрали, связывающей юг региона с будущим Транссибом, от реки – Сузун тоже слишком уж далеко. Проще жителей – специалистов литейщиков и механиков в ту же Колывань переселить. Там и железная дорога рядом пройдет, и река под боком.

Иван Давидович успокоил. Решение не окончательное и может быть пересмотрено согласно пожеланиям будущих создателей производства. Планировалось, что казна выделит кому-то из местных заводчиков только триста тысяч рублей и необходимые для цехов казенного завода земли. Остальные вложения, а мы легко насчитали – еще по крайней мере миллион необходимых для запуска производства инвестиций, должны будут отбиться в течение даруемой инвестору тридцатилетней аренды. Такая вот хитрая казенная бухгалтерия, едрешкин корень!

Я тут же предложил господам офицерам другой вариант: завод будет полностью частным, но Военное министерство получит свои патроны по максимально возможно низкой цене. Одновременно фабрика станет выделывать боеприпасы для оружия личного пользования – охотников и охраны купеческих караванов, уже для извлечения прибыли. А чтоб положительное решение по предложенному варианту появилось как можно быстрее, будущий инвестор готов передать заинтересованным господам определенный пакет акций будущего предприятия. Это же касается и господ Гунниуса с Якобсоном.

– Я вам говорил, Карл Иванович, – хмыкнул в богатые усы Якобсон. – У нашего Германа Густавовича уже должно быть все готово. Хоть нынешней же весной и строить начинай!

– Даже чертежи станков есть, – согласился я.

– Ну это уже излишне, ваше превосходительство, – растянул веснушки в улыбке Гунниус. – Станки и приводы для них у нас ныне тоже унифицированы. Их вам на заводе господина Нобеля в потребных количествах изготовят и доставят. Там и для расточки стволов сейчас механику строят, и измерительный инструмент. Ваше ружье всюду на одном и том же делать будут, и одним и тем же мерить.

Отлично придумано – лучше и не скажешь! Я как раз по случаю тут гостям историю и рассказал, как в вещах торгового каравана, в Чуйской уже степи, увидел два мерных аршина. Причем один был сантиметров на пять или шесть длиннее другого. Просто на длинном деления были нанесены толстыми линиями, а на коротком – тонкими. Естественно, один предназначался для продажи тканей туземцам, а другой для покупки шелка у китайских купцов. Невинная хитрость приносила мелким спекулянтам по нескольку десятков рублей дополнительной прибыли с каждого тюка мануфактуры…

Посмеялись. Отведали платоновских наливок. В конце прошлого года на землях АГО было разрешено винокурение, и пионерами этого нового для Алтая дела стали, конечно же, сами горные инженеры. Сам-то советник начальника округа, коллежский советник Константин Павлович Платонов, как человек – так себе. Успел уже это выяснить во время памятного посещения Барнаула. А вот наливки, что начал выделывать принадлежавший ему заводик в пригороде Бийска, на речке Иткуль, выше всяких похвал. Примечательно, что даже не последний в Барнауле горный чиновник был вынужден строить свое предприятие в той местности, на которую не распространялся запрет на огненное производство.

Кстати сказать, у Константина Павловича обнаружились отменные аппетиты. Васька Гилев писал, что Платонов откровенно набивается в дольщики строящегося в ста верстах к югу от Кузнецка чугунолитейного заводика. Да и сам намеревается освоить стекольное производство – фирменные бутылки для своих напитков выделывать. Об источнике вдруг обретенных средней руки чиновником капиталов в Алтае даже не спрашивали. Горный инженер, майор… и бедняк – такое только в тамошних анекдотах может быть.

Васька спрашивал моего совета, как ему поступить? Брать в компанию Платонова или нет? Я ответил – что на его, Василия Алексеевича, усмотрение. Так-то, по совести, нужно было бы придавить этого казнокрада. Так все устроить, чтоб он дышать боялся, не то чтоб наворованные деньги в промышленность вкладывать.

С другой стороны, горный чиновник создает новые рабочие места. Способствует индустриализации моего родного края. А придет ему в голову работников своих обидеть, так тут же узнает, что особым повелением наместника, великого князя Николая, на АГО теперь распространяются общие для всей Западной Сибири правила, регламентирующие права рабочих промышленных и добывающих предприятий.

После ужина уже, в курительной комнате – Карл Иванович не избежал этой новой столичной моды – передал офицеру ГАУ рапорт Главного управления наместничества о потенциальной пользе, которую может принести регион для Военного ведомства. О возможности производить зипетрил на коксохимическом заводе и о том, что ТЖЗ легко может освоить литье артиллерийских снарядов, начиненных этим страшным веществом. И о том, что в регионе есть все необходимые вещества для изготовления черного пороха, с экономическими выкладками, доказывающими, что доставка его из России станет причиной удорожания патронов минимум вдвое. И чтоб этот многостраничный документ не лишил нас приятного собеседника, поверх скоросшивателя положил коробку с сюрпризом.

На раме револьвера было выбито клеймо – переплетенные буквы «И» и «К» в лавровом венке. Герб сибирскому мастеру придумал Петя Фрезе, и он же привел ко мне в дом старого моего знакомца – Ивана Григорьевича Карышева, кузнеца, открывшего Судженское угольное месторождение. На прошении на привилегию по выделке нарезного оружия требовалась резолюция наместника.

Кузнец показался мне слегка придавленным суетливым Томском, так что говорил от его имени большей частью томский горный исправник. Он же мне и четыре коробочки с изумительной выделки револьверами передал. Уверял, что изготовил их здесь присутствующий, румяный от смущения, мастер Карышев. Только что-то мне слабо в это верилось. Я всегда считал, что даже однотипные вещи, сделанные вручную, должны как-то отличаться друг от друга. Эти же орудия для убийства были, простите за каламбур, убийственно одинаковы. Так, будто бы сошли с конвейера, а не с верстака талантливого «самоделкина».

Кроме того, все выполненное теми же тульскими или ижевскими рукодельниками оружие всегда украшалось. В дорогих оружейных магазинах столицы эти изделия всегда экспонировались отдельно и ценились значительно выше фабричных. На принесенных в мой дом пистолях, кроме клейма, никаких узоров больше не было.

Третьей причиной для недоверия была сталь. Или, если уж быть совсем точным, ее качество. Мне ли было не помнить услышанную однажды из уст седого металлурга, Ильи Петровича Чайковского, лекцию, в ответ на вроде бы невинный вопрос: пригодно ли ампалыкское железо для изготовления стрелкового оружия? Мне-то, дурню, казалось, что железо оно и есть железо. Ну да. Есть там какие-то сплавы, но ведь мы и не турбину для Боинга делать собираемся, а всего-навсего что-то, в первом приближении похожее на мосинскую трехлинейку.

Тут-то я и нарвался на продолжительное нравоучение, из которого вынес стойкое убеждение – сапоги должен тачать сапожник! Ну и еще какое-то количество поверхностных знаний о процессе извлечения металла из руды и превращения его в кристаллическую структуру, в простонародье именуемую сталью. Из монолога Чайковского я узнал, что есть на Обуховском заводе в Санкт-Петербурге какой-то ученик Ильи Петровича в бытность его директором Технологического института, по фамилии, кажется, Чернов. Так вот. Этот Чернов, оказывается, недавно делился с учителем результатами своих опытов по определению наилучшего размера кристалла для наиболее крепкой стали. И даже будто бы просил, дабы Илья Петрович повлиял на Пятова, с тем, чтоб тот изыскал возможность провести ряд исследований по результатам плавок на Троицком заводе. Опыты были проведены, но результаты вышли столь противоречивые, что обоими моими металлургами было принято решение временно отказаться от изготовления металлических деталей, предъявляющих повышенные требования к качеству стали.

– Дмитрий Константинович чуть не с хронометром нас заставлял у конвектора стоять и за цветом расплава следить, – жаловался Чайковский. – Будто у меня иных дел нет! А мужички наши или цифири не ведают, или внятно объясняться не в силах. Какое там! У нас чуть не каждая плавка сама по себе. Из одной сталь и в Золингере показать не стыдно будет. Другая – только на бабские кастрюли…

Выходило, что часть винтовочных стволов может получиться отменного качества. Часть – откровенный брак. Причем, при существующих сейчас способах и методах контроля процесса плавки, предсказать результат совершенно невозможно. Ну и зачем нам такая лотерея? Так вот и вышло, что от идеи начать хотя бы штучное производство винтовок в Троицком мне пришлось отказаться.

А тут – револьверы. Где этот Карышев металл-то подходящий взял?

– Обратите внимание, Герман Густавович, на дуло сего изделия, – разрумянился, защищая своего протеже, Петя Фрезе. – Изволите видеть, ваше превосходительство? Это ствольная трубка, на резьбе вкрученная в корпус. Трубки заказаны и изготовлены в Златоусте, а остальное – вылито по одному образу в заводских лабораториях в Троицком.

Вот так! Голь, что называется, на выдумки хитра! Патроны для пятизарядного револьвера использовались от спенсерки. Тринадцать миллиметров! Это не револьвер, это слонобой какой-то! Но ведь калибр мог быть легко изменен. Вкрутил другую трубку, и вуаля. Просто у Карышева не такой уж и большой был выбор. Или 0,44 от Кольта, или 0,56 Спенсера.

Но больше всего меня удивила система… жаль я не специалист и не знаю, как это правильно называется! В общем, оружие для перезарядки нужно было переломить. Я и раньше такой принцип уже встречал. В тех же кольтовских агрегатах. Это для меня, привыкшего к точной автоматике, такой способ был первое время удивителен. А вообще-то сейчас это обычная практика.

Так вот. После захлопывания заряженного оружия и проворота барабана, специальная… запчасть, едрешкин корень, прижимала подпружиненный барабан к стволу, таким образом, что слегка торчащая часть патрона плотно входила в дуло.

– Плохо было без таковской-то хитровинки, – пояснил чуть не сквозь зубы кузнец. – Болталося все и дымище перло!

– Удивительно, – качал головой Гунниус, проворачивая барабан и разглядывая, как простейшая пружинящая планка вжимает пулю в ствол. – Просто поразительно.

Тут я ему судженского кузнеца и процитировал.

– Перло у него, значит?! – веселился офицер-оружейник? – А ведь я этот пистоль, с вашего, Герман Густавович, разрешения, непременно покажу Георгу Георгиевичу. По моему скромному мнению, система сия куда как проще и остроумнее будет, чем тех же господ Смитта с Вессоном.

– И в руке удобно лежит, – вставил свои «три копейки» тайный советник Якобсон. И кивнул, словно разрешил. У меня сложилось впечатление, что Иван Давидович слегка завидует знаниям Карла Ивановича. Или ревнует к его приятельским отношениям к герцогу Мекленбург-Стрелицкому. У самого Якобсона свободного доступа в кабинеты такого уровня не было. Потому я и заторопился сменить тему. Чтоб не спровоцировать случайно обострение этих… недопониманий.

Ну о чем я еще мог говорить с отцом Наденьки? В общем, я взял, да и попросил руки его дочери, поймав себя на том, что совершенно не испытываю какого-либо волнения. Спросил, получил ожидаемое согласие и приготовился слушать оглашение списка отдаваемого за невестой имущества. Мысль, правда, мелькнула – заявить что-нибудь в том смысле, что, дескать, знаю я. И половина Санкт-Петербурга тоже знает, что даже послужило причиной для кратковременного улучшения «рейтинга» долговых обязательств всей семьи Лерхе в столичных банках.

Но не стал ничего говорить. Успел заметить только, с каким победоносным видом перечислял список нажитого непосильным трудом имущества бывший главный интендант императорской армии. И как поглядывал на сравнительно бедного, взявшегося изучать документы Гунниуса. Решил – пусть потешит свое самолюбие.

Потом обсудили дату свадьбы. С этим, как выяснилось, были определенные трудности. Дело в том, что неминуемо приближался адвент! Это такой период рождественского поста. Так сказать, время подготовки к празднику Рождества Христова. И в адвент свадьбы у лютеран были категорически запрещены. Так-то мало кто из обрусевших немцев, даже исповедовавших лютеранскую религию, исполняют все предписания пастырей. Но ведь сейчас еще ЗАГСов не существует! Так называемый «акт гражданского состояния» – это сейчас всего лишь запись в церковной книге. А местный пастор, каким бы он ни был, в запретные дни венчание устраивать не станет.

Следовало поторопиться. Организовать все всего за две недели. Не такой уж и маленький срок, если взяться с умом и иметь достаточное количество денег. Тут же, под коньяк, составили краткий план и распределили обязанности. Якобсон в итоге так «напланировался», что в экипаж его пришлось грузить с помощью Апанаса…

На счастье, в Томске нашлось достаточно много людей, принявших известие о назначенной дате моей свадьбы близко к сердцу. Честно говоря, к моему огромному удивлению, даже слишком много. Дамский комитет попечительства о тюрьмах – в полном составе. А это жены виднейших городских людей – чиновников, офицерства и купечества. Супруга непримиримого моего оппонента – Екатерина Ивановна Гилярова и хорошая приятельница Феодосия Цыбульская. Еще одна Екатерина – купчиха Исаева – дама со стальными глазами и силой воли такой мощи, что хватало и на ее саму и на мужа. Мария Васильевна Иващенко – жена нашего героического генерал-майора, разгромившего польских разбойников. Дама мягкая, я бы даже сказал – кроткая. И полковничиха Лидия Павловна Яхонтова. Единственная Елизавета – директриса Мариинской женской гимназии, мадам Фризель.

Женская часть свиты наместника во главе с гофмейстер-фрау, княгиней Юлией Федоровной Куракиной и при активнейшей поддержке камер-фрау Марии Петровны Флотов. Не ошибусь, если скажу, что и сама великая княжна Мария Федоровна, посредством своих приближенных, могла оказывать влияние на процесс приготовлений.

К слову сказать, собственно лютеран среди этого весьма разношерстного, «комитета» было совсем мало. Или, если быть точным – всего двое. Причем госпожа Фризель до замужества была православной, а мадам Флотов, хоть и родилась в лютеранской семье, но особенной набожностью не могла похвастаться.

По мне, так довольно было бы и указаний нашего пронырливого пастора. Съездили бы в кирху, потом посидели бы за столом, да и все. Но нет! Общество на это пойти не могло! Как же так?! Женитьба знаменитого на всю Сибирь Лерхе не может пройти так безнадежно скучно. Это должно было стать событием, если и не мирового, то уж регионального масштаба – точно! Это должно было стать чем-то таким же значимым, как памятная встреча великого князя Николая Александровича! Чтоб люди потом, много лет спустя, могли говорить: «А было это, почитай, годика этак через три опосля лерховской свадьбы!»

Я, в принципе, не возражал. Приятно, конечно, что столь большое число людей озаботились мне помочь. Подозреваю, что дамы таким образом попросту боролись с провинциальной скукой. Но, по большому счету, было все равно. Главное, чтоб поменьше дергали меня лично…

Сложности, тем не менее, были. Гилярова, и Цыбульская с Исаевой были староверками и имели свое представление о традициях и обычаях. Большинство составляли православные прихожанки, но у Гиляровой был пронзительный голос, за Цыбульской стояли мужнины миллионы, а у Кати Исаевой была очень тяжелая рука, которую она охотно пускала в дело. С другой стороны, русские немцы все-таки придерживались традиций своей оставленной века назад Родины, и это нужно было учитывать.

Худо ли, бедно, но к середине ноября все было готово. Костюмы и платья пошиты, ордена и штиблеты начищены, гривы лошадей заплетены разноцветными лентами, а экипаж украшен бумажными венками. Медведи расчесаны и напоены водкой. Цыган не нашли, но эуштинские татары в национальных одеждах и горстка прижившихся в Томске китайцев внесли некоторый элемент экзотики.

Улицы в ночь на пятницу, день, предшествующий венчанию, выметены особенно тщательно. А специально усиленные армейские патрули следили, чтоб «отдыхающие» после летних трудов золотоискатели не испортили наведенного благолепия. Утром, когда я отправился к Гороховскому особняку на «знакомство» с будущей супругой, меня у дверей усадьбы встретил хор мальчиков-гимназистов, пытающихся распевать псалмы на немецком. Я был этим приветствием так ошарашен, что полощущиеся на ветру имперские флаги и еловые венки на фонарных столбах, уже не казались чем-то из ряда вон выходящим.

– Однако, Герман, вас здесь любят, – поправляя ус, крякнул Володя Барятинский, волей дамского комитета назначенный товарищем жениха.

– Неожиданно, – только и смог выговорить я, разглядев на облучке кареты наряженного в дорогущий, из английского сукна, костюм Гинтара с вожжами в руках. А когда вперед процессии, отправляющейся «за невестой», вышел городской голова Дмитрий Иванович Тецков с пендештоком, специальным свадебным посохом в руках, и в компании с пьяно шатающейся медведицей, у меня появилось ощущение, что это все сон. Нужно только проснуться, и этот цирк исчезнет…

– Ист майн штокнайн перетин, – орал, читая по бумажке, богатей, сотрясая посохом, как дубиной. – Верт ферфмуцих езен вайрс ферт, сучьи дети!

Фраза должна была значить что-то вроде: «Обвяжите мою палку, или я вам сломаю печку!» Уж и не знаю, готов ли был Тецков на самом деле выполнить свои угрозы. Комплекция и «вооружение» позволяли. Но старую керамическую посуду из домов, мимо которых мы проезжали, выносили исправно, и за это людям позволялось добавить цветную ленту к посоху. Не мудрено, что уже через пару кварталов пендешток стал похож на елку в представлении сюрреалиста.

Наконец процесс вымогательства кончился. Мы прибыли к ступеням крыльца Гороховского особняка. Здесь зевак оттеснили конногвардейцы, за что я был им безмерно благодарен – от воплей и здравниц уже звенело в ушах. Но не тут-то было! Кавалеристы, все как один вынув сабли из ножен, вскинули оружие вверх и гаркнули троекратное «ура!» Потом их командир поднес на серебряном разносе три стаканчика хлебного вина – себе, Володе и Тецкову. Мне досталась только улыбка от уха до уха и свойское подмигивание – мол, давай не подведи нас, приятель!

Большой зал особняка встретил нас пустыми столами и расставленными там и сям большими пустыми же корзинами. Слуги проводили нас по местам, заиграла музыка – что-то легкое, почти танцевальное. Но уж никак не похоронный вальс Мендельсона. Долгая, прямо-таки театральная пауза, и наконец, под руку с отцом, вышла Наденька Якобсон.

Нас с невестой усадили в середине длиннющего стола, но, как выяснилось, не на долго. Почему-то под марш лейб-гвардии Преображенского полка, в зал вошли цесаревич с великой княгиней. Подразумевалось, что именно мы с Наденькой главные на этом празднике жизни, но не встать при появлении членов императорской семьи, никто из присутствующих не мог себе позволить.

Наконец Николай с Дагмар уселись на специально для них отведенном месте, и началось то действо, что так любимо обрусевшими немцами – гостям было позволено похвастаться подарками.

Первым, согласно составленному дамским комитетом регламенту, от моего имени взял слово городской голова. Дмитрий Иванович долго расписывал, какой я весь из себя молодец и как много хорошего сделал для губернии и всей Западной Сибири. Слушали его внимательно. Иногда, словно адвокату на судебном заседании, Тецкову даже задавали дополнительные вопросы. Будто бы от ответов моего представителя вообще могло что-то измениться. Словно бы набившееся в зал собраний общество могло своей волей отменить сговоренную отцами много лет назад свадьбу.

Тем не менее, к стыду своему, поймал себя на мысли, что даже мне интересно. Кое-что из сказанного оказалось неожиданной новостью. Несмотря на это, чуть ли не энтомологическое изучение приколотой на булавку козявки, приятно было осознавать, что мне все-таки удалось сделать главное! Разбудить дремлющее прежде, упокоенное болотом безразличия, стремление местных жителей к прогрессу. К поиску новых путей и направлений. К развитию, с использованием новейших достижений современной науки.

Тецков говорил конечно же другими словами. Нынешний разговорный язык вообще изобилует пустопорожними словоформами, значение которых чаще всего столь всеобъемлюще, что перестают нести какой-либо смысл. Благообразие – как много в этом слове для сердца русского сплелось.

Ну нет, чтоб на этом и закончить! Вот к чему городской голова взялся перечислять основную мою собственность? Акции, доли и паи. И ведь Гинтар – предатель – еще и кивал после озвучивания каждого нового пункта этого экономического стриптиза. Благо, до тайного сереброрудного рудника длинный язык не дошел. Иначе была бы у нас тут свадьба! Но и так его превосходительство тайный советник Якобсон забеспокоился. На фоне моих миллионов приданое, что он давал за дочерью, смотрелось уже не слишком значительно. Еще пару заводов в мою копилку, и могло появиться ощущение, будто бы беру в жены нищенку.

Появившиеся с самоварами слуги несколько разрядили обстановку. Запах свежеиспеченной сдобы перебил тяжелый дух сотен сгрудившихся в зале людей. Отвлек внимание цесаревича от мыслей об источниках моего неожиданно раскрывшегося богатства.

Кстати сказать, никакого спиртного, даже пива или легких наливок, на столе так и не появилось. Принято ли было пить на свадьбах у лютеран – я понятия не имел, а вот мои русские земляки это несоответствие общепринятым традициям наверняка подметили. Причем, судя по изредка доносившемуся из-за спин бульканью, подметили заранее и были к этому готовы. Создавалась парадоксальная ситуация. У совершенно безалкогольного стола сидели хорошенько поддатые гости.

Иван Давидович по бумажке зачитал наконец список приданого, и бросил лист в самую большую корзину. Только тут до меня дошло, что они и приготовлены были для подарков. Пересчитал, так сказать, тару и удивился. Неужели кто-то мог всерьез рассчитывать, что хотя бы один из дюжины двадцативедерных коробов будет заполнен?!

Последовательность отдаривающихся гостей четко совпадала с властной пирамидой. Якобсон как родитель, конечно же, вне списка был. А вот дальше – я мог совершенно определенно предсказать очередность.

Никса с Дагмар подарили экипаж и четверку четырехлетних английских лошадей. Народ ахнул. Сейчас еще этот комплект – вроде шестисотого «мерседеса» из моего времени. Остальные тоже старались не отставать. От пароходных комиссионеров говорил пьяненький Тюфин, окончательно примучивший всех своей «чучей в нос». Но, в итоге, подаривший еще достраивавшийся на верфи у Бурмейстера баркас на паровой тяге. Я еще не придумал, куда применить этакий-то подарок, но все равно обрадовался.

Всегда хотел обзавестись каким-нибудь судном. И прежде, в той жизни, подумывал о катере. У соседей, в Кемеровской области, в райцентре Юрга, делали неплохие речные яхты с водометным движителем. Самое – то для мелкой, изобилующей отмелями, Томи.

Исаевское подношение еще вчера троица суетящихся мужичков разгрузила во дворе моей усадьбы. Объемный – метр на полтора и не меньше полуметра в высоту – деревянный ящик со зловещими надписями: «Стекло» и «Не бить». Сегодня Егор Петрович наконец открыл страшную тайну содержимого. Ну, то, что в ящике столовое стекло, я и сам догадался. Но вот, в каких его там упихано количествах, и помыслить не мог. Три полных гарнитура на двадцать четыре персоны каждый. Чайный и кофейный сервизы. Набор «мечта алкоголика» – комплект бокалов, стаканчиков, рюмок и фужеров для всех известных на сегодняшний день видов напитков. Все выполнено из разноцветного, «богемского», стекла и украшено изощренной резьбой. Богатый, прямо-таки царский, подарок!

Дарили деньги. Наличные, векселя, кредитные билеты Ротшильдовского и Штиглицова займов. Цыбульские преподнесли семейное «дерево», вместо листьев увешанное небольшими, с ноготь мизинца, золотыми самородками. Гилев приволок массивный настольный канцелярский набор – серебро с ароматными кедровыми вставками, изображающее переход купеческого каравана через чуйский бом. А чтоб не обделить вниманием невесту, набросил поверх богатую, из зимней чернобурки, шубу.

Иудеев, наверное, кроме четы «честных поляков» Хотимских, на церемонию полтерфеста не пустили, так что за них пришлось отдуваться недавно осиротевшему Вене Ерофееву. Преподнес от их лица пакет бумаг, подтверждающих мое право на обладание тысячью восьмистами шестьюдесятью шестью десятинами пахотной земли в окрестностях Колывани. Так сказать, в ознаменование счастливой даты, едрешкин корень. И чтоб супруг боле не имел основания забыть о годовщинах.

Молодец парень. Справился. И держался достойно, и свои подарки со значением принес – огромный, чуть ли не по пояс взрослому человеку, сахарный соболь, держащий в лапках корчагу с карамельными монетами. «На сладкую жизнь!» – глава семейного торгово-промышленного дома немного стеснялся собравшихся в тесном зале начальников и потому был лаконичен.

На свадьбу, на новоселье, на день рождения или на Новый год принято дарить подарки. Традиция такая, а с ней спорить трудно. Но почему в день, предшествующий венчанию, эту традицию возвели чуть ли не в культ, этого я понять не могу. Что в этом интересного? Почему каждая новая вещь, опускающаяся на дно корзины, вызывала в толпе такое воодушевление? К чему Гинтар взялся записывать, а целая комиссия – едва ли не весь городской Магистрат – проверять эти записи и подсказывать, кто, сколько и с какими пожеланиями?

Часа четыре продолжалось это истязание. Я бы и раньше ушел. У меня и причина была – всегда можно было отговориться проснувшимися в раненой голове болями. И, тем не менее, оставался на месте, невольно заразившись этой хомячье-интендантской болезнью. Потом только, уже на пути домой, стало стыдно, едва представил себя таким же суетливым, с блестящими от жадности глазами, «прапорщиком», каким показал себя обыкновенно сдержанный Иван Давидович Якобсон.

Лично для меня день свадьбы начался рано. И опять, «благодаря» моим почитателям, решившим совместить русские и немецкие традиции. Уж и не знаю, какой культуре принадлежит практика предсвадебного уворовывания невесты, потому как всю прошедшую ночь старались и те и эти, и даже вовсе не те. Дружки жениха, под предводительством поручика лейб-гвардии Преображенского полка князя Володи Барятинского, разделившись на три стражи, на полном серьезе охраняли покои фрейлины. И не зря.

Первыми попытку умыкнуть Наденьку предприняли принявшие на радостях лишнего и от того почувствовавшие себя былинными богатырями сибирские купцы. Правда, о намечавшейся акции страже стало известно задолго до того, как, обремененные свисающей над ремнями степенностью, торговые люди собственно вышли на акцию. Потому как подогретым хлебным вином купчинам стало слегка обидно, что собранное в корзинах добро достанется кому-то другому, и решили за счет жениха восстановить справедливость. А так как размер справедливости каждый из них понимал по-разному, то у заговорщиков возник спор, мало-помалу переросший в потасовку. Аргументы спорщиков заставляли вздрагивать оконные стекла, так что ни о какой секретности для миссии не могло и речи идти.

Торговцев перехватили и отправили восвояси. Но пока занимались увещеваниями богатеев, проморгали атаку гвардейских офицеров. У этих причина была проще, но актуальнее – их радующиеся за мое счастье души требовали продолжения банкета, деньги на алкоголь уже кончились, а в долг им давно уже никто в городе не наливал. Идею подкинули расшалившиеся купцы, но исполнение доказало, что гвардия все еще лучшая часть армии, элита, а не сборище паркетных шаркунов, как о том говорят цивилы в кулуарах. Была выслана разведка, приготовлены пути отхода – открыты двери черной, предназначенной для прислуги, лестницы и убежище, где похищенную девушку планировалось содержать до получения выкупа – кавалергардия все той же усадьбы. Естественно, мнение самого объекта похищения никого не интересовало…

Погоня переполошила охрану цесаревича, и к стражам присоединились атаманцы. Слава Богу, за оружие так никто и не схватился. Иначе все могло окончиться не парой синяков и дюжиной кровоподтеков, а горой трупов и каторгой для выживших. Гвардейцам дали три рубля на водку, Барятинский выпил вина из туфельки невесты с атаманскими казачками, и на этом инцидент был исчерпан.

Потом были еще эуштинские татары, взятые на слабо гулявшими в корчме казаками, собственно сами казаки и группа отважных приказчиков – конечно же по наущению опростоволосившихся купчин.

Этих сменили семинаристы с офицерами Томского батальона. И если бы две столкнувшиеся чуть ли не у дверей покоев мадемуазель Якобсон группы все-таки сумели договориться, еще неизвестно, чем все могло бы кончиться. Ну или если бы те и эти смогли хоть на часок побороть в себе чувство глубокого отвращения друг к другу. Такая уж у нас в Томске традиция: семинаристы с военными – главные оппоненты. А с тех пор, как участок городской земли, изначально выделенный под так и не построенные общежития семинарии, передали под возведение казарм, так и вовсе…

Оба отряда были задержаны полицией и препровождены на Воскресенскую гору, в участок. Только, видимо, было в процессе воровства невесты, что-то такое – заразное. Потому как уже под утро, последними, покушение на киднепинг – согласно Уголовному уложению империи, от десяти до двадцати пяти лет каторжных работ – совершили и сами стражи Закона.

Всю эту полууголовную эпопею, разбудив меня ранним утром, поведал шатающийся от усталости царевичев адъютант. Было бы неприличным лечь досыпать на глазах отказавшегося от отдыха ради меня Володи. Пришлось вставать.

Само венчание, опять-таки – по традиции, было назначено на полдень. Этот день считался у лютеран последним, когда молодая девушка, невеста, еще свободна. После того, как на ее голову повяжут отвратительнейшее изобретение немецких дизайнеров – чепец, она из категории вольных, отцовых, перейдет в подневольные – мужнины. И в этот, последний день перед концом вольной жизни девушкам позволено было спать дольше обычного. Хоть часов до десяти. Традиция не учитывала распорядок дня дворян и то, что раньше двенадцати, после затянувшегося часов до трех ночи бала придворные и не вставали.

От моего дома до кирхи сто шагов. Но и это расстояние пришлось проехать в карете. Может быть, и к лучшему. Ветер вдруг стих, из низких, свинцово-черных туч на промерзшую землю посыпало хлопьями снега.

– Ан, приглянулась девка Пресвятой Богородице, – говорили русские. – То-то Она слезами снежными по ей сыпанула!

– К счастью, – сказали немцы с датчанами. – Не чужой, видно, человек этот Лерхе для Провидения!

Пронзительно и как-то жалко звякнул единственный колокол местной лютеранской общины, пастор принялся гундосить положенные случаю слова, и я вдруг со всей пронзительностью понял, как лопнула, оборвалась и до того гудевшая от чрезмерного натяжения нить, связывавшая меня с прежней, первой, жизнью. Почувствовал, что именно в тот момент этот мир окончательно и бесповоротно принял меня. Что я больше не беженец, не эмигрант из иного времени. Что все. Теперь я принадлежу этому времени, этой земле и этим людям.

Взглянул на бледное, сосредоточенное лицо Наденьки. И прямо-таки почувствовал, как этот дремучий мир обнимает мою душу добрыми, теплыми ладонями.

12. Волчья кровь

Так уж вышло, что даже мой первый в обеих жизнях медовый месяц был наполнен делами. Ерофеев зазвал в Каинск, на волчью охоту. Серые «санитары» совсем распоясались, и проблему нужно было решать радикально. Со мной в «очистительный поход» отправилась пара дюжин скучавших в заснеженном Томске гвардейцев, обязательный казачий конвой и привлеченные назначенной за каждый волчий хвост наградой профессиональные лесовики-охотники, числом с десяток.

Звал прокатиться на запад и цесаревича. Да он отказался. Отговорился, немного смущенно улыбаясь, что не в силах оставить без внимания Минни, а она, в нынешнем своем положении, к дальним путешествиям не приспособлена. Вот так. Тайное окончательно стало явным.

А еще, если только в Николае не умирает актер мирового класса, я понял, что он ничего не знает о… скажем так – небольшом приключении своей супруги. У меня от приступа стыдливости аж уши покраснели. Я уже и не рад был, что явился со своим предложением.

Переживал, впрочем, не долго. Много раз замечал – самого себя убедить в чем-то проще всего. Так и тут. Решил, что мне, по большому счету, стыдиться-то и нечего. Это же не я – коварный змей-искуситель – пробрался в постель датской принцессы. Все было совсем не так! И мы с великим князем даже в чем-то друзья по несчастью. Меня использовали как быка-производителя, а им воспользуются, чтоб дать еще не рожденному человечку имя. Имя, статус, титул и, в конечном итоге, корону Российской империи.

Тогда поклялся себе: никогда-никогда, ни словом, ни делом не дать кому-либо понять, будто бы имею обоснованные подозрения в непричастности Николая к отцовству будущего наследника престола. И впредь даже мысль об этом стану гнать от себя!

Это я все к тому, что вовремя мы покинули город. Смена обстановки, новые люди, дела и заботы. Молодая жена и старые знакомцы. Через несколько дней я уже совершенно успокоился и даже крепился в том, что принял по-настоящему верное решение.

К тому же в попутчики набился новый томский губернатор Родзянко. Так-то он вроде как стеснялся выказывать мне откровенную симпатию. Считал, видно, что это может быть воспринято обществом как подхалимаж. Чего непримиримый борец с коррупцией и мздоимством чурался аки черт ладана.

Николай Васильевич и прежде казался мне человеком простым и открытым. Лишенным гонористости выскочивших из грязи в князи мелкопоместных дворянчиков. Не чурался купечества, мог и с простым людом ласково поговорить. Оратором был, быть может, и не великим – лавры Цицерона ему не грозили. Зато говорил всегда довольно просто и понятно, без пышных латинских цитат. И то ли сам втянулся уже в прививаемый мною стиль администрирования, то ли вызнал как-то мои предпочтения, но на станциях и кратких остановках говорил исключительно по делу.

После же деревеньки Проскоково, где наш растянувшийся на полверсты караван перехватил изрядно разбогатевший, принарядившийся в аглицкое сукно и драгоценные меха Кухтерин, я и вовсе Родзянко в свой дормез пригласил пересесть. Очень уж томскому начальнику любопытно было, отчего я именно такие условия для получения кредита в Промышленном банке бывшему извозному мужичку предъявил. Пришлось объяснять. Слово за слово, верста за верстой, и выболтал я попутчикам чуть ли не весь свой план глобального обустройства родного края.

Евграфка думал широко. А «случайно» повстречав нас в Проскоково, пытался увлечь громадьем планов и меня. Язык у отставного извозчика всегда был подвешен хорошо, а подлизываться умел и вовсе профессионально. Так что совсем отказать у меня при всем желании не получилось бы. Смешной он. Нравится он мне. Сразу понравился. Импонирует чем-то этакий вот тип русских мужичков – смекалистых, активных, неспокойных.

И рассудил Евграфка все абсолютно верно. Железный путь от моря до океана – это, конечно, замечательно. Железные машины, которые Барановский на томском механическом заводе затевает строить – хоть и чудно – навроде Емелиной печи, но тоже не везде пройдут. Когда еще Петечка Фрезе скрестит ежа и ужа… карету с двигателем Отто и моим карбюратором, один Господь ведает. А уголь от приисков к складам уже сейчас возить нужно. И руду к прожорливым домнам. И переселенцев из Екатеринбурга в Тюмень. И Барнаульским трактом от Томска до Бийска зимой в десятки раз больше грузов перевозят, чем летом по рекам. Никуда пока без старой надежной гужевой тяги не деться. Одна беда. Лошадки у нас в Сибири большей частью киргизские. Маленькие, неприхотливые и выносливые, но не способные тянуть больше двадцати пудов в санях или телеге. Для серьезных дел требовалась другая порода, которую еще только предстояло вывести, чем Кухтерин с подрастающими сыновьями не прочь был заняться.

Естественно, он понимал, что дело это долгое и необязательно гарантирующее успех. Европейские битюги, которых Евграфка намеревался взять за основу, – скотина дорогущая, капризная и к нашему климату непривычная. Пока еще природа возьмет свое и эти першероны обрастут мехом и привыкнут к туземной пище. А проценты по кредиту, коли я замолвлю словечко в правлении, нужно будет ежемесячно выплачивать. Потому он не только за деньгами ко мне по старой дружбе обратился. Хотел еще табунок у киргизов прикупить и подряд получить на перевозку переселенцев. Эксклюзивный, едрешкин корень, договор. Привилегию, так сказать. Взамен божился, что у него ни один человек дорогой не помрет и не потеряется. Никого в пути не ограбят, не обманут и в рекруты не забреют.

– Тобой, благодетель мой, стращать буду, – и не скрывал хитрый мужик. – И татей трактовых, и чернильное племя. Оне, батюшка-генерал, одним именем твоим с лица белеют. Так и моих коневодов тронуть не посмеют.

– А если все-таки? – исключительно из любопытства, поинтересовалась Наденька, отогревающая руки в тонких перчатках о теплые бока станционного самовара. – Что если все-таки решатся? А вы, милейший, слово дали?

– Так это, – засуетился, сунулся куда-то в глубину одежных слоев Кухтерин. – Я ить, матушка, у Ваньки Карышева Христом-Богом пистоль вымолил. Один в один, как у их сиятельства батюшки благодетеля. А народишку ужо и нахвастал, будто оружье энто мне лично их превосходительство выдал, дабы я, значится, вахлаков подорожных и иных каких татей горяченьким встречал…

Посмеялись над находчивостью мужичка. Я боялся, что даже будь этот пистоль и правда лично мной даренным, вряд ли он остановит действительно лихих людей. А вот неминуемая расплата за содеянное – очень может быть. Миша Карбышев однажды уже пересказывал бродящие обо мне в народе легенды. Отчего-то простой люд был уверен, что все мои враги долго и счастливо не живут. И что револьвер мой – волшебный. Вроде меча-кладенца. И заряды в нем будто бы никогда не кончаются, и попадают из него всегда точно в цель. Меня тогда еще позабавило – повинуясь народной воле, я вдруг стал мифологическим персонажем!

Ну, конечно, я обещал Кухтерину помочь. И с кредитом, и с генеральным подрядом от переселенческого комитета. Но с одним условием! Потребовал, чтоб все извозные мужички, что станут россейских в Тюмень возить, были грамотными. И чтоб у каждого была отпечатанная в Томской губернской типографии брошюрка – памятка переселенцам, с указанием их прав и обязанностей, список должностных лиц, к кому крестьяне могут обратиться с вопросами, а также адрес Фонда, принимающего жалобы на недобросовестных чиновников. Я не сомневался, что подавляющее большинство отправившихся искать счастья за Урал людей, будет неграмотными. И предполагал, что за долгую дорогу извозчики успеют раз по нескольку прочесть тоненькую книжицу вслух.

Понятно, что вооруженным сведениями о своих правах переселенцам будет гораздо проще выбрать свое место на наших просторах. И, как я надеялся и в чем убеждал всю дорогу Николая Васильевича, будет неким щитом, преградой для нечистоплотных дельцов. Появились у нас уже и такие людишки – пытающиеся «поймать рыбку в мутной воде». Безграмотных крестьян, считающих, что достаточно достичь сказочно богатой Сибири, чтоб сразу все стало хорошо, мигом записывали в «арендаторы» на совершенно кабальных условиях. Или вербовали на золотые прииски или каменоломни. Рабочих рук везде не хватало.

В общем, к середине января Кухтерин намерен был предъявить мне чуть ли не пять дюжин будущих извозчиков, полностью удовлетворяющих моему требованию. На том и расстались.

В Колывани нас ждал… ну не то чтоб скандал, но шума было много. Летом, с подачи Кирюхи Кривцова, на берегу Оби местные купцы сообща принялись строить причалы. Рассчитывали, что заштатный городок станет крупным перевалочным пунктом, местом перегрузки алтайского зерна с барж в вагоны железной дороги. Да и тяжелые слитки чугуна, которые уже в будущем году должны будут начать вывозить из-под Кузнецка, мимо не пройдут. Мысль была несомненно здравая, но зря гилевский дружбан со мной прежде не посоветовался. Иначе не теперь вот, а сразу знал бы, что фон Мекк решил провести чугунку, минуя Колывань. Лучшим вариантом инженер счел построить гигантский, прежде в России невиданный, полутораверстный железный мост гораздо севернее нынешней переправы. В районе села Красный Яр. И там уже, по водоразделу, напрямую к Убинским озерам. Это давало выигрыш чуть ли не в тридцать верст пути и, что особенно ценно, включало в деловой оборот гигантскую площадь сейчас почти не использующейся земли. О том, что дорога пройдет по местности, богатой лесом, которого так остро не хватает в Барабинских степных районах, можно даже и не говорить.

Была еще одна причина тому, что я согласился с доводами Штукендерга и фон Мекка, но о которой я пока никому не говорил. Альтернативный маршрут существенно приближал нас к нефтяным месторождениям севера Новосибирской области из прежней моей жизни. Пусть качеством она была не ахти, зато залегала совсем не глубоко, и ее вполне реально было добыть при уже существующем уровне технологии.

Но что все эти резоны для людей, загоревшихся идеями единственного пока в Колывани первогильдейского купца? Они, можно сказать, от сердца последние рубли оторвали, все нажитое непосильным трудом на зерновых спекуляциях в эти причалы вложили. Амбары – склады временного хранения, и даже из Москвы какую-то механику на паровой тяге для быстрой разгрузки кораблей выписали. И что? Все зря? Кто теперь сюда грузы повезет, ежели до чугунки чуть ли не сто верст?

Приятно удивила реакция губернатора. Понятное дело, никто с бранными словами на меня, тайного советника и председателя Главного управления огромного наместничества бросаться не посмел. Но и сам факт того, что какие-то лавочники, а большинство из кривцовской «Компании Колыванского речного порта» как раз и были мелкими торговцами, высказывают претензии столь высокому начальству, мог вызвать куда более жесткую рефлексию. Тем не менее, Родзянко совершенно спокойно расстелил карту поверх вазочек с сушками и молча провел линию от будущей дороги, через приобский городок и дальше на юг, до Барнаула.

– Не велики капиталы потребны, дабы сюда отдельную ветку протянуть, – выдал он ошалевшим от вдруг открывшихся перспектив купцам. – А потом и далее. На юг. На Алтай. В Китай…

– Ха! – выдохнул я. – Ну это уж…

– Но ведь будет же, Герман Густавович? Пусть не мы, так наши дети или внуки, но ведь выстроим же путь великий?! И к океану, и в страны китайские! И сойдутся все пути здесь, в самой середине державы. Не так ли?

– Ваши бы слова, ваше превосходительство, да Господу в уши, – крякнул расслабившийся Кривцов. – Покаместь, нам бы веточку малую…

Пообещал. Тем более что ответвление от основной магистрали изначально нами планировалось. Доставка стройматериалов по реке гораздо дешевле.

Думал на этом, так сказать, дорожная тема окажется исчерпанной. Но не тут-то было. На следующий же день явился местный почтмейстер, губернский секретарь Федор Германович Флейшер. Умолял нас с губернатором принять участие в совещании по поводу содержания почтового тракта. Понятное дело – забота о всем бесконечном Сибирском тракте ему не по чину была, а вот состояние южной его части – Барнаульского – внушала серьезные опасения.

Товарооборот с южными округами губернии за последние три года вырос в четыре раза. Какую-то часть алтайского зерна, гилевских тканей и продуктов лавинообразно развивающегося пчеловодства вывозили летом по Оби. Что-то шло прямиком в Китай. Но большую часть товаров купцы традиционно приберегали к зимней Ирбитской ярмарке. В зимнее же время формировались караваны, весной отправляющиеся в Чуйскую степь. И вся эта масса грузов стала для почтового тракта настоящим бедствием.

Особенно если учесть печальное обстоятельство, что никто, начиная с момента издания Манифеста, за дорожным покрытием особо и не присматривал. Приписанным прежде к тракту крестьянам больше никто не мог приказать делать это, а бесплатно, естественно, ничего и не делалось. Время от времени губернское почтовое ведомство выделяло кое-какие деньги на ремонт мостов и засыпку совсем уж неприличных колдобин. Проблему это, конечно же, не решало. И если бы не резко выросший грузооборот и недовольство купцов, не понимающих, за что с них берут прогонные деньги, никого бы это и не тревожило.

Торговые люди писали жалобы, почтмейстеры докладывали по инстанции. Бумаги аккуратно подшивали в папки-скоросшиватели и немедленно отправляли в архив. Все всё понимали, но сделать ничего было нельзя. Прогонные сборы немедленно отправлялись в вечно пустую казну и назад уже не возвращались. Сибирь во все времена и эпохи финансировалась по остаточному принципу.

Я ничем не мог помочь этим людям. Тракты, построенные еще чуть ли не при Екатерине Великой, за век непрерывной эксплуатации пришли в состояние, когда дешевле было выстроить новые, чем починить старые. Однако ни на то, ни на другое у государства не было средств. Даже смешной, по сравнению с чугункой, суммы в полторы тысячи ассигнациями за версту. Особенно, если вспомнить, сколько у нас этих «смешных» верст. Тысячи!

– Вы, почтенные, дадите людишек на работы?! – наконец вспылил опечаленный своей беспомощностью не меньше меня Родзянко. – Не за деньги, а для общества? Щебень беретесь привезти? Песок? Бревна? Вы, канальи, вовсе стыд потеряли?! Нешто Флейшер ваши прогонные в кубышку себе прячет? Или выезды на них покупает? У почтмейстера тутошнего вон – на локтях прорехи, а вы…

Неласково нас в Колывани встретили. И все эта дорожная тема, проклятая!!! Вечная наша беда. И вечная тема для беседы во время долгого пути. Ведь всем, абсолютно всем понятно, с этим что-то нужно делать! Так не может продолжаться! Иногда, кое-где, кто-то даже кидается ремонтировать или новые строить… Хотя… У каждого лабиринта всегда есть два выхода. Быть может, изменить условия задачи окажется эффективнее? Вот и у нас. Почему бы не заняться развитием альтернативных видов транспорта? По Оби от Томска до Бийска за навигацию пока проходит от силы три-четыре парохода. А что если их станет десять? А двадцать? Насколько уменьшится нагрузка на многострадальный тракт?

Ярмарка зимой? Летом почти никто ничего не возит? А почему бы не организовать летний торг? Почему не изобрести способы привлечения туда торговцев? Понятно, что по снегу на полозьях можно перевезти куда как больше груза, но ведь и колесные телеги кое на что годны.

Секрет успеха Ирбитского торга в его географическом положении. Это практически ворота Сибири. Граница между Европой и Азией. Источник так называемых, колониальных товаров для Сибири. В первую очередь бумажных тканей и всевозможных механизмов. А еще Ирбит – это уральское железо! Какими бы примитивными – большей частью изготовленными из дерева – не были современные инструменты и сельхозинвентарь, но тот же топор в каждой семье необходим.

И, что самое неприятное, мы с Родзянко единогласно пришли к выводу, что производство всего на свете в Сибири организовать невозможно. С металлами еще худо-бедно как-то можно решить. Производительность моих заводов никуда не денется и после окончания строительства железной дороги. Куда-то же нужно будет девать тысячи тонн железа. А вот с тканями ничего путного еще долго не решится. Хлопок – основное сырье для так любимых в народе ситцев – в Туркестане есть, но и качество его много хуже, чем у привозимого из-за океана, из Америки, и количество пока смехотворное. Да и стоимость рабочих рук у нас, по сравнению с центральной Россией, запредельное. Слишком мало людей, слишком много мест, куда руки приложить просто остро необходимо.

Выводы получились не утешительные. Больше того! Николаю Васильевичу удалось посеять семена сомнений относительно так тщательно мною лелеемой идеи прямо-таки волшебной эффективности будущей чугунки. И ведь не поспоришь! Прав он, тысячу раз прав. Конечно, просто отлично и весьма полезно связать основные населенные пункты Западной Сибири всепогодной и быстрой транспортной магистралью. Но без связи с основной, всероссийской сетью дорог практичность нашего железнодорожного островка будет снижена как бы не наполовину! Горнозаводская ветка, изыскания маршрута которой только-только начались, немного улучшит дело. Но тоже не кардинально. Больше того! Дешевые уральские металлы, хлынувшие на рынок Сибири по Транссибу, могут лишить прибыльности мои железоделательные производства. И никакой Китай не спасет. Пусть их там уже чуть ли не половина миллиарда, но сотни тысяч тонн железа в год им просто пока не нужно.

Оставалась небольшая надежда на то, что Томский механический завод со временем станет главным потребителем троицких домн. Тысячам верст дорог потребуется десятки тысяч вагонов, паровозов, водокачек и всевозможных семафоров с насосами. Плюс активное строительство пароходного флота и металлических, годных для многолетнего использования барж Обь-Иртышского бассейна…

– Да полноте вам так убиваться-то, ваша светлость, – всплеснул руками Родзянко, разглядев мое вытянувшееся от расстройства лицо в полумраке салона кареты. – Как станет потребно, неужто вы не убедите столичных вельмож в необходимости продолжить чугунную дорогу на юг и на восток? Знакомцы мои, в петербургских присутствиях подвизавшиеся, доносят, будто нынче помыслы многих вельмож к востоку обращены. К самому дальнему. К берегам океана! Не зазря же Владивосток строить принялись?! Такого важного господина, как наш Иван Григорьевич, в такие дали не просто так отправили! А уж мы тут, подикось, не оплошаем…

Он имел в виду однорукого генерал-майора Сколкова, который, как только санный путь на восток был открыт, с продолжением генеральной инспекции отправился в сторону Иркутска. И согласно Высочайшему повелению, содержание которого Сколков и не думал скрывать, конечной точкой маршрута действительно должен был стать новый город на берегу Тихого океана – Владивосток.

Но я в словах томского губернатора услышал и другой, так сказать, скрытый смысл. Николай Васильевич был со всей определенностью уверен в том, что летом, через несколько месяцев после родов, когда Минни с ребенком и мужем соберется в столицу, я отправлюсь с ними. Хотя бы ради того, чтоб там, в Санкт-Петербурге, на каком-нибудь несомненно высоком посту продолжить попечительствовать Сибирскому краю. И больше того! Под словом «мы» Родзянко явно имел в виду себя и других западносибирских чиновников. Но уж никак не меня.

Что это, как не прямое и явное признание себя, так сказать, моим человеком? Соратником и последователем. И это при том, что, как мне было достоверно известно, столичным покровителем Родзянко был сам генерал-губернатор Лифляндский, Эстляндский и Курляндский, бывший шеф жандармов, а ныне командующий Рижского военного округа, приятель-собутыльник великого князя Николая Николаевича, граф Петр Андреевич Шувалов. Фигура на столичной шахматной доске значимая и хорошо известная своими, унаследованными у отца, консервативно-ретроградскими взглядами. Ссориться с таким человеком и я бы не рискнул, не говоря уж о действительном статском советнике Родзянко.

В изощренном лицедействе Николая Васильевича не смог бы обвинить любой, хоть раз видевший простецкое, честное лицо губернатора. Так что за коварно пытающегося втереться в доверие «агента» я Родзянко принять никак не мог. Тем более отважным в моих глазах выглядел этот его шаг.

Единственное, ему бы не помешало научиться некоторой гибкости, умению найти компромисс, а не переть диким лосем, сметая все на пути. Так лучшего преемника себе и помыслить было бы трудно. Так нет. Сколько бы я ему это ни втолковывал, ни объяснял, сколько бы он ни кивал и ни соглашался, а делал все равно по-своему. Уже в Каинске, во время охоты, едва до беды дело не дошло.

Меня-то, слава Богу, там чуть не всякий в лицо узнавал, а Родзянко для сибирского «Иерусалима» был пока еще чужим и незнакомым. Так, чтоб его с другими господами из моего окружения не путали, он что выдумал?! Стал в мундире, золотом шитом, ходить в шубе нараспашку. Это на морозе-то едва ли не под тридцатник, с ветром! Другие в меха по глаза заворачивались или из утепленных шатров носа не высовывали, а этот всегда рядом, мундиром сияет.

К слову сказать, зима в том году выдалась холодная и малоснежная. В окрестностях Томска и Колывани сугробы едва-едва до подола тулупа доставали, а в Барабинской степи и того меньше. Присущий этим местам ветер сдувал снег, кое-где даже оголяя промороженную землю. Этот природный феномен, вкупе с резко увеличившимися стадами у местных скотоводов, по-видимому, и вызвал вспышку агрессивности волчьего племени.

Не могу не упомянуть о собственно охоте, превосходно организованной братьями Ерофеевыми. И раньше, в другой жизни, и после довелось мне участвовать во многих вылазках за трофеями. Однако же ни прежде, ни потом не случилось больше столь интересного, целиком и полностью меня захватившего, противостояния человека и дикого зверя.

Выписали из южных, киргизских степей целую свору тамошних собак с их поводырями. Полагаю, тому же Куперштоху это не трудно было сделать, учитывая то поистине огромное по местным меркам количество скота, которое каинские евреи скупали у степных инородцев, чтоб загрузить разрастающееся производство консервов. Но тем не менее…

У жителей будущего Северного Казахстана тогда уже существовали две основные породы собак. Тобет – суровые охранники – лохматые псы размером со взрослого барана, способные в одиночку задушить матерого волка. И тазы́ – гладкошерстные гончие среднего роста, предназначенные исключительно для охоты. Изредка, не больше чем однажды на сто щенков, рождаются тазы особенного характера – охочие до зверя. За чашкой вечернего чая у костерка в сшитом из шкур шатре старшина киргизов, седой Абдижалар, рассказывал легенду, будто бы эти особенные собаки, кумай тазы, рождаются не от обычных сук. По его словам, и если не заглядывать в щелочки хитрющих глаз, особенно ловкие, обладающие исключительным обонянием, дерзостью, силой и отвагой, кумай тазы появляются из яйца собаковидного гуся – итаказ. А вот то, что погибших в схватках псов, проявивших исключительную самоотверженность и отвагу, хоронят с поистине генеральскими почестями, – истинная правда. Ради одной из таких, отдавших всю себя людям, целый день отогревали кострами землю под могилу…

Я уже говорил, волки в ту осень превратились в настоящее бедствие. Александр Андреевич Каллер, старший ветеринарный врач губернии, докладывал, что, возможно, волки, наряду с лисами, еще и бешенство в округе распространяют. И одного этого подозрения было уже довольно, чтоб подписать серым санитарам степей смертный приговор.

Волки редко меняют свои логова. Опытные охотники знают, что в одной и той же норе в удачном месте могут рождаться несколько поколений щенков. И естественно, что эти места, так сказать, прописки зверей были отлично известны туземцам. Как и возможные пути бегства, наиболее удобные положения стрелков и овраги, которые удобнее всего было бы перегородить тенетами – крупноячеистыми, в голову волка величиной, сетями на крепких опорах.

Седым от мороза и прижимающегося к земле дыма ранним утром, оставив дам и не интересующихся кровавой забавой господ в лагере, мы сели на лошадей. Еще предыдущим вечером каждый изъявивший желание принять участие в охоте выбрал для себя будущую роль. Следовать ли ему за загонщиками, сворой с поводырями, или ждать на номерах, пока визжащие от ярости псы не выгонят волка под выстрел. Честно скажу – хотелось и того и этого. Сердце пело в предвкушении лихой погони, хотя я и искренне сомневался в своей способности на всем скаку попасть в серую тень за сто шагов впереди. Куда практичнее и эффектнее было бы точным выстрелом поразить загнанного под ружье волчару. Однако же выбрал я все-таки седло Принцессы. Как представил себе, как буду хвастаться меткостью, пока хирург будет ампутировать обмороженные по локоть руки, дурно стало. Верхом, конечно, тоже прохладно, однако же не на столько, как стоя на одном месте.

Завыл, зверем заорал доезжачий, изображая переярка – двухлетка. До логова большой, голов с дюжину, стаи было еще далеко. Охотники опасались, что старуха-волчица сможет-таки уловить у подражателя чужие, не волчьи нотки и тогда непременно уведет стаю в другое место. Киргизы подняли тазы к себе на седла, а более крупных тобетов на крепких поводках потащили к тупикам – огороженным тенетами оврагам с крутыми откосами, где «волчий вопрос» должен был решиться окончательно.

Абдижалар собирался накинуть свору чуть ли не на само логово. Опасался, что азартные тазы могут погнаться за другими зверями – зайцем или лисой, если спустить их на землю раньше.

Мы, я с Родзянко – снова в шубе нараспашку, – несколько гвардейских офицеров и полудюжина конвойных казачков из молодых, приотстали. Наше время придет, когда доезжачий накинет свору, когда киргизы станут вопить пуще американских ирокезов и улюлюкать. Когда стая, разбитая на части, порскнет в разные стороны. Это тоже очень важно – разбить стаю. Не дать вожаку принять на себя свору прямо на логове, пожертвовать собой, тем самым давая возможность прибылым, годовалым, и переяркам, двухгодовалым, уйти от гона. За столетия противостояния, волки отлично изучили своих главных врагов…

И вот гон начался. Волчью стаю сразу довольно удачно раскололи на три части, и соответственно разделилась собачья свора. За самой маленькой – всего три голенастых, длиннолапых волка-подростка – поскакали пара киргизов, по словам Абдижалара, особенно искусных в метании аркана. Обещали ту троицу приструнить – то есть связать и живьем притащить в лагерь.

За второй, которую повел матерый волк – вожак, поскакали офицеры с саблями в руках. Дело чести, едрешкин корень. Еще по пути из Томска успели пари заключить, что способны волка зарубить на скаку. Ну а мы с Николаем Васильевичем и казаками – за третьей, самой многочисленной и ведомой хитрой и опытной волчицей-матерью.

Взревели охотничьи дудки, извещая номера, что пора скинуть теплые меховые варежки и браться за ружья. Наш осколок стаи серыми тенями, по пятам преследуемый гончими, мчался по дну лога, а мы, чтоб кони не переломали ноги, – по верху. Гон только начался, звери еще не выдохлись, и мы, даже верхом, сильно отставали. Стрелять через головы собак в таком положении бессмысленно. Только и оставалось, что следить краем глаза за доезжачим и скакать.

Круг. Свора выводила стаю на укрывшихся стрелков. Один выстрел, другой. Порыв ветра взметнул, закрутил облако остро воняющего серой порохового дыма из низины, и сразу стало видно, что ни одна пуля так и не попала в цель. Серые метелки волчьих хвостов скрывались за поворотом оврага.

Мы вылетели на пригорок и осадили разгоряченных погоней лошадей. Следовало убедиться, что свора сумеет завернуть серых на второй круг. Какими бы ни были наши кони, скакать галопом часы напролет без опаски запалиться они не могут. Да и стоило ли начинать эту охоту, если ценой станет здоровье драгоценного четвероногого транспорта?

– Туда! – позабыв о величании, прохрипел бородатый доезжачий, взмахнул рукой и рванул своего низкорослого, киргизского конька.

Благо больше не было нужды выжимать из лошадей все силы. Уже скоро мы, подобрав поводья, спустились в один из многочисленных оврагов и спешились. Подбитые нежнейшим соболем варежки полетели на снег, и сквозь тончайшую кожу перчаток я почувствовал леденящий холод металла своей безотказной спенсерки.

Слева, от места, где была расположена очередная группа номеров, послышалась частая стрельба. Там стояли томские охотники, которым я ради эксперимента и рекламы карабинов, выдал несколько новейших «московок». Причем в многозарядном, кавалерийском варианте. Я только и успел подумать о том, что нужно не забыть поинтересоваться мнением матерых лесовиков о новом оружии, как четыре оставшихся с сукой-матерью переярка, растянувшись в линию, выметнулись чуть ли не прямо на нас. Я вскинул ружье и придавил курок.

Рядом, опустившись на одно колено, палил Родзянко. Над головой бухали тринадцатимиллиметровыми калибрами конвойные казаки. Пижонили. Даже с седел не слезли.

Пронзительными рубинами сверкнула на солнце алая кровь. В какой-то миг страшные легендарные звери превращались в неряшливые, изломанные кучи окровавленного меха.

Нервы последнего подопечного матерой волчицы не выдержали. Он, так что хвост выгнулся набок, что называется – с заносом, свернул в отросток оврага и почти сразу беспомощно забился в растянутых поперек сетях.

А вот сама матриарх поступила совсем по-другому. Каким-то чудом проскользнув между кровожадными свинцовыми пчелами, она развернулась и кинулась прямо на нас. И я, честно говоря, затрудняюсь сказать, что стало бы с нами, не будь у нас в руках многозарядного оружия.

Все стреляли по одной цели, и все равно волчица почти сумела добраться до нас. И даже когда тварь, вытянувшись во всю длину, уже мертвая, скользила по снегу, я ждал какого-то подвоха. И не возражал, когда один из казаков, твердой рукой направляя испуганную лошадь, подъехал к трупу и ткнул волка пикой.

– Сдохла бесячья отрыжка, вашбродь, – весело воскликнул он. – Как есть сдохла!

Ну что сказать? Конечно, это небольшое приключение нельзя назвать чем-то слишком уж… эпическим, что ли. Однако же, нужно признаться, руки подрагивали еще минимум с полчаса. И дело было совсем не в морозе.

Казаки сноровисто упаковали тела волков в мешки, привязали к седлам и вскоре снова были готовы сопровождать нас с губернатором. Тем более, что нужно было скакать на подмогу моим бравым гвардейцам. Пока именно у них дела обстояли хуже всех. Собственно, все, чего до нашего появления в их логу офицерам удалось достичь, это ранить одного прибылого и насмерть зарубить собаку. После чего киргизы, расстроенные потерей дорогостоящего имущества, высказали все, что думают о криворуких, которым зря доверили настоящее оружие, и увели свору в лагерь. Гвардейцы в запале пообещали сразу после победа над волками заняться вконец охамевшими инородцами, но пока, слава Богу, до взаимного смертоубийства дело не дошло.

Пока горе-охотники спорили, стая разделилась и порскнула в разные стороны. И что самое интересное – сам вожак убегать не стал. Лег на снег метрах в двухстах, высунул язык и, казалось, не мигая, разглядывал спорящих людей.

– Эх, – сплюнул доезжачий, – упустили! Суки штуки три и переярков пара. Ваш сиятельство.

– А этот? – поинтересовался я. Гвардия уже хорошенько погрелась хлебным вином из вместительных фляжек и мечтала скорее о продолжении банкета, чем охоты. У меня тоже здорово замерзли руки в тонюсеньких лайковых перчатках – варежки куда-то подевались, но я прекрасно понимал, что хотя бы вожака нужно было дострелить.

– Энтого сейчас тенетами обложим, да и затравим волкодавами.

Так и случилось. Круг вооруженных сетями загонщиков быстро сузился до размеров цирковой арены, а потом внутрь запустили двух хрипящих и роняющих пену с клыков от ярости киргизских тобетов. Странные, притворно медлительные и тяжелые, с вывернутыми наружу ушами, эти великолепные собаки за считаные секунды доказали свою славу волчьей погибели. Причем собственно в бою участвовал только один пес из пары. Второй, убедившись, что врагов кроме окруженного сетями матерого вожака больше нет, немедленно улегся. А второй, в несколько длинных тяжелых прыжков добравшись до цели, одним стремительным броском перекусил волчаре шею. Никакого противостояния не получилось.

Все сразу засобирались. Лошади устали, собаки, выпростав длинные узкие языки, валялись на снегу. Гвардейцы обнимались и лезли целоваться к угрюмым киргизам. Родзянко уже откровенно замерз – едва зубами не стучал, и даже офицерская фляжка не помогала. Да и у меня пальцы уже ничего не чувствовали.

– Сюда, ваша светлость, – позвал меня к мертвому вожаку один из охотников. И тут же ловко вскрыл брюхо волка. – Мы-то завсегда, как мороз за пяди накусает. Так и вы не побрезгуйте.

И тут же сунул руки в парящий на крепчающем морозе разрез. Быть может, и невместно тайному советнику стоять рядом с простым охотником на измазанном кровью снегу и греть руки в требухе только что убитого зверя. Только тогда мне было плевать. Выбор между высокой вероятностью отморозить руки и отогреться, хоть и этаким экзотическим способом очевиден. Не так ли?

Меховой треух сползал на глаза, и мне, как бы ни было приятно держать руки в тепле, пришлось эту проклятую шапку поправлять. Немудрено, что несколько капель не успевшей свернуться волчьей крови попало на лицо. Вот так и вышло, что, когда мы наконец остановили коней в лагере, выглядел я настоящим мясником.

– У вас кровь, Герман! – с искренней тревогой в голосе вскричала Надя, вышедшая встретить охотников. – Вы ранены?!

– Нет-нет, – поспешил успокоить я жену, неловко спрыгивая с Принцессы. – Со мной все благополучно. Это кровь наших трофеев.

– Не пугайте так меня больше, – быстро шепнула графиня, пряча лицо у меня на груди. – В моем положении нельзя волноваться…

Я открыл рот. Должно быть, не помню, хотел что-то сказать, пошутить. Да так и замер с приоткрытым ртом, как сущий деревенщина на сельской ярмарке. Презабавнейшее, наверное, было зрелище – тайный советник с глупейшим лицом.

Безжалостная память сохранила еще одну примету той охоты. Кровь. Я хотел крепко-крепко прижать к себе ставшую вдруг драгоценной жену, да вспомнил о перепачканных волчьей кровью перчатках. Обнял, конечно. Неловко получилось, неправильно. Запястьями. И навсегда запомнил, как сыпалась свернувшаяся и высохшая на перчатках бурая масса, отшелушиваясь на сгибах. И как уносил колючий, морозный ветер эту кровавую пыль моего прошлого. Как в несколько секунд три волшебных слова «я стану отцом» изменили меня и мое отношение к миру, больше чем десятилетия прожитой жизни.

Шутка ли, я вдруг стал все чаще ловить себя на мысли, что задумываюсь о будущем. Не о завтрашнем дне и даже не о том, что будет через год. Это мелочи. При обыкновенной для этого мира скорости жизни год – это исчезающе малая величина. А на мелочи я не разменивался.

Нет! Я стал думать о грядущем для всей страны. Господу было угодно, чтоб среди миллиардов жителей планеты вдруг появился человек, которому, пусть и в общих чертах, основными вехами, известно будущее. Страшная «газовая» и танковая Первая мировая, полностью разрушившая три империи, подорвавшая могущество еще двух и создавшая повод для Второй великой войны. По сути, родившая империю новую – молодую, агрессивную и уверовавшую в свою, за океаном, неуязвимость.

Революция. Ужасная гражданская война. Умытые в крови осколки империи. Развал, разруха и беспредел. После которых даже тирания, культ личности и тридцать седьмой показались чуть ли не раем.

К февралю семнадцатого моему сыну – а в том, что родится сын, я был абсолютно уверен, с генетикой не поспоришь, – будет около пятидесяти. Наверняка у него самого уже будут дети и, скорее всего, внуки. Мои правнуки. И что, какую страну, какую судьбу я им оставлю? Ту, в которой агитаторы найдут благодарных слушателей или где для великих социальных потрясений просто не найдется повода?

Заметьте, я больше даже не рассматривал вариант о собственном невмешательстве в Историю. И помыслы мои больше не ограничивались Сибирью. Необходимость кардинальных перемен перед угрозой благополучию потомков… Пусть по крови и не моих, Герочкиных, маленьких еще не рожденных Лерхе. И все равно – моих. Выстраданных в Чистилище, заслуженных честным трудом уже в этом, новом для меня, старом мире.

Я отдавал себе отчет, что история уже изменилась. Что на престол уже не взойдет мягкий и нерешительный Николай Кровавый, что, скорее всего, на трон сядет потомок Дагмар и… мой или Никсы – не так уж и важно. Но это будет уже другой человек. Большой вопрос – какой? Кем его воспитают, и есть ли шанс как-то приложить к этому руку?

Много, слишком много мест, где требовалось приложить руки. Что бы я прежде не делал, как бы ни старался, не сомневаюсь – ни мои соратники, ни Николай при всем их радении о державе и не задумывались о нуждах простого люда. Страна должна быть великой, кто бы спорил. Но! Как?! Миллион туда, сотню тысяч оттуда. А что половина передохнет в дороге – так бабы еще нарожают. Крестьянин или мастеровой – не более чем статистическая единица.

Я же имею в виду что-либо действительно кардинальное, а не укрытое за виртуальным понятием «благочиние», что сейчас в ходу. Землю – крестьянам, человеческие условия труда – рабочим. Мир народам, едрешкин корень! Большевики знали чем, какими лозунгами завлечь уставшую от бестолковой говорильни толпу в свою утопию всемирного коммунизма. Но кто сказал, что нельзя обустроить империю, не проливая море крови? Земли, что ли, у нас мало? Или так сложно принудить хозяина завода по-человечески относиться к работникам? Мир? Так хочешь мира – готовься к войне. А у меня, если в памяти покопаться, можно много чего-нибудь этакого, неожиданного откопать. Неприятного для врага. Минометы, например. Ничего ведь сложного. Или танки. Формулы отравляющих газов я, естественно, не помню. Дык, а химики на что? Боевые отравляющие вещества – это ведь концепция, пока еще недоступная для нынешних генералов, а потому и не вызывающая интереса в лабораториях.

Флот опять же. После уже, от любопытства, вызванного настойчивыми расспросами великого князя Константина, посмотрел я изображения наисовременнейших английских и французских броненосцев. Тогда только понял, в какой опасности находился, рисуя на листках крейсера и дредноуты. Эзоп писал, морские инженеры отказывались браться за проектирование таких кораблей, и только его, царского брата, давление принудило их приступить к работе. А что будет, когда первый, обогнавший свое время на пятьдесят лет корабль сойдет со стапелей?

И где в этой новой, неведомой истории мое место? Откуда, из какого кресла я могу готовить страну, наследство для своих детей? И можно ли влиять на политику и экономику империи, в Сибири сидючи? И что делать с этим сумасшедшим Родзянко, моим преемником, шныряющим по морозу в распахнутой всем ветрам шубе?

Эпилог

Февраль в Санкт-Петербурге другой. С другого неба сыплет другой, мокрый, даже на вид кажущийся липким, снег. Ветер другой. Сырой и нахальный, проникающий во все закоулки одежды. И мороз другой. Мягкий и обволакивающий. Убаюкивающий. Коварный. Притворяющийся цивилизованным, европейским, но отбирающий, пожирающий тепло неосмотрительно открытого тела с поистине азиатской, варварской жадностью.

Герочка бы этого не заметил. Он здесь родился и прожил большую часть жизни. А вот мне отличия прямо-таки бросались в глаза. Особенно, когда ветер с моря, и влажные комочки переполненного влагой снега, словно плевки разъяренных на выскочку вельмож, шлепали в окно. Все-таки жаль, что в моем новом кабинете окна выходили на запад, на Дворцовую. Особенно, когда все помыслы на востоке…

Великая княгиня Мария Федоровна разрешилась от бремени в последний день апреля. Крестили младенца, конечно же нареченного Александром, уже в мае. И в мае же по всей державе, особым указом государя, велено было стрелять из пушек и бить в колокола. Ирония судьбы, иначе и не скажешь: если Никса станет царем, Николаем Вторым, ему наследует Александр Третий, а не наоборот, как было в той, другой, истории.

Рождение внука оказалось как нельзя кстати. Мирные переговоры в Вене давно уже зашли в тупик, наткнувшись на непробиваемую для европейской дипломатии стену желания царской семьи реабилитировать империю после Крымской катастрофы. Россия намерена была заполучить изрядный кусок территории Австрии, продемонстрировав всему миру, что когти медведя такие же острые, как и прежде. И что у медведя долгая память. Вена должна была заплатить за свое предательство.

Кроме того, волшебные слова «славянское единство» – уже были произнесены. Русинскому населению Галиции, или прикарпатским русским, как их называли в официальных документах, уже было объявлено о причислении их к подданным Российской империи. Укрывавшихся там польских сепаратистов уже гнали по этапу в Сибирь. Типографии Львовского университета высочайшим манифестом было дозволено печатать литературу на украинском языке. Сдать назад означало потерю лица, что для российской дипломатии было равноценным второй крымской катастрофе.

Берлин не отставал в своих притязаниях. Бисмарк и затеял эту войну только ради Шлезвиг-Голштинии, Ганновера, Кургессена и Гессен-Нассау. О судьбе Франкфурта на переговорах уже и не заикались. Свободный прежде город был не только оккупирован прусскими войсками, но и подвергся тотальному разграблению. Когда на горожан наложили контрибуцию в двести миллионов талеров, бургомистр покончил жизнь самоубийством.

Для Саксонии, чьи войска сражались на поле Кениггреца плечом к плечу с австрийцами, Вена просила снисхождения. И в этом ее поддерживал Париж и, молчаливо, Лондон. Британии не нравилось чрезмерное усиление молодой и агрессивной Пруссии. Представитель Наполеона предлагал альтернативу, которая снова никого кроме Франции не устраивала – Северо-Германский союз и единый, немецкий парламент. Уж чего точно не хотели ни Вильгельм, ни Александр, так это демократизации Пруссии. Бисмарк породил немецкий национализм, и теперь этого зверя нужно было кормить. В том числе и обглоданной до костей, обобранной оккупантами Саксонией.

О каком Северо-Германском союзе могла идти речь, если население собственно Пруссии, после присоединения северных герцогств, более чем втрое превышало число жителей остальных двадцати двух предполагаемых членов?! Один прусский дипломат из свиты Бисмарка на переговорах метко заметил о «совместном проживании собаки со своими блохами».

Компромисс никого не устраивал, одни и те же доводы произносились уже по третьему разу, и причин для продолжения этой бессмысленной болтовни у князя Горчакова не было. Но и просто уехать, хлопнув дверью, русская делегация не могла себе позволить. А тут такой замечательный повод. Глава миссии, великий князь Владимир обязан был присутствовать в столице на торжествах по случаю рождения племянника. Приличия соблюдены.

Последовавший после закрытия венского этапа переговоров ожесточенный обмен телеграфными депешами вылился в твердую уверенность, что патовая ситуация не может быть разрешена, пока главы Франции, Пруссии и России не встретятся лично и не примут основополагающие решения. И здесь как нельзя лучше подвернулась Парижская всемирная выставка, куда были приглашены и Александр Второй и Вильгельм Первый Прусский. Тем более что Наполеон, третий французский император, так настойчиво приглашал. Для него сам факт этой исторической встречи в его столице значил не меньше, чем территориальные уступки в северо-германских герцогствах, на которые никак не соглашался Бисмарк.

Кстати сказать, затягивание решения галицийского и северогерманского вопросов оказалось весьма накладным для русской казны делом. И расходы на снабжение экспедиционного корпуса, и многолюдная делегация на переговорах в Вене были весьма затратными статьями. Так еще и, как жаловался мне в письме великий князь Константин, русский посланник в Вашингтоне, барон Австрийской империи Эдуард фон Штекль, оскорбленный вторжением русской армии в Галицию, прервал переговоры о продаже Аляски. Эзоп, по его собственным словам, впадал в сущее бешенство, стоило только ему вспомнить об этом никому не нужном клочке промороженной земли и о тех миллионах, которые можно было за кусок льда получить. Об огромных тамошних запасах золота Константин не думал. Я уж не говорю о стратегическом значении для России кусочка Американского континента в грядущем противостоянии с США.

В мае самодержец Российский прибыл во Францию.

Свежие газеты, первые полосы которых были посвящены описаниям ликующих толп французов и внутреннего убранства по восточному пышного русского павильона выставки, попали мне в руки уже в Тюмени. Я приплыл туда на первом же после открытия навигации пароходе с тем, чтоб в столице сибирских корабелов пересесть в карету и отправиться в Тобольск, на встречу с тамошним губернатором. Официальной причиной вояжа была необходимость моего присутствия на церемонии открытия Тобольского отделения Фонда. И мы с Александром Ивановичем Деспот-Зеновичем не преминули там побывать.

Но главной целью моего путешествия была конечно же не эта пышная, но, по большому счету, легко обошедшаяся бы и без меня, церемония. Дело в том, что тобольский губернатор затеял полицейскую реформу, и чтоб узнать подробности, увидеть результаты стоило проделать столь длинный путь.

Штат городской и земской полиций был существенно обновлен. Появился некий прообраз современных мне участковых – земские полицейские исправники – околоточные, которые занимались не только и не столько профилактикой и расследованием правонарушений, как разъяснением сибирякам их прав и обязанностей. Так сказать, ходячие начальные юридические консультации, едрешкин корень. Ну как такому не пожаловаться на корыстолюбивого писаря из губернского присутствия?

Только за зиму 1865–1866 года в Тобольске были арестованы и судимы за мздоимство, мошенничество и торговлю рекрутами более сотни чиновников. Еще больше было уволено. Причем все они были занесены в специальную картотеку, и им особым губернаторским циркуляром впредь было запрещено занимать какие-либо должности на государственной или земской службе.

Сам Александр Иванович, подобно моему Родзянко, полумер не терпел и в успехи моего Фонда не верил. Тем не менее не возражал против открытия филиала, что, как я полагал, должно было отчасти смягчить суровую полицейскую диктатуру Деспота-Зеновича. Однако губернатор все-таки решил подстраховаться и велел отобрать у всех волостных и губернских писарей особые подписки «в честном служении их обществу под опасением предания справедливому суду».

Душа рвалась на северо-восток, в Самарово – будущий Ханты-Мансийск, куда должны были прийти зафрахтованные и купленные Сидоровым в Англии пароходы. Но и проигнорировать приглашение из Тобольска я тоже не мог. В конце концов, Самарово – это вотчина Деспот-Зеновича, и разгуливать по его территории, не посетив столицу губернии, – признак плохого тона. Даже если я председатель Главного управления и тайный советник, а он – всего лишь губернатор и действительный статский советник.

А потом мне пришлось все бросать и торопиться в Томск. Потому что в Париже, шестого июня, около пяти часов пополудни, император Александр, в компании с Наполеоном Третьим и великими князьями Владимиром и Александром, выехал с ипподрома Лоншан, в котором проходил военный смотр. Во время выезда к открытой карете подбежал человек, позже опознанный как Антон Березовский – беглый поляк, разбойник и сепаратист, и дважды выпалил в царя. На втором выстреле из-за слишком сильного заряда пистолет Березовского разорвало, и это не позволило злоумышленнику скрыться. Секундой спустя один из офицеров охраны Александра выхватил револьвер и двумя пулями завершил так и не начавшееся следствие по делу о заговоре.

Раненного тяжелой пулей в живот и осколками разорвавшегося дула в обе ноги царя доставили в левобережье, на улицу Гренель, в особняк д’Эстре. Всю дорогу Александр был в сознании, и больше того – боль, должно быть, не слишком его донимала, раз он находил в себе силы еще и успокаивать растерянных и расстроенных сыновей.

О совершенном на царя покушении на Родине узнали из французских газет. Я имею в виду конечно же простых жителей страны. Не вельмож, генералов и чиновников в высоких чинах. Не удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что все до одного человека из сопровождавшей государя в парижском вояже свиты в тот же вечер кинулись на телеграф, слать депеши в Санкт-Петербург. Хоть ни лейб-медики, ни присланные всполошившимся Наполеоном французские светила от медицины ничего опасного для жизни Александра в ранениях не усмотрели, но ведь это удел человеков – предполагать, и только один лишь Господь располагает. Даже в случае временной недееспособности царя политический расклад у подножия трона может сильно измениться. Особенно для тех, кто пренебрегал влиянием усланного в дикую Сибирь наследника или не озаботился знаками внимания для Бульдожки с таинственным Володей.

И в первую очередь неприятности могли коснуться той партии царедворцев, что противостояла Константину. Ибо друзья великого князя какое-то время могли торжествовать. Никса далеко и неизвестно сколько ему понадобится времени, чтоб занять положенное ему место у постели раненого владыки. А брат царя и по совместительству глава Госсовета – вот он, и уже крепко держит в кулаке вожжи тройки-Руси.

В Тобольск пришло сразу несколько телеграфных депеш. Одна Александру Ивановичу от министра внутренних дел и три мне – от Эзопа, Елены Павловны и от главы канцелярии Его Императорского величества. Текст во всех четырех был приблизительно одинаков: государь ранен, рекомендуем сохранять спокойствие и молить Бога о здоровье самодержца. Но войска должны быть готовы. К чему именно – не указывалось. Ко всему, едрешкин корень, вплоть до войны с Британской империей!

К вечеру в дом губернатора доставили еще одну телеграмму, из Томска, от господина Оома, секретаря наместника. Он, этот Федор Адольфович, был вообще человеком мягким, неконфликтным. И выражения для своего послания он выбрал такие же. Округлые, зыбкие. А вот смысл для любого, кто умел читать между строк, был пугающим. В Гороховском особняке всерьез напуганы и растерянны. И для тайного советника Лерхе было бы куда лучше, если бы он поспешил в столицу Сибири, дабы поддержать и утешить великого князя Николая.

Мог ли я не подчиниться? Да легко. И никто не посмел бы мне после и слова сказать. Все-таки расстояния у нас такие, что спеши не спеши, а недели две или три на дорогу все равно уйдут. Я сомневался, что Николай станет ждать, пока блудный заместитель вернется. Да чего уж там, был уверен, что любящий сын рванет на запад следующим же утром и мы, вполне вероятно, разъедемся не встретившись. Но ведь в политике ценен не только результат, но и стремление к нему. Выкажи я пренебрежение, задержись в Тобольске еще хоть на сутки, вслух припомнить, быть может, и не посмеют, но иметь в виду станут.

В общем, послал я слугу на почтамт с сообщением в Томск, что следующим же утром скачу в Тюмень, где уже ждет пароход, и велел паковать чемоданы.

Благо судно не нужно было искать или ждать оказии. На все лето 1866 года канцелярией Главного управления были зафрахтованы сразу несколько судов. Три могучих, стосильных – чтоб забрать накопившихся в Тюмени за зиму переселенцев…

А ведь едва не забыл! Благо, к слову пришлось! Я ведь не рассказал о забавном экзамене, который мне пришлось устроить, когда в январе, после Крещения, Евграф Кухтерин предъявил мне пять дюжин мужичков, по его словам, годных для государственной службы по перевозке переселяющихся из России крестьян.

Нужно понять мои сомнения. По однодневной переписи жителей Томска, устроенной князем Костровым, грамотными были только шесть процентов горожан. А ведь это какая-никакая, а столица. Что уж говорить о других городках и весях края?! Откуда Кухтерину было взять шесть десятков грамотных дядек, готовых всю зиму, в снег и буран возить народ из Екатеринбурга в Тюмень? Особенно, если знать, что даже гимназисты начальных классов, научившиеся с грехом пополам выводить буквицы на бумаге и по слогам разбирать напечатанный в газете текст, во время каникул легко находили готовых платить за их услуги людей. А тут взрослые грамотные люди!

В общем, я снял с полки первую попавшуюся книгу, наугад открыл и предложил первому же «абитуриенту» прочесть указанный абзац. И тут же услышал:

– Прощения просим, батюшка генерал! – наморщив лоб, совершенно серьезно заявил огромный, заросший по самые глаза бородищей, самого разбойного вида мужик. – Такую хнигу нас счесть не учили.

Покопавшись где-то за пазухой, дядька извлек на свет тоненькую брошюрку – специально изданное пособие для переселенцев – и торжественно выложил на стол.

– Сие писание с любова места спроси, – гордо заявил он и перекрестился. – Вот те крест! На все отвечу.

На том экзамен практически и закончился. Догадаться, что хитрый Евграфка попросту заставил извозчиков выучить текст наизусть, было не трудно. Благо, шельмец, догадался каким-то образом еще и втолковать мужикам смысл печатного текста, а не просто вызубрить бездумно. А это – главное, не так ли? Извозчики действительно могли ответить на любой вопрос переселенцев по тексту, но не стеснялись еще и творчески интерпретировать канон. Да с реальными, что называется – из жизни, примерами. И человеческим, народным языком. А при нужде могли изобразить и «чтение» официальной бумаги. Водили пальцем по листам и шевелили губами. Не придерешься! Как после этакой демонстрации находчивости отказать проныре в кредите? Выписал Евграфу рекомендацию.

Но это так, некая зарисовка на тему русской смекалки. Итогом же кухтеринского «образования» извозных мужичков стало то, что сразу же с открытием навигации переселенцы выбрали ходоков в местное присутствие, где и заявили о своих правах. Чем прямо-таки шокировали туземных чиновников. Так что, когда мои корабли причалили в Тюмени, их там уже очень ждали. И не так собственно переселенцы, уже определившиеся с желаниями и выбравшие конечный пункт своего путешествия, как местное начальство, торопившееся избавиться от настырных, знающих свои права людей.

Три могучих судна, взяв на прицеп по четыре большие баржи с крестьянами и их скарбом, заторопились по высокой воде вернуться в Обь. А один корабль, здорово модернизированная совместными усилиями датского кораблестроителя Бурмейстера и русского изобретателя и инженера Барановского тецковская «Основа», остался в Тюмени ждать моего возвращения.

Было что-то в этом символическое. Первый в Западной Сибири пароход первым же подвергся обещающим стать революционными изменениям. Корабль, который подобно той самой, знаменитой яхте «Победа», обернувшейся «Бедой», превратившийся стараниями семинариста-недоучки из гордого «Основателя» в невнятную «Основу», как ни странно, действительно стал основой колоссальных, затронувших торговый флот Обь-Иртышского бассейна, изменений последнего времени. Я не инженер и не владелец «заводов, газет, пароходов», и затрудняюсь точно сказать, что именно поменяли и улучшили в старом пароходе. Но то, что он теперь стал существенно быстрее и «кушает» на треть меньше топлива, – тому свидетель. Капитан утверждал, что мощность новой машины чуть ли не полторы сотни лошадей, но тут, боюсь, он слегка преувеличивал.

Если бы не трагические события в Париже, после Тобольска я планировал отправиться в Самарово, где к тому времени уже должны были появиться известия с севера, из Обской губы. Туда, на границу пресной и соленой вод, ушел самый лучший, самый сильный корабль томского торгового флота, новенький, двухсотсильный «Святая Мария», с одним из Чайковских на борту. И если Сидорову все-таки удастся пробиться в Карское море, а потом и в Обь, здесь капитаны английских кораблей должны были увидеть грамотно размеченный фарватер, а не дикие воды неизвестной и опасной сибирской реки.

Нужно ли говорить, как сильно я хотел, чтоб у Михаила Константиновича все получилось. Как молил Господа, чтоб он нашел Карские ворота широко распахнутыми. Несколько десятков паровозов, оборудование нескольких заводов, включая драгоценное, по сути – контрабандное, запрещенное к продаже за пределы Соединенного Королевства – для коксохимического. И приготовленные для отправки на рынки Англии наши, сибирские, товары. Графит, зерно, воск и пеньковые канаты. Бочка кедрового масла, продающегося в Лондоне по каплям, в конце концов.

В Самарово я все-таки попал. Пусть и не надолго. Водной дороги мимо этого стремительно разрастающегося села на пути из Тюмени в Томск другой нет. К сожалению, новостей с севера еще не было, а ждать я не мог. Бегло осмотрел аккуратно выстроенные рядами десятки широченных барж, поджидающих английские корабли. Поговорил с купцами из каравана, собирающегося в верховья Иртыша, в Туркестан. Они везли на знойный юг неизменное зерно, железо в полосах и изделиях, ткань и, к вящему моему удивлению, куперштохские консервы. Большей частью тушеную говядину и сгущенное молоко.

С отправляющимися с караваном на службу в Туркестан чиновниками говорить было не о чем. Тем более что среди них с семьей пребывал и незабвенный Фортунат Дементьевич Борткевич, немало мне нагадивший, будучи окружным начальником Каинского общего окружного управления. Новый генерал-губернатор, судя по правам и обязанностям, скорее – вице-король новоприобретенных земель, генерал Константин Петрович Кауфман всю зиму одолевал наместника Западной Сибири просьбами о помощи с формированием штата гражданского правления. Ну как отказать такому человеку? Стоило лишь намекнуть понятливым начальникам, что для диких туркменов с узбеками идеально подойдут самые никчемные и непокорные, так списки в считаные дни были составлены и утверждены всеми инстанциями. Пусть теперь с ними Кауфман разбирается. По слухам, он человек жесткий, где-то даже и жестокий. А вокруг далекое от человеколюбия население, по темноте своей не желающее приобщаться к благам европейской культуры. Удобно, знаете ли, когда исчезновение неугодного человека всегда можно списать на каких-нибудь диких киргизов…

У нас вот в Томске тоже кружок образовался. Революционный, едрешкин корень. Молодые лаборанты, семинаристы, офицеры. Почитывали герценский «Колокол». Сам-то Александр Иванович после переезда редакции газеты из Англии в Швейцарию в обличении самодержавия несколько поутих. Ругал, конечно, но уже как-то без былого ожесточения. Нашим доморощенным заговорщикам и этого хватало, так что приходилось жандармам за ними присматривать. На счастье, до бомб и террора дело пока не доходило, конспиративные встречи были полны яростными спорами о Судьбе России, Равенстве и Братстве. А чтоб ничем кроме болтовни этот котел с неприятностями и не выплеснулся, в кружок внедрили сразу несколько агентов.

И вот ведь что интересно! Никак не могли выяснить, как эти страдальцы за народ получают провокационную газетку? И почту проверяли, и извозчиков на предмет попутных посылок опрашивали. Пока однажды, в руки «штирлицам» не попалась упаковочная бумага, в которой «Колокол» появлялся в столице Сибири. И получателем там значился не кто иной, как уважаемый человек, британский подданный и первогильдейский купец Самуил Гувер. Вот так вот!

Не мытьем так катаньем. Так-то дела у британца в Томске шли ни шатко ни валко. Попробовал обзавестись акциями моих железных заводов – не вышло. В уголь сунулся, даже заявку на осенний аукцион концессий подавал – и тоже мимо. Нам не трудно было в условия строчку добавить с требованием обязательного подданства Российской империи, а на его расстроенную рожу посмотреть было приятно. Гувер принялся было наличными деньгами купчишек ссужать. Должно быть, надеялся, что отдавать им будет нечем и он хоть таким образом в местный рынок влезть сумеет. А торговцы деньги взяли, бумаги подписали, руки пожали и исчезли где-то в дебрях Восточной Сибири. Наш полицмейстер потом британцу и справку выписал, что дескать были те «купцы» беглыми кандальниками и мошенниками с поддельными паспортами. И что весьма опрометчиво было передавать крупную сумму людям, не потрудившись хоть как-то их проверить.

А мы еще удивлялись, чего это наш Самуил в столицу никак вернуться не торопится? В делах полное фиаско, а он сидит – будто ждет чего-то. А оно вон оно как! Тут-то мы о диких инородцах и задумались. Или о медведе каком-нибудь, «случайно» зашедшем в стотысячный Томск и задравшем иностранца.

На свое счастье, как только печальные известия из Парижа увлекли наместника в Санкт-Петербург, засобирался и Гувер. Испросил даже дозволения посетить Верный и Ташкент по торговой надобности. Причин ему отказать не было – дозволили. И Кауфману отписали, предупредили о скором появлении практически наверняка английского шпиона. Предложили озаботиться безопасностью подданного королевы Виктории. Мало ли… Дикие звери, темный народец, разбойники…

А я, впрочем, как и ожидал, цесаревича в Томске не застал. И по дороге не встретил. Сразу по приезде поспешил в Гороховский особняк, но даже аудиенции у принцессы не удостоился. Единственное, что секретари вынесли мне аккуратно перевязанный бечевкой пухлый пакет с документами и передали повеление великой княгини – заниматься своими делами и дожидаться приглашения. А ныне, мол, ее высочество в печали и никого не принимает.

Обидно стало. Потому как – незаслуженно. Чем этаким я провинился? Чем заслужил такое к себе отношение? Сунули бумаги, словно кость дворовой собаке, вместо того чтоб за ушком погладить…

Я уже знал что в пакете. Догадывался. Но от этого мое разочарование и горечь только приумножались. Умом понимал, что в такой, действительно экстренной, ситуации никому другому кроме меня управление огромным краем цесаревичу и доверить-то некому. И все равно – лезли, одолевали паскудные мысли. Припоминались прежние обиды, накручивались клубком одна на другую. И в карете уже казался я себе и вовсе использованным, смятым и выброшенным за ненадобностью. Задвинутым на край света, когда там, в столице, сейчас и начнется самое интересное и важное. Для царской семьи, для страны, для меня.

Вернулся в расстроенных чувствах. Наденька что-то мне рассказывала, улыбалась, пока не поняла, что мысли мои далеко и я ее просто не слышу. Обиделась, забавно оттопырила губку, крутанула юбками и бросила мужа страдать в одиночестве. Так и сидел бирюком в кабинете до ночи и даже в темноте, пока Апанас не принес керосиновую лампу. Не помню, как и спать лег.

Жизнь продолжалась. Солнце не перестало согревать землю, и океаны не вышли из берегов. Тем более, что после оглашения последних распоряжений наместника дел у меня существенно прибавилось. На время его, великого князя, отсутствия в Сибири он назначал меня своим заместителем и делегировал свои права и обязанности. На счастье, хоть командование военным округом не взгромоздил.

Так и вышло, что на украшенной еловыми ветками и имперскими флагами трибуне на перроне еще пахнущего краской вокзала, на церемонии открытия движения по коротенькой, пока еще всего-то от Томска до Мариинска, железнодорожной ветке Дагмар представляла царскую семью, а я – высшую краевую администрацию.

Впрочем, сибирякам эти нюансы были совершенно не интересны. Не все ли равно, кто именно вертит головой там, на помосте, когда по железным рельсам, попыхивая струйками пара, со стороны депо к вокзалу медленно движется здоровенная, черная машина! А за ней три изображающие товарные платформы, на скорую руку собранные тележки.

К своему удивлению, я, встречая воплощенную мечту, наблюдая ликование народа, не испытывал каких-то особенных чувств. Единственно, быть может, легкую досаду от того, что осознавал, какая огромная, поистине гигантская работа еще предстоит, чтоб протянуть эту тонкую стальную нитку от России до берега Великого Тихого океана.

И сразу успокою: английские пароходы все-таки добрались до Самарово. Только не в августе, как мы с Сидоровым рассчитывали, а чуть ли не в конце сентября. То есть на два месяца позже открытия первого участка Западносибирской железной дороги. Естественно, полностью разгрузить сравнительно огромные морские суда мы не успели, и кораблям пришлось в Иртыше зимовать. Трудно, с приключениями и каторжным трудом. Впрочем, эту поистине эпохальную эпопею, писанную рукой непосредственно в ней участвовавшего Михаила Константиновича Сидорова, печатали и у нас и за рубежом. И ничего нового я уже не скажу.

Первый же в Томске настоящий паровоз привезли зимой 1865–1866 года по Сибирскому тракту в разобранном состоянии. Маленький, танковый, по большому счету – маневровый тягач-толкач тащили на санях больше пятидесяти лошадей. Потом, на Механическом заводе, его три месяца собирали, чтоб к июню можно было порадовать неимоверную для Сибири – наверное, тысяч в пятьдесят – толпу обывателей.

Можно было отложить церемонию и до июля или даже августа, когда Антон Иванович Штукенберг грозился разрешить движение по мосту через Томь, но известия, что доходили до нашей Тьмутаракани из Санкт-Петербурга, заставляли торопиться.

Как я уже говорил, в русском посольстве, в особняке д’Эстре, ранения не особенно сильно досаждали государю. Речь его не теряла связности, и в нем самом было довольно сил, чтоб утешать безутешных сыновей. Ни состоящие в свите врачи, ни парижские эскулапы не находили в повреждениях чего-либо представляющего опасность для жизни Александра, о чем немедленно и доложили со страниц чуть ли не всех мировых изданий.

Император даже принял у себя Вильгельма Первого и Наполеона Третьего и в ходе продолжительной беседы попенял последнему на то, что тот привечает у себя в стране беглых террористов и разбойников из западных губерний Российской державы. Кроме того, пользуясь неловкостью, которую испытывал племянник Великого Бонапарта, Александр смог заручиться поддержкой Франции в переговорах по итогам Австро-Прусской войны. Вильгельм же, следуя советам Бисмарка, и без того не возражал наградить Россию новым территориальным приобретением. Вена же, как бы ее ни науськивал Лондон, какое бы участие в судьбе империи ни обещал, желала только одного: скорейшего мира. Франца-Иосифа куда больше волновала вспышка сепаратистских настроений в Венгрии, чем будущее крошечной провинции на востоке.

Властелины трех государств договорились о продолжении переговоров – на этот раз в Берлине и тремя днями спустя, Александр уже ехал в Гавр, где его ждал русский винтовой фрегат «Александр Невский».

Уже в порту государю стало хуже. Раны на ногах продолжали кровоточить, и его стали беспокоить столь резкие боли в животе, что врачам пришлось давать своему царственному пациенту опий.

История повторялась. Как и несколькими годами ранее, когда цесаревич падал в обмороки от болей в спине, весь Петербург об этом шептался на каждом углу, но по стране информация не расползалась. Так и теперь. Александра привезли в столицу его империи в бессознательном состоянии. В Зимний срочно были вызваны Здекауэр, а днем позже и Пирогов. Об их страшном диагнозе мне стало известно из очередного письма Елены Павловны, как всегда с точным и пугающим комментарием: «Молись, Герман, о здравии сего великого человека, ибо с его уходом могут наступить печальные времена». Привожу приговор двух знаменитых врачей дословно, потому как даже в общих чертах не возьмусь своими словами объяснить недоступное моему разуму. «Косое ранение стенки живота, вызванное снарядом, приведенным в движение могучими силами, несмотря на внебрюшинный ход пули, привело к тяжелому ушибу обоих кишечников, с частичным некрозом их стенок и очагами перфоративного перитонита».

В редкие часы просветления, когда действие наркотика прекращалось, а боль еще не начинала царя беспокоить, в присутствии большей части Семьи Александр признал свою временную неспособность к управлению державой и назначил великого князя Николая регентом Российской империи. Однако, учитывая младые лета старшего сына, наказал ему прислушиваться к советам министров и членов Государственного совета. И уже на следующий день в мой кабинет принесли телеграфную депешу, подписанную Николаем, коей я назначался исправляющим должность наместника Западной Сибири. А также ответственным за благополучное переселение в Санкт-Петербург Великой княгини Марии Федоровны с ребенком и двором.

Я тут же засел за написание программы всестороннего развития родного края. Потому что умею понимать намеки и видеть писанное между строк. Это только кажется, что на пост начальника целым генерал-губернаторством всегда назначают с неким испытательным сроком. На самом деле это не так. А в моем случае – совсем не так. Обычно испытывается не только и не столько способность некоего чиновника к исправлению возложенных на него обязанностей. Гораздо большее внимание уделяют способности быстро разобраться и принять дела, вникнуть в основные проблемы и, главное – умению принудить местный аппарат к исполнению прихотей нового руководства. И ничего из этого в отношении меня не имело смысла. Я и так уже долгое время управлял гражданским правлением края и мог поведать о положении дел в Сибири куда больше любого из моих губернаторов.

Тем не менее, одним из первых циркуляров регента меня назначили лишь временным начальником. Если это не прямой намек на скорый мой переезд в столицу, то я совсем ничего не понимаю в людях. Потому и сел за написание обширного плана по дальнейшим преобразованиям, чтоб оставить этот труд следующему наместнику.

Пришедшее в конце сентября письмо от Николая, в котором он кроме поздравлений нас с Наденькой с рождением сына и тревогами по поводу зимнего путешествия Дагмар с маленьким Александром на запад, еще и настоятельно рекомендовал последовать его, цесаревича, примеру и подыскать себе надежного и трудолюбивого председателя Главного управления, с тем чтоб «очистить руки от каждодневной бумажной волокиты и устремить все помыслы только к Славе России». На языке городских обывателей это значило: «ищи преемника!»

Как вы, должно быть, уже поняли, наш с Надей сын родился в сентябре 1866 года. Шестого числа, если быть точным. Здоровый, крепкий мальчик. Ни рост, ни вес акушеры сообщить не смогли и очень удивились моему требованию предоставить такую информацию. Потом удивился и весь город. Когда при крещении я настоял, чтоб ребенка записали Германом. Германом Германовичем Лерхе, едрешкин корень. А не каким-нибудь Николаем или Александром, как того все ожидали. Откуда им знать, что давая такое имя новорожденному, я надеялся… ну не то что, бы долг отдать владельцу своего нового тела. В конце концов, это не я, а Господь Всемогущий выбрал для меня новую оболочку! Но почтить память того, настоящего Германа… Герочке, хорошему, в общем-то, человеку, я посчитал себя обязанным. Надя не возражала. Она после родов вообще стала какой-то… мягкой, податливой, что ли.

Я старался каждый вечер проводить несколько часов в ее комнатах. Просто сидеть, разглядывая спящего хрупкого человечка, которого не то что на руки взять, дышать-то в его сторону было страшно. Или тихонько разговаривать с супругой о всяких мелочах. Совершенно забросил ставшие вдруг мелкими дела, отменил намеченные поездки. И много думал о будущем. Не о том, которое оставил в прошлой жизни. О другом. Где были я, маленький Герман и Надя.

В ноябре отправил пухлый пакет с «Программой регионального развития» и запросом о намерениях цесаревича относительно практически достроенного здания резиденции наместника. Каково же было мое… всех в крае жителей удивление, когда из столицы пришел манифест, подписанный Николаем и председателем Госсовета, великим князем Константином, об учреждении в Томске Императорского Сибирского университета и о передаче земельного участка и здания дворца наместника новому высшему учебному заведению.

Томск ликовал неделю. В столицу Сибири, после публикации манифеста в газетах, съезжались люди со всех соседних городов. Магистрат устроил настоящее празднование, с военным парадом, оркестрами на площадях и салютом.

И снова меня эта суета почти не затронула. Кроме столь резонансного документа, в прибывшем с фельдъегерем пакете были еще и бумаги, утверждающие все – представляете! – все мои предложения. И концепция развития края, все мои предполагаемые назначения должностных лиц. А кроме того, в отдельном конверте довольно лаконичное личное письмо Никсы, в котором он спрашивает… Господи! Регент империи спрашивал меня, готов ли я покинуть любезный моему сердцу Томск и отправиться служить в Санкт-Петербург!

Еще, Николай давал слово, что отпустит меня обратно в Сибирь или вообще с государевой службы по первому же моему требованию. Фантастика. Помню, я подумал тогда, что этот молодой человек имеет все задатки, чтоб стать поистине Великим Государем. Хотя бы уже потому, что на такое вот послание невозможно ответить отказом.

Но и на этом регент не остановился. Писал, что был бы счастлив, если бы моя супруга, Надежда Ивановна, нашла в себе силы сопровождать Минни в трудном путешествии в Россию. Что понимает, как это должно быть тяжело – решиться на такой шаг, всего спустя несколько месяцев после рождения ребенка, и как сильно мы будем волноваться о том, чтоб зимний тракт не повлиял на здоровье маленького Германа. Но, забивая последний гвоздь, он не сомневается, что под моим попечением все закончится благополучно. Тем более что никаких определенных сроков, к которым следует прибыть в Петербург, никто и не смеет устанавливать.

В середине декабря, сразу же после скромного празднования моего дня рождения, оставив край в руках Родзянко, Фризеля и Деспота-Зеновича, мы отправились на запад.

Особенно не торопились, пережидая ненастье на станциях. До границы уральского генерал-губернаторства нас провожали полсотни казаков, что тоже не добавляло каравану скорости. Но к Рождеству уже были в Екатеринбурге, где, как говорится, «с корабля» попали сразу на бал. Правда, я развлечениями не злоупотреблял. Во-первых, было совершенно не интересно. Торжества были в честь цесаревны и меня мало касались. Во-вторых, просто устал. Дорога, особенно такая – она, знаете ли, выматывает.

Радовало хотя бы то, что Дагмар… гм… сменила гнев на милость. Сначала великая княгиня стала зазывать в свою огромную карету Наденьку с маленьким Герочкой, чему и моя супруга была рада. Дормез Минни немедленно наполнялся каким-то мало вразумительным сюсюканьем и чириканьем вокруг детей. Уже после Колывани, во время остановок на станциях заметил, что принцесса все чаще стала со мной заговаривать. Причем вполне благожелательно.

Это, как оказалось, временное наваждение, впрочем, с великой княгини спало в один миг, как по волшебству, стоило возницам остановить лошадей на привокзальной площади Нижнего Новгорода. Экипаж Дагмар немедленно оцепили в два кольца местные полицейские и сопровождающие кортеж гвардейские офицеры. А мы, придворные и я с Надей, оказались за. Вне круга, едрешкин корень.

Супруга регента империи с сыном уже через час отправилась на заранее приготовленном поезде в сторону Москвы, а нам пришлось еще сутки ждать, пока найдется достаточное количество мест. Это я к тому, чтоб вы потом не спрашивали: как вышло, что Мария Федоровна оказалась в Санкт-Петербурге на две недели раньше своих же фрейлин.

Никогда бы, честно говоря, не подумал, что Минни была способна бросить нас на произвол судьбы и метеором умчаться в столицу. Ладно у меня нашлись потребные для покупки проездных жетонов средства на всю толпу. А если бы их, этих денег, не было бы? Как бы мы стали добираться? Что, в конце концов, стали бы кушать и где ночевать?

Я, конечно, могу понять, что положение обязывает. Что от датчанки не зависел Божий Промысел, и это не ей, а раненому царю пришло в голову сразу после Крещенья отречься от престола в пользу Николая. Понимаю, что верная супруга в таких случаях просто обязана быть рядом с мужем. Но ведь могла хотя бы как-то позаботиться о своих людях…

Неделю потеряли в Москве. Пока жандармы Первопрестольной отправили запрос в Санкт-Петербург. Пока пришел ответ. Пока удалось купить билеты на поезд Николаевской железной дороги. Высший свет устремился в Северную Столицу и билеты стали в дефиците. Вельможи торопились припасть к ногам нового государя, а мы просто случайно оказались в самом центре этого человеческого прилива.

Но все кончается. Кончилась и эта долгая, выматывающая и нервная дорога. В двадцатых числах января мы, прежде, от самого Нижнего, старавшиеся держаться вместе, распрощались у дверей Московского вокзала и растворились в муравейнике полумиллионного города.

Следующим днем я посетил Его Императорского величества канцелярию, где доложил каким-то заполошенным писарям о своем прибытии, и вернулся в родительский дом ожидать вызова на аудиенцию. Потекли дни пустого времяпровождения. Я, привыкший к состоянию перманентного аврала, просто изнывал от скуки. Посещения родственников и ответные визиты друзей развлекали мало. Душа требовала совсем другой деятельности.

Съездил навестить опекаемых мною студентов. Заглянул к профессору Зинину и в секретариат Вольного экономического общества. Отобедал в ресторане дяди Карла с другим дядей Карлом – тем, что правая рука принца Ольденбургского. Пришлось потом нанести визит вежливости и самому принцу. Еще в день приезда отправил слугу в Михайловский дворец, осведомиться у Елены Павловны, когда ей будет угодно меня принять. Человек вернулся с известием, что великая княгиня ныне в Царском Селе, ухаживает за слегшей с обострением легочной болезни от печальных новостей из Парижа царицей.

В общем, промаявшись дурью с недельку, изучив газеты и насмотревшись на ненастные улицы столицы, я собрался и отправился в Царское Село – навестить раненого Александра. Естественно, с надеждой встретить в переходах не такого уж и большого дворца великую княгиню Елену Павловну. Санкт-Петербург бурлил. Регент взялся за неблагодарный труд и затеял перестановки в правительстве. Каких-то министров сняли, кого-то ставили. Лидеры основных придворных партий делали какие-то заявления. Я же, будучи несколько лет оторванным от этого праздника тщеславия, мало что понимал в происходящем. А кто смог бы открыть мне глаза лучше, чем «придворный ученый»?

Попасть во дворец оказалось на удивление просто. Переходы были пустынны, слугам было не до меня, а охрану я вообще не увидел. Единственной преградой в покои Александра, которой, впрочем, хватило, чтоб отправить меня восвояси, оказался дежурный лейб-медик. А у дверей Марии Александровны на страже находилась целая стая неприветливых фрейлин. Так и уехал бы я не солоно хлебавши, если бы уже на выходе не встретил великого князя Константина.

– А, Воробей! – гаркнул он, эхом прокатив данное мне при дворе прозвище по закоулкам огромного строения, разогнав этим больничную тишину дворца. – Ты в столице?! Отлично! Просто превосходно! Жди! Ты нужен.

И умчался. Вот гад? Где ждать? И чего? Я еще, наверное, с час ошивался у подножия парадной лестницы, а потом плюнул и уехал домой. Понадоблюсь, они знают, где меня искать. И еще одно тогда для себя решил: подожду еще неделю и, если обо мне не вспомнят, пишу прошение об отставке и возвращаюсь в Томск. Свой дом-теремок я продавать не стал. Наказал только Гинтару, что в нем могут жить сибирские начальники совершенно бесплатно. Так что нам с Надей и Герочкой было куда возвращаться. Да и чем заняться в родных краях нашлось бы.

А вечером принесли записку от князя Мещерского. Я и раньше слышал, что у Вово отвратительный почерк, но не имел возможности убедиться в этом лично. Свидетельствую: как курица лапой и с ошибками. Впрочем, тогда меня это только позабавило. Гораздо более важным я посчитал сам факт появления послания. Насколько я знал, Владимир Петрович не отличался особенным тактом и не отличался неукоризненым соблюдением этикета. От него можно было ожидать явления глубокой ночью и требования подать вина – близость к регенту защищала высокородного засранца от гнева столичных вельмож, но никак не неожиданно вежливого письма с просьбой указать, в какое время назавтра мне будет удобно его принять. Отправил посыльного. Пригласил к обеду. Куда же деваться-то?

Мещерский явился даже почти вовремя. Наряженный во что-то невообразимое а-ля рюс, как всегда расхристанный и неопрятный. Но вел себя вполне прилично, чего, впрочем, оказалось для Густава Васильевича явно не достаточно. Изобразив мимолетную брезгливую гримасу, старый генерал сослался на плохое самочувствие и удалился в свои комнаты. Сомневаюсь, что Вово это хоть как-то затронуло. Все внимание нежданного гостя было обращено на меня. Зная о… гм… нетрадиционных пристрастиях этого молодого мужчины, я даже стал опасаться… эм… домогательств.

Однако речь князь завел о таможенных тарифах. Сказать, что я был удивлен, это ничего не сказать.

– Эти их новые тарифы, что ныне докладывал в Госсовете Рейтерн, – помогая себя энергичными жестами и не обращая внимания на мои выпученные от удивления глаза, вещал Вово, – не более чем произведение фантазии Эзопа! Или нет! Не так! Это будет блистательное торжество наших господ фритрейдеров с князем Константином во главе! В разорение русским промышленникам, но зато в облегчение и выгоду иностранных, в особенности английской, коммерции и мануфактуры. Они из угождения Opinion Nationale Journal des Debats готовы разорить все наши фабрики, лишь бы только в Лондоне знали, что, дескать, они люди времени. Проповедники свободы торговли!

– Все не так просто, – сказал я, когда до меня наконец дошло, что молодой повеса явился ко мне на обед, чтоб поведать о необходимости протекционизма. Только я все еще отказывался понять, почему именно ко мне… – Есть же товары высоких переделов! Некоторые станки и стали…

– Да, Герман, – покладисто согласился человек, последний из всех жителей страны, кого я мог бы причислить к друзьям. – Все не так просто… Все гораздо сложнее, чем представлялось нам с Никсой еще недавно. Ах, как я скучаю по тем дням! Как скучаю…

И тут же, с заметным усилием, вернулся к столь волнующей его теме:

– Но в остальном вы должны со мной согласиться! В остальном, касательно тех товаров, коими уже теперь мы вынуждены конкурировать с иностранными! Разве тут мы не должны, не обязаны попечительствовать русским промышленникам?

– Охотно с вами соглашусь, князь, – без уверенности в голосе, признал я. – Только что я могу…

– Ах, да, – облик Вово переменился в один миг. Теперь передо мной сидел прежний, вальяжный и нагловатый, любимчик наследника престола. – Газеты с этим выдут только завтра. Однако мне они не могли отказать…

С этими словами Мещерский извлек из внутреннего кармана первый, видимо пробный оттиск «Санкт-Петербургских ведомостей», развернул серую дешевую бумагу и торжественно положил мне поверх тарелки. Да еще и любезно ткнул пальцем в обведенную карандашом колонку, так что лист немедленно пропитался соусом.

В обширной статье описывались изменения административного устройства органов управления империей. В ней говорилось, что теперь по примеру просвещенных европейских держав вводится должность первого министра, заменяющего прежнего председателя Комитета министров, но имеющего куда большие права и обязанности. По сути, премьер из синекуры для отслуживших свое, престарелых и ни на что не годных, вельмож превращался в главного управленца страны.

А еще в газете сообщалось, что рескриптом регента, великого князя Николая, на пост первого министра назначается великий князь Александр Александрович. Я был сражен наповал! Бульдожка! Милый в своей неуклюжести, но честный и прямой, как меч, Саша – начальник всего, и гражданского и военного, управления страны!

Но еще большей неожиданностью для меня был последний абзац заметки. Тот, где сообщалось, что у первого министра будет три заместителя – товарища, как их сейчас принято называть. По делам флота – морской министр адмирал Николай Карлович Краббе. По военным делам – военный министр, генерал-адъютант свиты Его Императорского величества Дмитрий Алексеевич Милютин. И по делам общего гражданского управления и финансам – тайный советник, граф Герман Густавович Лерхе!

Расщепленное надвое сознание в медицине называют шизофренией. А если натрое? Это как будет? Я это к тому интересуюсь, что именно… гм… трояко я новости и воспринял. В один-единый миг в голове моей с грохотом атакующей рыцарской конницы столкнулись три мысли.

Та часть меня, скорее всего – приобретенная, оставшаяся, так сказать, в наследство от Герочки, ликовала. «Наконец-то! – вопило сердце, эхом и багровыми пятнами отдаваясь в глазах. – Наконец-то меня заметили, оценили и назначили на пост, соответствующий талантам и заслугам! Ух, теперь-то я им всем покажу!»

Душа же в это же самое время погружалась в пучину ужаса и отчаяния. Одной тени, намека на возможное повторение «командировки» в то Ничто, где она пребывала неисчислимые века, достаточно было, чтоб моя внутренняя сущность зашлась в каком-то инфернальном визге. И я ее, мою многострадальную душу, отлично понимал. Одно дело начальствовать в полупустынной Сибири, где даже фатальные ошибки выглядели невинными шалостями, совсем другое – руководить огромной державой из столичного кабинета. Заведовать судьбами миллионов. Быть на самом острие атакующей настоящее истории.

И ведь не скрыться, не спрятаться, не свалить неудачи или ошибки на неопытность молодого Саши-Бульдожки. Никто не поверит. Как наверняка во всей столице не найдется и единого человека, принявшего всерьез назначение второго сына Александра Второго председателем комитета министров. Фиговый лист – да. Номинальное лицо для свиты императора. Понятно, что вся работа – я имею в виду действительно работу, а не присутствие на торжественных церемониях – ляжет на мои плечи. И стоит мне оступиться, смалодушничать, или просто не обратить внимание на вопиющую подлость – все! Пути назад не будет.

Да и сам масштаб будущего труда просто подавлял. Зима 1865–1866 года выдалась морозной и малоснежной не только в Сибири. Осенью, когда дело дошло до сбора урожая, выяснилось, что зерна мало. Так мало, что уже к Рождеству большинство губернаторов России рапортовали о начавшемся в деревнях голоде. В дороге я вместе с репортерами газет негодовал на бездеятельность властей и радовался отвагой тех начальников, кто не побоялся открыть военные магазины, чтоб накормить хотя бы детей. А теперь что? Теперь все это бедствие на мне?

Чудовищный дефицит бюджета – на мне? Никакая промышленность и засилье европейских, в первую очередь английских, товаров на внутреннем рынке! Забитое, неграмотное и от этого не ведающее о своих правах крестьянство. Зажравшееся, раздираемое противоречиями и политическими партиями дворянство. Пустынные просторы Сибири и жаркие пески Туркестана. Вечно всем недовольная Польша и уснувшая, убаюканная сказками о прошлом величии, Финляндия. Армия мздоимцев и казнокрадов и слабая, отвратительно вооруженная армия. Флот… едрешкин корень… Все это на мне? Это от меня будут теперь ждать повторения сибирского чуда?!

Да! От меня! Но не я ли всерьез обдумывал свое дальнейшее вмешательство в Историю? Не я ли мечтал так преобразовать страну, чтоб не было стыдно перед потомками? Не я ли тщательно подыскивал себе местечко в столичных присутствиях, в надежде, что цесаревич возьмет меня с собой? Кто, если не ты, готов был перестать быть поводырем своего края, чтоб стать выразителем его воли в коридорах дворцов? Так ты получил, чего хотел!

Разум, последний бастион, все еще на что-то надеялся. Хотя бы на то, что это назначение… эта газетка… могла быть очередной злой, изощренно коварной, шуткой Вово. Что ему стоило уговорить покладистого наборщика в какой-нибудь редакции набросать в ящик нужные литеры?! Рубль? Три? Воображение легко рисовало картину, с каким наслаждением Мещерский потом будет рассказывать об одураченном Воробье-Лерхе…

Но я уже знал. Именно, что знал… Смотрел на заинтересованно разглядывающего мое лицо князя и знал, что – нет. Это правда. И он действительно пришел ко мне набиваться в соратники. Где-то ведь должна отложиться хотя бы легкая симпатия к человеку, принесшему добрую весть?! И что князю, каким бы неоднозначным… гм… да… неоднозначным ни был его характер, и правда важно привлечь меня на свою сторону в споре между либералами и протекционистами.

– Вам не хорошо? – с легким флером сарказма поинтересовался князь. – Отчего же?

– Мне… – с усилием разлепил я непослушные, сведенные судорогой губы. Потом, секундой спустя, даже заставил себя чуточку улыбнуться. – Мне… Нет-нет… Я подумал… Воробей на таком высоком посту! Это должно быть интересно, князь. Не так ли?

Content

Андрей Дай
Поводырь: Поводырь. Орден для поводыря. Столица для поводыря. Без поводыря (сборник)

Поводырь

Орден для поводыря

Столица для поводыря

Без поводыря