Битва на Калке. Пока летит стрела

КАЛКА (ныне p. Кальчик), приток p. Кальмиус (протекает на территории Донецкой области Украины) на котором в 31.5.1223 (по некоторым источникам 16.6.1224) произошло крупное сражение между объединённым русским и половецким войском и монголо-татарским войском под предводительством Джебе и Субэдея. В начале 1223 монголо-татары (ок. 30 тыс. чел.) через Закавказье вторглись в половецкие степи. Половецкий хан Котян обратился к русским князьям за помощью. На княжеском совете в Киеве было решено выступить навстречу врагу. В апреле русские и половецкие войска (в отдельных источниках общая их численность определяется до 100 тыс. человек. Видимо, эта цифра сильно завышена. Кроме того, к моменту сражения на Калке сосредоточились далеко не все силы русской рати), переправившись через Днепр у порогов (Запорожье), разбили авангард противника. Успех воодушевил русских князей, и они двинулись на Восток. Через 9 дней у Калки произошла встреча русско-половецкого войска с главными силами монголо-татар. При обсуждении на совете князей плана дальнейших действий возникли разногласия. Мстислав Киевский выступал за то, чтобы дать сражение на правом берегу Калки. Другие князья, полагаясь на своё превосходство в силах, требовали переправиться на левый берег и там атаковать противника. Разногласия отрицательно сказались на организации после дующих боевых действий русско-половецких войск. Полки Мстислава Киевского и ряда других князей остались на правом берегу реки, оборудовав укреплённый лагерь. Полки галицкого князя Мстислава Удалого, Волынского князя Даниила и половцев двинулись навстречу противнику и переправились через Калку. Высланный вперёд отряд князя Даниила и половецкого хана Яруна вступил с главными силами монголо-татар в неравную схватку. Русские дружины сражались храбро, но половцы, не выдержав атак вражеской конницы, бежали. Преследуя половцев, монголо-татары встретились и атаковали со всех сторон двигавшиеся им навстречу галицко-волынские полки, лишив их возможности развернуться в боевой порядок. Дружины Мстислава Удалого и других русских князей вынуждены были отступить. Монголо-татары частью сил окружили лагерь Мстислава Киевского. Три дня дружина киевского князя храбро отражала атаки. Понеся большие потери и поверив обещаниям противника пропустить войска к Киеву, Мстислав сложил оружие. Монголо-татары нарушили обещание и уничтожили всех пленных. Отсутствие единства действий русских войск, недооценка сил противника и недостаточная стойкость половцев — таковы главные причины поражения. Монголо-татары, также понёсшие большие потери, вынуждены были на время отложить дальнейший поход в пределы Руси.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Велика, прекрасна и обильна плодами земными Русь! Чего в ней только нет: и поля плодородные, и угодья, полные дичи и зверя всякого, и реки-озёра с прозрачными водами, полными рыбой, и луга заливные, где трава по пояс, и дубравы, кронами деревьев вознёсшиеся чуть ли не под самое небо — да разве можно словами описать всё это дорогое русскому сердцу великолепие? Может, есть в мире земли и побогаче, и поласковей, где зимы не бывает, а круглый год лето, и райские плоды на деревьях растут, и райские птицы сами в котёл прыгают, перед этим ощипавшись. Наверное, должны быть такие земли. У Бога всего много. А только сдаётся, что для человека русская земля будто нарочно Богом создана, чтобы жил человек по-человечески, плоды земные не с райских деревьев срывал мимоходом, а добывал их в поте лица своего, имел бы время и для работы, и для забав, и для праздников, и для молитвы. Бог, творя эту землю, словно дал народу своему наказ: трудитесь, дети мои, не ленитесь, живите друг с другом в мире и согласии, Меня чтите, а также и тех, кто над вами поставлен, ибо народ без пастыря есть блуждающее стадо.

А и то сказать: было население этой земли в прежние времена и впрямь подобно диким стадам, разбредшимся по бескрайним просторам, И даже единого имени не носил народ — каждое племя по-своему звалось. А уж порядка вовсе никакого не было. Молились идолищам деревянным, жили в норах, в свальном грехе, воевали друг с другом за горшок пареной репы.

Так бы, наверное, в бесконечных распрях и взаимных нападениях и исчезли понемногу племена, эту землю населяющие. Да Господь того не допустил — надоумил заблудших детей своих просить себе начальство у гордого племени варяжского, из суровых полночных стран. Согласился владеть язычниками храбрый Рюрик-князь, и с ним два брата его. От этого Рюрика в русской земле пошёл такой род владетельных князей, какого, может, за все времена нигде и никогда было не видано. При Рюриковичах Русь и порядок узнала, и мощи воинской накопила, и приросла новыми землями. А прапраправнук Рюрика, великий князь Владимир, тот для Руси сотворил величайшее благо: крестил все племена в истинную веру христианскую. И с той поры стали русские единым народом. И слава об этом народе долетела до самых отдалённых земных краёв.

Встали по всей Руси города прекрасные, поплыл над землёю церковный звон — поначалу привозили колокола из закатных стран, а потом и сами научились отливать не хуже немецких. И в каждом городе сидел свой князь с дружиною. И каждый русский, кузнец ли, пахарь, ткач, гончар, рыбак или охотник — все порядок знали. А порядок простой: всё, что ни добудешь, дели. Себе возьми своё, а князю отдай князево. А уж князь тебя не оставит — и ссору твою с соседом разберёт, и справедливые меры для торговли установит, и от диких волков, степных половцев, защитит.

Живи, словом, да радуйся!

И вправду, чем не жизнь? Да как-то не очень ладно живётся. И главная тому причина — гордыня княжеская.

Нет мира и согласия в обширном потомстве Рюриковом. Брат брату говорит: то — моё, и то — моё же! И всё кругом моё, потому что я старше! Ну и что, что ты старший? Зато я сильней тебя! И идёт брат на брата, и льётся, льётся кровь русская.

А то затеет, к примеру, один князь построить в своём городе церковь. Да не простую церковь, а — храм, которому равного в величии и красоте ещё не бывало. Вот и думай: то ли Господу и людям это подарок, то ли решил князь самолюбие соседа своего ущемить. Так вот друг перед дружкой и выставляются. И, православные храмы строя, не гнушаются половецкие орды поганые на русскую землю наводить. Ради гордыни своей щедро льют князья русскую кровь.

Храмы белокаменные, золотыми куполами украшенные, растут, а вместе с ними — куда денешься? — растут и поборы княжеские, тяготы непомерные ложатся на плечи народа. А чтобы не роптал народ, князю большая воинская сила нужна. Да надзирать за своими владениями — бояре нужны, а боярам — своя челядь. И всех мужик-смерд накорми, да одень, да вооружи, да коня дай, да смотри не вякни чего-нибудь лишнего, а то расправа короткая.

И вся-то беда в том, что народ один, а князей много. Единый государь нужен! И чтобы был он на земле, как Бог на небе. Если бы кто-нибудь один из владетельных князей Рюрикова рода понял бы ту опасность для Руси, которую несут княжеские междоусобья, — и встал бы над всеми единым Государем! Да где взять такого?

А вот нашёлся такой. Великого Мономаха внук, сын греческой царевны князь Всеволод Юрьевич. Юность свою провёл он в Византии, при дворе дяди своего, императора Мануила, и там воочию увидел, сколь благодатнее для государства единовластие, нежели господство многих. Юноша Всеволод, вернувшись на Русь, после смерти своих братьев стал в городе Владимире великим князем; а для того ему, совсем ещё молодому и не очень искушённому в бою, пришлось разбить на Юрьевском поле огромное войско бояр ростовских да суздальских, ведомое племянником Всеволода, князем Мстиславом, который рвался сам сесть во Владимире. С того времени Всеволод Юрьевич стремился подчинить русские земли себе и всех князей взять под свою руку. Он правил долго и с большим умом, русскую кровь щадил, не стяжал себе воинской славы в сражениях с соотечественниками, зато раздвинул русские границы на восход солнца до страны Булгарской, смирил хищные орды половецкие, подчинил своей воле и Киев, и Рязань мятежную, и Чернигов, и Смоленск, и Галич, где посадил на стол верного ему молодого князя Даниила Романовича. И даже Господин Великий Новгород, бывшая вотчина древнего Рюрика, с его обширными землями и народами, населявшими их, и тот признал, наконец, власть Всеволода Юрьевича.

Долго жил великий князь, да, видать, недостаточно долго. Оставил Всеволод Юрьевич после себя шестерых сыновей, но не сумел их вырастить продолжателями своего великого дела. Сам, перед смертью, кинул семена вражды в сердца сыновей, отказав в наследовании великокняжеского звания своему старшему сыну Константину. И наследником назначил второго сына, Юрия.

После смерти отца братья немедленно начали войну друг с другом. Но так ни до чего и не довоевались. Константин всё не мог добиться принадлежащего ему по праву великого Суздальского княжения. Юрий же, сидящий на этом престоле и не обладающий и десятой долей влияния своего отца, воображал, видимо, что вся Русь должна ему подчиняться и так.

Он послал своего младшего брата, князя Ярослава, занять престол в Новгороде. Ярослав поехал. Новгородцы приняли его. Казалось, Владимирский великий князь снова обретает значение старшего среди всех князей Рюрикова рода. Снова можно надеяться на мир и покой.

Однако злой и своенравный Ярослав, оказавшись в Новгороде, ухитрился поссориться с его гражданами, устроил резню, во время которой казнил множество знатных и уважаемых новгородцев, был с позором изгнан и в отместку, сев в городе Новом Торге, или Торжке, преградил все дороги, ведущие в Новгород. И всякого купца, желающего провезти свой товар, заковывал в цепи и бросал в темницу. В Новгороде же как раз случился неурожай, и без подвоза хлеба из низовских земель жители были обречены на ещё небывалый в истории голод.

Великий князь Юрий Всеволодович злодейства брата Ярослава не пресекал. И ожидаемого всеми мира и согласия на русской земле устанавливать, похоже, не торопился.

Князья жили так, словно после их смерти должен был начаться потоп — чего стараться, если всё провалится в тартарары! О, если бы кто-нибудь смог их надоумить: времени сего потопа уже и впрямь ждать недолго. Но во всей Руси едва ли нашёлся бы тот, кто знал о смертельной угрозе. А угроза эта уже готова была, как туча, несущая потоп и разрушения, двинуться на русскую землю издалека — оттуда, где встаёт солнце.

Глава 2

По привычке Иван с утра зашёл в дом к хозяину. Постучался в горницу, где хозяин, Малафей по прозвищу Губа, почивать изволил, — спросить, какие будут указания. В доме тихо было. И на стук из-за двери никто не отозвался. Иван равнодушно постучал ещё раз. Спит Малафей, ну и пусть себе спит. Ожидая хозяйского ответа, Иван прислонился к косяку дверному, опёрся — ноги что-то не держали с утра, ослабли.

Да и приходить сюда не следовало. Знал ведь, когда спозаранку выбирался из своей избушки, что ни нынче, ни завтра, ни послезавтра никакого приказа от хозяина не будет. До работы ли теперь? Кузня — вон уж сколько дней стоит холодная, и всё, что излажено умелыми руками Ивана и других Малафеевых работников, лежит в углу бесполезной кучей. И подковы конские, и топоры, и наконечники для сулиц[1], и запоры хитроумные для ворот и дверей, и гвозди, и много чего ещё — всё это будто в одночасье потеряло цену для новгородских граждан. Уж месяц, как последний гвоздь купили у Малафея, а с тех пор — ничего. И работники Малафеевы, все трое, разошлись кто куда, искать пропитания.

Иван остался. Куда уйдёшь, если уйти некуда? Да и виру[2] надо хозяину отработать. Десять гривен на суде у тысяцкого положили Ивану заплатить за убийство Малафеева работника.

Был такой Вешняк, в закупах[3] у хозяина состоял. А Иван-то его возьми да убей. Ни с того ни с сего. Над мёртвым телом убиенного работника Ивана и повязали, и прямо к тысяцкому. А рука у Ивана в крови. И свидетелей аж пятеро, Малафей старший.

Иван было отпираться, да вышло так, что не отопрёшься. Тысяцкий недолго думал. Десять гривен, и в грамотке тут же прописали. Та грамотка у Малафея в потайном ларце лежит, и Ивана, бывшего вольного человека, держит на привязи крепче всякой цепи. Ещё целых два года спину гнуть на Малафейку губатого. И то ладно, что сам-то Малафей мужик не злой, только до выгоды своей страсть какой справедливый — крохи никому не уступит.

Иван, прислонившись к косяку, почувствовал вдруг, что утренний сон, из которого с таким трудом выбрался, вновь обволакивает его, как пуховым покрывалом. Не хватает ещё прямо тут заснуть, перед хозяйскими покоями. Больше всего боялся Иван показаться губастому Малафею слабым и жалким. Хотя хозяин теперь, как и все, еле ноги таскает и вряд ли станет обращать внимание на Иванову слабость, а всё же. Ни словом, ни полсловом Иван никогда не обмолвился, что нету уже сил терпеть голодуху, не намекнул хотя бы Малафею: взял, мол, меня в рабы — так корми получше, что ли.

Решив больше не ждать, отзовётся ли хозяин, Иван встряхнулся и поплёлся на двор. Захочет Малафей, так сам пусть приходит.

Снаружи было морозно. Хотелось вдохнуть полной грудью жгучего воздуха, чтобы совсем прояснилось в голове. Но Иван знал, что если этак вдохнёшь, то совсем худо станет. Потемнеет в глазах, закружится — и упадёшь в глубокий снег. Некому стало снег убирать со двора. Да что там снег! Выйди-ка на улицу, оглянись кругом — иной раз и живой души не увидишь! Ещё в начале зимы народ как-то толокся, чего-то делал. Да и нищие, которых вдруг развелось множество (иные даже из бывших зажиточных горожан), ползали повсюду, сидели на каждом углу, скулили под каждыми воротами, выпрашивая поесть чего-нибудь, даже дрались друг с дружкой из-за хлебной корки. Теперь уже и нищих не видно. То ли просить не у кого стало, то ли сами вымерли все. Иван как-то ходил к Софии Великой (послал хозяин еды какой купить на последнее серебро), так ужаснулся! Скудельницы, срубы для мёртвых тел, там и сям поставлены и уж переполнены — покойников-то рядом стали класть. А кто и просто возле домов своих валяется неприбранный. Видать, у близких-то и сил нет родного покойника к скудельнице волочь. Какой уж тут торг! Едва выменял Иван тогда горсть серебра на холщовый мешочек прелой, с мусором, пшеницы.

Голод правил теперь в славном Новгороде. Смерть по улицам бродила прямо средь бела дня, сама такая же равнодушная, как и те, кого она забирала.

Но не везде, однако, был ей свободный ход. Туда, за Волховский мост, где княжеские хоромы стояли, а также находились подворья новгородских богачей, оставшихся верными прислужниками Ярослава, голодная смерть не допускалась. Дружинники князя Ярослава Всеволодовича все подходы ко дворцу надёжно сторожили, поди сунься. И сами сытые да румяные, и кони их овсом кормленые.

Князь Ярослав Всеволодович, осерчав на граждан новгородских, решил с ними поступить по-простому, без тонких хитростей. Ушёл из Новгорода да и заступил все торговые пути. Мышь не проскочит! А здешних-то мышей давно всех поели.

И собак поели. Поначалу вроде брезговал народ собак есть, потому что те, твари бессмысленные, с голодухи мертвецов грызли. Съешь такую — вроде как сам людоедом станешь. А потом ничего, стали есть собачек-то. Нынче ни одной уж не отыщешь. Разве что со стороны княжеского дворца услышишь весёлый заливистый лай. Там посадник Ярослава сидит с войском, там припасов много. Коням овса дают в полную меру! Когда дружинники Ярославовы куда-то выезжают по своим делам, то та улица, где они поскачут, считай, милостью княжеской подарена. Конь-то сытый, возьмёт да и опростается, рассыплет по снегу коричневые яблоки, исходящие паром. Налетай, кто успеет! Разломишь такое яблоко, а внутри, как семечки в пахучем плоде, зёрнышки овса — мягкие, солоноватые. Во рту от них такая сытость забытая. А можно и не выбирать зёрнышки. Просто откусывай да жуй, пока тёплое.

А дружинникам Князевым утеха: остановятся поодаль и хохочут, глядя, как гордые жители новгородские торопливо насыщаются конским говном.

Увидев однажды такое, услышав смех наглых от своей безнаказанности, вооружённых людей, Иван положил себе накрепко больше туда, на улицы, ведущие ко дворцу, не ходить. Чтобы не сдохнуть на месте от обиды и бессильного желания поквитаться с обидчиками.

Беда Великого Новгорода была ещё и в том, что он не умел голодать. Не научился. Какой бы ни был неурожай, как бы хлеба в окрестностях не вымокали, а без пропитания город не оставался. Пусть и по дорогой цене, а купцы всегда подвезут из плодородных краёв и пшеницы, и ржи, и другого припаса достаточно. А разная чудь да чухонцы — те и рыбы соленой-сушеной, и битой птицы, всего натащат на Торг. И не только они. От немцев, из Литвы приедут обозы с мясом, селёдкой, мукой. Покряхтывай да развязывай мошну и покупай сколько тебе надо. Ну, пояс иногда затянешь потуже, а до нового урожая будешь жив и здоров.

Нынче совсем не то. Совсем плохо. Перерезал князь Ярослав Всеволодович Новгороду все жилы, питающие его, все пути торговые.

Иван очнулся от невесёлых мыслей, обнаружив себя по-прежнему стоящим посреди Малафеева двора. Неохота было никуда идти. Опустевшее, обезлюдевшее хозяйство вокруг стало зловещим, казалось, говорило Ивану: ну вот и ты скоро помрёшь, так и будешь здесь, посреди двора, валяться, а от меня никуда не денешься... Он постоял ещё немного, покачиваясь, борясь с приступом знакомой уже глухой тоски, и поплёлся, хрустя снегом, к себе в избушку. Избушка стояла в дальнем от хозяйского дома конце двора, рядом с кузницей.

На сегодня у Ивана ещё оставалось немного овсяного толокна, остатки того, что давеча выдал Малафей. Надеялся Иван перетерпеть день, а к вечеру, перед сном, заварить толокно в чашке и съесть эту благодать на сон грядущий. И спать лечь пораньше, а тело пусть во сне сил набирается. Вот только чем занять зимний, короткий и всё же такой невыносимо долгий день?

Дома Иван разжёг огонь, подбросив на ещё горячие угли сухих щепок. Смотреть, как пламя поглощает куски дерева, всегда было для Ивана занятием успокоительным. Но не теперь. Какая-то зависть к огню появлялась: огонь имел пищу, а Иван — нет. Ощущение смертного голода вдруг пронизало всё его существо. Иван, больше не раздумывая, достал с полки единственную свою посуду, небольшой железный котелок, зачерпнул в кадушке воды и поставил на угли, чтобы приготовить жидкую толокняную кашицу. Наполнить пустой, ссохшийся желудок — и всё, а дальше будь что будет! За всё голодное время, пожалуй, никогда ещё не испытывал Иван такой отчаянной тяги к еде, как сегодня. Говорят, что люди пожилые легче переносят голод, чем молодёжь. Ничего, Иван долго и терпеливо держался, не хуже стариков. А вот теперь, видно, пришёл край его терпению: если не напьюсь горячего варева, тут же, на месте, умру.

Вскоре кашица была готова, наполнив избушку невыносимо сытным запахом, к невольной досаде Ивана, которому и запаха этого было сейчас жаль терять попусту. Не дожидаясь, пока остынет, он принялся макать в котелок оструганную щепочку. Макнёт — обсосёт, макнёт — обсосёт. Так насыщаться казалось ему разумнее, чем проглотить дающее жизнь мутное варево в несколько жадных глотков. Да и само время насыщения сильно растягивалось. Когда и палочка, и сам котелок, наконец, высохли, затянутое бычьим пузырём оконце уже начало синеть.

Вечерело. Ещё один мучительный день заканчивался.

Иван подложил дров в огонь и улёгся на свою лежанку, закутавшись по самый подбородок. Славно так было лежать! В дымовом окошке тяга хорошая появилась, весь дым туда уходит, телу тепло и томно, а ноздри пьют чистый прохладный воздух. Можно и поспать, и вот бы до завтрашнего утра. Хозяин-то, Малафей, наверно, ничего делать сегодня не заставит. Сам лежит как бревно.

Вообще после смерти жены своей сильно сдал хозяин, а тут ещё голод, и припасы в доме быстро кончились, и кузнечный товар стал никому не нужен. Справным был раньше хозяином Малафей, а стал таким же, как и все, — нищим, голодным, потерявшим всякую надежду выжить и желание двигаться. Вот так, лёжа в своей просторной горнице, и помрёт. А что же тогда Иван? Ведь ежели не станет Малафея, то и остаток долга некому будет выплачивать?

Это была такая ясная и сильная мысль, что Иван даже сел на лежанке. Почему-то ему и в голову раньше не приходило, что от несправедливой виры, наложенной два года назад тысяцким, можно освободиться вот таким способом — с нежданной помощью беды? Но сразу стало как-то стыдно. Вроде бы смерти хозяину пожелал. Нет, никогда не желал Иван смерти Малафею. Даже попав к нему в рабы за убийство, которого не совершал.

Тогда просто случай такой вышел.

Был у Ивана сосед, прозвищем Плоскиня. Поглядишь — и впрямь Плоскиня: рожа широкая да плоская какая-то, будто по ней в детстве лопатой ударили, да так и стал жить человек дальше. И носик маленький, и глазки маленькие, близко посаженные, и рот с плоскими губами, едва прикрытый плоской же бородой. Привыкнуть, так ничего, а с первого раза, поглядев на такое лицо, сильно удивишься. Занимался этот Плоскиня не то, чтобы чем-то, а всем понемногу. Вроде и поторговывал, и с купцами обозы водил в Литву и в низовские земли, и плотницким ремеслом владел. И шибко любил подраться.

Иван тогда с матерью и двумя сестрёнками проживал не здесь, а в Прусском конце. Отец Демьян-кузнец ушёл с новгородским ополчением чудина усмирять. Да вскоре и погиб там, оставив вдову и троих сирот. После Демьяна Иван стал в семье старшим. Ну, люди помогали, конечно. А только в отцовской кузнице немного Иван заработать мог. Демьяна-то, кузнеца искусного, многие помнили, а Иван отцовского умения не успел ещё набрать. Учился сам понемногу, в подручные ни к кому не шёл (хотя и звали), всё надеялся: стану таким же, как отец, и дела пойдут, и матери старость обеспечу, и сестрёнок-близняшек пристрою за хороших людей. В общем, жили небогато, но дружно. И надежда на лучшее была.

И тут однажды подкатился к Ивану сосед Плоскиня. Он уж взрослый был мужик, а с Иваном, хотя тому едва в то время шестнадцать годков исполнилось, держался на равных. Подкатился с выгодным делом. Надо, мол, Иванко, товар одному человеку доставить. Одному мне, мол, тяжело, а с тобой мы это дело враз сладим. И насчёт оплаты договоримся по-суседски. Ну, Иван, ничего не заподозрив, согласился, хоть и помнил, что отец, Демьян, не любил Плоскиню этого. Зима тогда стояла, как и сейчас. К ночи Плоскиня запряг коняшку в сани, и поехали они с Иваном. Главное дело — Иван вовсе и не задумывался, куда и за чем едут. Когда Плоскиня ему про оплату сказал, родилась у Ивана мысль купить обеим сестрёнкам нарядные сапожки из красной кожи. Уж так девчонкам хотелось! Ну и пока ехали с Плоскиней за товаром, только про одни эти сапожки и думал Иван: да как он их сёстрам подарит, да какой визг поднимется.

Тем временем выбрались из города, миновав и стражу, и вообще никого по дороге не встретив. Дальше остановились в лесу. Луна светила. Плоскиня долго лазал по сугробам, потом подозвал Ивана. В снегу лежали три железные полосы, заготовки для кузнечного дела, тяжеленные, из тех, что немцы в Новгород привозят и продают.

Вот странно, подумал тогда Иван. Такое железо ведь всё считанное, его по договору староста от кузнецкого общества берёт на корню, а после меж кузнецами делит по справедливости. Демьян в своё время получал побольше многих. А несчитанное железо, считай, ворованное; если узнает староста, что какой кузнец из него свой товар делает, то может общество и кузню отобрать, и даже в подручные его больше никто не возьмёт. С этим строго. Но если по-умному, так поди дознайся! Железо оно и есть железо. И всё же Иван точно знал, что отец его никогда такими вещами не баловался. Честь берег.

Кое-как погрузили эти полосы в сани. Ивану и неловко было, что в таком нехорошем деле участвует, да в тёмном лесу вдруг боязно показалось Плоскине перечить. Одним словом, повезли в город. Если что, сказал Плоскиня, если нас с тобой окликнут али стражу увидишь — с саней прыгай да беги прячься. И я тоже побегу. А если без помех товар доставим, то от человека того много получим, сколько тебе в твоей кузне и в месяц не заработать! Жутко было Ивану тогда, в санях с ворованным железом, смотреть, как скалится напарник и зубы его белеют в лунном свете.

Обошлось. И в город въехали незамеченными, и к дому того человека добрались скоро. Этот человек и оказался Малафеем. Сани разгружать помогали его работники. Расплатился хозяин с Плоскиней щедро, хотя и много меньше той цены дал, что стоило бы железо, будь оно не краденым.

Назавтра, едва рассвело, Иван побежал на Торг, купил, почти не разглядывая, сапожки сёстрам. Прибежал домой, не успел как следует порадоваться девчоночьему счастью, как сосед Плоскиня явился — вчерашний напарник по лихому воровскому делу. И стал зазывать в гости к тому самому Малафею, которому железо продали. Угостит, мол, на радостях, что так дёшево товар достал! И тут бы Ивану вспомнить свой стыд да и отказаться — ан нет. Видно, глядя на то, как мать с сёстрами рады, почувствовал себя таким уже взрослым, кормильцем-добытчиком, что сказал себе: «А что? Я уж взрослый, сам себе голова, где хочу, там и гуляю!» И пошёл.

У Малафея Иван выпил бражки и с непривычки захмелел. А дальше — всё как в тумане. Вышел на двор, облегчиться. Пока облегчался, заметил, что Плоскиня с одним из Малафеевых работников вроде как драку затеяли за кузней. И стало Ивану обидно: как это такое, что же это моего друга тут обижают? Даже упал в грязь от огорчения. Полежал, пока холод не начал пронимать. Встал, пошёл за кузню. А там уж никакой драки нет, а лежит один работник, тот самый Вешняк. Иван — к нему. А тот убитый. И ножик в нём торчит, в груди, там, где сердце. Вытащил Иван ножик, кровью испачкался. А так ничего и не понимает: что такое, почему ножик? Тут прибежали. Схватили. Крик, шум. Иван хватился было Плоскини, а того нет нигде. Дальше дело известное — к тысяцкому в подвал и под замок. От холода и страха Иван протрезвел, а когда протрезвел, решил, что Плоскиню ему лучше не упоминать, когда допрашивать станут. Дознаются про то краденое железо — отнимут кузню. Прощай тогда надежда на лучшую жизнь! Вот так и попал в закупы к Малафею. Могли и хуже наказать, за убийство-то. Помогло, что Иван был человек вольный да сын уважаемого отца, голову свою за Новгород положившего. Ну и, конечно, то, что убитый Вешняк оказался из чухны, взят был когда-то в полон да и куплен Малафеем.

После той зимы весна пришла сухая, и много в городе пожаров было. Их Прусский конец почти весь сгорел, а в нём сгорела и кузня отцовская, и дом родной, и мать с обеими сестрёнками. Как Иван тогда умом не тронулся — до сих пор не понимал. Отлежался в беспамятстве у Малафея, да после помаленьку снова за работу принялся. Несмотря на его горе, хозяин долга Ивану простить не захотел. А если рассудить, так зачем свобода? Идти-то некуда.

Иван лежал, засыпая постепенно, чувствуя, как слёзы текут по лицу. От воспоминаний даже есть больше не хотелось. Он вдруг подумал, что плачет о своих близких без прежней горечи. Может быть, оттого, что горе притупилось, а может, потому, что сам вроде как помер или уже причислил себя к мёртвым. Хотя ещё двигался и дышал. Сон пришёл как всегда незаметно, и он больше ни о чём не думал в ту ночь.

Утром Иван по привычке отправился к хозяину — спросить насчёт указаний. Стучал, но Малафей не отзывался. Тогда Иван сходил за топором и к полудню сумел взломать дверь в хозяйскую горницу.

Малафея он нашёл мёртвым, лежащим на полу. И не удивился, словно дело было самое обыкновенное. Надо бы позвать кого-нибудь, вяло думал Иван, разглядывая труп. Старух каких-нибудь, чтобы обмыли. Попа позвать. Да о чём это я? Нету теперь никаких старух, и поп ни к кому не ходит. А то и сам помер.

Остаток дня Иван посвятил розыскам съестного. Нашёл крупный сухарь, от которого сразу отгрыз немалую часть. Про этот сухарь, наверное, Малафей забыл, что он есть. В поисках вкусных свечных огарков полез за божницу и там неожиданно отыскал тугую связочку грамот.

Среди них была и та самая. Больше не испытывая уколов совести, Иван сжёг её у себя в избушке. У Малафея уже дня два было не топлено, а возиться с разжиганием огня не хотелось.

Смерть Малафея и нежданная свобода придали Ивану сил, он ощутил себя бодрым, словно покушал чего-то сытного. И голова заработала непривычно ясно. Так вдруг Ивану жить захотелось — просто моченьки нет! И решил, что хватит ему сидеть здесь и помирать бессмысленно.

Уходить надо из города. И не к Торжку, где новгородцев ловят и в ямы сажают, а в закатную сторону, к Литве. Там жизнь. Чужая, непонятная, а всё же — живая жизнь. Хотя бы и в рабах у литовца быть, но только не трупом валяться посреди двора.

Весь остаток дня Иван, что-то от возбуждения мыча себе под нос, собирался в дальнюю дорогу. В Малафеевом доме он был теперь сам хозяин и без колебаний перерыл его весь, ища одежду получше и чего-нибудь ценного в запас. Вечером нагрел воды и хорошо помылся.

Назавтра с утра Иван ушёл.

Глава 3

Ох и муторно было на душе у князя Ярослава Всеволодовича! А ещё и зуб, проклятый, коренной, тот, что слева, разболелся — ну совсем не ко времени. Сейчас бы позвать Лобана, воеводу своего и советника, да вместе с ним подумать, как жить дальше. А тут зуб. Болит, дёргает, да так, что не только в голове — в пятках отдаётся.

— Эй, там? — позвал Ярослав, улучив промежуток между двумя вспышками отемняющей зрение боли.

Зашуршало — и в покои, меж занавесями бархатными, просунулась угодливая мордочка мальчишки... как бишь его? А, ладно, и без прозвища хорош будет.

— Лобана мне позови, ты, чучело, — прохрипел Ярослав. — Да живо, живо!

Мальчишка исчез, занавесь колыхнулась и успокоилась, а боль зубная, будто только этого и ждала, полыхнула со всей безжалостной силой. У-у-у!

В круглом зеркале венецианской работы князь видел своё искажённое мукой и отвращением лицо. Вот поди ж ты — и силён, и знатен от Бога, и богат, казню и милую кого хочу, а страдаю от низкого недуга, каковым только смерды и должны маяться... Всю душу вымотало... Пополоскать, что ли? Лекаревой водицей. Полоскал уж, а что толку?

Не зря сказано: одна беда другую за собой тащит. Намедни узнал князь Ярослав — от гонца, надёжного человека — что родной тесть, князь Мстислав Мстиславич, идёт к Новгороду. А что это может означать? Известно что. Ярославу рассказали об этой напасти за ужином, он как раз жевал что-то, да как жевнёт этим ненадёжным зубом! Так натревожил, так натревожил! До сих пор не успокаивается.

Застучали шаги, и в покои громко вошёл Лобан, как всегда, щегольски одетый и готовый на всё. Он знал, как надо к князю подходить, — иной раз и неслышно, а теперь вот нарочно топал.

— Тут я, господин.

— Ммм-гу, — промычал Ярослав.

— Болит? — участливо спросил Лобан. — Так я грека позову? Он мигом.

Лекаря этого, грека, вчера Ярослав прогнал от себя с побоями и руганью. Разгневался на его лекарскую беспомощность. Что же ты за лекарь, если зуба не можешь у князя вылечить, а сразу дёргать хочешь? Пошёл вон! На самом деле Ярославу просто страшно было вообразить, как это в болящий рот полезут с этими огромными железными клещами, что грек держал в руке.

— Так позову? — настаивал Лобан. — Ты, княже, не сомневайся, он ловко зубы вытаскивает. Враз готово! А то что ж такие муки терпеть? А?

Ярослав сделал вид, что раздумывает, потом, дозволяя, махнул рукой и тотчас опять схватился за щёку. Пронзило.

— Давай! Давай грека! — заорал он. — Чего стоишь как пень? Мигом!

Лекарь, как оказалось, находился уже здесь, у входа в покои. Сладко улыбаясь, низко кланяясь, ласково пришёптывая, мелко семеня, приблизился. Мягкие, нежные пальцы коснулись Князева затылка, приглашая откинуть голову на высокую спинку стула. Сбоку тут же появился мальчишка давешний с чашею тёплой воды и белоснежным утиральником. Ярослав, чувствуя, как дрожат ноги и холодеет пузо, открыл рот пошире и закрыл глаза.

Странно: как только холод железа от клещей ощутился во рту, зуб вроде бы перестал болеть. Пока лекарь прилаживал своё орудие, Ярославу показалось, что он уже вылечился сам по себе. Захотелось даже велеть греку снова убираться, да поздно было. В голове будто что-то с хрустом провернулось, ярко-алая боль вспыхнула на миг. И — отступать начала толчками, покуда не пропала. Раскрыв глаза, князь тупо уставился на свой зуб, зажатый в лекарских клещах. Ишь какой! Бурый, словно пень, из земли вывернутый. И корни раскорячились. Однако не такой уж большой, как представлялся.

Полоща намученную ротовую полость тёплым травяным отваром, Ярослав постепенно отвыкал от страдания, удивляясь, как уверенно оно сменяется ощущением покоя и нежного тепла. Выплёвывая кровавую жидкость в подставленную мальчишкой чашу, он вдруг ясно и отчётливо подумал про себя: вот она, священная кровь Рюрикова!

Эта мысль сразу вернула его к действительности. Рассеянно выслушав лекарские наставления, он отпустил всех, кроме Лобана. Лишь проводил взглядом окровавленное полотенце. И вопросительно повернулся к советнику. Лобан, улыбаясь — князю полегчало! — всем телом изобразил, что готов слушать и выполнять.

— Что нового слышно? — спросил князь.

— Ещё из Новгорода посольство, княже. Просили до тебя, свет наш, допустить. Собаки новгородские, сучьи сыновья. Я велел их в цепи.

— Я не про то, — досадливо проговорил Ярослав. — Что мне купцы эти? Я тебя про князя Мстислава спрашиваю, про тестя моего? Хитришь со мной, Лобан?

— Ну что ты, князь, как можно? — Лобан смотрел, как честнейший из честнейших. — Да, идёт князь Мстислав к Новгороду, так и что? С ним не войско, а дружина малая, трёх сотен не будет. А зачем туда князь Мстислав идёт — то его воля. Город-то ему не чужой. И отец его там сидел, и похоронен там. И сам Мстислав Мстиславич правил Новгородом. Вот и идёт, могилу отца навестить, повидать кого. Дело семейное, христианское.

Тут Ярослав метнул в советника такой злобный взгляд, что Лобан осёкся.

— Ну, пойду я, что ли? — спросил он. — Дела там всякие... с купцами разобраться... А ты ляг, полежи, отдохни, господин. Чай, намучился, благодетель наш...

И, не дождавшись более от князя ни слова, задом выпятился из покоев.

Ярослав остался один.

То, что советник наговорил тут про Мстислава Мстиславича, могло быть правдой лишь отчасти. Да, всем известна была любовь Удалого (такое прозвище носил тесть и носил неспроста) к своевольному городу Новгороду. И отец Мстислава — князь Мстислав Ростиславич Храбрый — тоже любил город сей и много трудов положил для защиты его вольного процветания. Оба, и отец и сын, почитались гражданами новгородскими словно святители.

И вот сейчас, увидев милый сердцу город умирающим от голодной лютой смерти, Мстислав Удалой, несомненно, придёт в ярость. И возжелает помочь обиженным и покарать виновных — иного он и не может захотеть. А то, что в дружине у Мстислава Мстиславича всего три сотни бойцов, мало обнадёживает. Всей Руси, да и за её пределами, известно: нету витязя отважней и сильнее, чем князь Мстислав. И дружина ему под стать. Если Удалой на кого осерчает — плохо придётся тому человеку. Один конец у врагов Мстиславовых: проси пощады, если жив хочешь остаться.

В глубине души Ярослав понимал, что делает злое дело, удушая Новгород. Но от этого понимания вовсе не смягчался, а наоборот, делался всё упрямее и злее. Мало того. Всю свою жизнь понимал Ярослав, как вечный бунт своеволия, давно уже ничем не сдерживаемого — ни памятью великого отца, Всеволода Юрьевича, попечителя всех русских земель, князя благочестивого и усердного в служении Богу, ни общим мнением, которое уже успело нарисовать образ Ярослава, как врага и супостата, всякую честь и совесть забывшего и живущего одной лишь гордыней, ни приличиями, ни угрызениями совести не сдерживаемого. Часто бывает: вдруг мальчонка какой-нибудь начнёт тиранить своих товарищей-одногодков, пугая их силою своего старшего брата, упиваясь их страхом и своей безнаказанностью. Вот так же и Ярослав. Что бы он ни творил — никогда не забывал, какая у него за спиной поддержка. Братец родной, любящий, великий князь Суздальский Юрий Всеволодович, а с ним вся сила и мощь государственная.

Бывает же и так: на мальчонку того, похваляющегося старшим братцем, найдётся вдруг кто-то, кто не из пугливых. Вот и придётся маленькому засранцу умыться кровавыми соплями. И поделом. За чужой силой прячешься — ни добра себе, ни снисхождения не жди.

Плевал князь Мстислав Мстиславич Удалой на могучего князя Суздальского! Он и Всеволода-то не боялся, хотя и уважал. Вот Всеволод Юрьевич — тот, при всём своём могуществе, искал дружбы Удалого. Даже породниться с ним хотел. И породнился, хоть и после смерти уже, — выпросил у Мстислава Мстиславича дочку Елену в жёны третьему сыну своему, княжичу Ярославу. Князь Мстислав Удалой пообещал эту просьбу Всеволода Юрьевича выполнить — и сдержал слово.

Так уж получилось, что о жене Елене Ярослав старался поменьше думать, да и встречаться с нею в последнее время избегал. Не то, чтобы разонравилась она. А просто стал видеть в жене словно некий укор себе, да такой укор, против которого и возражений не находилось. Будто впрямь святая мученица тебя праведными очами жжёт! Не нравится ей, видишь, что муженёк такой до баб охочий, до пиров разгульных с шалостями и свинством непотребным! Ну и сиди в своей келье, молись о нас, грешных.

Когда, прогоняемый новгородцами, кипя от злобы, покидал Ярослав свой стольный город, забрал с собою в Торжок и Елену. Сейчас вот кажется: напрасно забрал. Пусть бы пеклась там о голодающих. Вот бы батюшка-то, Мстислав Мстиславич, обрадовался, придя в Новгород и в княжеском дворце обнаружив своё чадо.

Представив себе эту встречу, Ярослав аж со стула своего вскочил и принялся бегать туда-сюда, из угла в угол. Ведь и так, к примеру, бывает: расшалится мальчонка, набедокурит, себя не помня, — и вдруг очнётся, представив себе строгого отца с кожаным поясом в руке. Мрачные видения возникли перед князем Ярославом. Он как наяву увидел Мстислава Удалого, который вошёл в погубленный город и встретил там свою дочку, злодейски брошенную супругом-погубителем. Нет, дальше было думать обо всём этом страшно, невыносимо.

Расколотив в гневе венецианское зеркальце и отбив ногу о стул, отлетевший к оконцу, Ярослав ощутил, как страх быстро уступает место привычной обиде забалованного мамками подростка. Это что же я — уже и делать, чего мне хочется, не смею? Или я не князь?

— Лоба-ан! — заорал, распаляясь, подстёгивая свой благородный гнев. — Лобан! Ко мне!

Тихий дворец сразу ожил. Там, вне покоев, забегали, зашептались, что-то звонкое уронили на пол — покатилось. Ждать пришлось недолго. Видно, Лобан никуда из дворца не выходил. Да Ярослав и так знал, что не уйдёт, станет держаться неподалёку.

Вскочил, как и всегда, с готовностью в каждой чёрточке красивого наглого лица.

— Так, значит, — нараспев, сладко потягиваясь, произнёс Ярослав. — Готовь-ка мне послов этих. Я с ними поговорить желаю. Да пусть там сходят к девкам, скажут им, чтоб тоже собирались. Сюда их приведёшь. И песельников. Да на стол пусть накроют, гулять нынче буду. А то скушно что-то.

И, подождав отпускать советника, помолчал немного. Потом добавил подрагивающим от злорадства голосом:

— А когда тут... Ну, когда начнётся веселье — за княгиней сходишь лично. И приведёшь её сюда, а упираться станет — силой приволоки, я дозволяю... Пусть-ка княгинюшка с нами повеселится маленько.

На лице советника, ко всему привыкшего за время службы при князе, мелькнула тень озадаченности и едва ли не испуга. Такого ещё не бывало, чтоб княгиню Елену до безобразий допускать. Однако Лобан недолго сомневался, поклонился со всем почтением и вышел.

Немного погодя Ярослав отправился смотреть новгородское посольство.

Их было пять человек. Все пожилые, видно, — из уважаемых граждан. Бороды седые, лица бледные, глаза горят, а держатся с достоинством. Эти новгородцы всегда так: будто они сами себе господа. Маловато их нынче что-то приползло. Когда сел князь Ярослав в Торжке, да смекнули горожане, что дело неладно, — такие посольства начали присылать! Со стороны поглядишь, подумаешь: не иначе выезд княжеский! Удивить, наверное, хотели. А теперь вот — только пятеро, да и те худые какие-то, словно их из пустых кладей, вроде последышков, наскребли.

В излюбленной своей манере Ярослав грозно приблизился к коленопреклонённым старикам, встал перед ними как судия сверкающий, руку на рукоять меча харалужного, в ножнах изукрашенных, положил и пошёл, пошёл буравить взглядом, одного, другого, третьего. И — ни звука, ни слова. А пусть их трепещут.

Однако они, кажется, не шибко трепетали. Видно, голод да долгие зрелища мучений народных заставили послов умами тронуться. Да понимают ли они, перед кем стоят? Осознают ли, что я над ихними жизнями полный хозяин, подумал Ярослав. Захочу — накормлю Новгород, захочу — выморю и сожгу. Придумывая слова, покаверзней да пообиднее, он осторожно дотронулся кончиком языка до того места, где ещё утром крепко сидел мучительный зуб. Однако нужные слова для послов пока не придумывались.

— Ну, что ж не просите? — не выдержав, нарушил князь обоюдное молчание.

— Как не просим, князь-батюшка, — сразу отозвался тот, кто по виду был старшим. — Есть у нас просьба к тебе. Но не одна просьба. Ещё мы и вести хорошие тебе принесли. Нынче к нам гонцов-то не присылают, так сорока на хвосте принесла.

— Откуда у вас, у смердов, вести хорошие для меня могут быть? — презрительно сощурился Ярослав. — Разве скажете, что вы все там передохли?

— Ан нет, князь-батюшка, пока не все, много нас ещё, дураков, живо твоими заботами да молитвами. А радость у нас для тебя вот какая: тестюшка твой, князь наш бывший, Мстислав Мстиславич, к нам в гости собрался. Скоро его ожидаем. Тебя вот пришли обрадовать. Ради такого дела, батюшка князь, не отпустишь ли купцов наших в город, с обозами? А то придёт Мстислав, а нам его и угостить нечем будет...

Не дослушав, Ярослав с невольно вырвавшимся криком ударил старика сапогом в лицо. Тот так и повалился навзничь, увлекая с собою остальных, потому что все пятеро были связаны одной верёвкой. Хотел бить ещё, зарубить мечом даже, вытащил его из ножен наполовину. У подручников, стоявших по обе стороны от князя, лица оживились. Однако Ярослав не стал вынимать меча. Этот старый дурак будто колдовского туману какого-то напустил своим разговором. Так и кажется, что сам Мстислав Мстиславич где-то тут, рядом, неподалёку, и наблюдает за зятем. И щека у него этак подёргивается, как всегда, от гнева, с трудом сдерживаемого. Не решился князь Ярослав добить посольских новгородцев. Плюнул в них только, повернулся и зашагал прочь.

Не дойдя до крыльца, остановился.

— Эй, кто тут? Ефим? Подойди-ка.

Ефим, грузный мужик, начальник первой сотни Князевой, подбежал. На лице — всё то же ожидание расправы над безоружными. Думает, видно, что князь сейчас велит новгородцев кончать, вот только ещё не решил — как: либо порубить тут же, либо голыми на мороз выставить, а то удавить в подвале тёмном по-тихому, и концы в воду. Удавить — много приличнее будет. И без лишней огласки.

— Вот, что я тебе, Ефимка, прикажу, — вполголоса произнёс Ярослав. — Ты пойди-ка, пройдись по нашим подвалам да с послами этими, что у нас на цепи сидят, потолкуй. Их у нас сколько будет?

— Так ведь... — задумался Ефим, — сотен пять с лишком али более. А о чём толковать, княже?

— А вот о чём. — Ярослав по-прежнему не повышал голоса. — Ты выбери из них сотни две, кого покрепче, да и объяви им мою волю. Я, мол, им и жизнь подарю, и всё нажитое верну каждому. Пусть только идут в Новгород да ждут там князя Мстислава. Чтоб в город его не пустить. А если он уже там, то выгнали б. Прогонят его весь Новгород прощу и снова на их стол сяду. Сможешь им, холопам немытым, растолковать?

— Смогу, — озадаченно пробормотал Ефим.

— Ступай.

Эх, как ладно я придумал, развеселился Ярослав, подходя к покоям, где уже, судя по звукам женских голосов и позвякиванию посуды, всё было готово для основательного разгульного пира. Это дурачье новгородское ради того, чтоб я пути открыл да вернул им отнятое, землю зубами грызть будут! И тестя моего Мстислава с его дружиной погонят от Новгорода как зайцев! То-то я супругу повеселю. Расскажу ей, как батюшку её мужики новгородские на кольях из города выносили! Аж скривится вся, постылая.

В совершенном удовольствии он вошёл в покои.

Всё было приготовлено, как любил Ярослав. Его стул был нарочно водружён на подставленные, укрытые коврами плахи (для того и предназначенные), чтоб князь над всеми возвышался, пируя и следя за пиром. Справа к княжескому месту вели ступеньки, по которым к нему, по его желанию, могли подниматься наложницы и сотрапезники. Ложе княжеское, в дальнем конце покоев, было занавешено наподобие шатра, чтобы князь мог там уединиться с полюбившейся девкой. Стол для пира был накрыт по обыкновению щедро. Ну и девки с бабами, разумеется, стояли рядком у стены, наготове, ждали хозяйского знака. Лобан здесь же прохаживался, оглядывал наложниц как кобыл — нет ли в какой изъяна, который мог князя огорчить? Хорошо! Уж сколько Ярослав баб да девок этих перепробовал, пора бы, казалось, насытиться — а всё равно каждый раз при виде женского существа, да ещё красивого и соблазнительного, некая непреодолимая жадность в груди появлялась, и всё прочее играть начинало, как у справного жеребца.

Этот пир, однако, будет не совсем таким, как те, что прежде бывали. Сама княгиня Елена свет Мстиславовна нынче нас почтит, не побрезгует с нами за стол сесть. Надо бы удивить супружницу, чтоб ахнула.

Ярослав с нарастающим возбуждением посмотрел на девок. Полюбовался. Молодец, Лобан, угодил — все только что из бани, розовые, мягкие. Стоят, глаза потупили, будто сроду греха не знали, притворщицы бесстыдные, окаянные.

— А ну, девки! — провозгласил князь, усаживаясь на возвышенное сидение своё. — Ну-ка вы меня порадуйте, своего господина! Скидавайте с себя всё! Да живо, живо! Лобан! Которая упрямиться станет — шкуру содрать плетьми!

Ни одна упрямиться не стала. Переглянулись только и разом схватились за подолы, потянули вверх, снимая платья через голову. Вот на это любил смотреть Ярослав! Поднимается ткань, обнажая то, что, может, кроме князя, и видеть-то никому не положено: сначала ноги, ух, ляжки белые, сахарные, потом самый срам, словно от стыда курчавым пухом прикрытый, а там — живот трепещущий, с пупком, ну и наконец груди выпрастываются, пышные, желанные, с алыми сосками, что так и просятся в рот. Ладно, потом.

— Садись за стол, девки! — велел Ярослав. — Ешь, пей, веселись! Лобан, пойди скажи песельникам, пусть начинают.

И, поймав, подобострастный взгляд советника, подмигнул: давай, иди, тащи сюда княгиню Елену!

Глава 4

День за днём проходили, как в тяжёлом сне. Медленно двигался Иван вслед за уходящим солнцем, порой забывая, куда он идёт и зачем. Сначала хуже голода мучило сознание того, что всё дальше и дальше остаются родные места, которые он решился покинуть. В лесу не было страшно, даже когда видел он волков; звери не обращали на Ивана почти никакого внимания. Этой зимой не голодно им было. Много живности бродило по лесам: и лосей видел Иван, и кабаньи стада, и буйволов, которые, заметив человека, не убегали, а уходили медленно и с достоинством. А ещё трупы людские повсюду — ешь не хочу. Вот зверье и ело досыта.

Это повезло, что Иван дорогу нашёл — хоть она и выглядела заброшенной, неезженной, а всё же идти пришлось не по глубоким лесным сугробам, сквозь кусты да бурелом продираясь. И не так страшно и безнадёжно, если по дороге. Всё думаешь, что она куда-нибудь да выведет.

Не ему одному повезло эту дорогу отыскать. Только те, что прежде Ивана тут проходили, от голодной смерти убегая, так и остались здесь лежать припасом для дикого зверя. То тут, то там Ивану попадались останки: снег разрытый, волчьими следами утоптанный, да кости, глоданные вперемешку с обрывками одежды.

Может, и он сам бы так давно лежал, если бы возле одного такого растерзанного тела не попалась ему торба, почти незаметная под снегом. Владелец торбы валялся костьми вразброс, а вот пожитки его волкам не понадобились. Высвободив находку из-под снега, Иван обнаружил в ней кожаный свёрточек с тремя гривнами серебряными целыми да от четвёртой обрубок в треть веса, мешочек холщовый с зеленоватыми сухарями из плохого, с примесью лебеды толчёной, хлеба. А всё же — хлеб! И — на самом дне торбы — связочку рыбы вяленой, мелкой. Рыба эта была, конечно, из Волхова. Видать, хозяин торбы был человеком запасливым и бывалым: прежде чем покинуть голодный Новгород, как следует приготовился к дальней и трудной дороге. Вон, даже рыбы ухитрился наловить да навялить. А ведь людям Ярославовым строго-настрого приказано людишек новгородских к реке не подпускать, от прорубей отгонять, хотя бы и стрелами. Э, да он не только еду для Ивана здесь оставил, он и имя своё догадался сообщить! На заскорузлой, твёрдой коже торбы всё ещё отчётливо просматривалась надпись, выцарапанная чем-то острым: Горяин плотник. Да, основательный, видно, был человек.

Не помогли ему ни бывалость, ни запасливость. Остервенело грызя найденный сухарь, Иван понял, что находка позволит ему идти дальше. Неспроста, наверное, набрёл он на этого человека. Находка эта словно велит ему продолжать путь. Поглядев на найденные гривны, он вдруг подумал, что серебро это примерно равно остатку долга, который ему не нужно больше отрабатывать. Ой, неспроста это! Словно саму судьбу в руке держишь, прикидывая её убедительную тяжесть.

— Спасибо тебе, Горяин плотник, — на всякий случай поблагодарил Иван разбросанные кости. — Похоронить не могу тебя, не обессудь. Сил у меня нету. А коли до храма Божьего доберусь, так помолюсь за тебя. Сколь жить буду, не забуду за доброту твою.

Иван пошёл дальше. Ночами идти он опасался, останавливался на долгий ночлег, выбирая место, где валежника да сухих дров побольше, разводил костёр. Взятым с собой в дорогу ножом, когда-то принадлежавшим Малафею, нарезал елового пушистого лапника, стелил себе мягкое ложе. Иногда попадалось Ивану чужое лежбище — тот, кто соорудил его, давно ушёл вперёд, а теперь Иван пользовался. Еду, найденную у Горяина плотника, берег, тратил помаленьку. За последнее время научился растягивать.

А потом и лес, пусть и скудную, но давал пищу. Множество еловых шишек, клестами на землю оброненных, попадалось Ивану. Он ни одной стоящей не оставлял. Ел на ходу, скоро научившись не хуже птицы-клеста вылущивать зубами из-под чешуек мелкие, но такие вкусные зёрнышки; от них, этих зёрнышек, весь день во рту стоял сытный мучнистый привкус.

Тоска вот по Новгороду одолевала. Не раз, впадая в отчаяние, Иван порывался махнуть рукой и вернуться назад. Но отчего-то не поворачивал. Ему казалось, что путь, оставленный позади, так длинен, что и половины не одолеть, хоть целый год иди.

Однажды заснеженная дорога привела Ивана к небольшой речушке и упёрлась в неё. Там, на той стороне речки, дорога снова выныривала и уходила в лес. Даже мостика тут не было: летом, наверное, мелко, брод.

Зима уже, как знал Иван, шла на убыль. И морозов сильных не было, и ветер почти не дул. Кое-где в речном льду виднелись промоины, и пара от воды над ними почти не было. Иван долго стоял, потрясённый тем, что видит. Много дней для него единственным зрелищем был сплошной лес без единого просвета по обеим сторонам дороги. А тут — прямо даль сверкающая перед глазами распахнулась. Речушка невелика, а всё же показала Ивану свой чистый простор. Сразу полегчало на душе. Видно, лес перестал давить на неё, угнетая своей неумолимой мрачностью. И дышалось тут легче.

И Иван решил, что теперь пойдёт прямо вниз по этой реке. От мысли, что опять придётся углубляться в лесную чащу на том берегу, становилось муторно. Лучше уж здесь идти. А если придётся помирать — так оно и лучше. Весна скоро, с полой водой унесёт мёртвого далеко-далеко отсюда, к морю, к невиданным странам. Может, там, куда все реки стекаются, и есть то место, куда и души умерших прилетают? Тогда и вовсе хорошо.

По этой речке, осторожно обходя полыньи и чутко прислушиваясь — не потрескивает ли ледок под ногами, Иван шёл ещё три дня. За это время как-то нечаянно подъел все свои припасы: и шишки, сколько смог с собою унести, вылущил, и последние сухарики догрыз, и последнюю плотвицу вяленую сжевал всю с чешуёй и косточками. Здесь, на льду, ещё и то было удачно, что от жажды можно спасаться не снегом, посасывая его холодные катышки (а они почти и не утоляли жажду, а лишь разжигали), а черпая из промоин живую воду реки. Иной раз можно было разглядеть на близком дне стайку суетливых пескарей, а то и окуня полосатого, а то и щучью узкую морду с внимательным круглым глазом, уставившимся на диво невиданное — человека на льду. У Ивана не возникало желания попытаться поймать рыбу, он знал, что не получится, нечем, да и вообще смотрел на подводную живность, как, может быть, на последнее живое, что довелось ему встретить перед собственным концом.

В последний раз, поднявшись от полыньи, он посмотрел вперёд и заметил, что его речка скоро впадёт в большую реку — там простор виднелся широкий, и лес по обоим берегам речушки вроде кончался, а другой едва различимо синел вдали, за большой рекой.

Эта река показалась Ивану последним неодолимым препятствием на его пути. Он был теперь совсем слаб и редко задумывался о том, куда и зачем идёт. Но сейчас мелькнуло: он так никуда и не добрался! Выходить на широкий лёд и двигаться по нему, словно полудохлый муравей по чистой белоснежной скатерти, — это было даже страшнее, чем блуждать в густом лесу.

— Вот и конец пришёл, — произнёс Иван и удивился, как просто прозвучали его, может быть, последние в жизни слова.

С малой речушкой жаль было расставаться: успел к ней привыкнуть, был ей даже благодарен. К тому же она, малая, виделась Ивану как живое, соразмерное с ним, существо. Но в то же время тянуло туда, к большой реке, нельзя же было не подойти к ней и не посмотреть, что там делается. Тем более, что недалеко.

Немного погодя он приблизился к устью, краем берегового льда, сторонясь последней полыньи, прошёл немного, обогнул поросший густым кустарником мысок и вышел, ковыляя, на просторный лёд, словно в чистое поле. Нет, это была не река, а широкий залив какого-то озера либо моря. Иван, будто что-то предчувствуя, стал оглядываться, ища хоть каких-нибудь признаков человеческой жизни.

И сразу увидел людей.

У дальнего берега двое — отсюда совсем маленькие — что-то делали на льду. Возле них стояла коняга, запряжённая в длинную волокушу. Рыбаки, догадался Иван.

Он пошёл к ним навстречу, не думая ни о чём, кроме одного: скорей бы добраться.

Рыбаки, а это и впрямь были два рыбака, заметили Ивана, когда он уже дошёл до середины залива. Побросав на лёд сети, из которых они выпутывали поймавшуюся рыбу, они оба стояли в напряжённом ожидании, испуганно смотря на непонятного человека. А то и за зверя лесного приняли — уж очень Иван был страшен видом после стольких дней мытарств: опухший от водянки, ноги еле передвигающий, почерневший от многих ночёвок возле костра и вдобавок что-то пытающийся кричать встреченным людям. Один хрип, похожий на долгий кашель, вырывался из Иванова рта. Коняга, так же разглядывавшая незнакомое существо, ответила ему тихим ржанием.

Наконец один из рыбаков поднял со льда палку, предостерегающе помахал ею и произнёс несколько резких слов, по которым можно было понять, что он задал Ивану вопрос. Перед тем как обессиленно рухнуть на лёд, Иван ещё успел догадаться, что вопрос этот был задан ему на чужом языке. Не по-русски.

Глава 5

Всю ночь новгородские посланники и купцы, пленённые Ярославом, не спали. Советовались, раздумывали над предложением супостата. То, что князь отпустит в город, да с обозами — это хорошо, о таком и мечтать перестали. Но как пойти против Мстислава Мстиславича? Против благодетеля Новгорода? Многих из пленников в своё время Удалой водил на чудь, на немцев, рыцарей Ливонского ордена, и все вернулись с победой, славой и богатой добычею. Любили новгородцы Мстислава. А ведь Ярослав их в Новгород не пустит, прежде того, как заставит их крест целовать на недоброе дело! А поцелуешь крест — деваться некуда. Всюду клин, куда ни кинь.

Сам-то князь Ярослав какую угодно клятву нарушит, это всем известно. Нарушит и глазом не моргнёт, да ещё и поглумится над обманутыми. Думает, что раз он князь, то ему все грехи простятся, даже и те, неудобосказуемые, коим он предаётся в своих палатах с непотребными девками и прислужниками своими. А честному человеку как быть?

Думали-думали, кряхтели, в затылках чесали, пока один кто-то не промолвил:

— А что, братья? Чай, такого злодея обмануть — не то, что нового греха на душу не возьмёшь, а, думаю я, прости меня, Господи, что и старые грехи простятся?

Сидели все грустно задумчивые, а после таких слов прямо грохнули от смеха. Даже сторож прибежал посмотреть, чего тут, мол, новгородцы затевают? А ну, тихо!

На том и порешили: князю Ярославу не супротивничать, на всё соглашаться и обещать. Пусть и крестоцелование, и на это соглашаться. Доберёмся до Новгорода, а там видно будет. Прямо с утра через Ефима-сотника передали князю, что волю его выполнить готовы.

Ярослав сам выбрал, кого отпустить. Не погнушался, все свои темницы и узилища[4] обошёл. Ничего не скажешь — глаз у злодея верный, отобрал самых крепких да знатных новгородцев сотни полторы. После этого целых три дня собирались в дорогу. Князю Ярославу хотелось, чтобы посольство его не выглядело как толпа оборванцев (пообтёрлись, пообносились в плену-то), а произвело впечатление представителей грозной силы, единственно достойной решать судьбу Новгорода.

Со всего Торжка понагнали баб — стирать, мыть посольскую одежду, стричь новгородцам отросшие лохмы. Под присмотром Ярославовой челяди собирались обозы: велено было купцам не брать с собой слишком много съестного.

Ярослав так воодушевился своей придумкой — изгнать опасного тестя из Новгорода руками самих новгородцев, что даже клятвы верности с них не взял, отправляя в путь. К тому же сам, видимо, поражённый своим недавним свинством, которое учинил над княгиней Еленой, невольно старался не думать ни о чём таком, что связано с отправлениями церковных обрядов. Не до креста было. Потом, когда всё поутихнет, решил всё-таки покаяться перед святыми отцами.

Посольство тронулось. И надо же, какой счастливый случай: подъезжая уже к Новгороду, встретились на перепутье с самим князем Мстиславом Мстиславичем и его дружиною.

Радость великая! С саней, с коней послезали, окружили Удалого, в полтораста глоток стали ему жаловаться на притеснения со стороны зятя. Было при посольстве несколько соглядатаев Ярославовых, коих тот отрядил присматривать — ревностно ли новгородцы его волю выполняют. Соглядатаи эти, завидев Мстислава Мстиславича, сразу начали науськивать новгородцев, чтобы гнали князя от городских ворот, но на людей Ярослава так было прицыкнуто, что вмиг сделались шёлковые. Ещё и славу князю Удалому кричали громче всех. Боязно, поди, за свою шкуру.

Через час, сопровождаемая новгородцами, дружина князя Мстислава Мстиславича уже шла вдоль Волхова, мимо Софийской стороны — прямо к мосту, от которого дорога вела на княжеский дворец. Отроков надменных, стороживших этот мост от голодного люда, словно ветром сдуло. Побежали посаднику Ярославову доносить.

Перед этим, проехав по улицам Новгорода, Мстислав Мстиславич сам воочию увидел, какое зло сотворил с его любимым городом зять Ярослав.

Город сей был для Удалого местом особенным.

Так уж сложилась жизнь отважного князя, что, несмотря на знатность происхождения и воинскую славу его великого отца, носившего прозвище Храбрый, ничто Мстиславу Мстиславичу в руки легко не давалось. Всего он должен был с юных лет добиваться сам.

У Мстислава Храброго он был первенцем. Казалось бы, отец обязан души не чаять в сыне, будущем наследнике и сподвижнике в больших ратных делах. Но было не так. Мстислав Ростиславич Храбрый более всего на свете любил княжескую честь, доблесть в бою, себя полагал (и справедливо) защитником всех обиженных. Наследное Смоленское княжество и сам прекрасный город Смоленск, где Храброму принадлежал престол, мало заботили его. Он не был домоседом-хозяином, который день и ночь печётся о низменных мирских делах, благодетельствуя подданным и пополняя свою казну. Нет, у Храброго сердце болело за всю Русь! Отнял ли какой князь у брата имение — Мстислав Ростиславич собирал свою, всегда готовую к битве, дружину и летел туда, наказывать провинившегося, восстанавливать справедливость, а потом и мирить рассорившихся братьев. Мирился всегда охотно, если побеждённый просил прощения. Навалилась ли половецкая жадная орда на соседнюю волость — Храбрый уже вскоре был там и гнал мечом поганых, пока не растворялись они в своих диких степях. Война за правое дело — вот что было главной заботой Мстислава Ростиславича. На единственного же сына ни времени, ни сердца почти не оставалось (правда, два раза всё же брал Храбрый с собой сына на войну с половцами, но в жаркие сражения старался не допускать). Юный Мстислав Мстиславич с самого детства находился под опекой и присмотром дяди своего, Рюрика Ростиславича Смоленского, который, собственно, и правил в родовом княжестве.

Вот князь Рюрик, тот был полной противоположностью храброго своего брата. Как раз его-то больше всего и заботили дела хозяйственные, войну он не любил, а княжеской честью полагал накопление богатств, постройку храмов и новых городов, и самой его заветной мечтой было воссесть на Киевский престол, на великое княжение.

Когда Мстиславу Мстиславичу минуло двенадцать лет, мать его умерла, и отец тут же взял себе молодую жену. Мачеха родила Храброму ещё двоих сыновей, Владимира и Давида — и у стареющего Мстислава Ростиславича вдруг проснулись нежные отцовские чувства. Увы, эти чувства направлены были на сводных братьев первенца, а на него самого не распространились. Мстислав Мстиславич, однако, был наделён добродушным нравом и на братьев не злился, любил их, как родных.

Вскоре Храброго призвали новгородцы: приходи, княже, и владей нами. Это было честью и для Новгорода, и для самого Мстислава Ростиславича. Там, в Новгороде, и дожил Храбрый свою беспокойную жизнь, верно служа подданным, крепко обороняя земли новгородские от чуди, литвы и прочих алчных соседей. Там он и скончался, по-христиански, приняв перед смертью монашеский постриг. Там и похоронен был в приделе храма святой Софии. Умирая, просил любящих его новгородцев не оставить вдову с малыми детками, Владимиром и Давидом. О первенце почему-то не вспомнил.

А Мстислав Мстиславич так и жил у Рюрика, то в Смоленске, где к его услугам всегда были покои в большом княжеском дворце, то в дядином городе Овруче — там и отдельные палаты были. Может быть, так и прожил бы всю жизнь приживалой при влиятельном и богатом дяде. Ну, к зрелым годам получил бы от Рюрика малый город или тот же Овруч. Но, к счастью, дядино радение о высоком Киевском престоле круто изменило всю жизнь Мстислава Мстиславича.

Не один Рюрик хотел Киева. Главным его соперником вдруг стал могущественный князь Черниговский Всеволод Чермный, из Ольговичей, рода великого. Ольговичи эти, владеющие южной Русью, были издавна противниками другого великого рода — потомков Владимира Мономаха, к которым принадлежал и Рюрик. Так что война началась не на шутку. Всеволод Чермный, решив покончить с притязаниями Рюрика на Киев (да и с самим Рюриком, если получится), пошёл на подлость, весьма часто применяемую Ольговичами, — назвал половцев себе в подмогу. А тех только помани! Словно половодье залила орда половецкая Рюриковы земли. И самое деятельное участие в войне принял Мстислав Мстиславич.

Ему досталось оборонять важный город Торческ. И тут-то Мстислав показал, что не зря является сыном столь знаменитого отца.

Отрезанный от союзников, со всех сторон окружённый превосходящими силами врагов, Мстислав Мстиславич защищался умело и отважно, словно всю свою молодость провёл в битвах. В городе установил железный порядок: собрал все припасы под свой присмотр, чтобы расходовать их бережно и по справедливости. Выгнал всех жителей, которые были способны держать оружие или перевязывать раненых, на городские стены и заставил их трудиться наравне со своей дружиной (а в дружину к нему с охотой пошло несколько человек, служивших ещё отцу его. Видно, почувствовали в Мстиславе Мстиславиче будущего, не менее славного витязя, чем был Храбрый).

Жителей Торческа, кстати, и заставлять-то было не особенно нужно. Знали они, чем для них обернётся сдача города — под Торческом стояли в основном половцы, и со стен хорошо были видны сотни телег, предназначенных под добычу. Да и сами поганые, похваляясь, показывали, сколько у них заготовлено длинных кожаных ремней, чтобы связывать вереницей захваченных пленников и гнать их потом в степи.

На третью неделю затянувшейся осады под Торческ соизволил явиться сам Всеволод Чермный. Он недоумевал: отчего это столь малый город не поддаётся такому многочисленному войску? Прибыв к Торческу, князь Всеволод Святославич понаблюдал за тем, как обороняются жители, узнал, кто ими руководит, и понял, с кем имеет дело. С того дня он свою дружину в бой не пускал, предоставив все союзникам.

Несколько дней Чермный развлекался, глядя на бессильную злобу половецких воинов. Трудно им было понять, почему они, всегда удачливейшие в набегах на мирное крестьянское население, такими беспомощными оказываются перед небольшой, но крепко сплочённой русской силой.

Чермный, для виду сочувствуя союзникам, притворно жмурился, удручённо покачивал головой, но в глубине души смеялся, наблюдая, как с визгом падали со стен поганые, сшибаемые точными ударами дубин и топоров. Половецкая ярость расшибалась о русскую умелую работу.

Наибольшую злобу у врага вызывал, конечно, сам Мстислав Мстиславич. Его можно было видеть везде, на всех участках обороны. Приобретя некий опыт, поганые уже не решались карабкаться на стену в том месте, где среди защитников мелькали серебряный шлем и красный, с золотым оплечьем, кафтан отважного князя. Поняли половцы, что там, где Мстислав, — там особенно ожесточённый отпор. Неуязвимый, казалось, для стрел и бросаемых камней, князь начинал наводить на них суеверный страх.

А Мстислав Мстиславич будто помолодел за эти дни на добрый десяток лет. Не чувствуя усталости, с утра до позднего вечера он непрерывно находился в движении, переходя с одной стены на другую, всё время подбадривая своё воинство, ввязываясь в возникающие то тут, то там схватки. Он был счастлив тем, что множество восторженных глаз были обращены на него, и многие уста благоговейно повторяли его имя. И как не быть счастливым? Ведь уже одно то, что ты находишься рядом, заставляет людей, ещё вчера тихо-мирно занимавшихся своими житейскими делами, превращаться в бесстрашных и даже весьма искусных бойцов.

Он был уверен в победе. На многочисленные предложения сдать город отвечал презрительной отмашкой руки. Ему кричали снизу, что общая война проиграна, что сопротивление по всему Приднепровью уже сломлено, что Рюрик Ростиславич, за которого сражается Мстислав, давно бежал в свой Овруч и не может помочь племяннику.

Все уговоры были напрасны. Мстислав Мстиславич знал, что до наступления осенних холодов продовольствия ему хватит, что половцы не крепки на осаду и длительное стояние под неприступными стенами им не выгодно, и рассчитывал удерживать Торческ сколь угодно долго, пока откуда-нибудь не придёт подмога. Не бросят же его Ростиславичи! Горели окрестные деревни, вытаптывались поля, от копоти и запёкшейся вражьей крови почернели стены Торческа, но Мстислав Мстиславич держался.

Всё же Чермному удалось тогда взять верх. Но не воинской силой, а коварством невиданным! Хитроумный Чермный, понял, что не любит Мстислав Мстиславич, когда проливается русская кровь. Едва лишь Чермному надоело насмехаться над безуспешными попытками поганых взять город, он посоветовал им воздействовать на князя Мстислава по-другому.

Для начала половцы подвели к стенам — так, чтобы осаждённым было лучше видно, — десяток пленённых мужиков и, словно играя, отсекли им головы. Со стен в ответ раздался горестный крик: в городе поняли, чем поганые собираются взять. А половцы взялись за дело с большой охотой — легко и весело ведь рубить безоружных, да ещё и связанных людей, чем бегать на стены, дышащие смертью. Следующими жертвами для казни были приготовлены бабы с малыми ребятами. Их тоже посекли всех, но не так быстро, как до этого мужиков — старались и себе продлить удовольствие, и чтобы осаждённым было на что посмотреть.

Такого Мстислав Мстиславич не смог перенести. Он кричал со стены Чермному, прося его прекратить невиданное злодеяние, и, наконец, пообещал сдать город, если Чермный заступится за пленников.

Чермный за пленников заступился и на следующий день въехал в Торческ. Война была закончена.

Всеволод Святославич Чермный получил во владение все приднепровские города, в том числе и Торческ, половцы ушли к себе в степь, увозя огромную добычу и множество пленных — сколько русских невольников продавалось в те времена на базарах полуденных стран! — а Мстислав был с честью отпущен, и его небольшая дружина вместе с ним.

За отважную защиту своего бывшего города князь Рюрик наградил племянника уделом Торопецким. Наконец-то Мстислав Мстиславич получил во владение собственный удел, пусть и небольшой.

Но как и у отца, душа Мстислава не лежала к тихой и мирной хозяйственной жизни, с тягучим, привычным распорядком, со своими хлопотами, со своими малыми радостями и огорчениями. Не по нему была такая жизнь. Ведь он уже стал всей Руси известен, как витязь отважный, гордость и надежда русской земли. И в степях половецких говорили о князе Мстиславе с уважительным страхом. Половецкий хан Котян, на дочери которого Мстислав женился несколько лет назад, во время большого замирения Руси с половцами вдруг приобрёл (имея такого зятя) немалый вес среди своих соплеменников — в великую досаду доживавшему свой век старому Кончаку, который славен был тем, что разбил на Каяле-реке войско князя Игоря Святославича.

И тут-то возникла новая, на взгляд Мстислава, несправедливость. Сидя в Торопце, узнал он, что великий князь Владимирский и Суздальский, Всеволод Юрьевич, по прозвищу Большое Гнездо (из-за многочисленного потомства), притесняет Новгород, стремясь взять этот непослушный город под свою руку. Всеволод занял Торжок — ключ ко всей земле Новгородской, посадил там сына своего, малолетнего Святослава, и привёл туда силы владимирской немерено.

Надо сказать, что до этого главной мыслью, что наподобие занозы тревожила душу Мстислава Мстиславича, была мысль — отомстить Всеволоду Чермному за его злодейства и поруганную честь Мономаховичей. Но, узнав про дела новгородские, Мстислав словно проснулся: вот оно! Вот куда идти надо! Не на Чермного, а к Новгороду!

Выступить против владыки, величайшего на Русской земле! Одному с небольшим войском — против могучей силы, которой трепещут знатнейшие на Руси князья!

Но Мстислава Мстиславича это не пугало. Он чувствовал, что в захвате Всеволодом Торжка кроется несправедливость, всегда обжигающая его сердце желанием помочь обиженному! Он решительно выступил в поход, неожиданно объявился у стен захваченного города и стремительным ударом выбил оттуда владимирцев! И сейчас же потребовал от новгородцев, чтобы избрали его своим князем, как когда-то избрали его отца, Мстислава Храброго. Новгород, благодарный своему избавителю, с восторгом отдал ему княжеский стол.

При всей своей силе Всеволод Большое Гнездо не стал больше воевать с Новгородом. Умудрённейший властитель, он понял, что Мстислава (которого уже тогда стали называть Удалым) гораздо выгоднее иметь в друзьях, чем врагом. А может, великий князь в глубине души восхитился отвагой и решимостью знаменитого витязя — кто знает? Во всяком случае, у Всеволода появилось желание дружить с Мстиславом и даже породниться с ним. Он предложил женить своего сына Ярослава на юной дочери Удалого. Свадьба откладывалась на несколько лет, но состоялась, хоть и после смерти Всеволода Большое Гнездо: Мстислав Мстиславич сдержал слово, данное великому князю.

Целых пять лет правил Новгородом Мстислав. И правил так же справедливо и усердно, как когда-то отец его. Земля новгородская вздохнула с облегчением: язычники из соседних земель перестали беспокоить её набегами — Мстислав усмирил их, а многих даже крестил в православную веру. Купцы свободно могли проезжать во все концы земли, наладилась торговля, в городе наступил порядок, почти не случалось больше всеобщих драк с кровопролитием, коими известен был Новгород, всё реже звонил колокол вечевой на Ярославовом дворе — все дела решались мирно, своими управлениями концов и улиц.

Казалось бы — жить да жить. Но не таков был Мстислав Удалой, чтобы удовлетвориться достигнутым. Всеволод Чермный, сидящий в Киеве, не давал душе успокоиться. В конце пятого года Мстислав пошёл на своего злейшего врага и выгнал из Киева! Отобрал все захваченные земли, все поднепровские города! Затем, вернувшись ненадолго в Новгород, снова отправился в южную Русь: там много было дел. Венгры собирались захватить Галич, польский король Лешек тоже имел притязания на исконные русские земли. Половцы продолжали тревожить своими набегами. Да и Чермный был жив, а сего зловредного князя нельзя было оставлять в покое.

Там-то, в южной Руси, Мстислав Мстиславич узнал, какая беда пришла в Новгород. И особенно обидно, что виной этой напасти был его зять Ярослав.

Получив дурные вести, Удалой, не раздумывая, бросился новгородцам на помощь.

Глава 6

Беда, постигшая новгородцев, о которой столько думалось по пути сюда, теперь предстала перед Мстиславом Мстиславичем наяву. Он видел вымершие подворья, переполненные мёртвыми телами скудельницы, видел и просто трупы, валяющиеся там и сям, объеденные псами, а вот самих псов уже не видно было на улицах, что могло говорить лишь об одном — сами стали пищей.

Князь смотрел туда, через Волхов, на дворец, возвышающийся над городом, дворец, где ещё недавно жил, считая эту жизнь скучной, томясь по большим делам и новым воинским подвигам. Роскошное и любезное взору это строение сейчас казалось Мстиславу Мстиславичу неким гнойным волдырём, что, испуская зловоние довольства, выпивает последние соки из города, из его слобод и улиц, раньше кипевшими жизнью.

Такие же чувства, очевидно, владели и его верными дружинниками. На их лицах всё было написано. Люди бывалые, много повидавшие, не раз вместе с князем стоявшие бок о бок в сражениях, не раз устилавшие поле битвы сотнями вражеских тел, сейчас они испытывали вместе с гневом и определённую растерянность: такого злодейства ещё не приходилось видеть. Князь бросил взгляд на своего мечника Никиту, который находился рядом неотлучно, и увидел, что тот готов разрыдаться. Неудивительно: Никита-мечник сам был новгородец, и где-то здесь, на Софийском конце, жили его близкие. Застанет ли он кого-нибудь в живых? Пора было, однако, начинать. Мешкать не следовало.

Мстислав Мстиславич подал знак, махнув рукой: вперёд! Все уже ждали этого знака, поэтому через мост дружина прошла быстро, не растягиваясь, как одно слитное тело. Ещё с моста заметили: перед главными, западными воротами детинца[5], поднялась суета и беготня. Взятые врасплох, люди Ярослава готовились, сами не зная к чему, — то ли встречать гостей, то ли биться с ними. Впрочем, зная уже о том, кто идёт во главе дружины, непонятно откуда взявшейся, готовились, скорее, к схватке.

По владимирцам было незаметно, что ими управляет чья-то единая воля. Метались вразброд, то выбегая наружу и пытаясь построиться в боевой порядок, то обратно убегали в ворота. Можно было и их понять: не ждали никого, житьё им тут было сытное да бездельное, хоть день-деньской на подворье в бабки играй да с девками из посадниковой челяди шутки шути. В тепле, в холе. И надо же — ни с того ни с сего крик: хватай брони, оружие, беги воевать! Засуетишься.

Всё же они почти что опомнились. На виду у приближающегося Мстиславова отряда успели выстроиться стеной, ощетиниться копьями. И даже десятка два человек на коней посадили. Те пока что стояли позади пешего строя, шевеля мечами да топорами, — чтоб ударить, когда чужое войско будет задержано пешцами.

Выйдя на широкий утоптанный подъём, дружина Удалого стремительно — словно под гору катилась — бросилась на владимирцев. Мечник Никита даже в первые мгновения потерял князя из виду, закрутившись, как щепка в водовороте. И сразу же с обеих сторон, и с той, что нападала, и с той, что защищалась, взметнулся к небу боевой рёв сотен глоток. Посыпались удары, зазвенело железо.

Чтобы определить, где находится Мстислав Мстиславич, мечнику Никите не нужно было долго оглядываться. На ходу уклоняясь и отбиваясь от бестолковых в сутолоке ударов, он направился к самым воротам — там кричало и звенело особенно громко, и, значит, князя следовало искать именно там. Оба войска, начав бой, смешались, и каждый бился будто бы сам по себе.

Протолкавшись сквозь своих и чужих, Никита увидел знакомую широкую спину Мстислава Мстиславича. Князь работал своим излюбленным оружием — двуострым топором, укладывал удары поочерёдно направо и налево. По опыту Никита знал, что во время битвы князь не терпит, если кто-то из своих находится слишком близко от него, — может попасть под горячую руку. От мечника Никиты требовалось одно: защищать князя со спины, вообще следить за тылом.

Он завертелся в седле с поднятым мечом — так, чтобы каждому это было видно и у врагов поубавилось желания напасть на князя сзади. Конь Никиты, знавший, что от него требовалось, послушно заплясал под седлом, в любой миг готовый броситься туда, куда прикажет хозяин.

Вокруг шла отчаянная рубка. Мстиславовы дружинники, перемешавшись с владимирцами, работали умело и хладнокровно. Но и им порядочно доставалось: люди князя Ярослава понимали, что спасение их жизней зависит от них самих, и бились отчаянно.

Быстро и хищно оглядываясь по сторонам в поисках опасности для Мстислава Мстиславича, Никита с мгновенной острой горечью заметил, как его добрый товарищ Путята, побагровев лицом, схватился за острый наконечник сулицы, вылезший у него из груди — как раз посередине. Покачался немного Путята и от чьего-то толчка свалился кулём под ноги своему коню, взмахнув, будто прощался, белым древком, торчащим в спине. Вот ещё один знакомый прижал ладонь к шее, из которой хлестала кровь. Вот ещё один дружинник от удара тяжёлым обухом в грудь закашлялся, припал к конской гриве, выронил оружие и поехал как-то боком, всё ниже клонясь и сплёвывая длинные красные слюни.

Огромный владимирец с окровавленным лицом вдруг свирепо, неизвестно откуда взявшись, наехал на Никиту, клокоча злостью и размахивая мечом. Никита бросился ему под левую руку и ударил наугад. Выпрямился, посмотрел — и похолодел: удар, видно, пришёлся по брони и не нанёс противнику повреждения. И бешеный владимирец, потеряв Никиту из виду, забыв о нём, прорывался теперь уже к незащищённой спине Мстислава Мстиславича.

Коню владимирца оставалось сделать всего два-три прыжка, чтобы донести своего седока, занёсшего меч, до князя. А Мстислав Мстиславич, никак не ожидая удара сзади, был занят рубкой последнего заслона перед воротами. Тогда Никита сделал единственное и последнее, что мог сделать: не задумываясь, он метнул свой меч в спину врагу.

Сверкнув в воздухе, увесистый меч вошёл в широченную спину с тем особым звуком, который издаёт протыкаемая плоть и который в бою всегда слышишь, несмотря на стоящий вокруг тебя крик, звон и стук. Возблагодарив кого-то — он даже не успел осознать, кого благодарит, — за небывалую удачу, Никита догнал убитого врага и за рукоять меча, выглядывающую как раз из-под левой лопатки, сдёрнул того с седла. Меч засел крепко, пришлось спешиваться и, загородившись на всякий случай конём, вытаскивать оружие, придерживая ногой тело, сразу ставшее мягким и студенистым.

Когда он снова взобрался на коня, увидел, что битва почти закончена. Уцелевшие владимирцы, поняв, что прорваться за привычные стены и отсидеться там не получится — ворота уже были заняты князем и его людьми, — начали деятельно спасать свои жизни. Кто бросал оружие и сдавался на милость, кто бежал, в эту милость не веря. Всех ловили, вязали, как овец, сбивали в кучу. За теми же, кому удалось бежать, была отряжена погоня. Хотя куда им было деваться в городе, где каждый житель испытывал к ним лютую ненависть?

Дружина Мстислава Мстиславича вошла в детинец.

Удалой, ещё не остывший после тяжкого ратного труда, сразу велел гнать к нему Ярославовых бояр и наместника — всех, кто был повинен в новгородской беде. Пока дружинники обшаривали боярские хоромы и владычный двор, князь расположился на площади перед собором Софии и ждал. Он был гневен, и гнев его ещё усиливался, когда князь видел, сколь благополучна и сыта была жизнь здесь, на городище, по сравнению с городом.

Судя по тому, что доложили ему люди, которые прошлись по кладовым, хлеба здесь могло хватить всем городским жителям на долгое время. Да и не только хлебом полны были хранилища, а и всяким другим припасом, потребным человеку для жизни. Всего было вдоволь — и мяса, и рыбы солёной и вяленой, и мёда в тяжёлых липовых кадях, и овощь всякая заложена была в погреба. Одним словом, изобилие плодов земных.

Здесь, возле Великой Софии, был похоронен отец Мстислава Мстиславича. На этом месте и было справедливее всего учинить допрос и расправу людям Ярославовым. Наконец их собрали перед Князевы очи всех.

Перепуганные, они стояли на коленях перед Мстиславом Мстиславичем, а он, не ощущая к ним никакой жалости, разглядывал знатных пленников. Нешуточно подумывал: а не взяться ли ещё раз за топор, пока рука не остыла?

Среди них был, конечно, и наместник новгородский, Хотей Григорович. Князь безошибочно определил его в толпе коленопреклонённых по тому, как сей старец пытался держаться. Изо всех сил он сохранял на лице гордую надменность, и лишь непокрытые его седины — лёгкий белый пух, — едва вздрагивая, выдавали страх. Наместник был испуган не меньше других, но, поскольку был стар и опытен, понимал, что самый верный путь к спасению — спрятаться за князя Ярослава, за его волю и приказы. А для этого надо было и выглядеть Ярославовым доверенным человеком, спокойным и сознающим своё значение. Чувствующим за собой могучую поддержку суздальского князя. Он и держался так: не тобой, князь Мстислав, я здесь поставлен, не тебе и отчёт стану давать! И только в глаза князю Мстиславу старался не заглядывать, опасаясь, что если взглянет, то немедленно прочтёт в них себе смертный приговор, и никакие ссылки на волю Ярослава Всеволодовича не помогут. А жить Хотею Григоровичу очень хотелось!

Мстислав Мстиславич, расталкивая стоящих на коленях, как кули с мякиной, пробрался к старику, взял его за бороду и поддёрнул вверх.

— Ты наместник?

— Я князем Ярославом поставлен, — с дрожанием в голосе ответил Хотей Григорович.

Приготовился ещё говорить, устраивая поудобнее лицо, чтобы борода, зажатая в сильной княжеской руке, не мешала плавной речи. Но Мстислав Мстиславич ему говорить не позволил.

— Собака ты! Пёс, кровопиец! Что вы с Новгородом сотворили? Молчи, а то убью на месте!

Взгляд Хотея Григоровича безнадёжно потух. Всё ещё не отпуская его бороды, Мстислав Мстиславич распорядился:

— Этих всех — в цепи и в яму! Пускай в холодке понежатся! Да не давать им ни воды, ни еды никакой — пока я не велю! А ты, пёс, — он ещё выше вздёрнул наместника за бороду, — ты лично всех людей в городе накормишь! Нынче же! Понял?

Старик, извиваясь в княжеской руке, всем телом показал, что приказ Мстислава Мстиславича ему понятен как нельзя лучше.

Короткий зимний день близился к концу, когда князь, решив, что дел на сегодня достаточно, разместился во дворце — в тех самых покоях, где жил раньше. После тяжёлого и беспокойного дня, мрачный, он сидел в своей любимой светёлке с окном, выходящим на Великую Софию и покрытый льдом Волхов. Летом вид отсюда был ещё лучше.

Мстислав Мстиславич, несмотря на нынешний воинский успех и справедливо сделанное дело, досадовал, что тогда, год назад, покинул Новгород, позволив случиться такому несчастью. Ведь среди самых дурных предчувствий ничего подобного не предвиделось, не должно было произойти! Отчего зять, князь Ярослав Всеволодович, оказался таким злодеем? Что хотел выгадать на народной беде? Власти? Какой ему ещё власти надо, если новгородцы сами его призвали? Богатства? Но много ли богатства выжмешь из умирающих от голода людей?

Да он и так ведь богат, князь Ярослав. Обделив наследством и преемничеством старшего сына — Константина, великий князь Всеволод почти всё своё имение поделил между Юрием и Ярославом. А там было, что делить! Городов, сел, земель пахотных, лесных и рыбных угодий, пастбищ, всяких промыслов искусных — и камнерезных, и литейных, и оружейных, и златокузнечных — всего и не сосчитаешь! У Ярослава в ларях и укладках золота, серебра да каменьев драгоценных побольше, чем у иных владетельных князей. Чего же ещё зятю понадобилось? Когда отдавал за него Еленушку, не думал, что любимую дочку поручаю такому злыдню беззаконному. Вот здесь, во дворце этом, она с мужем и жила, голубка моя. Не говорят мне впрямую, а так, стороной, мельком слышал я про зятя и вовсе непотребное. Будто живёт хуже половчина, поганца некрещёного, и наложниц при живой жене завёл дюжину целую. Ну, коли подтвердятся слухи эти, подумал Мстислав и почувствовал, что усталые за сегодняшний день руки сжимаются в кулаки, словно для боя.

К князю Константину, обделённому первенцу Всеволода Большое Гнездо, имел Мстислав Мстиславич невольную душевную склонность. Ведь и сам когда-то в немилости был у отца. Кроме того, ему, прирождённому воину, нравился Константин своим тихим нравом, благочестивым поведением, учёной начитанностью и государственным умом — не то, что у братьев. Вот бы за кого выдать Еленушку. Да ещё при жизни Всеволода! Тогда бы, зная, что старшенький имеет тестем Удалого Мстислава, пожалуй, передал бы Большое Гнездо Константину великое княжение Суздальское и Владимирское. Не говоря уж, что Елена, сама склонная к благочестию, была бы за Константином счастлива и не одним внуком одарила бы Мстислава Мстиславича. От Ярослава же внучат не дождёшься, он с Еленой — говорят люди — не живёт как с женою.

Да, всё сложилось бы гораздо лучше, если бы великим князем стал Константин. Он продолжил бы дело отца, объединяя русские земли под единой властью. И уж наверняка не позволил бы младшим братьям своевольничать и творить зло.

Раздумья о Константине неожиданно настроили Мстислава Мстиславича на иной, невоинственный лад. Надо было думать, как действовать дальше, как расхлёбывать эту кашу, которая сегодня заварилась. Ведь, по сути дела, начал с зятем войну. А что это означает? То, что Юрий с Ярославом захотят возместить урон, нанесённый их чести! Стало быть, война может быть большая. И начнётся она на русской земле, и принесёт жертвы неисчислимые. Страшно и помыслить о том, что и Мстислав Удалой будет участником этой войны. С возрастом как-то всё чаще мечтается о мирной жизни. И если уж о войне, то с врагами внешними.

Видно, придётся — хочешь не хочешь — смирять гнев свой, и родительский гнев тоже. Говорить надо с Ярославом. С великим князем Юрием. Надо попытаться вразумить младших Всеволодовичей.

Да не упускать мысли о том, как бы восстановить справедливость и отдать старшинство над Суздальской землёй Константину.

Может, если заартачатся Юрий с Ярославом, то сделать это будет легче. Не с помощью переговоров да увещеваний, а в чистом поле, с помощью меча.

В дверь постучали и вошёл мечник Никита, спасший сегодня Мстиславу Мстиславичу жизнь, — об этом ему после боя рассказали, кто видел. Зашёл, наверное, спросить, не надо ли чего князю. Нерадостный был мечник. Лицо почернело. Да, ведь он прямо с Софийской площади к своим в слободу побежал, родителей своих искать да жену молодую с малым дитём. Об этом вспомнил Мстислав Мстиславич и догадался о том, что ему ответит Никита, если спросить.

Всё же не выдержал:

— Никита! Ну что, нашёл своих-то?

— Не нашёл, княже, — тихим, убитым голосом проговорил верный мечник. — Один знакомый сказал, что они померли все. А может, ушли куда. И дом весь пустой стоит, всё покрадено. Так что я нынче при тебе буду. Не прогонишь?

— Куда же ты теперь от меня? — грустно сказал Мстислав Мстиславич.

Глава 7

Новгород постепенно возвращался к жизни.

Припасы, розданные населению, распределялись честно. Под присмотром Мстиславовых людей раздачею занимались кончанские и уличные старосты, а тех, которые повымерли в страшную зиму, заменили выборные. Воровства не было, да и быть не могло: тот, кто на своей шкуре знает, что такое голод, посовестится обделять такого же голодающего.

Едва половина уцелела от народа. И выжившие теперь повсеместно находились в каком-то общем, одинаковом для всех, душевном волнении — не просто пище своей радовались, а будто сознавали, что через невыносимые муки и страдания обрели победу над злом. И тот, кто привёл их к этой победе, у каждого теперь был в сердце, а имя его не сходило с уст. Новгородцами, отвыкшими от жизни, снова овладела жажда действий. Но самым насущным желанием каждого было как следует наглядеться на избавителя, а увидев, кричать ему славу до хрипоты и изнеможения. Софийская сторона в эти дни стала самой людной и оживлённой: сходились сюда со всех концов, ждали князя Мстислава Мстиславича — когда он покажется, ясный сокол. Да что князь! Любой дружинник его в Новгороде стал пользоваться любовью и уважением, хоть на улице не показывайся — сбегутся, окружат, словами задарят ласковыми, коня твоего — и того зацеловать готовы. Прямо смех. Ну а уж если сам князь из дворца выезжает, тут уж держись! Крики радостные на всю округу, а в церквах колокольный звон, как на великий праздник. Видится людям Мстислав Удалой светлым витязем с ликом, подобным солнцу и луне, аж смотреть больно. И лишь немногим бывает видно, что лицо князя-избавителя вовсе не такое радостное, каким кажется. Напротив, что-то слишком угрюм князь, углублён в какие-то раздумья, вроде и не замечает, как его чествуют новгородские граждане.

И правда. Мстислав Мстиславич не ощущал в душе своей покоя и довольства, какое приходило к нему всякий раз после победы. Впервые в его жизни так было. Склонный слушаться и подчиняться лишь велениям своего сердца, никогда раньше он столько не маялся думами, никогда не вставало перед ним столько вопросов и сомнений.

В былое время никаких сомнений бы не возникло. Подстёгиваемый двойной яростью, он немедленно собрал бы войско, вооружив тех из новгородцев, что могли воевать, и ударил бы по Ярославу. Нынче же вместо ярости приходила печальная мудрость, и чем больше Мстислав Мстиславич раздумывал, тем прочнее укреплялась в нём уверенность: со Всеволодовичами надо договариваться миром. Даже худой мир лучше доброй ссоры.

На третий день после взятия Новгорода Мстислав Мстиславич велел привести к себе священника отца Георгия из церкви святого Иоанна на Торговище. Отец Георгий был давно знаком князю и почитаем им как умнейший и достойный человек.

Поп не замедлил явиться. И едва Мстислав Мстиславич заговорил с ним о деле, которое собирался поручить, выяснилось, что отец Георгий сам догадывается об этом деле, будто всё это время с князем одну думу думал. А дело было непростое и даже опасное: отправиться в Торжок к злокозненному Ярославу и попробовать его вразумить.

Ох, сказать-то легко: ступай, вразуми злодея. Так же легко, как приказать своему человеку: пойди реку вспять поверни, пусть назад течёт. А в человеческих ли силах такое сотворить?

Отец Георгий, однако, не колеблясь согласился. Реку-то повернуть, может, и нельзя, а вот словом Божиим из любого злодея можно сделать агнца кроткого, и были тому примеры. Тот же Савл — из гонителя христиан сделался ревностным слугой Христовым. Правда, его сам Господь уговорил, а отец Георгий всего лишь скромный Его служитель. Да ведь и Ярослав — не Савл! Чадо злонравное и сластолюбивое, но не настолько ещё в злодействах закоснелое, чтобы к разумному слову остаться совсем уж глухим.

Князь Мстислав, найдя в отце Георгии такого близкого единомышленника, даже немного отошёл от своей угрюмости — уверился в том, что думы его правильные, и их-то надо придерживаться, забыв про гордость и привычку к воинской славе.

Вместе с отцом Георгием составляли грамоту. Много пергаменту извели: то не так, то не эдак, то обидно выйдет, а то чересчур ласково. Наконец, положась в этом деле на отца Георгия (как ни тужься, а поп в словах лучше понимает), князь доверил ему написать, как он сам считает нужным.

Вот какое письмо получилось: «Я тебе отец, а ты мне сын. За что ты обидел людей своих? Бога вспомни, всех знатных людей новгородских и купцов пусти домой с их имением, и конями, и возами. И жену свою оставь, пусти, пусть ко мне придёт. Если хочешь быть мне сын, то послушайся, и решим всё миром. А меня знаешь».

Лучше и сказать было нельзя. Не мешкая, с ночи отец Георгий выехал к Торжку, а Мстислав Мстиславич, проводив своего гонца, остался ждать, чувствуя, что дело не сладится. Он предвидел, каков будет ответ Ярослава. Слишком далеко завела зятя глупая гордыня его. Ну, как бы то ни было, а совесть Мстислава Мстиславича оставалась чиста: он сделал свой шаг к примирению, хотя один Бог знает, как тяжко было перенести это ему, ни разу не просившему врага о мире и лишь от побеждённых врагов принимавшего такие просьбы.

Как предвидел, так и вышло. Очень скоро вернулся отец Георгий из Торжка с презрительным ответом. Всё было ясно. Зарвавшегося зятя могла вразумить только сила. Ну что же, решил Мстислав Мстиславич. Так-то привычнее.

С этого дня он легко отбросил всяческие сомнения.

Не допуская и мысли о том, что Всеволодовичи могут одолеть его в сражении, Мстислав тем не менее, как искусный полководец, понимал, что победа куётся не только в чистом поле под звон мечей, но и задолго до битвы. Если против него двинется вся сила владимирская и суздальская, то и он должен привлечь на свою сторону всех возможных союзников.

Самыми вероятными могли считаться сводные братья Мстислава Мстиславича, Владимир и Давид. Но увы, на Давида нельзя было положиться, потому что молодой князь в последнее время слишком отошёл от русских дел, на Руси почти не бывал, а жил в землях, опекаемых Ливонским орденом, большую дружбу свёл с епископом Альбертом — воинственным католиком, веру свою насаждающим не проповедями, а при помощи рыцарских немецких отрядов, крестя и чудинов, и Литву, и эстов, и приграничное русское население огнём и мечом. До Мстислава Мстиславича доходили сведения о том, что сводный брат Давид Мстиславич будто бы и сам уже принял латинскую неправедную веру.

Зато другой брат, Владимир Мстиславич, князь Псковский, с жаром откликнулся на призыв Удалого. Живя рядом с Ливонским орденом, беспрестанно тревожащим его владения, Владимир и сам понимал, что раздробленная, терзаемая усобицами Русь может стать лёгкой добычей для многочисленных врагов. И, чтобы этого не случилось, надо помочь брату в борьбе со своевольными Всеволодовичами, которые дальше своих прихотей ничего не желают видеть. Руси нужен один, старший над всеми, государь, пекущийся о русском пограничье так же, как и о спокойствии в собственных уделах.

Из Смоленска прислал своё согласие на воинский союз и двоюродный брат, сын дяди Владимир Рюрикович. Он, кстати, подал хорошую мысль: не ввязываться в бой с Ярославом здесь, на Новгородской земле, а идти прямо к Суздалю. Отправной точкой войны Владимир Рюрикович предложил озеро Селигер, где должны встретиться три войска — псковское, смоленское и новгородское Мстислава Мстиславича.

Эта мысль двоюродного брата — идти сообща в Суздальскую землю — сразу пришлась по душе Мстиславу Удалому. Хотя, как опытный воин, он не мог не предвидеть грядущих опасностей. Шутка ли — оказаться так далеко от дома, не имея возможности достать для войска припасов, кроме как те, что сумеешь взять с собою, и чем больше возьмёшь, тем неповоротливее будешь в окружении противника, которому, как говорится, и стены помогают. И всё-таки главной причиной такого дерзкого похода, перевешивающей все опасения, для Мстислава Мстиславича была надежда на то, что князь Ростовский, Константин Всеволодович, примкнёт к нему.

Уязвимым местом Великого княжения владимирского была, как знал Мстислав Мстиславич, устойчивая нелюбовь князя Константина к младшим братьям. Ярослав и Юрий платили Константину тем же.

Несправедливо обиженный отцом, ростовский князь, по замыслу Мстислава Мстиславича, должен был стать союзником! Тем более, что Удалому Константин всегда нравился, давнее знакомство их было добрым, и старший Всеволодович знал, что его притязания на великокняжеский стол князь Мстислав считает законными и справедливыми.

Но уверенности в том, что Константин согласится, у Мстислава Мстиславича не было. Не так просто обстояли дела, как могло показаться! Одно дело — междоусобные свары родных братьев: один пошёл на другого, осадил его, поругались недельку-другую, покидали стрелы в обе стороны без особого ущерба да и разошлись. Вскоре глядишь — уже второй первого осаждает и с тем же успехом. Не столько вотчины друг у друга отнять стараются, сколько силой да отвагой хвастаются. Росли же вместе, одного отца кровь в жилах течёт, одной матерью вскормлены! А что дерутся, так это дело обычное. Даже самые любящие братья хоть раз, да оттаскают друг друга за вихры из-за какой-нибудь обиды.

И совсем другое дело — если Константин выступит против братьев с чужим войском. Тут уж шутки закончатся. Тут уж Юрий и Ярослав смело смогут обвинять его в злодействе и предательстве. И тогда никакими справедливыми причинами не оправдаешься, прослывёшь братоубийцей, одним из тех презираемых всеми злодеев, имена которых из века в век произносятся с проклятиями.

Это у Мстислава Мстиславича выбора не было. Константин же мог выбирать из многого: присоединиться ли к Удалому и его союзникам, мириться ли на время с Юрием и Ярославом или — ещё проще и выгодней — оставаться в стороне. Посмотреть, чем дело кончится. Победит Мстислав Мстиславич — глядишь, может, тогда и предложит великий стол во Владимире, хотя бы за то, что братьям не помогал. А одолеют Ярослав с Юрием — тоже ничего страшного, по крайней мере всё останется так, как и раньше.

Но в глубине души Мстислав Мстиславич не верил в то, что Константин выберет невмешательство. Не таков он был, князь Константин Всеволодович, чтобы отсиживаться в сторонке, когда дело дойдёт до его судьбы и чести. Но возможность его союза с братьями, хоть и малая, всё же существовала.

Если бы достаточным временем располагать, то Мстислав Мстиславич сам бы съездил в Ростов. Он знал: в личной беседе сможет убедить Константина в своей правоте. А времени-то и не находилось на такую поездку. Оставалось одно — послать к Константину надёжного человека. Честного и прямого, сознающего правоту Мстислава Мстиславича как свою собственную.

Долго искать и выбирать такого человека не пришлось. Решено было послать боярина Явольда.

Явольд был из новых людей, с Мстиславом Мстиславичем недавно. Пришёл он из-под Пскова и сразу завоевал расположение князя, признавшись ему, что восхищен воинскими его подвигами и справедливостью. Объявил, что готов со всеми людьми и имением передаться Мстиславу Удалому и верно служить ему. Участвовал в галицком походе и показал себя отважным воином. Князь ценил его ещё и за умение трезво и спокойно мыслить в самых отчаянных положениях.

Весьма довольный поручением, боярин Явольд сразу же отправился с небольшим отрядом к князю Константину Всеволодовичу в Ростов.

Мстислав Мстиславич начал спешить с подготовкой похода. Тем более надо было поторапливаться, что младшие Всеволодовичи вскоре должны были прознать о том, что против них затевается. Из Новгорода, пользуясь всеобщей занятостью и суматохой приготовлений, несколько богатых и знатных новгородцев, верные Ярославу, сбежали к нему. Это были те, кто готов был служить суздальской власти и во время голода сумел нажиться на общем горе, по несусветным ценам продавая имевшийся только у них хлеб. Имена сбежавших были в Новгороде известны: Володислав Завидич, Гаврила Игоревич, Гюргий Олексинич, Гаврилец Милятинич. И Ярослав, наслушавшись их доносов, даже стал готовиться к нападению тестя, первым делом решив засечься от него.

Пожалуй, нигде больше не применялось такое воинское средство, как русская засека. Простое и сравнительно легко сооружаемое, оно было поистине страшным и делало засеченную местность непроходимой и гибельной для любого, сколь угодно многочисленного и вооружённого противника.

Широкой полосой, по лесам и дорогам, через реки и озёра проходила засека. Подрубались тысячи деревьев, остро обточенные пни грозными жалами направлялись в сторону врага. Тысячи ловушек, расставленных повсюду — спрятанных в заросли, в ямы, выкопанные на каждой дороге и даже малой тропинке — таили в себе острые колья. Такими же кольями напрочь забивались озёрные и речные переброды. Конный ли, пеший, зайдёшь в такую дебрь — уж не выберешься, так и останешься там, наколотый на рожон, перебитый внезапно хлестнувшим по тебе гибким стволом, раздробленный упавшей лесиной, а то захлебнёшься, выпутываясь из скрытого под водою частокола, острия которого отовсюду в тебя или коня твоего вонзаются, в какую сторону ни кинься.

Да только всей этой затее князя Ярослава и трудам его людей суждено было пропасть зря. Про засеку эту Мстислав Мстиславич узнал от своих дозорных, каждый день приносивших ему подробные известия о военных приготовлениях зятя. Решено было гиблое препятствие обойти стороной.

Войско к Селигеру выступило в первый день весны. Тот день после долгой пасмурной непогоды выдался как на заказ — удивительно солнечным и ярким. Всеми это было оценено как добрый знак. Да иначе и думать было нельзя! Ведь шли на дело праведное!

Оказавшись на привычном для себя месте — во главе войска, Мстислав Удалой больше не сомневался в победе. На войне он всегда чувствовал себя уверенно и спокойно.

Поход, как и положено такому громоздкому и сложному делу, изобиловал всякими случайностями и неожиданностями. Через два дня после его начала, когда уже далеко обошли Ярославовы засеки, солнце вдруг стало палить едва ли не по-летнему, прекратились ночные заморозки даже, дороги размякли, снег таял. Пришлось двигаться более извилистым путём, чем хотели, — обходить пришлось налитые талой водой болота, ставшие небезопасными. Из-за этого почти сразу же стал отставать обоз да и само войско растянулось непозволительно: передний полк Мстислава Мстиславича, проходя по дороге, копытами коней превращал её в вязкую кашу, и задним по этой каше было идти куда труднее.

Потом несколько возов с припасами — хлебом и овсом, когда переходили по льду неширокую реку, проломили своей тяжестью истончившийся лёд и безнадёжно намокли, так что ни хлеб, ни овёс никуда теперь не годились. Сушить их было некогда и негде. Надо было пополнять припасы в окрестных сёлах.

Хорошо ещё, что случилось это, когда войско вступило в землю торопецкую. Здесь Мстислав Мстиславич был полным хозяином. Остановив на некоторое время продвижение вперёд, он разослал по округе отряды в зажитие, настрого приказав брать у людей только по возможности и самих людей не трогать. Не обижать зря.

Земля тут родила хлеб неплохо, да и по установленному Мстиславом Мстиславичем порядку крестьяне не были чрезмерно обложены податями. Отряды возвращались тяжело нагруженные. Запасы корма и для людей, и для коней были пополнены и даже приумножены. В Торопец князь решил не заходить: хоть и хотелось повидать жену, да время было дорого. И расхолаживаться не следовало.

Когда стали удаляться от Торопца, передовой отряд повстречал боярина Явольда с его людьми, возвращавшегося из Ростова, от князя Константина Всеволодовича. Вёз Явольд вести хорошие: Константин не только не колебался, раздумывая, выступать против братьев или нет, но предложение Мстислава Удалого принял с полным согласием. Это была самая дорогая весть для Мстислава Мстиславича. С этого дня он ещё больше уверился в победе и правоте предпринятого дела.

Всем войскам, однако, удалось соединиться лишь спустя долгое время — около двух месяцев. Мстислав Мстиславич, узнав, что младший брат Юрия и Ярослава, юный Святослав Всеволодович, с несколькими тысячами воинов осаждает его, Мстислава Мстиславича, город Ржевку, — немедленно двинулся туда всей силой.

В коротком и стремительном бою всё войско Святослава было разбито, а сам юный князь едва ушёл от победителей. Гнались за ним, да на притомившихся от похода конях не смогли догнать Святослава, чьи кони успели настояться в осаде.

Ну а где победа, да такая полная вдобавок, там и пиру победному положено быть! На радостях пировали, несколько дней на это ушло.

Потом войско Мстислава Мстиславича набрело на городок Зубцов, принадлежащий Ярославу. Можно ли было обойти сей городок, не взяв его и тем самым великую обиду князю Ярославу нанести? Конечно же, нельзя. Тут уж сами сели в осаду. Пришлось повозиться. Отряд суздальский в Зубцове был большой и отчаянный, а людей своих Мстислав Мстиславич жалел для главного дела и не гнал их на приступ, применяя другие средства, выкуривая неприятеля из осаждённого города.

Взяли, наконец, и Зубцов. Поскольку победа далась нелегко, то как было не увенчать сию победу пиром? Никак не возможно было не увенчать. Снова отдыхали и веселились несколько дней.

Потом никак не могли разыскать войско князя Владимира Рюриковича с его смолянами. Тот тоже не прямыми путями пробирался к Селигеру, где договорено было всем встретиться, включая и князя Константина, который выступил в поход сразу же после отъезда посольства боярина Явольда. Владимир же Рюрикович по дороге успел взять ещё два Ярославовых города на Волге. И был так же доволен ходом начавшейся войны. Хотя обоз Владимира Рюриковича, так же, как и обоз при войске Мстислава Удалого, из-за взятой добычи сильно увеличился и замедлял движение, и без того достаточно неторопливое, — то и дело приходилось останавливаться, дожидаясь, когда подтянутся отставшие.

Ну, как бы там ни было, встретились наконец. И к Селигеру подошли вместе, найдя там полки Константина, честно выполнившего обещание. Правда, пока без самого князя — Константин собирался присоединиться позже.

Объединённое войско союзников, теперь уже нигде не останавливаясь и по мелким делам не задерживаясь, двинулось в Суздальскую землю. По пути Мстислав Мстиславич узнал, что навстречу им движется будто бы неисчислимая сила великого князя Юрия Всеволодовича, состоящая не только из владимирских и суздальских полков, но и войска князей муромских, рязанских, а также всякого разного сбродного люда, включая, как говорили, и половцев, и отряды бродников — разбойников, населявших нижние земли Подонья. Сволочи этой, рассказывали, целый полк у Юрия.

Между тем в войско Мстислава Мстиславича пришли люди из Торжка и рассказали, что Ярослав долго ждал там своего тестя. Но, прослышав, что союзные князья движутся по его землям и берут его города, пришёл в гневное состояние и приказал всех новгородских людей торговых, удерживаемых в плену, заковать в цепи. После чего погнал их пешим ходом в свой стольный город Переяславль Залесский. В Переяславле и других городах он собирался держать пленников до конца войны. Уходя из Торжка, грозил жителям, что скоро снова будет здесь, как только вместе с братьями разобьёт Мстислава Мстиславича.

Недалеко от Переяславля, возле Городища на реке Саре, к союзному войску присоединился и князь Константин с несколькими сотнями дружины. Он поведал, что в Переяславле уже Ярослава нет, и двигаться следует в направлении города Юрьева Польского, где, по его сведениям, братья хотели ожидать Мстислава Мстиславича.

Приближалась Пасха. Её решили справить прямо здесь, для чего задержались ещё на несколько дней. В Великую Субботу, в канун праздника, отслужили торжественный молебен, целовали крест на верности друг другу, просили у Господа победы.

Возле Юрьева, близ Липицкого поля, увидели расположившуюся вдалеке огромную рать Всеволодовичей. Действительно, великому князю Юрию удалось собрать много сил — как и рассказывали. Что ж, Юрий Всеволодович, без сомнения, осознавал, с кем ему придётся иметь дело. Он знал Мстислава Удалого.

Предстояла битва тяжёлая, в какой Мстиславу Мстиславичу ещё не доводилось принимать участие.

Глава 8

Рыбаки, подобравшие Ивана, сочли его своей законной добычей. Так и стали относиться к нему с самого начала — словно он не сам к ним пришёл просить помощи, а это они его заманили в свои сети, так же, как рыбу. Набив толстыми сигами рогожный куль, они бросили его на волокушу, а рядом положили Ивана, для надёжности связав ему ноги верёвочкой. Хотя могли этого уже не делать, потому что Иван полностью обессилел, и не мог не то, что сбежать или начать драку, но даже не совсем понимал, что с ним происходит.

Он безучастно смотрел, как чухонцы вытряхивают на лёд из торбы всё его имущество, как разглядывают сапоги, как удивлённо цокают языками, пробуя на зуб обнаруженное ими серебро. Неплохая, в самом деле, добыча попалась им!

Потом Иван словно провалился в какую-то яму и ничего уже не видел — ни как его привезли в деревню, ни как сбежалось всё население поглядеть на редкий улов. Оказавшись в тепле, он на короткое время очнулся — от дрожи, которая стала сотрясать его тело вплоть до последней жилочки, а также от ощущения, что кто-то стаскивает с него рваные, пропахшие мочой и дымом тряпки и растирает ему ноги и рёбра. Потом ему насильно вливали в рот нечто тёплое, невообразимо вкусное — настолько, что он, так и не проснувшись, принялся жадно глотать это, преодолевая горловую боль.

Время пошло длинное, тягучее, полное красного тумана и видений. Иногда он чувствовал, что его тормошат, и с усилием просыпался, обнаруживая себя лежащим в полутёмном углу длинного бревенчатого строения на мягкой подстилке из сена, покрытым шкурой. Его принимались поить из щербатой деревянной плошки, он охотно выпивал и снова возвращался в свой туман, не желая отвечать на отчётливые русские слова, обращённые к нему.

Однажды, проснувшись глубокой ночью (он понял, что сейчас ночь, потому что вокруг была непроглядная тьма, наполненная густым храпом и стонами многих людей), он вдруг понял, что мочится под себя и не может ни прекратить этого, ни подняться со своего ложа, чтобы сделать это по-человечески. Когда всё закончилось, Иван горько, как ребёнок, заплакал — и долго ещё плакал во сне, жалея себя.

Наверное, с той ночи и началось его постепенное выздоровление.

Теперь к Ивану всё чаще стало приходить полузабытое чувство любопытства. Он пока ещё не очень-то мог двигаться, но глазами рассматривал помещение, где лежал, скашивая их по сторонам насколько возможно. Вещи, попадавшиеся ему в поле зрения, нужно было долго узнавать, и он узнавал их: вот скамья для сидения, вот деревянный жбан возле стены, вон огонь горит в очаге, сложенном из гладких камней-голышей, вот люди ходят мимо, не обращая на Ивана никакого внимания, будто он и сам превратился в привычную всем вещь.

Люди, которых видел Иван, вызывали у него особенное любопытство, и он скоро понял, почему. Лицами они были похожи на русских, но когда Иван слышал их речь, то, как ни силился, не мог разобрать ни одного слова, да и одежда этих непонятных людей удивляла его — шкуры, бусы, ожерелья из длинных медвежьих когтей, меховые штаны, заправленные в ноговицы из кожи, расписанной замысловатыми узорами. Эти узоры поначалу сильно занимали Ивана, он старался их разглядеть получше, будто чувствовал, что, разгадав их значение, сразу всё поймёт. На некоторых людях вместо меховых одежд были тканые, тоже украшенные вышитыми узорами, и Иван не сразу догадался, что люди в тканых одеждах, — это женщины. Ну да, конечно, женщины, а вон те маленькие, что иногда подходят к нему и долго рассматривают, опасливо переминаясь и перешёптываясь, — это дети.

Порядок жизни у племени, приютившего Ивана, был простой. Мужчины охотились, уходя в лес ещё затемно и потом не возвращаясь, бывало, по два или три дня. В длинной избе оставались женщины и дети, а также старики — их было двое, длиннобородых, вечно сидевших с застывшими взглядами в дальнем углу на скамьях, рядом со страшным идолом, выдолбленным из дерева. С этим идолом старики и разговаривали, шептали ему что-то, мазали ему губы чем-то. Когда мужчины возвращались с охоты — шумно, говорливо, принося снаружи волны холодного воздуха и острый запах зверя, — губы идола, ихнего местного бога, особенно щедро поливались кровью, и он украшался ещё одной висюлькой в дополнение к прежним. Если охота, как понимал, бывала неудачной, то украшения с идола снимались, а оба древних старика, приставленные к нему, долго, по очереди, ему что-то сердитое выговаривали. Иван смотрел на это и диву давался: как это людям не жаль тратить силы на подобные бессмысленности? Иногда даже про себя сочувствовал этим старикам: легли бы да поспали чуток. Сам он спал вроде бы постоянно, просыпаясь от шума и запахов лишь ненадолго, чтобы посмотреть, что делается в избе, удивиться и снова провалиться в сон без сновидений.

Наконец он осознал себя настолько живым, что услышал свой голод. Тем невыносимее было его терпеть, что в тёплом и душном воздухе явственно пахло едой. Иван сделал попытку приподняться и оглядеться в поисках источника запаха, и это почти удалось, но вдруг страшно закружилась голова, и он снова рухнул на сено, невольно вскрикнув.

И сразу же к нему кто-то подошёл. Присел рядом на корточки.

— Ну что? — спросил Ивана мужской, чуть сипловатый голос. — Очнулся, что ли?

— Уу-уу... сать... — смог произнести Иван.

— А! Кушать хочешь? — радостно догадался голос. — Вот молодец, вот и ладно. Сейчас принесу тебе.

Человек поднялся, куда-то сходил и быстро вернулся, неся обеими руками плошку, которая издавала с ума сводящий запах варёного мяса. Осторожно приподняв Ивана, чтобы тот сел, он поднёс плошку к его рту:

— Ну-ка, давай, пей, милый. Не спеши.

Ухватив губами край, Иван начал всасывать внутрь себя жирное тёплое варево. Дикой болью свело скулы, живот содрогнулся от нахлынувшего рыдания. Но Иван не мог оторваться от плошки, чтобы переждать, он глотал и глотал с силой, пока не выпил всё до капли. Немного отпустило, и во всём теле разлилось хмельное чувство, вдруг ярко напомнившее Ивану тот день, когда он первый раз напился браги.

— И-сее, — жалобно простонал Иван, поднимая глаза на человека.

— Нет, милый, хватит пока что. Нельзя тебе много, — ласковым голосом произнёс человек. — Ты ляг поспи теперь, а проснёшься — покличь меня, я тут рядом буду, ещё принесу.

Это был пожилой дядька, почти старик. Одет он был примерно как все тут — в рубаху из шкуры, разве что шкура была старая, протёртая в некоторых местах до лоснящейся кожи. Но был он русским и говорил на русском языке. Придя от его ласкового голоса в умилённое состояние, Иван опустился на свою лежанку и почти сразу заснул, успев заметить, что старичок накрывает его сверху чем-то очень знакомым — очевидно, теми самыми шкурами, под которыми Ивану и пришлось лежать здесь всё это время.

Он скоро проснулся и сразу попросил есть. Дедушка — а Иван про себя уже так его называл — принёс ещё и снова поил из плошки мясным отваром. По выщербленному краю Иван губами узнал ту самую плошку, являвшуюся ему в глубоком бреду. Хотелось самому держать эту посудину в руках, но руки ещё не слушались, бессильно болтались вдоль туловища, как чужие. Ивану после второго приёма пищи стало так хорошо, что захотелось облегчиться, о чём он и попытался дедушке сказать. Старичок понял и, как ребёнка, на руках, вынес Ивана на двор, где тот долго мочился под взглядами сбежавшихся посмотреть на него детей, даже не думая о неловкости своего положения, — ведь он был без портов, в одной своей рубахе, которую сняли и снова надели, помыв и освободив от вшей.

На следующий день с утра, дождавшись, когда мужчины уйдут (Иван обратил внимание, что, кроме дедушки и детей, он будто бы никому не любопытен), старичок завёл большие хлопоты. Он притащил в угол, где лежал Иван, низкую кадь из долблёного дерева, нагрел воды в котле и, поставив голого Ивана в кадь, принялся мыть его, придерживая рукой, чтоб не упал, и сильно продирая лыковой мочалкой. Иван изо всех сил старался не упасть, ёжился и постанывал от нежданного блаженства. А старик тёр его и приговаривал:

— Хорошо, хорошо, вот так, вот так, кровушка-то сейчас разгонится, вот и ладно будет. Тощий-то ты какой, прямо страх. Ну ничего, ничего, теперь поправишься, сынок, вот помою тебя и кушать будем...

Неожиданно Иван сквозь сладкую блаженную пелену расслышал нечто вовсе забытое — женский смех. Он слабо повернул голову и разглядел в полутьме трёх совсем молодых женщин, можно сказать — девушек. Они смотрели на него и смеялись, подталкивая друг дружку локтями, иногда которая-нибудь быстро говорила что-то и остальные прыскали в ладошки, махали руками и опять начинали смеяться. До Ивана вдруг дошло, что он стоит в кадушке вовсе голый. Тогда он судорожно схватился за промежность, прикрывая срам, потом резко присел на корточки, но не рассчитал сил и грохнулся на земляной пол. Кадь опрокинулась, вода выплеснулась, старичок крякнул, всплеснул руками, а три девушки просто-таки покатились от хохота.

В общем, кое-как, с грехом пополам, мытье было закончено.

— Ишь ты, раскраснелся как, — вполголоса, словно устыдившись вместе с Иваном, бормотал старичок, надевая на него прохладную рубаху. — Да ты, милок, не смотри на них, они тут к голым мужикам привычные. Нехристи, прости Господи, моются скопом, я-то уж привык, а тебе, видать, в диковину при девках, не подумал я...

Он уложил Ивана, сначала подстелив ему одну из шкур, а потом стал прибираться — утащил кадь, клоком сена затёр грязь на полу. Потом его со двора позвали, и старичок послушно убежал, виновато глянув на своего подопечного. А Иван опять заснул.

Прошло дня два, а то и все три, прежде чем Иван настолько пришёл в себя, что смог поговорить с дедушкой. Разговор получился нерадостным.

Чухонская деревня, где оказался Иван, находилась очень далеко от русских жилых мест. Просто удивительно, что хватило сил и упорства добраться сюда. Правда, такое удалось в эту зиму не одному Ивану. Убегая от голода, многие его соотечественники сумели проделать такой путь, и все появлялись здесь в плачевном состоянии. В конце осени, в начале зимы ещё приходили по двое, по трое, а некоторые и с бабами. С детьми, правда, никто не приходил. Потом стали появляться всё меньше, зато на мёртвые тела местные охотники и рыбаки стали натыкаться чаще.

Нынешней зимой у здешнего населения даже появилось нечто вроде промысла — искать по лесам умерших русских, чтобы ободрать их замерзшие тела в надежде поживиться чем-то ценным. Тех же, кого удавалось найти живыми, в деревне подлечивали, подкармливали, давали отлежаться, набрать сил. Но не из человеколюбия и сострадания, как успел уже определить для себя Иван, а для того, чтобы подороже продать. Куда продать? А в город.

Отсюда, если идти по солнцу, то дня четыре пути до города. Старик там бывал. Ну, не то, что город, но поселение большое, там и людей много живёт, и работники требуются. Дедушка сказал — работники, но Иван понял, что рабы. Переспросил — и правда.

— Так что, милый, судьба твоя горькая, — жалея его, пробормотал старик. — Вот поправишься, и тебя тоже, поди, увезут, продадут. А ты не плачь, радуйся, что живой остался.

После этих слов Иван твёрдо решил больше не плакать. Радоваться тому, что остался жив, ему теперь тоже не хотелось. Вообще чувство было такое, что тот Иван, прежний, всё-таки умер, а что за жизнь сложится у этого, нового Ивана, неизвестно. Да и не очень пока что любопытно ему. Вот только тоска по родным местам, сжавшаяся теперь словно в тугой комок, ощутимой тяжестью легла где-то на дне души. Вместе с твёрдой верой в то, что родные места Ивану увидеть обязательно доведётся, а иначе и жить незачем.

Он раб. Вот почему дедушка ни разу не спросил, как его имя. Ну и Иван расхотел спрашивать.

Старичок рассказал про то, как сам сюда попал. Вечером, когда длинная изба, как всегда, наполнилась людьми, он принёс в угол, где Иван дожидался еды, всё ту же плошку с кусками варёной рыбы, сел возле и тихо, чтобы не слышали, принялся бормотать как бы и не для собеседника, а для себя самого. Жил он в этой деревне давно, годков семь или больше. Сам был сирота из большого села возле города Плескова, жену с детьми давно мор прибрал. Как-то раз пошёл в город на Торг, заработать чего-нибудь, на Торгу подрядился с чухонцами сторожить их воз со звериными шкурами, привезёнными на продажу, да заснул, а шкуры-то ночью все покрали. Ну, хозяева воза потащили его к старосте, заступиться некому. Тот судил-рядил да и сказал чухонцам: должник ваш, вот и требуйте с него сами. Те и забрали с собой. Думали продать, но никто его не купил. Теперь уж старость скоро, вот тут, в работниках, видно, и помирать.

Хотя дедушка был не виноват в том, что Ивану предстояло сделаться рабом (а Иван помнил, что он успел стать свободным после смерти хозяина Малафея и сожжения закупной грамотки), Иван почувствовал к старичку устойчивую неприязнь. Особенно после одного случая. Старичок как-то долго выспрашивал Ивана о прошлой жизни, о мытарствах, о том, осталась ли родня, — обо всём выведал, даже о том, что Иван смыслит в кузнечном деле, и о том, что в закупах ходил. Разузнал, словом. Отошёл к одному чухонцу, которого Иван про себя считал тут за главного — из-за того, что на нём бус разных особенно густо было понавешано, и долго этому чухонцу что-то по-ихнему лопотал, иногда показывая на Ивана пальцем, а чухонец важно слушал и кивал. Понятно было, что старичок перечисляет всё то, что при продаже Ивана могло увеличить его цену.

С этого дня Иван заметил, что старший чухонец (его, как узнал Иван, звали Юха) стал чаще на него поглядывать задумчиво, будто что-то про себя прикидывая. Совсем как на домашнее животное, как на свинью. От того, что кормить стали лучше, это впечатление усилилось. Как назло, на Ивана после долгого воздержания напал жор. Он ненавидел себя, торопливо и жадно поедающего все куски, которые ему приносил старик, но поделать с собою ничего не мог. Молодая, на глазах округлявшаяся, наливающаяся силой плоть требовала своего, и Иван ел. Сходство с положением свиньи, откармливаемой на продажу, стало особенно обидным, когда Ивану в первый раз привязали к ноге цепью кусок толстого бревна, сочтя, видимо, что он теперь может решиться на побег. И всё равно он продолжал есть, ничем, однако, не показывая, что окреп достаточно, чтобы вскинуть свою невольничью колоду на плечо, как лёгкую палочку. Что проделывал всякий раз, когда изба пустела и некому было на него пялиться.

Время шло. Дни становились дольше — приближалась весна. Всё чаще Ивана тянуло на двор, подышать воздухом, пожмуриться от яркого солнца. Днём он начал помогать по хозяйству дедушке, на которого была возложена разная чёрная работа — таскать воду из недалеко протекающего ручья, рубить дрова для очага, подметать во дворе, огороженном низким сплошным забором из заточенных жердей, а также — ходить за свиньями. Вот эти свиньи, содержавшиеся в приземистой, провонявшей скисшим навозом, скотнице, были Ивану особо ненавистны, ибо постоянно напоминали ему о собственной участи. Но руки, истосковавшись без работы, настойчиво просили любого, самого тяжёлого занятия, и Иван без устали трудился. Приспособился даже к колоде своей — из старой, на выброс, лосиной шкуры нарезал длинных широких (чтобы плечи не резало) полос и носил деревянную чушку за спиной. Тою неё шкурой обвязал цепь у щиколотки, и она не так натирала ногу.

Уставал, конечно, но усталость была приятной, и спалось после неё так сладко и крепко, что Иван, поужинав и еле успевая отставить свою плошку, больше ничего до самого утра не слышал — ни детского плача, ни бабских перебранок, ни мужских разговоров за общим столом, с руганью, вскриками и порой — общим пением, чужим, заунывным, всегда одинаковым, словно чухонцы каждый раз пели одно и то же.

Однажды утром Ивана почтил вниманием сам главный чухонец Юха (он был старшим в большом роду, который весь помещался в длинной избе). Иван со стариком как раз собрались к ручью за водой, когда Юха, окликнув, остановил их. Старика, впрочем, тут же отослал мановением пальца, а Ивану стал тыкать в нос обломанный нож — рукоятка отдельно, лезвие отдельно. Ничего не говорил, но вопрос был ясен: сможет ли Иван, имевший, судя по рассказам старика, дело с железом, починить столь нужную и дорогую вещь?

Неожиданно для себя Иван разволновался.

— Кузню надо! — сказал он, глядя чухонцу в глаза. — Кузню. Огонь, меха, справу кузнечную!

И, видя, что тот ни одного слова не понимает, принялся руками показывать, как должно быть всё устроено. От волнения почти радостного забыл, где и зачем находится. Как будто устройство отцовской кузни объяснял своему новому хозяину — и как печь должна стоять, и куда уголь сыпать, и как мехами поддувать этот уголь, чтобы поковка нагрелась добела, и про наковальню, и чан с водой для закалки. Изображал, будто уже куёт. Надо же, как истосковался по своему ремеслу! Чухонец Юха даже важничать перестал, на лице любопытство проступило.

Тут и старик подошёл, вернувшись с ручья. Хозяин, обратившись к нему, что-то спросил. Полопотав с ним, дедушка обратился к Ивану.

— Он говорит: можешь ты всё устроить? А то им много чего чинить надо, а это в город ехать, там есть кузня.

— Ага, — согласился Иван. — Там, в городе-то, ещё и плату кузнецу отдай. А я, глядишь, и бесплатно сделаю. Ты его, дедушка, про моё серебро спроси, что они у меня украли. Пусть отдадут. А то что же получается? За свои же гривны я им ещё и работай?

— Ты про это молчи, милый, молчи, — быстро проговорил старичок. — Забудь про свои гривны, а то побьют тебя. Не перечь ему, скажи, что согласный.

Иван подумал. Эх ты, житьё проклятое, подневольное! Но, пожалуй, лучше согласиться: вдруг новое дело что-то переменит в его судьбе?

— Ладно, — сказал он. — Попробую, леший с ними. Только уж ты, дедушка, скажи, что я тебя беру в помощники. Никакой другой работы пусть с нас не спрашивают. Э, да что это я? — вдруг спохватился. — Печь-то можно сложить, а справу взять откуда? Молотки нужны, наковальня. Без этого к железу не подойдёшь.

Дедушка перевёл. В ответ чухонец Юха поманил Ивана за собой и пошёл в другой конец двора, где были разные постройки. Отпахнув дверцу одной из них, он указал Ивану внутрь. Иван поглядел. Там, сбоку от входа, на шкуре был свален разный железный хлам — очевидно, всё, пришедшее в негодность и приготовленное, чтобы везти в город к тамошнему кузнецу.

Потом чухонец, пригнувшись, втиснулся внутрь, некоторое время копался где-то в углу, невидимый. Выглянул из темноты, снова поманил.

В общем, к немалому удивлению Ивана, здесь нашлось всё, с чем можно было попробовать наладить пусть небольшую кузню. Обнаружился молоток, ещё один, были длинные ржавые клещи явно не русской работы и самое удивительное — толстый железный брус, вроде тех, что когда-то привозились в Новгород из немецких краёв. На брусе этом Иван разглядел даже знакомое клеймо, птичку с крылышками ижицей. Железная штука вполне могла сойти за наковальню для мелких кузнечных работ — а именно это, кажется, от Ивана и требовалось.

В этот же день они вдвоём со стариком принялись за дело, сопровождаемые стайкой ребятишек, которые больше не хихикали над Иваном, а смотрели на него, открыв рты.

Работа шла споро, потому что Ивану не нужно было прикидывать да примеряться: он словно уже видел, как будет устроена кузня, и трудился с большой охотой. Ему казалось, что он как бы воссоздаёт памятный кусочек прошлой своей жизни — с её милым сердцу укладом, полным запахов дыма и горячего железа, звоном молотка, шипением воды, когда опускаешь в чан готовую поковку.

За два дня сложили печь, натаскав от ручья подходящих валунов и накопав там же глины, вкопали в землю торчком толстенный комель от найденного неподалёку упавшего дерева. Получилась устойчивая подставка для железного бруса — и наковальня была готова. Дольше всего пришлось провозиться с мехами, но справились и с этим. Сделали их из прочной лосиной шкуры, закрепив мешок из неё меж двух липовых плоских деревяшек наподобие лопат. Приладили к дыре, оставленной в печном низу для поддува, наложили для начала сухих дров, опробовали — ничего, не то, что у отца в кузне, но всё же работает. Соорудили навес. Задержка была за древесным углём.

К счастью, старик когда-то работал с углежогами и знал, как это делается. Выбрали на краю леса место поровнее, свободное уже от снега, сняли дёрн, утоптали, нарубили берёзовых дров, выложили высокую круглую поленницу копной, тем же дёрном одели, будто шубой, подожгли из-под низа — и ещё через день появилась у Ивана целая гора отменного, аспидно-чёрного звенящего угля. Старик, прокопав отводной желобок, ещё и дёгтя нацедил пару вёдер: вещь в хозяйстве полезная — сапоги ли смазать, поясницу ли натереть, от живота принять внутрь — на многое дёготь годится.

Всё это получилось, на взгляд Ивана, как-то уж слишком удачно, хоть и нелёгкая была работа, но сладилась без задержек и помех. Получится ли главное, для чего всё и затевалось, — собственно кузнечное дело? Не отвыкли ли руки? Не забыл ли глаз?

Всю ночь перед следующим днём Иван почти не спал, переживал, как, наверное, юноша-ополченец переживает и волнуется перед первым в своей жизни сражением.

Наутро он вскочил чуть свет и сразу разбудил старика. Пора было начинать разжигать печь. Иван прибрал свои длинные, отросшие за зиму волосы, заплетя их в косу, надел кожаный передник и отправился на двор.

Он волновался зря: руки ничего не забыли, и память, от отцовских уроков оставшаяся, не подвела. Самым первым делом Иван положил себе починить тот самый ножик, из-за которого всё и началось. Отломанный, вынутый из рукоятки стержень к лезвию, правда, приварить не удалось — печь не нагревала железо до нужного, ослепительно белого цвета, — но на то, чтобы оттянуть от лезвия новый стержень, покороче и потоньше прежнего, нагрева оказалось достаточно. Первый удар только молотком по мягкому железу вышел у Ивана не слишком уверенным, а там пошло, будто за всё прошедшее время ни на один день от наковальни не отлучался. Вскоре, пройдясь ещё и по лезвию, придав ему немного длины и оковав обоюдную остроту, торжествующий Иван окунул своё первое изделие в воду и победно оглянулся.

Он и не заметил, что работает в окружении множества наблюдателей. Похоже, вся деревня, отложив на сегодня другие дела, собралась поглазеть на пленного русского, как он работает. Стояли, вполголоса переговаривались, как будто опасались порчу какую навести на Ивана. Сбросив рукавицу, Иван голой рукой взял остывшую поковку, которую осталось лишь подровнять точилом, навести блеск и окончательно заострить — и гордо выставил её на обозрение чухонцам. Пусть этот миг и короток, а всё же сейчас он был выше их всех по положению. Никто не мог этого сделать, а он мог.

Юха подошёл к Ивану за поковкой — и не выдернул из рук, а уважительно подставил свою широкую тёмную ладонь. В эту ладонь Иван снисходительно опустил исправленный ножик.

Юха отошёл к своим, его окружили, начали обсуждать.

— Чего говорят, дедушка? — спросил Иван старика, который до этого работал мехами, а теперь бросил до следующей работы.

Старик повернул к толпе ухо.

— Говорят, что за тебя в городе много заплатят, — перевёл он. И, видно, поняв, что, переведя, невольно разрушил в душе Ивана какую-то, ему самому неясную надежду, растерянно улыбнувшись, добавил: — Ты уж прости меня, милок. И не печалься. Бог даст — в хорошие руки попадёшь. Бог, он милостив. А пока, может, ещё покуём?

...Старик оказался прав. Когда всё, что смог, Иван починил, как раз чухонцам подоспело время везти обоз в город — торговать добытыми за зиму звериными шкурами, всяким бабьим шитьём и поделками. С этим обозом повезли и Ивана, как самый ценный товар. Приодели, чтобы не выглядел оборванцем: отыскали среди бабских тряпок разные ношеные-вытертые лохмотья, шапку с облезлыми ушами по колено Ивану и даже на сапоги старые расщедрились. Те, в которых Иван сюда пришёл, и то лучше были, новгородской работы всё-таки. Одевшись, Иван стал выглядеть как обычный бедняк-чухонец, горе луковое, вечный бедолага.

На прощанье старик, обнимая его, прослезился.

— Прощай, милый, больше уж не свидимся. Если когда во Плесков-город попадёшь, то помолись там в церкви Осипа святого, что у самого Торга. Я к тому сроку уж помру, так за упокоение и помолись.

Иван, ощущая странную щемящую жалость к этому старику, бывшему, по сути, гораздо более несчастным, чем он сам, только кивнул головой. Но тут на старика прикрикнули, кони обозные тронулись — поехали.

Когда деревня чухонская скрылась из виду, Иван вдруг вспомнил, что, прося помолиться за него, дедушка не сказал, как его имя христианское. Наверное, за долгие годы неволи забыл, как его зовут.

Глава 9

Князья Всеволодовичи, хоть и родные братья, с виду были все разные. Юрий среди них выделялся статностью и красотой смуглого лица, ладностью сложения, которую доспех не только не скрывал, но даже подчёркивал. Ярослав был слегка приземист, широкоплеч, черты его лица, и так не очень привлекательные, сильно портило какое-то застывшее выражение презрения ко всему, не исчезавшее, даже когда он смеялся. Святослав из троих был самым высоким, ещё по-юношески долговязым, нескладным, юное лицо его казалось неспособным затуманиваться от дурных и мрачных мыслей. И при этом все три брата были неуловимо чем-то похожи друг на друга. Словно отец их, покойный великий князь Всеволод Большое Гнездо, обладавший способностью выглядеть по-разному при разных обстоятельствах, как ему было нужнее и выгоднее — от глуповато-простодушного, изнеженного баловня судьбы до грозного правителя и хладнокровного убийцы, — свою многоликость разделил между сыновьями, ни в ком не повторившись полностью и никому не отдав предпочтения.

В большом княжеском шатре, сделанном нарочно для войны и пиров на вольном воздухе, за длинным столом три брата вели разговоры о начинающихся событиях, о своей неизбежной победе над знаменитым князем Мстиславом Удалым, который, несмотря на всю свою воинскую славу, оказался столь недальновиден и глуп, что осмелился так далеко зайти в чужую землю, не обладая и десятой частью сил, потребных для её завоевания.

Победа над Мстиславом Мстиславичем открывала перед братьями такие возможности, о которых даже их великий отец мог лишь мечтать. Вся русская земля в скором времени должна лечь к их ногам — и рассуждать об этом было сладко, и прекращать не хотелось, словно пьёшь хорошее вино.

Больше всех, как старший по положению и по возрасту, говорил Юрий Всеволодович, великий князь Владимирский. В душе он был рад, что ввязался в эту войну, которую, по справедливости, должен был вести один Ярослав. Ведь это же он повздорил с Мстиславом Мстиславичем из-за Новгорода и дочери!

Поначалу Юрий и вмешиваться не хотел. И даже про себя злорадствовал, будучи уверен, что князь Мстислав обязательно братца побьёт — а битый Ярослав, ослабленный и униженный, был великому князю более выгоден для личного спокойствия.

Но поскольку дело повернулось таким образом, и Удалой сам пришёл к ним в руки, то выгоднее стал военный союз с братом, тем более, что в союзе этом Юрию отводилось положение главного.

— А брату Святославу Киев дадим и все городки днепровские, — говорил Юрий. — Хочешь на Киевском столе сидеть, князь Святослав?

— Можно и в Киеве сидеть. Чего ж!

Святослав не возражал. Но и особого желания, казалось, не испытывал.

— А что? — вдруг оживился он. — В Киеве, сказывают, бабы очень хороши. Хочу Киев!

И засмеялся, откидывая назад свою небольшую голову.

— Бабы... — проворчал Ярослав, будто с укоризной. — Ты, братец, не о бабах подумал бы. Великим князем станешь, как Юрий. — И он косо глянул на брата: понравится ли тому последнее замечание.

Юрий не обиделся, улыбка его стала даже шире.

— Вот именно. Кому же возобновить Великое княжение Киевское, как не тебе, князь Святослав? Высоко вознесёшься главою. Нас, смотри, потом не забывай, братьев своих единокровных.

Святослав мечтательно уставился взглядом в какую-то ему одному видимую точку. Ярослав же встрепенулся.

— А я что возьму? Новгород, что ли?

— Возьми Новгород. А мало покажется — бери хоть Галич. Хочешь Галич?

— Не откажусь. — Ярослав выглядел довольным, что ещё больше развеселило Юрия.

— Что, братья? Никак мы всю русскую землю поделили? Не рано ли? Враг-то ещё живой, грозится.

— Грозится-то он не со страху ли? — презрительно произнёс Ярослав. — В Торжок ко мне присылал когда попа своего, так любовь предлагал. Ему бы, князю Мстиславу, меня тогда и осадить бы в Торжке. Может, и вышла бы у нас с ним любовь. А нынче, как он к нам прямо в руки пришёл, любви искать ему гордость не позволяет. Вот он и грозится.

— Не испугаемся! — громко произнёс Святослав, на время прервав мечтания о золотом Киевском столе.

Но, произнеся это, сразу смутился, вспомнив о недавнем своём постыдном бегстве от Мстислава Мстиславича. Чтобы оправдаться перед братьями, он наплёл им, что там, под Ржевкой, на него напало войско неисчислимое, поэтому-де и не смог он выстоять. Юрий и Ярослав, однако, знали уже об истинной численности противника. И Святослав знал, что они об этом знают.

— У нас поболее силы, чем у князя Мстислава. Правда ведь? — сказал Святослав, чтобы замять возникшую неловкость. Поглядел на старших братьев искательно.

Те на смущение брата не обратили внимания.

— Силы-то больше, — брезгливо проговорил Ярослав. — Да ведь сила разная бывает. Мужиков из всех сёл пригнали — это ладно. Но зачем ты, Юрий, со сволочью хочешь дело иметь? С подонцами? Толку от неё не будет, помяни моё слово. Лучше бы поганых побольше назвать, а сволочной полк гнать отсюдова.

Ярослав прищурился и посмотрел на Юрия.

— Моя бы воля, брат, так я бы им всем камень на шею да и в воду! Люди негодящие, им жить вовсе незачем.

Из сволочи или бродников, обитателей нижнего Подонья, был составлен в войске Юрия целый полк. Бродники эти были сущим наказанием русской земли. Крестьяне, убежавшие от владетелей своих, воры и убийцы, вовремя не схваченные, а также и те, кто не хотел трудиться, а желал жить разбоем, сбивались в шайки и промышляли по лесам и степям, там, где проходили торговые пути. Численность таких шаек доходила иногда до нескольких сотен человек, конных и оружных, и редко какой купеческий обоз мог от них отбиться. Нападали они и на сёла, никем не защищаемые, и даже на небольшие городки. Не брезговали никакой добычей.

Бороться с ними было весьма затруднительно. Отряды их умели быстро передвигаться и исчезать среди лесов, уходя от погони по своим тайным тропам. А ещё наверняка в тех городах, где стояла засада княжеская, имелись у них свои люди — наушники. Как только становилось известно, что против сволочи готовится поход, те тут же об этом узнавали и на время скрывались.

Но сейчас, узнав, что на севере князья собирают большое ополчение, для которого сгоняют народ даже из поселений, бродники решили предложить свои услуги. Смекнув, что раз Юрий Всеволодович ставит в своё войско лапотников, умеющих только землю ковырять да за скотиной ходить, то с радостью примет несколько сотен отчаянных, битых-перебитых мужиков со своими конями и оружием. Так и вышло, Юрий их принял.

Уверенность в победе внушало великому князю и то, что в объединённом суздальском войске находилось и много тех, кому стоять бы за Мстислава Мстиславича.

Целый полк, состоявший из жителей Торжка и даже новгородцев, под знамёнами Юрия Всеволодовича! Это тоже кое-что значило. Свои шли против своих! Сын на отца, брат на брата. Такого никогда ещё не было. Бывало, поднимались, конечно, новгородцы друг на друга, но то были свои, внутренние дела. А так, чтобы против родной земли идти...

Однако не только новгородцы и новоторжцы шли на своих. Неожиданно на стороне Мстислава Мстиславича выступил князь ростовский Константин! Старший против младших братьев — каково?

Давно уже ростовцы с суздальцами не воевали, давно. В последний раз — сорок лет назад это случилось. Здесь же, возле Юрьева Польского. Князь Всеволод, одержав на Юрьевском поле победу, потом за тридцать пять лет своего правления сделал одним народом и владимирцев, и суздальцев, и ростовцев. Кто знает — если бы дал старшинство Константину, то и осталось бы так?

То, что Константин передался Мстиславу Мстиславичу, и злило братьев, и смущало их. Больше всех беспокоился Юрий: несмотря на давние споры с братом, он не мог относиться к нему просто как к врагу, которого следует уничтожить. Если Юрий и не жаловал теперь Константина, то помнил свою любовь к нему. И воспоминания эти были Юрию чем-то приятны.

Константин был старше Юрия на пять лет, и в детстве они были очень дружны. А когда Юрий подрос, стали даже неразлучны. Он восхищался старшим братом, завидовал его способности к учению, его вдумчивой рассудительности, умению быть взрослым. В двенадцать лет у Константина уже был свой, небольшой, но настоящий полк, и многие боярские дети почитали за честь служить в том полку дружинниками. Отец в Константине души не чаял — тот был долго ожидаемым первенцем великого князя и несомненным преемником всех его дел и свершений. Константина первого стал Всеволод Юрьевич брать с собою на войну, началось это с того славного похода на половцев, после которого поганым ещё и до сих пор оправиться не удалось. И в этом Юрий тоже завидовал старшему брату, любя его и желая ни в чём не отставать.

И не помнил уже, как получилось, что от всей зависти к достоинствам брата осталась лишь зависть к его первородству, к тому, что наследует он Великое княжение. Со временем мысли Юрия о какой-то несправедливости судьбы по отношению к нему, стали неотвязчивыми. Юрий мучил себя вопросом: отчего не повезло родиться первым ему? Разве из него не получился бы великий князь? Он считал себя великим князем в душе. В то время их отношения с Константином стали заметно холоднее, это замечалось всеми. Юрий подозревал, что старшего брата против него настраивают, грешил на бояр Константиновых. Потом — и, наверное, не без оснований, — стал про себя винить в том отца. Стареющий великий князь (Юрий однажды отчётливо понял это), всё меньше заботясь о преемничестве, вдруг стал видеть в детях, Константине и Юрии, не столько преемников, сколько соперников себе. Всеволод Большое Гнездо так любил власть и величие своё, что ревновал, как старый муж ревнует молодую жену ко всякому.

Он, кстати, и был тогда таким старым мужем. За два года до смерти, шестидесятилетним стариком, вдовцом многодетным, взял за себя красавицу — полоцкую княжну шестнадцати лет от роду. И сразу же приревновал её к Юрию, может быть, и не без оснований, потому что молоденькая мачеха очень понравилась пасынку. Услал тогда отец Юрия в Суздаль, подальше от соблазна. Там, в Суздале, погрустив, Юрий навсегда похоронил надежды на то, что Всеволод Юрьевич проявит к нему благосклонность большую, чем к Константину.

И вдруг через два года — как гром с ясного неба! Почувствовав приближение кончины, отец отчего-то взъелся на Константина и лишил его права на Великое княжение! И отдал его Юрию! Призвал второго сына к себе во Владимир и всё боярство, и всех выборных от разных концов своей земли заставил принести клятву в верности Юрию и целовать крест святой.

Юрий, конечно, понимал, что брата это должно обидеть. Но Константин и сам был хорош! Горд слишком — не захотел отцу простить какую-то малозначащую обиду, а ведь отец за ним в Ростов несколько раз посылал! Нет уж, хочешь быть великим князем — переломи себя, поклонись в ноги родителю, покажи ему сыновнюю любовь. Старый — он ведь как малый: с ним поласковее — и он к тебе ласков станет. Так что Константин сам был виноват в том, что лишился Владимирского стола.

А обвинять во всём стал, конечно, Юрия! Требовал даже, чтобы тот уступил ему Великое княжение — по старшинству! Но и сам, поди, не верил, что такое возможно. Так-то братец! Не проси и не требуй, а силой отними. Маловато силы? Тогда тихо сиди у себя в Ростове и будь доволен, что тебя не трогают.

Всё равно как-то не по себе от мысли, что с братом придётся сражаться как с врагом. Константин теперь был всё равно что покойник; а терять братьев всегда огорчительно. Даже если и ссорился с ними при жизни. Собственно говоря, сюда, в свой шатёр, установленный в поле возле готовой к паводку тихой речки Кзы, великий князь позвал братьев Ярослава и Святослава обсудить не столько грядущее сражение и раздел земель, сколько участь Константина. Ах, глупец! Самое лучшее для него будет, если погибнет в бою.

Но как-то не получилось самому завести разговор о Константине. Увлеклись с братьями дележом великих и знаменитых уделов, словно дети малые, когда им на праздник достаётся большой сладкий пирог.

— Ну а что с книжником-то делать будем? — спросил Юрий, когда вроде бы уже обо всём переговорили и братья собирались разъезжаться по своим станам.

Во всё время беседы великий князь ждал, что который-нибудь из братьев вспомнит про Константина. Ни один не вспомнил. Святослав удивлённо вскинул круглые глаза на Юрия. Ярослав же понимающе прищурился:

— Ты о нём не печалься, великий князь.

Называя так брата, что делал чрезвычайно редко, Ярослав как бы помогал ему: переводил вопрос о Константине из области личных и родственных отношений в область государственную. А здесь жалости, и любви места не бывает.

— Жив останется Константин — его счастье, — продолжал Ярослав. — Но лучше бы ему смерть принять с честью. А то куда его потом девать-то? Ростов ему оставить — жирно будет. Сельцо какое дать для кормления? Или в темнице держать до скончания дней? Так тоже нехорошо будет. Хлопот не оберёшься, великий князь. У него много заступников найдётся. Донимать станут.

Великий князь Юрий Всеволодович почувствовал, что возразить нечего.

— Ну и ладно, братья, — заключил он с некоторым душевным облегчением. — Как Бог рассудит, так тому и быть. Он, Константин-то, в бою не крепок, как помнится. Слаб, тщедушен. Болеет, говорят. Может случиться, что и погибнет.

После такого хорошего разговора не хотелось больше расстраиваться и думать о неприятном. Братья на слова Юрия ничего отвечать не стали.

Посидев ещё немного, Ярослав и Святослав ушли — каждый к своему войску. Юрий вышел из шатра — полюбоваться весенним закатом, подышать, нагулять перед ужином лёгкого голоду. Стражники княжеские, рассевшиеся вокруг костров, повскакали на ноги: не нужно ли чего государю? Как водится — возникла суета, понабежали все разом — и воевода, и мечники, и кравчий[6], и конюший. Не поймёшь: то ли услужить великому князю торопятся, то ли просить о чём-нибудь станут.

Если вдуматься, то бестолковый двор у него, у Юрия Всеволодовича. Нет, каждый своё дело, конечно, справляет, задержки не бывает ни в чём — ни в еде, ни в услугах, ни в устройстве забав и развлечений. Но как-то делается всё не так, как должно делаться! Незаметно всё должно быть исполняемо! Будто само собой. А для этих главное не так князю услужить, как выставиться, чтоб князь заметил, с какой истовостью они ему служат. Юрий сам довёл до такого. Учить надо своих приближённых, учить каждый день! Натаскивать. Но Юрию жалко было тратить на это время, да, впрочем, он и привык к некоторой назойливости услужающих. Иногда только сердился, когда злость хотелось сорвать на ком-нибудь. Вот у отца был двор! Это да. По одному шевелению его брови всё возникало и исчезало. И никакой толкотни.

Вспомнив об отце, Юрий в который раз уже поймал себя на том, что невольно сравнивает, и, как всегда, не в свою пользу. В душе всколыхнулась привычная злоба, неизвестно на кого направленная. Не на себя же злиться ему? Чтобы дать злобе выход, хорошо было бы сейчас осердиться на кого-либо из приближённых — да хоть на кравчего: почему ужин не готов? Да по зубам бы ему! Сразу полегчает, дело проверенное.

Но, рассудив, Юрий решил гнева не выказывать. Всё-таки не во дворе княжеском дело происходило, а на войне. Перед битвой на своих зло срывать — примета плохая. Да и ужин, скорее всего, у кравчего давно готов.

Так и оказалось.

Великий князь велел подавать себе ужин в шатёр, объявив, что потом ляжет спать. И все чтоб готовились отходить ко сну, ибо завтра сил много понадобится.

Перед тем как окончательно удалиться в свой шатёр, он с удовлетворением осмотрелся по сторонам, оглядел необъятный стан, разбитый для его войска. Не без гордости подумал: «Да, у отца, великого князя Всеволода, и двор был пышнее, и слуги расторопней, но такую рать огромную — созывал ли он когда?» С невысокого холмика над речкой Кзой ополчению Владимирскому и Суздальскому не было видно ни конца ни края. На душе сразу стало спокойно и даже весело. В тот вечер, отужинав, Юрий Всеволодович заснул легко и быстро.

...Утром разбудил его шум снаружи и лёгкое покашливание возле самого входа в шатёр. Слуга всегда так делал: сначала кашлял, дожидаясь приказа войти и доложить, а потом либо входил, либо удалялся, чтобы через некоторое время начать кашлять снова. Смотря по обстоятельствам.

Великий князь поморгал глазами и почувствовал, что отлично выспался. Что там? И так пора было подниматься.

— Что там? — отозвался он на кашель.

Слуга тотчас возник, отодвинув полог.

— Прости, государь. С хорошим утром тебя. Там от супостатов гонец прибыл, к тебе просится. Борис Юрятич с ним разговаривает.

— Одеваться, — кивнул великий князь. И, пока слуга надевал на него тёплые порты, оборачивал ноги мягким сукном и натягивал сапоги, высказался: — А что мне с гонцом этим говорить? Пусть Борис придёт, доложит, как и что.

Борис Юрятич был боярин, приближённый великого князя. Состоял при Юрии с детских лет его. Великий князь Бориса Юрятича любил.

— Он тебе велел передать, Борис-то, чтобы ты сам вышел, государь, — отвечал старый слуга. — Тот гонец-то непростой, он от самого князя Мстислава к тебе со словом.

— От са-мо-го!.. — Юрий Всеволодович мгновенно разгневался. — Какого такого са-мо-го? Ты, пёс, одного князя знать должен — меня! Самого! Ещё раз услышу — шкуру спущу! Пошёл! Скажи Борису — сейчас выйду.

Слуга исчез.

Выйдя из полстницы, где располагалась его постель, в собственно шатёр, великий князь присел к столу, на котором, пока он почивал, были расставлены утренние закуски: ломтики вяленого говяжьего мяса, хлебцы белые, варёный белужий бок, тонко нарезанный, крутые яйца, крашеные, ещё от Пасхи, языки копчёные, сладкая репа, сваренная в мёду с душистыми травами. Юрий Всеволодович любил, проснувшись, сразу чего-нибудь пожевать. Он ел и собирался с мыслями.

Хотелось встретить Мстиславова гонца так, чтобы он уехал униженный и испуганный, да чтоб испуг его передался Мстиславу Мстиславичу. Ничего не придумывалось, кроме как наорать, ногами топая и хватаясь за меч. Но это вроде бы недостойно великого князя! Ладно, сам напугается гонец, когда увидит огромное Суздальское ополчение. Уже, поди, испугался. Да и князь Мстислав — тоже. Иначе зачем гонца послал?

Великий князь вышел из шатра, в толпе приближённых сразу выделив Бориса Юрятича. Тот, заметив внимание государя, склонился в почтительном полупоклоне — всегда так кланялся. Прочие же переломились пополам, до земли, словно выставляясь перед Мстиславовым гонцом своею преданностью великому князю.

Кроме одного, незнакомого, который, стоя рядом с Борисом, повторил его поклон. Ага, стало быть, это и есть гонец. По виду — воин и, наверное, умелый, не из простых.

Юрий Всеволодович важно приблизился, стараясь глядеть на посла неотрывным взглядом. Смутить его, однако, великому князю не удалось: тот стоял без страха, но и без наглости, с достоинством. Приближённые уже распрямились и с любопытством смотрели, как вражеский гонец будет играть со смертью.

Однако посланец всё не начинал своей речи. Спокойно разглядывал Юрия, словно видеть великого князя для него было делом привычным: Великий князь даже скрипнул зубами от злости. Унизительно, конечно, начинать разговор первым, но стоять вот так, молчать, ожидая, кто кого перемолчит, означало в глазах окружения соревноваться в выдержке. Ему, великому князю, с каким-то смердом! И надо же — никому вокруг, даже Борису, в голову не приходит напомнить Мстиславову псу, перед кем он стоит! Ишь, выкатили глаза, забавляются. Ну ладно, он им это припомнит.

Не зря вчера отцов двор вспомнился. Отцовы бояре — будь они сейчас на месте Юрьевых — в один миг постелили бы гонца к государевым ножкам: не заносись-ка! Говори живо, с чем послан! Да за словами послеживай!

Приходилось глотать унижение, будто не заметил ничего. Иначе ещё большим дураком окажешься.

— Ты, что ли, от князя Мстислава гонец? — надменно спросил Юрий Всеволодович.

— Я к тебе, великий князь Юрий. Слово привёз от господина моего. Зовут меня Явольд, я при князе боярин.

— Как тебя зовут, про то пускай твой князь знает. А мне не надо. Своих бы запомнить — видишь, их у меня сколько?

Юрий показал рукой, но боярин на войско и не глянул.

— Мне чужих холопьев знать ни к чему! — озлился великий князь. — Говори, зачем пришёл, да проваливай, пока тебя собакам не кинули!

Сильно было сказано. Боярин Явольд, несмотря на свою выдержку, медленно начал наливаться красным. Тут и бояре спохватились, зашумели:

— Говори скорей! Перед кем стоишь?

— Дерзок больно! Не задерживай!

— Кланяться надо великому князю! В ноги кланяться!

Юрий Всеволодович дал приближённым знак: хватит. Бояре смолкли, стояли, сжигая гонца взглядами огненными. Один Борис Юрятич посмеивался, оглаживая свою короткую ухоженную бороду. Явольд справился с замешательством, расправил плечи и заговорил:

— Князь Мстислав Мстиславич велел сказать тебе, великий князь, такие слова. Шлёт он тебе свой поклон. От тебя ему обиды никакой не было. Обида ему от князя Ярослава. Помоги урядиться ему с Ярославом, чтобы крови зря не проливать. Вот такое слово велел сказать тебе Мстислав Мстиславич.

Юрий поднял руку, останавливая начавшийся шум.

— Иди обратно к своему князю. Передай ему, чтобы знал: мы с братом Ярославом — один человек! Пусть князь Мстислав знает: что ему Ярослав сделал, то и я сделал. Всё, пошёл!

И, круто повернувшись, великий князь удалился к себе в шатёр. Вслед за ним и Борис Юрятич: ему одному разрешалось вот так, запросто, входить в государевы покои. Сели за стол.

После короткого, но злого разговора с Мстиславовым гонцом Юрий Всеволодович почувствовал, что снова проголодался, хотя ел только что. Он поискал глазами на блюдах — что бы выбрать, и одновременно показал Борису: бери, дескать, поешь со мной. Какое-то время жевали молча. Юрий — жадно, торопливо, Борис — вяло, словно нехотя. Впрочем, он всегда так ел. Проглотив очередной кусок белужины, великий князь захотел немного поддразнить боярина.

— Борис, может, мириться будем, а?

— Твоя воля, государь. — Борис Юрятич дёрнул плечом. — А мои мысли тебе известны. Князю Мстиславу от брата твоего обида большая, ты ведь сам это знаешь. Не гневайся, а рассуди попробуй. — Боярин прижал руку к сердцу, зная, что это действует на Юрия Всеволодовича успокоительно. — Что он, Ярослав, с Новгородом сотворил — знаешь? Не по-божески это. А дочь Мстиславову, супругу свою, отдал на насмешки и глумление девкам своим паскудным, наложницам бесстыдным? И чего он, князь Ярослав, после такого хочет? Чтобы Удалой простил ему? Честью своей поступился? Да не может такого быть! Скорее... — Борис Юрятич подумал и нашёл сравнение: — Скорее солнце на закате встанет. И это про князя Удалого всей русской земле известно!

Юрий Всеволодович швырнул на стол недоеденный кусок.

— Не заговаривайся, Борис! Не слышал, что ли, как я сказал: мы с Ярославом один человек!

— Один да не один. Да не гневайся ты, государь, погоди. Что Ярослав сотворил — такого тебе никогда не сделать. У тебя всё же Бог в душе есть. А и про князя Мстислава никто плохого не скажет. Ярославу надо бы за всё отвечать, а тебе с Удалым договориться бы. По совести будет. Вот — что думал, то сказал. Ты ведь, государь, велел мне всю правду в глаза тебе говорить.

Великий князь промолчал, и разговор далее не продолжился. Чтобы скрыть возникшую у него неловкость от слов Бориса, Юрий встал и вышел из шатра, сделав знак и боярину: дескать, беседы беседами, но и делом надо заниматься.

До самого обеда так больше и не разговаривали друг с другом. Юрий Всеволодович обошёл стан, осмотрел войска, выслушал доклады воевод. Немного погневался, пошумел — как же без этого? К полку сбродной сволочи подходить не стал, удовлетворился тем, что посмотрел на них издалека. Те вели себя смирно, сидели кучками вокруг костров, готовя пищу. Из общего войскового котла кормить их было не велено.

Великий князь подозвал воеводу, который должен был распоряжаться бродниками в бою, и приказал:

— Объяви им... кто там у них старший... За ними пригляд будет. Если начнут своевольничать или — того хуже — с поля побегут, то рубить их беспощадно. У моих людей рука не дрогнет, так и скажи.

На этом осмотр войска закончился. К братьям Юрий Всеволодович не пошёл. Если что нужно будет — сами прибегут. Пора было обедать. Позвал Бориса, пошли в шатёр.

Погода, как назло, начинала портиться. То всё стояли яркие солнечные дни, а теперь небо стало заволакиваться серой пеленой, задул пронизывающий ветер. Сразу стало темнее. Чувствовалось, что вот-вот посыплет снежок, а то и ещё хуже, дождь. Жаль... Юрий Всеволодович предпочёл бы, чтобы победоносное сражение состоялось при свете солнца, когда хорошо всё просматривается. С какого-нибудь холма весело было бы глядеть, как побежит враг, преследуемый и избиваемый его полками.

Внутри шатра, стены которого вздрагивали и прогибались под порывами ветра, тоже стало холоднее и темнее. Великий князь распорядился зажечь светильники и принести нагретые в костре железные полосы — для обогрева. Когда слуги удалились, устроился за столом, молча кивнул Борису Юрятичу, чтобы тот присел напротив него, и, как будто не прерывались, продолжил разговор.

— Стало быть, Борис, я тебе всегда правду велел говорить, какой бы она ни была?

— Иначе и нельзя, княже, — отвечал Борис, слегка настораживаясь.

Похоже, Юрий никак не мог успокоиться. Начнёт сейчас жилы тянуть. Борис знал своего княжича с самых малых его лет — с того времени, когда Юрий принял княжеский постриг. И если он возвращается к спору, да ещё подъезжает издалека, то, значит, совесть его немного саднит, и ему нужно хотя бы наговориться всласть, чтобы потоками слов загасить внутри неприятно жгущий уголёк.

— Иначе нельзя, — повторил он. — А рассуди сам, государь, почему ты меня и спрашиваешь тогда? Сам же правду хочешь знать.

— Я её и так знаю, Борис!

— Не спорю, великий князь. У тебя своя правда, ты по своей воле её творишь. Другую правду от бояр своих знаешь. А есть ещё третья правда.

— Не много ли будет? — Юрий ухмыльнулся, как делал всегда, если чувствовал, что может одержать словесную победу над Борисом.

— Может, и многовато, а никуда не денешься, — невозмутимо продолжал боярин. — Да ты ведь не о том хотел меня спросить, государь. Спрашивай, чего хотел. Может, вдвоём и отыщем её, третью-то правду?

Юрий покусал губы. Потом хлопнул в ладоши, позвал:

— Эй! Кто там? Подавайте на стол.

Борис Юрятич, понимая, что великий князь раздражён и всю эту возню с накрыванием стола затеял, чтобы оттянуть неизбежный разговор, приготовился к неприятному. Вот чёрт дёрнул за язык, сокрушался он про себя, лицом, однако, ничего не выказывая. Не надо было сейчас, пред битвой, его дразнить. Всё равно ни в чём не убедишь. Только рассердится. Может и в голову чем-нибудь запустить.

Удалив слуг движением руки, Юрий впился взглядом в боярина, словно стараясь сквозь выражение безграничного терпения ещё что-то высмотреть в лице его. Наконец процедил:

— Ты, значит, думаешь, что я не прав?

— Помилуй, государь! — искренне удивился Борис Юрятич. — Да в чём же это?

— А вот — что руку, мол, поднял на князя Мстислава. Ты ж сам мне его хвалил всё время, чуть не в пример мне ставил. Ну-ка, говори свою правду!

— Эх, княже, — укоризненно произнёс Борис. — Я ведь не про то. Князь Мстислав сам сюда пришёл — свою правду искать. А хозяин здесь — ты, как решишь, так и будет по правде. Захочешь — помиришься, захочешь — побьёшь его. Никто тебе не судья, кроме Бога единого да тебя самого.

— Ну, а всё же, Борис? До конца договаривай! — велел Юрий, и боярин увидел, как за суровой надменностью на лице великого князя проглядывает желание услышать что-то невысказанное, о чём сам смутно догадываешься, но желаешь услышать подтверждение из чужих доверительных уст.

— До конца? — Борис вздохнул и растерянно улыбнулся. Юрию Всеволодовичу даже странно было видеть таким своего ближнего боярина, всегда уверенного в себе. — Скажу тебе до конца, государь. Князь Мстислав Мстиславич — хороший человек. Может быть, самый лучший во всей русской земле. Не подумай, княже, — Борис прижал руку к сердцу, — не ставлю его выше тебя. Против него в поле выйду и сражаться буду, как и против любого, кто руку на тебя поднимет. А только он — честный витязь, и добрая слава о нём не зря идёт. И хоть я, государь, завтра с ним лицом к лицу встречусь и смертью паду, может быть, а нет на него у меня злости. Мил он моему сердцу. Да ведь и ты, государь, — Борис, всё так же смущённо улыбаясь, поглядел на Юрия Всеволодовича, — ты ведь тоже его любишь?

Пришёл черёд великому князю прятать глаза. Помолчав, он тихо произнёс, как бы обращаясь к самому себе:

— Язва ты, Борис. Как я терплю твою наглость — понять не могу! Ладно. — Он поднял глаза. — Верно ты меня понимаешь. А раз понимаешь, то не береди душу.

Пусть Бог всё рассудит. Я же ничего теперь менять не буду, да и не могу ничего изменить. И не хочу. Это тебе ясно, Борис?

Борис Юрятич вылез из-за стола, встал и поклонился великому князю:

— Ясно, государь. Прости, если сказал что не так.

— Садись. Обедать будем.

Глава 10

Обед прошёл уже совсем спокойно, словно и не было ничего такого, что могло его омрачить. Юрий Всеволодович опять стал самим собой, много шутил, поддевал ближнего боярина своего, делал вид, что сомневается в его умении владеть оружием. Борис Юрятич не носил меча, как другие, к его поясу была пристёгнута кривая персидская сабля, которой он отдавал перед мечом предпочтение: дескать, сабля и поворотливее, и легче, и даёт возможность ловко рубить с оттягом. Он неплохо ею владел, а Юрий Всеволодович любил подразнить своего боярина, чтобы вынудить его показать сабельное искусство. Однако сейчас это не удалось — Борис только отшучивался.

Затем великому князю захотелось послушать песельников. Большой охотник до такого рода увеселений, он всегда держал при себе целую толпу разных забавников, умеющих и песню спеть, и сказку рассказать, и сплясать, и медведя на пчельнике представить.

На эту войну Юрий Всеволодович взял, чтобы битва проходила весело, сорок трубачей и сорок бубенщиков, чтоб подбадривали гудением и звоном войско, когда оно столкнётся с врагом. Борис Юрятич ушёл звать певцов сам — хотел отобрать тех, которые и ему нравились, чтобы самому послушать с приятностью.

Пока песельники входили в шатёр и выстраивались, напустили снаружи холода. (На улице уже временами принимался сыпать снежок.) От этого настроение великого князя упало, да так, что всех песельников выгнал и объявил, что ляжет спать. И действительно, удалился к себе в полстницу, лёг, накрывшись с головой, и не слышно его было до самого вечера. Разбудил его князь Ярослав Всеволодович, прибывший из своего стана с известиями.

Борис Юрятич, недолюбливавший Ярослава, хотел было уйти, чтобы не принимать участия в разговоре братьев и узнать всё от государя своего потом, но Юрий велел ему присутствовать.

Ярослав был в полном боевом снаряжении, надел даже свой, всем известный, драгоценный шлем с золотой отделкой и чеканным изображением святого Феодора Стратилата, своего покровителя (ибо в крещении Ярослава звали также и Феодором), и выглядел очень внушительно. Войдя в шатёр, первым делом снял шлем и положил его на стол, будто опасаясь уронить ненароком и разбить. Долго отряхивался от мокрого снега, прежде чем присесть к столу. При свете светильников его лицо выглядело более жёстким, чем обычно.

Юрий смотрел на него молча, про себя раздумывая: «Чего это братец так вырядился на ночь глядя?»

— Ко мне, великий князь, гонец приходил от Мстислава, — выждав приличное время, чтобы подогреть любопытство брата, сообщил Ярослав.

Юрий переглянулся с Борисом. Это не осталось незамеченным. Ярослав оживился:

— К тебе тоже, сказывают, присылал Мстислав? Что передать-то велел?

— Мира хочет. Не желает, говорит, зря кровь проливать, — ответил великий князь.

— Ага! — Ярослав стукнул кулаком по столу. — И мне то же самое. Боярина прислал своего.

— Этого, как его, Явольда?

— Его. Статный такой, всё пыжится. — Ярослав усмехнулся. — Загонял его нынче князь Мстислав совсем. А ты, брат, — вдруг настороженно спросил он, — что ответил ему?

— Ответил, что мира не будет.

— Ага, вот и я то же самое велел передать, — удовлетворённо сказал Ярослав. — Он ведь что? Верни, говорит, все волости, что занял, пусти новгородцев, отдай Волок — и крест, говорит, будем целовать. Крест, видишь ли.

— Ну ты уж, брат, верно, и ответ дал ему суровый! — На лице — великого князя держалась неопределённая улыбка. Ярослав её не замечал.

— А как же? Я ему, знаешь, как сказал? Сказал, что мира не хочу, это само собой. Издалека, сказал, пришли вы, а вышли, как рыбы, насухо! Это я ему слово в слово передать велел! — Ярослав, по-видимому, гордился своим ловким ответом. — Как рыбы, говорю, насухо вышли, вот пусть так и знает.

— Ну что ж, князь Ярослав. Правильно ответил. — Великий князь не выказывал недовольства. — Пусть знает. А может, хитрит князь Мстислав? Убаюкать нас хочет? А сам подберётся ночью потихоньку да и ударит по нам?

— Нет, князь Мстислав такого не сделает, — вдруг отозвался Борис Юрятич, сидевший поодаль от братьев.

Ярослав метнул на него гневный взгляд, но лаять на любимца великого князя всё же поостерёгся.

— И я так думаю, — сказал Юрий Всеволодович. — Он ещё с нами долго договариваться будет, таков уж нрав у Мстислава. Давай-ка, брат, перебирайся ко мне поближе. Ставь шатры свои рядом. И неплохо бы нам перед боем пир устроить! А? Пусть песни играют, чтобы князю Мстиславу слышно было!

И поскольку великий князь не услышал никаких возражений ни от брата, ни от Бориса Юрятича, то немедленно распорядился начать подготовку к большому празднеству, чтобы не только князья да бояре пировали, но и войску досталось. Он сам давал указания кравчим, долго обсуждал с ними, какие блюда готовить для будущего пира, сколько припасов из княжеского обоза выделить для ратников. Велел срочно отправлять возы к Боголюбову, за пивом и мёдом, да чтоб возвращались не мешкая, несмотря на то, что начавшаяся уже весенняя распутица могла сильно затруднить продвижение гружёных саней.

Казалось, кроме этого пира, великого князя не заботит больше ничто, даже вражеские полки, стоявшие совсем неподалёку.

Этим вечером мало что удалось сделать. Обоз только отправили да оповестили приближённых и войско, чтобы ратникам, вынужденным терпеть неудобства от внезапно испортившейся погоды, ночевать было веселее. Великий князь заснул, лёг, не дожидаясь прибытия Святослава, за которым тоже было послано.

К утру обоз, конечно, не вернулся, да и не мог ещё вернуться. Юрий Всеволодович, вспомнив, даже удивился сам себе: приказать возчикам обернуться за ночь до Боголюбова и обратно, да по раскисшим дорогам можно было разве что спьяну. А ведь он вчера не пил ни капли, чтобы поберечь силы для сегодняшних неизбежных возлияний. Ну ладно, хмельного в княжеских припасах должно хватить, а что касается войска — оно себе само найдёт. Время нынче холодное, идя на войну, уж наверное, запаслись. Просто разрешить им пьяными быть сегодня. К ночи завеселеют. Пусть погуляют перед битвой, ничего.

К полудню великий князь уже сидел с братьями и всем боярством в шатре, для такого случая расширенном: отогнули полсть и надставили другим шатром, что привёз Ярослав. Получилось просторное помещение, и, сидя во главе стола, Юрий Всеволодович с трудом различал тех, кто находился на другом его конце.

Славное получилось пиршество — шумное, согласное. Песельники старались государю угодить, словно чувствуя, что нынче он ждёт от них чего-то особенного. То и дело принимались кричать здравицы великому князю, и тогда снаружи можно было услышать нарастающий гул: войско получало от воевод и сотских знак, что надо очередную здравицу поддержать, и охотно поддерживало. За столом все сидели радостные, и если кто и не был почему-то весел, то за общим гамом и движением этого никак нельзя было рассмотреть.

Постепенно великий князь дошёл до такого состояния, когда ни дружный приглушённый рёв войска, ни старания бояр, пытавшихся перекричать друг друга, уже как бы не были слышны ему. Он разглядывал знакомые лица подданных своих — и все сомнения, даже если они и были у него, уходили бесследно. Он был окружён верными и сильными людьми, которые любят его и не выдадут. А больше и желать нечего. То же самое, по всей видимости, думали и оба брата — Ярослав и Святослав. Первый выглядел смягчённым, ласково кивал сидевшему рядом приближённому боярину, толстогубому и пьяному, который, стуча себя кулаком в грудь, видно, клялся князю в вечной преданности. Это всякому приятно.

Святослав же, почти не переставая, смеялся: всегда находились охотники его смешить, всё равно чем — рассказывая ли о разных неприличных случаях или просто строя рожи. Вот и сейчас Святослав сидел в окружении таких шутников, знающих, как он любит подобные забавы и как легко вызвать у него приступ неудержимого веселья. Дёргали его за рукава, забыв о почтительности: а вот, князь, меня послушай, а вот, князь, на меня погляди.

Борис Юрятич, пивший наравне со всеми, был, как всегда, трезвее прочих. Он-то, сидевший возле своего государя, и взял его тихонько за плечо, призывая обратить внимание на некоторое новое обстоятельство. Юрий Всеволодович тогда и сам заметил: что-то изменилось. А! Стало тихо, смолк шум и снаружи, и внутри, только Святослав всё не мог угомониться, взрыдывал от смеха со всхлипыванием и ничего вокруг не замечал.

Причина общего замешательства стала понятна: у входа в шатёр в сопровождении двух Могучих насупленных дружинников стоял всё тот же давешний посланник Мстиславов, боярин Явольд. Он был суров и смотрел прямо на великого князя, и опять ему надо было при всех давать ответ!

Юрий Всеволодович почувствовал, что трезвеет. На мгновение ему стало почему-то очень жаль себя. Мелькнула злая мысль: приказать людям — пусть убьют гонца неутомимого, отсекут его кудрявую голову, чтобы никогда не видеть больше этого честного лица! Но, разумеется, о таком и речи быть не могло. Среди царящей в шатре тишины он сделал боярину знак: говори.

— Господин мой, князь Мстислав Мстиславич, послал мне сказать вам, князья, такое слово. — Явольд, как и в прошлый раз, держался очень уверенно и спокойно. — Братья Юрий и Ярослав! Мы пришли сюда не кровь проливать. Не дай Бог дойти до этого! А пришли мы лишь для того, чтобы урядиться между собой. Давайте, братья, отдадим по справедливости старейшинство среди вас князю Константину и посадим его во Владимире! А сами будете владеть всей Суздальской землёй, и князь Константин готов вам на этом крест целовать. Вот такое слово велел передать князь Мстислав.

Высказавшись, боярин отвесил почтительный, но с достоинством, поклон.

Не давая первому ответить великому князю, вскочил Ярослав:

— Не хотим мира! Так и скажи князю своему!

Юрий Всеволодович тоже встал, опершись на руку Бориса. Явольд же, словно и не слышав того, что выкрикнул Ярослав, смотрел на великого князя с надеждой. Хотя, наверно, знал, какой получит ответ.

— Всё ездишь, ездишь, боярин, — медленно произнёс Юрий Всеволодович. — Коня бы пожалел. Надоел ты мне. Скажи-ка князю своему, чтобы тебя не посылал больше. А то обрею и голого назад пущу.

Явольд опять стал наливаться красным, а в шатре со всех словно спало какое-то оцепенение. Задвигались, одобрительно зашумели. Кто-то пьяно проговорил, ударив ладонью по столешнице:

— Пр-равильно. С ними так и надо.

Дождавшись, пока можно будет говорить, не повышая голоса, великий князь закончил:

— А братьям нашим, Мстиславу и Владимиру, скажи так: прийти-то вы пришли, а вот куда уходить будете? И брату Константину тоже скажи: пусть нас пересидит, тогда не только Владимир, а вся земля будет его. Ступай, боярин, да больше не возвращайся!

Явольд поклонился — теперь уже вполне небрежно — и вышел вон. За ним вышли и оба сопровождающих его дружинника из стражи Юрия. Сразу стало тихо, будто все испытывали неловкость, как от пущенного невзначай за столом ветра. Великий князь обвёл собравшихся прищуренным взглядом:

— Чего загрустили, бояре? Или вас этот Мстиславов щёголь напугал?

Вдоль стола пронёсся ропот.

Вдруг на дальнем конце возникло движение, и поднялся Творимир, старый боярин, бывший ещё думцем у великого князя Всеволода Большое Гнездо. Нынче, правда, сидящий далеко от княжеского места, отодвинутый новыми приближёнными. Но к нему следовало прислушаться: человек был почтенный и уважаемый. Если уж собрался говорить посреди общего возбуждения, то, значит, скажет что-то важное.

— Громче говори! Чтоб всем слышно было! — крикнул Ярослав, с неприязнью глядя на старого боярина.

Тот, однако, начинать не торопился, оглаживал бороду. Жевал губами. Потом как-то пропал из виду — Юрий Всеволодович даже не сразу понял, что Творимир просто переломился в глубоком поклоне. Выпрямившись с завидной для своих лет лёгкостью, наконец начал:

— Князь Юрий! Князь Ярослав! Не гневайтесь, дозвольте сказать. Меньшие ваши братья — в вашей власти. Но Константин же — старший брат вам! Как по моему разумению, то лучше бы вам взять мир, а Константину отдать Великое княжение.

За столом опять возник шум. Творимир был такой человек, что на него никто не осмеливался кричать: самый старший по возрасту и самый заслуженный. Тем не менее замахали руками, зароптали. Но были и такие, что сидели молча, выражая невысказанное согласие со старым боярином, — это великий князь ясно видел.

Для Юрия Всеволодовича такое было неожиданностью. Не думал он, что так много его подданных, оказывается, готовы присягать Константину! И вместе с тем великий князь почему-то не испытывал сейчас к этим людям злости.

А Творимир, очевидно, вдохновившись поддержкой, продолжал:

— Князь Юрий! Князь Ярослав! Вы не смотрите, что их меньше, чем нас. Князья Ростиславова племени мудры, рядны и храбры! И мужи их, новгородцы да смоляне, дерзки в бою. А про Мстислава Мстиславича — вы и сами знаете! Ему храбрость дана паче всех! Подумайте, князья!

Поклонившись ещё раз, Творимир сел на своё место. Но тут, не дожидаясь приглашения, вскочил, как прыщ, молодой Семьюн, суздальский боярин из приближённых Ярослава:

— Государь великий княже Юрий! Князь Ярослав! Не слушайте его! Никогда того не бывало — ни при отцах ваших, ни при дедах, ни прадедах, — чтобы кто вошёл ратью в вашу землю и целым вышел бы отсюда!

Крики одобрения его словам были куда громче и дружней, чем робкий шёпот тех, кто согласен был с Творимиром. Семьюн, всё больше распаляя себя, вскочил уже и на лавку. Рванул на груди кафтан, словно что-то душило его.

— Да хоть бы и вся русская земля пошла на нас! И Галицкая, и Киевская, и Новгородская, и Черниговская, и Смоленская! И тогда ничего с нами не поделают! А эти-то полки? Князя Мстислава полки? Да мы! Да мы их сёдлами закидаем!

— Верно! Верно! Сёдлами закидаем! Ай, как сказал-то хорошо! — понеслось со всех сторон.

Словно теперь только все и начали рваться в бой по-настоящему. Творимира уже было вовсе не разглядеть за общим воинственным ликованием. Но его, старого боярина, слова ещё слышны были великому князю. И на них он должен был ответить сам. Поднял руку, призывая всех к тишине.

— Творимир!

Все за столом сразу притихли и начали как бы расступаться, освобождая государеву огненному взгляду путь к месту старого боярина. Тот уже снова поднимался, но уже медленно и с трудом — то ли прикидывался таким немощным, чтобы не вызывать на себя лишнего гнева, то ли и вправду истратил последние силы на столь дерзкую речь.

— Ты хорошо сказал, Творимир, — продолжил великий князь, краем глаза заметив, что лицо боярина Семьюна враз осоловело. — А теперь вот нас послушай. Враги наши храбры, это верно. Но не ждал я от тебя, что храбростью ихней ты меня и воинов моих пугать станешь! Только потому тебя и прощаю, что годами ты стар и перед смертью не хочешь больше крови видеть. А про князя Константина я так скажу: нас с ним и отец примирить не смог! Князю ли Мстиславу быть нашим судьёй? Пусть Константин одолеет — тогда всё ему достанется! Вот моё слово: завтра же быть сражению!

В ответ раздался такой дружный рёв, что вздрогнули и затрепетали стенки шатра. Перекрывая шум, великий князь напряг горло, насколько было возможно:

— Наружу! Все наружу! Войско поднимайте, буду с людьми говорить!

Он первым вышел из шатра под хмурое, сыпавшее даже не снегом, а какой-то липкой моросью небо. Сразу увидел, что в стане возникло оживление — люди услышали шум, доносящийся со стороны княжеского шатра, и собирались, подходили поближе, чтобы узнать, в чём там дело. Юрий Всеволодович, чувствуя за спиной шаги множества ног — то сотрапезники присоединились к своему государю, — направлялся к войску, высматривая, откуда бы ему произнести речь. Долго не выбирал, чтобы не остыть на холодке, взобрался на чьи-то сани. Приближённые уже разбежались по всему стану — созывать людей. Немного подождав, чтобы побольше собралось народу, Юрий Всеволодович начал говорить. Ярослав тоже влез на сани и стоял рядом, слегка покачиваясь.

— Братья! Суздальцы и владимирцы! Муромские люди! Завтра будет у нас битва великая! Будьте к тому готовы и не бойтесь! Вам в руки товар сам пришёл, и ходить за ним далеко не надо! Всё вам, братья, достанется — и кони, и брони, и оружие, и припас! Только в полон чтоб никого не брали вы! Кто человека живьём возьмёт — сам убит будет! Хоть у кого и золотом будет шито оплечье, и того бей до смерти — двойная от нас награда будет за это! А кто из полку убежит, да поймаем его потом — того прикажем вешать! На кол осиновый сажать прикажем того! Ну а если кто из князей попадёт вам — бейте их тоже, не смотрите! Все ли меня слышали?

— Все! Все слышали! — прокатилось по огромной толпе, которая продолжала прибывать.

— Согласны все ли?

— Даём согласие! Согласны! Веди нас, княже! — понеслось в ответ.

Ратники вынимали мечи из ножен, потрясали ими в воздухе. Многие — очень многие — были пьяны, великий князь, хоть и сам был нетрезв и возбуждён собственной речью, заметил это. Ладно, пусть! Главное, чтобы к завтрашнему дню все были готовы. О том дать распоряжения сотникам.

И послать! Немедленно послать к Мстиславу Мстиславичу! Юрий слез с саней и пошёл к шатру — оттуда удобней было давать дальнейшие распоряжения.

Ещё до темноты было далеко, а уже с братом Ярославом, его и своими начальными людьми урядились насчёт завтрашнего. Место для битвы было выбрано большинством — широкое поле возле реки Липицы. Пир, шумно начавшийся, как-то сам собой закончился. Посольство из трёх человек убыло в стан Мстислава Мстиславича — к Юрьеву, где он находился. Примет ли Удалой приглашение идти к Липице, должно было стать известно уже к ночи.

Большинство из тех, кто пировал с князем, разошлись по своим полкам приводить людей в чувство. Слуги быстро убирались в шатре, выносили лишние столы, опускали и закрепляли полсть. Вскоре шатёр принял прежние очертания и привычный вид. С великим князем остались братья да Борис Юрятич — бодрствовать и дожидаться ответа от Мстислава Удалого.

Чтобы скоротать время и отогнать дрёму, Юрий Всеволодович потребовал принести несколько листов пергамента и чернил — писать грамоты, определяющие, каким образом будет русская земля поделена после победы над врагом. После нынешней речи великого князя ничего другого, кроме победы, ему не оставалось. Снова принялись делить — кому что. Поначалу вроде бы и в шутку для всех. Да не для князя Святослава. Тот пользовался случаем и норовил, кроме обещанного ему давеча Киева, оттяпать и Смоленск, и Чернигов, и Переяславль южный. Тут и Ярослав распалился, не выдержал, стал спорить с младшим братом. Вслед им делёжкой увлёкся и сам великий князь, и братья даже немного повздорили из-за будущих своих уделов.

Но спор этот был не злой, приятный даже. Чего злиться и жадничать понапрасну — вон её сколько, русской земли! И вся — наша!

В конце концов Смоленск оставили за Святославом, Киев за ним же. Чернигов пока решили не трогать, оставить так, чтобы не обижать и без того ослабленных князей Ольгова племени. Забыв, что ослабленными Ольговичей сделал не кто иной, как князь Мстислав Мстиславич.

Галич и Новгород достались Ярославу. К владениям же великого князя Юрия Всеволодовича прибавлялись и Ростов, и Рязань, и все земли от Рязани к югу и от Ростова к северу. О том и были составлены грамоты по всем правилам. И каждая была скреплена великого князя печатью на красном воске.

А когда стояла глубокая ночь, к шатру прибыли послы с ответом от Мстислава Мстиславича. Он сообщал, что к Липице выступает немедленно, несмотря на неподходящее ночное время.

Глава 11

Город, куда привезли Ивана чухонцы вместе с возом лисьих, куньих и медвежьих шкур, назывался чудно — Оденпе. Ну, чудь она и есть чудь, у неё всё не по-русски.

А про этот город Ивану раньше слышать доводилось, только среди соотечественников называли его по-другому. Тоже, впрочем, не совсем обычно: Медвежья Голова. Но это понятно, почему так: на воротах города прибита была голова медведя с разинутой пастью и оскаленными зубами.

Никуда за всю свою жизнь из Новгорода не выбиравшийся, Иван сразу почувствовал ту чужую, нерусскую жизнь, которой жил этот город и от которой становилось невыносимо тоскливо на душе. Душа рвалась домой. Даже среди лесов, в чухонской деревне, Ивану не было так жаль родных краёв. Может, оттого, что слаб был да и к окружавшим его людям относился как к временному чему-то в его жизни. Город же — другое дело! Тут жить — это тебе не в чужой семье, здесь ощущалась иная воля, власть иных обычаев, незнакомого языка, только собранная отовсюду словно в единый ком, и ком этот давил на Ивана ощутимо. Порой казалось, что здесь и дышится как-то несвободно.

Собственно городом, в понимании Ивана, Медвежью Голову даже назвать было трудно. От обычного большого села она отличалась только что городской стеной, и то не из камня, а из брёвен. Ни церквей тут не было, ни привычных глазу улиц с домами по обе стороны. Поражала своим мрачным, зловещим видом крепость, возвышавшаяся над всем этим местом. Непохоже на дворец княжеский, подумал тогда Иван. И оказался прав — в крепости сидели немцы-рыцари Ливонского ордена, сами сию крепость построившие, чтобы отсюда управлять чудскими землями до самой Шелони.

Одного такого рыцаря, на коне и со свитой, Иван увидел сразу же, как только въехали на дорогу, петлявшую меж здешних жилищ. Огромный, на могучем жеребце, в мехах, покрытых железом, в круглой железной шапке с пучком пышных перьев (от райской, поди, птицы), в железных же сапогах с золотыми, как звёзды, шпорами и с мечом, свисающим от пояса аж до самой земли, — вот каков был страшный рыцарь, повелитель этих мест и всех народов, эти места населяющих.

Свита невиданного рыцаря, едва завидев, что обоз чухонский со шкурами и Иваном загородить может проезд своему господину, тут же бросилась палками драться, орать на чухонцев не по-нашему, хотя и так ясно: требуют, чтобы сани с дороги были незамедлительно убраны. Чухонцы, народ всё здоровый да крепкий, никакой обиды, казалось, на палочные удары не испытывали. Попало, между прочим, и Ивану, но он, глядя на радостно улыбавшихся своих хозяев, тоже решил не обижаться и принять как должное.

Наконец рыцарь, даже не повернув гордой головы ко всей этой низкой возне, проехал мимо, и можно было, проводив его взглядом и надев сбитые шапки, осмотреться по сторонам.

Дома тут стояли вразброд, окружённые изгородями каждый по себе. Дорога, по какой они ехали, вела, конечно, к немецкой крепости, а от неё, от дороги, повсюду отходили тропки или следы в снегу от саней — те вели уж к домам, крыши которых повсеместно были крыты щепой или дёрном. Народ меж домами не шатался, девки молодые не стояли кучками, обсмеивая прохожих-проезжих, перешучиваясь с молодцами, шушукаясь о своём, девичьем. Пустовато было. И жизнь тут была, как сразу определил Иван, чужая и тоскливая, отвечавшая его настроению.

Было где-то о полдень, когда его привезли на торговую площадь. Это уже было что-то похожее на настоящий Торг — тут и оживление царило (правда, не такое шумное, как на новгородском торговище), и лавки, в противоположность здешним жилищам, стояли рядами. Невольно для себя Иван стал приглядываться к товару, позабыв даже, что он и сам товар. На прилавках лежали, конечно, шкуры выделанные всякие, и тканей разных было много, но не столь ярких и разноцветных, как дома. Удивили Ивана огромные хлебы, не круглые, а кирпичом — такие необычные, что, хотя запах от них и гнал голодную слюну, но не представлялось, как от такой кирпичины откусишь. Рыба тут тоже, конечно, была всевозможная, и мясо лежало, правда, уже нарубленное ровными кусками, а не целыми полтями. Бывало, Иван с товарищами в детстве любили бегать на Торг, к мясным рядам, чтобы поглядеть, как толстые краснолицые мясники, громко крякая, отрубают от такой полти или целой свиной туши любую часть по желанию покупателя. Да, хоть и скучною казалась здешняя жизнь, но голода наверняка не было, и торговля, как в Новгороде, не замирала на долгие месяцы.

Возле площади остановились. Старший в обозе, сын Юхи, Айво, погугукав со своими, потоптавшись возле возов, словно набираясь решимости, отправился куда-то вглубь. Остальные, включая Ивана, остались на возах сидеть неподвижно, только посматривая по сторонам и не отвечая на вопросы. Впрочем, кажется, их никто ни о чём и не спрашивал, разве только двое мальчишек попробовали дразниться, но, не дождавшись ни ответной ругани, ни угрозы палкой, потеряли всякое любопытство к приезжим лесовикам.

Айво вскоре вернулся, ведя покупателя. Хотя, скорее, это не он вёл покупателя, а тот его. Важно вышагивая, двигался справно одетый низенький чухонец, такой весь белый — и волосы, и глаза, и губы даже — что казался ненастоящим. А уж Айво почтительно топал за ним, стараясь принять вид независимый и строгий.

Вот оно начинается, похолодев под своей шубейкой, подумал Иван. Зная, что его везут продавать, он всё же до конца не верил в это и отчасти ждал с лёгким нетерпением: как это будет? И вот пришло.

Купец белоглазый, впрочем, никакого внимания на Ивана не обратил. Наверное, принял его за соплеменника Айво. Сунулся к возу, который для него услужливо расшпилили, начал рыться в шкурах, воротя нос, но только нос, ни на миг не отрывая белёсого взгляда от своих, брезгливо ощупывающих товар, пальцев.

Айво держался рядом с купцом, нашёптывая ему что-то на ухо, очевидно, нахваливая свою рухлядь, и вдруг Иван заметил, что пальцы белобрысого купчины замерли, а глаза переметнулись от шкур и уставились прямо на него. Купец указал на Ивана пальцем, спросил коротко. Айво ответил длинным гульканьем, сопроводив речь такими же тычками в сторону Ивана и оставив на время своё перетаптывание. Купец выслушал, весь повернулся к Ивану, стоящему подле расшитого воза, упёр руки в меховые бока:

— Русский?

Иван нехотя кивнул, ощутив, как сжались зубы во рту и там пересохло.

— Кусс-несс умеешш? — Купчина побил кулаком свою ладонь, изображая, наверно, удары молотка по наковальне. — Пам-пам умеешш?

Иван снова кивнул.

— О! О! Молодесс! Гут! — И, обращаясь к Айво, быстро и напористо заговорил с ним, наседая и не давая вставлять возражения.

Тот сначала покорно слушал, потом понемногу разгорячился, и уже купец с Айво стали спорить на равных. Через некоторое время они, видно, поладили, потому что покивали друг другу и замолчали. Не стали бить по рукам, как это было принято у русских купцов. Иван, как ни тошно ему было, даже удивился: и это всё? Событие, о котором думалось неотвязно, которое пугало своей необратимостью навек, ужасало, почти как смерть лютая, — это вот и есть оно?

Да, это было оно самое. Чухонцы, доставившие сюда Ивана, и сам Айво, хоть и редко, но говоривший с ним на своём языке, после кивка словно забыли Ивана, будто его и не было. Занялись разгрузкой возов, ни единого взгляда больше не уделив Ивану. Продано — ну и нечего на чужое пялиться. Зато белобрысый купчина теперь, не замечая, как подошедшие его люди утаскивают чухонские товары куда-то вглубь Торга, ходил вокруг Ивана, как будто только что купил молодого коня, и радовался удачному и выгодному приобретению.

Потом долго расплачивался с Айво — не кунами или серебром, а своим товаром, который поднесли его люди. Тут была и посуда, и железная утварь, и ножи, и ткань — много всего, что могло понадобиться для жизни в лесах. Впервые в жизни Иван понял, что серебро и золото не везде имеют цену. Но открытие это мелькнуло и тут же забылось.

Он смотрел на товары, уплаченные своим прежним хозяевам, и думал: которое же тут — я? Вон тот свёрток ткани серой? Или тот топор без топорища, что радует взгляд отличным, малинового закала, лезвием? Иван даже пожалел, что чухонцы продали всё скопом и плату получили за всё сразу, не подарив ему и такой малости, как случай узнать свою истинную цену здесь, в чужой земле.

А купец уже повёл его куда-то, не накинув петли на шею, но весомо пригрозив, что будет с Иваном, если он попытается убежать в сутолоке торговой площади. Невидимые узы, привязавшие к купцу, были, пожалуй, ничуть не слабее настоящих, даже крепче: настоящие-то есть надежда перегрызть, а эти, новые, не перегрызёшь, как не стискивай зубы.

Поэтому Иван шёл за белёсым купцом след в след, по дороге обдумывая своё новое положение и стараясь отнестись к нему, хоть ненадолго, но не с такой надрывною тоской, а то душа, казалось, может не выдержать.

Торговую площадь они миновали быстро, даже поспешая. Купец только раз и оглянулся, чтобы рукой показать Ивану новое направление. Поплутав за хозяином по тропинкам между домами, он увидел впереди ту самую дорогу, что вела к мрачной крепости. Неужели туда поведёт, подумал Иван. И вздрогнул, когда его новый хозяин, увидев кого-то вдалеке, вдруг закричал, махая обеими руками:

— Хер Готфрид! Хер Готфрид! Хэйя!

И, повернувшись к Ивану, приказал ему:

— Пегом, пегом!

Теперь и Иван видел, к кому обращается белёсый. Это был весьма непростой, судя по одежде, человек на коне. Остановившись посреди дороги, он снисходительно ждал, когда приблизятся купец с Иваном. Кафтан на человеке был аксамитовый[7], тёмно-синий, с золотым шитьём и кружевными оборками, выглядывавшими из рукавов. Белое кружево, правда, вблизи оказалось грязноватым. На незнакомце были и порты из аксамита, какие-то чудные, пышные, с множеством складок. Хотя человек был немолод, но его меховая шапка с пером надета была набекрень, что гляделось весьма щегольски. Иван даже подумал, что хорошо бы и ему самому завести такую шапку и носить её так же, чтоб девки любовались. Но тут же вспомнил, что он раб.

Купец заговорил с всадником непонятно, но явно не по-чухонски. Всадник отвечал на таком же языке рублеными, лязгающими словами. Речь эта ему куда больше подходила, чем если бы он лопотал, как Айво или его сородичи. Иван, как ни вслушивался, не мог расслышать ни одного знакомого словечка. Ясно было одно: белобрысый купец теперь так же расхваливал Ивана перед новым покупателем, как недавно Айво старался перед ним самим. Отдельные слова Ивану запомнились: «гут», «зеергут», «зеерзеергут», «готфрид», «дас шмит», «руссиш», «гульден». Разодетый всадник, насмотревшись оценивающе на Ивана и наслушавшись Купцовых клятв, в конце концов согласился, пригрозив купцу, на что тот обрадованно хрюкнул и прижал обе руки к груди. Потом всадник развязал большой кожаный, с серебряными клёпками, кошель, прикреплённый к своему поясу, засунул туда руку едва не по локоть и принялся доставать из кошеля круглые серебряные — Иван как-то видел такие у покойного Малафея — лепёшечки, называемые, как он вспомнил, ногатами, и по одной бросать их белобрысому.

— Драй, фир, фюнф, — приговаривал белобрысый вслед за всадником, проворно нагибаясь за каждой серебряной лепёшечкой-ногатой.

Потом счёт закончился. Десять, насчитал про себя Иван. Белёсый купец, распрощавшись со всадником, проговорив какое-то уж вовсе непонятное слово, тут же повернулся к Ивану спиной и ушёл. Забыл об Иване начисто. Иван же, по успевшей уже вкорениться привычке следовать за ним, дёрнулся было, но его остановил окрик всадника, понятный и безо всякого перевода:

— Хальт, менш!

Его снова продали — и как скоро! Не узнал даже имени своего белёсого покупателя — вроде и ни к чему, а досадно, вроде надо бы знать. Узнаю ли, как зовут этого? Иван поднял глаза на всадника; тот спокойно развязывал верёвку, свёрнутую кольцом. Один конец бросил Ивану — привязывайся, рус! Второй принялся крепить к седлу. С места (и верно в сторону крепости) тронулся лишь тогда, когда Иван отвязал конец верёвки от своего запястья и повязал на шею. Вот теперь было как надо.

Плетясь за неторопливо ступающим конём, Иван вдруг понял, что только что увидел свою цену: ровно десять круглых серебряных лепёшечек.

Глава 12

Шум, звон и треск догорающей битвы ещё долго был слышен за спиной, хотя князь со своими людьми сумел отъехать от поля сражения уже очень далеко.

Ярослав Всеволодович, главный зачинщик войны, убежав от Липицы, никаких угрызений совести не испытывал. Ему удалось увести с собой и тем самым спасти от топоров и дубин новгородских более сотни отборных своих дружинников (вот разве верный Лобан наперсник в злодействах и безобразиях — такая незадача! — пал от удара сулицей в самом начале битвы). Так что, пробираясь к дому глухими лесными тропами, он всё ещё мог считать себя и свою дружину значительной военной силой. Жаль было, конечно, что так нелепо закончилось сражение, обещавшее быть весёлым и победоносным. Ведь вот вспоминаешь: если бы там маленько поднажать, а там встать чуть покрепче — то и не выдержали бы полки новгородские, побежали бы и князя Мстислава за собою увлекли. Ну ничего! Будут следом и другие сражения, вот тогда поглядим, кто из нас витязь отважнее!

Жаль было дорогого шлема — свалился с головы, а поднять его не нашлось времени, бросился бы за шлемом — и как раз бы угодил под ноги пешему новгородскому полку и лежал бы сейчас, ободранный, растоптанный, никем не узнанный, вместе с тысячами других — сладкой пищей для волков, медведей и воронья.

Потом шлем забылся, забылось и сожаление о нём, понемногу занялась и запылала внутри дикая, сжигающая злоба. Такой он на поле боя не испытывал. Теперь же хотелось только одного — убивать. Убивать людей, рубить наотмашь податливое человеческое мясо! Пусть все видят, как он, князь Ярослав, может быть ужасен.

Из-за этой злобы, помутившей его и без того слабый рассудок, князь Ярослав и растерял по дороге домой свою дружину.

Злоба требовала выхода! Убивать же пока было некого, и он стремился лишь скорее добраться до дому, до Переяславля. Там обязательно попадёт кто-нибудь под горячую руку, и нестерпимый свирепый жар хоть немного будет утолён. Ярослав гнал и гнал, дружина еле поспевала за ним, и вдруг до него дошло: многие, отстав, больше его не догоняют! Он понял это, когда менял третьего коня, удушив его непосильным бегом, как и первых двух. Войско же стало меньше едва ли не наполовину!

Оставшимся с ним дружинникам Ярослав ничего не сказал, притворился, что не заметил. Но чего ему стоило притворство! Ненависть перехлестнула его огненным бичом, и он так скрипнул зубами, что почувствовал во рту мелкую крошку.

Обиднее всего было то, что дружинники, оставившие своего князя, который, можно сказать, спас им жизни, никакого наказания не понесут! И нет у Ярослава над ними власти, и не увидит он их больше никогда!

Он решил, что дорога, по какой они ехали, слишком извилиста, а значит, удлиняет путь до желанной цели. Начал спрямлять, где только возможно. При этом ещё добрых десятка два ратников куда-то делись. Заблудились, наверно. И Ярослав видел, видел, что среди оставшихся тоже есть такие, что не прочь немного поплутать вдали от взбесившегося господина своего.

Тут, на беду, тропка откинулась влево, образуя широкую — края не видать — петлю, огибающую мокрое болото. Оно, болото, может, и было проходимо летом, но сейчас лежало, всклень налитое водой. Кочки, покрытые слабо зеленеющей весенней травкой, правда, торчали по болоту довольно густо, но это ни о чём не говорило. Тёмная вода могла скрывать между кочками такие ямы, что всё войско вместе с князем туда уйдёт, и даже пузырей не останется.

Ярослав, трясясь от злости, велел идти прямо через топь. Приказал голосом, не терпящим возражений.

Из упрямства бросился первым в чёрную воду, хотя конь пятился, храпел и не желал идти. Смирился, понёс хозяина и — вот ведь чудо какое — вынес на другой берег! Ярослав понял, что произошло действительно чудо, когда, выбравшись на твёрдую землю и оглянувшись, увидел, что трое — всего только трое! — дружинников, послушавшихся его приказа, провалились с конями и тонут, тонут! И лишь один из них мог ещё как-то вылезти: он ухватился за кочку, видимо, успев выдернуть ноги из стремян, а товарищи на берегу уже вязали кушаки, чтобы ему бросить. Двое других, пронзительно вопя и барахтаясь, вместе с конями быстро и неотвратимо уходили вниз.

Того, что был ближе к берегу, всё-таки вытащили. Ярослав, дрожа от злости, которую даже ледяная болотная вода не смогла остудить, смотрел. Едва нашёл в себе силы крикнуть остаткам дружины, чтоб, не мешкая, догоняли его. Они же, молча дождавшись, пока над тонущими не сомкнулась и не затихла вода, подсадили мокрого дружинника к кому-то позади на круп, развернулись и медленно поехали прочь.

Ярослав даже хотел сначала броситься вдогонку, вытащив меч. Но как ни был взбешён, а ума хватило понять, что после случившегося его зарубят без разговоров, а труп кинут в это же болото — без надлежащего христианского погребения. Каркнув вслед уходящей дружине какую-то бессмысленную угрозу, Ярослав поехал дальше по тропе, заставляя коня всё убыстрять и убыстрять бег.

Ещё только начинало вечереть, когда стены и пригороды Переяславля показались вдали. Подъехав поближе, он придержал измученного коня: захотелось почему-то войти в город медленным шагом, словно боялся расплескать злобу, переполнявшую его до краёв. Но оказалось, что и так придётся идти шагом, только своими ногами — его обессиленный конь упал и издох.

Ярослава и самого пошатывало от усталости. Кое-как добрался до ворот, зыркнул на перепуганных сторожей — тех сразу будто и не стало, — не спрашивая, отвязал чьего-то коня, прядавшего ушами, тут же, неподалёку. На этом чужом коне и въехал в свой двор.

Челядь, стража, дворцовые как почувствовали, что лучше не попадаться князю на глаза, — мигом попрятались! Словно никого не обеспокоило, не встревожило, почему князь, недавно ушедший на войну с полками и знамёнами, вернулся с войны один и даже без шлема. Ни один не подошёл, не спросил, не попытался утешить! Всем своя шкура дороже его чести! Ярослав оглядел пустынный двор, по которому только гуси бродили, переваливаясь.

Гуся, что ли, порешить, подумал он. Но тут же передумал — гусиная шея перерубится мечом как былинка, не доставив руке, жаждущей убийства, никакого удовольствия.

Тогда он решительно привязал чужого коня к крыльцовой балясине, вынул меч, выставил ногу для упора — и, торопясь, чтобы не успеть почувствовать жалость к ни в чём не повинному животному, ударил лезвием по основанию шеи — сверху вниз, в то место, где кончалась грива. Едва отскочил от плеснувшей крови.

Конь развалился на две части. Задняя судорожно забила ногами, рухнув на землю, а голова вместе с шеей, коротко привязанная за уздечку, клацнула два раза зубами и начала раскачиваться, поливая под собой чёрными струйками. Глядя на всё это, Ярослав ощутил странное облегчение внутри — так бывает, когда лопнет нарыв, долго мучивший тупой, ноющей болью, и хлынет облегчённо и мерзко кроваво-жёлтый гной.

Прошёл во дворец и сразу направился в светёлку жены, княгини Елены. Зачем идёт к ней — и сам не знал, думал только о том, что она дочь князя Мстислава Мстиславича и, значит, как-то причастна к его нынешнему позору. При чём тут княгиня Елена, он объяснить не смог бы. Кажется, пришла мысль, что женой можно защититься, когда союзное войско во главе с Мстиславом Удалым подступит к Переяславлю.

Елену он застал молящейся. Она стояла на коленях возле своего иконостаса — и вдруг обернулась испуганно, когда он, войдя, стукнул дверью. Ахнула и прикрыла ладонью задрожавшие губы. Смотрела на мужа, часто мигая округлившимися глазами, но ни о чём не спрашивала. Ярослав тоже ничего не стал ей говорить, просто стоял и тяжело дышал.

И она поняла, по лицу его догадалась о том, что произошло. В лице мужа была злость, но не было всегдашней уверенной и презрительной властности. Княгиня тогда медленно поднялась с колен и встала перед Ярославом, гордо распрямив спину. Никогда так раньше перед ним не стояла — отучил её. Сейчас же ему показалось, что в глазах Елены, всегда грустных, словно ожидающих чего-то плохого, засветилась плохо скрываемая гордая насмешка.

Так и не произнеся ни слова, князь Ярослав круто повернулся и вышел из жениной светёлки. Помещения дворца по-прежнему казались пусты, и шаги князя звучали непривычно гулко.

Он хотел было пройти на женскую половину, где содержал своих баб. Но вовремя опомнился, поняв, что ходить туда сейчас незачем — схватить со стены плётку и пороть их, что ли? Тогда, начав, ему трудно будет остановиться. А бабы поднимут визг, что приведёт его в ещё больший гнев. Надо было делать что-то другое. А к бабам он пойдёт ближе к ночи, когда сердце немного успокоится.

И дворня вся попряталась. Ну, сейчас он их соберёт.

— Душило! Душилка, чёрт, пёс шелудивый! — завопил Ярослав. — Куда все подевались? Ко мне! Все ко мне бегом!

И тотчас же, словно из-под земли вынырнул, появился рядом старичок Душило, управитель и правая рука князя по хозяйству. Он мелко кланялся и трясся весь, будто от неожиданной радости.

— Князюшко!.. Откуда? Радость-то, радость-то... А мы и не ждали!

— Не ждали... Я вас должен ждать! — крикнул Ярослав, замахиваясь на старика.

Тот съёжился, закрылся руками. Но, впрочем, Ярослав его никогда не бил, а только замахивался. И Душило всегда закрывался руками.

— Почему никого? Куда разбежались, собачьи дети? Забыли, как надо князя встречать? Я вам напомню!

Ярослав орал на управителя, не давая ему и слова молвить. Потому что видел: старик уже готов спросить его, как идут дела на войне. Тем временем появились и начали мелькать слуги. У всех вид был озабоченный, будто только что занимались какими-то важными и нужными делами и оторвались лишь затем, что надо было князя встретить как подобает.

— Баню парную готовить! Чтоб сейчас мне была! — приказал Ярослав и тут же подумал, что зря истопят — ни в какую баню он сейчас не пойдёт. Но чем-то надо было занять этих сытых перепуганных людей. — Почему возле крыльца падаль валяется? Убрать! Бегом! Обленились тут без меня! Жиром все заплыли!

Поднялась беготня, большей частью бестолковая. Дворня хорошо знала повадки своего князя: кричит — значит, надо двигаться поживее. Главное — чтобы он увидел, что ему повинуются беспрекословно. Любит это. Сразу мягчает.

Ярослав почувствовал, что ему скучно орать на дворовых. Всё это было не то. Не того душа просила. Он махнул рукой и угрюмо уставился на управителя, который всё стоял рядом и искательно заглядывал князюшке своему в личико.

— Ну, что смотришь? Спросить боишься? — буркнул Ярослав. — Побили меня. Всех нас побили, старый. Еле я жив ушёл. А что с братьями — не знаю. Может, и в живых их уж нет.

Он осёкся, увидев, что по морщинистому лицу старика текут слёзы. Горе его было неподдельным, и Ярослав подумал, что Душило, наверное, единственный, кто ему сочувствует. Остальные злорадствуют. Или ещё хуже — ненавидят.

— Вот так, старый. Много нас было, сам знаешь, а побили всех. Тесть мой, князь Мстислав. А дружина моя меня бросила...

— Как же это, князюшка? — жалобно спросил старик.

— Что же теперь будет?

— Известно что, — сказал Ярослав. — Тестя моего ждать будем. Он, поди, не задержится. Вот придёт сюда и решит, что делать.

И, произнеся это, Ярослав понял, что сказал, сам того не желая, чистую правду. Ничего другого ему не оставалось, как тихо сидеть в Переяславле и ждать решения своей участи. Ничего другого! Он не мог собрать войска, чтобы продолжить войну или хотя бы пригрозить союзным князьям и не пустить их в свои владения. Он не мог сейчас никуда уехать — ни один удел, ни один родственник не принял бы его. Из уважения к Мстиславу Мстиславичу. Из страха перед Мстиславом Удалым. Из презрения к нему самому, князю Ярославу.

Самым лучшим было бы — погибнуть там, на Липице. Но тогда, среди кровавой бойни, среди тысяч мёртвых тел, ему погибать не захотелось. Ах, как захотелось жить, именно тогда!

— Всё бы ничего, старый, — начал объяснять Ярослав старику, который, плача, смотрел на него в каком-то ожидании. — Мы бы их переломили. Нас-то с братьями больше было, и стояли мы лучше. Да чёрт нанёс новгородцев! Как набежали они — босые, страшные! Не зря я их, видно, прижимал! — Ярослав потряс кулаком. — Ух, как ненавижу сукиных детей этих!

Он снова ощутил прилив злобы.

— Что делать станем, спрашиваешь? Я скажу, что делать! Беги-ка ты в город да приведи мне тысяцкого! И людей собери, какие остались. Стражу всю с ворот всех снять — и сюда. Я ждать буду.

Управляющий убежал.

Ярослав вышел во двор, показалось, что в помещении душно. Мёртвая разрубленная туша коня всё ещё не была убрана — возле неё суетились несколько человек. Обвязывали верёвками, чтобы отволочь куда-нибудь. Завидев князя, вышедшего на крыльцо, посмотрели на него разом и бросили работу. Застыли, не шевелились, будто боялись, что он сейчас и с ними вот так, как с конём. Ярослав плюнул, сошёл с крыльца и зашагал куда-то, всё равно куда, лишь бы подальше от этих дураков, а то и в самом деле руки чешутся — может дойти до греха.

Так он и ходил по двору, убивая время, пока не начали собираться те, за кем послал, оружные люди, собранные со всего города — все, кто по каким-либо причинам остался дома и на войну не пошёл: по возрасту по болезни, очень немногие по семейным причинам — жена умерла или ещё что.

Всех набралось от силы человек пятьдесят. «Вот и всё моё войско нынче, — подумал Ярослав, — вся дружина моя. Ну ничего, кое-кто за это заплатит!»

Ратники, входя во двор, приветствовали князя, но ни о чём не расспрашивали — видно было, что обо всём уже знают. Ну и хорошо. Меньше разговоров. Правда, некоторые поглядывали на Ярослава с удивлением: вечер на дворе, зачем князь их собирает? Неужели погонит куда-то? Не довоевал?

Одним из последних пришёл переяславский тысяцкий Петрил Степанкович. Мужчина он был дородный, двигался вальяжно, и выражение неумелой детской скорби на лице как-то не вязалось с его обликом. Подойдя, молча поклонился. Ничего не стал говорить, ждал, каковы будут приказания.

— А скажи-ка мне, Петрил-тысяцкий, — не отвечая на приветствие, произнёс вкрадчиво Ярослав, — много ли у тебя новгородских торговых людей содержится?

Он имел в виду тех купцов, которых задерживал в Торжке и отсылал сюда. Ну и тех, кого, уходя из Торжка, велел оковать цепями и гнать в Переяславль! Все эти купцы со своим непроданным товаром находились под присмотром тысяцкого, и он нёс за них перед князем ответственность.

Петрил Степанкович вздрогнул. Ему стало страшно от догадки, которая сразу возникла после того, как он услышал звук Ярославова голоса. Ничего хорошего обычно такой голос князя не предвещал.

Да, тысяцкий присматривал за торговыми людьми, выполняя приказ своего князя. Мало ли, как могли навредить Ярославу эти купцы. Петрил отвечал за их размещение, прокорм и не позволял им выходить из города, вот и всё. Купцы были им поимённо переписаны, товары их размещены на складах и учтены. Можно было относиться к ним, как к некой скотине, которую хозяин держит и кормит по своей неизвестной прихоти, не имея с этой скотины ни шерсти, ни молока, ни сала. Видя бессмысленность содержания купцов в городе, тысяцкий был уверен, что князю вскоре надоест это. И он, как часто бывало, отдаст приказ совсем противоположный: чтобы духу их в Переяславле не было! И тогда Петрил выдаст им товары по списку и выпроводит.

Со временем Петрилу-тысяцкому стало ясно, почему Ярослав так поступает: хочет задушить Новгород! Ну хочет, и ладно, это дело княжеское. Одно понятно: кормить торговых людей придётся ещё долго. Да к тому же и отвечай, если сбежит который. Обуза! Лучше всего установить по отношению к купцам строгость, как к обычным пленникам, решил тысяцкий. Так с ними хлопот будет меньше.

Но всё получилось не так, как он хотел. Имея по службе частые общения с задержанными гостями, он понемногу стал испытывать ко многим из них тёплые, едва не дружеские чувства.

Купцы были любопытный народ! То, что Петрил Степанкович поначалу принимал за простую наглость, порождённую их невежеством, на самом деле оказалось душевной свободой. Они были вольные люди, словно никогда не знавшие над собою тяжёлой и суровой княжеской власти!

Петрил слышал раньше, что в Новгороде своём они живут без законов, даже присловье о них такое ходило: живут по обычаю сукиных детей. Оказалось, всё не так! Купцы много рассказывали ему про свой древний город, про свои вольности, про торговлю с заморскими странами. Про то, как сами выбирают себе князей на стол, а буде князь начнёт шалить — выгоняют его вон! Петрилу и подумать о таком было страшно. А им — хоть бы что.

А как много они видали на своём веку! От них услышал Петрил про далёкие страны, про чужие земли, населённые диковинными народами. Услышал про то, как среди племён, живущих в глухих северных лесах, есть такие колдуны, что мёртвого могут оживить, и он ходит — сами видели. А на юге, за половецкими степями, в тёплых краях, где зимы отродясь не бывает, живут люди, которые даже летать умеют, правда, невысоко.

Петрил Степанкович, сам тому удивляясь, стал чаще бывать у новгородских купцов. Засиживался у них подолгу — всё слушал. Содержались они сначала все вместе, в длинном строении вроде скотницы, нарочно для них построенном. Кучно жили, тесно, но не жаловались. По этому поводу среди них даже шутка ходила: будто они и не в плену вовсе, а сидят в чреве большого корабля, что везёт, везёт их по торговым делам — верно, куда-нибудь и привезёт. Со временем тысяцкому показалось, что незачем им терпеть такие неудобства, и он понемногу расселил купцов в городе. Много нашлось желающих принять их у себя. Если князь спрашивал про них, тысяцкий честно отвечал, что всё в порядке, присмотр за пленниками обеспечен. А они за полгода в городе прижились! Среди переяславских торговых людей у новгородцев знакомцы оказались, да и вообще — всем они как-то пришлись ко двору. Двое даже жениться успели в Переяславле и только и ждали, когда князь их отпустит, чтобы увезти домой своих жён.

Рассказывали новгородские купцы Петрилу Степанковичу и про князя Мстислава Удалого, и про отца его, Мстислава Ростиславича. И когда переяславский князь — которого из Новгорода-то выгнали! — затеял воевать с Мстиславом Удалым, купцы сразу приободрились и стали уверять тысяцкого, что Мстислав Ярослава непременно побьёт, и скоро они получат долгожданную свободу. И Петрил, сам ужасаясь своим мыслям, стараясь не показывать их, в душе желал новгородцам, чтобы их предсказания сбылись. Получалось, что он желал своему князю поражения.

Узнав о том, что Ярослав прибежал в город пеший, без войска и разбитый наголову, тысяцкий почувствовал, что горе, которое нынче войдёт в каждый дом, захлестнёт город, — это ещё не всё. Он знал своего князя и потому, придя по зову к нему на двор, сразу был потрясён тем, что Ярослав — будто других забот сейчас не было — вспомнил о новгородских торговых людях. И так спросил о них, что у Петрила Степанковича сердце заледенело.

— Что молчишь, тысяцкий? Или непонятно спрашиваю? — процедил сквозь зубы Ярослав.

— Какие были — все целы, — ответил Петрил. — Полтораста человек их всего.

— И что? Хорошо ли живут на моих хлебах? — полюбопытствовал Ярослав.

— Содержим по твоему приказу, княже.

Лицо Ярослава Всеволодовича задёргалось. Он шагнул к тысяцкому и завопил, надувая на горле жилы:

— Собрать их! Всех собрать здесь, не медля! Да под стражей чтоб! Связанные чтоб были!

Князь поискал взглядом управителя.

— Душило! Верёвки, какие есть — все сюда! Там скажи, — он махнул в сторону дворца, — пусть выходят с оружием! Дело всем найдётся! Тысяцкий! — обернулся Ярослав к Петрилу Степанковичу. — Ещё тут? Не ушёл? Пошёл бегом, а то и тебя вместе с ними!

Вскоре во дворе никого не осталось. Ярослав знал, что сейчас начнут приводить купцов, и, значит, следует подготовиться к тому, что он затеял. Побежал вглубь двора — там, возле самой ограды, находился большой погреб, служивший когда-то хранилищем, потом — темницей. Это была длинная яма, укреплённая срубом, с крышей из дёрна. От времени сруб ушёл ещё глубже в землю, а крыша казалась просто холмом, поросшим травой. Много раз Ярослав хотел приказать, чтобы погреб засыпали, но почему-то так и не сделал этого.

Подойдя к плоскому холму, он осмотрел всё сооружение. Ступени, что когда-то вели в погреб, и низкая дверца засыпаны были землёй, и войти внутрь через старый ход было нельзя. Он решил, что надо разбирать крышу. Подбежал к краю, ухватил дерновый пласт за высохшие травяные стебли, потянул. Дёрн не поддавался: успел врасти, укорениться. Тогда Ярослав вытянул меч из ножен и принялся вырубать кусок поменьше.

Пошло на лад. Ему удалось выдернуть кусок земли. Отбросил его и начал резать следующий. Под вторым куском показалась полусгнившая деревянная плаха. Ярослав ткнул её мечом — меч легко прошёл насквозь, обнаружив под плахой пустоту. Внизу, под крышей, много было пустого пространства.

Двор тем временем понемногу оживал — приводили купцов, у которых, чтобы князь не гневался лишнего, были уже связаны руки за спиной. Дружинники, первыми зашедшие во двор, поначалу князя не заметили, и Ярославу пришлось позвать их. Купцов подводили к погребу, выстраивали вдоль ограды.

Велев разобрать дыру в крыше пошире, он стал пристально разглядывать новгородцев. Ух, ненавистные рожи! Стоят, как будто они тут хозяева положения.

Они и вправду держались довольно свободно, хоть и были связаны. Подводили и подводили новых, и чем больше их оказывалось здесь, у стены, тем веселее им становилось. Видимо, толпой чувствовали себя ещё увереннее. И, конечно, уже знали о полном поражении Ярослава.

Он стоял и смотрел на них. Был соблазн: взять в руку меч поудобнее, подойти к толпе и начать с краю. Но Ярослав поборол этот соблазн. Он знал, что муки, которые он приготовил новгородцам, во много раз страшнее, чем быстрая и милосердная смерть от его меча.

Купцы уже справились с первым волнением, понемногу развеселились, начали переговариваться. Один, неласково поглядывающий из-под шапки светлых прямых волос, вдруг обратился к самому Ярославу:

— Что, князь? Расскажи про войну нам. Повыдергали тебе перья из хвоста?

Новгородцы грохнули согласным хохотом. Но Ярослав остался на вид спокоен и не стал бросаться на дерзкого. Он взглянул — достаточно ли уже разобрана крыша погреба. А вслед за первым новгородцем и другие начали подавать голоса:

— Ты князя нашего не встречал ли? Мстислава Мстиславича?

— Что так войска у тебя мало, князь?

— Князь! Князь Ярослав! Вели нам по чарке поднести! А мы за тебя попросим.

— Не горюй, князь! Иди ко мне в помощники! Я тебя торговать научу. Не пропадёшь!

— Ха-ха-ха! Иди, иди к Вавилу, князь! У него не заворуешься?

А новых всё подводили — удивлённо улыбающихся, когда обнаруживали тут этакое веселье. Скоро стало тесно в этом конце двора. Наконец, кажется, привели последних.

— Тысяцкий! Петрила! — позвал Ярослав. — Ты где?

Тысяцкого почему-то рядом не оказалось. Наверное, ещё не всех привёл. Ладно. Не ждать же его. Пора начинать, а то совсем стемнеет скоро.

Ярослав повёл плечами, и на лице его появилась улыбка. И вот странно — завидев эту улыбку в свете факелов, поднесённых слугами, купцы новгородские сразу стихли и насторожились.

Недоумённо переглядывались и некоторые из дружинников. «Ещё жалеть начнут, — подумал Ярослав. — Были бы в том сражении, небось не пожалели бы никого из этих. Ну, если хоть один мне слово поперёк скажет — зарублю на месте».

Он посмотрел на дыру в земле.

— Бросай их! Всех туда! Всех!

Толпа купцов ахнула, колыхнулась. Видно, не верили, что князь может с ними сделать такое. А теперь сразу поверили.

Двое дружинников уже схватили одного, близко стоящего к дыре. Новгородец — это был тот, с прямыми светлыми волосами — упирался, но его подвели к краю и толкнули. Он провалился вниз. Кажется — удачно, потому что сразу из дыры послышался глухой, но весёлый его голос:

— Ничего, братцы! Здесь жить можно! Места на всех хватит!

Он и ещё что-нибудь кричал бы товарищам по несчастью, но тут на него сверху сбросили второго, потом — третьего. Больше того новгородца слышно не было. Зато те, кто дожидался своей очереди, молчать не стали:

— Кровопиец! Не наелся ещё крови?

— Погоди! Всё тебе припомнится!

— Ярослав! С безоружными да связанными легче воевать? Собака ты!

— Мы не безымянные! Про нас знают! За каждого ответишь!

Они кричали, плевались, и у Ярослава задёргалось лицо. Кричавших оставалось всё меньше, а из-под земли, становясь всё громче, доносился приглушённый многоголосый стон. Некоторые из новгородцев не давали себя вести — шли сами. Возле края дыры, плюнув в князя, прыгали вниз. Связанных людей было уже навалено высоко, под крышу. Дружинники, стоявшие у дыры, покрикивали:

— Отползай давай! Освобождай место!

Наконец сбросили последнего. Он уже поместился с трудом. Стон из ямы теперь звучал слаженно и ровно — Ярослав был доволен. Проводив последнего новгородца взглядом, он повернулся к дружине:

— Досками заложите. А сверху — дёрном. Вдруг ночью дождик пойдёт? Их и не замочит.

Только двое, кажется, и засмеялись над княжеской шуткой. Остальные не засмеялись. Но не стали и возражать — тут же были принесены и доски, и яму закрыли, как велел Ярослав.

День завершился, ночь стояла. Начался этот день, правда, неудачей, но закончился хорошо. Ярослав Всеволодович чувствовал, что на душе немного полегчало.

Стон из погреба раздавался всю ночь. Но князь его не слышал. Он сходил-таки в баню, помылся, напарился и ушёл на женскую половину, где жили его девки. А эта часть дворца находилась от погреба достаточно далеко.

И следующим днём стон ещё был слышен, но уже слабее. Ярослав нарочно ходил туда, стоял возле погреба, прислушивался. Несколько раз ходил. Вечером ему даже показалось, что кто-то под землёй ещё жив. Но, может быть, только показалось — почудившийся звук был невнятен и непонятно откуда шёл. Возможно, и не из ямы вовсе.

Впрочем, у Ярослава появились и другие заботы, помимо расправ над ещё уцелевшими в других городах пленными новгородскими купцами. Со дня на день приходилось ожидать прихода князей-победителей и надо было придумать какую-то хитрость, какой-то ловкий ход, чтобы сохранить своё положение.

Глава 13

Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович убежал с поля битвы, бросив всё и всех, как только увидел, что братьев нет рядом — ни Ярослава, ни Святослава. То, что Ярослав, ради которого и была затеяна эта война, спасался первым, возмутило великого князя едва ли не больше, чем разгром всего войска и даже собственной княжеской дружины.

С Юрием увязалось несколько человек из тех, кто находился с ним рядом в то время, когда лавина новгородской черни хлынула с холма и пошла сминать и теснить отборную суздальскую и владимирскую конницу — лучших из лучших. Уже порядочно отъехав от места побоища, великий князь опомнился и заметил попутчиков. Пришёл в гнев! Хотел было наброситься на них — гнать обратно, пусть там умирают с остальными! Но, на их счастье, догадались они захватить с собою запасных коней для великого князя. Сменные кони должны были ему понадобиться — а как управишься с ними без помощников? Он махнул рукой и позволил себя сопровождать.

Вспышка гнева вытеснила из головы дурной страх и прояснила ум. А когда шум и вопль проигранной битвы остался далеко позади и перестал быть слышен, вернулась способность размышлять.

Лучше бы она не возвращалась! Чем дальше отъезжал от поля своего позора Юрий Всеволодович, тем отчётливее понимал, какое случилось непоправимое несчастье. Всё, всё пропало!

Всё потеряно в один миг — власть, могущество, честь, сила, слава! Неужели всего этого можно так сразу лишиться? Всё это казалось ему неотделимой частью его самого, навечно принадлежащей, как телу человеческому принадлежат члены и душа. Но вот что получается: достаточно сделать один неверный шаг — и всё исчезает, словно ты шёл по жизни не как по широкой и прямой дороге, а словно по тоненькой ненадёжной жёрдочке над пропастью — и сам о том не ведал.

Теплился в душе лишь крохотный уголёк надежды: добраться бы до своего города, до Владимира, а там будет видно. Он ещё великий князь! Он не пустит никого в свой город, а потом что-нибудь придумает, всё образуется, грозу как-нибудь пронесёт мимо. И то, что сейчас леденит душу, пройдёт, забудется, как страшный сон, который снился в детстве.

Никуда не денешься — виноваты в случившемся были многие люди и разные обстоятельства, но самым главным виновником Юрию Всеволодовичу приходилось признавать себя. Константин был прав в споре за отцовский стол. Ему и Бог помогает. С самых пелёнок старший брат был преемником великого князя, готовил себя к Великому княжению. И не только он — вся земля знала: Константин станет ею править. И хотела этого! Отнять стол владимирский у старшего брата — значило отнять у него основу жизни.

Упиваясь своим положением, Юрий Всеволодович в глубине души всегда помнил, что торжество его словно имеет привкус неправедности, и, как ни скрывай этого за пышностью золотых одежд, всё равно этот привкус ощутим и понятен каждому — от крестьянина-смерда, что поклонится великому князю в ноги, а потом вслед ему хитро прищурится, до самого близкого человека, боярина Бориса Юрятича, в глазах которого, полных любви, порой появится на миг странное выражение не то жалости, не то сочувствия.

Появится? Нет, теперь уж не появится никогда! Полк Бориса, стоявший в середине войска, принял на себя удар грозной Мстиславовой дружины, возглавляемой самим Удалым. И последнее, что помнил Юрий о своём боярине, было его замешательство, когда разъярённый боем Мстислав Мстиславич, работая смертоносным своим топором направо и налево, наскочил прямо на Бориса Юрятича. И через миг того не стало видно, и не было видно больше нигде. Как теперь жить без такого друга, который был лучше брата родного?

Вскоре в пути произошло ещё одно несчастье — пал под Юрием Всеволодовичем конь. Перешёл вдруг на неуверенный, ныряющий шаг, потом и вовсе остановился и, едва дождавшись, пока хозяин слезет с седла, повалился набок, выбросил изо рта несколько клочьев пены, похрипел, дыша боками, и затих. А добрый был конь! Случай этот привёл Юрия в такое сумрачное состояние, что, пересев на другого коня, он больше думать ни о чём не мог — не получалось, словно окостенел весь.

Второй конь начал выбиваться из сил, едва лишь Юрий приноровился к его ходу — левый повод ему надо было держать короче, чем правый, он тогда бежал ровно. А издох на ходу, с князем не посчитавшись. Подломил передние ноги — и Юрию Всеволодовичу пришлось прыгать и немного пробежаться на раскоряченных ногах, а то бы на брюхе проехался. И такая обида вдруг поднялась на этого коня, что подбежал и пнул животное по морде сапогом несколько раз.

Когда немножко отошёл, огляделся и заметил, что попутчики бросили его, оставив, правда, третьего коня. Наверное, испугались, что разгневанный князь вот так же и на них, бежавших с поля ратниках, может сорвать своё раздражение. Очень даже возможное дело. Доберутся до Владимира, тут-то великий князь перед всем народом и укажет на них пальцем: вот, мол, виновники позора моего и вашего! Лучше скрыться подальше от греха.

Впрочем, Юрий Всеволодович сразу забыл о бросивших его на полдороге людях. Третий конь оказался без седла и тоже, как и беглецы, был напуган вспышкой княжеского гнева. Пришлось за ним побегать, поуговаривать дрожащим от скрытой ненависти голосом, прежде чем тот позволил себя поймать.

Рассёдлывать дохлого коня не было ни времени, ни сил. Снял Юрий Всеволодович с себя железный нагрудник, поножи, тяжёлый пояс — забросил всё в кусты. Шлема на голове уж давно не было, потерял где-то. Ничего — коню легче будет, этот конь последний, другого не найти. Снял кафтан фрязевского[8] алого сукна, набросил на испуганного жеребца: седло не седло, а что-то вроде потника получилось. Намучился, пока на коня влез, — ни стремени, ни слуги, который животное подержал бы. Перед тем как поехать дальше, подумал, что надо бы заметить место, куда бросил доспех, а будет случай — вернуться и подобрать. И опять расстроился до невозможности — не будет такого случая! Не железо пропало, вся жизнь пропала!

И уж совсем вышел из себя Юрий Всеволодович, когда возле Боголюбова встретился ему по дороге обоз. Это по его приказу везли возчики пиво и мёд к Липице! Позавчера, во время пира, он, пьяный, послал в Боголюбове за хмельными напитками — войско своё угощать после сражения. И вот — на тебе! — и сражение проиграно, и войска того нет, а эти дурни тащатся себе полегоньку, мирно беседуют о чём-то и, уж конечно, то, что везут — за время пути не раз попробовали! То-то выпучили глаза, когда налетел на них великий князь на неосёдланном коне, без шапки, в исподней сорочке, без оружия и свиты! Он, наверное, страшен был — рассыпались возчики с дороги в разные стороны, как мелкая рыбёшка спасается от проплывающей мимо щуки. А он погнал коня дальше.

Боголюбове проскочил, не заезжая. Потом уж пожалел: надо было сделать крюк, заехать, переодеться, коня сменить. Но поздно стало возвращаться — завиднелись впереди знакомые купола владимирских церквей, отсвечивающие красным золотом заходящего солнца. И невыносимо потянуло домой.

Стража его на воротах не узнала, приняла за простолюдина, который привёз долгожданную весть о победе. Махали руками приветственно, а потом, конечно, остолбенели, даже на колени попадать не догадались. А заметили Юрия Всеволодовича издалека, и какой-то дурень распорядился в надвратный колокол радостно звонить — и по всему городу стали отзываться, славить победу владимирского оружия. Такое получилось унижение: над всем городом весёлый перезвон, а великий князь, раздетый и растрёпанный, ездит на взмыленном коне вдоль стен и кричит: «Укрепляйте город! Укрепляйте город!» На стенах суматоха, беготня, вопли жалобные, плач. Никого же не осталось в городе, кроме стариков немощных, монахов, ребятишек да баб. И все на стенах сидят целый день, ждут своих родных назад с победой и добычей воинской.

Ещё стыда хватил полной мерой, когда по городским улицам ехал к верхнему городу — во дворец. А дома жена, княгиня Агафья, едва увидев, заголосила, словно по мёртвому. Он даже подумал, оторопело глядя на жену: а может, и вправду я уже умер? Потому что живому вынести такой позор просто невозможно.

Но родные стены помогли, привели в чувство. Распорядился: у ворот стражу выставить усиленную, на ночь ворота не запирать, всех уцелевших, что вернутся с поля сражения, — пускать. Городу понадобятся защитники! Бирючей[9] пустить по улицам, объявлять приказ великого князя: пусть те, кто может держать оружие, вооружаются и идут на стены. И — молебен, в каждой церкви молебен о спасении города, о даровании победы над врагом.

Чтобы заснуть этой ночью, пришлось крепко выпить. А всё равно полночи не спал — мучился. То себя было нестерпимо жаль, то брата Ярослава принимался ненавидеть, всю вину за то, что случилось, на него перекладывать. Это помогало слабо. Чувствовал, что сам во всём был виноват.

Утром вскочил: собирать народ! Вече созывать, советоваться, как быть дальше. Ещё можно помочь беде. Собрать военную силу. Ударить неожиданно на врага, который победой своей упивается, ниоткуда удара не ожидает.

Вече собралось — и тогда великому князю стало окончательно ясно, что никакой военной силы собрать не удастся. Из стариков и монахов не составишь полк.

Всё же он ещё пытался управлять ходом событий.

— Владимирцы! — кричал он. — Братья! Враги наши близко! Затворимся в городе, станем отбиваться!

Юрию Всеволодовичу уже доложили, что за ночь в город вернулось довольно много народу, уцелевшего на Липице. Почти все приходили раненные, и ни у кого с собою не было мало-мальски приличного оружия. И на вече никто из этих ратников не пришёл.

— С кем будем отбиваться, князь? — отвечали ему из толпы, словно равному. — С кем затворимся? Наши все побиты — не знаешь ты этого? А кто прибежал — те больные да безоружные. Кому воевать? Детишкам малым?

Никогда ещё с ним так не говорили. Какую-нибудь неделю назад не эти ли самые люди славили его, своего князя? Всё кончилось.

— Знаю, братья, всё знаю, — пришлось отвечать им, сдерживая гнев. — Не можете биться — ладно. Об одном только прошу вас! Не выдавайте меня! Я вам зла не делал! Не выдавайте ни князю Мстиславу, ни брату моему, князю Константину!

Толпа пошумела, погудела, потом раздалось несколько голосов с разных концов её:

— Ладно! Не бойся, князь, не выдадим!

— Заступимся за тебя! Константин нас послушает!

— Константина попросим!

Вот оно как. За ночь, оказывается, владимирцы успели себе нового великого князя избрать. Ну что ж — всё правильно.

— Спасибо вам, братья! — Пришлось поклониться вечу, раз заступиться обещали. — А из города я сам выйду, как придёт Константин, так ему навстречу пойду.

На этом и закончили. Разошлись: народ по домам своим — оплакивать убитых, ходить за ранеными, хоронить умерших; князь — в опустевший дворец свой, думать над горькой судьбой и ждать решения участи. И привыкать к новому положению подневольного человека, нехозяина жизни своей.

Впрочем, он немного лукавил сам с собой. Собственно жизни его ничто не грозило теперь, когда избежал смерти в бою. Юрий Всеволодович прекрасно знал (даже перед Липицким сражением, рассуждая о Константиновой гибели), что старший брат не злопамятен и не жесток. Казнить его не станет. А уж про Мстислава Мстиславича и говорить нечего: он витязь славный, в битве равных себе не имеющий, но едва ли не больше славы воинской известен своим добродушием и милостью к побеждённым. Особенно милостив, если перед ним повиниться.

Мстислав Удалой! Ныне — князь над князьями, распорядитель и устроитель русских судеб. Орёл, парящий в поднебесной выси.

Да, он старше и опытнее Юрия, но разве умнее? Несомненно одно: какая-то сила ему помогает. И поэтому он всегда прав оказывается. Наверное, эта справедливая сила избрала его из всех.

Много пришлось передумать всякого Юрию, пока он, сидя во дворце, дожидался прихода союзных князей. То каялся, то злился на Ярослава, то на Константина. Не мог разозлиться на одного Мстислава Мстиславича. Чем больше о нём размышлял, тем твёрже становилось печальное понимание происшедшего. В самоуверенной гордыне подняв на князя Удалого руку, отвергнув его призывы к миру и согласию, столкнувшись с ним в кровавой схватке, Юрий навсегда лишил себя не власти и богатства, нет! Они ещё, может быть, придут, — лишил чего-то дорогого, к чему, оказывается, робко стремилась душа, а он и не замечал этого. Человек, живя в грехе, поддаваясь грубой жизни, всё время что-то теряет, а теряя — забывает себя, прежнего. Но хранит в душе веру и надежду: всё ещё вспомнится! Даже самый отъявленный грешник и тот чувствует в себе эту ниточку надежды, цепляется за неё. А когда ниточка рвётся, остаётся о ней воспоминание! Юрий понимал, что его ниточка оборвана, и не только он сам, никто на свете не вспомнит того хорошего, что было в нём раньше. Не совершится чудо, и реки крови, пролитые неправедно, из пустой прихоти, не повернут вспять, не вольются в перерубленные жилы, не оживят мертвецов. В светлый колодец, из которого ему бы испить с благодарностью, он глумливо плюнул, и этого плевка ему не забудет никто. Того Юрия, не способного на подобное кощунство, больше нет. Он стал совсем другим человеком.

Ожидание было долгим — целая неделя прошла, пока Юрию Всеволодовичу доложили, что к Владимиру приближается союзное войско. Он кинулся на городскую стену — посмотреть, угадать свою судьбу в уверенной поступи победителей. Ворота приказал закрыть. О своём обещании — выйти навстречу брату Константину — как-то забыл за мыслительной суетой.

Они двигались неторопливо. Им спешить было некуда. Им хорошо, наверно, было ехать так, не торопясь, нежась под ласковым весенним солнышком и приятно беседуя. Не доехав до города, увидев накрепко закрытые ворота, они, однако, не обеспокоились, ругаться и грозить, требуя, чтобы им немедленно было отворено, не стали. Всё так же неторопливо войско во главе с князьями Мстиславом, Константином, а также с обоими Владимирами, Рюриковичем и Мстиславичем, повернуло и двинулось вдоль стен. Объезжали город. Константин на что-то указывал, что-то объяснял Мстиславу Мстиславичу, с которым ехал рядом, словно родной брат, а Юрий в это время, прячась за забралами и навесами, крался над князьями по стене, стараясь хоть что-нибудь расслышать. Так и обошёл за ними весь город.

Вернувшись к тому месту, с которого начали объезд, князья спешились и приказали разбивать стан. Видно было — не осада это вовсе, никакого приступа не будет, а просто усталое войско размещается для отдыха. К вечеру стан был обустроен и выглядел весьма мирно. Войско как бы и не замечало городских стен и занималось будничной работой: чисткой коней, поправкой упряжи и оружия, приготовлением пищи и играми — кто в салку, кто в коня, кто в зернь.

Постояв на стене, насмотревшись, отмахнувшись от людей, что напоминали ему об обещании выйти к брату, Юрий уехал во дворец. Затворился, запёрся в покоях, сидел как сыч. Ждал чего-то.

Ночью начался пожар во дворце. Княгиня перепугалась, и без того была еле жива от страха. И дети перепугались. Сам князь едва из окна не выпрыгнул, выбежал во двор в одном исподнем. Еле потушили. Тут же и донос получил: зажёг дворец, мол, кто-то из своих, чтобы угодить князьям-союзникам. Чтобы им было приятно смотреть, как враг их вчерашний поджаривается. Хотел Юрий Всеволодович прийти в гневное состояние, потребовать, чтобы поджигателя немедленно нашли и пред его очи представили. Потом передумал, плюнул: чёрт с ним! Где его найдёшь? А найдут — возиться неохота. Ушёл спать на женскую половину, где не так пахло дымом.

Спал до полудня, пока не разбудили. Опять донесение: оказывается, завидев дым, поднимающийся над верхним городом, Мстиславов полк новгородский хотел было идти на приступ. Крик подняли, оружием размахивали. Сам Мстислав Мстиславич их остановил. Речь сказал. Много говорил про кровь невинную, что хватит, мол, её проливать. Новгородцы, хоть и были распалены, а князя своего послушались беспрекословно. Ну, ещё бы! Ведь он теперь для них — как отец родной.

Днём Юрий Всеволодович опять лазал на стену, ходил по ней, разглядывая мирно раскинувшийся стан. Опять прятался и вслушивался в голоса: может, о нём что-нибудь скажут? Ничего не услышал. Если и говорили, то вполголоса. Сам хотел крикнуть со стены что-нибудь обидное. Да Господь уберёг. Так и не крикнул Юрий, устыдился своего порыва глупого и ушёл.

Дома вдруг осенило: подарки! Подарки надо бы подготовить князьям, всё равно ведь не обойтись без подношений.

Весь оставшийся день только и думал: кому что. Мстиславу Мстиславичу — коня самого лучшего. Оружие, доспех. Нет, и оружие, и доспех надо по его мерке подбирать, чтобы и меч по руке пришёлся, чтобы шлем и нагрудник впору. А какая мерка у него? Со стены не разглядишь. Что Константину? Вот тоже задача простая, да не очень. С детства Юрий знал, что старший брат более всего любит святыни церковные. За кусочек доски от гроба святого великомученика готов город какой-нибудь отдать. Положим, во владимирских храмах и монастырях святынь подобных много и есть из чего выбрать. Но как их Константину подаришь, если он не сегодня-завтра сам во Владимире сядет, всё и так его будет. Эх, знать бы раньше, что так обернётся, послал бы в Царьград человека за мощами нетленными: всё, что ни предложат — покупай, вези! А то и покупать не надо. Великому князю Владимирскому только глазом моргнуть — таких святынь понавезут! Отцу-то, Всеволоду Юрьевичу, чего только не доставляли! Особенно умилила его, помнится, сорочка святого Димитрия Солунского и плита его гробовая. Димитрий-то был отца святым покровителем небесным, и второе имя Всеволода было Димитрий.

И Константин, который вскоре станет великим князем, таких подарков сможет сам получать сколько угодно.

Коней подходящих, кстати, тоже на конюшнях не оказалось. Все были на войну забраны. И все достались победителям.

В конце концов Юрий решил, что дары должны быть, главное дело, богатыми. Золота побольше, серебра. Мехов там. Всё равно получается, что не своё добро станет дарить — Константиново. На том закончился ещё один день добровольно-вынужденного осадного заточения.

А ночью — опять пожар! И опять быстро потушили. Видно, вчерашние поджигатели не оценили его доброты, снова взялись вредить. Неужели его так не любят?

Теперь, после второго пожара, уже не ложился. Всю ночь бодрствовал. Челяди дворовой, казначеям тоже не дал спать. Перетряхивали лари с добром, укладки с драгоценностями. Готовили дары для завтрашнего — решил Юрий, что ворота велит открыть и выйдет, — подношения князьям.

Утром, едва рассвело, выслал Юрий послов к Мстиславу и Константину. Велел кланяться и передать, что с выходом из города не задержится. А днём, взяв с собою младшего братца Иоанна, сам прибыл в стан победителей.

Они уж его поджидали. Сидели у Мстислава Мстиславича в шатре, встретили молча, но без той суровости во взглядах, которую он ожидал увидеть.

Заметив, что не так уж они и разгневаны, не стал падать на колени, а лишь поклонился в пояс.

— Братья мои! — начал проникновенно. — Князь Мстислав! Князь Константин! Князь Владимир и ты, другой князь Владимир! Вам кланяюсь и челом бью. Возьмите всё моё достояние, только жизни меня не лишайте! Князь Мстислав Мстиславич! Я в твоей воле и все мои братья также. Прости мне мой грех. Посади за стол и накорми. И до скончания века стану в твоей руке ходить.

И что же? Этого оказалось достаточно для того, чтобы Удалой растрогался. Константин ещё хранил на бледном лице выражение холодной отчуждённости, оба Владимира переглядывались, а Мстислав Мстиславич уже встал, помигал добрыми глазами, шагнул к Юрию и объятья раскрыл. Обнялись, конечно. Ну а после Мстислава обнимался с остальными. Обнял и брата Константина, подумав про себя, что подобного не приходилось делать уже лет десять, наверное. Но, оказывается, руки помнили тело брата — худощавое, некрепкое и такое родное.

Впору прослезиться и, наверное, прослезился бы, если б душа — новое ощущение — не оставалась такой мертво-спокойной. И расчётливой: обнимая Константина, постарался сделать это так, как в детстве, чтобы и брат вспомнил, как любили друг друга когда-то.

Потом, конечно, поехали в город. Во дворце Юрий их всех одаривал тем, что было уж приготовлено. Опять обнимались. Сели за стол.

Мстислав Мстиславич, хоть и простил Юрия, но прямо объявил ему, что справедливость восстановит и посадит на Владимирском столе Константина. Это было сказано при всех. И Юрий снова подивился этому человеку, который свою удачу, своё благословение Божье тратит не на себя, а на какую-то там справедливость! Что ему Константин? Мстислав Удалой сам мог сесть на Владимирском золотом столе, присоединить к великокняжеским владениям и Новгород, и Смоленск, и Рязань, и Чернигов, даже сам Киев — и никто не посмел бы осудить его за это! Наоборот — любая земля приняла его с радостью. С колокольным звоном и дарами. Неужели есть сила сильнее выгоды и жажды власти? Выходит, есть, приходится в это верить. И учитывать это в дальнейшем.

На следующий день состоялось вокняжение Константина. Весь город собрался его приветствовать. Его во Владимире всегда помнили и любили, и были рады, что он стал их государем. Юрий тоже при этом должен был присутствовать — Мстиславу Мстиславичу и в голову, наверно, не приходило, что такое торжество справедливости может вызвать в ком-то горькие чувства. Тем более — в бывшем великом князе Юрии Всеволодовиче, ведь он осознал свою неправоту, покаялся и примирился с братом.

После того как Константин поцеловал крест владимирцам, а они — ему, было объявлено решение об участи бывшего государя. Давал ему, Юрию, великий князь Константин Всеволодович небольшой городок Радилов на Волге. И Юрий принародно кланялся и говорил слова благодарности. Надеяться на что-то большее и нельзя было, ведь ещё совсем недавно Юрий не был до конца уверен, что ему оставят жизнь. А тут всё-таки город, да позволили взять с собой дружину и достаточно имущества для жизни. Дружина была, правда, небольшая, человек сорок. Из тех, кто смог сдаться в плен у Липицы. Остальное войско Юрия в основном всё погибло и — малой частью — разбежалось кто куда.

Брат Константин, понимая состояние Юрия, посоветовал ему отправляться на следующий же день. В эту пору добраться до Радилова Городца лучше всего было водою — по Клязьме до Оки, а там и до Волги рукой подать. Тут же великий князь распорядился готовить ладьи и насады, и всё было устроено удивительно быстро. Пока шла подготовка к отъезду или, вернее сказать, к отплытию, Юрий почти всё время провёл на могиле отца. Горожанам, собравшимся посмотреть, как их бывший князь прощается с дорогой сердцу могилой, он жаловался на брата Ярослава. Говорил, что Ярослав во всём виноват, подбил на нехорошее дело. Пусть слушают и сочувствуют — может, в их памяти бывший князь останется хорошим. Это пригодится.

На следующее утро, бросив последний взгляд на стены родного города, Юрий Всеволодович с семьёй, дружиной и немногочисленными приближёнными (ах, как не хватало Бориса!) отбыл к своему новому обиталищу. Среди друзей его находился епископ владимирский Симон, который был обязан Юрию своим саном и не пожелал изменить благотворителю в дни его злополучия.

* * *

Расправа над новгородскими купцами, столько удовольствия доставившая князю Ярославу, недолго занимала его. Очень скоро Ярослав Всеволодович начал осознавать: душу-то он потешил, отчасти возместив себе поражение в битве на Липице, но при этом ещё более усугубил вину свою перед союзниками.

И он пока ещё не знал, чем всё дело закончилось, — никаких известий о Мстиславе Удалом и брате Константине не приходило. Могло, конечно, случиться чудо — после того, как Ярослав бежал с поля боя, Суздальское войско, к примеру, пришло в себя и двинуло на врага с новой силой. На за всю свою жизнь князю Ярославу не приходилось видеть чуда. Может, их вообще не бывает на земле? Чего стоило какой-нибудь Высшей силе просыпать манну небесную над голодающим Новгородом или дать воздуха купцам, замурованным в погребе? Впрочем, Ярослав вспомнил, как его духовный наставник когда-то давно ему сказал: Бог может всё, он может одним мановением руки искоренить зло, живущее меж человеков, но не делает этого, потому что с земным злом люди должны бороться сами и сами его побеждать во славу Божию.

Некоторое время спустя князь Ярослав получил-таки недобрые вести из Владимира, где теперь великим князем сидел брат Константин. Учитывая это, надо было строить дальнейшую игру.

И не у Константина надо испрашивать прощения, а у того, кому он Владимирским столом обязан: у Мстислава Удалого. Эх, подумать бы об этом раньше! Тогда, глядишь, и купцы новгородские были бы живы — отпусти их, и прощение обеспечено. А так князю Мстиславу наверняка уже известно о последнем Ярославовом злодействе, бессмысленном и жестоком, взывающим к отмщению.

Ярослав сильно надеялся на их с Мстиславом Мстиславичем родственные узы. Не станет же Удалой отнимать мужа у собственной дочери? Хотя тут тоже было не всё ладно — тесть уж давно был недоволен тем, как Елене живётся за мужем.

Но ведь всегда можно повиниться, покаяться, слезу пустить, пообещать, что отныне всё будет не так, и станет Ярослав жить с Еленой в любви и согласии. И тестя станет во всём слушаться. Если так рассуждать, то всё выходило хорошо. Не оставляло лишь удивление: отчего Мстислав, который мог сам стать великим князем, отдал княжение Константину? Это не укладывалось в уме и раздражало: стань Удалой повелителем огромных земель, на радостях охотнее даровал бы прощение зятю — как государь подданному. С Константином мириться — ещё неизвестно, получится ли? Нежен душой старший братец, может не понять, что честь княжеская вынудила Ярослава передушить новгородских купцов, сочтёт за обычное злодеяние. Ну, как бы там ни было, а к разговору с Константином нужно было приготовиться.

Хорошо, что ожидание оказалось недолгим. Третьего числа мая от городских ворот прибежала стража, донесла, что войско союзных князей уже близко, и первым идёт полк великого князя Константина.

Ярослав пал на коня, бросился брату старшему, любимому, навстречу. Немного пришлось проехать, пока не увидел Константиново знамя с золотым львом на алом поле. Константин, ехавший впереди, тоже заметил брата, остановился, стал ждать, когда Ярослав приблизится.

Ярослав спешился и повалился в ноги, рыдая:

— Брат! Великий князь! Прости! Виноват я перед тобой, послушал Юрия. Горе мне, горе!

И Константин Всеволодович, вместо того, чтобы излить гнев свой, тоже спешился, подошёл, поднял брата на ноги.

— Прощаю тебя, брат Ярослав.

— Что же делать со мной станешь? — спросил Ярослав, изумившись тому, как легко получил прощение, — всего-то на коленках постоять пришлось.

— Я-то что... Я нынче в воле Мстиславовой, — ровным, тихим голосом отвечал Константин. — Он мне вместо отца. Его проси о прощении. Ах, брат, брат, что же ты наделал? До какого злодейства дошёл — людей, как зайцев, губишь? А ведь мы с тобой от одного отца, одной матерью рождены и вскормлены. Вспомни мать-то! Небось она с небес-то смотрит на тебя и ужасается! Матушка, голубушка наша... Я-то тебя прощу, брат Ярослав, и молиться за твою душу стану. А вот Мстислав — простит ли? Ведь он и имени твоего слышать не может!

— Брат! Не допускай его до города! — взмолился Ярослав. — Упроси его тут встать. А я сейчас приеду, дары привезу. Замолви за меня слово!

Константин пообещал, но было заметно, что без всякой надежды на то, что Мстислав Мстиславич к нему прислушается.

Отпустив Ярослава в город за подарками, великий князь велел полку остановиться, а сам отправился к Удалому просить за брата.

Мстислава Мстиславича он нашёл весьма сердитым. Видно, тот близко к сердцу принял известие о том, как обошёлся с купцами Ярослав. Правда, по сравнению с тем, как он обошёлся с Новгородом, это была мелочь, но это последнее злодейство превысило меру терпения Мстиславовой души.

Константин со всем красноречием принялся упрашивать князя Мстислава простить неразумного брата. Говорил, что Ярослав ведь был виноват одинаково с Юрием, который тем не менее был прощён. Говорил, что теперь Ярослав уже безопасен, как змея с вырванным жалом, а прощённый, может стать верным и надёжным союзником. Мстислав Мстиславич и слышать ничего не желал:

— Не помирюсь! Знать не хочу его, злодея!

Тут прибыли из Переяславля дары. Особенно щедро одарён был новгородский полк — каждому ратнику по гривне, по дюжине куниц, по два зерна жемчужных. Это ли немного смягчило Удалого, или подействовали уговоры Константина, которого он любил и огорчать которого не хотел, — но в конце концов согласился к Переяславлю не идти и приступом не брать его. Брезгливое чувство, испытываемое им к Ярославу, вдруг стало таким сильным, что Мстислав Мстиславич и думать расхотел о дальнейшей судьбе злодея. Ладно, пусть с ним Константин разбирается, если захочет. Оставит ему Переяславль — пусть. Его вотчина, он хозяин.

Потребовал только одного: чтобы немедленно была доставлена из города княгиня Елена. И всё, что дочь пожелает взять с собой, пусть возьмёт. Хоть бы и всю казну мужнину. А Ярослав чтобы её забыл и думать о ней не смел. Всё.

Елена приехала к отцу. Они давно не виделись, и встреча получилась радостной, несмотря на обилие пролитых слёз. Отнятая от постылого мужа, Елена понимала, что вряд ли долго ей придётся жить при отце, и, скорее всего, если никто не возьмёт замуж, её ждёт пострижение. Но всё же была рада. Жизнь в доме Ярослава опротивела Елене настолько, что и строгий монастырь казался ей местом более привлекательным.

Здесь, у Переяславля, и расстались Мстислав Мстиславич и великий князь Константин Всеволодович. Им больше не суждено было увидеться. Но они этого не знали ещё. Константин отправился во Владимир, а Мстислав Мстиславич с дружиной и новгородским полком — на Торжок и далее, в Новгород.

По пути князя Мстислава несколько раз догоняли послы переяславские от злодея. Тот просил слёзно вернуть ему жену законную Елену. Мстислав Мстиславич никаким ответом злодея не удостаивал. Все посольства возвращались в Переяславль ни с чем.

Итак, война была закончена. На русской земле был наведён порядок. Восстановлена справедливость. Те, кто мог этот порядок попытаться нарушить, надолго были лишены сил. Новгороду открывался путь к процветанию.

Всем этим русская земля обязана была князю Мстиславу Мстиславичу Удалому.

Глава 14

В закупах у покойного Малафея Иван, помнится, чувствовал себя, хоть и подневольным, но своим человеком; да и жил отдельно, и работал по хозяйскому приказу, и за стол с хозяином садиться не имел возможности, а всё же был кем-то вроде дальнего родственника в большом семействе. И в душу ему никто не лез, и достоинства без нужды не унижал. За оплошность Малафей ругал, и от работников его Ивану доставалось, если что не так сделает. Ну, молодых да неумелых этак-то везде учат, хоть ты обельный, хоть вольный. Растяпу или нерадивого высечь — это же святое дело! На такое и обижаться не принято.

Потом, попав в глухую чухонскую деревню, отлёживаясь в углу на вонючем сене, Иван понимал так: он для чухонцев — нечто вроде зверька, отловленного в лесу и оставленного наполовину из жалости, наполовину из расчёта, что в дальнейшем зверёк может пригодиться на продажу. С Иваном никто и не разговаривал из чухны, и почти не замечали его присутствия. Разве что когда он с помощью старика устроил кузню и показал лесным людям небольшое своё умение, то смог их удивить. Но так, как люди обычно удивляются, видя умение медвежонка плясать на задних лапах, передними держа бубен и кланяясь в ответ на угощение.

Немцы же купили Ивана, как покупают телёнка или поросёнка, и с этого дня он был без расспросов и объяснений превращён в полезное домашнее животное. И обращались с ним как с домашним животным, которое не достойно того, чтобы чувства к нему проявлять. Девки чухонские, те хотя бы смеялись меж собой над ним, голым. Здесь же у Ивана было такое ощущение, что ходи он хоть вообще без одежды — на это никто внимания не обратит. И именно это сознание себя как бы не человеком — было самым удручающим.

Вообще здесь, в Оденпе, над Иваном, как он узнал, было множество хозяев. Самый главный — звали его Фолькин, а может, Волькин — был начальником над всеми немцами, главным в крепости, мастером ордена Ливонского. Ему подчинялся главный немецкий военный — барон Дитрих, который вместе со своими рыцарями держал власть над всем этим краем. Этот барон Дитрих, как впоследствии узнал Иван, и был тот рыцарь, встретившийся ему с чухонцами при въезде в город. Хер Готфрид, заплативший за Ивана, управлял большим хозяйством при немецкой крепости и всем войске и подчинялся и Дитриху, и всеми потрохами — Волькину. Для Ивана хер Готфрид был птицей высокого полёта, потому что, управляя хозяйством, повелевал десятком помощников, тоже немцев, каждый из которых был ответственным за свою часть. Железным, златокузнечным и оружейным промыслами ведал уже хер Гунтер — вот этот уже был к Ивану поближе. А самым непосредственным начальником, распорядителем над жизнью Ивана был Адольф, мастер железного дела, которого тоже полагалось называть «хер»; если он тебе что-то велит: «явольхер». Впрочем, Адольф почти никогда ничего Ивану не приказывал, это делали его подмастерья Ян и Михель. И все эти немцы, кроме разве что Яна и Михеля, владея и Иваном, и сотнями ему подобных, и всеми окрестными землями, сами были собственностью Ордена.

Об Ордене, которым правил в городе Риге епископ Альберт, сам подчинявшийся главному латинскому попу в каком-то Риме (этот поп латинский уже подчинялся одному Богу), все говорили, понизив голос и с большой почтительностью, словно боясь накликать беду. Впрочем, Ивану не доводилось слышать, как о нём говорят главные немцы, но подмастерье Ян, немного умевший по-русски, говорил именно так. Он же, будучи на вид ровесником Ивана, то есть юношей лет двадцати, иногда снисходил до разговоров с рабом и объяснял всю здешнюю иерархию — не для того, конечно, чтобы просветить Ивана, а чтобы иметь «практикум» в русской речи.

Иногда, расхваливая величие и могущество Ордена, Ян говорил, что когда накопит достаточно «гельд», то купит себе право на вступление в Орден — хотя бы оруженосцем при рыцаре. У Ордена великое будущее. Не пройдёт и десяти лет, как все страны покорятся ему, в том числе и Русь, населённая дикими варварами вроде Ивана. И многие русские князья это уже понимают. Вот, например, наш барон Дитрих — он «швагер», то есть зять русского князя Вольдемара Мюстаслау из города Скоффа или Плескоффа — эти названия трудно произносить. Князь Вольдемар давно принял решение встать под знамёна Ордена и породнился с одним из знатнейших рыцарей его.

Беседы с Иваном не означали, что подмастерье Ян испытывает к русскому некие добрые чувства. Бывало, что, поговорив с рабом, Ян вспоминал о каком-нибудь недоделанном деле и тогда мог тут же понудить Ивана к исполнению хорошим ударом палки. Как пастух бычка, отбившегося от стада. В ответ Иван только тихо ругался себе под нос (правда так, чтобы немец слышал) или скалился, сверкая глазами, на обидчика. Немцы, наверное, считали Ивана строптивым.

Немецкое хозяйство размещалось неподалёку от крепости и было весьма обширным, составляя как бы ещё один город, примыкающий к Медвежьей Голове, — несколько слобод, население которых занималось каждое своим промыслом. Тут, помимо кузнечного, имелось ткацкое производство, гончарное, портновское, кожевенное, маслобойни и сыроварни, огромные свинарни и при них — варильни и коптильни, от которых иногда доносился такой умопомрачительный запах, что скулы сводило. Немцы, как выяснил Иван, были большие любители вкусно покушать и еду себе готовили весьма затейливо. Впрочем, эту еду он видел только издали, когда наступал обед: мастер Адольф удалялся к себе домой, а Ян и Михель ели прямо здесь, на кузнице, им обед приносила Адольфова служанка. Перебрасываясь с ней шутками, жуя и хохоча, Ян и Михель ни разу хотя бы кусочек не предложили Ивану попробовать. Он же получал глубокую миску пшённой каши и кусок серого хлеба — всегда одно и то же и в одинаковых количествах, ни больше, ни меньше. И есть старался так, чтобы немцы видели: плевать он хотел на ихние яства, и на них самих, и девку ихнюю толстомясую. Когда эта девка приходила, особенно хотелось хоть чем-нибудь да показать свою гордость и душевную независимость. В общем, грех жаловаться — был сыт, и на том спасибо.

Всё то добро, что производилось в хозяйстве Ордена, предназначалось не только для рыцарей — им и десятой доли было не съесть и не износить, — а отправлялось в Ригу большими обозами. Примерно раз в месяц то Ян, то Михель отправлялись с таким обозом сопровождать изделия их кузни. Такие поездки для обоих были праздником, а для Ивана оборачивались дополнительной работой.

Тот небольшой навык в кузнечной работе, который Иван получил и в отцовской кузне, и после у Малафея, здесь ему самому казался жалким. Нечего говорить: и угрюмый носатый хер Адольф, и Ян с Михелем были такими мастерами искусными, что Иван, страстно завидуя их мастерству, порой чувствовал, что отмякает к ним душой, забывая, что он — раб, а они — хозяева. Что он умел? Подковы, гвозди, петли для ворот, наконечники сулиц и ножи самой простой работы. Немцы же изготавливали всевозможный рыцарский доспех: нагрудные сверкающие латы с подвижным оплечьем и знаком Ордена — крестом, каждый конец которого был хищно раздвоен, шлемы с поднимающимся и опускающимся забралом, латы ножные со шпорами и наколенниками. Тонкая работа!

Ивана, хоть и был он куплен как кузнец, к такой тонкой работе и не подпускали. И учить его, разумеется, здесь никто не собирался. Его делом было: мехи раздувать, таскать воду и уголь, следить, чтобы в кузне всегда было чисто подметено. Когда же либо Михель, либо Ян отсутствовали, Ивану иногда доверялось удерживать клещами на наковальне тяжёлую, красную от жара заготовку, и не дай Бог дёрнуться, когда в лицо попадают брызги окалины, — такое грозило палочным битьём. А палка для Ивана всегда была наготове и у Адольфа и у подмастерьев.

И всё равно ему нравилось стоять у наковальни. Это ведь тоже была учёба: смотри да запоминай. Может, когда-нибудь и сам так сумеешь. Мысли о возможном освобождении от рабства (а как от него освободиться, если не бежать?) со временем приобрели дополнительную окраску: да, бежать-то хорошо бы, но ещё лучше объявиться в родных краях таким же мастером, как Адольф, а не просто оборванцем, всё имущество которого — одна лишь свобода.

И он учился вприглядку, жадно впитывал накрепко, старался запоминать. И немецкие орудия — для грубой ковки, для тонкой ковки, какой молоточек для чего служит, — и какая сила удара для чего нужна, где бьют с оттяжкой, а где без неё, как сваривать железные пластины, чтобы шва не видно было, как ставить заклёпки, прорубать отверстия, как следует закаливать — у немцев для закалки стоял в кузне, кроме чана с водой, ещё и сосуд с каменным маслом, и после погружения в масло выкованный меч приобретал отлив радужный, гибкость и такую твёрдость, что им без вреда для лезвия можно было рубить гвозди, что и делал Адольф, проверяя качество работы.

Удивлял Ивана немецкий распорядок. Когда приходило время обеда — из крепости доносился звон полуденного колокола, и работа мгновенно останавливалась, даже ещё до того, как затухал звук поющей колокольной меди. Правда, Адольф с подмастерьями как-то угадывали время наступления обеда и старались, чуя его приближение, либо успеть закончить поковку, либо не приступать к новой. Вообще вся работа в кузне начиналась и кончалась по звону. И не только работа, но и весь день. Утром всех подневольных, кто работал на хозяйстве Ордена, будили резкие удары в железное било, висящее на перекладине посреди ремесленной слободы, это означало: вставай, оправляйся и беги на кузню, там уже ждёт кусок хлеба и каша, ешь быстрее и жди, когда в крепости прозвонят, — тогда приходит Адольф с подмастерьями и начинай задувать горн. Потом обед, когда хозяин уходит домой. К вечеру — тоже звон. Получай хлеб-кашу и жди, когда поведут спать. Один раз Иван разжёг угли и задул печь ещё до прихода Адольфа — так получил палкой: не сметь начинать работу без приказа! Вот этот распорядок никак душа не принимала — было в нём что-то непоколебимое, неумолимое, вольному человеку не свойственное. Ладно Иван, но ведь немцы-то были сами себе хозяева. Видать, привыкли они к такой жизни, решил Иван. Одно слово — чужой народ, и как его ни старайся понять, всё равно не поймёшь до конца.

Вот так и шло время. Весна прошла, за ней — прохладное дождливое лето, потом, как водится, снег выпал, а спустя положенное время стал таять. Первый год рабства показался Ивану на удивление недолгим. Как-то, плетясь в утренних сумерках на работу, слушая, как скрипит влажный от начинающейся оттепели снег, Иван вдруг с необыкновенной остротой вспомнил тот, первый свой день, когда, привязанный за шею, он точно по такому же влажному утоптанному снегу тащился позади коня хера Готфрида. Неужели уж целый год прошёл? — изумился Иван. Почему это время так быстро пролетело? Вроде и не заметил. И что теперь? Все годы, отпущенные ему, рабу Божию, рождённому в вольном Новгороде, с детства взлелеянному родительской лаской, и даже здесь, в немецком плену, сохраняющему исконную русскую надежду: послужить земле отцов своих, оставить на Родине после себя и добрую память, и наследников — да неужели же предназначено ему, Ивану, сыну Демьяна-кузнеца, всю его будущую жизнь отдать тупой работе на чужих людей? Превратить её, жизнь единственную, в навоз для жирных ползучих ростков Ордена, который для того, может, и существует, чтобы всю Русь поработить вот так же, как Ивана?

Мысль была такой сильной и обессиливающей, что Иван даже упал, звякнув ножной цепью. И лежал, не мог подняться — другие рабы, направляющиеся по своим местам, равнодушно обходили лежавшего, пока не подошёл надсмотрщик и палкой не помог встать на ноги. Обошлось, правда, без большого битья — может, этот надсмотрщик не имел права причинять телесный ущерб домашним животным? У немцев ведь все обязанности строго расписаны: этот гонит, этот бьёт, этот ночью сторожит, чтобы не разбежались.

С того дня Иван начал думать о побеге не как о чём-то далёком и несбыточном, а как о самом главном деле своей жизни, без которого, как без воздуха, воды и еды, — смерть, и больше ничего.

Именно поэтому он стал стараться выглядеть особенно послушным и услужливым. И послушным не как человек, а как раб, как объезженный и привыкший к хозяину конь, как собака, преданно смотрящая хозяину в глаза после удара палкой. Он хотел, чтобы, привыкнув к его покорности и сочтя неопасным, с него сняли бы цепь не только на время работы в кузне, но и после неё. Видел Иван и таких среди невольников — те ходили раскованные, вели себя тихо и даже проживание имели отдельно от прочих. Другие-то на ночь запирались в общих избах, человек по двадцать, а эти жили каждый в своей избушке и могли покидать слободу, ходить в город — например, на праздники, устраиваемые латинской церковью, когда вокруг крепости носят кресты, хоругви, чаши с дарами и вырезанных из дерева раскрашенных святых, вроде идолов чухонских, только искуснее сделанных и более приятных глазу.

Между прочим, хоть порой и дрожало от злости всё внутри, но жизнь у Ивана, ставшего послушным, потекла легче. Наверное, так и бывает у раба, если он ведёт себя, как положено, по-рабьи. У хозяев к нему совсем другое отношение.

Лицедейство Ивана принесло свои плоды — пусть и не сразу. Хлопоча в кузне, ловя на лету каждый хозяйский знак, стремглав бросаясь исполнять, Иван нет-нет да стал замечать некоторое подобие одобрения в мрачном взгляде Адольфа (хера) — пусть и не того одобрения, которого удостаивались Ян и Михель. Со временем общая благосклонность немцев стала почти ощутимой.

Но не услужливостью он их взял. А вот чем: догадался, что нужно выражать восхищение всем, что бы ни исходило от немцев, при этом используя заученные немецкие слова и главное — умело их произносить, особо приноравливаясь к каждому случаю. Например: с треском пущенные Яном или Михелем, а то и самим Адольфом, ветры, следовало приветствовать, растягивая: «О-о-о, вуун-дер-баар!» Когда тот же Ян, делая «практикум», общался с Иваном и важно рассказывал ему об Ордене и том порядке, который Орден повсюду скоро установит, надо было делать такое же важное лицо и поддакивать Яну: «Рихтих, о, я, рихтих». Самым же важным было суметь похвалить их работу — так, чтобы хозяевам стало приятно: немцы, они тоже люди ведь. Тут надо было, беря в руки готовое изделие, чтобы отнести его на полку, где всё хранилось, восхищённо переводя взгляд с панциря на хера Адольфа, чеканно произносить те слова, что заучились одними из первых: «гут», «зеергут», но лучше всего — «зеерзеергут». Впрочем, хвалил немецкие изделия Иван всегда вполне искренне, ему и притворяться не требовалось для этого. Хороша была немецкая работа!

Этим Иван их и взял. Он понял это, когда немцы начали с ним здороваться, приходя утром в кузню. Не как с равным. Но всё же как с человеком, который, хоть и варвар, и раб, но в деле разбирается и искусство мастера может оценить. И к тому же весельчак, способный улыбнуться шутке.

Его стали лучше кормить — толстомясая служанка приносила теперь не одно пшено варёное, а и горох со свининой, и белые лепёшки с молоком, и сыр — в первый раз в жизни Иван его попробовал. Понравилось. Кстати, может, из-за того, что служанка стала приносить еду повкуснее, он почувствовал, что и сама она ему нравится: кругленькая такая, мягкая, видно, на ощупь. Так бы и схватил её руками за все места. По ночам стал о ней думать. Воображал себе всякое непотребное даже и доводил себя до какого-то исступления. Тогда же, в духоте общей избы, он начал понимать, почему это некоторые другие мужики так стонут, трясутся и рычат под своими рогожами, К своим двадцати годам Ивану так и не пришлось ни разу быть с женщиной, хотя он знал, как это должно быть. Просто так сложилось: судьба, ничего с юношеских лет не предложив, кроме неволи, голода, холода, угнетения и ожидания смерти, не оставила для Ивана даже малой возможности любить и желать любви. Теперь же, окрепнув на немецких харчах, его тело и разум словно просыпались от спячки, как медведь просыпается весной. Осознавая это, Иван боялся потерять рассудок и стать таким же неистовым, как медведь (а бывал к этому близок по ночам, когда рукою помогал утихнуть своей восставшей плоти), и, не выдержав, наброситься на ту служанку хера Адольфа, пусть даже и в присутствии подмастерьев, с которыми она явно заигрывала.

Потом, в начале лета, житьё Ивана круто переменилось. Настолько круто, что он и представить себе не мог, как это может быть. Однажды после обеда их кузню посетил не кто иной, как сам хер Готфрид — начальник над всеми хозяйственными промыслами. Его сопровождал Адольф и ещё какие-то двое. Хер Готфрид, щегольски одетый, выглядевший странно посреди закопчённых стен провонявшей гарью и дымом кузни, надменно смотрел на Ивана, а хер Адольф что-то объяснял ему, то тыча в Ивана пальцем (ох, как знакомо это было), то обращаясь к Яну и Михелю за подтверждением. Стоя на коленях перед таким важным гостем, Иван понимал, что его замысел принёс первые плоды. Так оно и было. С того дня он перешёл на положение вольноотпущенного. С Ивана сняли цепи, выдали одежду: холщовые порты, исподнее, немецкий кафтан из шерсти, шерстяную же, грубой вязки, шапку, тяжёлые сапоги на толстой кожаной подошве. Управляющий отвёл его к избушке — кособокой, щепою крытой, но чем-то отдалённо напоминающей ту, в которой он жил у Малафея. Один из сопровождающих хера Готфрида вдруг по-русски объявил Ивану, что отныне тому разрешено жить отдельно, работая, как и прежде, в кузне Адольфа; а еду и всё прочее, что будет сочтено нужным ему выдавать, станет получать непосредственно из кладовых хера Готфрида, то есть Ордена. Стоимость будет вычтена из жалованья, которое Ивану, как помощнику подмастерья, Орден определяет пять чего-то (Иван не понял, чего) в месяц. После этого говорящий по-русски человек выдал Ивану одну такую серебристую лепёшечку, за какие он был когда-то куплен. Обещали — три, подумал про себя Иван, но сразу сообразил, что уже вычли, поди, за одёжку-то и за прочее. Ему вообще было не до жалованья сейчас: с ним впервые за полтора года вдруг заговорили на родном языке (не считать же «практикум» Яна русской речью)! Однако сам человек был не русский и держался не по-русски, видно, тоже был немец.

Дальше обозначилась загвоздка, и немалая. Переводчик, не повышая и не понижая голоса, будто продолжал разговор об оплате, сообщил Ивану, что если он хочет всеми перечисленными благами пользоваться, то будет обязан принять крещение от святых отцов Ордена Храма — перекреститься то есть в латинскую веру, догадался Иван. Приняв её, объяснил немецкий человек, Иван, оставаясь собственностью Ордена, получит возможность выйти на волю (у Ивана ёкнуло внутри). Но не прямо сейчас, продолжил переводчик, а впоследствии, отработав на Орден двадцать пять лет, Иван получит свободу, а вместе с ней — выходное пособие и цеховую грамоту подмастерья, право поселиться в любой области Ордена, жениться и завести семью, если к тому времени у него уже не будет семьи.

Этот срок — двадцать пять лет! — ужаснул Ивана, но он сумел сдержаться и ничем не выдал волнения. Быстро справился с собой, вспомнив, что обязан идти на всё, чтобы добиться заветной цели — возвращения домой. В веру свою хотите перекрестить? Ладно, чёрт с вами! Двадцать лет и ещё целых пять? А подавитесь! Где тут подписываться?

Ему протянули свиточек пергаментный, где сверху был нарисован расщеплённый крест, а под ним — меч, ниже шёл густой частокол из непонятных знаков, а ещё ниже — много разного: и крестики косые, и буковки, и вообще просто закорючки. Это те, кто подписал уже грамоту прежде меня, догадался Иван. Стало быть, грамота эта не на одного меня? Ну что ж. Получите и мою подпись! Чай, не забыл ещё, как буквы-то пишутся? Острой палочкой, обмакнутой в склянку с чернилами, он нацарапал, где чисто: Иван Демьянович — как совсем уже взрослый русский человек, новгородский гражданин. Получите, гады, что силой смогли вырвать, — а душа моя, однако, при мне останется.

Глава 15

Зажил Иван Демьянович почти как вольный человек. В своём дому, где и окошко имелось, и жаровня с дымоходом, и стол, и скамья, и лежанка дощатая, на низких ножках, жёлтой соломенной подстилкой накрытая. Всё это, конечно, Ордену принадлежит, наравне с самим Иваном, а всё равно такое чувство, что как бы своё. И крылечко, и возле крылечка — лавка, чтобы тёплым вечером после трудового дня посидеть на ней, с такими же вольными отпущенниками переглядываясь. Ни одного русского меж них не было (хотя он знал, что в других слободах, куда ему путь закрыт, русских много — особенно при скотине и огородах, а также на гончарнях).

Каждое утро он просыпался от далёких ударов по железу: это приходила пора поднимать на работу тех, что по общим избам живут, — ну и сам вставал. Завтракал чем было, одевался — и в кузню, жалованье зарабатывать.

Теперь у хера Адольфа другое было отношение. Теперь из него должны были сделать такого же мастера, чтобы Ордену прибыток, и за рост Иванова мастерства Адольф должен отвечать перед Орденом. Выучит — награду получит. Вот он и учил. И даже без палки обходилось, потому что Иван, правду говоря, сам старался.

Обряд же крещения в латинскую веру и вовсе показался Ивану не заслуживающим того, чтобы из-за него терзаться. Собрали десятка два человек скопом, водичкой полили, сунули в рот сухарик да крестное знамение было велено накладывать не справа налево, а наоборот. Он эту науку легко освоил — понарошку же! — и часто крестился при немцах по-ихнему, мысленно сплёвывая три раза через левое плечо.

Всё же, несмотря ни на свои успехи, ни на примерное поведение, он пока не получал дозволенья покидать пределы рабской слободы и выходить в город. А на город была у Ивана главная надежда! Выйти бы, пробраться к Торговой площади, потолкаться там — авось, набредёшь на своих земляков, ну, пусть не из Новгорода, но русских! Не может быть, чтобы с Медвежьей Головой торговля прервалась, как и со всей Ливонского Ордена областью: немцы-то, ещё когда Иван мальчишкой был, приезжали в Новгород, составляли договор торговый, про то Ивану отец рассказывал. Ещё шутил: вот, Иванко, сынок, поедем мы с тобой нашим товаром торговать в немцы! Тогда казалось: эх, вот бы вправду поехал тятька да взял с собой — на немцев поглядеть! Знал бы тогда, как от морд их немецких будет с души воротить, может, и вся жизнь бы по-другому повернулась!

Нет, не выпускали в город, проклятые. А то сунулся бы к купцам: «Родненькие! Увезите, спрячьте в возу котором-нибудь! А я отслужу! Отработаю, век буду Бога о вас молить! Ведь нету моченьки больше жить тут, вдали от края родимого!»

Неужели отказали бы? Дело-то опасное: чужого раба похитить, да вдобавок Орденского. А всё ж дрогнуло бы сердце у земляков, придумали бы, как Ивана из города вывезти да чтобы подозрение на купцов не упало. Он, Иван-то, уж всё продумал, а если недодумал чего — подсказали б.

Однако дни шли, а Адольф так и не давал разрешения. Когда Иван в третий раз попросил его, даже рассердился. «Шлехт», «нихт», «кайн шпацир» — вот и все разговоры. Нечего, мол, шляться, где не следует. Сиди, мол, дома и радуйся, что цепь сняли. Иван на всякий случай поблагодарил и больше пока не стал отпрашиваться, а то у Адольфа могли возникнуть нехорошие подозрения.

Впрочем, оказалось, что Адольф понял, что за просьбами работника стоит нечто большее, чем просто желание погулять по городу. Как-то, придя с обеда, он, довольно ухмыляясь, похлопал Ивана по плечу и что-то проговорил, часто повторяя слово «фрау». Ян тоже засмеялся (Михеля не было в городе) и объяснил Ивану, что ему выхлопотали жену: хочешь так живи, хочешь — священник придёт и обвенчает. Жена, мол, уже Ивана дома дожидается. Ничего не понимающий Иван доработал этот день и, когда прозвонило, на заплетающихся ногах отправился к себе в избушку.

Эту «фрау» он увидел издалека. На лавочке возле крыльца сидела, явно его дожидаясь, толстая баба, на вид старше Ивана лет на десять. Это, впрочем, ещё ничего, что толстая и старше, но до того не родное, чужое лицо было у этой бабы, что ноги Ивана сами повернули куда-то вбок и все ускоряли шаг, пока он не оказался на задворках своей слободы, упёршись в изгородь, за которую перелезть было нельзя — сразу в цепи закуют.

И ошиваться тут тоже долго не следовало, мог заметить надзирающий, а то и из своего брата, вольного отпущенника, кто-нибудь мог донести, зарабатывая себе поблажку или вознаграждение: чего это русский возле изгороди трётся? Уж не бежать ли хочет? Поэтому Иван, которого в последнее время не оставляли мысли об осторожности, догадался и сделал вид, что мается животом и сюда прибежал по неотложной нужде. Он долго сидел возле изгороди на корточках, мучительно размышляя, что делать дальше и как себя вести в ответ на эту столь явную насмешку немцев над собой. Домучился до того, что и в самом деле, кажется, живот не на шутку прихватило — пришлось ненадолго отвлечься думами от ближайшего будущего.

Наконец, когда стало уже невмоготу обо всём этом думать, Иван решительно пошёл к дому. Подошёл сзади, вывернул из-за угла и прямо упёрся в эту бабу, остановился, пытаясь хоть что-нибудь в ней найти похожее на тот отвлечённый образ, что представал перед ним во время долгих ночных видений. «Фрау», наверно, поняв, кто перед ней, немедленно поднялась и несколько раз глубоко присела, как копна, когда её уминаешь сверху. Не произнесла при этом ни слова. Вообще она выглядела сосредоточенной, словно выполняла постылую, но обязательную работу. И Иван как-то враз понял, что никакую шутку с ним немцы не шутили и даже, очевидно, в мыслях не имели того, просто выбрали среди прочих рабынь ту, которая показалась им наиболее подходящей для русского, и привели её. В самом деле — пусть холоп обзаводится семьёй, крепче привязывается к месту. Возле лавки лежало, как Иван понял, бабино приданое: толстый рогожный мешок, наверное, с тряпьём, и плетёная корзина, накрытая плетёной же крышкой. Не очень-то богатую невесту ему припасли немцы.

Баба смотрела на Ивана исподлобья и с непониманием: чего, мол, тянешь, не приглашаешь в дом новую хозяйку? И вместе с тем в глазах её мелькнуло нечто неожиданное, вроде того, что видел Иван во взглядах чухонских девчонок, когда они смеялись над ним, голым и беспомощным.

— Тебя как звать? — спросил Иван.

Баба опять присела, попытавшись теперь улыбнуться. Передних верхних зубов у неё не было. Не произнося ни слова, она вдруг как-то деловито, не смущаясь, ощупала себя и сделала Ивану рукой нечто вроде приглашающего знака, будто хотела рассеять в нём все сомнения в том, для чего именно она здесь находится.

Ещё раз доходчиво помяв себя спереди, баба, наконец, издала нечто вроде мычания:

— Муыы-ыы. Му-ыыыы.

Батюшки, да она ж немая! Немую для него выбрали! Немота этой бабы словно помогла глазам Ивана окончательно прозреть: да ведь с ней и не поговоришь, не расскажешь о себе, о ней самой ничего не узнаешь, хотя бы чухонка она или кто, не пожалуешься на неволю и жалости не дождёшься от неё, даже поругаться с ней не выйдет, а только «муыыы» да «муыыыы». Вот оно как теперь.

Иван почувствовал, что ему стало жарко и что сердце, против его желания, стучит так, что, наверное, и бабе этой слышно. Чтобы она не видела, как он растерялся, Иван пошёл в дом, слыша, как «фрау» уверенно семенит следом, волоча мешок и корзину.

В избушке было темно. Он сразу бросился к столу, где стоял масляный светильник: зажечь скорей! Долго, попадая по пальцам кресалом и морщась, высекал искру, раздувал фитилёк, стараясь не смотреть на бабу, не слушать, чем она там шуршит. Потом, когда крохотный огонёк занялся, прикинул: сколько ещё ждать, когда ударят в било и свет придётся гасить. Выходило, ещё порядочно, ведь недавно только домой пришёл. Или давно? Можно было, конечно, ещё поужинать, но совершенно не хотелось. Неужели с этого дня так будет каждый вечер — возвращаться домой и маяться, не понимая, куда девать себя, своё тело, ставшее будто незнакомым?

Неожиданно он почувствовал какой-то непривычный запах. Пахло и неприятно, и сладко, чем-то стыдным. Обернулся и увидел, что баба, успев устроить на низком лежаке нечто вроде пышного ложа: взбив сено и застелив его крашеным холстом, — сидела там с краешку в одной рубахе с распущенными волосами. Откуда такие волосы вдруг появились? Ворот рубахи она придерживала горстью, и в тёмном свете фитилька увиделась Ивану жутковато-загадочной и желанной.

Ивану стало страшно. И вовсе не того, что должно было произойти, — он испугался, что вот сейчас поддастся желанию, вдруг скрутившему его похлеще, чем бывает, живот скрутит — и всему конец, всей его маленькой свободе, всем его мечтам вырваться из рабства немецкого, убежать, вернуться на родину. Повиснет эта баба на шее тяжким грузом, опутает по рукам и ногам!

Уже опутывает, подлая. Баба вдруг убрала руку от горла, быстро распустила там какие-то тесёмочки и вывалила груди на живот. И смотрела, смотрела на Ивана, не отрываясь.

Утром Иван проснулся чуть свет оттого, что рядом её не было. Баба хлопотала по хозяйству, разожгла огонь, расставила на столе какую-то посуду (из своего приданого). Спросонья поглядев на бабу, Иван уткнулся лицом, едва подавив тоскливый вой, — так захотелось завыть, что даже испугался. Он вспоминал, что случилось ночью, и никак не мог вспомнить ничего хорошего. Особенно же стыдным было то, с какой радостью приняла его «фрау», как восторженно она мычала, обнимая Ивана, как охотно давалась ему всеми душно пахнувшими телесами, как, мыча, просила всё новых прикосновений и объятий.

Делая вид, что ещё не проснулся, он исподтишка разглядывал её. По сравнению с тем, какой Иван её вчера увидел, «фрау» прямо замолодела, была такая прибранная, голову повязала голубым платком навроде кокошника и передник надела нарядный. Увидев, что Иван проснулся, она вся к нему повернулась, присела несколько раз, как давеча, и улыбнулась — совсем как своему, впрочем, тут же прикрыв ладонью недостаток верхних зубов. И опять смотрела вопросительно: не желает ли Иван с утра побаловаться? Раз уж проснулся.

Как это было ни странно для него самого, но оказалось, что желает! Томно замычав, баба полезла на лежанку, снимая рубаху вместе с передником через голову. Просто удивительно, что срамота эта бывает так нужна человеку даже в неволе! Сквозь собственное тяжёлое дыхание и бабин довольный мык Иван еле расслышал, как от крепости донёсся утренний колокольный звон.

В кузне его встретили весело, особенно подмастерье Ян, который, видимо, горячо одобрял всяческие связи между мужчиной и женщиной, пусть даже это делают и рабы.

— Ну, Ифан? — любопытствовал он. — Как? Тфой фрау — как? Гут? Шоне фрау?

И пальцами показывал:

— Пук-пук? Та? Пук-пук?

Иван ожидал, что его станут расспрашивать, и приготовился отвечать на расспросы в немецком духе.

— О! — лыбился он радостно. — Зеер гут! Зеерзеергут!

Немцам, по-видимому, этого было достаточно. Погоготав ещё небольшое, отведённое для этого время, они принялись за работу. День прошёл как день.

А вечером, направляясь после конца работы домой, Иван неожиданно осознал, что хочет поскорее добраться, поскорее увидеть свою «фрау» и даже не собственно увидеть (смотреть на неё было временами даже противно), а вот именно, что «пук-пук». Ох, недаром говорят, что греховное затягивает человека, как трясина липкая да тягучая, попробуй сунь в неё палец, так она с головой и заглотит: ам! — и нет тебя. Грех всегда страшил Ивана, но теперь, подумав о нём, он едва ли не отмахнулся досадливо: а, одним больше, одним меньше. Вон, веру-то латинскую принял, не стал отказываться — пусть и понарошку. Так что время придёт — и этот грех как-нибудь отмолю. Не ради же удовольствия или души спасения он на всё это пошёл! А ради своего великого замысла: стать опять русским и свободным! Кроме того, рассудил Иван, если и грешит он с незаконной своей «фрау», то грех этот — на немцах и на ихней вере латинской. Вот пусть они и отвечают.

С того дня Ивану стало жить значительно веселее. Пусть и немая была его сожительница, и не слишком привлекательная собой, но зато тело Ивана получило такое полное освобождение, что и думалось теперь легче, и во время работы он уж мог ни о чём этаком больше не мечтать, перенимая у немцев тонкости кузнечного искусства и не заглядываясь больше на Адольфову служанку, выпячивавшую сиськи перед Яном и Михелем. И Адольф, главный хер, стал на него поглядывать с удовлетворением, будто на плод усилий своего труда: «О, зинд зи айн бюргер, й-ааа!»

И вдруг выдал пропуск в город на воскресенье. Вместе с жалованьем. Иди, мол, Иван, на Торг, купи своей «фрау» чего-нибудь. Но к вечеру, смотри, возвращайся, а то снова — цепь и больше никакой «фрау» тебе, менш.

Пропуском из слободы в город служила бляха медная, с дыркой, немецкими буквами и крестом, привяжи её к запястью и показывай всякому, кто спросит, откуда и чей. С медяшкой этой никто тебя не тронет. Иван даже какую-то гордость почувствовал, когда показал в городе двум оружным немцам свой пропуск (пришлось, правда, кланяться), те посмотрели, кивнули и пошли себе дальше по своим делам. В кармане кафтанчика немецкого лежали у Ивана две жалованные ему за работу куны серебристые — тяжёленькие лепёшечки, на которые, как ему казалось, можно купить весь товар на Торговой площади.

Вот дела: и русских купцов хотелось найти, и просто потолкаться меж рядов тянуло — приглядеться к ценам, что ли? Нет — просто ощутить себя вольным, вроде отец послал купить на Торг какого-то припасу. Иван ходил, дышал, смотрел — как во сне всё это было.

Летний такой денёк стоял. С ветерком небольшим — как дунет посильнее, так из-за города, от леса и озёр принесёт воздуха прохладного и душистого. Зеленью запахнет, влагой — свободой! Вот взять сейчас, просто повернуться и пойти куда глаза глядят. А глядят они туда, на восход, к стороне новгородской. Что-то там сейчас? Может, и Новгорода никакого больше нету? Да ладно, гадай не гадай, а из ворот всё равно не выпустят. А если и выберешься, то в слободе хватятся, искать начнут, по лесам ловить, собаками травить как зверя. Те же чухонцы изловят, чтобы ещё раз продать. Нет, надо искать того способа, какой измыслил.

Жарковато становилось, но свой кафтанчик Иван не расстёгивал, чтобы не походить на русского. Пусть думают, что он тоже немец. Впрочем, на Торгу, кажется, никто на Ивана и не смотрел. Ряды не обнаружили ни одного лица, к которому хотелось потянуться душою, не произнося ни одного знакомого слова. Блуждая, Иван вышел на край Торговой площади — туда, где стояли во множестве возы, — и узнал это место! Сюда вот привезли его чухонцы когда-то. Как же давно это было! Вот так же разгружали тогда они свой воз, вон как тот мужик, почти в такой же, как у Ивана, немецкой одежде и с широким плоским лицом.

Тут Иван почувствовал, что ноги отнимаются, вот сейчас вовсе отнимутся, и он упадёт. Неверными шагами он заставил себя приблизиться к тому мужику.

— Плоскиня, — тихо, без голоса, позвал Иван. — Плоскиня, это ты?

Мужик бросил на него диковатый взгляд, потом замер на месте, пристально вгляделся. Недоверчиво хмыкнул и прищурился. Сбросил мешок с плеча.

— Эге... Иванка, что ли? Хо! Живой, стало быть!

Иван, не в силах себя сдержать, кинулся к узнанному:

— Плоскинюшка, родной!

Вцепился в земляка, вжался в него всем телом, словно боясь, что тот вдруг исчезнет, целовал его в бороду, ревел, как маленький. Не мог сказать ничего, язык не слушался.

— Ну, тихо, тихо, — успокаивал его Плоскиня, похлопывая по спине. Одновременно озирался по сторонам: не слишком ли привлекают они внимание. — Ну хватит, хватит шуметь-то. Правда, что ли, это ты, Иванка? Ты-то как здесь?

— Я... вот... — с трудом выговорил Иван, показывая Плоскине свою медную бляшку, привязанную к запястью.

— Эге! — Плоскиня присвистнул. И сразу как-то ловко вывернулся из Ивановых объятий. — Это цацка нам знакомая. И ты, стало быть, туда же?

— К-куда? — спросил Иван, всхлипывая. Не понимал, о чём земляк спрашивает.

— Известно куда! — Тот хмурился. — Ну-ка, малый, давай-ка сядем куда, что ли. Да вот хоть тут. — Он указал на тенёчек под возом. — Расскажи, как и что, а я послушаю. Родные-то живы твои? А то я слы-ышал про голод-то ваш, под Ярославом князем... Много, поди, народишку перемерло?

Уселись. Ивана всё ещё трясло. Он никак не мог осознать происходящего. С грехом пополам начал рассказывать Плоскине про свои мытарства. И вдруг вспомнил:

— Плоскиня! Это ведь ты тогда? Вешняка-то, помнишь? На меня ведь подумали... Три года я за него в закупах жил! А ведь ты его зарезал, а?

— Нет, не я! — злобно проговорил Плоскиня. — Может, ты сам его? Ты ж тогда пьяный был! Молчи лучше про это, понял? А то не посмотрю на то, что земляк!

Ивану вдруг показалось то давнее событие таким неважным, что про него и говорить-то было неловко. Чего это он, в самом деле?

— Не ты, не ты, Плоскинюшка, я теперь знаю, — торопливо сказал Иван. — Так ты слушай, что дальше-то было...

И снова принялся рассказывать.

— Да, хлебнул ты горя, Иванка, — сказал Плоскиня с уважением, когда рассказ был закончен. Ивану даже удивительно стало: как мало слов пришлось потратить, чтобы описать все свои злоключения. — А про Новгород-то слыхал, нет?

-Что?

— А то. Свободный твой Новгород, как раньше. Ярослава-то, князя, побили сильно. Слыхал?

— Откуда? Ничегошеньки не слыхал! Что там, дома? Расскажи, не томи, Плоскиня!

— Да что там сделается? Мстислав Удалой за Новгород заступился и всю низовскую рать побил, да. Во Владимире посадил, слышь, князя Константина, а Юрия-то прогнал, да. Удалой-то. Больша-ая сила за ним. Говорят, теперь на Руси спокойно стало. А ты, Иван, к Ордену в холопы попал, значит?

— Так... продали меня. Чухонцы. А ты сейчас откуда, Плоскиня? Неужто из наших краёв?

— Я-то? Не-ет, — с неохотой протянул Плоскиня. — Я, брат ты мой, то-оже помотался всяко. Да вот хоть тебе поведаю. Не торопишься, земляк?

— Я? Нет. Мне к вечеру только назад. — И опять Иван вытащил из рукава свою медяшку.

— Ну-ну. Это, стало быть, когда ушёл я из Новгорода-то... — Плоскиня осёкся, хмыкнул, крякнул, метнул на Ивана вороватый взгляд. — Ну, покинул, одним словом. Невмоготу, видишь, стало, что порядка нет. Просто вот где, — он резанул себя ладонью по шее, — эта вольница встала у меня. Я давно-о уж мечтал: уйду куда-нибудь, поищу, где порядок есть. Ну и ушёл. А сказать по правде, в немцы меня тянуло, Иван. Я ведь в Новгороде с купцами немецкими мно-ого дела имел. — Плоскиня снова осёкся, видимо, вспомнив кое-что, связанное с краденым немецким железом. — Ну, одним словом, имел. Разговаривал с ними, конечно. И уж больно мне ихний порядок понравился — как они рассказывали. Под Орденом жить, говорят, счастье великое. Это, говорят, не под вашими князьями, сегодня один, завтра другой, этот — так, а тот — эдак. Под Орденом, говорят, всё по закону, отдал положенное — и гуляй. Порядок опять же. Хочешь — ремеслом каким занимайся, хочешь — торгуй, никто тебя не тронет, Орден за всем присматривает. Смутили, Иван, меня купцы немецкие. А ты товар-то ихний вспомни, одёжу! И до чего ловко, красиво всё сделано, прямо роскошь! И сами такие важные, степенные, гладкие — не то что наш брат, лыком подпоясанный. Дома ты кто? Смерд! А у немцев будешь равный, только к Ордену с уважением относись. На Руси оно как? Живи да поглядывай: не то князь с тебя семь шкур спустит, не то в ополчение погонят — на поганых или ещё кого... Ну и смутился я, Иван. А тут как раз одно дельце в Новгороде подвернулось...

Он хмыкнул. Тряхнул головой.

— Ну и ушёл я из Новгорода. Как раз это было после... Ну, у Малафея-то пировали когда. Вот... Ну, прямо тебе скажу: не пустой ушёл, имелось в мошне кое-что. С купцами и попросился. Я ведь как мыслил? Доберусь докуда-нибудь, где больше поглянется, осяду, домишком обзаведусь — и начну. Хоть и торговать — дело привычное. Так до самой Риги, почитай, добрался. Ой, красивый город! Роскошь, благолепие. Все такие чистые ходят. И знаки везде: тут над дверью сапог висит, стало быть, сапожник живёт, тут — калач, стало быть, пекарь. Всё уважительно так. Вот, думаю, тут и осесть. И веру ихнюю приму, и всё что попросят. Узнал я по дороге: надо заплатить бургермайстру, купить то есть право — ну, чтоб в городе жить дозволили. А прямо скажу: было чем заплатить. Было, да...

Плоскиня задумался, замолчал. Потом вдруг снова встряхнулся:

— Так что эти немцы-то удумали? Выхожу это я как-то во двор гостиный, коням овса подсыпать, вдруг гляжу: хватают меня и волокут куда-то. Прямо к бургермайстру. И купцы, с которыми я ехал, давай на меня доказывать облыжно — я-де у них товару много покрал, и долгу за мной несчитано, и по закону я-де ихний раб на вечные времена. А до этого, слышь-ка, Иван, ласково так со мной говорили. Я и то удивлялся: чего это им меня в лесу где-нибудь не пристукнуть да не выпотрошить — кто бы узнал? Потому-то я ножик и держал за пазухой. А им вон как хотелось: чтоб всё по ихнему закону. Ах вы, говорю, немчура проклятая! Заплачу им, думаю, сколь надо. Да вишь ты, мало оказалось им, ненасытным! Тут меня связали, на козлы уложили, выпороли, цепь на ногу — и пошёл работать! Так что, Ваньша, нынче мы с тобой одного поля ягоды... Нет русскому человеку жизни в неметчине! Бежать-то пробовал?

— Бежать? — вскинулся Иван. — Бежать хочу от них, Плоскиня! Давай и ты со мной! Вдвоём-то как-нибудь! Придумаем как, а?

— Ишь ты, быстрый какой, — криво улыбнулся Плоскиня. — Я бы уж давно сбежал, кабы можно было. Поймают — убьют!

— А я придумал. — Иван говорил торопливо, как в горячке. — Купцов наших найти надо и попроситься к ним. Пожалеют, свои ведь?

— Пожале-еют, — зло протянул Плоскиня. — Нет уж, только не к русским купцам. Тебя, может, ещё и пожалеют, а мне к ним нельзя. Грешен. Однако и жизнь такая мне уже невмоготу, это ты правду говоришь... Знаешь что, Иван? Мы тут с товаром из-под Любека приехали — слыхал про город Любек? Морем надо плыть, потом пешком. Тут поторгуем маленько — и дальше, куда хозяева скажут. Хозяева мои — вон, посмотри-ка.

Иван поглядел в ту сторону, куда показывал Плоскиня. Там стояли сразу несколько богато одетых купцов, но отчего-то сразу было понятно, на кого земляк бывший указывает: один купец среди всех выделялся странными одеждами. Длинное, до земли, атласное корзно, с поясом узорчатым, из-под корзна выглядывали загнутые вверх носки сапог, на голове — шапка не шапка, а целый свёрток ткани, уложенный вокруг острого навершья. Лицом тот купец был желтоват, а борода его чернела смольём.

— Хазарейцам, земляк, продали меня, — сказал Плоскиня. — Ты думал, я у немцев? В Риге меня им и продали. От них, Иванка, не убежишь — крепко за своё добро держатся. Тут, от Медвежьей Головы недалече, попробовали нас чухонцы маленько пограбить, так хозяин-то мой как схватил саблю! Да как пошёл махать? Двоих, не то больше, начисто срубил! Остальные и разбежались, и дубины свои побросали. Вот так, Иван. А ты, стало быть, тут живёшь?

Вкратце Иван рассказал про то, где живёт и чем тут занимается. Умолчал при этом про «фрау», потому что она была совершенно ни при чём. Надежда на освобождение, так ярко вспыхнувшая в нём при виде Плоскини, понемногу угасала, подобно головне, испуская ядовитый дым горечи и разочарования.

— Мы тут с недельку проторгуем, — сказал на прощание Плоскиня. Ему пора было включаться в работу: тот чудно одетый купец уже крикнул ему что-то издалека. — В следующий раз отпустят — приходи, поищи меня в рядах, я там буду. Свидимся — поговорим. А теперь прощай!

И он, взвалив мешок на спину, потрусил к хозяину. А Иван ещё долго стоял и смотрел ему вслед.

Глава 16

Прошла неделя, едва ли не самая долгая, которую приходилось переживать Ивану, хотя в его жизни всё шло, как и раньше, без изменений. В тот раз, расставшись с Плоскиней, он решил, что должен сделать что-нибудь для немцев напоказ, подтверждающее его намерения тут укорениться. В первой же лавке он купил для «фрау» на всё своё жалованье тканей и разного бабьего дрязгу, вроде дешёвых деревянных бус, и понёс всё это в слободу, стараясь больше попадаться на глаза: вот, мол, несу жене подарки. А почему? Да потому что жизнью вполне доволен, и хозяевами доволен, и никакой лучшей доли для себя, мол, не желаю, как жить под немцами, служа им и Ордену. Его провожали одобрительными, а кое-кто и завистливыми взглядами.

А уж как обрадовалась «фрау» — и передать словами нельзя. Её громкое мычание, наверное, слышала в тот вечер вся слобода, и ночью тоже, разумеется.

Впрочем, в эту ночь и Иван исполнял супружескую обязанность с непривычным для себя рвением. Видно, переволновавшись за день, хотел излить из себя всё беспокойство, что переполняло его. Раз за разом просыпаясь, он будто спохватывался, что бездеятельно лежит и зря теряет время, и тогда хваткими, опытными движениями нашаривал мягкое, покорно лежавшее рядом тело своей «фрау», поспешно мял её большие толстые груди и сразу же чувствовал животом ответный её жар, когда она с лёгкостью подставлялась под очередную долгую пытку, раздвинув короткие ноги, снова колыхаться под Иваном и мычать, вскрикивать, пока всё это не закончится обоюдной сладкой судорогой.

И каждое утро в кузне всё повторялось: «Ну, Ифан? Пук-пук?» — «О, зеер гут, зеерзеергут!» Одним словом, всё шло хорошо, и Иван был почти уверен в том, что его снова отпустят в город. Что он, не бюргер, что ли? Не убежит же он от своей «фрау», с которой ему так славно живётся! От добра добра не ищут — уж немцам-то это должно быть известно.

Надежды его оправдались. Накануне хер Адольф выдал Ивану знакомую медяшку и опять, будто в первый раз, пригрозил всеми возможными карами, буде Иван решится на побег. И опять пришлось долго выслушивать его длинную непонятную речь, кивая и приговаривая: «явольхер» да «явольхер».

Выйдя из слободы, он знакомым уже путём поспешил на Торг. Медная бляха наготове, как и низкий поклон, чтобы не задерживаться по пути. Как по заказу, не попался ни один проверщик.

Торговую площадь сегодня можно было отыскать, и не зная точной дороги туда — по шуму. Как-то необычно шумно было там: как бывает, когда изловят вора или произойдёт драка. Но здесь, похоже, никогда не дрались. Да и воров, кажется, не случалось.

Иван не придал шуму, шедшему с Торговой площади, никакого значения. Лишь когда уже был совсем близко, заметил, что там как-то необычно оживлённо, словно в муравейнике, если ткнуть в него палкой. Это не был тот вялый, полусонный Торг, который Иван видел раньше. Он теперь выглядел отчего-то опасным, и Ивану даже расхотелось туда идти. И не пошёл бы, если бы не нужда ещё хоть разок повидать Плоскиню, бывшего соседа и, если вдуматься, виновника его неволи. Но Иван не вдумывался. Подобравшись, он боком пошёл между рядами, сердясь на себя, что в прошлый раз не догадался спросить, где Плоскиня торговать станет, — поди сейчас найди его в такой толчее!

Стало понятно, что все, кто вышел сегодня торговать, спешно собирают свои товары и покидают Торг. Площадь пустела прямо на глазах, освобождаясь от людей и товаров, начинала чернеть рядами голых пустых лавок, словно остов большого, недавно ещё живого и шумного зверя, потерявшего неожиданно свою мягкую плоть. И смотреть на это было жутковато.

Неожиданно Ивана цепко ухватили сзади за рукав. Он, не успевая ещё оглянуться, потащил наверх запястье с медной бляхой. Но это и был как раз Плоскиня, а не торговый надсмотрщик. Широкая рожа бывшего земляка была неестественно бледной и ноздри короткого носа, раздуваясь, ходили ходуном.

— Что делается, видал? — спросил Плоскиня, забыв поздороваться.

— Видал, — ответил Иван. — А что такое?

— Эх, ты! Война, брат! Русь пришла! — заорал Плоскиня прямо в лицо Ивану. — Тебя-то как выпустили? Или у вас там ещё не знают?

— Какая война? — оторопел Иван. — Какая Русь? Что делается-то, говори!

— Экий ты! — изумился Плоскиня. — Говорят же тебе: русское войско! Князь Псковский, Владимир, осадой встаёт! От ворот прибежали — войска, кричат, видимо-невидимо! Понял? Владимир Мстиславич, князь Псковский, он ведь и в Новгороде сидел!

— Вот оно, — прошептал Иван. Дикая радость охватила его — так, что горячо стало всему телу. — Наши идут! Русские! Настал час, сама Русь пришла!

Иван готов был поверить, что это именно за ним пришло русское войско, — освободить, вернуть волю. Ах, не здесь бы, не на Торге ему сейчас быть! Сражаться бы бок о бок с ратниками князя Владимира, которых он так в этот миг любил, — и всех вместе, и каждого по отдельности! Уж не тот ли это князь, про которого ему здесь говорили, что, мол, тесть барону Дитриху, орденскому воеводе, пауку проклятому?

— Что делать, а, Плоскинюшка? — радостно спросил Иван. — Может, прямо к нашим и побежим?

— К нашим, — сощурился Плоскиня. — Мне, брат, к вашим нельзя, говорил же тебе. Мне бы с моими управиться. Смотри-ка, переполох какой! Вон, гляди — немцы оборону готовят!

Мимо Торга в сторону городских ворот на конях проехал большой рыцарский отряд — Ивану показалось, что впереди скачет тот самый важный рыцарь, который поразил когда-то воображение своей пышностью и надменным лицом повелителя. Это был, конечно, сам барон Дитрих и мчался он наверняка, чтобы показаться своему тестю и уговорить его снять осаду. Неужели и вправду уговорит? Ух, как возненавидел Иван этого немца!

Город между тем всё больше оживал. Закипели повсюду военные приготовления. Жители, вооружённые кто чем, бежали к городским стенам, взбирались на них — там, на стенах, была беготня, суета. Готовились отражать штурм. Иван растерянно глядел на всё это, не понимая, что нужно делать. Он вдруг заметил, что Плоскиня, кажется, не слишком обрадован приходом наших — стоит себе, насупившись, скребёт в затылке и что-то вроде бы про себя соображает.

— Ну и стой тут, а я пошёл! — сердито крикнул Иван.

Плоскиня посмотрел на него невидящим взглядом и ничего не ответил. Тогда Иван повернулся и зашагал прочь, не вполне понимая, куда и зачем, лишь бы подальше от Плоскини.

Но не успел сделать и нескольких шагов, как услышал строгий окрик:

— Ифан! Ифан! Хальт!

Приближался подмастерье Ян, взбудораженный и бледный. То ли случайно оказался здесь, то ли нарочно отправился за рабом, чтобы вернуть его на место. Вот хрена я назад пойду, подумал Иван. Силой возьми, попробуй. Ишь, как испугался-то!

— Ифан, домой! Вег, вег, шнеллер! — звал Ян, подходя ещё ближе и готовясь схватить непослушного раба за шиворот. И тут, словно очнувшись, встрепенулся Плоскиня.

— Эй, ты! Ком сюда, пожалуйста! — позвал он Яна, показывая ему что-то, якобы лежащее за прилавком на земле. — Ком, ком, хер! Иди, покажу чего!

Зазывал Яна, как заправский купец. И Ян, будто заговорённый, вдруг оставил Ивана в покое и направился к Плоскине — посмотреть, что ему будут показывать. Зашёл за прилавок.

И тут Плоскиня сделал всем телом какое-то подныривающее движение, и Ян будто провалился под землю, взмахнув руками. Вот был — и не стало его. Теперь Плоскиня позвал Ивана.

— Иди сюда. Это хозяин твой? Погляди-ка.

Иван, уже зная, что увидит, прошёл туда. Ян сидел на земле, прислонившись спиной к стойке и зажимая руками живот. Он обиженно глянул на подошедшего Ивана и попробовал что-то сказать, наверное, строгое, но ничего не сказал, а только выдул ртом красный пузырь, который сразу лопнул.

— Тихо, тихо, — приговаривал Плоскиня, оглаживая сидящего Яна по плечу. И вдруг, приподнявшись на корточках и быстро посмотрев по сторонам, ещё два или три раза резко ткнул в свою жертву ножиком.

— Ну вот, немец, такие дела, значит, — сказал он на ухо Яну, доверчиво склонившему голову ему на плечо. — А ты говоришь: варум, варум. Понимать надо, какой-такой варум!

Повернулся к Ивану:

— Слышь, земляк! Иди-ка, ножик возьми, отвори ему горло, что ль! Он, чай, тебя помытарил, а?

— Нет, не хочу, — сказал Иван.

Он не от жалости отказался кромсать полумёртвого Яна — немца ему было ничуть не жаль. И поступку Плоскининому Иван не очень удивился, вроде так и надо. Но добивать раненого, уже и так почти мёртвого, мстя за свои унижения? Э, нет, вот если обидчик живой — тогда другое дело. Почему-то вспомнилось, что Ян всю жизнь мечтал накопить денег, чтобы вступить в Орден, хотя бы оруженосцем к какому-нибудь знатному рыцарю. Вот тебе и накопил.

Всю осовелость с Плоскини будто сдуло. Теперь он был оживлён и, кажется, вполне доволен жизнью. Обшарил у мёртвого тела карманы. Хмыкнул, подбросил на ладони что-то серебряное.

— Не шибко богатый хозяин у тебя, Иванка. Ну ладно, и на том спасибо. Считай — заплатил я тебе, а за что — сам знаешь. Ну, пойду.

— Куда же ты? — спросил Иван.

В действиях бывшего земляка он хотел распознать какой-то смысл и, может, понять, как ему самому действовать нужно. Особенно теперь, когда русское войско располагалось под стенами Оденпе, так уже близко, что слышался его дружный рёв — такой почему-то родной, что умильными слезами плакать хотелось, несмотря на страх.

— Пойду бека своего искать, — ответил Плоскиня, шаря взглядом вокруг. — Выбираться отсюдова. Ну их к лешему, русских этих. Бек говорил — в тёплые края теперь пойдём, ну и ладно. Ага, вот и он бежит, сердечный.

Действительно, проталкиваясь через всеобщую суету и беготню, к ним быстро шёл хозяин Плоскини в длинных расписных одеждах. Увидев Плоскиню, он принялся махать руками и вскрикивать как ворон, так же громко и непонятно. Плоскиня, впрочем, его понимал, потому что, сунувшись к хозяину, что-то начал ему втолковывать, показывая на мёртвого Яна. Купец, вместо того, чтобы ругаться, слушал раба очень внимательно, едва ли не с восхищением. Потом коротко захохотал, хлопнул Плоскиню по плечу, и они вдвоём, не оглянувшись на Ивана, будто его тут и не было, побежали куда-то, наверное, спасать свои товары, чтобы было с чем ехать в тёплые края.

Оставшись один, Иван растерялся. Что делать? Возвращаться в слободу? Нет, уж этого точно было нельзя, да он и сам туда ни за что бы не вернулся. Там сейчас схватят и загонят в крепость, а в крепости просто так не отсидишься: мигом заставят отбивать приступ. Камни швырять в своих. Раз Ордену присягал.

Здесь же торчать тоже было небезопасно — того и гляди, схватят и вчислят в городское ополчение. Не объяснишь ведь местным жителям, что не желаешь сражаться с русскими потому, что сам русский.

Тем временем рыцарский отряд во главе с Дитрихом, потолкавшись перед воротами, отправился назад, в крепость. Опять мимо Торга, расклинивая суматошную толпу, как быстрый чёлн воду, — только брызги летели в стороны.

Что-то хитрое замыслили немцы, не иначе. А то что ж ещё? По всем правилам им бы сейчас лезть на стены, воевать с осаждающими, а то открыть ворота и принять сражение. Барон же Дитрих своих увёл от главных ворот, предоставив защиту города плохо вооружённому мирному населению. Непонятно вели себя рыцари Ордена, неправильно.

А наши-то? Наши — там, за стенами, догадываются ли о немецкой хитрости?

Подумав об этом, Иван решил, что надо действовать. Но как? Первым делом — сменить обличье, чтобы не сразу бросалось в глаза, что он Орденский раб. Да как его, обличье, сменишь — в исподнем, что ли, расхаживать? И тут взгляд Ивана упал на труп.

Эх, повезло, что ножик у Плоскини оказался узкий — крови почти что и не вытекло, вся внутри осталась. Пригнувшись под прилавок, Иван начал Яна раздевать. Вот уж где немецкая одёжа! И ещё то хорошо, что ростом Иван с подмастерьем Яном были одинаковы. И сапоги подошли — будто нарочно на Ивана были пошиты. Ободрав труп, Иван закатил его поглубже под лавку, прикрыл гнилой соломой и своим тряпьём. Со стороны и не видать.

А бляху ненавистную — долой! Или оставить, чтоб напоминала? Иван сделал так: от запястья её оторвал, но не выбросил, а сунул в карман — теперь пустой, после того как Плоскиня всё оттуда выгреб. Переодевшись, оглядев себя со всех сторон (разве что спину не рассмотрел как следует), Иван остался доволен. Он выглядел, как немец, как хозяин, вот если б ещё волосы обрезать, как у Яна, ровненько, чтоб уши до половины закрыты! Да нечем. Пришлось косу заправлять, затыкивать под шапку, предчувствуя, как жарко вскоре под шапкой станет — вон день-то какой, лето в разгаре.

Он поднял чью-то палку (из тех, на которые опираются при ходьбе) и пошёл с Торга, стараясь держаться подальше от людей, особенно от тех, которые никуда не бежали, а стояли по двое-трое, распоряжаясь всеми, кто был поблизости. Население Медвежьей Головы готовилось отбиваться, и многие тащили к главным воротам разный припас: камни для пращи в корзинах, короткие копья, просто палки и булыжники. Несколько человек катило огромную чёрную бочку с варом, облепив её, как муравьи жука. Людьми кто-то распоряжался: одних направлял туда, других сюда. Вот этих-то распорядителей Иван и опасался.

На него никто не обращал внимания, пока он шёл, — очевидно, из-за доброй одежды принимали за распорядителя или просто слишком поглощены были своей суетой. Иван ясно видел: здешние жители все были за немцев, а то не старались бы так. Видимо, немецкий порядок здесь всех устраивал.

Так, стараясь не спешить, Иван прошёл вдоль городской стены почти до самой своей слободы — издалека увидел даже свою избушку. Тут были ещё одни ворота, по виду не такие основательные, как те, над которыми прибита была медвежья голова. Это был другой вход в город, но не действующий, заколоченный и подпёртый изнутри земляным валом, и, судя по всему, давно: земля успела густо зарасти травой. Каким-то нутряным чутьём Иван понял: если немцы и в самом деле готовят какую-то хитрость, то без этих ворот не обойдётся. Он решил здесь обождать, поискал глазами выгодное место для наблюдения и уселся на старый, обросший снизу мхом, чурбан, вкопанный возле старой, также давно не используемой, коновязи.

Отсюда в сторону стены шёл небольшой уклон — пустошь, распаханная под огороды. И обозрение было хорошее. Если немцы что-то станут затевать именно здесь (а где же ещё?), то Иван обязательно увидит всё в мельчайших подробностях.

Он не ошибся. Пришлось, правда, подождать (хорошо, что старая трухлявая стена какого-то брошенного полуразвалившегося дома давала благодатную тень), но после долгого томительного ожидания Иван увидел, что со стороны слобод к закрытым воротам движется толпа людей — в ножных цепях, понукаемые надсмотрщиками. Рабы несли кто лопату, кто заступ. Подойдя к валу, сразу начали его копать, относя землю в стороны.

Дальнейшее не вызывало сомнений. Как только расчистят — ворота будут готовы распахнуться к полной неожиданности русского войска. И князь Владимир получит удар в спину, может быть, смертельный. Кто знает — сколько рыцарей в крепости у барона Дитриха, Князева зятя?

Тогда — конец. Всему конец — и новгородским полкам, и Ивану. Труп Яна обнаружится, сразу припомнят, что отпущенник долго отсутствовал, а если поймают — по одежде всё поймут. Снять же её нельзя, другой нет, ту, свою, уж не найти. Да впрочем, что такое жизнь одного Ивана в сравнении с сотнями русских жизней, которые могут прерваться, если князь Владимир Мстиславич не будет предупреждён?

А из города не выберешься. По всей длине стены шевеление: стража. На какое-то мгновение Иван остро позавидовал тем, кто стоит сейчас на бревенчатых городских стенах: им хоть видно наших, а тут сидишь, скрипишь зубами от бессилия и даже понятия не имеешь о том, как расположены русские войска и с какой стороны они более всего уязвимы.

Военный человек, думал Иван, наверняка что-нибудь сообразил бы. Самому Ивану не пришлось воевать ещё ни разу в жизни. Отец покойный — да, бился в ополчении, и хоть простой кузнец, а погиб как воин. Его бы хоть сюда, он знал бы, что делать, как предупредить. Из городских жителей никто русских не предупредит, перебежчиков не будет. Может, один лишь Иван хочет этого. Хотя многие из рабов Ордена, конечно, тоже бы побежали к русским, да кто их пустит?

Ну почему Ивана не привёл Господь родиться военным? Сейчас бы, по крайней мере, ясность в голове была, а не муть болотная, непроглядная.

Ещё и голод начинал помаленьку мучить. Уходя утром из дому, не догадался прихватить с собой хлебца хоть, а ведь обязан был! Жизнью-то учен. Видно, откормившись в немецкой неволе, забыл Иван о том, каково бывает остаться без припаса.

День шёл к вечеру. Скоро по городу должны были пустить ночную стражу с факелами, а как же иначе? Осада ведь. И что — бегать всю ночь, как заяц, спасаясь от зорких глаз? Долго ли так пробегаешь? Когда и оружия-то никакого при себе нету. Поймают — пришибут на месте. Не научился по-немецки-то разговаривать. Одним «явольхером» да «зеергутом» не отбрешешься. Может, домой? «Фрау» заждалась, поди, ясного сокола. Война не война, а ночь впереди, помычать требуется. У, постылая!

Первый раз за прошедшую неделю Иван не ощутил привычного возбуждения, когда подумал о предстоящей ночи. Наоборот, его пронизало вдруг такое отвращение к своей подневольной «семейной жизни», что рвотный позыв пустого желудка едва не свалил на землю. Будь что будет, подумал Иван, а туда, к этой толстой дуре я больше не вернусь. Лучше смерть.

Между тем раскопки возле ворот продолжались. Солнце стояло уже не так высоко, начинало понемногу скатываться. Успеют или нет до темноты? Должны успеть, вон сколько народу пригнали.

А что сейчас делается там, возле главных ворот? Шума оттуда вроде не слышно, значит, наши пока не начинают приступ. Эх, раздвоиться бы! И там надо быть, и тут. Ладно, здесь пока всё ясно, копают и копают. Иван решился сбегать к главным воротам.

Самое трудное было — держать походку, шагать свободно, не пригибаясь и не шарахаясь от каждого встречного. Он ведь немец и идёт по каким-то важным делам.

Через некоторое время, наделав крюков и петель по здешним замысловатым тропинкам, Иван снова вышел к Торговой площади. Отсюда уже можно было видеть, что там делается. Как ни странно, там, у главных ворот, царило почти что спокойствие — ни вооружённых людей, ни военных приготовлений. Даже чёрную бочку со смолой и ту не докатили до стены, бросили на полдороге — Иван узнал её. Неужели решили миром кончить? И приступа не будет? Может, барон Дитрих, зять князя Владимира Мстиславича, сумел договориться с тестем? Неспроста же покойный Ян говорил, что «Вольдемар Мистаслау» душевно склоняется перед величием Ордена.

Но почему тогда русское войско здесь, раз такая дружба у князя с хером Дитрихом?

И зачем старые ворота откапывают?

Нет, здесь что-то не то. Надо понять. От того, сможет Иван разобраться в происходящем или нет, зависит слишком много, в том числе и его жизнь.

Он стал опять пробираться к старым воротам, стараясь идти другим путём, не тем, которым сюда шёл. А то кто-нибудь заметит праздного немецкого юношу, бродящего бесцельно туда-сюда. Иван направился было правее, закладывая новый крюк. Предстояло проскочить мимо небольшой толпы горожан, оживлённо спорящих между собой. Он сделал самое хмурое и отчуждённое лицо, какое только мог, и, никем не останавливаемый, уже почти миновал этих опасных людей, как вдруг сзади раздалось:

— Мыыыы! Мыыыыы!

Глава 17

Он резко обернулся, с досадой успев отметить про себя, что собравшиеся кучкой жители разом прекратили свой спор и все уставились туда же, куда и он.

Там, на Торгу, металась, мыча и махая ему вслед, его «фрау». Она рвалась к Ивану с такой отчаянностью и силой, словно искала его всю жизнь, а вот теперь нашла и снова боится потерять навек. Перелезала через ряды, что при её коротких ногах и толщине было непросто, сваливалась вниз, как мешок, снова вскакивала, кидалась вперёд и непрерывно мычала — так громко, что, наверное, повсюду было слышно.

Времени раздумывать не было у Ивана. Побеги он прочь от «фрау» — это вызвало бы подозрение, за ним могли и погнаться. Он с натугой выдавил из себя смешок и, покачивая укоризненно головой (ох, мол, эти бабы), пошёл ей навстречу.

Она это увидела. Но не прекратила мычать, как надеялся Иван, а лишь сменила в своём мычании тоску на радость. В какой-то миг у Ивана мелькнуло: вот сейчас ещё на мёртвого Яна наткнётся, проклятая, но сообразил, что труп лежит в другом конце. Наконец она выбралась на чистое место, подбежала, переваливаясь, к Ивану и вцепилась в него обеими руками, полуупав на колени и тяжело потянув к земле. Ничего не оставалось, как стоять на виду у всего, считай, города, держа её на весу и успокоительно похлопывая ладонями по мягкому. При этом она ещё колыхалась, вздрагивала, взмыкивала Ивану в живот, прижавшись всем лицом.

«Как она из слободы-то выбралась?» — с тупой злостью подумал ошарашенный Иван. И неожиданно догадался: да ведь её нарочно пустили искать меня, как собаку за зайцем! Может, она с самого начала была подосланная, лучше соглядатая ведь и придумать нельзя! А он-то, порося бессмысленное? Ещё и пыхтел с нею, тешился, радовал плоть! Стыд-то какой!

Так пришлось простоять довольно долго, пока «фрау» не притихла и не стала подниматься с земли, заглядывая снизу Ивану в лицо. Он нашёл в себе силы оглянуться на толпу горожан, ожидая увидеть их стоящими рядом и с подозрением его разглядывающими. Но странно — ничего такого не увидел да и толпа уже куда-то разошлась. Видно, ничего любопытного не было в том, что какая-то старуха с плачем обнимает юношу — война ведь, вот и боится за сына.

— Иди давай, домой иди, — попробовал Иван прогнать «фрау». — Я приду скоро, ступай, ступай, пошла прочь отсюда! Вег! Вег! — вдруг вспомнил, как нужно это по-немецки произносить.

Она кивала, мычала радостно, обнажая беззубие рта, но уходить от Ивана никуда не собиралась — хоть бей её. Старое, некрасивое лицо «фрау» светилось таким счастьем, что Иван устыдился своих мыслей. Да нет, никакая она не подосланная. Прикипела к нему и душой и телом, вот и всё. Может, у неё за всю жизнь такой радости не было? Ничего-то Иван про неё не знал. Откуда она, чья, как жила прежде — ничегошеньки.

Однако нужно было избавляться от бабы. Совсем она была ни к чему, а сейчас — особенно. Погубит, как есть погубит.

Неожиданно для себя Иван вдруг остро, с какой-то хищностью пожалел, что нету рядом с ним бывшего земляка Плоскини, уж тот бы знал, как избавиться от обузы. Ведь не отлипнет. Единственно, что можно сделать, чтобы она успокоилась, это увести её домой, в слободу. Но как туда сунешься в одежде подмастерья Яна?

Не вполне соображая, что делает, он пошёл прочь, сделав «фрау» знак следовать за ним. Она повиновалась, засеменила рядом. Иван шёл к старым воротам, вспомнив, что место, где он сидел сегодня, вполне безлюдное и заброшенное — там что-нибудь придумается.

Несколько раз по дороге «фрау» трогала Ивана за руку, мычала, показывая, что он ведёт её не в том направлении, тыкала пальцем в сторону их слободы. Иван тогда сердито взглядывал на неё, и она в недоумении замолкала. Он снова старался разжечь в себе злость к ней, не думая, зачем это делает, но догадываясь. На их странную пару никто не обращал внимания, словно нелепая пожилая баба, покорно идущая рядом, была лучшим пропуском для передвижения по городу.

До старых ворот они добрались быстро. Иван глянул: там работа шла полным ходом, почти заканчивалась. Старое полуразрушенное строение, возле которого он прятался днём от жаркого солнца, как-то сразу навело его на мысль: действовать надо сейчас, и решительно, не допуская колебаний и не думая о том, правильно ли он поступает.

Иван осторожно заглянул внутрь через дверной проем, опасливо придержав гнилой косяк. Там, внутри, было сумрачно и пусто, пахло прелью и застарелыми нечистотами, то есть ничем таким особенным. Земляной пол покрыт был мусором, сквозь который кое-где пробивалась бледная трава — под дырами в провалившейся крыше. Когда-то здесь держали коней: об этом можно было догадаться по остаткам яслей и кормушек, а также — груде гнилой чёрной соломы, сваленной в дальнем углу. Иван молча шагнул внутрь и поманил за собой «фрау», уверенный, что она беспрекословно повинуется.

Ока и повиновалась. Без всякого испуга, ничего не заподозрив. Кажется, что-то заманчивое для себя увидела в этом. Иван прошёл вглубь, подальше от входа, и остановился, стараясь гнать от себя догадки о том, что именно увидела «фрау» в его приглашении. И когда она, знакомо взмыкивая и чуть ли не на ходу начав подставляться, приблизилась к нему, он с силой ударил её в висок сжатым до окаменения кулаком.

«Фрау», мгновенно обмякнув, повалилась набок и затихла. Она лежала перед Иваном, как куча неживого тряпья, а он смотрел на неё и чувствовал, как ненависть и отвращение, только что сотрясавшие его, сменяются тоскливой жалостью. Сидела бы дома — осталась бы жива, горько подумал Иван. Вот теперь лежит — нелепая, неподвижная, никому на свете не нужная. Не такою ли окажется и его, Ивана, собственная смерть, которая долго его ждала и вот теперь, когда свобода кажется такой близкой, дождалась, похоже на то.

Тут «фрау» чуть пошевелилась и слегка застонала.

Иван едва не вскрикнул от радостного облегчения. Жива, слава Богу! Значит, и у него всё получится! Он найдёт теперь способ предупредить русских!

Надо было, однако, оставить «фрау» на некоторое время здесь, чтоб очухивалась потихонечку и не мешала. Он подумал: чем бы её связать? Потом догадался, выпростал у бабы исподнюю юбку, стараясь не смотреть на её голые ноги, и разорвал старенькую ткань на полосы. Ими и увязал слабо постанывающую «фрау» — руки-ноги и рот завязал, чтоб не мычала больше. С натугой перетащил её на гнилую солому, уложил помягче. Приблизил ухо, послушал — ничего, дышит.

Потом пошёл поглядеть, как там, на воротах.

Там всё было уже готово. Расчищено и заколотки сняты: раскрывай створы и выходи. Рабов куда-то угнали, а на пространстве перед воротами появились совсем другие люди. Конные. С оружием и в латах — немцы. Один был совсем нарядный — в алом плаще, с длинным мечом (Иван отметил, что такие мечи делал хер Адольф у себя в кузне), уж не сам ли барон Дитрих это был? Похоже на то: восседал на своём пляшущем жеребце и отдавал распоряжения, до Ивана доносился его звонкий лающий голос. Барон выслушивал, что ему докладывали наблюдающие со стены, обращался к сопровождающим и что-то очерчивал руками в воздухе, объясняя, наверно, своим немцам, куда следует ударить отсюда, из засады.

Иван, места себе не находя от волнения, наблюдал за главным воеводой. Если немцы решатся ударить прямо сейчас, то ему, Ивану, только и останется, что смотреть на их военную удачу.

Но барон, вдоволь наруководствовавшись, вдруг уехал в сторону крепости, оставив у ворот лишь несколько человек, которые тут же стали устраиваться поудобнее. Остаются на ночь, понял Иван. Не станут сейчас воевать. Завтра, наверное.

Он так и задремал, прислонившись спиной к брёвнам; внутрь бывшей конюшни побоялся заходить, чтобы не расчувствоваться, увидев связанную бабу. Её жалко всё-таки, а никаким таким чувствам сейчас не время.

Под утро Иван снова пробрался к главным воротам.

Там было оживлённо. Стража городская со стен перекликалась с осаждающими. Не поняв ни слова, Иван всё же сообразил, что кричат без злости, а как-то по-деловому, словно купцы на Торгу. Не горячат себя перед боем, а вроде бы о сдаче города договариваются. Вот это, значит, и есть хитрость немецкая. Он решил держаться неподалёку от ворот. Тем более, что с восходом солнца сюда начали стекаться — и по одному, и по двое-трое, и целыми десятками — хорошо одетые горожане. Ни одного оружного рыцаря тут не было. Конечно, они же все в другом месте собрались теперь.

Понемногу Иван стал приближаться к самым воротам, удерживая на лице всё то же хмурое выражение — он чувствовал, что к сердитому человеку меньше будут обращаться с расспросами. И правда, порой на него взглядывали с удивлением, но никто ни о чём не спрашивал. Иван и сам приспособился заглядывать в глаза любопытствующим.

Стало ясно, что готовится выход горожан к осаждающим. Принесли уже и блюдо серебряное, и огромный замковый ключ, и поп латинский, весь в чёрном, тут крутился, и несколько пожилых, богато одетых жителей держали в руках чаши позолоченные, а может, и золотые. Потом возникла небольшая суета, какая бывает в праздной толпе при начале какого-то торжественного действа. Теперь уж на Ивана совсем никто внимания не обращал, и ему удалось затесаться в толпу без помех.

Тут затрубили в рога на стене. И сразу же тяжёлые створы городских ворот, взвизгнув, начали медленно растворяться наружу. Иван жадно взглянул туда, за ворота, и увидел неподвижно стоящих вдалеке людей, шатры, знамёна и стяги новгородские. Аж сердце сжалось и замерло, а потом забилось с силой, погнало кровь горячую по телу. Решимость переполнила Ивана. Он знал, что сейчас сделает.

Вместе с толпой разодетых горожан он, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не проявиться раньше времени, вышел из города. Толпа медленно направлялась к русскому войску, где можно было уже видеть сидящего перед самым большим шатром на стуле человека в нагруднике из блестящей меди. Это, конечно, был князь Владимир Мстиславич. Он ожидал ключей от города и выражений покорности от горожан.

Когда толпа приблизилась настолько, что Иван мог разглядеть снисходительную улыбку победителя на княжеском лице и на лицах стоящих рядом с ним бояр и воевод в доспехах, все вдруг разом остановились. Иван непонимающе оглянулся и понял, что к самому князю пойдут лишь несколько выборных городских старейшин с попом латинским и подарками. Остальные топтались на месте, тихо переговариваясь между собой.

Вот старейшины понесли свои подарки; самым первым шёл высокий седой старик, несущий ключ на подносе. Вот стихло окружение князя Владимира, проникнувшись торжественностью события.

И тут Иван отчаянно рванулся вперёд — ему пришлось сшибить с ног двоих-троих, которые мешали ему, — и что было сил понёсся к русским мимо старшего посольства.

— Братцы! Братцы! — кричал он как мог громко. — Не верьте им! Измена! Измена! — тут горло перехватило — не то от волнения, не то от быстрого бега — и слова больше не получались.

Он не видел, что делалось позади него. Смотрел на князя Владимира Мстиславича. Ноги отчего-то налились тяжестью, как во сне, когда бежишь куда-то, а они не слушаются. Но Иван всё же понимал, что движется, даже хватило сознания увидеть, как от русского стана к нему бегут навстречу. Сзади что-то кричали ему вслед. Краем глаза Иван заметил, что князь Владимир Мстиславич поднялся со своего стула. Кажется, заметил его.

Набежавший на Ивана огромный человек в кольчуге и остроконечном шлеме схватил его за плечо и дёрнул на себя.

— Ты кто такой? Где измена? Говори!

Жадно ловя воздух, Иван ничего не мог вымолвить, только показывал рукой туда, направо, где находились старые ворота. Русский нетерпеливо ждал, пока Иван отдышится, встряхивая его плечо, стиснутое железной хваткой. Через удушливую немоту наконец вырвались слова:

— Рыцари... там... ворота...

— Откуда знаешь? Сам, что ли, видел? — грозно рычал дружинник. — Да кто ты такой?

— Сам... видел... — хрипел Иван, бессознательно радуясь русской речи, русской силе, которая так больно делала плечу, русскому запаху, идущему от воина. — Они весь день вчера... копали там... измена...

— Ну, если врёшь... — Дружинник пристально вгляделся в плачущее лицо Ивана, но доканчивать угрозу почему-то не стал. Отпустил плечо. — Путило! Сотский! А ну бери своих и давай туда, к возам! Да скорее! — И Ивану: — Пойдём-ка со мной, юнош.

Может быть, он хотел отвести Ивана к шатрам, чтобы тот сам рассказал начальству (а то pi самому князю) о том, что затевают немцы, но тут от старых ворот донеслись протяжные звуки рогов и слитный вопль множества глоток. И тотчас же дружным рёвом откликнулся весь русский стан, и всё пришло в движение.

Русский воин, допрашивавший Ивана, бросил его и тоже побежал к стану. Кто-то подвёл ему коня, помог взобраться, он вытащил меч из ножен, поднял над головой и тяжело поскакал туда, где, судя по шуму, уже начиналось сражение с рыцарями барона Дитриха.

Иван посмотрел на городских послов. Те, что были попроще, бежали сейчас к воротам, створы которых поспешно закрывались, а передовые послы уже были окружены всадниками и сбиты в кучу как стадо. Возле русских шатров по-прежнему стояли стяги, шевелясь под еле слышным ветерком. Но ни князя, ни бояр возле них уже не было видно.

Иван вдруг обратил внимание на свою одежду. И с ожесточением принялся срывать с себя кафтан, снятый с убитого Яна. Нестерпимо вдруг захотелось быть там, вместе со всеми — если не самому биться (где уж безоружному и неумелому), то хоть поглядеть, как немцев лупить будут. Ох и достанется им сейчас, проклятым! В том, что рыцари барона Дитриха будут разбиты, Иван не сомневался. Не смогли они застать русское войско врасплох! Успел, предупредил! Радость и гордость переполняли душу. Вот это день! Может, Господь нарочно посылал Ивану такие испытания — чтобы тот оказался в немецком рабстве, испил до дна чашу унижений, а когда придёт срок, выполнил бы перед Русской землёю долг свой? Иван, едва ли не пьяный от свободы и счастья, теперь твёрдо верил в это.

Как и был, без кафтана, в нательной рубашке, он побежал туда, откуда слышался шум битвы. Бежал мимо обозов. Оттуда его окликали, но Иван не останавливался, спешил. Ещё несколько мгновений бега — и перед его глазами предстало восхитительное зрелище, которое он часто себе воображал, но даже думать не мог, что оно будет таким прекрасным.

Старые ворота уже закрылись изнутри. Возле них несколько русских всадников звонко бились с небольшой кучкой немцев; те сопротивлялись недолго, вдруг, как по приказу, побросали оружие, подняли руки. Сдавались. Остальные по всему полю перед воротами — кто лежал, кто сидел на земле с поднятыми руками, кого уже гнали, связав верёвкой, к обозам. Быстро управились. Надменные Дитриховы рыцари, воины великого Ордена Ливонского, они были теперь сами рабы — те, кто так любил других удерживать в рабстве. Ничего, что Ивану не удалось посмотреть на сражение. Главное, что он увидел плоды русского ратного труда.

А русских-то! Русских сколько было вокруг! И каждого обнять хотелось, поговорить с каждым, поклониться в ноги. Иван поворачивал то к одному, то к другому смеющееся своё лицо — отвык смеяться, забыл, как это делается, но тут почему-то быстро вспомнил.

— Юнош, эй! Погоди-ка!

К нему подъезжал давешний дружинник, смотрел сверху, улыбался в ответ.

— Ну, спаси Бог! — крикнул он. — Выручил, молодец. Засели бы они в обозах — трудно бы нам пришлось. Да кто ты таков? Сам русский, что ли?

Он ехал в сторону шатров, а Иван, взявшись за стремя, шёл рядом с ним и торопливо, с пятого на десятое старался рассказать всю свою жизнь за последние годы.

— Ай правда новгородец ты? — недоверчиво спросил дружинник. — А тут все, почитай, новгородцы. Гляди — может, кого встретишь знакомого? Сам-то где жил в Новгороде?

Иван принялся говорить про Новгород.

— Власий! — вдруг позвал дружинник, отвлёкшись от Ивана и глядя куда-то в обозы. — Пойди к нам, вот я тебе земляка нашёл!

Тут же, слегка косолапя, но бодро, подбежал невысокого роста мужичок с седоватой бородой и хитрым прищуром.

— Возьми-ка его, Власий, — дружинник сверху погладил Ивана по голове, отчего тот едва не расплакался снова, — одень получше да накорми. Его, может, князь к себе потребует. То есть как это — зачем? За наградой! Тебя, милый, как звать? Иван? Нечастое имечко! Слышь, Власий! Если б не этот юнош, нас бы здорово покусали нынче псы немецкие!

Ивану вдруг показалось чем-то отдалённо знакомым лицо этого мужичка. И словно откуда-то из детства это знакомство происходило, из тёплого и родного мира, где были и мамка, и отец, и две сестрёнки только-только народились и лежали в люльке, как два свёрточка, а в доме пахло тёплым хлебом и кислым молоком. Подмигнув Ивану, дружинник уехал, а Власий остался стоять, глядя на Ивана с сомнением.

— Ты чей будешь? На Софийской стороне проживал?

— Демьяна кузнеца я сын, — ответил Иван, уже понимая, что именно поэтому мужичок его сейчас и вспомнит. Многие Демьяна знали.

Так и получилось. Знавал Власий отца, и в доме у них бывал, и Иванку малого качал на ноге, угощал его пряником. Только давно. Дивясь, как на чудо заморское, оглядывал со всех сторон:

— Ну и дела! Вот так удивление! Демьяна сын? А я ведь рядом с отцом-то твоим был в том походе, когда убило его. Ох, Господи... Вот бы посмотрел он на тебя нынче! Ну, пойдём, пойдём к обозу, тут и без нас управятся.

Иван ещё раз оглянулся на город. Главные ворота так и не успели закрыться, и через них русское войско спокойно, без суеты и спешки, входило внутрь.

Глава 18

Полностью разбить рыцарское войско сразу не удалось. Барон Дитрих с епископом и почти сотней рыцарей Ордена сумели уйти от погони и укрыться в Оденпском замке — твердыне неприступной. К несчастью для Дитриха, в столь хорошо укреплённом укрытии не было припасено достаточно еды — такова была цена беспечности немцев, уверенных, что они утвердились в этом крае навсегда и замок для обороны им больше не понадобится.

Всё же они продержались целый месяц, страдая от голода и жажды. Чтобы рыцари не могли черпать воду из рва, опоясывавшего подошву замка, князь Владимир распорядился побросать в ров все мёртвые немецкие тела, что остались от неудачной вылазки. При сильной жаре вода во рву быстро протухла и сделалась ядовитой.

Всё это время Иван прожил при обозе, в подсобниках у Власия, который был не ратный человек, а служил по хозяйству. Его делом была военная добыча, и в собирании её проходило время Ивана. Вместе с Власием он ходил по городу, чувствуя себя едва ли не старожилом и хозяином здешних мест. Немецкое добро понемногу заполняло возы, находившиеся под попечительством Власия, и он был доволен. Впрочем, добыча здесь оказалась ещё богаче, чем он ожидал.

К счастью — и для Власия, и для себя — Иван, хоть и опьянённый переменой, что произошла с ним в тот день, догадался вспомнить про свою «фрау», оставленную в заброшенной конюшне. Он хотел побежать туда скорее и выпустить её на волю, о чём и сказал Власию. Но вышло не так, как Иван себе представлял, а гораздо лучше.

Власий отправился в город вместе с Иваном освобождать связанную женщину. Повсюду уже были свои, так что добрались до конюшни без помех. «Фрау» всё так же валялась связанная, не сделав, похоже, ни одной попытки выпутаться. Только раскрыла испуганные глаза, увидев, что её суженый привёл с собою ещё кого-то, и замычала сквозь кляп.

Иван ощутил было новый приступ раздражения на глупую бабу, представив, как стыдно сейчас будет, — эта старая баба полезет к нему со своей преданностью, замычит, ноги обнимать будет, и всё это при дядьке, который когда-то знавал Демьяна, Иванова отца. Но Власия, похоже, не занимали такие тонкости. Он сам помог бабе освободиться и занялся ею вплотную: оглядел со всех сторон, приласкал, как маленькую, и та, вздохнув, потянулась к нему с такой покорностью, что Иван неожиданно для себя почувствовал ревнивый укол.

Очень понравилась Власию «фрау». Да и он ей тоже. Иван глядел на них и диву давался, как это быстро двое незнакомых друг другу людей находят общий язык, несмотря на то, что баба была вовсе немая. Словно они оба всю жизнь ждали этой встречи и вот, наконец, встретились.

Поворковав с бабой, Власий тут же беспрекословно забрал её к себе в обоз и оставил жить.

— Эх и сладкую же ты мне бабочку нашёл, Ваньша! — говорил он Ивану.

То, что она оказалась бессловесная, и вовсе нравилось Власию: он когда-то женат был на немой, пока не овдовел, и с их сестрой умел обращаться. По его словам выходило, что лучшей сопутницы в жизни и придумать нельзя — и молчит, и тебя во всём слушается, и на других мужиков засматриваться не будет, потому как имеет к тебе по гроб жизни благодарность. Так бывшая Иванова «фрау» обрела себе нового хозяина и была такой переменой на вид вполне довольна: Власий был ещё мужчина крепкий и стойкий. К самому Ивану она больше не подходила, только иногда он ловил на себе её взгляд. В такие мгновения Иван старался не вспоминать ни о чём.

Так и проходили дни. Войско, осадившее замок, стояло неподвижно, дневная жара сменялась ночной душноватой прохладой, князь Владимир Мстиславич приступа не начинал, ратников своих берёг, предоставив голоду и жажде внутри замка самим довершить дело. И дело это шло весьма ходко. Едва не каждый день из крепости приходили переговорщики от Дитриха с жалобами на лишения и просьбами осаду снять и рыцарей отпустить на волю. Там-де, в замке, мол, воды скоро совсем не останется, колодец пересыхает и вода в нём вонючая, хлеба нет, корма коням нет — ни овса, ни даже сена, и голодные животные в стойлах отгрызают друг дружке хвосты, принимая их за вожделенный пучок травы. Много пенял барон Дитрих князю Владимиру за то, что не чтит родственных уз, хочет погибели родному зятю и вдовства родной дочери, что ждёт сейчас своего мужа в городе Риге, по поводу чего непременно шлёт Господу молитвы, чтобы вразумил отца, то есть самого князя Владимира Мстиславича. На эти просьбы князь отвечал одинаково: крепость сдать, оружие сложить и всем до единого передаться в русский полон, включая и Дитриха-зятя, и епископа рижского Альберта. Но крепость пока не сдавалась. Тяжело было переломить гордость рыцарскую, легче мучиться от голода и жажды.

Для Ивана это время было если не самым счастливым в жизни, то одним из счастливейших. Свобода его, русского, оказавшегося среди русских, опьяняла, как душистая брага на мёду. Он успел даже походить немного в знаменитостях, как человек, предупредивший войско об измене, и ему поначалу улыбался в русском стане каждый встречный, а по вечерам к палатке Власия сходилось немало охотников послушать Ивановы рассказы о мытарствах последних лет.

И сам Иван многое узнавал от людей о том, что творится на Руси. С сожалением узнал он, что из Новгорода тогда уйти поторопился, самую малость не дождавшись прихода славного Мстислава Мстиславича Удалого — эх, потерпеть бы, так и не хлебнул бы горя в немецком рабстве!

Однако порой Ивану казалось, что он не очень-то и жалеет о том, что жизнь его сложилась так, как сложилась. Вспоминая о пережитом, он будто чувствовал себя сейчас не просто более опытным и бывалым человеком, но гораздо полнее и больше русским, чем мог бы быть, оставшись в Новгороде и заведя там семью и хозяйство. Лучше стал из чужого далека ценить родное Отечество, что ли? Наверное, так.

Узнал Иван и про Липицкую битву, в которой вместе с другими новгородцами вполне мог бы и участвовать на стороне Мстислава Удалого. Да что там! Обязательно пошёл бы с ополчением. Может, и смерть принял бы на том неведомом Липицком поле. Эта битва так поразила воображение, что даже начала Ивану сниться по ночам, отодвинув и видения ласкового детства, и прежние горькие сны.

Что Ивана удивило больше всего и сильно огорчило, так это родимый Новгород. Земляки охотно проводили князя-освободителя Мстислава Мстиславича в Галицкую землю, а на его место призвали — не кого-нибудь! — а всё того же Ярослава Всеволодовича, что так ещё недавно морил Новгород голодом безо всякой пощады! Сколько проклятий раздавалось в умирающем городе, и все они посылаемы были Ярославу! И вот на тебе! Сами новгородцы паука этого обратно и приглашают!

После того как Иван отчаялся понять смысл творящихся в родном городе дел, он бросил думать об этом, ощущая к Новгороду нечто вроде брезгливого недоумения. Это было для Ивана что-то новое, никогда ещё он не размышлял о своей родине столь придирчиво. И что самое неприятное — желание возвратиться туда, на родное пепелище, такое горячее ещё недавно, вдруг стало пропадать понемногу.

Одному наедине с такими мыслями было невмоготу, и Иван нет-нет да и приставал к старому Власию, как к земляку и самому близкому теперь человеку.

— Дядька Власий, посоветуй. Не знаю, что и думать. Возвращаться мне домой или нет?

Такие разговоры обычно начинались у них вечером, возле костерка, на котором варилась каша на ужин. Власий отказался селиться в городе, не желая оставлять обоз без присмотра, и вот такую полевую жизнь они с Иваном тут вели. Впрочем, жизнь была хорошая. И тепло, и «фрау» под боком. Власий уже объявил Ивану, что заберёт пленницу с собой в Новгород, где оба станут доживать свой век в мире и согласии. Насчёт этого сомневаться не приходилось: как-то два этих немолодых существа пришлись друг дружке, и то, что оба были не слишком казисты собой, их, похоже, не огорчало. По поводу сомнений Ивана — возвращаться ли в Новгород или искать себе другого пристанища, Власий обычно хмурился (привык к парню, хотел как-нибудь устроиться с ним в Новгороде по соседству), но против доводов, которые Иван ему приводил, не мог найти весомых возражений.

— Ты уж взрослый, Иванка, — говорил он, — конечно, ищи, где тебе лучше будет. А всё ж таки родные места они и есть родные. Не век же князь Ярослав будет править. Да и присмирел он после Липиды-то, поди. Наши-то вправили ему ума.

Но не получалось у Ивана поверить в смирение князя Ярослава. И забыть скудельницы, переполненные мёртвыми телами, он не мог, как смогли забыть его земляки, вновь поклонившиеся жестокому князю.

Не ждал Иван мира от будущей жизни на родной земле. Слишком много он наслушался про Ливонский Орден, про мощь его и жажду власти и твёрдо был уверен, что нынешняя победа над немцами не только не утихомирит их, но напротив — разозлит и вызовет желание отомстить десятикратно. Кто станет Новгород от немца защищать? Уж не князь ли Юрий с братцем своим Ярославом? Единственный, кто мог бы обеспечить мир, был князь Мстислав Мстиславич, но он, обиженный новгородцами, покинул их, решив, что Галицкая земля будет к нему более справедливой и благодарной.

Уже лето жаркое перевалило за середину, когда рыцари Оденпского замка наконец сдались на милость победителя, князя Владимира Мстиславича. Милость эта, однако, оказалась весьма суровой. Раздражённый долгой осадой и коварством горожан, едва не расстроившим всё дело с самого начала, князь Владимир не внял слёзным просьбам своего зятя барона Дитриха и епископа Вольквина отпустить рыцарей с честью. Всё войско немецкое, включая и Вольквина, и Дитриха, объявлено было военной добычей и отдано русскому войску для получения выкупа. Помимо этого, русским досталось ещё много чего — одних коней свыше семи сотен, хоть и отощавших изрядно, но живых и пригодных для дальнейшего использования.

Свою долю от общей добычи получил и Иван. Его не обидели, помня заслуги, да и дядька Власий постарался, чтобы молодой земляк не был обделён. Неожиданно для себя Иван стал состоятельным человеком. Сам он казался себе просто богачом и испытывал почти постоянное желание осматривать своё новое имущество: двух коней и телегу с добром. И одежда там была, и посуда, и набор отличных немецких орудий для кузнечного дела, подаренный Ивану лично Власием. Богатство не богатство, но этого вполне могло хватить на то, чтобы, избрав для себя место проживания, основательно там поселиться и даже начать собственное дело. Главное же достояние Ивана было у него в руках, знавших ремесло кузнеца.

Русское войско, сняв осаду крепости, уходило из Медвежьей Головы. Сначала шли все вместе, лесами, к Пскову, потом часть войска двинулась к Новгороду. Здесь Иван распрощался с Власием (доведётся ли когда-нибудь увидеться?) и отправился дальше, в сторону полудня, мимо низовских земель, с небольшим отрядом таких же, как он, желавших поселиться в тёплых краях, где, как рассказывали, Русь живёт спокойно, а зимой вовсе не бывает морозов.

Глава 19

Князь Мстислав Мстиславич Удалой от природы не был склонен к долгим раздумьям и мудрствованиям. Он был рождён воином и стал им — славнейшим во всей русской земле. А воину много думать некогда. Сознание того, что мир и покой на Руси в немалой степени зависят от тебя лично, придавало внутреннему миру Мстислава Мстиславича некоторую простоту, милую, впрочем, его сердцу. Жить было ясно и понятно: от войны до войны, и как только услышишь призыв о помощи, то, не долго думая, идёшь и помогаешь обиженному и угнетаемому.

Разумеется, Удалой был сильно уязвлён решением новгородских граждан сменить его на злополучного Ярослава Всеволодовича. Но в причинах такой нелюбви Новгорода к нему, своему благодетелю и спасителю, Мстислав Мстиславич разобраться и не пытался. Желания не было. Чувствовал лишь некую обиду, сродни тем, какие случаются иногда в детстве, когда товарищ по играм и мальчишеским забавам вдруг говорит тебе, что не желает больше с тобой водиться, — и это когда тебе кажется, что вы друзья неразлучные.

От горьких мыслей о новгородской неверности и о торжестве Ярослава (рад, поди, хоть таким образом отомстить за Липицу) князя Мстислава Мстиславича отвлекло другое событие, едва ли менее несчастное, чем потеря любимого города. Сын Удалого Василий, единственный сын его, скончался тихо в Торжке, где жил последнее время, ничем не озабоченный и ко всему равнодушный. Несколько лет назад, на звериной ловле, князь Василий, тогда отрок, полный жизни, утеха для отцовского взора, нечаянно получил от загнанного и уже поверженного наземь лося страшный удар копытом в грудь.

С той поры юный князь, хоть и оставшийся в живых, выхоженный знахарями, бессчётно раз выпаренный в банях, растёртый травами целебными, утратил прежнюю живость и силу. Вместе с этим в нём будто погас некий огонёк, оставив после себя какую-то тусклую головешку. Так и стал жить-доживать князь Василий Мстиславич, ни к чему не проявляя любопытства, ничего не желая, кроме тихого лежания в полумраке спальни. Ни уговоры отца встать и попробовать чем-то заняться, ни насильно навязываемое лечение — ничто не помогало. Он медленно умирал. И вот — умер. Хоть и ожидаема была эта кончина, а на Мстислава Мстиславича она подействовала сильно. Горюя по единственному наследнику, Удалой стал частенько спрашивать, то ли себя самого, то ли неизвестно кого: если Бог послал ему такое горе, то ведь не в награду же, а в наказание? Но за что? Чем прогневал Господа князь Мстислав, всеми русскими почитаемый как честный и доблестный витязь?

С такими мыслями Удалой в последний раз прибыл в Новгород — похоронить Василия у Святой Софии, где лежал отец его, князь Мстислав Храбрый и где сам Мстислав Мстиславич должен был получить место последнего успокоения. Ни Ярославов наместник, ни владимирские лизоблюды, коих развелось в Новгороде как мышей в урожайный год, не посмели воспрепятстовать этим похоронам. Простых же новгородцев, желавших проводить Василия и на Мстислава Мстиславича посмотреть, у Великой Софии собралось множество.

Справив погребальный обряд и закончив со всеми сопровождавшими его хлопотами, Мстислав Мстиславич, много не говоря, поклонился Великому Новгороду. Не тая на город никакой уже обиды, он выехал в тот же день к себе в Торопец. Жить с печальной мыслью об утрате, жалеть, что не успел женить сына и дождаться от него внуков, прямых наследников.

В Торопце, городе, полученном им от дяди родного, князя смоленского Рюрика Ростиславича, Мстиславу не раз доводилось сидеть подолгу, ведя размеренную жизнь хозяина и управителя, дожидаясь очередной войны с супостатами земли русской. Так он зажил и теперь — с заботами об урожае и размножении скота, с поездками, звериными ловлями, чревоугодными пирами, сбором дани с проезжающих купцов и всем таким прочим. Хозяйственная жилка была у Мстислава Мстиславича, хоть и не являлась для него главной. А когда войны нет — отчего бы не похозяйствовать?

Он понемногу начал богатеть. Полнились зерном кладовые, в бретьяницах зрели душистые меды, множились на мирных пастбищах стада, в резных ларцах собиралось всё больше серебра и разного золотого узорочья, сработанного и новгородскими, и немецкими мастерами, и хитрыми искусниками из далёких полуденных стран. Дружина ближняя князя тоже богатела — ей от Мстислава Мстиславича перепадала немалая часть доходов. Не занятые ратными трудами дружинники постепенно обрастали хозяйством, строили себе просторные хоромы, заводили челядь, псовые охотничьи своры не хуже Князевых, как княгинь или боярынь, разодевали в дорогие ткани своих жён и дочерей. Не военная добыча теперь кормила воинов, а мирный кропотливый крестьянский труд на земле, не терзаемой ни набегами поганых, ни княжескими междоусобиями.

Находились недовольные такой сонной жизнью. Те, кто, воюя под знаменем князя Мстислава, стали воинами по сути своей, смогли познать восторг победоносной битвы и надеялись испытать его ещё не раз. Им хотелось, чтобы Мстислав Мстиславич не сидел сиднем в Торопце, а водил свою дружину, куда велят честь и долг. Разве спокойно на русской земле? Некоторые старались исподволь напомнить князю о давней вражде с Всеволодом Чермным. Готовы были к походу, ждали только приказа. На пирах жадно вслушивались в речи князя: когда прикажет? В какие земли позовёт?

Шло время, делая вечную и неизменную работу, уносило своим течением всё насущное куда-то вдаль, затягивало песком забвения как текущая вода, что меняет русло: глядишь, а на том месте, где недавно было глубоко, теперь отмель, и водоросли шевелятся на дне, а там, где раньше виднелось дно, нынче темнеет чёрной водой новый омут.

Всё чаще после смерти князя Василия Мстислав Мстиславич стал задумываться о своём зяте, князе Данииле. Молодой князь Галицкий, Даниил, сын знаменитого Романа Галицкого, был женат на дочери Удалого. Мстислав Мстиславич его любил и теперь видел в молодом Данииле Романовиче не только возможного наследника, но и весьма близкую душу. Даниил был, без сомнения, обладателем всех тех качеств, которые Удалой надеялся увидеть когда-нибудь в родном сыне. Он был отважен, не по годам рассудителен, честен и так же, как и тесть, предпочитал мирному житью добывание славы на поле брани. Мстислав Мстиславич знал, что Даниил в нём видит, по сути дела, второго отца.

После нелепой кончины (от случайной стрелы) великого Романа Галицкого юный Даниил стал лёгкой добычей для венгров и ляхов, соседствовавших с Галицкой областью. Помимо этих хищников, против Даниила выступили многие из важных бояр галицких, желавших встать под руку венгерского короля. Им, осмелевшим без Романа, малолетний Даниил виделся не просто лёгкой добычей, а словно готовым упасть в рот куском, нарочно предназначенным для боярской алчности. Дело шло о жизни и смерти Романова сына. Вдова Романа, княгиня Анастасия, вынуждена была скрываться с детьми от убийц, посылаемых по её душу из Галича.

Тогда-то, в первый раз узнав о несчастье Даниила и его матери, Мстислав Мстиславич воспылал жаждой помочь несправедливо обиженному законному наследнику Галицкого удела. Не имея достаточной воинской силы, не оправившись ещё от позора, нанесённого ему Всеволодом Чермным, не колеблясь, покинул он Торопец и двинулся к Галичу. Тогда стояла весна, реки вышли из берегов, дороги развезло — коню и тому не пройти, не то, что человеку. Но распутица была не самым страшным противником. Получилось так, что и венгерский король Андрей, и краковский герцог Лешко, прознав о приближении Мстислава Мстиславича, решили на время оставить спор о том, кому из них в дальнейшем владеть Галичем, и объединились.

Силы были слишком неравными. Против объединённого войска бороться было почти невозможно. К тому же на воевод и бояр галицких Мстислав Мстиславич не мог положиться, они всегда были готовы предать. Несмотря на малолетство, юный Даниил отбивался в Галиче от иноземцев, осадивших город, и от собственных изменников в самом Галиче, а Мстислав Мстиславич никак не мог прорваться к нему на помощь.

Тогда удалось отбить у ляхов лишь один город — Владимир Волынский. Во Владимире и укрылся Даниил с матерью. Теперь его жизнь была в относительной безопасности, но за это пришлось заплатить великую цену: и Галич, и Перемышль, и многие другие города отошли Андрею и Лешку краковскому.

За время той войны Мстислав Мстиславич крепко подружился с юным князем Даниилом, полюбил его. И чтобы закрепить дружбу, женил Даниила на своей младшей дочери. С венграми и ляхами был заключён договор о мире. Разумеется, ни та, ни другая сторона не считала этот договор окончательным. Лешко не оставлял надежд когда-нибудь прибрать к рукам и Владимир Волынский, а князь Даниил Романович свято верил в то, что скоро поднакопит сил и вернёт себе законные галицкие земли. Мстислава же Мстиславича неотложные дела позвали к Новгороду.

И вот теперь, по прошествии пяти лет, сидя в Торопце, Мстислав Удалой вдруг получил из Владимира Волынского неутешительные вести и горячий призыв Даниила прийти на помощь. Этот призыв как-то сразу подвёл черту под мирной хозяйственной жизнью, оставив её в прошлом. Мстислав Мстиславич немедленно начал готовиться ко второму галицкому походу.

В этот раз Мстислав Удалой ожидал только победы. Другие мысли и не допускались. Тем более, он не просто хотел помочь народу, стенающему под игом чужеземных захватчиков и восстановить справедливые права своего зятя. Мстислав Мстиславич и сам собирался осесть в галицкой земле, в этом щедром, благодатном крае, где с его приходом будет установлен твёрдый и надёжный порядок, где родятся у него внуки, которым достанется счастливое наследство — мир, богатство, слава. Пора было подумать и о старости: самому уже за пятьдесят. И пути назад из Галича уже никуда не будет — в Новгород не вернёшься, а возвращаться в Торопец и делить тамошний стол с тихим и довольным своей участью братом Давидом Мстиславичем — неуместно, недостойно знаменитого Мстислава Удалого.

Одной своей дружиной, пусть и опытной, но не слишком многочисленной, было не обойтись. Ещё помнилась та, первая галицкая неудача, когда иной раз приходилось уводить своё малое войско от тысячных венгерских полков, чтобы всех своих не положить без пользы и самому не сложить голову. Нужна была помощь.

Мстислав подумал и послал гонцов в Смоленск, к молодому князю Владимиру Рюриковичу. Племянник не должен был отказать в помощи, потому что, крест целуя, обещал Мстиславу Мстиславичу служить верно и во всём являть послушание.

Владимир Рюрикович, действительно питавший к славному дяде большое уважение, всегда готов был встать под его руку с тысячью всадников. А почему бы и нет? В своих собственных землях мир, покой, скука, а князь, да ещё такой молодой и горячий, должен воевать, чтобы душа не ржавела. И где же молодому, полному честолюбия князю стяжать себе славу в бою, как не под знамёнами столь знаменитого воина, как Мстислав Удалой? Владимир Рюрикович сразу согласился разделить с дядей опасности похода на Галич, тем более, что никого другого из князей Мстислав Мстиславич не пригласил, и, значит, славу придётся делить только на двоих.

Согласие племянника было Удалому приятно, но всё равно соединённых войск получалось маловато. Сражаться-то придётся далеко от дома, где, в случае чего, пополнить войско будет некем. Оставалось последнее средство, к которому Мстислав Мстиславич решился прибегнуть после долгих колебаний. Средство старое, испытанное многими — половцы! Всегда готовые напасть, пограбить, поживиться в русской земле и так же всегда готовые оказать военную помощь, если их попросят. Раньше Мстислав Мстиславич никогда не приглашал их. Русские должны между собой управляться сами, считал он. Позор тому, кто поганых наведёт на Русь! Но здесь ведь был другой случай: воевать-то надо было с чужеземцами. Поэтому он не видел зазорного в том, чтобы пригласить половцев. Надо только следить за ними хорошенько, чтобы выполняли условия договора и ни на какую другую добычу, кроме той, что возьмут на войне с венграми, не рассчитывали. Лучше бы всего, думал Мстислав Мстиславич, пригласить тестя, старого Котяна: с ним и договориться легче будет, и воинов его в узде держать. Вот только где его найдёшь?

Зимой половецкие вежи откочёвывали к югу, чтобы скоту было где пастись. Далеко уходили, снявшись с привычных мест, попробуй сыщи в бескрайних степях тестя и орду его. Но Мстислав Мстиславич знал, что для войны половцы всегда найдутся.

Они и нашлись. Недалеко от Киева зимовала в пустом, покинутом жителями городке орда — с позволения князя киевского Мстислава Романовича, приходившегося Удалому двоюродным братом. За эту милость Мстислав Романович взял с поганых два десятка хороших коней и ещё кое-чего разного. Орду, зазимовавшую под Киевом, возглавлял молодой князёк Буркан, хваставшийся тем, что крещён и носит православное имя Никола (которым, правда, редко пользуется), а также тем, что род его древнее рода самого Кончака, и знаменитый хан будто бы приходится Буркану всего лишь дальним родственником по материнской линии. Впрочем, во всей дикой степи, пожалуй, не нашлось бы половецкого захудалого князька, который не приписывал бы себе родства со знаменитым Кончаком. Главное, что Буркан ставил под руку Мстислава Мстиславича четыре сотни воинов, не знающих страха и искусных в военном деле, — так Буркан отзывался о своих подчинённых.

Теперь людей должно было хватить. Опыт недавних событий показал Мстиславу Мстиславичу, что полторы-две тысячи в любой битве могут справиться со значительно большими силами противника. Небольшим войском легче управлять, легче постоянно находиться у него на виду, и оно не побежит, если видит, что князь не бежит, а сражается.

К тому же Удалой надеялся на поддержку Даниила Романовича, который должен был за последние годы набрать силёнок для войны за свои наследственные уделы.

К Даниилу отправились гонцы с вестью: чтобы ждал прихода тестя не позже конца весны, когда подсохнут дороги. Мстислав Мстиславич не мог забыть злоключения свои в пору дорожной распутицы и разлива рек. Слякотная галицкая зима для военных действий тоже не годилась.

Гонцы возвратились к весне и привезли от Даниила Романовича письмо: он ждал с нетерпением. И, судя по тому, что рассказали Мстиславу Мстиславичу о безобразиях, творимых венграми в Галиче, нетерпение Даниила было вполне понятным.

А в Галиче действительно было плохо. Король венгерский Андрей усадил там своего сына Кальмана. Семилетний мальчик Кальман, не только не умевший править, но и ходить-то как следует не так давно научившийся, тем не менее уже полюбил наблюдать за казнями тех галицких мужей, которые в чём-либо провинились. Собственно власть была в руках боярина Судислава (давнего врага Даниила) и венгерского воеводы Фильния — и те в злодействах своих словно соперничали друг с другом. Судислав указывал, кого надо хватать, а Фильний хватал.

Казни совершались прямо на княжеском дворе, где для юного Кальмана нарочно были сооружены подмостки. С них лучше было видно, как отлетает голова у мятежника, вся вина коего состояла лишь в том, что он оказался некстати богат или, например, вступился за жену свою или дочь, когда какому-нибудь сластолюбивому венгру захотелось полакомиться. Большей вины от русского и не требовалось.

Галичане расплачивались головами за то, что не поддержали как следует Мстислава Мстиславича и Даниила в том, первом походе. Думая, что, удалив от Галича беспокойных князей, можно будет полюбовно договориться с королём Андреем и герцогом Лешком, запутавшиеся граждане повесили себе на шею ярмо, из которого мечтали бы теперь выбраться, да не было на это сил.

Судислав, проклятый переветник, открыто называл галицкую область владениями короля Андрея и требовал от венгров усиления власти. Ему казалось, что если переменить здесь православную веру на латинскую, то народ легче признает свою зависимость от Андрея. Причём сделать это надо было не мешкая, пока Русь занята своими делами и вроде бы забыла о Галиче и наследнике его Данииле, сыне Романа Великого. Король Андрей писал в Рим, прося Папу Гонория о содействии в сём деле, и Гонорий посодействовал. Пронырливые латинские попы вскоре вовсю хозяйничали в галицких храмах — выкидывали образа православных святых, праздничные одежды, развешанные прошлыми князьями в память о себе. Такой обычай наглые пришельцы сочли варварским. Изменяли и сами имена церквей. С теми же священниками, что пытались противостоять надругательствам над верой, захватчики поступали особенно жестоко, словно те были не последователями Христова учения, а дикими и кровожадными язычниками. Что могли сделать граждане против латинских попов? Только жаловаться на притеснения. А кому было жаловаться? Да Судиславу же. И тем самым подставлять головы свои под меч, на потеху сопливому мальчишке Кальману.

Венгерские бароны охотно селились в опустевших боярских домах, хозяева которых были умерщвлены. Новая городская знать вела себя так, как и все завоеватели в покорённых странах. Галицкие бояре, пригласившие венгров для собственного спокойствия и выгод, стали теперь захватчикам не нужны. Советов у них никто не спрашивал, никто с ними не считался, имущество их и сами жизни вдруг оказались в полной зависимости от прихотей венгерских баронов — в одночасье богатейшие галицкие мужи превратились в холопов. Крепкая и жестокая рука взяла беззащитный Галич за горло.

Фильний, или, как его проще называли, Филя Прегордый, был олицетворением неправедной власти. Его имя наводило на всех ужас. Он не щадил ни женщин, ни стариков, ни даже малых детей. Детей особенно, говоря, что дурную траву надо вырывать вместе с малыми корешками, чтобы из них не вырастала новая. Любимые изречения гордого Фильния передавались из уст в уста, и по ним одним уже было видно, что это за человек. Он считал себя непобедимым (уверовал в свою воинскую силу, побеждая безоружных граждан). Один камень много горшков побивает, говорил он. Камнем, конечно, был сам Филя, а горшками — русские. Острый меч, борзый конь — много Руси! Это выражение Прегордый Филя, как рассказывали, повторял часто и по всякому поводу. Никогда до сей поры не сталкиваясь с русскими в поле, он думал, что с ними так же легко будет справиться, как и с мирными гражданами.

Мог ли быть на свете враг, с которым Мстислав Мстиславич желал сразиться более, чем с Фильнием? Узнав о существовании этого барона, Удалой стал ждать конца весны с ещё большим нетерпением.

Дни тянулись медленно, и с каждым днём терпения оставалось всё меньше. В конце концов войско Мстислава Мстиславича вышло в поход, как только сошёл последний снег и чуть-чуть подсохли дороги. Обстоятельства для похода складывались благоприятно: при относительно малоснежной зиме весна наступила ранняя и жаркая. Можно было идти и войску, и обоз везти с собой. Даже медленное продвижение к Галичу и к засевшим в нём врагам было для Мстислава Мстиславича предпочтительнее ожидания.

Вместе с войском Мстислава и Владимира Рюриковича в поход напросились идти два других племянника Удалого — сын брата Давида, Ростислав, и двоюродный — тоже Ростислав, сын Мстислава Романовича Киевского. Юные княжичи не имели ещё своих дружин, кроме личной охраны, состоявшей у каждого из десятка, не более, человек. Но оба рвались в бой. Мстиславу Мстиславичу забавно было их юношеское рвение, и он не смог отказать княжичам. Пусть набираются опыта. И с самого начала жизни узнают, что такое война.

К Галичу войско подошло как раз накануне праздника Святого Благовещения.

Глава 20

Верный друг и мечник княжеский Никита, вернувшийся из дозора, докладывал Мстиславу Мстиславичу о расстановке вражеских сил.

— По правую руку они ляхов выставили, княже, — говорил он, стараясь утишить частое дыхание: только что соскочил с коня. — И стоят далеко друг от друга, на разных концах. Хитро стоят! Пойти на одних — так другие в спину и ударят!

— Поглядим, кто кого ударит... Ляхи, говоришь?

— Ляхи, княже. Помирились с королём. Знак ихний видел — орла белого.

Это была новость. Мстислав Мстиславич знал, что венгры вывели войско ему наперерез, чтобы не допустить до Галича. Но о том, что успели, проклятые, дождаться помощи от герцога краковского, не знал. И не понимал ещё, как к этой новости отнестись. Как использовать взаимную нелюбовь венгров и ляхов, которая, несмотря на теперешний союз, несомненно оставалась. Да иначе и быть не могло.

— Сам посмотрю попозже, — сказал Мстислав Мстиславич. — Князь Владимир! Не миновать и нам войско делить, как ты думаешь? Так ты, значит, видел ляхов — и много их? — снова обратился он к мечнику.

— Издалека не сосчитал, княже. Но так, на глаз, и тех и других поровну. Побольше, чем у нас, если по правде говорить, — сказал Никита, и на лице его появилась лукавая улыбка.

— Зря смеёшься раньше времени, — одёрнул его Мстислав Мстиславич, у которого, правда, в это утро тоже было хорошее настроение. — Смеяться после с тобой будем. Ты чего дышишь так? Устал, что ли?

— Не устал, княже. Запыхался маленько.

— Поедем со мной. Покажешь. Князь Владимир, давай тоже с нами. Вдвоём что-нибудь придумаем.

Князь Владимир Рюрикович, в отличие от Удалого находившийся в состоянии сосредоточенной задумчивости, молча влез на подведённого ему коня. По пути к Галичу он немного поссорился с князем Мстиславом из-за того, что движение войска проходит недостаточно скрытно. Неужели Мстислав Мстиславич забыл о том, какие преимущества даёт внезапное нападение? Нет — понадобилось зачем-то делать долгие ненужные остановки, дожидаться оставшихся обозов с припасами, вместо того, чтобы идти налегке, а всё необходимое брать в близлежащих сёлах. Война есть война, и жертвы на ней неизбежны. Но Удалой упорно не соглашался разорять сёла. Во-первых, считал эту землю уже своей, а к своему следует относиться по-хозяйски, рачительно. И во-вторых, всегда говорил, что народная молва о князе, который щадит простых людей, может князю в войне оказать помощь не меньшую, чем несколько дополнительных полков.

— Ну хорошо, — не возражал Владимир Рюрикович, — не хочешь тревожить поселян — ладно.

Но когда Мстислав Мстиславич не велел гнаться за встретившимися войску чужими оружными людьми (возможно, это был вражеский дозор), Владимир Рюрикович сильно рассердился: ведь теперь узнает враг! Но Удалой и этой беспечности нашёл объяснение.

— Незаметно к Галичу всё равно не подойти, — сказал он. — А брать осадою его трудно, да и сил может не хватить. Так что пускай враги знают, что я иду! Пусть в поле выходят — только так их можно взять.

Теперь Владимир Рюрикович был зол из-за того, что князь Мстислав со своими военными премудростями и неспешным, будто нарочно на виду, передвижением, оказался неправ. Дождался, пока ляхи подошли! Вот и получается: вместо одного врага дерись с двумя, да ещё так умело расставившими свои полки! Но правоту свою князь Владимир сейчас доказывать не собирался. Старику всё равно ничего не докажешь.

Однако князь Владимир Рюрикович не угадал, если думал, что Мстислав Мстиславич, увидев удвоившиеся (из-за его нерасторопности) вражеские силы, хоть как-то — взглядом или другим намёком — даст понять, что недооценил полководческой прозорливости молодого союзника.

Когда мечник Никита привёл их на то место, откуда хорошо видны были обе части войска — левая и правая, Мстислав Мстиславич ещё больше повеселел. И это вконец расстроило и повергло в смятение молодого Владимира Рюриковича.

Опасно идти со стариком в бой, размышлял князь Владимир. Он слишком уж уверовал в свою непобедимость и военную удачу! Эта Липицкая победа, видно, застила ему глаза. Гордыня поедает Мстислава Удалого! Теперь ему противника подавай числом поболее, а то биться с равным хотя бы по силе для него недостойно!

Только ведь тут не Липица. И полки, рядами обнявшие весь дальний край широкого поля, за которым Галич лежит, — это не какие-нибудь поселяне, оторванные от своих мирских забот и согнанные Юрием и Ярославом под свои знамёна! Эти полки состоят из отборных воинов. Каждый из них умеет драться. Они не побегут, испуганные чьей-то там славой.

А половцы, которых неизвестно зачем пригласил Мстислав Мстиславич? Князь Владимир им никогда не доверял. Ему приходилось иметь с ними дело, и он прекрасно знал, что поганые не будут стоять насмерть — они всегда спасаются бегством, если видят, что перевес не на их стороне!

Но Мстислав Мстиславич будто и не замечал, что князь Владимир находится в дурном расположении духа. Он внимательно рассматривал поле будущей битвы и уже начинал понимать и даже ясно видеть, как вскоре здесь всё произойдёт.

Поле было ровное, уже покрытое невысокой, но густой зелёной травой. По такой траве кони пойдут легко, размашисто, без задержки. Если ударить отсюда — а больше неоткуда, и враг это знает, — то, дойдя до середины поля, как раз окажешься на одинаковом расстоянии и от венгров, и от ляхов.

— Князь Владимир! — обратился Мстислав Мстиславич к хмурому союзнику. — Хорошо стоят, а? Этак нам их и не взять будет!

— Говорил я: скорее надо было идти. — Владимир Рюрикович безнадёжно махнул рукой.

— Говорил, говорил, — согласился Мстислав. — Ну теперь уж ничего не поделаешь. Делиться, значит, надвое станем?

— Зачем это — делиться? — тревожно спросил князь Владимир. — Нас и так меньше, князь Мстислав! По одному они с нами легче управятся!

— Вот и поглядим. — Мстислав Мстиславич перестал улыбаться, глаза его сделались непривычно строгими. — Всё станешь исполнять, князь Владимир, как я скажу! И не спорь. Мой поход. Я здесь главный!

Владимир Рюрикович пожал плечами.

— Да я разве спорю? Хочется, чтобы как лучше получилось.

— Ну, коли хочется — тогда слушай. Войско наше с тобой делим надвое.

— А поганых куда?

— Им дело найдётся. Ты, князь Владимир, Буркана не обижай. Он крещёный, как и ты.

— Да я и не в обиду. Просто говорится так.

— Ну и слушай. Ударим отсюда. Ты пойдёшь на ляхов — вон, видишь знамя ихнее? А я на венгров ударю. До середины поля вместе дойдём, а там сразу делимся — твоих людей возьму, сколько дашь — и вперёд. Ты понял, как пойдём?

— А Буркан? — спросил Владимир Рюрикович. — Может, его и возьмёшь себе?

— Он особо пойдёт. Я ему скажу, что делать. Всё.

Заметив колебания своего молодого союзника, Мстислав Мстиславич больше не подшучивал над ним, а говорил голосом твёрдым, не допускавшим возражений. На этом военный совет закончился.

Поехали к войску. Если Удалой что и задумал, то поделиться с людьми этой задумкой не спешил. Сказал коротко, что враг к бою готов, что наступать надо немедленно и что часть смоленского полка на время переходит под его начало. Ратники, лязгая оружием, поправляя конскую упряжь и тихо переговариваясь, начали готовиться к битве.

После своей недолгой речи Мстислав Мстиславич поехал к половецкому стану, расположенному в лесу, на некотором отдалении от русских. О чём-то наскоро переговорил с Бурканом и вернулся к своим. В стане половцев тут же началась беготня и поспешные сборы.

Отвечая на вопросительный взгляд Владимира Рюриковича, Мстислав только и сказал:

— Собираются. Вслед за нами пойдут.

И, более ни на что не отвлекаясь, принялся осматривать свой сборный полк. Он теперь состоял из собственной его дружины и двух сотен смоленских воинов, пожелавших сражаться под рукой Мстислава Мстиславича. В противоположность своему князю, они не сомневались в правильности действий такого опытного военачальника, как Удалой. Всё войско было уже на конях, ждать было нечего.

Князь сделал знак трубачам — они задудели в свои трубы пронзительно и слегка вразнобой. И под эти резкие и тоскливые звуки войско тяжело тронулось с места. Двинулось, ускоряя ход.

Вышли в поле и сразу услышали ответные трубные завывания — и справа и слева. Противник словно оповещал, что заметил их и тоже готов к сражению.

Русские шли впереди единым строем. Половецкое войско двигалось позади, на расстоянии в сотню шагов, не пытаясь его сократить.

Владимир Рюрикович, видя оживление во вражеском стане, всё посматривал в сторону князя Мстислава — не будет ли от него какого-нибудь дополнительного приказа, который помог бы молодому князю убедиться в осмысленности происходящего? Новых распоряжений не последовало.

Доведя войско до середины поля, Мстислав Мстиславич, как и обещал, принялся делить русских на две силы.

— Расходись, расходись, братцы! — закричал он. — Князь Владимир! Иди на ляхов, помогай тебе Бог!

Видя, что ничего другого делать не остаётся, князь Владимир Рюрикович повёл свой полк туда, где над войском противника колыхались знамёна с белыми орлами. Уже можно было разглядеть, что ляхи начинают встречное движение, по ходу растягивая свои ряды. Понимая, что их больше, они решили поступить со всей возможной простотой — сблизившись с противником, охватить его спереди и с боков, отрезав все пути, кроме отступления.

Мстислав Мстиславич, отделив свой полк, направил его в сторону венгерских знамён.

Половцы, всё так же сохраняя начальное отставание от русских, круто приняли вправо, вслед за полком Удалого, словно давая всем, кому это было видно, понять, что они отказываются поддерживать Владимира Рюриковича.

Без сомнения, ляхи увидели это и оценили — их движение навстречу смолянам ускорилось, и торжествующий победный вой понёсся над полем.

В полку Мстислава раздалось несколько недоумённых восклицаний. И в самом деле, всё выглядело так, будто князь Владимир брошен на произвол судьбы. Удалой резким окриком заставил всех замолчать.

Дальше он стал делать нечто совсем уж непонятное.

Справа от его полка, удалённый от венгерского войска, возвышался небольшой холм, поросший редкими кустами, этот холм ограничивал плоскую равнину. Если бы встать на этом холме, то можно бы увидеть перед собой, как на ладони, венгров, изготовившихся к отпору, а вдали — ляхов, всё ближе и ближе подходящих к полку Владимира Рюриковича.

Но встать на этом холме, с которого всё так хорошо видно, значило уклониться от сражения, бросив своего союзника. Тем не менее Мстислав Мстиславич именно туда повёл своих воинов, и вслед за ним потекли половцы.

Всё так же, не позволяя никому из своих выражать сомнения в происходящем, Удалой велел двигаться к холму как можно скорее; для этого ему пришлось даже покинуть место впереди полка, зайти в тыл и, грозя мечом, гнать недоумевающий полк, словно стадо. Ему повиновались: так страшен вдруг сделался князь.

У подножия холма, приказав всем подниматься на него и выстраиваться в оборонительный порядок, Мстислав Мстиславич подозвал к себе мечника Никиту. Сам же стоял и смотрел туда, где вот-вот должна была произойти сшибка Владимира Рюриковича с белым орлом.

— Никитушка, — сказал он мечнику озабоченно. — Теперь на тебя моя надежда. Поезжай-ка ты к князю Владимиру. Если не успеешь и там уже бой начнётся, всё равно до князя доберись! И вот что ему передай. Он, поди, гневаться станет, а ты скажи: князь, мол, Мстислав всё видит, всё знает, как тяжело им одним. И передай, чтобы не очень крепко стояли. Понимаешь меня?

— Что ж, сказать, чтоб бежал с поля? — удивлённо спросил Никита. — Он же меня мечом ударит, княже.

— А ты скажи так, чтобы не ударил.

Мстислав Мстиславич был спокоен, и спокойствие его понемногу передавалось мечнику. Князь знал, что делал.

— Зачем бежать? Не надо бежать. Не бежать, а скажи: пусть понемногу отступает. Главное, пусть у нас из виду скроется. И ляхов за собой утащит. Там, в бою, говорить-то больно недосуг, вот ты и придумай, как передать, чтобы сразу понял князь. Сделаешь?

— Сделаю, княже. — Никита, кажется, начинал понимать, что задумал Мстислав Мстиславич.

— Ну, а как сделаешь — назад возвращайся, — велел князь, и мечнику даже почудилось, будто суровый воин сейчас улыбнётся. — Да скорей возвращайся-то. Без тебя ничего начинать не станем.

Никита, нахлёстывая коня, помчался в сторону разгорающейся битвы. Странно, жутковато было ехать одному через широкое поле, чувствуя, что за тобой наблюдают тысячи глаз — и своих и чужих. Впереди уже началась сеча, слышался звон мечей, нестройные вскрики и испуганное конское ржание.

Навстречу Никите, оторвавшись от места схватки смолян с ляхами, торопился всадник. Свой, определил Никита.

Поравнявшись друг с другом, они придержали коней. Смоленский дружинник был взбудоражен, растерян. Левую руку держал на весу: наверное, успел получить пару ударов, прежде, чем его послали к князю Мстиславу, выяснить, в чём же дело.

— Что вы там? — испуганно закричал на Никиту смолянин. — Что творите? Нас рубят, а вы что? Князь велел...

— Поехали! — оборвал его Никита. — Мне к твоему князю и надо. Поехали, покажешь, где он.

Вдвоём ехать было веселее. Уже ясно различались враги — всадники, у которых за спинами было приделано нечто вроде крыльев. Белые перья, казалось, горели в лучах утреннего солнца, и Никита, чувствуя рядом шумное дыхание смоленского дружинника, вдруг словно забыл о поручении князя и страстно возжелал лишь одного — вынуть меч, ворваться в ряды противника и — рубить по этим самым крыльям.

Но он вовремя спохватился.

— Где князь? — крикнул он смоленцу. — Куда ехать? Покажи!

Тот без разговоров подал знак: следуй за мной. И стал забирать влево, огибая дерущихся, заезжая своим в тыл. Проскакав немного за дружинником, Никита и сам увидел князя Владимира. Тот что-то сердитое кричал двоим совсем юным отрокам, видимо, прогонял их с поля. Никита узнал обоих: это были двое Ростиславов, племянники Мстислава Мстиславича. Они пытались протестовать, но видно было, что оба испуганы. Немудрено испугаться мальчикам в такой неразберихе!

Завидев подъезжающего Никиту, Владимир Рюрикович забыл про юных князей.

— Что там старый князь думает? — заорал он. — Всех так погубит, всё войско! Почему не начинаете?

Никита приблизился. Оба Ростислава глядели на него во все глаза. Среди общей суматохи он поразил их своим спокойным видом.

— Князь Владимир! — сказал Никита, подняв руку, словно останавливая порыв Владимира Рюриковича. — Погоди сердиться! Князь тебе слово велел передать.

— Говори!

— Он велел, чтобы ты, князь Владимир, не крепко бился. Отступай понемногу.

— Почему это мне отступать? — Владимир даже ощерился.

— Погоди, князь Владимир. Вам — ляхов за собой уманить. Подальше увести их отсюда. Понимаешь? Уведи ляхов туда. — И Никита махнул рукой в ту сторону, откуда сначала наступало всё войско. — Отступай, пожалуйста, князь Владимир. Он так велел.

Владимир Рюрикович смотрел на Никиту, смотрел — и вдруг всё понял. Он резко повернул коня и стал пробиваться в гущу своего полка. Оба Ростислава не решились последовать за ним. Они-то понимали только одно: враг превосходит числом и яростью, и если не отступать, то можно погибнуть. А погибать мальчикам, как видно, не хотелось.

Никита тоже стал разворачивать коня. Пора было возвращаться к своему полку.

— Прощай, брат! — крикнул он смоленцу, который всё ещё стоял рядом и тоже, кажется, понял замысел Мстислава Мстиславича. — Прощай! Может, ещё свидимся!

И кинулся обратно через поле, к дальнему холму, казавшемуся отсюда совсем маленьким и невысоким.

Оглядываться было некогда. Венгерские стяги, поднимавшиеся над войском тёмной полосой вдали, отчётливо двигались. Значит, венгры, видя, что полк Владимира Рюриковича отступает, не выдержали и тоже пошли на своего противника. Следовало Никите торопиться, чтобы поспеть к князю до того, как начнётся самое главное. И встать у Мстислава Мстиславича за спиной, как положено телохранителю.

Он безжалостно хлестал по конскому крупу, надеясь, что конь не обидится и в бою станет слушаться его по-прежнему. По ровному полю гнедой летел как птица, словно догадываясь, что от его быстрого бега очень многое зависит.

Пригибаясь к холке, Никита мог лишь изредка взглядывать на холм. Но успел заметить, что войско ещё не стронулось с места и многие ему машут призывно. Получалось так, как и обещал Мстислав Мстиславич: не начинали, пока он не подъедет.

Князь и вправду ждал. Ни о чём Никиту не стал спрашивать, лишь кивнул удовлетворённо. Только теперь, взобравшись на пригорок и встав рядом с князем, Никита вгляделся и увидел, что задание он выполнить сумел Смоленский полк начал отступление. Не бежал в беспорядке, как это бывает, а именно отступал, оказывая противнику небольшое сопротивление и тем самым связывая его. Ляхи не могли отстать от князя Владимира и, оборотившись, прийти на помощь венграм без опаски немедленного удара в спину. Бой уходил вдаль и уже скоро должен был скрыться из виду наступавших венгров.

Теперь самое время было перенести внимание на венгерские полки. Никита увидел, что князь Мстислав тоже смотрит в их сторону.

Не хватило терпения у них! Покинув своё место, на котором они, наверное, надеялись встретить русский удар, враги выбежали далеко вперёд, в поле и сильно растянули строй. Хотели поймать двух зайцев — и ляхам-союзникам подсобить, и тех, что на холме рассчитывают отсидеться, тоже побеспокоить.

Обернувшись на половецкий полк, расположившийся возле холма со стороны, дальней от венгров и, таким образом, ими не видимой, Никита даже присвистнул: половцы уже были готовы к удару, обнажили свои кривые сабли и хищно подобрались в сёдлах. Буркан, приподнявшийся в стременах, глядел на Мстислава Мстиславича, ожидая от него знака.

Князь тоже поднялся в седле. В руке его был меч, горевший на солнце.

— За мной, братья! — закричал он, потрясая мечом. — Покажем им, собакам, как биться надо!

Русские были готовы к битве. Со страшным, мгновенно вспыхнувшим рёвом полк ринулся вниз с холма. Никита старался не отставать от князя. Всё его существо охватил неодолимый восторг причастности к могучей праведной силе, перед которой никто не устоит, никто не может устоять! Ощущение восторга было таким мощным, что впору не драться, а заорать во всё горло, дав волю подступающим изнутри горячим слезам.

В чувство Никиту привёл многоголосый половецкий визг, оглушительно ударивший в ухо слева. Это воины Буркана, обогнув подошву холма, соединились с русскими и, стало быть, удвоили в глазах венгров силу, на них наступающую.

Теперь Никита знал одно: какое-то время будет только жестокая рубка и ничего больше. Князю будет некогда оглядывать поле и придумывать новые каверзы для врага. Дело было за русскими мечами и половецкими саблями.

Не отпуская князя от себя далеко, Никита напряжённо всматривался в рушившийся на глазах вражеский строй. Обязанности мечника и охранителя княжеской жизни заставляли его быстро определить — кого выбрал Мстислав Мстиславич соперником в первую очередь и насколько это опасно. Князь ведь всегда желает сражаться только с самым сильным врагом и когда-нибудь может наскочить на бойца, который превосходит его в умении владеть оружием да и в отваге не уступит. В таком случае Никита обязан был хоть тело своё подставить, а князя прикрыть от удара.

Но это, видимо, должно было случиться как-нибудь в другой раз. Венгерские воины были явно растеряны и уже перед схваткой больше думали о защите, чем о нападении. Они вдруг начали сбиваться в кучу, выставляя вперёд копейщиков.

Несколько сверкающих золотом одежд баронов, среди которых, наверное, находился и сам Филя Прегордый, размахивали мечами и что-то кричали своему войску. Заставляли воинов двигаться навстречу наступающим — а как же иначе? Только так можно было поломать русский удар: сшибиться и остановить стремительно приближающуюся смерть. Правда, при этом неминуемо должны погибнуть первые ряды. И желающих оказаться в этих рядах в венгерском войске не находилось.

Длинные тяжёлые копья, протянутые навстречу русскому полку, никого уже не могли защитить. Просто воин, увидевший, что конец близок, непроизвольно пытается поставить хоть какую-то преграду перед смертью: щитом загораживается, шеей коня, копьём. Поздно!

С громоподобным криком, лязгом железа, сотрясающим землю стуком копыт, хрипом и ржанием коней русские, как единый кулак, вошли в вязкую и податливую плоть венгерского войска.

Мстислав Мстиславич, умело отбив в сторону направленный ему в грудь наконечник копья (поставил щит косо), в следующий миг сшиб копейщика на землю. Вслед за князем Никита нырнул в образовавшуюся брешь, отбиваясь мечом от беспорядочных и не очень-то сильных ударов. Сейчас, ворвавшись во вражеские ряды, надо было принять у князя меч, чтобы рука его освободилась для самого удобного в такой толчее оружия — топора с двуострым лезвием.

Мстислав Мстиславич, зная, что Никита рядом, едва оглянувшись, сунул ему меч лезвием вперёд. Мечник подхватил оружие, как ребёнка, на согнутый локоть — так не обрежешься — и ловко вложил его в широкие кожаные ножны, привешенные к седлу. И сразу отвёл коня вбок, потому что над головой князя взлетел, сверкнув на солнце, грозный топор.

Теперь следовало держаться у Мстислава Мстиславича за спиной. Никита тронулся было за ним, но тут его коня сильно толкнули. Обернувшись в седле, Никита увидел вокруг себя только своих — они так мощно рвались вперёд, за князем, что Никита оказался у них на пути. Хорошо ещё, что не зарубил его кто-нибудь по ошибке.

Никита бросился догонять Мстислава Мстиславича и в несколько скачков настиг его — позади князя, размашисто и равномерно работавшего топором, не оставалось никого. Лишь кони, оставшись без седоков, метались испуганно, пытались выбраться на волю и не находили себе пути, а порубленные тела венгерских ратников беспорядочно валялись на траве.

Враг побежал.

Испуганной толпой венгры кинулись прочь, разом показав спины. И тут же все шарахнулись влево, беспощадно давя и калеча тех, кто замешкался с бегством, — это половецкий полк, справа обогнув венгерское войско, начал резать отступающих. Как волки, напавшие на беззащитное овечье стадо, половцы валили венгерских ратников наземь одного за другим. Поднялся жалобный вой убиваемых.

Уже и слева перекрыты были все пути к спасению — там трудилась дружина Мстислава Мстиславича. И точно такой же жалобный вопль плеснул оттуда. Никита успел мимолётно удивиться тому, что чужеземцы, оказывается, погибая, кричат хоть и без слов, но всё равно как бы на другом языке, чужом и непонятном.

Удары железа о железо и человеческую плоть, доносившиеся спереди, звали Никиту к действию. Он рванулся туда, расталкивая своих, заранее отводя руку для рубки. Догнал одного, примерился к широкой спине и затылку под круглым, без шишака, шлемом. Мах рукой, мокрый стук железа о мясо — и венгерец мотнулся в седле, теряя свой шлем. Рассыпались длинные светлые волосы. Повис, медленно сползая с коня, вскидываясь телом при каждом его прыжке.

И был, кажется, последний. Остальных достать уже было невозможно — они мелькали разрозненными точками вдали. Никита бросил взгляд на князя. Мстислав Мстиславич тоже завершил работу, озирался по сторонам, осматривал поле битвы.

Половцы спешивались, бегали по полю, кидались от одного трупа к другому. Начинали обирать мёртвых, попутно добивая тех, кто ещё подавал признаки жизни. Никита заметил, что и Буркан не отстаёт от своих соплеменников. Только ему было проще грабить поверженных врагов: половцы почтительно отступались от добычи, если видели, что она приглянулась их повелителю.

На половецкий полк можно было больше не рассчитывать. Мстислав Мстиславич окликнул Буркана, но тот лишь осклабился в ответ и снова склонился над мертвецом в богатых латах.

Никита подъехал к князю, вспомнив, что ещё не всё кончено, — оставался ещё ляшский полк, преследующий Владимира Рюриковича. Радость победы сразу притухла в груди, сменившись какой-то сосущей тревогой.

Незнакомый Никите молодой ратник подъехал к князю, гоня перед собой человека в шитом золотом чужеземном кафтане с серебряным оплечьем и нагрудником.

— Княже! Княже! — кричал он весело. — Гляди, кого я поймал!

— Ого! — воскликнул Мстислав Мстиславич. — Да это, никак, сам Филя Прегордый! Так, что ли?

Человек в золотом шитьё ничего не ответил, только злобно взглянул на князя и опустил голову.

— Он это, — удовлетворённо сказал князь Мстислав. — Ты мне сохрани его, слышишь? — обратился он к молодцу. И, тут же забыв про него, закричал своему войску: — Братья! Все ко мне собирайтесь! Надо князя Владимира идти выручать!

Войско уже стягивалось. Ругали половцев, которые уже все разбрелись по полю, заваленному мёртвыми телами, ловили коней и кроме добычи знать больше ничего не хотели. Ну ладно, всё же помогли. И на том спасибо, а больше с них, поганых, и спроса никакого быть не может.

— За мной! Ударим на ляхов! Поможем нашим! — ещё раз крикнул Мстислав Мстиславич, потрясая топором.

Ему откликнулся дружный гул. Воины, разгорячённые сражением, тоже вспомнили о товарищах, оставшихся в беде. Князь ударил коня пятками в бока и с места помчался по полю — туда, где ещё шёл, наверное, отчаянный неравный бой. Войско, не разбираясь, пошло следом.

Пришлось пересечь всё поле, прежде чем увидели ляхов. Те уже возвращались, далеко прогнав Владимира Рюриковича. Наверное, думали, что и с Мстиславом покончено. Шли весело, с распущенным знаменем. Даже песня звучала — чужая, режущая слух.

Она сразу прервалась, эта победная песня, когда перед ляшскими ратниками, свободно развалившимися в сёдлах, вложившими оружие в ножны, вдруг появился на взгорке разъярённый и страшный русский полк. И страшнее всех показался ляхам передовой всадник — русский князь с занесённым над головою топором. Это был, без сомнения, тот самый Мстислав, о котором ходило столько слухов и над пресловутой храбростью которого они только что весело смеялись, прогнав русский полк, не сумевший оказать им почти никакого серьёзного сопротивления.

Ловушка! Ляхи это поняли, но изменить они уже ничего не могли.

Мстиславов полк налетел на них, смял и погнал. Как часто бывает при неожиданном нападении, передние бросились спасаться и налетели на задних, ещё ничего не понявших. Смертная давка, свалка человеческих и конских тел. Почти никому из ляхов не пришло в голову кинуться вправо или влево — в открытое поле. А когда некоторые из них, выбиваясь из страшной кровавой каши, всё-таки пытались уйти полем, уже со всех сторон они встречали русские мечи и смерть. Оставалась одна дорога — назад.

Но тут сзади ударил вернувшийся полк Владимира Рюриковича.

В этот раз всё закончилось ещё быстрее, чем с венграми. Полк, выставленный герцогом Лешком, был уничтожен почти весь. Основная часть полегла в самом начале боя, после сшибки, а для того, чтобы не упустить оставшихся, князь Мстислав распорядился установить на взгорке захваченное знамя с белым орлом и трубить в рог. Немногочисленные, отставшие от своих ляхи — те, кто занимался поиском и дележом добычи — собирались к своему знамени и находили там свою смерть.

Глава 21

Дорога на Галич была открыта.

Русские подсчитали свои потери. Больше всего досталось, конечно, смоленскому полку Владимира Рюриковича. Насчитали убитыми около сотни человек. По сравнению с полностью вырубленными венгерским и ляшским полками такие потери можно было признать малыми.

Тем же днём, к вечеру, войско князя Мстислава подошло к Галичу. В городе укрылась вся венгерская знать — бароны с семьями и челядью, их прислужники из числа галицких бояр и, самое главное, малолетний королевич Кальман. Поэтому ворота Галича были накрепко закрыты. Защищая своего королевича, венгры приготовились держать осаду.

Мстислав Мстиславич, зная уже, что князь Даниил не скоро подойдёт, чтобы присоединиться, мог рассчитывать пока только на свои силы. Даниил Романович был заперт во Владимире Волынском войсками герцога Лешка Белого — по договорённости с королём Андреем герцог должен был воспрепятствовать соединению князя Даниила с тестем. Впрочем, даже с небольшой Данииловой дружиной (большую ему король и герцог держать не позволяли) сил для решительного приступа у Мстислава Мстиславича всё равно было бы недостаточно. Хотя Буркан со своим полком остался при русском войске, надеясь, очевидно, на богатую добычу.

Да и не хотелось понапрасну губить людей на высоких галицких стенах. Зачем людям умирать, если победа уже одержана?

Но длительного стояния в осаде тоже не хотелось. Галич был близко — руку протяни — вот он, на невысоких пологих холмах, окружённый многочисленными посадами, что утопают в пышном цветении яблонь, стоит, возвышаясь над широкой излучиной Мозлева Потока, который где-то там, за ближним лесом, впадает в Днестр. Этот город был как подарок, он был как добыча, уже завоёванная, оплаченная пролитой кровью, и топтаться под его стенами, день за днём, ожидая, пока у осаждённых закончатся припасы, было невыносимо. К тому же была опасность, что, узнав о бедственном положении Кальмана, король Андрей двинется ему на выручку — и кто знает, сколько войска он с собою приведёт?

Одним словом, город следовало брать немедленно.

Тем более бессмысленной представлялась Мстиславу Мстиславичу осада Галича, когда он видел, как радуется его победе вся галицкая земля. К войску, расположившемуся станом напротив главных городских ворот, отовсюду стекались окрестные жители. Кто пригонял пленных венгров, изловленных по лесам, — продать, а то и просто так отдать какому-нибудь понравившемуся дружиннику, кто в благодарность за освобождение от проклятых чужеземцев привозил припасы для войска, но в основном люди приходили, чтобы только взглянуть на сильного сокола, на красное солнце всей русской земли — на князя Мстислава Мстиславича Удалого. Целыми деревнями приходили и, расположившись где-нибудь неподалёку, кричали князю и дружине его славу, приветственно махали руками и кланялись, когда он появлялся в поле зрения. При таком всеобщем ликовании как-то унизительно было возиться с осадой, не умея справиться с жалкой кучкой захватчиков, закрепившихся в городе.

Тогда в дело запустили Филю Прегордого. Его подвели к городским воротам и заставили покричать своим, чтобы сдавались. Если сдадутся без всякого боя, то Мстислав Мстиславич обещает жизнь и свободу. Князь справедливо предполагал, что слова Фильния, который имел большое влияние на своих, будут приняты всерьёз осаждёнными. Немного огорчало то, что венгров, раз обещано, придётся отпускать на волю; а ведь там, в городе, собрались самые злодеи, и им-то приходилось предлагать свободу и жизнь, которых они не заслуживают, даже если откроют ворота добровольно.

Вскоре тяжёлые ворота начали со скрипом отворяться.

Но увы — это была не сдача города. Из ворот стали выходить горожане, целыми толпами выбегали и стар и млад. Их выгнали, не дав захватить с собою ничего — ни скарба, ни еды. Разнобойные объяснения жителей сводились к тому, что осаждённые не желают даром тратить корм, столь нужный воинам при осаде, и к тому же опасаются, что русские, оставшись в городе, начнут помогать князю Мстиславу. Жители рассказывали, что захватчики, разозлённые победой Удалого, всё же надеются на то, что им из Угорщины или от герцога придёт помощь, и осаду собираются держать сколько возможно. Некоторые храмы в Галиче превращены ими в крепости, в которых они на крайний случай уж точно рассчитывают отсидеться: ведь русские, даже ворвавшись в город, не станут брать приступом православные святыни.

Мстислав Мстиславич был взбешён. Опять пришлось гордому Фильнию кричать у городских ворот, умолять своих соплеменников не гневить русских сверх меры. Прегордый Филя кричал долго и — на взгляд Мстислава Мстиславича — убедительно. Но ни в чём своих венгров не убедил. Те со стен ему отвечали что-то обидное, судя по тому, как Филя краснел, бледнел и подёргивался.

Ничего не попишешь — пришлось на том и закончить день. Разложили стан, выставили кругом города дозоры, развели костры. С городскими жителями пришлось поделиться припасами и вообще оказать гостеприимство. Странный получился стан, сборище какое-то: тут тебе и ратники, грубые голоса, звон оружия, конское фырканье, здесь же младенцы пищат, и бабы причитают, и попы галицкие кадилами машут, молясь о ниспослании победы на иноземных языцех. Мстислав Мстиславич, когда стемнело, позвал князя Владимира и нескольких самых опытных своих дружинников на совет. Надо было что-то придумывать, раз от приступа отказались.

Придумать хитрость оказалось несложно. Все галичане, вышедшие из города, в один голос рассказывали, что сторожевой отряд венгров стоит только возле ворот, а на стенах с противоположной стороны их вовсе нету. Решено было: проверив, действительно ли это так, делать подкоп или иное что, но чтобы до рассвета войти в город отряду, который нападёт на воротную стражу. Добровольцев решили не выкликать — в стане мог найтись среди бежавшего населения кто-нибудь, кто захочет передать венграм весточку, для того и был заслан. Когда совсем стало темно и становище угомонилось, потихоньку вывели за пределы стана десятка три человек, которым и было поручено искать место для подкопа или проделывания хода в стене. Старшим над этим отрядом князь Мстислав поставил мечника своего Никиту.

Под покровом темноты отряд тихо ушёл.

Вскоре Никита вернулся и рассказал, что удобное место найдено и уже копают. В том месте слегка просел земляной вал, на который опиралась бревенчатая стена, и образовалась длинная и глубоко уходящая под стену щель. Земля там мягкая, почти без глины чернозём, и работа продвигается споро. Да и лаз требуется проделать небольшой — только чтобы человеку с оружием пролезть. Никита обещал, что к утру он нападёт на воротную стражу и с ней разделается. И хорошо бы войску быть готову войти в открытые ворота, пока к страже не подоспела подмога. Мстислав Мстиславич отпустил Никиту и стал ждать.

Перед утром он велел поднимать свою дружину — без шума. Нельзя было лишним движением в стане привлечь внимание стражи. А когда в городе за воротами раздались звуки внезапного боя, приказал будить всё войско.

Ворота открылись, и счастливый Никита вышел навстречу князю и его дружине. Венгерская стража вся была перебита — не ожидала нападения изнутри города. Двоим или троим всё же удалось удрать, и венгры, наверное, уже были предупреждены. Но было поздно — надменные захватчики проспали своё воинское счастье. Войско Мстислава Мстиславича, провожаемое радостными криками галичан, входило в город.

Враги, однако, успели закрыться в церкви Пресвятой Богородицы — одного из самых больших галицких храмов — и обратить её в неприступную крепость. Тяжёлые, обитые медью церковные врата были закрыты изнутри, да к ним и подойти было нельзя: взобравшиеся на самые закомары[10], венгерские воины метко били сверху стрелами и камнями. Русское войско обложило храм со всех сторон.

Юный Кальман с такою же юной супругою своей, Соломеей, дочерью герцога Лешка, тоже был там, в церкви. Или одно его присутствие вдохновляло венгров, или же сам королевич велел им не пускать страшных русских дядек внутрь, но они не сдавались, несмотря на своё отчаянное положение. Отбили несколько приступов разъярённых русских, которым надоело возиться и хотелось поскорее вкусить сладких плодов победы. Приступы были отбиты с уроном — среди нападавших оказались убитые и много раненых. Мстислав Мстиславич запретил брать церковное укрепление силой и объявил венграм через того же Филю Прегордого, что если те не сдадутся, то будут взяты измором.

Беспечности противника можно было только изумляться: мало того, что венгры не позаботились об охране городских стен — они, готовые отсиживаться в храмах, как в крепостях, не подумали и о том, чтобы заранее доставить туда не только пищу, но хотя бы воду. Наверное, господствуя над мирным беззащитным населением, так уверовали в своё могущество и непобедимость, что до таких мелочей не снисходили. Ну, ещё бы: ведь один камень много горшков побивает, а значит, даже малая сила венгерская без труда победить должна русскую силу. Вот и вышло, что сами горшками оказались.

Через день их начала мучить жажда. Через два дня муки стали непереносимыми. Венгры попросили воды у осаждающих. Мстислав Мстиславич велел послать осаждённым один небольшой кувшин на всех. Да ещё распорядился, чтобы вода была повкуснее — родниковая, ломящая зубы! Думал, что малое количество этой благодати приведёт осаждённых в уныние и они скорее сдадутся.

Не помогла хитрость. Венгры разделили воду по глоткам, передали благодарность от королевича и продолжали держаться.

Тогда Мстислав Мстиславич велел всё тому же Филе передать своим, чтобы теперь на пощаду не надеялись! К этому времени Удалой успел много наслушаться рассказов о зверствах венгров в Галиче, и сердце его было тронуто жалобами местных жителей и их просьбами отомстить за свои несчастья.

Осада продолжалась. Ещё два дня венгры сидели в захваченном храме, но больше не выдержали. Отворились церковные врата, и к князю Мстиславу вышел, покачиваясь на тонких детских ножках, измученный и бледный, но надменный королевич Кальман. Писклявым голоском он потребовал, чтобы, в знак почтения к стойкости его подчинённых, им всем была дарована свобода и позволено уйти из города с имуществом, накопленным здесь за три года венгерской власти.

Дрожащий от злости Мстислав Мстиславич и разговаривать с маленьким наглецом не стал. Приказал бросить юного королевича вместе с супругой в телегу, как простых рабов, и везти в Торческ, где содержать в темнице. Всех остальных, кто с Кальманом держал осаду — в том числе и знатных баронов, и их жён, — отдать в награду своему войску и половцам, пусть по справедливости разделены будут, а те, кому достанется знатная эта добыча, вольны поступать с нею по своему усмотрению.

Такая добыча, кроме хлопот, ничего своим владельцам не принесла, ибо пришлось сих злосчастных баронов защищать от народного гнева. Двоих-троих (может, и больше) галичанам удалось отбить и разорвать на куски.

* * *

Галич был взят, и вся земля галицкая завоёвана. В городе несколько дней шёл, казалось, непрерывный пир: в каждом доме считали за честь принять и хорошо угостить любого Мстиславова дружинника. Изо всех храмов изгонялись признаки латинской веры. Горожане сетовали, что краковскому архиепископу Кадлубеку удалось убежать из Галича, иначе привелось бы им увидеть, как латинский поп раскаивается в своих заблуждениях, на колу сидючи. Ну ладно, Бог с ним, а, вернее — чёрт.

Сброшено было проклятое иго! В один голос все требовали, чтобы князь Мстислав Мстиславич Удалой сел на Галицком престоле.

Любо это было князю Мстиславу. В таком повороте событий он видел некую справедливость: взял он Галич честно, своим мечом изгнал из галицкой земли чужеземцев, восстановил права византийской православной церкви. Кто больше его был достоин Галицкого стола? Если не считать князя Даниила Романовича.

А он вскоре после победы Мстислава прибыл к тестю в Галич с малой дружиной — поздравлять и радоваться. Войско краковского герцога, удерживавшее Даниила во Владимире Волынском, узнав о том, что случилось с венграми, поспешно сняло осаду и удалилось в свои пределы. И это известие, принесённое князем Даниилом, стало известием о полном окончании войны.

Даниил был искренне рад успехам своего тестя. Галича он себе не просил, согласен был получить его когда-нибудь в будущем. Пока на том и порешили.

Единственная размолвка Удалого с зятем касалась боярина Судислава, которого захватили в плен, когда он пытался, переодевшись в простолюдина, покинуть Галич. Даниил требовал казни предателя и пособника венгров, а Мстислав — неожиданно для всех — помиловал его! Одного Судислава только и помиловал. И вдобавок дал ему в управление Звенигород — городок, который можно было считать пригородом Галича.

Случай с Судиславом поверг многих в смущение и изумление. Мстислав Мстиславич, защитник справедливости, взял да и приласкал злодея, приспешника Бенедикта Лысого и Прегордого Фили! Словно в один миг забыл, что сей Судислав зверствами превосходил своих покровителей! Забыл князь Удалой и о том, что сам немало претерпел от переветника в том, первом галицком походе. Если бы Судислав и подобные ему не поддерживали венгров, то Галич давно бы был за Мстиславом!

Можно было предположить, что на радостях у князя помутился рассудок, можно было думать что угодно, но о своей милости к злодею Мстислав Мстиславич объявил открыто и решения своего менять не собирался. Стало быть, оставалось только одно объяснение: хитрый Судислав сумел оплести князя какими-то колдовскими чарами.

Загадка! Росту Судислав был среднего, лицо имел обыкновенное — красивое, но не слишком. В нём не было ничего такого, что наводило бы на мысль о его способностях к волшбе. Глядишь на такого и не подумаешь никогда, что по его наветам казнены многие и многие — самый цвет галицкого боярства и купечества!

И судьба боярина могла сложиться совсем по-другому: так же, как и другие венгерские бароны, он мог достаться в добычу какому-нибудь половцу, тому же Буркану, и пошёл бы пешком в степь с верёвкой на шее. Впрочем — кто знает? — может быть, и Буркана сумел бы околдовать Судислав, и глядишь — сам бы встал через годик во главе Буркановой орды?

Но так не случилось, потому что Мстислав Мстиславич, много наслышанный о делах боярина, когда ему доложили, что Судислав пойман, пожелал лично его увидеть и поговорить с ним.

Почему он это сделал? Ему, князю Удалому, переживавшему тогда острое чувство победы, было ли дело до ещё одного пленённого злодея? Или это сам Судислав мог внушить — на расстоянии — мысль о том, что им необходимо поговорить, прежде чем наденут боярину верёвку на шею? Неизвестно, как это получилось, но Судислава привели к князю. Он упал на колени, обнял княжеские ножки и зарыдал.

Наверное, он лучше других понимал душу Мстислава Мстиславича. Судислав знал о жизни Удалого всё. Но кто не знал? Каждый русский знал!

А именно Судислав сумел разгадать то, что не удалось никому, что и в голову никому не приходило. У князя Мстислава, прославленного победами, была чистая душа ребёнка, болью отзывавшаяся на любую несправедливость. Только человек с такою душой мог отказаться от Великого княжения владимирского, когда оно было у него в руках! И посадить на стол совсем чужого ему человека, болезненного князя Константина, и лишь на том основании, что стол этот неправильно был отнят у Константина братом! Только юное и горячее сердце могло заставить князя Мстислава заступиться за дочь и лишить её мужа, обрекая Елену на монастырское заточение. Только юноша, вспыхивающий от любой невольной обиды, мог оставить Новгород, потому что там его княжение кому-то не понравилось, вместо того чтобы взять этих крикунов и спокойно засунуть под толстый волховский лёд. Огромную власть, огромные богатства Мстислав Мстиславич отбрасывал в сторону ради благородных, но не приносящих ему никакой выгоды дел.

Так отбрасывает в сторону надоевшую игрушку ребёнок, внимание которого вдруг привлёк отцовский меч, висящий на стене, — и, отбросив привычные цацки, старается он дотянуться до недостижимого, падает и больно ударяется об лавку, об пол, но всё-таки дотягивается. И трогает, и гладит тяжёлый меч, пока внимание его не отвлечётся на что-нибудь другое.

Это Судислав давно понял и твёрдо был уверен, что с князем надо говорить именно как с ребёнком. Самому его приласкать! На это есть много способов, и Судиславу ли, поднаторевшему в хитростях дворцовой жизни, было этих способов не знать? Припав к ногам Мстислава Мстиславича, он просил его о защите, как слабый просит сильного, как младший брат просит старшего. И получил защиту. И был удостоен чести поговорить с Удалым. Небольшого разговора хватило, чтобы князь захотел и в дальнейшем иметь Судислава в собеседниках.

И именно от Судислава исходило предложение не просто сесть на Галицком столе, но венчаться венцом Кальмана на царство! Не князем сидеть, уподобляясь другим князьям, коих множество — а царём Галицким!

Это было для бесстрашного и непобедимого князя новой игрушкой, каких у него не имелось никогда, и у других такой игрушки не было!

Так и было сделано. Венец, отобранный у Кальмана, при большом скоплении народа епископами был возложен на седую голову Мстислава Удалого. Радость была великая! Пиры закатывались широкие, и вместе со всеми галичанами радовался такому возвышению князя и новый друг его — боярин Судислав.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Будущий великий князь Владимирский Всеволод Юрьевич, прозванный в конце жизни Большим Гнездом, родился почти одновременно с отроком Темучином. Только родились они далеко друг от друга, разделённые многими неделями и месяцами пути. Огромные дикие степи, высокие горы и леса лежали на этом пути, и множество народов населяло эти земли.

Оба мальчика появились на свет в знатных и владетельных семьях. Отцом Всеволода был князь Юрий, по прозванию Долгорукий, сын великого Владимира Мономаха. Отцом Темучина был Исугей-багатур, человек знатного рода, владелец, многотысячных стад и табунов.

Всеволод, хоть и рождён был от греческой принцессы, сестры византийского басилевса[11] Мануила, считался русским княжичем да и был им. Темучин по происхождению принадлежал к монголам — не слишком большому кочевому народу, одному из множества народов, населявших Поднебесную империю.

Юные годы обоих — и Всеволода и Темучина — были трудными. Обоим пришлось испытывать лишения, порой уходить от неминуемой смерти, завоёвывать и терять друзей, прежде чем достичь прочного и уверенного положения. Оба стремились к тому, чтобы объединить вокруг себя свои народы, стремились достичь единовластия.

Всеволод Юрьевич почти достиг своего. К концу жизни он был самым влиятельным из всех русских князей — великим князем Владимирским и Суздальским. Однако дела своего до конца довести не успел, скоропостижно скончавшись в возрасте пятидесяти восьми лет. После его смерти сыновья-наследники принялись успешно разрушать всё то, что начал отец. Хотя и продвинулись на восток до великой реки Итиль, где заложен был город Нижний Новгород (в пику Великому Новгороду, вечному сопернику владимирской власти), но совсем утратили влияние на остальную Русь, терзаемую междоусобицами.

Темучина к тому времени звали уже Чингис-хан, царствующий силою Вечного Неба. Его империя росла и наливалась силой, его войско угрожало столице Поднебесной империи. В те годы всё сущее служило славе Чингис-хана. Само небо явило свою великую милость.

Наступили благодатные времена мягких зим и тёплых летних дождей. Круглый год степи — насколько хватало взгляда — были покрыты густой зелёной травой, которую не в силах был съесть скот. Кони, овцы, козы, верблюды — всё плодилось и размножалось. В каждой семье было много мяса, все ели досыта. У каждого мужчины было много жён, и все они рожали будущих воинов.

* * *

Исугей-багатур, воин знатный и отважный, хозяин большого рода в сорок тысяч шатров, много воевал с соседними народами и даже с войсками цзиньского императора. Слава о нём шла по всей Монголии, а имя было почитаемо и произносилось с уважением в каждом шатре.

Племя татар стало беспокоить Исугея, делать вылазки на его землю, угонять скот. Кто-нибудь другой, может, и отвёл бы свои шатры подальше от татар, но Исугей-багатур был не таков! Он собрал своё войско и пошёл на врага в поход. Не ожидавшие нападения, татары быстро были разбиты, а глава их, хан Темучин, взят в плен.

Вернувшись домой, Исугей узнал, что как раз накануне его старшая жена родила сына. Какой добрый знак! Войдя в шатёр, где жена, Оелен-эке, ещё отдыхала от трудной женской работы, Исугей потребовал, чтобы ему показали наследника. В руке мальчика был крепко зажат сгусток крови, наподобие красного драгоценного камня — символа власти.

В память о победе над татарами ребёнку было дано имя поверженного врага — Темучин.

Едва лишь младенец окреп, отец стал приучать его к нелёгкой жизни степного всадника. Сидеть в седле Темучин научился раньше, чем ходить, а стрелять из лука — раньше, чем говорить. Исугей-багатур торопился вырастить из сына воина, будто предчувствуя, что воинское искусство пригодится ему в жизни как никому другому. Учил он его и прочим премудростям степной жизни: и как огонь развести, и как поймать дикую лань, и барсука из норы выманить, и стреножить жеребца, и принять роды у кобылы. Многое успел узнать от отца юный Темучин.

Когда ему исполнилось девять лет, он уже выглядел почти как взрослый мужчина, если не брать во внимание недостаток роста и силы. Глядя на сына, Исугей-багатур решил, что пора подыскивать ему невесту. Не долго думая, он отправился в дальний род — искать для сына девушку, которая не состояла бы с ним в близком родстве. Так было принято. Темучин, конечно, находился при отце.

По дороге они встретили главу соседнего рода Дай-Сечена, который охотился в тех местах. Узнав о цели их поездки, Дай-Сечен попросил Исугея, прежде чем ехать свататься, заглянуть к нему. У него как раз подросла юная дочка, красавица Борте. И как раз нынче ночью Дай-Сечену приснился странный сон: будто он держит в руках родовое знамя Исугея с изображением белого кречета. Это было явным предзнаменованием, теперь Дай-Сечен это понял. К тому же Борте исполнилось как раз девять лет, то есть молодые хорошо подходили друг к дружке.

Обычно Исугей не любил отступать от намеченного, но тут согласился — из любопытства. И согласился, как оказалось, не зря. Ему очень понравилась девочка Борте. Понравилась она и юному Темучину. И Темучин понравился будущим родственникам. Оставалось обменяться подарками, закрепляя брачный договор, срок которому должен был наступить через пять или шесть лет. За это время жених и невеста успеют привыкнуть друг к другу. Обмен подарками состоялся.

Весёлым был отъезд Исугея домой. Удачное сватовство наполнило его душу радостью. Степь ровно и мягко ложилась под копыта его коня. Рядом с ним ехал сын — наследник и преемник.

Дорога была не очень долгой, но всё же они успели изрядно проголодаться. К счастью, по пути им встретились шатры татарского племени, подвластного Исугею. Там решено было немного отдохнуть и поесть, тем более что татары радушно приглашали. Поев и отдохнув, Исугей с сыном и остальными отправились домой. Они не знали, что татары нарочно разбили шатры у них на пути, чтобы расправиться с Исугеем. Но, не найдя в себе смелости сделать это открыто, подсыпали в еду Исугею отравы.

Она подействовала не сразу, а через несколько дней, после того как Исугей вернулся домой. Его рвало кровью, он перестал узнавать близких и вскоре умер, оставив Темучина во главе рода вместо себя.

Мать Темучина, Оелен-эке, осталась с Темучином и двумя его младшими братьями без всякого покровительства. Узнав, что Исугей-багатур скончался, все его подданные приняли решение откочевать в степь вместе с имуществом, которое в основном составлял скот. И они так и поступили. Оелен-эке в отчаянии, взяв родовое знамя Исугея, погналась за отъехавшими, уговаривая их вернуться. Но это не помогло, потому что женщина не может объединять вокруг себя род, а юного Темучина никто не считал своим правителем. Прошло ещё немного времени — и последние из тех, кто хранил верность Исугею, покинули семью. Оелен-эке осталась одна с тремя детьми, лишённая скота, угнанного вассалами покойного мужа.

Наступили тяжёлые времена.

Не было мяса, чтобы варить, не было шкур, чтобы шить одежду и обувь. Темучин с двумя братьями сам добывал пищу в степи, не раз благодаря своего отца за то, что тот научил его охотиться. Иногда добыча ускользала от мальчиков, и они ловили сурков и барсуков, чтобы есть их, а то и довольствовались кореньями и семенами злаков.

Трудная жизнь закаляла характер Темучина. Ему приходилось мало спать, скудно питаться и почти всё время находиться в движении. По нескольку суток он и его малолетние братья не слезали с сёдел, охраняя скот и табуны, когда они у семьи появились. Нужно было гоняться за отбившимися лошадьми, разведывать новые места для пастбищ, нести по ночам сторожевую службу, следя, чтобы до их скота не добралась какая-нибудь из воровских шаек, которыми кишела в те времена степь. Случалось, что они ночевали на снегу, по нескольку дней не имея во рту ни крошки.

Мальчикам помогала их мать, Оелен-эке. Она мужественно перенесла утрату мужа и последующую нищету, сохранила присутствие духа. Она знала, что будущее её сыновей, и особенно её первенца Темучина, зависело от их воспитания: какими она их воспитает, такими они и станут. Оелен-эке знала множество древних сказаний и легенд, рассказывала сыновьям об их знатном происхождении, о жизни их славных предков, Кобулхана и Котулхана, которым покойный Исугей приходился соответственно внуком и племянником. Её задачей было вселить в мальчиков уверенность в том, что их теперешнее положение лишь временное, что они, как наследники знатных властителей, обязаны возвыситься, вернуть их семье прежнюю силу и блеск.

Не забывала Оелен-эке и о другом. «Ты должен отомстить роду тайчиутов, угнавших наш скот после смерти Исугея, и наказать отравивших его татар», — говорила она Темучину едва ли не каждый день. Ибо нельзя стать большим властителем в степи, не расправившись с врагами.

И мальчик, слушая мать, рос и мужал. Через несколько лет слава о нём начала распространяться по степи. Он превратился в юношу, высокого, сильного, красивого и уже умудрённого, будто каждый прожитый им год равнялся сразу нескольким годам. Он твёрдо верил в себя. Он знал, что из него выйдет багатур, который подчинит себе все окрестные племена, чтобы все они подчинялись ему и не воевали друг с другом. Об этих своих мечтах Темучин рассказывал всякому, кто готов был его слушать, и те, кто слышал его, словно заражались верой юноши в свою будущность.

Тайчиутам, которые кочевали неподалёку, такая слава Темучина приходилась явно не по вкусу. Подрастал сильный и умный мститель, его надо было убрать. Вождь тайчиутов Торгултай (дальний родственник Исугея-багатура) внезапно объявил себя властелином земель, на которых располагались стада Темучина. И начал на него настоящую охоту.

Вооружённые тайчиуты напали на стойбище Темучина и захватили его в плен. Надев на пленника тяжёлую колодку, охватывавшую шею и запястья рук, они оставили его на ночь под охраной только одного человека (чтобы позже предать смерти), а сами бросились ловить скот, разбежавшийся по степи. Ночью Темучин ударом колодки оглушил зазевавшегося сторожа, добежал до реки и спрятался в камышах. Погоня, отправленная за ним, ничего не обнаружила, зато его заметил один человек из тайчиутов по имени Сорган-Шира. Он отстал от остальных и сказал Темучину: «Вот за такие твои способности тайчиуты тебя боятся и ненавидят, говоря, что у тебя огонь в глазах и свет в лице. Посиди тут, пока погоня совсем не ушла, а потом я тебя развяжу и отпущу». Темучин поверил Сорган-Шире, и тот, вернувшись, отпустил его домой.

Однажды у семьи Темучина степные воры угнали небольшой табун лошадей, составлявший почти всё их имущество. Гонясь за ворами, Темучин встретил молодого человека по имени Богурчи, который, узнав его, попросился в сопровождающие. Ночью им удалось отбить табун у воров. Когда на обратном пути Темучин заехал, по просьбе Богурчи, к нему в стойбище и стал благодарить отца Богурчи, Нагу-Баяна, за оказанную его сыном услугу, Нагу-Баян сказал: «Вы оба молоды, будьте всегда вместе и не покидайте один другого». Так молодые люди подружились.

Одной из основных черт характера Темучина было умение распознавать людей. Он никогда не ошибался, выбирая себе друга. Вскоре, после того как Богурчи стал его верным вассалом, к Темучину примкнули ещё много знатных и отмеченных талантами юношей. Он становился в степи влиятельным человеком, пусть и не имевшим пока богатств. К тем, кто верно служил ему, Темучин испытывал глубокую благодарность. Он никогда не нарушал данного им слова и старался быть справедливым ко всем.

В это время он решил жениться. Положение его семьи после смерти отца сильно изменилось, но он постоянно помнил о своей невесте Борте. Собравшись в дорогу и взяв с собою брата, Темучин сам отправился к Дай-Сечену сватать юную красавицу. Будучи человеком бедным, он не привёз будущему тестю никаких подарков, кроме своего имени. Но это имя было в степи уже таким громким, что Дай-Сечен не колебался. Свадьба состоялась. В качестве свадебного дара Темучин получил от Борте богатую одежду из чёрных соболей, которая была для молодого человека целым состоянием.

Но самым дорогим подарком ему, конечно, была сама Борте. Как оказалось, девушка тоже не забыла о том, давнем сватовстве и ждала своего суженого все эти годы.

Темучин едва привёз домой молодую жену, как его стойбище подверглось нападению северного племени меркитов. У их вождя восемнадцать лет назад была похищена Исугеем Оелен-эке, мать Темучина. Меркиты налетели так внезапно, что сам Темучин едва избежал плена, зато Борте была похищена. Позже, с помощью своего названого отца, ему удалось отбить Борте. И хотя он не мог быть уверен в том, что ребёнок, родившийся у неё после похищения, его собственный (первенца назвали Джучи, и он не пользовался особенной любовью отца), к самой Борте Темучин неизменно относился с чувством преданности и привязанности. У него потом были и другие жёны, и дети от них, но только сыновья Борте стали преемниками дела его жизни.

Женившись, Темучин решил, что настало время попытаться наладить отношения с Тогрул-ханом, названым братом своего отца. Тогрул-хан тогда был самым влиятельным властителем в степи, и покровительство его могло многое дать молодому человеку. Он отправился к хану, везя ему в подарок ту самую одежду из чёрных соболей, которую подарила ему Борте. Встретившись с Тогрул-ханом, Темучин напомнил ему об узах, связывавших того с покойным Исугей-багатуром и попросил разрешения в память об этом называться сыном Тогрул-хана. Тогрул-хан не отказал юноше. Это помогло Темучину сплотить вокруг себя те остатки рода, что покинули их с матерью когда-то. Таким образом, у него появилось первое собственное войско: небольшое, но преданное.

Вскоре после этого у Темучина появилась возможность расправиться с татарами, отравившими его отца. Как раз тогда могущественная империя Цзинь, чтобы приструнить своих кочевых соседей, предприняла очередной поход в степь. Целью этого похода были татары — их род был ослаблен, а для цзиньского императора нельзя было упустить такой удобный случай. В помощь своему войску император пригласил Тогрул-хана. Тогда Темучин обратился к нему как к названому отцу и предложил следующий план: пока татарское войско будет сражаться с цзиньским, зайти татарам в тыл и ударить. План был принят.

Ценность этого плана для молодого Темучина была высока. Его род монголов, возглавляемый ранее Исугеем, подчинялся империи Цзинь, и подтвердить ей свою верность было само по себе немаловажно. Ну и, конечно, татары-отравители отца обязаны были в конце концов понести наказание.

В этом первом в своей жизни сражении Темучин проявил себя как талантливый военачальник. Он начал свою собственную битву задолго до того, как татары и воины Цзинь сошлись в поле. Первым делом Темучин приказал организовать разведку, которая выведала всё, что касалось татарского войска и местности, на которой будет происходить битва. Ему стало известно о подкреплениях, готовых прийти на помощь татарам, о численности их войска и даже о его боевом духе. Так что, когда две большие рати сошлись, небольшому отряду Темучина было легко действовать во вражеском тылу, он был словно зрячий, сражавшийся со слепым. Татары были наголову разбиты, всё их племя было поделено между монгольскими племенами. И заодно была подтверждена столь нужная монголам верность империи Цзинь.

За помощь, оказанную цзиньцам в походе на татар, Тогрул-хан и Темучин получили от императора почётные звания. Тогрул-хан стал называться Ван-ханом, а Темучину было присвоено звание «чжаохури», что означало: «полномочный степной начальник на границе».

В походе против татар Темучин свёл полезные знакомства со многими влиятельными людьми. Тогда же он встретился вновь с сородичем и другом своего детства Джамугой, В детстве они считались назваными братьями. Встретившись, Темучин и Джамуга возобновили прежнее братство и решили жить в одном стойбище.

Они много общались друг с другом. В беседах, которые они вели, складывалось внутреннее ощущение жизни, выковывались взгляды, становились характеры. Джамуга, как человек, не испытавший в детстве трудностей, подобных тем, что сполна вкусил Темучин, полагал всех монголов равными друг другу и хотел видеть монгольское племя свободным, не подчинённым никому и не подчиняющим других. Темучин же придерживался совсем иного взгляда. Он был твёрдо убеждён: всем монголам необходим единый властитель, который соберёт вокруг себя все остальные племена и народы, — и не в последнюю очередь для того, чтобы успешно противостоять империи Цзинь, которая отделилась от остального мира Великой стеной.

Среди монгольских родов тогда были распространены поверья: вот скоро наступят времена и придёт человек, который соберёт монголов воедино и возвысит их, прославив громкими победами. Одно такое предсказание донёс до Темучина его друг Мукали, будущий военачальник его армии. Он сказал: «Вот под этим раскидистым деревом, где ты с Джамугой пировал в честь победы над татарами, сидел когда-то и веселился Котула, последний хан из рода монголов. После этого их имущество пало от татар. Но Вечно Синее Небо не может покинуть своего излюбленного рода монголов, который ведёт начало от него самого. Из рода монголов должен опять выйти богатырь, который объединит и соберёт все разрозненные монгольские племена, станет могучим ханом и отомстит всем своим врагам. Этим ханом должен стать ты, Темучин. Мукали чувствует такое предопределение Вечного Неба. И молва об этом уже идёт, и старые люди говорят так. Все уверены, что с помощью Вечно Синего Неба Темучин станет ханом и вознесёт род свой. Пойди же и возьми мир!»

Сам Темучин верил в своё предназначение не меньше, чем остальные. Уже несколько раз ему удавалось избежать смерти, и именно это он считал доказательством того, что Вечное Небо его хранит. Первый раз ему удалось спастись от тайчиутов с помощью одного из них, второй раз — когда меркиты украли его жену и искали его самого, чтобы убить, Темучин ускакал в гору и спрятался там среди кустов, триста всадников искали его и не смогли найти! А однажды, когда он ехал по дороге один, на него напали сразу шестеро. Они выстрелили в Темучина из луков, но ни одна стрела его не коснулась. Бросившись на врагов, одного за другим он зарубил их саблей. И, невредимый, поехал дальше.

Со своим другом и названым братом Джамугой, который не разделял его убеждений, Темучин расстался. После того как Джамуга в очередной раз усомнился в божественном предназначении Темучина, тот однажды просто не остановился вместе с Джамугой, чтобы разбить стойбище, а велел своим людям двигаться дальше. Так закончилась их дружба.

Но так началось и великое разделение монгольских племён на два лагеря. Первый возглавил Темучин, к которому съезжались все представители монгольской знати, приехал даже сын Котулы-хана, Алтай. Его признали вождём всех монголов, надеясь, что он станет послушным орудием в их руках. Но было и много таких, которые распознали в молодом Темучине будущего Чингис-хана.

Он был огромного роста, строен, представителен, имел богатырское телосложение. И все знали, что каждому его поступку помогает Вечно Синее Небо. А говорить Темучин мог так, что воспламенял самые недоверчивые сердца.

Войска же у Темучина было к тому времени тринадцать тысяч всадников. Благодаря союзу с Ван-ханом, то есть Тогрул-ханом, он был защищён с юга и запада и мог сосредоточить все усилия на борьбе с северными соседями. Татар уже не было. Но оставались тайчиуты — вечные враги Темучина.

Он пока не собирался идти на тайчиутов. Но те, словно почувствовав надвигающуюся опасность, прибегли к старому испытанному способу: предупредить противника нападением. Вождь тайчиутов, Торгутай, с тридцатью тысячами всадников напал на Темучина, когда он перекочёвывал с летних на зимние пастбища. В армии тайчиутов был и бывший друг, а теперь враг Темучина — Джамуга. Возможно, что внезапное нападение было его замыслом.

Это нападение не застало Темучина врасплох. Верный своему правилу всегда и везде выставлять дозоры, он и в этот раз ему последовал. И охранение заметило приближающегося врага ещё тогда, когда он едва показался на горизонте.

Пока тайчиуты надвигались, словно туча, Темучин распоряжался своими войсками. Первым делом был построен большой загон из повозок и кибиток с имуществом; внутрь загона был согнан скот. Получился как бы городок со стенами, на которые Темучин приказал поставить всех, кто мог держать в руках луки со стрела ми, то есть подростков и женщин.

Одновременно с этим он выстраивал воинов. Всё его войско разделялось на двенадцать отрядов — по числу родов, признавших его своим покровителем. Недалеко от городка начинался густой, трудно проходимый лес. Вот между этим лесом и городком из повозок Темучин и поставил свои отряды.

Неприятель, превосходя силы Темучина в несколько раз, развернулся в множество линий, отрядами по полутысяче каждый. Отряды эти шли в пятишеренговом строю, имея, таким образом, по сто коней по фронту и пять в глубину. В отрядах первых двух линий люди и лошади имели тяжёлое защитное вооружение. Приблизившись к войскам Темучина, эти две линии остановились, пропустив вперёд через свои ряды лёгких всадников, вооружённых луками и дротиками. Эти лёгкие всадники принялись скакать вдоль Темучиновой армии, осыпая её стрелами и дротиками. Таким образом, они прикрывали атаку своих отрядов с тяжёлым вооружением.

Воины Темучина, так же вооружённые и снаряженные, встретили нападение тучами стрел, пущенных из луков, скреплённых рогом.

Перестрелки кончились, когда лёгкая тайчиутская конница повернула назад, пройдя снова сквозь ряды тяжёлых конных отрядов. Эти отряды, как только перед ними расчистился фронт, разом бросились на неприятеля.

Тогда Темучин, до сих пор встречавший нападение, стоя на месте, напустил на тайчиутов свои тяжёлые отряды. Два войска сшиблись — и тайчиуты оказались в сложном положении: задние ряды их войска стали как бы выключены из битвы. Хотя у Темучина было всего тринадцать тысяч против тридцати, удар его тяжёлых отрядов остановил неприятеля, смяв его передовые линии.

После этого Темучин уже мог бросить вперёд свои тяжеловооружённые отряды, прорвавшие неприятельский фронт, против лёгкой конницы противника. Здесь воины Темучина, следуя за девятихвостым знаменем своего вождя и на ходу сбрасывая с себя тяжёлые доспехи, вступили в ожесточённый бой. Это была, по сути дела, гигантская рукопашная схватка, в которой стороны, испуская дикие крики, рубят друг друга саблями, колют дротиками, в упор расстреливают стрелами, пускает в ход всё — от крючьев, которыми сбрасывают противника с седла, до зубов, которыми перекусывают один другому шейные артерии.

Бой длился до темноты и окончился решительной победой Темучина. Почти шесть тысяч неприятельских тел усеивали поле битвы, а в плен было взято одних начальников семьдесят восемь человек! Тогда проявилось впервые следующее качество Темучина: он приказал немедленно всех их предать казни для устрашения тех, кто впоследствии осмелится поднять на него руку. И все семьдесят восемь были казнены. Те же из тайчиутов, кто был попроще, достались победителям как военная добыча.

Некоторое время спустя после победы над тайчиутами к Темучину явился молодой человек, вассал Джамуги по имени Джиргуадай. Он признался, что в том бою подстрелил Темучинова коня. Сделав такое признание, Джиргуадай сказал: «Если ты повелишь убить меня, то только замараешь моей кровью клочок земли величиною с ладонь. А если велишь оставить меня живым, то я поусердствую тебе: глубокую воду остановлю и крепкие камни разобью на куски!»

Темучин ответил: «Когда враг убивает человека, то он обыкновенно таится и не высказывает этого. Ты не утаил, будь же моим сподвижником!»

Тогда же, в память о стреле, которой был ранен конь Темучина, Джиргуадай получил имя Джебе, то есть стрела. Он начал службу у Темучина в войске.

В то же время в войске у Темучина появился Субэдей-багатур. Оба этих воина пришлись по душе друг другу. И с тех пор их судьбы шли одна рядом с другой. Субэдей происходил из северного племени урянхов и не обладал пылкостью характера Джебе и его страстью к приключениям. В его действиях преобладал трезвый расчёт. Вместе они друг друга удачно дополняли.

Итак, с тайчиутами было покончено раз и навсегда. Искусная политика Темучина, побудившая его заключить союз с Ван-ханом, — союз, в котором он, подавляя своё властолюбие, согласился на подчиненую роль «сына повелителя кереитов», — позволила ему сокрушить восточных врагов объединения монгольского племени.

Теперь Темучин мог посвятить себя более значительной цели. Ко времени достижения им тридцати лет одна из этих целей вполне определилась. А именно: подчинить себе все племена, населяющие монгольское плоскогорье, чтобы образовать из них единое и сильное целое.

Глава 2

Слава о мудрости, могуществе и воинских успехах молодого степного правителя разлеталась по всей степи, словно на крыльях птиц. О нём слагались легенды, всячески его приукрашивающие, но, в общем, недалёкие от правды. К Темучину, воплотившему для монголов образ идеального степного правителя, люди стекались отовсюду — поклониться его девятихвостому знамени и принести клятву верности. Стекались уже не отдельными семействами, а десятками и сотнями.

Темучин собрал вокруг себя двор, состоящий не из льстецов и прислужников, но составленный из людей воинственных и глубоко ему преданных. Все эти люди (а среди них были и Джебе, и Субэдей) полностью разделяли великие планы своего правителя, которых Темучин ни от кого и не скрывал. Свою преданность засвидетельствовали ему даже такие знатные представители древнейших степных племён, как ханы Алтай (сын и единственный наследник самого Котулы-хана), Кучар и Сача-беки.

Так как вокруг Темучина теперь собралась большая часть монгольских вождей с их людьми, то они, обсудив всё на общем собрании, единогласно признали момент соответствующим для провозглашения хана-императора. Все представители аристократии отказались от сана кагана и от имени общего собрания объявили Темучину следующее:

«Мы хотим провозгласить тебя каганом-императором. Когда ты станешь императором, то в битве с многочисленными врагами мы будем сражаться в первых рядах и, если возьмём в плен прекрасных девиц и жён, то будем отдавать их тебе. В облавах на зверей мы будем выступать прежде других и пойманных зверей отдавать тебе. Если мы в ратных боях преступим твои приказы или в спокойное время повредим делам твоим, то ты отними у нас жён и имущество и покинь нас в безлюдных пустынях».

Так они поклялись ему, и признали его отныне своим императором, и нарекли его — Чингис. Имя это означало «крепкий, сильный».

Алтан, Кучар и Сача-беки надеялись что Чингис станет отныне служить их собственному благополучию — отвоёвывать у соседей земли, пригодные для пастбищ, звериной охоты, защищать своих соплеменников от чужеземных набегов. Они не могли понять, чего же на самом деле хочет Чингис.

А он вовсе не хотел останавливаться на достигнутом. Да, его власть была признана большинством представителей монгольских племён. Но оставались ещё могущественные враги, которых сплотил вокруг себя Джамуга — бывший друг Темучина, а теперь злейший враг Чингиса. Было ещё сильное племя кереитов, возглавляемое Ван-ханом, который вряд ли потерпел рядом с собой другого сильного соседа. Кроме того, оставались ещё племена найманов и белых татар, не желавшие подчиняться Чингису. Так что цель, поставленная им — объединение всех племён и создание единой монгольской державы, — ещё не была достигнута.

Однако начало империи было уже положено.

Прежде всего Чингис озаботился укреплением в своей империи порядка. Земли, которые она занимала, были обширны и требовали единого управления. А для этого прежде всего нужна была связь.

С самого начала Чингис проявил огромный административный и организационный талант. Его ставка стала подлинным центром зарождающейся великодержавности. Для связи, для скорой передачи в народ его приказов, он организовал службу всадников-курьеров, которые, подобно стрелам, всегда были готовы разлететься в подвластные земли. Такого в степи ещё не было. Империя Чингиса превратилась в отлично управляемый организм, подчинённый единому центру. Чингис знал, что делается в любом её уголке и мог быстро реагировать.

Впоследствии эта система только укреплялась и развивалась. Вся монгольская империя покрылась сетью «ямов» — ямских станций, являвшихся, с одной стороны, этапами для передачи и дальнейшего препровождения почты, а с другой — военными учреждениями. Каждый длинный путь разделялся на участки, которыми управляли специальные «дорожные начальники», наделённые неограниченной властью и располагавшие военной силой, ответственные головой за порядок на их участке. При начальниках имелись управления, регистрирующие проезжающих лиц и провозимые товары. Благодаря наличию на дорогах такой твёрдой власти прекратились грабежи и нападения разбойников, можно было безопасно ездить, не беря с собою съестных припасов, так как при ямских станциях всегда были гостиницы, где было всё необходимое.

Обеспечив связь со всеми областями своей империи, Чингис для непосредственного управления ею назначил наместниками двух доверенных лиц. При назначении на столь высокие должности он не руководствовался знатным происхождением, как это бывало раньше, а исходил из личных качеств и преданности. Этими наместниками стали первые его вассалы — Богурчи и Джельме, подчинившиеся когда-то молодому Темучину.

Сам же Чингис, освободившись от хозяйственных дел, занялся более важным делом — созданием войска.

Враги не дремали. Бывший друг и названый брат Джамуга сумел приобрести среди подвластных ему вождей племён такое влияние, что они, собравшись однажды на берегу реки Аргуни, провозгласили его «Гурханом», то есть «народным ханом». Это было прямым вызовом Чингису, потому что здесь сыграла роль враждебная ему коалиция, в которой участвовали его собственные дяди (со стороны матери), вождь меркитов Тукта-беке, а также сын престарелого Ван-хана, пытавшийся вести свою собственную политику.

Чингис, использовав обычную хитрость, обеспечил себя поддержкой со стороны Ван-хана. После этого он выступил в поход и нанёс меркитам и своему названому брату Джамуге сокрушительное поражение. Джамуга бежал, его собственные роды подчинились победителю.

Эта победа была, в сущности, одержана войском нового типа. Чингис сумел искоренить в своём войске вековую привычку, свойственную всем степным воинам: при первой же возможности бросаться на грабёж добычи. Каждый ратник Чингиса знал, что получит свою законную долю после окончательной победы, и воевал до конца. К тому же бойцов Чингиса удерживал страх перед наказанием. Вот какой приказ отдал Чингис перед сражением с Джамугой:

«Если будет успех, то не гнаться за добычей. По окончании же всего дела разделить её поровну. В случае, если бы был сначала неуспех, который заставит отойти в исходное положение, то ратники должны снова и снова атаковать. Тому, кто, отступив, уклонится от повторения атаки, отрубить голову».

Железная дисциплина, царившая в войсках Чингисхана, обеспечивала ему победу за победой. Слава его росла, всё новые и новые вожди родов и племён переходили к нему на службу. Но в то же время подчинившиеся ему раньше представители знатнейших родов — Алтай, Кучар и другие, — уверившись в ошибочности расчёта, что Чингис станет послушным орудием у них в руках, откочевали от него и подчинились Ван-хану, в надежде с его помощью в конце концов устранить Чингиса. Таким образом, несмотря на поражение Джамуги, враждебная коалиция не только не распалась, но ещё и усилилась новыми членами. На этот раз её участникам удалось склонить на свою сторону и самого Ван-хана, который подозрительно следил за тем, как набирает силу и влияние его союзник и сосед.

Чингис же до этого времени старался поддерживать с Ван-ханом, своим названым отцом, союзнические отношения, извлекая из этого все возможные для себя выгоды. Отвлекая внимание Ван-хана от дел на востоке, где он правил самовластно, Чингис старался натравлять его на западные племена. Он надеялся таким образом выиграть время, набрать достаточно сил и самому напасть на Ван-хана, чтобы устранить его. Но Ван-хан сам напал на Чингиса, поддавшись убеждениям своих новых союзников.

Это нападение оказалось для Чингиса неожиданностью. Он избежал удара врасплох благодаря почти что чуду: о приближении рати Ван-хана его предупредили два пастуха. Это дало возможность построить войско для боя. Но на стороне противника оказалось численное превосходство, в то время как у самого Чингиса было только 4600 воинов.

Хотя Чингису и удалось отбить нападение, но сам он оказался слишком слаб для нанесения Ваи-хану ответного удара. В сражении, произошедшем в урочище Халанджик-Алате, сын Ван-хана, Сенгун, один из наиболее рьяных противников Чингиса, был ранен стрелой. На монгольской стороне были ранены третий сын Чингиса, Угедей, и двое его верных сподвижников — Боро-Кула и Богурчи. В плен попал брат Чингиса, Касар, вместе с женой и детьми.

Чингис понял, что для решительной победы над Ванханом необходимо собрать больше сил. Поэтому он после боя отступил, подкрепляя коней подножным кормом и давая отдых воинам. Во время этого отхода войско его усиливалось подходившими подкреплениями — те стекались со всех сторон. Чтобы выиграть ещё больше времени, Чингис попытался вступить в переговоры с Ван-ханом, притворно выражая ему покорность, напоминая о своих прежних услугах и предлагая заключить вечный мир. Одновременно он посылал гонцов к Алтану и Кучару.

«Миротворческие» послания не были приняты. За всех ответил один Сенгун: «Будем сражаться! Кто из нас одержит верх, тот и будет ханом!»

Получив такой ответ, Чингис собрал совещание, на котором большинство высказалось за продолжение борьбы с Ван-ханом. Тем временем удалось привлечь на свою сторону ещё нескольких союзников. Новое сражение было неизбежно.

Чтобы дать его в наиболее выгодных условиях, Чингис пустился на хитрость. Вместе со всем своим войском он укрылся в лесах так искусно, что противник потерял его след. Для его розыска Ван-хан послал взятого в плен младшего брата Чингиса — Касара, как человека, хорошо знакомого с местностью, оставив у себя в качестве заложников его жену и детей.

Касар действительно разыскал брата, который уговорил его не возвращаться к Ван-хану, а послать вместо себя человека с донесением, что монгольское войско нигде не найдено, и с предложением прислать к нему, Касару, доверенных людей, чтобы они удостоверились: в данной местности пусто.

Хитрость удалась. Доверенные люди от Ван-хана прибыли, они были схвачены Чингисом. После жестоких пыток они открыли во всех подробностях положение кереитской армии. Оказалось, что она пребывает в полной беспечности, а в ставке Ван-хана идут нескончаемые пиры.

Заручившись этими ценными сведениями, Чингис быстро вывел своё войско из леса, молниеносно приблизился к неприятельскому лагерю, окружил его и, несмотря на упорное сопротивление, нанёс врагу на этот раз решительное поражение. Ван-хану с сыном, оба были ранены, удалось бежать с малой свитой, а большинство из его людей Чингис забрал себе. Ван-хан бежал в страну найманов и в скором времени был там убит.

После этой победы произошёл такой случай: один бывший багатур Ван-хана сказал Чингису: «Мне тяжело было дозволить вам схватить и убить моего законного господина, поэтому я бился с вами три дня, чтобы дать ему время уйти. Теперь если велишь мне умереть — умру, а если даруешь мне жизнь, то поусердствую тебе!» Чингис ответил: «Кто не захотел покинуть своего господина и, чтобы дать ему время убежать, сражался один со мною, тот молодец. Будь же моим товарищем!»

Так Чингис всегда и везде поддерживал аристократические начала: власть феодала над вассалом, господина над рабом, поощряя верных слуг и наказывая изменников своему господину. Властелин монголов этим выражал истинные чаяния степной аристократии, которая гордилась своим вождём и была ему слепо предана.

Победа над кереитами, приведшая под власть Чингис-хана это когда-то сильное племя, давшая богатую добычу и способствовавшая ещё большему распространению среди народов монгольского плоскогорья его громкой воинской славы, могла бы вполне удовлетворить честолюбие заурядного степного правителя. Но не из такого теста был сделан Чингис-хан и не в его духе было почивать на лаврах после одержанных успехов. Упорно стремясь к своей цели — объединению родственных монгольских племён Центральной Азии, — он предпринимает меры для обеспечения мирного сожительства покорённого племени кереитов с другими подвластными ему народами. И в то же время активно готовится к включению в свою империю объединения западных племён — найманов и уйгуров, единственных ещё не покорившихся ему.

Даян-хан, повелитель найманов, колебался: то ли ему подчиниться новому властителю, то ли, наоборот, дать ему бой. К несчастью для Даян-хана, рядом с ним в то время находился всё тот же неутомимый Джамуга. Он-то и подстрекал своего союзника к войне.

Решающее сражение состоялось в Алтайских горах. Чингис лично руководил своими войсками. Найманы были разбиты наголову, а Даян-хан погиб. Во время одного из эпизодов боя Даян спросил Джамугу: «Кто эти, преследующие нас, как волки, когда они гонятся за стадом овец до самой овчарни?» На что Джамуга отвечал: «Это четыре пса моего Темучина, вскормленные человечьим мясом. Он привязал их на железную цепь. У этих псов медные лбы, высеченные из железа зубы, шилообразные языки, железные сердца. Вместо конских плёток у них кривые сабли. Они пьют росу, ездят по ветру, в бою едят человеческое мясо. Теперь они спущены с цепи, у них течёт слюна, они радуются. Эти четыре пса: Джебе, Кубилай, Джельме и Субэдей!» Потом Даян-хан спросил Джамугу: «Кто это позади них, как голодный коршун, прорывающийся вперёд?» Джамуга ответил: «Это Темучин-анда, одетый с ног до головы в железную броню. Он прилетел сюда как голодный коршун, видишь ли ты его? Вы говорили прежде, что только монгол появится, как от него, как от барашка, не останется и копыт с кожей. Посмотри же на него теперь!»

После этой победы Джамуге больше не к кому было бежать. Поэтому он стал предводителем шайки лесных разбойников, но свои же люди выдали его Чингис-хану. Верный себе, Чингис обычно казнил предателей, но своего бывшего друга и названого брата хотел помиловать. Но Джамуга выпросил у него себе казнь, как последнюю милость: пусть Темучин позволит ему умереть без пролития крови. Желание было исполнено, после чего Чингис устроил своему сопернику торжественные похороны.

После этой победы были и другие. И в каждом воинская удача была на стороне Чингиса. Казалось, само Небо покровительствует ему. На самом же деле Чингис оставался верен своему главному принципу: всё, что начал, доделывать до конца; если воюешь с племенем, то не оставляй на свободе ни единого человека, не признавшего твоей власти. Завоёвывая какую-то область, он не обижал населения, не нарушал его прав собственности, а только сажал нескольких своих людей, с остальными уходя на дальнейшие завоевания. И когда люди покорённой страны убеждались, что он наделено защищает их от всех соседей и что они не терпят никакого зла под его властью, а также, когда они видели его благородство как государя, они тогда становились преданными ему телом и душой и из бывших врагов становились ему слугами. Создав таким образом огромную массу верных людей, массу, которая, казалось, могла бы покрыть всё лицо земли, Чингис-хан стал думать о том, как бы завоевать весь остальной мир.

Когда Чингису исполнилось пятьдесят два года, его на всеобщем курултае монгольских и родственных им племён провозгласили великим императором. Курултай собрался в верховьях реки Онона в год барса. Съехались все представители монгольской аристократии. Всё проходило в торжественной обстановке. На видном месте было водружено белое девятихвостое бунчужное знамя Чингис-хана.

На курултае Кэкчу-Теб-Тенгри, сын Мунлика, знаменитый волхв, славившийся своими чудесами и пользовавшийся огромным авторитетом в Монголии, сказал: «Всевышний Бог дарует тебе царство лица земного. Теперь, когда побеждены твоей десницей государи этих земель, называемые каждый «гур-ханом», и их области достались тебе, пусть твоё прозвище будет: Суту-Богдо-Чингис-хан! Ты стал царём царей. Всевышний Господь повелел, чтобы прозвание твоё было Чингис-хан, Царь Царей и Государь Государей!»

Все присутствующие одобрили и утвердили это имя.

Чингис-хан, выслушав просьбу собравшихся, милостиво изъявил своё согласие на принятие предложенного ему титула, который впоследствии был дополнен официальной формулой, вырезанной на государственной яшмовой печати: «Бог — на Небе. Ха-хан — Могущество Божие на Земле. Печать Владыки Человечества».

Влияние волхва Кзкчу-Теб-Тенгри на монголов в то время было огромным, и Чингис пожелал воспользоваться этим влиянием для укрепления своей власти. Он всячески приблизил к себе Кэкчу и даже вступил с ним в родственные отношения, сочетав браком свою мать, вдову Оелен-эке, с отцом Кэкчу — Мунликом. Тогда же, на Большом Курултае, он раздал награды и назначил на должности своих сподвижников, много потрудившихся с ним рука об руку для создания Монгольского Царства. Чингис пожаловал девяноста пяти военачальникам ханские ярлыки на звание темников. Лишь одному из приближённых, Богурчи-нойону, он не дал ярлыка, говоря: «Степень его ниже моей, но выше, чем темника, — зачем ему ярлык?»

Чингис-хан принялся учреждать законы для своего огромного народа. На твёрдые столбы поставил царство и державу, рукам давал делать своё, а ногам — своё. Росло счастье и благополучие его народа и достигло такой степени, что никогда ещё не пользовались таким счастьем и благополучием подданные Верховного Кагана. Над всеми поколениями, живущими в войлочных кибитках, Чингис-хан отныне провозгласил имя монголов — единое имя, столь блестящее, что все с пробуждающимся национальным чувством стали гордиться им.

Прочно утвердившись на престоле, Чингис-хан со свойственными ему энергией и организаторским талантом продолжал деятельно работать по обустройству своей обширной кочевой державы. В её основе был родовой быт соподчинённость сословий, как в одном племени. Во главе каждого рода — вождь. Несколько родов составляло племя, возглавляемое лицом более высокого ранга, которое, в свою очередь, подчинялось ещё более высокому начальнику, и так — вплоть до хана. Чингис-хан сам неоднократно говорил, что до его прихода в степях не было никакого порядка: младшие не слушались старших, подчинённые не уважали начальников, начальники не исполняли своих обязанностей относительно подчинённых. Народ не имел пищи в желудке, не имел одежды на теле. Благодаря трудам и подвигам хана бедный народ стал богатым, малый народ — многочисленным. Чингис-хан, вступив на престол, ввёл строгий порядок и указал каждому его место.

Однажды ещё давно, возвращаясь домой после победы над очередным врагом, Чингис-хан подобрал в степи мальчика. Мальчик принадлежал к богатому роду: имел золотое кольцо и набрюшник с золотыми кистями, подбитый соболем. Мальчик так понравился Чингис-хану, что он велел отдать его на воспитание своей матери Оелен-эке. Та назвала его своим сыном и воспитывала как родного. Мальчику дали имя Шиги-Кутуку. К тому времени, когда Чингис-хан стал императором всех монголов, мальчик уже был взрослым человеком, весьма образованным и умным. Именно его Чингис-хан назначил верховным судьёй над монголами: «Теперь, когда я только что утвердил за собою все народы, ты будь моими ушами и очами. Никто да не противится тому, что ты скажешь. Тебе поручаю судить и карать по делам воровства и обманов. Кто заслужит смерть, того предавай смерти, кто заслуживает наказания, того наказывай, взыскивая с него. Дела по разделу имения у народа решай сам. Решения по всем делам записывай на чёрные доски, чтобы их закрепить и не изменять в дальнейшем». Шиги-Кутуку был одним из тех, кто активно вводил монгольскую письменность, переняв её у найманского государства Даян-хана; учителем Шиги-Кутуку был хранитель печати Даян-хана уйгур Тотатунга.

Выбор Чингис-хана оказался чрезвычайно удачным. Шиги-Кутуку образцово выполнял свои судейские обязанности. Одним из важнейших приобретений, которое дала вновь введённая письменность, явилось то, что, благодаря ей стало возможным закрепить свод монгольского права и народных обычаев и мировоззрений. Этот свод получил наименование «Джасак». Он состоял из двух отделов. Первый отдел, «Билик», был сборником изречений самого Чингис-хана: в нём содержались мысли, решения и наставления, как общие, так и по отдельным случаям. Вторая часть, собственно «Джасак», была сводом военных и гражданских законов, сопровождаемая списком соответствующих наказаний за неисполнение.

Больше всего пёкся о соблюдении Джасака всеми монголами сам Чингис-хан. Вот что он говорил своим подданным: «Если государи, которые явятся после меня, багатуры и нойоны не будут крепко соблюдать Джасака, то дело государства потрясётся и. прервётся. Опять будут искать Чингис-хана и не найдут его. После этого, до пятисот лет, до тысячи, до десяти тысяч лет, если потомки, которые родятся и займут моё место, сохранят и не изменят таковой закон и Джасак Чингисхана, то от Неба будет им помощь благоденствия».

Империя Чингис-хана жила по законам Джасака весьма суровым — от самого хана до последнего его подданного. Между монголами не бывало ссор, драк и убийств, друг к другу они относились дружески, и поэтому тяжбы среди них заводились редко, жёны их были целомудренны, грабежи и воровство среди них не были известны. Простые люди, видя, что великие законы написаны не только для того, чтобы держать их в узде, но также и для начальников, делались самыми рьяными сторонниками Джасака. А что может более служить к укреплению государства, если все его подданные живут по закону и связаны этим законом в одну огромную семью?

Глава 3

Прошло ещё несколько лет. Империя Чингис-хана крепла, но всё ещё находилась в пределах, которые были населены народами и племенами, ему подчинившимися. Это начинало беспокоить великого императора, потому что где-то там, за этими пределами, лежал остальной, может быть, безграничный мир, и этот мир всё ещё не знал его власти. Далеко на юге, отгороженный ото всех огромной стеною, раскинулся Китай — великая страна, знаменитая роскошью императорских дворцов, большими реками, трудолюбивым народом, науками, искусством, чудесными врачевателями, обширными садами, полными сказочных плодов, прекрасными женщинами и ещё многим и многим, достойным того, чтобы принадлежать Царю Монголов.

В недавние времена Китай был самым главным государством в Азии. Все степные народы, и монголы в том числе, знали его тяжёлую руку, числились подданными Китая. Теперь обстановка изменилась.

Чингис-хан не мог забыть своих унижений, причинённых китайцами. Да, было время, и он воевал на их стороне, и принимал от императорского наместника Ченсяна звание «чжаохури» — нечто вроде сторожевого пса на границе с цзиньской империей. Но те времена давно прошли. Кто осмелится теперь назвать Великого Сына Неба сторожевым псом?

Необходимо было начинать войну с южным соседом — и не просто для самой войны, но для решительного завоевания Поднебесной. Мысль об этом возникла у Чингис-хана не вдруг, он всегда лелеял её, и вот наконец пришла пора претворить её в жизнь.

Для победоносной войны необходима была победоносная армия. Опытный воин и искусный полководец, Чингис-хан понимал это. Но он понимал также и то, что его войско должно быть не просто большим количеством вооружённых людей, а чем-то совершенно новым, чего ещё не видели нигде. Он принялся за создание такого войска.

Всё начиналось со строжайшей дисциплины, которая была непреложным законом и для простого ратника, и для военачальников. Нарушение дисциплины, неисполнение приказа, малодушие в бою карались смертью. За отступление перед лицом врага одного воина казни предавался весь десяток. Если десять человек бежали — казнили сотню. Это было главной заповедью в монгольском войске.

В мирное время армии, как таковой, не существовало, кроме личной гвардии императора — десяти тысяч самых отборных воинов. Всё же остальное мужское население находилось в постоянной боевой готовности. Десятники, сотники и тысячники обязаны были постоянно следить за состоянием своих «чисел», их коней и оружия, а также обучать мальчиков стрельбе из лука, метанию копья и прочим воинским премудростям. При получении мобилизационного приказа каждый начальник собирал своё «число» — десяток, сотню, тысячу, тьму — таким образом, войско могло быть собрано в считанные часы и доставлено к месту сбора. Родов войск было два: лёгкая кавалерия и тяжёлая кавалерия. Лёгкая состояла из лучников, которые брали на себя первый удар в бою! Сблизившись с неприятелем, они засыпали его стрелами — а каждый монгол умел стрелять из лука, сидя в седле, ещё с трёх лет, — а также привлекали на себя внимание противника, изматывая его неожиданными манёврами, выманивали на себя. Кроме луков (двух) со стрелами, они держали ещё по нескольку коротких копий для метания.

В тяжёлой же кавалерии люди имели кольчуги или кожаные латы. Головной убор их состоял из лёгкого кожаного шлема с прочным назатыльником — для предохранения шеи от сабельных ударов, ибо надлежало биться с врагом, непосредственно сойдясь с ним. На лошадях тяжёлой конницы имелись защитные доспехи из толстой лакированной кожи. Главным оружием были кривые сабли, которыми владели в совершенстве, и тяжёлые пики. Кроме того, у каждого имелась боевая палица или секира, которые подвешивались к седлу или к поясу.

В рукопашном бою, а также при стычках в составе небольших отрядов монголы старались сбрасывать или стаскивать врагов с коней. Для этой цели служили прикреплённые к пикам и дротикам крючья, а также арканы из конского волоса.

Некоторые из всадников в числе положенных им предметов снаряжения имели лямки или постромки для припряжки лошадей к отбитым у неприятеля тяжёлым метательным орудиям — катапультам. Все кони в крупных войсковых единицах, например, в тысячах, были одной масти — так было легче распознавать их.

Из предметов снаряжения каждый воин был обязан иметь при себе: пилку для острения стрел, шило, иголки, нитки, глиняный сосуд для варки пищи (хотя монгольский воин мог есть мясо и сырым), кожаную баклагу для запаса кумыса, молока или воды. В двух небольших седельных сумках был неприкосновенный запас продуктов — сушёного мяса и сухого творога, а также запасная смена белья. Это бельё было сделано из чесучи, китайского шёлка, который представлял из себя дополнительную защиту: при ударе стрелы или копья он не пробивался, а как бы втягивался в рану вместе с наконечником; благодаря этому стрелу было легко вынимать из раны, потянув за рубашку.

Если в походе этих припасов не хватало, то монгольский воин рассекал вену своей лошади и пил кровь, перевязывая затем рану жильной ниткой. Поллитра крови достаточно было для насыщения, а для лошади, тем более заводной, эта потеря не была ощутительна и спустя некоторое время восстанавливалась. Заводных лошадей (кобыл) обязан был иметь в походе каждый монгольский воин.

Хлеб — тесто в виде блинов — монголы могли печь у верблюдов под мышкой (у этих животных там очень высокая температура, даже зимой). Тонко нарезанные ломти мяса клали под седло; за день мясо мариновалось в горячем конском поту и становилось своеобразным лакомством. Впрочем, армия ходила в поход вовсе не для того, чтобы лакомиться. Военачальники Чингис-хана исповедовали принцип: война сама себя кормит, поэтому впереди войска обычно рассылались небольшие отряды, которые вместе с разведывательными целями выполняли ещё и роль фуражиров — узнавали, где лучше идти войску, чтобы по ходу иметь возможность пополнить свои запасы.

Если было нужно, то монгольский воин мог спать прямо в седле: в это время конь мог идти тихо или просто пастись. Двухнедельные безостановочные переходы были для монгольской армии самым обычным делом. Одевались монголы в дохи из двойной шкуры и в войлочные сапоги, им был не страшен мороз, и если военные действия прерывались, то это происходило либо из-за отсутствия подножного корма для лошадей, либо из-за сильной жары.

Такая армия, умелая, отлично вооружённая и оснащённая, невероятно выносливая да ещё спаянная жесточайшей дисциплиной, могла завоевать кого угодно.

Но не только выносливостью и умением была сильна монгольская армия. Одной из главных составляющих её силы была тщательно организованная разведка. Чингис-хан, когда-то сумевший понять, сколь неоценимыми бывают сведения о противнике, придавал своей разведке большое значение. Перед походом на Китай туда были высланы сотни человек для захвата «языков», выведывания самых выгодных путей, по которым должна была идти армия, подкупа местных племенных вождей и чиновников, чем-то недовольных, и так далее — вплоть до тайной разведки, стремящейся узнать о тактике и стратегии противника. Для этих целей Чингис-хан создал у себя специальный разведывательный корпус, куда входили, помимо ловких воинов, и купцы, и странствующие монахи, и простые кочевники, обладающие свойством запоминать картину местности в мельчайших подробностях.

Однако, как человек, одинаково одарённый как в военном искусстве, так и в политике, монгольский самодержец понимал, что война с Китаем не такое предприятие, в которое можно ввязаться без оглядки. Необходим был надёжный тыл. Поэтому Чингис-хан предпринял несколько подготовительных походов на соседей Китая — тангутское государство, и за три года полностью покорил его, обложив огромной данью и надолго ослабив. Тангуты к тому времени находились в полной зависимости от Китая, переняли во многом его культуру и военное искусство. Так что война с тангутами оказалась для монголов неплохой подготовкой.

В то же время Чингис-хан послал своих двух лучших военачальников, Джебе и Субэдея, на север — воевать с Кушлуком, сыном Даян-хана найманского, который после смерти отца, скрывшись среди северных племён, собрал вокруг себя огромную силу. Основой его силы были меркиты, давние враги монголов, суровое и воинственное племя, постоянно вступавшее в конфликты с соседями, в земли которых вторгались.

В этом походе большую помощь монголам оказало племя ойратов, через земли которых пролегал путь монгольского войска. Ойраты служили проводниками Джебе и Субэдею и сумели незаметно провести их войска к расположению противника. Затем последовала битва, в которой вождь меркитов, Тукта-беки, был убит. Кушлуку же удалось избежать смерти, найдя убежище у престарелого Гур-хана кара-китайского, далеко на юге.

Итак, путь на Китай был свободен. Чингис-хану оставалось, пожалуй, последнее: поднять моральный дух армии перед большой войной. Он постарался придать ей в глазах монголов глубокий религиозный смысл. «Само Вечно Синее Небо поведёт мои войска мстить за прежние причинённые монголам обиды!» — говорил он. Перед началом похода он уединился в своей кибитке и молился там о даровании победы: «О, Творец! Я вооружился для отмщения крови моих дядей, которых цзиньцы умертвили самым бесчестным образом! Если Ты одобряешь моё предприятие, то пошли свыше Твою помощь, а на земле повели, чтобы люди и добрые и злые духи соединились для одоления моих врагов!» Окружавшие кибитку народ и войска, всё это время взывали: «Тенгри! Тенгри!»

На четвёртый день Чингис-хан вышел и объявил, что Вечно Синее Небо дарует ему победу.

Война началась. Это была долгая, изнурительная война: цзиньцы были хорошо осведомлены о намерении Чингис-хана и не позволили застать себя врасплох. Тем не менее многочисленная цзиньская армия была разбита и рассеяна за несколько месяцев благодаря тому, что монголы хорошо знали характер местности и, разделившись на несколько самостоятельных отрядов, нападали неожиданно, используя это знание. Большая часть цзиньского войска укрылась за неприступными стенами своей столицы Енкина. Монголы, не умеющие пока штурмовать крепостей, увязли в осаде.

В одной из неудачных попыток штурма Чингис-хан был ранен. Его армия тут же сняла осаду Енкина и была отведена за Великую стену. Но она не вернулась в степи, оставшись в северном Китае. Пополнив личный состав и отдохнув, в следующем году монголы опять стали готовиться к походу на цзиньцев.

Чингис-хан учёл ошибки прошлой кампании и воевал, обогащённый опытом. К городам, сдававшимся на милость победителя, он проявлял милосердие. Благодаря этому его армия стала увеличиваться за счёт примыкавших к ней местных народов — киданей, чжурчженей и даже самих цзиньцев, военачальникам которых монголы даровали своё благорасположение. Однако столица северного Китая, Енкин, всё так же была неприступна, а осаждённым в ней войскам большую помощь оказывали цзиньские отряды, подходящие с юга, и их союзники из южного китайского царства Сунь. Так продолжалось пять лет.

И вдруг на подмогу цзиньцам пришёл новый грозный союзник. Имя его было: моровая язва. Невидимая и беспощадная, она прошлась по рядам монголов со своей косой, выкашивая их сотнями. Кроме того, наступила засуха, и монгольская конница рисковала остаться без корма. Кобылы перестали приносить жеребят. Положение армии Чингис-хана стало угрожающим.

Однако цзиньские военачальники уже до такой степени прониклись уважением к монгольским войскам и страхом перед их непобедимостью, что, даже объединённые, они не решились напасть на них, стоявших лагерем вокруг Енкина. Император царства Цзинь предложил Чингис-хану перемирие, пообещав богатый выкуп и в жёны принцессу из императорского дома. Чингис-хан вынужден был согласиться на это предложение, и монгольское войско, унося с собой несметные сокровища, потянулось в родные края. Однако, не успев отойти далеко, он узнал, что цзиньцы, возглавляемые сыном императора, подняли восстание и перебили в северных городах оставленные там монгольские гарнизоны. Немедленно монгольское войско вернулось, чтобы навести порядок.

Эта война оказалась бесконечной, при том, что к завоеванию сильного южного Китая, где правила династия Сунь, Чингис-хан так и не смог приступить до самой своей смерти. Отступая же из северного Китая, он имел в виду не только возможность набраться сил, но и ещё одно важное обстоятельство: угрозу монгольской империи с Запада.

Хан Кушлук, скрывшийся в кара-китайском государстве, сумел захватить в нём власть и теперь представлял серьёзную опасность. Тем более, что он желал отомстить монголам за позор своего поражения. Хана Кушлука нужно было уничтожить. И к тому же произвести разведку боем — выведать как можно больше о соседней с кара-китайской империи султана Мухаммеда, прозываемого Хорезмшахом. Для этого заранее к Мухаммеду было отправлено посольство с такими словами от Чингисхана: «Ты — властитель Запада, как я — властитель Востока. Я буду рад установлению между нами дружеских отношений и торговле между нашими народами».

Одновременно с этим войска под управлением всё тех же Джебе и Субэдея нападают на Кара-китай с двух направлений и наголову разбивают хана Кушлука, который гибнет в горах Гиндукуша, преследуемый монголами. К империи Чингис-хана присоединяются земли, на западе граничащие с Уралом, а на юге примыкающие к империи Хорезмшаха.

Мухаммед, наслышанный об успехах Чингис-хана, старается завязать с ним хорошие отношения. Но не ради дружбы, а желая, подобно Чингис-хану, побольше выведать о нём, как о ближайшем и самом серьёзном противнике. Состоялся обмен посольствами, но внезапно наместник Мухаммеда в городке Отраре велел перебить монгольских послов. В ярости Чингис-хан отправил к Хорезмшаху ещё одно посольство — с требованием выдать отрарского наместника. Мухаммед приказал убить старшего посла, а остальных «отпустил с поруганием».

Война между Мухаммедом Хорезмшахом и Чингисханом стала неизбежной. Мухаммед решил не дожидаться, пока хитроумный Чингис-хан обманет его и первым нанёс удар. Возможно, к этому его подтолкнули известия о том, что в северном Китае дела у грозного монгольского хана идут не блестяще и ему приходится держать там, на вражеской территории, много сил.

Однако, питаясь одними слухами и рассказами испуганных очевидцев, Мухаммед не мог себе представить истинных размеров военной силы Чингис-хана. Мало он знал и о полководческом искусстве Царя Вечно Синее Небо и его прославленных военачальников.

Для похода в Среднюю Азию Чингис-хан собрал в верховьях Иртыша армию численностью в двести тысяч воинов. В неё вошли, кроме монголов, представители завоёванных народов Китая — чжурчжени, кидани, десятитысячный уйгурский корпус, а также туркмены-мусульмане, ненависть которых к Мухаммеду Чингис-хан умело использовал. Правда, командные должности все были сплошь заняты монголами, а иностранцы в большинстве своём были призваны во вспомогательные полки и в обслугу. Вспомогательных войск требовалось немало: для похода против Мухаммеда Чингис-хан вёз с собою множество орудий для метания камней, греческого огня, таранов, осадных башен — всего того, что он позаимствовал у китайской военной науки для взятия укреплённых городов (а их в Средней Азии было много).

Хорезмшах был обречён на поражение. Его главной ошибкой было полное отсутствие военного опыта, кроме небольшой локальной войны с халифом Багдада, победа в которой была превознесена придворными льстецами до небес, а сам Мухаммед приравнен чуть ли не к Александру Великому. Возможно, лесть вскружила голову неопытному в военном деле шаху, возможно, он положился на многочисленность своего войска, но он сам подал предлог к этой войне и, изготовившись, принялся ждать противника, нервничая и сомневаясь.

Несмотря на относительную молодость, Мухаммед был человеком подозрительным. И опасался соединять свои войска в крупные массы — боялся, что среди солдат найдутся недовольные, станут разлагать армию и поднимут восстание. Таким образом, в начавшейся войне Хорезмшах подставлял под удары монгольского войска свои полки по одному, что для полководцев Чингис-хана было просто детской забавой или чем-то вроде охоты на зверей. Поняв стратегию шаха, они не стали делить своё войско и наваливались всей силой.

К несчастью для себя, Мухаммед не обладал способностью хотя бы иногда взглянуть на свои действия критически. Он лишь требовал побед и ещё раз побед, а узнавая каждый раз об очередном своём поражении, только приходил в гнев и рубил головы ни в чём не виноватым придворным. Он делал ошибку за ошибкой. Когда с востока в его страну пришло войско под началом Джебе и старшего сына Чингис-хана Джучи (посланное через киргизские степи заблаговременно), Мухаммед бросился туда. Добравшись до места сражения, он не обнаружил там монголов, которые успели отойти, зато растянул свои войска на непозволительно большое расстояние. Тогда к Мухаммеду пришли известия об основном монгольском войске, наступающем с севера. Он кинулся на север. Тем временем Джебе отделился от Джучи и с пятью дополнительными тысячами воинов, присланных ему в помощь Чингис-ханом, стал огибать Мухаммеда с юга. А Джучи наступал на него с востока.

Хорезмшах метался, как загнанный зверь, пока не принял решение расположиться с войском в долине реки Сыр-Дарьи и там ждать решающего сражения. Он не знал, что Чингис-хан во главе пятидесятитысячного войска обходит его с фланга по непроходимой пустыне Кызыл-Кум. Разведка у Мухаммеда была поставлена из рук вон плохо, проще сказать — её почти и не было, и монгольские войска, пользуясь этим, то и дело, отступив, пропадали из поля зрения военачальников Хорезмшаха. Через месяц монголы неожиданно возникли у него в тылу и сразу нанесли сокрушающий удар.

Мухаммед ещё пытался скрываться в крепости Самарканда, но не выдержал напряжения и ночью бросил там остатки своей армии. На выходе из крепости он был внезапно атакован монголами, бежал с несколькими людьми в степь, где вскоре и умер. Ещё долго искал его Чингис-хан, для чего выделил своим лучшим полководцам Джебе и Субэдею алую тамгу с предписанием всякому оказывать им помощь в поисках. Много дней искали Мухаммеда, а он в это время умирал на одном из небольших островов Каспийского моря.

Джебе и Субэдей, преследуя Мухаммеда, выполняли и более важную задачу: они уничтожали оставшиеся верные ему силы. Под Тегераном они разбили тридцатитысячный корпус персов, верных Мухаммеду, под Казвином — ещё одну персидскую армию, шедшую на выручку своему монарху. Узнав о том, что Мухаммед умер, полки Субэдея и Джебе остановились зимовать на берегах реки Араке.

Зима прошла в приготовлениях к новому походу. Субэдей попросил у Чингис-хана разрешения двинуться через Кавказ на север, к границам южной Руси. Это разрешение было ему дано. Сын Неба, желая владеть всем миром, давно присматривался к русской земле.

Глава 4

В это время главный защитник русской земли, князь Мстислав Мстиславич, по прозванию Удалой, венчанный недавно на Галицкое царство венцом Кальмана, наслаждался своим новым положением.

Ему никогда ещё не было так хорошо и покойно на душе, никогда ещё его мятущееся сердце витязя не билось так ровно и сладко. Здесь, на западных границах Руси, он обрёл, наконец, плоды заслуженной славы. Будоражил воображение и новый его титул царя Галицкого. Отродясь ещё не бывало царей в русской земле! Радовали глаз величественные покои княжеского, а теперь, стало быть, царского дворца, наполненного сокровищами, населённого преданной челядью, да и дворец был, не то что в удельном Торопце! И сам князь Мстислав, то есть, конечно, царь Мстислав Галицкий, разве можно было сейчас сравнить его с тем князем Удалым, которого помнила Русь? В те недавние времена всему на свете тот князь предпочитал борзого коня да яростную битву в чистом поле — вот, выходит, и ошибался всю жизнь, раз мятежные новгородцы не оценили его заслуг ратных. Тот, прежний князь Удалой, от своих ближних дружинников отличался разве что серебряным нагрудником, да ещё статью, орлиным взором из-под бровей, да алым корзном, что развевалось за его плечами в походах. Нынешний царь Галицкий — куда там! И одежды его золотом и каменьями сверкают, и поступь стала какая-то благостная, словно не человек ступает по земле, а некий ангел — и все вокруг склоняются, как перед ангелом, только и слышишь отовсюду: здоров ли ты, батюшка, весел ли? Что это личико у тебя грустное? Не подать ли чего покушать, не позвать ли песельников с дудками и гуслями, не протопить ли баньку подушистее, дорогой ты наш? Очень эта обходительность пришлась по сердцу Мстиславу Мстиславичу. А может, просто устал за свою жизнь мыкаться по лесам да полям, справляя свою ратную службу?

На коня теперь Мстислав не садился. Даже видел его редко — иногда, спохватившись, посещал конюшни, приближался к своему верному другу и милостиво оглаживал его, пропуская сквозь пальцы шелковистую гриву. Конь тянулся мордой к хозяину, горячими ноздрями дышал ему в лицо, косился огненным глазом, будто спрашивал: что это происходит? Почему ты, хозяин, больше не садишься на меня, не ласкаешь плёткой, не гонишь куда-то в неизвестную даль? Где былые наши жаркие битвы, где звон мечей, ржание конницы вражеской, предсмертные хрипы вокруг? Хозяин ничего на это коню не отвечал, распоряжался, чтобы прислуга получше ухаживала за ним, и, вздохнув, уходил.

Царских забот было, надо сказать, немного. С утра принимал нескольких просителей, разговаривал с ними, сидя не как раньше — за столом, а на возвышенном резном стуле. Поговорив с одним, с другим, давал указания, выполнял просьбы или отказывал, если почему-то проситель ему не нравился.

Впрочем, просителей к царю Галицкому много не допускалось — только самые смирные и с умеренными просьбами, вроде как о возвращении отнятой солеварни или о присоединении земель покойного соседа. Всеми прочими посетителями занимались бояре, в первую очередь боярин Судислав — умнейшая голова, а также Глеб Зеремеевич, самый богатый из дворянства галицкого, владелец обширных земель, лесов, солеварен. Соль ведь — это чистое серебро, считай, её везде купят, соляные обозы под мощной охраной расходятся из земли галицкой во все стороны света, а обратно возвращаются, груженные всяческой благодатью. И им нигде преград нету, потому что соль. Без неё не проживёшь. А хозяин соли — он вроде как самим Богом помеченный.

После того как просители уйдут, царь Галицкий идёт в церковь: в город выбирается, либо в свою, ту, что при дворце. Молебен отслужит — и в трапезную. А там уже на столах такое божие благословение, что и сам не заметишь, как полдня просидишь, пробуя то рябчика, в сметане с травами сваренного, то стерлядку, то бараньи нежные рёбра с чесноком. Накушавшись и осоловев, но осоловев не по-мужицки, а благородно, с тонкой отрыжечкой, с приятным туманом в голове и приятными же мыслями, чинно удаляется государь в опочивальню, отдохнуть. В душистой прохладе опочивальни проходят ещё часа два, а то и все четыре. После того как проснёшься, хорошо бывает просто посидеть в полумраке, потягиваясь до хруста, шевеля пальцами ног, позёвывая и вспоминая только что виденные сны. Толковать их. А то позвать знающего человека: пусть-ка растолкует, к чему бы это, когда стоишь перед чужим, незнакомым лесом, а из-за леса летят вороны, да с карканьем. А за воронами — тебе навстречу, тебя не замечая — зайцы скачут, лисы бегут, всякая живность лесная от кого-то спасается. Ты спросить хочешь: куда это вы, глупые? А тебе никто не отвечает. И жутко как-то становится, неуютно, и сам бы побежал спасаться от неведомого, да вдруг понимаешь, что ноги твои превратились в корни, а сам ты — в дерево, и не то что убежать, а руками-ветками пошевелить не можешь. Тут просыпаешься и лежишь, прислушиваясь к своим ощущениям. Иной раз до того не по себе станет, что уйдёшь на женскую половину, там жена с дочерьми, поговоришь с ними, пошутишь насчёт женихов — как-то отляжет от сердца, полегчает на душе.

Нехорошие сны — это было, пожалуй, самое неприятное в царской жизни. Во сне ты один-одинёшенек, никто тебе не поможет в случае чего, совета не даст. Хорошо, что хоть просыпаешься, тогда только позови: вмиг прибегут, растолкуют, утешат, развеселят. Сон твой, государь, — это к долгой и спокойной жизни. Вся лесная живность спасается, а ты один стоишь неколебимо. Многих переживёшь, государь-батюшка, будешь как дуб в чистом поле, и никакая напасть тебя не возьмёт.

Ну а тут и в трапезную придёт пора следовать. И снова сидишь, наслаждаясь плодами земными, раздумывая, что бы такое покушать в следующий раз, чего ещё не пробовал. Даёшь распоряжения. После надо заниматься делами. Когда занимаешься, а когда нет. Позовёшь к себе в отдельную светлицу монаха с книгой, велишь ему читать — он и читает, старается, из святых житий, сидишь, прикрыв глаза, и слушаешь, слушаешь.

Но, конечно, не только из еды и сна царская жизнь состоит. Иногда заиграет в теле дремлющая сила, велишь готовить звериную ловлю, седлать коня. И — с доезжачими[12], с выжлятниками[13], с верным мечником Никитой — в лес, в поле! Зайцы из-под копыт так и порскают, собачьи своры заливаются на разные голоса, загонщики выгоняют на тебя стадо буйволов, выбираешь себе одного поважнее, копьё в руку само ложится — и начинается битва! Земля гудит, взлетают выше головы куски дёрна, резко пахнет зверем, потом, кровью, ну прямо как в старые добрые времена! После доброй охоты возвращаться домой не тянет, так и велишь заночевать в лесу, у костра, запировать под звёздами, это, конечно, не по-царски, да зато весело и душу греет.

А то пригласишь к себе погостить из Владимира Волынского молодого зятя Даниила Романовича с дочерью и малолетними внучатами — и снова взбудораживается спокойное сонное царство. Ну, дочь — с матерью да с сёстрами, у них свои дела и разговоры, а Мстислав Мстиславич — с зятюшкой. Странное дело: пока Даниил гостит в Галиче, куда-то пропадает боярин Судислав, преданный помощник и советник. И прочие сладкоголосые во дворце не показываются, глядь — и разъехались по домам, кто больным сказался, у кого жена рожает, а и чёрт с ними. Один Даниил Мстиславу Мстиславичу заменял всех приближённых. Смотрел на него князь да нарадоваться не мог: и молод, и красив, и умён, и статью пошёл в отца своего, и рассудителен, и в то же время юн душою, прям и бесхитростен в беседе, в глаза смотрит не заискивая, а с любовью, словно и впрямь родной сынок.

Вот только разговоры с Даниилом часто оставляли в душе Мстислава Мстиславича некий осадок. Нет, на прямодушного зятя он обижаться не мог, а досаду чувствовал будто на себя самого. Иногда просто как иглой кололо: «Да что же это я? Ведь я его, Даниила, место занимаю, ведь трон Галицкий ему напрямую должен от отца перейти? Что я вообще тут забыл — уж не корону ли эту детскую, Кальманову? Уж не эти ли чревоугодные трапезы и сон на мягких перинах меня тут держат? » В такие мгновения он всматривался в лицо Даниила, как бы желая прочесть на нём укор, тень укора, слабый отсвет укоризны. Но всегда устыживался: «Нет, у Даниила и в мыслях быть такого не может, чтобы укорять меня. И даже то, что я, князь Мстислав Удалой, гроза благодатная над Русью, освободитель угнетённых и заступник обиженным, обабился здесь, превращаюсь понемногу в толстого борова, которому лишь его корыто и любо, — даже это Даниил не ставит мне в укор и не держит сердца на меня».

С приездом Даниила будто менялся воздух в самом дворце, как бывает, когда повеет грозовым ветром и тревожно запахнет вокруг. Вести из своего удела привозил Даниил Романович неутешительные. Пока в Галиче царила тишь да гладь, герцог краковский и король венгерский, до сей поры не успокоенные, действовали. Отряды ляхов заходили в землю Даниила как в свою собственную. Пусть пока не очень безобразничали, но чувствовалось: делают это напоказ, нарочно, чтобы показать, что имеют на эти земли полное право и вскоре этим правом воспользуются.

А тут ещё король венгерский. В это благодатное время, когда и не ждёшь ниоткуда никакого беспокойства, прибывает вдруг в Галич боярин Ярош, посол короля Андрея. И не просто так, а с грозным требованием от своего владыки: немедленно вернуть домой пленного королевича Кальмана и с ним всех венгерских бояр и ратных людей! В противном случае, сообщил боярин Ярош, войско короля Андрея готово незамедлительно войти в Галицкую землю и тогда многие о том пожалеют.

Ну, Кальман — ещё туда-сюда. Испугавшись королевских угроз, можно было бы и привезти его из Торческа, где он, наверное, понемногу привыкал к простой мужицкой пище — хлебу и ячменной каше. Но где найти остальных, того же Фильния? Этими баронами венгерскими давно уж торгуют на рынках полуденных стран, персидские купцы купили их у половцев и теперь перепродают подороже. Послу Ярошу было отвечено, что царь Галицкий ждёт не дождётся короля в гости, и если тот захочет прийти с войском, то пусть приходит с войском, пока рука царя Галицкого не забыла опыта общения с венгерскими ратниками. С тем Ярош и удалился из дворца, но из Галича уехал не сразу, с неделю жил ещё в доме старого своего знакомого — боярина Судислава.

Кстати, в тот раз Мстислав Мстиславич в последний раз назвал себя царём Галицким. То ли эта игрушка уже стала ему надоедать, то ли устал от царского величия. А скорее всего, сам вдруг посмотрел на себя со стороны и смешно сделалось — ну какой ты царь? И его как-то быстро перестали величать царём-то. Венец Кальмана отныне так и лежал без употребления, никогда больше не надеваемый. А Мстислав Мстиславич как был всегда князем, так им и остался.

И вообще, после рассказов Даниила Романовича и этой заочной стычки с венгерским королём у Мстислава в душе что-то переменилось. И мысли о том, что ему так и придётся коротать свой век в богатом Галиче, обмениваясь угрозами с Андреем и Лешком краковским, сделались даже смешными. Вдруг ощутилось, что жизнь-то не закончена!

Да и вести приходили, прямо сказать, неутешительные. От самых невероятных: на востоке-де возник, словно из ниоткуда, злобный и многочисленный народ, который пожирает всех своих соседей и понемногу надвигается на Русь, — до вполне правдивых: князь Юрий Всеволодович, севший на Владимирский трон после смерти своего брата Константина, обиду, нанесённую ему Мстиславом Мстиславичем, не забыл, набирал силу. Также и младший Всеволодович, беспокойный Ярослав. Оба они стали, пожалуй, снова опасными. Пока, правда, прямо Мстиславу Мстиславичу не угрожали, но, если бы возникла необходимость призвать их к порядку, одного слова Мстиславова, не подкреплённого силой оружия, было бы уже недостаточно.

И кто мог поручиться, что великий князь Юрий не ознаменует своё правление каким-нибудь злодейством? Ведь он охотно позволяет злодейству гнездиться рядом с собой — не наказал, например, как подобает великому князю, Глеба Рязанского, хладнокровно зарезавшего шестерых своих родственников, среди которых были его родные братья, и даже не пощадил брата Изяслава, тихого, добродушного, никогда никому слова поперёк не сказавшего! И не только не наказал Глеба Юрий — говорят, что числит его в ближайших союзниках!

А князь Ярослав? Он, рассказывают, вовсю собирает и вооружает новую дружину. Куда он её поведёт? Какие враги ему мерещатся на Руси? Чтобы насытить свою алчность, скольких детей осиротит?

Нет, не дадут ему, Мстиславу Мстиславичу, дожить спокойно. Сами-то успокоиться не могут, все копят злобу против братьев своих, простить не могут — ни те, ни эти. Вот взять хоть Даниила Романовича. Гордое его сердце никак не может смириться с тем, что после долгих унизительных лет иноземного господства продолжают оставаться безнаказанными худшие злодеи — пособники иноземцев. Недаром Судислав от Даниила прячется. Жизнь свою бережёт.

К числу таких пособников относился князь Александр, владетель близкого к Владимиру Волынскому города Бельза. Александр Бельзский был союзником и венгров и ляхов. Особенно дружеские отношения были у него с ляхами, потому что был Александр тестем краковского герцога Лешка Белого, отдав за него дочь Гремиславу. Он вредил Мстиславу Мстиславичу и во время его первого неудачного галицкого похода. А во время второго похода на Галич осаждал вместе с войском герцога Владимир Волынский, препятствуя Даниилу Романовичу прийти к Мстиславу на помощь. Очень бы пригодилось Мстиславу Мстиславичу в большом сражении войско молодого Даниила. Впрочем, для самого Удалого, человека отходчивого, это все были прошлые дела, подлежащие забвению и прощению. Но не таков был Даниил Романович. Он всё помнил и не собирался забывать.

Это (осада Владимира Волынского) было для самолюбивого Даниила самой большой обидой. Подумать только — Галич, его законная вотчина, город, о котором он мечтал всю жизнь, был освобождён от венгров без его участия! Что с того, что Мстислав Удалой и в мыслях не держал ставить в вину Даниилу его отсутствие в галицком сражении и последующей кратковременной осаде? Даниилу Романовичу было от этого не легче нисколько. Да ещё к этим душевным мукам добавлялись страдания, вызванные безнаказанностью смертельных врагов — бояр Глеба Зеремеевича и Судислава! Ведь это они пытались убить Даниила и брата его, Василька, когда те были ещё младенцами. Мать спасла их тогда чудом, вынесла ночью из Галича на руках. Неотмщённые обиды огнём палили душу Даниила, и он вскоре решил облегчить свои страдания, покарав хотя бы одного из виновных, до кого мог достать — князя Александра Бельзского.

С крепкой дружиной Даниил и Василько подошли к Бельзу и осадили город. Князь Александр отбивался как мог, но принуждён был спасаться — еле-еле ушёл, воспользовавшись темнотой. Разъярённые Даниил и Василько, узнав о том, что врагу удалось скрыться, выместили гнев на его владениях — всю ночь дружина жгла город Бельз и пригороды, не желая оставлять камня на камне. Это, однако, не удовлетворило братьев, и они начали поиски Александра.

Разгоралась война. Пришлось вмешаться Мстиславу Мстиславичу, которому не кто иной, как боярин Судислав, посоветовал — для Данииловой же пользы, — чтобы тот понапрасну не дразнил сочувствующих Александру ляхов, остановить боевые действия и примириться с существованием Александра. Мстислав вызвал братьев в Галич, имел с ними беседу отеческую.

Даниил Романович и брат его Василько возвратились во Владимир Волынский, недовольные заступничеством князя Мстислава, но не считающие себя вправе ему перечить. Мстислав же Мстиславич — наоборот, мог быть весьма доволен, поскольку одним лишь своим словом восстановил мир в близких к Галичу землях. Жизнь опять пошла-покатилась своим чередом.

Огорчённая тем, что сыновья не смогли как следует отомстить за свои обиды, мать их, великая княгиня Романова, постриглась в монахини и навечно удалилась в монастырь. Она была достойной супругой Романа Галицкого, её уважали многие сильные государи, и уход её от мира был событием значительным. Даже Судислав, бывший одним из главных противников княгини, в разговорах с Мстиславом Удалым жалел о её необратимом поступке. Малоумная, говорил он Мстиславу Мстиславичу, зачем она оставила детей своих, будучи ещё не старой женщиной? Ведь юным Даниилу и Васильку, несмотря на их кажущуюся взрослость, столь ещё нужна материнская опека и любовь! Как она могла сделать такое, сокрушался, едва не плача, Судислав. А ну, как если теперь Даниил Романович, тоскуя по матери, начнёт винить в том Мстислава Мстиславича, своего благодетеля? Ох, как не хотел этого Судислав! Он ведь чего желал-то? Чтобы Даниил пуще всех почитал на свете князя Мстислава, видя его своим вторым отцом!

А тут ещё дела новгородские. К известиям, приходившим оттуда, Мстислав Мстиславич был особенно внимателен. И каждый раз, узнавая об очередных тамошних смутах и сварах, чувствовал нечто вроде злорадства, хотя никому этого не показывал. А ведь просчитались граждане новгородские, когда попросили его уйти, чтобы призвать суздальскую власть князей Юрия и Ярослава.! Теперь расхлёбывайте свою кашу, может, поумнеете.

После того как Мстислав Мстиславич из Новгорода ушёл, граждане великого города словно забыли про то, чему недавно радовались и чем гордились, — забыли про своё единство, ставящее их над всеми народами и землями. Новгород разделился на две части: одна стояла за посадника Твердислава, вернувшегося в город после изгнания Ярославовых людей, вторая часть поддерживала боярство, тяготеющее к суздальской власти Юрия и Ярослава. Взошли сорняки, посеянные ещё при Мстиславе Мстиславиче! Новгород поклонился суздальцам.

Конечно, сам Ярослав на Новгородский стол не приехал садиться, но поставил, по согласию с братом, юного Святослава, сына Мстислава Романовича Киевского. Сей отрок в Новгород прибыл, но по малолетству ничего не делал сам, пользуясь советами владимирских и суздальских бояр, приехавших с ним.

Тем временем в городе начались серьёзные распри. Первая половина Новгорода, словно опомнившись, стала требовать смещения Святослава, видя в нём ставленника суздальского. Вторая половина, опираясь на поддержку власти, ей противостояла. Распря разгоралась не на шутку. Вечевой колокол на Ярославовом дворище звонил, почти не умолкая. В городе шли настоящие сражения — одна половина города сходилась с другой, и все в бронях, с мечами и топорами. Убитые плыли по Волхову, словно на город напали чужеземцы! В конце концов Святослав попытался сменить посадника своей властью, но новгородцы не дали ему — даже те, кто стоял против Твердислава, вспомнили, что по договору князь таких прав не имеет.

Святослав, перепугавшись, уехал из Новгорода. Его сменил на столе брат Всеволод, который, по твёрдому наущению великого князя Юрия, должен был Твердислава убить. Но сделать этого не смог — слишком много людей стояло за посадника.

Потом так обернулось, что Твердислава помогли скинуть те же люди, что его поддерживали. Войско новгородское, посланное в северные земли за данью, вернулось ни с чем. Рассказали, что возле Белоозера их остановили оружные люди Юрия и Ярослава Всеволодовичей. И будто бы те люди объяснили новгородцам, что не пускать их в Заволочье Всеволодовичам посоветовал именно Твердислав. Весь Новгород сразу поверил в это! Забыли, что Твердислав всю жизнь был противником суздальских князей, и поверили злой клевете!

Твердиславу пришлось спасаться из Новгорода. Едва ушёл. Ну а через некоторое время новгородцы, конечно, опамятовались, припомнили, что посадник их сам пострадал от Ярослава, и призвали его обратно.

Тогда князь Всеволод Мстиславич, возмущённый тем, что Твердислав вернулся, потребовал его смерти открыто. И послал вооружённых людей за головой посадника. Но тут уже весь Новгород вооружился в ответ и приготовился к сражению. Хорошо, что Твердислав, не желая больше крови, сам сложил с себя должность и удалился от дел. Узнав об этом, Мстислав Мстиславич, сохранивший о Твердиславе хорошие воспоминания, решил, что тому просто надоела эта вечная новгородская неразбериха, эти вечные семь пятниц на неделе — сам чёрт ногу сломит. А ведь Твердислав был новгородский уроженец, знал и понимал своих людей, как никто. И вот даже он не выдержал.

Но на этом несуразности новгородские не закончились. Вдруг вспомнили вольнолюбивые граждане изгнанного ими несколько лет назад епископа Митрофана, живущего теперь в Торопце. И призвали его назад. Митрофан-то приехал, но епископ Антоний, заместивший его, отказался место владыки покинуть.

Опять Новгород поделился надвое: одни за Митрофана, другие за Антония. Двое владык в одной епархии! К их чести сказать, кровопролития не допустили, всё-таки пастыри душ, миротворцы. Обратились к митрополиту Киевскому, чтоб рассудил. Митрополит восстановил в Новгороде епископа Митрофана, а Антония послал поближе к Мстиславу Мстиславичу, в Перемышль галицкий. Мстислав Мстиславич был рад этому.

Не было мира и на окраинах новгородской земли. Орден снова оживился. И новгородцы обратились к великому князю с просьбой о помощи. К Юрию Всеволодовичу обратились, словно забыв, что есть у них свой заступник. Забыли, под чьими знамёнами стяжали себе славу в войне против того же великого князя Юрия! Совсем, видно, решили отдаться под суздальскую власть, которая ещё недавно с таким упорством их душила.

Мстиславу Мстиславичу узнать об этом было так обидно, что просто слов не находил для бывших своих подданных! И чего добились новгородцы от щедрот великого князя? Отправил им Юрий в помощь своего брата Святослава Всеволодовича, хотя всем было известно, что он за военачальник. Святослав осадил немецкий город Кесь, постоял под стенами и через несколько дней бежал от магистра Вольквина. С большими потерями.

И, как всегда бывает, — один глупый дурак своим разгильдяйством похерил всю воинскую славу новгородскую. Соседи, узнав о бегстве Святослава с новгородским ополчением, больше не боялись военной мощи Новгорода. Литва, латыши, рыцарские отряды Ордена зачастили в новгородские пределы как к себе домой. Усмирённые в своё время Мстиславом Мстиславичем, они теперь оправились и обнаглели. Дня не проходило, чтобы где-нибудь не сожгли городок, не вырезали село, не разбили купеческий обоз. Влияние Ордена на севере усиливалось, влияние русских — падало. До самых окрестностей Новгорода доходили хищные разбойные отряды! Добычи брали столько, сколько могли унести, остальное уничтожали — лишний вред русским. Даже скот убивали, забирая лишь быстроногих коней.

Мстиславу Мстиславичу обо всём этом было известно. Сокрушался он: отчего о нём-то никто в Новгороде не вспоминает? Сердясь на новгородцев, всё же не мог выкинуть их из сердца. И не упускал случая расспросить какого-нибудь очевидца о тамошних делах. Однажды даже сам хотел отправиться к Новгороду, помочь отогнать немцев и литву. Но передумал. Или советники отговорили. Такие советники теперь были у Мстислава Мстиславича, что умели дать совет чрезвычайно тонко: скажут что-нибудь этакое умное, и тебя же уверят, что это — твоя собственная мысль. И какая удачная! Мстиславу Мстиславичу, который всю жизнь привык решать всё сам, это даже нравилось.

Дружина Мстиславова понемногу оседала в Галиче, строила дома, обзаводилась хозяйством, укоренялась. Что ещё делать, когда нет войны? И всё реже князь собирал своих боевых товарищей в гриднице дворцовой, за пиршественным столом. Собеседниками Мстислава Мстиславича теперь по большей части были люди мирные, много понимающие в государственных делах, в хитром и тонком умении влиять на людей. Тот же Судислав. Или боярин Глеб Зеремеевич — умнейшие, богатейшие люди! Разговаривать с ними было для князя всегда большим удовольствием.

Чем они оба ещё нравились Мстиславу Мстиславичу, так это тем, что не держали никакого зла на князя Даниила, хотя тот называл их главными виновниками Галицких бедствий, несколько раз просил тестя расправиться с предателями или выдать их ему, Даниилу, и он сам придумает, как посчитаться за старые обиды. Нет, ни слова жалобы не услышал от них Мстислав, несмотря на то, что Даниил предупреждал его, что главным и самым страстным желанием Глеба и Судислава будет поссорить Мстислава и Даниила и тем обезопасить себя, и упрочить своё влияние на князя галицкого. И Глеб Зеремеевич, и Судислав многое прощали молодому, пылкому Даниилу. Часто о нём беседовали с князем Мстиславом — восхищались храбростью Романова сына, предсказывали ему великую судьбу, высокий полёт, огромную силу и могущество, которые он приобретёт, становясь старше.

Боярин Судислав — так просто на Мстислава Мстиславича надышаться не мог. Не уставал восхищаться его мудрой миротворческой деятельностью. А и вправду, разве нашёлся бы где-нибудь государь, сделавший столько добра и своим, и чужим подданным? Светоч христианского милосердия, говорил Судислав, ты словом своим гасишь огонь войны, а грешников прощаешь, как завещал нам прощать их Господь наш Иисус Христос! Нет большей чести, нет большей благодати, чем служить такому великому господину, как князь Мстислав Удалой!

Судислав говорил всё это, и многое ещё в таком же роде не выспренно, не торжественно, как священник, например, говорит в храме, а просто, вроде как в обычной беседе, тихим голосом, потупясь, смущаясь, иной раз — отворотясь и промакивая глаза расшитым рукавом. От этого слова его проникали в самое сердце.

И Мстислав Мстиславич понемногу научался ценить себя, свою мудрость, своё миролюбие — и радоваться этому. Душа его просила новых и новых свершений во имя мира и всеобщего спокойствия.

А самым важным и решительным шагом, конечно, должно было стать установление и закрепление мира с соседями. И в первую очередь — с венгерским королём Андреем. Такой мир мог составить честь князю Мстиславу. Ведь он не попросит о нём, а сам предложит! Судислав был такого же мнения. Венгры никуда не уйдут, никуда не денутся, говорил он. Они всегда будут жить с нами по соседству. Так уж лучше жить с ними в любви — первым делом отпустить Кальмана к отцу, благодарный Андрей никогда не забудет этой милости!

И хорошо бы с королём породниться, это — самое испытанное средство. У Мстислава Мстиславича подрастает дочь Марья, у короля есть младший сын. Поп, который их повенчает, сделает неизмеримо больше, чем самое большое войско.

Поначалу странно было слышать о таком браке. Княжне Марье едва пять лет исполнилось, да и с королём только что закончили воевать. С ним бы самим, с Андреем, сойтись в чистом поле, поучить его немножко, показать, что русские не такой народ, который он может считать подданными своей короны. Он же об этом всегда говорил во всеуслышание и сейчас ещё, потеряв Галич и сына, продолжает говорить! И вдруг — сделаться с королём свояками, почти братьями. Невозможно.

Судислав рассеивал сомнения. Во-первых, говорил он, не женить детей сразу, а лишь помолвить их. Подождать, пока вырастут. Когда люди галицкие будут знать, что дочь их князя помолвлена с венгерским королевичем, враждебное отношение к венграм быстрее затихнет. Пройдут годы, прежде чем дело дойдёт до брака, и все эти годы будут мирными. И во-вторых, опять же помолвка — это ещё не женитьба. Она будет как поводок на Андреевой шее, а конец поводка — в руках Мстислава Мстиславича. И если венгры в чём-то провинятся, то поводок этот можно будет выпустить, и честь княжеская от этого не пострадает. И не только венгерского короля можно приручить подобным образом. Это и Даниила Романовича, мужающего и набирающего силу, заставит к тестю относиться с большим почтением: хочешь сесть когда-нибудь в Галиче — будь послушен и угождай, а то и кроме тебя найдётся, кому отдать древний город.

Мысль о помолвке дочери с венгерским королевичем нравилась Мстиславу Мстиславичу всё больше. Наконец он решился и известил Андрея о том, что задумал. Король отозвался с радостью. Воевать с галицким князем ему тоже было не с руки: незадолго до этого король ходил с войском в Святую землю, ко Гробу Господню, навоевался там вдосталь, истощил силы, и угрозы его, когда требовал освободить Кальмана, были пустым звуком. Теперь король Андрей передавал князю, что скрепить с ним дружбу считает великим делом.

Немедленно Кальман с супругой были выпущены из Торческа, привезены в Галич, обласканы и отправлены в Угорщину. О помолвке княжны Марьи и королевича было объявлено всем. На этот брак, правда, королю не дал согласия Папа Гонорий, потому что юный королевич уже был помолвлен с армянской царевной. Но дело удалось уладить. Судислав посоветовал князю чем-нибудь задобрить венгров, и тогда о прошлой помолвке будет благополучно забыто. Так и сделал Мстислав Мстиславич: в знак своего расположения подарил королевичу Перемышль — город, находящийся недалеко от угорских рубежей. Юный жених приехал в Перемышль со своей дружиной, двором и толпой латинских священников, чем вызвал у епископа Антония сердечный приступ.

Мир был установлен настолько крепкий, что Мстислав Мстиславич мог не надеяться когда-нибудь сесть на боевого коня. С кем было ему воевать? Вокруг только добрые соседи и родственники. А о новгородских беспокойствах теперь уже и думать не хотелось. Пусть сами разбираются.

Так и шло время, пока однажды Даниил Романович, приехавший в гости со всем семейством, за обедом прямо не спросил тестя: что же это получается? За что ты, князь Мстислав, сражался? За то, чтобы, побив короля Андрея, землю галицкую ему же и отдать обратно? Или, может быть, какая-то у тебя тайная мысль есть на этот счёт? Объясни мне, неразумному, помоги понять. Венгров-то вон, снова полный город, и Перемышль уже ихний, и епископа они оттуда выгнали, и ходят по нашей земле, как у себя дома. Посмеиваются. Глядишь — скоро опять наших вешать начнут.

Мстислав Мстиславич отшутился, но на самом деле был потрясён. Не ответив Даниилу Романовичу, он после обеда удалился к себе в покои, запёрся там и стал думать. Действительно, что же это получалось? Прав Даниил. Стоило ли идти в галицкую землю, губить своих людей — зачем? Не для того ли, чтобы надеть на себя венец мальчишки Кальмана, поваляться на пышных перинах, пожрать вволю, отрастить пузо и снова навесить венгерский хомут на галицкую шею? Вся жизнь его последних двух лет предстала вдруг перед глазами, как длинная череда обманов, как путь в гибельную трясину по тропинке, поросшей мягкой травою. Отчего же так вышло? Ведь ещё немного — и сам Галич упал бы в чужие руки, как перезрелая груша, а Мстиславу Мстиславичу и в голову бы не пришло удивиться этому! Вот так царь Галицкий!

Через несколько дней, оставив Даниила Романовича в Галиче, собрав дружину, Мстислав Удалой уехал к себе в Торопец.

Глава 5

Во Владимире, во дворце княжеском, сегодня царило непривычное оживление. Великий князь Юрий Всеволодович с утра пребывал в весёлом расположении духа. Таким государя видели нечасто — он всегда был хмур, отвлечён, казался углублённым в себя. А вот сегодня с самого утра на его лице играла довольная усмешка, и даже в церкви, на молебне, он то и дело улыбался каким-то своим мыслям. После службы потребовал коня (чего давно уж не случалось) и уехал за город кататься. Конная стража и кое-кто из ближних, последовавшие за ним, находились в недоумении: как сопровождать хозяина, ехать ли чуть поодаль или отпустить его подальше вперёд, а самим двигаться на порядочном расстоянии? Обычно он сам давал знак, а нынче что-то расшалился, как юный отрок, впервые севший на коня и осознавший свою над ним власть. Свита поспешала, то останавливаясь, то нагоняя великого князя, который или пускался вскачь, или ставил коня на дыбы, заставляя его плясать под седлом.

Ехали, миновав пригородную слободу, по-над высоким и крутым берегом Клязьмы, готовившейся освободиться ото льда. День был под стать княжескому настроению: яркий, солнечный, почти без ветра; береговые речные откосы совсем уже очистились от снега, и если приглядеться к кустарнику, тянущемуся вдоль Клязьмы, то можно было увидеть еле-еле увеличившиеся почки: весна набирала силу. Ещё день-другой — и треснет лёд на реке, вздыбятся льдины, полезут одна на другую, зашумит, затрещит по всей реке, двинет ледяное нагромождение вниз. А там и половодье раскатится во все стороны, зальёт впалые места, водяным зеркалом покроет прибрежные поля — эх, хорошо! Какой простор откроется взгляду, каким покоем повеет от этого ежегодного праздника наступления весны!

Великий князь остановил коня над самым краем высокого речного обрыва, стоял, отдыхал после недолгой скачки, смотрел вдаль. Там расстилались поля, черневшие проталинами, темнел синей полосою лес, а возле него лепилась деревенька, над одной из изб вился дымок. Если присмотреться, то можно было разглядеть, как мелкие людишки копошатся по хозяйству. Не видя ничего толком, великий князь знал, что они сейчас готовятся к скорой пахоте, севу, налаживают сохи, упряжь конскую. Ну-ну, готовьтесь.

— Дрова-то жалеют, не топят сегодня, — произнёс он вслух. — Весну почуяли, сукины дети.

— Что, княже? — тут же раздался голос из-за плеча. Свита уже приблизилась, но совсем подойти не решалась, и боярин Кондрат, советник великого князя, не расслышав его слов, переспросил на всякий случай.

— Да вот, говорю, весна идёт, — обернулся великий князь к свите. — Ещё неделю — и развезёт дороги, не проедешь.

— Верно, верно говоришь, государь, — закивал Кондрат, глядя на улыбающееся лицо Юрия Всеволодовича. Ой, не весна его так развеселила, не дороги у него на уме. Чему радуется? Вчера к великому князю человек приехал — может, вести радостные привёз?

Кондрат не ошибся. Как раз давеча гонец, прибывший от князя Романа Киевского, доложил великому князю о делах, произошедших в Галиче. Больше всего повеселила Юрия Всеволодовича развязка всего предприятия — ай да царь Галицкий, вот так учудил! Поделом тебе, гордый князь Мстислав, сиди теперь в своём Торопце, надутый от обиды, как пузырь. На кого обижаться-то, на самого себя разве?

Ну это просто смех, да и только, никогда такого не было! Пожалеешь, что ты не птица — не можешь слетать, посмотреть на лицо Мстислава Мстиславича. Вот что значит мечом попусту махать, не умея задуматься о будущем. Из Новгорода выгнали, из Галича сам убежал. Может, сходить на него, на князя Мстислава, осадить в Торопце? Дружины-то у него теперь прежней нету. Впрочем, скоро весна разгуляется, не то, что до Торопца — вон до той деревни и то в три дня не доедешь.

То-то, надо полагать, веселятся теперь враги Мстиславовы. А значит, липицкую обиду можно считать почти уже забытой, снять с души тяжёлый камень, жить, не оглядываясь на князя Удалого. Велеть, чтоб рассказали во Владимире про незадачливую судьбу Мстислава Мстиславича. А то многие, наверно, до сих пор забыть не могут, как князь Юрий в одной рубашке под стенами владимирскими скакал, кричал жителям, чтобы вооружались. Это воспоминание вдруг так ярко вспыхнуло перед великим князем, что весёлое настроение померкло и он даже слегка устыдился своего злорадства.

— Да, — послышался рядом глубокомысленный голос боярина Кондрата, — дороги-то скоро прямо реками станут, и на коне не проедешь. А на ладье только.

— Домой поедем, — резко бросил Юрий Всеволодович и, не продолжая разговора, повернул коня назад. Ехал теперь без прежнего баловства, чинно. Свита следовала за ним.

Великий князь ждал в гости брата Ярослава. Тот всю зиму, почитай, провёл на Волге, где — вот душа непоседливая! — строил городок, а за какой надобностью — неизвестно. Говорил, что городок сей по прошествии некоторого времени затмит собою сам Великий Новгород. И чтобы прочнее это сбылось, дал городку название: Новгород Нижний. Звал туда Ярослав великого князя, хотел похвастаться, да Юрию всё было недосуг: то одно, то другое, вот с рязанским князем Глебом пришлось разбираться, с душегубом. Недаром кровь-то в нём течёт половецкая, в Глебе-то, вот он и решил всё разом для себя устроить — вырезал родичей, обманно заманив их на пир. Так половцы делают. «А впрочем, кое-кто из русских тоже, — подумал Юрий Всеволодович. — Великий отец наш, царствие ему небесное, тоже таким образом расправился — и тоже с рязанским князем Романом. Было, было. Что тут скажешь? Рязань — это такое дело...»

Так и не съездил, не посмотрел на город Нижний Новгород. А места там, говорят, знатные, красоты неописуемой. Река Ока с Волгой сливается, обе реки широки и полноводны, пускай по ним ладьи и вези товары куда хочешь. Может, и вправду станет когда-нибудь Нижний Новгород знаменитее своего северного мятежного собрата?

Вообще великий князь был доволен младшим братом. Ярослав за время, прошедшее со дня Липицкой битвы, словно пришёл в себя, поуспокоился — как мальчуган-задира после хорошей трёпки, стал больше думать о государственных делах, чем о телесных наслаждениях. И жену новую взял, которая ему принялась деток хороших приносить одного за другим, и все мужского пола, наследники. Старшенький, Александр, уже и разговаривать умеет разумно, такой отрок ясноглазый, что хоть выпрашивай его у Ярослава себе на воспитание!

Да, исправился младший братец. Девок бесстыжих от себя удалил. Правда, как сказывают, не очень далеко, иной раз навещает их, тешит плоть свою, но хотя бы втайне от супруги законной, и это уже хорошо. А то ведь просто срамно было смотреть да слушать, какие о его наложницах рассказы ходят.

День между тем расходился, растеплился. В городе звон капели перемежался с чириканьем многочисленных воробьёв. Ещё полмесяца пройдёт — и Вербное воскресенье, а там и Пасха! Живи и радуйся, великий князь, всё тебе подвластно, недругов у тебя нет, которых можно опасаться, а стало быть, и у всей твоей земли спокойная жизнь будет. Главный обидчик, князь Мстислав, навеки завяз у себя в глухом своём уделе, осталось ему только стареть да вспоминать, каким удалым рубакой был когда-то.

Прибыв во дворец, великий князь снова повеселел и супругу свою Агафью навестил во внеурочное время, что для неё было приятной неожиданностью. После того заняться бы делами, да что-то охоты не было. Просто посидел у окошка, пожмурился на яркое солнышко, готовясь к обеду.

И тут вдруг во дворе — шум, звон! Прибежали. Радость-то какая, государь! Брат твой едет! Вон, приехал уже. Из окна Юрий Всеволодович и сам теперь мог увидеть, как во двор въезжает младший братец с сыном своим, Александром, и небольшой охраной. Обоз оставил, спешил, наверное, повидаться с великим князем. И то — давненько не видались. Александр-то как вырос!

По случаю приезда дорогого гостя ударили в колокола на звоннице Дмитровского собора. Во дворце поднялась суета — впрочем, с самого утра было так, то ли от того, что государь непривычно весел, то ли от предчувствия приезда давно ожидаемого гостя.

А вот и сам Ярослав вошёл, предшествуемый юным княжичем Александром, который торопился первым успеть к дяде. Сначала великому князю пришлось потискать мальчишку и только потом обняться с братом.

— Ну, здравствуй, князь Ярослав!

— Здравствуй, великий княже, — ответил Ярослав почтительно, глядя на Юрия Всеволодовича с улыбкой.

— Как съездил? Достроил город-то свой?

— Да что. Строим потихоньку. Ты, княже, прикажи там баню истопить, а то мы с мальцом в пути-то грязью заросли. Помыться бы!

— Ну а как же, с дороги-то. Эй, там? — позвал Юрий Всеволодович. — Истопить баню для дорогого гостя! Да подавать на стол в большой горнице, нынче у меня праздник — брат с сыном приехали!

Слуги, ожидавшие у дверей хозяйского приказа, мгновенно бросились его исполнять.

— Ступайте-ка, помойтесь, — благодушно произнёс великий князь. — А я тут насчёт стола прослежу да позвать кое-кого велю на пир. Нынче долго пировать будем. Ты про князя Мстислава Мстиславича слыхал?

— Ты, княже, погоди гостей звать, — вдруг сказал Ярослав, нахмурившись. — Разговор у меня к тебе есть, да такой, что не для посторонних. Беседа важная.

Юрий Всеволодович приподнял левую бровь, удивившись. Привычку эту завёл недавно, и теперь, едва ему стоило чему-то удивиться, как бровь сама лезла вверх. Он и в зеркало глядел на себя — нравилось, очень получалось значительно. А сейчас удивился тому, что его-то новость, о том, как давний обидчик князь Мстислав неказисто управился своим царством, оказывается, не настолько любопытная для брата, чтобы он с ходу загорелся её выслушать. Ишь, строгий какой сидит.

Великий князь проводил взглядом брата и племянника и почувствовал на душе смутную тревогу. Неладные какие-то вести привёз князь Ярослав. Половцы, что ли, городок его пожгли? Да вроде нет, сам же сказал, что строится потихоньку...

В доме уже вовсю шли приготовления к большому застолью. По случаю Великого Поста мясного не полагалось, но с кухонь доносился густой рыбный запах. Юрий Всеволодович поморщился, хотел было сходить к кухарям, разбранить их, да передумал. Удалился в свою верхнюю светёлку, где иногда сиживал в одиночестве. По дороге отдал приказание, чтобы князя Ярослава, как из бани воротится, вели сразу туда. И чтобы за мальчонкой Александром присмотр был.

В светёлке сидя, он вдруг ещё раз подумал о том, как расскажет брату о неблагоразумии Мстиславовом, — и неожиданно для себя увидел всё это дело словно с другой стороны. А что, собственно, случилось? Ну не вышло у заклятого врага управиться с завоёванным Галичем — так он ведь, Мстислав-то Мстиславич, никогда и не был управителем земель! Его дело — мечом их защищать, а вовсе не править ими. Может, тамошние бояре, понимая это, и воспользовались, внушили венграм, что миром от Мстислава Удалого можно вдесятеро больше добиться, чем если войной на него пойти? Точно, так оно и было. И почему он, великий князь, решил, что у Мстислава не осталось ни дружины собственной, ни сил, ни огня в душе? Сказывали, что Галич теперь у молодого Даниила Романовича, а этот князь своё имение оборонить сможет и венграм все свои обиды припомнит!

Тут Юрий Всеволодович поймал себя на том, что судорожно вспоминает о собственных делах последнего времени — не обидел ли кого? Не нарушил ли слова княжеского? Не помогал ли какому злодею?

Он, великий князь Владимирский, как напроказивший отрок, заранее пугался того, что вот-вот появится некто старший с розгою в руке и тогда хочешь не хочешь, а укладывайся на лавку животом вниз. И хотя одно только злодейство знал за собой — даже не злодейство, а так, потворство злодею, — почувствовал, что кожа на спине так и пошла мурашками, будто в ожидании порки.

Князя Рязанского Глеба он не наказал! Хотя, по всему, сделать это был обязан! По всей Руси пронеслось дурное известие о том, что Глеб окаянный обманом заманил всю свою родню на пир да там их всех и перерезал! Не может быть, чтобы Мстиславу Мстиславичу об этом было неизвестно! А по его нраву следовало бы поступить единственно так: двинуться на Глеба, наказать его примерно, чтобы все о том узнали. Он, Мстислав Удалой, не принял бы во внимание, что злой или добрый, но Глеб сидел в своей земле, как пёс сторожевой, защищающий рубежи княжества Суздальского от дикой необузданной степи. Хотел Рязанского стола единолично, вот и избавился от родственников, оно для великого князя так и лучше, с одним князем дело иметь проще, чем с пятью. А то завели бы свару и половцев, словно волков, почуявших запах крови, пустили бы к себе, а там — и до Владимира рукой подать. Князь Глеб — злодей, но полезный, нужный злодей! Попробуй-ка разъяснить это Мстиславу Мстиславичу!

На лестнице, ведущей в княжескую светёлку, послышались осторожные шаги. Юрий Всеволодович узнал походку брата. Что-то быстро он обернулся. Или это просто время так незаметно за раздумьями пролетело?

Вошёл князь Ярослав один. Выглядел бы он совсем умиротворённым после баньки с мятным квасным паром, если бы не озабоченность во взоре. Войдя, поискал глазами место, где бы сесть.

— С лёгким паром тебя, брат, — Юрий Всеволодович глядел выжидательно.

— Спасибо, великий княже, — ответил Ярослав.

Полным титлом величает. Значит, действительно хочет нечто важное рассказать.

— Ну, говори.

— Не знаю, с чего и начать бы. Знаешь, брат, нехорошие какие-то слухи ходят у нас. — Он махнул рукой, видимо, в направлении своего строящегося городка.

— И что за слухи? — спросил Юрий.

— Разное говорят. Булгарские гости говорят, что разверзлась бездна, и вышло оттуда войско неисчислимое, а в бездну эту было оно заключено тыщу лет назад и запечатано Божьей печатью. Я и у наших попов спрашивал, они подтверждают. Был, дескать, такой воин Гедеон, он это войско победил и в бездне спрятал. И вот сейчас будто этой тысяче лет конец пришёл.

— Не пойму что-то, — резко произнёс Юрий Всеволодович.

— Я и сам не очень в это верю, про бездну-то, — сказал Ярослав. — А только люди говорят, что с юга сила идёт огромная, многие царства уже пали, и многие владыки ей покорились.

— А откуда это известно? Какие такие царства? — стараясь не волноваться, спросил великий князь. Никогда его не посещала мысль о том, что где-то там, на юге, где и земля, наверное, кончается, есть какие-то царства, населённые неведомыми людьми и даже имеющие царей. Сколь же велика земля, если там, где она должна кончаться, никакого конца нет? Можно ли верить гостям булгарским?

— Ты не смейся, великий князь, а слушай, — дрожащим от возбуждения голосом продолжал Ярослав, хотя Юрий Всеволодович и не думал смеяться. — Сведения эти пока что тайные. Мне за них даже заплатить пришлось. Если враньё — ладно, не обеднею с того. А вдруг — правда? Мне, брат, такого про это войско порассказали! Вроде бы в войске том люди все из железа, а глаза их огонь мечут, а питание им — человечина! И кони их тоже железные, и тоже людей едят, и травы с овсом им не нужно. И над этим войском главный кощей поставлен. Чибис какой-то, что ли. Чибис-каган, вроде так его зовут, не запомнил я. И весь ихний народ называется маголы, от Гоги и Магоги, говорят, произошли. И всё бы ничего, да уж больно их много.

— А чего он хочет? Чибис-каган этот? — спросил Юрий Всеволодович.

— Известно чего: всем миром овладеть и веру свою бесовскую понасадить кругом, а чтобы все ему прислуживали до скончания веков и детей малых отдавали в пищу. Это-то известно, чего он хочет.

Великий князь задумался, осмысливая услышанное.

Само по себе известие о приближающемся войске не выглядело необычным. Без войны нельзя, в конце концов. И дружина обленится, и кони застоятся, и славы воинской князю негде больше достать. Но то — война с известным противником: с половцами ли, с соседом ли. А брат Ярослав рассказывает что-то несуразное. Неужто прямо-таки едят людей неведомые воины?

— А ты про Удалого слышал? — спросил Юрий Всеволодович, желая отодвинуть свой ответ, потому что, если честно, не знал, как ответить брату. — Опростоволосился князь Мстислав, хотел Галич проглотить, да, видно, кусок не по рту пришёлся. Венгры-то его обратно в Торопец прогнали. А то — князь Даниил выставил или он сам ушёл, точно не знаю. Вот тебе и царь, а? Сидит теперь в Торопце на печи...

— Ушёл, говоришь, из Галича? — спросил князь Ярослав, внезапно загораясь любопытством. — Это хорошо, брат! Это надо ему сообщить скорее. Как раз для Удалого дело — с воинством, из бездны вышедшим, сражаться!

Великий князь при этих словах закашлялся, чтобы вовсе не отвечать на высказывание Ярослава и дать почувствовать ему всю неуместность этого высказывания. Пока что Мстислав Мстиславич воевал отнюдь не с бездной, а, например, с их собственным войском, и что из этого вышло? Князь Ярослав, казалось, не понял смысла этого покашливания.

— Прямо сейчас к нему послать, в Торопец. Может, он что-нибудь и придумает?

Юрий Всеволодович в досаде припечатал ладонь к столешнице.

— Ну хватит! Что-то у тебя, братец, память короткая стала! Забыл, как в ногах у князя Мстислава валялся, жизнь себе выпрашивал? А я вот помню. И забывать не собираюсь. А тебе вот что скажу: кто своей землёй управлять умеет, тому ничего не страшно! Ни Гоги, ни Магоги. Наши рубежи южные надёжно защищены, и войска достаточно. А нужда придёт — всех поднимем, любого врага в землю втопчем!

Он ещё долго говорил в этом роде, стуча по столу, распаляя себя и рисуя брату возможные последствия от союза с Мстиславом Мстиславичем. Ярослав жадно слушал, и озабоченность на его лице понемногу таяла, уступая место обычному, чуть надменному выражению — великий князь видел, что брата отпускает напряжение последних дней. И он перестаёт так безоговорочно верить в неведомое войско, вышедшее из бездны. В самом деле, есть ли оно, нету ли его, а то, что Мстислав Удалой им, князьям Владимирским и Суздальским, вовсе не союзник — это уж наверняка известно и иметь с ним дело ни к чему.

Вскоре Ярослав совсем успокоился. Некоторое время братья посидели в молчании.

В дверь просунулась голова княжича Александра.

— Что вы тут сидите? Там уже за столом собрались все! Сами сказали, что скоро, а уже вон сколько прошло!

Ну как ты на него сердиться будешь? Смышлёный мальчонка растёт. Хорошим князем станет, если мать с няньками не испортят его. Знает, шельмец, что дядя его ругать не станет и отцу не позволит — вот и пользуется. Впрочем, там, за большим столом, и вправду заждались. Нехорошо заставлять ждать гостей.

— Ну что, брат Ярослав? — Великий князь поднялся и подмигнул брату. — Не проголодался с дороги, что ли? И княжича томишь. Пойдём-ка к гостям.

И вполголоса, чтобы мальчишка не слышал:

— О том, что ты мне тут рассказывал, — молчи. Потом поговорим, если что. А может, всё и так образуется.

Глава 6

В Новгороде живя, Иван любил тамошний Софийский собор. Здесь же, в Киеве, собор, носящий имя также Святой Софии, нравился ему, пожалуй, не меньше. Даже иногда больше — пышнее, что ли, основательнее. Вот только при более пристальном рассмотрении выглядел он каким-то не слишком ухоженным. Впрочем, понять это было можно: непрестанные войны за этот первопрестольный город, да ещё с привлечением поганых, не могли не оставить на Святой Софии своего отпечатка. На главном, центральном куполе позолота осталась лишь с самого верха, от креста начиная, а с малых луковиц всё было ободрано — то ли половецкой, то ли ещё чьей-то жадной рукою.

И в самом соборе нет уж того, былого, великолепия. Роспись одна богатая осталась, да и та кое-где закопчена дымом прошлых пожаров. Ну, копоть-то отчищают помаленьку. Но зато можно постоять возле стены, почитать надписи, сделанные на ней разными знаменитыми мужами былых времён, от самого, говорят, великого князя Владимира. Даже была якобы тут надпись, к Господу обращённая, которую нацарапал недоброй памяти Святополк, убийца Бориса и Глеба, но надпись эту, как ни искал её Иван, не смог разглядеть среди густо написанного. Может, оно и правильно, что стёрли её.

Хорошо ещё, что звонница соборная осталась цела или же её смогли восстановить, но голос у собора остался, как говорили, прежний — от густого, толстого, мягко сдавливающего слух, до раскатисто-переливчатого, любо было слушать, когда звонари разом возьмутся за постромки колокольные!

Самый раз тогда от работы оторваться, отложить в сторону молоток или клещи, разогнуть спину и торжественно осенить себя крестом — не столько даже из религиозного чувства, сколько с сознанием, что наступил полдень, и, значит, пора ждать, когда работникам принесут еду, а потом и самому степенно идти домой, где Аринушка уже, наверное, заждалась своего дражайшего супруга.

В который раз, вспомнив о жене и сыновьях-близнецах, Иван подумал, что сделал тогда правильный выбор в жизни, не вернувшись в Новгород, а перебравшись сюда, в Киев, город великий и не сотрясаемый более невзгодами. Вон, Новгород всё воюет, как рассказывают земляки, приезжающие сюда продавать свои товары. Иван любит, когда бывает на Торгу у Золотых ворот, походить по рядам, потолкаться меж возами, встретить земляков (их сразу узнаешь по одежде и по глазам, а также по говору с оканьем и прицокиванием — над самим Иваном посмеивались здешние жители, когда он, забываясь, говорил по-новгородски). А встретив своих, сначала просто постоять рядом, забыв и про Аринушку, что нетерпеливо вертит головой, высматривая тканые ряды и прочее женское искушение, подышать запахом солёной сёмги, льняным духом белоснежных полотен, знающим взглядом оценить железный и скобяной товар, дождаться вопроса от купца и завести с ним неторопливый разговор, удивляя того знанием мелочей новгородской жизни. Купец удивится, а потом разулыбается — рад, что в такой дали от дома земляка повстречал. Если придётся, то и в гости Иван купцов приглашает: прошу, гости дорогие, ко мне, места всем хватит, и вам, и возам вашим с конями. Аринушка поначалу, да когда ещё брюхатая ходила, сердилась: что это ты, друг сердечный, всякого встречного к нам домой тащишь? А потом привыкла, сама иной раз подсаживалась к столу, послушать купецкие рассказы о далёких землях, о чудесах невиданных, а то и про самые новгородские дела, которые — вот истинно! — бывают не менее изумительны, чем заморские чудеса.

И принять гостей Ивану было где. Дом просторный, на Подолье, у самого Днепра, и двор широкий, с конюшней и амбарами, и сена коням достаточно, и овса, и ни разу Иван не взял с купцов ни серебра, ни чего другого. Вроде бы гордость свою тешу немножко, говорил он жене Арине, а на самом деле просто приятно ему было. В такие дни он осознавал себя человеком состоявшимся, богатым даже, счастливым и потчевал земляков-купцов, словно себя самого кормил — того, из проклятого голодного времени.

Он приехал в Киев и сразу, заплатив кому следует виру, занял место в кузнечном сословии. Надо сказать, что, когда расставались, дядька Власий, приятель покойного отца, незаметно от всех сунул Ивану некий свёрточек из простой кожи. А в свёрточке том было кое-что тяжёлое, рассыпчатое, переливающееся на свету. Большую силу имеет золото среди людей, а здесь, в Киеве, даже, пожалуй, больше, чем силу. Оно других заставляет испытывать к тебе уважение, как к старшему по возрасту и по уму.

Удачно получилось, что смог Иван тот свёрточек уберечь, сохранить. По дороге в Киев на их небольшой обоз напали разбойники из окрестных жителей, наверное, что к скудным дарам своей земли всегда готовы присовокупить что-нибудь, отнятое у проезжающих. Эх, и страху натерпелся Иван сначала, когда на лесной дороге услышал вдруг со всех сторон разбойничий свист! Выскочили пятеро мужиков с перекошенными злобой мордами, топорами да кольями трясут. А потом и Ивана злость разобрала. Да что же это такое? Вот так запросто всё и отдай, а сам — иди по миру, милостыню просить? Спрыгнул Иван со своей телеги, схватил припасённую дубину и на самого страшного разбойника бросился, как волк на зайца. До сих пор иногда вспоминают руки тот мягкий хруст, что издала голова под ударом дубины. Другие разбойнички опешили слегка от такого поворота событий, а Иван уж и второго огрел, попал по плечу, сбил с ног. Тут и попутчики Ивана опомнились, похватали у кого что было в телегах, бросились — разнесли всех в клочья! Одному и удалось тогда удрать в лес, а остальных всех положили. Правда, отнесли в чащу, прочли над телами молитву христианскую, похоронили, как положено. Долго-то возиться некогда было. И, значит, со всем сохранённым имуществом прибыли в стольный град Киев, где, уж и разошлись в разные стороны.

Первым делом Иван, поговорив с подольским старостой, купил себе дом, некоторое время уже пустовавший. Немного утяжелив мошну старосты золотишком, враз обустроился на новом месте — и помощники по хозяйству нашлись, и утварь разная, и самое главное — кузня. На неё истратил Иван почти всё, что у него было, но ни разу об этом не пожалел. Ладная оказалась кузня, не хуже немецкой. Ну а дальше пошло дело: и работничков нанял, и заказ ему хороший устроили (с помощью старосты) — пять сотен подков для дружины князя Киевского Мстислава Романовича Доброго. Этот заказ Иван, не спавши ночами, загоняв работников и сам вымотавшись, как заезженная кобыла, выполнил в три дня. На плату от заказа, выполненного в малый срок, купил железа, угля запасы пополнил — и пошло-поехало! Кузню пришлось расширять, работников делить: этих — на домашний всякий скарб да на что прочее погрубее, а этих, более искусных, — на дела оружейные. Платил Иван работникам хорошо, и вскоре их у него набралось до десяти, вместе с тремя подмастерьями — учениками самого Ивана.

Немецкая наука не прошла без пользы. Через год, прослышав о бронях да мечах, которые из Ивановой кузни вышли, прислал ему заказ сам Мстислав Романович, великий князь. Заказал Ивану смастерить полное воинское облачение для подросшего своего сына: от шишака на шлеме до звёздочек на шпорах, и чтоб в доспехи глядеться можно было, а мечом шёлковый платок перерубить. Ну, Иван расстарался! Сам лично оттягивал медные пластины, на медленном огне загибал их затейливо, серебряную насечку делал, двух орлов пристроил к нагруднику, меч тройной закалки полировал до блеска сияющего, а ножны к мечу изнутри выстлал кротовыми шкурками, а снаружи — нанял златокузнеца, чтобы тот зернью да эмалью перегородчатой изукрасил их. Разумеется, тут уж каждый работник руку свою приложил, снова ночами не спали, но доспех был изготовлен на удивление быстро! Иван думал, что, если князю понравится, то можно будет жениться. Князю понравилось.

Арину Иван увидел в церкви, а на следующий день прибежал к Касьяну-старосте и бухнулся ему в ноги, как к отцу родному: сватай — и всё тут. Касьян торопиться не стал, выяснил, что да как, а после того отправился к отцу Арининому с таким сватовским поездом, что будущий тесть только глазами заморгал — видно, решил, что какой-нибудь князь али, на худой конец, боярин хочет дочку забрать. Потом уже, познакомившись как следует и с невестой, и с родителями её, Иван понял, что опять судьба сделала ему подарок, и он сумел угадать его правильно. Тесть, Онисим Щепка, оказался из своих, из трудящегося сословия, держал древодельню, слыл сам искусным мастером, так что человек был зажиточный и за приданым дочери не постоял. И платьев, и холстов, и пару коней, и пять коров, и утвари разной, и ларчик с узорочьем — всего дал вполне достаточно, хоть бы и для боярина впору. А дочку вырастил — низкий ему за то поклон и чарка мёду за обедом до гробовой доски: красавица-дочка, в теле, и взгляд с поволокой, и смешлива, и мужу послушна, и хозяйка хоть куда. Свадьбу сыграли на зависть всему Подолью, сам Касьян посажёным отцом был со стороны жениха, а почётным гостем — иерей из Благовещенской церкви, что на Золотых воротах. Года не прошло, а она уж принесла Ивану двух мальцов, которых он назвал одного Демьянкой, в честь отца покойного, а другого — Власием, в благодарность.

Женившись на Арине, Иван поначалу так рад был и счастлив, что не знал даже, как к молодой супруге и подступиться. Всё лезли в голову неприятные воспоминания о какой-то старой женщине, с которой довелось ему жить в немецкой неволе. Всё думалось ему: если у него с Ариною так же получится, как и с той бабой, то вся любовь, что его переполняла, куда-то уйдёт, заржавеет, словно железка, брошенная под дождём. А до чего же ладно всё получилось! И так, и не так; если уж сравнивать, то — как пить из зелёной лужи и из чистого родничка. Иван даже благодарность ощущал к той, почти уже забытой, «фрау», за то, что помогла ему проснуться и всю мерзость накопившуюся из себя излить.

Сладкое тело Арины словно заместило собою для Ивана всю его жизнь. Была бы его воля — вовсе бы из постели не вылезал, всё бы мучил свою любезную, аж пока не заснёт, уставшая от его ласк, а потом, ночью, зажёг свечу, любовался бы её спящим детским лицом, разметавшимися во сне волосами, белизной плеч, руками, которыми она даже во сне стыдливо прикрывала свою грудь. Но жизнь есть жизнь и работу не оставишь. Приходилось ради плотского счастья урывать у сна большие куски, а потом, в кузне, страдая от недосыпа и дум о милой, бить себя молотком по пальцам.

Вот такая жизнь пошла у Ивана. И сам он переменился, под стать этой своей жизни. Стал в себе уверенный, раздался в плечах, приобрёл этакую хозяйственную походку, бороду отпустил, не давая ей, правда, вырасти лопатой, а раз в неделю, по субботам, заставлял жену Арину подстригать это новое украшение. Надо сказать, что пострижение бороды скоро превратилось у них в своеобразный семейный обряд, которого они оба, не признаваясь себе в том, ждали всю неделю. Само собой, каждый раз обряд этот заканчивался долгим милованием и ласками.

Вот и сейчас, вспомнив, что до субботы осталось всего ничего — два дня, считая с этим, Иван сладко потянулся всем телом, как только что проснувшийся. И почти сразу же со стороны Верхнего города донёсся первый колокольный удар. Вслед за ним сразу целая перезвонная россыпь раскатилась по киевским холмам. Эх, и хорошо же жить! Лето стоит тёплое, работа у Ивана есть, дома — порядок и полное согласие. Только бы война не случилась, вдруг подумал Иван. Только бы ничто не нарушило этой ладной жизни. Он и сам не мог бы сказать, почему ему в голову пришла мысль о возможности войны, когда её ничего вроде бы и не предвещало. Тут же захотелось отвлечь себя от тревожных дум.

— Ну вот, — произнёс он, обращаясь к работникам, — полдень пришёл, отдыхай, ребята!

Те уже несколько минут лишь делали вид, что работают, в ожидании обеда. Отложили в сторону орудия труда, разбрелись по кузне — та сразу приняла какой-то домашний вид.

Иван подозвал к себе старшего своего помощника, мужичка лет тридцати, низкорослого, щуплого, но весьма понимающего в кузнечном деле. На помощника можно было оставить всю кузню в случае непредвиденной отлучки, например, и быть спокойным за работу. Звали его торжественно; Дормидонт, и своим именем помощник явно гордился.

— Ну что, Дормидонт, пойду я домой, пообедаю, — сказал Иван, глядя на помощника в ожидании ежедневной своей забавы. — За меня остаёшься. Смотри тут, чтоб не баловались.

Дормидонт кивнул и немедленно начал будто раздуваться, увеличиваться в размерах, выпучивать глаза, обретая начальственный вес. Прямо смех да и только — до чего любит человек ощущать себя старшим над другими. Первый раз, увидев такое преображение помощника, Иван даже испугался — ну как, оставшись старшим на кузне, начнёт самоуправствовать, других загоняет и себя тоже? Потом понял, что для Дормидонта главным было это кратковременное чудо обретения власти, и с него этого было довольно. Сядет в уголке, раздувшись, и будет покрикивать на подчинённых, чтобы они тоже каждую минуту чувствовали, кто здесь старший. А вообще Дормидонт был мужик беззлобный и даже добрый, только глуповатый маленько.

Улыбаясь в усы, Иван вышел из кузни. Дорога к дому его всегда радовала, потому что проходила мимо зажиточных домов с резными наличниками вдоль берега Днепра, на котором в этот солнечный день особенно красиво смотрелись рыбацкие лодки и купеческие ладьи под холщовыми парусами. Город жил своей хлопотливой жизнью, и над ним разливался от главной звонницы Святой Софии и прочих церквей колокольный звон. Гусиные стада, пасомые местной ребятнёй, также вносили в городские звуки свой гогот, горделиво славящий этот день и красоту стольного города Киева, матери всех городов русских.

Вот и его дом показался — окружённый молодыми тополями, серебристые листья которых тихо трепетали под лёгким дуновением речного ветерка. Вон и Арина сидит на лавочке у ворот, всматривается, ждёт своего супруга, с раннего утра уже, наверное, соскучилась. Из окошек соседей высунулись бабы, старики у ворот прикрыли ладонями от солнца подслеповатые глаза, чтобы лучше видеть, как молодой кузнец будет здороваться с молодой женою. Ждали этого события, как ежедневного развлечения. Иван, чувствуя на себе внимательные соседские взгляды, степенно подошёл к Арине, она тоже повела себя соответственно: встала с лавки и поклонилась ему в пояс. Он отвечал ей хозяйским поклоном человека, уверенного в себе и в том, что супруга его сохранила в доме мир и согласие. Потом Арина, потупив взгляд, мелкими шажками отошла в сторону, как бы давая путь хозяину своему, но Иван нынче пребывал в столь приподнятом расположении духа, что решил созоровать — вдруг схватил Арину в охапку, крутанулся с ней на сильных ногах. Она испуганно и радостно взвизгнула, как маленькая девочка, забыв о своём почтенном положении, и крепко охватила руками мужнину шею. Так Иван и внёс её во двор, слыша сзади неодобрительный соседский ропот.

Закрыв за собой ворота, они с Ариной немножко дали себе воли, побаловавшись, как молодожёны, только недавно осознавшие радость от взаимного обладания. Ничего такого, чтобы слишком, но потормошили друг дружку, пощипались, посмеялись. На крыльце старая нянька удерживала близнецов Демьяна и Власия, которые, видя в родительских шалостях приглашение поиграть, рвались к отцу с матерью — устроить кучу малу. Пришлось Ивану на какое-то время оставить Арину, занявшись сыновьями. По очереди он подхватывал их на руки и подбрасывал вверх, удивляясь тому, как они быстро растут: ещё неделю назад не были столь увесистыми. Двор наполнился детскими криками и смехом. Наконец угомонились, и Иван направился к колодцу — умыться перед обедом. Как и всегда, возле колодца произошла небольшая перебранка, сыновья выясняли, кто из них будет поливать отцу из тяжёлой плошки. Пока Арина не взяла дело в свои руки. Иван долго умывался, фыркал и скрёб шею, освобождаясь от кузнечной копоти и пота, чувствуя, как с каждым плеском ледяной колодезной воды в него входит ещё какая-то дополнительная радость и ощущение полноты жизни.

За столом, помолившись перед едою, сидели тихо, но потом, когда насытились, стали разговаривать. В основном беседа шла о близнецах, которые неистощимы были на всякие шалости. Арина рассказывала мужу о том, чего они тут творили в течение дня, а Иван притворно хмурился и грозил сыновьям своей тяжёлой ложкой: вот, мол, доберусь я до вас!

— А тут ещё на Торгу говорили, что вроде война скоро будет, — вдруг сказала Арина.

Иван сразу перестал жевать, почувствовав, как мгновенно похолодел живот.

— Какая война ещё? Что ты говоришь, Аринушка?

— Такая война. Не знаю. Бабы говорили — половчин один прибежал из своей земли, вот он рассказывал. Может, и врали, я не любопытствовала.

— Половчин? — Иван немного успокоился. Половцев ему доводилось видеть, и они не произвели на него впечатления. Может, когда-то и были они угрозой для Киева, но теперь кончилось их время. Князья крепко побили их, отогнав в степи, за самый половецкий вал.

— Слушай ты больше всяких баб, — покровительственным тоном сказал Иван. — Натреплют языками. С половцами у нас теперь мир и согласие.

— Так не с ними война-то, — как бы между прочим вставила Арина, потянувшись за солью.

— А с кем?

— Да не знаю я. Бабы говорили, а я не любопытствовала.

— Ой, жена! Что-то не верю я, что ты такая нелюбопытная, — сказал Иван, всматриваясь в лицо Арины. — Ну-ка давай рассказывай всё, что слышала.

И Арина рассказала. Тот половчин, про которого бабы на Торгу говорили, вроде как прибежал из своей степи весь испуганный да оборванный, словно от стаи волков спасся. Первым делом, говорили бабы, бросился к русскому попу: давай, батька, крести в твою веру, хочу, говорит, русским стать. Ну, поп поломался да и окрестил его, задаром окрестил, говорили. С ним, с половчином-то, была его семья, две жены и детей штук пять, вот и их тоже крестили. Тут смешно получилось! Вроде как православный теперь половец, и жёны его православные, а по нашему закону одну только жену положено иметь. А у него — две. Которую теперь оставить? Ох, как он убивался! И бабы его ревели, как две коровы недоенные. Потом, говорят, решил так, что одна будет вроде как его жена законная, а вторая — так, при нём останется, вроде няньки. Тут они, бабы эти, друг дружке в волосы как вцепятся! Половчин их разнимать — они и в него вцепились, чуть косу не вырвали с корнем! Прямо смех. Их, говорят, всей улицей растаскивали, чуть не полопались, смеямшись, вот такое дело вышло.

— Так ты не про то говори, Аринушка, — попросил Иван, хотя ему и самому сделалось смешно, едва он представил себе это зрелище. — Он, половчин-то этот, от кого убегал? От своих, что ли?

— От кого? — задумалась Арина, слегка наморщив лоб. Оба близнеца затихли, не сводя с матери глаз. — Да нет, не от своих, бабы говорили, что будто племя какое-то объявилось. Будто бы все сами железные, и кони у них железные, и людей едят. Магалы какие-то или ещё как, не помню я. Да врут бабы, конечно, наслушались брехни разной, сами не знают, про что толкуют.

Иван положил ложку. Есть больше не хотелось. И — самое странное — уединиться с Ариной, как он рассчитывал сделать после обеда, тоже расхотелось. Нет, не то слово. Просто все мысли стали заняты этой новостью о железном племени, от которого спасся половчин. Не до милований стало. Плюнуть бы и не поверить, но как-то верилось: действительно появилось такое племя с железными людьми.

— А ещё что говорили?

— Так не помню я. А, вспомнила. Он, половчин этот, будто бы одну жену в кибитке своей поселил, а со второй в шатре живёт. А та, первая-то, каждую ночь возле шатра ходит, ругается по-ихнему, а внутрь-то нельзя ей. Бога боится, не входит. Вот и не заводи себе двух-то жён сразу, а то людей насмешишь.

Невмоготу стало Ивану просто сидеть за столом. С бабой не поговоришь о вещах значительных. Вот то-то и оно, что Арина выросла, войны не зная, набегов половецких не видя. Иначе бы не о глупостях всяких говорила, а о деле. Пойти, что ли, в кузню? Дремота, что уже понемногу разливалась по всему телу, теперь пропала, необходимо было поговорить с кем-нибудь, хотя бы и пойти поискать того половчина, выяснить у него. Может, и вправду одни слухи, разговоры бабские. Иван поднялся из-за стола, наскоро простился с домашними и вышел на улицу. Всё хорошее настроение куда-то исчезло. Арина удивлённо, слегка обиженно посмотрела ему вслед. Даже близнецы притихли.

Первым делом — к старосте. Нужно прояснить вопрос, развеять в душе эту непонятную тревогу, а то ведь житья не будет. Ивану и без того постоянно приходили в голову мысли о войне, о том, что вся его такая налаженная жизнь может в одночасье исчезнуть. Вот пусть Касьян и поможет успокоиться, раз он старостой поставлен.

Дом Касьяна-старосты располагался в конце их улицы, возле небольшой деревянной церковки Преображения Господня. Ещё издалека Иван увидел, что возле дома стоят несколько мужиков, даже можно сказать — небольшая толпа. Стоят не просто так — оживлённо о чём-то беседуют. С чего бы это вдруг в середине дня? Тревога усилилась.

Иван подошёл к толпе скорым шагом, не заботясь о степенности походки. С ним поздоровалось всего двое, а остальные просто не обратили внимания. Взгляды всех были прикованы к старосте, который разговаривал с каким-то незнакомым человеком. Странный вид этого человека заставил Ивана отвлечься от здравствований с соседями и знакомыми. Одет был неизвестный человек в русскую одежду и напоминал бы обычного мастерового, если бы не лицо его, узкоглазое, с жидкими усиками, загорелое на солнце до черноты и с чёрными, как вороново крыло, волосами, свежеостриженными под горшок. Да уж не тот ли это половец, что Арина рассказывала?

— Кто это? — Иван толкнул локтем ближайшего знакомого. — Чего это вы тут собрались? Случилось что?

— Здорово, Иван, — шёпотом отозвался знакомый. — Вот, стоим, кумана этого слушаем. Чего-то он страшное говорит, а понять нельзя. Ходит по Киеву, ужасти всякие рассказывает. Вот, к Касьяну пришёл, а Касьян нас кликнул — послушать.

Иван тоже затих, прислушался, продолжая рассматривать переодетого в русское половца. Тот, чувствуя на себе пристальное внимание многих людей, терялся и говорил сбивчиво, с трудом подбирая слова, которых и без того знал мало.

По его словам выходило, что надо немедленно всем всё бросить и бежать к самому великому князю Мстиславу Романовичу — предупреждать его о страшной угрозе, нависшей не только над городами, близкими к половецкой степи, но и над Киевом тоже, да и надо всей Русью. Имя той угрозы было — монголы, неведомый народ, а самым страшным было то, что вёл этих монголов непобедимый император Неба Чингис-хан.

Впервые услышанное, это имя вызвало в душе Ивана приступ непонятного отчаяния. Будто нечеловеческий звук этого имени давал ему увидеть всю свою ближайшую судьбу: самого себя, в ужасе бегущего прочь от огромного всадника, железный хохот в вышине, визг железного коня, свист сабли, вспышка в мозгу — и всё. Одним словом, Чингис-хан, точнее и не скажешь.

Иван оглядел собравшихся. Мужики стояли, задумчиво почёсывая в затылках, теребя себя за бороды, покрякивая и недоверчиво ухмыляясь. Лишь те, кто был постарше, имели хмурые лица, но и они пока что не торопились поверить рассказам половца. И в самом деле, невозможно было поверить, что русской земле, изобильной людьми, богатой и бескрайней, может по-настоящему грозить какое-то неизвестное дикое племя. Да и бывают разве железные люди, железные кони? Никто их не видал, а этот беглец из степи якобы видал и едва смог уцелеть.

В конце концов, Касьян-староста, ни с кем в объяснения не пускаясь, непривычно суровый, увёл половчина в свой дом, оставив без ответа главный немой вопрос: так верить половцу или не верить? А если верить, то какие дальше будут действия? Мужики постояли ещё немного, потолклись, поспорили, ни к каким выводам не пришли, кроме одного, пожалуй: много вреда натерпелись в прошлые годы от половца поганого, если кто их там, в степи, железными конями, и потоптал, то русской земле от этого одна польза, А что далее будет, то одному Богу ведомо, поживём — увидим, может, и до великого князя дойдёт, а там как он сам решит, так и будет. Так и всегда было, а наше дело — живи да не спрашивай. Понемногу стали расходиться.

Иван домой не пошёл, побежал в кузню. Нарочно сделал крюк, чтобы мимо дома не идти, в таком непонятном состоянии не хотелось домашним на глаза показываться. Он шёл и думал: правду говорил половец или нет? Может, напутал чего? Или того хуже — распускает слухи зловредные, а сам между делом выпытывает, достаточно ли воинской силы у Киева, чтобы отразить степной набег? Иван вырос в Новгороде и часто слушал там рассказы купцов и торговых людей. А те в своей жизни где только не бывали, чего только не видели! И ни разу Иван не слышал, чтобы целый народ, да такой ещё страшный, вдруг появился из ниоткуда! Есть, говорят, племена людей с двумя головами и как смоль чёрных, но они всегда были, и все, кому любопытно, про них знают. Есть и такие, что летать могут над землёй, правда, говорят, что невысоко — так, на пол-аршина, но и про тех людей на Руси известно. Да любой малец про таких расскажет! И что? Собирать всё нажитое в охапку и бежать куда глаза глядят? Каждому племени — хоть двухголовым, хоть чёрным, хоть летунам этим, хоть русскому человеку — Бог определил свои пределы, там и живи. Одни половцы, как неприкаянные, всю свою жизнь не знают покоя, рыская по степи туда-сюда за своими стадами, а от нечего делать да из вечной алчности своей непрестанно тревожат соседние народы, разоряя их и сжигая города. Хороши и русские князья, что в прошлое время просили помощи у поганых, науськивали их один на другого, отец на сына, а брат на брата. Через это внушали неразумным половцам соблазн диавольский, заставляли их верить, что одним разбоем да грабежами прожить можно. И вот кому-то надоела дикая половецкая вольница (а получив от русских отпор, они обязательно стали тревожить каких-то других своих соседей), собрали соседи войско да и вложили половцам как следует, может, и следа от них не осталось! Ну а те, что остались, так и не поняв, что понесли кару заслуженную, бросились кто куда с жалобами и причитаниями: ах, ах, погибаем, спасите, люди добрые! Ну и погибайте, так вам и надо, ворам степным. Ещё и в Киев прискакал — креститься. Крестись не крестись, а душу свою чёрную не враз отмоешь.

Поразмыслив таким образом по дороге, в кузню Иван зашёл уже успокоенным. Его ещё не ждали. Двое молодых работников боролись на первой весенней травке, уже проклюнувшейся возле кузницы, хохоча и вскрикивая от избытка сил. Третий был судья, следивший за тем, чтобы боролись по-честному, без подножек и толчков, сам едва сдерживаясь, чтобы не броситься в схватку. Стоящий в дверях Дормидонт важно говорил что-то назидательное внутрь кузни, одним глазом поглядывая на борющихся, готовясь сделать им строгое замечание.

При виде этого веселья, торжества молодой силы Иван ощутил вдруг прилив всей своей нерастраченной мощи.

— А ну! — крикнул он работникам. — Давай оба против меня! Вот я вас землёй-то накормлю!

Те, поняв, что хозяин не сердится, с весёлым гиком налетели на него. Иван не дрогнул. В это мгновение он готов был весь мир ухватить своими тяжёлыми руками, приподнять его и, перевернув, снова поставить на место. Так и попались оба молодца ему в объятия! Иван сгрёб обоих, не обращая внимания на укоризненный вскрик Дормидонта и восхищенный гогот судьи, и, поднатужившись, хряпнул о траву, сам повалившись сверху. Молодцы, однако, не собирались так легко сдаваться. Они раскатились в стороны, ухватив хозяина за бока и попытались его припечатать спиной к земле. Не тут-то было! Иван легко кувыркнулся вперёд, увлекая за собой обоих, и сам вдавил их в траву всем своим весом. Парни кряхтели, извивались, но высвободиться из-под Ивана не могли.

Иван придумывал, что бы с ними, жеребцами стоялыми, ещё сделать, как вдруг из кузницы донёсся звонкий удар молота о наковальню, и в созвучии с этим явно послышалось в мозгу прозвучавшее слово: Чингисхан! Иван снова вспомнил о том, что его так испугало ещё совсем недавно.

Сразу тело налилось усталостью, руки разжались. Состояние хозяина передалось и обоим молодцам, они поднялись на ноги, но теперь не делали попыток продолжить борьбу, а смотрели на Ивана со смущением. Ждали приказаний.

Иван помотал всклокоченной головой. Рассказать им, что ли? Поделиться тревогой? Рассказывать о важных новостях вообще-то всегда приятно: чувствуешь себя будто умнее всех тех, кто слушает. Но сейчас почему-то язык не поворачивался, и главное — не хотелось произносить этого имени: Чингис-хан, не хотелось этим звуком осквернять и без того испорченное настроение.

— Да, такие вот дела, — произнёс Иван, рассматривая ссадину на ладони. — Чингис-хан, братцы. Не слыхали про такого?

— А кто таков? — тут же отозвался Дормидонт, желающий показать, что он-то с хозяином на равных, только не по глупостям вроде барахтанья в траве, а в делах поважнее. — Это чьё же имечко? Вроде не наше.

— То-то и оно, что не наше. Монгольский каган. Скоро с ним война будет.

И, сказав про войну, Иван сам уверился в том, что она действительно неизбежна. И то, что половец, так спешно перекрестившийся в православного, говорил правду, стало вдруг таким ясным для Ивана. Он стоял, не решаясь двинуться с места, словно не мог выбрать, какое первое движение будет самым уместным. Идти ли в кузню? Но зачем? Или домой отправиться. Но для чего? Утешения там, что ли, искать? Или собираться в дорогу — подальше куда-нибудь, спасая себя и самое дорогое, что есть в жизни: деток и жену Арину?

— Будет война, братцы, и скоро, — проговорил Иван.

И неторопливо, взвешивая каждое слово, будто кусок железа, прежде чем начать с ним работать, рассказал работникам и Дормидонту обо всём, что удалось узнать. Его слушали, не перебивая расспросами — всё-таки они были коренные жители Киева и о набегах дикой орды знали побольше, чем их хозяин.

Некоторое время, после того как Иван кончил говорить, стояло молчание. Пока его не нарушил всё тот же Дормидонт.

— Стало быть, я так понимаю, — начал он, оглаживая негустую свою бородёнку. — Если война, то много князю Мстиславу Романовичу всякого оружия понадобится. И прочего снаряжения для дружины его. А и думать надо, что ополчение станут созывать. Народ соберут. А у народа какое оружие? Топор да рогатина. Вот я и думаю так, что надо нам, Иван Демьянкович, за работу приниматься. Оно понадобится.

— Ишь ты, как дело повернул! — удивлённо сказал Иван, глядя на помощника.

— А наше дело известное. Ты-то вот не знаешь, а молодые помнят. Нашему брату, ковалю, перед войной самая работа бывает. Одних подков конских...

— Подков? А ещё чего надо? — В Иване неожиданно проснулся живчик хозяйствования.

— Перво-наперво — брони. Мечей тоже потребуют. Сколько не изладим — всё возьмут. Война — дело такое, железа много надо.

— Наконечников для стрел тоже, — вставил Семак, один из молодых работников, тот, что был судьёй.

— Сетки кольчужной много понадобится — рубашки из неё делать. Шлемы. Да много чего. Надо, Иван Демьянкович, за железом к сотнику ехать, сколько даст — брать, а ты давай иди ещё помощников возьми человека три хоть. Второй горн задувать станем, а то он у нас уж сколько дней холодный стоит. Углежогов просить насчёт угля. Ребятишек хоть пару, что ли, чтоб подносили чего. К наковальням-то все встанем. Да ты не переживай, дело нам привычное.

Дормидонт говорил важно, как будто он и был сейчас настоящим хозяином положения. Впрочем, Ивана это нисколько не задевало, он был даже благодарен помощнику за то, что тот вывел его из бессильного состояния. Отправив Дормидонта за подмогой, он велел молодым работникам раздувать второй горн, а сам, прежде чем поехать к сотнику за железом, осмотрел свои запасы и разный недоделанный товар, который можно было пустить в перековку.

Да и для себя надо было изготовить снаряжение. Ещё никогда не приходилось Ивану носить облачение ратника, но теперь, вдохновлённый, горящий желанием работать и драться, он не допускал мысли, что будет стоять в стороне от грядущих битв. Враг есть враг, и если ты русский, то обязан сражаться с ним, защищая родную землю. С врагом надо поступать только одним образом — убивать его. Иван вспомнил нелёгкие месяцы унизительного немецкого плена, своё восхищение русским войском, освободившим его из неволи, свои переживания из-за того, что поторопился в своё время покинуть Новгород, а иначе с ополчением непременно бы принял участие в Липицкой славной битве, под знамёнами Мстислава Удалого, — и твёрдо решил, что уж для себя-то он точно изготовит полное военное снаряжение. И лично выкует самый длинный и тяжёлый меч.

Глава 7

Хан половецкий Котян неплохо говорил по-русски. Несмотря на своё довольно высокое положение в степи (он приходился по коренной отцовской линии праправнуком самому хану Кончаку, знаменитому из знаменитых степных правителей), предметом его особой гордости, поднимавшим его, как он полагал, над остальными половецкими ханами, было родство с русским князем Мстиславом Мстиславичем. Да ещё такое выгодное родство! Свою дочь, прекрасную Береке, он выдал замуж за Мстислава, сделавшись, таким образом, прославленному князю тестем, то есть вроде второго отца, — тесть у русских весьма почитается. И, соответственно, мог, имел полное право называть Удалого своим сыном. Пусть и дочка Береке уже крещена в православие и носит христианское имя Анастасия, и особой любовью зятя Котян не мог похвалиться среди своих — Мстислав Мстиславич долгие годы о тесте не вспоминал, будто его и не было вовсе, а всё же при встрече Котян всегда готов был оказать князю отеческое благоволение — и пусть бы князь Мстислав его не принял! В нём и самом течёт половецкая кровь, правда, немного и не такая уж знатная.

Всё равно Котян гордился и, живя средь своих просторных степей, всегда говорил: вот закончит мой сын, мой зять любимый, свои ратные дела на Руси, освободит себя для досуга — вот тогда я и навещу его в его родном уделе, а то и в самом Киеве, где он вполне может занять великокняжеский стол. Поеду, навещу, ведь он меня давно уже приглашает, вот только мне недосуг.

В ожидании счастливой встречи Котян понемногу выучил русский язык, перестал носить обычную для степняка одежду — войлочный халат — и переменил её на княжеское корзно из алого аксамита, расшитое тонкой серебряной нитью, пусть и слегка засаленное по рукавам и бокам. Других своих привычек он не смог изменить, поэтому ел всегда руками, отхватывая ножом куски мяса у губ, а жирные руки отирал о волосы, иногда, забывшись, об верхнюю одежду. Ай, какая беда, подумаешь! Для торжественных поводов в повозке много разной богатой одежды, а если в степи живёшь, то твоё платье обязано быть испачканным бараньим жиром, иначе среди людей пойдут разговоры, что богатство хана Котяна не такое уж неисчислимое, как он всегда хвалится на пирах с родственниками.

Впрочем, сейчас о богатстве лучше было не думать, иначе можно сойти с ума от чёрного горя! Хорошо ещё, старшая жена надоумила, когда спасались, сделать небольшой крюк, за дальние холмы, и забрать с собой тех овец и верблюдов, что были туда заблаговременно отогнаны. Хорошо ещё, что он сам распорядился заранее уложить основной скарб в кибитки. Но почему послушался старшего пастуха и не перегнал в безопасное место весь свой скот? Богатство половца, будь он хан или последний бедняк, не в золоте и одеждах, не в рабах — а в скоте! Множество скота теперь досталось безжалостным и могучим завоевателям. А хан Котян, едва успевший покинуть родные кочевья, теперь обладает сотней верблюдов и несколькими сотнями овец. С этим достоянием ему предстоит вступить в чужую русскую землю. Как посмотрят на него русские? Как отнесётся к бедности хана Котяна его зять, Мстислав Мстиславич? Впрочем, русские любят золото и разные украшения из него. Этого добра в ларцах у хана достаточно. Можно увешать всех жён княжеских, тем более, что жён у князей всего по одной, а не по дюжине, как полагалось бы таким сильным властителям.

И чего просить у русских? Чего требовать у зятя? Только ли спасения собственной жизни? Или помощи в войне? Ох и непросто будет Котяну договариваться с Мстиславом Мстиславичем, хоть он и зять. Сам Котян всегда тяготел к миру с русскими, часто ездил к ним, жил подолгу в гостях, даже вот дочку Береке пристроил. Но вот предки, нечистый бы их побрал! Много зла сотворили они на русской земле! Иной раз, въезжая по приглашению княжескому в его город, нет-нет да и поймаешь на себе чей-то ненавидящий взгляд — ну, значит, у этого половцы отца убили или мать в плен увели. А Котян здесь при чём? Да разве одни только простолюдины так недобро косятся. И знатные люди, и князья иные играют желваками от злости, принимая от тебя подарки и предложения дружбы. Не раз помянешь своих родственников недобрым словом, даже и самого знаменитого из знаменитейших — хана Кончака — и того не пожалеешь. Трудно представить, но русские до сих пор помнят, как Кончак разбил и уничтожил войско ихнего черниговского князя, Игоря Святославича, и самого князя держал в плену, правда, создав ему неплохие условия; пока князю Игорю не надоело и он не нашёл возможности бежать. Ну было и было, а всё равно помнят. Не помнят только одного: князь Игорь Святославич сам, по своей воле отправился воевать в половецкие степи, не вняв предостерегающим знамениям небесным. Тогда ещё солнце затмилось. А как дружина княжеская погибла — помнят. Говорят, что сложили про это событие песню необыкновенной красоты и теперь поют её на пирах, вместо того чтобы услаждать слух звуками музыки.

Одним словом, если не удастся убедить зятя пойти войной против монголов, то тогда остаётся двигаться дальше, вслед за солнцем, туда, где можно будет дожить свой век в безопасности. Есть же на земле уголки, куда не в силах добраться Чингис-хан? А если таких уголков нет, тогда и жить незачем. Монголы в живых не оставят ни одного половца, всех вырежут — от грудного младенца до знатного хана.

Путь от половецкого вала был сравнительно безопасным. Пришлось, правда, остановиться на несколько дней и долго торговаться с разбойниками, бродниками, как они себя сами называют. Требовали выкуп непосильный, едва ли не весь скот, но, видно, драться не было у них желания. Люди Котяна, числом бродникам уступающие, приготовились биться до последнего, понимая, что скот — их единственное достояние и жизнь. Сам Котян взялся за оружие. А бродники, вернее, их предводитель — неприятный человек с лицом плоским, как коровья лепёшка, делал вид, что готов пропустить половцев в русскую землю лишь за большую плату, иначе не положено. Пришлось его пугнуть родством с князем Мстиславом Мстиславичем, а когда и это не помогло — притвориться монгольским послом, от самого Чингис-хана. Тогда этот плосколицый дрогнул и пропустил. Отдали ему десяток овец и пару верблюдов для ублажения его алчности и гордыни бессовестной. После этого путь стал свободен.

Мучительно для души оказаться вдали от родных мест. Вдвойне мучительно, когда бежишь, спасаясь от преследования. Но мучительно втройне, если бежишь через земли, тебе не принадлежащие и даже родственникам твоим, хотя бы отдалённым. Чужая земля не любит, когда по ней скачут чужаки. Приходилось то и дело останавливаться, разбивать шатры, напрашиваться в гости, нести подарки бабам, глядящим исподлобья, которых выдрать бы плетью, да нельзя, их мужьям тоже, тратя драгоценные вещи на этих не очень-то значительных для Котяна людей. Котян чувствовал, что чем дальше он будет углубляться в Русь, тем больше подарков ему придётся раздавать — и от этого душе было ещё мучительнее.

Он вовремя спохватился и стал приберегать разное узорочье из ларцов и цветастые ткани на платье. Русских очень занимали верблюды — целые толпы сходились посмотреть на невиданных зверей с двумя горбами, презрительно поглядывающих вокруг себя. Вот и стал Котян дарить хозяевам мест, через которые проезжал, верблюдов. Получалось и значительно, и не обременительно. Всё равно ему не сохранить верблюжье стадо там, куда он направлялся, верблюды там не живут.

Через великое княжество Владимирское, к тверским землям лежал его путь. Там, в городе Торопце, проживал сейчас зять, Мстислав Мстиславич, к нему и следовало обращаться, не только потому, что зять, а потому, что не было славнее витязя в русской земле, чем он. Родство с Удалым начало приносить плоды: узнав, что Котян — тесть князя, его пропускали беспрепятственно. В этих случаях, пользуясь расположением хозяев, Котян набивался в гости и за обеденным столом обязательно заводил беседу о новом враге человечества — монголах и Чингис-хане, уже успевшем завоевать полмира. Князь городенский, князь муромский, князья дубровенский и стародубский — все отнеслись к этому известию с должным уважением. А стольный город Владимир Котян объехал стороной, заплатив княжескому тиуну дорожную пошлину, кроме пары верблюдов дал ещё двенадцать ногат[14] золотых, — не хотелось встречаться с великим князем или братом его. Неизвестно, как бы отнеслись они к тестю Мстислава Удалого, когда-то крепко побившего их на Липице. Объехал Котян и город Переяславль Залесский, где брат великого князя, Ярослав, тоже мог находиться.

Чем ближе он подъезжал к Торопцу, тем легче делалось у него на душе. Кругом царило спокойствие, едва ли не сонное. По обеим сторонам подсохшей после весенней распутицы дороги, на полях крестьяне мирно работали, заканчивался сев. В лугах паслись стада коров, табуны коней, испуганно шарахавшиеся при виде верблюжьего стада, шедшего за обозом Котяна. Завидев его обоз, люди останавливали работу и принимались разглядывать диковинное шествие с любопытством. Иногда на дороге встречался отряд княжеских дружинников — тогда заводился разговор, всегда заканчивавшийся пожеланием доброго пути. Здесь уже не было человека, который не знал бы, что у князя Мстислава Мстиславича тесть — из половцев. Его пропускали без проверок и даже пошлины не требовали.

К Торопцу добрались уже под вечер, когда городские ворота закрывались. Издалека было видно, как возле моста через неширокую речку Торопу загораются костры, и на городских стенах расходятся для несения ночной службы дозорные. Пришлось прекращать движение и останавливаться на ночлег, чтобы на ночь глядя не вызвать в городе переполоха своим приближением. Котян жалел, что не выехал в город впереди обоза, сейчас бы, может, с зятем уже беседовал бы. Но оставлять обоз в чужой земле, хоть ты и Князев тесть, было нельзя.

Ночь прошла тихо, под яркими весенними звёздами. Сам Котян почти и не спал, всё думал про завтрашнюю речь, которую обязан произнести перед зятем. Главное — задеть какие-то струны в его душе, расшевелить его, потому что никто из русских не знает и даже не предполагает, с какой скоростью могут передвигаться войска Чингис-хана даже по безводным пустыням. Те, кто прибежал в половецкие степи с юга, рассказывали нечто несусветное — великую Красную пустыню монгольская конница преодолела за месяц, имея при себе только ту пищу и воду, что несла на себе. Нечистый дух ей помогал, не иначе. А что же говорить о благодатных русских землях, где коням и людям еды достаточно? Правда, здесь есть ещё и сами русские, которые не позволят монголам свободно идти по их земле. Но вот для этого-то и нужно их расшевелить как следует, рассказать им об опасности.

Утром, едва дождавшись, когда солнце поднимется на приличную высоту, Котян приказал трогаться с места и спокойным шагом двигаться к Торопцу, окружив себя оставшимся скотом, чтобы иметь вид ещё более мирный. Заметив приближающееся столпотворение, от городских ворот немедленно отъехала ему навстречу стража, но как-то сразу стало видно, что город не захвачен врасплох появлением неожиданных гостей. Воинское дело в Торопце было поставлено отлично, а значит, Мстислав Мстиславич действительно находился тут.

Так оно и оказалось. Узнав о том, кто едет, дружинники отправили одного в город — докладывать князю, а сами образовали вокруг Котяна нечто вроде почётного сопровождения. Ему это было и лестно, и гордость он ощущал перед своими жёнами и челядью, но всё же волновался, ожидая, как встретит его зять.

Мстислав Мстиславич, несмотря на годы и некоторую грузность тела, был всё ещё лёгок на подъём, поэтому, когда Котян въезжал в городские ворота, зять уже встречал его, сидя в седле и радушно улыбаясь. Да, годы не щадили его, как, впрочем, и Котяна. Но тесть, глядя на зятя, не мог не отметить про себя, что, хотя он и ненамного старше Мстислава Мстиславича, но всё же уступает ему весьма сильно, как старик юноше. Зять, по всему видно, перестал быть тем молодым человеком, которого можно было легко зачаровать словами, он не только возмужал, но и помудрел. Перед собой Котян видел не просто отважного витязя, но мужа государственного, способного различить — где свой, а где чужой. Пока что Мстислав Мстиславич разглядывал тестя с тем русским любопытством, в котором легко прочитывается вопрос: да, человече, видеть тебя приятно, а только что за этим кроется? Какие известия привёз ты в наше мирное царство? Уж не беда ли сидит на твоём плече, как ворон, нахохлившись и тревожно посверкивая глазом?

Приветствуя зятя, Котян мудро избег выказывать свои отцовские, покровительственные чувства. Правильнее было поздороваться, как с равным себе. Котян так и сделал. Через некоторое время, по русскому обычаю обняв дочь (растолстела у русских, ну ничего, они это любят), потрепав по бархатным щёчкам обеих внучек (ай, как выросли, скоро замуж продавать, впрочем, здесь это по-другому называется), старый Котян приказал нести подарки, заранее подготовленные для каждого родственника отдельно. Зятю, Мстиславу Мстиславичу, — саблю из далёких южных стран, золотом и каменьями отделанную, с клинком, покрытым, как паутиной, тончайшей вязью письмён и рисунков, да коня могучего, да медный с серебром нагрудник, жене его — тканей расписных, да посуды серебряной, дочерям — разной мелочи драгоценной. Внучки подарками обрадованы были, хотя немного и дичились деда, прибывшего из половецких степей.

Потом очередь дошла и до приближённых, до дружины княжеской каждому — ногата или кусочек серебра. Ларцы, с таким трудом доставленные сюда Котяном, стремительно пустели, приходилось время от времени шептаться с верным слугой Тюлгу, веля ему принести из обоза то тот ларец, то другой. Мстислав Мстиславич, видя такую щедрость со стороны тестя, широко улыбался, а в глазах его стоял всё тот же вечный русский вопрос: с чего это, милый тестюшка, ты так стараешься? Уж не войну ли с соседом затеял, а нас задабриваешь, чтобы помогли, в случае чего?

Через какое-то время, когда все были награждены, скот поставлен в княжеские стойла, люди Котяна размещены, а подарок, могучий гнедой жеребец, опробован лично князем в ходу и рысистом шаге (не слишком доволен остался князь, хоть и виду не показал), Котян попросил уединённой встречи — для разговора.

Мстислав Мстиславич ждал этого. Он без лишних расспросов пригласил тестя к себе в светлицу, наверх, где иной раз любил отдохнуть от суеты, полежать, подремать, послушать книжное чтение. Везде, куда бы ни занесла его судьба, князь устраивал для себя такую светёлку для одинокого отдыха. Княгине Анастасии велел готовиться к пиру по случаю приезда тестя.

Они сели за невысокий резной столик, друг напротив друга. В светёлке хорошо пахло деревом и воском — такие запахи не услышишь нигде, кроме как в русском доме, и уж тем более не встретишь их в степи, где пахнет если не простором, то дымом и шкурами в шатре.

- Плохие вести я привёз тебе, князь Мстислав, — начал Котян по-заученному накануне. — Приехал я из своих степей, спасая жизнь свою и имущество от нового врага, невиданного, который полмира уже победил, а сейчас другую половину проглотить хочет. Имя того врага — Чингис-хан, повелитель племени монголов, император Неба и кровожадный зверь. Знамя его о девяти хвостах, и каждый хвост означает один из родов племени его. Он про великую Русь давно знает, давно в злобном сердце своём носит мечту напасть на вас и захватить в рабство, отнять имущество, жён и детей ваших. Наш народ уже бежит от него, но кони монгольские быстры, а люди неутомимы. И нет никому от них спасения. Они с нами сначала покончат, а там и к самым вашим рубежам подойдут. Тогда большая беда будет! Я пришёл к тебе, князь Мстислав, не только как родственник, но знаю, что знаменитый витязь ты в русской земле. Если кому и суждено остановить монгольское нашествие, так это одному тебе.

Котян замолчал, переводя дух. Выученные слова закончились, и он немного досадовал, что слишком прямо предложил зятю новую войну. Польстить-то польстил, но как отзовётся на эту лесть Мстислав Удалой? Не отошёл ли он от ратных дел? Говорили (правда, Котян старался не придавать этому значения), что недавно князь отказался от богатого удела, передав его тем, у кого же и отвоевал ту землю. Если Котяну не удастся убедить зятя в том, какая опасность угрожает всему живущему на русской земле, — тогда что ж? Тогда останется одно — убегать дальше, сожалея о щедрых подарках, которые могли бы весьма пригодиться в той, будущей жизни.

Но князь Мстислав Мстиславич был не из тех, кто пропускает мимо ушей рассказы о новых врагах русской земли.

Он всё так же неподвижно, в позе внимательного слушателя, сидел перед Котяном, но половецкий хан уже видел, что задел князя за живое. Мстислав Мстиславич даже будто помолодел лицом. В глазах его начинал разгораться огонь. Пальцы правой руки непроизвольно сжимались, как бы пробуя рукоять меча.

Котян не мог знать, что рассказ его поразил Мстислава Удалого в самое сердце. Новый враг! Да ещё какой! Поглотивший полмира, нацелившийся на то, что дороже всего было князю, — на русскую землю! Теперь можно забыть о неудачном галицком царствовании, о пренебрежении и предательстве жителей Новгорода. Забыть о том, что, понадеявшись на Константина Всеволодовича, отдал ему Великое княжение, а в итоге стол Владимирский занял тот, кто побеждён был на Липице! Забыть о том, что побеждённые сегодня торжествуют победу. Новый враг словно свыше посылался Мстиславу Мстиславичу — и, одолев такого врага, он выполнит долг свой перед русской землёю до конца. Ай да тесть! Вот так удружил — не к кому-нибудь прискакал за помощью, а ко мне, думал князь, чувствуя, как кровь начинает по-молодому струиться в жилах, весело шуметь в ушах, как нетерпение — скорее бы встретиться с Чингис-ханом и схватиться с ним — всё больше переполняет его, как голодного — мысли о еде.

— Спасибо тебе, тестюшка дорогой, — сказал Мстислав Мстиславич, вставая со стула и даже кланяясь Котяну вполсилы. — Спасибо тебе за известие. Много будет тебе благодарна русская земля! А уж за нас не беспокойся, любого ворога мы в чистом поле встретим, как надо, и побьём его, да так побьём, — князь потряс в воздухе сжатым кулаком, — что и имя его забудется! Ну, что же? Давай-ка пойдём закусим, чем Бог послал, а завтра, я чай, тронемся. Негоже в Торопце сидеть без дела!

— Как тронемся? — спросил Котян, предполагавший пожить тут несколько дней, чтобы отдохнуть от долгой дороги. — Куда тронемся?

— Как куда? В Киев поедем, к князю Мстиславу Романовичу. Большой съезд надо собирать, многих звать. Одному-то мне никак не управиться. Повтори-ка, как ты народ этот назвал?

— Монголы. А правит ими Чингис-хан. Ох, злодей, большой злодей!..

— Монголы... — с удовольствием произнёс Мстислав Мстиславич незнакомое слово. — Ну что же, таких и бить, наверное, приятно. А то всю жизнь дерёшься неизвестно с кем, глядь — а там и бить-то некого. Монголы, стало быть. Ну, пойдём в гридницу, там уже и стол накрыт.

Котяну не очень-то хотелось сидеть за одним столом с княжескими дружинниками — что за обычай, в самом деле? — но отказываться он не стал. Придётся перетерпеть неприятность. Он уже сиживал за такими столами. Подвыпьют ратники, развяжут языки, начнут своему князю славу кричать, вспоминать воинские подвиги его, а потом — его родителя, и окажется, что князь или родитель его обязательно воевали с половцами и били их. А уж как били — это любой дружинник мог часами расписывать. Один заканчивал — другой начинал. И все под ободряющие крики, а потом и до шрамов, полученных в тех боях, дело доходило, закатывались рукава, рвались вороты сорочек, выпрастывались плечи с синеватыми рубцами и распахивались груди, поросшие, как это бывает у многих русских, курчавым волосом, — с теми же следами сабельных ударов и дырок от стрел. Ничего не скажешь — отважные люди, но всё же надо снисходительнее относиться к собеседнику, который, может быть, тоже показал бы шрамы свои, если бы не опасался вызвать общее недовольство.

В этот раз, однако, ничего не произошло. Дружинники, как и полагалось у князя Мстислава, сидели за длинным его столом, но ничего такого себе не позволяли. Да один Мстислав Мстиславич и говорил. Иногда только обращался к тестю за уточнением — какие эти монголы воины и какое в особенности у них вооружение. Дружина слушала, открыв рты. Похоже, что каждого забрало. Тихо переговаривались друг с другом, обсуждали грядущие сражения. Назавтра был назначен отъезд. Поэтому пирование закончили пораньше, и князь, отдав наставления, распустил своих воинов по домам. Сам же, проводив гостя на ночлег в отведённые ему покои (Котян решил нынче не ночевать в шатре, а делать всё, как положено по-русски), удалился на женскую половину, прощаться с женой и дочерьми, собираться в дальнюю дорогу, давать наставления по хозяйству и писать письмо князю Даниилу Романовичу в Галич. Князь Мстислав и мысли не допускал о том, что молодой князь откажется от встречи с воинами Чингис-хана. Письмо это надо было отправлять с гонцом прямо сейчас, в ночь, не дожидаясь завтрева, чтобы Даниил Романович имел время собраться и поспеть в Киев одним из первых, накануне съезда, дату которого Мстислав Мстиславич уже для себя определил — к середине апреля.

Назавтра выступали. С князем отправилась ближняя дружина в сто человек — люди самые проверенные, участвовавшие во многих сражениях. В Торопце же был оставлен Мстиславов воевода Рогволд — сын боярина Явольда, соратника по прежним боям — с заданием в кратчайшие сроки собрать в Торопце всех, кто не успел подготовиться к походу, а также по окрестным сёлам набрать народу, который покрепче да посмышлёней, вооружить всех, снарядить — и отправляться вдогонку. Также оставались в Торопце жёны Котяна со своим скарбом и частью скота. Сам же Котян, сидя в кибитке, ни во что более не вмешивался, понимая, что главная задача стоит теперь перед зятем, а ему остаётся лишь рассказывать о монголах, если спросят. А спрашивать станут часто, в этом Котян не сомневался, поэтому он занялся придумыванием дальнейшей своей речи, с которой не стыдно было бы выступить и перед большим княжеским съездом в Киеве.

Что ещё удивило Котяна, так это быстрота, с которой собрался Мстислав Мстиславич. Наверное, у него давно всё было подготовлено на такой случай, и дружина, хоть и обросшая здесь хозяйством, тоже научена. И вот — случай пришёл, и, значит, все в строй! С самого раннего утра на княжеском дворе уже царила чёткая военная поспешность, и на глазах вырастал воинский обоз, готовый немедленно тронуться в путь.

И сразу тронулись, сопровождаемые, как это водится у русских, многоголосым плачем. Казалось, всё женское население Торопца собралось, чтобы проводить на войну своих родных и близких. А неугомонная ребятня — та просто бежала вслед за обозом, двигавшимся весьма быстро, бежала, пока хватало сил, пока стены Торопца не скрылись из виду.

Шли по-походному, словно уже была война и надо было преследовать противника. Через три дня были в Смоленске.

Там узнали от князя Владимира Рюриковича, что ему уже известно о монголах. Просто он, обдумывая известия, приносимые половцами, которые в панике бежали на Русь, пока не знал, как действовать. И очень обрадовался, увидев Мстислава Мстиславича. Так радуются дети, оказавшиеся в сложном положении, когда приходит некто старший и более опытный: он поможет, он знает, что делать, и теперь остаётся лишь выполнять его приказы. Владимир Рюрикович горячо поддержал Мстислава Удалого, обещал ему всю помощь, которую мог предложить.

Перво-наперво Мстислав потребовал лодок — плыть до Киева, чтобы добраться туда как можно скорее с одной дружиной и Котяном, а обоз отправить своим ходом, чтобы был на месте, когда начнётся съезд. Лодки были ему сейчас же предоставлены.

Мстислав Мстиславич был неузнаваем. Он, казалось, находился одновременно в разных местах, распоряжаясь, устраивая смоленское войско, увещевая богатых жителей Смоленска не скупиться и давать больше серебра на военные нужды. Таким он и сам себя почти не помнил — разве только в те дни, когда защищал городок Торческ, доверенный ему Рюриком, от Всеволода Чермного и половцев. Ощущение выросших за плечами крыльев было таким сильным, что он и спать не мог — летал по городу, подгоняя всех, кого можно. Назавтра, выслав гонцов во все стороны русской земли, погрузил свою дружину на ладьи и отплыл по Днепру до Киева.

Киев Мстислав Мстиславич застал уже взбудораженным, как муравейник, куда случайный прохожий ткнул палкой. Улицы великого города полны были народа, как ратного, так и гражданского, над городом стоял почти не утихающий колокольный звон, то тут, то там стихийно собирались толпы — послушать какого-нибудь беглого половца или гостя заезжего. Рассказы о монголах ходили самые невероятные. Будто и вправду люди те из железа и питаются человеческим мясом — в этом уже никто и не сомневался, и это никем почти не оспаривалось. И что у Чингис-хана три головы, и что вскормлен он степной волчицею — тоже, кажется, ни у кого сомнения не вызывало. Как прикажете сражаться с таким врагом? Да и люди ли они? За разъяснениями бросались к священникам, и те со знанием дела отвечали, что святой воин Гедеон тысячу лет назад победил сих монголов, адово воинство, и заточил их с Божией помощью в тартарары, откуда они совсем недавно, видимо, сумели вырваться. Это говорит о том, что монголам из тартара помогает сам Сатана, будь он проклят тысячекратно во веки веков! Другие же возражали, что не в тартарары, а в гору Елеонскую, что на святой земле, и не Гедеон, а они туда были заточены Господом — за прегрешения свои. Впрочем, большой разницы тут не наблюдалось даже знатоками. Главное дело было — с ними придётся воевать!

Великий князь Киевский Мстислав Романович, объявив в городе военное положение, тоже действовал широко. Весь Киев готовился к войне, каждая кузница ковала днём и ночью оружие, каждая швальня шила сапоги, плотники излаживали ладьи и посады, каждая семья должна была вооружить и снарядить одного, а то и двух конных ратников. Боевой дух жителей Киева был весьма высок. Для дальнего похода в половецкие степи (где предполагалось встретить неведомого врага) готовились разные припасы, чтобы у воинов ни в чём не было недостатка.

Каждый день отовсюду съезжались князья. На большой съезд, созванный великим князем Киевским, хочешь не хочешь, а прибудь. Совет, хоть и не в полном ещё составе, собирался с утра и продолжался аж до обеда, и потом тоже спорили, обсуждали, ругань стояла неумолкающая. У каждого приехавшего на Совет князя о монголах было своё мнение, которое каждый считал единственно правильным. Одни говорили, что монголов и вовсе никаких нет, и веры половцам быть не может, ибо они суть главные и всегдашние враги земли русской, и вообще что-то здесь не так. Другие, наоборот, верили в новую напасть безоговорочно, верили также и в то, что пищей монголам служит сырое человеческое мясо. Третьи в монголов верили, но нисколько их не боялись, говоря, что мы-де, русские, любого врага победим играючи, шапками его закидаем. Кто-то призывал послушаться князя Мстислава Мстиславича и объединённым войском идти навстречу врагу. Но были и такие, кто предлагал сидеть тихо, закрывшись в своих городах, — авось монголы и не заметят, пройдут мимо. Южнее пройдут — там, говорят, страны лежат богатые и зимы не бывает. Одним словом, никакого решения принять пока было невозможно.

Мстислав Мстиславич много произносил речей. Не так-то уж он любил это дело, но тут вдруг придумал для себя один образ, показавшийся ему убедительным. Когда от стрелы, пущенной в тебя врагом, легче защититься? — спрашивал он. И сам же отвечал: когда она ещё только пущена. Хочешь — отскочи в сторону, хочешь — щитом закройся. В сторону, братья, нам не отскочить — некуда нам отскакивать. А щит выставить мы очень даже можем и обязаны. Так что войско нам посылать необходимо, чтобы надёжно закрыться, пока стрела летит.

Этот образ понравился некоторым из князей. Но ещё оставались и такие, что сомневались: а летит ли она вообще, стрела эта? Споры продолжались с привлечением всё новых сторон.

Хан Котян, прибывший вместе с Мстиславом Мстиславичем, просто охрип за эти несколько дней, пока в княжеском дворце шла большая ругань. Доказывал, что монголы — не выдумка, бил себя в грудь, клялся всеми своими степными идолами, но веры ему особой не было. Раздавал хан подарки направо и налево, правда, перед этим справившись, кому сколько положено давать согласно его положению и весу его голоса в Совете. В конце концов Котян объявил, что меняет веру диких отцов на православную, потребовал крещения и был окрещён самим митрополитом Киевским. С этого дня он не переставал креститься на каждый образ или луковицу соборную, призывал в свидетели всех святых, и, в общем, теперь ему не верить вроде бы оснований стало меньше. Такой поступок Котяна убедил многих.

Прибыли все. Ждали только, пожалуй, самых важных гостей — с севера должны были прибыть великий князь Владимирский Юрий Всеволодович с братом Ярославом.

Глава 8

Забава предстояла знатная. В лесах владимирских ещё снег лежал, и вот по этому последнему снегу для великого князя обложили в берлоге медведицу с медвежатами малыми да одним пестуном[15]. Юрий Всеволодович любил такую охоту! Да и мясо медвежье, после того как он целую зиму в берлоге лапу сосёт, хорошо очищается, теряет резкий запах, делается мягким и рассыпчатым. Осенью-то его, косолапого, только из-за шкуры бить можно. Ну что ж, придёт осень, добудем и шкур медвежьих.

Князя одевали для охоты. Кафтан посвободнее, сапожки любимые его, разношенные, перстатые рукавицы. Вот только шапку никак не могли подобрать. Юрий Всеволодович раскапризничался, какую бы ему не предлагали — ни одна не нравилась: то слишком новая, то не в цвет, сукна алого, то, видишь ли, мала, а то ещё не знамо что.

— Да ты скажи, какую тебе хочется, батюшка, мы враз подберём, — чуть ли не стонал старый слуга великого князя.

— Я вот тебе дам — какую! — ругался князь. — Была ведь шапка моя всегдашняя, куда дели?

— Так ты ж её отверг, кормилец! Вон она лежит!

— Ничего не она! Я ту шапку помню! Та — счастливая, на охоте удачу приносила мне. Ни разу зверь меня даже не оцарапал! Вы что же — погибели моей хотите?

— Ну-ко, вот эту ещё попробуй, батюшка...

Нет, не нравилась и эта. Косо как-то сидит, весь вид портит. В самом деле стало казаться, что та шапка, про которую говорил, была удачливая. Хорошо мужику: у него на все случаи одна, нахлобучил — и пошёл.

— Жарко стало. Пить дайте!

Слуга, который помоложе, кинулся за питьём. Старик же схватил что-то из одежды и принялся обмахивать князя, словно опахалом, гнать свежий воздух. Полетела пылища. Юрий Всеволодович подумал, подумал и соизволил чихнуть. Потом ещё раз, со смаком, потом ещё — и так до пяти раз, пока не успокоился.

Старый слуга стоял ни жив ни мёртв.

Неожиданное чханье привело великого князя в благостное расположение духа. Словно вычихал утреннюю дурь. С лукавой усмешкой глянул на старого слугу:

— Ишь ты! Из тебя, что ли, пыль-то выходит, а, Яков?

Тот расцвёл в ответной улыбке всеми морщинами:

— Из меня, уж песок сыплется, государь-батюшка!

— Ну гляди, — вдруг притворно нахмурился великий князь. — А то и на покой пора? Зачем ты мне тут нужен чихать от тебя каждый раз?

— Да я... Да как же...

— Ладно, ладно, шучу. Этот ещё куда запропастился? Пить хочется!

Молодой слуга с подносом, на котором стоял кувшин и глубокая чарка, уже просовывался в дверь. Запахло квасом с хреном и мёдом.

— Сюда давай, сам налью... А ты пойди-ка, спроси там — скоро ли? Да князь Ярослав готов ли?

Великий князь налил себе квасу, недовольно поморщился — на поверхности плавала мятая брусничина, плохо процедили, но справился с собой и выпил. Квас был холодным, ядрёным, ударял в нос, глаза заволокло слезой. После второй чарки захотелось рыгнуть, и Юрий Всеволодович рыгнул. Знатный квасок! Умеют бабы.

В светлицу вошёл, предварительно покашляв за порогом, главный княжеский ловчий Ефрем, Мужчина он был росту огромного, слыл грубияном и сквернословом, но великого князя отчего-то смущался и разговаривал с ним голосом тихим и воркующим, как у голубя. И никогда сам разговора не начинал, ждал, когда спросят.

— Ну, что там? — спросил Юрий Всеволодович.

— Так точно, великий княже, — заворковал Ефрем. — Уже и ехать пора, из леса человек прибяжал, говорит — шаволится недмедица-то, голос оттудова подаеть. Самое время бы её тово, этово.

— А князь Ярослав? Готовы ли?

— Так что ждуть. Уж все готовы, одного тебя ожидають, государь.

— Яков, шапку! — потребовал Юрий Всеволодович.

Не глядя схватил ту, что подал ему старый слуга, нахлобучил и широким шагом вышел вон. Следом за ним заспешил огромными ножищами Ефрем.

— Ехать-то долго? — спросил великий князь, не оборачиваясь. Знал, что будет услышан.

— Недалече ехать, совсем тут рядышком. Часу не будет.

— Поразвели медведей-то, прямо под городом, — пошутил Юрий Всеволодович. — Этак и в лес скоро войти нельзя будет.

— Дак что ж... Недмедь — это дело такое... Где ему охота, там и ляжеть... Что с им сделаешь...

— Ну ладно. Это шучу я.

На дворе и вправду все были уж готовы. Брат Ярослав, завидев великого князя, снял шапку и поклонился первым, за ним — остальные. Свора собак, удерживаемая на постромках дюжим выжлятником, радостно залаяла, понимая, что раз сам князь вышел, то сейчас и отправляться.

Тотчас же и отправились.

День был пасмурный, но тёплый. Конские копыта чавкали в апрельской дорожной грязи, по жухлой траве, не пуская собак в грязь, вели свору. Ярослав Всеволодович подъехал к брату вместе с сыном Александром.

Для мальчика это была первая медвежья охота, и он весь был охвачен тревожным предчувствием, сидел весь напряжённый, то и дело оглядывался по сторонам, словно ожидал, что каждый миг может медведище выскочить из-за дерева. Что тогда делать?

— Что, Ярославич? — добродушно спросил своего любимца великий князь. — Боязно?

— Поздоровайся с дядей-то, — упрекнул сына Ярослав Всеволодович. — Что насупился, как неродной?

— Здравствуй, дядюшка Юрий, — словно спохватившись, сказал Александр и с облегчением улыбнулся, осознав, что раз здесь великий князь, то и плохого ничего не может случиться. А ведь полночи не спал, переживал. — Было боязно немножко, а вот теперь — ничего. Прошло. А медведица большая?

— Большая, — ответил Юрий Всеволодович, с любопытством разглядывая румянцем наливающиеся щёки отрока.

— Вот бы на меня она выскочила! Я бы её!

— Ты только, Ярославич, не суйся там, куда не следует, — сказал великий князь. — Сперва приглядись, как другие работают, потом научишься — будешь медведей этих в одиночку брать!

Мельком глянул на брата: понравилось ли тому, что сына назвал Ярославичем, как взрослого? Ярославу, судя по его довольному виду, понравилось.

— А почему с нами князь Василий не поехал? — спросил Александр. — Я его ужас как люблю! Мы с ним такие дружки! Он, наверное, не знал, что я тоже буду — вот и не поехал, да, дядя Юрий?

— Дела у него дома неотложные, — ответил Юрий Всеволодович.

Ростовский князь Василько, сын Константина, не слишком любил бывать во Владимире. И великий князь подозревал, что именно из-за нелюбви к нему, родному своему дяде. Хотя, став великим князем, никакого зла Юрий Всеволодович племяннику не причинил, наоборот — всегда старался помогать ему. Совет дать или ещё что. Когда отец его, великий князь Константин, чуя близкую смерть, передавал Юрию великое княжение и мирился с ним на смертном одре, тогда неё и упросил брата стать юному Васильку вторым отцом. Над телом умирающего Константина Юрий Всеволодович дал в том клятву и с тех пор ни разу её не нарушал, уважал себя за это, считая, что, отплатив Константину добром за все унижения, исполнил свой христианский и человеческий долг. Но кто знает, что перед смертью Константин наговорил Васильку? Что тот замышляет, прикидываясь любящим племянником? Юный Александр Ярославич прав в своей детской непосредственности: нужно было позвать на эту охоту Василька из Ростова и в дальнейшем всегда приглашать его. Пусть на глазах будет, так спокойнее — и великому князю, и всем.

«Да что это я? — вдруг оборвал свои мысли Юрий Всеволодович. — Чего такого мог брат Константин своему сыну наговорить про меня? Уж Константин-то никогда не хитрил, не лукавил, и помирились мы с ним хорошо. Ярослава-то он не позвал к смертному ложу своему! Потому что видел его насквозь, душу его неверную, лукавую! Я вот люблю Ярослава, брат он мне, а всё про него знаю. Много на нём грехов, ой, много! Отнять у него нужно сына Александра под каким-нибудь предлогом: пусть-де у греческих книжников во Владимире обучается премудростям науки! Умная голова князю никогда не помешает. А что он в Переяславле видит? Отцовские безобразия, да и только. Нет, это именно Александру надо будет великое княжение передать!» — подумал неожиданно для себя Юрий Всеволодович, и мысль эта была такой сильной и ясной, что у него горло перехватило. Он с натугой стал прокашливаться, чувствуя, как на него сразу все обернулись. Один Александр смело приблизился и, еле дотягиваясь, стал стучать кулачком великому князю промеж лопаток.

«Ему, ему передать престол Владимирский, Александру, больше никому!» — подумал Юрий Всеволодович, переводя дыхание.

— Вот спасибо, удружил, Ярославич! — поблагодарил он мальчика. Оба засмеялись.

— Чем это ты так поперхнулся, великий князь? — ревниво спросил едущий неподалёку Ярослав, будто чувствуя, что между Юрием Всеволодовичем и Александром возникли некие новые отношения. — Меня бы лучше попросил, я же рядом.

— Сворачивай! Сворачивай! — донеслось спереди.

Свернули с дороги в лес. Под копытами захрустел подтаявший снег, все разговоры смолкли, словно люди боялись спугнуть зверя. Впрочем, замолчали по привычке давней, охотничьей — в лесу не шуми, слушай больше. Перед княжеским выездом бежал, неловко переваливаясь в войлочных сапогах, человек — показывал дорогу.

Ещё пришлось проехать достаточно, пока за деревьями не показался кафтан Ефремова помощника — мужика бессловесного и почти глухого, с которым один ловчий и умел разговаривать.

Спешились, пошли пешком. Лошадей привязали к деревьям, оставили сторожей. Помощник Ефрема, сам похожий на медведя, почтительно подковылял, поклонился в пояс.

— Там, — хрипло произнёс он, указывая пальцем куда-то вдаль. Там ничего не было видно, кроме леса.

Пошли туда, куда указал мужик. Идти пришлось ещё долго, пока не открылось место, подготовленное для охотничьей забавы.

Широкий и неглубокий лог, полный рыхлого снега, одним концом своим упирался в подножие поваленных деревьев — то ли буря их повалила, то ли землю подмыло дождём — они и рухнули. Рухнув, образовали корнями могучий навес. Под этим навесом и была берлога. Устраиваясь на зиму со своим семейством, медведица по-хозяйски навалила сверху ещё разных сучьев и еловых лап, так что укрепление получилось надёжное. Зев берлоги был слегка растревожен жердями загонщиков, которые уважительно держались на некотором расстоянии. Длинные их жерди были наготове. Из берлоги слышался ровный низкий рык обеспокоенного зверя. Иногда в него вплеталось слабое тявканье проснувшихся медвежат и ломкий рёв молодого пестуна, которого мать, видно, допустила в берлогу зимовать. Впрочем, если лето было щедрым на еду, такое случалось часто.

— Это ей лет восемь будеть, — задумчиво, созвучно с медведицей, проговорил Ефрем, с виду — весь внимание и настороженность.

— Почему — восемь? — жадно спросил юный Александр, сжимавший сейчас обеими руками копьё.

— Такая у неё... этот... возраст. От двух помётов детки с ей тама, — пояснил Ефрем. — Когда молодая, так не пустить. А старая, так ей всё одно: то детки и это детки, давай, залязай.

Александр задумался. Потом порывисто вздохнул и отважно пошёл прямо по снегу к зеву берлоги.

— Ярославич! Погоди! — воскликнул великий князь. И, махнув рукой загонщикам, велел: — Начинай там!

Те послушно полезли вперёд, целясь концами жердей в чёрную дыру. Просунув жерди внутрь, они стали ворошить там, совсем как бабы ворочают горшки в печи ухватами.

Страшный рёв был им ответом. Из дыры высунулась огромная медвежья голова, лапой махнула по одной жердине — державший её загонщик покатился с откоса вниз. Тут же другие стали тыкать в медведицу, отвлекая её от упавшего. Схватив зубами жердь, медведица перекусила её и отступила, пропав в темноте лаза. Оттуда послышался высокий медвежий крик, полный страдания.

— Это она сеголетка свово дерёть, — пояснил Ефрем Александру.

Великий князь приказал ловчему ни на шаг не отходить от княжича, и Ефрем держался рядом, как привязанный. — Сильно обозлилася. Счас вылетит, держись!

Берлога уже была окружена людьми. Чуть впереди всех, но сбоку от дыры стоял Ярослав, занёсший копьё. Напротив зева встал сам великий князь с двумя помощниками по бокам. Выйдя наружу, первым делом медведица должна была увидеть его и, напав, напороться на рогатину, задний конец которой Юрий Всеволодович упёр в снег.

Внезапно страшная голова зверя снова вылезла из дыры. Медведица словно раздумывала — кинуться ей вперёд или снова отступить, потом кинулась.

Тут же князь Ярослав кинул своё короткое копьё ей в бок. Копьё пробило шкуру и повисло, Ярославу услужливо подали другое. Но медведица словно и не заметила этого укуса, лишь огрызнулась пастью и, встав на задние лапы, попёрла на Юрия Всеволодовича. Зверь был велик, покрыт свалявшейся за зиму шерстью, вонял псиной и так ревел, что ушам было больно, а свору ярившихся на связке собак, которых пока отпускать знака не было, не слышно вовсе. Юрий Всеволодович, дождавшись, пока медведица не подойдёт на нужное расстояние, изловчился — и ткнул её остриём рогатины в пузо. И сразу осел всей тяжестью, прижимая конец рогатины к земле.

В этом месте оказался неожиданно толстый слой снега. Зверь нажал — и конец провалился. Юрий Всеволодович тоже, взмахнув руками, провалился в снег до самого паха. Медведица сноровисто ударила лапой по древку рогатины, перешибла его и, с сочащимся кровью пузом, двинулась на обидчика.

— Собак! Собак! — закричал Ярослав, кидая копья одно за другим — и промахиваясь. — Держи её!

Пока великий князь выкарабкивался из ямы, вся свора вцепилась в медведицу. Те, кто был поумнее и поопытнее, хватали её сзади за ляжки, а кто из собак был помоложе, те бросались спереди, брызжа пеной с клыков. Медведица занялась собаками. Вот первая отлетела в сторону с вырванным боком, вот вторая закрутилась на снегу с перебитым хребтом, окрашивая вокруг себя снег в алый цвет. Но тут Ярослав, наконец, попал медведице в шею.

Почувствовав удар, та грузно села на задние лапы, повернулась к Ярославу и попыталась вырвать железное остриё из себя. Но великий князь уже выбрался из ямы и, не давая зверю опомниться, подскочил к ней и всадил копьё слева под мышку. Медведица закричала, завертелась, мотая головой. Потом упала на бок. Следующее копьё вошло ей прямо в незащищённое горло. Она ещё немного полежала, вздрагивая всем телом, испуская стоны, почти как человек, и затихла.

Княжич Александр, весь дрожащий от возбуждения, с копьём наготове, бросился к поверженному зверю, не обращая внимания на предостерегающие вопли Ефрема. Это именно Александр последним копьём, попавшим медведице в горло, прикончил её, и он чувствовал себя сейчас самым главным охотником.

— Куды ты, княжич! Погоди! — Ефрем ухитрился поймать Александра за полу кафтана. — К ей нельзя сразу-то! Ты ухи у ей посмотри! Вишь, прижатые будто?

— Где? Где?

— Вона! Стало быть, она живая ещё, только притворилася! Давай, копьём-то вдарь ещё разик!

Александр стоял, смотрел на медведицу и не решался бросить копьё. Ему вдруг захотелось, чтобы медведица была уже мертва и не нужно было её ещё раз убивать.

Она и была мертва, и уши её не были прижаты. Но этот урок, насчёт того, что не надо приближаться к поверженному зверю слишком быстро, Александр запомнил на всю жизнь. Эта охота вообще его научила очень многому. Например, тому, что не всегда сила, направленная бесхитростно, в лоб, может одолеть, если этой силе нанести удар сбоку. Княжичу Александру предстояло прожить большую и трудную жизнь, видеть и хорошее, и плохое; плохого — гораздо больше. Но цепкий до всяческих знаний ум всегда помогал Александру Ярославичу выходить победителем из самых сложных положений. Он не жалел людей, но не жалел и себя ради них. Мог бросить толпу плохо вооружённых мужиков на стройные ряды закованных в железо рыцарей, а мог съездить на поклон к врагу, терпеть унижения, но отвести угрозу от своего народа. Сейчас же он стоял над мёртвой медведицей и с любопытством её рассматривал, превозмогая наваливающийся сон. Почему-то очень захотелось спать — хоть в снег вались, заснёшь, пока падаешь.

— Эй, Ярославич! Пойди-ка сюда! — позвал Александра великий князь.

Мальчик, пошатываясь, подошёл. Загонщики уже опростали берлогу — вывалили оттуда задранного медведицей пестуна и двух вёртких, кусающихся медвежат. В другой раз такая добыча забрала бы всё внимание юного княжича, но теперь он равнодушно глядел на малых деток медведицы, думая, что скоро их посадят на цепь, и они смогут спать хоть целыми днями, не заботясь о добывании еды.

— Э, да ты, я гляжу, на ходу засыпаешь! — весело сказал Юрий Всеволодович. — А ну-ка, подсобите княжичу, отнесите его в телегу. Да накройте потеплее, пусть спит.

Двое — Ефрем и его помощник — как пёрышко приняли мальчика на руки и, стараясь не тряхнуть лишний раз, понесли к телегам. Загонщики прилаживали медведицу и пестуна к жердям — уносить. Медвежат посадили в мешки. Охота кончилась.

Обратно, во Владимир, возвращались не спеша. Юрий Всеволодович и Ярослав ехали рядом, удовлетворённые удачным завершением забавы. Глядишь — и вечер скоро, вот и ещё один день прошёл. «Да пора и честь знать, — думал Ярослав. — Дня через три покину брата, поеду к себе. А то что-то вон Александр по матери скучает, по братьям. Зажились у великого князя».

— Ты ещё недельку-другую у меня поживи, брат Ярослав, — вдруг, словно прочитав мысли, сказал Юрий Всеволодович. — Ему тут хорошо, Александру-то. Видишь, как спит, — прямо богатырским сном! Ишь раскинулся! А то возьми съезди в городок свой, на Волгу. Посмотри, как там. А сына у меня оставь, пусть поживёт, у меня его учить станут. Читать-писать он, чай, умеет, счёт знает — надо ему науки постигать. Как ты, не против?

— Да как скажешь, великий князь, — покорно ответил Ярослав. — Можно и на Волгу. Только опасно там, говорят. Бегут оттуда люди. Половцы тоже бегут, под крыло просятся. У тебя не просили защиты?

— Как не просить? Много их нынче приходит. У меня вон на конюшне верблюды стоят, так кони будто взбесились. Пришлось раздельно держать скотину. Подарки всё же. А не выдержат они нашей зимы, подохнут. Это же надо, какую только тварь Господь не сотворит!

— Сдохнут, точно, — подтвердил Ярослав, понимая, что скоро забрать Александра от великого князя не удастся. — Помнишь, отцу как-то привозили зверя пардуса? Из южных стран? Да должен помнить! Ты ведь меня постарше!

— Да, помню, помню, — покивал Юрий Всеволодович.

— И сдох.

— Да, сдох. Шкура где-то ещё валяется.

— И половец любой в наших местах долго жить не может, болеет. Это я к чему говорю? К тому, что русская земля — она для русского человека и звери в ней живут только наши, можно сказать, родные. Вон, медведи, волки, зайцы. Лисы, птица всякая. Ежи тоже — пожалуйста.

— А лось? Олень, буйвол? Коза дикая, — подхватил Юрий Всеволодович. Мысль о национальной принадлежности зверей позабавила его.

— Вот и я говорю. Насчёт города-то на Волге. Может, зря я туда сунулся, может, там русских городов нельзя строить? Почему там люди не живут? Так, сброд какой-то, разбойники одни. У меня в том Новгороде, Нижнем-то, человек поставлен, сам новгородский.

— Это кто такой?

— Домажир, боярин. С Новгорода.

— Знаю такого.

— Дак знаешь, конечно. Он ещё князя Мстислава в Торопец выпроваживал. Но я не о том. Пишет мне, что, мол, трудно стало. Ушкуйники эти, сбродная сволочь, покоя не дают. Днём работаешь, ночью от них отбиваешься. А теперь и половцы оттудова бегут. Вот и выходит, что русский — живи на русской земле, а дальше Бог рассудит. А то, что про монголов рассказывают, так я считаю, что им место в степи, и из той степи они к нам не пойдут. Надо сидеть у себя — и тихо, они к нам и не пойдут. Сожгут мой Нижний Новгород — а пускай себе. Зато мне наука, впредь не суйся куда не следует. Хочешь город — стройся, но на своей земле. Мало ли её у нас? Вон сколько! — Ярослав развёл руки в стороны, как бы желая обнять всю русскую землю. Он был взволнован, видимо, высказал старшему брату нечто заветное, до чего сам дошёл в долгих и мучительных рассуждениях.

Великий князь хмыкнул довольно невежливо, но отвечать ничего не стал. Всё, что высказал Ярослав, как-то шло вразрез с его собственными убеждениями. Ишь ты, как зверей-то, дичь всякую, подверстал к человеческим делам. Нет уж, братец, будет Русь расширяться и на новых землях города строить! Так наши отцы и деды завещали. А придут монголы, про которых в последнее время что-то много разговоров идёт повсюду, так и уйдут обратно, кто уцелеет. Не родилась ещё та сила, что русскую силу переборет.

Дальше ехали молча, думая каждый о своём.

Сильно перевалило за полдень, когда вернулись во Владимир, расположились с добычей на широком княжеском дворе. Пир намечался. Ради такого праздничка — доброй звериной охоты. Юрий Всеволодович распорядился, чтобы молодого пестуна запекли целиком. В углу двора для этого была приготовлена яма со стенками, обмазанными глиной. Хочешь — так можно и буйвола целиком запечь. Сейчас с годовалого медведя снимали шкуру, подвесив его за задние лапы. Помощничков набежало много, работа спорилась, тем более, что каждый, кому не досталось места возле туши, всегда готов был подать умный совет.

— Голову отрезать — и собакам! И лапы тоже! — крикнул готовщикам великий князь. — А то на человечка уж больно смахивает, — пояснил он Ярославу.

Тот, впрочем, ел уже не первого в своей жизни медведя и хорошо знал, что сходство ободранного зверя с человеком неприятно действует на воображение.

В дом не пошли — вдруг прорвало серую завесу облаков, и солнечные лучи стали быстро нагревать воздух и вообще всё, к чему прикасались. Широкая лавка, на которую уселись оба брата, скоро стала совсем горячей, и сидеть на ней, сквозь кафтан чувствуя тепло, было очень приятно. Ярослав, забыв о своих мудрствованиях, жмурился как кот на завалинке. Даже сам великий князь, скинув необходимую ему по званию шапку, сидел вольготно, откинувшись на тёплые брёвна стены, поглядывал по сторонам, всё примечая.

Первым он и приметил, как у ворот княжеского двора возникла суета, как при неожиданном госте. Придерживая меч левой рукой, к Юрию Всеволодовичу побежал старший начальник стражи — докладывать.

«Вот ещё морока! Кого это там черти принесли — только расслабился, — подумал великий князь. — Велю сказать, что никого не принимаю, и всё тут».

— Государь! — подбежавший стражник как-то странно был возбуждён. — Приехал человек из Киева! До тебя, говорит, приехал!

— Хм... Из Киева, говоришь? Почему это вдруг? А ну, давай его сюда, пред мои очи!

Стражник бросился к воротам. На бегу сделал знак своим: открывай! Створки начали распахиваться. Не ожидая, пока они полностью отворятся, внутрь двора въехал на белом коне человек. Он был молод и высок ростом, одет богато, на боку имел меч в искусно сделанных ножнах. Сопровождали молодого человека двое всадников в бронях. Охрана, наверное.

Юрий Всеволодович сел прямо, краем глаза заметив, что Ярослав не изменил положения, только лицом похитрел и смотрит на гостей очень внимательно.

Остановившись на почтительном расстоянии, молодой человек сошёл с коня, кинул поводья одному из сопровождающих и, пройдя несколько шагов, снял шапку и встал на одно колено. «Э, да никак это посланник, подумалось великому князю. — Уж не на Совет ли приехал приглашать? Не поеду».

— Великий князь Юрий! — громко, отчётливо произнёс молодой человек. — И ты, князь Ярослав! Примите грамоту от великого князя Киевского Мстислава Романовича!

И, встав с колена, с поклоном подал Юрию Всеволодовичу пергаментный свёрток, к которому была привешена печать алого воска.

Полукольцом уже окружили молодого посланника дворовые люди, часть из привратной стражи тоже была здесь, держась за рукоятки своих мечей на всякий случай. Сам же молодой человек, отдав грамоту, стоял прямо и выжидательно смотрел на великого князя (на Ярослава не взглянул даже) и ждал. Юрий Всеволодович, злясь на себя за то, что посланец застал его в таком вольном виде, содрал печать княжескую, сначала осмотрев её, и развернул хрусткий свёрток.

«Брат мой Юрий, — было написано там, — ждём тебя на большой Совет в Киеве, а уже собрались многие сюда, и споры у нас идут крепкие. Тебя ждём с Ярославом. И чтоб ехал не мешкая, а то беда великая может быть».

— Ты сам кто таков? — спросил посланника Ярослав, когда прочитал грамоту вслед за братом.

— Рогволд, сын Явольда боярина, — спокойно ответил юноша, глядя на великого князя.

— Ну вот, — усмехнулся Ярослав. — Мстиславова выкормыша сынок. Я так и знал.

Потом, спохватившись, что говорит раньше великого князя, смолк.

Юрий Всеволодович думал. Он уже догадывался о том, что князья соберутся на Совет, догадывался и о том, что главной пружиной в этом деле будет Мстислав Удалой. Слишком много разговоров на Руси о монголах, не мог Мстислав Мстиславич, томящийся без дела в Торопце, не почувствовать для себя возможности сразиться с неведомым врагом. Но при чём тут Юрий Всеволодович? Хочешь драться — иди и дерись, других не тащи с собою. Или дружины мало?

— Что же, у братьев наших войска маловато, что ли? — тут же облёк он свои мысли в слова.

Молодой Рогволд не обиделся, вообще не выразил на лице никаких чувств.

— Дружины у князей много, великий княже, — с достоинством ответил он. — Однако велено мне передать, что беда грозит не одному Чернигову, не одному Смоленску. Всей русской земле грозит. А ты, великий князь, самый сильный на Руси, шлемами можешь Волгу вычерпать, Дон вёслами раскропить, — произнёс он нараспев.

И Юрий Всеволодович подумал, что уже где-то слышал именно эти слова. Ба, да ведь это сказка про Игоря-князя! А слова эти обращены не к кому иному, как к родному батюшке, Всеволоду Большое Гнездо! Ишь, чем хотят взять!

— Хорошая песня, — сказал великий князь. — И поёшь ты ладно, отрок. Только ведь песня эта старая, много воды утекло с тех пор и в Дону и в Волге.

— Дело спешное, великий княже, — сказал, начиная волноваться, Рогволд. — Вся Русь поднимается, и братья твои все уж в Киеве, тебя одного ждут. Мне велено получить ответ и сразу назад, битва предстоит великая, каждый человек на счету. В Киеве даже дети малые и те в войско просятся. Что же ты, великий князь, неужто не поможешь русской земле? Что мне передать?

— Войско собираете... — протянул Юрий Всеволодович, разглядывая носки своих сапог. Левый был измазан глиной. Где-то оплошал. Ведь и глины-то по дороге не встречалось. — А кто сие войско поведёт? Погоди-ка, не отвечай, дай сам угадаю. Князь ли Мстислав Мстиславич, царь Галицкий?

— Он и поведёт, если ты спрашиваешь, — отвечал Рогволд. — Против него никто не возражает. Он ведь...

Запнулся, пытаясь высказаться похитрее, чтобы не обидеть великого князя, — ведь именно Юрия с Ярославом когда-то бил Мстислав Удалой, вместе с Явольдом, кстати.

— Никто лучше Мстислава Мстиславича с войском не управится, — выразился наконец Рогволд. — А начальник один нужен, это и малышам известно. А славой позже поделитесь, князья! Слава — дело десятое, когда родная земля в опасности!

Говорил теперь почти дерзко, то ли надеялся на свою неприкосновенность, которую даровало ему звание посланника, то ли пользовался случаем высказаться от всей души. Можно было бы залюбоваться юношей, если бы Юрий Всеволодович не почувствовал вдруг себя уставшим, словно весь день пилил дрова. Просто тяжестью какой-то налилось тело. И присутствие брата, Ярослава, стало раздражать. «Если соглашусь, — думал Юрий Всеволодович, — то как буду в его глазах выглядеть? Мстислав поманил пальцем — и я кинулся на зов, как вечно обязанный Удалому. И потом — долгий поход, ночёвки на земле, речку переплывать, так вода ещё холодная, в голой степи искать противника, а он, поди, обошёл тебя за сто вёрст. Морока! А расходы? Ой, не нужно бы ввязываться. Сами-то мы с Ярославом отобьёмся от любого врага. Но воевать под началом Мстислава? И в страшном сне бы не приснилось!»

— Решение такое принять — это не вдруг делается, — наконец сказал великий князь Рогволду. — Мы с князем Ярославом должны подумать хоть немного. Ты пока, отрок, обожди где-нибудь, да тебя проводят. Мы, понимаешь, только что с охоты приехали, видишь — медведя запекают? Вот погоди, сядем за стол, пообедаем, глядишь — и ответ тебе дадим. Ступай пока.

Коротко поклонившись, молодой посланник удалился, сопровождаемый дворовыми людьми. Братья переглянулись. И без слов было понятно, что оба недовольны приглашением, обоим казалось, что приехать в Киев на Совет значило — потерять лицо, утратить в глазах многих частицу того величия, которым отличался властитель Владимирских и Суздальских земель. А сколько вместе переговорено о том, как нужно себя держать в дальнейшем с Мстиславом Мстиславичем!

Даже в том, чтобы быстро дать ответ посланнику, пусть и отрицательный, было нечто недостойное этого величия. Пусть молодец подождёт, потомится, а потом — откажем. Так, молчаливо согласившись друг с другом, Юрий и Ярослав поднялись с лавки и отправились переодеваться к пиру.

После обеда, когда уже солнце клонилось к закату, молодому Рогволду было сказано: великий князь Владимирский на Совет в Киев не поедет и дружины своей в общее войско не даст. Его земля, в случае чего, защитит себя сама, а до прочих дела нет. Хотя и желает Юрий Всеволодович соединённому войску братьев своих скорой и полной победы над общим противником.

Глава 9

В простом походном, сшитом из конских шкур, шатре было полутемно-полусветло — как раз такое освещение, при котором хорошо вести неторопливую долгую беседу с человеком, который тебе приятен. Спокойствия беседе добавляла уверенность в полной безопасности: шатёр стоял посреди лагеря, в котором расположились два тумена[16] войск великого Сына Неба, да продлятся его дни на Земле и на Небе тысячекратно. Сам же лагерь находился недалеко от моря, в местности Крым, недавно завоёванного для Чингис-хана его двумя славными военачальниками — Джебе-нойоном и Субэдей-багатуром. Эти-то два военачальника и сидели в походном шатре, приятно беседуя.

Разговор вёлся плавно, как и подобает беседе двоих таких великих мужей. Собеседники, явно питающие приязнь друг к другу, щеголяли пышностью слога. Впрочем, эта пышность во многом предназначалась для тех нескольких человек, которые были допущены её послушать.

— Глаза мои глядят на тебя, о брат мой, с удивлением и восторгом, — говорил Джебе Субэдею.

Нойон мало изменился за последние славные годы, принёсшие к ногам великого Императора монголов полмира; всё такой же был, как и в юности, — поджарый, стройный, с лицом чистым и подвижным. Когда он обращался к другу, взгляд его светился лаской. Даже сидя на ковре по степному обычаю, Джебе казался стройным и прямым, как лёгкое копьё.

— Ты — сокол, настигающий лису, ты — волк с золотыми зубами и серебряным хвостом, догоняющий стадо диких коз и раздирающий их на части! Где ступает твоя нога — там вечная твердыня небесная, куда ни посмотрит взор твой — там всё склоняется пред тобою и трепещут враги твои! О, ты, рядом с которым в любом бою я сам становлюсь подобен леопарду, быстрому и свирепому. О, друг мой бесценный, каменная стена за моим плечом!

Субэдей слушал с непроницаемым видом. За последнее время он, в противоположность Джебе, изменился сильно, погрузнел, огрубели черты его, и без того не слишком тонкого, лица. Сидеть выпрямившись ему было тяжеловато, поэтому он несколько скособочился, подперев круглую щёку левой ладонью. Правая рука его упиралась в ковровый ворс для дополнительной поддержки тела.

Присутствующие при этом разговоре свидетели, особо отличившиеся в боях последних дней, — войсковой шаман, имевший прочные связи с духами подземного мира, и важный чиновник военного ведомства империи мурза Гемябек — слушали, боясь пошевелиться. Ритуал, происходящий на их глазах, считался священным, настолько священным, что даже шаману не полагалось вмешиваться в него: оба военачальника сейчас сами были богами, и беседа их должна была соответствовать.

— О, ты, — наконец начал ответную речь Субэдей, когда Джебе передал ему очередь для славословий, — подобно береговой скале океана, гордо отражающей атаки свирепых волн, легендарный богатырь! Ты, в борьбе с иноземцами сокрушительно нападающий, мой тёмно-серый ястреб!

Произнося речь, Субэдей не изменил своей позы, так и остался сидеть, как мешок с рисом, не боясь обидеть Джебе неуважением. Он знал, что исполняет чистую формальность, не очень-то и нужную на войне. Всё это говорилось для свидетелей — пусть, наслушавшись, пойдут и расскажут воинам, чтобы торжество этой священной минуты дошло до каждого монгольского сердца!

— О, ты, с неослабевающей силой могущий решать самые сложные задачи, о, железный рычаг Императора Неба!

Тут Субэдей вспомнил, с какой ловкостью Джебе уговорил половцев расстаться со своими союзниками аланами, объединённым войском запершими монгольскую армию в тесном ущелье. Половцы поверили и ушли, довольные дружбой. Потом Джебе и Субэдей легко разделались с аланами. А теперь пришёл черёд и половцев.

— О, ты, умеющий создать неизменную атмосферу дружбы и мира со всеми! Мой друг и сподвижник, Джебе! Скажи же и ты мне что-нибудь!

Ритуал завершался. И завершить его Субэдей предлагал Джебе, зная его словесное искусство.

— О, мой хитроумный богатырь, непобедимый дракон, достойный вождь, всегда идущий впереди многих! Подвигам и благочестию отдай всего себя! — закончил Джебе и замолк, изобразив на лице почтительную улыбку. Молчал и Субэдей.

Все присутствующие в шатре свидетели беседы поняли, что их присутствие больше не необходимо. В вежливых выражениях поблагодарив обоих военачальников за оказанную великую честь, они по очереди, непрестанно кланяясь, задом выбрались из шатра. Снаружи раздался гул голосов: войско приветствовало тех, кому довелось быть слушателями священной беседы.

— Теперь можешь отдохнуть, мой друг Субэдей, — смеясь, произнёс Джебе. — Однако ты был не слишком красноречив нынче. Когда ты беседуешь с Повелителем, храни его Вечно Синее Небо, твой язык скачет впереди тебя, как резвый конь!

— Поговорим о дальнейшем, — сказал Субэдей, не обращая внимания на шутку товарища. — Половцы ушли в русские земли, дорога туда открыта. Император требует, чтобы мы преследовали их, заодно прощупали русских: так ли они сильны в сражении, как о них рассказывают.

— Этот русский пёс, который привёл к нам своих воинов, говорит, что главная беда русских, особенно их начальников, в том, что они всегда ослеплены гордостью. Почему-то считают, что сильнее них никого нет. Таким подарком судьбы грех не воспользоваться.

— Может, позовём русскую собаку, пусть ещё раз всё расскажет, а мы проверим, совпадают ли его сведения с донесением наших соглядатаев? Император предложил нам нелёгкое дело. Да хранит его Вечно Синее Небо. С двумя туменами идти против целой страны, населённой храбрецами, это, друг мой Джебе, подобно величайшему подвигу. Каждая мелочь может быть важна!

— Много чести русскому — сидеть в наших шатрах. Пусть с ним поговорят другие. Я распоряжусь, чтобы допросили и его, и некоторых воинов из его полка. И потом мы будем преследовать только половцев, с которыми у русских плохие отношения. Маловероятно, что Русь поднимется нам навстречу. Я слышал, что многие сражения у русских вообще отменялись из-за того, что их князья перед боем встречались и разговаривали друг с другом. Достаточно бывало одного удачно сказанного слова, чтобы противники разошлись с миром, обменявшись богатыми дарами.

— О, да, я тоже слышал об этом, — проговорил Субэдей. — Русские очень любят подарки. Они не знают нашей старинной мудрости: если руки твои нагружены дарами и взор к ним прикован, то как ты защитишься от стрелы, которая к тебе уже летит? Наша войсковая казна сейчас полна, есть что дарить русским. А к тому же мы пойдём так: впереди погоним скот, за ним — небольшой отряд лёгких всадников, пусть ими управляет кто-нибудь поважнее, ну, скажем, мурза Гемябек. Этот надутый пузырь должен докладывать Императору, да хранит его Вечно Синее Небо, о состоянии дел на наших новых землях. Из его шатра, наверное, лучше видно, чем нам с тобой с высоты наших сёдел. Вот пусть и попробует первым, каково это — воевать.

Джебе коротко рассмеялся и кивнул головой, соглашаясь.

— Однако, — сказал он немного погодя, — если выступать, то прямо сейчас, не давая воинам слишком много отдыха. Какие известия приходят из Руси?

— Всё те же. Русские готовятся. В городе Киеве собирается Совет князей. Ждут, согласится ли им помочь один большой князь с севера. Но он во вражде с тем человеком, который собирает общее войско. Говорят, этот человек, у него трудное имя Мистаслав Мистаслав — почему это у князей двойные имена? — когда-то побил северного князя. Так что тот вряд ли согласится помогать своему врагу. Вот в этом ещё наше преимущество, друг мой Джебе. Русские постоянно воюют друг с другом, единого начальника над ними нет.

— Но скоро будет! — горячо сказал Джебе.

— Именно так. Император наведёт порядок на этих землях.

— Но это после, а сейчас самое время пообедать, — сказал Джебе, улыбаясь.

Он знал, что с годами его друг Субэдей стал обнаруживать почти несвойственную для монгола любовь к еде. Впрочем, Субэдей не был по крови монголом, он только косвенно принадлежал к ним, происходя из племени урянхаев — дальних монгольских родственников. Но Джебе, в своё время служа тайчиутам, врагам Чингис-хана, обладал широкими взглядами на чистоту крови и происхождения. Вон, Джамуга — был чистокровным монголом, но порвал с Чингис-ханом, и где он теперь? Его нет и никогда не будет.

Субэдей оживился, хлопнул в ладоши, призывая слуг. Во время похода обычно он не мог устраивать себе такую роскошь, как обслуживание за обедом, — там не бывало ни времени, ни возможностей. Сейчас же можно было немного расслабиться и доставить себе такое удовольствие. Он догадывался, что причиной его неудержимого жирения была невоздержанность в еде, но поскольку он не терял ни остроты ума, ни подвижности тела, то и не пытался ограничивать себя.

Вскоре на блюде перед ним лежал молодой баран, зажаренный на вертеле. Таких молодых баранов кастрировали ещё в младенческом возрасте, и при командующем содержалось их целое небольшое стадо, именно для чревоугодия. Присматривал за баранами пленный армянин, которому на всякий случай отрезали язык и перебили сухожилие на правой ноге. Он, кажется, был доволен своим положением — ведь всю свою жизнь ничего, кроме баранов и овец, не знал. Этот же человек занимался приготовлением пищи для Субэдея на длительных привалах.

Джебе, начав обед с плошки монгольской похлёбки на травах, незаметно улыбаясь, наблюдал за товарищем. Первым делом Субэдей отрезал у барана жирный курдюк и расположил его на специальном блюде справа от себя. Затем приступил к самому барану. Острым ножом он отмахивал щедрые пласты сочного мяса, сворачивал их в трубочку, совал в рот, потом отрезал кусочек курдюка и отправлял вслед за мясом. Закрывал глаза и принимался медленно, со вкусом жевать, выпуская потеки прозрачного жира на подбородок. И хотя наслаждение от еды было столь высоким, что из ноздрей Субэдеева носа иногда вырывался непроизвольный стон, Джебе знал, что мозг Субэдея напряжённо работает, проигрывая то один план вхождения в русскую землю, то другой, расставляет мысленно воинов, кого в засаду, кого на близлежащие холмы. Субэдей отлично знал особенности того места, куда должен был отправиться по приказу Чингис-хана. Для этого у него была хорошо организованная разведка, докладывавшая ему обо всём — вплоть до мелких речушек и качестве их дна.

Больше того, разведчики и соглядатаи засылались Субэдеем в самое сердце вражеских территорий, и у него всегда бывали полные сведения не только о количестве людей гражданских и военных, об урожае прошлого года, о видах на новый урожай, о числе воинов и так далее, но и о составе семьи главного начальника земли, именах его детей, особенностях его характера, истории его правления. В голове Субэдея хранилась полная картина всех стран, которые он покорил для Чингис-хана, и все возможные сведения о тех странах, которые надлежало покорить, постоянно пополнялись разведкой.

Ограничившись плошкой похлёбки и куском жареной баранины, Джебе ещё какое-то время ждал, пока Субэдей не покончит с трапезой. Наконец от барана остались одни кости, а в кувшине закончился кумыс, которым Субэдей запивал мясо. Можно было немного отдохнуть, лелея свою сытость в полном и безразличном ко всему покое.

На сегодня обоим военачальникам предстояло ещё одно важное дело: показательная казнь. Вчера перед общим строем торжественно казнили десять монголов за вину одного из них — увидев, как с отвесных скал на войско Джебе направлены тысячи копий и стрел, он, видимо, тронулся рассудком и бросился бежать с поля боя, расталкивая товарищей, пытавшихся преградить ему дорогу. Вслед за беглецом бросился весь десяток, но поймать труса удалось не сразу. Пока его ловили, нарушен был строй. Вина преступника была неоспоримой. Когда бой с аланами закончился, казнить его времени не было — погнались за половцами. Ну а вчера время пришло. По законам великого Джасака, если один убегает от сражения, то весь его десяток подвергается казни.

Вообще Субэдей всего два раза в жизни видел монгола, сошедшего с ума, и то в обоих случаях это были старики, ни к чему не пригодные. Можно было пощадить молодого воина, а вместе с ним — и весь десяток. Объявить, например, что он стал жертвой похитившего его душу злого духа. Но потом всё-таки было решено, что показательная казнь, пусть даже и после удачного завершения военных действий, будет иметь большое воспитательное значение.

Их казнили по-военному, милосердной казнью, когда преступник ставится на колени, два сильных багатура крепко держат его за руки, а третий резко нагибает ему голову назад, ломая шею. Девять человек встретили свою смерть мужественно. А тот, кто струсил, казалось, вообще не заметил своей казни. Он окончательно сошёл с ума и громко пел, зажмурившись, протяжную степную песню о том, как один багатур поехал сватать себе невесту в отдалённый улус и какие испытания та ему назначила в обмен на своё сердце. Преступника также поставили на колени, и через несколько секунд последняя строфа его песни утонула в булькавшей горлом крови. Разумеется, свидетелями этого зрелища были только монгольские воины. Курдская и туркменская тысячи, которые пришлось включить в состав туменов из-за потерь в походе, были отведены на достаточное расстояние, туда, где ожидал решения своей участи русский полк.

Эти бродники были пока непонятны самому Субэдею. Они пришли, как только узнали о поражении и рассеянии половецких отрядов. Главный их предводитель, очень неприятный с виду человек, клялся монголам в вечной дружбе и преданности, славил могущество и силу Чингис-хана, поносил своих русских соплеменников. И предлагал свой полк на службу Императору, да хранит его Вечно Синее Небо. Сведения о бродниках, имевшиеся у Субэдея, были такими: этот сброд состоял из закоренелых преступников, искателей вольной жизни и просто алчных людей, готовых жить грабежом, но там, где нет княжеского пригляда за порядками. Это совпадало с тем, что говорил начальник бродников. Конечно, можно было с ходу уничтожить весь полк, но в данной ситуации, когда не приходится ждать пополнения от своих, русская сволочь могла пригодиться. И Субэдей решил поверить им, разместив их лагерь вдалеке от своего. Поверить, разумеется, с оглядкой: в бой, например, не пускать, потому что от них можно ожидать всякого.

Но сегодняшнюю казнь должны были увидеть и русские. При войске монголов содержались два десятка вражеских военачальников — аланских старшин, половецких ханов и даже два больших чиновника шаха Мухаммеда, которым была отсрочена казнь. Они должны были показывать дорогу Субэдею и Джебе, но вместо этого завели оба тумена в непролазные ущелья, откуда вырваться помогло хитроумие Джебе и военное искусство Субэдея. Вот эту казнь и нужно было провести перед глазами всех, в том числе туркменской и курдской тысяч. Во-первых, чтобы инородцы раз и навсегда поняли, как наказывает великий Сын Неба Чингис-хан за ослушание и предательство. Во-вторых, такие дела очень повышают боевой дух монголов перед очередным походом. И, в-третьих, просто надоело таскать эту обузу за собой.

Джебе, посидев ещё немного для приличия, извинился и покинул шатёр Субэдея — ему нужно было проследить за тем, всё ли приготовлено для казни. Субэдей остался ещё немного понежиться в прохладе шатра перед долгим сидением на солнцепёке. День сегодня выдался жаркий. Правда, можно приказать поставить сидения для себя в тени раскидистых деревьев. Может быть, умный Джебе догадается, хорошо бы — догадался. Когда всё будет готово, Субэдея позовут.

Так он сидел, тихо напевая что-то, самому непонятное, себе под нос, стараясь не растерять хорошего настроения, что охватило его после сытного обеда. Приятно было осознавать, каким ужасом сейчас охвачены те, кого предстоит казнить. Они, конечно, будут умолять о скорой смерти, которая покажется им величайшим избавлением, но уже решено казнить их страшной казнью, до тех пор, пока души их не отлетят от тела, не вынеся мучений.

Как мудро, как верно высказался однажды в беседе с Субэдеем великий Император! Да продлятся его дни вечно! «Скажи-ка мне, друг мой Субэдей, — сказал он, — какое самое большое наслаждение для воина?» И, пока Субэдей подыскивал подходящие слова, Чингис-хан сам ответил на свой вопрос: «Самое большое наслаждение человека состоит в том, чтобы победить врага, вырвать его с корнем, насладиться зрелищем его мук, отнять у врага то, чем он владел, видеть в слезах лица побеждённых, ездить на их приятно идущих жирных конях, сжимать в объятиях их дочерей и жён у них на глазах...»

Долго ещё говорил Чингис-хан в таком духе, и каждое слово Императора падало прямо на сердце Субэдея, как в засуху падают на иссушенную землю капли благодатного дождя. Субэдей шевелил губами, стараясь не пропустить ни одного слова, повторить их за Императором, запомнить, как в детстве раз и навсегда запоминаешь наставления отца. Чингис-хан для Субэдея был больше, чем отец. Он подарил простому юноше из племени урянхаев такую блистательную судьбу! Конечно, Субэдей и сам приложил к этому много усилий, но без Чингис-хана он бы так и остался никем! А теперь, окружённый друзьями и верными соратниками, сидит в своём шатре, чувствуя приятную сытость тела и волнение сердца, готового вскоре насладиться смертными воплями тех, кому на этот день назначено расстаться с жизнью.

В шатёр осторожно заглянула лисья мордочка секретаря.

— О, великий! Всё уже готово, и Джебе-нойон приказал позвать тебя!

Субэдей кивнул, посмотрел, как колышутся шторки после ухода секретаря и, вздохнув, тяжело поднялся на ноги. В самом деле, нужно, наверное, есть поменьше, не годится воину носить такое объёмистое брюхо. Не все дела на земле, предназначенные Субэдею, уже закончены.

Он важно вышел наружу. И сразу сощурился от яркого весеннего солнца, от дружного приветствия десятков тысяч глоток, от сверкания вскинутых в его честь сабель. Всё было приготовлено как надо. Помост для казни был сооружён прямо напротив небольшой рощи, под сенью которой помещались кресла для него, Джебе-нойона, мурзы Гемябека и ещё нескольких, отмеченных его, Субэдея, благодарностью за мужество в бою. Пусть все видят: храбрый воин всегда получит награду, а трус — своё наказание, как это было вчера.

Под дружные крики Субэдей прошествовал к месту казни и уселся на мягкое сиденье рядом с Джебе, после чего расселись и остальные.

Смертников, связанных по рукам и ногам, уже подвели к помосту. На помосте секретарь Субэдея отдавал последние распоряжения палачам. Те были обнажены по пояс, мощные тела их лоснились от пота и жира. Рядом на столе лежали орудия пыток — как монгольские, так и заимствованные у других народов. Эти иноземцы бывают весьма изощрённы в способах причинить страдания ближнему, и учиться у них никогда не бывает лишним.

Субэдей махнул секретарю рукой, подав знак. Увидев это, сотники скомандовали воинам замолчать, и воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и стонами смертников.

Секретарь завёл с помоста свою песню, в которой описывал преступления, совершенные каждым из казнимых, не жалел бранных слов, призывал в свидетели Высокое Небо, сообщал всем собравшимся, а также и казнимым, с помощью каких именно пыток последние будут умерщвлены. Стоны и крики среди связанных усилились, до Субэдея донеслось несколько грубых аланских ругательств и проклятий, обращённых к самому Субэдею и даже поносящих великого Императора. Это разозлило. Мерзкие собаки, недостойные лизать пыль от следов великого Чингис-хана, да пошлёт ему Синее Небо вечную жизнь! Он вскочил на ноги, не заботясь о потере достоинства, и закричал секретарю, чтобы начинали без промедления.

Первого на помост вывели хорезмского чиновника. Тот вёл себя безучастно, не сопротивлялся палачам, когда его стали освобождать от пут, — так, во всяком случае, это выглядело. А напрасно! Ведь именно ему предстояло выдержать самые страшные пытки, пока у палача не разогреется рука и движения его не станут более точными.

Растянутый за руки и за ноги, обнажённый хорезмец свесил голову на грудь и не делал никаких попыток вывернуться из захвата.

Он вскинулся, закричал и весь забился в путах, когда широким ножом палач вскрыл ему кожу от шеи до паха, стараясь, чтобы мышцы живота раньше времени не были повреждены и внутренности казнимого не выпали, портя всю картину. Хваткими щипцами два других палача зацепили края кожи, завернувшейся, как пергамент, и в несколько рывков стянули её с тела хорезмца, как нательное бельё. Багровая плоть загорелась на солнце, сверкая выступившими каплями лимфы. Первый палач надрезал ножом, где следует, иногда делая надрез слишком глубоким, отчего брызгали чёрные фонтанчики крови, а двое других сноровисто подхватывали кожу щипцами, и вскоре снятая кожа, напоминающая кобылий послед, была растянута перед взорами Джебе и Субэдея и сброшена вниз с помоста в специально приготовленный чан. Оставшееся без кожи существо уже не могло кричать, оно лишь судорожно вздыхало и с шипением выпускало воздух из проколотой гортани. Непонятно, почему у лишённого кожи хорезмца вдруг восстала мужская плоть, что вызвало сдержанный смех в рядах воинов, — смеялись даже строгие сотники — и одобрительные возгласы всех, кто наблюдал за казнью с мягких сидений.

Палачи тонко почувствовали, что на этом можно сыграть, доставив зрителям ещё большее удовольствие. Торопясь, пока хорезмец не умер, они вырвали ему яйца — лишённые защиты мошонки, два сиреневых шарика, висящих на ниточках, и один из палачей, улыбаясь, поднёс их на ладони к самому лицу казнимого. Обезумевшим взглядом тот уставился на свою бывшую плоть и забился ещё сильнее. А тем временем второй палач ловким ударом ножа отсёк головку восставшего члена, и струя крови, вырвавшаяся на волю, улетела далеко за помост.

Потом хорезмцу перебили руки и ноги, но громкий хруст ломаемых костей, кажется, уже не слишком его побеспокоил. Жизнь стремительно покидала его тело, и гримаса нечеловеческой боли на лице была не чем иным, как застывшей судорогой. Сам же он почти уже и не дышал, понемногу переносясь в мрачное загробное царство, где ему, откровенно говоря, было самое место. Палачам ещё удалось вызвать последние конвульсии, плеснув на красную плоть крепкого соляного раствора, но это было уже не так интересно, ведь дёргался уже не хорезмец, а его бренные останки. С первым было покончено слишком быстро — если бы не пришедшаяся кстати шутка с восставшей плотью, палачи могли отведать ремённой плети за нерадивость.

Второго хорезмца — тучного пожилого человека — мучили гораздо дольше. Кожу с него снимали не целиком, а полосами, выхватывая их с разных мест его большого желтоватого тела. Он визжал, наполняя слух Субэдея сладкой музыкой, визг не прерывался ни на секунду, будто хорезмцу и дышать было не нужно. Когда ему отрубили ноги по колени, он обвис, изумлённо глядя, как палач, взяв в руки обрубки, топает ими по деревянному помосту — и замолчал. Уморительно было смотреть, как седой человек (ему давно не брили голову, и по всему черепу вылез белый пух) уставился на свои ноги, пляшущие независимо от остального тела, как ребёнок на желанную игрушку. Потом хорезмец опять завизжал, колотя ляжками по щиту, на котором был распят, и разбрызгивая кровь, чересчур алую для такого пожилого человека.

С ним тоже пришлось заканчивать, не дожидаясь естественной смерти, так как в толпе приготовленных для казни возникло несколько происшествий. Кто-то повалился на землю — впоследствии удалось установить, что сердце не выдержало ожидания, двое, имея возможность двигать головами, вцепились своим товарищам (по их просьбе) в горло, с целью перегрызть главные жилы и избавить от мучений. Пока палачи, орудуя плетями из сыромятной кожи, растаскивали сцепившихся и поднимали упавших, тело пожилого хорезмца, истекая сочащейся кровью, вдруг стало испускать из себя поток жидкого кала, что опять насмешило всех.

Посмеиваясь вместе с остальными, Субэдей вдруг пристально посмотрел в ту сторону, где стоял русский полк: а как относятся к происходящему русские? Увиденное ему не слишком понравилось: многие стояли, полуотвернувшись, уставившись глазами в землю, лишь некоторые следили за казнью с жадным любопытством, включая своего начальника, этого неприятного человека с лицом, плоским, как хлеб, выпеченный под мышкой у верблюда. Может, просто русские не слишком привычны к таким зрелищам, несмотря на свою полную преступлений жизнь? Впрочем, их начальнику, кажется, вполне можно доверять — он в явном восхищении.

Перехватив взгляд русского, Субэдей покровительственно подмигнул ему. Тот в ответ низко поклонился, прижав руки к груди. Это понравилось Субэдею, хотя где-то на задворках своего воображения он уже успел представить себе и этого русского на помосте, постепенно лишающегося жизненно важных органов.

Казнь продолжалась. Пока палачи и их подручные окатывали помост водой, чтобы смыть с него кровавое вонючее месиво, Субэдей наклонился к сидящему слева мурзе Гемябеку и объявил ему, что в ближайшее время поставит его во главе небольшого передового отряда, которому, скорее всего, надлежит принять первый бой с русскими. Гемябек принялся благодарить, поднявшись с сиденья и низко кланяясь. Субэдею показалось, что в глазах чиновника на миг промелькнуло нечто вроде ужаса перед тем, что ему предстояло. Но, в конце концов, храбрость Гемябека большого значения не имела. Даже выгодно, если Гемябек дрогнет. А отказаться выполнить приказ командующего он не сможет, не придумано ещё для монгола таких отговорок, кроме тяжёлой болезни или смерти. Гемябек же жив и здоров, и пробудет таковым ещё долго.

Казнь продолжалась ещё несколько часов. Успели вскипятить большой котёл с водой и заживо сварить в нём тех двоих аланов, что были поранены своими товарищами, успели насладиться одним из самых изощрённых видов казни, когда свежеотрубленной голове преступника дают последнюю возможность полюбоваться на свои потроха, держа её за волосы. Палачи хорошо поработали в этот день, все остались довольны — и Субэдей и Джебе. Особо был отмечен главный палач, по прозвищу Кара-балык или Чёрная Рыба, за то, что, по обыкновению, развлекал всех присутствующих шутками.

Едва лишь разобрали помост и унесли чаны с кровавым мясом, Субэдей поднялся на ноги и объявил о том, что по приказу Великого Сына Неба всё войско завтрашним утром снимается и идёт в поход.

Громкий восторженный крик был ему ответом. Тотчас было велено главному шаману начинать моление об оказании помощи монгольскому войску (Субэдей не сомневался, что боги пообещают шаману такую помощь). Потом — ужин и отход ко сну. Подъём — перед рассветом.

Чем отличалось монгольское войско, так это железной дисциплиной, основанной на глубоком понимании своего воинского долга каждым монгольским воином. Ну и, разумеется, такие казни отлично поднимали боевой дух.

Шаман уже начинал свой магический танец вокруг вбитого в землю шеста, с которого свисали его амулеты. Казалось, боги только и ждут, чтобы дать воинам Субэдея и Джебе благословение на завтрашний поход.

Глава 10

Весть о том, что великий князь Владимирский отказался выслать помощь и даже не прислал никого вместо себя на Совет, разнеслась по всему Киеву с быстротой молнии. Для многих, слышавших эту весть, она оказалась прямым намёком на будущую гибель. Для большинства же горожан, которые готовились идти в ополчение, узнать об отказе Юрия Всеволодовича было даже лестно: ну и пусть не поможет, обойдёмся и без него, своими силами.

В таком приподнятом настроении находился и Иван. О том, что он потихоньку записался у старосты в сводный киевский и вышгородский полк, он ещё не говорил дома никому. То ли не хотел заранее беспокоить Аринушку, то ли просто было недосуг. В самом деле, работы перед походом навалилось столько, что и от сна приходилось урывать заветные часы. В кузне беспрестанно звенели молоты, пронзительно шипело остужаемое в холодной воде железо, перекрикивались работники.

Когда кликнули охотников в ополчение, Иван недолго думал. В сущности, его жизнь протекала мирно, меча в руку не приходилось брать никогда. Но опыт сражения, хоть и небольшой, у него имелся: а те самые разбойники-то! Сила есть, сноровка есть, голова на плечах имеется — и почему он не сможет стать ратником? Отец покойный, например, мог, и смерть свою принял в бою, сражаясь с литвой. А ведь воином русскому человеку просто суждено быть сызмальства. Как же было Ивану не записаться?

От улицы, на которой стоял дом Ивана, были назначены выборные — два старичка немощных, в обязанности которых входило дежурить у княжеского дворца, дожидаясь решения большого Совета: пойдут ли князья на монголов или решат в конце концов ополчение распустить и дружины свои увести по домам. Пока что из дворца не было никаких новостей, кроме той, что князья ругаются до хрипоты. Пока один старик дежурил вместе с несколькими десятками таких же выборных уличных посланцев, второй спал дома, набираясь сил для долгого стояния. Ожидалось, что к народу выйдет глашатай князя со своими биричами и объявит окончательное решение. Вот этого никак нельзя было прозевать.

Работа в кузне между тем не прекращалась. Мечи, шлемы, наконечники для тяжёлых стрел и копий, подковы и гвозди к ним — всё это, пройдя последнюю обработку, складывалось в телегу и отправлялось на двор старосты Касьяна, где должно было быть строго сосчитано и храниться до той поры, когда настанет нужда быстро вооружить ополчение. Всё оружие и прочую сбрую Касьян принимал под расписку. Таких расписок у Ивана в заветном месте, за божницей, набралось порядочно. Рассчитываться потом станем, когда вернёмся с победой. Несмотря на отказ надменного князя Владимирского помочь, Иван нисколько не сомневался в конечной победе. Всеволодовичи, от жестокой власти которых Иван натерпелся в юности, казались ему ненадёжными союзниками.

В этот день ему отчего-то не сиделось. Часто выходил на улицу, вглядывался: не бежит ли гонец с вестями? Никого не увидев, снова возвращался к наковальне, брал в руки молот, ждал, когда подручный поднесёт клещами малиновую от жара заготовку. Потом в несколько ударов придавал ей длину и двусторонний укос для заточки. Никто больше так не мог умело ударить, а Иван будто чувствовал душу будущего меча в горячем железе и только помогал ей окончательно стать собой. Вот дал Господь умение, восхищённо говорили за спиной Ивана работники. Знали бы они, как ему это умение досталось! Про свой плен Иван никому старался не рассказывать, даже жене. Про голодуху — да, рассказывал, а про немецкое рабство — нет. Пусть оно пропадёт в забвении. Кроме приобретённого там мастерства, конечно.

Он заканчивал уже третью за сегодня заготовку для меча, когда в кузню вошёл сам староста Касьян. Сердце Ивана тревожно забилось.

— Порешили! — громко произнёс староста, пытаясь перекричать звон железа. — Собирайся, Иван. Один день тебе на сборы, а послезавтра выступать. Совет так решил.

Подручный Ивана, Семак, который тоже записался в ополчение, застыл возле корыта с водой, открыв рот. Видимо, до него дошло, что шутки кончились и начинается настоящая война.

— Спасибо тебе, староста. — Иван поклонился Касьяну в пояс. Всего его переполняло чувство спокойной радости. Вот и его черёд пришёл порадеть за русскую землю. — Сейчас и пойдём собираться. Тут вот товару ещё скопилось за сегодня...

— Хватит. — Касьян отмахнулся. — Хватит уже всех вас снарядить. Иди, брат, с женой прощайся да с детишками. За кузню не беспокойся, я сам прослежу, чтобы ни один гвоздик не пропал.

Распрощавшись с помощниками, Иван вместе со старостой и Семаком вышел наружу. Тут разошлись — Семак побежал к себе домой, староста отправился ещё кому-то сообщать о решении Совета, а Иван прямиком пошёл к Арине, надеясь застать её дома, а не идти искать на Торгу. Впрочем, она что-то редко стала туда ходить, а если ходила, то быстро возвращалась, не тратя лишнее время на болтовню с бабами. Видно, ей сердце что-то подсказывало.

По дороге Иван в последний раз оглянулся на кузню. «Да, осталась ты без хозяина, — подумал он. — Ну ничего, постой пока холодная, отдохни. Вот меня дождёшься с войны назад, тогда снова работать начнём. Прощай!»

Арину он увидел издалека, сидящую на лавке перед домом, хотя до привычного обеденного времени было ещё далеко. И сразу кольнуло в сердце: почему раньше не признался жене, что идёт воевать? Теперь вот объясняйся.

Однако, приблизившись, он понял, что объясняться не придётся. Она, конечно, знала уже о решении Совета, знала и о том, что, помимо дружины княжеской, Киев выставляет ещё и полк из свободных горожан, но, видно, до последнего мгновения не верила, что её Иван может отправиться с тем полком. Он же ей ничего не говорил, а она не спрашивала, боясь спугнуть надежду. И вот, увидя мужа, раньше времени возвращающегося из кузни, вдруг поняла, отчего это — и догадалась.

Когда Иван подошёл к жене, он краем глаза успел заметить, что на них сейчас никто не смотрит. Наверное, у каждого были свои дела, от которых отрываться ради удовольствия посмотреть на встречу молодых супругов было недосуг. Лицо Арины было бледным и из глаз катились слёзы. Едва ли не впервые в жизни Иван видел её плачущей. Разве что перед первой их ночью, когда Арина всего ещё пугалась. Но тогда слёзы были — как защита перед неизвестностью, пусть и приятной. Теперь же она просто плакала, словно по покойнику, которого с неожиданной ясностью увидела в Иване. У Арины даже не было сил произнести хоть слово.

— Пойдём-ка в дом, неловко тут, — сказал Иван сквозь перехваченное горло. — Люди ведь смотрят. Пойдём домой, Аринушка.

Она послушно поднялась с лавки, не отрывая взгляда от его лица. Иван поддержал её под локоть, чтобы не упала, и Арина пошла рядом, переступая неживыми ногами. В доме было тихо, никто не встречал Ивана весёлым поросячьим визгом. Близнецы оба стояли на крыльце, смотрели на мамку, кривили мордочки, удерживая подступающий плач. Может, что-то уже и они начали понимать. Нянька, зажав рот концом платка, молча тряслась, но глаза её пока были сухими.

Вдруг Арина словно очнулась от оцепенения.

— Не пущу! — закричала она изо всех сил, упав на землю и обхватив ноги мужа с такой силой, что он пошатнулся и ухватился руками за балясину крыльца, чтобы не упасть рядом с женой.

Сыновья дружно заревели, боясь подходить к мамке, такой чужой сейчас, незнакомой, будто не мамка, а посторонняя тётка валяется на земле. Уткнулись няньке в подол.

— Ну, будет, будет, — говорил Иван, гладя Арину по голове дрожащими ладонями. Он и сам боролся с подступившим к горлу комком. — Ну всё, хватит. Ничего уж не переменишь, Аринушка. Я ведь слово дал.

— Я пойду! К старосте! Упрошу его, чтоб тебя отпустили! Детки ведь у нас! — Арине показалось, что она придумала выход из положения, и она начала подниматься на ноги, готовая бежать к старосте, к князю Киевскому, к кому угодно — просить, чтобы мужа не забирали в полк.

— Куда староста Касьян пошёл? Где искать его?

— Ну, хватит! — повысил голос Иван. — Никуда ты не пойдёшь! Ишь, заступница нашлась! Сказано — сделано. Послезавтра выступать. Иди, приготовь меня в дорогу, так-то лучше будет!

Арина бросилась ему на грудь, в бесстыдном порыве, не смущаясь ни старой няньки, ни детей, прижалась двумя враз отвердевшими холмиками, мягким животом.

— Нет! Не пущу! Вдруг не вернёшься ты, Иванушка? Как я без тебя жить стану, сокол ты мой!

— Замолчи, дура! — закричал на неё Иван впервые в жизни. Вдруг Арина чем-то напомнила ту старую бабу, которая вот так же цеплялась за него при всём народе.

— Замолчи! Иди в дом! Чтоб к завтрему всё готово было!

Она сразу послушалась, заметив в голосе мужа непривычные грозные нотки. Осеклась, тихо и виновато продолжая плакать, пошла в дом. Миновала близнецов, скрылась за дверью. Некоторое время Иван отходил от вспышки гнева, отдувался, как после тяжёлой работы. Наконец поднял глаза на хнычущих в два голоса сыновей.

— Ну, чего разнюнились? — спросил он, стараясь, чтобы вышло не так строго. — Идите-ка сюда, к отцу. Чего плакать? Отец ваш на войну уходит, врагов бить! А вы сопли распустили. Демьянка! Власий!

Близнецы, скатившись с крыльца, бросились к нему, обхватили ручонками, подняли вверх заплаканные лица. Всегда Иван поражался — ну до чего они всё делают одновременно. И смеются, и плачут. Один чихнёт, и второй за ним.

Взял мальчишек за руки, уселся на крыльцо, посадил каждого на колено.

— А ну — кто со мной на войну пойдёт?

— Я!

— Я!

— Вот и неправда ваша. Малы вы ещё — на войну ходить. Вот погоди, ребятня, вырастете, тогда и возьму вас с собой. А пока ваше дело — мамку здесь охранять. Понятно?

Закивали, соглашаясь. Прижались к отцу. Затихли, словно обдумывая что-то своё, взрослому непонятное.

В ворота постучали, и на двор зашёл один из выбранных стариков.

— Иван! Велено передать, что о полдень у Касьяна будут выдавать военную справу. Ишь ты, какие молодцы у тебя! Большие совсем. Так что ты не опаздывай. Ну, я пошёл, мне ещё пять домов обойти надо.

И быстро ушёл, не дав Ивану возможности ответить. Идти к старосте за оружием у Ивана не было нужды: всё для себя он лично изготовил и сложил дома. Прямо под себя сделал — и сидело ладно, и оружие по руке пришлось. Вроде и не воевал никогда, а примерил в первый раз — сразу ощутил себя чуть ли не богатырём из сказки. И лёгкими показались ему те доспехи, как из птичьего пера сделанные. Коня же в поход надо было брать своего. Иван уж выбрал его — гнедка, что отличался спокойным нравом. Так что у него всё было готово. Осталось только Арине напечь подорожников да уложить из платья что требуется.

Кстати, вспомнив о том, что накричал на жену, Иван захотел прямо сейчас пойти к ней и попросить прощения. Хотя она и сама виновата: зачем сказала, что он может не вернуться из похода? Так ведь и взаправдашнюю смерть накликать можно. Всё равно, прямо сейчас бежать к жене не следовало, пусть-ка прочувствует, может, поймёт, что муж-то прав был, когда ругался. Иван принялся тормошить близнецов, подбрасывая их по очереди на коленках, вдыхая сладкий родной запах их соломенных волос и детского пота. Они оба уже оправились от слёз и заливались смехом на два голоса, словно расшалившиеся щенята. Нянька неловко топталась сзади, не зная, что ей делать — то ли забрать мальчишек у отца, чтобы не слишком веселились в такой день — примета плохая, говорят, то ли продолжить свой бесслёзный плач, вспоминая о своих собственных утратах, то ли оставить детей и Ивана в покое и пойти помочь Арине готовить мужа в дальнюю дорогу. Хотя, конечно, Арина её до этого не допустит — сама должна, как супруга, сделать всё.

Махнула рукой, ушла в дом, чтобы быть у хозяйки на подхвате. Мало ли чего потребуется?..

Так прошёл весь день — в слезах, смехе, беспричинной радости и внезапных приступах грусти. Аринушка старалась мужу не попадаться на глаза, переживала. Только носилась по дому как угорелая: от печи к сундукам, от сундуков — к деткам, оттирать их запачканные мордочки, кормить, поить и снова к печи и сундукам. Иван же решил затопить баню, попариться как следует, чтобы уставшее за последние дни тело получило отдых. Ну и надеялся, что Арина перестанет дичиться и придёт в баньку — мужу спину потереть. Заодно и сама попарится, а уж Иван ей поможет.

В городе весь день было беспокойно. Иван то и дело выбегал на улицу — поглядеть, что там шумит, куда это телеги едут, что соседи говорят по поводу близкой войны. Ходил и к Днепру — полюбоваться сотнями крутоносых ладей и широких, низко сидящих насадов для перевозки пешего воинства. По Днепру как раз приплыли ладьи из Галича, и Иван видел воеводу, руководившего разгрузкой и высадкой людей на берег. Его растерянность, возникшая после ссоры с женой, опять сменилась чуть ли не торжественной приподнятостью, и, разговаривая на улице с соседями, Иван удивлялся: отчего это он не находит в этих людях созвучности своему настроению? В ополчение записались, подобно Ивану, многие, но сильной радости по этому поводу не выказывал почти никто. А один, Иван не знал, как его зовут, хотя и встречал часто, так тот вообще сказал, когда в последний раз собрались:

— Эх, мужики, чует моё сердце — не кончится это добром. Какие бы они, монголы, не были, а всё же не зря полмиром владеют. Как бы головы не потерять!

Иван ожидал, что этому человеку возразят. Но ему возражать не стали, потоптались, повздыхали, покряхтели — и разошлись.

Впрочем, Иван не стал печалиться по этому поводу. Дело шло к вечеру, и все мысли его были заняты грядущим примирением с Ариной, которую, кстати, он почти забыл за последнее время. Сил на неё не оставалось после работы да и ночевать иной раз приходилось прямо в кузне.

Вернувшись домой, Иван взял чистое исподнее, так, чтобы Арина видела, покашлял со значением, помотался по дому, хватаясь то за одно, то за другое — и направился в баню.

Там уже было хорошо протоплено, угар весь ушёл, каменка багрово светилась в темноте, пахло распаренным берёзовым веником — ещё прошлогодний был веник, новых Иван ещё не собрался насушить — до Троицы святой было далеко, и стояла у бочки с холодной водой крынка с мятным квасом, чтобы плеснуть на раскалённые камни, когда дышать станет тяжело. Иван всё приготовил, как для самого привередливого гостя. Он ещё раз оглядел тёмное горячее пространство и вышел на двор, чтобы надышаться напоследок вечернею прохладой.

Всё его хозяйство, за исключением кузницы, было на виду. Вот банька, ладная, одна из лучших в их конце. Иван строил её так, чтобы мытье каждый раз превращалось в праздник, чтобы было просторно и удобно. Вот скотница, где стоят кони, рядом — стайка для свиней, курятник. Вот дом — поглядеть приятно, а в доме жена молодая, любимая и двое близнецов, даст Бог — и ещё родит Аринушка. И так всё в жизни Ивана хорошо! Такая жизнь началась, каждый день ощущаешь себя человеком значительным. Ну не славно ли?

И нужно всё это покидать, уходить из дома надолго, туда, где, может быть, смерть твоя уже ждёт тебя, бродит по дикой степи, глядит вдаль, нюхает воздух. Почему нельзя без войны? Человек с человеком всегда ведь договориться могут — вот пусть бы князья и договаривались с этим Чингис-ханом, в крайнем случае — откупились бы от него, что ли.

Иван помотал головой, отгоняя несуразные мысли. Чего это вдруг — чуть не разнюнился, подобно своим малым деткам? Вот оно, имущество: вроде бы и нажил не так давно, а не отпускает. Был бы нищим — побежал бы в войско с охотой, в надежде на добычу. А как же русская честь, о которой столько пришлось передумать?

«Давай-ка в баню иди, — решил Иван. — Там из тебя дурные мысли повытекут». Коротко вздохнув, он отворил низенькую, обитую войлоком дверцу и нырнул в жаркую духовитую темноту.

Он успел хорошо пропариться, поласкать веником усталое тело, глаза привыкли понемногу к темноте, чуть рассеиваемой горящим фитильком, что плавал в плошке с деревянным маслом, когда дверца вдруг скрипнула и впустила внутрь Арину. Жена, войдя, как-то виновато встала на порожке, то ли мужа стесняясь, то ли что.

— Пришла, Аринушка? — неожиданно для себя мягко спросил заждавшийся Иван. — Ну иди сюда скорее, тут уж не жарко, не бойся.

Аринушка смущённо улыбнулась и принялась раздеваться. Скинула верхнее платье, потянула рубашку через голову. Прикрываясь обеими руками, прошла к Ивану, в уголок, села на лавку. И как-то сразу перестала смущаться, словно близкое присутствие Ивана, нагого, как и она сама, освобождало её от врождённого чувства стыдливости. Огладила своё, вмиг покрывшееся испариной, тело, подняла руки, закручивая косу вокруг головы, чтобы не мешала, повернулась к Ивану всем телом, давая ему всю себя увидеть и полюбоваться собой.

Он и вправду не мог оторвать глаз, словно увидел её впервые. Вот уж не думал, что родную жену можно видеть по-разному, хотя она одна и та же. Эта Арина была не та, что хихикала и ойкала в банном полумраке, когда Иван, распалённый её наготой, нетерпеливо нашаривал её скользкое тело. Она была сейчас словно равна ему во всём и сама звала Ивана к себе: вот я, возьми меня скорее! Сладкий запах её дневного пота, белые полные плечи в веснушках, набухшие соски с коричневой родинкой возле левого, две ровные складочки на пухлом животе — всё это разом вспыхнуло перед Иваном, охватило его всего. Он, всхлипнув, обхватил Арину обеими руками и стал её целовать, и незнакомым доселе порывом отвечали ему её губы, новыми, полными страсти движениями, отзывалось тело. Напряжённая плоть Ивана вдруг начала властно требовать своего. Он осторожно положил жену на пол, где было прохладнее. Она будто ждала этого, сразу же нетерпеливо потащила мужа на себя, приняла — и сразу сладко застонала, затрепетала, прижимаясь к Ивану, будто хотела выпить его до дна. Он и сам, кажется, рычал по-звериному, втираясь в неё, изливаясь огненным семенем, их крики сошлись в один, взлетели высоко и, наконец, опали.

Потом они оба долго лежали, обессиленные, бормоча друг дружке на ухо разные нежности, ласкаясь и милуясь, позабыв обо всём. Даже о том забыли, что надо мыться. Впрочем, холодок, дувший из-под двери, привёл их обоих в чувство. Иван поднялся, плеснул из ковшичка на камни. В бане опять стало жарко. Разместив жену на полке, Иван долго парил её веником, потом растормошил и заставил парить себя. Потом ещё раз схватил Арину в охапку...

Баня уж остыла, когда они, опустошённые и счастливые, вышли наружу. Ночь уже накрыла Киев, серп месяца сиял в небесах, звёзды мигали, как чисто вымытые. Прижавшись друг к другу, пошли в дом.

Надо бы застлать двор доскою, подумал Иван, чтобы чисто было, вон как у людей. Нарезанные для этой цели доски уже были приготовлены и сложены в дальнем углу двора, оставалось только настелить их. Да всё времени никак не находил. Остановив взгляд на досках, он вдруг с особенной ясностью представил себе, что досок этих ему, может, и не придётся тронуть.

Кроме того, что они с женой сегодня стали намного ближе друг к другу, ничего не изменилось. Дома его ждал походный мешок с пирогами и ещё свёрток чистого белья для перемены в походе.

Весь следующий день прошёл в сборах. Нежности с Ариной — по обоюдному молчаливому соглашению — были отставлены, и желания, такого, как вчера, в баньке, у обоих не было. Аринушка хорошо держалась, чинно, строго, в последний день — никакого баловства, никаких воплей. Наверное, завтра решила поголосить по мужу, когда он в седле будет. Так положено. Пока же нарядились, сходили в церковь Пирогощую, отстояли молебен. Из храма Божьего отправились к тестю — навестить. Тот принял Ивана, как какого-нибудь боярина, с почтением. Ну а как же? У тестя сидели долго, слушали его родительские наставления — как Ивану в бою себя держать да как Арине в отсутствие мужа с хозяйством управляться. Впрочем, Арину тесть обещал не оставлять заботами. После наставительного разговора сели обедать. Обедали аж до самого вечера, подсовывая Ивану лучшие куски.

Вернулись от тестя Иван с Ариной, сели в горнице, посмотрели друг на дружку. А говорить вроде и не о чем, словно Иван уже там, на войне. Уложили детей спать, а там и сами легли и мгновенно вспомнили вчерашнюю баньку. Да и как не вспомнить? Ночь предстояла короткая. Совершенно невозможно было тратить её на сон...

Глава 11

Объединённое войско было таким многочисленным, что поражало воображение. Великое множество воинов привели с собою в Киев князья со всех сторон русской земли. Глядя с высоты днепровского берега, Мстислав Мстиславич уж больше не переживал из-за того, что великий князь Владимирский да брат его Ярослав отказались выставить дружину от себя. Даже, наоборот, делалось как-то легко на сердце, когда понимал, что святое дело, победа над монголами, будет сделано без участия не очень-то милых его сердцу Всеволодовичей.

Ободряло и то, что на Совете, поспорив вдосталь, потешив свою гордость, князья в конце концов решили единогласно: не дожидаться врага на русских рубежах, а самим немедля идти и искать его. Общий порыв должен был благоприятно сказаться на всём походе.

В большинстве своём все были уверены в победе. Особенно те, кто помоложе, и первый из них — князь Даниил Романович, стремглав прилетевший из Галича по первому зову. Вот уж кто горел нетерпеливым желанием схватки! Мстислав Мстиславич, устав спорить и ругаться на Совете, уступил право голоса Даниилу и только любовался его воинственным видом, с одобрением кивал в ответ на его пламенные речи. Даниил-то хорошо понимал, что значит угроза, исходящая от чужеземца! Не всё это понимали, а он на своей шкуре испытал, каково это — быть завоёванным. Именно речи Даниила Романовича во многом способствовали тому, что часть князей словно зажглась от него и тоже стала требовать похода. Ну а потом, видя такое движение сердец, Мстислав Мстиславич произнёс заключительную речь. Теперь к нему прислушались. И полетели гонцы в разные края: в Бельз, в Чернигов, в Новгород Северский, в Новгород, в Псков, в Шумск, в Несвижск, в Курск, в Путивль, в Овруч, в Трубчевск — да всех городов и мест не перечислить.

Днепр весь покрылся ладьями — так, что и воды не стало видно. Кроме водного пути, прибывавшими ратниками были запружены все дороги, ведущие к Киеву. Над Днепром разбивали станы, вечером жгли костры — издалека казалось, что на земле огней столько, сколько звёзд на небе, и словно ночное небо в земле отражается.

Половцев тоже много собралось в поход — тысяч до десяти или около того. Кто их сосчитает? Народ ненадёжный, подвижный. Прошёл слух, что под шумок они стали грабить окрестные сёла, правда, не трогали людей, потому что держать русских пленников рядом с русским же войском было бы неосмотрительно. Узнав об этом, Мстислав Мстиславич крупно поговорил с Котяном и ещё несколькими половецкими ханами, и слухи о безобразиях прекратились. Правда, слухи эти оказали некоторое влияние на князей. Многие стали открыто протестовать против привлечения половецких сил. Мол, пусть одни русские воюют, а с этими нехристями связываться — себе дороже выйдет. Так-то оно так, да только куда их денешь? Самим уйти, а их здесь оставить, что ли? То-то настанет раздолье! Стало быть, лучше с собой их взять, проводить до степей, а там могут и пригодиться. Всё же сила и степь свою знают. К тому же существовала ещё одна возможная опасность: половцы, не найдя в русских себе союзников, могли пойти на поклон к монголам и объединиться с ними. Один Бог тогда знает, насколько возрастёт угроза для Руси!

В последний день перед выходом князья, бояре и воеводы, которые не были при своих войсках, собрались в гриднице дворца княжеского. Мстислав Романович показал себя хлебосольным хозяином: на столах чего только не было! Ешь, пей, да не напивайся. Гусельщиков и певцов на этот раз не позвали, не тот случай. Мстислав Удалой и великий князь Киевский расположились на этот раз не во главе стола, а присели подальше от главного места. И, не отвлекаясь на здравицы и славословия, вели друг с другом неторопливую, обстоятельную беседу.

Оба князя были рады случаю посидеть рядком и поговорить о том, что их связывало. Когда-то давно, ещё молодые Мстислав Мстиславич и Мстислав Романович вышибали из Киева зловредного Всеволода Чермного, алчностью своей много ущерба причинившего русской земле.

— А помнишь, князь Мстислав, как Чермный из Киева убегал? — спросил Удалой. — Он тогда ещё все ладьи свои от берега велел оттолкнуть, чтобы погони за ним не было.

— Помню, помню, — оживился Мстислав Романович. — Половина его войска в Днепре утонула... Нам-то на руку, а всё же нехорошо он поступил!

— Не жалел людишек князь Чермный. А всё же был удачлив, — задумчиво проговорил Мстислав Мстиславич. — Такую свару затеял, что самому великому князю Владимирскому не по зубам оказался. Что-то его душа сейчас делает?

— Черти сейчас в преисподней жарят, — усмехнулся Мстислав Романович, представив себе, как душа Всеволода Чермного мучается, вертясь в адской смоле. — Там ведь, говорят, нет различия — княжья душа или холопская. По заслугам воздаётся каждому! Хоть ты десять церквей построил, а за грехи всё равно ответишь!

— Вот то-то и оно. Куда-то наши с тобой души попадут?

— Это смотря по тому, как война закончится! — сказал Мстислав Романович, становясь строже лицом. — Побьём монгола, так в рай попадём. А если он нас побьёт, то не будет нам вовек прощения! Глядишь — и вместе с Чермным жариться станем. Там места для грешников много. Однако брату его — спасибо. Если бы не он, то на Совете долго ещё ругались бы. А так — быстро согласились.

Мстислав Романович говорил про своего тёзку, также Мстислава Романовича, главу дома южных Рюриковичей, младшего брата того самого Всеволода Чермного. Этот брат на Совете сумел убедить своих родичей забыть старые обиды и объединиться ради общего дела. Чермный бы так никогда не поступил.

Оба князя замолчали, оглядывая пиршественный зал. Мстислав Романович подумал, что, пожалуй, напрасно так размахнулся угощением перед завтрашним походом. Вон некоторые из гостей уже бессмысленно глядят перед собой осоловелыми глазами, отяжелев от выпитого и съеденного. Он щёлкнул пальцами, подзывая к себе кравчего.

— Обойди, Прокофий, столы. Да тех, кто пьян сильно, проводи почивать. Только смотри мне, чтоб князья потом не жаловались. Сам знаешь, что надо делать.

— Не изволь беспокоиться, княже. — Прокофий поклонился и, в свою очередь, явно подражая Мстиславу Романовичу, щёлкнул пальцами, подзывая к себе своих помощников.

Они пошли вдоль столов.

— Первым делом, князь, надо завтра ладьи отправить к Варяжскому острову, — сказал Мстислав Романович, провожая взглядом кравчего. — А конные пусть берегом идут. Так мы разом всех можем двинуть.

— Это понятно. Ну а тем, кто ещё не подтянулся, оставить лодок хоть сотню, что ли. Придут — пусть догоняют, и сказать им, что у Заруба ждать их будем.

— Ты бы, князь Мстислав, за Даниилом Романовичем присмотрел бы, — улыбнулся Мстислав Романович. — Уж очень он горяч. Как там, в Галиче, дела-то у него? Сам хотел спросить, да всё недосуг было. И теперь его тут не видно.

Мстислав Удалой подавил тяжёлый вздох. Ясно, что, спрашивая о делах Даниила, Мстислав Романович хочет побольше разузнать и о его галицких делах. Оно-то, дело, положим, известное, но уж больно велик соблазн услышать о событиях от самого главного их участника.

— Что дела? Дела хорошие. Дружины-то — видал, сколько у него? И сам весел. А венграм да ляхам мы с ним так всыпали, что долго теперь не сунутся. Отныне Галич всегда за Даниилом будет.

— А что, князь, — простодушно глядя Удалому в глаза, спросил Мстислав Романович, — расскажи-ка мне тихонько, чтоб другие не слышали, каково это — царём-то быть?

И дёрнул же чёрт со старым дураком в воспоминания пускаться, с досадой подумал Мстислав Мстиславич. Галицкие приключения до сих пор доставляли ему много стыда, стоило только вернуть в памяти картину собственного воцарения и увенчания Кальмановым венцом. Угодливость Судиславову, его сладкие речи и взгляд, горящий преданностью. Собственное тщеславие, которым так наслаждался, забыв о том единственном призвании и поприще, которое было с рождения уготовано ему в русской земле. И отчего это всем так любопытно знать — каково ему было? Сами себя царями назовите, так узнаете тогда, что это такое.

— Царём быть — дело нехитрое, князь Мстислав. Да уж больно тоскливо. Скажу тебе честно: бес это меня в ребро толкнул да бояре галицкие охмурили. Но пуще того — гордыня обуяла. Я ведь природный князь, князем и помру, а то, что согрешил, царём назвался — так сам и одумался. Галич-то я отдал Даниилу? Отдал. Так что, если меня черти спросят, мне им есть что ответить.

Мстислав Романович, поняв, что дальше любопытствовать не стоит, был вполне доволен тем, что узнал. Они ещё немного посидели, наблюдая за тем, как Прокофий с помощью челяди, бережно препровождают подгулявших гостей по их опочивальням, и решили, что и самим пора на боковую. Мстислав Романович поднялся и на правах хозяина дома предложил всем заканчивать пиршество.

После этого все отправились спать. Никто не хотел выглядеть разгильдяем, а то и чрезмерным любителем застолий в глазах начальника над объединённым войском. Даже молодые князья, сидевшие особняком и спорящие о том, можно ли монгола разрубить одним ударом или всё-таки нельзя, раз он железный, и те послушно поднялись из-за стола и, чинно попрощавшись с хозяином, удалились.

На этом закончился последний мирный вечер в Киеве.

Следующим утром, едва только красный солнечный круг выглянул из-за отдалённых холмов, Киев и его окрестности узнать было уже нельзя. Всё многотысячное войско пришло в движение. Над землёй стоял разноголосый гомон, ржание коней, слышались властные распоряжения начальников и воевод. В звук общих проводов вплетался бабий и детский плач: жители Киева и окрестных селений вышли и собрались вдоль обочин дорог, порой мешая проходу конницы. То одна, то другая баба выбегала чуть ли не под копыта коней, норовя в последний раз прижаться к мужу, сунуть какой-то узелок, впопыхах забытый ратником дома, в последний раз перекрестить. Ребятишки не отставали от матерей. Им хотелось, чтобы их тоже взяли на войну, и они до последнего бежали рядом с конными, хватаясь за стремена и поводья, просясь в седло. Русь прощалась со своими сыновьями, оплакивала их уход, все свои надежды посылая им вслед. Колокольный звон десятков киевских церквей, разносившийся на многие вёрсты вокруг, благословлял русскую праведную силу. Во всех храмах шли торжественные молебны.

Войско двигалось вниз по течению Днепра и на ладьях, и по берегу. Общее настроение было приподнятым: даже те, кто ещё несколько дней назад сомневался в необходимости похода, теперь, при виде этой огромной силы, оставили свои сомнения и преисполнились общим победоносным духом.

Старшие князья двигались, как и положено, впереди войска. Нечего было и говорить, что и их, и прежде всего Мстислава Мстиславича Удалого, переполняла уверенность в победе. Никогда ещё князь не чувствовал себя так хорошо. Каждая жилочка его отяжелевшего тела просто трепетала от неодолимого желания поскорее встретить врага.

Иногда перед конём Мстислава Мстиславича появлялся заяц и перебегал ему дорогу. Вообще лесная живность, казалось, тоже была охвачена общим возбуждением. И стая воронов, высоко поднявшаяся над землёй, провожала полки тревожным граем, и зайцы так и порскали из леса под копыта коней, и филины ухали, словно уже наступила ночь. Когда ещё был хорошо различим киевский колокольный звон, внезапно одно дерево, росшее у дороги — старый, многоветвистый тополь, — заскрипело пронзительно человечьим голосом, дрогнуло и медленно, роняя целый дождь поломанных сухих веточек, рухнуло, улёгшись поперёк дороги. Многие увидели в этом недобрый знак. Раздались голоса, призывавшие кого-нибудь из священников, сопровождавших войско, чтобы совершил краткую службу, благословив идти дальше. Но Мстислав Мстиславич, подъехав к лежавшему дереву и лично его осмотрев, обнаружил, что могучий тополь, оказывается, весь прогнил у самого корня, а стало быть, это и послужило причиной его падения. Задрожала под тысячами копыт земля, вот дерево и грохнулось, а вовсе никакая тут не дурная примета. Для сомневающихся, а также для самого себя, Мстислав Мстиславич несколько раз перескочил на коне толстый ствол — в ту и в другую сторону. Позвали людей, и через небольшое время тополь был оттащен в сторону. Движение продолжилось.

День становился жарким. Особенно это ощущалось, когда дорога, шедшая через лес, круто поворачивала и выходила прямо к Днепру, на открытое пространство. Тут, без защиты лесной тени, на свободном воздухе да ещё и глядя на заманчиво блестевшую под солнцем воду днепровскую, ратники почувствовали необходимость снять с себя лишние одежды. Это немного задержало войско, когда началось всеобщее раздевание и рассупонивание. Надетые перед выходом боевые шлемы, брони, кольчужные рубахи — всё торопливо стаскивалось и приторочивалось к сёдлам, а то и вовсе относилось в обоз. Мстислав Мстиславич сначала неодобрительно хмурился, глядя на такое разоружение. Потом махнул рукой, сам снял с себя корзно, тяжёлый нагрудник и шлем и остался в толстой льняной рубахе. Подозвал своего мечника Никиту, который, как всегда, находился в пределах видимости, и передал ему лишнее тряпьё:

— Отнеси-ка в обоз, Никитушка.

Телу сразу стало вольготно, оно свободно задышало. Чтобы, однако, войско не было захвачено врасплох противником в таком облегчённом виде, Мстислав Мстиславич решил, что с завтрашнего дня станет высылать далеко вперёд дозорные отряды.

К нему подскакал Даниил Романович. Приветливо поздоровался и предложил ехать вместе. Мстислав Мстиславич охотно согласился, весело подумав при этом, что зять, пожалуй, находясь рядом с ним, будет выглядеть больше похожим на старшего начальника, чем он сам. Облегчившись одеждой, Даниил, однако, не расстался ни с алым плащом, ни с тяжёлым шлемом, и даже знаменосец тащил позади него княжескую хоругвь. Таким образом, все признаки княжеского звания были при нём. Мстислав Мстиславич хотел было послать в обоз человека, чтобы и ему принесли хотя бы шлем, но передумал. Вместо этого он неожиданно для себя спросил:

— Скажи-ка, зять дорогой, не держишь ли на меня какой обиды? Я уж давно хотел с тобой поговорить.

Видно было, что Даниил Романович смутился. Чуть покраснел даже, видно, не ожидал вопроса. Но быстро справился с собой и, глядя прямо в глаза тестю, ответил.

— Немного обидел, князь Мстислав.

— Ну прости меня, Даниил Романович. Старого глупого дурака — прости, — искренно произнёс Мстислав Мстиславич, чувствуя, как в душе словно растворяется комочек больной совести. Эх, давно бы надо было объясниться с зятем. — Говори, пожалуйста, как на духу. Ты ведь как сын мне.

Мстислав Романович, брат Всеволода Чермного, находившийся неподалёку, навострил было уши — эх, и любопытный же разговор сейчас будет! — но, встретившись с тяжёлым взглядом подъехавшего мечника Никиты, смешался и поотстал. Тесть с зятем остались наедине. При Никите говорить было можно: он не слушал.

— Скажу тебе прямо, князь Мстислав Мстиславич, — начал Даниил. — Наследство после тебя осталось неважное. Расплодил ты в Галиче всякого отребья, сплошные венгры везде. Выкуриваю их, как клопов, а у них защитники находятся. Да и сам знаешь — тот же Судислав, тот же Глебка Зеремеевич да всё боярство галицкое.

— Да, тут я виноват. Каюсь, Даниил Романович. Но кто же знать мог, что так выйдет?

Тут Мстислав Мстиславич почувствовал, что говорит неправду. Ведь не было для него тайной, что Судислав — явный прислужник венгерский, королю Андрею готов всю землю галицкую продать. Ведь знал! А слушал его речи льстивые, хотел верить в преданность и верил. Бедный Даниил Романович! Чего он только не натерпелся во время бесславного галицкого царствования тестя! И вот ведь гордый отцовский норов: ни одним словом не упрекнул никогда!

— Ах, прости, прости меня, князь Даниил, — тихо повторил Мстислав Мстиславич. — Я виноват. Но погоди ужо! Вот закончим с этой войной, вместе к Галичу поедем. Я их там всех перевешаю, прихвостней венгерских! И духу ихнего в Галиче не останется!

— Чего уж там! — сказал Даниил Романович, глянув, однако, на тестя с сомнением. Что-то не припоминается, чтобы Мстислав Удалой хоть когда-нибудь кого-нибудь повесил. — Разберусь сам с боярами. Мне бы только поддержки немного, а я уж до каждого виноватого доберусь!

— И зла на меня не держи. Ну, дураком я оказался и ещё раз дураком. Старый, видно, стал, глупею. Что ты с такого старика возьмёшь?

— Не держу зла, князь Мстислав Мстиславич. — Даниил широко улыбнулся. Видимо, и у него стало легче на душе после прямого объяснения с тестем. — И как второго отца тебя почитаю, это ты знай впредь.

Когда брат Чермного как бы невзначай снова приблизился, князья уже не говорили о личном. Вели сугубо военный разговор, к которому можно было присоединиться.

Больше всего Мстислава Мстиславича беспокоило то неясное представление о противнике, что сложилось после сбивчивых рассказов Котяна и прочих очевидцев. Половецким словам можно было верить, а можно было и сомневаться в них. Один говорил, что монголы высокого роста, другой — что низкого. Кто же прав? Эх, поймать бы хоть одного монгольчика завалященького, плохенького — сразу бы камень с души свалился. Завтра посланному вперёд отряду надо будет непременно дать задание: встретив противника, постараться хоть одного взять живым и привезти в целости. Мстислав Мстиславич был уверен, что и по одному пленному можно будет судить о силе и возможностях монгольского войска. Тогда многое станет ясным.

Этот первый день похода прошёл спокойно, без происшествий, если не считать, что на Днепре перевернулся насад со смоленскими людьми. Обошлось, впрочем, без утопленников — и смоленские умели плавать, и было кому их спасти. К вечеру было приказано ладьям всем приставать к берегу, высаживаться на берег, но от лодок не отходить и оружие держать при себе наготове. Вокруг общего стана, раскинувшегося на десять вёрст, выставлены были усиленные сторожевые дозоры. Им было велено не смыкать глаз под страхом телесных наказаний.

В эту первую ночь, однако, мало нашлось в войске таких, которые бы легли спать по первому приказу. Все собрались вокруг костров, ходили в гости друг к другу, вели бесконечные беседы, словно стараясь до конца истратить дневное возбуждение. Тысячи дымков поднимались к небу над станом, как будто внезапно выросший призрачный лес. Дымы поднимались ровными столбами, как бывает лишь когда всё предвещает вёдро в течение ближайших дней. Шатров не разбивали, обозных коней не велено было отпускать, а только выпрячь и кормить захваченным с собой овсом. На водопой к Днепру тоже водить было не велено, и обозные выбились из сил, таская своим подопечным воду в кожаных вёдрах. Ничего не поделаешь — каждый миг можно ожидать нападения. Именно внезапностью своего появления и отличались монголы по рассказам очевидцев.

Так, с опаской и всей возможной предусмотрительностью, войско продвигалось вперёд день за днём. По дороге иногда встречались разрозненные половецкие отряды, которые продолжали скрываться в здешних местах. Первый такой отряд (это случилось на третий день похода) вызвал в передовом полку небольшой переполох: думали, что уже нашли противника. Прискакали дозорные, и передовой полк уже начал было разворачиваться для отражения вражеского удара, как половецкий хан Бастый, ехавший с русскими князьями, вдруг узнал своих. Те были перепуганы, кто-то из встреченных половцев издалека принял русских за монголов. Когда недоразумение выяснилось, половецкий отряд попросил разрешения примкнуть к своим. Пожалуйста, примыкайте, только повозки свои уберите с дороги, не мешайте общему проходу. И в дальнейшем все встречавшиеся по дороге половцы принимались в войско, поскольку все они желали поквитаться с монголами.

Через пять дней подошли к городку Зарубу, стоявшему недалеко от впадения в Днепр реки Трубежа. Здесь решили сделать двухдневную стоянку, потому что людям и коням нужно было дать отдых. Кроме того, разобраться с пополнением и вообще разделиться по своим полкам, ибо в дороге все изрядно перемешались. И потом, нужно было подтянуть обозы, подождать тех, кто отстал.

Глава 12

На второй день стоянки Мстислав Мстиславич сидел, отдыхая после обеда, на берегу Днепра, у самой воды. Разулся, присел на камушек и с наслаждением шевелил в воде пальцами босых ног. Уж несколько дней, считай, не разувался — и вот как теперь было ногам хорошо. Сидел бы и сидел, разглядывая рыбьих мальков, что окружили белые босые ступни и пощипывают кожу. И щекотно, и приятно. А если посмотреть вдаль, на тот берег Днепра, не оглядываясь на занятый войском берег, то можно себе вообразить, что никаких монголов нету и войны не будет, а просто он, князь Мстислав Удалой, подошёл к реке освежиться, да и сел, будто совсем один посреди огромного безлюдного пространства. Если не прислушиваться к шуму войска, то представить это было легко. Тем более, что ратники, разморённые солнцем, тоже сейчас отдыхали.

— Княже! Княже!

Голос верного Никиты, раздавшийся сзади, вывел Мстислава Мстиславича из дремотного состояния. Что-то, кажется, случилось, подумал он и обернулся.

Никита, придерживая меч у бедра, быстро спускался с крутого обрыва, спеша к князю.

— Ну, чего там? — встав на ноги, спросил Мстислав Мстиславич. Сердце вдруг забилось, как у молодого. Неужели сейчас в бой?

— Там... — подбежавший Никита тыкал рукой в воздух. Видно было, что и сам волнуется. — Там эти пришли! Послы!

— Чьи послы? Говори толком!

— Монголы! Посольство прислали! Тебя спрашивают, княже. Пойдём скорей!

— Меня спрашивают? — Мстислав Мстиславич даже перестал обуваться, выпрямился, посмотрел на Никиту.

— Тебя, княже. Они тебя знают и многих князей знают. Один по-нашему говорит, понятно так!

Мстислав Мстиславич наспех обулся, потопал ногами по песку. В левом сапоге пожимало ногу, видно, портянка сбилась. Но переобуваться было некогда.

— Веди! — приказал мечнику.

— Там уж князь Даниил и князь Мстислав Романович с ними разговаривают. Я тебя, княже, в шатре искал — нету, а сказали, что ты на берегу, ну, я и побег. Сейчас увидим, какие такие монголы! Говорят, человек десять их приехало!

Они выбрались наверх.

Невдалеке возле княжеского шатра стояла целая толпа князей и их приближённых, кого-то окружавшая плотным кольцом. Наверное, все начальные люди сбежались посмотреть на загадочных монголов. Отсюда ничего увидеть было нельзя, кроме торчащего над толпой белого знамени на древке от копья. Собственно, это и было копьё, только с привешенным к наконечнику, блестевшему на солнце, конским белым хвостом и бахромчатого полотнища с изображением какой-то хищной птицы. Мстислав Мстиславич, выправляя сбившееся дыхание, перешёл на важный, неторопливый шаг, ругая себя за то, что одет не совсем подобающим для знаменитого полководца образом. Надо бы брони надеть, да шлем, да алый плащ — и предстать перед посольством в самом грозном виде.

Его заметили — и начали расступаться. Он с нетерпением всмотрелся.

Монгольские послы, ничуть не смущённые таким обилием знати, что окружала их, держались уверенно и смело.

При первом же взгляде на них можно было заметить, что народ они были, действительно, не похожий на все известные прежде народы.

Они все были, как на подбор, низкорослыми, на кривоватых ногах, слегка расставленных в стороны. Такие ноги бывают у человека, если он всю жизнь проводит на коне, прямо из колыбели пересаживаясь в седло. Ничего железного, конечно, не было ни в них самих, ни в их низкорослых мохноногих коньках. Все кони были под седлом — не таким, как у русских, но на вид очень удобным, загнутым вверх сзади, а спереди снабжённым лукой, за которую можно было держаться. Нелегко выбить всадника из такого седла!

Чем-то монгольские послы напоминали половцев, но лица их были пошире, глаза поуже, скулы поострей, и кожа сильно отдавала в желтизну, которую, наверное, никогда не скрывал даже вечный степной загар. Жидкие, чёрные как смоль усы у каждого обрамляли рот, словно подковой. И взгляды у них из-под припухших век были какие-то особенные: взгляды победителей и завоевателей.

Глазами этого посольства неведомая монгольская мощь сейчас словно впервые глядела на Русь и оценивала её. И русским предлагала оценить себя: смотрите, мол, и навсегда запоминайте.

Одеты монгольские послы все были как воины — в длинных кожаных рубахах, сшитых из отдельных твёрдых пластинок, находящих одна на другую. У всех были ещё кожаные наплечники. Такой наряд выдерживал, наверное, удар стрелы. Да и мечом зароговевшую кожу разрубить было трудно: такой .твёрдой она выглядела. На головах — железные круглые шапки с богатой, несмотря на жару, меховой выпушкой, и на шапке вместо шишака — пучок из мягких перьев, свободно колышущийся. На поясе у каждого была прикреплена кривая сабля в широких ножнах — слева, а справа размещался колчан, тиснённый затейливым узором и плотно набитый стрелами. Луки у послов свободно висели за спинами.

Перед князем Мстиславом Удалым почтительно расступились, и он, подойдя поближе, важно остановился и как следует осмотрел послов и их знамя, которое держал самый на вид молодой.

Послы сразу догадались, что перед ними — старший. Один из монголов, имевший, кроме посеребрённых наплечников, золотую пластину с непонятными знаками, висевшую на тонком кожаном ремешке, сделал шаг к Мстиславу Мстиславичу, коротко кивнул ему, хлопнул себя по груди.

— Ты — коназ Мистаслав, — не то спросил, не то утвердил он, глядя почти надменно.

— Ну, я, — ответил князь, сложив руки на груди и подбочениваясь. Хотелось выглядеть поувереннее перед этим непонятным человеком.

Монгол, заговоривший с ним, сначала показался ему глубоким стариком, но, пожалуй, первое впечатление было ошибочным. Не поймёшь, сколько им лет, по лицу. Не старик, а скорее всего, ровесник самому князю. Хорошо, что хоть не мальчишку прислали.

— Зашим идёшь? Зашим войскам, коназ? Давай говорим!

Мстислав Мстиславич оглядел своих. Ему не слишком понравилось то, что он увидел.

На лице добряка Мстислава Романовича играла злая усмешка. Никогда не видано было, чтобы он так улыбался. Рядом — бледное лицо князя Даниила: губы сжаты, глаза сузились в щёлочки, как у монгола. Полуоткрытый рот Изяслава Ингваревича, князя луцкого, округлившиеся его глаза. Все молчали.

— Ну, что же, давай поговорим, — произнёс Мстислав Мстиславич.

Посол переступил ногами и сделал какое-то, как показалось князю, вопросительное движение. Удивляется, почему сиденья не приносят, понял Мстислав Мстиславич.

— Давай стоя говорить, — бросил он послу. — Разговор у нас короткий будет.

В монгольских глазах мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Зашим война? Война не нада! — Он развёл руками, обращаясь ко всем присутствующим. — Мой коназ, багатур Субэдей, храбри аскер. Мистаслав коназ — храбри аскер. Нада харашо жит. Война не нада. Тебе куманы говорил — нада? Зашим куманы слушал?

Окружающие зашумели. Сын Чермного, Михаил Всеволодович, до этого державшийся почти бессловесно, выкрикнул:

— Мы им верим! Мы половцев давно знаем! А вы откуда пришли? Кто вас звал сюда?

Шум согласных голосов усилился. Многие хватались за мечи, делали угрожающие движения в сторону послов. Те стояли невозмутимые. Не обращали внимания на возгласы, возможно, не понимая их.

— Мало вам своей земли! Так и нашу пришли воевать?

— Давай, ври больше! Знаем вашу хитрость!

— Мы повернём, а вы нам в спину ударите?

— Держи карман шире!

— Всем вам тут конец придёт, аспиды окаянные!

Их старший смотрел на Мстислава Мстиславича, явно дожидаясь, когда он прекратит шум и позволит говорить дальше. Удалой поднял руку — крики стали утихать. Наконец можно было слушать, что посол хочет сказать ещё.

— Мы куманы бьём, с ним не разговариваим! — продолжил посол, будто ничего не слышал. — Они нам плохо делал! Вам тоже плохо делал! Зашим слушат? Их бейте, всё себе возьмите, а мы уйдём. Нада харашо жит! Мы вам плохо не делал, война не хочет! Куманы наказат нада. Давай, коназ Мистаслав, куманы наказыват! Потом харашо жит будим! Субэдей-батур тебе так хотел сказат.

Мстислав Мстиславич вспомнил, что рассказывали Котян и Бастый о монгольском коварстве. Те сначала поманят дружбой, подарками засыплют. А после нож в спину вонзят! Таким образом они не одно племя с лица земли стёрли! Разумеется, это посольство прибыло с той же целью: постараться внушить русским мысль о своих миролюбивых (по отношению к русским) намерениях. Испугались такого большого войска. Вот о дружбе и говорят.

Хотя, если вдуматься, то в словах монгольского посла что-то есть. Ведь и вправду они пока не причинили вреда русским! А то, что побили половцев и сейчас предлагают их добить совместно, так это понять можно, половцы — известные разбойники, хоть в мире с ними живи, хоть как. Вдруг на самом деле монголы не хотят русских земель? Что же им ответить?

Договориться-то можно, тем более, когда послы сами предлагают. Можно избежать большого сражения.. А потом? Разойдутся князья по своим уделам — тут-то монголы начнут поодиночке с ними расправляться. Такого войска уже не соберёшь. Нет, такого противника держать у своих рубежей опасно.

Да и поздно договариваться. Не для того поднималась вся русская земля, чтобы попугать кого-то и отпустить с миром. Не для того трудился Мстислав Удалой, чтобы сейчас, став во главе всей русской силы, отказаться от боя!

— Скажи своему Субэдею, — начал Мстислав Мстиславич говорить среди мгновенно наступившей тишины, — скажи ему, чтобы ждал нас! Мы в вашу дружбу не верим! И с кем нам дружить — сами знаем! А в поле нас один Бог рассудит, ему и предаём судьбы наши!

Он ещё раз посмотрел в неподвижное лицо посла, круто повернулся и зашагал к берегу просто ради того, чтобы совершенно скрыться из виду. Никита последовал за князем. Сзади снова начался шум. Наверное, все спешили высказать напоследок монголам что-нибудь пообиднее, пока посольство не отправилось восвояси.

Князь и мечник, пройдя шагов сто, уже приготовились сойти на крутой песчаный откос, когда вдруг шум за спинами изменился: теперь это были не просто звуки общей ругани, а вопль и визг, перемежаемые глухими ударами.

Мстислав Мстиславич резко остановился, обернулся.

— Никита, — сказал он удивлённо, — что это делается? Бьют их, что ли?

— Бьют, — подтвердил Никита, вглядевшись.

Там, где только что стояло гордое посольство, окружённое плотной толпой, теперь была видна та самая сутолока, которая бывает при драке. Исчезло куда-то и монгольское знамя. Совершенно ясно было — послов избивают. Мстислав Мстиславич, вынимая меч на ходу, побежал к месту драки.

— Стой! — закричал он. — Не трогайте их! Нельзя посольство трогать!

Никита бежал вслед за князем, понимая, что бегут они напрасно — ничего уже не остановишь и не исправишь. Слишком знакомыми были крики, раздававшиеся из толпы, — так кричат только, когда смерть приходит.

И точно, все послы лежали уж убитыми. Немногие из них успели вытащить оружие, а воспользоваться им не удалось никому. Когда Мстислав Мстиславич подбежал, расталкивая собравшихся, над местом побоища повисла растерянная тишина. Князья и дружинники, принимавшие участие в убийстве, убирали мечи в ножны, вытирали лезвия о пучки травы, мрачно переглядывались. Перед князем Мстиславом расступались, отводили глаза.

Он гневно подошёл к самому старшему здесь — Мстиславу Романовичу киевскому:

— Ты куда смотрел, князь? Почему не остановил беззаконие? О своей чести не думаешь, так хоть о моей подумай!

— А что с ними, обниматься надо было? — чересчур громко закричал в ответ Мстислав Романович. — Они соглядатаи, а не послы! Насмехаться приехали!

Мстислав Мстиславич махнул рукой, повернулся и пошёл обратно.

Злился на свою недогадливость: послов надо было проводить, подождать, пока не уедут. При нём никто не решился бы на столь злодейский поступок. Убивать послов — последнее дело. Уж и не припомнить, когда ещё такой случай был. Половцы и те не убивали. И Мстислав Романович тоже хорош — не сам ли подал пример начать резню?

Теперь, однако, война, можно считать, началась.

Князь Даниил Романович догнал тестя.

— Не сердись, князь Мстислав. Так уж получилось, — сказал он виновато. — Наши-то разозлились сильно. Ну и я тоже не выдержал, снёс башку старшому ихнему, уж очень он на нашей земле по-хозяйски разговаривал. Коня татарского хочешь? Занятный конёк.

— Не хочу! Конь у меня свой есть. — Мстислав Мстиславич был рассержен. — Передай князьям, что сейчас выступаю, не стану ждать никого. Пусть тоже не мешкают. Вот ладьи отправлю — и пойду. Возле Олешья буду всех дожидаться. Князья-то, поди, победу станут праздновать? — язвительно сощурился он на Даниила Романовича. — Как же — вон сколько врагов одолели! Ты, князь Даниил, не с ними ли пировать усядешься?

— Нет, князь Мстислав, — смутился Даниил Романович. — Я лучше с тобой пойду.

— А пойдёшь, так собирайся. Коней татарских ещё добудешь. А этих не бери себе. Эти не в бою добыты, а считай, грабежом.

Даниил Романович, кивнув, побежал к своему стану. А Мстислав Мстиславич, отдав Никите приказ складывать шатёр, спустился вниз, к ладьям.

Там уже всё было известно об избиении монгольских послов, и шёл горячий спор — правильно было их убивать или нет. С одной стороны — нарушение всех законов, преступление. С другой стороны — если они, монголы, суть создания, тьмою порождённые, то, может, против них хороши все средства?

Откуда только узнали?.. Во всяком случае, разговоры следовало прекратить и трогаться. В пути договорят.

Всё же Мстислав Мстиславич отметил про себя, что большинство людей осуждает этот неблагородный поступок, как и он сам. Но поскольку осуждать действия князей можно было только князьям, то он тут же и прекратил разговоры, строго приказав ратникам начинать движение. Сотни ладей с войском, отплывая от берега, отдавались плавному течению реки, под возбуждённый гомон множества голосов медленно и тяжело двигались с места.

Проводив плавучее войско, Мстислав Мстиславич вскоре и сам выступил вслед за ним со своею дружиной, галицким конным полком и обозом. Даниил Романович, чей стан тоже был свернут, присоединился к тестю. Они вдвоём были первыми. Другие пока оставались на месте, но ни к кому из князей перед отправлением Мстислав Мстиславич не стал подходить. Что все сразу начнут за ним трогаться, он и так знал. А больше говорить было не о чем.

Даже с Даниилом не хотелось поначалу разговаривать. На душе у Мстислава Мстиславича было сумрачно. Вместо радостного подъёма душевного, которым он был охвачен с начала похода, теперь он чувствовал только желание поскорее и подальше уйти отсюда, с места его бесчестия. Нехорошо начался поход — с низкого дела. Даже жаль как-то этих послов монгольских. Как ни оправдывайся, как ни объясняй, что их убийство вызвано справедливым гневом, ничем это грязное дело не объяснишь и не оправдаешь.

Он знал, что вскоре чувство стыда уйдёт, вытесненное другими заботами. На войне всегда случается много такого, что хочется скорее забыть — и забываешь.

Так и получилось. Постепенно Мстислав Мстиславич вновь ощутил себя бодрым и готовым к любому сражению. Много помог этому Даниил Романович — глядя на него, Удалой словно заражался желанием боя, нетерпением встречи с монголами. В самом деле, скоро грянет невиданная битва, и что тогда будут эти десять убитых монголов по сравнению с бескрайним полем, устланным трупами? Да о них и не вспомнит никто!

Дружина Мстислава Мстиславича и полк Даниила двигались теперь без особой торопливости, чтобы не слишком уйти вперёд от остальных. Но в то же время старались не задерживаться.

Через два дня достигли Варяжского острова на Днепре. И здесь встретили воевод Держикрая Володиславича и Юрия Домажирича с войском. Те по Днестру спустились до моря, а потом на ладьях поднялись до этих мест, как и было договорено. Течение Днепра, словно вдосталь набушевавшись на порогах, здесь уже было слабым, почти неподвижным, и ладьям было легко плыть снизу.

От воевод узнали, что несколько раз на берегу появлялись монгольские отряды — небольшие, судя по всему — разведывательные. До стычек с ними не доходило, хотя у многих галичан чесались руки — высадиться на берег и попытать счастья. Пустив несколько стрел, монголы исчезали в степи. Сколько их всего?

Дальше решили двигаться вместе — для надёжности. Мстислав Мстиславич велел и обозу подтянуться, чтобы быть всё время на виду. Отставший от войска обоз — лёгкая добыча для монголов, которые, судя по рассказам, умели появляться из степи внезапно.

Больше монголов не видели. В течение нескольких дней, что войско двигалось по течению Днепра, в степи ему не встретился никто. До самого Олешья степь казалась пустой — только изредка взлетит из травы стая журавлей, или кабаны пробегут, или мелькнёт вдали кем-то потревоженное оленье стадо.

Два или три селения, встретившиеся войску, тоже оказались пустыми. Небольшие поля и огороды вокруг них были засеяны, и уж всходы зеленели, но жителей не было никого. Видимо, забрав с собой весь скот и домашнюю утварь, люди ушли, спасаясь от надвигающейся беды. Вид брошенных селений сильно подействовал на Мстислава Мстиславича: он приказал разбивать стан и дожидаться подхода основных сил. В ночь выставил усиленные дозоры, спать велел не раздеваясь и при оружии. Опасность как бы дышала отовсюду своим смрадным дыханием. Даже соловьи, от пения которых всё вокруг должно было звенеть, и те словно оробели, свистали робко, обрывали песню.

На следующий день подошли смоленские полки с князем Владимиром Рюриковичем. Потом — Мстислав Романович с киевскими. Ну а следом за ними войска стали подходить густо, на всю округу скрипя обозами и наполняя окрестности весёлым людским гомоном. Через три дня снова появился над Днепром целый город, а скопления ладей и насадов на воде напоминали большие острова. Здесь порешили стоять и отсюда ходить в степь, разыскивая противника.

На совете право первым начать поиск Мстислав Мстиславич выговорил себе и Даниилу, как прибывшим на место раньше всех. Остальное войско было решено держать в готовности и двинуть, когда придёт пора. Не шутка поднять такую громадину — вместе с половцами около ста тысяч воинов насчитывало союзное ополчение.

Всё шло хорошо. Немного огорчала, правда, Мстислава Мстиславича размолвка с Мстиславом киевским — её пока не удавалось преодолеть. Киевский князь дулся на Удалого, сердился за небольшой, но строгий разнос, учинённый ему при всех после убийства послов. Считал, что честь его задета. А Мстислав Мстиславич так не думал: о чести надо было раньше заботиться, когда на твоих глазах творится постыдное дело, а ты ему не препятствуешь, хотя и в силах это сделать.

Они оба, два пожилых уже человека, сидели во время совещаний подальше друг от друга, гордо отворачиваясь, если приходилось нечаянно встретиться взглядом. Это вызывало у молодёжи неуважительные смешки и улыбки, скрываемые, однако, от обоих старших князей.

Последнее перед началом военных действий совещание решили закончить товарищеским — не пиром, конечно, а — обедом на открытом воздухе. Многие думали, что, выпив слегка, оба князя помирятся — неладно начинать общее дело, будучи в ссоре. И уже челядь забегала, уставляя расстеленные на траве скатерти блюдами и кубками, когда прискакал из степи дозорный.

С коня слезать, кланяться в ноги князьям не стал — в походе такое разрешалось. Крикнул из седла, обращаясь сразу ко всем:

— Отряд монгольский едет! Никак опять посольство!

И поскольку его больше ни о чём не спросили, хлестнул коня, повернул обратно и ускакал — не то любопытствовать, не то показывать послам дорогу.

Монголы вскоре появились. Подъехали на своих коротконогих мохнатых лошадёнках. Послов было пятеро, снова при белом своём знамени с птицей и конским хвостом.

Один из послов, ко всеобщему удивлению, выглядел совсем не по-монгольски да и одет был не так, как остальные: лазоревый, шитый золотом кафтан его, переливавшийся на солнце, был этому человеку явно мал — распахнут и лишь на толстом животе перехвачен простым кожаным поясом. Сапоги были тоже какие-то странные, с сильно загнутыми вверх носками, а вместо шлема или шапки на голове колпак из сыромятины.

Когда посольство спешилось, именно этот человек заговорил совершенно отчётливо по-русски, с неуловимо знакомым Мстиславу Мстиславичу выговором.

— Поклон вам привезли, князья! От ихнего князя, багатура Субэдея, — сказал человек и, сняв колпак, действительно поклонился — один из всего посольства. Остальные остались неподвижны и с непроницаемыми лицами.

— А ты-то кто такой? — спросил человека Мстислав Мстиславич. Совершенно неожиданно было увидеть русского среди монголов.

— Мы-то местные жители, степные, — с готовностью ответил человек. Уважительно показал рукой на других послов. — С ними вот мирно живём. Ихнюю дружбу приняли. Кто с ними мирно живёт, господа князи, тому сам чёрт не враг! Они меня с собой позвали, чтобы я, стало быть, ихние слова вам передал.

— Погоди ты со словами. Вы что — русские, что ли? Что за такие степные жители? — не успокаивался Мстислав Мстиславич. Что-то в этом человеке ему казалось знакомым. — И сколько вас таких, что с монголом дружите?

— Не все русские, конечно. Разный народ, — бойко, бегая по сторонам глазками, ответил человек. — У нас всякие есть. Мы всех к себе принимаем. А кого и сколь — это разве сосчитаешь? Мы и грамоте не учены. Живём тихо, мирно. Вот теперь, — он снова почтительно повёл рукой на застывших послов, — с ними будем дружить.

— А имя-то есть у тебя?

— Имя-то? А как же. Есть имечко. Плоскиней зовут! Да ещё всяко по-разному. Ты, князь, — прости, что спрашиваю, — ты не тот ли Мстислав, Удалой по прозванию, будешь?

— Ну тот, — ответил Мстислав Мстиславич.

— Ага. Ну так вот, не поверишь, князь, меня ведь тоже Удалым называют товарищи! Не сочти за обиду. Смешно ведь? У нас весь народ смешной такой.

Мстислав Мстиславич усмехнулся, отметив, что некоторые из князей отвернулись или прикрылись ладонями. Понравилось, значит, что князь Мстислав тёзку встретил.

Монголы, кстати, тоже еле заметно переглянулись с усмешками. Или понимали, что Плоскиня этот говорит, или заранее договорились с ним, чтобы немножко подразнил князя, раззадорил его.

— Ну ладно... Удалой... говори своё слово — да поезжайте отсюда! — грубо произнёс Мстислав Мстиславич. Хотел присовокупить угрозу, но вспомнил недавно убиенных послов — и сдержался.

— Ага. Так вот они, Субэдей то есть, велели передать, что вы ихних людей напрасно побили. С послами так не поступают. Они ж к вам тоже с дружбой, как и к нам. А то, что вы куманов слушаете, так это, мол, неправильно. Если хотите битвы, так пусть будет. Они, Субэдей то есть, вам зла никакого не сделали. Так что Бог всех рассудит, — закончил Плоскиня и оглянулся на послов. Те согласно кивнули головами. — Ага. Ну вот, — развёл руками Плоскиня, — если хотите, значит, битвы, то пусть будет. Такое слово велено передать.

Русские князья стояли в молчании. Но Мстислав Мстиславич видел: начинают закипать понемногу. Раздражал их Плоскиня, но ещё больше раздражала монгольская угроза, высказанная на чистом русском языке. Но смелость послов, решившихся вновь отправиться туда, где принято их убивать, всё же внушала князьям невольное уважение и удерживала от необдуманных поступков.

— Ну-ка, забирай своих друзей, — рассердился Мстислав Мстиславич, — да поезжайте-ка. Садитесь на коней, говорю, не доводите до греха!

Посольство и само уже понимало, что искушать судьбу достаточно. Они ловко повскакали на своих лошадок, которых, не отпуская от себя во время разговора, держали за поводья. Лихо, разом повернулись и поехали, оживлённо перебрасываясь незнакомыми словами. Когда отъехали ещё совсем недалеко, один из послов — не Плоскиня, а монгол — вдруг обернулся и прокричал:

— Князь Мстислав! Зачем наших людей побить велел? — И укоризненно покачал головою: — Ай, ай, ай!

Тоже по-русски говорил почти чисто. Это почему-то возмутило всех. И первым Мстислав Романович киевский вскрикнул, хватаясь за меч:

— И этих поубивать всех! Эй, люди!

— Стой! Стой, князь Мстислав! — надвинулся на него Удалой. — Хватит беззакония! Послов никто не трогает! Пускай едут!

И тоже схватился за рукоять меча.

Тут все вокруг, словно опомнившись, зашумели, полезли разнимать князей, которые и не собирались драться. Просто погорячились оба. Мстислав Мстиславич в великой досаде плюнул себе под ноги и ушёл в шатёр. Ни о каком общем обеде и думать не хотелось.

Немного погодя послал мечника Никиту за Даниилом Романовичем.

Тот пришёл возбуждённый. Глаза блестели. Рассказал, что немного все полаялись из-за послов, но до ссор не дошло. Уж и разошлись — каждый к себе.

— Ещё дольше тут просидим, так все перелаемся, — сказал Мстислав Мстиславич. — Давай-ка ты, князь Даниил, собирай завтра охотников — и поезжайте. Поищите их. Как найдёте — сразу возвращайтесь. И ты — прямо ко мне, ни к кому больше. Понимаешь, чего хочу?

— Понимаю, князь Мстислав.

— Надо мне первым с монголами этими встретиться, — твёрдо произнёс Мстислав Мстиславич. — А то уже кое-кто поглядывать стал косо: кого, мол, над нами поставили? Только со своими и храбёр.

— Никто так не думает. Зря ты, князь Мстислав.

— Думают. Я знаю. А не думают — так скоро начнут думать. Вот завтра поутру и поезжай. Я готов буду.

Даниил Романович ушёл — улетел, как на крыльях, довольный поручением тестя. Перед уходом ещё обговорили, что возьмёт он с собой только молодых — Олега Курского, Всеволода Мстиславича, Михаила — сына Чермного, ещё кого-нибудь, но не стариков. Удалой посоветовал ещё прихватить галицкого воеводу Юрия Домажирича — опытный глаз старого воина будет в разведке не лишним; он заметит такое, что, может быть, молодым и горячим князьям покажется недостойным внимания.

Глава 13

Утром галицкий отряд из сотни человек во главе с Даниилом, его молодыми товарищами и воеводой Юрием Домажиричем ушёл в степь.

Вышли рано, ещё не рассветало даже. Отправились налегке, без тяжёлых броней — для быстроты движения. Мстислав Мстиславич, с вечера рано улёгшийся спать, лично проводил отряд Даниила. Потом вернулся к себе и стал ждать, надеясь на скорое возвращение с хорошими вестями. Надоело сидеть в полной неопределённости.

Чтобы время пролетело незаметнее, он с самого утра начал тормошить свою дружину: заставлял проверять и перепроверять оружие, снаряжение, коней. В любой миг должны быть все готовы! Обедать велел тоже раньше обычного времени и, наевшись, всем сидеть в полном воинском облачении и ждать.

Отправив зятя в столь опасное предприятие, Мстислав Мстиславич весь день думал о нём. Ничего не скажешь — хорош был князь Даниил, повезло дочери, что такой муж ей достался! И собой виден, и храбр, и достоинства сколько у него — с тестем ведёт себя прилично, уважительно, признает за отца, никогда не спорит и ничего для себя не выпрашивает, пользуясь правами зятя. Другой бы на его месте у такого могущественного тестя уж половину владения выпросил бы для внуков! Даниилу же гордость не позволяет. К тому же он уверен в Мстиславе Мстиславиче и знает, что всё будет по справедливости.

Это приятно.

Надо будет, думал Мстислав, по возвращении из здешних краёв (с победой, конечно) навестить Галич, разобраться там с некоторыми и помочь зятю утвердиться на Галицком столе уверенно. Таков его отцовский долг.

Любопытно, что сейчас делает Даниил? И где он? Повстречал ли монголов?

Было уже далеко за полдень, когда дозорные увидели вдалеке возвращающийся отряд и прибежали сообщить об этом князю. Даниил Романович спешил — стало быть, имел, что рассказать. Мстислав Мстиславич выбежал из шатра ему навстречу, словно позабыв о своих годах и важном начальственном положении.

Даниил Романович, разгорячённый скачкой, подъехал к шатру Удалого раньше всех. Слез с коня, бросил поводья подбежавшему человеку.

Мстислав Мстиславич был рад его возвращению. Поздоровался с Даниилом, стоял, любовно его оглядывая, дожидаясь, пока подъедут воевода Юрий Домажирич и с ним молодые князья Олег и Всеволод. Войти в шатёр с Даниилом, их не дожидаясь, было бы для них обидой. Он даже не позволил зятю ни о чём рассказывать, пока все не соберутся. А по выражению лица Даниила Романовича — тому было, что рассказать. Разведка получилась удачная.

Вошли в шатёр, расселись. Стол в шатре по-походному отсутствовал, а просто на полу были навалены шкуры, а на них — подушки. И сидеть можно и прилечь, если кто сильно притомился.

— Видели стан ихний! — сообщил наконец Даниил. — Большой стан! Шатров стоит сотня, а то и больше. На колёсах у них шатры-то. Вроде как половецкие, но не такие, поменьше. А скота вокруг пасётся!

Он развёл руками, видимо, не в силах найти слов для описания количества монгольского скота.

— Кони, овцы, верблюды. Разом можно взять!..

— Скота много — это ладно, хорошо, — перебил его Мстислав Мстиславич. — А сами-то монголы? Войско-то вы ихнее видали?

— А видали! — с гордостью произнёс Даниил. — И стычка небольшая была, ихний отряд нас попугал маленько. Подлетели, стрелы кинули — и в степь! Сами, наверное, испугались!

Молодые князья заговорили все разом, желая выразить своё впечатление:

— Да что нам их войско? Их на одного нашего — десяток нужен! Мелкий народ.

— Чего нас пугали ими? Монголы, монголы. С хвостами! Никакого в них особенного страха нету!

— Они вроде как половцы. Только похуже будут. Мы их враз одолеем!

Мстислав Мстиславич кивал головой, слушая молодёжь. Чего-то подобного он и ожидал от юношей. Ан нет, не такие уж плохие воины монголы, раз от них весь мир содрогнулся. Вот опытного человека нужно спросить.

Он посмотрел на воеводу Юрия Домажирича, сидевшего с хмурым видом и не встревавшего в разговор:

— А ты что, воевода, скажешь? Верно ли князья говорят?

Воевода заворочался на подушке всем своим коротковатым телом. Насмешливо посмотрел на молодых князей:

— Вот что скажу. Они не хуже половцев! Смотрели вы, князья, не в обиду вам будь сказано, а ничего и не высмотрели! Монголы — воины хорошие, это ж сразу видно! И кони у них — нечего глядеть, что мелкие. Они наших-то коней побыстрее будут! А быстрый конь в степи — большое дело!

Помолчал, давая возможность затихнуть сердитым голосам.

— Ещё про воинов. Стреляют-то они лучше наших! У нас пятерых ранило да одного убило, когда они стрелы метнули. И двое из раненых — тяжёлые, могут до завтрашнего дня не дожить. А мы за луки похватались, когда монголов тех уж и след простыл!

— Так, — произнёс Мстислав Мстиславич, обращаясь к Даниилу. — Про раненых этих почему сразу мне не сказал?

— Ну, просто к слову не пришлось, — растерянно выговорил Даниил Романович. — Война же...

— Вот тебе и война. Ну, воевода, говори ещё — чего важного заметил?

— Наши что? — продолжал Юрий Домажирич. — Наши мечами махать да топорами — это да, умеют. А монголы до себя ещё не допустят, с топорами-то! Выстрелят -ив степь! Гоняйся за ними. Они и сейчас взялись-то непонятно откуда — словно кулак единый вылетел к нам навстречу, ударил — и пропал. Ох и ловкие стрелки, княже! Против них бронями пренебрегать — ни в коем случае. А наденем брони — тяжелее станем, тогда нам за ними не угнаться. Вот такое моё мнение, уж не гневайтесь, князья. Я старый человек, что вижу — о том и говорю.

— Однако, я вот что думаю, — сказал Мстислав Мстиславич. — Какие они там воины — это не издалека смотреть надо. Завтра с утра поедем, поищем тот стан. Но об этом — ни звука! Ни полслова никому! Одни пойдём.

— А половцы, княже? — спросил Юрий Домажирич. — От них ведь не утаишь. Увидят, что мы снимаемся, шум поднимут.

— А их с собой возьмём. Тестя моего полк.

— Ох, погодил бы я их, поганых, в дело брать. В бою они союзники неважные, — с сомнением проговорил Юрий Домажирич.

— Возьмём. Неправильно рассуждаешь, воевода Юрий, — усмехнувшись, сказал Мстислав Мстиславич. — Вот завтра мы и поглядим, какие они союзники.

Ещё немного посовещавшись, обговорив все мелочи, на том и порешили: завтра с утра всем и выступать. Если из других станов это будет замечено, то — милости просим, присоединяйтесь. Болтать же о завтрашнем выступлении не нужно. Даст Бог, сами справимся.

Этим же вечером и Князева дружина, и галицкий полк были оповещены. И спать улеглись пораньше. Разговоры закончились, и началась война. Кто знает, когда в походе удастся выспаться вволю? Кроме тех, конечно, которые уснут навеки.

Рано утром Удалой проснулся, ощущая себя удивительно бодрым и полным сил, совсем как в молодости. Как прекрасно было — проснуться вот таким! Как хороша была предутренняя степь — еле видимые вдали холмы должны были вот-вот зарозоветь под первыми лучами солнца. Запахи трав и цветов были ещё не столь сильными, как днём, а нежными, влажными, будто напитанными лёгкой росой. Как славно было выйти из шатра на волю, где уже ждало готовое к походу войско, ожидая лишь приказа.

Вдруг захотелось поскорее закончить войну победой, с почётом и радостью вернуться домой!

А то и не сразу домой, а заехать сначала во Владимир, повидать великого князя Юрия Всеволодовича. Спросить его: что, мол, князь Юрий, хорошо ли было за чужими спинами отсиживаться? Сладко ли спалось тебе, вкусно ли кушалось, когда братья твои кровь проливали, в том числе и за тебя тоже? Да и прогнать его с Владимирского стола. Самому сесть во Владимире великим князем! А Даниил пусть хоть Галич берёт, хоть ещё какую волость.

Впрочем, такие мысли были уж совсем преждевременными. Ничего, придёт и для них время.

Весь стан уже не спал, оказывается. Молодые князья, чтобы не слишком отстать от Мстислава Мстиславича, поднимали своих. Ну что же — вперёд!

Полк в тысячу человек, не считая ещё нескольких сотен половцев, отправившихся за добычей, выйдя со стана, пошёл на хорошей рыси. Так что когда солнце взошло, оказались уже в безлюдной степи — никого вокруг не было видно. Одна степь, оживляемая кое-где невысоким, но густым кустарником.

Скучно здесь жить, думал Мстислав Мстиславич. И поглядеть-то не на что. Разве — лиса пробежит вдали или волчья стая застынет в траве, провожая войско внимательным взглядом. А половцы — живут, ничего. Им, наоборот, кажется тесно среди лесов. Им простор подавай. Ладно, вот разобьём монголов — будет для вашего племени простору сколько душе угодно.

Ехали без происшествий.

Когда солнце поднялось уже почти над головой, к Мстиславу Мстиславичу приблизился воевода Юрий Домажирич.

— Ещё немного осталось, княже. Вон, видишь холмы впереди? — Он показал свёрнутой плетью. — Оттуда их хорошо видно будет.

— Как думаешь — сразу навалимся? — спросил Мстислав Мстиславич. — Или на первый раз дадим им, поганым, приготовиться?

— Успеют они приготовиться, княже, — с какой-то злостью произнёс Юрий Домажирич. — Они скоро собираются.

Мстислав решил больше ни о чём его не спрашивать. Вперёд, а там будет видно.

— Растягивайся, растягивайся! — закричал он во весь голос, приподнявшись в стременах. — Лучников! Лучников на оба крыла! Воевода!

Вспомнил о том, какие монголы меткие стрелки.

Юрий Домажирич уже распоряжался в гуще войска — распределял, кому куда становиться. Полк перестраивался на ходу.

Посередине шла основная сила — ратники в тяжёлых бронях и с копьями наперевес. Здесь были и князья, Мстислав Мстиславич, Даниил Романович и Олег Курский. Рядом с Удалым, как и положено, находился мечник и телохранитель Никита.

Правое крыло войска было русское. Левое, оттянувшееся далеко в сторону, — половецкое, им управлял Котян. Едва только перестроились из походного порядка в боевой, увидели монгольское становище.

Всё там было так, как рассказывали князья, — и шатры на колёсах, и скота в отдалении паслось множество. Только ещё к этому вдобавок — на глазах собирающаяся вступить в бой монгольская конница.

Они и вправду умели быстро готовиться к сражению.

Ещё и половины пути не прошло войско Удалого от того места, с которого увиделся стан противника, а уже, развернувшись полумесяцем, монголы с визгом двинулись навстречу. Числом их было много меньше, чем русских и половцев, вместе взятых, но это их не смущало. Да, прав был воевода, успел подумать Мстислав Мстиславич. Сблизившись на расстояние выстрела, монголы ударили стрелами — все враз.

Появились первые потери.

В срединной части наступающего русского полка споткнулось и упало несколько коней, закричали раненые, валясь из сёдел на землю. Мстислав Мстиславич, пригнувшись к конской шее, с дрожью сердца ожидал, что и его конь сейчас дёрнется от боли, шарахнется и упадёт. Но обошлось — лишь звякнуло стрелой вскользь по шлему. Мечник Никита запоздало попытался прикрыть князя своим щитом.

И тут же шумно свистнуло и слева и справа — то оба крыла метнули стрелы в монгольский полумесяц.

Монголы ответили многоголосым визгом, закувыркались с коней на землю, разрушили строй. И в этот разрушенный, визжавший строй с ходу врубился срединный полк с князьями во главе.

Полетело на землю множество ненужных уже копий, некоторые из них — вместе с пронзёнными, извивающимися монгольскими ратниками, иные были проколоты вместе со своими кожаными щитами. Тяжёлые копья сделали своё дело! Наступало время для мечей и топоров.

Мстислав Мстиславич с неожиданной лёгкостью зарубил первого противника. Тот открылся навстречу удару — то ли нечаянно, то ли в приступе воинского безумия, отведя руку для лучшего замаха. Удар — и рука с саблей безвольно упала, и на разрубленное плечо послушно легла голова с длинными чёрными косицами.

Следующего пришлось сшибать с коня, несколько раз приложившись к щиту, пока топор не дорубился до тела. Сбоку Никита отчаянно бился с большим монголом, не подпуская его близко к князю. Мстислава Мстиславича вынесло немного вперёд. Он, полуобернувшись, вбил лезвие топора большому монголу в спину. Никита сразу освободился и, крикнув что-то неразборчивое, налетел на следующего, едва закрывшись щитом от чужой сабли.

Вдруг Удалой обнаружил, что противника перед ним нет. То есть рубить было некого: монгольский полк, повинуясь чьему-то приказу, мгновенно развернулся и бросился прочь. В пыли, поднятой копытами коней, он уходил вдаль, к пологому, но довольно высокому холму.

На высоте отсидеться хотят, решил Мстислав Мстиславич и уже привстал в седле, готовясь отдать приказ о преследовании. Но тут увидел, что левое, половецкое крыло, словно заранее зная о монгольской хитрости, уже кинулось им вслед беспорядочным потоком, без всякого строя. И они, судя по всему, должны были успеть окружить холм слева, отрезая монголам пути отступления.

— Вперёд, братцы! Делай, как половцы делают! — закричал Мстислав и сам поскакал вперёд, маня за собою.

Правое крыло войска, набирая ход, потекло за ним. Молодцы ребята, поняли, что нужно делать, обрадовался про себя князь. Ну, теперь самая работа пойдёт!

Вскоре весь холм был охвачен, а на нём, огрызаясь и отступая, беспорядочно перемещались небольшие отряды, на которые разбился монгольский полк. Преимущества здесь противник почти никакого не приобрёл — русские кони были намного выше монгольских. Рубка шла жаркая повсюду, куда доставал взгляд. И справа и слева теперь слышался истошный вой. Монгольскую конницу, сбившуюся в кучу, вырубали со всех сторон. С каждым ударом она становилась всё разрозненнее и податливей.

Скоро она истаяла почти совсем. Лишь два небольших отряда спешно добивались по обоим склонам холма. Да около двух десятков конных сумели вырваться из боя на простор, уводя своего начальника. Вдогон беглецам бросился горячий Даниил Романович, с ним Олег и до сотни дружинников.

Победа была полная. Такая, о какой мечталось. Весь монгольский полк погиб, не пожелав покинуть место сражения. Правда, когда пригляделись к убитым, то обнаружили, что среди них почему-то много не монголов, а людей, принадлежавших, по всем признакам, к другому племени. У этих не было косого разреза узких глаз, волосы на головах были с курчавиной да и одеты они были не совсем по-монгольски. И сражались-то они, если честно говорить, не слишком отважно. Как будто бились по приказу. Впрочем, возможно, так и было.

Добычи взяли великое множество: и скота, и оружия, снятого с убитых, и диковинной чужеземной утвари. Среди монгольского стана уже вовсю хозяйничали половцы, принявшиеся за этот промысел ещё до того, как пал последний защитник холма. Ну что ты с них возьмёшь, с диких степняков? Ладно, грабьте, из-за добычи ведь пошли на войну. Потом сосчитаемся.

Через некоторое время вернулись Даниил Романович и Олег Курский. И тоже не с пустыми руками. Рядом с Даниилом на монгольском коне ехал связанный человек. Вот этот уже точно выглядел, как монгол.

— Гляди, князь! — крикнул Даниил Мстиславу Мстиславичу. — Вот какую птицу мы поймали! Знаешь, как его зовут? Эй, ты, ворог! Как имя твоё?

— Мурза Гемябек, — отвечал с готовностью связанный.

— Вот так имечко! Язык вывихнешь, пока выговоришь, — восхищённо воскликнул Даниил. — Начальник ихний, — со смехом пояснил он Мстиславу. — Мы на него случайно наткнулись. Те монголы, за которыми погоня была, они в половецкий курган забежали. Сами же и разрыли, наверное, воры проклятые. Мы их осадили, а они, пока отбивались, выкопали ямку, посадили туда своего... эй, как твоё имя?

— Мурза Гемябек! — снова выкрикнул монгол, вызвав всеобщий смех. Смеялись не столько над непривычным именем, сколько над готовностью этого монгола признаваться во всём, о чём бы не спросили.

— Вот его. Прикрыли кое-чем и землицей присыпали сверху. Думали, что не найдём. А мы уж и уходить собрались, когда убитых ободрали, вдруг смотрим — земля шевелится! Цап его за холку — и вынули из ямы. Уж как он переживал! Князь Мстислав, его допросить надо! Он нам, собака монгольская, ценные сведения может дать.

— Допросим, допросим. Ну что, с победой тебя, князь Даниил Романович? Тебя, князь Олег?

— С победой, княже!

— С победой, братцы! — громко крикнул войску Мстислав Мстиславич.

— Слава князю! Слава!

Пока ратники шумели, потрясая вынутыми из ножен мечами, Удалой увидел, что тесть его, Котян, ведёт к нему нескольких своих воинов. Они о чём-то оживлённо и зло переговаривались, не спуская глаз с пленённого монгольского начальника.

Подойдя, Котян отвлёк Мстислава Мстиславича от всеобщего ликования.

— Князь! Отдай им мурзу. Мурза этот много зла делал. Все просят. Отдай, пожалуйста!

— Вот тебе раз! — протянул Мстислав. — Так его допросить бы надо сначала.

— Он тебе правду не скажет. Только врать будет. Они своих начальников пуще смерти боятся. Отдай его нам или продай, как хочешь.

— Не мой он пленник. Вот, у князя Даниила спрашивай.

Половцы ещё подходили, окружали коней князя Даниила и мурзы. Некоторые ругали мурзу на чём свет стоит, по-своему, но крепко. Некоторые протягивали Даниилу Романовичу разные ценные вещи, взятые, видимо, в монгольских шатрах — выкуп за пленного.

— Князь Мстислав! — обратился Даниил к Удалому. — Никак они его у меня покупают? Что делать-то? Продавать его, что ли? Или пригодится ещё?

— Да ладно тебе, князь Даниил. Ты же не купец, чтобы монголами торговать, — сказал Мстислав Мстиславич. — Уважь тестя моего, отдай им бесплатно.

— А, забирайте вместе с конём! — засмеявшись, щедро махнул рукой Даниил. — Дарю вам его на развод!

Низко кланяясь, половцы вцепились в мурзу Гемябека и потащили его с коня. Мурза вдруг заверещал что-то, обращаясь к князьям.

— Вот так-то, князь, живых людей дарить, — сказал Мстислав. — Это он обратно к тебе в полон просится.

— А что они с ним делать станут?

— Убьют, наверное, — пожал плечами Удалой. — Сейчас увидим.

Целая толпа половцев, сбежавшаяся посмотреть на пленного монгола, уже потащила его куда-то.

— Конечно, убьют, — подтвердил Котян, сопровождая князей к месту казни. — Этого мурзу мы хорошо помним. Он столько веж наших разорил. Никого не жалел! Забава у него такая была: велел, чтобы подносили ему наших младенцев и подбрасывали. Он их на лету саблей рубил! Совсем плохой человек, его обязательно убить надо.

— Ты уж, Котян, скажи своим, чтобы слишком его не мучали, — вполголоса сказал тестю Мстислав. — Князья люди молодые, незачем им такое видеть.

Котян покричал половцам, какие-то знаки им сделал. Наверное, показывал, как именно надо казнить монгола.

Расправа над мурзой произошла жестоко и быстро. Половцы раздели его до шёлкового белья, перебили ему обе руки. Потом подвели его, воющего от боли и ужаса, к паре коней, повалили на спину его корчащееся тело, привязали к каждому коню по одной ноге Гемябека. И хлестнули по конским крупам, гоня их в разные стороны.

Ужаснувшимся молодым князьям такая казнь была, очевидно, в диковинку, а Мстиславу Мстиславичу уже доводилось её видеть. Его всегда удивляла быстрота, беспощадность и какая-то окончательность подобного решения участи преступника. Вот только что перед тобой был живой человек, шевелился, кричал — и вдруг кони волокут за собою по траве багрово-белые лохмотья мяса, ничем уже живого человека не напоминающие.

Совершив казнь, половцы снова разбежались по монгольскому становищу.

До самого вечера шёл делёж добычи. Мстислав Мстиславич не хотел двигаться дальше до подхода кого-нибудь из основного войска. Например, Мстислава Романовича с киевскими полками. Надо было обговорить порядок дальнейших действий. А то отделились друг от друга — один не знает, что делает другой. Ну и, разумеется, в глубине души Удалой хотел дождаться киевского князя, чтобы похвастаться перед ним первой, столь блестяще одержанной победой.

Первыми, однако, пришли — уже в полной темноте — не киевские полки, а смоленские. И с ними — князь Владимир Рюрикович. Он сообщил, что всё войско благополучно снялось и движется сюда — и конные, которых надо ждать завтра утром, и пешие. На Днепре оставлен небольшой отряд, охранять ладьи. Узнав о победе, князь Владимир искренне обрадовался и позавидовал вслух.

Воодушевлённый, он захотел завтра же двигаться дальше, соединив своё войско с войском Мстислава Мстиславича. И был сильно разочарован, когда узнал, что придётся дожидаться подхода остальных.

Удалой хоть и горд был победой над доселе неизвестным противником, но, увидев, как сражался захваченный врасплох монгольский отряд, не спешил заблуждаться относительно общей слабости вражеского войска. С малым количеством воинов заходить далеко в степь было опасно.

Через два дня, когда к разбитому и разграбленному монгольскому становищу стянулись достаточные, на его взгляд, силы, он позволил войску двигаться дальше. И сам, со своим полком, пошёл впереди.

Глава 14

На десятый день похода конь Ивана, перепрыгивая через канавку, оступился и сильно поранил левую переднюю ногу. Иван надеялся, что животное просто зашиблось, а рану можно затереть землёй с жёваным подорожником — и конь снова будет в порядке. Перетянул ногу повыше копыта шнурком, чтобы остановить кровь, нажевал листьев, перемешал с землёй, как учили, затёр. Не тут-то было. Рана начала гнить, да так, что вокруг копыта выступали капельки жёлтого, смешанного с сукровицей, гноя.

Тогда Иван просто обмыл рану в придорожной луже, набрал трав всяких, что посоветовали ему соратники и толстой повязкой обмотал коню больную ногу. Целый день после этого не садился в седло, а шёл рядом с конём, держа его в поводу. Бедная скотина, которой до этого не приходилось проделывать столь долгих путешествий, всё норовила остановиться и поглядывала на хозяина полным тоски глазом, жалостно фыркая.

Сотник Ярун, пожилой опытный воин из княжеской дружины, поздно заметил, что с конём Ивана неладно. Подъехал, спешился. Бегло осмотрел конскую ногу, нахмурился, повернул сердитое лицо к Ивану:

— Ну что, воин? Загубил коня?

— Так я что? — оправдывался Иван. — Я лечил, как подсказали... Подорожника ему туда...

— Самому бы тебе так! Ещё конь есть? — продолжал сердиться Ярун.

— Нету. Одного взял.

— Его бы сразу отпустить, он бы своей травки пожевал — глядишь, и прошло бы. Почему сразу мне не доложил?

Иван пожал плечами. Докладывать такому человеку, как Ярун, о пораненной конской ноге?.. В своей же сотне, состоящей из подобных Ивану киевских мастеровых людей, никто его не надоумил.

Ярун отвёл Ивана Вместе с конём на обочину, разбинтовал ногу, поковырялся в гноящейся ране пальцем. Неожиданно ухватил там что-то, сунул Ивану прямо под нос:

— Видал?

На ладони сотника судорожно извивался, ища, куда бы спрятаться, маленький белый червячок.

— И копыто сбилось. Ты когда-нибудь ноготь себе сбивал, охломон ты этакий?

— Приходилось.

— Ну вот, и коню так же больно. Эх, вы, гончары да плотники! Коня пуще себя беречь надо. Конь в бою — первый тебе товарищ. А куда с ним, таким, теперь? Он завтра на эту ногу и наступить не сможет!

Ярун ещё долго ругался, поглядывая на Ивана, стоявшего с убитым видом. Тому и вправду было обидно, да ещё и тоска по дому нахлынула.

Что-то война, о которой так долго думалось, вышла совсем другой. Не война, а бесконечная дорога к ней, длинные переходы, уже и со знакомыми говорить не хочется, даже от скуки — обо всём уже переговорили. А теперь и без коня остался. Может, зря всё это затеяли князья? Ей-богу, как хорошо было бы: прискакали бы от князя Мстислава Романовича вестовые, оповестили бы — мол, всё отменяется, поворачивай назад, ребята! Бросил бы и коня, и всё, что в обозе оставил, побежал бы пешком до самого Киева, до своей слободы. Что-то сейчас Аринушка поделывает? Сыночки? Каковы в кузне дела? А только никто не прискачет, не отменит войны, до которой ещё, может, месяц добираться.

В это самое время как раз и прокатилось по войску, растянувшемуся вдоль дороги:

— Привал! Привал! К Варяжскому острову подходим! Останавливайся, разбирайся по своим!

Вслед за этими криками проскакал княжеский вестовой — туда, в конец войска, подгонять отставших.

Привал так привал. Ярун сразу же забыл и про Ивана, и про коня, убежал вперёд к своей дружине.

Там, впереди, наверное, давно разбили стан те, кто всех обогнал в походе. Уже можно было и отсюда учуять запахи и звуки войскового стана — дымки от костров, смешанные с запахами ухи и каши, отдалённые голоса, стук топоров по дереву. Скорее бы дойти, остановиться, упасть в траву и заснуть, чтобы хоть ненадолго отвлечься от тяжёлых мыслей. Да не дадут. Если привал надолго, то найдётся работа. И воду носить, и дрова. А ночью в дозор пошлют, как провинившегося.

Иван повёл коня, неловко подпрыгивавшего на трёх ногах. Впереди можно было видеть, что лес расступается, открывая широкий луговой простор, уже белевший походными палатками, пестревший многолюдьем и пускавший в небо дымки. Сотня Ивана давно ушла, вот теперь задача: ищи её.

До общего стана он вскоре добрался. Конь, ведомый им за поводья, иногда нечаянно задевал больным копытом о кочку и тогда болезненно всхрапывал. Искать своих пришлось, пробираясь мимо чужих людей, и Иван всякого наслушался — от сочувственных слов, вызывавших комок в горле, до явных насмешек, отдававшихся в груди приливами злобы то ли на шутника, то ли на самого себя. Он блуждал меж расположениями полков, не догадываясь поискать взглядом киевские знамёна и двигаться в их сторону.

Наконец его окликнули. Иван обернулся. К нему шёл знакомый из его сотни, Петрилой звали.

— Пошли скорей! Там тебя человек дожидается, от самого будто князя!

Действительно, его ждали. Человек точно был от князя, а иначе откуда бы ему взять такую в лице надменность и раздражённый голос: у него-де и поважнее дела есть, а он тут принуждён заниматься пустяками.

— Ага, — кивнул человек, увидев Ивана, ведущего трёхногого коня. — Вот ты-то мне и нужен. Давай одра своего. Сотник Ярун приказал. А себе возьмёшь вон того — рыжего с белым пятном. Понял?

Иван увидел у наспех сколоченной коновязи нескладного рыжего конька с белым боком. Не забыл, значит, про него Ярун. Ну что же, обменяемся. Он начал быстро снимать упряжь и седло со своего коня.

— А как тебя потом найти, земляк? — спросил он гордого человека. — Ты сам-то кто будешь?

— Я-то кто буду? — передразнил Ивана человек, словно не знать, кто он такой, было последним делом. — Я буду помощник княжеского конюха. Понял?

— Понял.

— А одра твоего лечить приказано. В войске ещё больные кони есть, вот его с ними и оставим. На обратном пути заберёшь. Смотри только — с этим конём не дури! Я его потом лично осмотрю!

И увёл трёхногого, ни разу даже не оглянувшись. Весьма гордый и важный человек.

Первым делом, пока не впрягли в работу, Иван сходил познакомиться с новым боевым товарищем, как выразился сотник Ярун. Вроде ничего был конёк, но уж больно равнодушный какой-то, на Ивана едва посмотрел и снова отвернулся, словно ушёл в свои мысли. Ну и ладно, зато не слишком горячий, с которым хлопот не оберёшься.

После этого, конечно, Иван ждал от начальства какого-нибудь поручения, но не дождался. Сам же напрашиваться не стал — недолгая воинская служба сумела быстро научить главным заповедям: от работы не бегай, но и не ищи её без особой надобности. Больше спи — быстрее время пройдёт да и телу больше пользы будет. И так далее.

Последней мудростью Иван не замедлил воспользоваться. Над котлами, повешенными на треногах, ещё только начинали колдовать кашевары, а значит, обед обещал быть не скоро. Он выбрал незанятое место в тени палатки на траве, подстелил кафтан, лёг, натянув рубаху на голову, и почти сразу заснул. Иван ждал, что ему тотчас же приснится родной дом с домочадцами, а то и ещё лучше — их последняя ночь с Ариной. Но вместо этого увидел снежную дорогу с лежащими кое-где конскими яблоками и себя, влекущегося на верёвке за треклятым немцем Готфридом — в рабство, а сзади белобрысый купец всё ещё подбирал с дороги серебряные ногаты, которыми за Ивана было заплачено.

Сон был такой пронзительности и остроты, что Иван сразу же пожелал проснуться, но едва он попытался это сделать, как грозный окрик Готфрида вновь заставил его предаться злым воспоминаниям. Мелькнули перед глазами картины жизни в невольничьем посёлке, только там вместо «фрау» была строгая и постаревшая Арина, а потом он уже, как бы со стороны, увидел себя, бегущего к русскому войску, чтобы предупредить своих, но ноги совсем не слушались и голоса не было. Иван кричал, но никто из русских даже не посмотрел в его сторону.

— Эй, ты чего? — спросил всё тот же Петрила, тормоша Ивана за плечо. — Чего кричишь-то?

Иван приподнялся, слепо огляделся по сторонам. Несколько человек столпились вокруг него. Наверное, он и в самом деле кричал, вот только звук его голоса остался здесь, в яви, а в сон не проник. Чем там, любопытно бы знать, дело закончилось?

— Так…, приснилось, — буркнул Иван.

Он ждал, что сейчас все разойдутся и можно будет ещё немного поспать, но товарищи не расходились.

— Ты вот спишь, Иван Демьянкович, — сказал Петрила, — а к нам тут опять монголы наведывались.

Иван посидел немного, пытаясь понять смысл слов. Потом резко вскочил на ноги.

— А я? Что ж не разбудили? — спросил он, припоминая, что нужно делать перед сражением.

— Вот ты и проспал всё Царствие Небесное. Их уж всех отпустили восвояси.

Он рассказал Ивану о том, что монголов снова хотели перебить князья, нарушив закон. Но теперь вмешался будто бы сам князь Удалой и сказал: этих послов не трогать. На прощание монголы ясно дали понять, что битва будет.

Услышав об этом, Иван почувствовал, как живот его будто налился холодной водой. Теперь война была неизбежной! Зачем было убивать тех, первых послов? Монголы не простят такого. Стало быть, битва уже близко, может быть, уже сегодня. Петрил был такого же мнения. Да и все в их сотне тоже.

Однако ничего такого в этот день не произошло, хотя многие ждали. К вечеру, когда объявлен был отбой (Ивану повезло — не назначили в дозор), много обсуждали сложившееся положение. И главное — поведение самих монголов после того, как второе их посольство уехало. Почему не напали сразу? Ведь должны были находиться недалеко: кто же послов за сто вёрст посылает?

Решили так: либо их войско маленькое и напасть они не отважились, либо — и это казалось гораздо более худшим — заманивают в свои степи, чтобы там разом покончить со всеми. Поверить в это, впрочем, было нелегко: эвон сколько народищу против них собралось, мыслимое ли дело — побить нас? Поэтому сошлись на том, что поганые просто испугались и ушли к себе в преисподнюю или ещё откуда они там вышли.

Утром по всему стану разнеслась новость: пока все спали, князь Мстислав Удалой послал своего зятя на разведку. Возвращения Даниила Романовича ожидало всё войско. Потом узнали, что он вместе с другими князьями возвратился, но что там увидал, никому так и не стало известно. Кого-то видели, кто-то вдали проскакал — и всё. Вроде как была впереди безлюдная степь аж до самого моря.

Может, и верно, что ушли монголы, думал про себя Иван, ни с кем пока не решаясь поделиться своей догадкой. Примут ещё за труса, а этого не хотелось. Однако на следующий день стало твориться что-то непонятное.

С самого утра ещё спокойно было, а в полдень всех поставили в строй — торчать на солнце при полном вооружении. Продержав так часа два, распустили. Выяснилось, что полк старшего начальника над войском князя Мстислава Удалого с его зятем Даниилом Романовичем и несколькими молодыми князьями, прихватив с собой половцев, ещё в сумерках снялся и тихо ушёл вперёд — в степь, искать врага. В войске громко заговорили о том, что Удалому, верно, доложили о малом количестве монголов, и он, разумеется, решил всю славу этого похода забрать себе, самолично ударив на них и разбив. К вечеру пришёл от самого Мстислава Романовича приказ: готовиться к завтрашнему выступлению, укладываться нынче, чтобы с утра сразу и двигаться.

Собрали шатры, палатки, сложили всё ненужное для сражения в обозы. Иван так понял: не хочет князь Роман Мстиславич вечером сниматься с места и двигаться в темноте — ещё зайдёшь куда-нибудь не туда. Ну ладно, нам приказывают, а мы исполняем. Легли спать в этот день при оружии и в бронях — сотские проследили, чтоб так и было. Ночью Ивану не спалось, как и многим вокруг. И в доспехах было неудобно, и отоспались за два дня-то. Мысли разные беспрестанно крутились в голове, и вот какое дело: мысли не о доме, а военные.

Больше всего изматывала неизвестность. Отчего у нас всё так делается — словно вслепую? Ну, подняли князья Русь, ну, повели. А куда, спрашивается? Где тот враг? А кроме того, почему это так получается — начальник над войском, главный зачинщик всего похода, взял и оставил войско, один отправившись в степь, и даже не предупредил никого, никакой весточки, говорят, не оставил. По следу его теперь только и искать. А за ночь трава в степи поднимется, все следы скроет и не найдёшь.

И вообще разведка плохая. У монголов-то, наверное, это дело хорошо поставлено, раз ихние оба посольства к нам дорогу нашли. То есть они знают, где мы, а мы не знаем, где они. Это порядок?

Заметив, что рядом не спит и ворочается Петрила, Иван поделился с ним своими соображениями.

— А ты про это не думай, — посоветовал Петрила. — У нас князья пускай думают, на то им власть дадена. Наше дело маленькое. Завтра прикажут идти — пойдём, а нет — так я ещё денёк здесь поваляюсь на травке.

— Так воевать-то нам придётся или нет? — спросил Иван, надеясь, что более опытный Петрила сейчас ответит отрицательно, развеет все страхи, уже угнездившиеся в душе.

Но тот лишь пожал наплечниками, отчего один сполз на грудь — плохо был прикреплён. По всей видимости, ему было почти всё равно — будет война или прикажут поворачивать домой.

Посмотреть на убитых монголов и то не дали, снова думал Иван, глядя в тёмное ночное небо. А любопытно было бы. Наверное, устыдились князья своего поступка и постарались трупы закопать поскорее. По мне так — закопай, но сначала людям покажи. А то снова неизвестность получается. Зачем тогда ополчение собирали? Шли бы сами по себе, с одними дружинами. Вся слава бы вам и досталась.

Он и не заметил, как заснул, а проснулся под утро, когда его разбудил холод от железа. Посмотрев по сторонам, Иван увидел, что почти все поснимали свои доспехи и так спали, положив их рядом. Он быстренько отстегнул нагрудник, распустил тяжёлый пояс с ножнами, подрагивая от утреннего холодка, но только успел угреться под кафтаном, как вдали стража забила в железо и заиграл рожок. Это был общий приказ подниматься.

Быстро светлело — заря разгоралась.

Через час Иван уже сонно покачивался в седле, едучи рядом с товарищами по оружию, иногда смотря вперёд, где тихо колыхались слегка отяжелевшие от утренней влажной свежести княжеские хоругви. Мстислав Романович возглавлял войско.

Кругом была теперь одна степь, превшая под солнцем. Если бы не шум от проходящего войска, то и звуков никаких бы не слышалось тут, кроме пересвистывания сусликов.

Конь Ивану попался неважный, шёл неровно, вихляясь и подныривая. Видимо, худшего не нашлось в табуне у князя Мстислава Романовича. Вообще-то можно было Ивану напомнить о себе — не самому князю, конечно, а тому же младшему конюху: ведь это я, мол, изладил воинский доспех для юного княжича. Так что приведи мне коня доброго или позволь самому выбрать. Да только дело уж очень хлопотное. До князя сейчас и не допустят — он, говорят, пребывает в сердитом настроении, потому что разругался с Мстиславом Удалым, а теперь, когда приходится догонять Мстислава Мстиславича, чтобы тому не одному вся слава досталась — в особенности. Если напомнить сейчас про работу, что сделал для него Иван, то совсем может рассерчать князь.

Издалека только и удалось его увидеть. Странное дело: совсем не похож Мстислав Романович на витязя. Поди уж и не припомнит, когда меч в руки брал. И сидел бы себе в Киеве, следил бы за тиунами своими, ездил бы на охоту, пировал с гостями. Незачем было такое огромное войско поднимать и самому с ним тащиться. Пусть Удалой воюет, это его природное дело, он один бы и справился. Может, уж разбил монголов-то? А Мстислав Романович — то-то хорош будет, когда подоспеет как раз после драки! Совсем расстроится, тогда насчёт коня к нему и не суйся.

Своего собственного коня, который пасся сейчас где-то далеко позади, Ивану было жалко, ведь как им гордился перед соседями. И Аринушка его любила, всегда, бывало, отнесёт ему в стойло хлебца корочку, а то примется гребнем гриву расчёсывать. Вот пойдём обратно, найду сотника Яруна и потребую, чтобы Гнедка вернул, решил Иван и постарался успокоиться.

Он думал, что на душе тяжело из-за коня, но вдруг понял, что это не так.

Товарищи его, с кем он ехал рядом, тоже казались грустными, сидели в сёдлах молчаливо и каждый думал какую-то свою невесёлую думу. Иван решил спросить соседа, отчего тот едет и не радуется.

— А чего зубы-то скалить? — буркнул сосед. — Не видишь — степь вся пустая. Это смерть тут прошла. Ишь, даже птиц не видать.

И точно. Вот что, оказывается, угнетало душу — полное отсутствие признаков жизни вокруг. Даже волку сейчас бы обрадовался — всё же живое существо. Но вплоть до самого окоёма[17], сколько не гляди, расстилалось пустое ровное пространство, совершенно казавшееся безжизненным. Словно в мире никого больше не осталось, кроме идущего войска, может быть, нечаянно зашедшего в пределы адские, породившие, как говорят, этих монголов. Тут-то и должна смерть ходить, самое для неё подходящее место.

До самого вечера тоска мучила Ивана. Но он старался больше не приставать ни к кому с расспросами и держался так, чтобы никто не увидел его тоски. А вечером, когда нужно было подумывать о привале, вдруг от князя прискакал сотник Ярун, возбуждённый, как перед боем.

— Стой! Разобраться по сотням! — крикнул он. — Вы — налево, за левым крылом встанете в два ряда. И смотреть в оба! Враг за холмами!

Диким глазом посмотрел на Ивана, словно старался вспомнить, где его видел. Потом ускакал дальше.

Ивану стало видно, что впереди войско уже растягивается на два крыла, готовясь, очевидно, к бою. Со своей сотней он бросился к левому крылу, как сотник велел. Тоски как не бывало. Вот сейчас всё и произойдёт.

Однако не успели даже как следует разобраться, выяснилось, что за холмом вовсе не враг, а свои. И опять никакого сражения не предвидится! Тут уже поработали ратники Мстислава Мстиславича да и половцы им помогли. Кроме того, сюда успели подойти и полк смоленского князя Владимира Рюриковича, и черниговцы с князем Михаилом. Ещё, кажется, кто-то подошёл. На останках разгромленного монгольского становища вовсю орудовали половцы. Далеко в стороне были свалены раздетые тела мёртвых врагов. И оттуда они как-то омерзительно белели, оставленные степным хищникам на растерзание, притягивали взгляд.

Иван подумал, что можно бы съездить посмотреть на монголов, какие они, но тут же решил, что не поедет. Тем более, что от князя пришло распоряжение устраиваться на ночлег. Князь Мстислав Романович, видно, решил не приближаться к стану Удалого, чтобы не уязвлять своей души видом торжествующих победителей. С холма можно было видеть и богатую добычу: множество скота, пасшегося неподалёку от места побоища. Вот только одно настораживало: мёртвых монгольских тел было много, несколько сотен, но не оставляла мысль — неужели это и есть вся вражеская сила? Неужели из-за такой малости приведено сюда русское войско со всех концов земли? Впрочем, главное было, что победили врага, и это означало, что победим и остальных, если такие найдутся.

Отыскали текущий неподалёку ручеёк, распрягли коней, повели на водопой. Сами напились так, что животы стали каменные. Огорчало то, что горячей каши сегодня отведать не придётся: в этой степи и прутика не отыщешь для костра. Можно, конечно, было попросить дровишек на монгольском становище, но сотские ещё раз настрого запретили туда ходить. Князь, мол, сказал, что из чужой добычи нам и щепочки малой не нужно. Да это невелика беда, хлебушка пожуём — и ладно. А завтрашний день покажет.

Освободившись от опостылевших доспехов, Иван перед сном сбегал к ручью и обмылся как мог. То же самое сделали многие из его сотни. Шёл разговор о том, что завтра снова двинемся. Искать основные монгольские силы. Кто знает — есть ли там вода?

Лёжа возле телеги, наполненной тяжёлым оружием, Иван смотрел в звёздное небо. И вдруг услышал тонкий протяжный вой, идущий издалека. К этому печальному голосу вскоре присоединились и другие. «Вот, — усмехнулся Иван про себя, — а ты жалел, что волков не видно. Теперь послушай ихнюю песню. Это, наверное, они мёртвых учуяли, а ближе подойти пока что опасаются», — подумал он перед тем, как заснуть.

Глава 15

Русское войско двигалось медленно вместе со всем своим хозяйством, и даже скот, захваченный Мстиславом Удалым у монголов, гнали с собой, только в стороне, чтобы не мешал проходу.

Тележный скрип от множества обозов, ржание и топот коней, железный лязг далеко, наверное, разносились по степи. Но монголы не беспокоили войско. Даже не показались ни разу. Не было видно ни отрядов, ни одиноких всадников, выехавших на разведку. Даже коренные степные жители, половцы, умеющие своим острым зрением разглядеть за версту, как в траве кузнечик прыгает, и те, сколько ни зыркали по сторонам, ничего подозрительного не увидели. Степь была пуста, куда ни посмотри.

Вечерами, останавливаясь для привала, войско по приказу Мстислава Мстиславича окружало себя сотнями дозорных. Стал осторожным князь Удалой, несмотря на легко одержанную победу, и чем дальше, тем становился осторожнее. Боялся, что монголы перехитрят его: днём искусно скрываются, а ночью, дождавшись, когда все охвачены будут сном, как раз и налетят из степи.

Но дозоры спокойно разъезжали вокруг стана, углублялись и в степь, но возвращались всегда с одним и тем же известием: всё вокруг чисто, никого не видели.

Закончился четвёртый день такого похода. Наступил пятый.

Утром отряд Мстислава Мстиславича, как обычно вышедший вперёд, обнаружил, наконец, противника.

Сотни три монголов, построившись как для боя, стояли вдалеке, на берегу небольшой речки. Словно предлагали себя в жертву: давайте, мол, русские, нападайте!

Мстислав Мстиславич, одним из первых заметивший врага, не успел ещё обдумать, что значит такое поведение, как Даниил Романович с сотней своих дружинников устремился на врага.

За ним с громким боевым кличем бросился весь полк.

Пришлось и Мстиславу Мстиславичу догонять зятя — он считал, что в бою они должны находиться рядом. В случае чего, можно будет уберечь Даниила от неосторожных и необдуманных поступков.

Монголы, как и в том, первом столкновении с ними Даниила, выпустили разом стрелы навстречу наступающим русским и начали уходить вдоль берега речушки. Непрерывно отстреливаясь, не давая приблизиться к себе.

Мстислав Мстиславич видел, что движется монгольский отряд гораздо медленнее, чем может двигаться. Это означало только одно: передовому отряду противника дана задача заманить русских подальше в степь.

И заманивали монголы искусно! Как только Мстислав Мстиславич, надрывая глотку, приказал Даниилу Романовичу и всему полку остановиться, убегающий отряд тоже замедлил движение и стал ловко разворачиваться, словно начиная новое нападение. Опять на русских, как дождь, посыпались тонкие злые стрелы, раня людей и коней.

Монголы будто дразнили: вот же мы, совсем близко, возьмите нас! И как ни остерегал Удалой зятя, как ни убеждал его во вражеской хитрости — Даниил Романович, горящий обидой и желанием немедленной схватки, не выдержал такого позорного стояния под дождём стрел. Он снова кинулся вперёд. И снова за ним пошёл весь полк!

А монголы, одновременно прекратив тратить стрелы, снова побежали прочь, оставаясь при этом в дразнящей близости.

Так повторилось ещё два или три раза. Наконец — то ли им надоело бегать, то ли стрелы кончились, то ли они уже заманили русских куда нужно — монголы вдруг разом повернули к речке, вошли в неё, через несколько мгновений оказались на том берегу, метнули напоследок стрелы в остановившийся в замешательстве русский полк и скрылись за холмом.

Опытный Мстислав Мстиславич, уже отчасти знакомый с таким чисто степным ведением боя, давно уже понял, что большая монгольская сила где-то неподалёку. Он сам подъехал к тому месту, где перебрался через реку монгольский отряд, — точно, здесь был брод, заранее ими разведанный. Через эту мель переехал речушку, осторожно поднялся по крутому взгорку. Глянул. Ничего, только уходящий вдаль отряд противника. Монголы шли спокойно, без суеты, словно уже успели забыть о русских, с которыми только что играли в догонялки.

Озадаченный, Мстислав Мстиславич спустился к реке и вернулся к своему полку.

И всё же эта стычка показалась ему не просто монгольской забавой. Хотя и напоминала таковую. В самом деле, монголы будто забавлялись с русскими, даже нанесли существенные потери (когда, проводив монголов взглядом, подсчитали, так просто опешили. Не потеряв ни одного человека, монголы вывели из строя человек тридцать ранеными, да убито было несколько, да из коней повыдёргивали множество стрел) и, натешившись, спокойно ушли к себе в степь. Но так они могли играть с русскими уже давно. Отчего же именно сегодня отважились? Похоже было на то, что час главной битвы всё-таки приближается.

Мстислав Мстиславич приказал полку возвращаться. Далеко, впрочем, ехать не пришлось, потому что войско уже подтягивалось к этому проклятому месту.

За долгие дни бесцельного хождения по степи большое войско расслабилось, потеряло боевой дух. Это Мстислав Удалой давно уже чувствовал, а теперь увидел со всей ясностью.

Многие из ратников стали думать, что никакой монгольской силы вообще больше не существует. Среди людей по этому поводу ходили всякие разговоры — ведь не заткнёшь же всем рты. Одна-единственная встреча Мстиславова отряда с монгольским становищем эти догадки только подтверждала. Почему избиваемым никто не пришёл на помощь? Ведь знали же монголы, что русские идут на них, должны были держаться кучно. Почему же за много дней пути степь пустая и даже следов не видно? Вот нынче встретил отряд Удалого и Даниила Романовича ещё одну горстку монголов, погонялся за ней — и упустил. Что же теперь — снова мотаться по степи в поисках следующей горстки? Не много ли чести?

Мстислав Мстиславич понял, что надо приготовить людей к сражению. Взбодрить князей и их сомневающееся воинство. Для этого ещё раз он велел разбить стан и собрать общий совет.

К вечеру этого дня совет княжеский собрался в большом шатре Мстислава Удалого. Кроме него никто не выступал, потому что сказать было нечего. Поэтому его слушали с большим вниманием, хоть и кривились некоторые недоверчиво, а Мстислав Романович даже и не глядел в сторону Удалого.

Тот предложил остановиться здесь, на берегах речушки. И не просто встать, а укрепиться в ожидании врага. Кстати, от половцев стало известно, что речка эта называется Калка. Так вот, Мстислав Мстиславич был убеждён, что за рекою Калкой, без всякого на этот раз сомнения, находится вся монгольская сила. Та, которую они давно ищут. И выход может быть один — всем становиться здесь уже окончательно. Именно вблизи этого места и произойдёт решающее сражение. Пока общее войско станет здесь обустраиваться, Мстислав Мстиславич с отрядом перейдёт речку и углубится в степь, искать вражескую силу. Как только она будет обнаружена — даст знать немедленно.

Это решение одобрено было без возражений. С Удалым в передовой отряд напросились молодые князья, каждый со своей отборной дружиной: и князь Курский Олег, и Мстислав Немой, и другие.

Отдельно высказался лишь киевский князь Мстислав Романович. Он объявил, что намерен устраиваться отдельно от общего войска. То есть встать неподалёку, над обрывистым берегом Калки, укрепить свой стан и внутри этой крепости ждать противника. Эта мысль настолько шла вразрез с общими устремлениями и в то же время была высказана так бесповоротно, что с Мстиславом Романовичем никто и спорить не стал. После чего, сочтя совет для себя законченным, киевский князь распрощался с остальными и покинул шатёр. На Мстислава Мстиславича он даже не взглянул.

После его ухода неожиданно возник ещё один весьма существенный вопрос: куда девать половцев? Сажать их здесь, рядом со своими станами, никому не хотелось. И без того уже много ссор с ними было. Из опыта этого похода многие узнали, что половцы, находясь бок о бок с русскими, быстро теряют прежнюю почтительность, наглеют и просто тащат всё, что попадётся им на глаза. Понятно, что народ дикий и к воровству привычный, но люди уже много раз жаловались, кое-где и до драк доходило. Нельзя, чтобы в войске междоусобицы начинались.

Оба хана, Котян и Бастый, присутствовавшие на совете, обиженно вскинулись и подняли настоящий лай. Им, оказывается, раньше и в голову не приходило, что их люди могут своим поведением кого-то задевать. А если что-то и взяли у русских, так ведь для надобности.

— Ты сам вор! — кричал Котян Ингварю Луцкому, потому что тот сидел от хана подальше, чем другие. — Покажи, что я у тебя украл! Всё врёшь!

— Русский всегда нас не любил! — кричал Бастый. — Погаными называит! — и перешёл затем на скороговорку своего родного языка. Ругался, наверное.

Князь Ингварь какое-то время с изумлением смотрел на разбушевавшегося Котяна, потом медленно начал подниматься на ноги, вытаскивая нож из сапога. В него сразу вцепилось несколько рук, усадили обратно. Мстислав Мстиславич увидел, что сейчас здесь может начаться резня, и чем это может обернуться для войска — лучше себе и не представлять. Он подскочил к Бастыю, со всего размаха залепил ему рот ладонью и, крепко тряхнув, усадил на место. Затем грозно придвинулся к оторопевшему тестю. Котян сразу заткнулся сам и уселся, словно ничего и не было.

— Я, пожалуй, вот как решу, — сказал, отдышавшись после приступа ярости, Мстислав Мстиславич. — Обоих вас, ханы, с начальства снимаю. И ставлю над вами своего человека. Кого — позже скажу. Но чтоб его слушались, иначе!.. Забыли, зачем мы здесь?

Он сжал кулак и погрозил притихшим половцам. Оба хана, хоть и без большой охоты, но согласились, понимая, что продолжать ссору с русскими сейчас было бы неразумно.

На этом совет был закончен.

Неожиданная эта свара не на шутку обеспокоила Мстислава Мстиславича. Она грозила подорвать остатки доверия, которое в таком большом войске было необходимо. Но мысль о том, что над половцами нужно поставить своего человека, высказанная Мстиславом Мстиславичем в запальчивости, нравилась ему всё больше. Теперь главное было — выбрать такого человека, чтобы его начальство было принято половецким полком безоговорочно. Своего близкого человека, мечника Никиту, можно было бы поставить на это место, и он справился бы, но уж очень не хотелось отпускать его от себя. Привык в бою полагаться на верного Никиту, который защищает спину.

Чем больше думал Удалой, тем прочнее он утверждался в убеждении: сотник Олёшка Микулич — вот тот человек, что сможет взять расхлябанную толпу половцев в свои крепкие руки. Олёшка был огромного роста, необычайной силы и нрав имел крутой. Он был смоленский, из дружины Владимира Рюриковича, и с князем предстоял большой разговор: Мстислав Мстиславич не был уверен, что князь Владимир отдаст лучшего своего воина, когда решающая битва уже близко. Не говоря о том, что сам Олёшка мог заартачиться и отказаться покидать свою сотню. Князь Удалой, хоть и был главным в войске, но приказывать сотнику всё же не мог.

Тем же вечером с князем Владимиром Рюриковичем состоялся разговор. Как и ожидал Мстислав Мстиславич, князь Владимир без восторга отнёсся к такому предложению. Его всё же удалось убедить, что это нужно для общего дела, посулив притом добрую часть половецкой добычи. Позвали в шатёр самого Микулича. Тот пришёл, отвесил князьям поклон и встал возле полстницы, слегка пригибаясь — шатёр для его роста был слишком низок.

— А чего же? — сказал он после небольшого раздумья. — Возьму. Они, княже, у меня не забалуются. Я их знаю, собачьих детей. Ты меня только сведи к ним да огласи, князь Мстислав, а дальше я уж сам.

Видно было, что для Микулича такое предложение, сделанное самим Мстиславом Удалым, было лестно. Смоленский-то князь уж сколько лет держал его в сотниках, никак не повышая. А тут — сразу в воеводы, что ли? Правда, начальствовать предстояло над ненадёжными половцами. Но это Олёшка вообще не считал за трудность.

После этого разговора на душе у Мстислава Мстиславича стало полегче. Он тут же сходил с Микуличем в половецкий стан и представил половцам нового начальника, при всех назвав его воеводой. Олёшке назначение было по сердцу, и он сразу принялся наводить свой железный порядок. И первым делом заставил новых подчинённых разом укладываться спать, чтобы хорошенько отдохнули перед завтрашним днём.

Постепенно над степью разливались сумерки. Затихал шум в обширном русском стане, всё явственнее можно было различить мирный стрекот ночных кузнечиков, даже соловей, непонятно как здесь оказавшийся, выводил свои коленца где-то в кустарнике над речкой. Завтрашний день, последний день мая, обещал быть тихим и знойным, как и полагается перед наступлением лета.

И прошла ночь, и наступило утро.

Выполняя свою задумку, Мстислав Мстиславич сам поднялся чуть свет и сразу поднял свою дружину. Нужно было выходить в степь, начинать поиск.

Ратники были почти все готовы, и сборы не заняли много времени. Вскоре полк, возглавляемый, как обычно, Мстиславом Мстиславичем и молодыми князьями, направился вниз по течению Калки, вдоль берега, к тому самому месту, где располагался брод. Здесь монгольский отряд легко ушёл от преследования.

По ходу следования русским воинам приказано было молчать, чтобы не создавать лишнего шума, и поглядывать по сторонам, выискивая противника. Впрочем, настроения вести разговоры и так ни у кого не было. Ехали сосредоточенные.

Через час примерно такого неспешного продвижения достигли брода. Здесь Мстислав Мстиславич велел переходить на другой берег. Возможно, монголы уже поджидают там — с небольшим ли отрядом или со всем войском — а, может быть, там, в степи, и нет никого.

Взобрались вверх по отлогому берегу.

Да, степь была открыта, но пуста до самого окоёма. Хоть бы один монгол показался вдали! Даже и за таким одиночным всадником погнались бы — такое у всех было нетерпение. Даниил Романович, как самый горячий, настаивал: надо идти вперёд! За тылы можно не беспокоиться, ведь там целое войско стоит и, случись что, вскоре будет здесь. А надо идти искать противника! Должен же он где-то быть!

— Или разделимся давай, князь Мстислав! Пойдём двумя отрядами, так мы их скорее отыщем, — предложил Даниил Романович тестю.

Поколебавшись немного, Удалой решил так: князь Даниил с товарищами двинется немного вперёд, а Мстислав Мстиславич пойдёт чуть сзади и в стороне. Это была необходимая мера против нападения монголов откуда-нибудь сбоку. Они ведь, пользуясь быстроходностью своих лошадок, могли всегда появиться неожиданно.

Разделились и тронулись.

Всё время держа зятя в виду, Удалой посматривал в его сторону — не заметил ли чего? Но время шло, а Даниил с другими князьями и дружиной всё так же спокойно двигались в отдалении. Можно даже было разглядеть, что они там о чём-то весело переговариваются, по-юношески забыв об осторожности. Смотрел Мстислав Мстиславич и по сторонам — и тоже, как и Даниил, не видел ничего подозрительного. И опять никакой степной живности сегодня по пути не приходилось видеть — ни лисиц, ни волков, никого.

Среди плоской степи радовала глаз только красивая гряда изумрудно-зелёных холмов вдали. Лёгкий ветерок колыхал траву, по ней катились ленивые волны, и, приближаясь к этим холмам, занятно было представлять себя плывущим по морю-океану на ладье к близкому и желанному берегу.

Наблюдая за травяными волнами, Мстислав Мстиславич чувствовал, как они словно убаюкивают его душу такими же ласковыми волнами тихой грусти. Уходит, утекает время, отпущенное Богом для жизни. Вот и голова стала уже седая, и сына единственного похоронил так давно, что уж и лицо-то его не сразу вспомнишь. Когда успела пролететь жизнь? Кажется, только вчера ещё был совсем молодым, радовался предстоящей женитьбе на красавице половчанке, без страха расхаживал под пение стрел по высоким стенам осаждаемого Всеволодом Чермным города, душевно пировал с молодой дружиной!

А теперь уж и внуки народились. Не верится, что стал дедом. Но вот оно, доказательство: молодой зять, князь Даниил Романович! Отец твоих внуков славный воин и умелый управитель своих владений!

Замечтавшись, Мстислав Мстиславич некоторое время глядел на Даниила, уже взобравшегося на дальний холм, и не сразу понял, отчего тот рвёт отчаянно меч из ножен и всё не может вырвать. Наверное, что-то там зацепилось, защёлку забыл отомкнуть.

Потом, охваченный тревожным предчувствием, Мстислав огрел своего коня плетью по крупу и бросил его вперёд. Конь вынес его на плоскую вершину невысокого холмика. Стало видно, что делается впереди.

Насколько хватало глаз — всё поле было покрыто монгольскими полками. Они стояли в боевых порядках, изготовившись к битве. Их было столько, что Удалому и в голову не пришло их считать — как, наверное, хлеборобу не приходит в голову считать колосья ржи на поле перед началом жатвы.

— К оружию! К оружию! — изо всей силы закричал Мстислав Мстиславич.

Краем глаза, оборачиваясь к своему полку, он успел заметить, что отряд Даниила вместе с другими молодыми князьями уже устремился с холма на эти необозримые вражеские полчища. И сам бросился вперёд, одновременно сближаясь с отрядом зятя.

Словно гром грянул над степью — это всё монгольское войско разом издало боевой клич и потекло навстречу, осыпая русские ряды дождём стрел.

Через короткое время — сшиблись. Началась, закипела в степи битва. Пошла обычная ратная работа.

Но впервые в жизни вместо опьяняющего восторга битвы Мстислав Мстиславич, неистово орудуя своим топором, прорубаясь к отряду Даниила, чувствовал какую-то безнадёжность этой работы. Почему, ну почему не догадался поднять сегодня в поход хотя бы половину собравшегося у реки Калки войска, хотя бы треть, хотя бы четверть! Сейчас бы был совсем другой перевес в силах!

Бывалый воин, наделённый к тому же чутьём, уже по первым мгновениям боя может себе представить, что будет дальше — побежит ли противник или его упорства хватит надолго.

По тому, как напирали монголы, сразу было видно: эти не побегут, не за тем они тут оказались.

Любого ратника можно было хоть на миг да испугать — криком ли, замахом ли. Человек есть человек, он хочет жить, и даже самый храбрый, оберегая себя, отпрянет, закроется щитом, загородится конём. И даже мимолётный испуг порой оказывается заразителен для тех, кто сражается рядом. Увидев, что отпрянул один, другой тоже вспомнит, что надо беречься.

И кто первый об этом вспомнит, тот и проиграл: он уже не забудет о том, как дорога ему жизнь.

Ни один монгол, казалось, этого не помнил вовсе. Можно было убивать их, косить направо-налево, но чем больше их падало под ударами, тем сильнее становилась ярость других, тем отчаяннее они набрасывались на русских.

К тому же их было раз в десять больше.

Дружина Мстислава Мстиславича давно смешала свои ряды и постепенно расчленялась под монгольским натиском на небольшие отряды — так бурное половодье ломает лёд, и вода относит друг от друга обломки льдин. Каждый такой отделившийся отряд мгновенно окружался. И начиналось его истребление.

Уже многих дружинников Мстислава Мстиславича не стало. Ему самому в невиданной горячке сражения некогда было оглядываться по сторонам и не было возможности собрать оставшихся в единый кулак.

Всё труднее становилось заставлять себя бросаться на врагов и наносить им удары. Тело старого воина уже не так послушно служило ему, как в молодые годы. Всё ярче в душе вспыхивало отчаяние оттого, что врагам не будет конца, — как не кричи и не руби их.

Они давили всё мощнее, а русских становилось всё меньше. Погибли уже самые лучшие.

Вот Бакунец Власий, будто задумавшись о чём-то, со стрелой, торчащей из уха, склонился на конскую гриву, поливая её кровью изо рта.

Вот пожилой сотник Ларион, дёргаясь в седле, яростно заколотил мечом по тяжёлым копьям, пробившим его нагрудник, и тут же бросил меч, словно ему всё на свете надоело. Опустил руки, мягко соскользнул с седла вниз.

Вот весельчак Онисим, размахивая обрубком правой руки, из которого брызгала кровь, левой рукой попытался вцепиться в близкого монгола, но лишь схватился за перебитое горло и замотал головой, оседая.

Рядом с князем Мстиславом как всегда рубился Никита. Шлема на нём уже не было, лицо залито кровью, щит расколот на две половинки, и они болтались вразброд под частыми ударами сабель. Вид раненого мечника показался Мстиславу Мстиславичу невыносимым: Никита всегда оставался при нём цел, каким бы ни было сражение!

Погублю, всех погублю, в ужасе подумал князь. Надо уводить, скорее уводить тех, кто остался!

Мстислав Мстиславич посмотрел по сторонам. Оказывается, он уже снова был на том самом холме, с которого увидел недавно монгольское войско. Его отнесло сюда потоком боя, а он и не заметил! Недалеко в стороне, сбежав с холма, поспешно удалялось в степь несколько русских всадников. Одним из них был Даниил Романович.

— Отходим! — крикнул князь. — Отходим, братья!

И прежде чем броситься в отступление, глянул на Никиту. Мечник услышал приказ, впервые в жизни услышал княжеский приказ об отходе. На его лице, залитом кровью, можно было прочитать мгновенно вспыхнувшую дикую радость. Наверное, он уже приготовился умирать. Но Мстислав Мстиславич своим приказом вернул ему надежду на жизнь.

Все, кто смог расслышать крик своего князя и последовать за ним, бросились прочь.

Вслед убегающим полетели стрелы, которые нашли ещё несколько жертв: упал всадник, покатился конь, ещё один. Но впереди была степь — свободная от врагов и неизбежной смерти!

Отъехав от места битвы на порядочное расстояние, Мстислав Мстиславич оглянулся. Никита догонял его, держась обеими руками за гриву своего коня. А с холмов катилась монгольская лава. Неумолимым, безжалостным потоком текла она, и ветер трепал над ней знамёна с конскими хвостами.

Глава 16

Вот когда пришлось Ивану потрудиться! Только приготовился было вместе со всеми ужинать и готовиться ко сну, как в стан пришёл сердитый князь Мстислав Романович. Проследовал к своему шатру, позвал сотников и воеводу, завесился пологом. А потом вдруг было объявлено, что киевские полки снимаются с этого места, переходят на другую сторону реки и там, над крутым обрывом, отдельно от всех, становятся. И ладно бы просто встали, так нет. Приказал князь Мстислав Романович строить укрепления, прямо целую крепость. Зачем, спрашивается? Что будет конница делать в этой крепости? Ей вольная степь нужна, а сидеть под защитой стен бессмысленно.

Однако приказ пришлось выполнять. До глубокой ночи перетаскивали через речку Калку всё полковое имущество, начиная с обоза. Место тут было не так, чтобы глубокое, но всё же по пояс, и гружёные возы увязали в жидком донном песке. Стегая впряжённых коней, их почти на руках выволакивали на тот берег и потом затаскивали наверх. Иван совсем замёрз бы в прохладной воде, но его спасала, как, впрочем, и других, непрерывная работа, от которой телу становилось горячо.

В прибрежном кустарнике стучали топоры, вырубая годные для крепостных кольев ветки. Князю Мстиславу Романовичу до того, видно, хотелось уже к утру сесть в укреплённом месте, что он сам мотался по кустам, указывая людям, какую ветку рубить, а какую — оставить. Лазал и наверх, расставлял обозы большим кольцом, велел связывать их друг с другом верёвками, лозой, всем, чем можно.

Полковых коней тоже перегнали через реку, и Иван надолго потерял из виду своего подменного конька — рыжего, с белым пятном на боку. Может, и хорошо, что в крепости отсидимся, думал он. Не залезать на это пугало огородное, смеша товарищей. И потом — скоро всё закончится, а на обратном пути домой можно будет попроситься в обоз. И ехать так до самого Киева. Вот того, своего коня, обезножевшего — того жалко, да.

К ночи укрепление было почти готово. Еле успели отойти от тяжёлого труда, обсушиться возле чахлых степных костерков (где дрова-то брать?), как повалились все там, где стояли, и только храп тысячи измотанных людей нарушал степную тишину ночи.

Утром опять всех подняли ни свет ни заря. Оказывается, начальник войска Мстислав Удалой уже увёл свой полк вперёд, главным за него вроде бы оставался теперь князь Мстислав Романович. То-то он и развил деятельность. Своим приказал достраивать укрепление, а сотнику Олёшке Микуличу, вчера назначенному воеводой над половцами, велел в полдень выступить вслед Мстиславу Удалому. Иван, кстати, с облегчением вздохнул, узнав об этом: уж очень неуютно он себя чувствовал рядом с половцами, что рыскали по становищу, как голодные волки. Пусть их уходят. Хорошо бы — подальше.

Сам же Иван до полудня вязал возы, вкапывал перед ними колья в землю — остриями навстречу воображаемому врагу. В их ополченском отряде стали поговаривать, что князь-то Мстислав Романович вроде уже раскаивается в своём вчерашнем решении строить крепость — никто же вокруг его примеру не последовал. Хорошо же он будет выглядеть, сидя за укреплёнными стенами, когда полки Мстислава Удалого и те, кто присоединится к ним в степи, возвращаясь с победой, пройдут мимо этой крепости! Смеху будет! А отказаться от своего прежнего намерения — ещё смешнее выйдет, да и вообще: зачем столько трудились? Ладно, посидим здесь, повеселим войско.

Князь же Мстислав Романович, в глубине души всё ещё сердясь на Удалого и завидуя ему, не находил себе покоя и лично наблюдал за строительством укрепления. Недавний успех Мстислава Мстиславича, встретившего в степи монгольский стан и разбившего врагов, сидел в самом сердце киевского князя как заноза. А вдруг ему вообще не придётся встретиться с монголами? В таком случае, не имея возможности доказать в бою, что в храбрости он не уступит князю Мстиславу Удалому, он, великий князь Киевский, должен хотя бы выглядеть самым воинственным, всегда готовым к сражению! За тем, как вбивались в землю и оплетались ветками колья, следил сам и не спускал глаз со своих людей, пока работа не была закончена. И только потом разрешил усталым ополченцам отдыхать.

В полдень Олёшка Микулич увёл своих половцев. За ними — отсюда, с крутого берега Калки, можно было видеть — отправились ещё несколько небольших отрядов из разных концов обширного русского стана.

Укрепились неплохо, правда, коней пришлось отвести на порядочное расстояние, и они там паслись, стреноженные. Отсюда, с возвышенности, их было видно. Если возникнет в конях нужда, то весь табун можно будет быстро подогнать к крепости.

И работать больше не было велено. Всяк занимайся своими делами. Большей частью легли в тени возов (начинало припекать солнце) и заснули. Иван тоже попытался заснуть, но не смог. От жары решил спуститься к реке, искупаться. Уже забылось, как вчера на речку Калку и смотреть не хотелось — так она замучала всех, кто перетаскивал возы через неё.

Сегодня, однако, речка выглядела совсем не так, как вчера. Ласковая, она искрилась под яркими лучами, чуть заметный ветерок шевелил над нею листьями ивы и ольхи, медленное течение играло стеблями трав, сквозь листву пробивались до самого дна солнечные зайчики. Иван отыскал невдалеке участок песчаного берега, не затоптанный конскими следами, разделся до исподнего и улёгся на горячий песок. Сразу стал одолевать сон. Чтобы взбодриться, пришлось нырнуть с берега, поплавать, подурачиться как в юности. На какой-то миг Ивану показалось, что он совсем один и нету рядом ни князя с его заполошными приказами, ни товарищей, ни дружинников, пренебрежительно поглядывавших на любого ополченца. Да и во всём мире никого — один Иван, неизвестно чего здесь ожидающий. Чувство было таким сильным и заманчивым, что он ещё несколько раз нырнул, оставаясь как можно дольше возле самого дна. Здесь и беззвучие полное царило, что прибавляло к ощущению одиночества дополнительную остроту.

Потом Иван соскучился по звукам и вылез на берег. Развесил исподние штаны на кустах, снова улёгся и почти сразу задремал.

Ему снился дом. Пожалуй, такого яркого сновидения не было за всё время похода. Как живые стояли перед его взором Арина и близнецы — вот протяни руку и коснёшься их. Он хотел что-то сказать своим домашним, но не мог. От радостного волнения потерял дар речи. А жена была какая-то встревоженная, делала Ивану знаки обеими руками, словно хотела прогнать его. Почувствовав лёгкую обиду, он проснулся и открыл глаза.

И сразу услышал разносящиеся над рекой частые удары в железное било, созывающие всех под княжеское знамя.

* * *

Олёшка Микулич, ведя половцев, как и было заранее обговорено, перевёл своё войско через реку и выдвинулся подальше в степь. Послал дозорных в том направлении, куда ушёл полк Мстислава Мстиславича и Даниила Романовича.

С половцами ему легко было управляться. Он знал, что чем с ними строже себя держишь, тем охотнее они выполняют приказания. Даже оба хана половецких, Котян и Бастый, стали поглядывать на него с выражением угодливости, после того, когда он подъехал к небольшой толпе половецких воинов, отнёсшихся к назначению Олешки без должного уважения, и несколькими ударами кулака посшибал их с коней. Всё это видели и теперь уже не решались противоречить новому русскому воеводе.

Дозорные скоро вернулись. Опять ни с чем. Рассказали, что долго шли по следам Мстислава Мстиславича, глядели внимательно вдаль, но ничего, кроме этих следов, не увидели.

Рассудив, что в случае опасности Удалой обязательно прислал бы гонца, Олёшка решил, что к вечеру надо ждать князей с их полком обратно. Видимо, сегодня, как и в предыдущие дни, ничего не произойдёт.

Монголы появились неожиданно.

Раньше всех их приближение почуяли кони: запрядали ушами, прислушиваясь к ещё неразличимому для людского слуха дальнему топоту множества копыт. Потом, когда топот стал слышнее, заволновались и половцы. Они падали на траву, прикладывали уши к земле, слушали.

Можно было и так подумать — это, мол, возвращается князь Мстислав. Но половцы в один голос стали утверждать, что стук копыт какой-то чужой, да и зачем князю, возвращающемуся в свой стан после целого дня скачки, гнать людей с такой скоростью?

Некоторые из половцев поспешили к коням, забирались в сёдла. Топот становился всё различимее.

Микулич заволновался: надо было что-то приказывать, но что? И пока он собирался с мыслями, из-за пологого взгорка, поднимавшегося неподалёку, вылетел и сразу огласил окрестности визгом большой монгольский отряд.

Олёшка страшно закричал, стал собирать свой полк, пытаясь выстроить его и вести половцев навстречу врагу. Его послушалось немного народу — всего несколько десятков человек. Да и то, поскакав за своим начальником, они и полпути не доехали до противника — повернули и кинулись бежать.

Им удалось оторваться от преследователей, потому что монгольское войско ненадолго остановилось — позабавиться. С монголами съехался лишь один Олёшка Микулич.

Его мигом окружили.

Монголы кричали ему что-то, смеялись, закидывая головы. А он, озираясь, крутился на коне с мечом, зажатым в руке, — и не понимал, почему вдруг остался совсем один среди множества врагов, впервые им виденных. Вокруг были только чужие, оскалившиеся в смехе, лица. Всё остальное куда-то исчезло, не осталось ничего, кроме раскосых монгольских лиц и мохнатых конских морд.

Ему уже махали приглашающе: что же ты, нападай! Науськивали сами на себя. Сужали постепенно круг, дотягивались концами копий до коня, подкалывали его, чтобы шибче подпрыгивал. Вырваться из этого смертельного круга было нельзя.

Тогда Олёшка, выбрав из всех смеющихся лиц самое ненавистное, сжал зубы и бросился на него, движимый одной только надеждой — что сможет в последнем безрассудном броске дотянуться.

Но не дотянулся. Сразу три коротких копья проткнули ему грудь и шею. Микулич даже боли не почувствовал — одно бессилие, видя, как меч выпадает из непослушных пальцев, а хохочущее лицо монгола, кривясь в гримасе смеха, уходит куда-то вверх, вверх — и навсегда.

Добив забавного русского, монголы пошли дальше. Лавиной понеслись они мимо брошенных повозок, вдогон бежавшим с поля битвы половцам.

Если бы половецкие ханы Котян и Бастый смогли управлять своими людьми, если бы сами половцы, оставившие воеводу, не обезумели от страха, то вполне могли бы ещё спастись. Отступая, куманы могли взять немного в сторону, чтобы подойти к Калке не в том месте, где расположился русский стан. Они, спасая себя, могли дать русским увидеть, что монголы преследуют своих союзников, дать общему войску хоть немного времени на то, чтобы собраться. Русские, ведомые князьями, могли ударить на монголов сбоку. И битва сложилась бы совсем не так, как она сложилась.

Но половцы, обезумев от страха, не разбирая дороги, на полном ходу влетели в ничего не ожидавших! русский стан.

Там мало кто бодрствовал в этот послеобеденный час. Поднялся дикий переполох — никто не понимал, что происходит. Все метались беспорядочно, разыскивая своих коней, оружие, брони. Все натыкались друг на друга, падали, поднимались на ноги и снова падали, сбитые с ног конными половцами. В оглушительном шуме нельзя было расслышать приказов воевод, нельзя было разыскать своих. Всё перемешалось в пыли, стонах и ругани.

А половцы, лучше других понимавшие сущность происходящего, отбивали у русских коней. Попутно грабили всё, что попадалось под руку.

Это ещё больше усилило суматоху. По всему становищу завязывались схватки. Озверевшие и испуганные люди не понимали — на кого нападать, от кого обороняться? Многие, не найдя в общей толчее своего оружия, бежали в открытую степь: хоть бы со стороны поглядеть, что делается. И тут двумя большими отрядами, с двух сторон на разорённый стан налетела монгольская конница. Началось безжалостное избиение.

Смоляне, черниговцы, куряне — воины, собравшиеся сюда со всех концов русской земли, гибли сотнями, не успевая нанести врагу и одного удара. На своих маленьких, вёртких лошадках монголы носились по становищу с такой же лёгкостью, с какой рыбы плавают в воде.

Они не встречали никакого сопротивления, и русские воины, мечущиеся как зайцы в загоне, падали и падали на землю с разрубленными головами, утыканные стрелами, раздавленные копытами коней. Часть монголов отделилась от своих и выехала в степь. Там большая предстояла потеха — рубить безоружных людей, всех до единого. Скрыться от неминуемой смерти удавалось лишь тем, кто сумел поймать себе коня и влезть на него. Из-за этих коней русский бил и убивал русского, если не удавалось найти никакого оружия, то вцеплялся зубами во вчерашнего соратника. Это очень веселило монголов.

Те же, кто остался пеший, погибли все до одного.

В оглушительно короткое время, словно убитое потусторонней силой, перестало существовать войско, столь долго и тщательно собираемое. Великая сила русской земли за считанные мгновения превратилась в беспорядочную, гонимую страхом толпу, и толпа эта ничего не могла сделать, чтобы что-то противопоставить монгольской силе. Быстро и неотвратимо она погибала.

Но всё же отдельным отрядам удавалось вырваться из кровавой сутолоки.

Немногочисленные, они рубили монголов, вставших у них на пути, и уходили в степь, бежали туда, откуда пришли — до самого спасительного Днепра. О, до него ещё надо было добраться! Скакать несколько дней, не имея возможности сменить усталого коня. Но там, за Днепром, было единственное спасение!

Монголы, похоже, понимали это не хуже русских. Конница их пошла вдогон беглецам. В растерзанном стане больше не осталось живых воинов, убивать было некого. А добыча, которая в изобилии лежала теперь без хозяев, и так никуда не уйдёт.

* * *

Русское войско было уничтожено — но не всё! Победа ещё не была полной: стоявший со своими полками в стороне от разбитого стана, в хорошо укреплённом убежище, отчаянно и дерзко сопротивлялся киевский князь Мстислав Романович.

На высоком берегу, на холме, запутанном снизу густыми дебрями, вместе с зятем, князем Андреем Ростиславичем и князем Александром Дубровецким он удачно, нанося противнику большой урон, отражал все наскоки визжащих от злости монголов. Занявший круговую оборону, Мстислав Романович был единственным, кто встретил врага как положено.

Он не растерялся, когда увидел, что русское войско разбито и бежит. Он понимал, что в степи от монголов не скроешься, и решил стоять в своём укреплении до конца.

Кроме того, Мстислав Романович надеялся, что вот-вот вернётся князь Мстислав Удалой с молодыми князьями. Пора бы уже ему вернуться! Он издалека услышит шум побоища, кинется на выручку — и ударит по монголам с тыла! Вот тогда Мстислав Романович выведет свой полк из дебрей и боковым ударом по монгольской коннице поможет своему двоюродному брату.

А после боя они помирятся. И Удалой признается, что был виноват, когда кричал на Мстислава Романовича в присутствии всех князей.

Но время шло, а отряд Удалого не возвращался. Уже отбили не менее пяти приступов, уже монгольскими телами завалено было всё подножие холма, от крови поганых покраснела вода в речке Калке, а в степи, там, куда ушёл утром Мстислав Мстиславич, не было видно ни одного человека.

Солнце стало клониться к закату. Мстислав Романович начал понимать, что Удалой не придёт. Давно бы уже он появился, если бы с войском своим остался цел.

Они остались одни против огромного вражеского полчища.

* * *

Иван еле успел, так и не одевшись, в одном исподнем, добежать до своего укрепления, пока не закрыли вход. По дороге он несколько раз оглядывался на общий стан, но ничего не смог понять. Что-то там, в стане, происходило страшное.

Внутри крепости царила суматоха. Все были возбуждены, ни от кого нельзя было добиться: что случилось? Эх, жаль было Ивану, что за свою двадцатипятилетнюю жизнь не успел накопить боевого опыта — сейчас бы мигом разобрался в обстановке. А то носятся все как угорелые, а со стороны войска идёт шум, похожий отсюда на шум большого сражения. Ну ладно, пока все бегают, надо хоть одеться.

Он присел в сторонке, надевая штаны, натягивая сапоги. Приготовил брони, загодя положенные в мешок, чтобы не потерялись.

Мимо, дёргаясь и приседая, пробегал товарищ Ивана по ополчению, Петрила. Иван вскочил, ухватил его за руку:

— Петрила! Что там делается-то?

— А то сам не видишь? — удивлённо и испуганно посмотрел тот в глаза Ивану. — Поганые на стан набежали! Давай-ка, брат, пойдём со мной, наши там собрались — у той стены!

— А князь?

— Здесь он. Насмотришься ещё. Ой, Иванко, кажись, — смерть нам всем приходит!

Этого понять Иван не мог. То есть как это? Почему смерть? Ведь войско-то собрали громадное, и сам Мстислав Удалой во главе, а он витязь непобедимый! Откуда вдруг посреди этой мирной степи возникла смерть?

Можно было махнуть рукой на Петрилу, взлезть на ближайший воз и самому посмотреть, что творится в общем стане. Но Иван отчего-то медлил, не решался, словно уже ожидал увидеть там эту самую смерть в виде огромной безглазой старухи, косой выкашивающей русское войско.

Иван отбежал в сторону, припал к стене, составленной из возов и телег, нашёл дырку, глянул. По полю, окружавшему русский стан, ездили конные люди незнакомого обличья, что-то делали, настигая мечущихся русских и склоняясь к ним с сёдел. Русские падали.

Один из них перебрался через речку и, как недавно и Иван, одетый в одно белое исподнее, побежал в сторону укрепления. Одна рука русского болталась, по рукаву сорочки расплывалось алое пятно. Казалось, что он бежит прямо на Ивана. Но через мгновение вслед за бегущим русским на берег выбрался всадник и неторопливо, как-то даже лениво поскакал за беглецом. Настигнув, сделал ловкое движение рукой, в которой блеснула сабля, и голова русского ратника покатилась по склону берега обратно в речку, а тело осталось на траве — сучить ногами. Всадник, снёсший голову, сразу утратил любопытство к бегущему и повернул коня обратно, туда, где ещё можно было найти живых.

Иван, хоть и окаменел весь от страха и равнодушной жестокости, с которой на его глазах только что совершилось убийство, всё же проводил монгольского всадника взглядом. По-прежнему хотелось получше рассмотреть чужеземца: какой он? И, следя за монголом, неожиданно увидел широко раскинувшийся русский стан, где довершалось избиение.

Вдруг его грубо схватили за плечо.

— Чего смотришь? Где оружие?

Перед Иваном стоял знакомый сотник Ярун.

— Потерял, что ли? Найти не можешь? На вот тебе, беги туда, к своим, там скажут, что делать.

Сунул Ивану короткое копьё и побежал дальше.

Впопыхах напялив на себя припасённые доспехи — нагрудник с оплечьем, шлем и кольчужные перстатые рукавицы, Иван потрусил к своим ополченцам. Его встретили не слишком приветливо:

— Живой? Становись к стене. Ждать будем.

— А кони наши где? — вдруг спросил Иван. В нём загорелась надежда, что можно бы ещё и уйти отсюда, спасти свои жизни.

— Кони наши теперь — тю-тю, — грустно ответил кто-то, и Иван решил больше не задавать никаких вопросов.

Уничтожив русский стан, монголы решили с наскоку взять укрепление Мстислава Романовича, которое возвышалось над всей округой и мозолило им глаза. Через реку перебрался отряд в несколько сотен и намётом помчался к крепости. Они нападали с противоположной от речки стороны, потому что там было не так круто, и можно было подумать, что и укреплено слабее.

Монголы выстраивались на ходу в длинный ряд, собираясь охватить крепость полукольцом.

— Берегись! — понёсся крик сотника Яруна. — Стрел берегись, головы прячь!

И сразу свистнуло снаружи — и забарабанило по возам. Кое-кого достало, кто-то упал с воза на землю. Рядом с Иваном в оглоблю телеги вонзилась одна из стрел. Как ни было страшно, а всё же он не удержался и вытащил её — посмотреть. Стрела, которую пустил монгольский лучник, удивляла своей простотой, словно сделана была маленьким мальчиком. И в то же время сразу было видно, что она — настоящее оружие, несущее в себе смерть. Простой ивовый ошкуренный прут со вставленным в расщеп пёрышком и острым наконечником с зазубринами. Такую из тела не вынешь, не порвав мяса.

Тем временем с русских возов ответили лучники. Не успевшим отъехать на безопасное расстояние монголам пришлось оставить на земле с десяток корчащихся тел. Отступивший на время отряд был сопровождён улюлюканьем и радостными криками. Иван тоже закричал вместе со всеми, чувствуя, как крик этот словно смывает с его души и тела оцепенение. Горячка боя охватила его.

Но монголы не собирались отступать надолго. Они поняли, что коням не пройти через частокол острых кольев, спешились и, прикрываясь от стрел круглыми кожаными щитами, принялись рубить колья, пробиваясь к самым стенам. Тут вдруг закричали на другом конце крепости. Оказалось, что с той стороны наступает ещё один монгольский отряд. Туда немедленно убежал сотник Ярун с двумя десятками дружинников.

Телега, за которой сидел Иван, затряслась и заскрипела — по ней кто-то взбирался снаружи. Иван отскочил в сторону и, выбрав время, когда туловище чужого воина, покрытое кожаными пластинами, появилось в широком просвете, ткнул в него копьём, целясь пониже живота, в уязвимое место. Тело врага дёрнулось и сползло вниз, наружу, увлекая за собой застрявшее копьё. Иван бросился за ним, стараясь ухватить ускользающее древко, и столкнулся лицом к лицу с другим монголом, от которого разило псиной и кислым молоком.

Они чуть лбами не столкнулись. Монгол просунул лицо внутрь — и, кажется, застрял. Чтобы выбраться назад, ему нужно было осторожно подвигать головой, высвобождаясь. Но он увидел перед собой Ивана — и замер. На мгновение застыл и Иван, наконец-то получивший возможность увидеть монгола вот так близко. Тот смотрел диким взглядом из-под узких набрякших век, сопел, видимо, готовясь рвануться. Но Иван, не имевший в руках оружия, внезапно вспомнил, как бегущему к их крепости русскому срубили голову — и, не раздумывая, со всего размаху впечатал кулак во вражескую харю.

Кулак кузнеца, достаточно помахавшего молотом за свою жизнь, оказался не хуже палицы — монгола вынесло из отверстия, как пробку из бочки. Ивану захотелось гордо оглядеться — видел ли кто-нибудь его молодецкий удар. Но откуда-то справа на него грубо и раздражённо закричали:

— Эх, ты, раззява! Меч-то возьми! Вон, из мешка твоего торчит! Размахался тут голыми руками!

И точно, мешок со снаряжением, который Иван принёс с собой, валялся под ногами. Он даже не стал надевать пояс с ножнами, просто вынул меч и снова полез наверх — отбиваться от наседающих врагов.

Можно было себе представить, что находишься в родной кузне. Тебе помощники подносят то одну заготовку, то другую, а ты давай клади сильные, хорошо размеренные удары. То ли и вправду вспомнил Иван своё ремесло, то ли ему удача светила в этом его первом в жизни бою, но только ни одной царапины он не получил до самого вечера. Так и бился плечом к плечу с товарищами, отбросив свой страх и чувствуя в душе бурно кипящую ярость.

За другие участки обороны Иван не беспокоился. Там, где монголы напирали с наибольшей силой, сразу оказывалась княжеская дружина, ведомая Мстиславом Романовичем и молодыми князьями Андреем и Александром, для которых это сражение тоже было первым в жизни.

Приступ накатывался за приступом, свистели стрелы над головами защитников крепости, визжали раненые. Так продолжалось до самого вечера, пока монголы, устав терять своих воинов, не отошли в поле под звуки рогов и стук барабанов, обвешанных бубенцами.

Утирая пот и отдышиваясь после долгого ратного дня, Иван вглядывался в монгольский стан. Нынче было жарко, а завтра, кажется, ещё жарче будет. Он решил спать прямо здесь, прислонясь спиной к телеге и так, чтобы в просвет можно было видеть, что делается снаружи.

Он спал недолго, пока сотник не разбудил его и не поставил дозорным на своём участке.

Глава 17

На второй день монголы повели себя так же, как и вчера. Разделившись на небольшие отряды, они то налетали нахрапом, то прокрадывались под крутым берегом речки Калки и карабкались через дебрь[18]. Но намерения их были понятны: взять укрепление только военной силой. Им ли, только что уничтожившим огромное войско, было придумывать хитрости против русских, которые и воевать-то толком не научились! И почему они так упорно держатся, неужели ждут от кого-то помощи?

Нет, в укреплённом стане уже никто помощи не ожидал. Но все продолжали сражаться, глядя на своего князя Мстислава Романовича.

Он бросался туда, где, на его взгляд, было всего труднее и где монголы налезали гуще. Мечом рубил как молодой, подавая пример всем остальным.

Не уступали ему в боевом рвении и молодые князья Андрей и Александр. Оба они поражены были, осознав, что первое в их жизни сражение окажется последним! И, может быть, мстя врагу за то, что это их последняя битва, они быстро побороли юношеский страх и, мало заботясь о сохранении своих жизней, дрались яростно и самозабвенно, как опытные бойцы.

Монголам было несравнимо легче. Как только один отряд, потеряв воинов, расстреляв все стрелы, отступал, его немедленно сменял другой, отдохнувший. Но и это не помогало. Русские словно забыли о телесном утомлении, откуда силы у них брались? Раненые с таким же бешенством сражались, что и здоровые, не чувствуя боли, не ощущая ничего вообще, кроме гнева.

К концу дня монголы, наконец, уяснили, что лобовые приступы им ничего не принесут, кроме очередной кучи трупов. Они подвели к крепости всех своих лучников — лёгких и тяжёлых — и принялись обстреливать холм. Но за телегами и возами, составленными в ряд, оплетёнными лозой, русские были неуязвимы для стрел. Постреляв какое-то время, монголы бросили всякие попытки сбить Мстислава Романовича с холма. Они опять отступили.

А вскоре и вечер подошёл. Оба войска — и русское и монгольское — стали готовиться к ночи. Одни готовили еду, поили коней, чистили оружие, а другие — выставляли усиленные дозоры, чтобы не прозевать ночной приступ.

Ночи в половецких степях в это время года были гораздо темнее, чем в Киеве или Смоленске. Можно было не сразу разглядеть подкрадывающихся врагов. Правда, монголам было так же темно, как и русским, и они ночью воевать не умели. Приступа так и не произошло.

Случилось другое. Новый день начался вроде бы, как и ожидалось, с очередных монгольских наскоков и града стрел. Но Мстислав Романович стоял твёрдо, как и вчера, и попытки прекратились.

До полудня ничего не происходило. Киевский полк, обложенный со всех сторон, мог только наблюдать, как победители грабят разорённый стан русского войска, которое ещё недавно располагалось там.

Иван, хоть ему и до смерти надоело глядеть на монголов, всё же смотрел на них. Хорошо бы, дали передышку, позволили отдохнуть, думал он. Хотелось пить. Построив укрепление, Мстислав Романович, конечно, распорядился запасти воды, но дни стояли жаркие, работы было много, пили без меры, а теперь вода заканчивалась и её выдавали два раза в день — утром и вечером. До следующего черпачка воды оставалось ещё долго. Иван нашёл пучок незатоптанной травы и стал её сосать, чтобы пошла слюна и стало полегче. Многие так делали.

На исходе были и съестные припасы. Это особенно заботило Ивана, уже пережившего жестокую голодуху. Никто, конечно, не ожидал, что придётся сидеть в осаде, хотели воевать в чистом поле, на ветру — вот и жди теперь, когда от голода начнут плавать в глазах радужные пятна, а руки и ноги потеряют силу.

Раненым воды давали, конечно, сколько попросят. Но никто почти и не просил, хотя видно было, как мучаются. У кого живот распоротый, так тем мокрую тряпочку давали, а остальные, все, как один, лежат, терпят. Мол, тем, кто ещё сражаться может, вода нужнее. Глядишь — и продержимся ещё недельку, а там — вдруг чудо? Ну не может же русская земля бросить в беде своих сыновей? Иван старался гнать прочь такие мысли, понимая, что ничего нет хуже, чем питать пустые надежды: слабым становишься тогда, мечтаешь. Перестаёшь видеть перед собой оскал и пустые глазницы старухи-смерти. И всё же порой не удерживался от соблазна, позволял себе вообразить, как вдруг, от западного окоёма, появляется и движется в нашу сторону тёмная полоска. Затем она приближается — и вот можно уже разглядеть княжеские стяги, а там и самого Мстислава Мстиславича Удалого с войском, которые спешат выручать своих товарищей! Эх, увидеть такое один только разок — и помирать можно.

Хотя, если увидишь, то зачем помирать? Жизнь! Снова тебе она дарована! Не помирай, а иди домой, к жене и детям, к тому, что тебе дорого!

Ну вот, снова размечтался. Так помечтаешь ещё немного — и перемахнёшь стену, побежишь домой пешком, прямо под монгольские клинки. Надо опомниться.

Иван хотел было сплюнуть тягучую зелёную слюну, но спохватился и проглотил её вместе с нажёванной травяной кашицей. Вроде попил. Терпеть стало легче.

У него неприятно побаливало левое плечо. Рука работала, это так, но плечо болело, ныло ночью даже. Оплечье спасло кость от удара монгольской сабли, но ушиб остался. Кроме того, кровоточила распоротая стрелой щека. Рану Иван замазал дёгтем, но кровь ещё пробивалась сквозь замазку и капала с подбородка. Приходилось опять замазывать. Вот и все его раны. По нынешним меркам — здоров, хоть сейчас в бой, на стену, мечом махать.

Странное дело: убив первого своего человека, хоть и монгола, Иван совершенно его не вспоминал, а ведь рассказывали, что тот человек ещё долго являться будет и пальцем грозить. Пусть грозит, это ничего. А только не является и не беспокоит, словно Иван стал уже бывалым воином. Впрочем, может быть, и стал. На Руси не каждому княжескому дружиннику приходится за всю жизнь намахаться мечом так, как довелось это Ивану. Ну что ж, с этим и помирать легче.

В монгольском становище между тем началась какая-то суета. Там забегали, зашевелились. Иван прильнул к своему окошечку и принялся смотреть.

Поначалу сердце так и ёкнуло: с западной стороны к становищу приближалось войско. Но радость быстро сменилась горьким разочарованием: то шли свои к монголам, те, что отделились от орды в первый день побоища и устремились в погоню за беглецами. А теперь, наверное, догнали и убили всех до единого — вон как вальяжно едут, покачиваясь в сёдлах. И телеги за собой тащут с добычей, с награбленным добром.

Из большого шатра, стоявшего обособленно, вышел тучный человек в богатой одежде — монгольский начальник. Он приветственно поднял руки навстречу приближающемуся полку. Ехавший впереди человек увидел этот приветственный жест, наддал ходу и, подъехав к толстому начальнику, ловко соскочил с коня. Этот подъехавший был похож на обычного воина, был сухощав и строен, но, видимо, занимал в монгольском войске немалую должность. Оба начальника обнялись и прошли в шатёр. Следом за ними вошли туда ещё несколько человек.

Среди защитников крепости, тоже, как и Иван, наблюдавших за переменами в монгольском стане, сразу пошли разговоры.

— Видал? Подкрепление пришло!

— Ну, братцы, теперь нам всем конец.

— А тот-то, брюхастый! Как он обрадовался? Один не справился с нами, так на товарища своего надеется!

— Сколько их всего-то? С этими, новыми?

— Да много было, а теперь и вовсе без счёту. Мы-то подмоги не дождёмся, небось.

Постепенно общее внимание переместилось к князю Мстиславу Романовичу, который, вместе с молодыми князьями влезши на стену, смотрел туда же, куда и все. Защитники крепости ждали: что скажет князь? Особенно сейчас, когда монголов стало вдвое больше.

Вид у князей был озабоченный, хотя и старались они выглядеть молодцами. Каждое утро надевали новые одежды взамен старых, порванных и перепачканных кровью, чтобы у подчинённых при взгляде на князей сердца радовались. Но и одежда уже не помогала. Молча переглянувшись друг с другом, князья слезли со стены и направились к себе в палатку, установленную в центре укрепления, — совещаться.

Народ недовольно загудел.

— Куда это они? Судьбу нашу решать?

— А мы как же? Бок о бок вместе бились два дня, неплохо бы и нас послушать!

— Эй, князья! Выходите к народу! Сообща думать надо!

Как из-под земли, выскочил откуда-то сотник Ярун с тремя плечистыми дружинниками.

— А ну — молчать! Чего раскудахтались? Выйдут к вам, когда нужно будет!

Войско понемногу затихло. Разошлись все по своим местам. Каждый думал о чём-то своём. Странное дело: вот только что шумели и были как один человек. А утихомирились — и стали каждый сам по себе. Кто-то думал, что князья готовятся выйти из крепости и погибнуть в бою со славой. Им-то своя слава и честь дороже всего на свете. А некоторые мечтали о том, чтобы додумались начальники сдаться в плен к монголам. Всё-таки не смерть. Из плена и выкупят, и убежать можно, да мало ли чего.

Время шло, а князья не показывались. И монголы, кажется, успокоились уже на сегодня — подъехавший недавно полк вновь сел на коней и уехал, скрылся за недалёким холмом, исчез из виду. Опять, поди, отправился ловить беглецов, помоги им Царица Небесная! Может, хоть кто-нибудь доберётся до дому, расскажет там про нас.

— Едет! Едет!

Кричал молодой парнишка с перевязанной рукой. Ею он и показывал в сторону монгольского становища. Все сразу кинулись смотреть.

С той стороны ехал одинокий всадник.

Даже отсюда, издалека, было видно, что это не монгол: окладистая чёрная борода выдавала в нём русского. Он и на коне сидел по-русски. Махал обеими руками, показывая, что оружия при нём нет, и прибывает он для переговоров.

Позвали князя Мстислава Романовича. Тот, недовольный, вышел из палатки, приблизился к стене, посмотрел.

— Да это, кажись, тот самый. Ну, друг ихний! — сказал князь громко, чтобы всем слышно было. — Начальник над вольными людьми здешними. Над сволочью то есть. Как бишь его зовут? Плоскиня!

Мстислав Романович вспомнил про Удалого, который не позволил убить тогда второе монгольское посольство. Почему-то Мстиславу Романовичу сейчас казалось, что именно он зарубил бы тогда этого Плоскиню, которого свои бродники тоже зовут Удалым. И рука бы не дрогнула!

Тем временем монгольский посланник уже спешился и стоял перед дебрью, в которой запуталось несколько десятков мёртвых тел. Он широко улыбался, делал приветственные знаки руками. И в тот раз вёл себя нагло, а сейчас стоял весь такой ласковый, что так и хотелось рубануть мечом по плоской роже.

Впрочем, любопытно будет узнать, зачем он пришёл. Вообще-то послы всегда предлагают жизнь вместо смерти. А жить всё-таки хочется, несмотря на пожилой возраст, хочется куда больше, чем в юности! Мстислав Романович глядел на Плоскиню и всем телом ощущал эту жгучую жажду жизни, твёрдо зная, что спасаться любой ценой не станет — честь не позволит.

Плоскиня всё махал руками, звал.

Тогда Мстислав Романович велел своим людям провести его через дебрь и представить для допроса. Да глаза завязать гаду! Не то разнюхает чего не надо. Несколько дружинников кинулись и привели его с завязанными белой тряпицей глазами. Толпа народа окружила их плотным кольцом. Князь сел на принесённый из палатки стул, вперил в Плоскиню гневный взор.

— Говори, зачем пришёл! — Мстиславу Романовичу не хотелось даже и тени страха за свою жизнь показывать этому переметнику.

— А, так ты, князь, узнал меня? — обрадовался Плоскиня. — И я тебя помню. Вот — снова к тебе пришёл с поручением!

— Гад ты ползучий! — гневно произнёс Мстислав Романович. — Погляди, сколько беды нам твои монголы наделали! А ты, русский, служишь им! Платят они тебе, что ли?

— Ой-ой-ой, — сразу затуманился Плоскиня. — Правильно ты, князь, говоришь. Такое горе, такое горе, что и сказать нельзя.

И, тут же забыв про горе, продолжил:

— А я что вам говорил давеча? С ними надо в дружбе жить, с монголами-то. Вы же так их рассердили! Уж так рассердили! Беда просто!

— Это ещё что! — надменно проговорил Мстислав Романович. — Мы их не так ещё рассердим, погоди! А ты чего пришёл-то? — спросил он, стараясь, чтобы Плоскиня не догадался, как может хотеться человеку жить, даже когда гордость обязывает его умереть.

— Так я опять с тем же самым! — оживился Плоскиня под своей повязкой. — Велено тебе передать, княже, что хотят отпустить и тебя, и дружину твою!

Радость толкнулась в сердце Мстислава Романовича. Однако виду он не подал, сидел по-прежнему неподвижно и не обратил внимания на возбуждённо-недоверчивый гул, что прошёл по его войску. Подумалось только: а вот Удалой — обрадовался бы он, если бы враги ему жизнь подарили? Что бы он сделал?

Плоскиня между тем говорил не останавливаясь:

— Уж они тебя, князь, уважают — просто сил нет! Понравился ты им. Они, монголы-то, любят, когда с ними отважно. Это у них, слышь-ка, — он понизил голос, словно сообщал нечто секретное и ценное, — за самую большую честь почитается, если кто отважный. Ну! Что ты! Страсть как любят. Если храбрый — они не глядят, какого рода, знатного или низкого, к примеру. Могут и темником поставить. А ты, князь, уж очень им понравился.

Мстислав Романович напряжённо думал, но старался, чтобы при этом на лице не отражались его думы. Слабо верилось монгольскому прихвостню. А даже если отпустят, каково будет возвращаться домой? Что это, — спросят, — всех князей, значит, побили, а ты, стало быть, один уцелел и своих людей сберёг? Отсиделся где-то?

Впрочем, эта мысль была невнятной. Никто так не спросит великого князя Киевского. А самая могучая мысль, которая всё громче звучала в мозгу, была: жить! Жить!

Он не был трусом, князь Мстислав Романович. Если бы монголы продолжили попытки взять приступом его холм, он отбивался бы, пока хватало сил. Он погиб бы, но не побежал и не сдался. А если тебе не хочется умирать, то это не значит, что ты — трус. Никому не хочется.

— Отпустят, говоришь? — переспросил Мстислав Романович, оборвав поток слов неожиданного посланца. — И меня с князьями, и войско моё? Я без войска отсюда не уйду!

— И войско. А как же? И войско тоже, — зачастил Плоскиня, почувствовав, что князь поддаётся. — Говорю же — они храбрых отпускают! Всех отважных, кто им понравился, всегда всех домой отпускают!

Тут Плоскиня слегка запнулся, поняв, видимо, что чересчур загнул. Но Мстислав Романович, напряжённо слушавший, не заметил оговорки.

— Развяжите ему глаза, — приказал он.

Двое дружинников сразу подошли к Плоскине и в несколько рывков содрали глазную повязку. Невольно причинили ему боль, потому что он схватился за уши. Зажмурился под ярким солнцем, но всё равно продолжал широко улыбаться.

— Вот ты, — наконец произнёс Мстислав Романович, глядя Плоскине прямо в глаза. — Вот ты — русский ведь? Тебя русская мать родила! Вот мне скажи, им скажи, русским людям, — он кивнул на своё войско, застывшее в молчании. — Не обманут нас твои монголы? Правда ли всех отпустят?

Плоскиня облегчённо улыбнулся.

— Да что ты, кня-азь, — протянул он, — они ж никогда не обманывают никого! Так и велели передать: выходите, мол, и поезжайте на все четыре стороны. Хватит, мол, кровь проливать.

— Ты крест носишь? Перекрестись!

Плоскиня живо омахнулся крестным знамением, честно глядя на князя.

— Целуй теперь! Крест целуй!

Не моргнув глазом, Плоскиня вынул из-за пазухи крест на тонком кожаном шнурке. Истово впился в него губами.

Услышав вздох, пронёсшийся по войску, Мстислав Романович вдруг поверил, что Плоскиня говорит правду. Он собирался было уже приказать ему, чтобы бежал к монголам — оговаривать условия выхода из крепости, как услышал чей-то удивлённый вскрик:

— Плоскиня! Ты ли это?

Люди расступились, давая дорогу тому, кто кричал, и в круг вышел один из ратников. Ополченец, вспомнил Мстислав Романович. Человек подошёл к Плоскине, выпучив от удивления глаза.

— Ты ли это, сосед? Не вспоминаешь меня?

— Иванко! — вскрикнул в ответ Плоскиня и кинулся к человеку с раскрытыми объятиями. Они крепко обнялись.

Войско, замершее, разом рассмеялось, одобрительно зашумело. Весело смотреть, когда старые дружки встречаются!

— Вот так встреча! Ай да встреча! — восклицал Плоскиня, хлопая Ивана по плечу, от чего тот морщился. — Да как же это, Иван Демьянкович?

— А ты-то как, Плоскинюшка? — моргал усиленно Иван, стараясь не пустить слезу. — Он сосед наш бывший, братцы! — крикнул он, обращаясь ко всем. — Сосед наш, княже! Мне однажды жизнь спас! Немца убил! Из Новгорода он! А я, княже, смотрю: он это или нет? А это он самый! Сосед наш!

Потом до Ивана вдруг дошло, что он обнимается с вражеским послом, отпустил Плоскиню и стал рядом, виновато глядя на Мстислава Романовича.

Князь смотрел на них обоих, то улыбаясь, то хмурясь. Неожиданное это происшествие придало нынешним событиям какой-то свой, домашний смысл, как бы лишило его скрытой опасности. Вот теперь можно было соглашаться с монгольскими предложениями.

— Ладно, что встретились, — кивнул он обоим. — Как дальше-то быть?

— А вот они махать знаменем начнут, тогда, стало быть, и выходите. Только сначала, князь, тебе нужно к ихним начальникам подъехать. Поздороваться. И они тебе золотую пайцзу вручат, как знак уважения. А потом — иди куда хочешь!

— Ладно, — согласился Мстислав Романович. — Ну что, братья? Всё ли слышали?

— Всё! Всё, княже!

— А коней отдадут нам?

Плоскиня снова оживился.

— Кони ваши там, на выпасе, — махнул он рукой куда-то на заход солнца. — Отсюда недалеко пасутся. Все целы. Найдёте, небось.

К Мстиславу Романовичу придвинулся сотник Ярун. Нагнувшись к уху, зашептал:

— Ох, не верил бы ты ему, княже. Не нравится он мне, разбойничья морда. Этого, земляка его, поспрошать бы надо, что за человек.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Мстислав Романович, мысли которого уже были заняты другим. — Вот ты его и поспрошай. И с Иваном этим возьмите пока Плоскиню да приглядите за ним, пока не выйдем отсюда.

— Князь! Они машут! — крикнул кто-то, наблюдавший за монголами.

Мстислав Романович решился окончательно.

— Собирайся, братцы! — приказал он. — Выходить будем!

Люди стали наспех собирать вещи. То, что казалось ненужным, отбрасывали в сторону. Возникла общая суматоха, какая бывает перед внезапным повелением двигаться в поход. Плоскиня так и стоял здесь, отойдя с Иваном в сторонку. Рядом с ними уже был Ярун, о чём-то подозрительно спрашивавший обоих.

Эх, не успел обговорить — разрешат ли монголы обоз с собою взять, подумал Мстислав Романович. И сам себя оборвал: о каком обозе речь, когда и так жизнь подарили? Живы будем — добро наживём. А монголам тоже свою добычу взять надо.

Несколько возов с пологой стороны холма уже отодвинули, образовав проход для войска. Теперь принялись разбирать дебри, так надёжно послужившие русским за эти два дня.

Мстислав Романович подозвал к себе князей Андрея и Александра, дал им некоторые наставления: как вести себя с монгольскими начальниками, как держаться с достоинством, одновременно выражая признательность. И первым вышел из крепости.

От монгольского шатра, где развевалось их знамя, князьям уже призывно махали. Наверное, там находился главный начальник, тот самый Субэдей, про которого тогда рассказывали послы.

Трое князей приблизились к кучке начальников. Один из них, толстый мужчина в меховой шапке — Субэдей, как понял Мстислав Романович, — ласково кивал, словно дорогих гостей встречая. Пришлось остановиться и отвесить ему приличный поклон.

Потом князь обернулся к холму, чтобы посмотреть, как выходит из укрепления его полк. И в этот самый миг почувствовал, что его крепко, железными пальцами схватили сзади, прижав локти к туловищу. При этом Субэдей подошёл со своими монголами близко, чтобы издали не было видно русским, что их князь схвачен. Мстислав Романович дёрнулся — и увидел, что такая же участь постигла и обоих молодых князей, Андрея и Александра.

А на его пеший полк, уже успевший сойти с пригорка вниз, во весь опор летела, будто из-под земли выскочив, монгольская конница.

Началась жестокая рубка.

Несколько мгновений Мстислав Романович смотрел, как гибнут его воины. Потом заворочался в руках тех, кто его держал, пытаясь найти взглядом Субэдея — главного здесь начальника. Поняв бесполезность этого, обвис как мешок.

Не страх близкой смерти он почувствовал. Мстислав Романович почувствовал стыд.

Он прожил долгую жизнь. На его веку случалось всякое. Однажды, поддавшись уговорам князя Рюрика Ростиславича, вместе с ним разорил дотла свой любимый Киев, вдобавок напустив на древнюю столицу половцев. Всю жизнь потом раскаивался в этом поступке, замаливал грех как мог. Но такого, давящего непомерным грузом на душу и сердце стыда, как сейчас, он ещё никогда не испытывал.

Этот стыд не жёг щёки, не выжимал из глаз слезу. Наоборот, Мстислав Романович был бледен как полотно. От этого стыда одно было спасение — смерть, и он умер бы, если бы встретился взглядом с одним из молодых князей или хоть с Субэдеем. Но голова была опущена, и не было никаких сил поднять её.

Он молчал, когда испуганные и возмущённые Андрей и Александр взывали к нему, говорили что-то. Он молчал, пока монголы вырубали обманутое — им одним обманутое, а не кем-нибудь другим! — войско. Вокруг, кажется, звучал смех, чужой каркающий говор. Но Мстислав Романович не вслушивался.

Потом он заметил краем глаза, что несколько воинов принялись копать рядом три неглубокие продолговатые ямы — как раз, чтобы уложить в них троих людей с расчётом не закопать их, а придать телам устойчивую неподвижность. Его, связанного, положили в среднюю из этих ям — самую широкую, ибо телом он был грузнее, чем оба молодых князя.

На них, всех троих, наложили доски. Сквозь щели между этими досками Мстислав Романович смотрел в небо и молчал. Потом небо исчезло: сверху постелили ковры. И потом, когда тяжесть стала усиливаться, давить и давить на лицо, на туловище, на пах и когда закричали и заплакали от боли оба молодых князя — он снова молчал, лишь кряхтел, натуживаясь, пытаясь поскорее выдавить жизнь из тела.

Монгольские начальники, Субэдей и Джебе (это его отряд порубил доверчивых русских), усевшиеся пировать на этих досках вместе с приближёнными, веселились до вечера. И хотя стонов и криков из-под досок уже давно не доносилось, им всё равно было весело.

Они только что одержали великую победу. Они были непобедимы.

Глава 18

Сотник Ярун, разговаривая с Иваном и Плоскиней, немного успокоился. Оба старых знакомца наперебой рассказывали ему, каково было терпеть чужеземную неволю, какие голод и холод довелось вынести новгородцам из-за чудовищного приказа князя Ярослава Всеволодовича заступить хлебные пути из низовских земель. Потом Плоскиня, не отрывавший взгляда от сотника, стал рассказывать, каких чудес он навидался, странствуя по свету с персидским купцом, после того как ушли они из Медвежьей головы. Расспрашивал про земляков, дивился тому, что почти все умерли от голода. Опечалился, когда Иван поведал ему о том, что новгородцы, прогнав князя Мстислава Удалого, вновь призвали к себе владимирских князей, того же Ярослава.

Уже весь полк вышел из укрепления, а Плоскиня всё молотил языком, всё никак не мог наговориться. Видно было, что соскучился он по общению с русскими, что хочет им как можно больше рассказать обо всём. И сам тоже хочет послушать.

Вдруг Плоскиня посмотрел в сторону монгольского стана.

— Ну вот, — удовлетворённо произнёс он. — Что я говорил? Они уже с вашим князем обнимаются!

Сотник Ярун всем телом обернулся туда, куда показал Плоскиня. И Иван тоже, желая посмотреть на такое невиданное зрелище: чтобы монгол обнимал русского князя.

В это мгновение Плоскиня сделал быстрое движение, выхватил из-за сапога ножик с длинным клинком, шагнул к сотнику Яруну и несколько раз воткнул лезвие ему в спину.

Потом повернулся к Ивану, который с радостным изумлением отыскивал глазами князя, одним рывком вырвал его меч из ножен и сильно толкнул в грудь. Иван грохнулся на спину. Неожиданно всё произошло. Тут же остриё собственного меча упёрлось Ивану в ямку под горлом.

— Ну что, земляк? — спросил Плоскиня, озираясь по сторонам. — Жить-то хочешь али нет?

До Ивана ещё некоторое время доходило, что всё это отнюдь не игра. Рядом на земле хрипел и бил руками сотник Ярун, брызгал изо рта красной пеной. Остриё меча сильно надавило, слышно было, как кожа скрипит под ним, готовая порваться.

Ивану стало так страшно, как ещё не было.

— Хочу жить, — прошептал он, глядя на меч.

— Тогда вот что, — деловито сказал Плоскиня, ослабляя давление железа на горло. — Тогда давай-ка, землячок, уходить отсюдова. Пока ваши не опомнились. Я тебя по старой дружбе не выдам. Вон там через стену перелезай и в речке прячься. Под кусты забейся, как налим, и пересиди. Понял, что говорю?

Иван, ничего больше не ощущая, кроме страха, кивнул.

Плоскиня убрал меч.

— Беги давай, землячок. Хорошо, что я тебя встретил.

Иван поднялся на ослабевшие ноги, посмотрел на мёртвого сотника. Что-то шевельнулось в душе.

— Я к своим пойду, — тупо произнёс он.

— Какие свои? — зарычал Плоскиня. — Своих уж нету. Сейчас их всех кончают. Спасайся давай!

Вдруг Иван понял, что надо делать.

— Ладно, Плоскинюшка, — сказал он. — Спасибо тебе. Свечку за тебя поставлю, если жив буду.

Для того чтобы исполнить задумку, пришедшую ему в голову, нужно было ещё немножко потянуть время, чтобы в ноги вернулась сила.

— А не жалко тебе наших-то? — спросил Иван. — Всё же русские.

— Да плевал я на русских! — вскинулся Плоскиня. И неожиданно добавил несколько чужеземных слов. — Надоели вы мне, русские — спасу нет! Сами жить не умеете, так и другим не даёте! Вот и грызите горло друг дружке, а я уж как-нибудь без вас обойдусь! Хотя, может, монголы вас всех перережут. Вон — как сейчас!

Он стал поворачиваться на шум, донёсшийся снаружи, от подножия холма. И тогда Иван изо всех сил ударил Плоскиню носком сапога в нижнюю часть живота.

Не ожидавший удара, тот упал, скрюченный.

— Плевал, говоришь? — бормотал Иван, поднимая с земли свой меч. — Плевал, значит? Ну так на тебе!

И наотмашь рубанул упавшее тело. Еле успел отпрыгнуть в сторону, чтобы брызнувшая кровь не попала на сапоги.

Теперь — к своим! Предупредить их. Пусть в крепость возвращаются. Эх, кабы не поздно!

Но было уже поздно. С холма Иван увидел, что весь полк окружён монголами, словно кусок мяса в горшке — кипящим варевом. И никому не выбраться из этого горшка. А где же князь? И князя не было видно возле дальнего шатра.

Тогда Иван заплакал.

Он стоял, полуспрятавшись за возом, поставленным на попа, не в силах оторваться от страшного зрелища — гибели киевского войска. Монголы развлекались: они не столько работали саблями, сколько расстреливали людей, сбившихся в толпу, из луков. Наверное, и самому Ивану сейчас надо было находиться в этой несчастной толпе. Принимать смерть вместе со своими. Однако он был здесь, пока в безопасности.

От монгольского войска отделилось несколько всадников. Поговорив о чём-то, они дружно направились вверх по склону холма — в крепость, оставленную защитниками. Глядя на приближающуюся смерть, Иван пришёл в себя.

Он бегом пересёк внутреннее пространство, пролез между двумя возами — и оказался на противоположной стороне, над речкой Калкой, которая текла себе внизу так мирно, словно ничего и не случилось.

Иван ужом полез через дебри, вспоминая, как совсем ещё недавно он сам их тут устанавливал. Меч сильно мешал ему ползти, цепляясь за ветки, но оружия Иван не бросал, держась за него, как за последнее на всём свете родное существо. Сверху послышались чужие голоса, он замер. Заметили? Нет, кажется, не заметили, веток наплетено на колья было достаточно. Ну вот, сейчас будет обрыв. Прыгать нельзя — услышат.

Он кое-как сполз в воду, прижимаясь к камням, как лягушка. Спасибо тебе, Плоскинюшка, посоветовал, где спрятаться. Пожалуй, здесь, укрывшись в кустах под самым обрывом, можно было отсидеться. В любом другом месте непременно найдут.

Вода показалась Ивану ни холодной, ни тёплой, словно и не вода вовсе. Он проскользнул под берегом, добрался до зарослей кустарника, в несколько гребков достиг зелёного навеса над рекой, нырнул под него и ухватился за ольховый ствол. Теперь его не должно было быть видно ни с берега, ни с воды.

Монголы тем временем обыскивали окрестности. Несколько раз Иван слышал, как разговаривают прямо над его головой, потом камни посыпались сверху, но по голове не попали — голова была прикрыта древесным стволом, толстым, шершавым и изогнутым — за него было удобно держаться. Течение тут было слабым, а глубина у самой кромки воды — по грудь. Здесь Ивану предстояло провести какое-то время. Смиряться с мыслью о том, что все его товарищи мертвы, а он остался жить. И так, пока монголы не уйдут.

Хорошо бы на это время и вправду стать рыбой. Рыбы, говорят, не чувствуют жалости — ни к себе, ни к другим рыбам. Где глубже — там их дом. Знай себе плавают, пока не попадутся в рыбацкие сети.

* * *

Князь Даниил Романович, ускользнувший от погони, заметил, что ранен копьём в грудь только тогда, когда, мучимый жаждой, остановил коня возле ручья и, спешившись, стал черпать ладонью воду. Вода была красная, и, наклонившись над ручьём, Даниил увидел, что из его груди в воду падают кровавые капли. Он подозвал двух своих дружинников, пивших из ручья немного ниже по течению:

— Путята! Мирон! Пойдите-ка сюда, я вроде раненый. Перевяжите меня.

Дружинники сняли пробитый нагрудник, сняли тяжёлую от крови сорочку — спереди она была вся пропитана кровью и покрыта студенистыми чёрными сгустками. Сорочку прополоскали в чистой воде, разорвали на полосы и этим тряпьём кое-как перетянули князю грудь. Она сразу разболелась.

Даниил Романович осмотрелся. Немного с ним было войска, всего двенадцать человек. Не все и с оружием. Удивительно было, что они спаслись, как и он сам. Видно, монголов что-то отвлекло от погони. Уж не большое ли войско их остановило?

К вечеру князю Даниилу и его людям встретились ещё спасшиеся беглецы. Это были дружинники Олега Курского, едва сумевшие уйти из разбитого стана. Они- то и рассказали князю о том, что всё войско погибло, и монголы до сих пор продолжают рыскать по степи, разыскивая тех немногих, кому удалось вырваться из страшной бойни.

Даниил Романович сначала не поверил: как же так? Не может быть, чтобы так легко и быстро было уничтожено великое войско! Но потом отряду Даниила случайно встретился князь Владимир Рюрикович и подтвердил:

— Верно, князь Даниил, всех побили нас. Налетели шибко, когда никто и не ждал. И половцы проклятые виноваты — навели на стан погоню!

Ну, два князя — это уже совет. Стали думать, как быть дальше. Хотя чего тут думать? Решение можно было принять только одно: бежать к Днепру. Уходить за Днепр — и к своим.

Пока добирались до Днепра, к ним по пути приставали ещё ратники — и одиночные, и небольшими отрядиками. А на второй день встретили самого князя Мстислава Мстиславича Удалого. С ним был мечник Никита, от слабости еле державшийся в седле — ранен, голова рассечена, — и ещё десятка три воинов, тоже из разных полков.

Удалой далее вроде и не обрадовался, когда увидел зятя, которого мог считать погибшим.

— И ты здесь, князь Даниил? Повезло тебе, что живой остался, — как-то равнодушно произнёс он, разглядывая окровавленную перевязку на груди зятя.

Даниил Романович, в отличие от тестя, очень ему обрадовался. Хотя с болью отметил про себя, что Мстислав Мстиславич за эти два дня постарел словно на двадцать лет — глаза потухли, руки тряслись, на коне уж не сидел соколом, а горбился, как будто тяжело ему было голову держать.

Через день, когда до Днепра не так уж много бежать оставалось, Удалой чуть-чуть оправился, пришёл в себя.

— Я виноват, — печально говорил он зятю, ехавшему с ним рядом. — Погубил всю рать и себя погубил. Как же теперь? Что же делать-то теперь?

Даниил Романович, жалея тестя, понимал, каково у того было на душе. Славный победами князь Удалой, знаменитый на всю русскую землю, первый раз в жизни бежал с поля боя, трусливо бежал, спасаясь.

Опытнейший воин — отправился один искать противника, будто хвастаясь своей удалью, полетел навстречу монголам, которых надо было выслеживать, скрадывать со всей тщательностью, как ловец в лесу скрадывает чуткого и хитрого зверя! Погубил своим безрассудством всех.

Вместе с тем Даниил Романович не мог не признать и своей вины в случившемся. Ведь это они, молодые князья, громче всех подзадоривали Мстислава Мстиславича, и князь Даниил был среди них первым! Всё славы хотелось небывалой! Втайне рад был Даниил, когда разругались Мстислав Удалой и Мстислав Романович. Думал, надеялся, что тесть теперь не станет слушать стариков с их норовом и причудами! Примкнёт к молодым! Так оно и вышло.

Пока ехали до Днепра, разговаривали мало. Каждый был при своих мыслях. Разгром русского войска получился таким неожиданным и полным, что даже спустя три дня ещё не все опомнились — не укладывалось в головах.

Ехали, поглядывали назад: нет ли монгольской погони за плечами? Пронесло, Бог миловал. Наверное, монголы посчитали недостойным для себя гоняться за жалкими остатками русского войска и занялись сбором и дележом добычи.

Сколько же им, проклятым, всего досталось!

Но даже и то не беда, что имущество огромной русской рати взяли монголы. Теперь, когда войска того уже нет, вся русская земля лежала перед ними лёгкой добычей. И некому было её защищать. Неужели скоро придётся увидеть монгольские войска под Переяславлем, Черниговом, Киевом, Галичем?

На Днепре, там, где были оставлены ладьи и сторожевой отряд, Мстислав Мстиславич снова стал почти прежним — бодрым и деятельным. Перед ним вспыхнула новая задача: остановить чужеземное нашествие на рубежах Руси! Он уже мыслил, где станет набирать воинов, кого пригласит в союзники. Этим он словно ограждал себя от душевной боли, вытеснял её новыми заботами. Хотя и понимал, что набрать второе войско, пусть и не такое большое, как то, что погибло, ему уже никогда не удастся.

Сюда, к лодейной стоянке, стекались все, кто остался в живых и ушёл от погони. Для этих людей война была уже закончена, им хотелось поскорее домой. Удалой говорил с людьми о том, что пора собирать новое ополчение.

Ему не возражали. Но и горячей поддержки он не получал. Угасло что-то в людях.

Ужасались потерям, с горестью вспоминали погибших князей: Мстислава Черниговского с сыном, Святослава Яновского, Святослава Шумского, Изяслава Ингваревича, Юрия Несвижского. И многих других славных воинов, верных сынов отчизны.

О киевском князе Мстиславе Романовиче ещё никто ничего не знал. Вроде бы он так и остался в своём укреплении. Погиб, должно быть. Или до сих пор держится? Нет, точно погиб.

Подождав ещё день, Мстислав Мстиславич приказал перебираться через Днепр, а все лишние ладьи пожечь, порубить и отправить вниз по течению. Хоть рекою оборониться от монгола. Так и было сделано.

На том берегу все уцелевшие князья со своими людьми разошлись по домам. Больше дожидаться было некого, а вот с сообщением о победе вражеского войска нужно было поспешать.

Распрощавшись с бывшими товарищами, и Мстислав Мстиславич с Даниилом отправились домой — к Галичу.

А в это время на севере владимирское и суздальское войско, отправленное на подмогу союзной рати, ведомое молодым князем Василием Константиновичем (которого обычно называли Василько Ростовский), полным ходом спешило к югу — на помощь соотечественникам.

* * *

Князь Василько был человек с тонкой, чувствительной душою, унаследовавший от своего отца, великого князя Владимирского Константина Всеволодовича, все его лучшие качества: мягкость в обращении с людьми, доброе сердце, склонность к наукам, обострённое понимание справедливости. К сожалению, он получил от родителя ещё один дар — слабое здоровье, и эта не в добрый час приобретённая им болезненность тела сильно угнетала его, постоянно напоминала Василию, умевшему думать и предвидеть, о возможности скорой смерти. А значит, ему могло не хватить времени на то, чтобы исполнить свой долг перед русской землёй — так, как завещал ему отец великий князь Константин на своём смертном одре.

Мучительное желание совершить что-нибудь необыкновенное, что прославит его на века, всегда было в душе Василия Константиновича. Да, жизнь его складывалась удачно, он мог жить спокойно и в своё удовольствие под рукой родного дяди — великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. В землях ростовских был порядок, в последнее время никаких бедствий даже не случалось — ни засухи, ни моровой язвы, ни потопов, ни лихих половецких набегов. Не к чему было руку приложить, чтобы сердце возрадовалось. Оставалось только Богу молиться о ниспослании подвига и строить храмы и монастыри, совершая богоугодные дела.

Только этого было мало. Частенько, лёжа в постели, терзаемый каким-нибудь очередным недугом вроде костной ломоты или жара, сопровождаемого удушающим кашлем, князь Василько думал, что если бы ему досталось здоровье богатырское, то и подвиги сами бы нашли его. Для начала он бы вернул себе право великого княжения, как сын своего отца. Ну а там, имея в руках силу владимирскую и суздальскую, можно было бы делать и великие дела. Покончить с княжескими междоусобными распрями, например. Вспомнить своего родственника, родного дедова брата — князя Андрея Боголюбского, который мечтал привести всю Русь под одну твёрдую руку, единодержавно правящую. Не было бы тогда земли сильней и могущественней во всём свете, и многие народы склонились бы пред нею. Андрея Боголюбского помнят до сих пор, и не только потому, что принял смерть лютую от своих приближённых, но и за то, что хотел лишить князей их безграничных прав на самовластие в уделах и вообще отменить уделы, из-за которых и разгораются то тут, то там войны братоубийственные.

Князь Василько не часто бывал во Владимире. Очень уж он не любил своего второго дядю, князя Ярослава Всеволодовича. Как был тот врагом и ненавистником отца, так им и остался. Кроме того, Васильку не нравились люди развратные и необузданные, а именно таким был Ярослав. И в Переяславле, и в Суздале всем было известно, что держит он в потайном месте целый вертеп для плотских утех, с девками, скоморохами, шутами и винным погребом. А ведь женат и такого сына имеет! Был бы у Василька такой сынок, как Александр Ярославич, кажется, и не отходил бы от него, растил бы, воспитывал. А этот раз в полгода свозит сына на забаву какую-нибудь, вроде звериной ловли — и считает, что отцовский долг выполнен.

Была и ещё одна причина. Когда дошли до тихого и мирного Ростова известия о том, как обошёлся с братьями своими рязанский князь Глеб Ростиславич, Васильке воспылал благородным гневом. Он немедленно выехал во Владимир и имел там беседу с великим князем. Требовал Василько дружину, чтобы с ней отправиться в Рязань и наказать вероломного князя Глеба. Или если великий князь Юрий Всеволодович сам решится наказать его, то пусть возьмёт Василька с собой!

«Нет, дружины не дам, и сам в Рязань не пойду», — равнодушно сказал Васильку великий князь. И потом долго объяснял, почему выгодно Владимиру и Суздалю иметь в южных соседях такого негодяя, как князь Глеб. Что, мол, если бы не решил он заманить своих братьев на пир и потом убить их там, то такую мысль князю Глебу надо было подкинуть и всячески её поощрять. Теперь же он находится в страхе перед наказанием, а значит, будет послушен. И в знак искупления своей вины станет сторожем владимирским землям. «И заметь, князь Василько, совершенно для нас даром! А ты говоришь — дружина, дружина. Нет, великим князем тебе никогда не стать, братец ты мой!»

Уехал тогда Василько униженный, так и не нашедший, как возразить дяде. А возражения-то были простые: зло, оно ведь живуче и заразительно, если его не наказываешь, то оно и к тебе в дом придёт. Мало того — и в памяти людской сам злодеем останешься! Нет, не сказал тогда князь Василько этих слов, растерялся.

Так и протекала жизнь — в ожидании чего-то значительного. А ведь её, жизни, оставалось не так уж много. Недуги подтачивали здоровье потихоньку, глодали плоть.

И вдруг как гром в ясном небе прозвучала для князя Василия новость: объявилась для русской земли новая угроза, полчища несметные грозят с востока, и Русь уже объединяется, в Киеве собран большой Совет, готовят общее войско против врага, никогда ещё такого не было! И поставлен будто бы над войском не кто-нибудь, а сам князь Мстислав Мстиславич Удалой, знаменитейший своими победами, всеобщий заступник и защитник, первый русский витязь!

Вот оно! Вот что объединит русские земли, сплотит народ, заставит князей забыть былые распри — победа над общим врагом! Не сам ли Бог, желая Руси блага, посылает на неё чужеземную орду?

Никак нельзя было представить, что такая великая и благодатная битва может состояться без его, князя Василия Константиновича, участия! Немедленно, не дожидаясь вызова из Владимира к великому князю, Василько начал готовиться к походу. Он собрал свою немногочисленную дружину, велел в два дня собраться и сам стал примерять брони, то и дело советуясь с воеводой о предстоящем сражении. Эх, вот только беда — мало что было известно про этих монголов.

Через два дня Василько повёл свою дружину во Владимир, присоединяться к войску великого князя.

Три дня пути, и вот они — Золотые ворота стольного города, белеют издали на солнце, сверкают позолотой надвратной церковки. Василько ожидал застать город в приготовлениях к большому походу, ждал возбуждённой суеты, беготни, колокольного звона. Думал найти большой войсковой стан возле стен Владимира, услышать конское ржание, учуять носом запах дыма от сотен костров, на которых ратники готовят пищу.

Но перед городом никакого стана не было.

Не звонили и колокола во владимирских храмах. Казалось, что стольный город обошла страшная весть, и он ничего ещё не знает.

А может, уже ушёл великий князь с войском? Это полбеды, догоним. Но почему не предупредил, почему не дал знать? Не иначе, здесь не обошлось без злого навета князя Ярослава!

Завидев приближающуюся дружину, на городской стене забеспокоились, забегали. И давай затворять ворота, словно от врага. Хота Василько с его полусотней воинов для города Владимира не мог представлять никакой угрозы. Детвора из посадских деревушек высыпала к дороге, смотрела, открыв рты, на проезжающую дружину. Взрослые тоже подходили, любопытствовали. Нет, непохоже было на то, что недавно здесь было большое войско.

Его не сразу узнали на воротах: начальнику стражи ещё не приходилось видеть князя Ростовского Василька в боевых доспехах. Наконец узнал, пропустил с поклонами. Ворота, заскрипев, отворились.

— Почему тихо у вас? — спросил Василько начальника стражи. — Вы что, войска не собирали?

— Да приезжал тут гонец из Киева, — пряча взгляд, отвечал начальник. — Однако ни с чем уехал. Великий князь ему отказ дал.

Василько поехал во дворец. Недоумение и злость переполняли его. Он что, Юрий Всеволодович, совсем рассудка лишился на старости лет? Одно дело — соседям головы морочить, если так правишь, то это дело твоё. Но общий съезд же! Вся Русь поднимается! Кем же ты, великий князь, перед всем миром хочешь выглядеть, если братьям своим помогать отказываешься?

Перед дворцовым крыльцом Василько бросил коня и как был во всём военном, почти бегом, топая сапогами, достиг покоев великого князя. Не стучась, открыл двери, вошёл.

Сразу досада взяла: в покоях вместе с Юрием Всеволодовичем находился и князь Ярослав. Одно порадовало — тут и сын Ярослава был, бросился к князю Ростовскому:

— Василько! Князь Василько приехал! Какой красивый!

— А он на войну собрался, вот и красивый, — насмешливо проговорил князь Ярослав, передвигая что-то на столе перед собой.

Василько вгляделся — это была новая, недавно привезённая из персидских стран игра: на расчерченной в чёрную и белую клетку доске стояли замысловатые фигуры. Их надо было двигать, каждую по-особому. Василько любил эту игру, и сейчас, когда увидел, что Ярослав тоже в неё играет, да ещё с великим князем, ещё больше разозлился.

— Здравствуй, отрок Александр, — сказал он, обнимая мальчика. — Здравствуй, великий князь. Я прямо из Ростова — к тебе, с дружиной. А ты почему не собираешься? Война ведь, князь Юрий Всеволодович!

При этих словах юный Александр вперился глазами в великого князя, Ярослав задвигал желваками, словно давил ругательство, а сам князь Юрий Всеволодович поник головой, словно задумался над шахматной доскою.

— Думаю, без нас там обойдутся, — после недолгого молчания проговорил он.

— Русь поднимается! — вскрикнул Василько. — Как людям в глаза смотреть?

Юный Александр Ярославич подбежал к великому князю, вцепился в край столика, заглядывая дяде в глаза. Тот, подобно начальнику воротной стражи, отводил глаза от мальчика.

— Прикажи готовить войско, князь Юрий Всеволодович! — громко и настойчиво сказал Василько. — Ты себе сам не простишь своей уклончивости, я же знаю. Вспомни отца своего — князь Всеволод в такой битве первым был бы!

— Прикажи, князь Юрий, — жалобно проговорил Александр, не спуская глаз с дядиного лица.

— Ишь ты какой выискался: войско ему подавай! — злобно сказал Ярослав. — Своё иметь надо! Ты с собой дружину привёл? Вот и ступай с ней, куда хочешь. Только мою землю стороной обходи, за семь вёрст! А то мои дружинники не любят чужих-то!

— Помолчи-ка, братец! — сурово произнёс великим князь. — Закрутил ты мне голову, а князь Василько дело говорит.

— Так я ведь...

— Вот и помолчи, говорю. И без твоих речей на душе муторно. Как подумаю, что все дерутся, а я в сторонке отсиживаюсь, так места себе не нахожу. Всё, хватит. Собирать войско будем.

— Ура! — вскрикнул Александр и сразу куда-то побежал из покоев. Наверное, надевать свои брони, недавно подаренные ему Юрием Всеволодовичем.

— И ты, великий князь, пойдёшь под начало того? — проскрипел Ярослав. — Может, и приказы его слушать будешь?

— Молчи, сказал. Не только приказы, а в ножки ему поклонюсь, чтобы простил и принял в войско, — поднимаясь со стула, сказал Юрий Всеволодович. Он словно сбросил с плеч некий груз, давивший на него. — Спасибо тебе, князь Василько. Кстати ты здесь появился. Эй, кто там? — крикнул он в дверной проем. — Воеводу ко мне!

С этого дня начали собирать и готовить в поход войско.

Удивительно было, с какой готовностью откликнулись на этот приказ во всех концах Владимирского и Суздальского княжеств. Словно давно ждали его. Вскоре у стен Владимира раскинулся стан, который так ожидал увидеть князь Василько. А отряды всё подходили и подходили. И конные, и пешие. Никого не пришлось гнать насильно. Общая беда нависла над Русью — так чего тут раздумывать? Бери оружие, становись в строй и вперёд.

Посылали гонцов в Киев, но те вернулись с неприятным известием: войско-то уже, оказывается, давно движется к степям половецким, должно быть, уже и до Днепра добралось.

Тогда решили не задерживаться больше. Сам великий князь, поддавшийся всё-таки на уговоры брата Ярослава, отказался возглавить войско, объяснив, что немолод и здоровье стало уж не то. А вот для князя Василия Константиновича главенство над войском будет в самый раз! Василько сдержанно согласился с дядей, но в душе его кипел восторг. Приходит его долгожданный час! Может, всю жизнь он к этому часу готовил себя — и вот час пришёл! Только бы не опоздать! Только бы успеть!

Единственно, кто был безмерно огорчён, так это юный князь Александр Ярославич. Его не брали — по молодости и в связи с особой опасностью. Там мамок-нянек нет, кто за тобой следить станет? Не надо за мной следить! Не поедешь, и кончен разговор! Александр и от пищи отказывался, и несколько дней ни с кем не разговаривал — так ему хотелось пойти на войну! А то вся жизнь пройдёт, а в настоящем сражении побывать не удастся! Однако его старания ни к чему не привели. Остался дома.

Василько, и без того склонный к мечтательности, сейчас ярко представлял себе, что именно его полки внесут решающий вклад в общую победу. Он так и видел: вот сошлись два войска — наше и монгольское, вот монголы начинают одолевать, наши еле держатся — и вдруг, откуда ни возьмись, появляется князь Ростовский с полками рвущихся в бой ратников, бросок, удар — и монголы бегут, избиваемые и вопящие от ужаса. И навек исчезают с лица земли!

А после победы подходит к князю Васильку сам Мстислав Мстиславич Удалой. Спасибо, говорит, тебе, князь Василько. Спас ты нас, и всю землю русскую. От всей Руси тебе низкий поклон и благодарность! И радостное войско вокруг кричит многократное «ура», и эхо от этого крика летит по всему свету, все страны рады, города веселы...

Миновали уже Чернигов, когда на дороге повстречали двоих оборванных людей, конного и пешего. Конный был ранен, а пеший сердит. Вёл под уздцы коня, на котором еле держался раненый, а сам опирался на обломок копья, как на посох.

Завидев войско, оба путника остановились, подняли руки козырьками к глазам. Перемолвились о чём-то, отошли к обочине — пропускали, значит.

Василько ехал первым.

Едва он увидел обоих путников, как в душе возникло какое-то страшное предчувствие, когда не ждёшь от жизни ничего, кроме радости, а тут в твой дом приходит вестник со злыми новостями.

Молодой боярин, едущий рядом с князем, заметив стоящую у обочины странную пару, двинул на них своего коня.

— Кто такие? Откуда?..

— Погоди, — оборвал его Василько. — Вы что за люди? Почему по дорогам бродите? Кто это тебя так? — обратился он к всаднику, голова которого была перевязана бурой от крови тряпицей.

— Здоров будь, княже. Прости, не признали тебя, — тихо проговорил раненый. — Это монгол меня угостил. Еле мы ушли. Вот, спасибо товарищу моему — до дому провожает. Чтобы, значит, когда помру, в церкви отпели, в родной земле похоронили...

Сказав это, он закрыл глаза, как от сильной усталости и осел в седле, будто задремал.

— Что он говорит? — переспросил Василько пешего. — Откуда монголы?

— Откуда... Оттуда! — сердито пробурчал тот. — Нечего было нас в степь водить, князья, раз воевать не умеете! Теперь ждите их в гости!

— Так войско же!

— Нету больше войска! Нету! Нету! — едва ли не закричал пеший. — Раздавили нас там, как мелких букашек!

— А князь Удалой? Он как же? — спросил Василько, не в состоянии поверить в страшную весть.

— Удалой-то? — переспросил человек. — А нету его. В степь ушёл — и не вернулся. Съели его там. А потом и нас... всех...

И вдруг он отбросил посох, повалился наземь, в дорожную пыль и начал бить по ней кулаками, рыдая в голос:

— Погубили! Столько людей погубили! Пропала русская земля! Ай, как жалко! Ай, как жалко-то! Что ж это за несчастная такая земля наша!

Глава 19

К вечеру Иван настолько замёрз под своей корягой, что решил махнуть рукой на все опасности и выбраться на берег. Заметят — так и пусть. Зато разом кончатся все мучения.

Солнце уже садилось, когда он выполз из-под куста и медленно, хотя его и бида крупная дрожь, стал пробираться к песчаному участку берега, зная, что песок успел нагреться за день на солнце, и там можно будет, закопавшись, получить необходимое тепло. Сверху Ивана не было видно, да никто из монголов и не искал его — все были заняты поисками добычи и разбиванием возов на дрова. Стараясь держаться поближе к лиственной сени, он прошёл по речке немного выше по течению и, достигнув цели, упал на тёплый песок.

Продрогшее тело не сразу почувствовало, как горячее тепло проникает внутрь, обволакивает, и от этого веки наливаются тяжестью. Поняв, что сейчас заснёт и сопротивляться бесполезно, Иван ещё успел несколькими судорожными движениями вкопаться поглубже, подгрести себе под бока и навалить сверху. Потом он сразу провалился в небытие, перестав существовать.

Сон или обморок неизвестно, что это было, но оно было таким глубоким и такое при поело забвение, что, проснувшись уже ночью, в полной темноте песок остыл и перестал греть — Иван долго не мог понять, где он и что вокруг делается. О том, что произошло днём, вспомнил только, когда заметил, что с холма над головой на противоположный берег льётся неровный, мерцающий свет, делающий ночь ещё более беспросветной. Он поднял глаза и увидел, что наверху догорает укрепление Мстислава Романовича, оставшееся без защитников. Тогда Иван и про себя вспомнил, кто он такой.

Здесь, под берегом, сидеть было ни к чему. Ночью могло снова стать прохладно, и Иван, рассудив, что в подожжённой крепости, наверное, никого уже нет, полез наверх через дебри. Краем глаза он всё время видел слева огни в раскинувшемся монгольском стане и каждый раз прятался, но потом сообразил, что издалека, да ещё ночью, его никто оттуда не увидит, и полез быстрее. Даже меч, крепко сидевший в поясных ножнах, перестал придерживать — до того ему хотелось быстрее добраться до тлеющих головешек. Вскоре он уже сидел перед кучей жарких углей, время от времени подбрасывая туда щепки и древесные обломки. Что ж, спасибо монголам за то, что они позаботились о его, Ивана, ночном обогреве, сами того не желая.

Спать не хотелось. Он стал осматривать исковерканный догорающий стан. Ничего здесь подходящего не было, кроме хлама, который врагу оказался не нужен, потому и жгли. В одном месте Иван наткнулся на обгорелые человеческие останки. Человека, видно, забросали кусками дерева и подожгли. Но дров не хватило, чтобы сжечь его полностью, и Иван узнал сотника Яруна, хотя и бороды у того не было и глаза страшно белели, лишённые век. Странно, но Ивана совсем не испугал вид погибшего сотника.

— Эх, сотский, — сказал он покойнику, — ведь ты из-за меня умер. Но ты не сердись — я за тебя отомстил, сразу отомстил. А наши все погибли. Да ты, наверное, и сам знаешь. Давай-ка я тебя похороню, как полагается православному человеку. Давай? Ну вот и хорошо, вот и ладно... А то, что монголы у себя кричат, ты не слушай. Это они, собаки, радуются, что всех нас убили...

Под тонким слоем дёрна пошла серая каменистая земля. Иван попробовал копать её мечом, но получалось громко — дозоры могли услышать лязг железа по камню — и Иван принялся выскребать эту скудную почву руками, по камушку, по горсточке. Когда-то ему уже приходилось хоронить мать и двух малолетних сестрёнок. Как их звали-то? Имена сестёр, казалось, вот-вот всплывут в памяти, но они не всплывали, только дразня своей знакомостью. А как звали мать? Нет, сейчас точно ничего не вспомнишь.

— Вот что, сотский, с человеком делают, — жаловался Иван, заглядывая в белые глаза. — Забыл я, как мать звали. Это как? Ну ничего, сотский, я вспомню... Я всё вспомню. Ты вот мне товарищем был, хоть и начальник, сколько? Всего ничего! А я уж тебя не забуду и никого не забуду... Мне бы только похоронить тебя, чтобы вороны не клевали твоё тело, а потом уж я уйду отсюда. Куда, говоришь? А домой, в Киев. У меня ведь там жена есть и дети. Я их разыщу, снова попрошусь к ним жить... Ты думаешь, не возьмут меня обратно? А я попрошу — и возьмут. Я к тому времени всех вспомню, как кого зовут. И Плоскиню этого, изверга, тоже не забуду, всем про него расскажу...

Несколько раз Иван примерял на глазок объёмистое тело сотника Яруна к вырытой яме, после чего вздыхал и снова начинал копать. Через некоторое время он почувствовал боль в ободранных пальцах и подумал, что руки ему ещё очень пригодятся по дороге домой. Тогда он огляделся, подобрал какую-то палку и стал ковырять ею. Работа пошла быстрее. Перед рассветом, когда заалела неверным утренним свечением полоска на востоке, Иван, наконец, понял, что могилой, вырытой для сотника, он вполне доволен. Перетащив в неё тело Яруна, он уложил его на спину, руки покойника, к этому времени снова получившие возможность сгибаться, скрестил на груди, потом связал из двух коротких палочек подобие креста, сунул между пальцами.

— Вот... теперь будет тебе, с чем туда являться, — сказал он шёпотом. — Ну что же, сотский, прощай, стало быть. Зла на меня не держи. А я вот сейчас молитву прочитаю и стану тебя хоронить. Прощай.

Он прочёл «Отче наш» без запинки, внезапно вспомнив эту короткую молитву до последней буквы. Когда-то мать учить заставляла. И после этого начал засыпать своего начальника и боевого товарища. Дело оказалось недолгим.

Потом Иван стал смотреть на просыпающийся монгольский стан. Отсюда, с высоты, из-за укрытия, было отлично видно, как маленькие человечки бегут к реке, мимо трупов, валяющихся там и сям, поят коней, задают им корм, сами едят, служат своему языческому богу, потом строятся правильными рядами, выслушивают речь своего толстого начальника, радостно орут в ответ на его приветствие, машут над головами кривыми саблями. Потом скатывают шатры, укладывают их на возы, полные добычи, собирают скот, пасущийся в степи.

Несколько часов, за неимением другого дела, Иван наблюдал. Уйдут они или не уйдут сегодня? Ох, как не хотелось снова в реку лезть, прятаться. Но все действия монголов говорили об одном: они собираются в дорогу. Видимо, не хотят больше тратить времени на пребывание здесь. Когда же они двинутся?

Скорее бы. Ивану не терпелось пройти туда, где был разорённый стан русского войска, где мёртвые тела лежали вперемешку с разным хламом, которым победители побрезговали. Иван даже не мог понять сначала, отчего его так тянет туда? Потом догадался: от голода уже начинало сводить живот, а там вполне можно было найти что-нибудь съестное. Хоть хлебца корочку — и то хорошо.

Через час монголы тронулись, оставляя после себя огромное пространство, осквернённое смертью. Они уходили, даже не оглядываясь на плоды своей победы. День разгорался, и над разорённым станом кружилось множество птиц, тоже желавших полакомиться, — ворон, грачей. Так они всё там склюют, подумал Иван и решил спуститься с холма.

Он прошёл через проход, приготовленный вчера для всего войска, двинулся вниз, к реке, мимо мёртвых товарищей, оставленных здесь в пищу волкам и лисам. Проходя мимо каждого, заглядывал в лицо, здоровался. Но не задерживался: надо было спешить, ещё через реку перебираться.

Ему быстро удалось найти мелкое место. Сняв сапоги и закатав штаны выше колен, Иван ловко перебрался через Калку. Через несколько мгновений он уже ходил между телами, выискивая для себя что-нибудь пригодное. Здесь, кажется, смоленские стояли. Впрочем, теперь вряд ли разберёшь — где смоленские, а где какие. Отличительные знаки, одежда, оружие — всё подобрали и увезли монголы. Вон, правда, не взяли раздавленные конским копытом гусли. Да, это место смоленских — они много брали с собой рожечников, гудильщиков, бубенщиков, чтобы те веселили войско во время решающей битвы.

Ивану повезло. Большая чёрная птица — ворон — неподалёку раскапывала из-под тряпок нечто продолговатое. Иван побежал, отогнал наглую птицу и увидел, что она нашла мешок с сухарями. Он сразу схватил один сухарь и начал грызть, урча от удовольствия. Пока не сгрыз весь сухарь, никак не мог заставить себя остановиться. Только потом взялся за весь мешок.

Мешок наполовину был залит кровью лежавшего рядом дружинника. Хотя это только по большому и когда-то сильному телу Иван решил, что дружинник. Вполне он мог быть и ополченцем, таким же, как Иван, мастеровым. Ничего, что мешочек в крови, внутрь-то она не просочилась: и холстина плотная, и кровь сразу свернулась на жаре. Сухарики и не промокли почти. Однако надо бы мешок подобрать другой.

Иван ещё долго собирал всё, что попадалось: хлеб, муку рассыпанную, сушёную изломанную рыбу, жевал одновременно то одно, то другое, пока, насытившись едва ли не до тошноты, трезвым взором не осмотрел всё найденное добро. Куда столько? Этого хватило бы надолго, останься Иван тут зимовать. Но ему надо было срочно, как можно быстрее уносить отсюда ноги. А тащить-то припас придётся на своём горбу!

Не обращая больше внимания на птиц, собравшихся сюда словно со всей степи, Иван разобрал всю добычу. И, держа в руках кусок сухой белой шаньги, вдруг отчётливо вспомнил: мать, Пелагея, пекла когда-то такие же! Сестрёнок родных звали Посада и Матрёна! Отца — Демьян!

Беспамятство ушло, улетучилось куда-то, как влага под солнцем. Иван ещё раз огляделся по сторонам, и вдруг ему стало страшно. Он, живой, не мог больше находиться здесь, среди мёртвых, которых некому было оплакивать и некому хоронить. Озираясь, он почувствовал, что ещё немного — и сам упадёт мёртвым, присоединится к погибшим вчера товарищам. А дома ведь ждёт его жена Арина с близнецами Власием и Демьяном! Он вспомнил!

Выбрав крепкий заплечный мешок, Иван набил его, сколько возможно, едой, подобрал рваную полсть от чьего-то шатра, чтобы ночью было во что завернуться. И пошёл на запад.

Через некоторое время, уже отойдя от разбитого стана, он остановился, обернулся назад и отвесил мёртвым поясной поклон — всем сразу. Спите спокойно, не поминайте лихом!

Так началось возвращение с войны Ивана в Киев.

Идти через голую степь было скучно, но нужно. Он постоянно оглядывался, ища опасность. Но в степи никого не было. А волки, которые всё время крутились неподалёку, а по ночам не давали спать своим воем, его не трогали. И чего им было нападать на одинокого путника, когда всюду валяются трупы, слегка уже вздувшиеся на солнце и оттого ещё более вкусные. От сытости волки были заняты лишь друг дружкой, словно у них начался свадебный гон, с долгой беготнёй за самкой.

Когда попадался ручеёк, Иван пил. Воду с собой нести было не в чем, поэтому возле каждого мало-мальски пригодного водоёмчика он останавливался основательно, пил, отдыхал и снова начинал пить. Один раз, уже напившись из какого-то озерка, он увидел на дне его едва прикрытого травой покойника в полном военном снаряжении. Ивана долго рвало — аж до желчи, но когда он понемногу успокоился, то обида на мертвеца прошла, он выволок его из воды и похоронил, ничего себе не взяв, кроме мешочка с серебром, привязанного к поясу. У Ивана уже просыпался обыкновенный людской азарт к жизни. Пусть это будет вместо обещанной князем платы за поход, решил он.

Уже и степь кончалась, начинались перелески, в которых так сладко было посидеть на травке, давая роздых распаренным ногам, дыша полной грудью. Очень скоро должен был показаться сам Днепр. Иван знал, что надо идти вверх по течению, чтобы добраться до Киева. А также, чтобы встретить наконец кого-нибудь живого! Русского человека встретить, поговорить, рассказать ему. Пусть и не поверит, а всё же душа соскучилась по живому общению, по звукам родной речи. Уж сколько дней он разговаривал только сам с собой да с попадавшимися по пути мертвецами, которых, правда, становилось всё меньше и меньше по мере того, как Иван приближался к Днепру. Места были вовсе незнакомые, русское войско шло не здесь. Иван, стало быть, дал крюк. Но мимо Днепра-то ему всё равно не пройти! Пусть и сухари в мешке заканчиваются, но спасение уже близко!

Однажды на рассвете его разбудил запах дыма. Чутким, обострившимся обонянием Иван определил, что пахнет не просто горелой древесиной. Не лесной пожар, что-то к этому дыму примешивалось такое жилое, знакомое. Уж не до людей ли он добрался?

Да, оказалось именно так. Иван различил в траве еле заметную тропку и побежал по ней, потом опомнился, перешёл на шаг. К людям нужно было подойти спокойно, без спешки.

Он увидел огород, вовсю зеленеющий ботвой репы, обставленный плетнём от непрошеных посетителей. Долго стоял, любовался мирным делом человеческих рук. Скоро должны были показаться дома поселян, а то и целый посад, окружённый стенами, как вот этот огородик. Там Иван узнает, как скорее добраться до дому.

Дорога круто сворачивала вправо, Иван повернул вместе с ней. Запах дыма, так радовавший недавно, стал вдруг невыносимым. Чего это вы тут развонялись, хотел подумать Иван, но не успел. На толстой ветке дуба, росшего возле тропинки, висела девушка.

То, что это девушка, можно было определить только по длинным спутанным волосам. Она висела нагая, вся в крови, с распоротым животом, из которого до самой земли свисали размотавшиеся внутренности. Вместо грудей у девушки чернели большие круглые раны. Кроме того, она вся была истыкана — стрелами ли, копьём ли. Тут начиналась широкая поляна, изрытая конскими копытами.

И висело ещё несколько девушек в таком же виде. Иван невольно подумал, что хорошо бы чем-то прикрыть мёртвые тела от сраму, но его опять, как и четыре дня назад, скрутило приступом рвоты. Какой же срам у них, думал в промежутках между спазмами. Они и так уже весь срам, который можно, приняли. Такое теперь время настаёт! Мужчины принимают свой срам, женщины — свой.

За время своего путешествия Иван как-то отвык думать про монголов: слишком горько было о них вспоминать да и ходьба отнимала много сил, мешала думать. Но здесь, стоя перед этими изнасилованными и замученными русскими девушками, он мгновенно и ярко представил то, что здесь произошло. Теперь было понятно, отчего таким мерзким показался дым.

Дальше, за широкой поляной, где монгольские воины развлекались, расстреливая девичьи тела, лежали догорающие руины небольшого городка.

Смотреть на это Иван не стал. Издалека он увидел кучи тлеющих брёвен, россыпь мертвецов — судя по размерам, и детей тоже. Всех убили, до последнего человечка, не пощадили никого. И пошли себе дальше — жечь и разорять города, которые попадутся на пути. Да кто же остановит эту злую могучую силу? Может, и Киев сейчас вот так лежит в развалинах, а жена Арина, так же поруганная, раскачивается на воротах перед домом?

Заскрипев зубами, Иван круто свернул с дороги и зашагал, стараясь не оглядываться. Мысль о том, чтобы поискать себе в разорённом городке чего-нибудь на дорогу, показалась ему отвратительной.

Он шагал и шагал, не чувствуя усталости, держась за рукоять меча, злобно озираясь по сторонам. Прошлая жизнь закончена. Если они так поступают, и Бог их не наказывает, то значит... значит... Иван никак не мог придумать, что же это значит, и мучился из-за невозможности высказать свою мысль.

И вдруг он услышал у себя за спиною:

— Князь! А князь!

Подпрыгнув от неожиданности, Иван резко обернулся. Недалеко от него стоял молодой парень в белой нательной рубахе и портках, светловолосый, недавно постриженный с помощью глиняного горшка. Парень улыбался, будто встретил в лесу знакомого. Под уздцы он держал коня.

— Ты кто? — испуганно спросил Иван, пытаясь вытащить меч из ножен. Меч не вытаскивался. Может, ножны погнулись или что ещё там. Иван поразился — как тонко и хрипло прозвучал его голос в лесной тишине.

Парень громко, весело и свободно рассмеялся. На вид ему было не больше двадцати лет.

— Князь пришёл! — наконец выговорил он сквозь счастливый смех. — А я тебе, князь, коня привёл! Сядешь на него и поскачешь! Скок-скок! Ха-ха-ха!

Иван, начиная догадываться, что парень, видимо, сошёл с ума, непонятно как оставшись в живых после монгольского набега, посмотрел теперь на коня повнимательнее.

Рыжий с белым, неказистый конёк стоял спокойно, лениво попрядывая ушами и время от времени отгоняя хвостом мух.

— Вот, князь! — радостно говорил парень. — Садись! Взмахни мечом, поезжай на врага!

Не веря в то, что происходит, Иван осторожно приблизился и принял у паренька поводья. Надо же — и засёдлан, и почищен, и грива расчёсана. А как с ногами, здоровы ли ноги у него?

Иван сунулся к ногам, осмотрел передние бабки, задние. Конёк был, хоть и неказист, но вполне пригоден для езды. При седле с обеих сторон даже два походных мешка были приторочены. Полез в мешки. Там оказались и смена белья, и сухари, и мясо вяленое, словно конька только что собрали в дальний поход.

Кто его собирал? Где этот человек? Ведь не сумасшедший же парень сделал всё это? Надо всё-таки у него спросить, вдруг он знает?

Иван огляделся. Никого вокруг не было и ничего не было слышно, кроме обычного лесного шума. Не звучал нигде весёлый смех, не трещали сучки под ногами идущего. Ощущение было такое, что на целом свете Иван сейчас один. Он и этот конь.

Иван бросил поводья и попятился.

— Уходи, — попросил он коня.

Тот, однако, не стал уходить, а отфыркнулся от назойливой мухи и медленно поплёлся за отдаляющимся Иваном. Не хотел с ним расставаться.

Тогда Иван решительно взял его за повод и залез в седло. Телу стало сразу вольготно.

— Спасибо тебе, добрый человек, — громко произнёс Иван в никуда. Если рядом, то услышит. — Не знаю, человек ты или ангел божий, но всё равно — спасибо. Жаль только, имени твоего не знаю. Но помнить буду всегда!

И толкнул конька обеими пятками под мягкое брюхо.

* * *

Через несколько дней Иван увидел вдалеке знакомые купола киевских церквей. День был ясный, от травы после прошедшего ночью короткого дождя поднимался пар. Иван уже оправился после всех потрясений, чувствовал, по мере приближения к дому, всё возрастающую радость оттого, что остался жив. По пути он много видел горя в посёлках и городках, русская земля оплакивала своих сыновей, не вернувшихся от реки Калки. Но счастье жизни было таким полным, что Иван не ощущал уже смертного ужаса, владевшего им на поле рокового побоища.

Он постепенно подружился с коньком. Всё никак не мог придумать ему прозвище. Потом отложил до приезда домой: конь, похоже, непростой был, и человек, подаривший его, был не прост. Уж не ангел ли взаправду? Ивана это не удивляло. Ничего особенного, если Бог, насмотревшись на его страдания, решил их немножечко облегчить и послал ангела на помощь. А иначе откуда бы коньку взяться?

Иван уже слышал, что монгольское войско, стремительно появившись, разорило и сожгло несколько городов — и вдруг исчезло. Куда? Никто этого не знал. Лишь особо умственные утверждали, что ушли монголы обратно в свои тартарары, откуда и появились нам на погибель. Смилостивился Господь над Русью.

После полудня Иван въехал в Киев, коротко объяснившись со стражей. Его пропустили, посмотрев вслед с жалостью и изумлением.

А вот и родное Подолье. Вон кузня виднеется из-за тополей, но туда он поедет после. Теперь же — вперёд, к дому.

Жену Арину он увидел издалека. Она стояла у ворот в чёрном платке, вглядываясь во всадника, который медленно ехал в её сторону по улице.

Потом ахнула, прикрыла ладонью рот и, хватаясь свободной рукой за воротный столб, стала оседать на землю.

* * *

Монголы, как оказалось, действительно ушли. Пришёл Субэдею и Джебе приказ от Чингис-хана возвращаться, прервав русский поход, пусть и весьма удачный. В Китае вспыхивало одно восстание за другим — военный опыт и полководческие таланты очень нужны были Императору именно там.

Князь Мстислав Мстиславич так и не сумел справиться со своей тоской и обидой. Хотя на кого было ему обижаться? Только на себя. Он стал злобен, подозрителен, во всяком слове собеседника видел насмешку над своим чудовищным поражением у Калки. Стал много болеть, дышал с трудом. Разругался со всеми, кого раньше любил, и в первую очередь — с князем Даниилом Романовичем. Под конец жизни обвинял его, как главного виновника монгольской победы. Перед смертью окончательно переехал в Торческ, где принял монашеский сан и вскоре тихо скончался, позабытый всеми и никем, кроме жены и дочерей, не оплаканный.

Прочие же князья, выжившие в битве, через некоторое время оправились, забыли про монгольскую угрозу и занялись своим обычным делом: войной друг с другом. Тем более, что было из-за чего воевать: много уделов обезглавилось и новые хозяева жаждали прибрать их к рукам. Владимирский и Суздальский князья не отставали от прочих.

Так и текло последнее свободное время.

До следующего прихода монгольских орд оставалось четырнадцать долгих лет.

ОБ АВТОРЕ

ФИЛИМОНОВ Александр Васильевич (1956-2003) — современный российский писатель. Родился в Челябинске, учился в политехническом и сельскохозяйственном институтах, был рабочим, дворником, грузчиком, лаборантом.

В 1985 г. окончил Литературный институт им. Горького. В 1987-1992 г.г. — редактор отдела прозы в журнале «Октябрь», в 1994-1995 г.г. — редактор программы «Ждите ответа» на ОРТ. Лауреат премии Бориса Полевого (журнал «Юность»).

Автор ряда исторических романов: о Всеволоде Большое Гнездо, Мстиславе Удалом, Тиберии и др.

Роман «Пока летит стрела» печатается впервые.

Примечания

1

Сулица — короткое метательное копьё с каменным, костяным, металлическим наконечником.

2

Вира — в Древней Руси денежный штраф в пользу князя за убийство свободного человека. За увечье платилось поувирье.

3

Закупы — категория зависимого населения на Руси. В Древней Руси закупами становились разорившиеся общинники, получившие от землевладельца участок земли и сельскохозяйственный инвентарь. Кабальные закупы в обмен на «купу» (помощь деньгами или товаром) обязаны были работать в имении господина.

4

Узилище (устар.) — темница, тюрьма, где содержались заключённые.

5

Детинец — центральная укреплённая часть древнерусского города, обнесённая стенами.

6

Кравчий — почётная должность и придворный чин в древнерусском государстве. Кравчий служил царю за столом, в его ведении были стольники.

7

Аксамит — вид старинного плотного узорчатого бархата.

8

Фрезевский (фряжский) — относящийся к фрягам, в широком смысле — к иностранцам. Фряги (устар.) — старинное наименование итальянцев или вообще чужестранцев.

9

Бирюч — в русском государстве до начала XVIII в. вестник, глашатай.

10

Закомара — полукруглое или килевидное завершение наружной части стены, повторяющее форму свода здания (применялась при постройке церковных зданий на Руси).

11

Басилевс — в Древней Греции правитель небольшого поселения, вождь племени; в Спарте — царь. В Византии титул императора.

12

Доезжачий — старший псарь, обучающий собак и распоряжающийся ими на охоте.

13

Выжлятник — в псовой охоте: охотник, ведающий гончими.

14

Ногата — денежная единица Древней Руси (X-XV вв.). 1 ногата равнялась 1/20 гривны.

15

Пестун — молодой (годовалый) медведь.

16

Тумен — высшая организационно-тактическая единица монголо-татарского войска в XII-XIV вв. численностью 10 тыс. воинов. Тумен подразделялся на тысячи, а они — на сотни и десятки, возглавлялся темником.

17

Окоём (устар.) — пространство, которое можно окинуть взглядом, горизонт.

18

Дебрь (устар.) — глухое малодоступное место (заросшее лесом или кустарником).

Content

Битва на Калке. Пока летит стрела

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

ОБ АВТОРЕ

Примечания