Робин Хобб, Джордж Р. Р. Мартин, К. Дж. Паркер, Уолтер Уильямс, Кейт Эллиот, Гарт Никс,Сесилия Холланд, Скотт Линч, Дэниел Абрахам, Кэролайн Джайнис Черри, Элизабет Бир, Эрик Ларсон, Мэтью Хьюз, Эллен Кушнер, Кен Лю,Лави Тидхар

Книга Мечей (сборник)

© Gardner Dozois, 2017

© Перевод. К. Егорова, 2017

© Перевод. Н. Виленская, 2017

© Перевод. О. Колесников, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Джорджу Р. Р. Мартину, Фрицу Лейберу, Джеку Вэнсу, Роберту Говарду, К. Мур, Ли Брекетт, Спрэгу де Кампу, Роджеру Желязны и всем другим писателям, когда-либо владевшим воображаемым мечом, а также Кей Макколи, Энн Гроэлл и Шону Суэнвику за помощь в создании этой книги и представлении ее вам.

Гарднер Дозуа[1]

Предисловие

Однажды в 1963 году, возвращаясь домой из школы, я зашел в аптеку (в ту пору вращающиеся стойки с покетбуками в аптеках были одним из немногих мест в нашем городе, где вы могли купить книгу; настоящих книжных магазинов у нас не было) и увидел на такой стойке составленную Д. Р. Бенсеном антологию под названием «Неизвестное» (The Unknown). Я купил ее и сразу был пленен; это вообще была первая купленная мной антология, и ее покупка оказала огромное влияние на мой жизненный путь, хотя тогда я этого не знал. Это был сборник рассказов, выбранных Бенсоном из легендарного (пусть и быстро приказавшего долго жить) журнала «Неизвестное», издававшегося не менее легендарным редактором Джоном В. Кэмпбеллом-мл., который, революционизируя в то время научную фантастику в качестве редактора журнала «Эстаундинг», одновременно революционизировал фэнтези на страницах дочернего журнала «Неизвестное», выходившего с 1939 по 1943 год, пока недостаток бумаги в военное время не прикончил этот журнал. В начале 60-х годов, в десятилетие, когда издательский бизнес все еще выходил из тени мрачного послевоенного соцреализма, очень мало вещей в жанре фэнтези печаталось в таком виде, чтобы их могли покупать малоимущие старшеклассники (за исключением рассказов этого жанра в изданиях вроде «Журнала фэнтези и научной фантастики», о существовании которых я тогда даже не знал), и богатый урожай разных видов фэнтези в «Неизвестном» стал для меня настоящим откровением.

Однако самое большое впечатление на меня произвел необычный, сильно действующий на читателя рассказ «Суровый берег» Фрица Лейбера: в нем два совершенно не похожих героя, Фафхрд, огромный мечник с ледяного севера, и хитрый юркий маленький человек с юга, Серый Мышелов, вынуждены вместе отправиться в роковое путешествие, которое неизбежно приведет их к смерти (впрочем, они ее хитроумно избегают). Ничего подобного я никогда прежде не читал и сразу захотел прочесть еще такие же рассказы.

К счастью, вскоре на тех же вертушках в аптеке я нашел другую, составленную Спрэгом де Кампом, антологию – «Мечи и магия», в ней не просто был новый рассказ о Фафхрде и Мышелове, но она целиком была посвящена рассказам жанра фэнтези; как я узнал, поджанр таких рассказов называется «мечи и магия», и именно на страницах этой антологии появился этот термин, придуманный Фрицем Лейбером. На ее страницах я прочел один из рассказов Роберта Говарда о Конане Варваре, рассказ Кэтрин Мур «Джирел из Джойри», а еще рассказы Пола Андерсона, Лорда Дансени, Кларка Эштона Смита и других. И я на всю жизнь пристрастился к «мечам и магии» и вскоре увлеченно бродил по букинистическим магазинам на том месте, которое тогда в Бостоне называлось площадью Сколлей (теперь она погребена под громадой Правительственного центра); я перебирал груды заплесневелых журналов, разыскивая выпуски «Неизвестного» и «Странных историй», в которых печатались рассказы о Конане Варваре, о Фафхрде и Сером Мышелове и прочих удальцах.

То, с чем я тогда столкнулся, было первой большой вспышкой интереса к «мечам и магии», поджанру фантастики, который на десятилетия был забыт; почти все материалы этих антологий и журналов представляли собой перепечатку произведений 30-х и 40-х годов и даже более ранних – примерно той поры, когда эти рассказы заняли свое место в фантастическом мире вместо Франции XVII века или воображаемых центральноевропейских стран, заменяя больший по объему и более привычный для читателя массив историй о лихих приключениях с мечом и шпагой, созданный такими писателями, как Александр Дюма, Рафаэль Сабатини, Талбот Манди и Гарольд Лэмб. После того как Эдгар Райс Берроуз в «Принцессе Марса» и множестве ее продолжений отправил искателя приключений Джона Картера на собственную версию Марса, которая называлась «Барсум», спасать принцессу и сражаться с гигантскими четверорукими тарками, возник новый поджанр, параллельный «мечам и магии» и иногда называемый «приключения на планетах» или «мечи и планеты», наиболее полно представленный на страницах журнала «Плэнет стори» между 1939 и 1955 годами, причем эти два поджанра часто пересекаются и многие авторы, например Кэтрин Мур и Ли Брекетт, активно действуют в обоих поджанрах. Тогда же были напечатаны красочные рассказы Джека Вэнса, входящие в его цикл «Умирающая Земля»; формально это фантастика, но с вторжением из других измерений, необычными существами и волшебниками, владеющими тем, что можно счесть магией, а можно – высокими технологиями.

Весьма вероятно, что интерес к «мечам и магии», ослабевший за время войны и в 50-е годы, не случайно начал оживать в 60-е, когда благодаря полетам космических аппаратов к Венере, Марсу и другим планетам делалось все более очевидным, что остальная Солнечная система не может поддерживать жизнь, какой мы ее знаем: нет никаких свирепых воинов, с которыми можно было бы сразиться на мечах, никаких прекрасных принцесс в прозрачных платьях. Ничего, кроме лишенных воздуха голых каменных шаров.

Отныне, если тебе хотелось написать такой рассказ, это следовало делать в жанре фэнтези. В начале 60-х годов поджанр «мечи и магия» вновь расцветает, и Д. Р. Бенсен, Л. Спрэг де Камп и Лео Маргулис, разрабатывая богатые залежи журналов «Неизвестное» и «Странные истории», подбирают материал для своих антологий (Бенсон – важная фигура в развитии современного фэнтези, к сожалению, сейчас почти забытая, – был редактором «Пирамид букс» и также переиздал со страниц «Неизвестного» такой классический роман-фэнтези, как «Дипломированный чародей» Спрэга де Кампа и Флетчера Пратта), печатают подборки старых произведений о Конане и новые его приключения – рассказы и романы, написанные другими писателями, произведения Майкла Муркока, автора очень популярных рассказов и романов об Элрике из Мелнибонэ (это продолжается и по сей день), и явные подражания Конану вроде «Брека-варвара» Джона Джейка. (Примерно в это же время Сил Голдсмит, издатель журналов «Эмейзинг» и «Фантастик», заставляет Фрица Лейбера вернуться из его почти что отставки и писать новые рассказы о Фафхрде и Сером Мышелове для «Фантастик»; заметив это, я начал просматривать журналы на стойках, а это в свою очередь подтолкнуло меня к покупке таких журналов научной фантастики, как «Эмейзинг», «Гэлекси» и «Миры “если”» – как ни смешно, хотя мне предстояло вступить в профессиональные отношения с фантастикой и самому составлять антологии, я заинтересовался журналами прежде всего потому, что искал на их страницах новые рассказы о Фафхрде и Сером Мышелове… хотя справедливости ради должен сказать, что одновременно читал «подростковые» произведения Роберта Хайнлайна и Андре Нортон, а также «Огненный цикл» Хола Клемента и – вышедшую тоже в издательстве «Пирамид букс» – «Экспедицию “Тяготение”».)

А потом пришел Дж. Р. Р. Толкин.

Сегодня часто приходится слышать, мол, трилогия Толкина «Властелин колец» создала современный жанр фэнтези, но, хотя поистине трудно переоценить влияние Толкина – он серьезно повлиял на всех последующих авторов, причем даже на тех, кто его не любил или выступал против него, – в наши дни почему-то забывают, что Дон Уоллхейм выпустил свое «пиратское» издание «Братства Кольца» (первую книгу трилогии) в мягкой обложке в издательстве «Эйс» главным образом потому, что отчаянно искал что-нибудь – что угодно! – лишь бы утолить голод увеличивающейся аудитории любителей «мечей и магии». По иллюстрации на обложке этого издания «Братства Кольца» (художник Джек Гохан; изображен волшебник с мечом и посохом, стоящий на вершине горы) ясно, что Уоллхейм относил эту книгу к «мечам и магии», а подписанный им внутренний, для издательских целей, экземпляр рекламирует том Толкина как «роман в жанре меч-и-магия, который все прочтут с радостью и удовольствием». Иными словами, по крайней мере в США читательская аудитория этого фэнтези существовала до Толкина, а не была создана им, как утверждает современный миф. Дон Уоллхейм прекрасно знал о существовании этой голодной аудитории, ждущей, когда ее накормят, – хотя сомневаюсь, что он представлял себе, какую грандиозную реакцию вызовет этот кусочек «меча-и-магии», который он собирался ей скормить. В Британии уже появились дорогостоящие издания Толкина в твердом переплете, а «признанные законными» покетбуки издательства «Баллантайн», появившиеся вскоре, впервые смогли купить такие ребятишки, как я, и миллионы других.

После Толкина все изменилось. Аудитория жанра фэнтези, может быть, и существовала, но нет никакого сомнения в том, что Толкин чрезвычайно расширил ее. Невероятный коммерческий успех книг Толкина вдобавок открыл глаза издателям на жадный спрос читательской аудитории, и они стали осматриваться, выискивая, чем бы утолить этот голод. На волне успеха Толкина Лин Картер смог создать первую издательскую серию книг в мягких обложках «Баллантайн эдалт фэнтези», в которой были снова напечатаны давно забытые и недооцененные книги таких писателей, как Кларк Эштон Смит, Э. Р. Эддисон, Джеймс Брэнч Кейбелл, Мервин Пик и Лорд Дансени. Несколько лет спустя вслед за Лином Картером Лестер дель Рей начал поиски коммерческого достаточно легкого чтения, непосредственно обращенного к аудитории, все еще ждавшей чего-то «вроде Толкина». В 1974 году он издал книгу Терри Брукса «Меч Шаннары», и, хотя критики отнеслись к ней пренебрежительно как к неудачному подражанию Толкину, в финансовом отношении она оказалась очень успешной, как и ее многочисленные продолжения. В 1977 году большого успеха дель Рей добился также с «Проклятием лорда Фаула» – началом трилогии Стивена Дональдсона «Хроники Томаса Ковенанта Неверующего», и с многими другими сериями.

Как ни странно, только-только жанр фэнтези начал продаваться лучше, чем когда-либо, как интерес к «мечам и магии» увял. В поджанре «мечи и магия» всегда преобладали рассказы, романы под влиянием Толкина становились все толще, обрастали множеством продолжений, и постепенно сложилось представление о возникновении нового поджанра – «эпического фэнтези». Мне иногда трудно провести различие между «мечами и магией» и «эпической фэнтези»: и там, и там действие происходит в вымышленном мире, в обоих есть воры и искатели приключений, размахивающие мечами, в обоих существует магия и волшебники, наделенные большей или меньшей силой, и там, и там бродят фантастические существа – драконы, великаны и чудовища, хотя некоторые критики проводят различие по критериям, не связанным с объемом. Так или иначе, но по мере того как книги, считающиеся «эпическим фэнтези», становились все многочисленнее и популярнее, о «мечах и магии» говорили все реже. Этот поджанр полностью так и не исчез: Лин Картер между 1971 и 1981 годами выпустил пять томов антологии «Сверкающие мечи!», Эндрю Оффут-младший между 1977 и 1979 годами напечатал серию «Мечи против тьмы» в пяти томах, в 1978 году Роберт Линн Асприн начал длинную серию антологий «Мир воров», Роберт Джордан на протяжении 80-х годов произвел на свет несколько романов-продолжений «Конана», прежде чем обратиться к своей многотомной серии эпического фэнтези «Колесо времени», в тот же период Глен Кук продюсировал книги, явно относящиеся к «мечам и магии» (прежде всего его собственные истории о Черном Отряде), так же как К. Дж. Черри, Робин Хобб, Фред Саберхаген, Танит Ли, Карл Эдвард Вагнер и другие; Мэрион Зиммер Брэдли на протяжении 70-х годов выпустила длинную серию антологий «Мечи и магия», преимущественно о женщинах – искательницах приключений, а Джессика Аманда Салмонсон составила ориентированные на женщин антологии «Амазонки» и «Амазонки-2» в 1979 и 1982 годах соответственно.

Тем не менее восьмидесятые годы сменялись девяностыми, а поджанр «мечи и магия» продолжал увядать, и наконец всякие упоминания о нем вообще сошли на нет и ему грозила опасность полного забвения.

Потом, в конце 90-х годов, ситуация начала развиваться в обратную сторону.

Почему это произошло, сказать трудно. Может быть, сказался успех «Игры престолов» Джорджа Мартина, напечатанной в 1996 году, и ее продолжений, которые повлияли на новых авторов, показав им более жесткий, более реалистичный тип эпической фантастики, где герои часто настолько неоднозначны, что трудно сказать, хорошие они или плохие. А может, просто пришла пора появиться на сцене новому поколению писателей, вдохновленных примером Лейбера, Говарда и Муркока, и создать новые вариации прежнего поджанра.

Так или иначе, лед тронулся. Вскоре пошли разговоры о «новых мечах и магии», и в последние годы XX и в первые годы XXI века приобрели известность такие писатели, как Джо Аберкромби, К. Дж. Паркер, Скотт Линч, Элизабет Бир, Стивен Эриксон, Гарт Никс, Патрик Ротфусс, Кейт Эллиот, Дэниел Абрахам, Брендон Сандерсон и Джеймс Эндж; появились вдобавок к существующим, таким, как «Фэнтези энд сайенс фикшн», новые рынки: онлайн-журнал «Под бесконечным небом» и бумажный журнал «Черные врата»; стали выходить новые антологии, например моя книга 1997 года «Современная классика фэнтези», в которой напечатаны классические произведения жанра «мечи и магия» Фрица Лейбера и Джека Вэнса, антология «Мечи и магия», составленная Дэвидом Хартвеллом и Джекобом Вайсманом, ретроспектива лучших рассказов этого вида, «Эпика: легенды и фэнтези», подготовленная Робертом Силвербергом, и более поздние «Быстрые корабли, черные паруса» (составители Энн Вандермеер и Джефф Вандермеер) и «Мечи и черная магия» (составители Джонатан Стрехен и Лу Андерс; это первая антология, посвященная исключительно «новым мечам и магии»).

Внезапно мы оказались на пике нового значительного возрождения интереса к «мечам и магии», который нимало не угасает по мере нашего продвижения во второе десятилетие XXI века. Уже появилось новое поколение авторов – Кен Лю, Рич Ларсон, Кэрри Вон, Эльетт де Бодар, Лейви Тидхар и другие, – бросающих вызов форме и иногда развивающихся в неожиданном направлении, а за ними следуют все новые энтузиасты жанра.

Так что, как ни назовите это: «мечи и магия» или «эпическое фэнтези», – похоже, мы еще долго будем наслаждаться подобными историями.

Я издавал другие антологии с произведениями поджанра «новые мечи и магия» (среди них посвященная Джеку Вэнсу «Песни умирающей Земли», «Воины, опасные женщины и мошенники», составленные вместе с другим большим любителем «мечей и магии», Джорджем Р. Р. Мартином), но всегда хотел собрать подобную той, что вы сейчас держите в руках: лучшие произведения авторов, работающих в этом жанре сегодня и представляющих несколько разных литературных поколений.

Надеюсь, книга вам понравится. И окажется для некоторых современных детей такой же вдохновляющей и захватывающей, какими для меня «Неизвестное» и «Мечи и магия» оказались в 1963 году. И родятся новые фэны «мечей и магии», и унесут любовь к этим захватывающим историям в далекое будущее.

К.Дж. Паркер[2]

Одним из наиболее изобретательных и оригинальных писателей, работающих сегодня в жанре фэнтези, можно считать К. Дж. Паркера – автора бестселлера-трилогии «Инженеры» («Devises and Desires», «Evil for Evil», «The Escarpment»), а также более ранних трилогий «Фехтовальщик» («Закалка клинка», «Натянутый лук», «Пробирная планета») и «Scavenger» («Shadow», «Pattern», «Memory»). Его рассказы изданы в сборнике «Academic Exercises», и он дважды удостаивался премии «Уорлд Фэнтези» за рассказы «Let Maps to Others» и «A Small Price to Pay for Birdsong». Среди других его работ – «Sharps», «The Company», «The Foldig Knife» и «The Hummer». Последние его романы – «Дикари» и «Двойка мечей». К. Дж. Паркер творит также под своим настоящим именем Том Холт; он написал «Expecting Someone Taller», «Who’s Afraid of Beowulf», «Ye Gods!» и целый ряд других романов.

В этом рассказе создан образ упрямого ученика, который ищет наставника – с неожиданными результатами.

Побеждает лучший

Он заслонил мне свет, но я был слишком занят, чтобы обратить на это внимание.

– Что тебе нужно? – спросил я.

– Прошу прощения, это ты куешь мечи?

Бывают моменты, когда нужно сосредоточиться. Это был один из них.

– Да. Уходи. Придешь позже.

– Я не сказал тебе, что я…

– Уходи. Придешь позже.

Он ушел. Я закончил то, над чем корпел. Позже он вернулся. За это время я сделал третий сгиб.

Кузнечная сварка – отвратительная процедура, и я терпеть ее не могу. Я ненавижу все многочисленные стадии изготовления готового изделия; некоторые из них чрезвычайно трудны, некоторые утомительны, некоторые очень-очень скучны, а многие – и то, и другое, и третье одновременно, и все вместе – совершенный микрокосм человеческих стараний. Но я получаю удовольствие от чувства, возникающего, когда после многочисленных манипуляций все выходит хорошо. В целом свете нет ничего лучше.

Третий сгиб – это… ну, это та стадия изготовления меча, когда вы в третий раз сгибаете материал. Первый сгиб – вы берете много тонких прутьев, одни железные, другие стальные, скручиваете вместе, нагреваете добела и выковываете одну толстую ленту. Затем вы скручиваете ее, сгибаете – и проделываете все снова. Опять скручиваете, сгибаете – и проделываете все снова. Третий раз обычно самый легкий; большинство мусора из материала выбито, флюс остается, и работа на этом этапе спорится. Тем не менее это ужасная работа. Кажется, она длится вечно, а ведь за одно мгновение невнимательности можно уничтожить все сделанное, если пережжете материал, или переохладите его, или слишком сильно ударите, или молотом занесете в него немного шлака. Нужно не только смотреть, но и слушать, дожидаясь единственного в своем роде свистящего звука, который скажет, что материал начинает портиться, но еще не погиб; это единственное мгновение, когда одна стальная полоска сливается с другой, образуя неразрывное целое – и разговаривать при этом невозможно. Поскольку большую часть времени я провожу за кузнечной сваркой, то прослыл человеком необщительным. Я не спорю. Такова уж моя натура: стань я пахарем, не сделался бы приветливее.

Он вернулся, когда я сгребал древесный уголь. Сгребая уголь, я могу разговаривать, так что ничего страшного.

Он был молод. Я бы дал ему года двадцать три или двадцать четыре; высокий бастард (все высокие – бастарды; мой рост – пять футов два дюйма) с вьющимися, точно влажное руно, светлыми волосами, с плоским лицом, блекло-голубыми глазами и девичьим ртом. Он мне сразу не понравился: не люблю рослых красивых мужчин. Для меня первое впечатление много значит. Но мои первые впечатления почти всегда неверны.

– Что тебе нужно? – спросил я.

– Я хотел бы заказать меч.

Голос его мне тоже не понравился. В первые решающие пять секунд голос для меня даже важнее внешности. Что весьма разумно, если хотите знать. Некоторые принцы похожи на крысоловов, некоторые крысоловы похожи на принцев, хотя людей обычно выдают зубы. Но стоит человеку сказать несколько слов, и вы можете определить, откуда он и насколько состоятельными были его родители; это точные данные, верные факты. Парень явно был из мелкой знати – слой, куда входят все – от излишне честолюбивых фермеров до младших братьев герцогов. Это легко определить по гласным, – я, как услышу, скриплю зубами, словно в хлебе песок попался. Знать я терпеть не могу. Большинство моих заказчиков знать, а большинство людей, с которыми я встречаюсь, – это мои заказчики.

– А как же, само собой, – сказал я, выпрямляясь и кладя лопату на край горна. – Зачем он тебе?

Он посмотрел на меня так, словно я только что похотливо пожирал глазами его сестру.

– Э… чтобы сражаться.

Я кивнул.

– На войне?

– Когда-нибудь, наверно, и на войне.

– Я бы на твоем месте не стал этого делать, – сказал я и нарочито неторопливо смерил его взглядом сверху донизу. – Ужасная жизнь, к тому же очень опасная. На твоем месте я бы остался дома. Приносил пользу.

Мне нравится смотреть, как они это принимают. Назовите это чутьем мастера. Приведу в пример одну из операций, которые проделывают, изготовляя действительно хороший меч, – испытывают: сгибают в кольцо; зажимают хвостовик клинка в тисках и сгибают его, пока острие не коснется плеч, потом отпускают, и он должен разогнуться и полностью выпрямиться. Почти все хорошие мечи не выдерживают подобного обращения; такому испытанию подвергают только лучшие. Жестоко проделывать такое с прекрасной вещью, но это единственный способ проверить ее норов.

Кстати, о норове: он посмотрел на меня и пожал плечами.

– Прости, – сказал он. – Ты слишком занят. Обращусь к кому-нибудь другому.

Я рассмеялся:

– Позволь, я разберусь с огнем и тогда буду к твоим услугам.

Огонь управляет моей жизнью, как ребенок – матерью. Его надо кормить, иначе он погаснет. Его нужно поить – обливать края гнезда горна из ложки, иначе он прожжет гнездо. После каждого прогрева его нужно обдувать, и вот я «дышу» за него и не могу ни на минуту отвернуться. С того мгновения, как утром, за час до восхода солнца, я разожгу его, до той поры, когда поздно вечером брошу его умирать от голода, я всегда первым делом думаю о нем. Он словно нарочито затаился на краю поля зрения, он словно преступление на вашей совести: вы не всегда смотрите на него, но всегда о нем помните. При малейшей возможности, он вас предаст. Иногда мне кажется, что я женат на этой проклятой штуке.

Вот уж действительно. У меня никогда не было времени на жену. Предложения поступали – не от женщин, от их отцов и братьев: он, пожалуй, стоит пару шиллингов, говорили они себе, а наша Дориа моложе не становится. Но человек, у которого в кузнечном горне горит огонь, не может втиснуть жену в свой повседневный обиход. Я пеку себе хлеб на угольях, плавлю сыр на хлебе, дважды в день грею воду в котелке, чтобы запить еду, и рядом с огнем сушу свои рубашки. Иногда вечером, когда я чересчур устану, чтобы пройти десять ярдов до постели, я сажусь на пол спиной к горну да так и засыпаю, а утром просыпаюсь с затекшей шеей и с головной болью. Причина, по которой мы с горном не ссоримся, в том, что он не умеет говорить. Ему это не нужно.

Мы с огнем мирно уживаемся уже двадцать лет, с тех пор как я вернулся с войны. Двадцать лет. В некоторых странах за убийство дают меньше.

– Слово «меч», – сказал я, рукавом сметая со стола пыль и угли, – может означать самые разные вещи. Выразись точнее. Садись.

Он осторожно сел на скамью. Я налил сидра в две деревянные чашки и одну поставил перед ним. На поверхности сидра плавала пыль – как всегда. Все в моей жизни покрыто темно-серой зернистой пылью – по милости огня. Ей-ей, он очень старался сделать вид, что никакой пыли нет, и отпил небольшой глоток, как девушка.

– Есть мечи, предназначенные для верховой езды, – сказал я, – и тридцатидюймовый ручной меч, есть меч для боя со щитом: либо с приплюснутой ромбовидной частью – в армии его называют типом пятнадцать, – либо с желобком по всей длине, тип четырнадцать; есть меч для еды, скорее напоминающий нож; есть длинный меч, большой меч, тип восемнадцать, настоящий бастард, большой боевой меч, который держат обеими руками, но это узкоспециальные виды оружия, так что вряд ли тебе нужен один из них. И это только основные виды подобного вооружения. Потому я и спросил, зачем тебе меч.

Он посмотрел на меня, потом демонстративно отпил моего жуткого пыльного сидра.

– Чтобы сражаться, – сказал он. – Прости, но я мало об этом знаю.

– Деньги у тебя есть?

Он кивнул, сунул руку под рубаху и достал маленький холщовый мешочек. Мешочек потемнел от пота. Он раскрыл его и выложил на мой стол пять золотых монет.

Разновидностей монет не меньше, чем мечей. Это были безанты, девяносто пять процентов чистого золота, гарантированные печатью императора. Я взял одну монету. Чеканка на безанте ужасна – грубая, некрасивая. Это потому, что безант не меняется уже шестьсот лет, его вновь и вновь копируют невежественные и неграмотные чеканщики; он не меняется, потому что ему доверяют. Мастера копируют надписи, не зная букв, так что получаются только общие очертания. Вообще же существует правило: чем красивее монета, тем меньше в ней золота, и, напротив, чем уродливее, тем лучше. Я знавал некогда одного фальшивомонетчика; его поймали и повесили, потому что он работал слишком хорошо.

Я поставил свою чашку на одну монету, а остальные отодвинул к нему.

– Согласен?

Он пожал плечами:

– Мне нужен лучший меч из всех возможных.

– Тебе он ни к чему.

– Пусть так.

– Отлично. Ты получишь лучший меч. Ведь, когда ты умрешь, он перейдет к другому и рано или поздно попадет в умелые руки. – Я улыбнулся. – Скорее всего, в руки твоего противника.

Улыбнулся и он.

– Ты хочешь сказать, я награжу его за то, что он убьет меня.

– Трудящийся достоин награды за труды свои, – ответил я. – Ладно. Так как ты не представляешь, что тебе нужно, я должен решить за тебя. За свой золотой безант ты получишь длинный меч. Знаешь, что это такое?

– Нет. Прости.

Я почесал за ухом.

– Клинок длиной три фута, – сказал я, – два с половиной дюйма шириной у рукояти и сужается в острие-иглу. Рукоять длиной с твою руку от локтя до кончика среднего пальца. Весит не больше трех фунтов и будет казаться гораздо легче, потому что я добьюсь идеального баланса. Он предназначен скорее для того, чтобы колоть, а не рубить, потому что бой выигрывает острие, а не лезвие. Настоятельно рекомендую меч с желобком – знаешь, что это?

– Нет.

– Ну, все равно его получишь. Пойдет?

Он смотрел на меня так, словно я свалился с луны.

– Я хочу лучший в мире меч всех времен, – сказал он. – Могу заплатить больше, если нужно.

Лучший в мире меч всех времен. Глупо звучит – но я могу его сделать. Если дам себе труд. А могу сделать и обычный меч и сказать ему, что именно это лучший меч всех времен. Откуда ему знать, что это не так? Не больше десяти человек на свете способны об этом судить. Я и еще девять.

С другой стороны, я люблю свое дело. Вот передо мной молодой глупец, почему бы не развлечься за его счет? И, конечно, моя работа и через тысячу лет будет жить, почитаемая и уважаемая, с моим именем на рукояти. Лучший в мире – лучший меч всех времен; если его не сделаю я, сделает кто-то другой, и моего имени на нем не будет.

Я подумал об этом, наклонился, прикрыл пальцами еще две монеты и пододвинул их к себе, как пахарь тащит плуг по глине.

– Согласен?

Он пожал плечами:

– Ты знаешь лучше меня.

Я кивнул.

– И это действительно так, – сказал я и взял четвертую монету. Он не шелохнулся. Его это словно не интересовало. – Но это только за сам меч, – сказал я. – Я не полирую его, не украшаю, не делаю резьбу, чеканку или инкрустации. Я не украшаю рукоять драгоценными камнями, потому что они натирают руку и выпадают. Я даже не делаю ножны. Сможешь украсить его позже, если захочешь, но это тебе решать.

– Мне прекрасно подойдет просто меч, – сказал он.

И это меня озадачило.

У меня большой опыт общения со знатью. Этот юнец вел себя как все прочие, и я мог бы поручиться за него так, как если бы знал его всю жизнь. Одежда без украшений, но добротная, не новая, но бережно сохраняемая, хорошая обувь, хотя я бы сказал, что сапоги великоваты, может, потому что достались по наследству. Пять безантов – очень даже немало, но мне показалось, что больше у него не было.

– Позволь высказать догадку, – сказал я. – Твой отец умер, и твой старший брат получил дом и землю. Твоя доля – пять золотых. Ты принял это как должное, но обижен. Ты думаешь: закажу лучший в мире меч, и пойду на войну, и заработаю состояние, как Роберт Лис или Боэмунд. Что-то в этом роде…

Еле заметный кивок.

– Что-то в этом роде.

– Отлично, – сказал я. – Некоторые легко расстаются с деньгами. Если проживешь достаточно долго, чтобы в тебя вколотили толику здравого смысла, получишь больше, чем четыре золотых за меч, и тогда сможешь купить себе отличную ферму.

Он улыбнулся:

– Значит, все в порядке.

Мне нравятся люди, не замечающие, что я им грублю.

– Мне можно смотреть? – спросил он.

Такой вопрос может стать источником крупных неприятностей – в зависимости от обстоятельств. По примеру мужчины и женщины, о которых вы сейчас подумали, я обычно отвечаю «Нет».

– Если хочешь, – сказал я. – Почему бы и нет? Ты можешь стать свидетелем.

Он нахмурился:

– Странный выбор слова.

– Как пророк в Писании, – сказал я. – Когда Он превращает воду в вино, или воскрешает мертвых, или произносит заповеди, сидя в горящем кусте, кто-то ведь должен это видеть, иначе какой смысл?

(Потом я припомнил эти свои слова.)

Он кивнул:

– Чудо.

– Что-то вроде. Но чудо – это то, чего не ждешь.

И снова о войнах. Мы говорили о «войнах» так, будто это место: выезжай из Перимадеи по северной дороге, на перекрестке повернешь налево, потом направо и мимо старой разрушенной мельницы – пропустить невозможно. Самое меньшее – страна со своим языком, обычаями, особой национальной одеждой и местными блюдами. Но теоретически каждая война столь же не похожа на прочие, как уникален каждый человек; у каждой войны есть родители, которые ее воспитали, но, вырастая, она идет своей дорогой сообразно своей природе и порождает собственное потомство. Но мы говорим о народе в целом: об элианах, мезентинцах, розенхольтах – как будто миллион отдельных индивидов можно свести воедино, как я скручиваю и бью молотом пучок прутьев, превращая его в одно целое. Когда стоишь среди них, все они разные. Но отступи на триста ярдов и увидишь один объект, например, наступающую армию. Мы называем этот объект «врагом»; это дракон, которого надо убить, чтобы победить и стать героями. Но, дойдя до нас, объект распадается на множество индивидов, и мы встречаемся, человек с человеком, который размахивает копьем, чтобы причинить нам вред, сам в совершеннейшем ужасе от происходящего, точь-в-точь как мы.

Мы говорим «войны», но открою секрет. Война лишь одна. Она никогда не кончается. Она течет, как разогретый добела металл под моим молотом, и сливается с предыдущей войной и со следующей, образуя одну непрерывную ленту. Мой отец не раз ходил на войну, я не раз ходил на войну, мой сын будет не раз ходить на войну, а после его сын, и это будет то же самое место. Это как отправиться в Бок-Бохек. Мой отец ходил туда до того, как разрушили Белый Храм, когда Форгейт еще был зелеными полями. Я ходил туда, когда Форгейт стал рыночной площадью. Когда туда пойдет мой сын, Форгейт уже застроят домами, но место все равно останется Бок-Бохеком, а война останется войной. То же место, тот же язык, те же обычаи, слегка измененные преобладающими модами на доблести и злосчастье; но все повторяется вновь и вновь. На моей войне рукояти были изогнутыми, а навершия – круглыми или каплевидными. Сегодня рукоять – обычный прямой крест, а навершие как флакон для духов, что сто лет назад казалось бы нелепостью. Во всем есть своя мода. Прилив приходит и уходит, но море – всегда море.

Моя война была в Ультрамаре; это не название места, просто по-элиански «ультрамар» означает «за морем». Ультрамар, где мы сражались, не был ни землей, ни географической областью. Это была идея – царство Божие на земле. Ее не найти на карте, сейчас-то уж точно; мы заблудились, и все знакомые места теперь называются иначе, на каком-то другом языке, который мы не потрудились изучить. Мы, конечно, были там не ради идеи, хотя, вероятно, для своего времени она была хороша. Мы отправлялись туда, чтобы награбить сокровищ и вернуться домой принцами.

Есть места, которые не обозначены на картах, но все знают, как их найти. Просто следуй за другими, и окажешься на месте.

– Пока смотреть особенно не на что, – сказал я ему. – Можешь ненадолго куда-нибудь пойти.

– Ничего. – Он сел на запасную наковальню и стал грызть мое яблоко, которым я его не угощал. – Что вы собираетесь делать со всем этим хламом? Я думал, вы начнете ковать меч.

Я сказал себе: он много платит, вероятно, отдает все, что у него есть; он имеет право быть глупым, если хочет.

– Это, – сказал я, – не хлам. Это твой меч.

Он заглянул через мое плечо.

– Вовсе нет. Это горсть старых подков и сбитых напильников.

– Сейчас да. Просто смотри.

Не знаю, что такого особенного в старых подковах; никто этого не знает. Большинство считает, что дело в постоянных ударах о каменистую землю, но это не так. Однако лучшие мечи делают из подков. Я нагрел их до вишнево-красного цвета, бросил на наковальню и сплавил большим молотом, расплющивая и ударяя по ним; кусочки ржавчины и нагара разлетелись по кузнице – это грязная работа, и ее нужно делать быстро, прежде чем железо остынет до серого цвета. К тому времени как я закончил, у меня были длинные стержни квадратного сечения, толщиной в четверть дюйма. Я отложил их в сторону и проделал то же самое с напильниками. Они из стали, которую можно сделать тверже, а подковы из железа, оно всегда остается мягким. Если их смешать, слить воедино твердое и мягкое, получится материал для хорошего меча.

– Что это должно быть? Вертела?

Я забыл, что он здесь. Терпеливый парень, скажу я вам.

– Мне еще предстоит много часов работы, – сказал я. – Почему бы тебе не уйти? Придешь утром. До тех пор ты ничего интересного не увидишь.

Он зевнул.

– Мне идти некуда, – сказал он. – Я ведь тебе не мешаю?

– Нет, – солгал я.

– Я все еще не понимаю, какое отношение имеют эти куски прутьев к моему мечу.

Какого дьявола. Я могу и отдохнуть. Плохо работать, когда устал. Можно ошибиться. Я бросил лопату угля в огонь, разровнял и сел на выправитель.

– Как ты думаешь, откуда приходит сталь?

Он почесал голову.

– Из Пермии?

Не такой уж невежественный ответ, как может показаться. В Пермии есть жилы природной стали. Размалываешь железную руду, плавишь, и вытекает готовая к использованию сталь. Но она стоит буквально своего веса в золоте, а с начала войны с Пермией получить ее очень трудно. К тому же я считаю такую сталь слишком хрупкой; ее нужно правильно закалить.

– Сталь, – сказал я, – это железо, неоднократно кованное в горячем виде в огне от древесного угля. Никто понятия не имеет, как это происходит, но это происходит. Два сильных человека должны работать целый день, чтобы получить стали на один маленький напильник.

Он пожал плечами:

– Дорого. Ну и что?

– И она получается слишком хрупкой, – сказал я. – Брось ее на пол, и она разобьется, как стекло. Поэтому нужно ее закалить, чтобы она могла гнуться и вновь распрямляться. Такая сталь хороша для зубил и напильников, но не годится для мечей и серпов: для них нужна бо́льшая упругость. Поэтому мы сплетаем ее с железом, мягким и податливым. Железо и сталь восполняют недостатки друг друга, и ты получаешь то, что тебе нужно.

Он посмотрел на меня:

– Сплетаете?

Я кивнул.

– Смотри.

Берешь пять прутьев и укладываешь их в ряд, плотно, чтобы соприкасались: сталь, железо, сталь, железо, сталь. Прочно связываешь их, словно строишь плот. Укладываешь в огонь, краем вниз, не плоско; когда они раскалятся добела и начнут шипеть, как змея, достаешь и начинаешь ковать. Если все сделано верно, получишь снопы белых искр и увидишь, что металл сплавляется: своего рода черную тень под сверкающей белой поверхностью, текучую, как жидкость. Что оно такое, я не знаю и, не питая склонности к мистике, предпочитаю не разглагольствовать об этом попусту.

Потом нагреваешь только что выкованную пластину, которая приобретает желтый цвет, зажимаешь один конец в тисках и изгибаешь ее, а потом куешь, снова делая плоской; нагреваешь, изгибаешь и расплющиваешь. Проделать все это пять раз – не больше. Если ты все делал правильно, получишь прямой плоский брусок в дюйм шириной, в четверть дюйма толщиной, без швов и расслоений; из пяти получается один прочный предмет. Потом нагреваешь его, вытягиваешь, сгибаешь и снова куешь. Теперь понятно, почему я говорю о слиянии? Больше нет ни железа, ни стали, и никакая сила на свете не сможет их разъединить. Но сталь по-прежнему тверда, а железо податливо; поэтому готовый клинок, закрепив в тисках, можно согнуть, если готов рискнуть.

Когда кую, я теряю представление о времени. Останавливаюсь, когда все сделано, но не раньше, и тогда понимаю, насколько устал: промок от пота, страшно хочется пить, угли во многих местах прожгли одежду, и на коже у меня волдыри. Радость не в ковке, а в ее завершении.

Куешь, как правило, в полумгле, чтобы видеть, что происходит в сердце огня и горячего металла. Я посмотрел в ту сторону, где, как я знал, была дверь, но за пределами огненного горна все тонуло в темноте. Хорошо, что у меня нет соседей, иначе они лишились бы сна.

Он спал, несмотря на шум. Я легонько пнул его в ступню, и он сел.

– Я что-нибудь пропустил?

– Да.

– А.

– Но ничего страшного, – сказал я. – Мы еще только начинаем.

Логика подсказывает, что у меня была жизнь и до того, как я отправился в Ультрамар. Должно быть, это верно; я отправился туда девятнадцати лет и вернулся двадцати шести. Мне кажется, я помню большой удобный дом в долине, собак, и соколов, и лошадей; отца и двух старших братьев. Насколько мне известно, они все еще могут там быть. Я сам так туда и не вернулся.

Семь лет в Ультрамаре. Большинство не выдерживает и первого полугодия. Очень немногие, загрубевшие здоровяки – таких трудно убить, – живут три года; к концу этого срока кажется, что ветер и дождь стерли их почти до материнской породы, что на их щеках теперь русла рек и соленые сталактиты; это старые старики, трехгодовалые мальчики, и я не видел ни одного старше двадцати пяти.

Я выдержал эти три года и сразу подписался на три следующих, а потом еще на три, но из них прослужил только год, и меня с позором отправили восвояси. Из Ультрамара не возвращаются домой; туда отправляет судья, если вы убили кого-то и повешение для вас слишком мягкое наказание. Там нужен каждый человек, какого можно залучить, и эти люди стремительно гибнут – так фермер в дурной год тратит запасы корма для скота. Говорят, враги собирают с полей битв наши кости и перемалывают в муку; будто бы поэтому у них так отлично родится пшеница. Обычная кара за непростительное преступление в Ультрамаре – отправка на фронт; нужно иметь смягчающие вину обстоятельства и глубоко раскаиваться, чтобы вместо этого получить петлю. Меня, однако, с позором отправили домой, потому что никто ни мгновения не хотел меня видеть. И, говоря по справедливости, я не могу их за это упрекнуть.

Я мало сплю. В деревне говорят, это потому, что у меня кошмары, но на самом деле мне просто некогда. Стоит начать ковку, и ты уже не останавливаешься. Сковал середину – хочешь заняться краями, потом сковать края с серединой, а потом работа сделана и кто-то пристает к тебе, заставляя начать новую работу. Я сплю, когда очень уж устаю, а это бывает примерно раз в четыре дня.

На случай, если у вас сердце кровью обливается от жалости ко мне; когда работа сделана и мне заплатили, я бросаю монеты в старый бочонок, который привез с войны. Думаю, первоначально в нем держали наконечники стрел. Понятия не имею, сколько там денег. Примерно половина бочонка. Я хорошо зарабатываю.

Я уже говорил, что, работая, теряю представление о времени. И вдобавок забываю обо всем, в том числе о людях. Я начисто забыл о парне, но, когда о нем вспомнил, он по-прежнему был тут, сидел на запасной наковальне, и лицо у него почернело от пыли и сажи. Он завязал тряпкой нос и рот, и мне это понравилось, потому что он перестал говорить.

– Тебе больше нечем заняться? – спросил я.

– Нечем. – Он зевнул и потянулся. – Думаю, я начинаю кое в чем разбираться. Например, что несколько нитей, связанных вместе, прочнее одной. Как государство.

– Ты что-нибудь ел? С тех пор, как стащил мое яблоко?

Он покачал головой:

– Не хочу.

– А деньги на еду у тебя есть?

Он улыбнулся:

– У меня есть целый золотой безант. Могу купить ферму.

– Не здесь.

– Да, тут отличная пахотная земля. Там, откуда я пришел, можно купить целую долину.

Я вздохнул.

– Внутри есть хлеб и сыр, – сказал я. – И кусок грудинки.

Это хоть ненадолго избавило меня от него, я закончил гибку и решил, что нужно отдохнуть. Слишком долго смотрел на раскаленный добела металл и почти ничего не видел, кроме меняющей цвет заготовки.

Он вернулся с ломтем хлеба и всем моим сыром. По-хозяйски сказал:

– Угощайся.

Я не говорю с набитым ртом, это невежливо, поэтому сперва прожевал.

– Так откуда ты?

– Фин-Мохек. Слыхал о таком?

– Это большой город.

– Ну, точнее, десять миль от Фина.

– Когда-то я был знаком с человеком оттуда.

– В Ультрамаре?

Я нахмурился:

– Кто тебе это сказал?

– Кто-то в деревне.

Я кивнул:

– Хорошее место – эта долина Мохек.

– Если ты овца, пожалуй. И мы жили не в долине, а выше, у болот. Там только вереск и скалы.

Я бывал в тех краях.

– Значит, – сказал я, – ты покинул дом в поисках богатства.

– Едва ли. – Он выплюнул что-то, вероятно, кусок шкурки с грудинки. О нее можно сломать зубы. – Я сразу вернусь туда, если для меня что-то еще осталось. А где ты был в Ультрамаре? Где именно?

– Да в разных местах, – сказал я. – Если тебе так нравится Мохек, почему ты оттуда ушел?

– Чтобы прийти сюда. Увидеться с тобой. Купить меч. – Определенно принужденная улыбка. – Зачем же еще?

– Зачем тебе меч в холмах Мохек?

– Я не собираюсь использовать его там.

Эти слова вырвались у него стремительно, как выплескивается из кружки пиво, когда в пивной кто-нибудь толкнет вас под руку. Он набрал побольше воздуха и продолжил:

– Во всяком случае не думаю, что буду.

– Правда?

Он кивнул:

– Я убью им человека, который убил моего отца, но не думаю, что он живет где-то там.

Я занялся этим делом случайно. Я сошел с корабля из Ультрамара; в пятидесяти ярдах от пристани стояла кузница. У меня в кармане лежали талер и пять медных стюверов, одежда, которую последние два года я носил под доспехами, и меч, который стоил двадцать золотых ангелов, но который я бы никогда, ни при каких обстоятельствах не продал. Я пошел в кузницу и предложил кузнецу талер за то, что он научит меня своему ремеслу.

– Убирайся, – сказал он.

Со мной так не говорят, поэтому я истратил талер на подержанную наковальню, несколько непригодных молотов, рашпиль, стуловые тиски и ведро и таскал все это – три центнера – с собой, пока не нашел за сыромятней полуразвалившийся сарай. Я предложил хозяину сыромятни три стювера в качестве арендной платы, на стювер купил груду ржавых напильников и два ячменных каравая и стал учиться, решив за год оставить того кузнеца без заказчиков.

На самом деле мне понадобилось полгода. Если честно, я знал об этом ремесле немного больше, чем можно было бы подумать на основании предыдущих событий; дома я холодными утрами сидел в кузнице и смотрел, как работает наш кузнец, а учусь я быстро; к тому же в Ультрамаре выучиваешься самому разному, особенно чинить и совершенствовать оружие и доспехи, большая часть которых достается нам от врага, обычно с дырами. И когда пришло время выбирать свой профиль, мне предстоял выбор между мастером, кующим мечи, и мастером, кующим доспехи. Я бросил монету. Мне не повезло, и вот я здесь.

Я говорил, что у меня есть свое водяное колесо? Я сам его построил и горжусь им. Я строил его, опираясь на то, что знал об одном колесе, которое видел (заметил, осмотрел, а потом сжег) в Ультрамаре. Оно с двенадцатифутовым желобом, а вода поступала из ручья, стекающего по крутому склону там, где холм начинает понижаться. Колесо приводит в действие мой точильный камень и хвостовой водяной молот, единственный хвостовой молот к северу от Воссина; его я тоже построил сам. Я многое умею делать.

Ковать хвостовым молотом невозможно: нужно видеть, что ты делаешь, и чувствовать, как плывет металл. Во всяком случае, я этого не могу; я не совершенен. Но этот молот – идеален для придания формы законченному изделию, он принимает на себя все усилие, хотя приходится сосредоточиваться: необходимо легкое прикосновение. Головка этого молота весит полтонны. Я так поднаторел в обращении с ним, что могу разбить этим молотом скорлупу вареного яйца.

Я изготовил также особую установку для проделывания желобков и профилирования лезвий. Если угодно, это жульничество; но я называю это точностью и совершенством. Благодаря хвостовому молоту и установке я делаю прямые, ровные, плоские, заостренные мечи, которые не сворачиваются штопором при закалке, ведь каждый удар молотом – точно такой же силы, как предыдущий, а установка не ошибается, что неизбежно, если работать на глаз.

Будь я склонен верить в богов, я, вероятно, обожествил бы хвостовой молот, хотя сам его сделал. Причины. Во-первых, он гораздо сильнее меня и вообще любого человека и неутомим, а это и есть основные качества бога. Его грохот – голос бога, он заглушает все остальное, вы не услышите даже собственных мыслей. Во-вторых, он творец. Он создает вещи, превращает полоски и стержни сырья в распознаваемые предметы, предназначенные для чего-либо и наделенные собственной жизнью. В-третьих, и это самое важное, он наносит удары, неутомимо, подавляюще, бьет дважды за время, которое уходит у моего сердца на один удар. Он сокрушитель, а именно таковы боги, верно? Они бьют, и бьют, и продолжают бить, пока вы не примете нужную форму или не превратитесь в кровавую кашу.

– И все? – спросил он.

Я видел, что на него это не произвело впечатления.

– Он не готов. Его еще нужно отшлифовать.

Мой точильный камень высотой с меня – плоский круглый, как головка сыра, песчаник. Его вращает река, и это хорошо – сам я не сумел бы. Нужны великая осторожность, деликатнейшие прикосновения. Они съедают металл и нагревают его, так что стоит отвлечься на долю секунды, и вы отпустите сталь, а меч изогнется, словно полоска свинца. Но благодаря этому точильному станку я настоящий художник. Я закрываю нос и рот шарфом в три слоя, чтобы не задохнуться от пыли, и надеваю толстые перчатки – если коснуться камня, когда он вращается, он обдерет до кости, прежде чем успеешь отдернуть руку. Шлифуя, нужно следить за потоками белых и золотых искр. Они прожигают кожу, поджигают рубашку, но нельзя позволить таким мелочам отвлекать тебя.

Все, что я делаю, требует сосредоточенности. Вероятно, именно поэтому я выбрал такую работу.

Я – противник затейливой отделки. Я говорю: если тебе нужно зеркало, иди купи зеркало. Но у моих мечей такие острые лезвия, что ими можно бриться, а еще мои мечи должны сгибаться и упруго распрямляться.

– Неужели это необходимо? – спросил он, когда я зажимал острие в тисках.

– Нет, – сказал я и потянулся за разводным ключом.

– Просто если ты его сломаешь, тебе придется все начать сначала, а я хочу поскорее закончить.

– Лучший в мире, – напомнил я, и он неохотно кивнул.

Для этой работы я использую особый инструмент. Этакую массивную вилку, которой можно малевать по стали орнаменты, если таково ваше представление о полезной и плодотворной жизни. Нужны все мои силы до последней капли (а я не слабак), чтобы провести испытание, способное загубить вещь, отнимавшую у меня жизнь и душу на протяжении последних десяти дней и ночей, испытание, которое клиент вряд ли оценит и от которого у меня все переворачивается внутри. Вы сгибаете клинок, пока его острие не коснется тисков, а потом осторожно отпускаете. Он выходит из тисков, и вы кладете его на идеально ровную, плоскую поверхность наковальни. Опускаетесь на колени и высматриваете тонкий волосок света между краем лезвия и наковальней. И, если находите, клинок отправляется на свалку.

– Вот, – сказал я, – подойди и посмотри сам.

Он опустился рядом со мной.

– На что именно смотреть?

– Ни на что. Этого здесь нет. В том все и дело.

– Можно теперь встать?

Идеально прямой; такой прямой, что даже свет не может протиснуться в щель. Мне ненавистны все шаги на пути к совершенству, усилия, и шум, и жара, и пыль, но, когда ты этого достиг, ты радуешься жизни как ребенок.

Я прикрепил эфес, рукоять и навершие, согнул клинок в тисках и отрихтовал хвостовик, так что он теперь оканчивался аккуратной маленькой пуговкой. Потом достал меч из тисков и протянул парню рукоятью вперед.

– Готово, – сказал я.

– Все?

– Все. Он твой.

Помню одного малого, которому сделал меч; это был графский сын, семи футов ростом и сильный, как бык. Я протянул ему законченный меч, он покрепче взял его в руку, взмахнул над головой, изо всех сил ударил по рогу наковальни и отрубил кусок. Меч отскочил на фут, клинок оставался неповрежденным. Я ударил его, отшвырнул на другой конец мастерской. «Ты, шут, – сказал я, – посмотри, что ты сделал с моей наковальней!» Встал он в слезах. Но годы спустя я простил его. Когда впервые берешь в руки добрый меч, тебя охватывает непередаваемое волнение. Меч тянет тебя за руку, как пес, который просится на прогулку. Тебе хочется размахивать им и рубить направо и налево. В крайнем случае заработаешь несколько порезов и ушибов под предлогом, что проверяешь балансировку оружия и удобство рукояти.

Но он просто взял меч, словно я протянул ему прейскурант.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что, – ответил я. – Что ж, прощай. Теперь можешь идти, – добавил я, видя, что он не двигается с места. – Я занят.

– Есть кое-что еще, – сказал он.

Я уже повернулся к нему спиной.

– Что?

– Я не умею фехтовать.

Он рассказал, что родился в амбаре, на болоте возле отцовского дома в полдень Иванова дня. Мать, которой следовало бы проявить большее благоразумие, настояла на том, чтобы вместе со своей служанкой поехать в тележке, запряженной собаками, на обед во время соколиной охоты. Начались роды, а вернуться в дом не было времени, но рядом оказался амбар, в нем было полно чистого сена, а неподалеку протекал ручей. Отец, возвращаясь с охоты с соколом на руке, увидел, как она лежит на сене с ребенком на коленях. Мы славно поохотились, сказал он. Добыли четырех голубей и цаплю.

Отец не хотел отправляться в Ультрамар, но он подчинялся герцогу, а герцог пошел на войну, и у отца не осталось выбора. Герцог умер от тифа через неделю после высадки. Отец парня продержался девять месяцев; потом в бессмысленной драке в таверне его убил лучший друг. Отцу было двадцать два, когда он умер.

– Я сейчас в том же возрасте, – сказал парень.

– Печальная история, – сказал я. – Вдобавок очень глупая. Кстати, если хочешь знать, все истории про Ультрамар глупые.

Он мрачно посмотрел на меня.

– Возможно, в мире слишком много глупости, – сказал он. – Может, я хочу как-то это изменить.

Я кивнул:

– Ручаюсь, ты можешь значительно уменьшить ее количество, если умрешь. Но, наверно, это слишком дорогая цена.

Глаза у него были холодные и яркие.

– Человек, который убил моего отца, еще жив, – сказал он. – Пустил корни, процветает и счастлив, у него есть все, чего ни пожелает. Он вернулся из кошмара Ультрамара, и теперь мир для него снова полон смысла, а сам он полезный член общества, им восхищаются, его уважают и равные, и те, что выше его.

– И ты задумал перерезать ему горло?

Он покачал головой.

– Вряд ли, – сказал он. – Это было бы убийство. Нет, я хочу сразиться с ним на мечах. Я побью его, докажу, что я лучше. Затем я его убью.

Я тактично помолчал. Потом сказал:

– И ты ничего не знаешь о бое на мечах?

– Нет. Меня должен был обучить отец, как обычно делают отцы. Но он погиб, когда мне было два года. Я не знаю даже самых азов.

– Но собираешься бросить вызов старому солдату и доказать, что ты лучше. Понятно.

Он смотрел прямо мне в глаза. В таких случаях я всегда испытываю неловкость, хотя большую часть жизни смотрел на раскаленный металл.

– Я расспрашивал о тебе, – сказал он. – Люди считают, что ты был великим мечником.

Я вздохнул:

– Кто тебе это сказал?

– Это правда?

– «Был» означает, что дело прошлое, – сказал я. – Кто рассказал тебе про меня?

Он пожал плечами:

– Друзья отца. По-видимому, в Ультрамаре ты был легендой. Все слышали о тебе.

– Определяющая характеристика легенды та, что это неправда, – сказал я. – Я могу сражаться – и не более. А при чем тут это?

– Ты меня научишь.

Помню один случай в Ультрамаре. Мы грабили деревню. Мы часто грабили. Это называлось chevauchée – атакой рыцарей, но ничего рыцарского в этом не было, только поджог амбаров и охота за курами. Предполагалось, что такие нападения подрывают у неприятеля волю к борьбе. Забавно, все происходило с точностью до наоборот. Так вот, я был на этой ферме, с факелом в руке, и собирался поджечь стог. И там была собака. Глупая собачонка, каких держат для охоты на крыс, сама ненамного больше крысы; она залаяла, прыгнула на меня, вцепилась в ногу и не разжимала зубов, а я не мог дотянуться и ударить ее ножом, не задев при этом себя. Я уронил факел и принялся скакать по ферме, пытаясь ударить собаку о стену, но безрезультатно. Это было нелепо, но в конце концов собачонка одолела меня. Я выбежал на улицу, и, как только я это сделал, она разжала зубы и убежала в амбар. Моему сержанту пришлось поджигать стог горящими стрелами, а я так и не мог загладить эту свою ошибку.

Я посмотрел на него. Мне было знакомо выражение этого глупого розового лица.

– Хорошо, – сказал я.

– Да. Мне нужен лучший меч и лучший учитель. Я заплачу. Можешь взять пятую монету.

Золотой безант. На самом деле его настоящее название – гиперперон, что означает «высшей пробы». Враг в Ультрамаре отобрал их у нас столько, что использовал вместо своей валюты. Такова война: враг превращается в вас, а вы – во врага, как железные и стальные стержни под молотом. Единственные безанты, которые сегодня можно увидеть, – это вернувшиеся оттуда, но сейчас они в ходу повсеместно.

– Меня не интересуют деньги, – сказал я.

– Знаю. Меня тоже. Но, если я заплатил человеку за работу и он взял деньги, он мне должен.

– Я плохой учитель, – сказал я.

– Ничего страшного, я безнадежный ученик. Справимся в два счета, быстро, как амбары горят.

Если у меня когда-нибудь будет собака, то только терьер-крысолов. Может, мне просто нравятся агрессивные твари, не знаю.

– Можешь забрать свою монету и засунуть туда, где не светит солнце, – сказал я. – Ты и так переплатил за меч. Назовем это сдачей.

Меч – не лучший вид оружия. Большинство доспехов, даже правильно подбитый джеркин, защитят от него, он слишком длинный, чтобы использовать в драке, и слишком легкий и непрочный для серьезной стычки. В серьезном бою я предпочитаю копье или топор, и вообще в девяти случаях из десяти лучше обойтись обычными сельскими орудиями: баграми, вилами, крюками, если они сделаны из хорошего материала и правильно закалены. А еще лучше, дайте мне лук и противника, скрывшегося под доспехами. Для воина на поле битвы лучший вид – вдоль стрелы на подмышку копейщика. Для самозащиты на дороге я предпочитаю дубину; для схваток на улицах и в помещениях, где часто не хватает места, лучше всего подойдет нож, которым ты бреешь бороду и чистишь яблоко. Во-первых, ты к нему привык, и ты знаешь, где он у тебя за поясом, даже не глядя.

Единственное, для чего меч поистине хорош, – это фехтование на мечах, что практически означает дуэль, что нелепо и противозаконно, или просто фехтование – игра в бой, хорошее развлечение, где никто не пострадает (но у меня другое представление о забавах), а еще рисовка. Нет надобности говорить, что именно поэтому мы отправляемся в Ультрамар, препоясавшись мечами. У некоторых прекрасные новые мечи, у самых везучих – настоящие старые мечи, семейное наследие, стоящее тысячи акров доброй пахотной земли вместе со зданиями, скотом и поселянами. Дело в том – только не говорите, что я вам это сказал, – что старые мечи не обязательно лучшие. Двести лет назад хорошей стали было еще меньше, чем сейчас, а люди были сильнее, поэтому старые мечи тяжелее, ими труднее пользоваться, они шире, и у них закругленный конец; они предназначены скорее для того, чтобы рубить противника, а не пронзать. Большинство этих молодых мечников умирает от поноса раньше, чем пустынное солнце высушит одежду, в которой они прибыли. Их вещи продадут, чтобы оплатить съеденное ими в солдатской столовой. Там, в Ультрамаре, иногда можно таким образом раздобыть уникальное оружие.

– Я не знаю, как учить, – сказал я. – Никогда этого не делал. Поэтому я буду учить тебя так, как учил меня отец, это единственный известный мне способ. Согласен?

Он не заметил, что я подобрал грабли.

– Хорошо, – сказал он, поэтому я снял с граблей поперечину с зубьями – она всегда насажена свободно – и треснул его черенком.

Я очень хорошо помню свой первый урок. Главное отличие в том, что отец использовал метлу. Сначала он черенком сильно ткнул меня в живот. Когда я согнулся, хватая воздух, он ударил по коленной чашечке, и я упал. Тогда он приставил конец черенка к моему горлу и надавил. Я едва мог дышать.

– Ты не ушел от удара, – объяснил он.

Тогда, во время первого урока, мне было пять лет, а свалить на землю взрослого человека труднее. Мне пришлось добраться до его колена с противоположной стороны, чтобы он упал. Когда он отдышался, я увидел, что он плачет, – у него действительно лились слезы.

– Ты не сумел уйти от удара, – объяснил я.

Он посмотрел на меня и тыльной стороной ладони вытер слезы.

– Я понял, – сказал он.

– Больше не допускай таких ошибок, – сказал я ему. – Отныне когда человек – любой человек – окажется так близко к тебе, что может ударить, ты должен считать, что он ударит. Держись на расстоянии или будь готов за доли секунды увернуться. Понял?

– Думаю, да.

– Никаких исключений, – сказал я. – Никогда и нигде. Твой враг, твой лучший друг, твоя жена, твоя шестилетняя дочь – никакой разницы. Иначе боец из тебя не получится.

Он несколько мгновений смотрел на меня, и я подумал, что он действительно понял. Это как сцена в старой пьесе, когда дьявол предлагает ученому мужу договор и тот его подписывает.

– Вставай.

Я опять ударил его, когда он поднялся лишь вполроста. Всего-навсего легкий толчок в ключицу: довольно, чтобы причинить сильнейшую боль, но ничего не сломать.

– Это все для моего блага, я понимаю.

– О да. Это твой самый ценный урок.

Следующие четыре часа мы посвятили работе ног: шаги вперед и назад, шаги в сторону. Каждый раз, ударяя его, я бил чуть сильнее. Он со временем приспособился.

Мой отец не был плохим человеком. Он всем сердцем любил свою семью, она значила для него больше всего. Но у него был один недостаток – вроде непрогретого места или включения, которые иногда возникают при сварке, когда металл недостаточно нагрет или в соединение попадает кусочек грязи. Отцу нравилось причинять людям боль, это его возбуждало. Только людям, не животным. Он был хороший скотовод и честный, добросовестный охотник, но ему нравилось бить людей и слушать их крики.

Я могу это понять – отчасти потому, что я сам такой же, хотя и в меньшей степени и лучше контролирую это стремление. Может, это всегда было у меня в крови, а может, это сувенир из Ультрамара; вероятно, и то и другое. Я осознаю это в терминах ковки. Можно бить раскаленный добела металл, но нельзя положить один кусок на другой и надеяться, что они сольются. Их надо долго бить, чтобы они соединились. Осторожно, рассудительно, не слишком сильно и не слишком слабо. Достаточно, чтобы металл заплакал и пролил слезы искр. Но я терпеть не могу людских слез. Это заставляет меня презирать людей, и мне трудно сдержаться. Ну, в общем, вы поняли, почему я предпочитаю держаться подальше от них. Я знаю, что со мной неладно, а знание своих недостатков – начало мудрости. Я нечто вроде фехтовальщика наоборот. Я всегда держу дистанцию; отчасти чтобы меня не могли ударить, но главным образом, потому что сам не могу ударить их.

Когда научишься работать ногами, остальное сравнительно легко. Я научил его восьми приемам нападения и семи – защиты (я держусь семи; есть еще четыре, но это просто разновидности). Он быстро все усвоил, теперь, когда понимал главное: не позволяй себя ранить, и далее – обезвредь его.

– Лучший способ сделать человека безвредным, – говорил я, – ранить его. Боль сразу остановит его. Убийство останавливает не всегда. Ты можешь заколоть, и всякая надежда для него будет потеряна, но он все равно может очень опасно ранить тебя, прежде чем упадет на землю. А вот если ты парализуешь его болью, он больше не опасен. Можешь убить его или отпустить – как захочешь.

Я показывал: обходил его меч и бил парня в живот концом черенка грабель – это один из худших ударов, но он оставался на ногах. Потом я ударил его по колену, и он упал.

– Убийство бесполезно, – говорил я. – Схватку выигрывает боль. Конечно, если ты решил разрубить его до пупка, это другое дело – тогда это мелодрама, в которой тебя тоже убьют. В бою рань противника и переходи к следующему. В дуэли побеждай и будь милосерден. Меньше проблем с законом.

Как вы, вероятно, догадались, мне понравилось учить. Я передавал ценные знания и умения, что само по себе дело стоящее, я демонстрировал свое мастерство и при этом мог бить отпрыска благородного семейства – ради его же блага. Как это может не понравиться?

Лучше всего учишься, когда измучен, в отчаянии или тебе больно. Этому меня научил Ультрамар. Я муштровал малого с рассвета до заката, а потом мы зажигали лампу и занимались теорией. Я учил его линии и кругу. Подсознательно вы стремитесь в бою оставаться на линии: вперед – нападать, назад – обороняться; парировать, делать выпад, снова парировать. Все неверно. Идиотизм. Вместо этого вы должны идти по кругу, отступая в сторону, чтобы уйти от удара врага и в то же время нанести ему удар. Никогда не ограничивайтесь защитой, всегда контратакуйте. Каждый ваш удар должен либо убить противника, либо остановить. И на каждое движение руки – движение ноги; ну вот, я открыл вам все тайны и загадки фехтования, и мне ни разу не пришлось вас ударить.

– Почти всякая схватка, – сказал я ему, давая возможность вытереть кровь с глаз, прежде чем мы продолжим, – в которой хоть один из участников знает, что делает, длится от одной до четырех секунд. Если дольше, это уже основа для эпоса. – Решив, что он не готов, я нанес ему мандиритто (удар справа налево) по виску. Он отступил не задумываясь, опустил оружие, и мое сердце возрадовалось, когда я ушел от его прямого выпада и парировал его в третьей позиции. До сих пор он ни разу меня не ударил, к некоторому моему разочарованию, но за шесть часов он четырежды едва не достал меня. Весьма многообещающе. Ему просто не хватало инстинкта убийцы.

– Пятая защита, – продолжал я, и он сделал выпад. Я едва не ошибся с его истолкованием, потому что он замаскировал «клык кабана» как «железные врата»; я смог только очень быстро отступить и выбить палку у него из руки. Потом ударил его за то, что он помешал мне говорить. Он едва не ушел от удара, но я хотел его ударить, и у него не вышло.

После этого ему пришлось подниматься с земли. Я сделал длинный шаг назад, провозглашая перемирие.

– Думаю, пора подвести предварительные итоги, – сказал я. – Сейчас ты уже очень хорош. Не лучший в мире, но способен побить девяносто пять бойцов из ста. Хочешь на этом остановиться и избавить себя от дальнейшей боли и унижения?

Он медленно встал и промокнул подбитый глаз.

– Я хочу быть лучшим, – сказал он. – Если ты не возражаешь.

Я пожал плечами.

– Не думаю, что у тебя получится, – сказал я. – Чтобы стать лучшим, надо слишком много потерять. Оно того просто не стоит. Станешь лучшим – превратишься в чудовище. Оставайся просто хорошим и будешь гораздо счастливей.

Он являл жалкое зрелище, весь в порезах и синяках. Но под всей этой кровью и потемневшей плотью оставался красивым, полным надежд мальчиком.

– Думаю, я бы поучился еще, если не возражаешь.

– Как хочешь, – ответил я и позволил ему поднять палку.

На самом деле он очень напоминал мне меня в его возрасте.

В Ультрамар я отправился дерзким, выводящим из терпения мальчишкой. Я с самого начала знал, что земли мне не видать: у моих старших братьев отменное здоровье. Вероятно, это всегда вызывало у меня негодование. Думаю, из меня вышел бы хороший фермер. Я никогда не боялся тяжелой работы, считал, что дела нужно делать не завтра, или когда выдастся свободный часок, или когда кончится дождь, а сейчас, немедленно, прежде чем упадет дерево, поддерживающее крышу, и амбар рухнет; прежде чем столбы изгороди повалятся и овцы убегут в болота; прежде чем овес погибнет прямо в поле, прежде чем мясо протухнет на жаре; пока еще есть время, пока еще не поздно. Вместо этого я видел, как хозяйство постепенно разваливается – а упадок и разложение всегда этакие мирно-постепенные; траве нужно столько времени, чтобы прорасти меж булыжниками, что это перемены незаметные и потому не кажутся угрожающими. Но отец и братья не разделяли моей точки зрения. И мне очень хотелось уйти от них. Хотелось взять меч и отсечь для себя от мира жирный кусок. В Ультрамаре хорошие земли, сказали мне, потрудись в поте лица, и они станут лучшими в целом свете.

Самое лучшее – эта концепция всю жизнь летела передо мной, не даваясь в руки. Сейчас я, конечно, лучший из лучших – на одном малом участке одной узкой специализации. Я застрял, придавленный своим превосходством – так балка падает вам на ногу в горящем доме.

Но не важно; я отправился в Ультрамар, намереваясь стать фермером. Прибыв туда, я увидел то, что осталось после семидесяти лет непрерывных chevauchée, и сразу это узнал. Это было то, что ждало земли отца на родине, но в глобальном масштабе. Все амбары обрушились, все ограды повалились, весь скот перебит, все добрые пастбища заросли шиповником и крапивой; покой и леность плодоносили здесь быстрее и изобильнее (как ускоряют рост всходов, накрывая их соломой) под действием войны. Оттяпать себе кусок этого? – спросил я себя. К чему стараться? Поэтому я стал причинять боль людям.

А штука в том, что, если делать это на войне, вас за это превозносят. Странно, но правда.

У войны такой размах, что можно позволить себе выбирать. Можно ограничиться тем, что причиняешь вред врагу, которого вокруг полно и становится вдвое больше, как только покончишь с тем, что у вас на тарелке. Я выжил в Ультрамаре, потому что это было лучшее время моей жизни – до поры.

Странные ребятки эти фермеры: они любят свою землю и свой скот, свои постройки, изгороди, деревья, но дайте им возможность разорить чужую землю, убить чужой скот, сжечь чужие дома, повалить чужие изгороди, вырубить чужие деревья – и после недолгих колебаний они охотно этим займутся. Думаю, это инстинкт мщения: получай, хозяйство, будешь знать! Добровольцы для chevauchée? Моя рука взлетела вверх, прежде чем я успел подумать.

А потом я набедокурил, и мне пришлось возвращаться домой. Я плакал, когда объявили приговор. Презираю мужчин, которые плачут. Мне объявили помилование – с учетом лет моей доблестной и почетной службы. Я думаю, дело было в другом. Полагаю, они просто лопались от злости.

Наступил момент – внезапно, – когда все было кончено, и я достиг успеха. Я собрался ударить его – сначала атака с верхним финтом, потом удар понизу, но его просто не оказалось на месте, и я не смог его ударить; потом мое ухо обожгло болью, и пока я в замешательстве отвлекся, он черенком метлы ткнул меня в живот.

Он не был таким, как я. Сделал длинный шаг назад и дал мне возможность прийти в себя.

– Прости, – сказал он.

Мне потребовалось время, чтобы отдышаться и сказать:

– Никогда не извиняйся, что бы ты ни сделал. – Потом я принял первую позицию. – Еще.

– Правда?

– Не валяй дурака. Еще раз.

Я подпустил его поближе – так нападать гораздо трудней. Читая его, как открытую книгу, я живо шагнул в сторону и уклонился, но, когда тяжело проскочил мимо него, он ударил меня по локтю, а потом толкнул черенком метлы в спину. Я потерял равновесие и упал.

Он помог мне подняться.

– Думаю, я начинаю кое-что понимать, – сказал он.

Я напал на него. Больше всего на свете мне хотелось побить его. Но я не мог до него добраться, а он продолжал бить меня, осторожно, только чтобы доказать свое умение. После десятка выпадов я опустился на колени. Силы покинули меня, словно один из его осторожных тычков пробил мне сердце.

– Сдаюсь, – сказал я. – Ты победил.

Он смотрел на меня с некоторым смущением.

– Не понимаю.

– Ты побил меня, – сказал я. – Теперь ты лучший.

– Правда?

– Чего ты хочешь? Чертово свидетельство? Да.

Он медленно кивнул.

– Что делает тебя лучшим в мире учителем, – сказал он. – Спасибо.

Я отбросил черенок граблей.

– Не стоит. А теперь уходи. Нам больше нечего делать вместе.

Он продолжал смотреть на меня.

– Значит, я действительно лучший в мире фехтовальщик?

Я рассмеялся:

– Об этом я ничего не знаю, но ты лучше меня. А значит, действительно хорош. Надеюсь, ты доволен, поскольку что касается меня, это было бессмысленное упражнение.

– Нет, – сказал он, да так, что заставил на себя посмотреть. – Не забудь, все это делалось неспроста.

Собственно говоря, я об этом забыл.

– Ах да, – сказал я, – чтобы ты смог убить человека, убившего твоего отца. – Я покачал головой. – Ты не передумал?

– О нет.

Я вздохнул:

– А я-то наделся, что вбил в тебя немного здравого смысла, – сказал я. – Послушай, ты же должен был чему-то научиться. Подумай об этом. Чего ты этим добьешься?

– Мне станет легче.

– Ладно. Не думаю, что у тебя получится. Я убил бог знает сколько людей, сплошь врагов, и поверь, это никогда не приносило мне облегчения. Это только ожесточит тебя, как ковка краев клинка.

Он улыбнулся:

– А твердое – это хрупкое, да, знаю. Уверяю тебя, от меня не ускользнул смысл этой метафоры.

Теперь боль немного отпустила, и я дышал почти нормально.

– Что ж, – сказал я, – наверное, ты должен выпустить это на волю, а потом сможешь жить нормально. Действуй, и удачи тебе.

Он неловко улыбнулся:

– Значит, ты меня благословляешь?

– Дурацкая формулировка, но, если угодно – да. Благословляю тебя, сын мой. Этого ты хотел?

Он рассмеялся:

– Хоть и ненадолго, ты заменил мне отца. – Это была цитата, только не помню откуда. – Думаешь, я смогу победить его?

– Не вижу, почему бы нет.

– Я тоже, – сказал он. – Во второй раз всегда легче.

Не могу сказать, что я медленно соображаю. Но признаюсь, тут до меня дошло не сразу. И вдруг он сказал:

– Ты так и не спросил, как меня зовут.

– И что?

– Меня зовут Эмерик де Пегильян, – сказал он. – Моего отца звали Бернхарт де Пегильян. Ты убил его в пьяной драке в Ультрамаре. Разбил ему голову каменной бутылкой. – Он бросил черенок метлы. – Подожди здесь. Я возьму мечи и сразу вернусь.

Я рассказываю вам эту историю, поэтому понятно, что произошло.

У него был лучший в мире меч, и я научил его всему, что знал, и под конец он превзошел меня; он всегда был лучше меня, в точности как его отец. Почти все лучше меня во многих отношениях. Одним из его преимуществ передо мной было отсутствие инстинкта убийцы.

Но сражался он превосходно, надо отдать ему должное. Хотел бы я наблюдать за этой схваткой, а не участвовать в ней; это было изумительное развлечение, и оно пропало втуне, потому что никто этого не видел. Естественно, мы потеряли счет времени, но, полагаю, сражались мы минут пять, а это целая вечность, и от начала до конца между нами ни на волосок не было разницы. Все равно как если бы я сражался со своей тенью или со своим отражением в зеркале. Я читал его мысли, он читал мои. Продолжая скучную развернутую метафору, это была кузнечная сварка в наилучшем виде. Что ж, оглядываясь в прошлое, я вижу это именно в таких понятиях, словно смотрю на свои лучшие завершенные вещи; я получаю огромное наслаждение, закончив, но ненавижу каждую минуту работы.

Когда я просыпаюсь ночью весь в липком поту, то говорю себе, что победил, – ведь он споткнулся о камень или подвернул ногу, и этого крошечного преимущества было достаточно. Но это неправда. Я победил его справедливо и честно благодаря запасу жизненных сил, инстинкту убийцы и просто стремлению победить. Я создал крошечную возможность, изобразив ошибку. Он поверил – и обманулся. Это был совсем крошечный шанс, выбирать не приходилось; лишь на долю секунды его горло оказалось открыто, и я мог дотянуться до него острием меча – такой удар мы называем stramazone. Я перерезал ему горло и отскочил, чтобы он не забрызгал меня кровью. Потом я похоронил его в мусорной куче вместе со свиными костями и домашним сором.

Должен был победить он. Конечно, он. Это был, в общем, славный малый, и, если бы он выжил, все с ним было бы более или менее хорошо; во всяком случае, он жил бы не хуже моего отца и уж точно лучше меня. Я люблю говорить себе: он умер очень быстро и не узнал, что проиграл.

Но в тот день я показал себя лучшим, а ведь именно в этом суть боя на мечах. Это простая, но надежная проверка, экзамен, и он его провалил, а я выдержал. Лучший всегда побеждает, потому что определение слова «лучший» таково: все еще живой в финале. Можете не соглашаться, но вы неправы. Мне самому это не нравится, но это единственное разумное определение.

Каждое утро я выкашливаю черную сажу и серую грязь – дар огня и точильного камня. Кузнецы долго не живут. Чем трудней работа, чем лучше вы ее делаете, тем больше вдыхаете ядовитой грязи. Моим преимуществом станет смерть в один из грядущих дней.

Я продал его меч герцогу Скона – забыл, за сколько; во всяком случае, это была несуразно огромная сумма, но герцог хотел купить самый лучший меч и получил то, за что заплатил. Кстати, мой бочонок с золотом теперь почти полон. Не знаю, что я сделаю, когда он совсем заполнится. Какую-нибудь глупость, вероятно.

У меня могут быть все пороки мира, но по крайней мере я честен. Нельзя не отдать мне должного.

Робин Хобб[3]

Автор бестселлеров по версии «New York Times» Робин Хобб сегодня является одним из самых популярных творцов фэнтези – продано более миллиона копий ее романов в мягких обложках. Более всего она известна по серии «Сага о Видящих», включающей в себя романы «Ученик убийцы», «Королевский убийца», «Странствия убийцы», а также по двум связанным с ней сериям «Сага о живых кораблях» («Волшебный корабль», «Безумный корабль», «Корабль судьбы») и «Сага о Шуте и Убийце» («Миссия шута», «Золотой шут», «Судьба шута»). Она также выпустила серию «Сын солдата» («Дорога шамана», «Лесной маг», «Магия отступника») и серию «Хроника Дождевых чащоб» («Хранитель драконов», «Драконья гавань», «Город драконов», «Кровь драконов»). Последняя по времени написания сага «Трилогия о Фитце и Шуте» включает в себя романы «Убийца шута», «Fool's Quest» и «Assassin's Fate». Хобб также пишет под своим настоящим именем, Мэган Линдхольм: «Полет гарпии», «Заклинательницы ветров», «Врата Лимберта», «Колеса удачи», «The Reindeer People», «Wolf's Brother», «Cloven Hooves», научно-фантастический роман «Alien Earth» и совместный со Стивеном Брастом роман «The Gypsy». Последней законченной работой Мэган Линдхольм, «совместно с Робин Хобб», является сборник «The Inheritance: And Other Stories».

Меч ее отца

Таура пошевелилась на смотровой площадке. Закоченевшее тело повиновалось с трудом, а два тонких бревна, привязанных к веткам, едва ли можно было назвать «сторожевой площадкой». На ровной поверхности зад и спина болели бы меньше. Таура села на корточки и вновь проверила положение луны. Когда та окажется над Дюной на Мысе последнего шанса, вахта Тауры кончится, и ее сменит Керри. Теоретически.

Ей достался наименее вероятный путь в деревню. Дерево было обращено к рыночному тракту, который вел в глубь суши, к рынку Хайграунд, где местные продавали рыбу. Вряд ли перекованные явятся с этой стороны. Похищенных людей вышвыривали из домов и сгоняли на пляж. Плененных горожан провели мимо сожженных рыбацких лодок и разрушенных коптилен для улова. Мальчишка, отважившийся последовать за своей матерью, говорил, что захватчики посадили людей в лодки и увезли на Красный корабль, что стоял на якоре у берега. И раз они ушли в море, значит, из моря и вернутся.

Таура видела их из своего тайника в большой иве, что смотрела на гавань. Казалось, налетчикам все равно кого хватать. Таура видела старого папашу Гримби и Сэлэл Гриноук с младенцем на руках. Видела крошечных близнецов Бодби, и Келию, и Рудана, и Коупа. И своего отца, ревущего и спотыкающегося, с залитым кровью лицом. Она знала имя почти каждого пленника. Деревушка Смоукерскоут была небольшой. В ней жило около шести сотен человек.

Жило прежде. До налета.

После налета, когда справились с пожарами, Таура помогала собирать тела. Насчитав сорок, она бросила считать, а ведь здесь лежали только те, кто жил на восточном конце деревни. Возле хлипкой пристани был еще один погребальный костер. Нет. Пристань уже не была хлипкой. Она превратилась в обугленные бревна, торчавшие из воды рядом с затопленными рыбацкими лодчонками. Среди них лежала и лодка отца Тауры. Все случилось так быстро, что перемены не укладывались в голове. Сегодня вечером она решила сбегать домой за теплым плащом. Потом вспомнила, что ее дом превратился в мокрый пепел и обугленные доски. И не только ее. Сгорели пять соседних домов – и десятки других по всей деревне. Даже роскошный двухэтажный дом Келпа, так и не законченный, стал дымящейся грудой бревен.

Таура снова пошевелилась и почувствовала под собой что-то твердое. Она села на свисток со шнурком. Деревенский совет выдал ей дубину и свисток, чтобы дуть, если кто-то появится. Два свистка – и из деревни прибегут крепкие ребята с «оружием». С колами, топорами и острогами. И прибежит Джелин с мечом ее отца. А если никто не придет? На такой случай у нее была дубина. Как будто она собиралась спускаться с дерева и бить кого-то. Как будто она могла ударить человека, которого знала с детства.

Ее ушей достигло ритмичное цоканье. Лошадь? Солнце село, да и путешественники редко захаживали в Смоукерскоут, не считая желающих купить рыбу, которые появлялись на исходе лета, к осеннему ходу морского окуня. Но зимой и после заката? Кто мог сюда заехать? Вглядываясь в темноту, Таура пристально следила за узкой полосой утоптанной земли, что тянулась между поросшими лесом холмами к Хайграунду.

Она увидела лошадь и всадника. Одну лошадь и одного всадника, с бугристым свертком спереди и двумя набитыми сумами сзади. На глазах у Тауры сверток задергался, протяжно заскулил и завопил голосом обиженного ребенка.

Таура один раз дунула в свисток – сигнал «возможно, опасность». Всадник остановился и посмотрел на ее насест. Он не потянулся к луку. Судя по всему, он с трудом удерживал ребенка в седле. Таура выпрямилась, немного размяла занемевшую от холода спину и начала спускаться. К тому времени как она достигла земли, появились Марва и Карбер. И Керри, которому давным-давно полагалось сменить Тауру. Они держали длинные колья, преграждая лошади путь, и пытались допросить всадника, перекрикивая детские вопли. При свете факелов Таура увидела молодого человека с темными волосами и глазами. Его толстый шерстяной плащ был синего цвета – цвета Бакка. Таура гадала, что лежит в притороченных к седлу сумах.

– Кто-нибудь заберет у меня этого мальчишку? – наконец крикнул всадник. – Он говорит, его зовут Пиви, а его мать – Келия! Сказал, что живет в Смоукерскоуте, и показал дорогу. Он местный?

– Сынишка Келии! – ахнула Марва и придвинулась ближе, чтобы разглядеть брыкающегося, извивающегося ребенка. – Пиви! Пиви, это я, кузина Марва. Иди ко мне! Давай же!

Мужчина начал снимать мальчика с высокой черной лошади, а тот повернулся к нему и крикнул:

– Я тебя ненавижу! Ненавижу! Отпусти!

Марва отпрянула.

– Он перекованный, да? Святая Эда, что же нам делать? Ему всего четыре, и он единственное дитя Келии. Должно быть, налетчики схватили его вместе с ней. Я думала, он погиб в пожаре!

– Он не перекованный, – нетерпеливо ответил всадник. – Он сердится, потому что у меня не нашлось для него еды. Прошу, заберите его.

Мальчишка колотил пятками по лошадиному плечу, то несвязно завывая, то зовя мать. Марва вновь шагнула вперед. Пиви удалось несколько раз пнуть ее, прежде чем она подхватила его на руки.

– Пиви, Пиви, это я, ты в безопасности! Милый, теперь все хорошо. Ты такой холодный! Пожалуйста, успокойся.

– Я хочу есть! – крикнул мальчик. – Я замерз! Меня покусали комары, я порезал руки ракушками, а мама скинула меня с лодки! Просто скинула с лодки в темную воду! Я кричал, но лодка уплыла. Волны швыряли меня, и мне пришлось лезть на скалу, а потом я потерялся в лесу! – жаловался он пронзительным детским голосом.

Таура придвинулась к Керри.

– Твоя вахта, – напомнила она.

– Я знаю. – Он смерил ее пренебрежительным взглядом.

Она пожала плечами. Ее дело – напомнить ему, а не следить, чтобы он выполнял свои обязанности. Она свои выполнила.

Незнакомец спешился и повел лошадь в деревню, как будто уверенный в своем праве находиться здесь. Таура отметила, что все расступились перед ним, забыв о допросе. Что ж, он не был перекованным. Перекованный никогда не помог бы ребенку. Незнакомец одарил мальчика на руках у Марвы сочувственным взглядом.

– Это многое объясняет. – Он посмотрел на Карбера. – Парнишка выскочил из леса прямо перед моей лошадью, плача и зовя на помощь. Я рад, что остались те, кто о нем позаботится. И сожалею о налете. Вы не одиноки. На прошлой неделе пострадал Шрайк, что выше по берегу. Я направлялся туда.

– А кто ты такой? – с подозрением осведомился Карбер.

– Король Шрюд получил голубя из Шрайка и тут же отправил меня. Мое имя – Фитц Чивэл Видящий. Меня послали на помощь Шрайку. Я не знал, что вы тоже пострадали от набега. Я не могу задержаться надолго, однако могу рассказать вам то, что следует знать, чтобы с этим справиться. – Он заговорил громче, обращаясь к тем, кто вышел на свисток Тауры. – Я могу научить вас справляться с перекованными. По крайней мере, тому, что мы умеем. – Он оглядел лица собравшихся и сказал более уверенным голосом: – Король послал меня помогать таким, как вы. Оставьте часовых, но соберите всех остальных жителей деревни. Мне нужно поговорить со всеми вами. Ваши перекованные могут вернуться в любой момент.

– Один человек? – сердито спросил Карбер. – Мы говорим королю, что на нас напали, что Красные корабли похищают наших людей – а в ответ он посылает одного человека?

– Бастарда Чивэла, – добавил кто-то. Кажется, Хедли, но в сумерках Таура не была уверена. Люди выходили из уцелевших домов и присоединялись к тем, что следовали за посланником и его лошадью. Посланник не обратил внимания на оскорбление.

– Король послал меня не сюда, а в Шрайк. Я свернул с дороги, чтобы вернуть мальчика. Ваш постоялый двор уцелел после налета? Я бы не отказался от ужина и стойла для моей лошади. Прошлую ночь мы провели под дождем. И на постоялом дворе можно собрать всех людей, чтобы выслушать меня.

– В Смоукерскоуте отродясь не было постоялого двора. Он нам ни к чему. Дорога кончается здесь, возле бухты. Все, кто тут живет, спят в собственных постелях. – Карбер явно был оскорблен тем, что посланник короля вообразил, будто в Смоукерскоуте есть постоялый двор.

– Раньше спали, – тихо сказала Таура. – Теперь у многих из нас постелей нет.

Где она будет спать сегодня? Быть может, в доме соседа. Джелин предложил ей одеяло на полу перед очагом. По словам ее матери, он поступил щедро. По-соседски. Ее младший брат Джеф полностью согласился с матерью. И когда Джелин попросил, они отдали ему папин меч. Словно оказались перед ним в долгу за его благородный поступок. Меч был одной из немногих вещей, которые они спасли из подожженного захватчиками дома. «Твой брат слишком молод, а тебе никогда не хватит сил им махать. Пусть достанется Джелину». Так сказала ее мать – и сурово прикрикнула на нее, когда она обнаружила, что они сделали. «Помни, что говорил твой отец. Делай, что должно, чтобы выжить, и не оглядывайся».

Таура прекрасно помнила, когда он это сказал. Он и его команда из двух человек сбросили за борт почти весь улов, чтобы пережить внезапный шторм. Таура думала, что одно дело – пожертвовать чем-то ценным, чтобы выжить, и совсем другое – отдать последнюю ценную вещь чванливому хвастуну. Мать может считать, будто Тауре никогда не хватит сил махать этим мечом, однако она не знала, что Таура уже могла поднять его. Несколько раз, по вечерам, когда отец доставал меч, чтобы почистить и заново смазать, он позволял ей подержать его. Ей всегда требовались для этого обе руки, но в последний раз она смогла поднять меч и замахнуться, пусть и неуклюже. Отец хмыкнул. «Сердце, но не мускулы. Жаль. Мне бы пригодился высокий сын с твоим характером. – Он покосился на Джефа и пробормотал: – Или хоть какой-то сын с головой».

Но она не была сыном, не была крупной и сильной, как отец, а была щуплой, как мать. Ей сравнялось достаточно лет, чтобы трудиться на лодке вместе с отцом, однако он никогда ее не брал. «На палубе нет места для матроса, который не может справиться со всеми своими обязанностями. Очень жаль». На этом все и кончилось. Но позже, в том же месяце, он вновь позволил ей поднять обнаженный меч. Она взмахнула им дважды, прежде чем его собственный вес притянул острие к земле.

И отец ей улыбнулся.

Однако папы больше нет, его забрали Красные корабли. И у нее ничего от него не осталось.

Таура была старшей, меч должен был перейти к ней, могла она им махать или нет. Но случилось так, что ее не спросили. Закончив стаскивать тела к погребальному костру, она вернулась домой – вернулась в дом Джелина – и увидела меч в ножнах, стоящий в углу, точно метла! Они с матерью и Джефом могли спать на полу в доме Джелина – а он мог забрать единственную ценную вещь, принадлежавшую ее семье. И ее мать считала это правильным. Как можно было назвать такую сделку справедливой? Ему ничего не стоило пустить их спать на полу. Похоже, мать понятия не имела, как выживать.

Не думай об этом.

– …коптильня для рыбы, – говорил Карбер. – Теперь она почти пуста. Но мы можем развести огонь для тепла, а не для дыма, и собрать там людей.

– Хорошо бы, – ответил незнакомец.

Марва улыбнулась ему. Пиви перестал брыкаться, обнял кузину за шею и уткнулся лицом в ее плащ.

– В нашем доме найдется место для вас, господин. А в нашем козьем хлеву – избыток места для вашей лошади. – Ее улыбка стала горькой. – Налетчики почти не оставили нам животных. Тех, что не забрали, убили.

– Мне жаль это слышать, – устало ответил он, и Тауре показалось, что ему прекрасно знакома эта история, и, возможно, он всегда говорит эти слова.

Карбер разослал гонцов по деревне, чтобы созвать людей в коптильню. Таура испытала ребяческое удовлетворение, когда он приказал Керри занять пост. Она последовала за толпой к коптильне. Там уже ютилось несколько семей. Они развели огонь и соорудили временные хозяйства в разных частях сарая.

Думала ли ее мать поселиться тут? Так они остались бы отдельной семьей, хозяйством. И сохранили бы папин меч.

Карбер перевернул ящик, чтобы посланник встал на него. Деревенские жители собирались в похожем на амбар сарае, пропахшем ольховым дымом и рыбой. Люди стекались медленно, и Таура видела, что нетерпение посланца растет. Наконец он вскарабкался на свой небольшой помост и призвал всех к тишине.

– Мы больше не можем ждать. Перекованные могут вернуться в вашу деревню в любой момент. Это мы знаем. Красные корабли следуют этому плану с тех самых пор, как напали на Кузницу и вернули половину ее жителей жестокими призраками самих себя.

Он опустил глаза, увидел замешательство на лицах и заговорил проще:

– Красные корабли являются. Пираты убивают и грабят, но настоящее разрушение начинается после их ухода. Они забирают тех, кого вы любите. Что-то делают с ними, что-то, чего мы не понимаем. Потом держат их некоторое время – и возвращают вам, в семью. Возвращают усталыми, голодными, промокшими и замерзшими. Они будут выглядеть как ваши родные и будут называть вас по имени. Но это будут не те люди, что прежде.

Он оглядел собравшихся и покачал головой при виде надежды и недоверия, вызванных его словами. Таура смотрела, как он пытается объяснить.

– Они будут помнить ваши лица и имена. Отец будет знать имена своих детей, пекарь вспомнит свои противни и печь. Они будут искать свои прежние дома. Но вы не должны впускать их в деревню. Потому что они не будут заботиться о вас, они будут заботиться только о себе. Они принесут воровство и побои, убийства и насилие.

Таура уставилась на него. Он говорил бессмыслицу. На лицах других отражалось то же смятение, и посланник печально покачал головой.

– Это сложно объяснить. Отец будет выхватывать пищу изо рта своего маленького сынишки. Если у вас есть то, что они хотят, они это заберут, не гнушаясь никакой жестокости. Если они голодны, они захватят всю пищу себе, если им нужно укрытие – выгонят вас из ваших домов. – Понизив голос, он сказал: – Если они испытывают похоть, они будут насиловать. – Оглядел слушателей и добавил: – Насиловать кого угодно.

Он снова покачал головой, видя неверие на их лицах.

– Прошу, прислушайтесь ко мне! Все, что вы слышали о перекованных, все слухи – все правда. Отправляйтесь домой сейчас же и приготовьтесь к обороне. Укрепите ставни на окнах, убедитесь, что на дверях крепкие запоры. Организуйте людей для защиты деревни. Соберите отряды. Вооружитесь. Вы поставили часовых. Это хорошо.

Он прервался, чтобы сделать вдох, и Таура спросила:

– Но что нам делать, когда они явятся?

Он посмотрел на нее. Наверное, он был бы привлекательным мужчиной, если бы не холод и усталость. Его щеки покраснели, темные волосы слиплись от дождя или пота. В карих глазах сквозило отчаяние.

– Ушедшие не вернутся. Перекованные не станут снова людьми. Никогда. Вы должны быть готовы убить их. Прежде чем они убьют вас, – резко произнес он.

Внезапно Таура возненавидела его. Привлекательный или нет, он говорил о ее отце. Ее отце, крупном, могучем Бэрке, который вернулся домой с ловли, безоружный и не готовый к тому, что его оглушат и утащат. Когда мать крикнула Тауре бежать и прятаться, та подчинилась. И ничего не сделала, чтобы помочь ему. Она сидела в глубине ивовых ветвей, а его уволокли прочь.

Следующим утром они с матерью встретились на руинах дома. Джеф стоял перед пепелищем, рыдая, словно ему было пять лет, а не тринадцать. Они не стали его утешать. Обе знали, что до глуповатого брата Тауры не достучаться. Под ледяной моросью они рылись в обугленных бревнах и густой золе, в которую превратилась соломенная крыша их дома. Спасать было почти нечего. Джеф стоял и завывал, а Таура с матерью бродили по дымящимся руинам. Несколько кухонных горшков и три шерстяных одеяла в массивном буфете, который чудом не прогорел. Миска и три тарелки. Затем, под рухнувшей балкой, Таура обнаружила уцелевший отцовский меч в красивых ножнах. Меч, который спас бы отца, если бы был с ним.

Теперь никчемный Джелин присвоил меч. Меч, который должен был достаться ей. Она знала, как бы отреагировал отец на то, что мать променяла меч на крышу над головой. При мысли об отце Таура сжала губы. Бэрка нельзя было назвать самым добрым и нежным из отцов. На самом деле, он был очень похож на перекованного, в описании королевского посланца. Он всегда ел первым и забирал лучшие куски, всегда считал, что ему должны подчиняться. Он был щедр на оплеухи и скуп на похвалу. В молодости он был воином. Если ему что-то требовалось, он находил способ это заполучить. В душе Тауры вспыхнул огонек надежды. Быть может, даже перекованный, он останется ее отцом. Он сможет вернуться домой, то есть в деревню, где стоял их дом. Сможет снова вставать до рассвета, чтобы вывести лодку в…

Их лодка лежала на дне, и над водой торчал лишь кончик мачты.

Но она знала отца. Он найдет способ поднять лодку. Найдет способ отстроить дом. Быть может, ей еще удастся вернуться к прежней жизни. Только ее семья перед собственным очагом по вечерам. Их пища на столе, их постели…

И он заберет назад свой меч.

Человек короля не слишком преуспел, убеждая жителей деревни, что их родственников нельзя пускать домой, что их нужно убить. Она сомневалась, что он понимает, о чем говорит. Ведь если мать помнит лицо и имя своего ребенка, она вспомнит, что заботилась о нем! Как же иначе?

Вскоре посланник увидел, что их не переубедить.

– Я позабочусь о лошади и проведу здесь ночь, – тихо сказал он. – Если вам нужна помощь в укреплении домов или этого сарая, я помогу. Но если вы не подготовитесь сами, я ничего не смогу для вас сделать. Не только ваша деревня была перекована. Король отправил меня в Шрайк. Здесь я оказался случайно.

– Мы знаем, как позаботиться о своих людях, – подал голос старик Хэллин. – Если Килин вернется, он по-прежнему будет моим сыном. С чего я должен отказывать ему в пище и крове?

– Думаешь, я убью собственного отца, потому что он заботится о себе? Да ты спятил! Если король Шрюд шлет нам такую помощь, мы лучше обойдемся без нее!

– Кровь – не водица! – крикнул кто-то, и внезапно все сердито загалдели.

Усталые морщины на лице посланника стали глубже.

– Как пожелаете, – произнес он безжизненным голосом.

– Это уж точно! – рявкнул Карбер. – Думал, никто не заглянет в сумы на твоей лошади? Они набиты хлебом! Однако, даже видя наше отчаянное положение, ты промолчал и не предложил поделиться с нами! И кто здесь жесток и эгоистичен, а, Фитц Чивэл Видящий? – Карбер вскинул руки и крикнул толпе: – Мы просим короля Шрюда о помощи, а он посылает нам одного человека, причем бастарда! Который прячет хлеб, что мог бы наполнить желудки наших детей, и говорит нам убивать родных! Такая помощь нам не нужна!

– Надеюсь, вы его не трогали, – сказал посланник. Его глаза, прежде такие искренние, стали холодными и темными. – Хлеб отравлен. Он для перекованных в Шрайке. Чтобы покончить с ними и положить конец убийствам и насилию.

Карбер онемел. Потом завопил:

– Убирайся! Немедленно убирайся из нашей деревни! Хватит с нас тебя и твоей помощи! Проваливай!

Видящий не испугался. Он оглядел собравшихся, потом сошел с ящика.

– Как пожелаете. – Он говорил негромко, но его слова разнеслись по коптильне. – Если вы не поможете себе сами, я вам ничем помочь не смогу. Я уезжаю. Когда покончу с делами в Шрайке, вернусь той же дорогой. Возможно, тогда бы будете готовы меня выслушать.

– Это вряд ли, – фыркнул Карбер.

Королевский посланник медленно зашагал к двери. Он не клал ладонь на рукоять меча, однако толпа отпрянула. Таура была среди тех, кто последовал за ним. Его лошадь по-прежнему была привязана снаружи. Одна сума была приоткрыта. Мужчина задержался, чтобы затянуть ее. Потрепал лошадь по шее, отвязал, сел в седло и уехал в темноту, не оглядываясь. Уехал тем же путем, что и прибыл, и звук копыт его лошади постепенно затих в ночи.

К утру дождь не прекратился, и день тянулся медленно. Никто из похищенных не вернулся. Красный корабль больше не стоял на якоре у края бухты. Джелин начал командовать семьей Тауры. Ее мать помогала с готовкой, а Джеф таскал доски, которые можно было использовать для ремонта или очага. Когда Таура вернулась с вахты, Джелин велел ей присмотреть за капризным ребенком, чтобы его жена Дарда могла отдохнуть. Кордел был избалованным сопливым двухлетним карапузом, который ковылял, опрокидывая вещи, и визжал, когда его ругали. Его одежда была вечно грязной, и Таура должна была стирать запачканные пеленки и развешивать на просушку над очагом. Как будто что-то могло высохнуть в промозглые, сырые дни после нападения. Когда Таура жаловалась, мать торопливо напоминала ей, что кому-то приходится ютиться под рваными парусами или спать на грязном полу рыбной коптильни. Она говорила тихо, словно боялась, что Джелин услышит жалобы Тауры и выгонит их. Мать сказала Тауре, что той следует с благодарностью помогать по хозяйству в доме, где их приютили.

Таура не испытывала ни малейшей благодарности. Ее раздражало, что мать готовит и убирает в чужом доме, будто служанка. Еще хуже было видеть, как Джеф бегает за Джелином, желая угодить, словно щенок. Джелин обращался с ним ужасно. Гонял мальчишку туда-сюда, насмехался и дразнил его, а Джеф истерично смеялся над издевательствами. Джелин использовал парня, словно осла, и, проведя день в попытках поднять со дна лодку Джелина, оба вернулись домой мокрые и усталые. Джеф не жаловался; напротив, он лебезил перед Джелином. Он никогда не вел себя так с отцом; их отец держался отстраненно и неприветливо как с сыном, так и с дочерью. Может, отец и не был любящим, но даже такому дураку, как Джеф, не следовало так скоро его забывать. Скорее всего, отец до сих пор был жив. Таура молча кипела от ярости.

Но следующим вечером стало еще хуже. Мать приготовила рыбную похлебку, больше похожую на суп, чтобы хватило на всех. Похлебка была жидкой и серой, из мелких рыбок, пойманных с берега, и крахмалистых корневищ бурой лилии, что росла на скалах, и бурых водорослей и крохотных моллюсков с пляжа. Она пахла отливом. Им пришлось есть по очереди, поскольку мисок на всех не хватало. Таура с матерью ели последними, Таура получила крошечную порцию, а матери пришлось выскребать котел. Когда Таура медленно хлебала жидкое варево с кусочками рыбы и корневищ, Джелин тяжело уселся напротив нее.

– Нужно это менять, – резко сказал он, и мать Тауры безмолвно ахнула.

Таура смерила его бесстрастным взглядом. Он смотрел на нее, не на мать.

– Очевидно, этот дом недостаточно велик. В нем не хватает еды, не хватает постелей и места. Итак. Либо мы найдем способ их обеспечить, либо придется попросить кого-то уйти.

Мать молчала, вцепившись в край стола обеими руками. Таура покосилась на нее. В глазах матери была тревога, рот крепко сжался, словно сумка на завязке. Отсюда помощи не дождешься. Не прошло и пяти дней, как забрали отца, а мать уже от нее отказалась. Таура встретилась глазами с Джелином и, гордясь тем, что голос не дрогнул, сказала:

– Ты имеешь в виду меня.

Он кивнул:

– Присмотр за маленьким Корделом тебе явно не по нраву. Как, впрочем, и ему. Ты стоишь в дозоре, но это не приносит ни еды на стол, ни дров в поленницу. Ты игнорируешь дела, которые нужно делать, а то, о чем мы тебя просим, делаешь неохотно. Большую часть дня ты дуешься у очага.

От перечисления ее грехов Тауру охватил холод. У нее зазвенело в ушах. Молчание матери было обвинением. Брат стоял в стороне, уставившись в пол. Ему было стыдно за нее. А может, страшно. Они оба считали, что Джелин прав. Оба отступились от своей семьи, когда отдали Джелину отцовский меч. Джелин все говорил и говорил, предлагая ей прибиться к людям, что во время отлива искали на пляже мелких моллюсков. А может, отшагать четыре часа до Ширтона, вдруг там найдется для нее работа, что-то, за что ей будут платить несколько монет в день, чтобы она могла приносить в дом еду. Таура не отвечала ему и не позволяла лицу дрогнуть. Когда он наконец умолк, она сказала:

– Я думала, наше проживание здесь оплачено вперед. Разве ты не получил меч моего отца в прекрасных кожаных ножнах, с девизом моей семьи? Он гласит: «Следуй за сильным»! Это хороший меч, он сделал в Баккипе. Отец носил его, когда служил в гвардии короля Шрюда, когда был молод и здоров. А теперь меч, который должен был достаться мне, принадлежит тебе!

– Таура! – выдохнула мать, но это был упрек дочери, а не потрясенное осознание собственной вины.

– Неблагодарная сучка! – ахнула жена Джелина, а тот спросил:

– Ты можешь питаться мечом, глупое дитя? Он может укрыть тебя от дождя или согреть тебе ноги в снегопад?

Она открыла рот, чтобы ответить, но тут они услышали крики. Кричали неподалеку. Кто-то пробежал мимо дома, задыхаясь от визга. Таура первой вскочила на ноги и распахнула дверь, чтобы выглянуть в дождливую ночь, в то время как Джелин с Дардой завопили:

– Закрой дверь и запри ее!

Как будто их ничему не научили те люди, что сгорели заживо, когда пираты подожгли деревню.

– Они идут! – крикнул кто-то. – Идут с пляжа, с моря! Они идут!

Брат Тауры подошел к ней сзади, нырнул под ее руку и выглянул на улицу.

– Они идут! – повторил он с глупым одобрением.

Мгновение спустя раздались свистки. Два свистка, снова и снова.

– Яйца Эла, закрой же чертову дверь! – рявкнул Джелин.

У него в руках был обнаженный меч, который он осуждал секунду назад. При виде меча и валяющихся на полу красивых ножен ярость Тауры вспыхнула белым пламенем. Она оттолкнула брата, схватилась за край двери и захлопнула ее перед его лицом. Мгновение спустя пожалела, что не взяла плащ, но не стоило возвращаться и портить столь дерзкий уход.

Шел дождь, не сильный, но ровный и настойчивый. Люди выходили из домов и вглядывались в ночь. Некоторые похватали свое жалкое оружие – дубинки, рыбные ножи и остроги. Рабочие инструменты, не предназначавшиеся для битвы и защиты, – вот и все, что у них было. Протяжный крик поднялся и затих в ночи.

Большинство людей стояли в дверях, но некоторые, смелые или отчаявшиеся, вышли под дождь. Разрозненной группой они шагали по темным улицам туда, откуда прозвучали свистки. Один человек нес лампу. В ее свете Таура видела разрушенные дома – сгоревшие дотла, скелеты из обугленных балок. Увидела мертвую собаку, так и оставшуюся лежать на улице. Возможно, ее хозяин погиб. Некоторые дома уцелели, из-под закрытых ставен струился свет. Таура ненавидела запах вымоченных дождем пепелищ. Предметы, которые схватили и бросили пираты, валялись на улице, почерневшие и мокрые. Крик не повторился, но тишина была еще страшнее.

Мужчина высоко поднял лампу, и в ее неверном свете Таура увидела направлявшиеся к ним фигуры. Один из мужчин внезапно вскрикнул:

– Хатильда! Ты жива! – И побежал к женщине.

Та не ответила на его приветствие, а резко остановилась и уставилась на руины дома. Таура и остальные медленно приблизились. Мужчина стоял рядом с Хатильдой, на его лице читалось недоумение. Волосы женщины висели спутанными прядями, мокрая одежда облепила тело.

– Они сожгли твой дом, – мягко сказал ей мужчина. – Мне так жаль, Хатильда.

Женщина молча отвернулась. Соседний дом уцелел во время нападения. Она направилась к нему, подергала дверь, потом забарабанила в нее. Дверь медленно открыла пожилая женщина.

– Хатильда! Ты жива! – воскликнула она. На ее лице начала расцветать робкая улыбка.

Однако перекованная женщина молча оттолкнула старуху и вошла в дом. Хозяйка поковыляла за ней. Изнутри раздался недовольный крик:

– Пожалуйста, не ешь это! Это все, что осталось для моего внука!

Не успела Таура удивиться, как увидела бегущую к ним женщину. Та взвизгнула от ужаса, минуя две медлительные фигуры, потом заметила сбившихся в кучку людей и всхлипнула:

– Помогите! Помогите! Он меня изнасиловал! Мой собственный брат изнасиловал меня!

– О, Дели! – воскликнул какой-то мужчина и скинул плащ, чтобы женщина прикрыла разорванную одежду. Она взяла плащ, но отпрянула от его прикосновения.

– Рофф? Это ты? – спросил человек с лампой, когда из темноты вышел высокий мужчина и зашагал к ним. Мужчина был без рубашки и обуви, его кожа покраснела от холода. Не отвечая, он резко толкнул какого-то юношу, и тот упал на колени. Мужчина сорвал плащ с его плеч, едва не придушив беднягу. Накинул плащ на себя, злобно оглядел собравшихся, повернулся к дому и направился к нему.

– Это не твой дом, Рофф! – крикнул ему вслед человек с лампой, пока остальные помогали потрясенному парню встать на ноги. Они сбились в еще более тесную кучку, словно овцы, окруженные волками.

Рофф не остановился. Подергал дверь, обнаружил, что она заперта. Отошел на два шага, с ревом кинулся на дверь и пнул ее. Она распахнулась. Изнутри раздались сердитые возгласы и крик. Таура с открытым ртом смотрела, как Рофф входит в дом.

– Рофф? – произнес мужской голос, а секунду спустя звуки драки разорвали ночную тишину. Несколько человек двинулись к дому. Навстречу им кинулась женщина с маленьким ребенком.

– Помогите, помогите! Он убивает моего мужа! – кричала она.

Двое мужчин вбежали в дом, а Таура замерла на темной улице.

– Вот что он имел в виду, – тихо сообщила она самой себе.

Он был прав. Она думала, человек короля спятил, но он был прав.

На улицу выкатились Хатильда и старуха. Они сцепились в яростной схватке. Маленький ребенок стоял в дверном проеме и рыдал от ужаса. Кто-то кинулся разнимать женщин, другие занялись Роффом. Стоя среди кричащих и дерущихся людей, Таура осмотрела улицу и при свете распахнутых дверей увидела новых перекованных. Местные жители открывали двери, выглядывали и вновь прятались. Страх и надежда бушевали в душе Тауры; здесь ли отец? Но его не было.

Парень, чей плащ забрал Рофф, вскочил на спину обидчику, когда мужчины выволокли того из дома, обхватил руками его шею и заорал:

– Я хочу назад мой плащ!

Один мужчина попытался оттащить его, в то время как еще трое с трудом удерживали Роффа.

– Рофф! Сдавайся, Рофф! – кричал кто-то. – Позволь нам помочь тебе! Рофф! Прекрати сопротивляться!

Но он не прекратил и, в то время как противники старались только сдержать его, сам он бил в полную силу, готовый как прогнать их, так и убить. Таура заметила момент, когда мужчины перестали сдерживаться. Рофф оказался на земле, погребенный под телами. Один мужчина умолял его сдаться, но другие осыпали Роффа проклятиями, били и пинали его. Однако Рофф не сдавался. Жестокий удар по голове решил дело, и Таура вскрикнула, увидев, как дернулась голова Роффа, коснувшись ухом шеи. Внезапно он обмяк. Еще двое мужчин пнули его, после чего все молча отступили от тела, словно провинившиеся собаки.

На улице человек, первым поприветствовавший Хатильду, удерживал ее сзади, прижимая руки к телу. Старуха сидела на земле, плача и причитая. Хатильда запрокидывала голову, бешено щелкая зубами и пиная голыми пятками ноги мужчины. Внезапно Тауру озарило. Пираты намеренно выпустили их замерзшими, голодными и жестокими, чтобы у них сразу были причины напасть на семьи и соседей. Не потому ли они сожгли только половину деревни? Чтобы выжившие испытали на себе ярость своих близких?

Но времени на размышления не было.

– Святая Эда! – крикнул кто-то в отдалении, а друг Роффа воскликнул: – Вы его убили! Рофф! Рофф! Он мертв! Мертв!

– Хатильда! Прекрати! Прекрати!

Но Рофф лежал на земле, вывалив язык из окровавленного рта, а Хатильда продолжала молча огрызаться, вырываться и пинаться. И в это мгновение ошеломляющего шума Таура услышала крики, удары, вопли и яростный рев с другой стороны деревни. Кто-то отчаянно дул в свисток, снова и снова. Их люди вернулись перекованными, как и предупреждал посланник короля Шрюда. Но теперь Таура понимала, что это значит. Они действительно возьмут все, что им захочется или понадобится. И кого-то вроде Роффа остановит лишь смерть.

Жители деревни убьют ее отца. Внезапно Таура это осознала. Ее отец был сильным и упрямым человеком, самым сильным, кого она встречала. Он не остановится, пока не получит желаемое. Единственный способ не дать ему получить это – убить его.

Папа.

Где он может быть? Куда он пойдет? Свистки, крики и вопли неслись со всех сторон. Перекованные возвращались, и эта ночь была ужасней той, когда явились пираты, которые поджигали, грабили и насиловали. То нападение потрясло деревню. Но тогда они знали, что их люди вернутся. Их страхи и надежды, павшие и воскресшие. А теперь, когда деревня только-только начала возвращаться к жизни, только принялась отстраивать дома и вытаскивать лодки на берег для ремонта, пираты ударили снова. Используя в качестве оружия их собственных близких. Используя в качестве оружия ее отца.

Где он может быть?

Она знала. Он пойдет домой.

Таура пронеслась по темным улицам. Дважды ей пришлось уворачиваться от перекованных. Она распознала их в тусклом свете, лившемся из закрытых окон. Они шагали неуклюже и закостенело, словно дивясь тому, что им вернули прежнюю жизнь. Она пробежала мимо Дженда Гриноука, который стоял на коленях и рыдал:

– А ребенок? Где наш ребенок?

Глядя на него, Таура невольно замедлила шаг. Жена Дженда Сэлэл стояла посреди улицы, с ее одежды капала морская вода, и у нее на руках не было младенца, которого она забрала на Красный корабль. Она смотрела на обугленные останки своего дома.

– Я замерзла и хочу есть, – резко сказала она. – Ребенок все время плакал. От него не было никакого проку.

Ее голос был равнодушным, в нем не слышалось ни сожаления, ни злости. Она констатировала факт. Стоявший на коленях Дженд покачнулся, и, обхватив себя руками, она зашагала прочь от него, по направлению к освещенному дому. Таура знала, что будет дальше.

Однако вышедшая из дома женщина держала дубинку.

– Запри дверь! – крикнула она через плечо. – Не открывай никому, кроме меня!

Женщина не стала ждать, пока Сэлэл попытается войти, а зашагала к ней, замахиваясь дубинкой. Сэлэл не отступила, а, издав нечеловеческий яростный вопль, ринулась на женщину, вскинув скрюченные руки.

– НЕТ! – крикнул Дженд, вскочил и кинулся на помощь жене.

Внезапно Таура поняла, что их ждет. Одни встанут на сторону своих близких, перекованных или нет, а другие будут защищать свое жилище любой ценой. Дженд получил жестокий удар в живот и скрючился на земле, но Сэлэл продолжала драться, невзирая на выбитую, перекошенную челюсть. Женщина с дубинкой нечленораздельно вопила, мало отличаясь от своей перекованной противницы. Мужчины, сражавшиеся с Роффом, стояли и орали друг на друга. Таура промчалась мимо, подстегиваемая ужасом и страхом. Она не хотела видеть очередную смерть.

«Стой за свою семью», – говорил ей отец. Она хорошо запомнила тот день. Кто-то обругал Джефа, который бежал по улице, зачарованный стаей перелетных гусей.

«Привяжи своего придурка к крыльцу!» – крикнул им погонщик. Ему пришлось резко затормозить, и скользкий свежий улов едва не выпал из телеги. Отец стащил возницу с облучка и побил прямо на улице. Как бы он ни обращался со своим глупым сыном дома, на людях он его защищал. Мать повторила те же слова, когда отец явился домой с окровавленными костяшками и подбитым глазом. «Мы всегда стоим за свою кровь», – сказала она Тауре. Тогда Таура поверила ее словам. Быть может, сегодня мать вспомнит, кому должна хранить верность.

Таура запыхалась. Теперь она скорее плелась, а не бежала, однако ее мысли неслись далеко впереди. Она вполне может вернуться к прежней жизни. Отыщет отца, и тот ее узнает. Она предупредит его, защитит от местных, которые не поймут. Пусть даже он никогда больше не проявит добрых чувств ни к кому из них, он все равно будет папой, и ее семья воссоединится. Она предпочтет спать на холодной земле со своей семьей, чем на полу у огня в доме Джелина.

Таура миновала дом Джелина и продолжила путь, мимо наполовину сгоревших зданий, удаляясь от струившегося из окон тусклого света. Эта часть деревни вымерла; здесь воняло горелым деревом и обугленной плотью. Она всю жизнь прожила на одном месте, но среди этого разрушения не сразу сообразила, какие руины были их домом. Слабый лунный свет сочился с небес и призрачно блестел на мокром дереве и камне. Таура пробиралась по незнакомой территории, где никогда прежде не бывала. Все, что она знала, исчезло.

Она едва не врезалась в своего отца. Он стоял неподвижно, глядя на то место, где был их дом. Таура отпрянула и замерла. Он медленно повернулся к ней, лунный свет на мгновение отразился в его глазах. Потом его лицо снова погрузилось в темноту. Он ничего не сказал.

– Папа? – спросила она.

Он не ответил.

Слова хлынули из нее потоком.

– Они сожгли дом. Мы видели, как тебя забрали. Твоя голова была в крови. Мама велела мне бежать и прятаться. Она искала Джефа. Я спряталась высоко в старой иве, что выходит на гавань. Они увезли тебя на корабль. Что они с тобой сделали? Тебе сделали больно?

Он не шевелился. Потом тряхнул головой, словно отгоняя надоедливого комара, и зашагал мимо Тауры в сторону тускло освещенной уцелевшей части деревни. Помедлив, Таура поспешила за ним.

– Папа, другие знают, что тебя забрали. Приезжал человек короля. Он велел нам защищаться от перекованных. Убивать их, если придется.

Отец продолжал шагать.

– Ты перекованный, папа? С тобой что-нибудь сделали?

Он продолжал шагать.

– Папа, ты меня узнаешь?

Его шаги замедлились.

– Ты Таура. И ты слишком много болтаешь. – И он пошел дальше.

Она едва сдержалась, чтобы не пуститься в пляс от радости. Он узнал ее. Он всегда подшучивал над ней, дразнил за то, что она слишком много болтает! Его голос был равнодушным, но он замерз и промок, оголодал и утомился. И он узнал ее. Обхватив себя руками, она побежала за ним.

– Папа, ты должен меня выслушать. Я видела, как они убивают других похищенных. Нам нужно быть осторожными. И тебе нужно оружие. Тебе нужен твой меч.

Он сделал еще пять шагов. Затем сказал:

– Мне нужен мой меч.

– Он в доме Джелина. Мы с мамой и Джефом живем там, спим у них на полу. Мама отдала ему твой меч, чтобы он позволил нам остаться. Он сказал, меч может потребоваться ему, чтобы защитить жену и ребенка.

В боку у нее кололо от бега, и хотя она обхватила себя руками, холод пробирал до костей. Во рту пересохло. Но это не имело значения. Когда папа окажется под крышей и с мечом, он будет в безопасности. Они все будут в безопасности.

Ее отец свернул к первому освещенному дому.

– Нет! Не туда! Они попытаются тебя убить. Сначала мы должны вернуть твой меч. Потом ты можешь согреться и поесть. Или выпить чего-то горячего.

Если подумать, еды, скорее всего, не осталось. Но найдется чай и, быть может, кусочек хлеба. Лучше чем ничего, сказала она себе. Отец продолжал шагать, и она обогнала его.

– Следуй за мной! – велела она.

Пронзительный, но далекий вопль вспорол ночь. Таура не обратила на него внимания, как не обращала внимания на сердитые крики, раздававшиеся то тут, то там. Не сбавляя хода, она торопливо зашагала задом наперед, проверяя, что отец следует за ней. Он упорно шел.

Они достигли обиталища Джелина. Таура подбежала к двери и подергала ее. Заперто. Тогда она заколотила по двери кулаками, крича:

– Впустите меня! Откройте!

Изнутри донесся голос матери:

– Святая Эда, это она! Она вернулась! Пожалуйста, Джелин, впусти ее!

Тишина. Потом Таура услышала, как поднимают засов. Она схватилась за ручку и распахнула дверь в тот момент, когда сзади подошел отец.

– Мама, я нашла папу! Я привела его домой! – крикнула Таура.

Мать стояла в дверном проеме. Она посмотрела на Тауру, потом на мужа. В ее глазах вспыхнула отчаянная надежда.

– Бэрк? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Папа! – В голосе Джефа звучали сомнение и страх.

Джелин оттолкнул их обоих. В руке он держал обнаженный отцовский меч. Он поднял его и нацелил на отца.

– Назад, – сказал он низким, жестоким голосом. Его взгляд метнулся к Тауре. – Тупая сучка. Заходи внутрь и спрячься за мной.

– Нет! – Причина была не в том, что он назвал ее сучкой. А в том, как он недрогнувшей рукой нацелил меч на ее отца. Джелин не собирался дать ему ни шанса. – Впусти нас! Впусти папу, дай ему обогреться и накорми его. Это все, что ему нужно. Это все, что нужно любому перекованному, и если мы дадим им это, у них не будет повода причинять нам вред. – Глаза Джелина остались ледяными, и Таура ощутила отчаяние. – Мама, скажи ему впустить нас. Мы можем снова стать семьей!

Слова сыпались у нее изо рта. Она сделала шаг, не прикрывая собой отца, но становясь ближе к нему, чтобы показать Джелину: сначала придется убить ее. Она не была перекованной. У него не было оправданий убивать ее.

Отец заговорил:

– Это мой меч. – На последнем слове в его голосе прозвучал гнев.

– Заходи в дом, Таура. Немедленно. – Джелин перевел взгляд на ее отца и сурово произнес: – Бэрк, я не хочу причинять тебе вред. Уходи.

В глубине дома заплакал ребенок. Жена Джелина принялась всхлипывать:

– Заставь его уйти, Джелин. Прогони его. И ее вместе с ним. От нее одни проблемы. Святая Эда, защити меня и мое дитя! Прогони его! Убей!

У Дарды начиналась истерика, и по глазам Джелина Таура видела, что он прислушивается к жене. Может, он и убьет ее.

– Мама? – спросила она, поневоле срываясь на крик. – Мама? Ты позволишь ему убить нас обоих? Папиным мечом?

– Таура, заходи в дом. Твой отец не в себе. – Голос матери дрожал. Она обняла Джефа. Тот пыхтел и всхлипывал – это была его прелюдия к панике. Вскоре он начнет бегать кругами, рыдая и визжа.

– Мама, пожалуйста! – взмолилась Таура.

Тут отец схватил ее за шиворот и швырнул в дом. Она врезалась в Джелина и сползла ему под ноги. Тот потерял равновесие и пошатнулся, а отец протянул руку мимо острия собственного меча и стиснул запястье Джелина. Тауре была знакома эта железная хватка. Она видела, как, вцепившись в канат, отец доставал со дна большого палтуса. Мгновение спустя произошло то, чего она ждала. Джелин вскрикнул, меч выпал из его онемевшей руки и приземлился прямо рядом с Таурой. Она схватила рукоять и поднялась на ноги.

– Папа, он у меня! Твой меч у меня.

Отец не ответил. И не ослабил хватку на запястье Джелина. Джелин кричал, ругался и сражался с отцовской рукой, словно, высвободившись, мог одержать победу. Отец ощерился. Его глаза были пусты. Джелин изо всех сил пытался освободиться. Но отец притянул более мелкого мужчину к себе и свободной рукой схватил Джелина за горло, прямо под челюстью. Стиснул пальцы, потом внезапно выпустил запястье Джелина и обеими руками обхватил его шею. Отец заставил Джелина подняться на цыпочки, отцовские глаза были очень сосредоточенными, рот сжался в тонкую линию. Он душил противника. Склонив голову набок, он с напряженным интересом изучал темнеющее лицо Джелина.

– Нет! – вскрикнула Дарда, но не сделала ничего, лишь попятилась в угол, вцепившись в ребенка.

Джеф схватил себя за волосы обеими руками и громко взвыл, тряся головой. Однако мать Тауры вмешалась в схватку. Она вцепилась в толстую отцовскую руку и повисла на ней всем телом, словно на ветке.

– Бэрк! Нет, не надо, отпусти его! Бэрк, не убивай его! Он был к нам добр, он дал нам кров! Бэрк! Остановись!

Но отец не остановился. Глаза Джелина расширились, рот распахнулся. Прежде он царапал отцовские руки; теперь его ладони упали и вяло повисли. Таура посмотрела на меч. Подняла его обеими руками, сама не зная, что собирается делать. Ее трясло, а оружие было тяжелым. Она уперлась ногами в пол, распрямила плечи. Меч как раз перестал дрожать, когда папа отшвырнул обмякшего Джелина и посмотрел на жену, по-прежнему висевшую на его руке. Он распрямил руку, отбросив мать Тауры в сторону, и она полетела назад.

Прямо на меч.

Таура выронила оружие, когда мать врезалась в него. Меч застрял, пошел вниз и упал вместе с матерью. Отец сделал два шага вперед и отвесил Джефу оплеуху. Мальчишка рухнул на пол.

– Тихо! – рявкнул отец на своего сына-идиота.

И, о чудо, Джеф подчинился. Прижав колени к груди и закрыв обеими руками окровавленный рот, он в ужасе смотрел на отца. Дарда тоже почти смолкла. Одной рукой она закрывала собственный рот, а другой прижимала к себе Кордела, приглушая его вопли.

– Еда! – приказал отец, шагнул к очагу и протянул руки к огню.

Джелин не шевелился. Мать Тауры села, постанывая и держась за ребра. Таура посмотрела на меч на полу.

– Еда! – повторил отец.

Он окинул их всех сердитым взглядом, не делая различий между собственной окровавленной женой и съежившейся Дардой. Ни одна из женщин не шелохнулась и не произнесла ни слова, а от Джефа, как обычно, не было никакого проку.

Таура вновь обрела дар речи.

– Папа, пожалуйста, сядь. Я посмотрю, что у нас есть, – сказала она ему и направилась в кладовку Дарды. Пираты не сожгли дом Джелина, однако забрали всю еду, которую смогли отыскать. Таура сомневалась, что найдет что-либо на полках. В деревянном ларе лежала половина буханки хлеба. И все. Однако, доставая ларь, она увидела, что за ним что-то есть. Несколько сушеных рыбин и большой кусок сыра в чистой тряпице. Гнев Тауры вспыхнул с новой силой: за ними она обнаружила мешок картошки, горшочек меда и горшочек топленого сала. И в самом конце полки – сушеные яблоки. С косичкой чеснока! Дарда спрятала все эти богатства и заставила их хлебать жидкий суп!

– Ты прятала от нас хорошую еду! – тихо обвинила она Дарду, обращаясь к полке. Отломила кусочек сыра и положила в рот.

У нее за спиной взревел отец:

– СЕЙЧАС! Я хочу есть сейчас!

Таура оглянулась, и отец оскалился на нее. Его глаза сузились, из горла доносилось угрожающее рычание. Таура взяла хлеб, мед и сыр. Отец не стал ждать, пока она накроет на стол, а схватил буханку грязными руками. Таура уронила сыр и поставила горшочек с медом.

Отступив от стола, она покосилась на Дарду и негромко сказала:

– Мама, они нас обманывали. Джелин говорил, что еды нет, но Дарда прятала ее от нас!

– Это была наша еда до того, как все случилось! – Голос Дарды дрожал от страха и негодования. – Мы не обязаны были с вами делиться! Это была еда для моего мальчика, он должен расти! Мы с Джелином ее не трогали! Это была еда для Кордела!

Отец как будто ничего не слышал. Поднеся буханку ко рту, он откусил огромный кусок и заорал:

– Пить! Что-нибудь попить! У меня пересохло во рту!

Кроме воды, ничего не было, и Таура принесла ему кружку. Мать встала, пошатнулась и опустилась на пол рядом с Джефом. Глупый брат Тауры раскачивался взад-вперед. Вместо того чтобы позаботиться о собственной ране, мать попыталась его успокоить. Таура взяла тряпицу, в которую был завернут хлеб, и подошла к матери.

– Покажи мне твою рану, – сказала она, опускаясь на корточки.

Глаза матери вспыхнули темным огнем.

– Отойди от меня! – вскрикнула она и толкнула дочь. Таура упала. Однако мать все же схватила тряпицу и прижала к ребрам. Тряпица покраснела, но слабо. Таура предположила, что лезвие порезало мать, но не проникло глубоко. Она все равно испытывала смятение.

– Прости! – натянуто сказала она. – Я не хотела тебя ранить! Я не знала, что делать!

– Ты знала. Просто не хотела этого делать. Как всегда!

– Первым делом семья! – воскликнула Таура. – Вы с папой всегда так говорите. Первым делом семья!

– Похоже, чтобы он думал о своей семье? – спросила мать.

Таура оглянулась на отца. Сыра почти не осталось. Отец сунул кусок хлеба в горшочек с медом и вытирал его начисто. У нее на глазах он затолкал хлеб в рот. Пустой горшочек покатился к краю стола, упал на пол и разбился.

Мать поднялась на ноги, опираясь на плечо Джефа.

– Вставай, мальчик, – тихо сказала она, тормоша его, и он поднялся. Мать взяла сына за руку и отвела туда, где съежились Дарда с ребенком. – Оставайся здесь, – велела мать, и Джеф уселся на пол. Держась за бок, мать стояла между ними и мужем. Таура медленно встала и отошла к стене, глядя то на отца, то на мать.

Трещал огонь, отец шумно ел, разрывая хлеб зубами. В распахнутую дверь залетали ветер и дождь. Вдалеке по-прежнему кричали люди. Дарда уткнулась лицом в ребенка и всхлипывала, а Джеф хныкал вместе с ней. Джелин молчал. Он умер. Таура подобралась поближе к столу.

– Папа? – сказала она.

Отец покосился на нее, потом вновь занялся хлебом. Откусил еще кусок.

– Первым делом семья, правда, папа? Разве мы не должны держаться вместе, чтобы починить дом и поднять лодку?

Отец обвел комнату взглядом, и в Тауре всколыхнулась надежда, что он ответит.

– Больше еды. – Вот и все, что он сказал. Раньше его глаза так не блестели. И не казались такими мелкими, словно лужи на солнце. За ними ничего не было.

– Больше нет, – солгала она.

Прищурившись, он посмотрел на нее и оскалился. У Тауры перехватило дыхание. Отец запихнул остатки хлеба в рот. За ними последовал сыр. Некоторое время отец жевал, раскачиваясь на стуле, затем поднялся. Таура попятилась. Он допил воду и уронил кружку.

– Папа? – взмолилась Таура.

Он смотрел мимо нее. Подошел к хозяйской постели. Снял с колышка на стене запасную рубашку Джелина и надел. Рубашка была ему мала, а вот шерстяная шапка пришлась впору. Отец огляделся. Зимний плащ Джелина висел на крючке у двери. Его отец тоже взял и накинул на плечи. Потом развернулся и обвиняюще посмотрел на Тауру.

– Пожалуйста, папа?

Неужели он не может стать прежним, хотя бы на время? Даже если ему плевать на них, как сказал бастард, неужели он не может быть человеком, который всегда знает, что делать, чтобы выжить?

– Больше еды!

Он поскреб щеку, скрипя тупыми ногтями по короткой бороде. Его взгляд ничего не выражал.

Вот и все. Он думал только о том, что ему требовалось сейчас. Не о том, что будет завтра. Не о том, где он был, что с ним случилось, что произошло с их деревней.

– Ты все съел, – тихо солгала Таура. Она сама не знала, почему так делает.

Отец хмыкнул. Пнул тело Джелина; когда тот не шелохнулся, переступил его и встал в распахнутых дверях. Голова отца медленно поворачивалась из стороны в сторону. Он сделал шаг за порог, потом остановился.

Его меч по-прежнему лежал на полу. Неподалеку валялись ножны. Таура услышала, как мать выдохнула молитву:

– Святая Эда, пусть он уйдет.

Он вышел в ночь.

Другие жители деревни убьют его. Убьют – и навсегда возненавидят Тауру, потому что она его не убила. Потому что позволила ему убить Джелина. Дарда не станет молчать. Она всем расскажет.

Таура посмотрела на мать. Та сняла с полки тяжелую железную сковороду и держала за ручку, словно оружие. Холодные глаза смотрели на Тауру. Да. Ее возненавидит даже собственная мать.

Таура наклонилась, чтобы поднять меч. Он по-прежнему был слишком тяжелым для нее. Острие волочилось по полу, пока она тянулась за ножнами. «Следуй за сильным», – велели ей резные буквы.

Таура покачала головой. Она знала, что нужно делать. Нужно закрыть за отцом дверь и задвинуть засов. Нужно попросить прощения, сотню, тысячу раз. Нужно перевязать мамину рану и помочь Дарде с телом ее мужа. Нужно взять отцовский меч, встать в дверях и охранять их всех. Только она может защитить их от перекованных, что бродят по улицам.

Она знала, что нужно делать.

Но ее мать была права.

Таура посмотрела на них, потом сняла с крючка плащ Дарды. Надвинула толстый шерстяной капюшон на влажные волосы. Вскинула меч на плечо, словно лопату. Наклонилась и свободной рукой взяла красивые ножны.

– Что ты делаешь? – сердито спросила мать.

Таура показала ей ножны и ответила:

– Следую за сильным.

Она вышла под ветер и дождь. Пинком захлопнула дверь. Мгновение стояла под хлипким укрытием свеса крыши. Услышала, как легла на место щеколда. Почти сразу Дарда начала визжать, изливая ярость и скорбь в гневных словах.

Таура двинулась в ночь. Ее отец ушел недалеко. Его ссутуленные плечи и крадущаяся походка напомнили ей медведя, подбирающегося под дождем к жертве. Тауре в голову пришла мысль. Она сунула пустые ножны за пояс и стиснула рукоять меча обеими ладонями. Задумалась. Если она убьет его, простит ли ее мать? Простит ли Дарда?

Вряд ли.

Она побежала за отцом, и тяжелый обнаженный меч подпрыгивал в ее руках на каждом шагу.

– Папа! Подожди! Тебе понадобится твой меч! – крикнула она ему.

Он обернулся, остановился, не говоря ни слова. Но дождался ее. Когда она поравнялась с ним, он зашагал дальше.

Она последовала за ним в темноту.

Кен Лю[4]

Кен Лю – автор и переводчик фантастики, а также юрист и программист. Его произведения издавались в The Magazine of Fantasy & Science Fiction, Asimov’s, Analog, Clarkesworld, Lightspeed, Strange Horizons и других журналах. Он лауреат премии «Небьюла», двух премий «Хьюго», Всемирной премии фэнтези и Премии за перевод научной фантастики и фэнтези, а также номинант на премию Старджона и «Локус». В 2015 году вышел его первый роман «Королевские милости». Из его последних работ можно назвать «Стену бурь» (The Wall of Storms), продолжение «Королевских милостей», сборник «Бумажный зверинец» и антологию китайских научно-фантастических рассказов «Невидимые планеты» (Invisible Planets), в которой он выступил в качестве редактора и переводчика. Кен Лю вместе с семьей живет возле Бостона, штат Массачусетс.

В этом рассказе молодая девушка, вынужденная стать убийцей, сталкивается с последним испытанием своих умений – которого может и не пережить.

Скрытая девушка

Начиная с VIII века китайская императорская династия Тан все больше опиралась на военных губернаторов – цзедуши, – чьи обязанности изначально состояли в защите границ, но постепенно включили налогообложение, гражданское управление и другие аспекты политической власти. В действительности это были независимые феодальные военачальники, номинально подчинявшиеся императору.

Борьба между губернаторами часто была жестокой и кровавой.

Наутро после моего десятого дня рождения весенние солнечные лучи танцуют на каменных плитах дороги перед нашим домом, пробиваясь сквозь цветущие ветви софоры. Я карабкаюсь на толстый сук, который устремлен к востоку, подобно руке бессмертного, и тянусь к грозди желтых цветов, желая ощутить сладость с ноткой горечи.

– Подаяние, юная госпожа?

Опускаю глаза и вижу бхиккхуни[5]. Не могу сказать, сколько ей лет – лицо у нее гладкое, однако сила духа в темных глазах напоминает мне о моей бабушке. Легкий пушок на бритой голове светится на теплом солнце, будто нимб, серая кашая выглядит чистой, но подол обтрепался. В левой руке бхиккхуни держит деревянную чашку и выжидательно смотрит на меня.

– Хочешь цветов софоры? – спрашиваю я.

Она улыбается:

– С детства их не пробовала. Буду рада.

– Становись подо мной, я сброшу их в твою чашку, – говорю я и тянусь к шелковой сумочке за спиной.

Бхиккхуни качает головой:

– Я не могу есть цветы, которых касалась рука, пораженная земными заботами этого пыльного мира.

– Тогда сама полезай наверх, – огрызаюсь я. И тут же раскаиваюсь.

– Если я возьму их сама, они уже не будут подаянием, верно? – В ее голосе слышится смех.

– Ну ладно, – говорю я. Отец всегда учил меня быть вежливой с монахами и монашками. Может, мы и не придерживаемся буддизма, но ни к чему сердить духов, будь они даосскими, буддистскими или дикими, не нуждающимися в ученых господах. – Скажи, какие цветы ты хочешь, и я постараюсь достать их для тебя, не касаясь руками.

Она показывает цветы на конце ветки под моим суком. Они бледнее других, а значит, слаще. Но ветка, с которой они свисают, слишком тонка для меня.

Я обхватываю коленями сук, на котором сижу, откидываюсь назад и повисаю вниз головой, как летучая мышь. Забавно смотреть на мир из такого положения, и мне плевать, что подол платья хлопает меня по лицу. Отец всегда ругается, когда замечает меня в подобном виде, но долго никогда не сердится, ведь я в младенчестве лишилась матери.

Обернув ладони свободными складками рукавов, я пытаюсь схватить цветы. Но до грозди, которую хочет бхиккхуни, слишком далеко, белые цветы соблазнительно покачиваются вне досягаемости.

– Если это слишком трудно, не тревожься, – кричит монашка. – Я не хочу, чтобы ты порвала платье.

Прикусываю нижнюю губу, вознамерившись не обращать на бхиккхуни внимания. Напрягая и расслабляя мускулы живота и бедер, начинаю раскачиваться взад-вперед. Когда, на мой взгляд, раскачиваюсь достаточно сильно, в высшей точке разгибаю ноги.

Лечу сквозь лиственный полог, цветы, которые хочет монашка, касаются моего лица, и я хватаю гроздь зубами. Пальцами цепляюсь за нижнюю ветку, та проседает под моим весом и замедляет мое падение. Тело совершает качок назад и повисает вертикально. На мгновение кажется, что ветка выдержит, потом я слышу громкий хруст и внезапно чувствую себя невесомой.

Подгибаю колени и умудряюсь приземлиться в тени софоры, целая и невредимая. Тут же откатываюсь в сторону, и тяжелая от цветов ветвь падает на то самое место, которое я только что освободила.

Невозмутимо шагаю к монашке, разжимаю челюсти и роняю цветочную гроздь в ее чашку для подаяний.

– Никакой пыли. И, как ты сказала, никаких рук.

Мы сидим в тени софоры в позе лотоса, словно Будды в храме. Бхиккхуни отделяет цветы от черешка: один мне, один ей. Эта сладость легкая и не такая приторная, как у фигурок из сахарного теста, которые иногда покупает мне отец.

– У тебя есть талант, – говорит бхиккхуни. – Из тебя получится хороший вор.

Я негодующе смотрю на нее.

– Я генеральская дочь.

– Правда? – говорит она. – Значит, ты уже вор.

– Что ты имеешь в виду?

– Я прошла много миль, – говорит она. Я смотрю на ее босые ноги: подошвы у нее мозолистые и жесткие. – Видела крестьян, которые голодают на полях, пока великие лорды плетут интриги и строят козни, чтобы заполучить армию побольше. Видела министров и генералов, которые пьют вино из чашек из слоновой кости и собственной мочой упражняются в каллиграфии на шелковых свитках, пока сироты и вдовы вынуждены растягивать одну чашку риса на пять дней.

– То, что мы не бедняки, еще не делает нас ворами. Отец с честью служит своему господину, цзедуши Вейбо, и верно исполняет свои обязанности.

– Все мы воры в этом мире страданий, – отвечает монашка. – Честь и верность – не добродетели, а лишь оправдания для большего воровства.

– Тогда ты тоже вор! – говорю я, мое лицо пылает от гнева. – Ты берешь подаяние, а не работаешь, чтобы его заслужить.

Она кивает:

– Воистину так. Будда учит нас, что мир есть иллюзия, и пока мы не научимся видеть сквозь нее, страдания неизбежны. Если уж мы все обречены на воровство, лучше быть вором, который следует кодексу, выходящему за мирские рамки.

– И каков твой кодекс?

– Презирать нравоучения лицемеров; быть верной своему слову; всегда выполнять свои обещания, не более и не менее того. Оттачивать свой талант и озарять им темнеющий мир, словно маяком.

Я смеюсь.

– И каков же твой талант, госпожа Воровка?

– Я краду жизни.

В шкафу темно и тепло, приятно пахнет камфарой. При слабом свете, проникающем сквозь щель между дверцами, я вью из одеял уютное гнездо.

Шаги стражников разносятся эхом по коридору рядом с моей комнатой. Всякий раз, когда один из них сворачивает за угол, лязгая доспехами и мечом, я знаю, что прошла еще доля часа, что утро стало ближе.

Повторяю про себя разговор бхиккхуни с моим отцом.

– Отдай ее мне. Я сделаю ее своей ученицей.

– Хоть мне и льстит милостивое внимание Будды, я вынужден отказаться. Место моей дочери – дома, рядом со мной.

– Ты можешь отдать ее добровольно – или я заберу ее без твоего благословения.

– Ты угрожаешь похищением? Знай, что я зарабатываю на жизнь своим мечом, и мой дом охраняют пятьдесят вооруженных солдат, которые погибнут за свою маленькую госпожу.

– Я никогда не угрожаю, лишь ставлю в известность. Даже если ты запрешь ее в железном сундуке, обмотанном бронзовыми цепями, и сбросишь на дно океана, я заберу ее с той же легкостью, с какой обрежу твою бороду этим кинжалом.

Яркая, холодная вспышка металла. Отец обнажил меч, от скрипа лезвия по ножнам мое сердце сжимается и колотится как безумное.

Но бхиккхуни уже нет, осталось лишь несколько прядей седых волос, которые медленно опускаются на пол в косых лучах солнца. Ошеломленный отец прижимает ладонь к лицу, в том месте, где кинжал коснулся кожи.

Волосы приземляются на пол; отец убирает руку. На его щеке – голый участок кожи, бледный, словно каменные плиты дороги на утреннем солнце. Крови нет.

– Не бойся, дочь. Сегодня я утрою стражу. Дух твоей дорогой покойной матушки защитит тебя.

Но я боюсь. Очень боюсь. Я думаю о том, как солнце озаряло пушок на голове монашки. Мне нравятся мои длинные, густые волосы; служанки говорят, у матери были такие же, и каждый вечер она сто раз проводила по ним расческой, прежде чем лечь в постель. Я не хочу, чтобы мне обрили голову.

Я думаю о том, как блеснул металл в ее руке, быстрее, чем может уследить глаз.

Думаю о прядях отцовской бороды, падающих на пол.

Масляная лампа за дверцами шкафа мигает. Я забиваюсь в угол и крепко зажмуриваюсь.

Звука нет. Лишь сквозняк, что ласкает мое лицо. Мягко, словно крылья мотылька.

Я открываю глаза. Мгновение не могу понять, что вижу.

В трех футах от моего лица висит продолговатый предмет размером с мое предплечье, похожий на кокон шелкопряда. Он светится, словно месяц, холодным светом, не отбрасывающим теней. Завороженная, я подползаю ближе.

Нет, «предмет» – это не совсем верно. Он сочится холодным светом, будто тающий лед, а также испускает ветерок, что колышет мне волосы. Это скорее отсутствие вещества, прореха в темном нутре шкафа, предмет-отрицание, которое поглощает тьму и превращает ее в свет.

Горло кажется сухим, словно бумага, и я тяжело сглатываю. Дрожащими пальцами тянусь к сиянию. Полсекунды медлю, затем касаюсь его.

Или не касаюсь. Я не чувствую ни опаляющего жара, ни леденящего холода. Это действительно отрицание предмета: мои пальцы ощущают пустоту. И не появляются с другой стороны – просто исчезают в сиянии, словно я сунула руку в дыру в пространстве.

Отдергиваю ладонь и разглядываю пальцы, шевеля ими. Повреждений не видно.

Из прорехи возникает чужая рука, хватает меня и тянет к сиянию. Прежде чем я успеваю вскрикнуть, вспыхивает ослепительный свет, меня охватывает чувство падения, падения с макушки вознесшейся в небеса софоры к земле, которая не хочет приближаться.

Гора парит среди облаков, словно остров.

Я пыталась спуститься, но всегда терялась в туманных лесах. Просто иди вниз, вниз, говорю я себе. Однако туман сгущается, пока не становится вещественным, и сколько я ни пихаю его, облачная стена не поддается. Остается лишь сесть на землю, дрожа и выжимая влагу из волос. Отчасти это слезы, но я в этом не признаюсь.

Она возникает из тумана. Молча манит меня за собой на вершину; я подчиняюсь.

– Ты не слишком умеешь прятаться, – говорит она.

Что на это ответишь? Если ей удалось похитить меня из шкафа в генеральском доме, охраняемом стенами и солдатами, полагаю, мне от нее нигде не спрятаться.

Мы выходим из леса на согретую солнцем вершину. Порыв ветра обдувает нас, поднимает пурпурно-золотой вихрь палой листвы.

– Ты голодна? – спрашивает она беззлобно.

Я киваю. Что-то в ее голосе застает меня врасплох. Отец никогда не спрашивает, голодна ли я, и иногда мне снится, как мама готовит мне завтрак: свежеиспеченный хлеб и сброженные бобы. Прошло три дня с тех пор, как бхиккхуни забрала меня сюда, и я не ела ничего, кроме кислых ягод, которые нашла в лесу, и горьких корешков, которые вырыла из земли.

– Идем, – говорит она.

Она ведет меня по зигзагообразной тропе, высеченной в скале. Тропа такая узкая, что я не осмеливаюсь глянуть вниз, а лишь шаркаю вперед, прижавшись лицом и телом к камню, цепляясь вытянутыми руками за свисающие лианы, словно геккон. Бхиккхуни шагает свободно, словно по широкой улице в Чанъане, и на каждом повороте терпеливо дожидается меня.

Сверху доносится слабый лязг металла. Вжавшись пятками в углубления на тропе и убедившись, что лиана в моих руках крепко цепляется за скалу, я поднимаю глаза.

Две девушки лет четырнадцати сражаются в воздухе на мечах. Нет, «сражаются» – неправильное слово. Правильней назвать их движения танцем.

Одна из девушек, одетая в белый балахон, отталкивается обеими ногами от скалы, держась левой рукой за лиану. Пролетает по широкой дуге, изящно вытянув ноги, напоминая мне апсар с храмовых свитков – летучих нимф, живущих в облаках. Меч в ее правой руке сверкает на солнце, словно осколок неба.

Когда острие меча приближается к противнице на скале, та отпускает лиану, на которой висит, и подпрыгивает вверх. Черный балахон вздувается, словно крылья гигантского мотылька, полет замедляется, в верхней точке она переворачивается и падает на девушку в белом, словно сокол, вытянув хищным клювом руку с мечом.

Банг!

Острия мечей сталкиваются, вспыхивает искра. Меч девушки в черном сгибается в полумесяц, останавливая ее падение; в конце концов она замирает в воздухе вверх ногами, удерживаемая лишь острием меча противницы.

Обе наносят удар свободной рукой с раскрытой ладонью.

Бах!

Резкий звук сотрясает воздух. Девушка в черном приземляется на скалу и быстро закрепляется на ней, обмотав лодыжку лианой. Девушка в белом возвращается по дуге обратно и, подобно стрекозе, окунающей хвостик в стоячую воду пруда, вновь отталкивается от скалы для новой атаки.

Я завороженно смотрю, как две мечницы преследуют, уклоняются, наносят удары, делают ложные выпады, бьют, пинают, рубят, скользят, кувыркаются и колют в паутине лиан, покрывающей отвесную скалу, в тысячах футов над вздыбившимися внизу облаками, отвергая законы тяжести и смерти. Они грациозны, словно птицы, летящие сквозь колышущиеся бамбуковые заросли, стремительны, словно богомолы, скачущие по усеянной каплями росы паутине, невероятны, словно бессмертные герои легенд, что нашептывают хриплоголосые певцы в чайных домиках.

Также я с облегчением замечаю, что у обеих густые, струящиеся, чудесные волосы. Быть может, ученикам бхиккхуни не нужно бриться.

– Идем, – манит бхиккхуни, и я покорно шагаю к небольшой каменной платформе, что выступает из скалы у поворота тропы. – Похоже, ты действительно голодна, – замечает она, и я слышу смех в ее голосе. Смущенно закрываю рот, по-прежнему распахнутый от изумления.

С облаками далеко внизу и овевающим нас ветром кажется, будто мир, что я знала всю свою жизнь, исчез.

– Вот. – Она показывает на груду ярко-розовых персиков на краю платформы. Каждый персик – размером с мой кулак. – Живущие в горах столетние обезьяны собирают их глубоко в облаках, где персиковые деревья напитываются небесной сущностью. Съешь один – и не будешь испытывать голода десять дней. Если захочешь пить, пей росу с лиан и воду из источника в пещере, где у нас спальня.

Две девушки спустились со скалы на платформу позади нас. Каждая берет персик.

– Я покажу, где ты будешь спать, сестренка, – говорит девушка в белом. – Меня зовут Джинджер. Если ночью испугаешься волчьего воя, залезай ко мне в постель.

– Уверена, ты никогда не пробовала ничего слаще этих персиков, – говорит девушка в черном. – Я Конгер. Я с Учительницей дольше всех и знаю все фрукты на этой горе.

– Ты пробовала цветы софоры? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – Быть может, однажды ты мне их покажешь.

Я впиваюсь в персик. Он неописуемо сладок, тает на языке, словно чистый снег. Но стоит мне проглотить кусочек, как в животе теплеет от его питательности. Я верю, что персика действительно хватит на десять дней. Я поверю всему, что скажет Учительница.

– Почему ты меня забрала? – спрашиваю я.

– Потому что у тебя есть талант, Инь Ньянг, – говорит она.

Полагаю, теперь это мое имя. Скрытая Девушка.

– Однако таланты нужно развивать, – продолжает она. – Останешься ли ты жемчужиной, погребенной в грязи безбрежного Восточного моря, или засияешь столь ярко, что твой свет разбудит тех, чья жизнь – лишь сон, и озарит земной мир?

– Научи меня летать и драться, как они, – говорю я, слизывая с пальцев сладкий персиковый сок. Я стану великим вором, обещаю я себе. Я выкраду у тебя свою жизнь.

Она задумчиво кивает и смотрит вдаль, туда, где заходящее солнце превращает облака в море золотого великолепия и алой крови.

Шесть лет спустя

Колеса запряженной ослом повозки скрипят и замирают.

Без предупреждения Учительница снимает повязку с моих глаз и вытаскивает шелковые затычки из ушей. Я вздрагиваю от яркого солнца и моря шума – крика ослов, ржания лошадей, звона цимбал и плача эрху[6] какой-то народной оперной труппы, стука и грохота выгружаемых и загружаемых товаров, пения, воплей, ругани, смеха, споров, молитв, из которых складывается симфония крупного города.

Пока я прихожу в себя после путешествия в колеблющейся темноте, Учительница спрыгивает на землю, чтобы привязать осла к придорожному столбу. Мы в провинциальной столице, вот и все, что я знаю – запахи сотни разновидностей жареного теста, и засахаренных яблок, и конского навоза, и экзотических духов поведали мне об этом еще прежде, чем с меня сняли повязку, – но не могу сказать, где именно. Напрягаю слух, ловя обрывки разговоров, но этот диалект мне незнаком.

Пешеходы кланяются Учительнице и говорят:

– Амитабха.

Учительница складывает руки перед грудью, кланяется и отвечает:

– Амитабха.

Я могу быть в любой точке Империи.

– Пообедаем, а потом сможешь отдохнуть в той гостинице, – говорит Учительница.

– Как насчет моего задания? – спрашиваю я.

Я нервничаю. Я впервые покинула гору с тех пор, как она меня забрала.

Она смотрит на меня с непонятным выражением, смесью жалости и веселья.

– Не терпится?

Прикусываю губу и молчу.

– Ты сама выберешь способ и время. – Ее голос безмятежен, как синее небо. – Я вернусь на третью ночь. Доброй охоты.

– Держи глаза распахнутыми, а конечности – расслабленными, – сказала она. – Помни все, чему я тебя учила.

Учительница призвала с ближайших вершин двух мглистых соколов, каждый размером с взрослого мужчину. Их когти оканчивались железными клинками, жуткие загнутые клювы блестели сталью. Они кружили надо мной, то появляясь, то исчезая в облаке-тумане, гордо и скорбно крича.

Джинджер вручила мне маленький кинжал длиной не больше пяти дюймов. Он казался совершенно неподходящим для моего задания. Я сомкнула дрожащие пальцы на рукояти.

– Видимость – это еще не все, – сказала она.

– Помни о том, что скрыто, – добавила Конгер.

– Ты справишься, – сказала Джинджер, сжав мне плечо.

– Мир полон иллюзий, которые отбрасывает невидимая Истина, – сказала Конгер. Наклонилась и шепнула мне на ухо, согрев дыханием щеку: – Сзади на шее у меня сохранился шрам от встречи с соколами.

Они отодвинулись и скрылись в тумане, оставив меня наедине с хищниками и голосом Учительницы, что доносился сверху из лиан.

– Почему мы убиваем? – спросила я.

Соколы по очереди сделали вид, будто пикируют на меня, проверяя мою защиту. Я инстинктивно отпрыгнула и погрозила им кинжальчиком.

– Мы живем во времена хаоса, – ответила Учительница. – Великие лорды Империи исполнены амбиций. Они забирают все, что могут, у людей, которых поклялись защищать, словно пастухи, обратившиеся волками и терзающие собственное стадо. Они поднимают налоги, пока все стены в их дворцах не начинают сиять серебром и золотом; забирают у матерей сыновей, пока их армии не разбухают, словно воды Хуанхэ; плетут интриги и перекраивают границы на картах, будто государство – лишь блюдо песка, по которому ползают напуганные муравьи-крестьяне.

Один из соколов ринулся ко мне. Настоящее нападение, не проверка. Я присела, держа перед лицом зажатый в правой руке кинжал, а левой опираясь о землю для устойчивости. Я не сводила глаз с сокола, позволив всему прочему отступить на задний план, оставив только яркие отблески на острых когтях и клюве, словно созвездие в ночном небе.

Сокол приближался. Легкий ветерок коснулся моего затылка. Хищник вытянул когти и захлопал крыльями, пытаясь в последний момент замедлить пике.

– Кому решать, что один губернатор прав, а другой генерал ошибается? – спросила она. – Человек, который соблазняет жену своего господина, может поступать так для того, чтобы подобраться к тирану и осуществить месть. Женщина, которая требует у своего покровителя риса для крестьян, может делать это ради собственных амбиций. Мы живем во времена хаоса, и наш единственный моральный выбор – быть аморальными. Великие лорды нанимают нас, чтобы убивать своих врагов. И мы выполняем свою миссию целеустремленно и преданно, верные и смертоносные, как арбалетный болт.

Я приготовилась прыгнуть и нанести соколу удар, затем вспомнила слова сестер.

«Видимость – это еще не все… У меня на шее сохранился шрам».

Я упала на землю, перекатилась влево, на считаные дюймы разминувшись с когтями второго сокола, который пытался подобраться ко мне сзади. Соколы столкнулись в том месте, где всего мгновение назад была моя голова, словно ныряльщик слился со своим отражением на поверхности пруда. Клубок бьющих крыльев, разъяренный визг.

Я кинулась на вихрь перьев. Один, два, три удара, быстрее молнии. Соколы рухнули вниз, ломая крылья о землю. Кровь из аккуратных порезов на их горле потекла на каменную платформу.

Кровь также сочилась из моего плеча, ободранного острыми камнями. Но я выжила, а мои враги – нет.

– Почему мы убиваем? – снова спросила я, тяжело дыша от напряжения. Прежде я убивала диких обезьян, и лесных пантер, и тигров бамбуковой рощи. Однако два мглистых сокола пока были самым трудным испытанием, вершиной искусства убийцы. – Почему служим когтями власть имущих?

– Мы – зимняя снежная буря, что обрушивается на дом, изъеденный термитами, – ответила она. – Лишь поторопив упадок старого, сможем мы прийти к возрождению нового. Мы – месть усталого мира.

Джинджер и Конгер появились из тумана, чтобы посыпать соколов растворяющим тела порошком и перевязать мою рану.

– Спасибо, – прошептала я.

– Тебе нужно больше тренироваться, – сказала Джинджер ласковым голосом.

– Я должна сохранить тебе жизнь. – Глаза Конгер проказливо сверкнули. – Ты обещала угостить меня цветами софоры, помнишь?

Тонкий полумесяц свисает с кончика ветки древней софоры перед особняком губернатора. Ночной часовой вызванивает полночь. Уличные тени густы, как чернила, они такого же цвета, как мои шелковые лосины, узкая туника и тканевая маска, закрывающая нос и рот.

Я вишу вниз головой, цепляясь ногами за вершину стены, мое тело прижимается к ровной поверхности, словно ползучая лиана. Два солдата проходят подо мной. Взглянув вверх, они бы приняли меня за тень среди теней или за спящую летучую мышь.

Как только они уходят, я выгибаю спину и запрыгиваю на стену. Пробираюсь по ней тише, чем кошка, и оказываюсь напротив крыши главного зала. Разогнув напружиненные ноги, одним прыжком преодолеваю провал и сливаюсь с черепицей на мягком изгибе крыши.

Разумеется, есть намного более скрытные способы проникнуть на охраняемую территорию, но мне нравится оставаться в этом мире, чувствовать ночной ветерок и слышать далекое уханье совы.

Я осторожно поднимаю глазурованную черепицу и вглядываюсь в отверстие. Сквозь решетчатый потолок вижу ярко освещенный зал с каменным полом. На помосте в восточном конце зала сидит мужчина средних лет и внимательно просматривает стопку бумаг, медленно листая страницы. Я вижу родинку в форме бабочки на его левой щеке и нефритовое ожерелье на шее.

Это цзедуши, которого мне полагается убить.

– Заберешь его жизнь – и твое ученичество окончится, – сказала Учительница. – Это последний экзамен.

– Что он совершил, чтобы заслужить смерть? – спросила я.

– А это имеет значение? Достаточно того, что человек, однажды спасший мне жизнь, желает, чтобы он умер, и хорошо заплатил за это. Мы преумножаем амбиции и раздор; мы следуем только своему кодексу.

Я ползу по крыше, мои ладони и ступни беззвучно скользят по черепице – Учительница тренировала нас, заставляя скользить по озеру в долине в марте, когда лед такой тонкий, что даже белки иногда проваливаются сквозь него и тонут. Я чувствую себя одним целым с ночью, мои чувства остры, как кончик моего кинжала. К возбуждению примешивается печаль, словно первый мазок кистью по чистому листу бумаги.

Оказавшись прямо над губернатором, я вновь поднимаю одну черепицу, затем другую. Проделываю дыру, достаточно большую, чтобы пролезть внутрь. Потом вынимаю из сумки крюк – выкрашенный в черный цвет, чтобы не пускал блики – и закидываю на конек. Крюк надежно впивается в дерево. Потом я обвязываю себя шелковой веревкой.

Смотрю вниз сквозь дыру в крыше. Цзедуши сидит, не догадываясь о смертельной опасности над его головой.

На мгновение мне кажется, будто я вновь на огромной софоре перед моим домом, гляжу сквозь колышущиеся листья на моего отца.

Однако мгновение проходит. Я спикирую, словно баклан, перережу ему горло, раздену его и посыплю растворяющим плоть порошком. И пока он будет лежать, подергиваясь, на каменном полу, взмою обратно на крышу и скроюсь. К тому времени как слуги обнаружат его останки – голый скелет, – я буду далеко. Учительница объявит, что мое ученичество завершилось и я теперь равна моим сестрам.

Делаю глубокий вдох. Мое тело напружинено. Я тренировалась ради этого момента шесть лет. Я готова.

– Папа!

Я замираю.

Из-за занавесок появляется мальчик, ему лет шесть, его волосы заплетены в аккуратную тоненькую косичку, которая торчит вверх, словно петушиный хвост.

– Почему ты до сих пор не спишь? – спрашивает человек. – Будь хорошим мальчиком и возвращайся в постель.

– Я не могу спать, – говорит мальчик. – Я услышал шум и увидел тень на стене.

– Просто кошка, – отвечает человек. Мальчик явно не убежден. На секунду человек задумывается, потом говорит: – Ладно, иди сюда.

Он откладывает бумаги на низкий столик. Мальчик карабкается к нему на колени.

– Не нужно бояться теней, – говорит человек и устраивает теневое представление, держа руки против лампы для чтения. Он учит мальчика делать бабочку, щенка, летучую мышь, волнистого дракона. Мальчик радостно смеется. Потом делает котенка, который гонится за отцовской бабочкой по затянутым бумагой окнам зала.

– Тени рождает свет, и он же их убивает. – Человек перестает трепетать пальцами и опускает руки. – Иди спать, дитя. Утром будешь гоняться в саду за настоящими бабочками.

Мальчик сонно кивает и тихо уходит.

На крыше я медлю. Не могу выкинуть из головы смех мальчика. Может ли девочка, которую выкрали из семьи, украсть семью у другого ребенка? Лицемерна ли такая мораль?

– Спасибо, что подождала, пока мой сын уйдет, – произносит мужчина.

Я замираю. Кроме него, в зале больше никого нет, и он говорит слишком громко, чтобы обращаться к самому себе.

– Я предпочитаю не кричать. – Он по-прежнему просматривает бумаги. – Будет проще, если ты спустишься.

Сердце оглушительно стучит в ушах. Следует немедленно скрыться. Возможно, это ловушка. Если я спущусь, окажется, что в засаде прячутся солдаты или под полом скрывается какой-то механизм, который не даст мне уйти. Но что-то в его голосе заставляет меня подчиниться.

Прыгаю в дыру в крыше, шелковая веревка, привязанная к крюку и несколько раз обернутая вокруг моего пояса, замедляет падение. Легко приземляюсь перед помостом, бесшумная, как снежинка.

– Как ты узнал? – спрашиваю я.

Камни под моими ногами не распахнулись, чтобы обнажить зияющую бездну, солдаты не хлынули из-за ширм. Но мои руки крепко сжимают веревку, а колени готовы к прыжку. Однако я еще могу выполнить миссию, если он действительно безоружен.

– Слух у детей острее, чем у родителей, – говорит он. – И я давным-давно развлекаю себя тенями, когда читаю допоздна. Я знаю, как мерцают огни в этом зале без сквозняка из новой дыры в потолке.

Я киваю. Это хороший урок на будущее. Моя правая рука движется к рукояти кинжала, что висит в ножнах на спине.

– Цзедуши Лу из Ченсу честолюбив, – говорит мужчина. – Он давно жаждет заполучить мою территорию, думает заставить молодых людей с ее богатых полей вступить в свою армию. Если убьешь меня, никто не встанет между ним и троном в Чанъане. Его восстание охватит империю, и миллионы людей погибнут. Сотни тысяч детей осиротеют. Бесчисленные тени станут бродить по земле, не способные упокоиться в мире, пока дикие звери глодают их тела.

Числа, которые он называет, колоссальны, словно множество песчинок в мутных водах Хуанхэ. Я не могу их осмыслить.

– Однажды он спас жизнь моей Учительнице, – говорю я.

– И потому ты слепо подчиняешься ей?

– Мир прогнил насквозь, – говорю я. – У меня есть долг.

– Не скажу, что мои руки не запятнаны кровью. Вот что бывает, когда идешь на компромиссы. – Он вздыхает. – Ты хотя бы дашь мне два дня, чтобы привести дела в порядок? Моя жена покинула этот мир, рожая сына, и я должен позаботиться о его будущем.

Я смотрю на него. Я не могу воспринимать детский смех как иллюзию.

Представляю, как губернатор окружает свой дом тысячами солдат; представляю, как он прячется в подвале, дрожа, будто осенний лист; представляю его на дороге далеко от этого города, он нахлестывает лошадь, скалясь, точно отчаявшаяся марионетка.

Словно прочитав мои мысли, он говорит:

– Я буду здесь, один, две ночи спустя. Даю тебе слово.

– Сколько стоит слово приговоренного к смерти? – интересуюсь я.

– Столько же, сколько слово убийцы, – отвечает он.

Киваю и подпрыгиваю. Стремительно взобравшись по веревке, словно по лианам на родной скале, исчезаю в дыре на крыше.

Меня не тревожит, что цзедуши сбежит. Я хорошо обучена и найду его, куда бы он ни скрылся. Лучше дать ему возможность попрощаться с сыном; это кажется правильным.

Я брожу по городским рынкам, наслаждаясь запахами жареного теста и карамелизованного сахара. В животе бурчит при мысли о лакомствах, которых я не пробовала шесть лет. Быть может, персики и роса очистили мой дух, но плоть по-прежнему жаждет земной сладости.

Обращаюсь к торговцам на придворном языке, некоторые владеют им вполне приемлемо.

– Искусная работа, – говорю я, изучая генерала из сахарного теста на палочке. Фигурка в ярко-красном боевом плаще, покрашенном соком ююбы. Мой рот наполняется слюной.

– Вам нравится? – спрашивает торговец. – Он очень свежий, юная госпожа. Я сделал его только сегодня утром. С начинкой из лотосовой пасты.

– У меня нет денег, – с сожалением отвечаю я. Учительница дала мне только деньги на гостиницу и сушеный персик в качестве еды.

Торговец разглядывает меня и принимает решение.

– Судя по вашему акценту, вы не местная?

Я киваю.

– Покинули дом, чтобы найти озерцо спокойствия в мире хаоса?

– Что-то вроде этого, – говорю я.

Он кивает, будто это все объясняет. Дает мне палочку с сахарным генералом.

– От одного странника – другому. Это хорошее место, чтобы осесть.

Принимаю подарок и благодарю его.

– Откуда вы?

– Ченсу. Я бросил свои поля и сбежал, когда люди цзедуши Лу явились в мою деревню, чтобы забрать мальчишек и мужчин в армию. Я уже лишился отца – и вовсе не хотел умирать, чтобы придать цвета боевому плащу губернатора. Эта фигурка изображает цзедуши Лу. Мне нравится смотреть, как покупатели откусывают ему голову.

Смеюсь и делаю ему приятное. Сахарное тесто тает на языке, сочная лотосовая паста великолепна.

Брожу по аллеям и улицам города, наслаждаясь каждым кусочком сахарной фигурки, и прислушиваюсь к обрывкам разговоров, доносящимся из дверей чайных домиков и проезжающих экипажей.

– …зачем отправлять ее учиться танцам на другой конец города?..

– Магистрату подобный обман не понравится…

– …лучшая рыба, что я когда-либо пробовал! Она еще трепыхалась…

– …откуда ты знаешь? Что он говорил? Скажи, сестра, скажи…

Ритм жизни омывает меня, поддерживает, словно море облаков у подножия горы, где я прыгаю с лианы на лиану. Я размышляю о словах человека, которого собираюсь убить.

Его восстание охватит империю, и миллионы людей погибнут. Сотни тысяч детей осиротеют. Бесчисленные тени станут бродить по земле.

Я думаю о его сыне и о тенях, танцующих на стенах огромного пустого зала. Что-то в моем сердце пульсирует в такт музыке этого мира, земного и святого одновременно. Кружащиеся в воде песчинки становятся лицами – смеющимися, плачущими, тоскующими, мечтающими.

На третью ночь полумесяц кажется чуть более широким, ветер – чуть более холодным, далекое уханье сов – чуть более зловещим.

Как и в прошлый раз, забираюсь на стену особняка губернатора. Поведение патрульных не изменилось. Пригибаюсь ниже и крадусь тише по узкой стене и неровной черепичной крыше. Я вернулась на прежнее место; поднимаю черепицу, которую вытащила две ночи назад, и прижимаюсь глазом к отверстию, чтобы заслонить сквозняк, ожидая, что в любую секунду замаскированные солдаты выпрыгнут из темноты, и ловушка захлопнется.

Я к этому готова.

Но никто не поднимает тревогу и не бьет в гонг. Заглядываю в освещенный зал. Мужчина сидит на прежнем месте, рядом на столике – стопка бумаг.

Напряженно прислушиваюсь, не раздадутся ли детские шаги. Тишина. Мальчика отослали.

Изучаю пол, где сидит человек. Он застлан соломой. На мгновение смущаюсь, затем понимаю: это проявление заботы. Он не хочет испачкать кровью пол, чтобы тому, кто будет убирать зал, было полегче.

Мужчина сидит в позе лотоса, закрыв глаза, блаженно улыбаясь, словно статуя Будды.

Я тихо кладу черепицу на место и бесшумным ветерком исчезаю в ночи.

– Почему ты не выполнила задачу? – спрашивает Учительница.

Мои сестры стоят за ее спиной, два архата[7], охраняющих свою госпожу.

– Он играл с ребенком, – отвечаю я. Цепляюсь за это объяснение, как за лиану, раскачивающуюся над пропастью.

Она вздыхает:

– В следующий раз тебе следует первым делом убить мальчика, чтобы не отвлекаться.

Качаю головой.

– Это обман. Он играет на твоем сочувствии. Все власть имущие – актеры, и их сердца – непроницаемые тени.

– Может быть, – говорю я. – Однако он сдержал слово и был готов умереть от моей руки. Думаю, другие его слова тоже могут быть правдивы.

– Откуда тебе знать, может, он столь же честолюбив, сколь и человек, которого хочет очернить? Откуда тебе знать, что он не проявляет доброту на службе будущему большему злу?

– Никому не дано знать будущее, – отвечаю я. – Может, дом и прогнил, но я не желаю быть рукой, которая обрушит его на муравьев, ищущих озеро спокойствия.

Она смотрит на меня.

– А как же верность? Как же повиновение своему учителю? Как же выполнение данных обещаний?

– Мне не суждено красть жизни, – говорю я.

– Такой талант, – говорит она и, после паузы, добавляет: – Загублен.

Что-то в ее тоне заставляет меня поежиться. Потом я смотрю ей за спину и вижу, что Джинджер и Конгер исчезли.

– Если уйдешь, перестанешь быть моей ученицей, – говорит она.

Я смотрю на ее гладкое лицо и добрые глаза. Вспоминаю, как она бинтовала мне ноги, когда я, давным-давно, упала с лиан. Вспоминаю, как она отгоняла медведя бамбуковой рощи, с которым я не смогла справиться. Вспоминаю вечера, когда она обнимала меня и учила видеть истину за миром иллюзий.

Она забрала меня из семьи – но она была мне почти матерью.

– Прощай, Учительница.

Группируюсь и прыгаю, словно мчащийся тигр, словно парящая дикая обезьяна, словно взлетающий сокол. Разбиваю окно гостиничной комнаты и ныряю в океан ночи.

– Я не собираюсь тебя убивать, – говорю я.

Мужчина кивает, будто не ждал ничего другого.

– Мои сестры – Джинджер, также известная как Сердце молнии, и Конгер, Безоружная – собираются закончить то, с чем не справилась я.

– Я вызову стражу. – Он поднимается.

– Это не поможет, – говорю я. – Джинджер сумеет украсть твою душу, даже если ты спрячешься под колоколом на дне океана, а Конгер и подавно.

Он улыбается:

– Значит, я встречу их один. Спасибо, что предупредила. Мои люди не погибнут напрасно.

Слабый крик, похожий на далекое завывание обезьяньей стаи, слышится в ночи.

– Нет времени объяснять, – говорю я. – Дай мне свой красный шарф.

Он подчиняется, и я обвязываю шарф вокруг пояса.

– Ты увидишь вещи, которые покажутся тебе непостижимыми. Что бы ни случилось, смотри на шарф и держись от него подальше.

Вой становится громче. Он словно доносится отовсюду и ниоткуда. Джинджер здесь.

Прежде чем он успевает задать новый вопрос, я вспарываю шов пространства и заползаю внутрь; теперь он не видит меня, а видит лишь болтающийся кончик ярко-красного шарфа.

– Представь, что пространство – это лист бумаги, – сказала Учительница. – Муравей, ползущий по этому листу, видит ширину и глубину, но не имеет представления о высоте.

Я выжидательно посмотрела на муравья, которого она нарисовала на бумаге.

– Муравей боится опасности и строит вокруг себя стену, думая, что неприступный барьер защитит его.

Учительница нарисовала вокруг муравья кольцо.

– Однако муравью неведомо, что над ним завис нож. Он не является частью мира муравья, муравей его не видит. Стена, которую он построил, не защитит его от удара из скрытого измерения…

Она пронзила бумагу кинжалом, пригвоздив муравья к земле.

– Ты можешь считать ширину, глубину и высоту единственными измерениями этого мира, Скрытая Девушка, но ты заблуждаешься. Ты всю жизнь была муравьем на листе бумаги. Истина намного чудесней.

Я возникаю в пространстве над пространством, пространстве внутри пространства, скрытом пространстве.

Все обретает новое измерение – стены, плитки пола, мерцающие факелы, изумленное лицо губернатора. С него будто сняли кожу и обнажили все, что внутри: я вижу бьющееся сердце, пульсирующий кишечник, кровь, бегущую по прозрачным сосудам, блестящие белые кости и скрытый в них, словно подкрашенная соком ююбы лотосовая паста, бархатистый костный мозг. Я вижу каждую чешуйку сверкающей слюды в каждом кирпиче; вижу десять тысяч бессмертных, танцующих в каждом языке пламени.

Нет, это не совсем так. У меня нет слов, чтобы описать то, что я вижу. Я вижу миллион миллиардов слоев во всем одновременно, будто муравей, который всегда видел линию, вдруг поднялся над листом бумаги и осознал совершенство круга. Такова перспектива Будды, который постигает непостижимость сети Индры, которая связывает мельчайшую пылинку на кончике блошиной лапки с величайшей звездной рекой, что струится по ночному небу.

Именно так, много лет назад, Учительница проникла в дом моего отца, ускользнув от солдат, и забрала меня из закрытого шкафа.

Я вижу приближающийся белый балахон Джинджер, он колышется, словно светящаяся медуза в морских глубинах. Джинджер завывает на ходу, и один голос создает какофонию воплей, вселяющих ужас в души жертв.

– Сестренка, что ты здесь делаешь?

Я поднимаю кинжал.

– Джинджер, пожалуйста, уходи.

– Ты всегда была немного упрямой, – говорит она.

– Мы откусывали от одного персика и купались в одном ледяном горном источнике, – говорю я. – Ты научила меня лазать по лианам и собирать снежные лилии для волос. Я люблю тебя как родную сестру. Пожалуйста, не делай этого.

Она выглядит печальной.

– Не могу. Учительнице обещала.

– Есть более важное обещание, которому мы все должны следовать: делай то, что подсказывает твое сердце.

Она поднимает меч.

– Я люблю тебя как сестру – и потому позволю ударить меня, не ударив в ответ. Если сможешь сделать это прежде, чем я убью губернатора, я уйду.

Я киваю:

– Спасибо. Мне жаль, что все так закончилось.

У скрытого пространства – своя структура, оно состоит из свисающих тонких нитей, которые слабо светятся изнутри. Мы с Джинджер перемещаемся, прыгая от лианы к лиане, от волоска к волоску, карабкаясь, перекатываясь, вращаясь, танцуя на паутине, сотканной из мерцающего льда и звездного света.

Я кидаюсь к ней, она легко уклоняется. Она всегда была лучшей в сражениях на лианах и облачных танцах. Она скользит и качается изящно, словно бессмертный небесного двора. По сравнению с ней я двигаюсь неуклюже, тяжело, неповоротливо.

Она танцует, уворачиваясь от моих выпадов, и считает их:

– Раз, два, три-четыре-пять… очень хорошо, Скрытая Девушка, ты тренировалась. Шесть-семь-восемь, девять, десять… – Изредка я подбираюсь слишком близко, и она отбивает мой кинжал мечом с той же легкостью, с какой дремлющий человек отгоняет муху.

Почти с жалостью она сворачивает с моей траектории и перепархивает к губернатору. Словно нож, занесенный над страницей, она невидима для него, готова обрушиться из другого измерения.

Кидаюсь за ней, надеясь, что я достаточно близко, чтобы мой план сработал.

Видя, что красный шарф, который я оставила в его мире, приближается, губернатор падает на пол и откатывается в сторону. Меч Джинджер пронзает пелену между измерениями; в том мире клинок возникает в воздухе, разносит в щепки стол, за которым сидел губернатор, и исчезает.

– Эй! Как он меня увидел?

Не давая ей возможности разгадать мою хитрость, обрушиваю на нее шквал стремительных ударов.

– Тридцать один, тридцать два-три-четыре-пять-шесть… у тебя действительно лучше получается…

Мы танцуем в пространстве «над» залом – для этого направления нет слова, – и всякий раз, когда Джинджер тянется к губернатору, я стараюсь держаться рядом, чтобы предупредить его о скрытой опасности. Но все мои попытки достать ее тщетны. Я начинаю уставать, мои движения замедляются.

Сгибаю ноги и вновь кидаюсь к ней, однако проявляю неосторожность и оказываюсь слишком близко к стене зала. Свисающий шарф цепляется за крепление факела, и я падаю.

Джинджер смотрит на меня и смеется.

– Ах вот как ты это делаешь! Умно, Скрытая Девушка. Но теперь игра окончена, и приз достанется мне.

Если она сейчас ударит губернатора, предупредить его будет некому. Я застряла.

Шарф загорается, огонь врывается в скрытое пространство, охватывает мой балахон. Я кричу от ужаса.

Тремя быстрыми прыжками Джинджер возвращается на мою нить, скидывает свой белый балахон и оборачивает вокруг меня, чтобы сбить пламя.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Огонь опалил мне волосы и в нескольких местах обжег кожу, но я поправлюсь.

– Спасибо, – говорю я. И, прежде чем она успевает отреагировать, вонзаю кинжал в подол ее балахона и отрезаю полосу ткани. Острие кинжала проникает сквозь пелену между измерениями, и ткань уносит в обычный мир, словно всплывающий на поверхность обломок кораблекрушения. Мы видим перепуганное лицо губернатора, который пятится от белого шелкового обрезка на полу.

– Попадание, – говорю я.

– Вот как, – говорит она. – Согласись, это не слишком честно.

– И тем не менее я тебя задела, – настаиваю я.

– Значит, это падение… ты все спланировала?

– Больше мне ничего не пришло в голову, – признаю я. – Ты намного лучше фехтуешь.

Она качает головой:

– Как незнакомец может заботить тебя больше сестры? Но я дала слово.

Она поднимается и ускользает прочь, словно водяной дух. Прежде чем исчезнуть в ночи, оборачивается ко мне в последний раз:

– Прощай, сестренка. Наша связь разрезана, как и мое платье. Желаю тебе найти свою цель.

– Прощай.

Она уходит, завывая.

Выбираюсь в обычное пространство, и губернатор кидается ко мне.

– Я так испугался! Что это за магия? Я слышал лязг мечей, но ничего не видел. Твой шарф плясал в воздухе, словно призрак, а потом из ниоткуда появился кусок белой ткани! Погоди, ты ранена?

Я морщусь и сажусь.

– Ерунда. Джинджер ушла. Но следующим убийцей будет моя другая сестра, Конгер, а она намного опасней. Я не знаю, смогу ли защитить тебя.

– Я не боюсь смерти, – говорит он.

– Если ты умрешь, цзедуши из Ченсу убьет намного больше людей, – говорю я. – Ты должен послушать меня.

Открываю сумку и достаю подарок Учительницы на мой пятнадцатый день рождения. Вручаю ему.

– Это… бумажный ослик? – Он недоуменно смотрит на меня.

– Это проекция механического осла в нашем мире, – говорю я. – Подобно тому, как сфера, проходящая через плоскость, кажется окружностью… не важно, нет времени. Ты должен идти!

Я разрезаю пространство и толкаю его в прореху. Перед ним стоит осел – огромное механическое животное. Он протестует, но я заставляю его сесть на осла.

Взведенные сухожилия питают энергией вращающиеся внутренние механизмы и заставляют ноги на коленчатых рычагах двигаться. Осел будет час скакать галопом, описывая широкий круг, прыгая с одной светящейся лианы на другую, словно канатоходец. Учительница подарила мне его, чтобы я могла скрыться, если меня ранят во время миссии.

– Как ты защитишься от нее? – спрашивает он.

Вытаскиваю ключ, и осел скачет прочь, оставляя его вопрос без ответа.

Нет ни завывания, ни пения, ни ужасающего грохота. Конгер идет совершенно бесшумно. Если не знать ее, можно решить, что у нее нет никакого оружия. Вот почему ее прозвали Безоружной.

В балахоне жарко, краска на лице давит на кожу. Зал затянут дымом – я подожгла рассыпанную солому. Пригибаюсь к полу, где воздух чище и прохладней и можно дышать. Блаженно улыбаюсь, но смотрю сквозь щелочки глаз.

Дым завивается – легкое беспокойство, которого не заметишь, если не будешь внимателен.

Я знаю, как мерцают огни в этом зале без сквозняка из новой дыры в потолке.

За мгновения до этого я аккуратно прорезала кинжалом несколько отверстий в пелене между измерениями, и шелковые ниточки из балахона Джинджер не дают им сомкнуться. Этих отверстий достаточно, чтобы впустить сквозняк из скрытого пространства, чтобы почувствовать чье-то приближение.

Представляю безжалостное лицо Конгер, которая скользит ко мне в скрытом пространстве, словно пожирающий души демон. В ее правой руке блестит игла – другого оружия ей не требуется.

Она предпочитает подобраться к жертве в невидимом измерении, пронзить внутренности с незащищенной стороны. Ей нравится втыкать иглу прямо в сердце, не повреждая кожу и грудную клетку. Нравится вводить иглу в мозг и превращать его в пюре, сводя еще живую жертву с ума, но не оставляя следов на черепе.

Движение дыма усиливается. Она близко.

Представляю, что она видит: мужчина в одеянии цзедуши сидит в задымленном зале, на его щеке – родинка в форме бабочки. Он напуган и не знает, что делать, глупая улыбка застыла на его лице, а вокруг пылает его собственный дом. Почему-то воздух над ним в скрытом пространстве кажется темным, словно дым из зала проник сквозь пелену между измерениями.

Она прыгает.

Смещаюсь вправо, повинуясь инстинкту, а не рассудку. Долгие годы я тренировалась с ней, и, надеюсь, она движется так же, как и всегда.

Она собиралась вонзить иглу мне в череп, но поскольку я уклонилась, игла проникает в мир в том месте, где была моя голова, и с отчетливым лязгом бьет в нефритовое ожерелье на моей шее.

Поднимаюсь на ноги, пошатываясь и кашляя. Стираю с лица краску. Игла Конгер такая хрупкая, что согнулась от одного удара. Она никогда не атакует снова, если первая попытка провалилась.

Удивленный смех.

– Отличный трюк, Скрытая Девушка. Нужно было лучше приглядеться в этом дыму. Учительница всегда любила тебя больше всех.

Проделанные мною щели между мирами нужны были не только для предупреждения. Дым проник в скрытое пространство и помешал ей отчетливо видеть обычный мир. Иначе со своей выгодной позиции она бы с легкостью поняла, что кроется за моей маской, а широкий балахон не спрятал бы тонкое тело.

Но, быть может – только быть может, – она предпочла не заметить моей жалкой маскировки, точно так же, как однажды предпочла предупредить меня о подкравшемся сзади соколе.

Я кланяюсь невидимой собеседнице.

– Передай Учительнице, что мне очень жаль, но я не вернусь на гору.

– Кто бы мог подумать, что ты станешь защитницей? Надеюсь, мы еще встретимся.

– Я приглашу тебя отведать цветов софоры, старшая сестра. Нотка горечи делает сладость не такой приторной.

Переливы смеха затихают, и я в изнеможении падаю на пол.

Думаю о том, чтобы отправиться домой, чтобы вновь увидеть отца. Что я расскажу ему о годах, проведенных вдали от него? Как смогу объяснить произошедшие во мне перемены?

Я не вырасту такой, как он хотел. Во мне слишком много необузданности. Я не смогу надеть неудобное платье и разгуливать по комнатам поместья, краснея, пока сваха объясняет, за какого юношу я выйду замуж. Не смогу делать вид, будто вышивка интересует меня больше лазанья по растущей у ворот софоре.

У меня есть талант.

Я хочу взлетать на стены, подобно тому, как мы с Джинджер и Конгер взлетали по лианам на скалу; я хочу скрещивать мечи с достойными противниками; я хочу сама выбрать себе мужа – доброго юношу с мягкими руками, быть может, шлифовщика зеркал, который знает, что за гладкой поверхностью лежит другое измерение.

Я хочу отточить свой талант так, чтобы он ярко сверкал, вселяя ужас в тех, кто несправедлив, и озаряя путь тем, кто может сделать мир лучше. Я буду защищать невинных и охранять робких. Не знаю, всегда ли мои поступки будут правильными, но я – Скрытая Девушка, и моя верность принадлежит спокойствию, к которому все так стремятся.

Все-таки я вор. Я выкрала назад свою жизнь – а теперь выкраду жизни других.

Стук механических копыт становится ближе.

Мэтью Хьюз[8]

Мэтью Хьюз родился в Англии, в Ливерпуле, но почти всю жизнь провел в Канаде. Прежде чем стать профессиональным писателем, он работал журналистом, штатным спичрайтером министров юстиции и охраны окружающей среды, а также внештатным спичрайтером различных политиков и корпораций в Британской Колумбии. Находясь под сильным влиянием Джека Вэнса, Хьюз приобрел известность, описывая приключения негодяев – героев книги Вэнса «Песни умирающей земли», имевшие место до начала событий, описываемых в этой книге. Эта популярная серия его книг включает такие романы, как «Fool’s Errant», «Fool Me Twice», «Black Brillion», «Majestrum», «Hospira», «The Spiral Labyrinth», «Template», «Quartet and Triptych», «The Yellow Caboshon», «The Others» и «The Commons». Его рассказы выходили в сборниках «The Gist Hunter and Other Stories» и «The Meaning of Luff and Other Stories». Он также автор трилогии «Hell and Back»: «The Damned Busters», «Costume not Included» и «Hell To Pay». Он пишет детективы под псевдонимом Мэтт Хьюз и романы, связанные с медиапроектами, под псевдонимом Хью Мэтьюс. Последние его книги – «Of Whimsies and Noubles» и «Epiphanies», а также сборник рассказов «Devil or Angel and Other Stories».

В помещенном ниже рассказе неловкий ученик вора проваливает важное задание и обнаруживает, что вызвал целую цепь необыкновенных последствий.

Меч Судьбы

Бальдемар во весь дух бежал по плоской крыше, хотя ему страшно мешал меч в ножнах, который он сунул за широкий пояс. Достав меч из его «колыбели», он пристроил его вдоль бедра, но во время бега по лестницам меч невесть как съехал назад и теперь на каждом шагу бил его по левой икре. Однако времени остановиться и поправить его не было: эрбы, охраняющие дом, уже вышли из люка и нацелили свои диковинные органы чувств на бегущего вора. Три длинных чешуйчатых горла каждого эрба исторгали дрожащие крики, похожие на плач слабого и голодного ребенка, и Бальдемар слышал стук их острых когтей по плоским камням крыши.

Соседнее здание было на несколько этажей выше, и с его узорного карниза свисала веревка. Ее повесил Бальдемар для экстренного бегства в случае провала. Но здания разделяло пространство длиной в рост Бальдемара, да и до этого пространства оставалось еще добрых десять шагов, точнее, злых, если эрбы догонят его раньше, чем он доберется до края.

Ничего иного не оставалось, кроме как вытащить меч и бросить в надежде, что сторожевые твари остановятся, чтобы охранять его, потому что это их главная задача. Он вырвал жуткое оружие из-за пояса и бросил. Но ритм стаккато когтей не изменился, а эрбы перешли на зловещий вой, все более пронзительный. Этот звук, промелькнуло у него в голове, они издают перед тем, как схватить добычу.

Еще два скачка, и край крыши оказался у него под правой ногой. Он оттолкнулся и прыгнул, когда коготь распорол его рубашку и оставил на спине длинную вертикальную царапину. Но первый эрб – рослая самка – не собирался прыгать и не был готов к прыжку. Самка перевалилась через край и упала вниз, на тротуар; ее полный разочарования крик был почти человеческим.

А вот два других эрба, ее детеныши, были моложе и легче. Они затормозили на краю, в ярости щелкая клыками, когда пальцы Бальдемара ухватили веревку и, к несчастью… врезались в кирпичную стену, вдоль которой висела эта веревка.

Он почувствовал, как хрустнула фаланга среднего пальца левой руки, но, не обращая внимания на боль, ухватился за толстый канат правой рукой и стал подтягиваться выше, одновременно пальцами ног ища опору на стене.

Он начал подъем, но не успел подняться и на длину своего тела: снова послышался звук, который он слышал перед тем, как самка рассадила когтем кожу у него на спине, и сразу вслед за этим глухой удар – один из детенышей ударился о стену под ним.

И ты лети вниз, – с удовлетворением подумал он, но сразу обнаружил, что рано обрадовался. Тварь в прыжке вытянула переднюю лапу и достала его. Коготь разорвал правую штанину и впился в голень; боль, охватившая все тело, прибавилась к боли в пальце левой руки.

От боли и страха Бальдемар вскрикнул: коготь тяжелой твари двинулся вниз, распарывая мышцу, и уперся в кожаный верх сапога. Теперь, цепляясь за веревку, Бальдемар удерживал не только свой вес, но и вес эрба, и хватка его слабела. Поврежденная рука сообщила ему, что не готова к такому испытанию, и он понял, что должен изменить ситуацию или присоединиться внизу к эрбу и его матери в каше из раздробленных костей и размозженной плоти.

Свободной ногой он пнул коготь, вцепившийся в его сапог, в тот миг, когда сторожевая тварь подняла вторую лапу и вцепилась в сапог вторым когтем, одновременно царапая кирпич когтями задних лап. Усилия ничего не дали Бальдемару; он посмотрел вниз, в желтые глаза эрба, и увидел, как тот, предвкушая первый укус, разинул пасть, высунул длинный язык и облизнул им ряды зубов, похожих на кинжалы с зазубренными лезвиями.

Это зрелище заставило Бальдемара рефлекторно дернуть попавшей в плен ногой. Мгновение спустя он почувствовал, как сапог сползает с ноги и сторожевая тварь падает вниз, в темноту. Избавившись от тяжести эрба, не обращая внимания на боль в пальце и икре и на жалобный вой оставшегося эрба, он преодолел три этажа и поднялся на крышу здания.

Свернув веревку и прихватив ее с собой, он захромал туда, где оставил летающую платформу Телериона, поднялся на борт и произнес слова, которые заставили двух чертенят на договоре поднять платформу и унести ввысь. Когда они поднимались, пол платформы давил на ноги, поэтому Бальдемар опустился в плюшевое кресло с высокой спинкой и положил усталые руки на позолоченные подлокотники.

Одна из тварей, несших платформу, подняла голову над ограждением. Та, у которой шкура была как обожженная глина. Ноздри в поросячьем рыльце раздулись от запаха крови, черно-красные глаза внимательно осмотрели прислужника мага.

Голосом, похожим на треск жесткой кожи, тварь сказала:

– Не вижу Меча Судьбы.

Бальдемар осторожно ощупывал распухший палец в поисках перелома.

– Занимайся своим делом, – сказал он.

– Телерион будет недоволен.

Это была неприятная правда, и теперь, когда у него появилось время подумать, Бальдемар понял, что опасности, от которых он спасся в начале бегства, ничто по сравнению с тем, что ожидает его в конце. Они уже летели высоко над крышами Хай-Марсана; платформа повернула на запад, туда, где в своем убежище, выходящем на спиральную караванную тропу под названием Корам-в-Пустыне, ее ждал хозяин.

Телерион многие годы собирал уникальную коллекцию; Меч Судьбы должен был ее завершить. Неизвестно, что волшебник намеревался делать с этими предметами. Бальдемар подумал, что, вероятно, он сотворит непобедимого бойца, который отомстит какому-нибудь сопернику колдуна. Маги очень обидчивы и раздражительны, всегда стремятся кому-то отомстить.

Раздобыв Меч, Бальдемар смог бы уйти в отставку после тридцатилетнего служения волшебнику. Хотя это пообещал Телерион, а на его слово не всегда можно было полагаться. Но теперь Меч Судьбы не войдет в собрание волшебного оружия Телериона. А наниматель Бальдемара ошибок не прощал. В последнее время Бальдемар начал подозревать, что Телерион заразился болезнью, часто встречающейся в гильдии колдунов, – ползучей воображанцией. Эта болезнь часто сопровождается манией величия и припадками безрассудной ярости.

– Смени направление, – приказал он рыжему чертенку.

Морщинистые черты миниатюрной морды исказились до полного безобразия.

– Хозяин ждет, – сказал чертенок.

– Каким был его последний приказ?

– Повиноваться тебе до возвращения в поместье.

– А мы вернулись туда?

В ответ послышалось неохотное:

– Нет.

– Тогда повинуйся.

– Но…

– Скажи, – обратился к чертенку Бальдемар, – такой ли волшебник Телерион, чтобы его подчиненные могли по-своему истолковывать его приказы? Подменять их своими капризами и фантазиями?

По миниатюрным плечам пробежала дрожь.

– Не такой.

– В таком случае поворачивай на юг и прибавь ходу.

– Однако…

– И не разговаривай со мной, пока я того не потребую.

Звезды над головой изменили свое положение: платформа повернула на юг. Скорость движения возросла, и от ветра у Бальдемара заслезились глаза. Но не только холод верхних слоев атмосферы заставлял его дрожать.

Скоро город Хай-Марсан – в этом городе Бальдемар прожил тридцать лет с тех пор, как приехал в него и поступил младшим служителем к Телериону Образцовому, – остался позади, далеко позади. Сейчас платформа летела над Иликстрейским лесом; затем на смену большим деревьям пришли вересковые низины, где деревень было мало, а скота много. Вскоре холмистая земля начала подниматься, а затем резко оборвалась. Бальдемар оглянулся и увидел блестящие в звездном свете алебастровые утесы Дрорна; он понял, что они летят над Разделяющим морем; у ветра, бившего ему в лицо, появился легкий солоноватый привкус.

Он, как мог, определил их скорость, расстояние до противоположного берега моря и время, оставшееся до того, как Телерион начнет гадать, почему в его горном убежище не приземляется платформа и с нее не спускается его служитель с ценным трофеем, за которым был послан.

Бальдемар не сомневался в том, что волшебник сумеет связаться со своими бесенятами и что, как только он это сделает, платформа полетит обратно и ему предстоит выбирать между гневом Телериона, вошедшим в пословицу из-за своей силы и изобретательности проявлений, и холодной смертью в серых водах внизу.

«Но нет, – подумал он, – чертенята опустят платформу быстрее, чем я упаду в воду. Они поймают меня и постараются сделать так, чтобы у меня не было возможности проделать это снова».

Он бросил короткое слово, не имевшее отношения к ситуации, зато точно отражавшее серьезность его положения, сложил руки на груди и содрогнулся. Его острый ум принялся быстро разрабатывать планы и так же быстро отвергать их. Уйти от мстительного мага – трудная задача даже для человека с десятью здоровыми пальцами и сапогами на обеих ногах.

Небо слева начало светлеть. Бальдемар, хромая, добрался до левого поручня и заслонил глаза от ветра. Слабое свечение сделалось менее бледным, и теперь он видел серую полосу, которая вскоре превратилась в тучу, протянувшуюся от горизонта до горизонта. Впереди туча становилась темнее, и вскоре он уже летел под холодным дождем.

Перегнувшись через балюстраду, он посмотрел вниз. Мир по-прежнему окутывала тьма, но, еще раз вздрогнув, он понял, что моря под ним больше нет. Он опять летел над лесом, теперь хвойным, который простирался во все стороны, насколько хватал глаз; лишь далеко справа, в дымке из-за расстояния, он увидел расчищенную землю, а за ней на склоне – скопление зданий разного размера, окруженных стеной с башнями через равные промежутки. На самом верху склона высилось внушительное здание из серого камня, с собственными стенами с бойницами и высокой сторожевой башней, на которой развевался черно-золотой флаг.

Бальдемар начал осматриваться в поисках места для посадки. Он пошлет платформу дальше на юг в надежде на то, что какой-нибудь южный маг примет ее за свою. Но не успел он найти поляну в глубине леса, как платформа под ним накренилась и направилась к замку.

Он окликнул чертенят.

– Не в эту сторону! – крикнул он. – Вон туда! – добавил он, указывая.

Но рыжий чертенок просунул голову через балюстраду и сказал:

– Нас призывают туда.

– Ты что же, не можешь противиться этому призыву? – спросил Бальдемар.

Тварь неопределенно покачала головой:

– Может, и могу. Но вообще-то нам все равно.

Платформа направилась к замку и по спирали приблизилась к круглой башне с плоской крышей. Там стоял худой старик в узорчатом одеянии, губы его были сжаты, а в руке он держал короткую черную деревянную палочку. Чертенята мягко посадили платформу, словно демонстрируя свои возможности, потом выбрались из-под нее и поклонились волшебнику. Бальдемар остался в кресле, его поза и выражение лица свидетельствовали, что он ждет объяснений такой неучтивости.

Но старик в роскошном одеянии обратился к чертенятам.

– Назовитесь.

Отвечал рыжий, низко кланяясь и кивая; он сообщил, что они служат Телериону Образцовому, великому магу тридцать третьей степени; второй чертенок, пятнистый, подражал каждому движению первого, словно подтверждая все сказанное.

– А этот? – спросил волшебник, показывая палочкой на Бальдемара. – Это кто такой?

– Не отвечай! – крикнул Бальдемар, вставая. – Я сам отвечу!

Но спрашивавший сделал жест палочкой, и чертенок закричал:

– Ах, он ужасный человек и злонамеренный лжец! Не верь ни одному его слову.

– Гм, – сказал волшебник. Он указал черной палочкой на Бальдемара и произнес несколько слогов, слышных только ему. Бальдемар почувствовал, как холод проникает в его тело, распространяясь от правой подошвы, быстро поднимается по ноге, торсу, шее и выходит через левое ухо, словно облив его череп изнутри ледяной водой. Одна рука неуправляемо дрожала, и он с трудом подавлял неудержимый порыв помочиться.

– Ну-с, – сказал старик с палочкой. – В чем дело?

Бальдемар подготовил рассказ о несчастьях и превратностях, из которого следовало, что он ни в чем не виноват. Но, когда он открыл рот, чтобы заговорить, язык восстал против него, и он услышал, как сообщает неприкрашенную правду о том, как Телерион Образцовый послал его за Мечом Судьбы и он с этим заданием не справился.

– Страшась гнева хозяина, я бежал за море на этой летающей платформе, – закончил он.

Волшебник дернул себя за нос, и Бальдемар испугался, что последует новое заклятие. Но ему только приказали идти вслед за хозяином волшебной палочки в его мастерскую. Чертенятам велено было оставаться на месте.

– Пришлю вам тимьянного сиропа, – сказал волшебник.

– Ух! – сказал рыжий чертенок, и они с приятелем удивленно переглянулись.

– Ням! – сказал пятнистый.

Мастерская волшебника показалась угнетающе знакомой. У Телериона было почти то же самое: полки, забитые древними томами, в основном в кожаных переплетах, иногда – в чешуйчатых; стеклянные и металлические сосуды на рабочем столе, из одного валит пар, хотя огня под ним нет; овальное зеркало на стене, его поверхность не отражает ничего из того, что есть в комнате; в углу на цепи висит небольшая клетка, в ней что-то шуршит.

Волшебник жестом указал Бальдемару на стул, а сам прошел к стене и стал выбирать том из плотного ряда книг на полке.

– Не пытайся сбежать, – бросил он через плечо. – С моим заклятием паралича не все гладко. Течение изменило полярность, и когда я в последний раз его использовал… – Он посмотрел на большое пятно на потолке. – …скажем, было ужасно сложно все вычистить.

Бальдемар сел на стул.

Волшебник просмотрел всю следующую полку, издал легкое восклицание, свидетельствовавшее о том, что он нашел искомое, и вытащил тяжелый том, переплетенный в потрепанную черную кожу.

– Говоришь, Меч Судьбы?

– Да, – ответил Бальдемар.

Маг перелистывал книгу.

– Зачем он ему понадобился, этому твоему… как его там?

– Телериону, – сказал Бальдемар, – Образцовому. Чтобы завершить собрание оружия и доспехов.

Он назвал все предметы из этого собрания: Непробиваемый Щит, Шлем Прочности, Нагрудник Стойкости, Поножи Неутомимости. Пока он это говорил, волшебник нашел страницу, провел по ней пальцем, и на его лице появилось удивленное выражение.

– Он хотел собрать все это?

– Да.

– Зачем?

– Не знаю.

Длинное лицо повернулось к нему:

– Подумай.

– Месть? – вопросительно произнес Бальдемар.

– У него есть враги, у этого Фольдерола?

– Телериона. Он маг. Разве маги не притягивают врагов, как магнит гвозди?

– Гм… – произнес его собеседник. Он снова заглянул в книгу и сказал: – Но эти предметы… равнодушны друг к другу. Они не станут сотрудничать.

Он потянул себя за длинный нос и задумчиво продолжил:

– Шлем и щит могут ужиться, полагаю, но поножи не обратят никакого внимания на их общую стратегию. А что касается меча…

Колдун подавил смешок.

– Скажи, – произнес он, – твой хозяин, он к какой школе относится?

– К Красной, – ответил Бальдемар.

Волшебник громко захлопнул книгу, подняв облако пыли.

– Так и есть, – сказал он, пренебрежительно чихнув. – Красная школа. К тому же северянин. Можешь больше ничего не говорить.

Он покачал головой и издал звук, напомнивший Бальдемару, как старая дева порицает похотливость молодежи.

Между тем волшебник поставил книгу на место и окинул гостя задумчивым оценивающим взглядом:

– А вот ты любопытный экземпляр. Что же с тобой делать?

Он гладил длинный подбородок, а меняющееся выражение его лица свидетельствовало, что он перебирает возможности, не приходя ни к какому выводу; в это время в комнату вошел другой человек, в черной и золотой одежде редкостного качества. Он был еще более худым, чем волшебник, все лицо, особенно лоб, покрывала тонкая сетка морщин; аристократический нос с горбинкой, тщательно подстриженная борода, белая, как и виски. Холодными, как древняя зима, серыми глазами этот человек осмотрел Бальдемара и сказал:

– Он имеет какое-нибудь отношение к устройству на крыше?

– Да, ваша светлость, – ответил волшебник. – Он в нем прилетел.

Человек у порога неодобрительно нахмурился, и Бальдемар содрогнулся. Этот человек был из тех, кому нравится показывать ворам, что они выбрали неверный путь. Вроде тех, кто постоянно выдумывает новые формы обучения, открывающие только одну стезю – ведущую к смерти.

Но потом человек перестал хмуриться, и у него сделалось такое лицо, словно он нашел полезную вещь.

– Украл у мага, говоришь? Это ведь достижение, не правда ли?

Волшебник не разделял мнения аристократа.

– Его хозяин – какой-то колдун с севера. Красная школа, во имя Марла!

Но человек в дверном проеме не собирался уступать.

– Говори что хочешь, а это достижение!

На лице мага появилось понимание.

– Ага, – сказал он. – Так вот, к чему ведет его светлость.

– Совершенно верно. Можно отменять гонку.

– Действительно. – Лицо у мага снова сделалось такое, словно он обдумывал какие-то отвлеченные проблемы. Немного погодя он сказал: – На этот раз повсюду слышится ропот. Горожане и фермеры перестают верить в вашу… историю. – Он показал на зеркало. – Отовсюду доносится недовольное ворчание.

Суровое лицо аристократа стало еще суровее.

– Мятеж? – спросил он.

Колдун махнул рукой:

– Скорее неопределенная болтовня. Но многие поговаривают о том, чтобы собраться и уехать в другую страну. Герцог Фосс-Бельсей основывает новые города и расчищает леса под поля.

Аристократ поморщился.

– Мелкий сопляк, – сказал он.

– На самом деле, ваша светлость, ему пятый десяток.

Тот отмахнулся:

– Я помню его прапрапрадеда. Тот был такой же. Хотел украсть моих оловянных солдатиков.

– Да, ваша светлость.

Бальдемар видел, что разговор временно зашел в тупик. Но вот аристократ как будто собрался с мыслями. Он потер руки (кожа была такой сухой, что Бальдемару почудился шелест, словно друг о друга терлись два листка пергамента) и сказал:

– Значит, решено. Он – человек одаренный. Он подойдет.

Колдун ненадолго задумался, потом сказал:

– Он мне еще понадобится на какое-то время. Думаю, я смогу написать о нем интересную статью для «Журнала тайных наук». Но да, он подойдет.

– Подойду для чего? – спросил Бальдемар.

Но аристократ уже ушел, а маг принялся искать новую книгу, что-то бормоча и водя пальцем по корешкам. Бальдемар задумался, не выскользнуть ли из комнаты, но опять взглянул на пятно на потолке и решил остаться.

В последующие несколько дней он узнал кое-что важное: он приземлился в графстве Капрасекка, которым правит герцог Альберо, тот самый, с пергаментной кожей. Колдуна зовут Омбраж, он представитель Синей школы. Гонка, о которой упоминал герцог, – состязание, его проводят раз в семь лет, чтобы выявить «человека одаренного», которого герцог отправит своим послом в некое далекое царство, в сопровождении женщины, превзошедшей всех в искусстве вести домашнее хозяйство.

– Моя спутница красива? – спросил он, когда эту новость сообщил ему мажордом герцога, человек с большим плюмажем на черной шляпе, неодобрительно фыркавший, что бы ни предлагала ему окружающая действительность.

– Красота не есть условие, – с насмешливой улыбкой сказало это должностное лицо. – Определенно не в этом случае.

Надежды Бальдемара растаяли. Его ненадолго пленила мысль стать послом, которого сопровождает какая-нибудь длинношеяя бледная аристократическая красавица. Но мажордом описал ему женщину-победительницу как неуклюжую деревенскую девицу, служанку с молочной фермы.

– То, что налипло на ее башмаки, неописуемо, – добавил мажордом и фыркнул с удвоенной силой.

Омбраж подлечил раны Бальдемара и снабдил его новой одеждой и обувью. Бальдемар был пленником, но по замку мог ходить свободно; однако когда он замечал в отдалении герцога Альберо, ему тут же хотелось увеличить расстояние между ними.

– Не пытайся сбежать, – сказал маг. – Ты открыл интересную тему для исследования, и я хотел бы подробнее расспросить тебя. Но не смогу, если придется применить к тебе парализующее заклятие.

Они одновременно взглянули на пятно на потолке мастерской и договорились, что Бальдемар не будет выходить за стены замка. Однако он все-таки поднялся на укрепления, посмотрел на город и увидел, как солдаты герцога разбирают барьеры и преграды на пути гонки; маршрут гонки, петляя, повторял изгибы замковой стены. Там были узкие бревна над грязевыми ямами, сети, под которыми требовалось проползать, какие-то бочки, которые надо было ногами закатить на пологий склон, и ряды крутящихся барабанов, из которых торчали короткие крепкие деревянные стержни – на уровне щиколоток, груди и головы, и сверх всего – чистые травянистые участки для спринта.

– Это какая-то полоса препятствий? – спросил он часового.

– Можно сказать и так, – ответил стражник. – Но горожанам и мужикам она не нравится. Приходится подгонять их хлыстами.

– И победитель становится послом герцога?

Солдат посмотрел на Бальдемара так, словно вопрос выдал, что перед ним простофиля.

– Конечно, – сказал он, помолчав, – послом его светлости.

Бальдемар хотел еще расспросить его, но тут его вызвали к Омбражу. Поскольку вызов представлял собой громкий звон в голове и звон этот приутихал, только когда Бальдемар шел в нужном направлении, не ослабевая, пока неудачливый вор не находил мага, – он не стал медлить.

– Опиши Меч Судьбы, – велел колдун, когда Бальдемар, запыхавшись, явился в его мастерскую.

Бальдемар послушался, упомянув о нарядной оплетке рукояти и вставках из драгоценных камней.

– И ты просто схватил его?

– Да.

– Покажи руку. – Когда он это сделал, маг осмотрел его ладонь и особенно подушечки пальцев. – Никаких ожогов, – сказал он, очевидно, себе.

Омбраж снова дернул себя за нос и спросил:

– Говоришь, ты заманил караульных эрбов в другую комнату и запер их там?

– Да.

– Но как только ты взял Меч, они появились и погнались за тобой?

– Да.

Его самого удивляло, как они это сделали. Замок был очень прочный.

– И тем не менее не поймали.

– Я бежал очень быстро.

– Но ведь они эрбы, – сказал Омбраж. – Они были старые или больные?

– Нет, зрелая самка и два ее взрослых детеныша.

– Гм. – Колдун что-то записал на листке пергамента, лежавшем перед ним на столе. – Ты побежал на крышу и там оставил Меч?

– Он мешал мне. Бил по ноге.

– Только бил? Не резал, не колол, не рубил?

– Он был в ножнах у меня на поясе, – сказал Бальдемар. – Никто им не размахивал.

Омбраж бледной рукой отмахнулся от его последних слов, как будто они не имели смысла.

– Ну а этот Флэпдудл, который послал тебя за ним, – снабдил ли он тебя волшебными помощниками?

– Только летающей платформой. Веревка и крюк у меня были свои, отмычка тоже.

– Гм, и ты совершенно уверен, что Меч не пытался убить тебя?

Бальдемар удивился:

– Совершенно уверен.

– Гм.

Новая запись на пергаменте. Колдун задумчиво потер подбородок и воздел палец, собираясь задать новый вопрос. Но в этот миг в дверях появился озабоченный герцог Альберо.

– Он должен идти, – сказал герцог, показывая пальцем на Бальдемара.

– Я на пороге значительного открытия, – сказал Омбраж. – Этот человек, может быть, более одарен, чем наши обычные кандидаты. Мне нужен по меньшей мере еще день.

Выражение лица герцога говорило, что он не принимает возражений. Он посмотрел на часы, которые извлек из своих одежд.

– Семь лет заканчиваются сегодня в полдень. Никаких промедлений быть не может.

– Но… – начал колдун.

– Никаких но. – Герцог был неумолим. – Никаких «минутку» или «еще мгновение». Если он не пойдет, ты знаешь, кто явится. Так что он идет и идет немедленно.

Он посторонился, и в мастерскую вошли мажордом и два солдата. Бальдемар обнаружил, что его свободу вновь ограничили.

Герцог жестом велел его увести, а сам задержался, чтобы сказать Омбражу:

– Ты никоим образом не будешь мешать ему выполнять условия.

У колдуна сделался такой вид, словно он хотел возразить. Но он кивнул и сказал:

– Я никак не буду ему мешать.

– Хорошо. – Альберо опять посмотрел на часы и спросил у мажордома: – Медаль прихватил?

– Да, ваша светлость.

– Тогда идем.

Бальдемара отвели на передний двор замка, к самым воротам. Солдаты держали его за руки, а мажордом достал из сумки на поясе бронзовый медальон на цепочке. На металле были оттиснуты слова «За заслуги». Он показал медальон герцогу, стоявшему в дверях башни, из которой они вышли, и тот знаком велел поторапливаться.

Чиновник повесил медальон на шею Бальдемару. Тем временем из деревянной пристройки другие два солдата вывели невзрачно одетую пухлую молодую женщину, которую жизненный опыт выучил нервно улыбаться и то и дело сжимать руки. У нее была такая же медаль.

Обошлись без представлений. Мажордом кивком указал на каменную кладку в форме круга по пояс высотой посреди двора и сказал:

– Идем туда.

– И что? – спросил Бальдемар, но никто не ответил на его вопрос.

Каменный круг походил на колодец. Подойдя к нему, Бальдемар заглянул внутрь и увидел, что это действительно колодец, уходящий в темноту. Молодая женщина тоже заглянула туда и стала улыбаться еще пугливее, а руки сжимать еще сильнее.

– Спускайтесь, – велел человек в шляпе.

– Что? – Бальдемар начал было возражать. – Я посол. Где карета, в которой меня повезут, где моя лента?

Он осмотрелся, но увидел только молодую женщину, мажордома, солдат и герцога, который возбужденно жестикулировал; высоко в башне у окна своей мастерской Омбраж направил на него черную волшебную палочку и что-то сказал. Молодая женщина вздрогнула, словно ее ущипнули за ягодицу, но тут мажордом указал на спуск в темноту.

– Вы с ней должны спуститься, – сказал он. – Как видите, мы предоставили вам лестницу. Отправляйтесь, или вам предложат более быстрый способ спуска.

Женщина хотела сбежать, но солдаты свое дело знали. Через мгновение ей заломили руки за спину и заставили встать на край колодца.

– Хорошо, – сказала она, – я спущусь первой.

Чиновник помог ей перебраться через край и встать на железную лестницу. Когда она спустилась на несколько ступенек, Бальдемар смирился с неизбежным и занял место над ней. Они стали спускаться в темноту, а круг неба над ними безжалостно уменьшался. Потом он совсем исчез: стражники накрыли колодец деревянной крышкой. Бальдемар услышал звон железа о камень, когда крышка встала на место.

Он ожидал, что попадет в воду, но, когда они очутились у подножия лестницы, там был сухой камень.

Он спросил у женщины:

– Что теперь?

Он ее не видел, но представлял себе ее нервную улыбку и беспокойные руки.

– Не знаю, – ответила она. – Говорят, это будет путешествие в землю Тир-на-Ног, и нас там встретят принцы и принцессы. Но…

Она неуверенно замолчала.

– Тир-на-Ног? – Как Бальдемар ни старался, ничего более вразумительного он добиться не смог. – Кто-нибудь возвращался из этого рая?

– Нет. Но, может, они просто не хотят?

Бальдемар понял, что имеет дело не с самой умной представительницей женского пола.

– Тебе тоже пришлось участвовать в гонке с препятствиями?

– Нет, это только для парней. Мы состязаемся в женских умениях: шить, доить коров, печь хлеб, ощипывать цыплят.

– И ты победила?

– Я сама удивилась, – сказала она. – На состязаниях были швеи и пекари лучше меня, но почему-то все они ошибались, и я удостоилась награды.

– На дне сухого колодца.

Она промолчала, но он слышал слабый звук, с которым рука трется об руку.

– Оставайся здесь, – сказал Бальдемар. – Пойду на разведку.

Он ощупал стену и нашел в ней отверстие; опустился на колени и полз вдоль него, пока снова не началась стена. А пока полз, на него обрушился поток холодного воздуха. Он встал и попросил:

– Скажи что-нибудь.

– Что?

Голос доносился из темноты; он сориентировался и нашел дорогу обратно.

– Здесь туннель, – сказал он.

Она дрожащим голосом спросила:

– Куда он ведет?

Он ответил, что не знает и не хочет знать. Они стояли в темноте и чувствовали ветер. Поток воздуха означал, что туннель соединялся с внешним миром, но Бальдемару не хотелось пробираться по нему в темноте, где могло таиться что угодно.

Время шло. Женщина сказала, что ее зовут Энолия. Бальдемар тоже назвался. Они сидели на камнях по обе стороны от лестницы, привалясь спиной к стене. Немного погодя Бальдемар отвлекся и понял, что думает о вопросе колдуна насчет Меча Судьбы. Голос Энолии вернул его в настоящее.

– Я чувствую какой-то запах.

Он поднял голову и тоже уловил его – кислый, почти серный запах с примесью перца, отчего хотелось чихать.

– Он идет из туннеля, – сказал Бальдемар. И мгновение спустя добавил: – А вот и свет.

Они встали спиной к стене. Бальдемару не хватало ножа, который остался в сапоге очень далеко отсюда. Потом он понял, что ему не хватает Меча.

Туннель был длинный, и свет в нем виднелся далеко. И этот свет не мигал, как пламя, и не испускал луч, как лампа с прикрепленным зеркалом. Он видел бесформенное желтое сияние, которое постепенно превратилось в шар с приплюснутым низом. И чем больше приближалось это свечение, тем отчетливее становился запах серы с примесью гнили.

Бальдемар почувствовал движение и понял, что женщина пытается втиснуться между ним и стеной.

– Прекрати, – велел он, но она не послушалась.

– Я боюсь, – сказала она.

Бальдемар тоже боялся, но зацикливаться на страхе не имело смысла. Он не мог спрятаться за ней, так что пусть поглядывает на приближающийся свет из-за его плеча. Когда до света оставалось шагов сто, Бальдемар заметил, что внутри шара что-то есть. В пятидесяти шагах он почти разглядел это, в тридцати увидел явственно и пожалел, что видит. Вонь стала обонятельным эквивалентом глухоты.

Мгновение спустя желтый свет залил выход из туннеля и дно колодца. Не было ни факела, ни лампы, свет без определенного источника исходил от стоявшей перед ними твари. Тварь смотрела на них несколькими глазами, потом раскрылось отверстие, не походившее ни на один рот из тех, какие довелось видеть Бальдемару, и послышался голос – нечто среднее между свистом и глотками.

– Ну вот, мы снова на месте.

– Мы – впервые, – сказал Бальдемар. Он почувствовал, как Энолия кивнула головой у его плеча.

– Навряд ли, – сказал демон (Бальдемар не мог найти другое, более подходящее этой твари слово), – вы принесли мне послание от герцога Альберо? Что-нибудь вроде: «Я готов. Забирай меня!»?

Бальдемар сказал, что никакого послания ему не вручали, и почувствовал, как женщина трется носом о его плечо: таким способом она давала знать, что у нее тоже нет послания.

– Но, – добавил он, – я готов подняться по лестнице и спросить насчет него, если поможешь поднять крышку.

Демон издал звук, который мог бы быть вздохом, если только вздохи бывают такими ужасными.

– Значит, можно приступать, – сказал он.

– К чему приступать?

Несмотря на почти непереносимую вонь, Бальдемару гораздо больше хотелось продолжать этот разговор, чем выяснять, к чему они должны приступать.

– Как обычно.

– А что такое «как обычно»?

Демон посмотрел на него всеми своими глазами. Бальдемар ощутил неприятное давление под черепом и страшный зуд в ладонях и ступнях, но стойко сносил эти неприятные ощущения, стараясь выражать вежливый интерес.

Часть светящегося существа передвинулась и опустилась. Бальдемар решил, что так демон пожимает плечами.

– Очень хорошо, – сказал демон. – Герцог Альберо заключил одно из тех соглашений, о которых вы, конечно, слышали. Богатство, власть, здоровье, долгая жизнь и так далее, пока он не устанет от вечного единообразия бытия. А я тем временем должен выполнять его приказы.

– Кажется, он только притворяется усталым, – сказал Бальдемар. – Похоже, он готов делать это вечно.

– Отсюда дополнительный пункт договора, – сказал демон. – Каждые семь лет он обязан присылать мне очень одаренных мужчину и женщину. Я загадываю им три загадки. Если они сумеют их разгадать, я поднимаюсь, забираю герцога и ухожу с ним.

– А если не сумеют?

Снова несколько странных движений.

– Я забираю посланцев.

– Кстати, ты их не в рай уносишь?

– Нет, не в рай, – последовал ответ. – Для них – точно нет. Вообще говоря, я чувствую себя неловко. Я бы предпочел забрать герцога и вернуться к себе.

– О, – сказал Бальдемар. Бормотание за ним стало громче, но он заставил себя сосредоточиться и сказал: – Какова первая загадка?

Демон спросил:

– Что утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?

– Серьезно? – спросил Бальдемар.

– Ты не можешь ответить?

Еще один вздох демона, и к Бальдемару протянулась конечность, усаженная крюками.

– Конечно могу, – ответил Бальдемар. – Это всем известно.

Рука, или нога, или что это было такое, убралась в сияние.

– Никто из посланников герцога не сумел ответить верно, – сказала тварь.

Бальдемар понял, что состязания, проводимые раз в семь лет, вовсе не предназначались для выявления самых умных подданных герцога. Напротив, они были экзаменом на легковерие.

– Ответ, – сказал он, – «человек». Ребенком он ползает на четвереньках; это утро его жизни. Став взрослым, в полдень, он ходит на двух ногах. А вечером, в старости, опирается на палку.

Глаза демона снова сосредоточились на нем, и вновь ему пришлось бороться с зудом в ладонях и ступнях.

– Мне трудно думать, когда ты так делаешь, – сказал Бальдемар.

Взгляды твари устремились в разных направлениях.

– Я просто удивился, – сказал демон. – До сих пор никто не давал верного ответа.

– «Одаренность» предыдущих посланцев герцога, – сказал Бальдемар, – крылась явно не в области интеллекта.

– Мне следовало оговорить условие, что это должны быть ученые, – сказал демон, – но сейчас ты меня обнадежил. Вот вторая загадка. Не торопись.

Бальдемар решил, что искажения в лицевой части демона можно считать улыбкой. Дрожа, он отвел глаза и выслушал загадку.

– Есть две сестры: каждая дает другой рождение и смерть. Что это?

Загадка вызвала легкий звон в задней части головы, но Бальдемар никак не мог на ней сосредоточиться. Он спросил у Энолии:

– Не знаешь, что это такое?

– Нет, это бессмыслица. – Она снова начала прижиматься к его плечу. – Бедная я, бедная! Никогда больше не увижу рассвета! О горе…

– Рассвет! Вот оно что! – сказал Бальдемар. – Эти сестры – ночь и день. Каждая порождает другую, каждая приносит другой смерть.

– Очень хорошо! – сказал демон. – Очень, очень хорошо! – Бальдемар не поручился бы, но, когда он слушал этот ужасный голос и видел гримасы в лицевой части, ему показалось, что демон действительно доволен. – И наконец последняя и самая простая. – Он зловеще помолчал и сказал: – Что у меня в руке?

Бальдемар невольно посмотрел на протянутую к нему конечность, потом на другую, изогнутую над первой, потом на то, что могло бы быть головой демона, будь у него шея, и наконец на третью конечность, более или менее обвивавшую то, что более или менее напоминало ногу.

– А подсказка есть? – спросил он.

– Увы, нет, как ни жаль, – ответил демон. – Я очень долго жду возможности выйти отсюда и присоединить герцога к моей коллекции.

– Дай мне подумать.

– Да, думай.

Первая загадка была легкой. Разгадывая вторую, он воспользовался подсказкой женщины. И теперь через плечо спросил у нее:

– Можешь сказать что-нибудь?

И услышал ее шепот:

– Ничего, – и почувствовал, как она вертит руками.

– Можно повторить вопрос? – попросил он.

– Что у меня в руке?

– В которой руке?

– Никаких подсказок, – сказал демон. – О боже, неужели ты потерпишь поражение на последнем прыжке?

– Дай мне минуту.

Бальдемар мысленно колотил свой мозг. Что может быть в руке у демона? Что именно этот демон может держать именно в своей руке? По какой-то причине, а может, вообще без причины, ему хотелось выпалить: «Кусок торта!»

Молодая женщина заревела, ее слезы и сопли омочили его плечо.

– Это несправедливо, – сказала она. – У него и руки-то нет!

Бальдемара словно обдали холодной водой в жаркий солнечный день.

– Ничего, – сказал он демону. – У тебя в руке ничего нет, ведь у тебя нет руки. Только какая-то лапа или клешня, как у краба, и… – Он не мог подобрать подходящего слова. – …но что бы это ни было, я знаю, что это не рука.

На дне колодца наступила тишина, нарушаемая только всхлипами женщины. Потом желтое сияние, окружавшее демона, разгорелось и превратилось в золотое, а по краям окрасилось красным.

– До свидания, – сказал демон и на огромной скорости устремился вверх по колодцу, прихватив с собой большую часть вони.

Бальдемар посмотрел наверх и увидел, что деревянная крышка разлетелась на куски. Он втащил Энолию в туннель, когда на них обрушился недолгий дождь из острых обломков дерева, потом сказал:

– Пошли!

Он ухватился за лестницу и начал подниматься так быстро, как только позволяли все еще дрожащие ноги. Молодая женщина не отставала. Когда они перебрались через край колодца, вечерело. Бальдемар увидел далеко вверху, на фоне меркнущего света, улетающую платформу.

Из замка доносились крики и вопли, стук сапог по каменным плитам. В соседней конюшне копыта стучали в стойлах. Потом вверху раздался громкий отчаянный крик.

– Отойди! – предупредил он женщину, когда на башне появился пульсирующий красный шар, поднялся в воздух и направился к колодцу. Шар остановился над входом в колодец, и Бальдемар на мгновение увидел герцога, схваченного тем, что могло быть щупальцами, усаженными изогнутыми крюками, увидел кольцо глаз и рот в форме правильного равнобедренного треугольника. Этот рот издавал звуки, не слишком похожие на слова.

Все глаза демона были устремлены на новое пополнение его коллекции, но один смотрел в сторону Бальдемара.

– Тот, кто создал меня, предопределил, что благодарность никогда не станет частью моей природы, – сказал он, – но я обязан поддерживать равновесие.

Бальдемар сказал:

– Я не готов договариваться с тобой. Без обид.

– Я не обижаюсь, – сказал демон. – Но я не могу оставаться в долгу и должен узнать, что могу для вас сделать. Можете просить меня о любой бесплатной услуге.

Бальдемар принял это заявление и стал рассматривать его под разными углами, помня, каковы демоны. Но женщина сказала:

– Я хотела бы получить хорошую ферму с плодородными полями и здоровым скотом, теплый хорошо обставленный дом с насосом прямо в кухне.

– Готово, – сказал демон. – Эта ферма принадлежала семье Казакян.

– Я была у них служанкой, – сказала женщина. – Они всегда жестоко обходились со мной, мол, я была недостаточно хороша, даже чтобы мыть их грязную обувь. Девчонки дергали меня за волосы, а мальчишки хватали меня за стыдно сказать где.

– Знаю, – сказал демон и добавил в сторону Бальдемара: – Равновесие, я же сказал.

Энолии он объяснил:

– Казакяны теперь твои кабальные слуги. – Коготь протянул ей несколько свитков и трость из черного витого дерева. – Здесь все необходимые бумаги и прочная палка, чтобы их бить.

Женщина взяла все это и прижала к груди. Улыбка смягчила ее лицо, но оно тут же приняло решительное выражение.

– Мне пора, – сказала она и ушла без дальнейших церемоний.

Бальдемар закончил обдумывать предложение демона.

– Бесплатно? – спросил он. – Никакой расплаты?

– Никакой расплаты, но решай побыстрее. Мне не терпится познакомить герцога Альберо с новыми условиями его жизни.

– А нельзя ли оставить предложение открытым? Я могу позвать тебя, когда захочу?

– Если это не слишком надолго, – сказал демон. – Всякое обязательство вызывает у меня неприятный зуд. Когда поймешь, что тебе нужно, произнеси имя «Аззерат», и я появлюсь.

И он исчез в колодце вместе с бормочущим прибавлением к своей коллекции.

Замок был пуст, зато полон запаха, оставленного демоном. Дыша ртом, Бальдемар решил: терпимо. Вскоре он наткнулся на шляпу мажордома; голова мажордома по-прежнему была в ней. Из комнаты, где хранились чемоданы и корзины с крышками, он прихватил просторную сумку. В покоях герцога он переоделся в более богатую одежду, потом осмотрел шкафы и ящики и выбрал все самое ценное, но весомое, в основном драгоценные металлы и камни, а также столько золотых монет, сколько мог унести. Еще он заполнил кошелек серебром и бронзовыми асами – на всякий случай.

На всех монетах красовался портрет герцога. Бальдемар рассмотрел на одной из них орлиный профиль, потом перевернул и посмотрел на другую ее сторону. Там стояла дата из прошлого столетия и лаконичный девиз Альберо: Miro, odal miro.

Бальдемар вспомнил школьные дни и обнаружил, что может перевести. «Мое, все мое» – вот что значил этот девиз. Он бросил монету в кошелек, положил кошелек в сумку и довольно похлопал ее по раздувшемуся боку. Потом улыбнулся точно так же, как улыбалась женщина перед тем, как уйти.

Черная лошадь герцога стояла в конюшне; она едва не сошла с ума от запаха демона. Но Бальдемар умел обращаться с лошадьми и вскоре успокоил ее. Оседлал и взнуздал, воспользовавшись золоченой упряжью герцога, прочно прикрепил сумку к седлу. Вывел лошадь во двор, все еще успокаивая, и увидел, что кое-кто из солдат бросил оружие, когда появился демон. Он выбрал подходящий меч и, так как ехал верхом, еще и копье с длинным древком. На копье был черно-золотой вымпел; Бальдемар сорвал его.

Лошадь понесла Бальдемара прочь от замка, и ее копыта громко простучали по подъемному мосту. Окружающие крепостные постройки тоже были пусты, и он подумал, что таким же застанет город. Демоны производят сильное впечатление.

– Что ж, – сказал он себе, – доеду до края суши и заплачу за проезд на корабле на север. Куплю дом в одном из Семи Городов на море и вложу все средства в трастовый фонд. Может, еще куплю лодку и буду рыбачить.

Он коснулся каблуками черных боков, и лошадь поскакала к городу. И тут голос над ним произнес:

– Вот ты где!

Бальдемар посмотрел вверх. Летающая платформа висела прямо над ним, Омбраж наклонился через балюстраду. Платформа опустилась на землю, и волшебник сказал:

– Залезай. Нам пора.

Бальдемару очень хотелось пустить лошадь галопом. Но маг постукивал по ладони волшебной палочкой. Пришлось подняться, и платформа полетела на север. Миновав город, Бальдемар увидел Энолию: она шла по дороге к просторному каменному дому фермы. Женщина остановилась, чтобы закатать рукава, несколько раз сильно махнула палкой, срезая траву у дороги, и возобновила методичное продвижение к ферме. Когда на нее упала тень платформы, она даже не подняла головы.

– Дело в том, – сказал маг, – что ты неминуемо должен был погибнуть.

Они летели на север над Разделяющим морем, летели быстрее, чем когда платформа направлялась на юг. Омбраж сытно накормил чертенят сиропом из тимьяна и создал невидимый щит, спасающий от резкого ветра, поднятого их движением.

Служитель колдуна смотрел на серые волны моря. Но вот он повернулся к магу.

– Демон обрек бы меня на участь хуже смерти, – сказал он. – Он бы сделал нас с Энолией своими игрушками.

– Я говорю не о демоне, – ответил волшебник. – Я говорю о Мече Судьбы. Он хорошо известен: его сильно задевает, когда его задевают.

Он улыбнулся своей игре слов, но Бальдемар задумался об их смысле.

– Ты говоришь, что Меч… у него есть своя воля?

– Воля – и история ее проявлений. И средства, которыми он пользовался, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Бальдемар сказал:

– Значит, Телерион послал меня на смерть?

Недовольство нанимателем достигло невиданной силы.

– Сомневаюсь, – сказал Омбраж. – Он просто не знал, во что вмешивается – точнее, вмешивает тебя. Но мои исследования говорят, что, едва взявшись за Меч, ты должен был увидеть его рукоять, торчащую где-то между запястьем и локтем.

Бальдемар содрогнулся. А маг продолжал, не обращая внимания на его расстройство.

– На самом деле Меч просто освободил запертых тобой эрбов, чтобы они могли тебя преследовать. Но не позволил им догнать тебя, что им несомненно удалось бы. Не родился еще человек, которого не смог бы догнать эрб, особенно на верхнем этаже.

Бальдемар заставил себя представить, что случилось бы, если бы звери его догнали.

– А потом, вместо того чтобы отрубить тебе ногу, он просто помешал тебе бежать, чтобы ты его бросил.

– Значит, он не хотел убить меня и не хотел, чтобы я его унес?

Омбраж задумчиво потянул себя за нос и показал пальцем на Бальдемара.

– Он не хотел, чтобы ты отнес его Дебилиону, который тебя послал, – сказал он, – но, думаю, мы должны сделать вывод, что он не возражал против твоего прикосновения.

Бальдемар снова повернулся к морю.

– Я в замешательстве.

– Так и должно быть. Ты, вероятно, никогда не думал о себе как об избраннике судьбы.

– Да, я не такой.

– Что ж, пора привыкать. Когда Меч принимает решение, спорить с ним невозможно.

Омбраж принялся излагать историю и описывать свойства Меча. Он был выкован в какой-то другой плоскости существования, точные обстоятельства его происхождения теперь совершенно забыты. В той плоскости, где он возник, у него, вероятно, были другая форма и назначение. Но здесь, в третьей плоскости, он стал непобедимым оружием. Однако в нем есть нечто гораздо большее. Привычка выбирать для себя «интересную личность» – это его собственное выражение – и помогать этой личности стать великой фигурой века.

– По его собственному выражению? – перепросил Бальдемар. – Он что, говорить умеет?

– Когда захочет, – ответил волшебник. – Но продолжу. Люди с большими амбициями ищут этот Меч и хватаются за его рукоять. Большинство их ждет быстрая и решительная гибель всех мечтаний. Меч не умеет прощать и терпеть не может, когда к нему подлизываются. Но иногда он подбирает кажущееся ничтожество и возносит его к вершинам славы. Некоторые считают это доказательством того, что у Меча есть чувство юмора.

– Поразительно, – сказал Бальдемар.

– Ты этого не знал?

– Мое образование преимущественно неформальное и состояло в основном в приобретении практических навыков.

– Гм, – произнес маг и некоторое время разглядывал Бальдемара, а потом сказал: – Ты не кажешься кандидатом в герои, но, с другой стороны, можешь быть одним из таких ничтожеств.

Бальдемар не знал, обижаться ли ему или считать, что его похвалили. В историях, где участвуют маги и волшебное оружие, часто все очень двусмысленно.

– Что ж, посмотрим, – сказал Омбраж.

Солнце село задолго до того, как они пересекли южные низины и Иликстрейский лес. Вскоре показались огни Хай-Марсана, вытянувшиеся вдоль вершины длинного хребта и по его склонам. Бальдемар предложил показать дом, в котором хранится Меч, но маг отмахнулся от его предложения.

– Я сам могу его найти, – сказал он. – Он издает то, что для одного из моих органов чувств соответствует ослепительному свету и душераздирающему шуму. – Он пренебрежительно хмыкнул и добавил: – Твой наниматель, этот великий Обалдуин, вероятно, уловил далекий отблеск и слабый звук.

Они пролетели над городской стеной и начали по спирали спускаться к крыше, которую Бальдемар так хорошо помнил.

– Полагаю, – сказал он, – на самом деле это вовсе не дом.

– Конечно, – ответил колдун. – Но даже для соседей, которые ежедневно проходят мимо, не подозревая, что внутри, этот дом ничем не отличается от других. Даже городские сборщики налогов не замечают его.

– Меч поработал? – спросил Бальдемар.

– Я же говорю, он не любит, когда вокруг шастают всякие проныры.

На крыше было темно, но, когда они снизились, Бальдемар заметил какое-то движение на плоской поверхности.

– Смотри, – сказал он.

Волшебник всмотрелся, потом взмахнул рукой и что-то пробормотал. Верх здания немедленно окутал яркий свет, и стало видно, как кто-то нагнулся к люку и тянет крышку обеими руками.

– О боже, – сказал Омбраж, – поистине тупица чистейшей воды.

Человек выпрямился, заслонив глаза рукой от яркого света, и Бальдемар увидел, что тупица – это Телерион в Поножах Неутомимости, Нагруднике Стойкости и Шлеме Прочности. Непробиваемый Щит лежал рядом с ним на крыше, но теперь он поднял его и надел на руку, а другой рукой схватил волшебную палочку, украшенную большим ограненным изумрудом.

Бальдемар хорошо знал эту палочку. Он съежился в ожидании. Но Омбраж сказал: «Что, правда?» – и сделал отгоняющий жест пальцами. Щит засветился и надавил на Телериона, который попятился и плюхнулся на копчик.

Омбраж приказал чертенятам мягко посадить платформу. Он открыл калитку в ограждении и вышел на крышу. Бальдемар последовал за ним, стараясь, чтобы волшебник с юга все время находился между ним и его нанимателем.

Но его намерения не увенчались успехом. Телерион с трудом встал, опираясь на Щит, и увидел своего пропавшего служителя. Его неприятное лицо перекосилось от гнева.

– Ага! Злодей! Гнусный засранец! – Он наклонился и поднял свою волшебную палочку с изумрудом, которую выронил, падая. Потом сказал: – Получи по заслугам!

– Я бы не стал этого делать, – сказал Омбраж. – Мечу это может не понравиться.

Телерион смотрел на него ровно столько, чтобы у него от гнева округлились глаза и раскрылся рот, и его взгляд снова вернулся к подручному.

– Ты рассказал! – воскликнул он. – Щит был моей величайшей тайной, а ты все выболтал этому… этому…

– Омбраж Эрудит, – произнесла причина его косноязычия, – Синяя школа, девяносто восьмая ступень. Советую тебе опустить эту штуку, которую ты, вероятно, считаешь волшебной палочкой, пока с тобой не произошло нечто поистине ужасное.

Телерион перевел взгляд с помощника на колдуна, потом обратно, потом опять на колдуна и так несколько раз. Он издавал какие-то звуки, но это не были ни слова, ни заклятия, и на его губах выступила слюна. Наконец, издав горловой звук, он нацелил палочку на Бальдемара. Произнес зловещий слог, и кончик его инструмента загорелся зловещим красным светом. Губы волшебника изогнулись в мстительной улыбке, и он открыл рот, собираясь заговорить.

В это мгновение люк у него за спиной распахнулся и тяжело ударился о крышу. С лестницы ударил яркий свет, и, когда Телерион повернулся, чтобы посмотреть, из сверкающего прямоугольника показались голова, шея, а потом и плечи молодого эрба.

Наниматель Бальдемара издал еще один нечленораздельный звук, выражавший удивление и ужас. Он направил палочку на зверя, но тот продолжал подниматься. Показались его когти, и в них он держал Меч Судьбы.

В этот миг Телерион принял два решения, одно мудрое, другое нет. Мудрое – он уронил палочку; нет – он решил, будто эрб принес ему Меч и он должен взять его. Его пальцы коснулись ножен.

Новая вспышка света озарила крышу, хотя преимущественно она сосредоточилась на фигуре Телериона Образцового. Мага окружил такой яркий ореол, что сам он внутри показался черным силуэтом.

Потом свет померк, и видимость стала реальностью. На месте колдуна стояла абсолютно черная, тусклая, бездумная фигура. Она простояла ровно столько времени, чтобы ее можно было узнать и чтобы оружие со звоном упало. Потом силуэт распался на жесткие песчинки и превратился в конус стигийского шлака. Едва возникнув, конус рухнул под собственной тяжестью и стал круглым ковриком из черного песка; песок заскрипел под когтистыми ногами эрба, который, продолжая сжимать Меч, вышел из люка и приблизился к Бальдемару.

Бальдемар повернулся, чтобы запрыгнуть на летающую платформу, но обнаружил, что она высоко над ним и удаляется; Омбраж перегнулся через ограждение и разглядывал театр событий, который только что покинул. Взгляд в сторону показал Бальдемару, что веревки и крюка, которые он здесь оставлял, нет на месте.

Снова повернувшись, он увидел, что зверь решительно приближается к нему, а Меч держит в когтистых лапах так, словно протягивает ему рукоять с драгоценными камнями.

В голове у Бальдемара мгновенно прояснилось. У предложения эрба было два исхода: либо Бальдемара мгновенно и, вероятно, болезненно превратят в черный песок, как Телериона, либо он станет избранником судьбы, создаст королевство или даже Империю и будет править по своему велению и хотению. Привлекательность второго исхода мгновенно померкла, когда он вспомнил судьбу правителя графства Капрасекка герцога Альберо.

Я не хочу такой жизни, – услышал он свой внутренний голос. Он вспомнил свой план подыскать хороший дом в одном из Семи Городов на море и купить лодку, чтобы рыбачить.

Однако сейчас такой выход казался невозможным. Но воспоминание о герцоге с его пергаментной кожей заставило подумать о другой возможности – об игре отчаянной, но соответствовавшей отчаянному положению.

И когда рукоять Меча коснулась его пальцев, Бальдемар сказал:

– Аззерат!

Его мгновенно окутали зловоние и новый яркий свет. Между ним и эрбом, который отскочил, появилась отвратительная фигура демона.

– Чем могу служить? – спросил демон.

Бальдемар показал. Демон повернулся и посмотрел на эрба и на то, что тот держал в когтях. Все его глаза сосредоточились на Мече, и что-то вроде дрожи пробежало по телу; Бальдемар мог истолковать это, только как неизмеримую радость.

– Вот ты где! – сказал демон, протянув конечность и забирая Меч у эрба, который от ужаса упал в обморок. Демон взял меч двумя конечностями и прижал к торсу. Бальдемару показалось, что Меч тоже дрожит от радости.

– Я думал, что навсегда потерял тебя, – сказал Аззерат. – Где ты был все это время?

Он стоял неподвижно, внимательно слушая, что говорит ему Меч. Наконец погладил ножны и сказал:

– Ну, не важно. Теперь все это позади. Мы пойдем домой, и все будет так, словно ничего не случилось. У меня есть свежий герцог, чтобы поиграть.

Он вспомнил о Бальдемаре, и тому показалось, что демон нахмурился.

– Кажется, – сказала тварь, – теперь я в еще большем долгу у тебя. – Его тело содрогнулось, как желе с рогами. – Зуд просто невозможный.

Бальдемар не мешкал.

– Можешь дать мне хороший дом в Голатреоне, выходящий на Разделяющее море, и при нем хорошую лодку, чтобы рыбачить? Ну и еще сумку с деньгами и драгоценностями?

– Готово, – сказал Аззерат. У ног Бальдемара появились два свитка. – Это документ на владение домом и регистрация лодки. Перенести тебя туда?

– Нет, спасибо. Думаю, меня отвезет колдун.

Опустилась летающая платформа. Омбраж не извинился за то, что бросил Бальдемара, но тот и не ждал извинений. Будь он на месте колдуна, он бы тоже постарался быстро улизнуть. Колдун был охвачен энтузиазмом из-за того, что видел.

– Чувствую, из всего этого выйдет отличная научная статья!

– Кажется, – сказал Бальдемар, переступая через лежащего эрба и проходя по тому месту, где ветер разносил то, что осталось от Телериона, – я приобрел несколько видов волшебного оружия. Не хочешь купить? В научных целях, конечно.

Последовал недолгий торг, закончившийся к взаимному удовлетворению участников. Был создан и перешел из рук в руки кошель. Потом Бальдемар помог магу собрать оружие и погрузить на платформу. Омбраж смел немного песка, в который превратился Телерион Образцовый, и высыпал в медный цилиндр с плотно притертой крышкой.

– Никогда ничего нельзя знать заранее, – сказал он.

Тем временем Бальдемар подобрал свитки и прочел на одном из них адрес.

– Ты, случайно, не будешь пролетать мимо города Колатреон? – спросил он Омбража.

– Могу подлететь.

– Буду благодарен, если меня подбросишь.

Колдун пожал плечами:

– Если расскажешь еще некоторые подробности о своих беседах с демоном. Хочу, чтобы редактор «Тайных наук» хлопал в ладоши от радости.

– Договорились, – сказал Бальдемар.

Когда они летели над городом, Омбраж нарочито равнодушным тоном заметил:

– Даже ученый маг всегда может использовать хорошего подручного.

– Я никогда не был хорошим подручным, – ответил Бальдемар. – Никогда не был способен на такое глубокое самоотречение. Да и вором хорошим никогда не был. Но, думаю, рыбак из меня получится неплохой.

Кейт Эллиот[9]

Кейт Эллиот – автор двадцати шести научно-фантастических романов и романов в жанре фэнтези, среди которых – бестселлер из списка «Нью-Йорк таймс» «Court of Fives» (и его продолжение «Poisoned Blade»). Самая последняя ее книга из жанра эпического фэнтези «Black Wolves» (получившая премии РТ и за лучшее эпическое фэнтези 2015 г.). Она также написала трилогию в жанре альтернативной истории «Spiritwalker» («Cold Magic», «Cold Fire», «Cold Steel»), афро-кельтскую, периода после Рима и газовых ламп, трилогию-фэнтези о хорошо одетых мужчинах, крутых женщинах и адвокатах-динозаврах. Другие ее циклы: «Crossroads Trilogy», цикл эпического фэнтези в семи томах «Crown of Stars», фантастические «Novels of Jaran» и сборник рассказов «The Very Best of Kate Elliott». Ее романы вышли в финал премий «Небьюла», «Уорлд фэнтези» и премии Нортон. Под своим подлинным именем, Элис Расмуссен, она написала романы «The Labyrinth Gate», «A Passage of Stars», «Revolution’s Shore» и «The Price of Ransom». Она родилась в Айове, выросла в сельском округе в Орегоне и постоянно живет на Гавайях, где ради развлечения и приобретения опыта занимается греблей на каноэ. Можете найти ее в твиттере по адресу @KateElliottSFF.

В этом рассказе она знакомит нас с Аполлоном Кроу, объявившим себя красавцем, хотя на самом деле он нечто гораздо большее, гораздо более необычное, чем просто красавец.

«Я красивый мужчина», – сказал Аполлон Кроу

– Я красивый мужчина, – сказал Аполлон Кроу[10], дерзко глядя на римского императора. – Если желаете похитить женщину так, чтобы ее союзники забили тревогу только тогда, когда будет поздно ее спасать, не ищите никого другого. Моя специальность – незаметно отыскивать людей, которые не хотят, чтобы их отыскали, и убедительно лгать. Также у меня исключительный талант фехтовальщика.

Император задумчиво оперся подбородком на руку – поза, вполне достойная сцены, о чем он сам прекрасно знал.

– Меня предупредили, что вы всегда лжете.

– Увы, так и есть. Это мое проклятие.

Очаровательная улыбка делала это замечание шуткой.

– Я также знаю, что негодяю вроде вас подобное требование кажется забавным. Однако мне в моем положении легко вас разоблачить. Приступим. Вы действительно очень хороший фехтовальщик?

– Готов сразиться с любым из ваших солдат, с двумя или тремя одновременно. Можете звать их.

Император прищелкнул пальцами и выпрямился.

– А со мной сразитесь?

Аполлон Кроу вскинул бровь; многие противники восхищались этой его уловкой – о чем потом жалели.

– Принимая во внимание ваши годы, мне это кажется нечестным.

Император вытянул правую руку. Служитель-стражник тут же вложил в нее стальной клинок. Император встал, спустился по трем ступеням с помоста на мраморный пол зала и показал, что готов к бою.

Естественно, Аполлон Кроу был в черном плаще, который лихо развевался при любом быстром движении. Он круто развернулся в полный оборот, ткань тенью плыла за ним. Когда он вновь оказался лицом к императору, в его руке очутилась шпага – это было скорее волшебство, чем ловкость рук.

Император переменил позицию, взяв оружие в левую руку. Аполлон Кроу улыбнулся и сделал то же самое.

Зал был залит ярким солнечным светом, падающим из высоких арочных окон, солдаты в мундирах и пестро одетые придворные восхищенно наблюдали.

– Какова ваша цена?

Император сделал пробный выпад. Аполлон Кроу легко его парировал.

– Это зависит от расстояния, которое придется преодолеть, и от того, сколь большому риску мне придется подвергнуться.

Они кружили друг возле друга.

– Женщина красива, так что в этой части работы риска нет.

– То, что один мужчина называет красотой, другой может счесть уродством. Однако то, что вы считаете ее красивой, говорит мне о многом. Неужели она отвергла вас, самого императора умирающего Рима?

Император рассмеялся.

– Совсем наоборот, если угодно знать.

– По крайней мере вы хотите, чтобы так считали.

Кроу сделал выпад; император всего Рима и его оставшихся провинций отбил его.

– Мне не нужна ложь, Кроу. Я хочу нанять вас для работы и раздумываю, справитесь ли вы с ней. Женщина для меня не главное. Мне нужен альбом, который она всюду носит с собой. Ее очень хорошо охраняют, и ее многочисленные союзники скрывают ее передвижения.

Император сделал ложный выпад слева и тут же напал справа. Аполлон Кроу нанес коварный ответный удар.

– Зачем вам альбом? В нем компрометирующие рисунки, которые вы хотите сжечь?

Быстрый обмен выпадами и контрударами оглашал зал звоном стали. Противники оказались в положении ничьей и отступили друг от друга.

– Провокационный вызов. Это скучно, – сказал император, почти не запыхавшись. – Вы справитесь?

– Работа кажется несложной. С чего начать?

– Мои агенты докладывают, что в городе Никая назначена тайная встреча преступников и недовольных, сторонников переворота. Мы не знаем, в каком именно из злачных мест она состоится. Каждую неделю они меняют место встречи. В любом случае, даже если бы мы все знали, появление моих солдат спугнуло бы ее. Любое насилие во время этой встречи только усилит недовольство. Тут-то на сцену и выступаете вы, Кроу.

– Собрание мятежников в границах самой империи! Неудивительно, что вы хотите разогнать это сборище, прежде чем оно укрепится. Но какое отношение имеет красивая женщина к такому чисто мужскому занятию, как переворот?

Император бросил взгляд на гобелен на стене: там яркими красками был изображен отряд его амазонок, идущих в бой. Точно разозленная гадюка, он ринулся в атаку на противника. Зазвенели их шпаги, гулко стучали их шаги, и какое-то время этот танец был единственным, что происходило в зале. Император теснил противника, пользуясь преимуществом в росте и весе, но Аполлон Кроу реагировал так живо и точно, словно он парил над полом.

Наконец они разъединились – император отступил, дав понять, что бой окончен.

– Вы разочаровали меня своим шаблонным образом мыслей.

– Решив, что вы отвергнутый любовник и хотите отомстить высокомерной женщине, похитив ее личную ценную для нее вещь?

Улыбка появилась – и тут же погасла.

– Считая, что женщины не могут поднять восстание. Поистине, если их разозлить, они очень опасны. Я подумал, что человек вроде вас, что зарабатывает на хлеб в обход закона, не станет обращать внимание на условности.

– Вроде меня?

– Меня удивляют такие рассуждения; я ожидал более новаторского мышления. Может, все же поискать для этой работы другого человека, получше?

– У вас нет выбора. Если вы обратились ко мне, это означает, что ваши прежние попытки получить альбом оказались напрасными.

– Это правда, – согласился император, милостиво кивнув.

По знаку правителя подошел чиновник и протянул Аполлону Кроу солидный кошель с деньгами.

Тот взвесил его на руке, не открывая.

– Я знаю, в чем вы лжете, – добавил император.

– Правда?

– Сами увидите.

Решительно кивнув, император указал на дверь, которую тут же отворили ожидающие слуги.

Никая – портовый город, кишащий путешественниками, моряками и купцами, изменчивое и заманчивое варево, приправленное слухами, нищетой и недовольными плебеями, у которых уши чешутся тем сильнее, чем более одобрительные слова в них шепчут. Притонов, где накапливались радикальные настроения, точно ду́хи, ждущие освобождения в канун Дня всех святых, – великое множество, а он всего лишь одиночка, с всего лишь одной парой ног. Но у него были и другие способы добычи информации.

Через неделю после его приезда на подоконник гостиничного номера, в котором он остановился, села ворона. Он терпеть не мог оставаться в одиночестве и всегда находил возможность подыскать себе компанию.

Женщина в постели приподнялась на локте, ее прекрасные глаза широко раскрылись, когда ворона прокаркала приветствие.

– Какое ужасное предзнаменование!

– Ты рассуждаешь как кельты, – сказал он, выбравшись из-под одеяла, взял с тарелки на буфете кусок хлеба и предложил птице. – Ворона – священная птица моего тезки, эллинского бога.

Птица проглотила хлеб и так долго каркала, что женщина рассмеялась.

– Она благодарит за угощение? Или утомляет жалобами?

– Вовсе нет. Просто в обмен сообщает кое-какие ценные сведения.

– Какой ты забавный рассказчик! Из ворон получились бы отличные заговорщики и агенты, если бы они могли говорить и шпионить. – Она заговорила увещевающим тоном: – Ты стоишь голый, и это прогоняет все мысли о знамениях, полях битв и стервятниках-воронах. Я не возражаю еще против кусочка, если ты вернешься в постель, у меня-то точно нет никаких жалоб.

– А я доволен всем, что не противоречит моим желаниям, – искренне сказал он, отворачиваясь от окна. – Ты знаешь таверну под названием «Четверо в ряд»?

– Только по слухам, сама я в ней не бывала. Тебе не захочется туда заходить.

– Почему?

– Она в самой бедной части города, ее посещают только моряки, прачки и головорезы. – Она скорчила милую гримаску, маня его к себе. – Но по твоему лицу я вижу, что ты решил дать себя убить в этой жуткой части города. Иди сюда, не хочу упускать возможность, пока ты все еще жив.

Позже он шел в сумерках по мрачной улице с закрытыми магазинами, направляясь в таверну «Четверо в ряд». Пустые темные улицы навевали унылые мысли, хотелось вернуться на открытые земли, которые он когда-то называл домом. Впереди какой-то мужчина толкал тачку с отходами, насвистывая веселую мелодию, скрашивающую одиночество ночи. Аполлон Кроу ускорил шаг, чтобы догнать его, и только собрался окликнуть его, как возчик свернул в темный переулок. Из темноты появилась парочка малышей-бродяжек.

– Давайте, да побыстрее, – сказал им возчик.

Дети принялись рыться в мусоре в поисках интересного или полезного, что можно было бы продать или хотя бы съесть.

– Вот по монете каждому из вас, если отведете меня в «Четверо в ряд», – сказал детям Аполлон Кроу.

Они протянули руки, но возчик ударил по ним.

– Никогда не ходите с незнакомыми людьми.

– Мои помыслы чисты. Может, ты сможешь мне объяснить, мастер? Я знаю, что нужно найти улицу ниже Замкового холма, но как мне узнать таверну?

– Зачем тебе это?

– Я служил у жестокого хозяина и сбежал от него. И мне кажется правильным теперь помочь тем, кто так же хотел бы избрать иной путь.

Возчик хмыкнул. Аполлон Кроу его не убедил.

– Вот вам за хлопоты.

Аполлон Кроу бросил детям по монете, а третью сунул в руку возчику и пошел дальше.

– Вход закрыт можжевельником, – бросил вслед возчик. – Вот все, что я могу сказать.

Он добрался до склонов Замкового холма, где прямая улица превратилась в запутанный лабиринт узких проулков. Фонарей, которые освещали гавань и главные улицы, здесь не было. Тьма наступала, как прилив, превращая каждую дверь и каждый переулок в бассейн, полный теней. От стены отделилась тень, покачивающая дубиной. Аполлон Кроу картинно обнажил шпагу, тень передумала и исчезла в ночи.

Вдруг из-за ветхих украшенных ароматными можжевеловыми венками ворот раздался женский смех. Ворота были полуоткрыты, освещаемые свечными фонарями; он толкнул их и сразу понял, что дальше они не откроются. Всякий, кто хотел войти, должен был протискиваться между створками, и можно было легко попасть в засаду.

Он склонил голову набок, прислушался и ощутил, как бьется пара сердец людей, ждущих внутри. Вложив шпагу в ножны, он шагнул в сторону, к стене, и попал в темный двор, пропахший копченой рыбой. На него упал свет: подошли двое крепких караульных. Они даже не достали оружие.

– Красавчик есть красавчик, – сказал один. Он посмотрел на товарища, и у обоих сделался такой вид, будто они вот-вот расхохочутся. – Но здесь нет никого, кто мог бы себе позволить такого красавчика. Нет щеголих, к которым ты, должно быть, привык.

Он бросил обоим по монете.

– Просто хочу выпить, вот и все. Я слышал, здесь наливают, и говорят, поют! Мне это интересно.

– Потом не жалуйся.

Они знаком пригласили его зайти.

Вонь коптилен сменилась менее резкими запахами конюшен; показался еще один двор, на который выходил портик в римском стиле, поддерживаемый старыми каменными колоннами. Здание за ним было новым, деревянным. В просторной общей гостиной, освещенной лампами, виднелись люди, их фигуры искажало толстое оконное стекло. Играли две скрипки, мелодия была танцевальная, два голоса пели в унисон, и слушатели в такт топали ногами.

Он осторожно вошел и окунулся в веселый гул общей гостиной таверны, по кенаанской моде разделенной канатом на две части – мужчины и женщины сидели отдельно. Он сделал шаг вправо, спохватился и повернул в сторону мужской части.

Светловолосый парень с красивым лицом кельта и по-римски суровый принес ему кружку местного пива, такого золотого, словно его варили на солнце. Аполлон завязал разговор с группой местных жителей, чьи мозолистые руки и обветренные лица говорили, что их обладатели работают в порту.

– Откуда приплыл? – спросили его. – На каком корабле? Или ты приехал по суше с востока? Ты похож на человека оттуда!

Он развлекал их забавными историями: он-де родился там, где каждый прилив меняет очертания земли, его отца сожрал дракон, его матерью была ворона – все они были правдивыми, но им казались выдумкой. Кроу все время незаметно разглядывал женщин, теснившихся по другую сторону изгороди, как на насесте. Все женщины были из рабочего класса: прачки с изъеденными щелоком руками; уличные торговки, чьи корзины с каштанами и луком стояли у ног; подметальщицы улиц, дремлющие у своих метел. По его наблюдениям, эти женщины начинали работать задолго до рассвета и заканчивали много позже заката. И этот вечер в таверне, когда они могли слушать тирады красноречивых радикалов, разящих словом, как дуэлянт оружием, для них был главным событием года.

Он заметил молодую женщину с живым лицом, которая, казалось, не способна была спокойно усидеть на месте. Она принесла с собой что-то для починки: все женщины постоянно что-то подшивали или штопали, как птицы, постоянно чистящие свои перья. Поэтому руки ее были заняты. Но длинная, толстая коса, черная и блестящая, как его волосы, заставила его вздрогнуть, словно невидимая рука уколола его иголкой.

– А что ты думаешь о нашей прекрасной гавани и окрестностях? – спросили его, когда он вдруг замолчал.

– Римскую провинцию я считаю красивой и приятной для жизни, хотя и небо, и земля здесь очень отличаются от моей родины, – ответил он. – Но впервые вижу в римских владениях, что женщины сидят в таверне. Ведь обычно здесь встречаются мужчины. А римлянки сидят по домам.

– У нас порт, а не степенный римский город. А к тому же не только мужчины, но и женщины идут туда, где можно услышать Сладкоречивую. Мужчины – ради ее красоты, а женщины – ради поучений ее ножа.

– Сладкоречивая. – Он выпрямился. – А что у нее за нож?

– Нож убеждения.

Скрипки умолкли. Мужчины локтями подталкивали друг друга; в глубине комнаты расчистили стол.

– А вот и она! – нетерпеливо воскликнул один из его собеседников.

Толпа расступилась перед тремя людьми: в середине шла невысокая пышная женщина, а с обеих сторон – рослые мужчины из тех, кого называли пернатыми: массивные челюсти, мощные кулаки и походка, – помесь человека, птицы и ящерицы. Они были одеты строго и выглядели, как респектабельные юристы, и лишь хищная улыбка выдавала их звериную природу. В забитом людьми помещении их сухой запах – запах знойного лета – почти не ощущался, но Аполлон Кроу набрал полные легкие воздуха, чтобы грудь стала шире и он выглядел бы более грозным на случай, если они посмотрят в его сторону и решат напасть. Потом, вспомнив о благоразумии, выдохнул и съежился, чтобы не бросаться в глаза. Конечно, пернатые никак не могли увидеть его истинную сущность. Как и люди, они были порождениями этого мира. Он был здесь один-единственный в своем роде убийца, других таких он не встречал за все долгие годы одинокой жизни в изгнании.

Вокруг все зашумели, когда женщина с помощью пернатых взобралась на стол.

Пораженный ее неожиданно прекрасными чертами лица и великолепной фигурой, Аполлон Кроу подскочил, чтобы лучше рассмотреть. Соседи, охваченные радостным ожиданием, тут же потянули его обратно и снова усадили на скамью.

– А мы говорили, что она тебя удивит! – рассмеялись они, когда видение подняло руку, призывая гудящую аудиторию к тишине. – Слушай – и услышишь.

– Товарищи! Друзья! Сестры!

Женщины в гостиной зашумели, потом в ожидании затихли.

– Я пришла во враждебную землю с посланием к тем из вас, кто стремится к свободе. Вы впряжены в ярмо тирании, но его можно сбросить здесь так же, как это произошло во всей Европе.

Она говорила убедительно, голосом, который без труда заполнял все помещение, так что никому не приходилось напрягать слух. Красноречиво описывала, как именно богатые и власть имущие присваивают себе все и эксплуатируют тех, кто трудится под их бичами. Она в ярких подробностях рассказывала о создании в городе Хейвери правящей ассамблеи под председательством князя этой территории, подчиняющегося только себе самому. Половина собравшихся подалась вперед, когда она говорила, как выбирали членов этой ассамблеи, в том числе женщин, а представители другой половины обменивались встревоженными взглядами. Но слушали все, ведь у нее был дар превращать каждое слово, сорвавшееся с уст, в цветок, а каждую фразу – в ароматный букет.

– Верно, что по древним римским законам женщинам запрещено становиться членами магистратов, священниками, они не имеют права на триумфы, знаки отличия и военную добычу. Но что такое законы, как не слова, написанные на бумаге? – продолжала она. Мрачные взгляды мужчин заставляли ее говорить еще резче. – То, что создано руками, можно изменить или переделать по мере того, как время идет и философы указывают новые пути. Вот наш новый путь, если мы захотим избрать его.

– Она актриса? – спросил он у своих новых друзей.

Соседи заставили его замолчать, потому что, хотя их приводили в ужас ее слова, но личность и ее голос пленяли.

– Она не актриса. Она воспламеняет сердца людей по всей империи. Говорят, император заточил бы ее в тюрьму, если бы мог поймать.

Поистине опасная женщина, если вы император всех римлян и опасаетесь недовольства, которое может таиться под спудом у обычно немых плебеев. Она огонь, заставляющий воду кипеть, яркий и прекрасный огонь… но что бы он ни думал, у него была работа – и проклятие, вынуждающее эту работу делать.

Когда она наконец закончила свою речь под громовые аплодисменты, он достал из одного из своих многочисленных потайных карманов золотую цепь; в этих карманах он держал разные предметы, собранные в путешествиях. Схватил за шиворот ребенка, который был достаточно мал, чтобы ему было позволено бродить по обе стороны разделяющей ограды.

– Получи динарий, если отнесешь эту золотую цепь Сладкоречивой и покажешь ей, кто ее прислал.

– А что, если я украду цепь, убегу и не вернусь? – спросил удивленный таким наивным предложением ребенок, жадно разглядывая золотую цепь.

– Позволь заверить, что я никогда не забываю лица. – Улыбка Аполлона Кроу заставила ребенка содрогнуться. – Если ты меня обманешь, однажды тебя окружит стая ворон и заклюет насмерть, и никто этого не заметит.

Чтобы сохранить лицо, ребенок притворился, что смеется, но в то же время бросал испуганные взгляды по сторонам в поисках возможности сбежать. Но не каждый день тебе сулят динарий… После некоторых колебаний, как и думал Аполлон Кроу, ребенок взял цепь и монету и нырнул под веревку.

Как он и ожидал, женщины, обступившие Сладкоречивую, чтобы поговорить с ней, позволили ребенку протиснуться сквозь их ряды, ведь птички всегда дают дорогу птенцам. Она наклонилась, слушая, что говорит ей ребенок. Плечи ее удивленно напряглись, она подняла глаза и принялась осматривать помещение.

И встретила его взгляд. Свет был слишком тусклым, а она стояла очень далеко, чтобы Кроу мог различить в деталях ее выражение лица, но по перемене позы предположил, что она недовольна, однако ее при этом одолевает непобедимое любопытство. Нетрудно было заметить, что она бурно дышит, так, что вздымается грудь. Он поднял кружку, приветствуя ее. Окружающие, привлеченные этим жестом, зааплодировали и засмеялись, восхваляя его стальные нервы. Все знают, говорили они, что Сладкоречивая не любит, когда мужчины пытаются подкупить ее подарками; она выбирает тех, кто ей интересен, не думая о выгоде.

Она отдала золотую цепь стоявшей рядом женщине и знаками объяснила, что та должна вернуть ему отвергнутый подарок. Потом, делая вид, что держит в свободной руке кружку, ответила на его приветствие.

И эта дерзость заставила его влюбиться в нее.

Как ни странно, женщиной, которой вручили ожерелье, оказалась та самая швея, которую он приметил раньше. Он не заметил, как она исчезла со своего места, и потому стал внимательно приглядываться к ней, пока она шла. Одежда у нее была добротная, но не богатая, обувь изношена от долгой ходьбы.

– Мастер, сестра попросила меня вернуть это тебе.

– Нет, нет, возьми себе, за беспокойство.

– Щедрое предложение. – Она перебирала цепочку в пальцах. – Пожалуй, лучше не стану, иначе ты неверно это истолкуешь.

– Вовсе нет. Это же безделушка, знак благодарности за прекрасную речь, которая меня очень заинтересовала. Поскольку она так жестоко отказала мне, моя единственная просьба такова: обменяйся со мной несколькими словами, они станут бальзамом для моего страдающего сердца. Как тебя зовут?

– Катерина, мастер. А тебя?

– А меня Аполлон Кроу. Я путешественник. Прошу, садись.

Швея села на пустую скамью у веревки и улыбнулась своему возможному любовнику. Она казалась привлекательной, ее уверенности, движениям ее длинных ног и рук была присуща уверенная грация. Он мог подобраться к той женщине через эту: когда речь идет о красивом мужчине, ревность и соперничество иногда разжигают в женщине интерес.

Он заказал выпивку и подсел поближе к веревке, чтобы поговорить со швеей. Хотел поболтать, но она говорила только о грядущем перевороте.

– Многие выступают против предложения предоставить женщинам право голоса. Ты, должно быть, тоже думал над этим, мастер.

– А сама ты что думаешь, сестра? – парировал он.

– Неужели ты действительно хочешь знать мое мнение? Мне часто говорят, что я слишком много болтаю. Многие мужчины считают, что удел женщин – хлеб насущный, а не философские дебаты. А как по-твоему, мастер Кроу?

– У моего народа говорят и мужчины, и женщины, причем во всеуслышание. А что касается моего мнения, то я новичок в этом городе и потому предпочитаю узнать, что думают местные жители. Как иначе понять, чем здесь живут? Твоя соотечественница говорит убедительно, я бы больше всего хотел послушать столь убедительный голос в какой-нибудь невинной беседе. Возможно, в твоем присутствии?

От его улыбки женщины таяли; так и теперь, стоило Кроу пустить ее в ход, Катерина придвинулась ближе, потом еще ближе, и в ее глазах загорелся интерес. Через ее плечо он заметил, что Сладкоречивая направилась к выходу, и снова посмотрел на швею.

Губы ее раскрылись, словно в восторге от ее авансов. Низким чувственным голосом она сказала:

– Ее хорошо охраняют, мастер Кроу. Не заблуждайся на этот счет. Будет лучше, если ты оставишь нас в покое.

Она встала, спокойно прошла через заполненное людьми помещение и скрылась за той же дверью, что и Сладкоречивая.

Его новые друзья рассмеялись.

– Ну, ну, тебя поставили на место, и вдобавок ты потерял монету!

– Утоплю горе в вине! – Он знаком подозвал подавальщика. – Наполни-ка кружки моим друзьям.

Пока молодой человек шел к ним, Аполлон Кроу незаметно передвинул скамью так, чтобы подавальщик споткнулся, и тот растянулся на полу. Содержимое кувшина выплеснулось, окружающие громко охнули, и это отвлекло внимание соседей Кроу. В суматохе он сунул золотую цепь в карман подавальщику и поспешно вышел, расталкивая людей локтями. Снаружи он остановился и увидел справа от себя старика, который выронил палку, с кем-то столкнувшись. И сразу увидел цель, которая выскальзывала из ворот.

Когда он торопливо шагал мимо коптилен, за ним пошел стройный молодой человек с такими же длинными и черными волосами, как у швеи. У него были те же глаза, в чем ощущалось семейное сходство.

– Небольшой совет, – сказал молодой человек с улыбкой, которая больше напоминала оскал. – Если Сладкоречивая отвергла твое предложение – а она отвергла, – не пытайся ее преследовать.

– Спасибо, – ответил Аполлон Кроу, язвительно подняв бровь: так он устрашал людей, которые пытались с ним спорить. – А твое какое дело?

– Я ее родич. И отвечаю за ее благополучие. – Новый спутник Кроу смотрел на него, как кошка на птицу. – Я просто предупреждаю, мастер. Сам я нахожу Сладкоречивую чересчур властной и нетерпеливой, но понимаю, что для мужчин твоего сорта она неодолимо привлекательна. Потребность доказать, что ее красота и ее свирепая уверенность в себе сдадутся тебе и только тебе, что не удалось другим.

– Моего сорта? И какого же я, по-твоему, сорта?

Молодой человек загородил собой узкий проход, так что никто – особенно Аполлон Кроу – не смог бы пройти. Он принюхался, как будто мог извлечь из удушливого воздуха двора какую-нибудь информацию.

– Сейчас точно не скажу. Откуда, говоришь, ты приехал?

– Я ничего такого не говорил. Как тебя зовут?

– «Я ничего такого не говорил…» – повторил молодой человек с одной из тех улыбок, что полны очарования и угрозы. – Если у тебя есть семья, ты поймешь, что мы должны присматривать друг за другом.

– Мне хорошо знакомо это чувство. Я во всех отношениях семейный человек.

Парень не двигался с места, намереваясь и дальше преграждать ему дорогу, пока не станет слишком поздно идти следом. Хотя Аполлон Кроу никогда не уходил от прямых атак, этот человек представлял для него загадку, и у него было слишком мало информации, чтобы его оценить. В нем чувствовалась какая-то сжатая энергия, которая напоминала ему… его самого – в том смысле, что его тело было привязано к этому миру, а дух – к миру за этим. Но он на собственном горьком опыте научился не обсуждать с незнакомцами и обычными людьми мир смертных и мир духов, потому что никто ему не верил. Он научился выдавать правду за сказки, которыми развлекал людей.

Кроу поклонился, словно уступая, признавая право семьи защищать своих. Но, отходя от калитки, поискал глазами самый темный и уединенный угол двора. За одной из коптилен среди хрустящей под ногами серой чешуи и мусора он остановился, в последний раз осмотревшись, чтобы убедиться, что он один. Ночь мешала его зрению, а на обоняние он никогда не мог полагаться. Наклонив голову набок, он прислушался. Скрипки и топот ног мешали расслышать звуки слабее… но вот молодой человек спросил у караульных при воротах:

– Куда он делся? Я не видел, чтобы он вернулся в таверну.

Со вздохом он сбросил человеческое обличье. Хлопая ста тридцатью четырьмя парами крыльев – чтобы создать человека, нужно много ворон, – птицы разлетелись по ночным улицам в поисках Сладкоречивой.

Стая проследила за женщиной и двумя пернатыми до прибрежной гостиницы в хорошо освещенном богатом районе города; плотным облаком вороны опустились на крышу гостиницы, словно собирались там ночевать. Отдельные птицы отправились на разведку. Одна даже залетела в общую гостиную и сидела в темном углу, пока Сладкоречивая ужинала, а ухажеры и застенчивые восторженные мужчины посылали ей выпивку. Вороны разлетелись по всем подоконникам, заглядывая во все номера, ожидая ее появления в одном из них. Но именно оставшейся на кухонном дворе вороне повезло заметить, как Сладкоречивая вышла через черный ход и ускользнула в ночь в сопровождении швеи и молодого человека, а два более заметных пернатых остались, создавая впечатление, что она по-прежнему здесь. Поистине хитрый план, чтобы сбить с толку тех, кто вздумал бы за ней следить. Некоторые молодые вороны возбужденно закаркали при виде такой простой уловки, и на них пришлось шикать, чтобы не привлекали внимания.

Ее маршрут привел на более скромные улицы вдоль берега реки, где обитал законопослушный народ со скромным достатком. Наконец она остановилась в маленькой двухэтажной гостинице с ветхим фасадом без окон. Несмотря на непритязательный внешний вид, ворота и стены представляли собой непреодолимое препятствие для тех, кто захотел бы незаметно заглянуть внутрь. Вороны попросту расселись по краю крыши, выходящей во внутренний двор. В очаге во дворе огня не было, зола была такой холодной, словно его не разжигали несколько дней.

Даже в столь поздний вечер за столом сидел одинокий человек, читая при свете плавающего шара, источающего холодное белое сияние. Несколько ворон подобрались поближе, чтобы лучше рассмотреть. Мужчина был аккуратно одет; можно было бы сказать, что он красив, как ворона, – если это вообще возможно. Когда гости прошли в ворота, он поднялся, приветствуя входящих. Он нежно поцеловал швею, и стало ясно, что план соблазнить ее, чтобы подобраться к Сладкоречивой, видимо, не сработает. Действительно, то, как они непринужденно разговаривали, часто перебивая друг друга, показало их сходство со стаей.

Вскоре появились и двое пернатых. Едва они вошли, ворота закрыли, цель пересекла двор и одна поднялась по лестнице.

Гостиница в действительности представляла собой два соединенных здания: одно шло вдоль двора – с номерами, от него под прямым углом отходило отдельное крыло. Оно находилось над водой, на остатках древнего заброшенного моста, который уже не доходил до противоположного берега реки. Этот мост, даже и переделанный под гостиницу, не позволял сделать вход с улицы, так что к комнатам можно было добраться только по охраняемой лестнице и внутреннему коридору.

Окна этих комнат выходили на реку. Вскоре изнутри открыли ставни. Женщина выглянула из окна, чтобы вдохнуть ночной воздух, и поморщилась от вони отходов и дыма. Как только она отошла от окна, две вороны сели на подоконник и заглянули внутрь. Женщина зажгла свечу и при ее свете заперла дверь изнутри, спрятав ключ в рукаве. Потом поставила свечу в медный подсвечник, стоявший на столе.

Одна ворона влетела и села на шкаф.

Хотя ее перелет и приземление были почти бесшумными, рука женщины замерла.

– Ты хочешь еще что-то сказать мне? – бросила она в пространство.

Пространство не ответило.

Когда она закрыла книгу и встала, обе вороны на подоконнике и та, что сидела на шкафу, исчезли. Удивленно осмотрев комнату, женщина отперла дверь в коридор и вышла. Как только она скрылась, вороны всей стаей ворвались в окно.

Он быстро собрался воедино, за исключением трех частей. Вначале толкнул дверь в коридор, но ее заперли снаружи. Уйти через нее с альбомом, но без ключа было невозможно. Присев у туалетного столика, он взвесил альбом в руке. Чересчур тяжелый, чтобы унести по воздуху, даже если создать сеть, чтобы его смогли нести вороны.

Пришлось выбрать третью возможность, хотя она ему нравилась меньше всего и он предпочел бы потянуть время. Он оторвал полоску чистой страницы в конце книги и написал записку мелким, но удивительно четким почерком. Потом сунул клочок в трубку-футляр и прикрепил к лапе одной из ворон. Отпущенная, ворона улетела, а две другие, сидя на подоконнике, продолжали наблюдать снаружи.

Наконец Кроу раскрыл альбом. С величайшим интересом и радостью он внимательно рассмотрел первый рисунок, на котором изображались молодая женщина в короне, верхом на быке – по-видимому, финикийская царица Европа, – а за ними лев, волочащий цепь. Слишком очевидная метафора съеживающейся Римской империи, которая стремится вернуть все, что потеряла за сотни лет.

В замке повернули ключ. Он закрыл альбом, оперся локтями о туалетный столик и стал разглядывать в зеркале свое худое лицо, блестящие черные волосы, проворные пальцы. Что-нибудь в нем не так? Может, что-то он может вылепить лучше? Да разве в этом мире есть мужчина красивее его?

Скрипнули петли. У него за спиной вырос чей-то силуэт, словно расширяющееся пятно на зеркале. Огонь свечи отразился от края тонкого клинка, но этот клинок был не столь опасным, как ее улыбка. Он посмотрел в глаза ее отражению и лениво улыбнулся в ответ.

Вопросительно поднимать бровь она умела не хуже его, и сейчас воспользовалась этим.

– Ты сидишь на моем стуле?

– Мне трудно не восхищаться собой, когда выпадает случай, ведь я поистине хорош, лощеный и блестящий.

Она окинула его оценивающим взглядом.

– Поистине трудно не удивиться тому, как некто столь лощеный и блестящий сумел попасть в запертую комнату.

– Ты неотразима. Поэтому никаким преградам меня не удержать.

– Правда? – Ее силуэт, ее мышцы – все говорило о том, что драться она умеет. – Проход в эти номера охраняется днем и ночью, именно поэтому, как ты можешь понять, люди, у которых есть враги, предпочитают ночевать здесь. Дверь из этой комнаты в коридор можно запирать и изнутри, и снаружи, и ключ у меня. Поэтому здравый смысл подсказывает, что ты влез через окно. Но крыша слишком крутая, чтобы пройти по ней, да и стена тоже. И даже если тебе удалось по ней подняться, ты не промок, как было бы, если бы ты пришел с реки.

– Я мог приплыть на лодке.

Она подошла к окну, посмотрела вниз, потом повернулась к нему.

– Лодку не к чему привязать. Не хочешь объяснить эту загадку?

Он осторожно встал, держа руки перед собой и показывая, что не вооружен, и вежливо поклонился, прижав ладонь к сердцу.

– Я не единственная загадка в этой комнате. Самая большая загадка – твоя привлекательность.

– Этот ход надо было попробовать сделать раньше, чем тебя загнали в угол. Как ты сюда попал?

– Может, обменяемся тайнами? Почему римский император меня нанял? То, что твоя революционная агитация тревожит Римскую империю, – один ответ, но, чувствую, не единственный. Боюсь, я неизлечимо болен любопытством.

– Я могла бы унять твое любопытство, пронзив тебя мечом.

– Да, но как же твое любопытство? Разве ты не хочешь узнать, какая хитрость, какая ловкость помогли мне проникнуть в твою комнату? Представь, что такие таланты могут быть использованы только для того… для того, чтобы доставить тебе удовольствие.

– Доставить мне удовольствие? – Она, улыбаясь, разглядывала его. Он повернул голову в профиль: так он выглядел лучше всего. С печальным смехом она покачала головой. – До или после того, как ты выдашь меня императору?

Он обдумал вопрос со всей серьезностью, какой тот заслуживал.

– До – это надежно. После – зависит от его капризов.

– Вижу, ты стратег, – сказала она, словно проглотив смех (к его легкой досаде – она смеялась над ним?). – А что, если я не хочу, чтоб меня похитили и выдали императору?

– Возможно, ты в состоянии заплатить больше, чем он. Тем самым ты разубедила бы меня.

– Я не располагаю такими средствами. Или ты говоришь о другой награде?

Она снова осмотрела его с головы до ног.

– Естественно, тебе нравится то, что ты видишь, и я во всех отношениях таков, что могу доставить тебе удовольствие, если тебе нравится это мое обличье. Но, боюсь, деньги – единственное, что я принимаю в оплату.

– Естественно! В любом случае, ты не хочешь, чтобы император Рима стал твоим врагом – нет, если как я начинаю подозревать, ты один из наемных негодяев, которые делают грязную работу, чтобы у богатых и влиятельных руки оставались чистыми.

– Твоя покорность позволит значительно облегчить все это. Я подожду, пока ты возьмешь плащ и все необходимое в дороге. – Он старался не трогать альбом, лежавший возле его левой руки. – У меня в гавани корабль, он отходит через час.

– Корабль не уйдет. Через час – пик отлива. До поры ни один корабль не сможет отойти. Так что, мой загадочный негодяй, это твоя первая ложь.

– Моя первая ложь?

– Второй лжи ты мудро избежал. Я несколько раз давала тебе возможность подтвердить, что император хочет меня похитить, но ты не подтвердил. Так что, думаю, ему нужно что-то другое, и я знаю что.

Быстрее, чем ожидал Кроу, она схватила со стола альбом, отскочила и нацелила свой меч ему в грудь.

– Можешь сразиться, а можешь изящно уйти с поля боя. Я не настроена отдавать свой альбом.

Он отклонился от острия ее клинка, но обнаружил, что прижат к туалетному столику. Все оборачивалось гораздо интереснее, чем он рассчитывал. Поэтому он сложил руки на груди и расслабился. Бесстрашие перед угрозой клинка всегда производит впечатление.

– Зачем императору Рима твой альбом? Что такого ты нарисовала, что он так отчаянно хочет этим завладеть?

– А. Это значило бы проболтаться. – Она достала из рукава ключ. – Я милосердна, к тому же ты меня позабавил, хоть и ненадолго, поэтому можешь открыть дверь и выйти.

Она бросила ему ключ. Кроу позволил ему удариться о ногу и с негромким звоном упасть на пол. Она с вороньим изяществом наклонила голову – немой вопрос.

– Всего одну, – сказал он: ему еще требовалось тянуть время.

– Что одну?

– Покажи мне всего одну страницу твоего альбома. Будь добра. Он рассказал мне, какие в нем сокровища и почему они ему нужны.

– Нет, он тебе ничего не сказал. Почему ты продолжаешь лгать?

– Это проклятие. – Беззаботная улыбка была одним из его величайших достоинств: один уголок губ чуть выше другого. – Я всегда о чем-нибудь лгу.

– А если твою ложь раскроют? Что тогда?

– Проклятия основаны на числе три. Нужно разоблачить три лжи или меня трижды не должны поймать на лжи.

– И что тогда?

Он пожал плечами.

– Как интересно. Пока я поймала тебя на двух. Нужно быть осторожнее.

Его слегка встревожило то, что она, больше не пытаясь его прощупать, отступила к кровати – если он бросится на нее, она успеет уйти в сторону и проткнуть его мечом. Она достала альбом и начала перелистывать. Он видел, что первая половина альбома заполнена рисунками, вторая чистая, страницы еще не изрисованы. Под таким углом ему не были видны изображения, только тени и четкие линии. В одном месте она расправила две страницы, посмотрела на него и снова вернулась к рисункам.

– О! – Она оценивающе улыбнулась, так, что это удивило его и взволновало. – Это все объясняет.

На подоконник села ворона и трижды каркнула.

– У эллинов вороны считаются посланниками богов, – заметила она, захлопывая альбом, сунула его в сумку, а сумку повесила через плечо, показывая, что собирается уходить.

Вежливость удерживала его. Он ожидал, что женщина схватит ключ, но она открыла дверцу гардероба, прыгнула внутрь и захлопнула дверцу за собой. Он подскочил к шкафу, ухватился за дверцу и потянул. Это было все равно что тащить тяжелую цепь. Каркнув от раздражения, он потянул изо всех сил. Дверь отворилась, словно женщина держала ее изнутри, а теперь отпустила, и он отлетел к кровати, ударился о нее, крутанулся на месте и выхватил меч из той непроницаемой тени, что соединяла мир, в котором он сейчас находился, с миром духов, из которого пришел.

Кроме нескольких полок, на которых лежала аккуратно сложенная одежда, в шкафу обнаружилась фальшивая задняя стенка, открывавшая проход в соседнюю спальню. Дверь этой спальни была широко распахнута. В коридоре звучали удаляющиеся шаги. Он побежал за женщиной, хотя тусклый свет и низкий потолок затрудняли бег, и один раз споткнулся о расшатавшуюся доску.

Она остановилась на верху лестницы, когда внизу во дворе послышался лязг оружия. Кто-то крикнул:

– Именем римского императора вы все арестованы.

Увидев, как она помрачнела, он словно получил удар кувалдой.

– Ты привел их к нам. Я не назвала бы это любезностью.

Она теснила Кроу серией быстрых ударов, от которых он едва успевал уклоняться. И только Кроу оправился от потрясения и стал демонстрировать свое мастерство, он ударился головой о потолок, содрогнувшись от боли. Она снова напала, он отступил еще дальше и вновь ударился. Ее такие неприятности миновали – во-первых, потому что она была ниже ростом, а во-вторых, что важнее, хорошо знала обстановку. Ее клинок сверкал, но Кроу пугало не это, а сила, стоявшая за клинком; раз, два, три – он парировал ее безжалостные удары, его голова дергалась в такт ее шагам.

Тут он опять споткнулся о проклятую доску.

Кроу упал на спину и сильно ударился. Резко вдохнув, он ухватился за нити, сшивавшие его, готовый дернуть за них и распустить. Его сдерживало проклятие: он не имел права показывать обитателям этого мира, кто он на самом деле, иначе застрял бы здесь навсегда, но, чтобы выдержать смертельный удар, пришлось бы рассыпаться.

Однако сталь не пронзила его. Женщина отступила к лестнице. К тому времени как он собрался с силами и побежал за ней, она и ее загадочный альбом были на середине лестницы.

Он бросился за ней, уверенный, что есть задняя калитка, через которую она сбежит. А увидел нечто поразительное: несмотря на неравенство сил, императорским солдатам пришлось выстроиться в оборонительный круг. Им мешал недостаток света – фонари, которые они принесли, горели все тусклее. Только над головой необычайно красивого молодого человека висел шар холодного света; этот человек стоял в стороне от драки, привалившись к стене и скрестив руки на груди – с таким раздраженным видом, словно был недоволен тем, что ему помешали читать.

Вокруг солдат шныряли двое пернатых, их когти, зубы, рост и проворство были непреодолимым препятствием. Один из солдат попробовал ударить, но коготь вырвал оружие у него из руки. Меч со звоном упал. Солдат храбро прыгнул вперед, чтобы подхватить его, и тогда из тени выскочил молодой человек, которого Аполлон Кроу видел у ворот таверны. Он расплылся в пятно, в дрогнувшую тень, и превратился в большого черного кота с клыками саблезубого тигра.

Аполлон Кроу смотрел, едва не утратив контроль над своими частями, глубоко потрясенный узнаванием. Это было существо, подобное ему, обитатель мира духов, который, подобно другим обитателям, обладал такими способностями – и ему было необходимо перевоплощаться.

Огромный кот зарычал в лицо испуганному солдату. Тот отступил к другим солдатам и выхватил нож. Теперь все солдаты тряслись от страха.

Сладкоречивая прошла впереди и остановилась перед солдатами. Окруженная своей стаей, она выглядела грозно.

– Бросьте мечи и уходите с миром, друзья. Вы служите власти, которая в своих эгоистических целях легко принесет вас в жертву.

– Все, что укрепляет Рим, укрепляет всех нас, – упрямо ответил один из солдат.

Она стояла спиной к Аполлону Кроу, сумка болталась, соблазнительно приоткрытая, и он крадучись подошел. Женщина продолжала говорить, вероятно, слишком привыкшая к тому, что ее всегда слушают.

– Те, кто правит, отпускают веревку ровно настолько, чтобы вам казалось, будто вы идете свободно, но все преимущества оставляют за собой. Вам они платят жалкие гроши, а сами владеют огромными сокровищами…

Он вытащил альбом из сумки и сделал шаг назад.

– …Они позволяют вам возделывать землю, пока вы платите за это десятину.

Его встревожило движение воздуха – он умел искусно воспринимать малейшие перемены в направлении и скорости ветра. Этот порыв свидетельствовал, что рядом с ним кто-то двигался, однако он никого не видел. Пока прямо из воздуха не возникла швея. Ее острый клинок был прижат к его груди.

– Замри, – велела она.

Аполлон Кроу рассмеялся от неожиданности. Ее внезапная материализация там, где только что никого не было, заставила солдат растерять последние остатки храбрости. Они разом бросились на улицу. Пернатые вежливо расступились, давая им возможность пройти. Кот гнался за ними до ворот, размахивая хвостом.

– Что ты за существо? – спросил Аполлон Кроу у швеи.

– Могу о том же спросить тебя, – ответила она. – Ты скреплен множеством нитей и закутан в одеяние из тени, но я не знаю, что это значит.

– Это нити проклятия, которое наложили на меня, изгоняя из моего дома.

– Как интересно! – сказала швея радостно, как ребенок, который готовится слушать сказку. – А за что изгнали?

– Я взял нечто принадлежащее мне, но те, у кого больше власти, чем у меня, решили, что это воровство. И меня изгнали по обвинению в воровстве.

Сладкоречивая с неподдельным интересом повернулась к нему. На мгновение ему привиделись чарующие вспышки света разных цветов, лучащиеся из ее глаз.

– Это самое честное, что я от тебя услышала, – сказала она, но замолчала: ему на плечо села ворона.

Большой кот зашипел.

Швея исчезла, словно из ткани мироздания выдернули нить.

В ворота прошел император Рима в сопровождении солдат, ряды которых щетинились копьями, мечами и самострелами. Кот отступил, ощетинившись. Пернатые угрожающе вздыбили хохолки, а необычайно красивый молодой человек остался спокойно стоять в тени, и его легко было не заметить.

С видом человека, уверенного, что товарищи помогут, женщина посмотрела на императора: стая всегда сильнее одиночки.

– Это может показаться вам удивительным, но признаюсь – не ожидала увидеть вас в Никае, – заметила она так, словно они с императором давно знакомы и привыкли спорить.

– Можешь сеять семена бунта среди князей, если тебе это нравится, дражайшая Беатриса. – Этот добродушный ответ заставил ее поджать губы. – Смута, которую ты и твои приспешники создаете в приграничных владениях, мне очень полезна.

– Вы хотите расширить империю до прежних границ. Начнете с размещения своих войск в тех местах, где, по вашему мнению, правящие князья слишком слабы, чтобы противиться вам, или будут благодарны за имперскую защиту от революционных агитаторов.

– Ты точно знаешь, или это только догадка?

– А вы как думаете?

– Я думаю, что не намерен раскрывать перед тобой свои планы. Но, когда ты приносишь свои радикальные идеи в империю, это меня касается.

– Собираетесь меня арестовать?

Император посмотрел мимо нее.

– Он у вас?

Аполлон Кроу коснулся альбома у себя под мышкой.

– Да.

Сладкоречивая приподняла одну роскошную бровь и беззвучно рассмеялась.

Наступила пауза, своего рода выжидательное молчание, чтобы перевести дух.

Император вдруг увидел человека, почти незаметно стоявшего у стены.

– Лучники! Убейте его!

– Ваша ошибка, – сказала Сладкоречивая.

Самострелы были подняты, лучники прицелились, и в этот миг летняя жара во дворе сменилась жгучим морозом. Холод ударил, словно молотом, швырнув императора и его солдат на землю.

Магия словно дала им сильную невидимую затрещину, и Аполлон Кроу едва не рассыпался. Он удержался исключительно силой воли, опустившись на колени; мысли его беспорядочно метались. В этом мире он редко сталкивался с магией – держался подальше от магов, как мудрая птица не греется на солнце рядом со змеей. Может, маги ему и не повредили бы, но лучше было не проверять.

К тому времени как император и его солдаты поднялись с земли, Сладкоречивая и ее спутники исчезли на темных улицах. Солдаты повернулись к воротам и остановились, ожидая приказа.

– Покажи, – сказал император, протягивая руку.

Аполлон Кроу отдал ему альбом.

Солдат зажег фонарь, и при его свете император принялся листать страницы, вначале с довольной улыбкой, а потом все сильнее хмурясь.

– Это не ее альбом! – взревел он и швырнул альбом так неожиданно, что у Аполлона Кроу не было времени увернуться. Альбом ударил его в грудь и грудой листов упал на землю.

– Проклятье! – крикнул император. – Ступайте за ней! Обыщите окрестности! И арестуйте этого бесполезного вора.

Аполлон Кроу торопливо поднял альбом, но, поскольку его немедленно окружили копья и сердитые солдаты, которые вели себя так, словно все это его вина, у него не было возможности заглянуть туда. Вопрос о том, что он все-таки украл и почему ошибся, преследовал его всю дорогу до замка на холме и пока его вели по плохо освещенным коридорам в тюремную камеру глубоко внутри скалы. Грубые руки втолкнули Кроу в узкое помещение; дверь закрылась, оставив его наедине с запахом старой мочи. Высоко вверху, под самым потолком какое-то отверстие пропускало немного соленого морского воздуха. Было темно, ничего не видно. Он на ощупь нашел койку и сел.

Вскоре под дверью камеры появился свет, послышались топот и звон ключей. Открылась дверь. Он торопливо встал. Два солдата внесли лампу. Вошел император.

– Не нужно обещать того, что не можешь достать, – без предисловия сказал этот великий человек.

Аполлон Кроу при свете лампы раскрыл альбом. Он увидел чистую страницу, и еще одну, и еще: все страницы были пустыми.

– Она подменила альбом другим, неиспользованным.

– Она провела тебя. – Император гневно покачал головой и стиснул зубы. – Только подумать, я поверил в твое обещание!

– Из ваших слов я сделал вывод, что есть всего одна женщина, умеющая убедительно говорить и скрывающая от вас какие-то тайны в своем альбоме. Я считал, что ее может сопровождать группа радикалов и недовольных. Я не знал, что в ее свите – двое пернатых, саблезубый кот-оборотень, женщина, которая по своему желанию может исчезать, и могущественный маг. Если бы вы меня предупредили, я бы изменил стратегию.

– Так теперь ты признаешь, что потерпел неудачу. – Император направился к двери и, задержавшись, сказал стражнику: – Держите ее здесь под замком, пока я не вернусь.

– Ее? – спросил Аполлон Кроу.

После новой долгой паузы – он выдерживал ее, словно актер, прежде чем сделать последний поклон публике, – император обернулся к нему.

– У меня есть свои шпионы. На самом деле ты Аполлония Кроу, известная воровка и контрабандистка, которая в последнее время жила в иллирийском городе Салоне. – Император посмотрел на блестящую черную одежду Кроу и поморщился. – Есть простой способ раскрыть о тебе всю правду, но я не люблю жестокие и бесчеловечные методы.

– Но вы император. Императоры всегда жестоки.

– Когда империей правит просвещенная личность, в ней царят мир, порядок и правосудие.

– И эта просвещенная личность – вы?

– Бессмысленный спор. Я знаю: когда тебе выгодно, ты, как сейчас, выдаешь себя за мужчину.

– Выяснилось, что в этом мире лучше, чтобы люди считали меня мужчиной.

– Так что – признаешь ты, что я разгадал твой обман?

Кроу вежливо поклонился, стараясь, чтобы поклон не выглядел насмешливым, хотя ему очень хотелось рассмеяться.

– Я выдаю себя за мужчину, хотя на самом деле я женщина. Позвольте правильно представиться, ваше величество. Я Аполлония Кроу, могу шпионить и возвращать украденное, к вашим услугам.

– Ты воровка и мошенница. За свои преступления просидишь год в тюрьме Никаи.

И в сопровождении стражников он вышел из камеры.

Вслед ему донеслось замечание Аполлона Кроу:

– Три нераскрытых обмана.

– Что? – нетерпеливо спросил через плечо император.

– Проклятие заставляет меня принимать любое сделанное мне предложение о работе и выполнять работу, что бы я о ней ни думал. Но три нераскрытых обмана позволяют мне разорвать договор, если я скажу правду о проклятии нанимателю, от которого ухожу. И сейчас я от вас ухожу.

– С меня довольно этого вздора! Заприте дверь!

Дверь камеры захлопнулась. Засов задвинули. Замки закрылись. Звуки шагов удалились.

Аполлон Кроу бросил альбом на койку и еще немного подождал, убеждаясь, что все вернулись к своим обычным занятиям. Затем распустил скрепляющие его нити и превратился в стаю ворон, сто тридцать четыре пары крыльев. Все вороны легко пробрались сквозь промежутки между прутьями решетки: ведь они должны быть узки только для человека.

Большая часть стаи полетела в гавань. Там вороны расселись на мачтах кораблей, готовящихся к отплытию в прилив. Хоть они кружили над палубами, но не видели ни ее, ни ее спутников, собирающихся отплыть в море. Наконец два разведчика, улетевшие дальше всех, доложили, что по прибрежной дороге на запад едет карета. Когда стая догнала карету, она уже покинула территорию Римской империи и была в приграничном государстве Ойо, вне досягаемости имперских солдат.

Вороны – превосходные разведчики. Они весь день сопровождали путников, и их ни разу не заметили. Вечером карета подкатила к хорошо охраняемой гостинице. Вскоре женщина открыла ставни одной из комнат на втором этаже. Она села за маленький столик, раскрыла альбом и принялась рисовать.

Аполлония Кроу появилась в каретном сарае и тем самым избежала внимания стражи у ворот. Поднявшись по черной лестнице, она постучала в нужную дверь и, когда ее открыли, вошла с чарующей улыбкой.

– Ты! – сказала Сладкоречивая.

– Узнала?

– Тебя нельзя забыть. Что ты здесь делаешь? И почему, мейстер Кроу, ты переодет женщиной? Думаешь обмануть меня модным платьем и прической в древнеэллинском стиле?

Аполлония Кроу задержалась, разглядывая свое отражение в зеркале туалетного столика. Черные волосы изящными кольцами падали ей на плечи, но подбородок, пожалуй, был тяжеловат для такого лица. Всегда приятно знать, что легкие перемены в одежде и внешности коренным образом меняют отношение к вам людей, считают ли те вас слишком мужественным для женщины или слишком женственным для мужчины.

– Император раскрыл мой обман.

Взгляд Аполлонии Кроу скользнул по альбому.

Женщина закрыла альбом и села.

– Твой обман? Что за обман?

– Я выдавала себя за мужчину, тогда как на самом деле женщина.

Она склонила голову набок, рассматривая его, словно распутывая нити его существа.

– Нет.

– Что нет?

Сладкоречивая уселась к столу, раскрыла альбом и принялась рисовать; она рисовала так быстро и точно, что рисунки появлялись словно по волшебству, хотя это было просто мастерство. Все больше ворон слетало с ее карандаша и рассаживалось на страницах, толпясь, садясь на насест, споря, шпионя. И все вороны были красивыми, ни одной карикатуры.

– Знаешь, когда-то я была влюблена в императора, еще до того как он стал императором. Я просила его жениться на мне, хотя он мне в отцы годится, но он отверг меня, однако хотел использовать мои видения в своих целях. Странно, что он отказался от такого легкого пути приобрести мою вечную верность.

– По-моему, удивительно, что он не выбрал тебя в спутницы жизни, когда была возможность.

Она прижала руку к груди и мило захлопала ресницами.

– Ты так считаешь?

– Конечно. Ты умна и прекрасно говоришь.

– Ты мне льстишь.

– Зачем мне льстить? Ты действительно красива, почти как я.

– Действительно, зачем? – сказала она со смехом. – Увы, совесть не позволила ему воспользоваться моей влюбленностью определенным образом. Но мне повезло, что из этого ничего не вышло, иначе я могла бы стать совсем другой и совсем по-иному смотрела бы на мир. Вместо того чтобы призывать к перевороту, я была бы на стороне тех, кто пытается его подавить. Смешно, не правда ли?

– А зачем ему твои видения?

Она опустила карандаш.

– Можно сказать, я вижу будущее. Мои видения – это беглые картины того, что произойдет. Часто я не могу их истолковать, потому что вижу отдельные детали. Шляпу. Цветущую ветку. Разбитый чайный сервиз. Поэтому я зарисовываю свои видения в альбом. Если правильно связать эти детали и обстоятельства – а это очень непростая задача, – можно сказать, что мои рисунки предсказывают будущее.

– Лев – это император, заковывающий Европу.

– Ха! Это не видение. Просто метафорический рисунок. – Она постучала карандашом по странице. – Например, на прошлой неделе я видела стаю ворон. Сто тридцать четыре вороны. Правда, необычное число?

На этот раз Кроу не нашелся, что ответить.

– Вороны – посыльные. Из всех существ они легче всего переходят из мира духов в этот. Если саблезубый кот может стать мужчиной, почему бы не стать мужчиной стае ворон? Или женщиной? В стае есть и самцы, и самки, так что она не привязана к одному полу.

Вороны едва не разлетелись, настолько неожиданно и небрежно Сладкоречивая раскрыла их тайну.

– Что заставило тебя уйти из мира духов и жить в этом?

– Не твое дело.

Ответ прозвучал резко, как воронье карканье.

– Но ты уже сказал, верно? Ты считал, мы тебе не поверим, подумаем, что ты рассказываешь сказку. Что ты украл?

– Я украл часть себя самого! – выпалил Кроу. – Двух из моих захватила сила более могучая, чем моя, чтобы они служили ей. Так поступают все императоры. Оттого меня и наказали и изгнали в этот мир, прокляли необходимостью служить каждому, кто готов мне заплатить, будто я всего лишь мелкий наемник.

– И вот ты здесь. Снова решил украсть мой альбом?

– Нет, я больше не обязан служить римскому императору. Я пришел сделать тебе предложение.

– Мне?

– Ты поймала меня на трех обманах. Поэтому я обязан всегда говорить тебе правду.

Она задумалась и ничего не сказала.

– Ты говорила, тебе не хватает средств.

– Да, мы не так состоятельны, как хотелось бы, это правда. Революция – дорогое дело. Мы часто тратим средства на благотворительность. И еще нам нужно содержать очень большое хозяйство. Все это не секрет. А тебе что до этого?

– Я не похож на тех могущественных людей, которые меня наказали, а это значит, для начала, что я не люблю римского императора. Вороны злопамятны. Ты можешь мне помочь.

– Как?

– Женщина, которая видит картины будущего, исчезающая швея, саблезубый кот, двое пернатых и поразительно красивый волшебник. У меня была возможность присмотреться к императорскому двору в Риме. Я знаю, где хранятся невероятные сокровища. Если будет подходящая стая, мы сможем их украсть.

Темные глаза блеснули, встретившись в зеркале со взглядом Кроу. Сладкоречивая улыбнулась такой очаровательной благодарной улыбкой, что заставила забиться быстрее сердца всех ста тридцати четырех ворон.

– Когда начнем?

Уолтер Йон Уильямс[11]

В этом стремительно развивающемся сюжете лихой и отчаянно смелый молодой человек бросается преследовать преступника, но обнаруживает, что лучше было бы оставить его в покое.

Уолтер Йон Уильямс родился в Миннесоте, а сейчас живет в Альбукерке, штат Нью-Мексико. Его рассказы часто публиковались в журналах «Asimov’s Science Fiction», «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», «Global Dispatches», «Alternate Outlaws» и других и были собраны в сборниках «Facets» и «Frankenstanes and Other Foreign Devils». Он автор романов «Ambassador of Progress», «Knight’s Moves», «Hardwired», «The Crown Jewels», «Voice of The Whirlwind», «House of Shards», «Days of Atonement», «Aristoi», «Metropolitan», «City of Fire», огромного романа-катастрофы «The Rift», романа из серии «Стар трек» «Destiny’s Way» и двух романов в популярной серии «Современная космическая опера» «Dread Empire’s Fall: The Praxis» и «Dread Empire’s Fall: The Sundering». Среди его последних книг – романы «Implied Spaces», «This Is Not Game», «Deep State» и «The Fourth Wall», небольшая повесть «The Boolean Gate» и новый сборник «The Green Leopard Plague and Other Stories». Самая последняя его книга – новый роман в серии «Praxis» «Impersonations». В 2001 году он получил давно заслуженную премию «Небьюла» за рассказ «Daddy’s World» и еще одну «Небьюлу» в 2005 году за рассказ «The Green Leopard Plague».

Торжество добродетели

Как вы считаете, серьезный ли это проступок, если известная личность демонстрирует своего женатого любовника миру? Демонстрирует его друзьям, родственникам, служащим, злосчастной супруге любовника?

А если эта известная личность – монарх, становится ли проступок менее тяжким? Потому что именно наша новая королева Борлода влюбилась в женатого виконта Бротона из Харт-Несса, и сейчас я вижу их вместе в построенной виконтом для нее лодке-лебеде, в лодке, покрытой тысячами лебединых перьев, которые колышутся на ветру, точно морская пена. В ней есть место лишь для двоих. И сейчас эта парочка сидит под навесом на корме, сблизив головы, а двенадцать гребцов в ливреях Бротона везут их по озеру Кингсмер.

Виконт – красивый молодой человек, это правда: светловолосый, как и королева, с лицом столь же живым, сколь ее невыразительно. Наряды из атласа и шелка, драгоценные камни на пальцах, широкие кружевные воротники, изящными складками лежащие на плечах, – они производят сильное впечатление.

В самые первые дни правления Борлоды, когда ее король-отец умер где-то на далеком берегу, а ее коварный сводный брат вздумал завладеть троном, Бротон с отрядом всадников прискакал в столицу, Селфорд, чтобы объявить о своей верности и предложить Борлоде свои мечи. Она назначила его начальником королевской охоты, и сейчас он принимает ее в ее же собственной охотничьей хижине Кингсмер-лодж.

Бедная покинутая жена виконта нигде не появилась. Она заявила, что не любит кататься на лодке, и заперлась в Кингсмер-лодж, страдая от головной боли и, вероятно, от разбитого сердца.

Но можно ли строго судить королеву Борлоду? Ее многократно женатый августейший король-отец Стилвелл постоянно домогался жен и дочерей придворных, и никто не смел ему возразить. Считалось, что у великого короля аппетиты под стать его величию и законы, ограничивающие обычных людей, на него не распространяются. Так почему они должны распространяться на королеву? Потому что она – женщина?

Эти сложности не были для меня простой абстракцией, поскольку у меня тоже была замужняя любовница. Конечно, я не монарх, а всего лишь восемнадцатилетний ученик стряпчего, и не смел прогуливаться с Амалией перед всем двором. В гордом одиночестве она томно бродила вдоль озера, покачивая веером на запястье. Все два дня после приезда в охотничью хижину у меня не было возможности поговорить с ней, тем более наедине. Но я постоянно ощущал ее присутствие, словно она испускала некий невидимый луч, вызывающий у меня дрожь. Она всегда была неподалеку, однако я не мог подойти к ней. Я терял терпение, меня переполняла досада, и я с огромным облегчением увидел, что она уходит от озера в сад, окружавший дом. С деланой небрежностью я последовал за ней.

В центре прямоугольного сада стояла статуя старика или почтенного бога, до того разрушенная непогодой и ветром, что виднелись только черные глаза и борода. Цветы увяли и погибли, дорожки сада завалила палая листва, шуршащая под ногами. Я притворился, что удивлен присутствием прекрасной дамы в таком месте, снял шляпу и низко поклонился. Дул холодный ветер, осенние листья срывались с деревьев и скользили по дорожкам.

– Йомен Квиллифер, – сказала Амалия, – ты пришел полюбоваться умершими цветами?

– Я пришел увидеть нечто гораздо более прекрасное, – ответил я. – Более прекрасное, чем яркие осенние листья, более совершенное, чем статуи граций работы Бернауда, более изящное…

– Ах, – сказала она, – ты пришел полюбоваться виконтом Бротоном из Харт-Несса! Здесь его нет, но ты можешь увидеть его на озере.

Я выпрямился и надел шляпу.

– Я его видел. Это красивое лицо не пленяет меня.

На ее губах появилась сухая улыбка.

– Оно привлекает единственно того, чье внимание важно.

Я посмотрел на свою возлюбленную. Амалия Бриллиана Тревиль, седьмой ребенок и пятая дочь графа Кульмского… В мрачной северной крепости было такое изобилие дочерей, что Кульмский поспешно выдал дочь за своего друга, вдового маркиза Стайна, с единственной целью дать ему наследника. Амалия вышла замуж в шестнадцать лет, сейчас ей было семнадцать, и уже пять месяцев она носила под сердцем ребенка. Поскольку период утреннего недомогания прошел, а муж Амалии, отправившись на войну, угодил в плен, где его удерживали ради выкупа, мне посчастливилось обнаружить, что Амалия готова к новым приключениям. Я всего на несколько месяцев старше ее, недавно осиротел, и после этого несчастья мой опекун представил меня ко двору. Но у меня не было ни должности, ни больших денег, в изобилии имелось только время – и все это время я готов был уделять Амалии.

Так как Амалия ждала ребенка, она избавилась от корсетов, юбок с фижмами, турнюров, которые по женской моде носят ниже талии, и на ней было черное бархатное платье, очень похожее на халат, но отделанное фестонами, позументом и позолоченными пуговицами, в художественном беспорядке нашитыми спереди. Рукава у платья были пышные, широкие, расшитые узорной каймой, а подол вышит золотой нитью и желто-зелеными цимофанами. В рыжевато-каштановых волосах блестели нити жемчуга, а на изящной длинной шее красовалось ожерелье из черного бисера и бриллиантов. В опущенной руке Амалия небрежно держала веер из перьев черного лебедя. Она смотрела на меня из-под длинных темных ресниц и выглядела так, словно только что пробудилась после долгого роскошного сна.

Медленной томной походкой она прошла мимо меня. Я подавил желание обнять ее и пошел следом, за ее левым плечом.

Амалия оглянулась на меня через одетое в бархат плечо. Она по-прежнему улыбалась.

– Мать королевы вне себя от ярости. Она планировала для Борлоды гораздо более выгодного мужа, чем этот ничтожный виконт без гроша за душой.

– Не могу представить себе виконта без гроша за душой, – сказал я.

Однажды я сам остался без гроша, но не помню, чтобы в таком же положении оказывались дворяне.

– Рядом с чужеземными принцами он просто нищий, – сказала Амалия. – У короля Варселло много сыновей, и он предлагает их Борлоде по отдельности или всех вместе, как ей понравится. А у короля Лоретто всего один принц, но он наследник и из претендентов больше всех нравится королеве-матери.

– Лоретто? – спросил я. – Леонора предпочитает Лоретто? Да ведь мы вели десятки войн с этим королевством! Разве оно не самый большой наш враг?

– Если этот брак состоится, – сказала она, – они станут не врагами, а любящей родней.

– В таком случае, – сказал я, – королева-мать сильно недооценивает раздоры, какие бывают среди родни.

Амалия повернулась ко мне и кончиком сложенного веера коснулась подбородка.

– Ты охотился утром?

Я действительно участвовал сегодня в охоте на оленя в густом королевском лесу. Я не слишком хороший наездник и потому был доволен тем, что можно держаться позади всех. Когда приходилось прыгать, мой конь управлял мной, а не наоборот. Под конец охоты я радовался не добыче, а тому, что не сломал себе шею.

– Да, и неплохо. – Я посмотрел на нее. – Но я надеялся, что мне больше повезет на другой охоте.

Она посмотрела на меня из-под длинных ресниц.

– На какой?

– Я надеялся выследить ваше логово, миледи.

Блеснули ее мелкие острые зубы – эту особенность Амалии другой мог бы счесть недостатком, но я нахожу ее очаровательной.

– Тогда я бы тебя укусила, – сказала она, опустив веер. – Но твоя охота все равно не удалась бы. Гостевые комнаты переполнены, и я делю комнату с двумя своими служанками. Мы бы не были одни.

Я зашагал рядом.

– Сегодня прекрасный день, – сказал я. – Возможно, мы могли бы найти поросший мхом уголок в лесу.

– Слишком много глаз, – сказала она.

– Тогда вечером, после игры? – Я остановился у изъеденной непогодой старой статуи и повернулся к Амалии. – Можно встретиться здесь. Я принесу одеяла и фляжку с чем-нибудь согревающим.

Она улыбнулась и коснулась веером моей руки.

– Не скажу нет, но ничего не обещаю.

Тут в саду появились люди, и мы с Амалией расстались. Я раздобыл одеяла и фляжку бренди и спрятал все это под скамьей в затененной части сада, а потом вернулся к озеру. Теперь к лебединой лодке Бротона присоединились другие; была и баржа с музыкантами, на ней пел тенор Кастинатто в окружении девочек, одетых наядами. Мать Борлоды, вдовствующая королева Леонора, плавала по озеру на собственной маленькой галере и не спускала глаз с дочери.

В тот вечер мы ужинали на свежем воздухе при свете факелов, блюда из оленины для этого пира готовили весь день. Подавали жареную оленину, оленину, тушенную с овощами и травами, запеченную оленину, заднюю часть оленя, обложенную беконом и зажаренную на открытом огне. К мясу предлагались сладкие соусы из вишни, абрикосов, слив и малины. Принесли и пирог с олениной, украшенный выпеченными из теста фигурками зайцев и ланей, и поставили на отдельный высокий столик. Явились несколько разновидностей супа с олениной, пирожки с олениной и сосиски из оленины. Нарезанные оленьи сердца замариновали в сладком уксусе, поджарили и подавали с зеленью. Печень поджарили на сливочном масле с беконом, петрушкой, луком и розмарином; из печени с олениной слепили и мясные шарики – «фрикадельки». Язык поджарили и предлагали тонко нарезанным на листьях салата или тушеным на пасхальном куличе с подливкой.

К оленине подали традиционную пшеничную кашу на молоке, изготовленную десятком способов, сладкую и сытную.

Я славно поужинал, а потом мы все пошли в открытый театр, где труппа милорда Раундсилвера представляла «Триумф добродетели», пьесу поэта Блекуэлла.

В представлении участвовали немногие актеры труппы – роли немых масок разобрали придворные в экстравагантных костюмах, какие труппа не могла себе позволить. История была аллегорией – что делало ее очень скучной – и в представлении участвовал тенор Кастинатто, игравший Демона Беззакония; демон радовался тому, что ему удалось пленить и заключить в темницу Добродетель и ее друзей Честь, Чистоту и Благочестие.

Он поместил их в необычную темницу, где было много музыки и танцев. Я посмотрел на большие, похожие на троны кресла, в которых сидела королева со свитой. Ее фаворит Бротон сидел справа от нее, и они то и дело склонялись друг к другу и обменивались улыбками и взглядами. Слева сидела ее мать Леонора, которая смотрела то на сцену, то на дочь – в ее глазах сверкала ярость. Рядом с ней сидели послы Варселло и Лоретто, на их лицах было задумчивое и расчетливое выражение. Леди Бротон не было видно.

Я задумался, уж не содержатся ли и впрямь где-то в плену Добродетель, Честь, Чистота и Благочестие, пока разыгрывается это яркое, живописное представление и придворные танцуют и поют, предпочитая не выпускать все эти добродетели из темницы. Я поискал свою возлюбленную Амалию, маркизу Стайн, и увидел, что она сидит, подавшись вперед, ее красивые глаза полузакрыты, жемчужины в волосах мягко сверкают в свете факелов. В это мгновение я испытал симпатию к Демону Беззакония, к его сладкому голосу и соблазнительным песням.

Наконец Добродетель и ее друзья освободились, и труппа приветствовала их гальярдой. Я аплодировал вместе со всеми и поспешил, подгоняемый холодным ветром, в свою комнату. Захватив старый твидовый плащ, я пошел с ним в сад; там я отыскал свой сверток и стал ждать Амалию. Я прятался от ветра за старой статуей и смотрел, как по звездному небу бегут облака. Когда ветер задувал под одежду, я делал глоток огненного бренди.

Прошел небольшой дождь, потом другой, потом небеса разверзлись, и хлынул настоящий ливень. Я понял, что Амалия не придет, и побежал в дом.

К утру ветер усилился, пошел ледяной дождь. Озеро покрылось пеной и стало похоже на молоко, королевская лодка-лебедь покачивалась у причала, а ветер порывами срывал с нее перья. Дом кишел охотниками, которые не могли охотиться и поэтому пребывали в дурном расположении духа. Одни играли в карты на такие суммы, какие я не мог себе позволить, другие – в шахматы.

Королевы не было видно, она заперлась со своими духовными наставниками и молилась. Должно быть, ее фаворит Бротон молился рядом с ней, потому что его тоже нигде не было.

Я посмотрел несколько партий в шахматы, но игра раздражала меня так же, как когда я впервые с ней познакомился. Доска представляла собой заданное поле из шестидесяти четырех квадратов, где фигуры двигались по неизменным правилам. Конь мог двигаться только так, слон по-другому, а король – по-третьему. Я так и не понял, зачем это: почему королева не может ходить, как конь, почему коварный слон не может стереть границу между черным и белым квадратами и занять соседний квадрат. Почему могучий король не имеет права двигаться столь же свободно, что и королева? И вообще почему можно передвигать за раз только одну фигуру? Настоящий король должен иметь возможность собрать свои силы и двинуть одновременно всю армию под гром барабанов и звуки труб.

Мне казалось, что шахматы представляют мир не таким, каким я его вижу или хотел бы видеть. Будь я пешкой на этой доске, я бы сбежал от сдерживающей системы из шестидесяти четырех клеток, укрылся бы за чем-нибудь на столе, за чашкой или подсвечником, зашел бы к врагу в тыл и внезапно напал – захватил бы ладью или ударил ножом вражеского короля. Но увы, фигуры были ограничены своими ролями и не могли сойти с доски, если их не сняли, а захваченные не могли улизнуть. Я не мог не считать, что этой игре недостает подлинного вдохновения.

Если бы мне дали такую возможность, я бы значительно усовершенствовал игру в шахматы.

Пока играли в шахматы, буря утихла, а воздух наполнился моросью. Гости начали с надеждой говорить, что можно сходить пострелять кроликов. Я устал следить за скверной игрой лордов в шахматы и прошел через несколько комнат туда, где играли в кегли. И так задумался о шахматах, что лишь через несколько секунд услышал женские крики.

Я резко обернулся на звук, и передо мной с грохотом распахнулась дверь. Высокий всадник в мокрых от дождя шляпе и длинном плаще вбежал в эту дверь и налетел на меня. Я ощутил удар в плечо такой силы, что воздух с шумом вырвался у меня из груди. Я только что развернулся, потому не очень крепко стоял на ногах, и резкий толчок заставил меня упасть. Крики продолжались, теперь их сопровождал звон шпор с колесиками на сапогах всадника. Этот шум меня совсем смутил; я попробовал собраться с мыслями. Я встал и пошел в комнату, откуда доносились крики; по дороге я ощупал себя, чтобы проверить, не ранил ли меня незнакомец ножом.

Я прошел в дверь и очутился в длинной комнате, полной вопящих женщин. Виконтесса Бротон сидела на ковре, прижав руки к животу, а все прочие застыли в позах удивления и ужаса.

Прошло всего несколько секунд с тех пор, как я услышал крики.

Я наклонился к виконтессе и спросил:

– С вами все хорошо, миледи?

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Он ударил меня ножом! – сказала она.

Я осторожно развел ее руки, но не увидел ни крови, ни дыр в нежно-желтом шелке ее платья. Посмотрел на ее колени и увидел на складке ее юбки почерневший стальной клинок. Я взял его в руку и увидел, что он отломан у рукояти.

– Думаю, вы не ранены, мадам, – сказал я ей.

Она ощупала себя, потрогала платье и нашла только небольшой разрез. Из ее глаз полились слезы.

– Моя планшетка! – сказала она. – Я ношу в корсете стальную планшетку!

В этот миг вбежали другие мужчины, требуя объяснений, в следующие несколько минут заходили все новые и как один требовали объяснить все сначала. Все это были благородные дворяне, и все хотели распоряжаться. Один из них отобрал у меня клинок ножа, и я никогда больше его не видел.

Потом кто-то крикнул «В погоню!», и половина джентльменов выбежали из комнаты. Крики «В погоню!» звучали по всему дому; совершенно бессмысленное занятие, ведь такую команду дают, когда преступник на виду и надо помешать ему сбежать, а кавалера после его бегства в звоне шпор никто не видел – и никто не знал, как он выглядит.

Потом послышались крики «Охранять королеву!», и еще больше мужчин бросились, чтобы стеной обступить ее. Леди Бротон не отвечала на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон, и плакала, из ее глаз медленно текли слезы. В воздухе запахло сердечными каплями; я посмотрел и увидел, что Амалия протягивает хрустальный флакон. До сих пор я не замечал ее в комнате.

– Думаю, леди Бротон нуждается в укрепляющем, – сказала Амалия.

Я протянул леди стакан, и она выпила. Это действие словно бы вернуло ее в сознание, и она осмотрела собравшихся женщин.

– Кто он такой? Кто-нибудь его знает?

Похоже, никто его не узнал, и все заговорили о том, как мало им известно.

– Не перенести ли леди Бротон на диван? – предложила одна из дам, и все согласились. Женщины столпились вокруг пострадавшей – ни мне, ни кому-нибудь из мужчин не позволили помочь, – поставили леди Бротон на ноги, отвели к дивану, усадили и подложили ей под спину подушки.

Оставшись не у дел, я принялся осматривать комнату и увидел на полу у двери рукоять кинжала. Я наклонился и поднял ее. Это была рукоять так называемого квилона – она напоминала крестообразную рукоять меча с навершием в форме диска. Клинок отломился примерно в дюйме от нее; на оставшемся обломке виднелось клеймо кузнеца – треугольный щит под имперской короной. Рукоять из красной яшмы украшал необычный рисунок: рука с крылом от плеча, в руке – булава с яблоком, похожим на корону. Я попробовал разгадать этот ребус: крыло-рука-булава-корона. Булава-корона-рука-перья. Летящая-рука-дубина. Каково бы ни было это сообщение, я его не прочел.

Я все еще размышлял над этим, когда вошел плотный желтоволосый мужчина с точно таким же рисунком на плече – виконт Бротон из Харт-Несса, муж жертвы и любовник королевы. Едва он вошел в комнату, как все разговоры прекратились. Он подошел к жене и, немного замешкавшись, взял ее руку. Если в его сердце и были какие-то чувства или переживания, его черты их не отражали. Он был очень бледен и, несомненно, думал о том, как этот эпизод скажется на его отношениях с королевой.

Жизнь его жены была спасена, потому что леди Бротон носила корсет, как все благородные дамы, следующие моде. Планшетка, обычно из дерева или металла, – это клинообразное ребро, вшиваемое в лиф корсета, чтобы сделать грудь плоской по нынешней моде. Не знаю, зачем мода заставляет женщин менять их естественный облик и притворяться мальчиками с плоской грудью, но именно мода этим утром спасла леди Бротон – как и то, что она могла позволить себе дорогую стальную планшетку, более гибкую и удобную, чем деревянная.

Мы все делали вид, что не смотрим на лорда и леди Бротон, когда появился сержант отряда йоменов-лучников с копьем, чтобы проткнуть любого возможного предателя. Он потребовал сведений, и все леди немедленно стали их сообщать. Не успел он в этом разобраться, как пришел его начальник, державший руку на рукояти меча, и вновь поднялся шум. Только-только лейтенант начал понимать смысл сказанного, как пришел уже капитан, и все пришлось повторять заново.

– Ее величество в безопасности, – заверил капитан. – Дом обыскивают, и преступник будет найден.

– Он пришел откуда-то снаружи, – сказал я. – Его шляпа и плащ промокли от дождя. Он побежал туда, вероятно, из дома.

Капитан посмотрел на лейтенанта, а тот – на сержанта.

– Да, в соседней комнате есть выход наружу, – сказал он. – Мы позаботимся о том, чтобы эту дверь охранял ночной патруль.

Я протянул капитану отломанную рукоять кинжала.

– Это обломок ножа, – объяснил я. – Не знаю, куда делся клинок: его кто-то забрал.

Капитан осмотрел рукоять, увидел герб и подозрительно посмотрел на Бротона. Казалось, он хотел что-то сказать, но передумал. Повернулся, вышел в сопровождении остальных йоменов-лучников и вслед за убийцей прошел в следующую комнату, где играли в кегли. Я вместе с несколькими оставшимися джентльменами отправился вслед за отрядом. Похоже, переполох в комнате леди Бротон закончился.

Прочная дубовая дверь вела из соседней комнаты наружу. Дождь сменился мягким туманом, который своими холодными пальцами ласкал мое лицо. В воздухе витал запах поломанной влажной древесины.

Широкая засыпанная битым камнем подъездная дорога окружала дом, за ней был сад. Садовник в больших сапогах, в плаще и шляпе, согнувшись над растениями, пытался устранить в саду последствия бури.

– Эй, ты! – крикнул капитан. – Кто-нибудь выходил из двери?

Садовник разогнулся, и с широких полей его шляпы стекла вода. Это был старик с длинной бородой, протянувшей свои щупальца ему на грудь.

– Да, сэр! – сказал он. – Он попросил меня присмотреть за его лошадью.

Капитан выяснил, что тот человек приехал верхом, дал садовнику крону, чтобы тот подержал лошадь, и ушел в дом. Через несколько минут он выбежал, вскочил на нее и умчался в сторону ворот.

– Нужно учинить погоню, сэр! – решительно сказал лейтенант.

– Погоня! – воскликнул один из джентльменов.

– Погодите. – Капитан повернулся к садовнику. – Какой масти была лошадь?

– Гнедая, сэр.

Капитан повернулся к лейтенанту:

– Отберите отряд для преследования. Хорошие всадники, хорошие лошади. Нужно примерно с полдюжины. Я доложу ее величеству.

– Погоня! – снова воскликнул тот же джентльмен, и все побежали.

Я посмотрел вдоль засыпанной мелко дробленным камнем дороги в том направлении, куда уехал всадник. Преследователям предстояло проехать две лиги по лесу до главных ворот, а потом решить, ускакал ли он направо, в столицу, Селфорд, или налево, к Блэксайксу и на север.

Это если он решил ехать по дороге, а не поехал через королевский лес по неким одному ему известным причинам.

Я подошел к садовнику.

– Отец, – обратился я к нему, – ты говоришь, что лошадь была гнедая?

– Да, сэр. – Он оперся на грабли. – Игреневой масти, темная, скорее коричневая, чем рыжая.

– Ты хорошо его рассмотрел?

– Нет, сэр. У него был поднят воротник, а поля шляпы опущены на лицо. Думаю, у него была борода, сэр.

У большинства мужчин в королевстве бороды.

– Не запомнил ли ты его голос, отец? Откуда он мог быть родом?

– Он говорил так же, как говорят в Бонилле, – сказал садовник. – Как почти все в большом доме.

Действительно, большинство придворных смягчают согласные, как в Бонилле, хотя далеко не все родом оттуда.

– А упряжь?

– Прекрасная работа, сэр. Седло коричневой кожи, такие используют для быстрой езды. На нагруднике стальные кругляшки. Вроде медальонов.

– На них какой-нибудь особый рисунок?

– Вроде бы расходящиеся лучи, сэр.

– Были какие-нибудь украшения на седле?

– Нет, не было.

– Кожа не обработанная и не украшенная?

– Нет, просто кожа, но хорошей работы и почти совсем новая. Коричневая кожа, как я сказал.

– Уздечка тоже?

– Да.

Я мог бы спрашивать и дальше – о подпруге, шпорах и удилах, но чувствовал, что это бесполезно. И тут я вспомнил изображение короны со щитом на сломанном кинжале, и у меня по жилам словно потекла ледяная вода. Я сразу насторожился.

– На седле не было никакого знака? Клейма мастера?

Глаза старика просветлели.

– Да, сэр. Птица на откидном клапане, чуть ниже левого колена всадника. Я заметил, когда помог ему поставить ногу в стремя.

– Сокол? Орел?

– Нет, сэр. Маленькая птица. Воробей, быть может, славка или еще какая певчая птаха.

Я дал садовнику серебряную крону.

– Спасибо, отец. Ты очень помог.

Он коснулся полей шляпы.

– Большое спасибо, сэр. Вы настоящий джентльмен.

Я улыбнулся ему:

– Я вовсе не джентльмен.

И вернулся в дом.

У дверей дальней комнаты стояли в карауле два йомена-лучника; в этой комнате леди Бротон осматривал королевский врач. У стены в соседней комнате стоял сам Бротон, задумчиво глядя в пол и постукивая по панели.

Я вернулся в гостиную, где на столах были разбросаны карты и стояли брошенные шахматные фигуры. События вышли за границы игры, и единственная фигура, которая, вероятно, могла быть полезна, исчезла с доски. Люди собирались небольшими группами и негромко разговаривали. Я увидел у камина Амалию с подругами, подошел и вежливо стоял, ожидая своей очереди заговорить.

Стремительно вошли два джентльмена в плащах и сапогах со шпорами. Они направились в конюшню и задержались, чтобы выпить по бокалу вина, затем отправились дальше. Одна из подруг Амалии посмотрела на меня:

– Ты не будешь участвовать в погоне?

– У меня крепкая лошадь, – ответил я, – но не для гонок. – Это относилось не только к лошади, но и ко мне. Я повернулся к Амалии: – Леди Бротон лучше?

Она плотнее завернулась в зеленый атлас платья.

– Она пережила ужасное потрясение, – сказала она. – Не могу говорить о состоянии ее духа, но ее тело, кажется, не пострадало.

– Не понимаю, как Бротону пережить это, – сказал кто-то. – Ведь его обвинят в попытке избавиться от жены, чтобы жениться на королеве.

– Попытка не удалась, – сказал один из джентльменов.

– Не важно, – настаивал первый. – Важно, что обвинят его.

– Обвинят, – сказал я. – Но он может быть невиновен.

Миндалевидные глаза Амалии осмотрели собравшихся, и, очевидно, она решила, что в присутствии тех, кто может ее услышать, говорить безопасно.

– Есть более надежные способы расстаться с женой, – сказала она, – чем перед десятком свидетелей.

– И лучший способ устроить это, – сказал я, – чем оставлять кинжал, который прямо указывает на тебя.

Остальные об этом не слышали. Пока я рассказывал о резной яшмовой рукояти, из передней части дома послышались звуки преследования, крики и возгласы: толпа джентльменов бросилась в погоню за преступником. Они приехали охотиться, вынужденно торчали в комнатах и сейчас ухватились за возможность новой охоты с таким пылом и рвением, словно это была охота на оленя.

Пока собравшиеся у камина говорили о будущем Бротона, я задумался о своем будущем. Я не был связан с расследованием убийства как свидетель. Поэтому, решил я, можно действовать самостоятельно.

– Пожалуй, я поеду, – сказал я.

Амалия посмотрела на меня.

– Все-таки хочешь участвовать в погоне за убийцей? Разве можно его поймать спустя столько времени?

– Думаю, если я поеду в Селфорд, то смогу опознать его.

Через ромбовидное стекло окна она посмотрела на йоменов-лучников на лужайке, готовившихся к отъезду. И нахмурилась.

– Пригодится ли кому-нибудь это твое знание? – спросила она.

Я удивился:

– Если ваша милость считает, что мне не следует уезжать, я останусь.

– Не могу сказать, к добру или к худу эта твоя поездка, – сказала она. – И во всяком случае не думаю, что свита королевы останется в охотничьей хижине. Уверена, Совет рекомендует королеве вернуться в Селфорд, но для устройства отъезда потребуется целый день, так что ее величество уедет только завтра утром.

– Значит, я могу ехать?

Она с легким удивлением взглянула на меня, как будто удивленная тем, что я спрашиваю у нее разрешения.

– Конечно. Постарайся по пути не попасться разбойникам и грабителям.

Я улыбнулся:

– С удовольствием повинуюсь.

– А если случайно найдешь преступника, хорошенько подумай, что будешь делать.

Совет показался мне странным, поэтому я просто ответил, что подумаю, поклонился и пошел в свою комнату. Сменил обувь, надел кожаную куртку и брюки для верховой езды, а все прочее сложил в седельные сумки. Надел пальто и поверх – плащ от дождя.

Я зашел на кухню, спросил пару пирогов с олениной и положил их в карманы пальто. Наполнил кожаную бутылку некрепким пивом и пошел на конюшню, где капитан отряда йоменов-лучников с группой солдат как раз отбывал в погоню. Все они были вооружены мечами и пистолетами.

Хотя я не надеялся догнать убийцу, я намерен был ехать быстро, поскольку предстояло преодолеть двенадцать лиг до ночи, прежде чем закроются городские ворота, а я предпочитал не проверять, насколько честны стражники у ворот.

Йомены-лучники уехали. Вероятно, следует заметить, что я ни разу в жизни не видел в руках у йомена-лучника лук – все они вооружены только копьями, мечами и кремневыми ружьями. Современная война сделал луки устаревшим оружием, но мы так привержены традициям, что придворные стражники остаются лучниками и останутся ими, пока стоит дворец.

Когда я седлал лошадь, появилась Амалия со своими служанками, кучером, лакеем и багажом. Я удивленно посмотрел на нее.

– Решила последовать твоему примеру, йомен Квиллифер, – сказала она, – и покинуть эту «печальную арену разбитых надежд».

– Я тоже. И это ведь цитата из Белло?

– Не знаю, и мне все равно, – сказала она. – Можешь поехать со мной в карете, если хочешь.

Я спорил с собой, стоит ли принять это предложение: мне хотелось побыстрее попасть в город, а если поехать с Амалией, это было бы приятнее, но гораздо дольше.

Однако, подумал я, если убийца сегодня в Селфорде, то, вероятно, будет там и завтра.

Я сел в карету Амалии. Она приказала поднять верх, чтобы наслаждаться свежим воздухом, но и нам, и слугам пришлось закутаться потеплее, потому что день был холодный. Ее четверка лошадей была одной масти и одной породы кремелло – белые, с розовыми носами и блестящими голубыми глазами. Это была не просто красивая четверка, они и шли хорошо, и мои опасения, что я опоздаю, развеялись. Моя взятая внаем лошадь едва поспевала за каретой.

Мы ехали через королевский лес, шлепая по лужам и объезжая упавшие ветки. Очень скоро нам встретились первые возвращавшиеся преследователи. Они скакали за преступником, как за добычей, и вскоре их лошади выдохлись, им пришлось вернуться. Можно было заранее догадаться, что так будет даже с господами. Те, кто действительно пекся о лошадях, вели их домой спешившись, а остальные ехали на взмыленных, спотыкающихся, жалких животных.

Когда мы выехали на главную дорогу, Амалия откупорила бутылку вина, а я достал пироги. Разговор шел оживленный – служанки, взбудораженные утренними событиями, оставаясь в комнатах для слуг, набрались множества слухов, например, что убийцу нанял коварный сводный брат Борлоды Клейборн, или посол из Лоретто, или Бротон, или даже сама королева.

– Зачем же Клейборну убивать виконтессу? – презрительно спросила Амалия. Хотя сама некоторое время обдумывала теорию о том, что за убийством стоит один из послов, желающий обеспечить невесту своему принцу.

Пока продолжалось это обсуждение, я смог взять под шкурой, которой мы вместе укрывались, руку Амалии и время от времени касался ее бедра, отчего она вздыхала. Но под пристальными взглядами служанок я не смел вызывать эти вздохи слишком часто или допускать другие вольности.

Кажется, во время этой поездки одна из служанок увлеклась мной, хотя я не стал проверять это предположение.

В дороге мы встречали все больше возвращающихся преследователей, все они направлялись в охотничью хижину. И хотя они своих лошадей не загнали, но пришли к выводу, что им не поймать убийцу, и постарались вернуться к ужину.

Последним встретился унылый отряд йоменов-лучников, которые вели преследование дольше всех. Лейтенант отправился предупредить капитана стражи ворот, на случай если беглец днем где-то прятался, а к ночи решит приехать в город, а остальные направились в охотничью хижину, чтобы доложить королеве Борлоде о неудаче.

Хотя карета ехала по пустой дороге быстро, все же недавно бушевала буря, дорога раскисла и пестрела лужами и сорванными ветками; некоторые из них были такими тяжелыми, что мы с лакеем едва могли их сдвинуть. Это означало задержки; к тому времени как мы проехали королевский замок Шорнсайд, тени уже удлинились.

– Вероятно, нам не добраться до Селфорда засветло, – сказал я. – Вашей милости стоит подыскать гостиницу.

– О! В этом нет необходимости. – Она бросила на меня взгляд из-под длинных ресниц. – У нас неподалеку есть поместье, и я уже послала предупредить, что мы там отужинаем и переночуем. Дворецкий найдет тебе комнату, если не хочешь всю ночь трястись в седле до столицы.

Делая это приглашение, она гладила меня по бедру, и я преодолел притворное нежелание и согласился.

Я решил, что беглец и завтра будет на месте. Если он вообще там.

Обещанная постель была на том же этаже, что спальня Амалии, – и очень удобная, но я провел в ней совсем немного времени. Как только в доме все стихло, я прокрался по коридору и постучал в дверь спальни, и мы вдвоем провели замечательную ночь в ее огромной кровати под балдахином, за наслаждением и смехом начисто забыв об убийстве. Когда я наконец уснул, то спал так крепко, что утром едва успел вернуться к себе, прежде чем слуга принес воду для бритья.

После завтрака я, приняв благодарственно-умоляющий вид, поцеловал Амалии руку и отправился в столицу, куда прибыл к середине утра. Весь день небо закрывали низкие тучи, дул резкий ветер. Я вернул лошадь в конюшню в Моссторпе и с седельными сумками через плечо отправился по мосту в Селфорд, а там – в свою квартиру на Чэнслери-роуд. Опустошив сумки и не переодев платья для верховой езды, пошел на Чаттеринг-лейн, улицу оружейных мастерских. На ходу я разглядывал вывески. С обеих сторон доносились удары молотов по наковальням. Вскоре я увидел вывеску с изображением меча и короны и вошел в мастерскую Роусона Крауншилда. Спросив хозяина, я узнал, что его фамилия произносится как-то вроде «Грунсел».

Я спросил мастера Крауншилда о квилоне с гербом Бротона. Он его хорошо помнил. Он сам сделал этот клинок и выставил в витрине мастерской. Зашел клиент с улицы и захотел купить кинжал, но с условием, что на рукояти появится герб Бротона. В таких случаях Крауншилд обычно работал с резчиком камней, и им обоим хорошо заплатили за резьбу по яшме и за то, что работу выполнили быстро.

Крауншилд сказал, что кинжал купили в подарок сыну Бротона. Его вряд ли можно было винить в незнании того, что у Бротона нет сына.

– Кто заказал кинжал? – спросил я и удивился, узнав, что это была женщина. Я попросил описать ее.

Длительное описание, которое Крауншилд прерывал четырех- и пятиминутными отступлениями, сводилось к тому, что у покупательницы были женские формы и несомненно женское лицо. Выговор либо бонвилльский, либо южного Форнленда (которые нимало не похожи). Я мысленно сделал заметку, что, если все-таки получу лицензию стряпчего, никогда не стану вызывать Крауншилда в качестве свидетеля.

– Не знатная дама, – добавил он. – Но респектабельная. Может быть, служанка, но из старших слуг. Экономка или гувернантка.

Чтобы защититься от экономок, гувернанток и их убийственных планов, я тоже купил себе квилон и сунул его под плащ за пояс, откуда легко мог его выхватить правой рукой. Потом поблагодарил мастера Гунсела и отправился на Сэддлерс-Роу, но там не оказалось ни одной витрины с изображением воробья, славки и вообще мелкой птицы. Тогда я прошел дальше, к известной фирме седельщиков «Лоринер». Там служитель показал мне книгу заказов членов гильдии и сразу нашел в ней изображение птицы.

– Это мастерская Дагоберта Финча, сэр, – сказал он.

– Где мне ее найти?

– На другом берегу реки, в Моссторпе.

Я зашагал обратно по большому мосту к мастерской Финча в Моссторпе. В мастерской пахло кожей и костяным маслом, на балках под крышей висели седла, как туши в мясной лавке моего отца. Седельщик мастер Финч оказался невысоким вспыльчивым мужчиной с щетинистыми усами.

– Я продаю много седел, молодой человек, – сказал он.

– Седло было продано джентльмену примерно моего роста, – сказал я. – Когда я вчера с ним столкнулся, у него была борода. Он ездит на лошади игреневой масти.

По неожиданному блеску в глазах Финча я понял, что он узнал мое описание, но потом его взгляд стал осторожным.

– Зачем вам его знать?

– Я ему задолжал, – сказал я. – Два дня назад мы охотились в Кингсмере и поспорили об одном джентльмене, который вышел с мечом на оленя. Пари я проиграл. Но в горячке спора забыл спросить его имя.

– Странно разыскивать человека, чтобы отдать ему деньги.

– Я могу себе это позволить, – сказал я. – Все прочие пари я выиграл.

И, чтобы показать свою состоятельность, передвинул к нему по столу несколько крон.

– Сэр Гектор Биргойн, – сказал Финч. – Военный джентльмен, да? Он обрадуется вашим деньгам. В прошлом году он заказал седло, но я отдал его всего месяц назад, когда он наконец заплатил по счету.

– Знаешь, где он живет?

– Нет, молодой человек. Но свою лошадь он держит у Манди на главной дороге. Там, наверное, знают.

Поэтому я пошел в конюшню Манди, и один из конюхов, как только я ему заплатил, смог направить меня прямо в мансарду в доме на Рамскаллион-лейн в Селфорде, где жил Биргойн. Набросив на голову капюшон, я без труда нашел нужный дом, выходящий на улицу, наполовину деревянный, с соломенной крышей; старая солома свисала по краям, как грязные кудри на изрезанный шрамами лоб.

Над улицей висело едкое зловоние, которое источали груды разлагающегося мусора и канава, куда стекали отбросы всей округи. Тут я все время придерживал рукой кошелек, чтобы меня не ограбили воры, оруженосцы и уличные девки, живущие здесь. Я видел отражение своего серебра в их жадных припухших глазах.

Теперь у меня было несколько вариантов. Я мог задержать Биргойна сам, но меня не прельщала перспектива пытаться арестовать злодея в такой крысиной норе, как Рамскаллион-лейн. Я мог нанять профессиональных охотников на воров, но это дорого.

Я мог обратиться к шерифу, если он в городе, а не где-нибудь в графстве. Но тогда он приведет своих людей и все заслуги припишет себе.

Обратиться к генеральному прокурору я не мог по той простой причине, что королева Борлода его еще не назначила.

Единственное место, куда я никак не мог обратиться, – это в казармы йоменов-лучников. Город Селфорд сохранил свои традиционные свободы, в том числе свободу от вмешательства королевской армии. Армии запрещалось задерживать нарушителей закона и вообще каким-либо образом мешать преступникам, за исключением случаев объявленной погони (но в этом случае солдаты, задерживавшие нарушителя, действовали не как представители армии, а как частные лица) и предотвращения мятежей и вторжений, когда магистрат применял Акт о предотвращении волнений, – тут армия получала право убивать кого угодно.

Если бы йомены задержали убийцу, подумал я, возник бы любопытный юридический казус. Мог бы сэр Гектор Биргойн заявить на суде, что его арестовали незаконно, поскольку армия не имела права его задерживать?

Конечно, обвинение могло утверждать, что была объявлена погоня, но защита возразила бы, что погоню объявляют только тогда, когда преступник на виду.

Я бы с удовольствием представлял и ту, и другую сторону.

Чтобы задержать Биргойна, я мог бы обратиться к членам городской стражи. Но это были в основном престарелые пенсионеры, которые по ночам ходили по улицам, звонили в колокольчик и кричали, что все в порядке. (В колокольчик они звонили, чтобы все знали – они не спят.) Если стражник обнаруживал пожар или на его глазах происходило преступление, он не вмешивался, но непрерывно звонил в колокольчик и звал на помощь.

Дряхлые стражники, которым к тому же мало платили, вряд ли могли задержать полного сил бессовестного мошенника на Рамскаллион-лейн. Селфорд и его законы давали много шансов арестовать преступника, но мне ни один из них не годился.

Значит, все-таки придется обратиться к охотникам за ворами. Я пошел по Чэнслери-роуд к зданию суда, где можно было нанять таких людей, и за три кроны каждому и за долю моего вознаграждения нанял двух сильных рослых мужчин по имени Мертон и Толанд. По сломанным носам, недостающим зубам и шрамам на лысинах я понял, что они когда-то профессионально занимались боксом, а это значит, что у них есть опыт обращения с противниками, вооруженными палашами, алебардами и цепами. Толанд выглядел так, словно всем лицом налетел на щит.

Я объяснил, что Биргойн разыскивается по обвинению в попытке убийства, и предупредил, что он бывший военный и, вероятно, опасен.

– Может, нанять еще людей? – спросил я.

– Нет, сэр, – ответил Мертон мирным тоном, противоречившим его грозной наружности. – Мы вдвоем привыкли брать преступников тихо, а если привести толпу на Рамскаллион, беды не оберешься. Давайте разделим награду только на троих, – мудро добавил Мертон. – И мне понадобится еще пара крон.

– Зачем?

– Для хозяйки дома, чтобы не поднимала шум.

Это звучало разумно, и я дал ему серебро. И слегка удивился, когда после всех моих предупреждений охотники за ворами вооружились только деревянными дубинами, которые спрятали под плащи.

– Вы уверены, что дубин хватит? – спросил я.

Мертон, казалось, обиделся.

– Сэр, они нас никогда не подводили, наши испытанные дубины приручили сотни преступников и делали их покорными, как котят.

Мы спустились по холму на Рамскаллион-лейн, и я, борясь с удушающей вонью, указал на дом Биргойна. Мертон и Толанд окинули его профессиональным взглядом, затем Мертон исчез внутри. Я пошел за ним и в темноте коридора на первом этаже разглядел, как одна из крон появилась и исчезла в грязной руке носатой неряхи.

– Сэр Гектор? – спросил Мертон.

– Наверх по лестнице. Со стороны холма.

Не тратя время на благодарности, Мертон высунул голову наружу и подозвал напарника.

– Мастер Толанд останется снаружи, чтобы сэр Гектор не сбежал через окно, – объяснил он. – Можете, если угодно, остаться с ним, а я задержу преступника.

– Я пойду с тобой, – сказал я.

Мертон ничего не ответил и стал подниматься по лестнице – сомневаюсь, что его заботило, останусь я жив или погибну, но он выполнял свою работу и старался уберечь меня от насилия. На лестнице не было света, и наверху царила полуночная чернота. Ступени скрипели и проседали под тяжестью Мертона. Я опустил руку на рукоять своего нового кинжала. Последовала вспышка и грохот громче грома, и мне на руки упал бездыханный труп Мертона.

Шатаясь под тяжестью тела, я изумленно посмотрел наверх; там в полумгле я увидел Биргойна, выглядел он примерно так же, как и в прошлый раз – в шляпе и длинном плаще, но теперь у него в руках был большой кавалерийский седельный пистолет. Он задумчиво посмотрел на меня, словно пытаясь вспомнить, где видел меня раньше, потом повернулся и исчез в темноте. Все еще оглушенный взрывом, я тем не менее расслышал звон его шпор, когда он уходил.

Я опустил Мертона на ступени лестницы и с первого взгляда понял, что ему не помочь: тяжелая пистолетная пуля вошла ему в лоб. Я смотрел мертвецу в лицо, и биение моего сердца гулким стуком отдавалось в горле. Тут прибежал Толанд и пошатнулся при виде напарника.

Гнев и волнение вспыхнули во мне, как искры в горне.

– Биргойн его застрелил! – сказал я. – Ну, схватим же его!

Я вытащил кинжал и, споткнувшись о тело, побежал наверх. Там пахло порохом, но это был свежий запах, гораздо более здоровый, чем прочие запахи в этом доме. Поднявшись наверх, я увидел серый свет в конце коридора и пошел на этот свет, спотыкаясь о мусор.

Выбежав из двери в конце коридора, я оказался снаружи, на верхней площадке другой крутой лестницы, сделанной из старых досок и выходящей в узкий проулок со сточной канавой по другую сторону Рамскаллион-лейн. По канаве текла темная зловещая жижа, гораздо гуще патоки. Вверх брюхом плыли дохлые собаки, и воняло здесь хуже, чем в склепе.

Биргойн был в пятидесяти футах от меня; уверенно шагая по тропе, он оглянулся через плечо. Даже на таком расстоянии я увидел, что он сохранил прежнее задумчивое выражение, с каким смотрел на меня с лестницы. Если бы кровь не бурлила у меня в жилах, если бы я не обезумел от жажды преследования, я бы узнал этот расчетливый взгляд: так профессионал оценивает противника.

Биргойн достал шомпол, с помощью которого заряжал пистолет, и на ходу крутанул колесцовый замок. При всем своем волнении я понимал, что у него не было времени насыпать пороха и вложить пулю, и знал, что догоню его раньше, чем он успеет перезарядить пистолет.

Я сбежал вниз по шатким ступеням, перепрыгивая по три за раз, и бросился за ним. Очевидно, он понял, что пистолет ему не зарядить, повернулся и побежал быстрее.

– Стой! – закричал я. – Стой! – В сознании мелькнуло «погоня», и я понял, что в этой округе такие слова звучат по двадцать раз на дню и способны вызвать у жителей лишь смех и издевки.

– Стой, убийца! – закричал я. – Награда за убийцу!

Я рассудил, что обещание награды произведет большее впечатление, чем просьба о помощи, и действительно увидел, как раскрываются окна и выглядывают люди.

– Награда! – кричал я. – Награда за убийцу!

Услышав эти слова, Биргойн бросил через плечо злобный взгляд, но не остановился.

Дорога была скользкой, усыпанной мусором и великим множеством дохлых животных, и мы оба с трудом удерживались на ногах. Но я догонял его. Глядя вперед, я увидел шумящий водный поток: это река Селл, разлившаяся от прилива, гнала воду обратно в канаву, и я понял, что Биргойну придется повернуть налево и бежать по берегу или переправиться вброд через эту ужасную канаву, а я не мог себе представить, что он это сделает, если у него будет выбор.

Но он не повернул ни налево, ни направо. В конце тропы он обернулся, обнажил клинок и направил его острие мне в горло.

Моя кровь из обжигающе горячей в один миг стала ледяной. Скользя в грязи, я остановился в пяти шагах от этого острия, глядя на рапиру, которая казалась длинной, как копье, что мой кинжал смотрелся нелепо.

– Что ж, парень, – сказал Биргойн, – твоя погоня подошла к концу.

Акцент говорил, что он из северного Бонилля.

Я тяжело дышал, сердце билось о грудную клетку, но, набрав в грудь воздуха, я вновь крикнул:

– Награда за убийцу!

Он зарычал, в бороде сверкнули белые зубы.

– Пойдешь за мной дальше, я и тебя убью.

Я заметил у дороги старую бутылку и бросил в него. Он легко увернулся, окинув меня презрительным взглядом. Рядом со мной высилась полуобвалившаяся каменная стена, когда-то часть сарая, и я наклонился, чтобы поднять камень. Биргойн повернулся и исчез где-то за насыпью.

Я готов был бежать за ним, но через мгновение понял, что он может затаиться за углом последнего дома перед насыпью и поджидать меня, чтобы проткнуть рапирой. Я посмотрел на старый сарай слева с его обвалившейся каменной стеной и едва не падающими деревянными балками крыши. Взял в зубы кинжал – если бы я увидел этот прием в какой-нибудь пьесе, нашел бы его нелепым, – поднялся на стену, а оттуда перебрался на балки. Пробежал по ним – сарай шатался под моей тяжестью – и перескочил на заплесневелую соломенную крышу старого заброшенного дома. Шаги по соломе были почти беззвучными. Я подошел к краю крыши и заглянул на другую сторону.

Мои крики и обещания награды привлекли некоторых наиболее предприимчивых жителей района, грубых и непривлекательных людей, которые стояли в конце Рамскаллион-лейн и смотрели мимо здания, на котором я стоял. Нетрудно было догадаться, что смотрели они на своего соседа Биргойна.

Я повернулся и увидел на углу здания широкую шляпу Биргойна. Как и я подозревал, он выжидал, чтобы проткнуть меня, как каплуна. Но его, очевидно, постигло разочарование: его шляпа наклонилась, он осмотрелся и не увидел меня. Тогда он повернулся, отчего стал виден полностью, и пошел в сторону Рамскаллион-лейн, по-прежнему держа рапиру в руке.

Он обратился к соседям:

– Не видели здесь назойливого мальчишку?

Кое-кто посмотрел на крышу, и я понял – он проследит за их взглядами и узнает, что я над ним; поэтому я схватил кинжал и прыгнул.

Я приземлился слева позади него, но достаточно близко, чтобы наскочить на него и столкнуть к реке, но, что более важно, приземляясь, я успел ударить его навершием кинжала по голове. Шляпа смягчила удар, но он был оглушен, и, поднявшись с земли, я кинулся на него: левой рукой сжал воротник у него на горле, а правой снова ударил его рукоятью кинжала. Пока я был близко к нему, он не мог воспользоваться рапирой.

Мне не хотелось убивать его. Совершенно очевидно, что Биргойн был всего лишь наемником, и я хотел доставить его в магистрат для допроса, чтобы он рассказал о зачинщике заговора.

Продолжая колотить его, я услышал радостные крики на Рамскаллион. Уверен, все здешние жители очень любят глазеть на драки.

Биргойн сумел увернуться от большинства моих ударов, а я все держал его за воротник и тряс, как терьер крысу. Он пытался вырубить меня рукоятью рапиры, но я отражал эти удары и распорол ему рукав куртки. Новая попытка ударить его по голове не увенчалась успехом. Не знаю, что произошло дальше, но он каким-то образом вывернулся из-под меня; я почувствовал, как его рука ухватила меня за левое запястье, – и полетел.

Я тяжело упал на спину, но паника заставила меня мгновенно вскочить. В его глазах горела жажда убийства. Сердце мое замерло, когда я понял, что теперь он получил возможность атаковать. Я отскочил и отбил кинжалом клинок, устремившийся к моим потрохам. Он вновь напал, я парировал и побежал по Рамскаллион-лейн; зеваки расступались перед сверкающим на дневном свету оружием.

Биргойн остановился, тяжело дыша. Я указал на него.

– Награда! – закричал я. – Награда за убийцу!

Биргойн зарычал и снова напал; я парировал. Мы стояли в растущем полукруге зрителей: мужчин, женщин и смеющихся детей. Их глаза были полны предвкушения, жестокости и алчности, как будто мы были псами, дерущимися в яме ради их развлечения. Я снова показал.

– Сбейте его с ног! Бросайте камни! Бросайте бутылки! Валите его! За него обещана награда!

– Сколько? – спросил некий прагматик, но какой-то молодой человек подобрал бутылку и бросил; она пролетела мимо головы Биргойна. Он зло посмотрел на своего соседа и выругался.

Полетели другие бутылки, какие-то старые кастрюли, камни. С верхнего этажа сбросили полный ночной горшок, он упал у ног Биргойна и обдал его своим содержимым. Я превратил соседей в моих союзников. Биргойн уклонялся от большей части снарядов, но они лишили его прыти; потом ему в лоб попал камень. Кровь заливала глаза, и ему пришлось ее вытирать.

Я видел, что он раздумывает, и когда он снова попытался убить меня, направив рапиру мне в сердце, он не застал меня врасплох – и я ушел бы, если бы не помешала толпа. Внезапно я оказался в пределах досягаемости его клинка и лихорадочно попытался увернуться, когда он сре́зал пуговицы с моей кожаной куртки для верховой езды. Я ударил его кинжалом и почувствовал, как клинок вошел в его левое плечо. Потом кто-то из толпы не успел уйти с дороги, я споткнулся, упал… и лежал беспомощный, а убийца стоял надо мной и в его в глазах разгоралось торжество. Он занес руку, чтобы нанести смертельный удар.

В этот миг охотник за ворами Толанд вышел из толпы, взмахнул дубиной и ударил Биргойна за ухом. Убийца упал на меня.

Мы с Амалией лежали, тесно прижавшись друг к другу, в моей квартире на Чэнслери-роуд, моя ладонь покоилась на ее животе. На ней были только драгоценности: перстни на пальцах и короткое ожерелье из золота и рубинов на шее. Нити жемчуга, которые она вплетала в волосы, высвободились и лежали на подушке. В голосе Амалии звучало сожаление, а я дрожал от негодования. Никакие мои ожидания не оправдались.

– Мне очень жаль давать тебе такой совет, – сказала Амалия. – Но, думаю, сейчас тебе лучше держаться подальше от двора.

Я почувствовал, как неповиновение распрямляет мне спину.

– Я ничего дурного не сделал, – сказал я. – На самом деле я послужил королеве. Зачем мне прятаться?

– Всему свету известно, что королеве отвратительно твое присутствие, – сказала она. – Если ты покажешься при дворе, все, кто надеется на королевскую милость, поневоле будут сторониться тебя. Это будет унизительно и не принесет пользы твоему делу.

Я долго думал. Гнев закипал в моих жилах.

– Понимаю, – сказал я.

– Скоро внимание двора займут новые дела. Тогда ты сможешь вернуться.

Она повернулась и посмотрела на меня, в ее миндалевидных глазах было сочувствие.

– Ведь я тебя предупреждала; сначала думай, потом действуй. Разве не правда?

– Предупреждала, – сказал я.

– Придворные заговоры, – сказала она, – лучше оставлять нераскрытыми. Если ты хотел помочь Бротону, ты ему не помог. Если хотел отыскать виновника, тебе это удалось слишком хорошо. Королеве пришлось вмешаться, и она очень недовольна, что ты заставил ее заметить интриги при дворе.

Захватив Биргойна, мы с Толандом отвели его в магистрат, сопровождаемые толпой обитателей Рамскаллион-лейн. Люди шерифа нас не впустили. Не из-за нашего пленника, а потому что им показалось, будто начинается мятеж.

Пока Биргойна препровождали в тюрьму, я привел толпу в одну из контор, где держал свои деньги. При виде толпы неряшливых людей добрые банкиры начали запирать двери и захлопывать ставни, уверенные, что рассерженный народ нападет на них. Потребовались переговоры, но наконец меня впустили и выдали мое серебро, которым я расплатился с толпой, чтобы она разошлась.

В то же утро перед отъездом из Кингсмера в столицу королева объявила о награде в триста реалов за убийцу, а потом назначила лорда Стейтстоува новым генеральным прокурором и поручила ему расследование этого дела. Стейтстоув выехал раньше королевской свиты и, приехав в полдень, застал Биргойна уже в тюрьме.

Весь следующий день Стейтстоув допрашивал убийцу в суде и уговаривал назвать имена сообщников. То, что он услышал, вероятно, заставило его выдрать себе всю бороду, но он выполнил свой долг, собственноручно снял копию с протокола допроса, никому не доверяя, и на другое утро доложил королеве.

Биргойн сознался, что ему заплатила мать королевы, королева Леонора. Леонора оставалась вблизи государыни и опасалась потерять из-за Бротона любовь дочери; к тому же Леонора по политическим соображениям хотела, чтобы Борлода вышла за принца и наследника Лоретто, а не за какого-то мелкого смазливого виконта.

До того как отправиться воевать за море, Биргойн был вассалом отца Леоноры. Он вернулся в Бонилль, сколотив неплохое состояние, но, распутник и игрок, промотал все. Леонора время от времени давала ему небольшие суммы и держала его про запас на случай, если понадобится перехватить гонца или перерезать кому-нибудь горло. А потом ее осенило, что можно зарезать жену Бротона и возложить вину на мужа. Именно одна из фрейлин вдовствующей королевы заказала кинжал с символом Бротона.

Королева Борлода, должно быть, пришла в ужас, узнав новость, но ей недоставало решительности и храбрости матери. В тот же день Биргойна повесили. Королеве Леоноре приказано было отправиться в королевскую резиденцию и крепость в Вест-Моссе, за Миннитскими горами, чтобы удалить ее как можно дальше от столицы, не пересекая океан. По приказу королевы ее мать должна была там оставаться всегда.

Что касается Бротона, то скандал оказался слишком громким, чтобы человек без влиятельных друзей смог его пережить. Хотя он был повинен только в честолюбии, его лишили поста начальника королевской охоты, дали новую должность генерального инспектора крепостей и отослали осматривать все крепости, замки и городские стены в королевстве. А так как он влез в долги, чтобы пускать пыль в глаза при дворе и платить за развлечения королевы в Кингсмере, его постоянно преследовали кредиторы или их представители.

Радовалась ли леди Бротон возвращению мужа? Не знаю.

Было сделано официальное объявление, что Биргойн повешен за попытку покушения на королеву. Имя королевы Леоноры не упоминалось, но уже через несколько часов все при дворе знали правду.

Виновных в насилии наказали, но на этом наказания не закончились – Борлода, потеряв все, что любила и чему доверяла, негодовала и возненавидела тех, кто стал тому причиной. Она видеть не могла лорда Стейтстоува, тем паче выносить его присутствие. Он сохранил свою должность меньше чем на неделю; жаль, потому что он выполнял свой долг как нельзя лучше; лишился он и средств, которые получал бы от тех, кого дела приводят пред светлые очи генерального прокурора, а это могли быть очень большие суммы. Его назначили королевским представителем в гавани Амберстон, где возможностей обогащения было гораздо меньше.

Что касается меня, через день после задержания Биргойна я вернулся ко двору и стал предметом восторгов и зависти, а потом мне сказали, что мой вид неприятен королеве и я должен держаться от нее подальше. В отличие от Стейтстоува, должности мне не дали, дабы это предложение не рассматривали как награду.

Я по-прежнему жду триста королевских реалов за поимку Биргойна. И если когда-нибудь получу их, разделю поровну между Толандом, семьей Мертона и своим тающим состоянием.

Амалия по-прежнему хотела меня видеть, ведь маркиза Стайн была почти такой же важной особой, как королева, и могла потакать своим прихотям. Впрочем, она все равно не могла встречаться со мной в обществе и лишь время от времени на несколько часов навещала меня в моей квартире. Как и природа, наша интрижка вскоре повернет на зиму, ведь через пару месяцев она родит Стайну наследника, а сам Стайн вернется из плена. Иногда мне ее не хватает, даже когда она в моих объятиях.

Порой я гадаю, действительно ли Добродетель восторжествовала над Беззаконием, как в пьесе Блекуэлла. Двор Борлоды очистился, изгнав одну заговорщицу и одного джентльмена-прелюбодея, но несомненно множество таких же осталось. Двор также избавился от одного ученика стряпчего, который слишком верил в свою удачу и пострадал от последствий этой веры. В своей квартире под крышей я почти слышу эхо смеха придворных.

Смеется ли это Добродетель в своем целомудренном доме или ее полубожественный спутник Беззаконие?

Кто бы ни смеялся, ясно, что я не в лагере Добродетели, пока Амалия приходит ко мне в постель. Поэтому я поцеловал ее шею, поблагодарил за совет и постарался развлечь ее, чтобы вскоре ей снова захотелось навестить меня в моем изгнании.

Дэниел Абрахам[12]

Дэниел Абрахам живет с семьей в Альбукерке, Нью-Мексико, где работает директором технической поддержки у местного интернет-провайдера. Начав карьеру с рассказов, он печатался в таких журналах и антологиях, как Asimov’s Science Fiction, SCI FICTION, The Magazine of Fantasy & Science Fiction, Realms of Fantasy, The Infinite Matrix, «Исчезающие виды» (Vanishing Acts), The Silver Web, «Кости мира» (Bones of the World), «Темный» (The Dark), «Дикие карты» и другие; некоторые из этих рассказов впоследствии вышли в его первом сборнике «Плач Левиафана и другие истории» (Leviathan Wept and Other Stories). Взявшись за романы, он быстро выпустил несколько книг, в том числе цикл «Суровая расплата», которая включает «Тень среди лета», «Предательство среди зимы», «Войну среди осени» и «Расплату за весну» (The Price of Spring). Он также написал цикл «Кинжал и монета», в который входят «Путь дракона», «Кровь короля» (The King’s Blood), «Закон тирана» (The Tyrant’s Law), «Дом вдовы» (The Widow’s House) и вышедшая совсем недавно «Война паука» (The Spider’s War). Абрахам является соавтором «Бегства охотника» (вместе с Джорджем Р. Р. Мартином и Гарднером Дозуа). Под псевдонимом М.Л.Н. Гановер он написал четырехтомный паранормальный романтический цикл «Дочь Черного солнца» (Black Sun’s Daughter), а под псевдонимом Джеймс С. А. Кори, вместе с Таем Фрэнком, – космическую оперу «Пространство» (по которой сняли популярный телесериал), включающую «Пробуждение Левиафана», «Войну Калибана», «Врата Абаддона», «Богов риска» (Gods of Risk), «Пожар Сиболы», «Игры Немезиды» (Nemesis Games) и «Пепел Вавилона» (Babylon’s Ashes).

В этом рассказе мы вместе со спутниками попытаемся проникнуть в сердце устрашающей и смертоносной загадки – и обнаружим там совсем не то, что искали.

Обманная башня

Старуха Ау первой заметила вора.

Сидя на корточках в саду, она прекрасно видела восточную дорогу – прямую полосу серого плитняка среди зеленого кустарника. В одной руке старуха держала нахальный корень, в другой – садовый нож; вокруг дышала плодородная почва. Между мгновением, когда она начала копать, и мгновением, когда извлекла из земли первый клубок грязи и бледной овощной плоти, появился вор – точка на горизонте. Она работала, а он приближался. Его плащ безжизненно висел во влажном летнем воздухе. Шляпа, широкая, как его плечи, затеняла глаза. За спиной у него были пустые ножны. Когда он подошел ближе, старуха Ау отвлеклась от работы. Поравнявшись со стеной из древнего камня, которая отмечала границу между большим миром и охраняемыми землями, он остановился и посмотрел в сторону Обманной башни.

Башня мерцала, как и обещали легенды, ежесекундно меняя очертания. Огромный алебастровый столп, утыканный горящими факелами, превратился в древний дворец из покрытого мхом серого камня, а тот – в розовое переплетение террас, стремящихся к небу. Вор следил за иллюзиями с высокомерным удовлетворением. Старуха Ау некоторое время наблюдала, как он наблюдает за башней, потом откашлялась и кивнула страннику.

– Какие новости? – спросила она.

Он посмотрел на нее. У него были синие глаза, цвета грозовой тучи. Морщины вокруг рта и глаз выдавали возраст и лишения, однако старуха Ау вроде бы заметила малую толику ребячливости, будто отражение желудя, выросшего в дуб. Что-то в нем напомнило старухе Ау любовника, который был у нее много лет назад. Знатный человек, мечтавший стать садовником. Теперь он мертв, и его мечты вместе с ним, за исключением тех, что сохранила она. Вор заговорил, его голос был насыщенным и глубоким, словно кто-то мягко играл на язычковом инструменте.

– Трон пустует, – сказал вор. – Король Раан гниет в могиле, а принцы грызутся за его место.

– Все семеро?

– Тауэн, Мауш и Киннин пали от мечей своих братьев. Еще один, Аус, привел с юга иноземную армию, чтобы заявить свои права на трон. Пять армий бродят по стране и уничтожают все на своем пути.

– Печально, – сказала старуха Ау.

– Войны заканчиваются. Даже войны за престол. Они также открывают определенные неожиданные возможности для смельчаков, – ответил вор и сменил позу, одновременно меняя тему разговора. – Эти земли принадлежат Имаги Верту?

Старуха Ау пожала плечами и ткнула подбородком в каменную стену.

– Все в пределах границы и вокруг нее. Не подчиняется престолу, нынешнему или предыдущему. Или следующему. Обманная башня не принадлежит миру, Имаги Верт позаботился об этом раз и навсегда. Ты пришел от одного из принцев? Просить Имаги принять его сторону?

– Я слышал, будто после смерти короля Раана Имаги Верт взял его душу и превратил в меч. И этот меч хранится в той башне. Я пришел, чтобы его украсть.

Старуха Ау провела черной от земли ладонью по щеке, прищурившись, посмотрела на вора, потом на башню, потом снова на вора. Тот вызывающе вздернул подбородок. Пустые ножны хлопнули его по спине, словно требуя внимания. Зеленый лак, латунные пряжки рассчитаны на весьма большой меч. Будто душе короля действительно требовался роскошный клинок.

– Ты ведь часто это повторяешь, верно? – спросила старуха Ау, стряхивая землю с упрямого бледного корня. – Странный способ добиться желаемого.

Вор снова посмотрел на нее. На его лице мелькнула радостная улыбка.

– Уверен, ты прекрасно разбираешься в садоводстве. Ну а я прекрасно разбираюсь в кражах. Эта дорога ведет к городку у подножия башни?

Старуха Ау кивнула.

– Час пути. На перекрестке держись левее, иначе свернешь к югу, а там одни зернохранилища да мельница. Но учти, все, кого ты встретишь, верны Имаги Верту. Другие надолго здесь не задерживаются.

– Я не собираюсь задерживаться.

– У тебя есть имя, приятель? – спросила старуха Ау.

– И не одно.

Ладонь вора скользнула в рукав и вынырнула обратно. Солнечный луч отразился от маленького блестящего предмета в его пальцах. Он бросил монету старухе Ау, и та ловко поймала ее. Серебряный квадратик с лицом молодого человека. Какого-то принца. Одного из воинственного потомства мертвого короля.

– Это за молчание? – поинтересовалась старуха Ау.

– Это за помощь, – ответил вор. – Все прочее – на твоей совести.

Старуха Ау хмыкнула, кивнула и спрятала монету в пояс. Вор с пустыми ножнами зашагал по дороге. Его плащ раскачивался на ходу, и он напоминал уличного фокусника, правая рука которого отвлекает публику от действий левой. Тень под шляпой походила на вуаль. Обманная башня превратилась в увешанное цепями каменное дерево выше облаков, потом в спиральный базальтовый столб с высеченными по бокам ступенями. Старуха Ау покачала головой и вернулась к работе. Упрямый корень сопротивлялся, но она была тверда и сурова, и умела обращаться с садовым ножом. Когда корень наконец вылез, длинный, как ее рука, и бледный, как кость, она присела на корточки на взрыхленную черную землю, вытерла пот с лица и посмотрела на запад, вслед вору. Тот уже скрылся за изгибом дороги и деревьями.

Город, служивший Имаги Верту, изображал нормальность даже под сенью магии. Мощеной была только центральная площадь. Заросшие сорняками улицы покрывала пыль. Небольшие конюшни запахом не отличались от конюшен по всему миру, а в проулках ночные горшки дожидались, пока их содержимое продадут прачке, чтобы отбеливать белье, или дубильщику, чтобы размягчать кожи. Над первыми летними цветами вились пчелы и мухи. Прогретые солнцем соломенные крыши испускали слабое зловоние. Птицы в гнездах перекрикивались друг с другом. В нескольких сотнях футов к северу высилась Обманная башня: шпиль из кости и стекла, потом столп из тонких каменных пластин, потом спираль из чего-то, напоминавшего освежеванную плоть, потом увитая плющом гранитная дева в короне из живого огня.

Для горожан вор был большей диковинкой. Он шагал по улицам, его глаза были скрыты, но на губах играла веселая улыбка. Пустые ножны колотили его по спине на каждом шагу.

Постоялый двор располагался рядом с площадью, чуть в стороне, словно слуга с вежливо опущенным взглядом. Вор зашел внутрь, будто часто здесь бывал. Хозяин, тучный мужчина с традиционным знаком гостеприимства – железной цепью на левой руке, встретил его во дворе.

– Мне нужна маленькая комната, – сказал вор.

– Маленьких комнат нет. Больших, впрочем, тоже, – ответил толстяк. – Есть просто комнаты.

– Перед Имаги все люди равны? – словно в шутку спросил вор.

– Именно так. Симин позаботится о твоей лошади, если она у тебя есть.

Симин, долговязый темноволосый паренек с наивным, открытым лицом, с надеждой кивнул. Вор покачал головой и вручил толстяку три квадратные серебряные монеты.

– Я беру с собой только то, что могу унести.

Хозяин внимательно изучил монеты, будто они предсказывали будущее, потом крепко сжал губы и пожал плечами. Железная цепь звякнула, словно высказывая свое мнение.

– Я покажу, куда идти, – нарушил молчание Симин.

– Очень мило с твоей стороны, – ответил вор.

Симин затрусил впереди. Он провел вора короткими коридорами во внутренний двор с вишневыми деревьями. В углу стоял каменный резервуар. Тощая девица отскребала мох щеткой с черной щетиной, стараясь не глазеть на гостя. Вор кивнул ей. Она покраснела и кивнула в ответ.

Симин остановился у высокой двери цвета свежих сливок, со щелчком отодвинул латунную щеколду. Вор шагнул в свою комнату, мальчик вошел следом. Внутри пахло мылом и сиренью. Тени гнездились у бледных стен, словно внезапно наступили сумерки. Скромная кровать с грубым коричневым одеялом вроде тех, что делали южные племена сотни лет назад. Кованый ирис в рамке на стене напротив единственного окна. Глиняный кувшин и чашка рядом с тремя незажженными свечами на низком столе. Симин с улыбкой закрыл ставни, будто вор попросил его об этом. Тени стали глубже.

Вор медленно опустился на кровать. Уронил пустые ножны, и те со стуком упали на пол. Вор снял шляпу, припорошенную цветочной пыльцой и пылью, и положил рядом с собой. Мокрые от пота редкие пряди волос прилипли к черепу. Радостная улыбка исчезла, ей на смену пришел страх. Вор покачал головой, прижал ладонь ко лбу и снова покачал головой.

– Я не могу. Не могу это сделать.

– Можешь, – рявкнул Симин, которого звали совсем иначе. От его мальчишеского добродушия не осталось и следа. – И сделаешь.

– Ты видел башню? Я слышал истории про Обманную башню, все их слышали. Я думал, она будет… Сам не знаю. Странным образом отражать лучи солнца. Отбрасывать причудливые тени. Постоянно меняется, так они говорят? Чертовски верно. Как мне противостоять чародею, который способен на такое?

Симин прислонился к стене, скрестив руки на груди.

– Тебе и не нужно. Этим займусь я.

– Мы совершаем ошибку. Нам лучше вернуться.

– Вернуться куда? К огню и смерти? Нет, мы будем следовать плану, – сказал мальчик. – Добыть меч. Закончить войну.

Вор прижал локти к коленям, обхватил голову руками.

– Как скажешь, как скажешь. – Потом собрался. – Ты его нашел?

Симин налил в чашку воды из кувшина и вручил вору.

– Нет. Но теперь, когда ты приехал, найду. Что изменится, где усилится стража, куда тебя не пустят? Так я узнаю. Ты ударишь в барабан, а я буду прислушиваться к эху. Так оно обычно и работает. И чем больше они будут следить за тобой, тем меньше станут следить за мной.

– Знаю, знаю, – ответил вор и одним глотком осушил чашку. Вернул ее мальчику, вытер губы рукавом. – Прежде чем я пришел сюда, этот план мне нравился больше. Престолонаследие, и троны, и кровь, и действующие армии. А теперь волшебные мечи, и чародеи, и башня, будто явившаяся из дурного сна. Мне здесь не место.

– Отправляйся утром. Поговори со всеми, кого сможешь найти. Спрашивай про зеленое стекло.

– Зеленое стекло? Почему?

– Я нашел личный храм недалеко от башни. Сделанный из зеленого стекла. Думаю, меч может быть там.

– Значит, зеленое стекло. И хвалиться перед верными подданными Имаги Верта, что я брошу ему вызов. И вести себя очаровательно и загадочно. Когда чародей прибьет меня, виноват в этом будешь ты.

– Что нового на войне? – спросил Симин, и его тон говорил, что ответ ему известен. Заболачивание Канала гагар. Убийство принца Тауэна. Голод на станции Каи-Сао. Вопрос, в котором содержится ответ, несет скрытый смысл. Вор понял.

– Цель оправдывает средства, – сказал лысеющий человек мальчику. – Я никогда не отказывался от этих слов.

– Значит, начнем завтра, – ответил мальчик и ушел, прикрыв за собой дверь.

– Лично я уже начал сегодня, – пробормотал вор пустой комнате.

Король Раан захватил престол – а с ним и власть над Империей – за неделю до своих двадцатых именин. Мальчишка с сияющей юной кожей воссел на трон из золота, драгоценных камней и костей. Он правил шестьдесят лет – шестьдесят лет мира и раздоров, голода и изобилия. Многие люди, родившиеся в день его коронации, не знали другого правителя. Правление и король Раан срослись в мыслях подданных, словно два молодых деревца, посаженных рядом и обвивших друг друга так, что ни одно не могло существовать отдельно от другого. Король Раан, и империя, и правильное мироустройство – все эти слова означали одно и то же.

Несложно позабыть реального человека, на чьи плечи лег этот груз. Он единственный из всех людей, от Жемчужного моря до кинжальных пиков Даи-Доу, от ледяных долин Верхнего Сараля до жарких пустынь Гелиопона, понимал, что король Раан, который управлял империей, словно простой смертный – своими руками, и Раан Сауво Серриадан, сын Ош Сауво, принцессы Хей-Са, третьей жены короля Гаудона, не были единым целым. Человек и долг, занимавший все его время, лишь внешне пребывали в мире друг с другом. Если на то пошло, тень смерти угнетала короля Раана сильнее прочих, потому что он не мог делать вид, будто больше власти и влияния придали бы его жизни больший смысл. Богатство и положение не давали ответов на мучившие его вопросы. Он искал утешения в плотских утехах, и философии, и – ближе к концу – в оккультизме.

Секс привел к легиону детей в пределах политического брачного лабиринта и за его пределами; философия – к серии меланхолических писем, посвященных королевским представлениям о человеческой душе и природе правильно прожитой жизни; оккультизм – разумеется, к дружбе с Имаги Вертом.

Имаги Верт – имя, породившее целую мифологию опасностей и чудес. Имаги Верт не только создал бестелесный голос Каменного оракула в Калафи или Детей ночи, что играли в волнах у берегов Амфоса; он воплотил в себе глубочайшие тайны мира. Некоторые утверждали, что Имаги был человеком и претерпел превращение, свалившись со скалы в трещину во Вселенной. Другие – что Господь не мог вдохнуть жизнь в глину мира, не приоткрыв щель между небом и землей, и что шрам от этой раны взял себе имя, и башню, и земли. Или что великий чародей обманул саму смерть, научившись жить вспять, к началу времен. Различные версии сходились в трех вещах: Имаги охранял Обманную башню и прилегающие к ней земли от любого вторжения; простые смертные, желавшие подчинить Имаги своей воле, кончали скверно; и чудеса, не подвластные самому причудливому воображению, таились в тени изменчивой вечной башни. Оккультные занятия привели короля Раана к низкой каменной стене, и к городу, и к башне столь же неотвратимо, как течет вниз вода.

Никто не знал, как прошла та первая встреча, но многие строили догадки. Быть может, императору оставалось лишь проявить смирение перед нестареющим, вечным существом, что называло Обманную башню своим домом. А может, эти два человека, настолько возвышавшиеся над простыми смертными, что власть стала им тюрьмой, вцепились друг в друга, словно два беженца в пустыне. Никто не видел, как они общались, а король Раан мало говорил об этом при дворе. Его путешествия в Обманную башню сначала были ежегодным паломничеством; потом он стал ездить туда в разгар лета и в середине зимы. А когда годы истощили его и он больше не мог выезжать, остались добрые воспоминания, сохранившиеся дольше всех прочих.

Смерть пришла к королю Раану, как и к любому другому. Имперский престол не защитил его. Врачи со всего света съехались во дворцы, привезя с собой флаконы с солями и травами, обереги, и заклинания, и пиявок. Король Раан позволил им лечить себя, словно дядюшка, потакающий племянникам и племянницам в их играх. Если он и надеялся продлить себе жизнь, то не говорил об этом. Принцы и принцессы собрались вокруг дворцов. Старший, принц Киннан, надел диадему на волосы, поредевшие и выцветшие за пятьдесят восемь лет жизни. Принцесса Магрен, самая младшая, все еще заплетала волосы в косички в знак своей юности. Дворцы набухли слугами, богатством и амбициями, словно насосавшийся крови клещ, готовый лопнуть.

В момент смерти короля Раана тень пронеслась над дворцами. Факелы, и лампы, и огни в очагах мигнули и погасли. Некоторые утверждали, будто слышали шум крыльев, словно во тьме скрывались огромные птицы. Другие – низкий музыкальный свист, который издавали сами стены. Лишь сиделка короля Раана и принц Тауэн, волей судьбы оказавшийся у постели отца, слышали последние слова короля: «Ты вспомнил свое обещание», – и не придали им особого значения. Когда слуги вновь зажгли все факелы и свечи, очаги и лампы, король Раан уже умер, и Империя изменилась.

Какое-то время казалось, что новый порядок будет мало отличаться от старого. Ученые-юристы и священники, изучавшие тайны благородной родословной, установили детей короля Раана, имевших преимущественные права на престол. Киннан, самый старший, был первым в очереди, однако Наас – более молодой, но сын благородной матери – почти не отставал от него. Потом шли Тауэн и Клар, Мауш и Тиннин. Принцесса Саруенна из Хольта укоротила волосы и имя, объявив себя принцем Сару, – по словам священников, у этого поступка было много прецедентов. На недели траура империя затаила дыхание. Потом принц Киннан провозгласил дату своей коронации и пригласил братьев и сестер прийти в мире, дабы почтить память отца.

До сих пор неясно, кто убил жену и детей Киннана. Однако принц уцелел, и так началась Война семи принцев.

В годы после того, как пролилась первая кровь, империей правил хаос. Вести летели над горами и равнинами, озерами и океанами, вести о смерти, и утратах, и дворцовых интригах. И – для тех, кто желал слушать – об Имаги Верте. Рыбак, чья кузина работала в дворцовых кухнях, сказал, что в ночь смерти короля Раана, когда погасли огни, тень, похожая на человеческую, пролетела на фоне луны. Она явилась со стороны Обманной башни и вернулась туда же. Женщина, в то время путешествовавшая по землям Имаги Верта, сообщила, что в ту ночь горожане сидели по домам, и в теплый летний вечер улицы были безлюдны, словно во время дикой бури.

Некоторые слухи даже удалось проверить. Да, посланники Имаги отыскали полдюжины лучших имперских оружейников в месяцы упадка короля Раана. Да, в тени Обманной башни была построена кузня, которая впоследствии обрушилась – через месяц после смерти короля. Да, в первые недели ухудшения состояния короля в библиотеке Амон-Суэр появился чужестранец и потребовал таинственный трактат о природе души.

Едва слышнее шепота на сильном ветру – однако из ниточек между Имаги Вертом и смертью короля начала сплетаться картина. Новая мифология родилась из последних королевских слов и привела к тому, что один человек решил покончить с войной.

Лоскутное одеяло правды и догадок выглядело примерно так: в старости король Раан стал бояться смерти – или, по крайней мере, сожалеть о ее неизбежности. Он обратился к своему бессмертному другу и спутнику, Имаги Верту. Вместе они придумали, как королю Раану сбросить глину плоти, но не умереть. Имаги Верт способом, неведомым благочестивым последователям, забрал королевскую душу, когда та покинула тело, вернулся вместе с ней в Обманную башню и там заключил ее в меч. Из стали и огня был выкован клинок, в котором Раан мог избежать кончины.

А потом… что чародею, живущему вне времени, делать с таким клинком? Какой властью обладает истинный меч-душа? Простым смертным не под силу постичь глубины замыслов и планов Имаги. Быть может, от меча будет прок тысячу лет спустя. Может, Имаги создал его исключительно ради удовольствия справиться с задачей, на которую не осмелился посягнуть ни один другой алхимик. Но для наследников Империи? Для мужчин, и женщин, и детей перед лицом войны меч приобрел еще большую силу.

И потому в столице небольшого государства, куда король Раан нанес один из последних визитов, в доме женщины, которой почти двадцать лет назад отдали на воспитание юного принца Ауса, самый дальний от трона королевский наследник придумал собственный план.

Он всю жизнь жил один, ничего не зная об отце и матери, кроме стороны света за морем и уверения, что кровь гарантировала ему честь и достоинство, если не любовь. Он покрыл изящные каменные стены углем и воском, планируя свое путешествие, пути своих маленьких армий. Восьмой в Войне семи принцев, имевший меньше всего шансов на победу в битве.

Битвы его не волновали. Для Ауса путь к победе лежал не через поле брани, а через сады и земли Обманной башни. Руины, где обугленные кости кузницы уже заросли плющом. Храм из зеленого стекла. Улицы и конюшни, мельницы, и кухни, и фермы земель, у которых не было короля. Здесь – или нигде – крылся ключ к амбициям Ауса, Забытого принца.

Ауса, чье имя было вовсе не Симин.

– Я всегда питал слабость к… зеленому стеклу, – произнес вор с многозначительной улыбкой.

Стоявшая перед ним женщина – темноволосая и мощная – молча держала топор на плече. Вор снова улыбнулся, будто они обменялись шуткой, коснулся широкополой шляпы и зашагал дальше по улице. В городе не было ничего странного, не считая самой Обманной башни. Мужчины и женщины занимались своими делами, как в любом другом месте. Собаки и дети гонялись друг за другом по грубой каменной мостовой и широким песчанистым лужам. Из густой листвы на деревьях выглядывали птицы. Если не видеть изменчивую башню, нетрудно было забыть о ее существовании. А вор старался ее не видеть.

По улице, пыхтя и потея, шагал круглолицый мужчина с тележкой свежескошенного сена. Вор заступил ему дорогу.

– Прекрасное утро. Скажи, друг, не знаешь ли ты чего-нибудь интересного о зеленом стекле? Плачу добрым серебром за добрые слова.

Мужчина помедлил, нахмурился, пожал плечами и двинулся дальше. Вор улыбнулся ему вслед, будто его молчание говорило лучше самых красноречивых историй. Достал из одежды старый жестяной секстант, прицепил в качестве отвеса кусок ярко-розового стекла и сделал вид, что измеряет макушки деревьев. Он чувствовал себя идиотом, притом испуганным. Ждал, что закончит день в канаве, и рыбы будут выедать его глаза. Но он серьезно относился к своей работе, а потому выставлял себя таинственным болваном и надеялся на лучшее, не уточняя, в чем это лучшее может заключаться.

В конюшне принц Аус изображал Симина, кивал, услуживал как мог – и слушал.

Хозяин – своей жене, когда они возились с виноградными лозами за постоялым двором: «Конечно, я известил башню. Отправился туда лично, едва он ушел к себе в комнату. Вот только Имаги все знал еще прежде, чем я раскрыл рот».

Девушка-уборщица – своей матери, когда они несли на рынок свежие яйца: «Ночью Имаги прислал распоряжения. Маленьких зябликов с пустыми глазами, которые несли в клювах клочки пергамента. Бэр (ученик кузнеца, насколько знал Симин) получил один, и Сойлу тоже».

Маленькая девочка в перепачканном платье, возившаяся в грязной воде у своего дома: «Крыса и вор, крыса и вор, найдется для них острый меч и топор».

Все знали, как и рассчитывал принц Аус. Но если кто-то и запаниковал, он этого не увидел. Подобно человеку, в сумерках идущему по дороге навстречу собаке, город выжидал, тихий и спокойный, и оценивал угрозу. Но он хотя бы ощущал угрозу, или изумление, или интерес. Своих величайших опасений – скуки, любезности, безразличия – Аус не заметил. Вор стал главной городской новостью, и этого было достаточно.

После обеда, когда Симин традиционно улизнул на сеновал вздремнуть, принц Аус улизнул по дорожке, притворявшейся оленьей тропой. Он шел осторожно, напрягая слух в жужжании летней мошкары и шуршании высоких трав. На полуденной жаре он вспотел, тяжелый воздух входил в легкие, словно пар. Обманная башня менялась: устремленная к небу спираль из гладкого белого камня; две массивные желтые кривые, вложенные одна в другую, словно клюв гигантской птицы; нешлифованный кусок дымчатого обсидиана. Приблизившись к храму из зеленого стекла, Аус зашагал еще медленней.

Едва заметные метки, оставленные принцем, были на месте. Длинный травяной стебель, сломанный на высоте колена, по-прежнему клонился поперек тропы. Тонкая, как паутинка, нить на высоте пояса между сухим деревом и густым кустом с заостренными листьями по-прежнему колыхалась на вялом ветру. Аус ощутил растущее разочарование еще прежде, чем преодолел последний поворот и увидел храм из зеленого стекла.

Возможно, храм стал меньше – все казалось возможным рядом с Обманной башней. А может, ему это почудилось под первые нестройные аккорды разочарования. Полуденное солнце сверкало на волнистых изумрудных поверхностях, но Аус видел только пыль. Шагнув внутрь и подойдя к низкому алтарю, он не испытал чувства изумления и уверенности, охватившего его в ту ночь, когда он нашел храм. Пыль, которую он столь тщательно рассыпал, чтобы заметить следы, осталась непотревоженной.

Вор пришел, стал угрозой – и никто на нее не отреагировал. Ни горожане, ни Имаги Верт. Принц Аус сказал себе, что следует радоваться. Он бы предпочел найти тайник, в котором хранится меч, но точно знать, что его нет в этом храме, тоже было важной информацией и сужало круг поисков. Он проявил терпение. В общем и целом. Единственный разочарованный крик вспугнул птиц с макушек деревьев – но лишь один раз. Больше он не кричал.

Он прошел обратно по тропе, спеша вернуться на сеновал прежде, чем придет пора Симину проснуться. Пустившись бегом, ощутил, как вживается в роль Симина-бродяги. Мальчишки слишком глупого, чтобы обзавестись интересной историей. Симина незаметного. И, возможно, именно по этой причине – благодаря роли, с которой он столь сроднился – его не увидела девушка-уборщица, шагавшая по дороге прочь от города и башни.

Рынок был далеко. Рядом с девушкой уже не было хромой матери. И что-то прыгало у нее за спиной. Тряпичная сумка, покрытая жирными пятнами. В такую можно положить еду для недолгого путешествия.

Аус, или Симин, помедлил, не зная, как поступить: вернуться, пока никто не раскрыл его обмана, или… или посмотреть, зачем эта девушка пустилась одна в путь, уведший ее так далеко от привычных мест. И взяла с собой еду. И… да, он испытал легчайшее тайное возбуждение. Его живот напрягся, в горле встал комок.

Он свернул и крадучись пошел за ней, держась на расстоянии.

Девушка шагала на север, удаляясь от храма из зеленого стекла и огибая жуткую изменчивую башню. Алый шарф и волосы сияли на солнце, яркие, словно флаг на поле боя. Тепло солнечных лучей колебалось между приятным и гнетущим. Воздух был душным, словно надвигалась гроза. Аус держался в тенях под ветвями и на краю высокой травы, где изгиб тропы почти скрыл девушку из вида. Страх, что его заметят, нарастал, превращаясь в жгучее возбуждение. В любой момент хозяин постоялого двора отправится его искать. Желание вернуться мучило его, но ощущение, будто он стоит на пороге важного открытия, заставляло идти дальше. Тем временем девушка, не догадывавшаяся, что стала средоточием мира Ауса, шагала и подпрыгивала, останавливалась, чтобы оглянуться, и шагала дальше. Сзади на ее платье темнело пятно пота.

И в полоске пятнистой тени, где два дерева нависли над тропой, она исчезла.

Грудь принца стиснула ледяная рука паники. Девчонка была иллюзией, приманкой в ловушке. Или она ускользнула и сейчас, пока он стоял здесь, бежала поднимать тревогу. Он ждал, застыв, словно дерево, и лишь когда на протяжении десяти долгих, трепещущих вдохов ничего не произошло, двинулся дальше. На тропе между деревьями никого не было. Листья вздрагивали на едва ощутимом ветру. Назад и вперед тянулась ухабистая земля. В этой картине не было ничего странного или неуместного – за исключением воспоминания о девушке и ее нынешнего отсутствия. Принц медленно повернулся, моргая от удивления и смятения.

Он едва не упустил некую неправильность в воздухе. Созданная из пустоты, она и выглядела пустой. Лишь преломление света, словно легчайшая рябь в стекле. Даже заметив ее, он усомнился. Но шагнул вперед – сначала одна нога, затем другая, – и вокруг него развернулся ландшафт, будто, сделав эти шаги, он преодолел поворот тропы, и перед ним открылись новые, незнакомые виды. Склон холма, поросший зеленой травой и усыпанный одуванчиками, поднимался к самому подножию Обманной башни. Над входом в пещеру высилась каменная притолока, и в тени между подземной тьмой и ослепительным дневным светом сидела девушка-уборщица, а рядом с ней – Бэр, ученик кузнеца. Рядом с ними лежал обед – цыпленок с хлебом, позади валялся тряпичный мешочек. Эти двое видели только друг друга, но принц Аус видел все. Неловкую улыбку девушки. Криво сидящую броню ученика кузнеца, топор с обмотанной кожей рукоятью. Меняющийся, меняющийся, меняющийся силуэт башни. Он шагнул назад, мир вновь свернулся вокруг него – и он оказался один на тропе, в том же месте, но другим человеком.

Путь, скрытый магией. Человек, поставленный охранять его, даже ценой своих привычных обязанностей. Заброшенный храм больше не интересовал Ауса. Он нашел то, что искал. Имаги Верт, озабоченный появлением вора, укрепил защиту – и тем самым показал, что именно требовалось защищать. Симин, или Аус, несколько раз прошел туда-сюда, торопясь, чтобы не вызвать подозрений своим отсутствием, но желая запомнить дорогу.

Остаток дня Аус посвятил тому, чтобы быть Симином. Он выгреб стойла и починил стенку курятника в том месте, где какой-то дикий зверь пытался проникнуть внутрь. Он натаскал воды из колодца для кухни постоялого двора и отнес мельнику пироги в обмен на муку. Когда хозяин шутил, он смеялся. Когда, почти на закате, девушка-уборщица протрусила мимо с раскрасневшимися щеками и выпачканным травой рукавом, он сделал вид, что ничего не заметил. Обманная башня менялась: бело-серый столп, пятнистый, как луна; железный блок вроде гигантской наковальни, со светящимися окнами поверху; ветхая конструкция, покачивавшаяся на легком ветру, словно нищенские хижины, поставленные друг на друга.

Вор явился в общий зал на ужин, ел, и пил, и смеялся, будто его ничто не тревожило и совершенно не интересовал Симин. Веселые голубые глаза вора весело сверкали при свечах, он пил вино и пел песни, словно события развивались по какому-то непостижимо сложному плану. Около полуночи, когда принц Аус пробрался в комнату вора, дверь стояла нараспашку, а человек, съежившийся на кровати, ничуть не напоминал былого весельчака. Глаза вора слезились, его лоб и углы губ бороздили глубокие морщины тревоги, граничившей со страхом.

– Я так больше не могу, – сказал он, когда принц вошел в комнату. – Они улыбаются и отвечают, когда я говорю с ними, но замышляют убийство, стоит мне отвернуться. Еще день, в крайнем случае – два, и мне в спину вонзится нож. Я уже его чувствую.

– Неужели? – осведомился принц, закрывая дверь.

– Да. Она зудит. – Вор провел рукой по голове, взъерошив волосы.

Принц сел рядом с ним.

– В таком случае хорошо, что мы уходим сегодня.

Вор уставился на него и замер. Широко раскрытые глаза внимательно изучали лицо принца.

– Серьезно?

– Я нашел место. Тайную пещеру у подножия башни. Она скрыта магией, и ее сторожит человек, чье ремесло – отнюдь не охрана.

– Что ж, – сказал вор и слабо рассмеялся. – План сработал? Действительно сработал? Будь я проклят. Я думал, мы оба покойники.

– Работает, а не сработал, – поправил его принц. – Пока нет. Оставайся здесь и не привлекай подозрений. Уедем, как только я вернусь.

– Понял, – ответил вор. А когда принц поднялся, вор вскочил на ноги, залез под кровать, снова выпрямился и протянул принцу зелено-латунные ножны. – Возьми это. Чтобы убрать меч, когда его найдешь.

Принц мягко, но решительно оттолкнул ножны. Вор недоуменно моргнул.

– Я не собираюсь забирать душу отца, – сказал принц. – Я пришел сюда, чтобы ее уничтожить.

Принц скользил в темноте, тень среди теней. Он не боялся ночи. Облегающий черный плащ и нож в ножнах на бедре, мягкие сапоги и покрытое грязью лицо заставляли его ощущать себя портовым головорезом. Он сказал себе, что комок в горле и учащенный пульс выдавали возбуждение, а не страх, и сам поверил своим словам.

Кустарник и трава у тропы больше не казались зелеными. Лунный свет сделал мир черно-серым. В кустах бродили звери. Шуршание листьев напоминало мягкий шелест дождя. Обманная башня тревожно менялась, словно измученный кошмарами человек, но в темноте принц не мог различить деталей. Даже без свечи он преодолел путь, который показала ему девушка-уборщица.

Когда два дерева закрыли тропу, он помедлил. Мрак скрыл трещину из света и воздуха, но принц ее помнил. Пригнувшись, напрягая зрение, он начал красться вперед. Иллюзии и чары Имаги Верта могли обмануть человеческий опыт. То, что сработало днем, могло не сработать ночью. Но нет, как и прежде, мир сместился. Пустошь стала тропой, холмом, пещерой. И переменчивой башней, где хранилась душа его отца, обращенная в сталь. У входа в пещеру мерцал огонь. Неплотно прикрытая лампа. Принц скользнул на тропу, стараясь не шуметь.

Он узнал ночного стражника, но не вспомнил его имя. Наверное, Симин кивал ему на рынке или махал рукой на мельнице – один горожанин приветствовал другого. Но обстоятельства превратили их в принца империи и слугу его врага. Аус напал из темноты и убил человека, прежде чем тот успел вскрикнуть. Принц смотрел, как тускнеют глаза стражника. Война косила людей по всей Империи. Женщины и дети гибли на улицах Нижнего Шаоена. Солдаты орошали багрянцем общинные поля Маттауана. Стражник, захлебнувшийся удивлением и своей кровью, заслуживал не большего и не меньшего, чем тысячи других мертвецов. Принц Аус стоял над ним, пока он умирал. Принц не был виновен в убийстве. Виной всему был король Раан, а значит, ответственность лежала на его неосужденной душе. И если руки принца дрожали, это лишь доказывало, что он не стал равнодушен к смерти. Что был в большей степени человеком, нежели тот, кто его зачал.

Он снял ключи с бедра убитого, взял лампу, которая стояла рядом с опустевшим табуретом, и вошел в пещеру. Стены из грубого неотесанного камня поворачивали, и ныряли, и поднимались, без углов и дверей. Холодный воздух пах землей. В глубокой тишине даже едва слышные шаги принца казались громкими, словно крики. В какой-то момент, на ничем не примечательном отрезке коридора, уши принца внезапно начали болеть, воздух обрушился на него, словно грозовой фронт, и он понял, что находится под Обманной башней.

Впереди во мраке забрезжил свет, что-то отразило слабые лучи лампы. Какая-то часть души принца говорила ему вернуться, но цель манила его к себе. Мерцание ширилось и набирало силу, пока не превратилось в широкую латунную дверь с тремя панелями, украшенную резными символами и непостижимыми узорами. Увидь принц Аус эту дверь в любом другом месте, он все равно понял бы, что это вход в святая святых Имаги Верта. Потребовались долгие, томительные минуты, чтобы отыскать замочную скважину, затерянную в резьбе – крошечную латунную пластинку, которая сместилась, открыв темноту правильной формы, – однако ключ мертвого стража подошел и повернулся, и дверь открылась.

Принц Аус шагнул за порог.

Вдоль стен горели свечи, однако ни салом, ни воском не пахло. Их свет казался мягче снега. Комната была не больше общего зала на постоялом дворе, но вместо столов, и табуретов, и длинного очага со слабым огнем ее заполняли постаменты, словно кости земли проросли камнями. На каждом лежал какой-то предмет. Ограненный драгоценный камень цвета алой крови, размером с два сжатых кулака. Грубая кукла, сделанная из куска веревки и пучка сухой травы. Череп ребенка, столь юного, что искривленные ряды зубов так и остались в челюстной кости, не успев заменить крохотные острые молочные зубки. Аус медленно шел. Он не слышал никаких звуков. Тишина казалась абсолютной. Даже его дыхание граничило со святотатством. Кружка в форме сложенных чашечкой пальцев с толстыми костяшками. Простой глиняный горшок, разрисованный черными линиями, тонкими, словно перышко. Сокровища, думал принц, собранные за долгие века жизни, которой давно вышел срок. Кусок пергамента с зеленым отпечатком ладони. Птичье гнездо из длинных тонких косточек.

Меч.

Горло принца напряглось, во рту неожиданно пересохло. Меч лежал на боку. Рукоять из драгоценных камней и серебра была в форме извивающегося человеческого тела. По лезвию был выгравирован узор из узлов, запутанный, как лабиринт. Принц потянулся к мечу, помедлил, затем, почти против воли, взял его. На ощупь меч казался холоднее воздуха, словно всасывал тепло плоти. Он был прекрасно сбалансирован. Лучший из когда-либо сделанных мечей. Меч империй. Меч, выкованный из стали, и темной магии, и согласной души отца.

– Восхищаешься?

Голос, хриплый и низкий, словно звук от камня, который тащат по земле, раздался из-за спины принца. Озаренный светом свечей человек стоял там, где, мог поклясться принц, мгновение назад никого не было. Черный балахон неподатливо колыхался, будто древесная кора, превращенная в ткань. Темные вены набухли под кожей, бледной, как кость. Спокойные глаза изучали принца.

– Я тоже им восхищаюсь, – произнес бледный человек. – Полагаю, искусная работа заслуживает уважения. Даже если ты не одобряешь замысел. – Он попытался улыбнуться, потом вздохнул.

– Ты Имаги? – спросил принц высоким, прерывистым голосом. Страх пульсировал в его крови, рука крепче стиснула меч.

– Так ли это? – ответил бледный человек, склонив голову. – Прежде я был частью чего-то большего, и домом моим была тьма. Но сейчас? Думаю, сейчас я играю роль Имаги. Да. И потому вполне могу считаться Имаги Вертом.

– Я Аус, сын Раана. Ты украл кое-что у меня и моих людей. Я пришел, чтобы восстановить мировое равновесие.

Бледный человек словно устроился поудобней. Не смиряясь или соглашаясь с решением принца, но занимая более устойчивую позицию, как бык, который отказывается сойти с места. Он источал глубокое спокойствие, словно лед – холод. Принц ощутил, как пульсирует в руке меч, но, возможно, это было лишь биение его собственного перепуганного сердца.

– И каково же это равновесие? – спросил Имаги Верт, будто этот вопрос представлял некий банальный интерес, но не более того.

– Мой отец согрешил против богов, – ответил принц дрогнувшим голосом. – Он использовал твои силы, чтобы обмануть смерть. Чтобы жить вечно. Все зло мира проистекает из этого греха. Почему империя охвачена войной? Потому что никто не может властвовать над ней, пока жив прежний император.

– Неужели? – Имаги Верт поднял бледные безволосые брови. – Вот как.

– Мои братья пали от руки друг друга. Чудеса империи пылают. Мировой порядок рассыпался, словно кости по равнине. Из-за него. – Принц вскинул меч. – Потому что один трусливый старик слишком боялся умереть, как ему следовало. И потому что его ручной волшебник решил уничтожить мир. Будешь это отрицать?

– А тебе бы хотелось? – Улыбка Имаги могла означать что угодно. – Как пожелаешь. Дай подумать. Да. Да, хорошо. Давай начнем с войны. Ты сказал, ее причина в том, что законный наследник не может сесть на престол при живом императоре. Но прежде были узурпаторы. Если законный король не может занять престол, это мог бы сделать незаконный – но не сделал. Мировая история полна королей, которые отреклись из-за усталости, или любви, или религиозного фанатизма. Представь, что война началась не потому, что король Раан был жадным или злым человеком, а потому, что он был несчастлив.

– Несчастлив, – повторил принц. Это был не вопрос и не согласие. Его взгляд стал отстраненным, ему казалось, будто он подслушивает этот разговор из соседней комнаты.

– Его жизнь никогда не принадлежала ему. Обязанность и необходимость заключили его в самую роскошную тюрьму из всех, что придумали люди, а чужая зависть сделала его одиноким, словно отшельника. Даже окруженный своими почитателями, твой отец прожил жизнь в одиночестве. Другие мечтают о власти и троне. О том, чтобы иметь больше денег, и секса, и уважения. Совсем как ты. Говоришь, ты пришел сюда, чтобы… что? Спасти мир от своего отца? Отомстив человеку, который тебя бросил? И такое сочетание мотивов не заставило тебя задуматься?

Принц отступил назад. Ему показалось, будто пол сместился под ногами, но пламя свечей не дрогнуло, а сокровища на постаментах не покачнулись.

Имаги неторопливо, внушительно пожал плечами:

– Ладно, ладно. Давай представим, что ты получил то, чего, как говоришь, хочешь. Убил неумирающего короля и занял его трон. Чего ты пожелаешь дальше? Когда к тебе придут одиночество и меланхолия, а ты уже будешь иметь все, о чем мечтал, и больше стремиться будет не к чему, чем ты пожелаешь утешиться?

– Мне не потребуется утешение.

– Ты заблуждаешься, – сказал Имаги, и эти слова будто ударили принца в грудь. – Твой отец мечтал о жизни, которую не прожил. Просто жизни со свободами, неведомыми тебе и прочим. Может, жизни пекаря, который ранним утром месит тесто, вдыхает запахи дрожжей и соли, потеет у печи. Или рыбака, который чинит сети с братьями и сестрами, сыновьями и дочерями. Пивовара, или садовника, или распорядителя красильни. Все эти жизни казались ему прекрасными и экзотичными, как его жизнь – простому человеку. И он желал того, в чем ему было отказано. Сильно желал.

– Он не замечал проблем, с которыми сталкивались его дети. Молчаливые страдания лишили его силы быть хорошим отцом. Не дали подготовить сыновей к тюрьме. Быть может, он считал это проявлением доброты? В некоем глубинном смысле он надеялся, что, отгородившись от тебя и твоих братьев, сможет защитить вас от своей ноши. Любовь жестока, а мужчины глупы. Но разве этого недостаточно, чтобы объяснить, почему столь многие из вас – в том числе и ты сам – отчаянно убивают друг друга ради того, чего не хотел ваш отец?

– Меч, – сказал принц. – Душа моего отца.

Бледный человек покачал головой, то ли с печалью, то ли с отвращением.

– Ты все понял неправильно. В этом клинке нет души. Он искусно сделан, но это ничего не значит. Забери его, если думаешь, что он тебе поможет. Расплавь, если хочешь. Мне все равно.

Аус посмотрел на меч. Узоры бежали по клинку, точно письмена на языке, который он почти понимал. Он тяжело дышал, словно после гонки. Или попытки сбежать. Он пытался понять, что за эмоции схлестнулись в его душе: унижение, злость, отчаяние, скорбь. Рукоять стала еще холоднее, будто он держал осколок льда. Он стиснул ее крепче, давая холоду впитаться в плоть. Впитаться в мысли. Дать отпор ревущим армиям в его сердце.

Он крикнул прежде, чем осознал, что собирается это сделать. С силой размахнулся – движение началось в ногах, в бедре, и завершилось единым плавным выпадом, словно меч был продолжением его руки. Глаза Имаги расширились, и острие меча рассекло ему челюсть. Звук был такой, будто топор расколол дерево. Из раны не потекла кровь, только тонкая струйка прозрачной жидкости.

Принц выдернул меч и, крича, ударил снова. Имаги поднял руку, чтобы заслониться, и бескровные пальцы посыпались на пол. Огромные раны открылись в бледной плоти, тело расщепилось и распалось на части под натиском принца Ауса. Если Имаги и крикнул, боевые вопли принца заглушили его слова. Принц Аус понял, что стоит, расставив ноги, над бледным трупом, и машет, машет, машет мечом, так, что запястье и плечо разболелись от усилий. Имаги лежал неподвижный и мертвый, его голова представляла собой бледную пульпу без мускулов, костей и мозга. Принц Аус вновь поднял меч, на этот раз обеими руками, глубоко вонзил его в туловище бледного человека и навалился всем телом. Вогнал меч глубже и повернул, обрушив на металл свой вес, и силу, и безумное желание, сгибая клинок. Все свои силы он вложил в это ужасное мгновение.

И меч сломался.

Принц Аус рухнул на колени. Обломок меча торчал из витой рукояти. Лабиринт узора распутался, насилие лишило его тайны. Металлический осколок лежал на полу у колена принца, мерцая в свете свечей. Неподвижное тело Имаги Верта напоминало склон холма, из которого гордой башней вырастала большая часть клинка. Задыхаясь, Аус глотнул воздуха и выпустил ледяную рукоять. Все тело болело, но физическая боль сейчас не волновала принца.

Меч был сломан, мечты сбылись, и он ждал чего-то. Чувства облегчения. Триумфа. Беззвучного вопля отцовской души, наконец расставшейся с миром. Потока мистической силы, выковавшей бессмертный сосуд. Хоть чего-то.

Сияли свечи. Стояли на постаментах сокровища. Вокруг царила тишина, которую нарушил придушенный всхлип самого принца.

Он поднялся, шатаясь, точно пьяный, задел постамент. Рукоять сломанного меча наконец выскользнула из онемевших пальцев и упала на пол. Мертвец источал сладкий, землистый запах, и принц, ощутив тошноту, отступил к латунной двери. Лампу он где-то потерял. Путь назад к миру был темным, словно гробница, но он пошел вслепую. Шаг за шагом, ладони вытянуты вперед, чтобы не врезаться в стену. Во рту был мерзкий привкус. Руки дрожали. По щекам текли бессмысленные слезы, хотя он не испытывал ни печали, ни эйфории. Ему казалось, что пещера будет тянуться вечно, что гибель Имаги Верта заперла его в могиле бессмертного. Когда он, спотыкаясь, выбрался из пещеры и увидел звездное небо, он решил, что это сон. Видения человека, лишившегося рассудка. Мертвый страж, лежавший в луже собственной крови, привел принца в чувство. Это была война. Война. На войне происходят ужасные вещи.

В ночном небе мерцали звезды. Деревья шелестели на легком ветру. Мир казался жутким, и красивым, и пустым. Принц Аус свернул на тропу, что вела в город. Позади Обманная башня, чьи корни он подрыл, менялась, и менялась, и менялась: тройная башня с паутинным кружевом мостиков между шпилями; огромный зуб, торчащий в небо, с одиноким огнем на вершине; стеклянная колонна, тянущаяся к звездам и сосущая их свет. Принц не оглянулся. В ночи и так хватало ужасов и чудес.

Он пробирался по тропе среди деревьев, к городу, в котором жил, казалось, в другой жизни. К постоялому двору, хозяин которого однажды приютил и взял на работу мальчишку по имени Симин. Мальчишку, полного лжи.

Дверь вора была заперта изнутри, но в щелях по краям мерцал свет. Принц стучал, пока не услышал, как поднимают засов. Дверь распахнулась. Моргая, вор смотрел на принца, робкий, словно мышь.

– Выглядишь ужасно.

– Нам нужно уходить, – сказал принц чужим голосом.

– Ты это сделал? Справился?

– Нужно уходить немедленно. Прежде чем сменится стража. Думаю, это произойдет на рассвете. А может, и раньше. Может, прямо сейчас.

– Но…

– Нам нужно уходить!

Мужчины побежали в конюшню, выбрали лошадей и понеслись галопом по дороге. Они свернули на восток, к первым полосам индиго и румянца, где рождалось солнце. Солнце, которое озарит армейские лагеря и сожженные города, заброшенные поля, лишившиеся хозяев, и речные шлюзы, уничтоженные из страха, что ими воспользуется враг. Руины империи, в которой бушевала война.

Что-то шевельнулось в глубинах Обманной башни.

Сперва тело едва заметно вздрогнуло, залечивая худшие раны с растительной неторопливостью. Затем, пошатываясь, поднялось. Бледные глаза, в которых не было ни страдания, ни радости, оглядели сокровищницу. Треща и поскрипывая грубым плащом, тело – не живое и не мертвое, но мертвое и живое одновременно – вышло из освещенной комнаты и скрылось во мраке. Подземная тьма принесла ему чувство смутного утешения, настолько, насколько оно вообще могло чувствовать.

Вскоре оно оказалось у входа в пещеру. Там лежало другое тело, брошенное и позабытое. Бледный человек, нижняя челюсть которого по-прежнему свисала с черепа на древесных нитях, повернулся спиной к городу и башне и скрылся среди деревьев, где не было тропы. Он шел целеустремленно и стремительно, словно по дороге, и не оставлял следов. Позади Обманная башня менялась, облик за обликом, чудо за чудом, притягательная, словно трепещущий шарф в руке уличного фокусника, призванный отвлечь внимание от другой руки.

Птицы проснулись и нестройно запели, приветствуя рассвет. Стало светлее, пустошь сменилась простеньким садом. Широкие грядки с темной плодородной почвой, чисто выполотые, чтобы ничто не мешало расти луку, свекле, моркови. Приземистая, узловатая яблоня согнулась под весом собственных плодов и тонкой сетки, не дававшей воробьям полакомиться ими. В задней части сада, возле колодца, приютилась хижина, маленькая, но крепкая, с небольшим двориком, мощенным неотесанным камнем. Котелок с водой для чая грелся на небольшом очаге, который потрескивал и дымил.

Бледный человек скрестил ноги, положил ладони на колени и принялся ждать с терпеливостью, которая говорила: он может ждать вечно. Желтый зяблик пролетел мимо, трепеща крылышками. Олениха зашуршала в деревьях на краю сада, но не подошла.

Старуха Ау появилась из хижины и кивнула бледному человеку. На старухе были длинные штаны с покрытыми сухой грязью кожаными заплатами на коленях, просторная холщовая рубаха и сапоги, потрескавшиеся, залатанные и покрытые новыми трещинами. С ее пояса свисали тонкая лопатка и садовый нож, а на плече она несла пустой холщовый мешок. Она со вздохом уселась напротив бледного человека.

– Значит, все прошло скверно?

Бледный человек попробовал ответить изуродованным ртом, потом просто кивнул. Старуха Ау взглянула на слабо кипевшую в котелке воду, словно в ней могли найтись ответы, затем сняла котелок с огня и поставила на камень рядом с собой. Бледный человек ждал. Старуха вытащила из кармана маленький мешочек, достала оттуда несколько сухих листьев и бросила в спокойную, но испускающую пар воду. Несколько мгновений спустя аромат свежезаваренного чая смешался с запахами вскопанной земли и мокрой от росы травы.

– Ты объяснил, что война – это всего лишь война? Что каждые несколько поколений человечество охватывает насилие и что его отец слишком хорошо поддерживал мир?

Бледный человек снова кивнул.

– И мальчик тебя услышал?

Помедлив, бледный человек покачал головой. Нет, не услышал.

Старуха Ау хмыкнула.

– Что ж, мы попытались. Все юнцы одинаковы. Думают, их родители никогда не были молодыми, никогда не мучились сомнениями и желаниями, от которых страдают они сами. Будто мы родились до изобретения секса, страсти и утраты. Им всем приходится учиться на собственном опыте, как бы мы ни хотели им помочь. – Она помешала чай. – Ты предупредил его, что случится, когда он захватит трон?

Бледный человек кивнул.

– Этого он тоже не услышал, да? Ну ладно. Надо думать, он вспомнит об этом, когда состарится, но будет слишком поздно.

Старуха Ау протянула морщинистую руку и взяла лишенную пальцев ладонь бледного человека. Сжала ее, и он вновь превратился в длинный бледный корень. Покрытый шрамами и ранами, бледнее там, где была содрана кора. Старуха отнесла корень к хижине. Позже она сделает из него мульчу или что-нибудь вырежет. Например, свисток. Вернет его природе или превратит в нечто такое, что природе даже и не снилось. Это была простая магия – и потому глубинная.

Она налила чай в старую чашку и принялась потягивать его, с прищуром глядя на небо. Кажется, день будет хороший. Теплое утро, но небольшой дождь после обеда. Это несколько часов доброй работы. Старуха сняла с пояса лопатку и, напевая себе под нос, счистила ногтем большого пальца грязевую корку под рукоятью. Потом взяла садовый нож с зазубренным краем, чтобы резать корни, и именем Раан Сауво Серриадан, выцарапанным на лезвии на языке, которого никто не слышал долгие столетия.

– Луковицы на западном поле неплохо бы проредить, – сообщила она. – Что скажешь, любимый?

На мгновение ветер и пение птиц словно слились в единую гармонию, стали музыкой, напоминавшей шепот. Старуха Ау рассмеялась.

Она допила чай, выплеснула остатки воды из котелка и зашагала в сад, где ее ждала работа.

К. Дж. Черри[13]

Кэролайн Черри – автор более сорока романов, лауреат премии Джона В. Кэмпбелла и четырех премий «Хьюго», известная фигура в мире научной фантастики и фэнтези. В жанре научной фантастики она опубликовала восемнадцатитомный цикл «Иноземец» (Foreigner), семитомный цикл «Войны компании» (Company Wars), пятитомный цикл «Компактное пространство» (Compact Space), четырехтомный цикл «Сытин» (Cyteen) и множество других циклов и отдельных романов. В жанре фэнтези К. Дж. Черри является автором четырехтомного цикла «Моргейн», трехтомного цикла «Русалка», пятитомного цикла «Тристан» и двухтомного цикла «Арафель», а также редактором семитомной антологии «Ночи Меровингена». Среди самых известных ее романов – «Последняя база», «Гордость Шанур», «Измена», «Врата Иврел», «Кесрит», «Район Змеи», «Бегущие по краю» (Rimrunners), «Праздничная луна» (Festival Moon), «Эльфийский камень сна», «Порт Вечность» (Port Eternity) и «Братья Земли». Ее рассказы публиковались в сборниках «Солнцепадение» (Sunfall), «Видимый свет» и «Избранные рассказы К. Дж. Черри» (The Collected Short Fiction of C. J. Cherryh). Среди ее последних книг – два новых романа из цикла «Иноземец», «Гость» (Visitor) и «Сходимость» (Convergence). Она живет в Спокане, штат Вашингтон.

Всем известна история Беовульфа, одна из самых знаменитых поэм всех времен, – но что произошло через поколение после смертоносных событий в Хеороте, когда безмолвные руины заросли сорняками? Черри дает нам возможность увидеть последствия и поучаствовать в приключении молодого человека, который ищет свое фамильное наследие, – не менее опасном, чем события той давней чудовищной судьбоносной ночи.

Хрунтинг

– Пусть твое путешествие будет быстрым. Пусть боги приветствуют тебя крепким медом и красивыми женщинами.

Халли погладил грязными руками печальный курганчик, сморгнул туманившую глаза морось, пытаясь не думать о высохшем теле, что лежало, свернувшись, под его ладонями, пытаясь не представлять, как грязь сочится сквозь камни и застывает на старом, мудром лице. По ту сторону луга великие лорды покоились в каменных кораблях или спали в могучих курганах, окруженные могильными богатствами.

Раба можно похоронить в грязевой яме. Они хотя бы поступили немного лучше. Дедова кружка, рог для питья и свинья отправились вместе с ним. Ему расчесали бороду, а волосы заплели в косы. Подстригли ногти, чтобы в час Рагнарёка йотуны не смогли призвать его на строительство корабля Нагльфар[14]. Остается надеяться, что дед будет в безопасности за стенами Валгаллы. Он умер не геройской смертью, и его не вознесут сразу на небеса, но Один призывал и великих людей. А дед был брегоном, судьей, мудрым советчиком. Его лорд к нему не прислушивался… поставит ли Всеотец это ему в вину?

Дождь моросил, скапливался лужами на утоптанной земле. Сегодня утром сияло солнце. Вечером дождь застал их за печальной работой. Халли с отцом продолжали трудиться, возводили земляной курган. Они почти не разговаривали, берегли дыхание, чтобы вырыть яму в мокрой земле и насыпать над камнями курган. В конце концов земля превратилась в слякоть, а место, где они копали, – в лужу.

Отец кинул лопатой мокрую грязь на курган, который поднимался не выше колена. Грязь сочилась водой.

– Хватит. Достаточно. Свет меркнет. Мы сделали что могли.

– Я могу работать дальше.

– Он был сварливым, своенравным стариком. По крайней мере, теперь не встанет. Мы отдали ему проклятую лучшую свинью.

Отца это не обрадовало. Халли выбрал свинью, вытащил на улицу и зарезал на могиле прежде, чем тот вернулся с камнями.

– Иди в тепло, отец. Я закончу.

Отец лишь смотрел на него, вода стекала с его шапки и капала на бороду. Они сломали лопату. Одну из двух, что у них были. Теперь ее требовалось починить – очередное дело в бесконечной череде дел, которые следовало завершить до листопада. Только это имело значение для его отца, Эгглафа, сына Унферта, сына Эгглафа, героя Скьёльдунгов[15], владевшего великим мечом Хрунтингом. Отец собрал обломки и уцелевшую лопату, швырнул их в грязную тележку и потащил ее прочь, пустую и легкую.

Смерть деда стала для отца облегчением. Под конец дед нуждался в постоянном уходе. Старость лишила его всего. И отец сказал над могилой: дед Унферт был постоянным напоминанием о том, как низко пала их семья. И они выбрали это место, рядом с одним из великих курганов, но скрытое кустарником, чтобы деревня могла о нем позабыть.

Чтобы деревня забыла его.

– Это неправильно, – сказал Халли. – Неправильно, что пришли только мы, неправильно, что он здесь один.

– Рядом с ним лорд, – ответил отец. – Это лучшее, что мы можем для него сделать. Боги свидетели, он для нас не сделал ничего. Через семь дней мы выпьем сьюунд[16] и унаследуем все, что он нам оставил. Дом и трех свиней. Хоть это он не потерял.

Он не потерял меч, хотел сказать Халли. Он его одолжил. Только одолжил.

Но они не говорили о мече.

Все прочие говорили, когда обсуждали деда. Все это помнили.

Халли помнил иное. Один, в меркнущем свете, он пригладил грязевые комья, даже похлопал по ним. Попытался представить деда юным и сильным, входящим в Валгаллу вместе с героями. Сегодня днем над ними пролетел ворон, и Халли надеялся, что это было око Одина, высматривавшего деда, чтобы призвать его в чертоги богов, снова молодого, но как никогда мудрого. Всеотцу ведома правда обо всех вещах. И Всеотец, сам отдавший глаз за мудрость, конечно же, знал цену честному судье, который осмелился поспорить с собственным господином и усомниться в репутации гостя.

Дед осмелился прогневать лорда Хродгара и не смог доказать свою правоту, когда товарищ Хродгара, Эскер, белобородый старик, упрекнул его в оскорблении гостя. Дед отплатил за это сполна – сполна, если Беовульф не лгал о своем геройстве.

Отец одолжил семейное сокровище, меч Хрунтинг, древний и несокрушимый в руке героя. Никогда не подводивший истинного героя в битве.

До тех пор.

Халли крепко зажмурился. Сосредоточился на грязи, на похлопывании по комьям, на том, чтобы сделать курган как можно более аккуратным.

Он никогда не видел Хеорот во времена его славы. Никогда не видел Хрунтинг. Отец говорил, что тоже их не помнит. Он был слишком юным. Отец помнил только огонь, когда Хеорот сгорел дотла. В том огне погибла бабка. Дед вытащил отца. И на этом все кончилось. Дед построил домик в деревне Лайре рядом с руинами, рядом с могилами великих лордов и героев.

Первое воспоминание Халли о деде: морщинистое лицо близоруко щурится на него, старик гадает, почему глупый пятилетний мальчишка решил в одиночку накормить свиней. В тот день он перепачкался не меньше, чем сегодня. Тоже шел дождь, летняя морось, и голодная старая свиноматка сбила его с ног. Отец спас Халли и отвесил ему могучую оплеуху, так, что зазвенело в ушах, – от испуга, что чуть не потерял сына.

Дед спросил, почему он это сделал. Дед всегда так поступал. «Почему?» и «Почему не?» были его любимыми вопросами. Халли представил деда судьей, облаченным в золото, всегда, прежде чем вынести решение, задающим людям этот вопрос.

Солнце уползало под землю, дождь сменился туманом. Опасный час, время бояться призраков. Но не дедова. Если какая-то нежить поднимется со своей каменной постели, дед встанет и защитит внука. Халли в этом не сомневался.

– Ха!

Его сердце пропустило удар. Обернувшись, он увидел в тумане силуэты – но не призраков. Молодых людей. Четверых. Тех самых, которых хотел бы никогда не видеть на этом месте.

– Так-так-так, что у нас тут? Попрошайка? Червь, роющийся в грязи?

Халли замер, потом медленно, нарочито провел грязной рукой по лицу и еще медленней поднялся навстречу хозяину голоса.

Не ему одному, нет. Эйлейфр никогда не ходил в одиночку. Эгиль. Хьяллр. Двоюродный брат Эйлейфра Биргир. Они всегда были вместе. Халли подумал о лопате, но ее забрал отец. У него не было ни камня, ни палки. Он стоял безоружный по щиколотку в жидкой грязи.

– Оставь его в покое, – сказал Биргир, который тоже не был Халли другом. – Он хоронит старого нитсинга[17]. Через семь дней его отец сможет хлебнуть сьюунда и присвоить титул себе.

Нет даже ремня с пряжкой. Он мог бы бросить вызов им всем. Но один Биргир весил больше него и был на голову выше. И, конечно, они с оружием.

– Что ты положил со стариком? – спросил Эйлейфр. – Золотые кольца? Великий меч?

Его приспешники расхохотались. Эйлейфр был наследником Райнбьёрда, самого богатого человека в Лайре. Сейчас Эйлейфр казался серым призраком в тумане, но, без сомнений, у него был меч, и отличный. Следующим летом Эйлейфр сможет снарядить корабль и, как надеялся Халли, взять своих дружков на борт, чтобы все они утонули в открытом море.

– Где меч, нитсингово отродье? Где твое наследство? Зарежешь ли ты всех свиней, чтобы деревня собралась на погребальный пир?

– Этих костлявых свиней едва хватит на одного Биргира, – заявил Эгиль под общий смех.

Любое слово приведет к драке, а драку он проиграет. Может погибнуть здесь, и его отец, сам уже старик, останется один. Родных у них не было. Они жили на краю деревни. Зимой им предстояло кормить свиней и выживать охотой.

– Где меч? – подхватил тему Эгиль. – Погребен вместе с ним?

– Удача Хеорота уж точно там, – сказал Эйлейфр. – Под этой кучей грязи. Удача Лайре. И с ними удача старого лорда, под грязью. Взгляните на этого нитсинга: луна исхудала до обглоданной корки – ни славы, ни живота, костлявая, голодная луна. Похоронив старого дурака, ты не разделаешься с проклятьем. Тут нужно золото. Проси меня, нитсинг, умоляй взять с нами в рейд следующим летом.

– Ха! – Вот и все, что смог сказать Халли. Внутри кипел гнев, злость боролась с дедовым холодным здравомыслием. Нужно избежать схватки или хотя бы выбраться на более твердую почву. Бежать? Он пойдет шагом. Если они нападут, уложит одного. Может, Эгиля. Он сосредоточится на Эгиле. Эйлейфр носит кольчугу и кольца на пальцах.

Он зашагал. Миновал обидчиков и услышал их гиканье и насмешки, но продолжил идти, а они решили не нападать… по крайней мере, открыто. Они пристроились сзади, в тумане и подступавших сумерках, и, шагая, он думал, что сейчас самое время для камня в спину – так они развлекались в деревне, – вот только все камни лежали в дедовом кургане.

И если они не тронули его, так лишь потому, что драка здесь, на могиле деда, в такой час, могла сослужить им недобрую службу. В деревне закрывали глаза на поступки Эйлейфра, и если страдал слабый, вина была в его слабости, но напасть ночью, пока он хоронил деда… это связало бы их с дедовой историей, стало бы еще одним печальным, бесславным деянием, из которых складывалась проклятая долгая жизнь старика. Халли Эгглафссон погиб безоружный, забитый до смерти у ног деда? Этот поступок не был благородным, а Эйлейфр жаждал славы… подобно еще одному человеку, которого он мог назвать, но мир никогда не назовет.

Гёт Беовульф. Человек, которому Хродгар доверял больше всех в мире, ведь он потратил золото на дядю Беовульфа и заплатил виру, избавив Гёта от его судьбы. Хель не обманешь. Золотом не исцелить ненависть. Хродгар не прислушался к совету деда, упрекнул его через своего друга Эскера и заглушил мудрые речи. Однако скальды наделили Беовульфа верностью.

Почему? Потому что Беовульф стал королем Гёталанда. И привез золото, которое получил от Хродгара. С учетом всего этого из Беовульфа вышла прекрасная легенда.

Как и из Хродгара… на время.

Но Беовульф забрал не только золото. Он взял Хрунтинг, меч, который нельзя одолеть в битве… и назвал его ложью, подделкой и обманом.

И теперь данами правит пес. Мелкий одноглазый пес, дворняга, поставленная над ними королем шведов, который заявил: если кто-то явится к нему и скажет, что дворняга мертва, этого человека тоже ждет смерть.

Что означало: берегите королишку, драчливые даны, раз уж ваши лорды перебили друг друга. Берегите этого короля. Берегите шавку. И учитесь сдержанности.

Можно ли пасть ниже?

И все потому, что они лишились меча. Лишились своей удачи.

Туман окутал деревню, скрыл домишко, скрыл все вокруг. Халли потянул за веревку на щеколде, толкнул дверь – и почувствовал сильный запах эля, немалая часть которого пролилась на пол. Отец, так и не снявший грязной одежды и сапог, сидел у огня и пил. Халли зачерпнул себе кружку и тоже сел.

Скамья лишилась одного человека. Но она лишилась его давно, когда дед заболел.

Они выпили, и отец спросил:

– Ты доволен?

Халли задавал себе этот вопрос. Он задумался, сделал два долгих глотка, которые не пригасили бушевавший внутри гнев. Наконец ответил:

– Эйлейфр с его бандой уже нашли могилу.

– Ты с ними дрался?

– Я похож на мертвеца? Нет. Не дрался. – Третий глоток, вкусом схожий с горьким стыдом. – Отец, ты когда-нибудь видел меч?

– Не помню такого, – ответил отец.

– Я знаю, почему дед одолжил его.

– Хродгар приказал. Потому что он оскорбил гостя Хеорота.

– Дед усомнился в репутации гостя. Тот вполне мог отшутиться веселым рассказом, если ему было что сказать. Но Беовульф лишь отчасти опроверг слова деда. Нет. Я знаю, что лорд был недоволен дедом в то утро. Но дед говорил, что на Хрунтинге лежит одно простое заклятие. Он никогда не подводит в битве героя. А Беовульфа подвел. Значит, дед не зря в нем усомнился.

– В его правоте мало толку. Беовульф лишился меча. Но вернулся живым.

– И Хродгар отдал ему золото. Столько, сколько он мог унести. И Беовульф уплыл прочь, не оглядываясь. Хродгар думал, отданное им золото приведет воинов, а те принесут новое золото. Но удача погибла вместе с Хрунтингом. И все воины ушли вслед за золотом. Гёты Беовульфа сбежали в Швецию и бросили нас сражаться с франками и Белым Богом, с шелудивой шавкой в качестве короля. Наша удача лежит на дне того озера, с костями Гренделя, и правда лежит там вместе с ней.

– С этим мы ничего не можем поделать. – Отец поднялся, зачерпнул еще кружку эля. – Старика больше нет. И меча больше нет. Через семь дней нас ждет сьюунд, и мы можем лишиться дома и земли, если не зарежем хотя бы половину свиней и не устроим пир для деревни. Завтра мы отправимся на охоту. Посмотрим, не удастся ли добыть шкур на продажу, чтобы спасти наших свиней.

Таков был закон. Таков был сьюунд, эль для мертвеца, который подтверждал право на наследство, а отцу предстояло унаследовать лишь крошечный домишко да загон для свиней – и, возможно, никаких свиней, потому что они должны были угостить деревню и разделить с ней эль, чтобы все признали их наследство.

Эйлейфр и его приспешники придут и будут похваляться своим кораблем, своими великими планами и везением.

Отец и мать Эйлейфра непременно придут и будут презрительно смотреть на их домишко и убогие пожитки.

Прадед Эгглаф сам владел Хрунтингом, добывал золото в битве, помог Хродгару возвыситься. Великий человек. Настоящий герой, ни разу не проигравший в битве, не дававший франкам ступить на датскую землю.

И Эйлейфр будет насмехаться над ними, пока отец пытается придумать, как спасти свиней.

– Нет, – сказал он. – Ступай на охоту, отец, и пусть Один направит твои стрелы, а я пойду к озеру Гренделя.

– Нет! Нет. Ни в коем случае.

Халли поднялся. На улице он продрог до костей. В доме он не снял ни куртки, ни сапог, и теперь эль разгорячил его. Он направился к колышкам, на которых висело охотничье снаряжение, взял свои вещи и разделочный нож.

– Сын. – Отец вскочил на ноги. – Сын, в тебе говорит эль. Очнись.

– Я очнулся, отец. Я пришел в себя. Я отправляюсь к Грендельсъяру, чтобы увидеть то, что смогу увидеть. Грендель мертв, ведь так? И его мать тоже. Чего мне бояться?

– Это гиблое болото. Проклятое место.

– Проклятье – это сдаться. Меч не утрачен, пока мы не сдадимся. А я не собираюсь сдаваться. Дед будет спать спокойней, когда получит его. И, может, нам больше не придется терпеть пса в качестве короля. – Он продел кожаный шнурок в отверстие на ноже, завязал и повесил нож на плечо. – Охоться на оленя, отец. Я буду охотиться на меч. И я вернусь до сьюунда.

– Ты спятил. – Отец подошел к столу в углу, взял грязными пальцами вчерашнюю землистую буханку хлеба и отдал сыну. – Хотя бы возьми с собой это. Посмотри. И возвращайся поскорее. Я добуду оленя, и мне понадобится этот нож.

– Надеюсь, моя добыча будет лучше, – ответил он, обнял отца и хлопнул по спине. – Добудь хотя бы одного оленя, отец.

Он не стал пускаться в путь ночью. И не стал оставаться в доме отца, чтобы тот не разубедил его. Он устроился на сеновале старого Олафа, не в первый раз воспользовавшись этим уютным убежищем, и ушел с рассветом, с первыми проблесками солнца в тумане. Поля вокруг Лайре он знал хорошо, но когда достиг последнего кургана, выбрался на старый торговый тракт. Дети Лайре подначивали друг друга хотя бы ступить на эту дорогу. Теперь она была больше похожа на звериную тропу, но он шагал по ней, пока мог ее различить, намного дольше, чем во время прежних своих вылазок, – шагал целеустремленно, по-прежнему переживая в душе вчерашнюю ночную встречу. Темные мысли на зловещей дороге, воспоминания о нищем погребении деда и соседях…

Их соседи не вышли, когда они несли деда к могиле. Те немногие, что были на улице, свернули в сторону, скрылись в домах, захлопнули двери, словно мертвый дед мог заразить всех своей неудачей. Никто не предложил помощь и не выразил соболезнования.

Эйлейфр видел их. Эйлейфр и компания нагрузились элем и выжидали, когда он пойдет назад вместе с отцом, а не увидев его, отправились на поиски. Но вся деревня знала, что дед умер. Слухи распространялись подобно лесному пожару. И продолжают распространяться.

Ты сегодня утром видел Эгглафа? А сына его видел? Старик наконец в могиле – какое облегчение для всей деревни. Там ему и место.

Если ни он, ни его отец не приготовят сьюунд и лишатся дома и всего прочего, дом будет объявлен ничейным – и кто приберет себе дом, и землю, и все остальное? Кто, как не отец Эйлейфра, Райнбьёрд? Не для того чтобы жить там – у Райнбьёрда отличный дом. Наверное, он поселит там коз, использует их дом вместо сарая. Или позволит отцу остаться и работать на него.

Они могли пасть еще ниже. Он не хотел об этом думать.

Но даже гнев отступил, когда от голода у него начала кружиться голова. Туман сгустился, и он испугался, что сошел с тропы.

Следовало присесть, согреться и подкрепиться хлебом, который дал ему отец. В низинах туман был особенно густым, но дождь прекратился, и, когда после полудня подует ветер с моря, дымка развеется. Он верил, что так и будет, даже если он забрел в ложбину и оказался в излюбленных туманом местах.

Он внимательно проследил за тем, чтобы сесть лицом в ту же сторону, куда шел, а не ошибиться и не развернуться; в таких безлюдных местах могут бродить тролли, которые любят заводить путников в трясины и ямы. Тролли могут походить на деревья, которых вдоль тропы росло немало, или камни, которых здесь лежало с избытком, и разделочный нож от них не защитит, но эти страхи его странным образом не тревожили.

Грендель мертв, напомнил он отцу. Если это не так, вот худшие тролли, которых следует бояться, Грендель и его мать, не выносящие солнца, таящиеся в ночи, и тумане, и темных углах. Но… мертв, сказал он себе. Дед в это верил. Эти двое никогда больше не тревожили Хеорот после возвращения Беовульфа с рукоятью меча, который справился с матерью тролля, когда Хрунтинг потерпел неудачу. Халли слышал, как поют эту историю, как великий герой одержал победу, несмотря на промах Хрунтинга, как Беовульф отшвырнул Хрунтинга в сторону и нашел среди золота другой меч – меч, который ковали йотуны и который расплавился, коснувшись твердого тролльего сердца.

Со дна Грендельсъяра, глубокого озера, великий герой поднял голову Гренделя и рукоять йотунского меча.

Однако в той же самой песне пелось: покидая Хеорот с тяжелым грузом Хродгарова золота, Беовульф послал человека, чтобы вручить деду меч. Послал человека. И послал меч. Словно это было достаточной ценой за утрату сокровища рода Эгглафа.

Можно лишь пожалеть троллей, стариков из камня, земли и воды, древних, как холмы, под которыми они живут. Эти создания подобны йотунам, рождены землей и предпочитают места, где нет людей. Всеотец позволил им жить, если они будут смирно сидеть в своих обиталищах. Великие йотуны, инеистые великаны, – другое дело, но тролли обычно держались наособицу и не причиняли вреда.

Грендель преступил черту и стал угрозой. Он являлся в Хеорот – как и положено троллю, по ночам, – забирался в великий медовый чертог и убивал воинов, которых привлекло Хродгарово золото.

Дед его видел. «Высокий, как дерево, – говорил он, стоя перед очагом. Потом раскидывал руки. – Могучий, как медведь, и с таким же ревом. Таков был его голос. Словно ломающиеся балки. Словно катящиеся булыжники. Никто не понимал его речь, но он произносил слова. У него был скошенный лоб. Спутанные волосы и борода. Он носил куски брони, а в качестве посоха – молодое деревце, узловатое, с веточками. Он был стремительной тенью. Воины кинулись к оружию, а Грендель полез наверх, опрокинул скамьи, повис на главной балке – и исчез в ночи, оставив мертвых. Троих воинов больше никто не видел – они то ли сбежали, то ли были убиты».

Халли просил рассказать эту историю снова и снова. Иногда Грендель был высоким, как дерево, иногда могучим, как медведь – однако насчет троих воинов дед никогда не сомневался.

Пусть тролль – но тролль этой земли. Часть их камней, их почвы, разгневанный людьми Хродгара. Или самим Хродгаром, по причине, о которой песни умалчивали.

Хродгар скверно обошелся с дедом. Не вышвырнул его на улицу, но чести в том чертоге дед больше не знал. Дед сказал Хродгару не выдавать дочь за Ингельда. Хродгар холодно отклонил его совет, предложил мир старому врагу и посеял вражду в собственном доме, приведшую к кровавой междоусобице, какой не знали в легендах. Четыре лорда за год, два – за один час. Хеорот пал.

Халли съел кусок хлеба, выплюнул песчинки – их жернов, и так не лучший, становился день ото дня все хуже, и следовало быть осторожным. Он спрятал буханку под куртку, понимая, что придется экономить. По куску хлеба в день. Больше трех дней у него нет.

Еда и небольшой отдых. Его ногам было тепло. Мир вокруг замер, царила мертвая тишина. Тролли были не страшны при свете дня, даже таком расплывчатом. Он натянул на голову капюшон из барсучьей шкуры, свернулся клубком и немного поспал, отдыхая перед очередным броском… куда? Что он увидит? Озеро, о котором слышал всю жизнь? Окруженное скалами бездонное озеро, где жили тролли?

Он слишком устал и измучился, чтобы думать об этом. Он знал направление, и сейчас ему было тепло под мокрыми шерстяными одеждами и кожаным плащом.

Ничто не шевелилось вокруг, пока ветерок не проник под капюшон и не коснулся его лица.

Солнце пригревало. Свежий ветер шуршал травой, яркий солнечный свет озарял камни. Он поднялся – и увидел впереди, немного в отдалении, холм, прежде скрытый туманом. С этого холма тянулись к синему небу обугленные балки, черные и переломанные.

Хеорот. Проклятое место.

Это действительно был великий чертог, больше дома Райнбьёрда и любых трех деревенских домов, вместе взятых. Он чувствовал себя обязанным подняться туда, хотя бы для того, чтобы сказать, что был там и касался балок, слишком толстых, чтобы прогореть. Эти балки, глубоко вошедшие в холм, и камни очага – вот и все, что уцелело.

Здесь погибла его бабка. Здесь погиб весь род Хродгара, все Скьёльдунги, сыновья Хальвдана.

Он бродил по центру чертога, где воины сражались с Гренделем. Увидел каменный уступ, где было место Хродгара, лорда Хеорота и всех окрестных земель. Увидел проем на месте двери.

Как Грендель проник внутрь? Через двери? Дед говорил, они были заперты изнутри – ведь снаружи рыскал враг. Через дымовые отверстия? Они были слишком малы.

Колдовство? Возможно. Само собой, повсюду были руны и амулеты. Халли замер на том самом месте, где прежде восседал Хродгар, во главе чертога. Вдоль стен, под высокой крышей, раньше стояли скамьи, а на них сидели воины, рассказывали истории, пили и шутили, как все мужчины. Пиршественные блюда шли по кругу в великом чертоге. Вкуснейшая еда, пиры, каких никогда не видывали в Лайре. Здесь собирались сильные и закаленные в битвах мужчины, привлеченные золотом и славой великого лорда; каждую ночь – пир, каждый день – ставки и состязания…

Сильные и закаленные в битвах мужчины, много вооруженных мужчин. Перед такими дрогнула бы даже крепость.

И все они пали беспомощной жертвой Гренделя?

Которому оторвал руку один человек?

На это требуется медвежья сила. На такое способен огромный медведь.

Менял ли Беовульф обличье? Менял ли шкуру, хотя бы на мгновение?

Это бы все объяснило. Даже летним полуднем он ощутил холод, представив такую битву: тролль против оборотня. Беовульф. Пчелиный волк. Медоед. Старый народ, щуплые темные люди, бродившие с места на место и не строившие деревень, никогда не называли медведя по имени. Произнести имя означало позвать его, а они боялись огромных лесных бродяг, ходивших на двух ногах, подобно человеку.

Они звали его Медоедом. Такой человек – сам по себе монстр, – сошедшийся в рукопашной с ночным троллем, что превратил чертог Хродгара в свою кладовку. Что здесь может сделать простой смертный? И в ночи, в дыму и в страхе, кто разглядит истинные очертания? Среди криков и визга, кто отличит один рев от другого?

Халли передернул плечами, поежившись, глядя на обрубки дверных стоек – они смотрели на запад. Лайре тоже смотрела на запад, в сторону рощи Нерты[18], в сторону священных мест, принадлежавших старым темным силам и ночи, что утаскивала госпожу Солнце под землю и правила миром до рассвета.

Хеорот чтил эту традицию, и его двери смотрели на запад. Но чертогу не было удачи. Как не было удачи и его лорду. За этими горелыми столбами, далеко внизу, таился туман. Без сомнения, именно оттуда приходил Грендель.

И там же лежал Грендельсъяр, озеро, где покоился Хрунтинг.

Тролль был мертв, как и породившая его троллиха. Их он мог не опасаться. Хеорот и старые силы сошлись в схватке – и Хеорот лишился удачи.

Но задерживаться здесь не стоило. Каким бы зловещим ни казалось озеро, куда он направлялся, это место, где погибло столько людей, было еще хуже. Он зашагал прочь, прошел сквозь обглоданный пламенем дверной проем, спустился с холма и направился на запад, где не было следов человека.

Идти становилось трудней, кустарник вырос там, где топоры Хеорота валили лес для дров и балок чертога. Здесь вытянулись молодые деревца и раскинулись густые кусты – олени сюда не заходили. Так решил Халли. Ничто не сдерживало рост, и деревья, родившиеся из случайно упавших семян, еще не затеняли землю. Миновало два поколения лет и зим – а олени по-прежнему не паслись здесь. Ближе к Лайре, к востоку, лес просматривался насквозь, и оленям хватало смелости иногда подходить прямо к деревне.

Но не здесь. Ни следа оленя. Ни куницы, ни кролика. Даже птиц нет, теперь он это заметил. Вокруг царила тишина, которую нарушил только звук покатившегося камня. Этот камень никого не вспугнул.

Наконец он выбрался к чаще, которую давно никто не рубил. Здесь тек ручей, и идти стало легче, но по берегам не было звериных троп, а лес становился все темней и гуще.

Была ли это тропа Гренделя? Этот мелкий поток, эта струйка воды, вьющаяся среди камней?

Валуны стали крупнее, а дорога – угрюмей. Вечернее солнце скрылось за деревьями. Он пробирался среди камней, торопясь выбраться из чащи, не желая проводить ночь в этом мертвом месте.

И внезапно, сквозь деревья и кустарник, он увидел меркнущий дневной свет и чистое бледное золото солнца. Он зашагал быстрее, отталкивая ветки и спеша к свету изо всех сил, радуясь, что у леса есть конец и что солнце еще не село.

Неожиданно лес кончился, корни последних деревьев упрямо цеплялись за камень в поисках опоры. Внезапно он увидел солнце, и обрыв, и скалу, и золотистое небо, и, далеко внизу, в каменной расщелине – озеро.

Пытаясь удержать равновесие, Халли схватился за сухую ветку – та затрещала, но выдержала – и встал над небольшим водопадом, что бежал под его ногами и срывался вниз, в Грендельсъяр. Озеро окаймляли редкие деревья, часть которых высохла и побелела, рухнула или накренилась над обрывом. Обрыв был крутым и, как показалось Халли, ненадежным. Опустившись на четвереньки на крепкую скалу, он заглянул за край, туда, куда падала струйка воды, одна из многих оканчивавших свой путь здесь и белой пеной сливавшихся с озером.

Грендельсъяр. Его сердце забилось быстрее при мысли о том, что он действительно нашел это место, что сокровище деда лежит под этими черными водами, которые могут быть вовсе не столь глубоки, как выглядят сверху, и не столь темны, как кажется в сумерках.

До озера было шесть-семь человеческих ростов; если бы он упал, его бы ждал неприятный холодный сюрприз после долгой прогулки. И он вполне мог приземлиться на обломок камня чуть в стороне от водопада. Скала, на которой он стоял, ограничивала озеро с этой стороны. Другой берег был низким и болотистым, до него попробуй еще доберись.

Но был второй выступ и осыпь. Очень большие камни обрушились и создали лестницу к этому нижнему выступу. Ее захватили молодые деревца – обвал произошел давно, – однако она вела почти к самой воде.

Возможно, ею и воспользовался тролль, ею и лесным ручьем. В темных водах внизу лежал дедов меч и звал Халли, звал спуститься и вернуть наследие. Он двинулся вниз в неверном закатном свете. Массивные валуны были весьма устойчивы, однако их очертания оказались обманчивы и вероломны и привели его не к воде, а к уступу над ней.

В меркнущем свете его глаза различили на уступе странный белый камень, не похожий на серую скалу. Однако, взглянув с другой стороны, он понял, что это не камень, а выцветший череп.

Он вовсе не желал такого спутника в темноте, на узком выступе над водой. Но карабкаться обратно было глупо. И бояться было глупо. Он только что преодолел рискованный спуск – и разве не об этом пели скальды? Разве он не знал, что за украшение поместила над входом троллиха?

Эскер. Друг и советник Хродгара. Его голова была вирой, взятой троллихой за жизнь сына. Она забрала голову Эскера и поставила над своей дверью.

– Что ж, господин, – сказал Халли, усаживаясь на упавший камень. – Великий герой мог вернуть вас домой для погребения. И не вернул. Сколько всего он сделал по словам скальдов – и не сделал на самом деле.

– Унферт? Это Унферт?

Его сердце чуть не остановилось. Он глубоко вдохнул, говоря себе, что ему показалось, что это кровь стучит в ушах после тяжелого спуска. Но голос повторил:

– Это Унферт?

– Внук Унферта. – Не стоило называть злобному призраку имя, но Эскер не был врагом его деду. – Вы Эскер?

– Эскер. Да. – Голос набрал силу. – Похоже, я проспал всю ночь. – Не мелькнул ли огонек в сгущающемся мраке, не появилась ли сотканная из тумана фигура там, где никакого тумана не было в помине? – Я был в чертоге. – Поднялась призрачная рука. – Я спал. Я проснулся. Она была среди нас!

– Она мертва, – сказал Халли. Страх хлынул от призрака подобно волне, заставив его сердце биться чаще, а кожу покрыться холодным потом. – Она лежит мертвая, господин, в озере под нами. Успокойтесь. Больше она не причинит нам вреда.

– Что в Хеороте? Как поживает мой лорд?

– Прошли годы, господин, долгие годы, с тех пор как вы уснули. Хеорота больше нет. Лорд Хродгар мертв. Мой дед Унферт мертв. – Он впервые сказал об этом кому-то, и у него перехватило дыхание. – Он умер совсем недавно, господин. Позавчера. Он был глубоким стариком.

– Твой дед. – Призрак умолк. Теперь, когда солнечный свет погас, он казался ярче. Появилось бородатое лицо, заплетенные в косы волосы, ожерелье из золотых звеньев. – Унферт. Мой друг. Мертв.

Эскер был хорошим человеком, верным и смелым, говорил дед. Смелым, но не мудрым – готовым исполнить любой замысел Хродгара, принимавшим сторону Хродгара в любой великой глупости.

И той ночью, в Хеороте, безоружный Эскер кинулся между своим лордом и матерью Гренделя и погиб смертью воина, пусть без меча в руке. Но она забрала его голову. Моя месть свершилась, говорил этот поступок, голова над входом в ее царство. Кровавый долг выплачен, если не решишь иначе.

Беовульф решил иначе. Но Эскер остался здесь, неупокоенный и тревожный.

Услышав новости, призрак померк, лицо закрыли туманные руки – крупные руки, руки воина, больше не способные поднять оружие. Кольца чести и боевые шрамы виднелись на этих руках. Они скрыли Эскера, словно затенили его, а он пытался вспомнить события, свидетелем которых не был.

– Пришел Беовульф, – произнес призрак, роняя руки. – Спустился под воду. И поднялся. Она мертва.

– Вы хорошо несли вахту, господин. Вы сделали все, что могли. Я похоронил деда. И похороню вас, если пожелаете. Он вспоминал вас как друга, хотя вы часто спорили. Вашего лорда больше нет. Все герои отправились на пир богов, и мой дед в их числе. Он будет вам рад.

– Внук Унферта. Сын его сына.

– Меня зовут Халли. Халли Эгглафссон. – Он продемонстрировал безрассудное доверие. Благословение призрака может ему пригодиться. Но призраки – капризные создания, их волнует лишь собственная цель, собственный повод задержаться в мире. – Мой дед ждет свой меч, который здесь оставил Беовульф. Пожелайте мне удачи в моих поисках внизу, и, вернувшись, я освобожу вас отсюда, чтобы вы смогли воссоединиться с другими. Более того, я расскажу вашу историю и воздам вам воинские почести, которые не померкнут, пока живы песни.

Призрак становился все ярче, пока не возник целиком, не считая ступней.

– Да пребудет с внуком Унферта вся моя удача. Спой мне песни, которые знаешь. Расскажи, что случилось с Хеоротом.

Осмелится ли он солгать? Так можно навлечь на себя проклятие, когда призрак узнает правду.

Можно отшлифовать истину и остановиться, пока рассказ еще хорош. Боги свидетели, скальды так делают.

– Беовульф убил вашего убийцу, господин. Хродгар так оплакивал вас, что отослал Беовульфа прочь, нагруженного золотом. Беовульф сам стал королем, а Хродгар и его щедрый дар вошли в легенды. Герои, которых вы знали в Хеороте, стали великими лордами окрестных земель и сделали страну такой сильной, что король франков с его Белым Богом оставили нас в покое. Король франков решил, что намного проще воевать с югом, чем с севером, где живут столь великие люди, и до сих пор не вернулся. Скьёльдунги, которых вы знали, лежат в больших курганах, и о них до сих пор поют песни. А теперь все узнают и вашу историю.

Мир подернулся дымкой. Халли увидел, что окружен туманом, но не ощутил холода. Он чувствовал себя отделенным от реальности и понимал, что должен испугаться, но не смог бы ничего с этим поделать, даже если бы его тащили на смерть. Он погружался в теплую дремоту, он слишком сильно устал, чтобы поднять голову и запротестовать.

Быть может, он сказал слишком много? Быть может, призрак знал то, о чем он умолчал? Знал про кончину Хродгара?

Его окутала безмолвная темнота, единственным звуком было журчание водопада, тонкой струйки, такой тонюсенькой, что ее можно было перерезать дыханием. Лишь она связывала его с миром.

Пока не запела птица.

Халли открыл глаза. Солнце светило ему в лицо, ослепительно-белое в чистом синем небе. Он сидел на том же камне, на который опустился прошлой ночью. Череп смотрел за край выступа, выбеленный непогодой, но не тронутый птицей или зверем.

Дальний берег ощетинился соснами, странными и перекрученными. Будто земля раскололась здесь, и на одной стороне осталась скала, на другой – приземистый лес, а середина разлома заполнилась мутной водой.

Только когда он поднялся, вода внизу казалась прозрачной, затененной, словно темное стекло, и очень тихой. Ветерок не тревожил ее гладь. Если верить скальдам, Халли стоял на самой притолоке тролльей пещеры, там, куда троллиха поместила свой зловещий трофей. Он был как никогда близок к цели, осталось только спуститься под воду. И как никогда был близок момент, в который он мог передумать. Халли сбросил плащ, отложил остатки хлеба и встал на краю выступа. Посмотрел в стеклянную темноту и помедлил, думая о том, какой холодной она может оказаться, какой обманчивой, думая о вещах, которые долго лежали под водой, и о том, что если он уйдет отсюда и скажет, что спускался вниз, никто не обвинит его во лжи. Это была трусливая мысль. Он ее ненавидел. Но его ноги словно прилипли к камню.

Нет. Он не вернется с ложью. Халли несколько раз глубоко вдохнул, разбежался и прыгнул с края ногами вперед, поджав подбородок.

Его ноги коснулись воды, и она нахлынула со всех сторон, ледяная, выбивающая дух из тела. Он погружался все глубже, потом вода стала неподвижной, он открыл глаза и увидел темные камни, должно быть, упавшие со скалы.

Он повернулся – и заметил среди них более глубокую темноту, ничего отчетливого, место, которого не достигал свет, – возможно, пещеру. Место, где можно попасть в ловушку без воздуха и утонуть даже в стоячей воде. Но он поплыл туда, продрогший и отчаявшийся, высматривая в камнях золотой проблеск, рукоять Хрунтинга, какой ее описывал дед: узел из золота, благородного металла, который не ржавеет и не чернеет.

Его подхватило течение. Ему не хватало воздуха, в груди горело, сердце колотилось в ушах, но если он поддастся желанию вдохнуть, ему конец. Он цеплялся за камни, пытаясь бороться с течением, но тщетно. Вода подхватила его, развернула, поволокла за собой.

Давление воды ослабло. Почему-то он быстро поднимался. Он сдерживал дыхание, пока не достиг поверхности и не вынырнул, задыхаясь, молотя конечностями, чтобы не утонуть в кромешной темноте.

Его ноги нащупали дно, мелководье, где он мог встать на четвереньки, замерзший, мокрый и слепой.

– Узри же! – произнес голос.

Он вскинул голову – и с голосом пришло тепло, а с теплом – слабые отблески, словно огни на корабельной оснастке священными ночами. Синее пламя росло, оно охватило груду костей, черепов и ребер овец и прочего скота, объедки долгого пира. Рядом, среди костей, лежало пять, нет, шесть мечей, и шлемы, и доспехи, и сломанные щиты. Посередине, вонзенный в глазницу коровьего черепа, стоял меч без ножен, сиявший от острия до золотого узла рукояти, которая уравновешивала оружие.

Халли проковылял к мечу, положил ладонь на рукоять, вытащил его – и цвета вспыхнули вокруг, словно меч был факелом, ярким, как солнце. Дед никогда об этом не рассказывал. Но меч узнал его, Хрунтинг узнал. И запылал. Он озарил всю пещеру – и в ней, на каменистом берегу, поодаль от мусорной кучи, жилище троллихи, столы и скамьи, аккуратные полки с ровными рядами простых, незамысловатых горшков, как у любой доброй хозяйки.

По-прежнему тяжело дыша, он повернулся и увидел постель, а на постели – кого-то спящего, как он сперва подумал. Кого-то с волосами, заплетенными в темную косу. Белая рубаха. И торчащий из спины кинжал. Труп женщины, погибшей давным-давно, судя по истлевшей ткани и, как он понял, когда подошел ближе, усохшей плоти.

Кто это? – удивился он. Что за женщина могла здесь очутиться, помимо самой троллихи, и могла ли троллиха быть такой изящной?

И что за великая битва здесь разыгралась, если кинжал вонзился в спину женщины в постели?

Скальды говорили иначе.

Он поднял Хрунтинг, подобно факелу, но цвета слились и вновь стали синими. А женщина зашевелилась, повернула голову.

Он в ужасе отпрянул. Однако ее лицо оказалось миловидным, не молодым и не старым, средних лет. Ее прозрачная фигура начала садиться, оставив безжизненное тело лежать на постели. Женщина посмотрела на него – и все будто затихло. Вода перестала плескать о камни. А пещеру охватил призрачный огонь.

– Женщина, – хрипло прошептал он, – женщина, что здесь произошло?

– Они убили моего сына, – ответил призрак. – А я убила их.

Эта хрупкая женщина, чертами и сложением напоминавшая старый народ, что жил в глубине лесов, убила мужчин Хеорота? Унесла голову и поставила над своей дверью?

В ней крылось нечто большее. Он почти ждал, что призрак вырастет и нависнет над ним, обнажив клыки, протянув безжалостные руки…

Но она лишь смотрела на него глазами черными, как ночь, и он ощутил холод, ледяной холод.

– В нашем святом месте вы устроили свои пиры. Наши леса вырубили для своих печей. Наши луга отдали своим огромным медлительным животным. Истребили наших оленей и зайцев. Охотились на нас для развлечения. Почему нам не забрать ваш скот? Почему не забрать вашу пищу?

– Госпожа, – сказал он, понимая, что спасение – в учтивости, – я ничего этого не делал. Я уйду и больше вас не потревожу.

Ее глаза закатились так, что стали видны белки, она запрокинула голову и испустила пронзительный вопль. Потом уставилась на него своими черными глазами, в которых пылал темный огонь.

– Не потревожишь? Не потревожишь? Я предупреждала сына. Но он был молод, он был глуп, он был зол. Он вышел с голыми руками против ваших мечей. Он сражался. Он забрал пищу. А вы ранили его, и он умер. Я похоронила его. Я похоронила его своими собственными руками. А когда похоронила, отправилась в ту берлогу воров и взяла виру, которая мне причиталась. Я оставила ее в качестве предупреждения. Я покончила с вами до тех пор, пока вы снова меня не оскорбите.

– Вы спали. Вы спали, а он пришел сюда и убил вас. Он взял меч моего деда, который ему одолжили для битвы против чудовища, так говорят легенды, но он сказал, что этот меч его подвел. – Халли стоял перед разгневанным призраком, вокруг бушевала сила, и он знал, что умрет, если ошибется с выбором слов. – Этот меч зачарован. Его гейс в том, что он никогда не подводит героя в битве. Хрунтинг не подвел его. Это он нарушил условия. Он ударил сзади, пока вы спали. Это была не битва. И хуже того, он рассказал совсем другую историю.

– Правда, – произнес голос из глубин пещеры.

Халли вздрогнул, но не отвел глаз от женщины, опасаясь, что призрак воспользуется его слабостью. Это был ее сын? Это был сам Грендель?

– Госпожа, – сказал Халли, – с вами поступили несправедливо. Я в это верю. Позвольте мне уйти, и я расскажу другим, что здесь произошло. Я клянусь.

– Один знает, – ответила троллиха. – Один из живущих знает. Остальные мертвы. Убийца умрет. Воры покинули холм. Луга и леса исцелятся. А мой дом вновь принадлежит мне. Можешь отдать дозорного его богам.

Внезапно она будто стала выше и опасней, расплетшиеся волосы развевались на ветру, которого Халли не чувствовал. Он посмотрел на нее и не сдвинулся с места.

– Как мне вас называть? – спросил он. – Как мне вас называть, госпожа, когда я буду говорить со скальдами?

– У меня нет имени, – ответила она голосом, подобным морю. – Теперь я есть все сущее. Возвращайся!

Он был глубоко под водой, в темноте, и поднимался, поднимался к свету, грудь болела от сдерживаемого дыхания, рука мешала…

Хрунтинг пронзил поверхность и засиял в лучах солнца. Отталкиваясь ногами, Халли поплыл к скалам. Выбрался из воды, насквозь мокрый, и лежал на согретых солнцем камнях, пока не отдышался, пока кровь не прилила к сжимавшей меч руке и Халли не осмелился взглянуть на него.

Золотой узел и серебристое стальное лезвие не потускнели.

Халли смотрел на клинок, призраки и тьма метались в его голове, видения… если бы не вещественное доказательство в его ладони, меч с золотым узлом и гейсом… никогда не подводить героя в битве.

Мог ли он сражаться таким оружием? Халли в этом сомневался. И все же оно было в его руке, настоящее и незапятнанное. Должно быть, меч выглядел точно так же тем утром в Хеороте, когда дед одолжил его Беовульфу. Рукоять сверкала, узел словно задавал вопрос.

Почему такой орнамент? И дед – судья, брегон, не воин, – как должны были смотреть на него герои, на человека невеликого, не прославленного в битвах? Жаль, что такой могучий меч лежит в этих руках, должно быть, говорили они. Действительно сокровище, путь к славе для любого героя, которому он достанется. Более того, защита любому королевству, в котором найдется подобный герой, – верное спасение Скьёльдунгов и поражение любому врагу, что отважится им противостоять. Позор, что он принадлежит такому белоручке. Никто не боялся Унферта. Жители Лайре дразнили его в лицо за мягкость, человека, который побеждал словами и действовал решительно, скупца, который служил раздававшему золото лорду, Хродгару Щедрому, Хродгару Кольцедарителю.

Халли моргнул, крепко зажмурился, открыл глаза, чтобы убедиться, что Хрунтинг по-прежнему в его руке.

Как мог такой человек владеть подобным мечом? Дед не был героем. И никогда к этому не стремился. Он стремился быть судьей, советчиком. Вот только Хродгар предпочел советы Эскера, который всегда с ним соглашался.

Почему дед отдал меч чужаку? Дед всегда был глубокомысленным и осмотрительным, он не привык идти на попятную.

Орнамент в виде узла говорил о характере меча.

Халли не мог его развязать. С этим ничего не поделаешь. Насквозь мокрый, Халли поднялся на колени и подумал о более приземленных вещах, вроде сухого, теплого плаща на выступе и кусочке черствого хлеба.

Он поднял глаза на осыпь, которая при свете дня позволяла взобраться на уступ и исполнить данное обещание.

Он сложил маленькую гробницу из небольших камней, которые смог без опаски взять с осыпи. Он оставил Эскеру половину своего хлеба. Долго думал, но все же добавил к погребальным дарам разделочный нож. Другого у них не было, но он получил жизнь, а Эскер желал ему удачи. Для защиты у него есть дедов меч, а может, и дедов призрак – насчет последнего он не имел ни малейшего понятия.

– Позаботься об отце, если сможешь, – попросил он деда. – Со мной все в порядке. Отец нуждается в тебе. Принеси ему удачу с оленем. Я приду, как только смогу.

Он уложил на место последние камни, сделав для Эскера что мог и поделившись с ним чем мог, доел хлеб и начал карабкаться по склону. Подъем был рискованным – он осторожно выбирал, куда поставить ноги, и проверял каждый валун, порой размером с него самого. Он не обманул призрак Эскера и поступил по-доброму с троллихой. Если кто-то из них может послать ему удачу, он с благодарностью примет ее. Хорошо бы дед задержался, пока он не доберется до вершины.

Наконец он с облегчением залез на осыпающийся край леса и поспешно отполз подальше от обрыва, где каждый шаг обрушивал вниз гальку и небольшие камешки. Скорее всего, какой-нибудь весенней оттепелью, когда лед цепляется пальцами за валуны и трещины в камнях, скала обрушится, и лес рухнет в озеро.

Он не хотел медлить ни секунды. Накинул плащ поверх мокрой одежды и меча, наклонил голову и зашагал на восток, неся домой свое сокровище.

Он обещал, что вернется до сьюунда. Он не принес никакой еды для деревни. Когда он увидел великие курганы, у него болели ноги, он хромал – пришлось оторвать полоски ткани от рубашки, чтобы перевязать ступни в мокрых сапогах – и был голоден, потому что ничего не ел после того куска черствого хлеба, не считая нескольких ягод и семян. Он не тратил времени на охоту и костер. Просто шел, пока были силы, и не встретил на пути никаких преград, но и дичи тоже не встретил.

Наконец он дохромал до могилы деда и увидел, что крайние камни выворочены. Могила не была потревожена, однако камни кто-то раскидал. Вполне в духе Эйлейфра и его дружков.

Он вернул камни на место, сердитый, но слишком усталый, чтобы злиться на дураков. Пригладил землю, опустился на колени возле кургана и распахнул плащ. Положил Хрунтинг на могилу деда, сияющее сокровище на грязь.

– Дед, – сказал он, – я его достал. Я вернул его. Не думаю, что мне следует его носить. Думаю, для этого мне нужно было бы стать таким же мудрым, как ты, и знать так же много, и, помимо прочего, быть героем, а я не герой. Героев больше нет, все золото роздано и исчезло. Кроме этого. Я нашел его там, где он его бросил, и я знаю, почему он так поступил. Меч не хотел наносить удар. Он пытался убить женщину в ее постели, а меч отказался ему повиноваться. Вот почему он не принес его назад. История могла повториться. Меч не подводил его. Он подвел меч. Вот что я узнал.

Эскер говорил с ним. И троллиха говорила. Он надеялся, что теперь дед тоже заговорит, хотя бы один раз.

– Хрунтинг никогда не подведет героя в битве, – пробормотал он. – И на его рукояти – узел. Эту загадку я не могу решить. Ты одолжил его чужаку. Почему, дед? Чтобы доказать, что ты был прав насчет этого человека? Но ты и так не сомневался в своей правоте.

Молчание.

Потом ему в голову пришла мысль.

– Он не мог совершить убийство с его помощью, верно? Ты был судьей, и хорошим. Мать Гренделя сказала, что она отомщена, и так оно и было. Они убили ее сына. У нее было право требовать виру. И она потребовала. Ты был справедливым судьей. Всегда справедливым судьей, верно, дед? Закон, говорил ты. Берегите закон. Его создали мудрые люди. Мы должны его беречь. Ты дал ему Хрунтинг, чтобы он не смог ее убить. Не смог сделать то, что сделал.

Материнское проклятие – мощная сила. А мать Гренделя не была обычной женщиной.

Хеорот сгорел. Его лорды в исступлении поубивали друг друга – двое погибли в течение одного часа. Золото ушло с Беовульфом, а страной правит пес.

– Это ответ на загадку, дед? Ты одолжил Хрунтинг не для битвы. Ты одолжил его для правосудия, потому что твой лорд не желал тебя слушать, а Беовульф никогда бы не послушал. Меч не убил бы ее. Меч не обрушил бы на нас проклятие. Вот только Беовульф нашел место, где было полно оружия. В этом беда троллихи и Хеорота. Ее проклятие легло на нас, неотвратимое, как смерть, хоть ты и пытался его отвести. В этом загадка Хрунтинга?

По-прежнему молчание. Он поднялся, взял меч.

– Я верну его чуть позже, дед. Покажу только отцу, не деревенским, чтобы Эйлейфр его не искал. Хотя это было бы правосудием, если бы он украл его и отправился в рейд. Он уж точно не герой. Этот меч сам находит свой путь в мире и приносит удачу лишь до тех пор, пока ты им не пользуешься.

Меч вновь был завернут в плащ и скрыт от глаз. Халли миновал последний великий курган. Увидел свой дом.

Перед ним висела оленья туша. Халли очень обрадовался. Один олень не накормит всю деревню, разве что если потушить мясо в больших котлах, но это уже неплохо. Шкуру можно обменять на эль. Ему было жаль говорить, что он лишился разделочного ножа, и он даже помыслить не смел о том, чтобы воспользоваться Хрунтингом.

Но он думал, что отец его простит. Отец прощал ему почти все.

Он стукнул в дверь, бесцеремонно дернул веревку от щеколды и вошел в дом, теплый и ярко освещенный. Отец вскочил и поприветствовал его крепким объятием, охваченный радостью и облегчением. Халли хлопнул отца по плечу и отстранился, чтобы показать меч.

– Боги. – Вот и все, что смог вымолвить отец.

– Я не хотел оставлять его ему, пока ты не увидишь. Не хочу, чтобы его видела деревня.

– Но они должны увидеть!

– Отец, ты знаешь Эйлейфра и его шавок. Они станут копать. И я обещал деду. Послушай. Я знаю тайну меча и его удачи. Это очень важно.

– В чем же она?

– В том, что лучше владеть им, чем пользоваться. Я знаю, почему дед отдал его, и знаю, почему Беовульф его выкинул. Грендельсъяр непредсказуем и, думаю, в ближайшие годы совсем исчезнет. Полагаю, меч должен был вернуться домой. Но не для того, чтобы мы им пользовались.

– Я помню героев, – сказал отец. – Они много пили и отталкивали с дороги ребятишек. Я бы не хотел быть таким.

– Хорошо, – кивнул Халли. – Хорошо. Я рад. Рад, что охота была доброй.

– Три оленя.

– Три!

– Лучший день в моей жизни. Один за другим. Мясо, шкура и кости – все обменяно. У нас полно эля. Есть мясо для сьюунда. Мы проводим старика с почестями.

– Я потерял нож. Точнее, отдал. – Посмотрев на стену, Халли увидел красивый новый нож с серебристым лезвием, блестящим и острым. – Это новый!

– Удача, – сказал отец. – Простая удача. Я никогда не был хорошим охотником. Но теперь сделал себе репутацию.

– Удача. Жаркий огонь. Достаточно еды для нас и для пира.

Халли хотелось рухнуть на скамью перед огнем и съесть порцию похлебки, которую он унюхал. Ступни отчаянно болели, ноги дрожали от усталости. Но ему пришло в голову, что удача Хрунтинга опасна, а дед неплохо с ним справлялся. Теперь Халли это знал.

И если меч в земле ничуть не хуже меча в руках, так пусть упокоится там со своей загадкой на веки вечные.

– Я хочу вернуться на могилу деда и оставить меч там, прежде чем ложиться спать, – сказал он. – Пойдем со мной. Давай вместе отдадим его ему. Он будет доволен.

– Удача вернулась, – откликнулся отец. – Три оленя, в жизни такого не было. А раз удача вернулась, значит, она достанется нашей семье, а раз она достанется нам, люди позабудут все плохое о деде и запомнят его добрым судьей.

– Он таким и был, – ответил Халли и укрыл меч плащом. – Таким и был.

Гарт Никс[19]

Гарт Никс, австралийский автор бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс», успел поработать специалистом по книжной рекламе, редактором, консультантом по маркетингу, специалистом по связям с общественностью и литературным агентом, прежде чем взялся за свой знаменитый цикл «Старое Королевство», который включает романы «Сабриэль», «Лираэль» и «Аборсен», а также повесть «Николас Сэйр и тварь в витрине». Среди других его книг – цикл «Седьмая башня» (The Seventh Tower), включающий книги «Падение» (The Fall), «Замок» (Castle), «Энир» (Aenir), «Над покровом» (Above the Veil), «В битву» (Into Battle) и «Фиолетовый замковый камень» (The Violet Keystone), цикл «Ключи от Королевства» («Мистер Понедельник», «Мрачный Вторник», «Утонувшая Среда», «Сэр Четверг», «Леди Пятница», «Превосходная Суббота» и «Лорд Воскресенье») и отдельные романы, такие как «Тряпичная ведьма» и «Дети Тени» (Shade’s Children). Его рассказы вышли в сборнике «За стеной». Среди его последних книг – два романа, написанных в соавторстве с Шоном Уильямсом («Притягивающие неприятности: Тайна» (Troubletwisters: The Mystery) и «Притягивающие неприятности: Монстр» (Troubletwisters: The Monster)), отдельный роман «Смятение принцев» (A Confusion of Princes) и новый сборник «Сэр Гервард и мистер Фитц: три приключения» (Sir Hereward and Master Fitz: Three Adventures). Его самые новые произведения – «Златоручка» (Goldenhand) и «Удержать мост» (To Hold the Bridge) из цикла «Старое Королевство», а также «Целовательница лягушек!» (Frogkisser!). Гарт Никс родился в Мельбурне, а сейчас живет в Сиднее, Австралия.

В этом рассказе мы присоединимся к сэру Герварду и мистеру Фитцу, идущим по следу опаснейшего противника, которого они не осмелятся настигнуть, если хотят остаться в живых…

Долгий, холодный след

Сэр Гервард плотнее закутался в тяжелый меховой плащ и начал поднимать ноги выше. Сапоги из тюленьей кожи высвобождались из снега с неприятным чмокающим звуком.

– Ты уверен, что мы на дороге? – спросил он у пустоты. Рядом с ним никого не было, и блеклые снежные поля, на которых тут и там торчали чахлые деревца, казались совершенно безжизненными.

– Да, – кратко ответили из высокой плетеной корзины, которую сэр Гервард тащил на спине. Мгновение спустя показался мистер Фитц, лысая макушка его круглой головы из папье-маше откинула крышку корзины, которая еще два дня назад вмещала грязное белье местного сквайра. Теперь сквайр был мертв, как и все прочие обитатели его поместья – и люди, и животные. Поскольку боевому скакуну сэра Герварда также не повезло оказаться слишком близко к божку, который прикончил сквайра, а седельные сумы гигантской ездовой ящерицы были слишком велики для пешехода, пришлось использовать бельевую корзину для переноски одеял, брезента, карабина, пороха, пуль, фляг с водой и еды.

Когда снег стал слишком глубоким, мистер Фитц залез в корзину – его рост составлял всего три фута шесть с половиной дюймов. Волшебная кукла, наделенная магической жизнью, не чувствовала холода, но испытывала неудобства в глубоком снегу. Дело было не в том, что он не мог идти – мистер Фитц обладал невероятной силой и мог пробиться сквозь самый глубокий занос, – а в том, что ему не нравилось, что снег сильно сокращал обзор.

Снег не был естественным. Как и высохшие трупы, лежавшие в поместье, которое осталось в полулиге позади, снег был свидетельством и побочным эффектом прохождения божка, враждебно настроенного по отношению к жизни и погодным условиям, характерным для данной местности. Глубина снежного покрова и сила снегопада – тяжелые хлопья оседали на шерстяной шапке сэра Герварда (свой шлем с забралом из трех прутков он прицепил к поясу) – говорили о том, что божок вместе с его невольным упрямым хозяином опережали их всего на триста-четыреста ярдов.

Человек и кукла впервые подобрались так близко за шесть дней упрямого преследования в неуклонно ухудшавшихся погодных условиях – и ближе им подбираться не хотелось, по крайней мере, до тех пор, пока одна из кузин сэра Герварда не привезет реликвию, которая требовалась, чтобы уничтожить, а точнее, изгнать божка.

Все это сильно попахивает семейным делом, подумал сэр Гервард, пробираясь через снежные заносы, напрягая усталые глаза и уши, чтобы не пропустить малейший признак того, что божок решил затаиться или повернуть обратно. Мало того, что они ждали кузину с нужной реликвией; невольным хозяином, в которого вселился божок, была Эудония, двоюродная прабабка сэра Герварда. Известная ведьма и агент Совета по исполнению Договора мировой безопасности, она получила задание изгнать недавно обнаруженного преступного божка Ксавву-Тиш-Лаквиштакса.

Только Лаквиштакс оказался намного сильнее, чем ожидалось, и умудрился прицепиться к Эудонии. Поскольку ни ведьма, ни божок не смогли сразу победить в столкновении воль, божок вздумал набраться сил, высасывая жизненную энергию из всех живых существ, что находились поблизости и не могли сопротивляться – то есть почти из каждой живой твари, которой не повезло оказаться в радиусе нескольких сотен ярдов от мерзкого создания. Эудония ответила тем, что увела их обоих в малонаселенные пустоши бывшего Королевства Хрорст.

Однако на прошлой неделе Ксавва-Тиш-Лаквиштакс, очевидно, нашел дополнительный источник силы – какого-то несчастного пастуха со стадом коз или что-то вроде этого – и сумел подчинить себе Эудонию в достаточной степени, чтобы двинуться из пустошей обратно в процветающие, густонаселенные земли Автаркии Каллинксимирил. Больше зерна для жерновов божка.

Пограничное поместье, где божок только что высосал все, в чем теплилась жизнь, было первым из многих лежавших впереди, не говоря уже про обнесенный стеной город Симирил. Если Ксавва-Тиш-Лаквиштакс заберется так далеко и высосет жизненную силу не только горожан, но и их покровителя – доброго низшего божества, которого местные прозвали Щенком, – его уже не одолеть.

И потому сэр Гервард и мистер Фитц преследовали Ксавву-Тиш-Лаквиштакса, держась на безопасном расстоянии, и очень надеялись, что реликвия скоро прибудет и они смогут атаковать.

– Лучше бы Киштир поторопиться, – посетовал сэр Гервард, споткнувшись и рухнув в снег. Поднялся и, отряхиваясь, добавил: – До Симирила меньше пяти лиг, и я сильно сомневаюсь, что озеро, прозванное Меньшим морем, задержит божка. Не понимаю, почему Киштир не прибыла еще вчера вечером или сегодня утром. Кроме того, похоже, я отморозил нос.

– Достать реликвию из крипты – непростое дело, – сообщил мистер Фитц наставническим тоном. Сперва он был нянькой сэра Герварда, затем его учителем – и, по правде говоря, воспитал множество богоубийц на своем веку, а потому при любой возможности принимался читать нотации. – Будучи по природе своей предметами, которые содержат особым образом очищенную и управляемую сущность злобных божков, реликвии Совета защищены различными способами. Защиту нельзя снять быстро, у нескольких ведьм на это уходит несколько дней, и процесс небезопасен. Вполне могли возникнуть затруднения.

– Прошла неделя, – проворчал сэр Гервард и быстро наморщил нос несколько раз, чтобы согреть его.

– Прошло шесть дней, и мы весьма далеко от Высших пределов, – заметил мистер Фитц. – Хм-м-м…

– Что такое? – спросил сэр Гервард.

Чувства куклы были намного острее человеческих, особенно по части сверхъестественного. И особенно когда Гервард ощущал подступающую простуду. Из-за холода он начал хуже слышать, но вроде бы различил далекий затихающий крик, который внезапно оборвался.

– Ксавва-Тиш-Лаквиштакс нашел новую жертву, – ответил мистер Фитц. – Нет… не совсем так. В оболочках сохранились фрагменты духовной сущности.

При слове «оболочки» сэр Гервард поморщился и едва не упрекнул мистера Фитца за такое описание людей. Но промолчал, потому что знал: этот термин полностью соответствовал действительности, а мистер Фитц не любил давать сентиментальности брать верх над достоверностью. После жадного божка от людей действительно оставались лишь оболочки, плоть, лишенная мысли и цели. Если только высшая сила не подсказывала ей цель.

– Он наполнит их своей волей, – сообщил мистер Фитц. – Чтобы послать против нас.

Выругавшись, сэр Гервард сбросил корзину, одновременно расстегивая и скидывая плащ. Мистер Фитц перескочил из корзины к нему на плечо, а оттуда спрыгнул в снег.

Два пистолета с длинным дулом и колесцовым замком были набиты порохом и заряжены покрытыми серебром пулями, но не взведены. Сэр Гервард носил ключ на ремешке на запястье и благодаря годам практики начал взводить первый пистолет еще прежде, чем мистер Фитц выбрался из сугроба и проворно вскарабкался на мертвый серый ствол дерева, которое всего полчаса назад, до прохождения божка, было раскидистым буком. Теперь его листва и большая часть коры превратились в пыль, припорошившую снег под ветвями.

– Сколько? – спросил сэр Гервард.

Всего за полторы минуты он взвел оба пистолета, расстегнул пряжки на мече с чашеобразным эфесом, висевшем в ножнах на поясе, надел шлем и теперь доставал из корзины карабин с более привычным кремневым замком.

– Восемь, – ответил мистер Фитц.

– Безоружные? – с надеждой поинтересовался сэр Гервард.

Тела тех, кто недавно лишился большей части своей духовной сущности, зачастую помнили, как пользоваться оружием и инструментами, а значит, могли весьма неплохо сражаться, даже если ими управлял божок, а не собственная воля.

– Фермеры, – сказал мистер Фитц. – Вилы, серп и тому подобное.

Хмыкнув, сэр Гервард насыпал в карабин порох из небольшой пороховницы, хранившейся в прикладе. Он повидал достаточно смертельных ран, нанесенных вилами и серпами, чтобы с уважением относиться к сельскохозяйственным орудиям.

– Я не могу использовать последнюю колдовскую иглу, – сообщил мистер Фитц. – Она может понадобиться нам, чтобы защититься от аппетитов божка. Однако я помогу тебе, чем смогу, в техническом смысле.

Кукла протянула руку за спину и достала из скрытых ножен короткий трехгранный клинок, сделанный с соблюдением пропорций «золотого сечения», так, что он выглядел намного шире, чем следовало. Некоторые противники, вскоре понимавшие свою ошибку, считали этот клинок слишком коротким и неопасным, особенно в руках куклы. Многие магические куклы были простыми артистами и не желали или не могли сражаться ни при каких обстоятельствах. Мистер Фитц не ограничивал себя подобными рамками, хотя вступал в рукопашную схватку лишь в том случае, если более элегантных альтернатив не предвиделось.

– Как близко? – спросил сэр Гервард. Он быстро застегнул ремешок шлема и поднял толстый, высокий воротник кожаного камзола, чтобы защитить шею.

– Сам посмотри, – ответил мистер Фитц, вытягивая руку.

Гервард увидел темные фигуры, отчетливо выделявшиеся на фоне снега. Они перемещались странными, дергаными шагами, подобно всем бездушным.

– Их девять, – с некоторым удивлением заметил сэр Гервард, показывая на силуэт, что был далеко справа от основной группы.

– Это не марионетка божка, – ответил мистер Фитц после секундной паузы. – Это полноценный человек… и, судя по ауре, еще и колдун. Что, возможно, объясняет, почему он приближается по диагонали, а не бежит прочь сломя голову.

– Пристрелить его первым? – предложил сэр Гервард. Бродячих колдунов с неизвестными воззрениями обычно следовало сразу убирать из общего уравнения на поле битвы.

Несколько мгновений мистер Фитц молчал, вглядываясь бледно-голубыми глазами сквозь снег в далекую фигуру, что шлепала и прыгала через небольшие заносы между рядами мертвых деревьев.

– Нет, – наконец сказал он. – Это Филтак, человек, который называет себя Богодобытчиком.

– Этот шарлатан! – взорвался сэр Гервард. – Если он подойдет ближе, я прикончу его мечом, чтобы не тратить серебряных пуль на его…

– Он не совсем шарлатан, и он может нам пригодиться, – перебил мистер Фитц. – В любом случае бездушные доберутся до нас прежде него.

– Я не даю никаких гарантий насчет его жизни, – рявкнул сэр Гервард.

Опыт предыдущей встречи с Филтаком-Богодобытчиком был еще свеж в его памяти и заключался в том, что Филтак благополучно присвоил себе заслугу изгнания Упыря-кровососа, мелкого, но весьма опасного божка, чьи ночные набеги на бюргеров Лаззаренно в действительности пресек мистер Фитц, в то время как сэр Гервард позаботился о его жадных до крови прихвостнях. Сэр Гервард не хотел предавать огласке свою настоящую работу, однако Филтак нарушил их тщательные планы. Рыцаря не волновало присвоение чужих заслуг и соответствующих наград. Он не мог простить Филтаку его неуклюжее вмешательство.

– У него интересный меч, – заметил мистер Фитц, чьи острые глаза по-прежнему следили за Филтаком, который прыгал по снегу с обнаженным клинком в руке. – Раньше я его не замечал, но, полагаю, это и есть источник магических эманаций, которые я почувствовал. Все же меч, а не сам Филтак.

– Гр-р-р, – зарычал сэр Гервард.

От колдовских мечей проблем было еще больше, чем от колдунов. Особенно от разумных, которые почти всегда сходили с ума за века кровопускания или обзаводились странной, занудной философией насчет того, когда, при каких условиях и кому их следует обнажать.

Рыцарь огляделся в поисках лучшей позиции для стрельбы и зашлепал по снегу к скалистому уступу, который при ближайшем рассмотрении оказался прямоугольным мраморным обелиском, рухнувшим придорожным столбом старой Империи взошедшей луны. Возможно, добрый знак: Империя была одним из основателей Совета, которому служили сэр Гервард и мистер Фитц. А может, наоборот, ведь Империя, как и столб, пала много веков назад. Равно как и луна, в честь которой ее назвали, внезапно с ностальгией вспомнил Гервард. Это была очень маленькая луна, но кратер от нее остался огромный.

Бездушные приближались. У них не было ни тактики, ни военной хитрости; очевидно, божок просто наполнил их стремлением двигаться по прямой и убивать все, что попадется на пути. Пять мужчин и три женщины, все в возрасте, что принесло сэру Герварду некоторое облегчение. Хотя он знал, что они по сути мертвы, ему было проще убить тех, кто успел пожить.

Когда до них осталось шагов шестьдесят, он вскинул карабин, тщательно прицелился и выстрелил. Тяжелая серебряная пуля ударила ближайшего бездушного с серпом в грудь и отбросила его назад, разорвав легкие и сердце. Сущность божка попыталась поднять труп на ноги, однако серебро на пуле разрушило хватку Ксаввы-Тиш-Лаквиштакса, и, подергавшись несколько секунд, бывший фермер затих.

Сэр Гервард осторожно положил карабин себе под ноги. Быть может, его удастся перезарядить. Он достал пистолет, снова прицелился, поддерживая правую руку под локоть левой рукой, зафиксировав левый локоть, как его учили. Пистолет характерно рявкнул, и очередная серебряная пуля ударила следующего бездушного, разнеся его голову, словно перезрелую дыню, которую пнул на рынке сердитый покупатель.

– Два, – сказал сэр Гервард, возвращая пистолет за пояс и доставая его близнеца.

Прислужники Ксаввы-Тиш-Лаквиштакса задвигались быстрее: очевидно, божок почуял сопротивление и влил в них больше силы. Они выпрыгивали из снежных заносов и мчались вперед огромными скачками.

Времени на перезарядку и новый выстрел не будет, решил сэр Гервард. Он выдохнул облачко тумана, успокоил дыхание, которое стало слишком быстрым, и снова прицелился.

Третий выстрел не удался, и причин тому могло быть немало. Гервард не думал, что дело в страхе – страх сидел под замком. Он привык к страху и научился им управлять, черпая из него энергию и целеустремленность, не позволяя одолеть себя. Он не доверял тем, кто утверждал, будто не испытывает страха.

Как бы там ни было, пуля попала в бок женщине с садовым ножом, откинув ее на несколько шагов, но не более того. Будь женщина жива – по-настоящему жива, – она бы не смогла подняться от шока и через несколько минут скончалась бы от кровопотери. Однако пугливый человеческий рассудок уже не управлял раненым телом. Женщина двинулась дальше, оставляя на снегу кровавый след, воздев над головой зловещий садовый нож с длинной рукоятью.

– Займись раненой! – крикнул сэр Гервард, пряча второй пистолет за пояс и привычно обнажая меч.

Одним стремительным движением мистер Фитц спрыгнул со своего насеста на мертвом буке, приземлился на плечи женщины с ножом, перерезал ей горло до самого позвоночника и вновь спрыгнул. На этот раз он приземлился в снег и скрылся под ногами у одного из пяти уцелевших противников, который сделал несколько шагов и рухнул с подрезанными сухожилиями. Кукла возникла у него на спине – над снегом виднелись лишь голова и рука-палочка. Рука скрылась, когда он вонзил короткий кинжал в основание черепа упавшего человека.

Четверо бездушных добрались до сэра Герварда, стоявшего на старом придорожном столбе. Они были вооружены вилами и вновь не продемонстрировали ни малейшего проблеска тактического мышления, вместе сгрудившись перед камнем и махая инструментами, рукояти которых стукались друг о друга. Сэр Гервард обрубил одни вилы, увернулся от вторых и вонзил клинок сперва в глаз первому фермеру, а потом второму. Пока он вытаскивал застрявший меч из черепа второго фермера, мистер Фитц расправился с оставшимися двумя: перерезал им мозговой ствол, прыгнув с плеч одного на плечи другого, а оттуда на камень.

Вокруг бились умирающие тела – божок пытался оживить трупы. Но и меч сэра Герварда, и кинжал мистера Фитца были тщательно посеребрены, а без мозга или мозгового ствола божок не мог заставить мертвецов сражаться.

– Держитесь! Я вас спасу!

Филтак-Богодобытчик по-прежнему прыгал к ним по снегу, размахивая мечом над головой. С учетом местности он двигался очень быстро.

Сэр Гервард хмыкнул, вытер клинок о сшитую из мешковины рубаху ближайшего фермера, который больше не дергался, убрал меч в ножны и наклонился, чтобы поднять карабин. Быстро перезарядил его, достав гильзу и пулю из поясной сумки.

– Не надо, – сказал мистер Фитц. – Думаю, он нам пригодится.

– Я не собирался в него стрелять, – солгал сэр Гервард. – Просто готовлюсь к визиту новой порции полупереваренной пищи, которую отрыгнет Ксавва-Тиш-Лаквиштакс.

Хотя Филтак добрался до них намного быстрее, чем ожидал сэр Гервард, тот все же успел перезарядить не только карабин, но и пистолеты. А также надеть плащ и вскинуть на спину корзину. Мистер Фитц вновь восседал на ней, спрятав кинжал в потайные ножны. Прежде чем убрать клинок, он начисто вылизал его своим языком из синей тисненой кожи – сэра Герварда такое поведение по-прежнему нервировало, хотя кукла уверяла, будто не любит кровь. Язык был всего лишь эффективным средством очистки, а иногда вкус сообщал важную информацию, которую иначе можно было проглядеть.

– Слава богам, ты жив! – выдохнул Филтак. – Но знай, в противном случае я бы отомстил за тебя!

Он убрал меч в ножны и сделал несколько глубоких, судорожных вдохов, свидетельствовавших, по мнению сэра Герварда, о непривычности к физическим нагрузкам, а может, любви к пирогам и элю, хотя Филтак был весьма тощей личностью.

– Мне плевать на твою браваду, Филтак, – сказал сэр Гервард. – Скорее я без посторонней помощи взлечу к ближайшей луне, чем ты отомстишь Ксавве-Тиш-Лаквиштаксу.

– Этот голос мне знаком, – пробормотал Филтак.

Он порылся за воротом своей огромной кирасы и достал лорнет на шелковом шнурке. Водрузил его на нос и уставился на сэра Герварда, чье лицо было скрыто забралом. Рыцарь заметил, что линзы в лорнете Филтака увеличивали глаза колдуна, а значит, были ему жизненно необходимы и их следовало носить постоянно. Более того, очевидно, он не видел подробностей схватки, и этим можно было воспользоваться.

– Сэр Гервард! – воскликнул Филтак, роняя лорнет за ворот кирасы. – Рад встрече, друг юстициар, убийца злобных богов!

– Я тебе не друг! – рявкнул сэр Гервард. – Ты для меня что… что блоха для собаки. Жутко раздражаешь, а скинуть не получается!

– Узнаю проклятия того, кто скверно позавтракал! – откликнулся Филтак. – Понимаю. Мне самому не удалось подкрепиться, но, к счастью, у меня с собой хитроумнейший сосуд с кофе, еще горячим, прямо с кухни герцога Симирила, а в этой круглой жестянке – свежее печенье с той же самой кухни. Позволь, я расстелю ткань на этом камне и разложу угощение!

– Человеку нужно питаться, – сообщил мистер Фитц, поднимаясь над корзиной. – В любом случае божок остановился. В настоящий момент мы не можем к нему приблизиться.

– А, чудеснейшая кукла! – воскликнул Филтак. – Быть может, ты сыграешь нам веселую джигу или споешь руладу, чтобы поднять наш боевой дух, пока мы подкрепляем силы?

Очевидно, Филтак понятия не имел, что собой представляет мистер Фитц, и совершил обычную ошибку, решив, будто тот развлекает публику. Это укрепило подозрения Герварда, что колдун нуждался в очках и лишь притворялся, что использует их для вида. Двойной слепец. От этой игры слов губы рыцаря дрогнули, и он пожалел, что не может поделиться ею с мистером Фитцем. Хотя кукла не увидит в ней ничего смешного. Мистер Фитц считал почти все шутки и остроты сэра Герварда дурацкими или, в лучшем случае, недостойными того, чтобы тратить на них дыхание.

– Боюсь, для моей лютни слишком холодно, а горло мое охрипло и нуждается в оливковом масле, – ответил мистер Фитц. – Не удовлетворитесь ли вы стихотворением? Мне потребуется немного подумать, чтобы сочинить его, но я не хочу отвлекать джентльменов от кофе.

– Я не желаю никакого ко… – раздраженно начал сэр Гервард, но умолк, когда пальцы мистера Фитца сдавили ему плечо. Кукла считала, что Филтак или его меч могли принести пользу, а потому Гервард сделал над собой усилие и подавил гнев. Кроме того, Богодобытчик открыл свой «хитроумнейший сосуд», и восхитительный аромат кофе достиг ноздрей сэра Герварда.

– Обычно я не пью кофе среди трупов, – сказал Гервард, спускаясь в снег и усаживаясь на свой меховой плащ у дальнего края камня, как можно дальше от окровавленного снега и мертвых тел. – Но в сотворенной божком пустыне не найдешь другого места.

Филтак вручил ему испускавшую пар кофейную чашку. Гервард вскинул бровь при виде изящного фарфора, бледно-голубого с серебром, очевидно, не способного пережить долгий путь или битву, и сделал глоток.

Мужчины потягивали кофе, а мистер Фитц прочел свое стихотворение:

Медленно снег кружится.

Пар спиралью над кофе.

Холодны, недвижны тела.

Филтак несколько раз удовлетворенно кивнул. Сэр Гервард, считавший себя намного более искусным и талантливым поэтом, нежели мистер Фитц, украдкой скорчил гримасу, давая спутнику понять, что можно было справиться и получше, однако удержался от комментариев, чтобы не вызвать вопросов о природе куклы.

– И что за… м-м-м… божок все это устроил? – поинтересовался Филтак, выдержав подобающую паузу, чтобы полностью насладиться красотой поэзии. – В Симириле паника, многие уже покинули город.

– Очень разумно с их стороны, – ответил мистер Фитц.

Он придвинулся ближе к Филтаку и протянул к его мечу руку, деревянные пальцы которой сделали слабое хватательное движение, но тут же успокоились. Это не ускользнуло от сэра Герварда. Фитц действительно заинтересовался оружием шарлатана. Рыцарю оно казалось ничем не примечательным – старомодный меч с тусклой черненой рукоятью и, судя по простым ножнам, тяжелым лезвием, предназначавшимся, чтобы рубить и резать, а не изящно колоть острием. Почти наверняка тупой.

– Меня интересует твой меч, – продолжила кукла. – Я увлекаюсь древностями. Полагаю, он древний.

– Что? Этот старый клинок? – спросил Филтак. – Он давным-давно в нашей семье, но ничего собой не представляет. Я ношу его из сентиментальных соображений, не более того.

– Ясно, – пробормотал мистер Фитц, склоняясь ближе, чтобы изучить рукоять.

Филтак взял кофейную чашку в левую руку, а правой обхватил рукоять, не давая кукле взглянуть.

– Как я и сказал, это самое обычное оружие, – выпалил он. – Но поведайте мне о нашем деле! Что это за божок? Каковы его слабости и могущество?

– Нашем деле! – воскликнул сэр Гервард. И не остановился бы на этом, однако мистер Фитц вновь многозначительно посмотрел на него, и рыцарь умолк. Филтак передал ему печенье, столь же восхитительное, как и кофе.

– Его истинное имя – Ксавва-Тиш-Лаквиштакс, – неохотно сказал сэр Гервард, поедая печенье, когда понял, что мистер Фитц не собирается просвещать Филтака. Предположительно, чтобы Богодобытчик и дальше считал его безобидной куклой-артистом. – Однако в лучшие для него времена он был известен как Ксавва Пожиратель душ.

– Ах! – воскликнул Филтак.

– Ты о нем слышал? – с любопытством спросил сэр Гервард.

Ведьмы смогли опознать Ксавву-Тиш-Лаквиштакса лишь после тщательного изучения своих непревзойденных архивов – и лишь после того, как Эудония умудрилась добыть свежий образец «трофея», оставшегося после пиршеств божка и выявившего уникальную призматическую полосу его колдовского следа. К сожалению, заполучив образец, Эудония не стала дожидаться подтверждения природы божка, а взялась за него сама.

– Вовсе нет, – возразил Филтак. – Это было простое замечание. А его слабости?

– Неочевидны, – ответил сэр Гервард. Помедлил, гадая, что можно открыть Филтаку, прежде чем придется его убить. Шарлатан казался безобидным, почти невинным. Лишь меч придавал ему некий вес, хотя сам он либо заблуждался насчет клинка, либо не желал, чтобы другие о нем знали.

– У него должны быть слабости, – сказал Филтак. – Как говорит Херешмур в своем труде «Изгнание и заключение: методы управления непокорными богами», у всех внепространственных сущностей есть изъяны.

– А, ученый, – заметил сэр Гервард.

– Что вы имеете в виду? – осведомился Филтак и нахмурился, готовый к оскорблению или сарказму.

– Простое замечание, – любезно ответил сэр Гервард. – Может, Херешмур и прав, но ему противопоставляют знаменитое изречение Лорквара, Убийцы богов.

– О да, – закивал Филтак.

Сэр Гервард, придумавший «Лорквара, Убийцу богов» под влиянием момента, не стал огорчать Филтака, а приписал этой мифической личности любимое высказывание собственной матушки:

– Действительно ли у злобного божка есть слабости, если их не удается обнаружить? Действуй против силы – и преуспеешь.

– А этот Ксавва… э-э… божок. В чем его могущество?

– Он пожирает души, – уныло ответил сэр Гервард. – Высасывает жизнь из всего, что окажется поблизости, и набирает силу. Если обретет достаточно мощную духовную сущность, изгнать его будет почти невозможно.

– Но, конечно же, у вас есть план, сэр Гервард?

– У меня есть союзник, – сказал сэр Гервард. – Который совсем не торопится!

– И кто же это, сэр? – поинтересовался Филтак, распрямляя плечи и надувая грудь. – Осмелюсь предположить, что союзник уже стоит перед вами!

– Да, – с сомнением ответил Гервард. – Однако тот конкретный союзник, которого я жду…

Он вновь помедлил, не желая сообщать шарлатану больше, чем ему было безопасно знать. Выжидательная поза Филтака свидетельствовала о том, что он все равно умрет от любопытства, если Гервард промолчит.

– Ты слышал о ведьмах из Хара? – спросил сэр Гервард. – Агентах древнего Совета по исполнению Договора мировой безопасности?

– Как же не слышать! – воскликнул Филтак. – Разве я сам не один из агентов?

Озадаченный этим двойным отрицанием, сэр Гервард ответил не сразу. Потом взорвался:

– Никакой ты не агент, так что перестань нести чушь! И прежде чем начнешь носиться по округе, словно индюк, которому подпалили хвост, подумай о том, что я тебе только что сказал. Ведьма из Хара – настоящий агент Совета – должна вскоре прибыть сюда, а ведьмы не любят обманщиков. Более того, она привезет оружие, которое мы – то есть я, ведьма и мис… в общем, мы с ведьмой – используем, чтобы изгнать Ксавву-Тиш-Лаквиштакса. И вам, сэр, следует немедленно развернуться, убежать как можно дальше и надеяться, что у нас все получится!

– Вы меня оскорбляете, сэр! – воскликнул Филтак. – Когда с божком будет покончено, вас ждет урок хорошего тона!

– Ты хоть слышал, что я сказал? – попробовал образумить его сэр Гервард. Он поднялся и сунул кофейную чашку в руки Филтаку. Тот машинально взял ее. – Это дело серьезное, не для мечтателей и дилетантов!

– Быть может, следует позволить ведьме из Хара решить, кто здесь дилетант! – огрызнулся Филтак. Он убрал обе чашки в ящичек, изнутри обитый мягкой тканью, а ящичек спрятал в сумку под плащ. – Благородный аристократ вроде меня или грубый бродяга, который слоняется с пляшущей куклой и выдает себя за богоубийцу!

Рука сэра Герварда метнулась к пистолету, ладонь Филтака легла на меч.

– Довольно! – очень громко произнес мистер Фитц. – Божок повернул назад, в нашу сторону!

Филтак посмотрел на куклу, но сэр Гервард уставился на небо. Снег начал падать сильнее и быстрее, внезапно похолодало, нос и щеки рыцаря покрылись инеем.

– Сколько до него? – встревоженно спросил он.

– Четыреста ярдов, и расстояние стремительно сокращается, – ответил мистер Фитц.

Он вскочил в корзину в тот момент, когда сэр Гервард спрыгнул с придорожного камня и зашагал сквозь сугробы туда, откуда они пришли. Снег уже начал скрывать их следы.

– Почему ты бежишь? – крикнул Филтак и добавил: – Трус!

– Если Ксавва-Тиш-Лаквиштакс подойдет к тебе ближе, чем на сотню ярдов, он высосет твою душу из тела с той же легкостью, с какой человек выпивает пинту эля! – крикнул сэр Гервард через плечо, не замедляя шаг. – Останешься – и твою душу сожрут! Хотя все равно твоя никчемная жизнь ничего не значит! При условии, что ты не замерзнешь насмерть!

Несколько минут спустя позади раздалось пыхтение Филтака.

– Значит, мы просто бежим?

– Возвращаясь обратно по собственному следу, божок не найдет новых жизней и ослабеет, – кратко ответил сэр Гервард. – Если будет преследовать нас достаточно долго, может ослабеть настолько, что мы избавимся от него даже без оружия, которое я жду от ведьм.

– Становится холодно, – заметил самопровозглашенный Богодобытчик. Его дыхание срывалось с губ облачками плотного тумана, вокруг рта выросли сосульки. – Очень холодно.

– Проклятый божок использует силу, чтобы нас заморозить, он ставит все на эту погоню, – пропыхтел сэр Гервард. Ледяной воздух причинял боль при вдохе. – Фитц! Мы так долго не продержимся.

– Еще немного! – откликнулся из корзины мистер Фитц. – Я провожу расчеты. Нужно заставить божка потратить как можно больше накопленной энергии, потому что одной иглы едва хватит на двадцать-тридцать минут.

– Ч-ч-т-то это за… – начал Филтак, лязгая зубами. Он спотыкался, бредя сквозь хрупкие ледяные заносы, высотой достигавшие его бедер. Снег падал так густо, что видно было не дальше чем на расстояние вытянутой руки. – Ч-ч-т-то з-за иглы?

– Математика проста, – продолжил мистер Фитц, не обращая внимания на Филтака. – Если божок в достаточной степени истощит свои резервы, преследуя нас или пытаясь сломить защиту, которую я выставлю, он утратит контроль над телом Эудонии. Она подчинит тело себе и уйдет, вернется туда, откуда они пришли, где божок будет только слабеть. Мы сможем последовать за ними, дождаться Киштир и выполнить необходимые процедуры.

– Ч-ч-т-то, если… если он ослабеет недостаточно? – спросил сэр Гервард. Его тело сотрясала неконтролируемая дрожь, и он почти ничего не видел – глаза превратились в тонкие щелочки, окруженные льдом. – Или мы раньше замерзнем? Нужно остановиться и приготовиться к обороне!

– Еще десять шагов! – скомандовал мистер Фитц.

Сэр Гервард подчинился, но каждый следующий шаг был короче предыдущего. Снегу намело по пояс, и он был более плотным – рыцарь сбился с тропы. А может, это и не имело значения, с учетом количества снега, выпавшего за столь короткий промежуток времени. Сэр Гервард не слышал Филтака – но он не слышал почти ничего, кроме эха собственного сердцебиения. Уши под шерстяной шапкой замерзли, и ему казалось, что все звуки, которые он может различить, доносятся из его тела.

Фитц что-то крикнул, корзина за плечами заколебалась. Наверное, кукла выпрыгнула. Сэр Гервард попытался шагнуть дальше, но упал лицом в снег, который почему-то оказался теплее воздуха. Сначала он обрадовался, затем понял, что это ловушка. Если он не встанет, то так и будет лежать здесь, пока не замерзнет насмерть. Рыцарь со стоном поднялся на одно колено, лихорадочными, но слабыми движениями счистил снег с груди и распрямился.

Фитц снова заговорил, произнес фразу, в которой Гервард различил только слово «глаза». Он понял, что это значит – мистер Фитц собирался использовать колдовскую иглу, – а потому с трудом зажмурил обледеневшие глаза и уткнулся лицом в рукав камзола.

Несмотря на это, фиолетовый свет озарил изнутри его глазницы и череп. Вскрикнув, сэр Гервард ощутил волну приятного, но болезненного жара. Внезапно его уши прочистились. Он услышал стоны Филтака и нотации мистера Фитца, который давал инструкции, словно они были в классной комнате в Высших пределах.

– Гервард, Филтак, не двигайтесь. Я возвел вокруг нас магический барьер, который остановит голодного божка и сделает воздух намного более мягким. Но его радиус невелик, и если вы пересечете границу, вашу плоть разрежет надвое, и вы мгновенно погибнете.

Медленно, очень медленно сэр Гервард открыл глаза и сморгнул растаявший лед. Он стоял в луже талой воды, которая стекала по его лодыжкам и скапливалась в ближайшей ложбинке. Мокрый по шею мистер Фитц скорчился рядом, обхватив деревянными пальцами иглу, которая, даже будучи скрыта, сверкала так, что было больно смотреть. Более тусклый световой след очерчивал нарисованный магической куклой круг, в котором находились трое незадачливых богоубийц.

Ксавва-Тиш-Лаквиштакс бродил за барьером, и под его ногами нарастали толстые ледяные пластины. Гервард смотрел на нынешнее физическое вместилище божка со смешанными чувствами. Эудония всегда ненавидела его, всегда называла отклонением – мальчика, родившегося у ведьмы, ведь ведьмы рожали только девочек. Она хотела сразу оставить младенца на скалах Высших пределов. Гервард избежал этой участи лишь потому, что его мать была одной из Трех, членом правящего совета. Эудония также не желала, чтобы его обучала тогдашняя миссис Фитц, а позже пыталась препятствовать тому, чтобы Герварда и куклу объединили в команду, вечная миссия которой заключалась в избавлении мира от злобных божков.

Гервард боялся ее и ненавидел в ответ.

Но сейчас он также испытывал к ней жалость.

Ксавва-Тиш-Лаквиштакс сохранил тело Эудонии, по крайней мере, туловище и голову. Но в какой-то момент своих голодных странствий он, очевидно, ощутил необходимость передвигаться быстрее, потому что из пояса Эудонии торчали две дополнительные пары человеческих ног, с отвратительными выростами плоти и лишенными кожи связками мускулов и нервов. Божок явно работал второпях.

Суровое, неуступчивое лицо Эудонии с ритуальными шрамами осталось прежним, вот только во лбу и щеках торчали обломки колдовских игл. Все три по-прежнему слабо искрились фиолетовой энергией. Очевидно, она прибегла к крайним мерам в попытках противостоять божку. Глядя на ее побелевшие, закатившиеся глаза, сэр Гервард задумался, не продолжала ли она в глубине бороться с внепространственным созданием, захватившим ее разум и плоть.

Ксавва-Тиш-Лаквиштакс приблизился к кругу, потянулся руками Эудонии – и отпрянул: колдовская энергия вспыхнула, пальцы божка задымились и почернели. Он не обратил на это внимания, даже не окунул руки в снег, и пальцы продолжили медленно тлеть, кожа обгорала, обнажая кости. Гервард почувствовал отвратительный запах; магическая защита Фитца не ограждала от вони.

– Круг продержится? – прохрипел сэр Гервард.

– Какое-то время, – ответил мистер Фитц. Кукла внимательно изучала божка. Несколько секунд спустя прищелкнула языком, который был пробит серебряным гвоздиком – возможно, специально для этой цели. – Боюсь, я ошибся в расчетах.

– Что? – спросил Филтак дрожащим голосом.

– Он хитрее, чем я думал, – заметил мистер Фитц, глядя на жуткое, изуродованное создание, служившее вместилищем божка в этом мире.

Ксавва-Тиш-Лаквиштакс широко улыбнулся кукле. Кожа в углах рта Эудонии порвалась, словно гнилая тряпка, обнажив кость. Новая рана была бескровной. Потом божок развернулся и двинулся прочь, неуклюже используя все три пары ног, кривобоко переваливаясь среди заносов. Снег взвивался и летел за ним вслед, подобно локальной метели. Хотя божок передвигался медленно, полминуты спустя он скрылся из виду во мраке вечной зимы, своего постоянного спутника.

– Разворот и преследование были блефом, – продолжил мистер Фитц. Он сомкнул кулак, на секунду сосредоточился. Когда разжал руку, игла превратилась в обычный кусочек железа, сияние погасло, а круг потускнел, оставив полосу растаявшего снега. – Чтобы заставить меня воспользоваться последней иглой. Очевидно, он не собирался атаковать. Хуже того, он запас больше энергии, чем я думал, ее хватит, чтобы достичь поместий на дальнем берегу Меньшего моря. Там он нажрется до отвала, и мы уже ничего не сможем с ним поделать.

– Но сейчас он ослабел? – спросил сэр Гервард. Он энергично растирал закоченевший нос, и его слова были едва различимы. – Когда он уходил, его окружало меньше снега и льда, и двигался он определенно медленнее.

– Он ослабел, – подтвердил мистер Фитц. – Теперь наши нарукавники смогут обеспечить достаточную защиту, чтобы мы приблизились к нему и не замерзли. Однако у нас по-прежнему нет оружия, которое способно изгнать его из тела Эудонии, не говоря уже о нашем мире.

Гервард погрозил небу кулаком и воскликнул:

– Киштир!

– При условии, что твой меч не обладает некими скрытыми свойствами, – задумчиво продолжил мистер Фитц и медленно повернул круглую голову на тонкой шее, чтобы смерить взглядом Филтака, который с безумными глазами трясся рядом с Гервардом.

– Что ты за кукла? – спросил Филтак, и его голос дрожал так же, как и тело.

– Уникальная, созданная исключительно ради того, чтобы бороться с преступными внепространственными созданиями, – ответил мистер Фитц. Его тон был небрежным, однако в следующих словах сквозила угроза: – Чтобы делать все необходимое для безопасности мира.

– Мистер Фитц – такой же колдун, как и любая ведьма из Хара, – добавил сэр Гервард. – Даже в большей степени. А теперь расскажи нам про свой меч. Возможно, это единственный шанс для людей, чьи души к завтрашнему рассвету пожрет Ксавва.

– Я уже говорил… – начал было Филтак, но умолк под пристальными взглядами мистера Фитца и сэра Герварда. В глазах куклы было нечто такое, с чем особенно не хотелось сталкиваться.

– Этот меч давно хранится в моей семье, – наконец произнес он. – Не могу сказать точно, сколько лет. Мы всегда знали, что он предназначен для убийства… точнее, я полагаю, изгнания… божков.

– Покажи клинок, – скомандовал мистер Фитц.

Он подошел ближе, а сэр Гервард шагнул Филтаку за спину. Пальцы рыцаря медленно сжались, готовые ударить шарлатана в висок, если тот вдруг решит воспользоваться мечом, а не просто показать его.

Однако Богодобытчик неторопливо обнажил и опустил оружие, повернув так, чтобы свет падал на клинок. Тучи уже начали расходиться, снег почти перестал, и на западе даже пробивалось солнце, озаряя золотыми лучами изнанку облаков. На востоке, куда неумолимо шагал Ксавва-Тиш-Лаквиштакс, направляясь к Меньшему морю, небо было беспросветно черным, словно припорошенным угольной пылью.

Мистер Фитц изучил меч, внимательно вглядываясь в волнистую поверхность лезвия. На нем не было видимых надписей или знаков – по крайней мере, видимых глазам сэра Герварда. Однако кукла кое-что заметила.

– Интересно, – сказал мистер Фитц. – Возможно, это действительно один из прославленных Мечей-богодобытчиков сгинувшего Херенклоса.

– Херенклоса? – переспросил сэр Гервард. – Но ведь это пропасть, огненная расщелина…

– Когда-то это был город, – ответил мистер Фитц. – Прежде чем земля поглотила его. Город стоял над глубокой отдушиной, что выходила к огням подземного мира, которые горожане использовали в кузнях. Божок – покровитель Херен-Пар-Кваклин не давал этой отдушине раскрыться. Когда он исчез, город в прямом смысле провалился под землю.

Кукла наклонилась еще ближе к мечу и коснулась лезвия кончиком синего языка.

– Да, – сказал мистер Фитц, – он из Херенклоса. Последний пленник меча по-прежнему живет в нем. Заметно ослабевший, но не обессилевший. Возможно, этого хватит.

– Пленник? – хором спросили Филтак и сэр Гервард.

– Да, – ответил мистер Фитц. – Мечи-богодобытчики ковали не для того, чтобы изгонять внепространственных существ, а для того, чтобы ловить их и пользоваться их силой. Кузнецам Херенклоса было все равно, каких божков употреблять для этой цели, и они часто порабощали добрых божеств наряду со злыми. Я не знаю, что за божество сидит в этом клинке, да у нас и нет времени анализировать его сущность… Какой силой обладает оружие, Филтак?

– С ним я могу видеть в темноте, – медленно произнес Филтак. – Окружающий мир замедляется, я становлюсь невероятно быстрым и, соответственно, смертельно опасным. Но замедление продолжается… если я держу меч слишком долго, все вокруг замирает, и люди, и животные. Они словно превращаются в статуи, и воздух замирает вместе с ними, а я не могу вдохнуть его в легкие, как ни пытаюсь.

– Значит, ты можешь использовать меч только то время, на которое способен задержать дыхание? – уточнил сэр Гервард.

– Да, – кивнул Филтак. – Однако в моей семье издавна принято обучать детей искусству желусских ныряльщиков за губками. Я могу задержать дыхание на четыре, даже на пять минут. Вот почему мне дали этот меч. Я был самым лучшим. И потому я взял имя меча и теперь зовусь Богодобытчиком!

К нему явно вернулось былое красноречие. Очевидно, шок от холода и встречи с Ксаввой-Тиш-Лаквиштаксом успел выветриться.

– Ты когда-нибудь выходил с этим клинком против божества? – спросил мистер Фитц. – Или ты присвоил себе титул меча, но не его ремесло? Мой вопрос вызван тем, что заключенное в клинке божество очень старо и ослаблено, а магические структуры в стали износились. Я бы предположил, что использование меча против еще одного божка приведет к изгнанию обоих божков и разрушению физических вместилищ.

– Этой самой рукой и этим клинком я убил Упыря-кровососа из Лаззаренно! – воскликнул Филтак.

– Нет, не убил, – сердито возразил Гервард. – Помни, с кем говоришь.

– Это будет мудро, – посоветовал мистер Фитц. – По многим причинам.

– Ах да, верно, – согласился Филтак, опасливо косясь на куклу. – По правде сказать, хотя я прикончил некоторое количество… полагаю, вы бы назвали их межевыми чародеями и лавочными колдунами, мне до сих пор не выпадало возможности помериться силами с настоящим божеством.

– Что такое межевой чародей, я знаю, – сказал сэр Гервард. – Но во имя Хроггаровой бороды, что такое… лавочные колдуны?

– Ну, те, что черпают силу в покупных магических побрякушках, – объяснил Филтак. – Исключительно негодяи, ищущие легкого пути к власти.

Гервард моргнул, услышав такую оценку от человека, чья магическая сила заключалась в унаследованном магическом мече.

– Хотя тебе до сих пор не довелось испытать меч в схватке с божеством, полагаю, он достаточно силен, чтобы послужить нашей цели, – сказал мистер Фитц. – Лучше нам взять его и проверить это предположение, пока Ксавва не убежал далеко вперед.

– Взять? Только я могу владеть этим мечом!

Сэр Гервард покосился на мистера Фитца, а тот едва заметно качнул головой, предотвращая поступок, который, как он прекрасно знал, желал совершить рыцарь: оглушить Филтака и забрать меч.

– Что ж, в таком случае придется тебе сопровождать нас и выйти с ним против божка, – сообщил мистер Фитц. Он запрыгнул в слегка помятую корзину на спине Герварда. – Не будем терять ни минуты!

Не успели они сделать и трех шагов, как Филтак обогнал их и пошел задом наперед, чтобы видеть лица рыцаря и куклы.

– Э-э, само собой, я хочу сразиться с этим злобным божком, – сказал он. – Но как насчет холода и… э-э-э… пожирания душ? Вы придумали, как учесть эти моменты?

– Он ослаблен, – ответил мистер Фитц. – У нас есть магические нарукавники, которые защищают от тварей вроде Ксаввы-Тиш-Лаквиштакса. Мы наденем их, когда приблизимся.

– О, нарукавник агента! – воскликнул Филтак. Сунул руку под плащ и достал шелковый нарукавник шириной в пять пальцев, на котором был вышит символ, прекрасно знакомый сэру Герварду и мистеру Фитцу, а именно эмблема Совета по исполнению Договора мировой безопасности. Эмблема не светилась, как ей полагалось благодаря магической нити, однако, без сомнения, была подлинной, просто неактивной.

Сэр Гервард остановился, многозначительно круша сапогами лед.

– Где ты это взял?

Его лицо было сосредоточенным и жестким, глаза сузились, тело напряглось. Нарукавники рассыпались в пыль, если покидали своего владельца дольше чем на день и на ночь, и заботливо передавались от одного агента к другому, часто на смертном одре.

Мистер Фитц вновь коснулся плеча Герварда, удерживая рыцаря от убийства.

– Это тоже фамильное наследие, – ответил Филтак, не догадываясь об опасности. – Как и меч. Хотя легенды говорят, она должна светиться ярче лампы.

– Она будет светиться, – заверил его мистер Фитц. – Можно подержать?

Филтак передал нарукавник мистеру Фитцу, а тот коснулся шелка языком. Волна света пробежала по шелковым нитям и погасла. Кукла вернула нарукавник владельцу.

– Любопытно, – заметил мистер Фитц. – Она очень старая, не свежая находка, Гервард. Очевидно, Филтак – действительно потомок некоего давно забытого агента. Нарукавник ответит на призыв в должное время. Нам следует торопиться!

Они тронулись в путь; погода постепенно возвращалась к норме, воздух потеплел, и снег начал таять. Впереди по-прежнему маячил сгусток темноты, однако Ксавва явно экономил силы: черное облако уже не тянулось через весь горизонт, а сосредоточилось в нескольких сотнях ярдов вокруг божка.

Пару раз путники замечали самого Ксавву: они спускались по широкому склону к Меньшему морю, в нескольких местах склон был весьма крутым, и с него открывался хороший вид, невзирая на облако. Но снег всегда кружился вокруг божка и прятал его, а потому они лишь могли различить, что божок по-прежнему использует три пары ног и перемещается неловкими движениями, чуть медленнее, чем его преследователи на своих двух ногах.

– Симирила уничтожила мосты, – заметил мистер Фитц, который лучше видел сквозь снежное облако.

Меньшее море по сути представляло собой озеро, испещренное множеством островов, которые соединялись мостами всевозможных форм и размеров. Они образовывали настоящий лабиринт дорог, ориентироваться в котором было сложно без недешевых услуг местного проводника, особенно если вам требовались мосты для телеги или тяглового скота.

– Значит, мы настигнем его на берегу, – сказал сэр Гервард. – Что ты задумал? Надеть нарукавники и приблизиться? Мы вместе отвлечем Ксавву, а Филтак тем временем отрубит Эудонии голову Богодобытчиком?

Он говорил небрежно, хотя и понимал, что божку наверняка хватит сил выпить сущность любого, кто решится его отвлечь, и никакие нарукавники тут не помогут. Вопрос был в том, сможет ли божок сделать это достаточно быстро, чтобы уклониться от изгоняющего меча Филтака.

– Боюсь, отсутствие мостов его не задержит, – ответил мистер Фитц, сверкая синими глазами. – Он построит свой собственный, ледяной. Идем, мы должны ступить на сотворенный им лед прежде, чем тот растает!

Сэр Гервард пустился бегом, корзина подпрыгивала у него за плечами. Филтак не отставал – и вовсе не пыхтел, как прежде, что придавало весу его истории о замедляющих свойствах меча.

Заболоченный берег покрывала грязевая корка, трещавшая под ногами, однако протянувшаяся по воде широкая ледяная полоса выглядела довольно крепкой, к облегчению сэра Герварда. На берегу он задержался, чтобы сбросить корзину, затем проверил лед мечом. Лед выдержал несколько ударов, и рыцарь шагнул на него. Он не потрескался и не заколыхался. Несмотря на толщину, он не казался холодным.

– Ксавва тратит много силы на ледяной мост, – сказал мистер Фитц, наклоняясь, чтобы изучить только что замерзшую поверхность озера. – Это хорошо. Он опережает нас всего на пятьдесят-шестьдесят ярдов. Надеваем нарукавники. Поступим согласно твоему предложению, Гервард: мы двое отвлекаем божка, а Филтак наносит решающий удар. Филтак, нужно бить по шее и отсечь голову одним ударом. Справишься?

Филтак нервно облизнул губы и кивнул. Мгновение помедлил, затем извлек из-под кирасы лорнет и обернул шнурком голову, чтобы лорнет держался на носу.

– Зрение у меня не из лучших, но я сделаю что должно. Я Филтак-Богодобытчик!

– Станешь им, если справишься, – пробормотал сэр Гервард, который натягивал нарукавник на кожаный камзол – задача не из легких для онемевших от холода пальцев. И мысленно добавил: И если выживешь.

– Не забудь отпустить меч, как только нанесешь удар, – инструктировал Филтака мистер Фитц. – А теперь надень нарукавник, и на ходу мы произнесем декларацию. Повторяй за мной и сэром Гервардом. Готов?

– Да, я… я готов.

Рыцарь и кукла заговорили хором, Филтак – на несколько мгновений позже. С каждым словом символ на нарукавниках сиял все ярче, и нарукавник Богодобытчика быстро засверкал в полную силу.

– Во имя Совета по исполнению Договора мировой безопасности, действуя властью, данной нам Тремя империями, Семью королевствами, Палатинским регентством, Джессарской республикой и Сорока меньшими государствами, мы объявляем себя агентами Совета. Мы определяем божка, воплощенного на льду впереди, как Ксавву-Тиш-Лаквиштакса, согласно списку Совета. Соответственно, упомянутый божок и все его сообщники объявляются мировыми врагами, и Совет дает нам право на любые действия, необходимые для изгнания, подавления либо уничтожения данного божка.

К концу декларации Филтак широко улыбался.

Они не останавливались, однако теперь мистер Фитц велел им поторопиться.

– Быстрее! Божок мчится к острову, а эти глупцы разрушили только ближайшие мосты!

Кукла понеслась вперед, согнувшись почти вдвое и пользуясь не только ногами, но и руками. Тонкие, длинные конечности придавали ей сходство с раненым пауком, лишившимся половины ног. Сэр Гервард бежал за мистером Фитцем с пистолетами наготове, ему на пятки наступал Филтак, до сих пор не обнаживший меч.

Снежная туча впереди рассеялась, превратившись в разрозненные полосы на небе. Они отчетливо увидели Ксавву в ста ярдах от ближайшего острова. Однако божок не мчался прямиком к берегу: две его ноги пытались шагать назад, в то время как еще четыре рвались вперед. В результате он напоминал ползущего краба.

– Эудония оказывает сопротивление! – крикнул мистер Фитц. – Поспешим!

Он подкрепил слова делом: извлек треугольный кинжал и метнул его, словно арбалетный болт. Кинжал вонзился в одну из лишних ног над коленом, причинив ужасную рану, но не отрезав конечность, как рассчитывала кукла. Лезвие глубоко вошло в кость и застряло. Фитц достал из рукава еще два кинжала, более длинных и острых версий колдовских игл, которыми он обычно пользовался.

Сэр Гервард притормозил, опустился на одно колено, прицелился и выстрелил из обоих пистолетов в туловище божка. Одна пуля просвистела мимо. Другая попала в цель, но не причинила видимого вреда. Рыцарь отбросил пистолеты, выхватил меч и кинулся вперед с безумным воплем, дабы, как он надеялся, отвлечь внимание божка от истинной опасности в лице Филтака.

Который поскользнулся на льду и упал, выронив Богодобытчика.

В ту же секунду Ксавва остановился, выдернул изо льда обломок моста, вскинул импровизированное оружие над головой и повернулся к преследователям. Деревянная балка, длина которой превышала рост Герварда, была щедро утыкана железными болтами. Первый же удар этой жуткой дубины станет последним.

Божок двинулся на Герварда, а тот поскользнулся и откинулся назад, пытаясь замедлить движение к противнику. Мистер Фитц обежал божка с иглами наготове, но даже если бы ему удалось подобраться ближе, острая сталь лишь разозлила бы создание.

Филтак поднялся на ноги. Его лорнет свалился, однако он все же разглядел на льду меч, проковылял к нему и поднял его обеими руками.

Ксавва не обратил на него внимания, очевидно, полностью сосредоточившись на сэре Герварде. Лишь когда божок приблизился, Гервард увидел, что глаза Эудонии широко распахнуты, хотя и безумны, и мерцают диким фиолетовым огнем – остаточной энергией колдовских игл.

– Отклонение! – плюнула ведьма.

По-видимому, божок отчасти утратил контроль над телом, однако это не сулило сэру Герварду и мистеру Фитцу ничего хорошего: ненависть двоюродной прабабки к мальчишке-ведьме была единственным в ее личности, что уцелело в долгой схватке с божком.

– Тетушка Эудония! – крикнул Гервард и снова отступил. Он чувствовал, как под ногами крошится и сдвигается лед. Ведьма захватила контроль, и божок перестал замораживать воду. – Как агент Совета я приказываю оказать нам содействие!

– Мерзкое отродье, – пробормотала ведьма и внезапно нанесла удар мостовой балкой. Осколки льда взметнулись в воздух. Гервард отпрыгнул в сторону и поспешил на более прочный участок льда, но тот провалился под его ногой, и он упал лицом вперед. Развернувшись, он вскинул меч в тщетной попытке отразить новый удар, и тут мистер Фитц сиганул ведьме на плечи и вонзил свои иглы в ее безумные глаза.

Эудония – или божок, или оба – завопила. Но это был вопль ярости, а не боли. Она отбросила балку, едва не задев сэра Герварда, одной рукой схватила мистера Фитца и отшвырнула прочь, далеко в воду.

Сэр Гервард высвободил ногу и со всей возможной скоростью пополз на локтях и коленях по льду. Отчасти он надеялся, что божок, или Эудония, или Ксавва, или как там звали эту тварь, последует за ним и отвлечется; отчасти надеялся, что она этого не сделает.

Он добрался до берега острова, ощутил грязь вместо льда, перевернулся и посмотрел назад. Ксавва преследовал его, прижавшись лицом к поверхности озера, принюхиваясь, шаря руками, подергивая головой из стороны в сторону, чтобы уловить не только запах, но и звуки.

Филтак был у божка за спиной, он двигался с необычной стремительностью и плавным изяществом, высоко воздев Богодобытчика, сияя нарукавником.

– Эудония! Ксавва! Сюда! – завопил сэр Гервард, поднимаясь на ноги и готовясь бежать со всех сил.

Божок тоже вскочил, подобрав ноги и готовясь к прыжку, и тут Филтак взмахнул мечом. Лезвие рассекло шею твари. Звук был такой, словно грот-мачта большого парусника сломалась под натиском бури или ударом ядра мощной осадной пушки. Меч вспыхнул и сгорел, как порох, но голова слетела с шеи и покатилась по льду, который мгновенно покрылся множеством трещин.

Филтак выронил рукоять меча, испустил торжествующий вопль, шагнул и провалился в Меньшее море. Секунду спустя необычно холодная вода поглотила рукоять Богодобытчика вместе с обгоревшим лезвием и тело и голову Эудонии, с божком или без.

Сэр Гервард сделал три быстрых шага в очистившуюся ото льда воду, на поверхности которой плавали крохотные кусочки льда, вроде тех, что кладут в прохладительные напитки в том самом городе Симириле, снабжавшем Филтака кофе, но остановился, когда вода дошла до пояса. Его одежда и сапоги были слишком тяжелыми для плавания, вода была очень холодной… и существовала небольшая вероятность, что изгнать Ксавву-Тиш-Лаквиштакса вовсе не удалось.

Сэр Гервард огляделся в поисках мистера Фитца, уверенный, что кукла выбралась на берег. Так оно и было, но рыцарь с ужасом увидел, что мистер Фитц хромает, и верхняя половина его тела в мокром синем камзоле кренится набок под странным углом. Кукла была сделана из папье-маше и дерева – однако для ее изготовления использовали колдовские материалы, и повредить их было очень трудно. Но мистер Фитц явно пострадал.

– Ты ранен! – воскликнул Гервард, спеша к нему.

Но кукла лишь отмахнулась.

– Ерунда, – сказал мистер Фитц. – Всего лишь сочленение в позвоночнике, которое я поправлю, как только наполню свою игольницу. Ты видел свидетельства того, что божок уцелел? Движение под водой?

– Нет, – ответил Гервард, глядя на покрытую льдинками воду. – Да! Там!

Под водой двигалась тень. Сэр Гервард и мистер Фитц отпрянули, когда она вынырнула на поверхность, разметав ледяные глыбки.

Филтак постоял, пыхтя, отдуваясь и дрожа, затем побрел к берегу, где получил дружеский шлепок по спине от сэра Герварда, мнение которого о невольном союзнике стремительно менялось.

– Я думал, ты утонул! – воскликнул рыцарь. – Думал, никто не может выплыть на берег в кирасе, сапогах и плаще!

– Никто и не может, – прокашлял Филтак. – Я прошел по дну озера. Я же говорил, что владею искусством желусских ныряльщиков за губками.

– И я рад этому! – сказал сэр Гервард. – Кстати, не видел ли ты на дне следов Ксаввы-Тиш-Лаквиштакса?

Филтак подпрыгнул и заозирался.

– Нет! – вскрикнул он и задрожал еще сильнее. – Я думал… он ведь изгнан!

– Я в этом не уверен, – заметил мистер Фитц. – Вода туманит мне взор…

Скрюченная кукла неуклюже повернулась всем телом, чтобы посмотреть на полоску воды в пятидесяти ярдах от берега.

– Он по-прежнему здесь, – сказал мистер Фитц. – Совсем слабый, но здесь.

Не успел он закончить, как отвратительное безголовое создание на четвереньках выбралось из озера. Оно лишилось не только головы, но и лишних ног – их оторвало взрывом, когда населенный божеством клинок соприкоснулся с сущностью в теле Эудонии. Зияющие раны на шее и бедре не кровоточили.

Тварь не пыталась встать, а вышла на сушу и встряхнулась. С учетом отсутствия головы зрелище получилось неприятное.

– Что… что нам делать? – спросил Филтак.

– Тихо уходить, – прошептал мистер Фитц и последовал собственному совету, шагая быстро и уверенно, невзирая на скрюченное туловище. – Ступайте легко, не делайте глубоких вдохов, сохраняйте спокойствие.

– Но у него нет головы, оно не может слышать нас… или видеть, – заметил Филтак, спеша прочь, встревоженно оглядываясь через плечо.

– Есть и другие чувства, – ответил мистер Фитц. – Боюсь, стоит ему нас обнаружить, оно будет действовать стремительно. Но если мы доберемся до того моста, быть может, нам удастся вновь заманить его в воду… Гервард! Почему ты остановился?

Филтак пробежал еще несколько шагов и замер, лишь обнаружив, что Фитц повернул назад. Кукла и рыцарь смотрели в небо, однако Филтак не мог отвести взгляда от безголовой, искалеченной твари, что, подобно пауку, семенила зигзагами взад-вперед, чуя некий энергетический след там, где он выбрался на берег.

Внезапно огромная тень пролетела над мужчинами и куклой, раздался оглушительный протяжный, затихающий крик. Филтак зажал уши ладонями и съежился, утратив остатки смелости перед лицом этой новой напасти.

Сэр Гервард продолжал смотреть вверх, уголки его губ поднялись в улыбке. Лунотень скользнула над их головами на огромных кожистых крыльях, размах которых превышал сто двадцать футов. Она опустила вниз мохнатую, как у летучей мыши, голову размером с дом и уставилась на сэра Герварда пронзительным черным глазом, диаметр которого превосходил рост рыцаря. Лунотень раскрыла вытянутые челюсти, усеянные острыми зубами, обнажив розовое нутро, и вновь испустила приветственный клич.

Ведьма, надежно устроившаяся на высоком сиденье на спине лунотени, словно созданном из той же блестящей черной кости, что и позвоночник твари, небрежно махнула рукой. Сэр Гервард улыбнулся, ведь, несмотря на опоздание, Киштир была одной из его любимых кузин – и в придачу бывшей, а может, и будущей любовницей. Совет в Высших пределах будет ждать ее лишь неделю спустя.

Но самое главное, Киштир имела при себе реликвию для убийства божка и полную игольницу колдовских игл. Оболочка Эудонии и сидящее внутри ослабевшее внепространственное божество Ксавва-Тиш-Лаквиштакс не создадут ей никаких сложностей, она изгонит божка и упокоит останки ведьмы в мире.

Гервард перестал улыбаться при мысли о том, что голова двоюродной прабабки Эудонии по-прежнему лежит где-то под мутной водой, пронзенная тремя колдовскими иглами и одержимая неукротимой волей, которая не подчинилась даже божку. Эудония вполне могла жить – в некотором смысле – в этой утонувшей голове. Возможно, задача Киштир окажется не такой уж и простой; хуже того, она могла отправить его в озеро. Он определенно не хотел выуживать и доставлять на берег отрубленную голову Эудонии…

– Что это? – спросил Филтак, подбираясь к рыцарю и кукле.

Он видел: что бы это ни было, его появление встревожило останки Ксаввы-Тиш-Лаквиштакса, который отступил обратно к краю воды и пытался зарыться в грязь, явно желая скрыться от этой новой воздушной погибели.

– Это лунотень, а у нее на спине – ведьма из Хара, – как всегда, буквально ответил на вопрос мистер Фитц. – Если быть точным, долгожданная Киштир.

Огромная летающая тварь развернулась, чтобы сесть на более длинной и широкой прибрежной полосе на северной стороне острова. Несмотря на размер, лунотени были ловкими и проворными летунами и могли приземлиться на кусочке суши, длиной лишь немного превосходившем их собственную. На земле они очень компактно складывали крылья, чем сейчас и занималась вышеупомянутая лунотень. Их размер был обманчив, они в основном состояли из кожи и тонких костей, а также раскиданных там и сям клочков черного меха. Тем не менее, величиной эти монстры соперничали с положенной на бок сторожевой башней.

– Более того, – добавил сэр Гервард, вздергивая Филтака на ноги и дружески закидывая руку ему на плечи, – лунотень и ее всадница предоставили нам возможность, коей, полагаю, нам следует воспользоваться незамедлительно.

– Возможность?

– Сбросить гнет забот и ответственности и спрятаться вон там, в Симириле, где я куплю для нас обоих еще по чашечке того превосходного кофе. – И после паузы добавил, подмигнув кукле: – А также немного оливкового масла, поскольку лично мне не терпится услышать пение мистера Фитца!

Эллен Кушнер[20]

В своем первом романе «На острие меча» Эллен Кушнер познакомила читателей с городом Риверсайд, в который вернулась в романах «Привилегия меча» (премия «Локус» и номинант премии «Небьюла») и «Падение королей» (в соавторстве с Делией Шерман) и в нескольких рассказах, самый последний из которых, «Герцог Риверсайда», вошел в сборник «Нагие города» Эллен Детлоу. Недавно романы о Риверсайде были выпущены в виде аудиокниг, текст читает сама Кушнер. Ее роман «Томас Рифмач» получил премии «Мифопоэтическую» и «Всемирную премию фэнтези». Вместе с Холли Блэк она возобновила серию городского фэнтези Терри Уиндлинга сборником «Добро пожаловать в Бордертаун». Она входила в число основателей «Движения межжанровых искусств» (Interstitial Arts Foundation), много лет ведет радиошоу «Звук и душа» и часто выступает с лекциями. Живет в Нью-Йорке и много путешествует.

В предлагаемом читателю рассказе Эллен Кушнер знакомит нас с недавно прибывшим в Риверсайд в поисках удачи молодым человеком, который, подобно многим другим приехавшим в большой город до него, узнает, что ему предстоит многому научиться – и не все уроки будут приятными.

Когда я был разбойником

– Ну же, давай, – сказала Джесс. – Будет весело.

Я не хотел становиться разбойником ни на день, но нам нужны были деньги. Поэтому я обдумывал предложение.

Приехав в Риверсайд, я узнал, что здесь не все дают приезжему добрые советы. Риверсайдцы любят позабавиться, и если они советуют неопытному фехтовальщику вызвать на дуэль того парня у огня – да ты с ним справишься, не сомневайся! – вам очень повезет, если вы окажетесь лучше его, ведь Рот одолел многих фехтовальщиков гораздо лучше вас. Конечно, теперь Рот вас ненавидит и ни за что не порекомендует ни на какую работу в богатых кварталах, где живут знатные люди и водятся деньги; все это он будет отдавать Хьюго Севиллу. Это был действительно плохой совет.

Но с конца зимы, с тех пор как мы с Джессамин живем вместе, я понял, что она всем сердцем радеет за мои интересы, особенно если речь идет о деньгах. Сама она очень опытна: если верить ее поклонникам, лучшая мошенница из тех, что может предложить город, а по мнению других, лучшая карманница.

К тому же она красива. Грива светлых, как лунный свет, волос, каких я никогда раньше не видел; было приятно растрепывать их ночами, а утром причесывать так, чтобы она выглядела жительницей центра, скромной, но прекрасной. Такова была ее роль.

Из нас вышла хорошая пара. Серебро и дым, лед и сталь – так говорили о нас. С ней я мог пройти куда угодно: передо мной вдруг открылись двери всех таверн Риверсайда – «Корона» Розалин, «Красная нижняя юбка» и даже «Девичий каприз», где такие женщины, как Энни Флэш и Кэти Браун, делятся друг с другом своими тайнами. Все знали Джесс, и даже если кому-нибудь она не нравилась, ее мастерством – и тем, как она выбирает жертвы среди богачей, – восхищались. Она знала трюк с носовым платком, а также трюки с потерявшимся ребенком, с голубиным пометом и с любовным вызовом.

Впрочем, я никогда не ходил с ней на дело, ведь очень важно, чтобы люди знали меня в лицо, если я надеюсь получить работу, – и крайне важно, чтобы ее лица никто не помнил.

У Джессамин был гардероб, которому позавидовала бы герцогиня – правда, не качеству, а количеству: бархат с вытертым на спине ворсом, черные шелковые чулки со спущенными петлями, кружевные платки и шелковые шали в пятнах с изнанки, ленты всех цветов, какие только можно вообразить, – для отделки шляп, чтобы выглядели как новые, перья, подобранные на улице…

– Я должна хорошо выглядеть, – объясняла она. – Ведь никто не сможет задрать мне подол и увидеть заштопанную нижнюю юбку, а если я выкрашу вещь золотой краской и буду носить ее как золото, только ювелир сможет определить, что это не так. – Она со смехом изогнула шею. – А я никогда не подойду к настоящему ювелиру, так что все шито-крыто.

Я подгладил ее волосы, изящными локонами лежавшие на шее.

– Когда-нибудь я отведу тебя к настоящему ювелиру. Мы заработаем кучу денег, Джессамин, – я заработаю. В этом городе фехтовальщик может разбогатеть. Посмотри на Риверса. И на де Мариса до его последнего боя. Я буду лучше их. И тогда мы пойдем на Лэсситерс-Роу и купим тебе золотые серьги с бриллиантами, самыми крупными, какие у них есть.

На самом деле тогда я не разбирался в драгоценных камнях, не знал, как они называются и сколько стоят. Мне нравилось, как они сверкали, пуская радужных солнечных зайчиков. Впервые я увидел настоящий бриллиант позже, на свадьбе у богатого купца, где выполнял роль стражника. И мне казалось, что в нем неведомым образом заключены все драгоценные камни разом.

Мы с Джесс жили в двух комнатах на верхнем этаже разваливающегося старого дома на узкой улочке, окруженные такими же домами. Как и его соседи, когда-то давно он был роскошным. В наших комнатах по-прежнему сохранились резьба и нарядная лепнина на облупившихся стенах и было достаточно места для гардероба Джесс.

Хозяйка дома, прачка, занималась своим делом во дворе у каменного колодца, а комнаты второго этажа сдавала понедельно, что нас вполне устраивало. Когда кто-нибудь из нас получал работу – или проворачивал дельце, – мы в первую голову платили ренту Мэри, а потом шли и тратили все остальное на то, чего душа просила: на платья, шляпки и плащи для Джессамин (это все для дела, объясняла она) и на всякий симпатичный хлам на Старом рынке в сердце Риверсайда: вещи, спасенные из рухнувших домов; предметы, которые никто не смог заложить, вроде треснувших фарфоровых ваз, частей резных позолоченных рам, резной самшитовой статуэтки с отсутствующими руками.

Однажды я нашел зеленый стеклянный бокал с золотыми разводами, и хотя у него была отломана ножка, когда на него падал свет, он все равно был очень красив. Также нашлась пара медных подсвечников в виде драконов. Я должен был их получить: свечи выходили прямо из драконьих пастей. Потому я опустошил карманы и принес их домой.

Деньги на это я получил за самую скучную работу на свете. Я всегда чувствую себя нелепо, когда с обнаженной шпагой и с венком на голове иду вслед за женихом и невестой к храму и потом стою навытяжку, пока священник говорит каждой паре одни и те же слова. Как будто кто-то собирается украсть новобрачную.

Джесс сказала, что это способ обратить на себя внимание и что мне повезло: я хорошо выгляжу в венке.

– Тебе сколько, только восемнадцать? – спросила она, прекрасно зная, сколько мне лет. – Еще есть время.

Но я приехал в город не для того, чтобы смотреть, как люди женятся. Все в Риверсайде знали, что я серьезный дуэлянт; иногда мне удавалось доказать это, когда какой-нибудь новый фехтовальщик начинал ухлестывать за Джесс или когда появлялся новичок, напрашивающийся на неприятности и решивший проверить, насколько я хорош.

И все же именно на свадьбе я получил шанс показать себя перед важными людьми. Я получил эту работу, потому что счастливчик Хьюго Севилл уже был занят в показательной дуэли на приеме по случаю дня рождения кого-то из аристократии на Холме, и поэтому передал работу на свадьбе мне.

– Я рекомендовал тебя, поскольку знаю, что ты лучший, – напыщенно сказал он, как будто сохранять неподвижность и не чесать нос стоит огромного труда. – Это очень важные люди, Ричард. Лорд Хастингс никогда не бывает в городе, но сейчас приедет: он выдает свою седьмую дочь за старшего сына Конделла.

Мне никогда не удавалось запомнить всех имен; я просто надел свежую рубашку и голубой камзол, начистил башмаки и пошел за мост.

Свадьба была богатая. В храм с нами шел целый оркестр, а не просто парочка флейтистов. Девочки бросали под ноги невесте лаванду и розмарин; когда мы шагали по ним, запах трав вызывал у меня тоску по матери и ее саду.

Я считал, что свита невесты была хорошо одета, но, войдя в церковь, увидел, что наряды гостей еще великолепнее. Эти люди были в ярких одеждах, в парче и кружевах, и повсюду сверкали драгоценные камни.

И я был не единственным фехтовальщиком. Фехтовальщик лорда Хастингса шел рядом со мной, высокий, спокойный, пожилой мужчина, который не хотел никаких неприятностей; я мог сказать, что он уступал мне место, и оценил его старания.

Мы с ним вместе вышли из церкви вслед за музыкантами и гостями. Наша роль была сыграна; я решил, что теперь новобрачная принадлежит мужу и его семье. Фехтовальщик Хастингса был не из Риверсайда; возможно, из тех, кто учился в Академии или у отца и попал на службу к дворянину, сражаясь на показательных дуэлях, сопровождая свадьбы, демонстрируя свои умения и ожидая случая, когда кто-нибудь бросит вызов хозяину. Мне так и не удалось поговорить с кем-нибудь из них; на последней свадьбе, где нас было двое, фехтовальщик не отвечал на мои вопросы, а когда я бросил ему вызов, он сплюнул и назвал меня риверсайдским отребьем и позёром.

Я уже задумался, не спросить ли у неразговорчивого фехтовальщика лорда Хастингса, как получить работу дуэлянта, когда он внезапно пошатнулся и упал у стены.

Он был очень бледен.

– Ты болен? – спросил я.

Подбежала женщина в простом платье с накрахмаленным воротником и ярком чепце.

– О, Джордж, Джордж! Я же говорила, ты слишком болен, чтобы выходить сегодня!

– Марджори! – Он слабо улыбнулся ей. – Как я мог после всех этих лет разочаровать его светлость? И маленькую Амилетту… Счастливую Седьмую, верно? Ведь она выглядела прекрасно!

– Ты еще больше разочаруешь его: сейчас ты не в силах разыгрывать для гостей на приеме дуэль.

Его охватила дрожь – какая-то лихорадка, наверное. В городе много видов лихорадки.

– Они видели раньше, как я дерусь. Много раз видели. Им захочется увидеть кого-нибудь нового. Как тебя зовут, мальчик?

Я пропустил «мальчика» мимо ушей, оправдав это его состоянием. Теперь, когда он перестал изображать бойца, я видел, что он на самом деле совсем стар.

– Ричард Сент-Вир.

– Из семьи банкиров Сент-Виров? – спросила женщина.

– Я похож на банкира? – сказал я с улыбкой, будучи привыкшим к этому вопросу. (Моя мать действительно из этой семьи, но это никого не касается.) – Я фехтовальщик, мадам, и с радостью приму участие в этой дуэли, если вы скажете мне, куда обратиться.

– Идем, Джордж. – Она обхватила его. – Я отведу тебя домой. А вы, мастер Сент-Вир, может быть, вы могли бы помочь мне с ним… Нет, Джордж, конечно, ты не нуждаешься в помощи, зато я нуждаюсь! Я расскажу вам, как попасть к лорду Конделлу. У вас довольно времени; они долго едят и пьют перед развлечениями.

Прежде я никогда не бывал на Холме, где живет знать. Они не хотят, чтобы там околачивались те, кто не работает на них. Но в этот раз меня наняли, потому я смело шел по широким открытым улицам, минуя роскошные дома, укрытые за массивными стенами и железными воротами. Мимо изредка проезжали экипажи – их экипажи, запряженные великолепными лошадьми в позолоченной сбруе, – или пеший слуга в ливрее спешил по какому-то поручению, которое я и представить себе не мог.

У ворот дома Конделла я назвал свое имя и объяснил, по какому делу пришел, заверив, что не собираюсь бросать вызов хозяину в день свадьбы его сына. Мне напомнили, что я должен войти через черный ход, а у повара может для меня найтись что-нибудь горячее.

Мне приходилось есть в доме лордов. Но это было в сельской местности, у родителей моего друга Криспина, лорда и леди Тревельян. Какое-то время мы с мамой были желанными гостями в этом доме, и мы с Криспином научились воровать на кухне еду. Тем не менее эти объедки от свадебного пиршества были лучше всего, что я видел там.

Все слуги лорда Конделла были по горло заняты на приеме, и им было не до меня. Поэтому я прошел на задний двор, чтобы разогреться, и упражнялся, пока кто-то не пришел и не сказал, что мне пора.

Дуэль должна была проходить в огромном вестибюле. Вокруг кольцом выстроились очень хорошо одетые люди, многие из них стояли на площадке перед главной лестницей и на самой лестнице и еще – на балконе второго этажа. Я шел медленно, стараясь показать: я знаю, что делаю. Зрителям было все равно, а вот моему противнику нет.

Это был светловолосый мужчина примерно моего роста и сложения. Между ним и довольно высоким фехтовальщиком Джорджем больше различий. Я стоял против него, пока слуга в ливрее объявлял:

– В честь и ради удовольствия невесты и жениха дуэль будет продолжаться до первой крови или пока один из соперников не сдастся.

Я знал о первой крови. Это могло означать царапину, порез или глубокую проникающую рану. Я подумал, что на свадебных дуэлях принято обходиться царапиной, и глубоко вдохнул, напоминая себе, что в этой дуэли нельзя заходить слишком далеко.

Еще несколько формальностей, и дуэль началась.

Мы с противником медленно кружили, наблюдая, примечая, делая выводы, как и положено. Зрители молчали. В Риверсайде давно бы уже подняли гвалт и делали ставки. Я сделал ложный выпад, желая посмотреть, как он ответит, – но он ничего не сделал, только приподнял бровь и скривил губы. Разозлить его было нелегко. Схватка обещала быть дольше, чем я предполагал.

Мы дали клинкам немного «пообщаться», проверяя силы противника и стараясь не раскрывать свои подлинные возможности. Неожиданно он опустил высоко поднятое левое запястье и нанес удар понизу, как пикирующий сокол, но я почуял грядущий удар и легко отбил его. Мой противник удивленно отступил, чтобы дать себе время на переоценку и уйти от меня.

Когда они начинают отступать, они твои. Я наступал – вперед, вперед, вперед, быстро, не давая ему времени подумать, показывая каждый раз новые движения тем, кто способен был их оценить, стремясь произвести впечатление на всех. Он искусно отражал все мои выпады, но я не давал ему начать атаку самому и продолжал теснить.

С ним было приятно сражаться – мне было трудно коснуться его, но я знал, что у него нет ни единого шанса достать меня. Когда мы сблизились, скрестив крестовины гард, он прошипел:

– Что ты делаешь? Отступай!

Я понял его слова ровно настолько, чтобы выдохнуть:

– Что? Нет!

Он повернул клинок, так что мы описали полукруг, по-прежнему сблизившись.

– Это для их забавы! Они хотят видеть наступления и отступления!

Я отвел свое лезвие, так что острия наших шпаг едва соприкасались. Какое-то время мы топтались так, точно дети во время обучающих упражнений, кружа друг подле друга, скрещивая шпаги… Знатные гости были зачарованы. Они решили, будто что-то происходит, и начали подбадривать нас. Я увидел женское лицо, очень бледное; женщина сжимала в руках платок, словно существовала настоящая опасность. Были ли среди этих людей способные оценить мое мастерство?

Мой противник решил, что берет верх, что, приняв его предложение, я позволю ему решать, как закончится бой. С торжествующей улыбкой он начал яростную атаку.

Я отступил настолько, чтобы оценить расстояние, и поверх его клинка нанес удар в верхнюю часть груди – как можно осторожнее. Пошла кровь. Поединок завершился.

Мой противник поклонился, и слуга увел его. Я стоял на середине, в ушах у меня звенели крики «Кровь!» и «Браво!», и я не знал, что делать дальше. Слуга подал мне серебряную чашу с холодным питьем. Когда я осушил ее, благородные гости столпились вокруг, спрашивая, как меня зовут, давно ли я на службе у лорда Хастингса, принимаю ли комиссионные, с кем моя следующая схватка, где меня можно найти.

Честно говоря, для меня это было чересчур. Успех был замечательным, новая работа прекрасной, но эти люди, эти руки и головы, мелькающие вокруг после боя…

– Ричард Сент-Вир, – говорил я. – Меня зовут Сент-Вир, и меня можно найти в Риверсайде. В… «Девичьем капризе». Спасибо. Да, спасибо. Я должен… мне нужно очистить клинок. Правда. Это важно. Позвольте пройти…

– Конечно.

Молодой человек с мягкими вьющимися каштановыми волосами и красным камешком в ухе поднял руку так, что я мог ее видеть, и медленно положил ее мне на плечо. Когда он это сделал, окружающие немного отступили, и я исполнился благодарности к нему.

– Ты должен пойти и отдохнуть, мастер Сент-Вир, – сказал он. – Позволь помочь тебе.

Толпа перед нами расступилась. Он был в кружевах и бархате – один из них.

– Тебе заплатили? – спросил он. Я помотал головой. – Неважно. Конделл сейчас занят, зайдешь завтра.

Вместо того чтобы отвести меня на кухню, он направился к большим парадным дверям. На лестнице было прохладнее.

– Минутку, – сказал он. – Постой здесь, я пошлю за своим экипажем.

Сиденья в карете были мягкие, как пух. Пахло кожей, лошадьми и отчасти самим хозяином – смесью роз с амброй.

– Меня зовут Томас Бероун, – сказал он. Положил руку мне на ногу. – Позволь отвезти тебя, куда тебе нужно. – Он слегка наклонил голову. – Можно и на мою квартиру, если захочешь.

Я подумал: почему бы и нет? Джесс возражать не станет, она сама куда-то ушла на ночь, укрепить свои связи, навестить друзей, заключить союз или просто позабавиться. Кто знает, может, ей даже понравится, что меня принял молодой лорд.

Лорд Томас Бероун был сама учтивость. Когда мы приехали к дому его семьи, вошли через задний двор, «чтобы не беспокоить родителей», и поднялись сначала по одной лестнице, а потом по другой в комнату, где везде были бархат, и свет камина, и тени, играющие на позолоченных рамах картин, и развешанные по стенам гобелены.

Без одежды он был прекрасен и знал, как доставить мне удовольствие. У нас с моим другом детства Криспином когда-то были свои мелкие ритуалы, но лорд Бероун, человек взрослый, явно имел большой опыт. Всю ночь, когда я просыпался от света, падающего на кожу, или от треска свечей, или от бокала вина, сонно протянутого мне, я чувствовал себя в безопасности и на удивление счастливым. Он почти не расспрашивал меня, но я обнаружил, что рассказываю ему о своем желании найти работу, достойных противников, показывать на дуэлях всю свою силу и мастерство. До приезда в город я не сознавал, до чего хорош. Я считал, что все более или менее умеют то же, что я, – если пройти хорошую школу. Мой старый мастер-пьяница, которого мать из жалости подобрала на дороге и который безжалостно муштровал меня, всегда говорил, что я должен быть уверен в себе. Я запомнил его совет. Но еще он учил меня оценивать противника и использовать любую его слабость. Все, с кем я сражался до сих пор в Риверсайде, были мне не ровня; а те, что посильнее, сторонились моей шпаги. В Риверсайде показательных боев не бывает.

Томас Бероун был лишь немногим старше меня – ему еще не исполнилось двадцати, как он признался, – и, хотя его отец был богат, сам он, второй сын, богат не был. Средства, которыми он располагал, он тратил на коллекционирование произведений искусства и сказал, что, если я не обижусь, он назовет меня своим лучшим приобретением. «…Конечно, я не могу дать за тебя твою истинную цену».

Я спросил, о чем он, боясь, что он предложит мне деньги. В этом случае я стал бы гулящей девкой дворянина, а это в мои честолюбивые планы не входило. Он поцеловал меня и сказал, что у нас открытая, добровольная сердечная связь. Мое мастерство фехтовальщика могло быть предметом рыночной оценки, но, когда речь заходит о… Ну, честно говоря, точно не помню, что он сказал, но что-то в этом роде.

Строго говоря, нельзя было назвать утром час, когда мы поднялись с постели и выпили шоколад, принесенный его лакеем. Поразительный вкус, такого в Риверсайде не раздобудешь. Еще были свежие белые булочки и масло, такое сладкое, что его, конечно, привезли из деревни.

При свете дня я восхищался сокровищами моего хозяина: занимавшим полстены гобеленом с изображением любовников в розовом саду; натертым воском старинным сундуком с резьбой, изображавшей оленей и дубовые листья… даже покрывала на постели были произведением искусства, с вышивкой в виде луны и звезд.

Я взял в руки что-то маленькое; это оказалась статуэтка из слоновой кости: мальчик-король со множеством локонов и с обнаженной грудью, размером с мою ладонь.

– Я знаю, что ты не можешь позволить себе фехтовальщика, – легко сказал я, стараясь не искушать судьбу. – Но за это я бы бросил вызов и сразился.

Томас Бероун скривился. Волосы у него были взлохмачены, а губы розовые.

– У тебя хороший вкус, – сказал он. – Ты можешь сразиться на десяти дуэлях, но на эту штуку не заработаешь.

Я осторожно поставил статуэтку.

– Ну-с, – лорд Томас поцеловал меня в плечо, – меня кое-где ждут, да и тебя, наверно, тоже. Мне нужно гораздо больше времени, чтобы выглядеть приемлемо для выхода в свет, поэтому, если хочешь, я вызову карету и тебя отвезут к лорду Конделлу…

Я покачал головой. Их дома стояли так близко один к другому, что меня удивило, зачем нужна карета.

– Что ж, – сказал лорд Томас, – позволь помочь тебе одеться: вчера я слишком торопился тебя раздеть.

Когда он надел на меня шелковую рубашку, я сообразил, что она гораздо лучше моей. Но ничего не сказал: у него, вероятно, сундуки были забиты рубашками, а если он хотел мне ее подарить, что ж, третья рубашка мне бы не помешала. Джесс будет довольна.

Джессамин я нашел в «Девичьем капризе». Она выпивала со своей подругой Кэти Блаунт.

– Да будь я проклята, если это не великий Сент-Вир! – Джесси качнулась назад на стуле. – А я-то думала, ты сбежал с невестой.

– Она меня не захотела, – ответил я. – И вместо нее я получил дуэль.

– Да, у лорда Конделла. – Я хотел рассказать ей сам. – Слыхала. Сюда заходил Ловкач Вилли, разыскивал маму Кэти и ее банду. Он что-то туда доставлял и сказал, на кухне все только и говорили, что о твоей дуэли.

Я высыпал перед ней на стол деньги лорда Конделла. Кэти хотя бы хватило любезности сделать изумленное лицо. Джесс взяла одну монету и подняла, как приз.

– Розалин! Это по счету и еще за одну порцию. За дом! За удачу! За Энни.

Она была далеко не трезва.

– Где Энни? – спросил я. – Что случилось?

Кэти вытерла глаза тыльной стороной кисти.

– Энни поймали. Вчера утром. Сегодня ее высекли во Дворце правосудия. Джессамин пошла туда, и я с ней. Она знала, что мы стоямши там в толпе.

– Стояли в толпе, – свирепо поправила ее Джесс. – Никогда не попадешь в знатные кварталы, если будешь так говорить, Кэт. Кончишь, как Энни, – с грязной тюремной соломой в волосах, в разорванном платье, чтобы все видели твои титьки, когда тебя станут бичевать за то, что ты украла…

– Заткнись! – Кэти отскочила от стола так быстро, что ее скамья перевернулась. – Заткнись, Джессамин Расфуфыра! Ты-то чем лучше? Думаешь пролезть к богачам и мошенничать там? Да ты пьешь и трахаешься здесь, в Риверсайде, как все мы!

Я знал, что у Кэти нож в рукаве, но она не собиралась пускать его в ход, поэтому я просто смотрел, как она кулаком вытерла слезы, вскочила и выбежала из таверны.

Джесс скорчила гримасу.

– Эта скряга даже не заплатила за свою выпивку. – Она взяла еще одну монету из моей груды. – Все в порядке. Нам хватит, чтоб заплатить, милок, верно? Пойдем посмотрим, есть ли еще у Саламандры кинжал с головой змеи, который тебе понравился.

Я взял ее за руку.

– Вначале заплатим за квартиру, – сказал я. – Таково правило. А когда вернемся домой, может, ненадолго поднимемся наверх?

Я взял ее за голову, запустил пальцы в ее лунные волосы и поцеловал прямо в таверне. Я очень хотел ее.

Она провела свободной рукой по моему бедру.

– Правило есть правило, – сказала она. – Пойдем заплатим за квартиру и немного позабавимся.

Кинжал с головой змеи уже продали, но у Саламандры нашелся другой, простой, но он был так хорошо сбалансирован, словно был сделан нарочно для меня. Мы взяли его и еще стеклянный кинжал, потому что он был совершенно невероятный, и браслеты для Джесс, которые, по словам Сал, пришли из Кама, и пять серебряных вилок, которые заканчивались головами нимф. Потом заглянули к Мэдди, посмотреть, что у нее за платья. Джесси старательно осмотрела все подержанные наряды, которые щедрая госпожа отдает служанкам и которые можно привести в божеский вид. Она нашла почти новые платье и нижнюю юбку, а груду воротничков и шейных платков Мэд отдала ей за гроши, потому что их прожгли при глажке. Джессамин долго любовалась старым корсетом из прошитой золотыми нитями парчи, на котором сохранилось большинство крошечных шелковых розеток, но потом сказала, что он для нее бесполезен. Я все равно купил его – просто для забавы. Дома мы нашли ему применение.

Мы продолжали легко тратить деньги, потому что знали: придут новые. Ведь был конец весны. Дворяне начали посылать за мной в «Девичий каприз» и предлагать мне работу. В основном показательные поединки на приемах и пирах, по-прежнему не настоящие дуэли, но Джесс и наша подруга Джинни Вендалл говорили, мол, теперь, когда меня заметили, мне нужно проявить терпение. Джинни все знала о фехтовальщиках. Она выросла в Риверсайде и вообще много знала.

Джинни Вендалл не понравилось, когда я отказался от предложения лорда Конделла провести месяц в его летнем поместье. Я объяснил, что совсем недавно приехал из сельской местности и совсем не хочу возвращаться. Я не сказал, что не хочу надолго оставлять Джесс, но это было очевидно.

Потом, несмотря на все наши предосторожности, Джесс забеременела; избавиться от ребенка стоило дорого. После этого она какое-то время болела и не могла работать. Я тоже перестал зарабатывать. Я вспоминал все свои последние платные дуэли и пытался понять, что сделал не так. Неужели я слишком предсказуем? Может, следовало бы позволить кому-нибудь хоть раз победить меня?

– Я могла бы научить тебя, – сказала Джинни. – Берись за любую работу, какую предложат! Да, даже за свадьбы, Ричард. Ведь знаешь, что? Скоро лето, все разъедутся в сельские поместья. Не только лорд Конделл. Летом здесь никому не нужен фехтовальщик.

– Сейчас Ричард берет только ту работу, которая ему по душе. – Джесс свернулась возле меня на диване, как большая белая кошка. Мы оба знали, что Джинни безумно влюблена в меня, но, поднимусь ли я на Холм или нет, у меня в Риверсайде только одна любовь. – Ему надоели свадьбы. Все знают, что он лучший. Мы проживем. А осенью его светлость вернется и снова начнет забавляться.

Вначале мы заложили вилки с нимфами. Потом парчовый корсет, потом зимнюю одежду Джессамин.

– Я все заберу назад, – сказала она, пожав плечами. – Как только мне станет лучше.

И вот однажды мы причесали ее, и она пошла на мост, чтобы поймать добычу на наживку «выброшенная девушка-служанка».

– Сейчас я достаточно отощала, – улыбнулась она. – Раз, два, и готово.

Она вернулась с платком, полным яблок, хлеба и свежего сыра, и мы насытились едой и поцелуями. Но когда я поднял ее юбки, то обнаружил, что нижней юбки на ней нет.

– Я верну ее, – сердито сказала она. – Вещи мои, и я делаю с ними, что хочу. Я еще просто не готова.

Я продал зеленое стекло и статую без рук, потому что Саламандра не брала их в заклад. Мэдди выкупила большую часть белья Джесс.

– Тебе еще повезет, – сказала она, вкладывая ей в руку один из прожженных воротничков. – Девушкам приходится зарабатывать на жизнь. Я видела такое и раньше. Ты справишься.

Если бы была работа на свадьбах, я бы ее взял. Но, казалось, лето – неподходящее время и для свадеб.

Тогда и появились со своим грандиозным планом Марко и Айвен.

Мы пили у Розалин – ее таверна устроена под землей, в подвале старого дома. Зимой там сыро и холодно, но летом – истинная благодать. Даже пиво относительно холодное. И она была одной из немногих, кто еще отпускал нам в долг.

– Ричард Сент-Вир! – с перьями в шляпах, они враскачку подошли к нашему столу. – Когда-нибудь выходил на большую дорогу?

– Конечно, я бывал на большой дороге. Как, по-вашему, я сюда добрался?

Айвен толкнул Марко в бок.

– Мне нравится этот малый. У него есть чувство юмора.

Джесс сидела и с легкой улыбкой наблюдала за представлением.

– Ричард. – Марко наклонился к нашему столику – я ему это позволил, он не был вооружен. – Как ты думаешь, откуда все это взялось? Эти пряжки? И эти башмаки? – Я ждал. Пряжки были просто безобразные. – От джентльменов в каретах, вот откуда. На большой дороге. Где они беззаботно ездят туда и сюда, словно ждут, чтобы джентльмены вроде нас избавили их от части их золота.

– И от личных вещей, – сказал Айвен, поглаживая самую безвкусную в мире шляпную булавку.

Марко повернулся к Джессамин.

– Там есть и дамы, знаешь ли. Жалкие старые клячи в шелках и жемчугах, от которых им давно следовало отказаться, чтобы они украсили более молодых и резвых девушек.

Джессамин кивнула.

– Давай, Ричард, – оживленно сказала она. – Ты должен попробовать. Достанешь мне новую нижнюю юбку.

Я спросил:

– Что мне придется делать?

– Мимо будет проезжать карета, – сказал Марко. – Завтра утром. Полная всяких модных штук. Я узнал это от Жирного Тома, двоюродный брат жены его брата работает на Холме и знает парня, который будет на козлах этой кареты. Нужно будет только подождать на повороте дороги, который мы хорошо знаем, незаметно для прохожих. Ты выйдешь и окликнешь кучера. Карета остановится, и…

За кого они меня принимают?

– Я не бросаю вызов кучерам!

Шпага сражается только с другой шпагой.

Джесс погладила меня по руке.

– Ты не будешь его вызывать. Просто остановишь.

– Или мы можем сделать это сами, – торопливо сказал Айвен. – Если хочешь, мы его остановим. Просто будет лучше, если это сделаешь ты. Знаешь, со шпагой в руке.

– Там поедет караульный, – объяснил Марко. – Обычно это лакей, не фехтовальщик, но умеющий обращаться с ножом и дубиной. Иногда их бывает двое. Плюс кучер. Вот тут ты и понадобишься.

– Ты их напугаешь. Они знают, на что способна шпага. Уважают ее. Ты просто сгонишь их в кучу и заставишь стоять тихо. Гляди грозно. Не позволяй им никаких штучек, пока мы будем обчищать карету. Потом уходим.

– В кусты или верхом? – спросила Джесс.

У Марко сделалось постное лицо.

– Мы всегда берем внаем Карюю Бесс. Она самая надежная, и у нее ровный бег.

– Она не снесет троих.

– За фехтовальщиком они не погонятся.

Мне это совсем не нравилось.

– Лучше займусь свадьбами.

Но тут я покривил душой. И Джесс это знала.

– По крайней мере ты будешь драться, Ричард, – сказала она. – Или делать вид, что дерешься. Можешь остановить их одним взглядом, тем ужасным взглядом, какой у тебя бывает, когда ты тренируешься. Обещаю, скучно не будет.

– Легкие деньги, – сказал Марко.

– Соглашайся! – сказала Джесс. – Будет весело!

Мне было очень скучно.

Марко и Айвен на Карей Бесс появились на рассвете, когда многие риверсайдцы только выходят на работу. Они посадили меня за собой, и некоторое время мы ехали по дороге, пока не подъехали к нужному месту. Айвен привязал Бесс в лесу, и мы залегли на обочине, в еще влажной траве, следить за дорогой.

Мы следили… И следили… Немного погодя я уснул, потом Айвен ткнул меня локтем:

– Едут!

Но это оказалась доставочная тележка, которую тащили два мула.

– Помни, – сказал Марко, когда тележка проехала. – Никого не убивай. Очень важно, чтобы ты никого не убил.

– Почему?

– За грабеж тебя посадят в тюрьму и выпорют. А за убийство повесят. Нас всех.

Я ничего не сказал.

– Да, – продолжал Айвен, – забавно все устроено. Ты для них убиваешь парня на дуэли, и так оно и должно быть, никаких вопросов. Мы убиваем кого-нибудь случайно, зарабатывая на жизнь, и отправляемся плясать в петле.

– Конечно, – добавил Марко, – если ты кого-нибудь убьешь – то есть мы убьем, – тогда лучше убей всех.

– Почему?

– Чтобы они никому не рассказали. Так у нас будет шанс.

Я очень, очень жалел, что пришел. Только этого мне не хватало – стать настоящим убийцей, с моей-то шпагой. Это прикончит меня как фехтовальщика, положит конец всему, чему учил меня мой старый мастер. И все впустую.

– Эй. – Должно быть, Марко заметил, что я нахмурился. – Никто никого не убьет. Жизнь разбойника – сплошь слава и золото, и не позволяй никому говорить иначе. О тебе могут даже сложить песню! Знаешь, как про Щеголя Дэна… или как его звали? – И он запел: – Щеголь Дэн, Щеголь Дэн, украл твою жену, а тебя отымел…

– Тш-ш! – махнул рукой Айвен. – Едут!

На этот раз ехали действительно они.

Великолепно подобранные белые лошади везли роскошную карету. Она показалась мне странно знакомой – и, когда Айвен и Марко остановили карету, стащили кучера с его сиденья, покуда я держал лошадей, потом попросили меня грозить лакею шпагой, пока их с кучером не связали, я понял почему.

Марко постучал по дверце кареты рукоятью кинжала, не без удовольствия поцарапав нанесенный краской герб. Вышедший из кареты молодой дворянин был воистину хорошо мне знаком.

– Привет, Томас, – сказал я.

– Ричард! – Он почти обрадовался. – Что ты здесь делаешь?

– Боюсь, мы с друзьями собираемся отнять у тебя деньги и драгоценности.

Я видел, что лорд Томас Бероун испуган – но он держался молодцом. Рука у него дрожала, но голос был ровный, и голову он держал высоко.

– Если ты должен это сделать, значит, должен, – сказал он. – Отец будет очень недоволен, но, когда я объясню, что мы были в меньшинстве, он поймет, я уверен.

– Ты все портишь, – сказал Айвен, выглядывая из-за лошади, чтобы посмотреть, что происходит. – Перестань болтать и вышиби из него дух.

Я медлил. Все было неправильно. Марко шумно вздохнул.

– Ладно, мы поняли, Ричард: это единственный благородный в городе, с кем ты знаком, ты работал на него и не хочешь потерять патрона. Не повезло. Как всегда. Следовало работать в масках.

– Совершенно верно, – сказал лорд Томас мягко и по-дружески. – Жаль, что снова мы встретились так, мастер Сент-Вир. Стража – и отец – потребуют подробного описания преступников. – Он подбородком указал на Марко. – Вас, джентльмены, я, конечно, не знаю.

Теперь обе его руки сильно дрожали. Я удивился, что он еще на ногах: обычно первыми подводят колени.

– Моего отца трудно обмануть, но я попробую.

– Как любезно, – насмешливо сказал Марко. – Зачем?

Бероун повернулся ко мне.

– Могу ли я взамен попросить, чтобы ты снова посетил меня? Скоро?

– Да, – удивленно ответил я. – Я бы с удовольствием.

– Смотри, Ричард! – сказал Марко. – Ты даже получил работу! А теперь бей его по голове, и покончим с этим.

Бероун побледнел, а Марко со свирепой улыбкой добавил:

– Отцу понравится, что мы ударили тебя по голове.

– Лучше бы ты этого не делал, – отчаянно сказал Томас. – У меня очень слабая голова – так говорит отец…

– Заткнись! – выпалил Марко, но я сказал:

– Подожди.

– Ричард, какого дьявола?

– Бью его по голове, – ответил я.

Я знал, что Томас закрывает глаза, когда целуется; он шутил над этим в ту ночь, когда мы встретились. Поэтому я вложил шпагу в ножны, обнял его и накрылся отсыревшим плащом, пряча от его взгляда Айвена и Марко, а его от них. Было даже приятно: он дрожал всем телом, прижимаясь ко мне. Я поцеловал его, и немного погодя он стал отвечать на поцелуи, как всегда.

За нашими спинами Марко и Айвен грабили карету. Я постанывал от удовольствия, так что Томас их не слышал и не думал о них. Он плотнее прижимался ко мне. Руки у него перестали дрожать и гладили мою спину. Я не знал, долго ли мы сможем так стоять. Я хотел прижать его к стенке кареты, что было бы глупо, или к одному из этих чертовых деревьев – а это было бы трудно. Чем больше я об этом думал, тем больше хотел… Поэтому я с облегчением услышал голос Марко:

– Уходим!

– А как же его кольца? – жалобно спросил Айвен.

Я оторвался от Томаса Бероуна.

– Оставь в покое эти проклятые кольца, – хрипло сказал я. У меня плохо получалось дышать ровно. – Садись в карету, Томас, и пригни голову. – На дороге был разбросан багаж: рубашки, чулки, камзолы, раскрытые ящики, книги. – Оставь это! Оставь и садись! Нет, Марко, не надо!

Но на этот раз меня не послушали. Марко локтем ударил его по почкам, связал руки шейным платком, затолкал в рот чулок и оставил лорда Томаса Бероуна в карете, чтобы его там нашел следующий путник.

По уговору мы встретились в таверне «Четыре лошади» на боковой дороге в Азей, примерно в миле за городом. Марко и Айвен в задней комнате разбирали добычу – от великого множества монет до булавок для галстука, украшенных драгоценными камнями. Мне они обрадовались.

– Ну что, – сказал Айвен, буквально подпрыгивая, – проделаем это еще раз, а?

– Нет.

– Нет? Но ведь все прошло замечательно! Ты теперь больше чем Джентльмен-Грабитель – ты Грабитель-Любовник! Через неделю о тебе будут песни петь. Даже раньше!

– И не только, – рассмеялся Марко. – Да они выстроятся на большой дороге, чтобы ты их «ударил».

– Только смотри, чтобы они при этом не окочурились! – сказал Марко; это было его представление о шутке.

– Нет, – снова сказал я, взял его фляжку и выпил. – Я несколько часов пролежал в траве, промок, и мне было скучно. Мне нужно смазать шпагу, а ведь я ею и не воспользовался. Пришлось всю дорогу сюда идти пешком. И я целый день не упражнялся.

Марко посидел немного, положив руки на стол.

– А деньги?

– Их я возьму.

Несколько недель мы с Джесс жили хорошо. Вернули ее белье, и я купил ей платье, почти новое, белое, все в ярких цветах. Оно было слишком хорошо для Риверсайда, но она надевала его для меня дома и в нем пошла на дело с трюком «пропавший кошелек»: аккуратно причесанная, в чистых юбках она выглядела в глазах всего света избалованной дочкой сельского сквайра.

Вернулась она домой поздно, раскрасневшаяся, пьяная, волосы частью подобраны, частью свисают на лицо. Я не заметил, что уже стемнело: я упражнялся, а это обязательно нужно делать, работаешь ты или нет, и я даже не видел, есть ли еще кто-нибудь.

– Смотри! – сказала она. – Смотри, что он мне дал!

Она развела волосы и показала золотое ожерелье, витое и с камнями.

– Склепанное, – сказала она. – И поддельное. Но в следующий раз будет настоящее. – У ее поцелуя был вкус бренди. Ее любимого напитка, когда она могла его получить. – Я поднимаюсь в мире.

Я не спросил ее, что случилось. Всякое бывало. Потом услышал от Ловкача Вилли, что Джесс едва не разоблачили на Тилтон-стрит. Мужчина с ожерельем поручился за нее, а потом угостил выпивкой.

Ожерелье она продала и купила еще платьев. Но, когда вернулась из экспедиции в город, не стала хвастать своим хитроумием, как обычно. Иногда она просто не хочет об этом говорить.

Это дало мне больше времени для упражнений. Лето выдалось жаркое, и в наших комнатах было душно. Джесс считала, что мне нужно выйти во двор. Но там слишком много зрителей, а мои приемы никто не должен знать. Бой выигран, когда противник не может предсказать твой шаг.

Джесс сказала, что мои бесконечные упражнения ее не развлекают, и стала все больше времени проводить в тавернах Риверсайда. Это, пожалуй, была не слишком удачная мысль. Я видел, что у нее иногда дрожат руки. Такими не выудить кошелек у джентльмена. Но она возвращалась домой с разными безделушками и браслетами.

– Я иду в гору, – говорила она всем, кто спрашивал. – Клиенты такие дураки, если знаешь, как с ними обращаться.

Никто ей не возражал. Может, потому что она делилась с подругами в «Девичьем капризе» безделушками – теми, что не оставляла себе и не могла продать.

Можно было бы подумать, что ей хватает развлечений, но она начала брать мои вещи, бегала по комнатам в одном моем поясе для оружия, играла в детские игры с моими подсвечниками-драконами, снова и снова перебирала мои рубашки в поисках дыр… Когда она схватилась за мои ножи, я не выдержал. Лезвия должны быть совершенными – и оставаться такими все время.

– Это не игрушки, – сказал я, – и они не твои. Не трогай.

Она взяла мой стеклянный кинжал, подняла вверх свои блестящие тяжелые волосы и заколола им. Получилось красиво, и я так и сказал ей. Она только вскинула голову.

– Рада, что тебе понравилась, – и вышла.

С этого времени я оба своих ножа носил с собой.

Вечер был теплый, и я упражнялся. Утром мы с Джессамин проснулись рано и медленно и лениво наслаждались друг другом, пока сквозь щели ставен не пробилось солнце. Тогда мы оторвались друг от друга, уничтожив единое целое, в которое превратились. Я лежал в постели, вытираясь концом простыни, и смотрел, как Джессамин над тазом растирается мокрой губкой. Она сама походила на статуэтку из слоновой кости – гладкие совершенные изгибы, светлые волосы золотистым водопадом падают на плечи. Она не попросила помочь ей причесаться. Быстро, деловито заплела толстую косу, свернула и заколола стеклянным кинжалом. Надела белую льняную блузу, голубую длинную льняную юбку и корсет и начала украшать себя безделушками, которых насобирала. Мне они показались слишком кричащими, но я смолчал: ей не нравится, когда я высказываю свое мнение. Она говорит, что знает свое дело лучше.

– Я ухожу, – сказала она.

Я спросил:

– Тебе действительно нужно уходить?

– О да, – оживленно ответила она. – Он ведет меня обедать в «Голову короля».

Я никогда не слышал о таком месте. Поспал еще немного. Потом встал, умылся во дворе, оделся и пошел поискать, чем перекусить. В «Девичьем капризе» приглашения на работу меня не ждали. И Розалин ни о какой случайной работе не слышала. Поэтому я пошел домой и стал упражняться.

Я работал над приемом, который в последней дуэли едва не привел к моему поражению. Вначале мне следовало отчетливо увидеть противника, а потом стать им; сперва я проделывал упражнение так медленно, что даже ребенок мог бы пробить мою защиту, потом все быстрее и быстрее.

Уже темнело, когда вернулась Джесс в яркой шали с бахромой. Она попробовала пощекотать меня этой бахромой. Я отмахнулся от нее, как от мухи: она знает, что меня нельзя отвлекать, когда я работаю. Я десятки раз говорил ей это.

– Рича-а-ард, – пропела она, – как тебе нравятся мои новые тряпки?

– Потом.

У меня на груди выступил пот. Но я должен был овладеть новым приемом – я должен быть уверен, что в следующий раз могу рассчитывать на него и проделаю все это так быстро, что противник даже не заметит.

– Ну послушай, – смеялась она. Задевала меня шалью, как осмелевший ребенок, и отскакивала.

– Перестань, Джесс.

К фехтовальщику опасно подбираться незамеченным.

– Нет, это ты перестань. – Она отвлекала меня, ходила по небольшой дуге на краю моего поля зрения. – Можешь поупражняться позже. Разве ты не хочешь немного позабавиться?

– Мне не нравится «забавляться».

– Не нравится? Больше не нравится? – Она расстегнула корсет и показала мне голое плечо, как какая-нибудь уличная девка. Я видел это краем глаза, но не обращал внимания. – Нравится тебе то, что ты видишь?

– Пожалуйста…

– Ты знаешь, я здесь не только, чтоб украшать эту комнату.

– Знаю. – Я старался не говорить резко и раздраженно: она мешала мне упражняться, но в моем голосе это слышалось. – Я знаю, знаю, но, пожалуйста, заткнись.

– Не заткнусь! – вдруг взвизгнула она и схватила меня за свободную руку – этого я не ожидал, но руку со шпагой на всякий случай убрал. – Посмотри на меня! И послушай!

Пот заливал мне глаза, и я почти ничего не видел.

– Тебе на меня плевать, сукин сын, деревенщина! Ты думаешь только о своей шпаге! Ты бы уже умер, если бы не я! – Не знаю, как я разбирал ее слова – так громко и так визгливо она говорила. – Думаешь, ты слишком хорош, чтобы зарабатывать на жизнь, как все мы, ну так позволь тебе сказать вот что: я делаю все, чтобы выжить, а ты даже не замечаешь! Возомнил себя дворянином? Думаешь, ты слишком хорош, чтобы что-то делать, только упражняешься со шпагой до следующей большой дуэли. Где ты всего этого набрался? Почему считаешь себя лучше нас? – Я не знал, как ее остановить. – Посмотри на меня! Ждешь дома, когда я выручу что смогу за то, что делаю, и принесу, а сам считаешь, что я потеряла себя, так вот, я лучше, чем ты когда-нибудь будешь, ты даже работу найти не можешь, нет, я не бешусь, я черт знает как спокойна, когда имею дело с такими выродками, как ты, Риверсайду ты не нужен – и мне ты не нужен!

Джесс выдернула из волос стеклянный кинжал. Ее всю окутало серебро, так что, должно быть, светила луна. Она шла на меня с ножом, по-прежнему бранясь. Надо было заставить ее замолчать.

Луна была такой яркой, что отбрасывала тени.

Утром, едва взошло солнце, явилась Кэти Блаунт. Она снова и снова стучала в дверь, а когда открыла – увидела и засунула в рот оба кулака.

– Она визжала, – пытался я объяснить, но она повернулась и убежала.

После этого меня некоторое время сторонились. Держались на почтительном расстоянии, а я не возражал. Мне вообще никогда не нравилось, когда вокруг меня теснятся люди. Потом в городе появился новый фехтовальщик, вульгарный и хвастливый, чертовски раздражительный. Я бросил ему вызов, убил одним чистым ударом прямо в сердце и после этого снова стал лучшим клинком Риверсайда. Джинни Вендалл была недовольна – она только что связалась с Хьюго Севиллем, и сейчас было опасно избавляться от него, не говоря уж о том, что глупо. Хьюго работает на свадьбах; Хьюго проводит показательные бои; Хьюго сразился бы и с золотистым ретривером, если бы это сделало его популярным у аристократов или если бы ему хорошо заплатили.

Я больше не ходил в «Девичий каприз», даже в конце лета. Похлебка у Розалин вкуснее, а мой кредит у нее кажется неистощимым.

Именно здесь меня нашли Марко и Айвен после памятной летней прогулки и обрадовались мне, как давно исчезнувшему другу. Не хочу ли я снова стать разбойником? – спросили они. Не хочу ли на этот раз заработать настоящие деньги? Они слышали, что летом мне приходилось туго, а дворяне еще не вернулись в город, так что работы не найти, ночи же становятся холодными. Им меня не хватало в Хартшолте, очень не хватало, хотя мой стиль там был не нужен, а сейчас они вернулись в город, и как насчет этого?

Я сказал им «нет». Неважно, что они предлагают и как мне живется.

Я больше не пойду на это.

Это ведет к таким вещам, о которых лучше не думать.

И это ничуть не весело.

Рик Ларсон[21]

Рик Ларсон родился в Западной Африке, учился в Род-Айленде и Эдмонтоне (Альберта) и работал в небольшом испанском городе недалеко от Севильи. Сейчас он живет в Канаде в Гранд-Прерии, провинция Альберта. В 2014 году он получил премию «Dell», а в 2012-м премию «Rannu». В 2011 году его роман в жанре киберпанка «Devolution» был финалистом премии «Амазон брейктру». Его рассказы печатаются во многих журналах, они включены в антологии «Upgraded», «Futuredaze» и «War Stories». Вы можете отыскать его онлайн на richwlarson.tumbler.com

В помещенном ниже рассказе с напряженным сюжетом, полным необычайных деталей, мы попадаем в суровый промышленный город Колгрид вместе с двумя сомнительными героями, жаждущими разгадать тайну сказочного сокровища и обнаруживающими, что с каждым шагом ситуация становится все более странной, а узлы, которые им предстоит развязать, все более сложными.

Загадка Колгрида

Пролив был скован темным льдом, который скрипел и звенел под носом корабля; если не считать этого, они прибыли в Колгрид в тишине.

Крейну это было несвойственно. Он сидел, как паук, на перевернутом ящике, упираясь локтями в костлявые колени, замотав широкий рот толстым вязаным шарфом, и смотрел на приближающиеся фабрики Колгрида, щуря водянистые голубые глаза так, что они превратились в щелки. Гилкрист стоял, сложив мускулистые руки, воздух вырывался у него из ноздрей струями пара. В тишине он чувствовал себя уютно, но темные глаза, обычно все внимательно разглядывающие и оценивающие, сейчас словно смотрели в никуда.

На палубе между ними покоился сейф. Тусклый серый куб на четырех маленьких ножках с когтями, одна из которых треснула во время бегства. Стены сейфа покрывали тщательно проработанные завитки. Верх был в концентрических бороздках, а в самых глубоких, куда Крейн не дотянулся своим скребком, темнела корка засохшей крови.

Корабль углублялся в город, и в холодном воздухе острее пахло нефтью и машинами. Половина фабрик все еще работала, изрыгая смог, который всегда чернильным плащом висит над трубами, закрывая звезды.

– Привыкай дышать вполвдоха, – наконец сказал Крейн. Длинной бледной рукой он поправил шарф. – Судя по тому, что я слышал об этой взломщице, мы пробудем у нее недолго. Легкие испортим лишь слегка.

– Это хорошо, – бесстрастно отозвался Гилкрист.

Показалась пристань, освещенная фосфорными фонарями, которые в темноте сверкали ярким зеленым светом. Экипаж корабля взялся за дело, сбрасывая скорость, перекрикиваясь с рабочими на причале, обмениваясь подсчетами, прежде чем были отданы концы. Толстые тросы вывели корабль из течения и подтащили к причалу, корпус корабля дрожал, жалобно стеная.

– Это было неизбежно, Гилкрист, – сказал Крейн, когда с грохотом опустили сходни и вокруг стал нарастать шум спускаемого на причал груза. – Ты знаешь это не хуже меня.

Гилкрист ничего не ответил, только крепче сжал руки. Под одним ногтем, куда он не добрался, все еще чернела полоска засохшей крови.

Они, как тени, выскользнули из порта, унося в наскоро сооруженной обвязке сейф. Капитану корабля заплатили за то, чтобы смотрел в другую сторону; особенно убедительным оказался тонкий белый шрам Гильдии на запястье Крейна, который тот нарочно показал, отвернув рукав. Капитану не обязательно было знать, что эта преступная организация уже несколько месяцев как распалась.

На улицах Колгрида ярко горели такие же, как на пристани, высокие фосфорные фонари, разгоняя сгущающийся смог. На следующем углу громко расхваливала свой товар торговка масками.

– Надо купить, – сказал Гилкрист. – Цыган здесь немного.

Жители Колгрида были белокожими и темноглазыми – Крейн от них не отличался, но темную кожу Гилкриста прохожие могли запомнить. Если бы все прошло удачно, сейф был бы вскрыт, и они смогли бы уплыть в более теплые воды, прежде чем кто-нибудь их узнает.

Крейн бросил торговке две серебряные монеты и получил взамен две маски со стойки, более хрупкие варианты пучеглазого творения, скрывавшего лицо самой женщины.

– Мне говорили, что теперь, – сказал Крейн, закрывая маской рот и нос, – их носят и в суде. Мода – непредсказуемый зверь, не правда ли, мадам?

– Те носят для вида, у них плохой фильтр. – Сквозь маску голос торговки звучал высоко и тонко. – У моих фильтры лучше.

Пока Крейн надевал маску, Гилкрист придерживал сейф рукой, потом они поменялись, и он проделал то же самое. Они продолжали уходить в город, следуя указаниям, которые Гилкрист запомнил в маленьком грязном баре в порту Браска. Час был поздний, улицы почти пусты. Оба подобрались, когда из темноты появилась высокая фигура на необычайно длинных тонких ногах, но это был фонарщик на щелкающих механических ходулях, которые везде, кроме Колгрида, еще были новинкой. На каждом механическом стержне был нарисован алый круг.

Тот же знак они встретили еще раз десять, пока шагали по извилистым улицам – иногда намалеванный на вывеске над магазином, а иногда прямо на кирпичной стене. Более аккуратно нарисованный этот знак виднелся на механизме, похожем на частый гребень.

– Признаюсь, я не знаком с значением этого шифра, – сказал Крейн, отдуваясь и показывая подбородком на ближайший круг. – Что это по-твоему, Гилкрист? Знак принадлежности?

Гилкрист коснулся руки в том месте, где у него был знак Гильдии, такой же, как у Крейна. Гильдия никогда не имела прочных позиций в Колгриде, а сейчас – совсем никаких.

– Вакуум заполняется быстро, – сказал он.

Крейн помассировал плечо и крепче взялся за обвязку. Пошел редкий снег, грязные мелкие снежинки не долетали до земли. Они свернули в узкий переулок, не обозначенный красным кругом, и спугнули маленький тряпичный сверток. Это был ребенок – кожа да кости, с головы до ног перемазанный сажей. Он (а может, она) издал удивленный возглас и отскочил.

Гилкрист заморгал. Он сунул руку в карман и достал остатки их последней трапезы на борту корабля.

– Сегодня слишком холодно, – сказал он, присев. – Отморозишь ноги. В кузнице в двух кварталах отсюда сзади – отопительная труба.

Ребенок выхватил у него хлеб, засунул весь кусок в покрытый струпьями рот и метнулся мимо коленей Крейна по переулку. Темные глаза Гилкриста смотрели ему вслед. Он достал из другого кармана серебряную монету и сунул в брошенное ребенком гнездо из тряпья.

Крейн бесстрастно наблюдал, пока Гилкрист не встал и не взялся за свою часть обвязки. Они пошли дальше.

Мастерская взломщицы оказалась маленькой, тонувшей в тенях хибарой. Ближайший уличный фонарь был разбит. Из маленькой трубы на крыше шел дым, сквозь щели в заколоченных окнах пробивался грязно-желтый свет. В двери никакого света не было видно; сама дверь – толстая плита армированного железа – больше годилась для тюрьмы или крепости.

– Обманщику кажется, что все вокруг обманывают, – сказал Крейн, сдергивая маску, так что она повисла на шее. – Может, та же логика применима к взломщикам сейфов.

Они с глухим стуком поставили сейф на булыжник мостовой. Крейн снова потер ноющее плечо; Гилкрист разглядывал дверь. На двери висел нарядный молоток в виде зубастой челюсти; он казался неуместным на ничем не украшенной поверхности. Крейн подул на покрасневшие руки, потом взялся за молоток.

Снизу выскочила замаскированная вторая челюсть и сжала его запястье. Крейн поморщился, но не сильно. Он с улыбкой посмотрел на свою руку.

– Повезло, что нет зубов, – сказал он.

Гилкрист фыркнул. Из его рукава выскочил нож на пружине и оказался в кулаке; он напрягся в ожидании засады. Крейн не шелохнулся и покачал головой. Металлические челюсти держали прочно, как тиски.

За дверью послышался шорох шагов, и она чуть приоткрылась. В щели показался глаз, обведенный черной краской.

– Ты кто такой? – послышался хриплый женский голос.

– Человек, который может использовать левую руку для самых разных целей; но если она отмерзнет или в ней будут переломаны кости, она мне не пригодится, – сказал Крейн. – Меня зовут Крейн. Имя моего товарища Гилкрист. Общий знакомый в Браске сказал нам, что ты можешь вскрыть сложную детскую игрушку-головоломку – за плату.

Последовало звяканье внутреннего механизма, и челюсти разжались. Крейн вновь обрел свою руку и принялся растирать запястье со вздувшимися синими венами. Мороз оставил на запястье пурпурный след.

– Мне говорили, что кто-то собрался ограбить поместье Туле. Вам это удалось?

Глаз взломщицы округлился, и в ее хриплом голосе зазвучал восторг.

– Мы джентльмены, и я отвергаю твое предположение, – беспечно сказал Крейн. – Так поможешь нам с этой головоломкой или нет? Она бросается в глаза, и мы предпочли бы убрать ее с улицы как можно скорее.

Взломщица колебалась.

– Покажите.

Гилкрист высвободил сейф из обвязки и поднял его на уровень глаза. Резной рисунок блеснул в желтом свете. Щель закрылась. Снова послышался звон механизмов, скрежет, с которым выдвигались затворы, и наконец, выпустив облако пара, дверь открылась.

У взломщицы оказались широкие плечи, узкая талия, и она вся была в черном. Светлые волосы откинуты назад с угловатого лица. Глаза – глубоко посаженные, вдобавок обведенные черной краской – казались старше самой женщины. На лбу полоска от грязного пальца.

– Не думала, что кому-нибудь хватит духу ограбить это место, – сказала она. – Я слышала, там с воров живьем сдирают кожу.

– Ты всегда встречаешь клиентов так энергично? – спросил Крейн, снова растирая запястье, когда они внесли сейф внутрь. Пахло порохом и металлом.

– Я не принимаю посетителей, – сказала взломщица. – Уже три недели. И я осторожна.

Она повернулась к двери и опять заперла ее, поворачивая медное колесо, которое ставило запоры на место. Изнутри вся дверь была заполнена движущимися механизмами. Крейн с интересом наблюдал за ними, пока Гилкрист осматривал помещение.

Старые лампы давали свет, в котором отбрасывали необычные тени разные предметы, усеивающие верстак и висящие на стенах, – множество разнообразных ключей, крюков и толстых игл, похожих на ручные сверла. Разобранные замки лежали среди стержней и пружин рядом с целыми. На полках – от пола до потолка – лежали еще сотни ключей, больших и маленьких, тонких и усаженных шипами, дешевых медных и красивых серебряных и прочее, и прочее.

Личных вещей взломщицы почти не было, только в углу стоял небольшой стол, на нем треснувшая чашка и тарелка с полусъеденной едой, а с импровизированных крючков на потолке свисало несколько рубашек. На одной стене криво висел потрепанный ковер, а на шипящей отопительной трубе стояла цилиндрическая урна.

Взломщица расчистила место на скамье, Крейн и Гилкрист поставили сейф. Женщина с почти хищным выражением осмотрела его, наклонившись и разглядывая с разных углов.

– Давно не встречались эти маленькие ублюдки, – сказала она. – Это сейф-убийца. Надеюсь, вы знаете, что это такое. Попытайтесь вскрыть его ломом, и внутренняя пружина уничтожит все, что в нем лежит.

– Мы это знаем, – сказал Гилкрист, снимая маску.

– Если б он был нам по зубам, мы не пришли бы к тебе, – сказал Крейн. – Ты работала с такими раньше. Думаю, ты и этот сумеешь открыть.

Глаза взломщицы снова сузились. Она поджала губы.

– Да, могу, – сказала она. – Не задаром.

– Конечно, – согласился Крейн. – Такой крупный знаток заслуживает соответствующей компенсации. Сознавая это, мы, пожалуй, могли бы сторговаться за…

– Треть, – вмешался Гилкрист.

Крейн поморщился.

– Да. За треть.

Взломщица помолчала, задумавшись. На ее щеке дернулась мышца.

– Нет, – сказала она.

– Нет? – повторил Крейн, и в его шелковом голосе прорезались острые нотки.

– Без меня ваш сейф и свиного навоза не стоит, – сказала она. – Без меня вы работали зря, так что я могу назвать свою цену.

У нее за спиной в руке Гилкриста снова появился нож.

– Но деньги мне не нужны, – продолжала она. – Мне нужно кое-что другое. – Она осмотрела комнату, взглянула на серую урну, и ее взгляд слегка поплыл. Она провела большим пальцем по лбу, вымазав кожу пеплом. – Так мы на севере оплакиваем своих любимых, – сказала она. – Понемногу каждый день, пока не истратим весь пепел. Помогите мне отомстить за него.

Взломщица притащила два разбитых стула туда, где у трубы грели руки Крейн и Гилкрист, и, словно спохватившись, сказала, что ее зовут Мирин.

– Очень приятно, – сказал Крейн.

Мирин села и кивком показала на урну.

– А его звали Пьетро. Он был моим мужем. Более или менее. Он мертв уже восемнадцать дней.

– Выражаем искренние соболезнования, – осторожно сказал Крейн. Он посмотрел на оставшийся без внимания сейф. Гилкрист, наоборот, пришел в восторг.

– Еще бы, – фыркнула Мирин. – Мне не нужно ваше сочувствие. Хочу только, чтобы вы поняли, что к чему. – Она сложила руки на коленях. – Знаете, кто правит Колгридом?

– Официально Бульдог, – сказал Крейн. – Но в последнее время, думаю, равновесие сил сместилось в сторону торговцев и промышленников. То же самое происходит в Браске.

– Дельцы. – В хриплом голове Мирин звучало презрение. – Все они скоты. Поклоняются деньгам и видят мир в цифрах. – Она сжала зубы. – Здесь, в Колгриде – самый скверный из них. Он называет себя «папа Райкер». Сейчас он почти так же богат, как сам Бульдог. И в десять раз более жесток.

– Как он нажил свое богатство? – спросил Крейн.

– В Новом Свете, – сказала Мирин. – Как и все остальные эти господа. Работал в торговых компаниях. В основном наркотики.

Крейн и Гилкрист обменялись взглядами, которые не остались незамеченными.

– Знакомо? – спросила Мирин.

– Участвовали недолго и неудачно, – сказал Крейн. – По разным причинам.

– Был пожар, – добавил Гилкрист.

Мирин кивнула и провела языком по зубам.

– Дрожь знаете?

– Предпочитаю иные, – сказал Крейн, однако глаза его заблестели. – Но да. Тоже знакомо. Очищенный порошок из растения зодиа. Делает восприятие острым, как бритва. Бодрит.

Он постучал себя по ноздре.

– Это Райкер начал использовать его на фабриках, – сказала Мирин. – Его применяют, чтобы рабочие не засыпали. Сейчас он владеет почти половиной города. Конкурентов подкупает или убивает. Безжалостный мерзавец, говорю же. Всегда ищет новую выгоду. – Она снова посмотрела на урну. – Двадцать дней назад он захотел, чтобы я выполнила за него одну работу. Пьетро организовал встречу.

– Саботаж? – предположил Гилкрист.

– Безопасность, – сказала Мирин. – Но не то, чтоб никого не впускать. Нет. Никого не выпускать. Держать бесенят внутри. Хотел, чтобы я разработала регулируемые наручники. Понимаете, у них слишком тонкие запястья. А кое-кто потерял на работе руку. – Она раздула ноздри. – Я ему сказала «отвали».

Крейн посмотрел на Гилкриста.

– Этот Райкер нанимает на фабрики детей?

– Утаскивает с улиц и ставит работать, да, в основном на южной стороне, – сказала Мирин. – Всегда ищет новую выгоду, говорю вам. Родной брат дьявола. Поэтому я отказалась.

– И последовала месть, – предположил Крейн.

– Не такая, как я ожидала. – Мирин посмотрела на урну. – Мой муж во многих отношениях был сильным человеком. Но в других слабым. Падок на выпивку и наркотики. – Она на миг зажмурилась. – Последние несколько лет это была дрожь. Всегда в меру. Никогда настолько, чтобы я положила этому конец. Я иногда даже принимала с ним немного. – В ее голосе звучала ярость. – Через неделю после того, как я отказалась от работы, я нашла Пьетро в постели – белого, как снег. Мертвого. Нос измазан дрожью. На другой день я проверила этот порошок на крысе, так и узнала. Кто-то дал ему отравленную понюшку. С цианидом.

В тесном помещении стало тихо. Крейн снова взглянул на Гилкриста, но тот смотрел на урну так же напряженно, как Мирин.

– И как сдохла крыса? – спросил Крейн.

Лицо взломщицы потемнело.

– Скверно, – сказала она. – Так вот моя цена. Райкер тоже должен сдохнуть так. Скверно.

– Желание мести – естественное желание, – сказал Крейн. – Время от времени я сам ему поддаюсь. Но нас всего трое, и из нас троих только ты знакома с этим Райкером и с обстановкой. Мы с Гилкристом здесь чужаки.

– Так лучше, – сказала Мирин. – В наши дни и у стен бывают уши. Не знаешь, кому доверять. Поэтому ни одна душа в Колгриде не знает, что я задумала.

– Откровенно говоря, мадам Мирин, – Крейн снял с колен нитку, посмотрел на нее и отбросил, – вам лучше открыть сейф и на щедрое вознаграждение нанять убийцу. Мы даже можем связать вас с подходящим человеком.

Мирин вызывающе посмотрела на него.

– Если вы вошли в поместье и вышли оттуда живыми и невредимыми, вы и с этой работой справитесь. Цена остается прежней.

Крейн открыл рот, собираясь ответить.

– Мы это сделаем, – сказал Гилкрист. Его черные глаза блестели. – У тебя есть план?

Мирин протяжно выдохнула. Она внимательнее посмотрела на Гилкриста и кивнула.

– Да. Я много об этом думала после смерти Пьетро. – Она повернулась к Крейну: – Ты говоришь, он делает. Верно?

– Такие вещи всегда сложнее, чем кажутся, – спокойно ответил Крейн. – Но если другая плата тебя не устраивает, мистер Гилкрист говорил от нас обоих. Мы поможем тебе в твоей мести.

– Хорошо.

Мирин несколько мгновений мешкала, потом подошла к урне и всунула в нее пальцы. Пепел показался холодным Крейну, а потом Гилкристу, когда они пожимали руку Мирин.

Очередь рабочих тянулась от ворот фабрики и заворачивала за угол. Бедно одетые мужчины и женщины топали ногами и терли руки, пытаясь согреться. Некоторые приспускали маски с фильтрами, чтобы сделать затяжку из глиняной трубки, которую передавали из одной грязной руки в другую. Не снимая масок, Крейн и Гилкрист встали в конец очереди.

– Какая жуткая архитектура, – сказал Крейн, откидывая голову и разглядывая фабрику.

Ее высокие кирпичные стены без окон почернели от сажи, чугунные ворота были усажены острыми шипами, а на черепичной крыше несколько огромных дымовых труб уже лили в небо чернила.

– Путей отхода немного, – заметил Гилкрист.

Они вышли из очереди, прошли вперед и там втиснулись обратно; помогло то, что Крейн достал из кармана пальто жестянку с порошком, а Гилкрист ударил локтем одного из рабочих, вздумавшего протестовать. Подойдя ближе, они увидели сами ворота, охраняемые двумя караульными с дубинками. На их нагрудниках красовался красный круг.

Послышался мерный, какой-то механический цокот по булыжной мостовой, и оба караульных вытянулись в струнку. Один пошел вдоль очереди, размахивая дубинкой и рявкая «в цепочку по одному». Рабочие перестроились, Крейн и Гилкрист тоже. Все обернулись и смотрели, как по улице движется, цокая копытами, большая черная лошадь, напоминающая огромное черное насекомое; с образцовой синхронностью перебирая ногами, лошадь везла черную карету.

Карета с задернутыми занавесками проехала мимо очереди; рабочие зашептались. На крыше кареты было установлено заграждение, а в нем лежали три бочонка, прочно привязанные канатами. Лошадь остановилась у ворот, кучер слез с козел и надел грязные перчатки, прежде чем открыть дверцу кареты.

Вышел здоровяк с мощными плечами, широкой грудью и заметным животом, скрытым под отлично сшитым черно-красным жилетом. Из-за грузного тела и торчавших из рукавов рук боксера, узловатых, со шрамами, казалось, что эта модная дорогая одежда – с чужого плеча; широкий плоёный воротник, обнимавший шею, другого бы украсил, но Райкеру он придавал сходство с ящерицей-людоедом из Нового Света. Это впечатление усиливала богато украшенная маска, выполненная в виде звериной морды и снабженная серебряными острыми, как бритва, зубами, оскаленными в улыбке.

Пока грузчик с лицом, как свиное рыло, разгружал бочонки, Райкер поправлял манжеты. Когда он, шатаясь, понес последний бочонок, Райкер нетерпеливо фыркнул, отобрал у него бочонок и поднял на свое широкое плечо так, словно тот ничего не весил.

– Мирин не сказала, что этот человек – колосс в буквальном смысле слова, – сказал Крейн, внимательно наблюдая, как Райкер в сопровождении толпы служителей идет к воротам фабрики.

– Двигается легко, – сказал Гилкрист, глядя на его походку.

Дрожь предвкушения прошла по очереди, мимо которой несли бочонки. Один из мужчин, чьи большие пальцы были выпачканы порошком, улыбнулся беззубым ртом.

– Большая поставка, – сказал он. – Я слышал, она чище предыдущей. Чистая, чистая.

Крейн втянул воздух сквозь зубы.

– Необычайно много наркотика, Гилкрист, – прошептал он. – Три бочонка, уже обработанный. Стоит целое состояние, полагаю.

Гилкрист подсчитал.

– Два с половиной веса в серебре.

– Тот пожар все еще меня преследует, – мрачно сказал Крейн.

– По сравнению с тем, что в сейфе, это сущие гроши, – напомнил Гилкрист.

Один из помощников протянул Райкеру список на листе бумаги, другой что-то зашептал ему на ухо. Райкер повернулся к очереди, и все замерли.

– Сегодня только пятьдесят, – сказал Райкер голосом несколько писклявым из-за маски. – Предпочтение тем, кто уже отмечен. Остальные – вон отсюда.

Половина очереди возбужденно устремилась вперед, едва не сбив с ног Крейна и Гилкриста; все торопливо обнажали запястья и стирали грязь, чтобы показать знак, нанесенный красными чернилами. Остальные разочарованно взвыли; кое-кто старался с помощью слюны перенести на себя часть красной краски с соседа.

Худая женщина с растрепанными седыми волосами прорвалась и бросилась к Райкеру.

– Моя Скади, моя маленькая Скади, где она? – завывала она, схватив его за руку. – Она кашляет, впустите меня. Я буду работать больше всех, клянусь, клянусь…

Райкер полуобернулся и ударом кулака отправил женщину на землю. Ее голова с влажным шлепком соприкоснулась с булыжником мостовой. Он бесстрастно смотрел, как она корчится и воет. Подбежал стражник и оттащил женщину, а Райкер пошел дальше к воротам, глядя в листок.

Крейн и Гилкрист еще немного постояли, потом смешались с гомонящими рабочими и двинулись обратно – той же дорогой, какой пришли. Гилкрист сжимал кулаки.

Они уже свернули за угол и шагали по грязному переулку, где их никто не мог увидеть, когда Крейн заговорил.

– Никакой бухгалтерской книги не существует, Гилкрист.

Гилкрист посмотрел на него:

– И что это значит, Крейн?

Его голос прозвучал резко.

– Ты хорошо справляешься со счетами и балансами, – сказал Крейн. – Но в вопросах морали бухгалтерского учета не бывает. Нельзя смыть с рук кровь одного человека кровью другого.

Широкая спина Гилкриста напряглась. Он остановился.

– Так вот как ты про меня думаешь?

Крейн опустил со рта маску с фильтром.

– Да, ты считаешь, что есть люди гораздо хуже тебя и что ты смягчишь свою вину, если устранишь их, – сказал он. – Это иллюзия. Самообман. Тебе это не к лицу.

– Благодаря этому мы откроем сейф, – сказал Гилкрист.

Крейн усмехнулся.

– Ты был готов заставить ее сделать это, – сказал он. – Под угрозой ножа. Тебя тронула ее трагическая история. Это – и еще то, что наш объект эксплуатирует детей. Или я чего-то не понял?

Гилкрист неуверенно пожал плечами.

– Я видел, что угрозы не подействуют. Ей терять нечего.

– Она хотела, чтобы мы в это поверили, – просипел Крейн. – Но не сумела описать действие цианида. Почему бы это?

Гилкрист пошел дальше.

– Не все разбираются в ядах, Крейн.

– Нам следовало бы отнести сейф куда-нибудь еще. – Синие жилы на шее Крейна вздулись, тон был ледяным. – Мы действуем на вражеской территории, и на нашего союзника, как я считаю, полностью полагаться нельзя. – Он пошел за напарником. – Связываться с тем, за кем мы только что наблюдали, опасно. Райкер не кажется мне человеком, которого можно пытаться убить дважды.

Гилкрист продолжал смотреть вперед.

– К счастью, нам нужно это сделать всего раз.

Длинноногий Крейг догнал его.

– Твое немногословие становится утомительным, – фыркнул он. – Я хочу поговорить о том, что произошло, когда мы уходили из поместья Туле.

– Я помню, что произошло.

– Ты перерезал человеку горло, чтобы он не смог поднять тревогу, – сказал Крейн. – Если бы ты этого не сделал, сейчас мы оба болтались бы на виселице. Ты променял его жизнь на наши, как сделал бы и я в таких обстоятельствах.

Он взял Гилкриста за плечо.

Гилкрист развернулся, схватил его за руку и прижал Крейна к закрученной стене дома, оскалив зубы, как дикарь.

– У этого сторожа были дети, – сказал он. – Я потом видел их обувь. За караулкой. Ты проводил разведку. И ничего не сказал об этом.

Крейн, моргая, смотрел на невиданную прежде картину: рука Гилкриста у него на горле. На мгновение его лицо исказил гнев, но это выражение сразу исчезло.

– Это не имело отношения к делу, – сказал он, подчеркивая каждое слово.

– Для тебя, – закончил Гилкрист. – А еще у него на лбу был пепел. Это означает, что у детей нет матери. Это означает, что они кончат на улице или их продадут на фабрику.

– Бывает и хуже, – с вызовом сказал Крейн. – Ты пережил то же самое и уцелел.

Говорил он спокойно, но его уши пылали.

Гилкрист отступил. Убрал руку.

– Это я и имею в виду, Крейн. – Он хрипло рассмеялся. – Меньше всего я хочу, чтобы появились такие, как я.

Крейн потер горло. И ничего не сказал.

Когда они вернулись в мастерскую, Крейн, не трогая дверного молотка, постучал кулаком – так, как они условились. На этот раз Мирин сразу впустила их. На ее лбу был свежий пепел.

– Видели его? Видели его маску? – спросила она, стаскивая с одного уха резиновую «чашку» с прикрепленной к ней слуховой трубкой. Сейф стоял на верстаке, окруженный множеством разных ключей и остроконечных инструментов, один из которых торчал из паза для запирающего зуба. – Я прослушивала, – объяснила она, закрывая за ними дверь. – Там липко. На него что-то пролили.

– Вино, – сказал Гилкрист. Он сел на один из стульев. Крейн стоял, сунув бледные руки в карманы. – Мы видели его маску.

– Он ее никогда не снимает, – сказала Мирин. – Ее сделал по особому заказу ремесленник из Ленсы. – Она порылась под верстаком и достала искусно выполненный чертеж углем. – Это было нелегко достать. Не пролейте на него вино.

Крейн и Гилкрист посмотрели на чертеж: изображение маски анфас, в профиль и в поперечном разрезе.

– Она больше, чем нужно, – сказала Мирин. – Место для усовершенствований. – Она показала другой листок – этот чертеж делала она сама. Сжатые пружины и колышки прижимались друг к другу, образуя своего рода спусковой механизм. И только когда она достала из-под верстака готовую маску и развернула вощеную бумагу, в которую был завернут металлический корпус, они увидели внутри заостренные шипы.

Крейн потрогал запястье, которое накануне вечером сжимали челюсти дверного молотка.

– Очень изобретательно.

– В сборе их не будет видно, – сказала она, погладив пальцем один из шипов. – Дайте-ка вон ту миску.

Гилкрист молча протянул ей глиняную чашку с толстым дном. Она перевернула ее и надела на ее вершину металлический корпус. С глухим щелчком шипы челюстей сомкнулись. Когда она сняла корпус, миска лежала на верстаке в виде обломков и порошка. На лице Мирин было нетерпеливое и немного злое выражение.

– Как мы подложим маску? – спросил Гилкрист.

Мирин прикусила щеку.

– Не в его квартире, – сказала она. – Он живет в чертовом лабиринте, и охраняют его надежней некуда. – Она одной рукой смахнула с верстака остатки миски. – Но он ходит в баню. Там вы ее и оставите. И уйдете так, чтобы вас никто не видел.

Крейн посмотрел на устройство.

– Убийства на расстоянии не всегда проходят, как планировалось, – сказал он. – А что, если механизм не сработает?

– Сработает, – решительно ответила Мирин. – Он многократно испытан.

– Хорошо. – Крейн посмотрел на схему, избегая встречаться глазами с Гилкристом. – Но когда мы оставим подложную маску в нужном месте, не вызвав подозрений, мы тем самым выполним условия контракта. Если твое приспособление подведет, то не по нашей вине. Ты все равно откроешь сейф.

– Не подведет, – сказала Мирин, проведя языком по деснам. – Да. Я открою сейф независимо от исхода.

Она всунула заводную рукоятку в корпус маски и принялась крутить ее со скрипом и щелчками.

Баня, плита из блестящего черного камня, казалась неуместной среди окружающих грязных кирпичных зданий и наклонных крыш. Геометрические иероглифы, вырезанные над дверью и под скошенными краями крыши, вызывали воспоминания о зиккуратах Нового Света, как будто здание целиком вызволили из дождевых лесов и поставили в центре Колгрида.

Но это было в лучшем случае неудачное подражание: Крейн и Гилкрист видели спящие глубоко под землей города с грандиозными башнями и катакомбами и знали, что ни один из современных им архитекторов не сможет создать ничего хотя бы близко похожего. Но, возможно, Райкер тоже их видел, и это здание бани служило ему небольшим напоминанием.

– Едет, – сказал Гилкрист.

Крейн выпрямился во весь рост, поправляя широкие поля шляпы с вшитой в нее маской. Украденная одежда была ему великовата, но хорошего качества, и Мирин заверила его, что мужская одежда часто бывает мешковатой с тех пор, как распространилась дрожь.

Большую часть дня они вдвоем наблюдали за всеми входящими и выходящими, сравнивали расположение с чертежом, сделанным Мирин на грязном пергаменте, и за все это время не обменялись и словом.

План был достаточно прост. По словам подкупленного ими бывшего работника бани, Райкер всегда вначале шел в парилку в самой глубине здания, потом ненадолго погружался в холодный бассейн и уходил – посещение в целом занимало не больше пятнадцати минут. Времени с избытком, чтобы Крейн взломал шкафчик с вещами Райкера, особенно располагая превосходными инструментами Мирин. Гилкрист снаружи будет следить за парилкой и предупредит, когда Райкер выйдет.

Черная лошадь показалась в переулке. Пора было расставаться. Гилкрист ушел в переулок, Крейн направился к входу в баню.

Идя враскачку к входу в баню, Крейн заткнул большим пальцем покрасневшую ноздрю и резко вдохнул. Поток порошка через мембрану заставил его вздрогнуть. Он предпочитал иные наркотики, но дрожь была дешевой и здесь имелась в изобилии. Он купил понюшку в очереди на фабрику и еще одну у бани, пока Гилкрист был занят другим.

Грязные улицы Колгрида сделались чистыми, яркими и слегка подрагивали – эта особенность дала наркотику название. Крейн почувствовал, что его ум остер, как лезвие бритвы. Каждый его шаг, каждое движение совершались словно в медленном, загустевшем мире. Райкер, уходя от кареты, двигался, как в сиропе; за ним шел помощник с матерчатой сумкой.

У входа Крейн замедлил шаги, наклонился под тщательно рассчитанным углом, который не позволял разглядеть его лицо, и пропустил гиганта вперед. Под действием дрожи Райкер казался еще крупнее, мощные мышцы на его руках и плечах как будто раздулись, силясь оторваться от скелета. Райкер мельком глянул на Крейна сквозь линзы своей маски.

Перед Крейном возникло непрошеное видение: голова Райкера взрывается и заливает линзы изнутри кровью и серым веществом. Войдя вслед за ним в вестибюль, Крейн погасил вызванную химией улыбку, бросил мальчику, ждущему у двери, монету и получил в обмен ключ от шкафчика. Он сел на край скамьи, подогреваемой углями, а Райкер – на другой край. Пока Райкер раздевался, его наполовину загораживал служитель, но Крейн успел заметить, что весь его торс покрыт шрамами.

Гилкрист втиснулся в узкий промежуток между помещением с печами и парилкой, присел, сдернул маску и заглянул в глазок, который просверлил заранее. Дышал он через рот: в глухом переулке сильно пахло красителями, и он надеялся, что из-за этого будет меньше прохожих. Если бы кто-нибудь его увидел, рваное пальто, найденное в канаве, сделало бы его нищим, ищущим сейчас, на закате, теплое местечко.

Он моргнул. В глазок были видны несколько человек, сидящие на скамьях и окутанные паром, но никто не походил на здоровяка Райкера.

– Ты что здесь делаешь?

Гилкрист обернулся. В этот раз ребенок был не таким чумазым; Гилкрист увидел, что это девочка. Она покачивалась на пятках. Потерла свое левое плечо.

– Ты дал мне монету, – неопределенно сказала она. – Думаю, это был ты. Не высокий. – Она посмотрела на отверстие в стене, потом сделала жест, характерный для онанистов. – Значит, ты извращенец?

Гилкрист достал из кармана еще одну монету. Когда она схватила деньги, он стиснул кулак и прижал к губам. Потом похлопал по запястью, намекая на часы, – раз, два, три. Она серьезно кивнула и прикрыла грязной ладошкой рот.

Он снова нагнулся, вглядываясь в глазок.

Крейн снял краденую одежду и прошел к теплым ваннам, шелестя подошвами по гладкому камню. Он кивнул другим посетителям и опустился в ванну с черными поблескивающими стенками, отполированными до зеркального блеска. Горячая вода обожгла его холодную кожу. Собственное отражение казалось призрачным, искаженным. Большие темные круги под глазами и синяк на ключице, след пальцев Гилкриста.

Он осторожно одним пальцем коснулся синяка, потом нажал сильнее. Начало жечь. Позади его отражения, точно грозовая туча, прошел Райкер, за ним шел служитель с полотенцем и щеткой. Ни один из моющихся не поднял головы. Крейн слегка помедлил в теплой воде, ему хотелось подождать дольше. Но он встал и вернулся в раздевалку. Там было пусто, только мальчик вытирал скамьи.

– Какой криворукий остолоп сегодня топит печи? – спросил Крейн, выговаривая слоги с жестким колгридским акцентом.

Мальчик вздрогнул, едва не выронив тряпку.

– Я бы лучше согрел ванну своей мочой, – сказал Крейн. – Скажи им: больше угля. Скажи им: до черта угля!

Мальчик убежал. Крейн сначала прошел к своему шкафчику, достал чересчур просторные брюки и натянул их на ходу. Достал из шляпы, где была спрятана маска, дробящая череп, отмычки Мирин и перешел к шкафчику, который закрыл служитель Райкера. Дрожь превратилась в звон, который должен помочь рукам действовать четко.

Крейн оглядел замок и выбрал узкую отмычку.

– Ты родился в пустыне? – в третий раз спросила девочка. – Ты весь черный.

Гилкрист вытер струйку пота прежде, чем она попала ему в глаза. Он смотрел сквозь пар. Баня перешла почти в полное распоряжение Райкера: прочие моющиеся вышли при его появлении; язык их тел говорил, что они нервничают. Через другую стену он слышал, как в котельной оживленно обсуждают, что значит «до черта».

– Ты и тот высокий, вы остановились в мастерской вдовы, – сказала девочка и почесала плечо. – Я шла за вами оттуда. Лучше будь осторожнее.

У Гилкриста волоски на шее встали дыбом, но он продолжал смотреть в глазок.

– Почему? – спросил он, говоря тихо и ровно.

Девочка серьезным шепотом ответила:

– Потому что у нее есть мушкет и она застрелила своего мужа.

Гилкрист поднял голову. Девочка изобразила ствол мушкета.

– Бам! Его череп разлетелся, как гнилой плод. – Она скорчила гримасу. – Так что будь осторожен.

– Кто рассказал тебе эту историю? – спросил Гилкрист.

– Это не история, – презрительно сказала девочка, снова почесав плечо, на этот раз сильнее. – Я сама видела. Папа Райкер послал меня следить за ней. Я видела, как это было. – Она сатанински улыбнулась. – Изгваздала всю стену!

Гилкрист некоторое время смотрел перед собой, припоминая мастерскую.

– Крейн, ублюдок, ты прав, – пробормотал он, потом сунул пальцы в рот и трижды печально и длинно свистнул.

Крейн почти открыл замок, когда услышал отчетливый крик птицы-стервятника из Нового Света. Он застыл на месте. Проклятие! Этот звук означал: что-то пошло не так, в любой миг может войти Райкер – а он ведь почти справился! Крейн посмотрел на свои руки и снова повернул отмычку.

Из коридора послышалось шлепанье босых ног. Ближе и ближе. Крейн стиснул зубы. Вытащил отмычку, схватил рубашку, обувь и шляпу и выскользнул за дверь.

Внутри мастерской теснились густые тени. Мирин зажгла только одну лампу. Когда Гилкрист поставил на верстак, на краю светлого пятачка, маску, дробящую черепа, Мирин несколько мгновений смотрела на нее, прежде чем заговорить.

– Что случилось?

– У нас тот же вопрос, – сказал Крейн. – Насчет смерти твоего мужа. Твой рассказ о том, что произошло, под вопросом, и, если мы не поверим твоей информации, мы не сможем завершить сделку.

– Зачем ты его убила? – спросил Гилкрист.

Мирин сдавленно рассмеялась:

– О чем вы говорите? Какого черта?

– Мушкетная пуля с близкого расстояния, – сказал Крейн. – Здесь, в мастерской. – Он в несколько длинных шагов обошел помещение и остановился перед потертым ковром, закрывающим стену. – Такая смерть должна была оставить следы.

И он потянул за край ковра.

– Не нужно! – рявкнула Мирин. Она встала, тяжело дыша, стиснула кулаки. Потом лицо ее расслабилось, искривившись в плаксивой гримасе. Она рухнула на стул и положила обе руки на верстак. Один ее палец дернулся. – Я не собиралась стрелять, – сказала она, посмотрев сначала на свою руку, потом на Крейна и Гилкриста. Глаза ее, подведенные черной краской, были пусты. – Только чтобы не подпустить его. – Она мигнула. – Ему подсунули отравленную дрожь. Но это не был обычный яд. Это был ихор[22].

Гилкрист никак не отреагировал на это слово, но Крейн сощурился.

– Наркотик гнева, – пояснил он. – Выделения необычайно ядовитой жабы из Нового Света. Крайне редкая штука.

– Так я поняла, что это вина Райкера, – сказала Мирин. – Только у него есть доступ к такому веществу.

– Опиши. – Голос Крейна звучал напряженно, почти нетерпеливо. – Опиши его действие.

Мирин раздула ноздри.

– Пошел на хрен!

– Ты уже один раз попыталась нас обмануть, – сказал Крейн. – Почему мы должны верить тебе на слово без…

– У него жилы стали, как веревки. – Мирин помолчала. Вздохнула, не сдерживая дрожь. – Когда он спустился по лестнице, он был в поту и жилы его стали, как веревки. Член торчал. И он непрестанно говорил. Не на каком-то языке, а просто болтал. Нес чепуху.

– Как он себя вел? – спросил Крейн, скрещивая руки на груди.

– Вначале он был словно бы в трансе, – хрипло сказала Мирин. – Я попробовала его усадить. Он рассердился. Как зверь. Как зверь в теле моего мужа. – Она закрыла рукой глаза. – В нем ничего человеческого не осталось. Из головы все ушло. Я пыталась его успокоить. – Она сглотнула. – Пыталась его успокоить и не смогла. Он схватил меня за горло. Я едва ускользнула. Он погнался за мной. Мушкет лежал на столе. – Она обвела взглядом комнату, следя за призраками прошлого, потом ее взгляд остановился на ковре. – Я просила его отойти. Он не захотел. Схватил меня за руку, и я нажала на курок.

Крейн кивнул едва ли не с почтением.

– Ихор – чрезвычайно сильное средство, – сказал он. – Даже в крошечных дозах он вызывает буйные галлюцинации. Обостряет сексуальное желание. Иногда вызывает особую форму глоссолалии[23]. – Он побарабанил пальцами по локтю. – Неудивительно, что в первые годы исследований его считали мифом.

– Райкер помог скрыть убийство Пьетро, – сказал Гилкрист. – Сказал всем, что он уехал на юг, скрываясь от долгов. Верно?

– Да, – с горечью ответила Мирин. – Когда-нибудь он попросит меня поработать для него: он знает, что я не откажу, если не хочу угодить в тюрьму за убийство Пьетро. Понимаете, за что я его ненавижу? Понимаете, почему хочу его убить? Правда?

Гилкрист несколько мгновений смотрел на нее, потом кивнул.

– Ты хочешь убить его, потому что не уверена, – сказал он. – Не уверена в том, что Райкер дал ему ихор. Может, Пьетро принял его сам, неверно оценив его силу.

Мирин рявкнула:

– Он бы этого не сделал.

– Завсегдатаи внутреннего города говорят иначе, – вмешался Крейн. – По их словам, твой муж был не в себе еще за несколько месяцев до исчезновения. Он экспериментировал с самыми экзотическими наркотиками. И часто говорил о смерти.

– Знаю! – выпалила Мирин. – Знаю, что он был нездоров. Но он бы никогда…

– Райкер мог распространять слухи о долге твоего мужа, чтобы отвлечь внимание от его роли, – сказал Крейн. – Бульдог не обрадовался бы, узнав, что Райкер продает ихор жителям Колгрида.

– Если ты убьешь Райкера, не узнав правды, сомнения останутся, – сказал Гилкрист. – На всю жизнь.

Мирин закрыла глаза.

– Что вы предлагаете? – хрипло спросила она.

– Поправку к нашему договору, – сказал Крейн. – Тебе нужно признание, а не просто казнь. Нажав на нужные рычаги, можно заставить его признаться.

– Если ты считаешь, что Райкер сознается в том, что дал Пьетро ихор, ты простофиля.

– Рычаги, – повторил Крейн. – Сегодня утром Райкер спрятал на фабрике в южной части города три бочонка дрожи. Это солидное вложение.

Мирин открыла глаза.

– Думаешь украсть их?

– Скорее, взять в заложники, – сказал Гилкрист. – Мы знаем того, кто нас впустит. Сегодня ночью. – Он наклонил голову, услышав, как в дверь легонько постучали маленьким кулачком. – Это она.

Когда стемнело, они вышли из мастерской на холодные улицы. Девочка бежала впереди. Ее звали Скади, а на плече, которое она постоянно почесывала, была красная татуировка. Девочка показала ее со смесью гордости и презрения.

Потом, не глядя в глаза Мирин, она рассказала, как Райкер приказал ей следить за мастерской в день смерти Пьетро и как, сообщив все Райкеру, она уже не вернулась на фабрику, как предполагалось.

Но она умела пробираться туда так, чтобы никто не увидел. Знала, где патрулируют стражники и почти всех их по именам. Знала, что третью дымовую трубу больше не используют. Она торчала за плечом Гилкриста, глядя, как он по ее описанию чертит план фабрики, и жевала финики из кладовки Мирин.

Когда они проходили под фосфорными фонарями, рядом вытягивались длинные тонкие тени. Гилкрист нес свернутую веревку с крюком, который привязала к веревке Мирин. Длинные пальцы Крейна теребили флакон с нагретой на трубе жидкостью. Мирин была с головы до ног увешана своими инструментами для взлома.

Все были в масках с фильтрами, одну маску Мирин добыла и для Скади, после того как девочка вытащила из карманов все ключи, которые стянула, пока они чертили план и говорили о входах и выходах.

Остановились на улице за южной фабрикой. Крейн достал стеклянный флакон и постучал по нему обломанным ногтем. Внутри клубился желтый светящийся туман. Скади с интересом смотрела, как он набирает жидкость в маленькую пипетку.

– Я тоже хочу это использовать, – сказала она, сдергивая маску.

– Чтобы экстракт миноги действовал, нужно отмеривать его очень точными дозами, – сказал Крейн, запрокидывая назад голову и поднимая веко. – Боюсь, ты увидишь только пятна.

Он капнул в один глаз, потом в другой. Зрачки расширились и приобрели серебристый цвет. Гилкрист взял флакон и сделал то же самое.

– Что ты видишь? – спросила Скади.

– Свет, не воспринимаемый глазами человека, – сказал Гилкрист. – Готова, Мирин?

Мирин спустила маску. Лицо у нее было напряженное, но голос звучал ровно.

– Лет десять уже не ходила на дело, – сказала она. – Всегда перед входом подташнивает. Ну, начали.

Один из ночных сторожей ходил вдоль задней стены здания, хрипло пел что-то и постукивал в такт дубинкой по кирпичам. Они следили за ним из тени, пока он не повернул за угол, тогда Скади почти вприпрыжку провела всех к стене.

– Видите трещины? – прошептала она. – Вы должны хорошо их видеть. Я мало что вижу, но знаю, где они.

Крейн и Гилкрист осмотрели кирпичную стену в поисках мест, где выкрошился раствор и образовались щели, которые Скади использовала, чтобы забираться наверх. Они годились только для детских рук и ног, но это компания предвидела. Гилкрист размотал веревку и передал крюк Крейну. Тот прикинул расстояние до водосточного желоба, проложенного вдоль крыши, дважды взмахнул крюком и бросил.

Крюк полетел в темноту, веревка за ним разматывалась, как вспугнутая змея. Крюк ударился о каменную поверхность, скользнул, царапнул и зацепился. Покрывавшая крышу сажа смягчила лязг, но они, затаив дыхание, ждали голосов караульных. Прошло мгновение. Еще одно.

Крейн натянул веревку и протянул ее Мирин. Та, натерев руки мелом, который достала из сумки, ухватилась за веревку и начала подъем. Едва она поднялась на крышу, как за ней последовала Скади, проворная, как кошка. Затем за веревку взялся Гилкрист, но помедлил.

– Почему ты согласился пробраться на фабрику? – спросил он.

Крейн фыркнул.

– Твой чертеж внутренних помещений замечательно подробный, принимая во внимание, что он сделан по памяти, – сказал он. – Ты бы все равно пошел сюда, согласился бы я или нет. Чтобы освободить толпу сирот.

Гилкрист смерил его долгим взглядом.

– Ты пришел слегка разжиться дрожью, – сказал он.

– Полагаю, каждый из нас по-своему предсказуем. – Крейн помолчал. – Значит, так ты отдашь долг? Удовлетворишься этим?

– Больше, чем ты удовлетворяешься наркотиком.

– Это совершенно разные вещи, – пробубнил Крейн себе под нос; Гилкрист уже поднимался по веревке, едва касаясь стены ногами. Крейн поднялся следом и свернул веревку.

С крыши они видели наклонные крыши Колгрида и трубы, изрыгающие дым; все это освещали фосфорные фонари. Они задержались лишь на пару секунд, чтобы Крейн отцепил крюк, и прошли по крыше к неиспользуемой трубе, которую показала им Скади на примитивной карте Гилкриста.

– Внутри кольца, мы поднимались по ним, чтобы чистить трубу, – сказала Скади. – Вот. Легко и просто.

Крейн снова бросил крюк, но на сей раз тот отскочил от края трубы и упал на крышу. Мирин пришлось отпрыгнуть, иначе крюк пробил бы ей ногу. Она выругалась. Крейн только раздраженно пожал плечами. Он взял крюк, примерился и бросил. Крюк зацепился за край трубы.

Труба оказалась узкой, спускаться приходилось медленно – кольца были скользкими от сажи, сквозь фильтры масок проникал удушливый запах химикалий. Крейн и Гилкрист шли первыми, их обостренное зрение раскрашивало трубу серебристыми мазками и позволяло видеть накопившиеся слои осадков на стенах и предупреждать о проржавевших или отсутствующих кольцах.

Перед самым дном, где труба соединялась с котлом, они, как и предсказывала Скади, нашли в темноте небольшую металлическую дверь. Она с резким скрипом открылась, и Гилкрист протиснулся в проем, сгибая широкие плечи. Затем Крейн – легко, как угорь, потом сложилась в три погибели Мирин, следуя за ними. Последней прошла Скади.

Они проделали короткий спуск к дну котла, и после тесной трубы внутреннее помещение фабрики под сводчатой крышей показалось им просторным собором. Вперед уходили ряды черных, усаженных шипами машин, выглядевших в темноте механическими чудовищами, обнаженные зубцы блестели, как оскаленные зубы. Скади сжалась при виде их и снова принялась тереть левое плечо.

– Кладовая сзади, – прошептала она, показывая здоровой рукой. – Всегда надежно закрыта. – Девочка осмотрелась и вздрогнула. – Ненавижу это место.

Они пошли вдоль машин, шурша подметками, и из-за механизмов начали выглядывать бледные лица. Они перешептывались, кто-то шепотом позвал Скади по имени. Крейн приложил костлявый палец к тому месту, где маска закрывала его губы. Под машинами лежали груды соломы и рваные одеяла. Кое-кто из детей сидел обособленно, большинство ради тепла прижимались друг к другу.

– Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! – сказала Скади. – Крепко спит дядька?

– Две с чуточкой, – прошептал кто-то из детей. – Чуточку забрала Амалия.

Дядьку они увидели дальше, он спал в резном деревянном кресле, опустив седой подбородок на грудь; перед ним стояли три пустые бутылки. Крейн задержался лишь настолько, чтобы влить в раскрытый рот дядьки настойку опия – чтобы уж наверняка. Просыпалось все больше детей, и, когда они шевелились, слышался металлический скрежет.

Мирин показала на ногу, высунувшуюся из-под одеяла. Лодыжку ребенка обхватывали тяжелые металлические кандалы на цепи, которая проходила по всей длине помещения.

– Сволочи! – тихо сказала она. – Но, кажется, забрать будет легко.

Они дошли до кладовой, встроенной в кирпичную стену и снабженной прочной деревянной дверью.

– Будь здесь хоть немного света, я бы справилась быстрей, – сказала Мирин, ощупывая большой замок. – У меня в глазах нет света миноги.

Гилкрист обернулся.

– Скади, принеси свечу.

Девочка исчезла и сразу вернулась с огарком восковой свечи. Пригнувшись, она внимательно наблюдала за тем, как Мирин аккуратно раскладывает свои инструменты на полу. Взломщица выбрала несколько простых отмычек. Гилкрист и Крейн прошли обратно вдоль ряда. Гилкрист работал с одной стороны, Крейн с другой: они будили еще спящих детей, заглушали их редкие возгласы, показывали на кандалы на ногах и отпирали их.

Они добрались почти до конца ряда, когда от входа в фабрику донеслись голоса.

– Посмотрим, есть ли у старого пьяницы что-нибудь для нас. – Караульный закашлялся. – Сходи-ка глянь. Тут чертовски уныло.

Крейн и Гилкрист переглянулись. Крейн знаком велел детям спрятать ноги и лежать тихо, потом прошел к выходу, на ходу снимая перчатки, и встал сбоку. Гилкрист, двигаясь, как тень, встал с другой стороны. Пружинный нож был у него в руке, лезвие телескопически выдвинулось и с легким щелчком встало на место. Он сцепил зубы.

Железная дверь распахнулась, и тьму прорезал луч фонаря. В то же мгновение Крейн вдохнул, достал из сумки оранжевый шарик и раздавил его в ладонях.

Сторож сделал несколько шагов и остановился. В воздухе плыли пылинки с испачканных перчаток Крейна, запахло перцем. Один из детей чихнул. Глаза у Крейна слезились, на маске оседала слизь. Он все еще задерживал дыхание.

Сторож сделал еще один неуверенный шаг, потом повернулся.

– Спрашивай сам, козел, – сказал он, захлопывая за собой двери фабрики. Голос его теперь звучал еле слышно. – Ты не говорил, что сегодня была протечка. Воняет так, словно там сам дьявол.

Все ждали – миг, другой. Ждали, пока затихнут шаги. Как только сторожа вернулись к воротам, Крейн бросился к бочонку с питьевой водой и окунул лицо в воду. И вынырнул с таким проклятием, что последние дети, у которых Гилкрист снимал кандалы, насторожили уши.

– Чуть крепче моей предыдущей смеси, – пробормотал Крейн, стягивая грязные перчатки.

– Ладно.

Гилкрист водой из ковша промывал покрасневшие глаза. Потом они пошли назад вдоль ряда. Освобожденные дети шли за ними, переговариваясь, некоторые еще терли глаза после действия шарика. У кладовой Мирин сняла маску и вытирала пот со лба.

– Едва не попались, когда вошел сторож, – сказала она. – Молодец. Что бы ты там ни сделал.

Она толкнула деревянную дверь, и та мягко повернулась на петлях. Внутри среди ящиков и металлических брусков стояли три бочонка.

– С виду тяжелые, – сказала Мирин.

– Тогда не будем терять время, – ответил Крейн, блестя глазами. Он наклонил бочонок, Гилкрист подхватил его с другой стороны и уложил на пол, чтобы можно было катить. Втроем они споро перемещали бочонки к трубе. Скади и несколько детей смогли распределить всех по группам, успокаивая слишком расшумевшихся шепотом или шлепками по голове.

Когда все три бочонка оказались на месте, Крейн осторожно достал еще несколько оранжевых шариков и раздал старшим детям.

– Их нужно бросать, а не давить в руках, тем более не глотать, – предупредил он. – Это не для еды. Понятно?

Молчаливые кивки.

– У меня вопрос, дети, – продолжал он. – Что будет, если бросить мячик в гнездо пауков?

Дети несколько мгновений переглядывались.

– Все убегут, – сказал наконец один из мальчиков. Остальные показали пальцами, как разбегаются пауки.

– Да, – сказал Крейн. – Так вот, когда откроют двери фабрики, вы все должны стать маленькими пещерными паучками. Разбежаться в разные стороны. – Он поднял шарик двумя пальцами. – А если сторож захочет вас схватить, вот ваше жало.

Все дети закивали, и в темноте сверкнула улыбка Скади.

Утро над Колгридом. Восходящее солнце пропитало небо за окном Мирин алым. Взломщица сварила в котелке черный, как смола, кофе. Крейн и Гилкрист сидели у отопительной трубы; одеяла, под которыми они недолго спали, теперь грудой лежали у их ног. Во время суматохи, возникшей из-за побега детей, они поднялись по трубе и спустились с крыши. В последний раз они видели Скади, когда та вела свой маленький отряд; дети кричали и восторженно гикали.

– Держу пари, он сейчас лупит сторожей, – сказала Мирин. – Думает, они нам помогли.

– Тем лучше, – сказал Крейн, постучав ручкой по щеке и думая о лежащем перед ним недописанном письме. – Неизвестность и двусмысленность – наши лучшие союзники. Как вам это понравится? – Он написал последнее предложение и поднес листок к огню. – «Дражайший мистер Райкер, вас сердечно приглашают встретиться со мной на углу Четырех Ангелов в полночь, приходите один и без оружия, чтобы мы могли обменяться любезностями. Если я увижу кого-нибудь из ваших подчиненных за квартал до места встречи или почувствую угрозу, твои бочонки сгорят». Подпись – «любящий вор».

Мирин фыркнула:

– Он и не подумает на меня, это уж точно.

– Запечатай, – сказал Гилкрист. – Щепоткой дрожи.

Крейн неохотно достал один из мешочков, которые наполнил из последнего бочонка. Насыпал немного на лезвие кухонного ножа Мирин и подержал над отопительной трубой, пока порошок не пошел пузырями, превратившись в темную массу, которую Райкер опознает с первого же взгляда. Эта масса, как горячий воск, запечатала сложенный листок.

– Он придет не один, – Мирин помахала письмом, чтобы печать охладилась и застыла. – И будет вооружен.

– Ты тоже, – сказал Гилкрист.

Мирин скорчила гримасу. Потом отложила письмо в сторону, нагнулась, вытянула из-под верстака сейф и сняла с него покрывало из грубой ткани. В пазах для запирающих зубьев торчали кронциркули, часть металлической поверхности была сдвинута, открывая внутренний механизм, из которого торчали два ключа.

– Я уже вскрыла его вчера, – сказала она. – Когда поймешь, в чем хитрость, это не так уж трудно. – Она показала на ключи. – Этот по часовой стрелке, этот наоборот. Если хотите, сами хозяйничайте.

Мужчины переглянулись. Потом Крейн взял левый ключ, а Гилкрист правый, и они не мешкая повернули их. Вместо того чтобы раскрыться, сейф словно расцвел. Сложная филигрань четырех боковых стенок сейфа расцепилась, и стенки упали на пол, как лепестки механического цветка, открыв простую сетчатую клетку, а в ней…

– Нет слов, – сказал Крейн. – Гилкрист?

Гилкрист только покачал головой.

– Дьявольская красота, – сказала Мирин. – Я уже заглядывала. – Рот ее дернулся. – Теперь понимаю, почему вы пошли на такие неприятности.

Корона представляла собой тяжелое кольцо из безупречного золота, ярко сверкавшего в свете лампы; кольцо с прожилками серебра, усаженное драгоценными камнями цвета искрящегося чистого моря.

– Последнее звено связи клана Туле с древними королями, – сказал Крейн. – Оно древнее избрания Бульдогов. Древнее Колгрида и даже Браска.

Он надел рабочую перчатку и достал корону – осторожно, так осторожно, словно она могла разлететься на куски в его пальцах. Он поворачивал корону в свете лампы, Гилкрист не сводил с нее глаз.

– Диво дивное, – сказал Крейн. – В таком состоянии! После стольких лет. – Он поднял голову, и его взгляд стал жестким. – Ты понимаешь, что теперь, когда ты разгадала загадку, у нас нет причин оставаться? Мы можем предоставить вас с Райкером вашей судьбе.

– Да, я это понимаю. – Мирин мученически улыбнулась. – Но я решила, что вы не уедете. Просто захотите посмотреть, чем все кончится. – Она перевела взгляд с короны на открытый сейф. – И если сегодня вечером что-нибудь пойдет не так, я хочу быть уверена, что свою часть контракта выполнила.

В течение дня известие о взломе на фабрике разошлось по городу; Гилкрист и Крейн слышали разговоры об этом, когда выходили из убежища, чтобы купить шпагат, смолу, порошок. Они не снимали масок с фильтрами и возвращались к Мирин кружными путями, чтобы убедиться: за ними не следят. К ночи задул резкий ветер, сумевший частично разогнать смог. Он трепал одежду, когда они шли на угол Четырех Ангелов.

Гилкрист обошел квартал, проверяя, не ждут ли их там люди Райкера, потом они втроем вошли в тень скульптур.

Это были фигуры ангелов в стиле Браска, суровые, неприятные, с нечеловеческими геометрическими лицами; их длинные конечности и распростертые крылья несли древние надписи. Из-за порывов ветра казалось, что ангелы вот-вот набросятся на них. Мирин забралась наверх и прилепила ком смолы в углубление в локте ангела. Крейн шагами измерил расстояние.

Вскоре по булыжникам застучали копыта. Все заняли позиции: Крейн с надменным видом стоял на открытом месте, Гилкрист и Мирин расставили ноги и сжали руки за спиной – в нарочито военной стойке, чтобы Райкеру было о чем задуматься. Гилкрист медленно разминал руки, чтобы в любую минуту быть готовым к драке, но Мирин в волнении стиснула побелевшие пальцы.

В полутьме появился силуэт, затем показался Райкер; в массивной руке он держал фосфорный фонарь, словно шар ведьмина огня, освещая акульи зубы своей маски. За ним тенью следовал кучер в длинном черном сюртуке, под которым отчетливо виднелись очертания мушкета.

– Мистер Райкер, – поздоровался Крейн. – Вы не выполнили наши инструкции. Вы что же, забыли о последствиях?

Райкер остановился в пяти шагах от них – это расстояние он мог преодолеть мгновенно – широко расставив ноги. Острые носы его ботинок были нацелены на них, как клинки. Он молча рассматривал их сквозь стекла своей маски, потом передал фонарь кучеру.

– Никто не сжигает три бочонка чистой отравы, – сказал он. – Даже сумасшедший.

– Ты считаешь их ценными, – сказал Крейн. – Однако их так плохо охраняли! Забрать дрожь, откровенно говоря, было детской забавой.

– Думаешь, это было умно? – Даже сквозь маску тонкий голос Райкера был полон гнева. – Использовать детей?

– Но ты ведь их используешь.

– Никто в Колгриде не станет красть у меня, – сказал Райкер. – Это означает, что вы не местные. Вы не знаете, что такое зима. Если эти дети останутся на улицах, за пару месяцев все они замерзнут насмерть.

– Ты посадил их на цепь, – впервые подал голос Гилкрист.

– На ночь. Это лучше, чем если бы один из них снова забрался в котел. – Райкер постучал согнутым пальцем по маске. – Половина этих маленьких засранцев свихнулась еще в животе матери, потому что их матери дышали смогом. Их нельзя выпускать наружу.

– Они ушли, – сказал Гилкрист. – Как только представилась возможность.

– Вы оказали им медвежью услугу, – фыркнул Райкер. – Я кормлю их. Не подпускаю к дрожи. Держу их подальше от борделей. Те, у кого есть голова на плечах, сами вернутся. А остальные замерзнут.

Крейн кашлянул.

– Мы не согласны, – сказал он. – К счастью для вас, мистер Райкер, дрожь, которую мы украли, не была нашей основной целью. Понимаете ли, нас подвела разведка. – Он помолчал. – Нам сказали, что там ихор.

Райкер и бровью не повел.

– Мы, конечно, авантюристы и берем, что попадется под руку, – продолжал Крейн. – Но вы правы, мы не из Колгрида. Наши покупатели далеко на юге и получают дрожь по привычным каналам. Им нужен ихор для борцовских ям в Вире и Ленсе. Его мы и намеревались украсть. И теперь готовы поменяться.

– Продаете мне мою собственную отраву. – Смех Райкера сквозь маску был подобен смеху самой смерти. – Да вы, мать вашу, и впрямь храбрецы?

Крейну удалось беззаботно пожать плечами.

– Конечно, если у вас есть ихор. И вы его проверили.

Райкер долго смотрел на него сквозь линзы маски.

– Как вы вытащили бочонки?

– С большим трудом, – ответил Крейн. – Способ не имеет значения.

Снова долгая пауза, затем Райкер заговорил:

– Ихор у меня есть. Взял из любопытства. Здесь его негде сбывать.

Мирин дернулась. Райкер как будто не заметил этого.

– В таком случае предлагаю договориться: твоя дрожь за твой ихор. Если наши покупатели одобрят твой продукт, можно заключить долговременное соглашение. – Крейн заговорил жестче. – Но мы встречали многих вернувшихся из Нового Света, желавших продать ихор, и их продукт всегда был грубой смесью, не обладающей… особой ядреностью подлинного ихора.

Райкер на мгновение наклонил голову.

– Он настоящий, – сказал он. – Я давал его нескольким нищим. Один убил другого и целый час трахал труп. Пришлось его прикончить. Это было милосерднее, чем позволить ему вспомнить.

Мирин словно окаменела. Крейн выдохнул сквозь маску.

– Замечательно, – сказал он. – Но лучше было бы испытать его на более стабильном индивиде.

– Таких в Колгриде найти трудно. – Райкер пренебрежительно махнул рукой. – Половина этого проклятого города спятила. Но одно такое испытание я провел, да. Когда впервые получил это вещество. Я дал тому человеку дрожь с примесью ихора и отправил его домой к его женщине.

Слова повисли в холодном воздухе. Ангелы словно бы слегка наклонились, их пустые лица ждали откровения.

– Он знал, что порошок с примесью? – тихо спросил Крейн. – Всегда следует опасаться эффекта плацебо.

– Не знал, – ответил Райкер. – И, когда ихор начал действовать, она прострелила ему голову. Эта хитрая сука, должно быть, только и ждала предлога, чтобы убить его.

Мирин сорвала маску; это внезапное движение не осталось без последствий: женщина-кучер вытащила оружие, уронив фонарь. Фонарь разбился, осветив картину светло-зеленой вспышкой: Крейн шагнул назад, Гилкрист выхватил нож, кучер прицелилась в грудь Мирин.

Райкер посмотрел на нее. И презрительно рассмеялся.

– Хитрая сука. Взломщица.

Мирин по-прежнему держала одну руку за спиной. Другая ее рука дрожала. Она заговорила:

– Ты знаешь, как меня зовут.

– Забыл, – сказал Райкер. – Но помню, что тебе следовало преподать урок.

Лицо Мирин исказилось гневом и болью.

– Ты хотел меня убить.

Райкер посмотрел на Крейна и Гилкриста, потом снова на Мирин.

– Нищие получили полную дозу. Твой Пьетро только след. Он трахал бы тебя долго и яро. Ну, помял бы слегка. Потом пришел бы в себя и гадал, что такое с ним было.

Мирин за спиной натянула шпагат, обмотанный вокруг кулака и, как нить паутины, уходящий к нависшей над ней скульптурой.

– Ты просто должна была усвоить урок, – сказал Райкер. – Может, тебе бы это даже понравилось.

Грохот спрятанного мушкета оглушал. Райкер упал, Гилкрист наклонился к нему. Ночной воздух расколол второй выстрел, полетели обломки разбитого лица ангела. Гилкрист ножом пронзил руку кучеру, и дымящийся мушкет полетел в темноту. Райкер поднялся, несмотря на рваную дыру в бедре. Его молчание было страшнее любого звука, когда он набросился на Мирин. Кулаком он ударил ее в челюсть, и голова Мирин запрокинулась. Женщина упала на булыжник мостовой. Гилкрист схватился с кучером; та кричала, пытаясь дотянуться до упавшего оружия. Райкер снова замахнулся на Мирин, его удар мог бы изуродовать ей лицо, но Мирин достала из-под пальто металлическую сферу и выставила ее перед собой, как маску.

Рука Райкера застряла в механизме. Он хотел вытащить ее и…

– Не шевелись, – хрипло сказала Мирин, выплевывая сгустки крови. – Или потеряешь руку. Чувствуешь шипы?

Райкер не шевелился. Мирин медленно встала, по-прежнему держа в руке свой механизм для раздавливания черепов. Крейн выпрямился. Гилкрист присоединился к ним, в последний раз ударив кучера. Он взял в руки мушкет, предварительно вытерев кровь с приклада полой рубашки, потом зарядил его.

– Можете забрать проклятую дрожь, – сказал Райкер, не сводя глаз со своей застрявшей в капкане руки. – Еще я дам вам ихор. Для ваших покупателей с юга.

– О, мы видели места куда экзотичнее, чем Вира и Ленса, – чуть виновато сказал Крейн. – Понимаешь, мы снова отправляемся в Новый Свет. И у нас есть некий предмет, что намного дороже всего твоего ихора. – Он потер грудь, куда пришелся удар Райкера. – Что касается дрожи, то она в неиспользуемой третьей трубе на фабрике.

Гилкрист вложил заряженный мушкет в свободную руку Мирин. Он помолчал.

– Делай, что хотела, – сказал он. – Но помни, всегда найдется человек еще хуже.

– Нас ждет корабль, – сказал Крейн. – Прощайте, мадам Мирин, мистер Райкер. Ваш прекрасный город был весьма гостеприимен…

Он смолк, плотнее запахнувшись в пальто.

– Вам еще понадобится медвежатник, – загадочно сказала Мирин.

Она целилась из мушкета в лоб Райкеру. Рука ее не дрожала.

Гилкрист достал из укрытия второй мушкет и тремя быстрыми легкими движениями разобрал его. Потом они с Крейном ушли, прошли по извилистым улицам, забрали в одном из переулков свои спрятанные вещи и направились к пристани. Оба прислушивались в ожидании последнего выстрела.

Сейф, стоявший между ними на поручне, опасно покачнулся, когда корабль отчалил. Камни короны были спрятаны в обуви, в карманах и кошельках, а сама корона – в широкополой шляпе Крейна. Пустой сейф стоял полуоткрытый – летучая мышь, собирающаяся расправить крылья.

– Думаешь, она его прикончила? – спросил Гилкрист.

Крейн склонил голову набок, задумавшись.

– Я третьего выстрела не слышал, – сказал он. – Хотя, возможно, она отвела его в более укромное место.

Гилкрист некоторое время молчал.

– Татуировка Скади была фабричная. Но у нее были и более старые отметины. Шрамы. От ее матери, сказала она. – Он поморщился. – Может, Райкер был прав насчет детей. А я освободил их, чтобы они замерзли насмерть. Может, в конечном счете я хуже его.

– Мы все состоим из света и тьмы, Гилкрист, – сказал Крейн. – И это делает нас одинаково серыми, пока мы, спотыкаясь, движемся к нашим могилам. – Он достал мешочек с дрожью, которой набрал из третьего бочонка Райкера, и насыпал щедрую дорожку на тыльную сторону ладони. – У сейфа уникальная конструкция. Можно бы его продать.

Гилкрист покачал головой:

– Не стоит труда. Мы и так достаточно богаты.

– Верно. – Крейн фыркнул и потер нос. – Пора готовиться к переезду через океан. Новый Свет ждет нашего возвращения. Печально известные Крейн и Гилкрист продолжат искать сокровища и сражаться с судьбой…

Гилкрист ничего не сказал. Потом протянул руку и столкнул сейф с поручня. Ветер тотчас заплутал в его тонких механизмах, распахнул дверцы, и сейф, как металлический цветок, погрузился в грязную темную воду. Крейн молчал, поглаживая синяк на ключице. Оба смотрели на широко расходящиеся круги.

Элизабет Бир[24]

Перед нами бесстрашное вторжение на проклятый, населенный чудовищами остров – вторжение трех совершенно не похожих друг на друга охотников за сокровищами; однако они обнаруживают, что понятия не имеют, во что вляпались. Знай они это заранее, наверное, повернули бы назад и стали бы так же быстро грести подальше от острова.

Элизабет Бир родилась в Коннектикуте, где сейчас и живет. В 2005 году она получила премию Джона Кэмпбелла «Лучшему писателю года», а в 2008 году премию «Хьюго» за рассказ «Глубинные течения»; этот же рассказ завоевал премию Теодора Старджона (разделила с Дэвидом Молсом). В 2009 году Элизабет снова получила «Хьюго» за рассказ «Шогготы в цвету». Ее рассказы печатались во многих журналах и вошли в сборники «Цепи, которые ты отвергаешь» и «Шогготы в цвету». Она автор пятитомного цикла «Новый Амстердам», трехтомного цикла «Дженни Кейси», пятитомного цикла «Век Прометея», трехтомного «Лестница Иакова», трех томов цикла «Edda of Burdens» и трех томов «Вечного неба», а также трех романов в соавторстве с Сарой Монетт. Ее перу также принадлежат романы «Карнавал» и «Глубинные течения». Последняя книга Бир – получивший широкое признание роман «Karen Memory».

Грязный урок сердца

– Я служу королю Светлой империи, – сказала про себя доктор леди Лзи; соленая вода жгла ей губы. – Моя жизнь принадлежит ему.

Смелые слова. Они не успокоили ее смятение, но это не имело значения. Важны были только смелые слова и ее решимость подтвердить их.

Лзи сказала себе: довольно, эта решимость приведет ее к искомым сокровищам и поведет дальше. Держа над собой, в сухости, длинный сверток промасленного шелка, она повернулась в теплом прибое, глядя, как из аквамариновых вод лагуны поднялся металлический человек; с него потоком стекала вода. Он выбрался на берег сквозь буруны, чей норов смягчали объятия суши. Металлический человек – такие, как он, слуги Колдуна, были обычны на Дальнем Западе; их название гейдж. Его зеркальный панцирь блестел под рваными домоткаными тряпками, точно поверхность воды, – ослепительно.

За ним по воде неуклюже шлепал скрытый вуалью человек в длинной красной шерстяной куртке; он высоко держал ятаган, пистолет и рог с порохом, волны трепали полы его куртки. Это был Мертвец, представитель элитной – ныне распущенной – военной секты с далекого экзотического Запада. Сейчас, очень неудачно одетый для жары и океана, он выглядел нелепо.

На более глубокой воде их корабль «Благополучное плавание» развернул яркие лоскутные крылья и начал медленно поворачивать зеленый корпус. Отважный маленький корабль направился туда, где длинные руки лагуны не смыкались полностью, вокруг пристани. Он уносил на своем борту трех матросов, корабельного кота и надежду высадившейся группы на немедленный уход с этого считающегося проклятым острова. Даже приказ короля не заставил капитана ожидать возвращения Лзи и ее группы в этой гавани.

Если они добьются успеха, то утром подадут сигнал огнем. Если не добьются, что ж… По крайней мере умрут в красивом месте и по достойной причине.

Над головой кружили и кричали птицы. Воздух ненадолго наполнило тяжелое гудение, почти механический баритональный гул. Черный плавник разрезал воду, как лезвие бритвы, и снова исчез. Лзи опять вздохнула про себя и задумалась, не допустила ли ужасную ошибку. Правда, под ее ногами песок, и ее еще не затронуло предполагаемое проклятие этого острова – смерть монархам, – но ведь она оставалась по пояс в воде. Возможно, часть проклятия «съедят заживо черви» не действовала, пока окончательно не выйдешь на сушу.

А может, благословения монаршей миссии было достаточно, чтобы защитить ее. И этих наемников тоже. У нее была только надежда – и запас колдовства, обещанный тем, кто удостоил ее этой чести.

Исполнившись решимости, она повернулась спиной к морю и шлепающим по воде наемникам и пошла к темно-серому берегу, разительно отличавшемуся от розовых коралловых побережий большинства островов Баннера. Волны вымывали песок у нее из-под ног, будто хотели заставить ее повернуть обратно. Она заставила себя не мешкать, выходя из воды: ожидание ничего хорошего бы не дало.

Но когда под ее босыми ногами оказался плотный влажный песок, она затаила дыхание. И… осталась жива. И не почувствовала разгорающейся магии, набирающих силу потревоженных злых чар – хороший знак. Она остановилась на линии прибоя и оглянулась. Поджидая наемников, она достала из свертка свой длинный нож, а шелк обернула вокруг талии, точно кушак. Потом сунула нож в ножны, а ножны – за этот кушак: оттуда она легко его достанет.

К тому времени как она это сделала, Мертвец тоже добрался до берега. Гейдж все еще брел в воде, на каждом шагу погружаясь в песок: ему мешал его огромный вес.

Лзи запрокинула голову и рассмеялась.

– Ну, вот я на песке, и пока что ни следа трелей, слышите, трусы!

Она не знала, слышат ли ее отплывающие моряки. На палубе она видела только второго помощника, и он был занят парусами.

– Ужасная была мысль, – сказал Мертвец, обретя равновесие на песчаном дне. С каждым шагом из голени его сапог выплескивалась вода. Он даже не оглянулся на тех, кто их бросил.

– На жаре по крайней мере быстро высохнешь, – небрежно заметил гейдж.

– И покроюсь коркой соли, которая забьется во все щели.

– Тебе лучше раздеться, – сказала Лзи. – Не понимаю, как ты это выносишь.

Она обеими руками отжала свою яркую юбку.

Мертвец пропустил ее слова мимо ушей и сунул меч за пояс, плотно державвший его куртку.

– Скоро я тоже покроюсь солью, – сказал гейдж. Лзи задумалась, будет ли корка отваливаться от его металлического туловища. Пока никакой коррозии видно не было. Он блестящей рукой показал на темно-синюю гладь, которую резало «Благополучное плавание». – Как может коралловый атолл возникнуть в такой глубокой воде?

Мертвец рукой обвел все вокруг.

– Ах, мой друг! Видишь ли, этот остров не такой, как другие. Он вулканический. Его природу раскрывает черный песок. Это не кольцо кораллов. Это кальдера.

– Ты образованнее, чем кажешься, – сказала Лзи. Она старалась сохранять нейтральное выражение лица, чтобы наемники не подумали, будто она хочет присоединиться к их добродушным подколкам. – Именно поэтому король этого острова взял себе имя «король династии Огненной Горы».

– Он погас? – спросил гейдж.

Лзи встряхнула юбку в оранжевых узорах, чтобы она быстрее просохла.

– Извержений не было с 1600 года.

Гейдж помолчал – она предположила, что он переводит эту дату по дикой западной системе летосчисления от Года после Мороза, – и пришел к успокоительному выводу: прошло много тысяч лет.

– Возможно, он просто выжидает.

– Я слышал, вулканы имеют такую привычку. – Мертвец аккуратно расправил вуаль на лице. Если верить книгам, такие солдаты открывали лицо лишь тогда, когда собирались убить. – Не хочешь ли, брат мой, проверить, останется ли твоя волшебная неуязвимая шкура неуязвимой и перед расплавленным камнем?

– О, – сказал гейдж, – думаю, я пригожусь и расплавленный.

– Во всяком случае, – сказала Лзи, притворяясь, что на нее не действует усмешка в глазах Мертвеца, – на острове достаточно пресной воды, чтобы ты смыл соль. Прямо перед нами ручей.

По песку стального цвета текла полоса чистой воды. Лзи пошла к ней, ее босые ноги оставляли следы, похожие на жемчужины, вдавленные в него рядом с породившими их раковинами.

Гейдж обратил ее внимание на такие же следы на противоположном берегу ручья, когда она сама уже их заметила, – и мгновение спустя Мертвец воззвал к своему Пророку и его Богине. Рядом проходила борозда, словно там тащили лодку, чтобы спрятать ее в растительности, и следы глубоко зарывавшихся в песок ступней.

Свежие.

– Не странно ли, – непринужденно сказал Мертвец, – что мы не единственные явились на этот далекий, якобы проклятый, заброшенный остров, которого все чураются, и при этом в один и тот же день?

Лзи остановилась, глядя на борозду.

– Да, действительно, странно.

– Полагаю, сегодняшняя календарная дата не имеет какого-то особого значения?

После однодневного знакомства Лзи уже знала, что чем непринужденнее звучит речь Мертвеца, тем ближе его рука к замку затвора. Она поверила. Да, вот она, рука, лежит на затейливо украшенной рукояти пистолета.

Она прихлопнула москита, которого не отогнали морской ветерок и яркое солнце.

– Что ж, – покорно сказала она, – раз уж вы об этом упомянули… Но все равно я сперва смою морскую соль.

Шлюпка обнаружилась в джунглях, замаскированная папоротниками и лианами. Лзи и гейдж стояли над ней, ни к чему не прикасаясь, подсчитывали места, оценивали запасы провизии под холстиной; эта провизия понадобится, когда гребцы вернутся. Четыре сиденья, и как будто все были заняты. Места для добычи остается немного…

Лзи раздавила еще одного москита и нагнулась, всматриваясь. Она увидела под пологом вовсе не провизию, а стеклянные пузыри поплавков. Может, они явились сюда за сокровищами мертвого короля династии Огненной Горы и намерены переправить эти сокровища вплавь? Или затопить и отметить место? Но тогда на добычу могут претендовать все.

– Возможно, – сказала Лзи, – и даже вероятно, что его величество короля Светлой империи подслушали, когда он готовился снять с острова проклятие старого короля и, может быть, нас решили опередить и забрать сокровища. Если им это удастся, для бедняков это станет катастрофой, ведь король Светлой империи намеревался отдать сокровища нуждающимся.

– Это выше моего понимания. Как такие сокровища могли оставить в могиле?

– Это не могила, – сказала Лзи; как ей показалось, в пятисотый раз. – Это дворец.

– Могила, – терпеливо сказал Мертвец, – это место, где лежит труп.

– Посмотрите на это с хорошей стороны, – вмешался подошедший гейдж. – Теперь мы на острове не одиноки.

– Ты решил украсть их каноэ и бросить их на проклятом острове?

Мертвец тоже прихлопнул москита, но куда менее терпеливо.

– Ну, – сказал гейдж, – мне же нужно будет возвращаться. А эта посудина меня не выдержит. Но я подумал, что они, если будут так любезны, могут передать наше сообщение на «Благополучное плавание». И, может, позволят тебе оседлать их шлюпку.

– На потеху акулам, – сказал Мертвец, прихлопывая москитов. – Доктор леди Лзи. Ты естествоиспытатель и философ. Можешь что-нибудь сделать с этими москитами?

– Добро пожаловать в тропики, – жизнерадостно сказал гейдж. – Расскажи ему о паразитах, доктор леди Лзи.

Лзи задержалась под пологом листвы и нашла длинные листья травы зодиа. У них был острый насыщенный запах, и пригоршня листьев, засунутая в карман или за пояс, отгоняла москитов.

– Дело в том, – сказала она немного погодя, протягивая листья Мертвецу, – что держать все это золото в мавзолеях значит просто убивать экономику.

Нож по-прежнему был у нее за поясом. Те, кто прошел раньше их, неплохо расчистили тропу. Она уже начала зарастать, но еще несколько дней ею можно было бы пользоваться.

– Значит, нынешний король хочет ограбить своих предшественников, чтобы вернуть немного наличности в систему?

Трудно было понять, когда гейдж язвил. Однако мачете он орудовал яростно и неутомимо.

– Нет, не разграбить могилы… скорее вернуть сокровища в обращение. К тому же король династии Огненной Горы – не предок короля Светлой империи, – сказала Лзи. – Наша монархия не наследственная. Только Голоса передаются по наследству, но это магия. Отставной король может говорить только через своих родственниц.

– Было бы гораздо проще, если бы все ваши короли происходили от одной линии, – предположил гейдж. – По крайней мере, тогда деньги оставались бы в семье и новый король мог бы пустить их в дело; а так все идет на сохранение реликтов древности. А нынешний король мог бы наследовать Голоса их предков.

– Конечно, – согласилась Лзи. – У наследственных династий нет буквально никаких проблем. И все хотят провести целую вечность под управлением своих собственных предков. Без сучка без задоринки.

– Ну, – сказал гейдж, – если так посмотреть…

Мертвец через свою вуаль проницательно посмотрел на Лзи.

– Ты станешь голосом нынешнего короля, когда он умрет?

– Вообще-то он не умрет, – сказала Лзи. – Короли пьют особый священный напиток, разработанный естествоиспытателями и философами, такими, как я. Они воздерживаются от большинства видов пищи и от многих физических наслаждений. Если им хватает дисциплины, чтобы не сходить с этого пути, их плоть затвердевает и утрачивает способность разлагаться. Жизненные процессы останавливаются… но жизнь сохраняется. В таком состоянии они могут оставаться очень долго, гораздо дольше обычной продолжительности жизни человека. Однако со временем плоть затвердевает настолько, что они теряют способность двигаться и говорить. Тогда им требуются посредники. Голоса.

– Такие, как ты.

– Король Светлой империи успешно достиг благословенного состояния, – сказала она, зная, что звучит это чопорно. – Но он еще не получил Голос. Как только получит, править станет новый король, а тот уйдет в отставку и присоединится к своим почтенным предшественникам. Между тем я просто его служанка и ученый. Во мне нет королевской крови, хотя в своей доброте он принял меня в монаршью семью, а ведь только женщины из королевской семьи могут служить Голосами предков.

– Откуда у тебя уверенность, что король действительно говорит посредством своих Голосов – ведь Голоса могут все выдумать? Похоже, это одна из немногих возможностей для женщины получить здесь власть.

Иногда Лзи сама думала об этом. Она решила ответить уклончиво.

– Есть истории о Голосах, которые не выполняли волю своих королей.

– Попробую догадаться, – сказал гейдж. – Все это кончилось для них трагедией и огнем.

– Груды трупов. Как всегда из-за женских амбиций.

– Итак. Старый мертвый король совсем не мертв, но у него нет живых родственниц, которые могли бы стать его Голосом, – сказал Мертвец. – Он – король без Голоса. То, что нам поручили… В общем, мне кажется, что это грабеж. Прошу прощения.

Лзи пожала плечами:

– Политика, как всегда. Те, у кого нет голоса, не имеют и власти.

– И ты желаешь себе такого будущего? – спросил гейдж.

Лзи открыла рот, собираясь ответить, но что-то – она точно не поняла что – в безглазом взгляде гейджа лишило ее голоса. Может быть, дело было просто в необходимости разглядывать собственную искаженную, вытянутую физиономию в безупречном зеркале его лица. Она закрыла рот, сглотнула и попробовала снова, но смогла сказать только:

– У меня нет близких, кроме короля.

– А что стало с семьей, в которой ты родилась? – спросил Мертвец – спросил очень вежливо, боясь оскорбить. Все равно это был в высшей степени личный вопрос… но Мертвец, иноземец, вероятно, этого не понимал.

– Моих родителей и брата убили, – сказала Лзи честно, одновременно ничего не выдав.

– Прости, – сказал Мертвец. Он помолчал, дожидаясь, пока возникнет и затихнет тяжелый пульсирующий звук, и вежливо добавил: – Я тоже потерял семью.

– Ты скучаешь по ней? – спросила Лзи, поражаясь собственной бестактности. У нее сохранились по крайней мере смутные воспоминания о семье: тепло, мальчик, который дразнил ее и отбирал сладости, но утешал, когда она падала и ушибалась. Две большие фигуры с большими мозолистыми руками. Сладкая рисовая каша в деревянной чашке.

– Я был слишком мал, чтобы помнить первую семью, – сказал Мертвец, не сбиваясь с шага. Он легко запрыгнул на ветку. – Вторая семья – да, я по ней очень скучаю.

Лзи отвела взгляд, ломая голову над тем, как выйти из этого положения. Говорил Мертвец чрезвычайно сухо и скучно…

Гейдж по колено погрузился в компост под ногами. Лзи подумала: хорошо, что медь не устает так, как кости или мышцы, иначе он мог бы ходить только по мощеным дорогам.

Мертвец, к ее облегчению, воспользовался возможностью сменить тему.

– Поразительно, что ты вообще можешь идти, – сказал он гейджу.

Он пригнулся на низкой ветке, сырая почва еще хранила следы его обуви. Эта сырость как будто ничуть ему не мешала.

– Возможно, я не дойду быстро, – ответил гейдж так спокойно, словно сидел на подушках в гостиной. – Но все равно дойду, а когда пройду и уйду, мало кому удастся меня не запомнить.

Лзи сняла с плеч сумку. Напилась сока молодого кокоса. Закрывая фляжку, пожала плечами. На что еще она могла потратить жизнь? На новые устаревшие, хоть и увлекательные исследования? На очередную монографию, которой не заинтересуется, тем более не прочтет ни один натуралист? На новую теорию функционирования тела и извлечение существенных химических элементов из определенных растений? На службу идее – из-за нехватки собственных амбиций, на которые стоило бы работать?

Как ни странно, иронический фатализм смягчал ее ощущение внутренней пустоты. Если у нее нет ничего, ради чего стоит жить, лучше сделать целью служение другим, чем увеличение страданий и хаоса. Если ты одинока, разве Совершенная Женщина не должна выбрать служение другим, менее совершенным?

Мертвец пожал плечами. Он выпрямился на ветке и легко побежал по эластичной серой коре, а ветка под ним раскачивалась и сгибалась, пока он не достиг места, где с первой веткой перекрещивалась другая. Не сбавляя хода, он переступил на эту ветку и побежал по ней к предполагаемому стволу, который скрывался где-то в листве впереди. Звуки его шагов слились с шумом джунглей, и он исчез.

Его организм наращивал сосуды, а не мышцы, и поэтому его сила казалась звериной, невесомой. Во многих отношениях он был противоположностью гейджу.

И все-таки Лзи не могла избавиться от чувства, что во всем существенном эти двое одинаковы. Только у одного броня снаружи, а у другого внутри.

Она не покинула гейджа. Ей не под силу было держаться рядом с Мертвецом, бегущим по ветвям, и казалось неправильным растягивать их маленький отряд. Она не поручилась бы, что гейдж что-то заметил – он продолжал идти молча.

Но она испытала облегчение, когда наверху в листве показался Мертвец и спустился на широкий куст; края плотно обернутой вокруг головы вуали трепетали. Он скользнул в сторону и оказался в футе или двух на уровне глаз, достаточно близко, чтобы Лзи не требовалось запрокидывать голову, глядя на него.

– Я нашел могилу, – объявил он.

– Дворец, – машинально поправила она.

Он пожал плечами:

– На мой взгляд, он похож на склеп.

Лзи настояла на том, чтобы они остановились и поели, прежде чем идти дальше навстречу неведомым опасностям, – на изобильных островах Баннера еды было много. Они даже не брали с собой припасы: Лзи и Мертвец осмотрели почву под огромным хлебным деревом, нашли несколько спелых чешуйчатых плодов, раскрыли их и наелись их мякоти, похожей на заварной крем. Она ожидала жалоб – сырой, свежий плод хлебного дерева считался не очень питательным, – но иностранец расправил на коленях тряпочку, чистую, но уже не белую, и молча ел, одной рукой приподнимая вуаль с лица, другой зачерпывая мякоть. Вероятно, изящно есть спелый плод хлебного дерева невозможно, но это его не останавливало. Лзи думала, что же считается изысканными манерами там, откуда он явился. Что-нибудь такое, представила она себе.

Гейдж, казалось, был равнодушен к еде.

Мертвец насытился и аккуратно вытер пальцы о тряпку. Потом свернул ее так, чтобы испачканная часть не задевала чистую, и тут снова раздался гул.

Мертвец осмотрелся, прижав под вуалью руку к уху, чтобы лучше определить источник звука.

– А это что такое?

У доктора леди Лзи появилась гипотеза, но она не была в ней уверена настолько, чтобы обсуждать ее. Леди-доктором не становишься, высказывая публично непроверенные предположения, а у нее не было фактов.

– Насекомые? – спросила она.

– Что ж, во всяком случае пока никакого проклятия червей, – сказал гейдж легко, насколько того только можно было ожидать от медного баса семи футов ростом.

Мертвец стряхнул с куртки несуществующие крошки.

– Может, мы еще недостаточно углубились.

Лзи пошла за ним по лесу. На сей раз он оставался на земле и в одном месте остановился, чтобы показать ей четыре набора отпечатков в болотистом месте. Отпечатки были свежие, заполнившиеся водой, но края оставались еще четкими. В одной цепочке следы были меньше прочих.

Гейдж окинул взглядом болотистый участок и пошел в обход. К тому времени как он их догнал, Лзи и Мертвец, спрятавшись за густой зеленью, уже смотрели через поляну, усеянную давлеными и битыми раковинами, на храм, или на дворец, или на… ей пришлось признать – на мавзолей. Все сооружение состояло из столбов – столбы, столбы, столбы стоят рядами; в средней части черный базальт, в центре белый коралл, вершина из красного коралла, и все с промежуточными полосами или лентами, которые постепенно переходили от черноты ночи к алому рассвету, только в обратном порядке.

Лзи была готова к тому, что дворец зарос зеленью, колонны обвалились или покосились. Но дворец в целом сохранился, и, хотя лоск здесь не наводили, она видела, что тут недавно поработали мачете.

– Может быть, король династии Огненной Горы еще сознает окружающее, – сказала она. – Кто-то заботится об этом месте.

– Не люди из того каноэ? – спросил гейдж.

Она пожала плечами:

– У них, вероятно, были мачете.

Вдруг что-то вырвалось на поляну из джунглей слева от них, так мощно и быстро, что Лзи подавила возглас удивления. Оно летело высоко над головой, большое, полупрозрачное, радужно-темное, как нефтяное пятно, с острыми опасными шипами, точно синеперый тунец, и такое же обтекаемое – для скорости. Его окружал ореол трепещущих поблескивающих крыльев; Лзи на мгновение смутно увидела два блестящих фасеточных сапфира величиной с ее два кулака и только потом поняла, что это глаза.

Она ненавидела свою вечную правоту.

– Ну-с, – довольно сказал гейдж. – Вот и тварь, которая издавала те звуки.

– Что ж, это лучше проклятия червей, да? – сказал гейдж, когда они, отступив на сто ярдов, стали обсуждать, какой у них есть выбор. Переход через усыпанную раковинами поляну теперь представлялся куда менее привлекательным.

– Гигантские осы? – Мертвец покачал головой. – Не думаю.

– Шершни, – сказала Лзи.

Мертвец посмотрел на нее. Гейдж, возможно, тоже: трудно это понять в случае с существом, которое не нуждается в глазах, чтобы видеть, и поворачивает голову, лишь когда вспоминает об этом.

– Их называют трупными осами, – сказала Лзи, начиная объяснять и чувствуя себя при этом занудой. – С точки зрения таксономии это осы. Они живут гнездами. Колониями.

Мертвец подался вперед.

– Так что можно ожидать их в большом количестве?

Она кивнула.

Гейдж сказал:

– Но люди их, вероятно, не интересуют, если не угрожают их гнездам, верно? Они едят фрукты или что-то вроде?

– Взрослые едят фрукты, – согласилась Лзи. – Но…

Их напряженное внимание заставило ее запнуться, а потом продолжить:

– …они жалят живых существ, и людей тоже, и относят в гнезда, чтобы ими питались личинки. Поэтому их и называют трупными осами. Хотя технически они не питаются трупами, по крайней мере сначала, потому что просто… парализуют добычу.

– Ну вот тебе и черви, – сказал гейдж Мертвецу.

Мертвец резко отпрянул.

– И ты знала об этих тварях?

– Я знала об их существовании, – ответила, защищаясь, Лзи. – Но не знала, что они водятся здесь. И вообще, если отделить бесплодных рабочих от гнезда, они не опасны.

У нее было ощущение, что они оба смотрят на нее, хотя относительно гейджа уверенности в этом никогда не было.

– Из них получаются прекрасные домашние животные.

– Домашние животные, – сказал Мертвец. – Люди используют их… как сторожевых собак?

– О нет. Они для этого слишком ручные.

– Клянусь ярким пером Исмата! – сказал Мертвец и закрыл глаза над своей вуалью.

Они обсудили, не подождать ли ночи, но Лзи напомнила, что многие насекомые становятся активнее в сумерках и в темноте, а шершни все равно, вероятно, ощущают тепло, так что передвигаться днем менее опасно.

– Теоретически, – сказал гейдж.

– Теория – все, что у нас есть, – ответила Лзи. – Однако я считаю, что они вряд ли сумеют унести тебя, Медный Человек.

Он зазвенел, как большие часы, – своим механическим смехом.

– Однако это не решает задачу, как переправить туда вас двоих.

– Грязь, – сказала Лзи, взволнованная пришедшей в голову идеей. – И много зодиа. Колонны дворца расположены слишком близко одна к другой, чтобы осы могли пролететь или проползти в промежутки между ними, так что, пожалуй, внутри мы будем в безопасности. Но чтобы попасть туда…

– Грязь, – повторил Мертвец.

Лзи кивнула:

– И много.

Первая половина перехода через пустошь, подумала Лзи, прошла на удивление хорошо. Острый запах зодиа, почти осязаемый, плотно окутал их, у Лзи даже закружилась голова. Под слоем грязи и растительной мякоти их кожа не была видна.

Единственная трудность заключалась в том, что смесь грязи и листьев, остававшаяся пластичной во влажной тени под листвой, почти сразу, как они вышли на палящее солнце, начала высыхать и отпадать. Она подумала, что было бы неплохо пойти быстрее, но грязь трескалась и отваливалась, и еще они не догадались обмазать гейджа. Может быть, осы не могли ужалить его или унести, но казалось, что солнце, отражающееся от его корпуса, их привлекает.

Они шли, согнувшись под маскировкой из пальмовых листьев, которых Лзи нарезала своим длинным ножом; шипастые стебли обернули рваными тряпками, чтобы защитить руки. Возвестив о своем появлении громким гудением, пролетела тень, потом вторая, и еще, и наконец раковины у них под ногами потемнели, оказавшись в тени. Трупные осы вились над гейджем, который произнес какое-то слово – Лзи решила, что это ругательство на его языке, – и плотнее закутался в рваную домотканую одежду и капюшон.

Лзи нагнулась.

– Мне следовало подумать об этом.

– Мне тоже, – ответил гейдж.

Оса ростом с него опустилась с грохотом, как рассерженный слон, и с лязгом ударилась о его незащищенную руку. Лзи вздрогнула. Она хотела вытащить нож, но потом подумала, что по сравнению с этим ее нож ничтожное оружие.

Потом, когда над ней появилась вторая тень, она обрела способность двигаться и посмотрела на Мертвеца, который манил ее, вытянув руку; слишком вежливый, чтобы просто схватить ее. Глаза его были окружены белыми кольцами. Когда она двинулась к нему, сгибаясь почти вдвое, он развернулся и побежал рядом с ней.

У нее складывалось впечатление, что он совсем не любит насекомых.

Еще один звонкий удар, потом тяжелый глухой шлепок. Лзи споткнулась, пытаясь оглянуться, и на этот раз Мертвец коснулся ее плеча.

– С ним все будет в порядке.

Ей пришлось поверить ему. Бок о бок они побежали к предполагаемой безопасности дворца.

Все шло хорошо, пока они не споткнулись о труп. Это произошло уже под колоннами, где тень крыши очень мешала видеть, что творится на солнце. Оглядываясь, Лзи поняла, что ощутила запах еще раньше, но из-за зловония могилы, протухшей грязи и острого запаха зодиа не подумала, что этот новый отвратительный запах может исходить от очень большого и очень мертвого тела.

Вероятно, это было тело человека, но сейчас оно раздулось, кожа натянулась и потрескалась, пропуская гнилостные газы. Лзи удивилась, не увидев в трупе червей: запах должен был бы привлечь мух со всего острова.

Лзи не упала, но оперлась рукой на колонну из второго ряда, и листья с ее руки отвалились. Она повернулась, тяжело дыша, и поискала Мертвеца. И задохнулась от ужаса, ее корчащиеся легкие просто не позволяли испустить предупредительный вопль: труп перед ней дернулся, изогнулся и начал подниматься.

К счастью, Лзи хоть и испугалась, но способности думать не потеряла. Правой рукой она нащупала рукоятку ножа и выдернула его из ножен, которые упали к ее ногам. Об этом она позаботится, если останется в живых. Она вскинула исцарапанную, в синяках левую руку и принялась размахивать ею, привлекая внимание Мертвеца и показывая себе за плечо.

У него были хорошие рефлексы, и он, должно быть, решил, что ей можно доверять. Поворачиваясь, он пригнулся, и неуклюжая дубинка трупа просвистела у него над головой и с грохотом ударилась о столб.

– Он не мертвый! – закричал Мертвец.

– Да мертвый, мертвый, – ответила Лзи. – К счастью для него.

Она видела то, чего не мог видеть Мертвец. Спина трупа была совсем съедена, под обрывками кожи пульсировали прозрачные сегменты большой личинки.

Во всяком случае она надеялась, что он мертвый. Надеялась со всей силой отвращения, хотя из свежих рваных ран на мертвом теле, словно делая ее надежду ложной, выступила густая кровь.

Лзи отпрыгнула, но врожденное любопытство, сделавшее ее естествоиспытателем, заставило ее внимательнее посмотреть на личинку. У нее была блестящая черная голова, словно из полированного обсидиана, и Лзи увидела жвалы, погруженные в основание человеческого черепа. Видимая часть жвал была длиной с ее палец, тонкий конец свидетельствовал, что челюсти проникли глубоко в мозг. Там и сям виднелись членистые конечности, глубоко вонзившиеся в гниющее тело.

По всей длине личинки прошла тошнотворная неровная судорога. Труп дернулся и повернулся к Лзи в болезненном, захватывающем танце. Замелькали руки, и Лзи с растущим ужасом увидела, что из распадающейся кожи смотрят ясные, не затуманенные, не мертвые глаза.

«Да очистят нас драконы бури своим громом!» – подумала она и отскочила в сторону. Взмахнула ножом, но под слоем пальмовых листьев скрывался мозаичный пол, и некогда ровная поверхность теперь была заплетена корнями. К тому же повсюду валялись обломки камней, упавших с крыши. Она споткнулась и ударилась пальцами ног. Острая боль взлетела к коленям. Лзи не понимала, как удержалась на ногах. Падая, она извернулась и приземлилась на ягодицы, в ужасе глядя на преследующее ее разлагающееся лицо.

Тварь шаталась, как пьяная, волочила ноги, качалась и дрожала. Лзи предостерегающе вытянула вперед руку с ножом. Она увидела за клинком, что Мертвец поднял правую руку. Что-то ярко сверкнуло, осветив его синие жилы, загремело, словно дробились камни. Потянуло едким запахом черного пороха. Паразит дернулся от удара и бесцеремонно упал на ноги Лзи, слегка подергиваясь.

Лзи закричала сквозь стиснутые зубы – больше от отвращения, чем от боли, и выдернула ногу. Она съежилась, тяжело дыша, а Мертвец быстро перезарядил оружие. На Лзи упала тень, и она, чувствуя, как учащается сердцебиение, обернулась.

Это был гейдж; его одежду и медный панцирь покрывали жидкости двух или трех цветов. Ихор, подумала она, и, вероятно, яд. Он вытирал большие руки в металлических перчатках об одежду, оставляя не поддающиеся определению полосы. Потом наклонился и подобрал ее кожаные ножны с того места, где они лежали среди мусора.

– Что ж, – сказал он, протягивая Лзи ту перчатку, что была чище, – похоже, это привлекло их внимание. Вставай. Впереди лестница, а они все-таки могут протиснуться между столбами.

– Или может быть больше вот таких, – сказал Мертвец, не убирая пистолет в кобуру. Он показал на тварь на земле, которая продолжала подергиваться. – Разных отпечатков было четыре.

Лзи с помощью гейджа встала: ушибы мешали двигаться. Она спрятала нож. Потом наклонилась и обеими руками подняла такой большой кусок камня, что даже крякнула. Она вспомнила чистые карие глаза на гниющем лице трупа, захваченного паразитом.

Подняв камень на высоту груди, Лзи бросила его. Он с ужасным звуком ударил в череп хозяина личинки, и труп сразу замер.

– Теперь можно идти.

Монотонное гудение трупных ос становилось гуще, словно бы слоилось, и Лзи даже ощутила дрожь в глубине груди. Ей чудилось, что поверхность тела гейджа мелко дрожит. Оглядываясь, она видела: темнее стало не только потому, что они углублялись во дворец, но и потому, что гигантские осы заслоняли снаружи солнечный свет. В таких количествах насекомые обладали запахом, плесневым, как у опавших листьев. Но не таким чистым.

Никто из путников не спрашивал, как им удастся уйти из дворца, куда с таким трудом попали, но Лзи думала об этом. Возможно, они смогут дождаться дождя. На островах Баннера, где в море Бурь живут драконы, грозовые тучи всегда где-то рядом. В ненастье летающие насекомые прячутся, иначе их унесет в море.

Она надеялась, что это применимо и к насекомым длиной восемь футов.

Впереди брезжил свет, и они пошли туда. Под вуалью стучали зубы Мертвеца, но пистолет в руке он держал ровно. В другой руке он держал ятаган, который тоже не дрожал. Гейдж с удивительной ловкостью двигался между колоннами, хотя мог бы по неосторожности снести этот заплесневелый дворец.

Они вышли на открытое, без крыши, пространство; здесь тоже было слышно гудение ос, но издалека, то громче, то тише, как звон цикад. Нарядные фонтаны, теперь забитые мусором, и многочисленные статуи свидетельствовали о том, что это внутренний дворцовый двор. Гигантское дерево извилистыми корнями подняло окружающие камни и скамьи, которые когда-то укрывало своей тенью; эти корни как будто могли в любое мгновение вырваться из земли, и дерево смогло бы размахивать ими, как оружием. За деревом высилось здание, окруженное множеством обвалившихся веранд. Как и колонны, здание было из красного, черного и белого камня. Когда-то окна были застеклены – исключительная роскошь для дворца, построенного в те времена в таком месте, и кое-где еще блестели редкие неразбитые оконные панели.

– Мы сможем пройти там? – спросил гейдж, останавливаясь у предпоследнего ряда колонн.

– Должны, – ответил Мертвец, взглянув на Лзи. Она вспомнила, что она наниматель. И может немедленно прекратить все это.

Но ее жизнь – это служба. К тому же вернуться они не могли.

– Должны, – согласилась Лзи. Она принялась оглядываться в поисках какого-нибудь плана или по крайней мере растений зодиа, когда раскрашенная дверь за обломками одной из веранд отворилась и вышла женщина в белой юбке и сандалиях со шнурками; ее длинные черные волосы были заплетены в косу толщиной с запястье Лзи; женщина стояла в рамке темного входа.

Лзи коснулась рукояти своего длинного ножа.

– Не стойте на месте, – сказала женщина. – Если идти быстро, сейчас это место можно безопасно перейти. Я давно изучаю этих трупных ос. И много знаю о паразитах.

Они пересекли изуродованный двор и осторожно поднялись по ступеням, которые под тяжестью гейджа проседали, но не скрипели. Темнота внутри оказалась не такой кромешной, как предполагала Лзи. Только по контрасту с ярким солнцем казалось, что здесь темно. На самом деле внутри дворца они нашли приятное слабое освещение и прохладу.

И обстановка сохранилась гораздо лучше, чем во дворе и под колоннадами.

Когда женщина закрывала дверь, засверкали ожерелья и тяжелые браслеты; золото светилось, оттененное ее смуглой кожей. Она загорела – Лзи разглядела более светлую полоску над поясом юбки, – но под драгоценностями не было полосок без загара, их надели недавно. В ткань одежды этой женщины были вшиты деревянные амулеты, и вшиты давно: нити обтрепались, в тонкую филигрань узоров набились частицы грязи.

– Император ждет вас. Меня зовут леди Пташне, я его Голос.

Она говорила с непривычной значительностью, с неуклюжим достоинством, как будто надела непривычное украшение; знаком женщина пригласила их идти за ней.

Ноги женщины в сандалиях были грязными, как будто женщина шла по жидкой грязи и стряхнула ее с себя, а о ногах забыла. Лзи заметила, что Мертвец задумчиво смотрит на них сквозь вуаль, и поняла, что он сопоставляет размер ее ступней с отпечатками у каноэ. Она хотела спросить, как это Голос так вовремя появился в покинутом королевстве, но ей помешали.

Кто-то произнес… ее имя.

Она оглянулась по сторонам. Никого, кроме гейджа, Мертвеца и этой Пташне. Вокруг царило разрушающееся великолепие залы-прихожей, увешанной шелковой парчой, такой хрупкой, что она рвалась под собственной тяжестью, и обставленной мебелью, покрытой слоями пыли. Стены были из светлого коралла, розового и белого. Все стены когда-то украшали гобелены, но сейчас они сорвались с колец и упали. За ними никто не прятался.

А голос – он вновь окликнул ее по имени, – звучал в сознании Лзи, как шелест осиных крыльев.

Доктор леди Лзи. Ты пришла потревожить мой покой, внучка?

Она моргнула от потрясения и, хотя пол здесь был ровный, споткнулась бы, если бы гейдж не поддержал ее под локоть. Она видела, что леди Пташне задумчиво оглянулась на нее и нахмурилась. Лзи постаралась сохранить внешнюю невозмутимость. Она на пробу мысленно спросила:

Король династии Огненной Горы? Как вы можете говорить со мной, ваше величество? Я ведь не ваш потомок.

Ты уверена? – Она почувствовала, что он улыбается. – Происхождение по материнской линии часто забывается. И кто может с уверенностью назвать отца? В тебе довольно моей крови, чтобы твои шаги разбудили дворец.

Лзи ненадолго задумалась. Она шла за леди Пташне последней, видя перед собой ее плечи и не думая о том, что написано на ее лице.

Кто был человек, которого ела оса?

Спутник леди Пташне. Один из них. Есть еще двое. Думаю, один из них был ее мужем.

Вы контролируете ос? Вы сделали… это… с ним?

Осы – моя стража, но я над ними не властен. Давным-давно я привязал их предков к этому месту. Он и другие вторглись ко мне, и осы защитили меня.

Его голос звучал сухо и прозаично.

Но если он был спутником леди Пташне, как он мог «вторгнуться»?

Когда это произошло, – сказал старый король, – она была Пташне, но еще не леди. Она привела мужчин с собой в качестве жертвы, а у нее самой был талисман, который придавал ей некоторую силу. Ты будешь моим Голосом, внучка?

Итак, леди Пташне, как и свидетельствует каноэ, появилась при дворе недавно. Но как ей удалось невредимой миновать ос, подумала Лзи, одной из четверки? И почему она так спокойна, несмотря на гибель спутников?

Я долго изучала трупных ос. Я много знаю о паразитах.

Лзи сказала – вернее, подумала, четко и ясно:

У тебя есть Голос.

Да, есть, – ответил мертвый король. – Один Голос. В некотором смысле. Разве не лучше иметь выбор, чем не иметь?

Но у тебя он есть. Выговариваешь ли ты с его помощью свои собственные слова? Или приказываешь ему молчать, если тебе не велено говорить?

Это был тот же вопрос, что и раньше, только на сей раз более провокационный. Неужели мертвый король поддразнивает ее? Хочет, чтобы она клюнула?

А что, если мне нечего сказать?

Неживой король не ответил. Она задумалась, должна ли обратиться к нему, чтобы он услышал, или он вежливо игнорирует ее собственный внутренний монолог.

Я служу королю Светлой империи, – сказала она. – Но он не хозяин моему голосу.

Приятно слышать, внучка. А, ты уже почти в приемной зале. Не позволяй леди Пташне узнать, что ты можешь говорить со мной, доктор леди Лзи. Пока не нужно. Это было бы… неразумно.

Вот это встревожило Лзи.

Впереди леди Пташне остановилась перед обитой железом дверью. Дверь как будто недавно ремонтировали, вокруг замочной скважины виднелось много царапин; сама скважина была рассчитана на очень большой старинный ключ. Именно такой ключ леди Пташне извлекла из кармана юбки. Он висел на ленте, пришитой к одежде торопливыми стежками, не подходящей по цвету ниткой.

Она повернула ключ, преодолевая тяжесть двери, открыла ее и пропустила всех в другое помещение, полутемное, гулкое, с дальним эхом.

Под ногами Лзи скрипели осколки стекла. Стараясь не упасть, она наблюдала за тем, как осторожно выбирает место, куда ступить, гейдж, и с опозданием сообразила, что под ее тяжестью стекло не бьется. Значит, это вовсе не стекло, а драгоценные камни. Пол усеивали рубины и сапфиры всех цветов радуги: бесценная ловушка.

Лзи с досадой подумала, что эти драгоценности, свидетельство былой мощи мертвых императоров, не должны плесневеть без толку; их можно было бы использовать для укрепления торговли, покупки лекарств, для того чтобы накормить бедных. Как сильно столетиями страдал из-за такого пренебрежения к средствам ее родной остров? Это… такие сокровища… Сколько ткани можно купить на них на материке? Сколько конопли на веревки? Море Бурь защищает острова Баннера от более опасных грабителей, чем редкие пираты. Но острова Баннера, пусть богатые пищей, пряностями и древесиной, не имели других природных ресурсов. Для них торговля означала жизнь. Эти сокровища помогли бы развитию торговли.

Когда они очутились на середине зала, на стенах с обеих сторон загорелись светильники. Пламя походило на свет факелов, но было ярко-голубым, и никаких факелов под ним они не увидели. Этот огонь придал бронзовой коже гейджа совершенно нездешний оттенок и облил все в зале широкими водянистыми потоками сияния.

Повсюду сверкали все новые и новые богатства, а впереди, в пятидесяти шагах, в этом огромном зале стоял трон с золотым сиденьем, подвешенным между двумя гигантскими слоновыми бивнями, концы которых в варварском великолепии скрещивались высоко над головой.

Трон был пуст.

Мертвец остановился. Но леди Пташне как будто предвидела это. Не поворачивая головы, она сказала:

– Его величество в приемном зале.

Она повела их направо, к маленькой двери, по размерам гораздо более подходящей для человека, чем первая, расположенная между двумя колоннами в боковой стене. Эта маленькая дверь, очевидно, была не заперта, потому что леди Пташне просто взялась за ручку и открыла ее.

Дверь вела в небольшую, удобно обставленную комнату, освещенную тем же необычным голубым пламенем, но в нем не нуждающуюся. В дальнем конце между двумя многоцветными окнами размером с дверь стояло кресло в стиле сонг – в виде воловьей упряжи, из резного дерева, с потрескавшейся кожаной обивкой, очень древнее, но все еще достаточно прочное, чтобы выдерживать небольшой вес сидящего на нем трупа. Труп представлял собой скопление коричневых палочек, закутанных в заплесневелую шелковую парчу и украшенных толстыми ожерельями из драгоценных камней. Поверх одежды труп облегал пыльный плащ. Кое-где толстый слой пыли был потревожен, что-то ее сдуло, и в проплешинах Лзи видела радужные прозрачные крылья насекомых, нашитые темными рядами, как перья птиц.

Труп был мумифицирован, с кожей гладкой и коричневой, точно лакированной. Там, где пальцы сломались или их отгрызли крысы, белели кости.

Вслед за Пташне Лзи и остальные подошли. Шаги гейджа по плитам звучали тяжело, но осторожно. От мертвого короля пахло молью и чердаком, хрупкими старыми вещами.

Я терпеть не мог тронный зал, – сказал король династии Огненной Горы. Лзи сглотнула и постаралась не думать о том, что комната небольшая, закрытая и в ней труп тысячелетней давности. – В этой развалине сквозняки. Здесь гораздо лучше место для того, чтобы ждать вечность.

Лзи низко поклонилась. Смущенно поглядев, гейдж и Мертвец последовали ее примеру.

– Царь династии Огненной Горы приветствует вас и дозволяет встать.

Лзи не слышала, чтобы он это сказал. Но, возможно, он просто не говорил с ней.

Лзи повернулась к леди Голосу и сказала:

– Твой друг мертв.

Пташне нахмурилась, немного недовольная.

– Мой муж?

Она пожала плечами.

Откуда Пташне знала, на кого из ее спутников они наткнулись? Гейдж звонко усмехнулся, и Лзи вспомнила предупреждение короля династии Огненной Горы о талисманах.

Пташне сунула руку в складки своей белой юбки.

– Его величество приказывает вам помочь ему. Он хочет, чтобы его вынесли из этого места на пляж.

Лзи задержала дыхание, набираясь смелости.

– Для чего поплавки?

– Какие поплавки?

– Рыбацкие. В вашей лодке.

– О, – сказала Пташне. – Разумеется, для того чтобы перевезти короля династии Огненной Горы обратно на большой остров.

– Обратно на большой остров?

– Разумеется, – повторила она. – Вы ведь не думаете, что он хочет, чтобы я оставалась здесь вечно? При его сокровищах и в статусе его внучки… – Пташне улыбнулась. – Мы отлично заживем. Конечно, если вы мне поможете, я поделюсь с вами своим богатством. А теперь пусть твой солдат и… – она неопределенным жестом указала на гейджа, – …поднимут его и отнесут к лагуне.

Это не то, чего я хочу от тебя, внучка.

И внезапно, словно мертвый король показал ей карту, Лзи отчетливо поняла, что ему нужно. Почувствовала тепло, сознание родства. Принадлежности к чему-то единому.

Она восстала против этого требования.

Я только что нашла тебя!

И тоже хочешь использовать, чтобы получить власть и богатство?

Ее объял глубокий стыд.

Я пришла сюда за богатством. Но не для себя. Для нынешнего короля.

А он наградит тебя?

Он… – Она замолчала и подумала: – Он принял меня на службу. Дал мне место.

Что ж, – ответил старый король. – Если это все, что тебе нужно, внучка…

Мне нужен ты, – ответила она. – Я только что нашла тебя. Не заставляй меня отказываться от тебя так скоро.

Я устал. И ты видишь, чем мне приходится довольствоваться в некоторых ветвях Семьи.

Он, конечно, не шелохнулся. Не мог. Он не двигался уже тысячу лет. Но она все равно почувствовала, что он показывает на леди Пташне.

– Поднимите его! – еще резче потребовала Пташне.

– Ты требуешь этого от нас? – спросил Мертвец. – Мы заключали контракт с тобой, доктор леди.

Ты моя единственная семья. Она спохватилась, едва не произнеся это вслух. Она не станет заманивать в западню человека, который сотни лет страдал от одиночества, только потому что сама одинока.

– На самом деле нет, – сказала Лзи. Она закрыла глаза. Ей нравился этот давно неживой предок, с которым она так быстро познакомилась. И с сильным чувством утраты она, набрав полную грудь воздуха, сказала: – Я хочу, чтобы вы его уничтожили.

Если она ожидала гневного взрыва, то напрасно. Мертвец только с любопытством спросил:

– Значит, никакого проклятия нет?

– Конечно есть, – усмехнулась она. – Неужели ты думаешь, что все это было бы здесь, если бы не проклятие? Но он хотел, чтобы его оставили в покое, а не защищали. А потом слишком долго был один и теперь хочет совсем уйти.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Пташне. – Ты не можешь с ним говорить. Я его Голос!

– У нее контракт, – устало сказал гейдж. – Вернее, контракт у ее короля. Пожалуйста, отойдите, леди Пташне.

Медный Человек шагнул вперед. Женщина в белой юбке не отступила. Она повернулась, опустилась на колени и обхватила ноги древнего короля. Под ее прикосновением они начали разламываться.

– Позволь мне служить тебе, предок! – воскликнула Пташне.

Лзи почувствовала, что выговаривает слова, горло растягивается, пропуская чужой голос:

– Единственная служба, которая мне нужна, дитя, – это уничтожение, – произнесла она вслух. – Ты предлагаешь службу только для себя, не для королевства.

Всхлипывания Пташне стихли, словно ее горло закрылось для них. Она изящно, с привычной грацией леди, встала. Лзи стало любопытно, где она выросла и что привело ее сюда. Она с горечью сознавала, что, вероятно, никогда этого не узнает.

Пташне повернулась лицом к гейджу. Он возвышался над ней, отчего она казалась хрупкой и маленькой. Она порылась в поясе юбки и вытащила амулет.

Рот ее сжался так сильно, что губы побелели; Лзи подумала, что если бы в промежутке не было плоти и зубов, кость со скрежетом прошлась бы по кости. У нее на лице сделалось выражение, как у нежеланного ребенка, которому напомнили, что есть другие дети, ради которых родители готовы на жертвы.

Лзи чувствовала это всем своим существом, эта мысль была хорошо ей знакома.

Существуют другие дети, ради которых родители идут на жертвы. Это трудно принять, даже если видишь своими глазами.

Опыт – более надежный учитель, чем наблюдения. Ради Лзи никто никогда ничем не жертвовал. Она почувствовала огромную жалость.

Пташне посмотрела ей в глаза, посмотрела, как смотрят на любимого, и сказала, обращаясь к королю династии Огненной Горы:

– Позволь мне служить тебе, дедушка. Ты моя семья. Ты мне очень нужен. Ты мой предок, дедушка. Я почитаю тебя. Я всю жизнь почитала тебя и всех моих предков. Почитала своим колдовством и своими поисками. Ты передо мной в долгу.

Губы Лзи зашевелились; голос исходил словно не из груди, а откуда-то из другого места.

Я устал, внучка. Возьми половину моих драгоценностей. Живи на них.

Почему ты говоришь моими устами? – спросила Лзи. – Почему не прямо с ней?

У нее и от этого есть защита. Я могу говорить с ней, но не ее устами, а эти слова должны быть произнесены вслух.

– Мне не нужны твои драгоценности, дедушка. – Пташне выпрямилась, упрямо поставила грязные ноги в сандалиях на ковер, в котором было больше дыр, проеденных молью, чем ниток и узлов. – Я хочу быть твоим Голосом.

Жесткая линия ее рта смягчилась. Она посмотрела на гейджа, который остановился на расстоянии вытянутой руки от нее, как человек, старающийся не испугать загнанного в угол котенка.

Она обратилась к огромному металлическому человеку:

– Я шла к нему из такого далека… Это нечестно: женщины могут получить власть только через мужчин. Почему он не помогает мне?

Это был голос ребенка. Он резал Лзи как ножом. Просмоленная ткань на рукояти мачете на ощупь была шероховатой.

И тут Пташне собралась и сказала:

– Тогда я сама помогу себе.

Она приблизила руки к поясу. Пронзительно закричала. Один из амулетов на ее поясе засветился зеленым, как свет, пробивающийся сквозь молодую листву. Гейдж сделал шаг вперед, узорчатая плитка крошилась под его ногами. Мертвец потянулся к пистолету.

Оба опоздали.

Окна по обеим сторонам от кресла мертвого короля разлетелись потоком осколков. В комнату, шатаясь, вошли двое зараженных, за ними влетело полдюжины трупных ос. Оба мужчины бестолково размахивали мачете. Осы выпустили жала, похожие на стилеты, на их кончиках блестели капли парализующего яда.

Лзи, положив руку на рукоять ножа в ножнах, застыла. Она издала один сдавленный вскрик – скорее от удивления, чем от ужаса, – и ее тело сковала неподвижность, так же надежно, как если бы Лзи парализовал яд осы. Она смотрела, как растет ее отражение в гигантской блестящей, черно-зеленой груди. Та часть ее мозга, которая вопит «беги, беги!» в тех кошмарах, когда тело кажется замурованным в стекло, спокойно давала ей понять, что это последнее мгновение ее жизни.

Мертвец загородил ее собой и выстрелил трупной осе между глаз.

Сверху из щелей каменной кладки посыпалась пыль. Застреленная оса упала, жужжа, ее лапы дергались, дергались крылья, и от этого дрожали камни под ногами у Лзи. Звук… звук выстрела был чудовищно громким. Он заполнил уши и голову Лзи, не оставив места ни для чего иного. Ни других звуков, ни мыслей – не осталось даже парализующего страха.

Она сжала рукоять мачете. И ударила по ближайшей угрозе – по судорожно дергавшемуся осиному жалу. Двумя ударами отрубила его, подняла голову и увидела, что Мертвец по-прежнему стоит, загораживая ее, и отражает удары одного из зараженных паразитом мужчин. Гейдж отбивался от двух ос, их жала оставили на его панцире испачканные ядом вмятины. Пташне – ее толстая коса расплелась – отступила и стояла за креслом трупа, своего короля. Она достала собственный длинный нож, висевший на перевязи за спиной, но держала его низко и неуверенно, как будто не знала, что с ним делать.

А между Лзи и Пташне было пять разъяренных ос и два плохо замаскированных полутрупа.

Оса яростно напала на Мертвеца слева; он в это время шаг за шагом теснил зараженного паразитом спутника Пташне. Крылья и спина осы коснулись потолка, оса изогнулась, прицеливаясь.

Лзи шагнула вперед и резко, одним ударом, словно перерубала ядовитую лиану, опустила мачете. Удар пришелся в хитиновое брюхо, и клинок застрял – с таким звуком, словно топором рубили дрова. Куски хитина и брызги мясистых внутренностей разлетелись в стороны, мачете прочно засело в насекомом.

С гневным гудением, щелкая жвалами, насекомое с глазами-сапфирами попыталось повернуться к ней. Лапы коснулись ее лица и волос. Лзи нагнулась, защищая глаза, изо всех сил сжимая рукоять ножа, упираясь локтем и отталкивая приближающееся ядовитое жало. Мертвец был слишком занят своим противником, а на помощь первой осе спешила вторая.

Лзи с отчаянным воплем дернула нож.

Панцирь осы с треском раскололся, жало дернулось и обвисло. Оса страшно загудела и попыталась укусить. Рукоятью ножа – использовать лезвие было нельзя, потому что оса была слишком близко, – Лзи ударила по драгоценному камню глаза. На сей раз она закричала – ну или завопила – что было сил.

Последовал отвратительный хруст, и огромная оса – невероятно легкая для таких габаритов, почти пустая внутри, – опять попыталась ее схватить и упала. Лзи посмотрела в лишенное черт лицо гейджа, испачканное ихором и какими-то другими неизвестными жидкостями.

– Осы защищают личинку, – сказала Лзи, до того уверенная в справедливости этого наития, словно усвоила его с малолетства. – Пташне не управляет взрослыми осами. Только личинками в мертвецах.

– Уничтожь короля! – Гейдж, не поворачивая головы, левой рукой схватил за крыло очередную осу, устремившуюся к мертвецу. Он использовал инерцию ее движения, чтобы ударить о потолок, его металлическое тело не по-человечески развернулось в поясе, как орудийная башня. Ровным голосом – возможно, ее восприятие просто притупила временная глухота – он продолжал: – Если Пташне не за что будет бороться, она остановится.

Клянусь дыханием дракона, надеюсь, что так. Лзи подумала: Пташне в таком отчаянии, что все равно может сражаться, ведь ей больше незачем жить.

– Пропусти меня.

Гейдж не откликнулся на ее слова. Он плавно повернулся и двинулся вперед, размахивая огромными руками. Он не пытался избежать укусов и словно не замечал их. Он просто создал бурю движений, которая окружила Лзи и отогнала от нее врагов. И боком пошел к мертвому королю и его Голосу.

Потом повернулся, все так же защищая Лзи, и Лзи оказалась рядом с креслом, в котором лежал король династии Огненной Горы. Она чувствовала острый запах, но не гнили, а соли, соды и ацетона.

Пташне как будто поняла, что они задумали, и повернулась к ним.

– Нет! – закричала она. И хотела наброситься на Лзи, но гейдж легко схватил ее за талию и крепко держал. Она колотила его рукоятью своего длинного ножа, и комната должна была бы заполниться звоном, но уши Лзи по-прежнему были как будто залеплены воском. Держа Пташне, гейдж не мог все так же успешно защищать Лзи от ос, но между ней и врагами встал Мертвец в своей выцветшей алой куртке, сверкая ножнами.

Было трудно, очень трудно повернуться спиной к битве, к жалящим осам и вращающимся клинкам, к звону мачете о ятаган, к воплям и содроганиям бывшего Голоса. Но она сделала это, в два шага пробежала этот хаос, подняла свой длинный нож и остановилась перед креслом короля.

Так не получится, внучка. Для этого тебе нужен огонь.

– Огонь, – вслух сказала она.

Она не оглядывалась, но в ее руке невесть как оказались рог с порохом, кремень и кресало.

Пороховница Мертвеца.

Огонь. Черный порох сжигает почти все.

Она обсыпала порохом мертвого короля, его гниющие одежды, ожерелья из золота и драгоценных камней, покосившуюся корону. Кожа лица плотно обтянула кости черепа, вместо носа провал. Пустые глазницы закрыты обвисшими веками.

Она посыпала его порохом – посыпала колени, клочья волос. Бросила пороховницу. Схватила кремень и кресало и подняла их над трупом короля.

Звуки битвы у нее за спиной внезапно стихли. Гудение продолжалось, но когда Лзи рискнула оглянуться, то увидела, что один из зараженных личинками отошел назад и прислонился к стене, а две оставшиеся осы повисли перед ним, одна вверху, под потолком, другая внизу, у пола; они защищали свою молодь, но первые не нападали.

– Пожалуйста, – сказала Пташне.

Она тоже перестала сопротивляться и сейчас просто висела в руках у гейджа, растрепанная и в синяках, длинный нож выпал у нее из руки.

– Все это ради семьи, – устало сказала Пташне.

Моя семья умерла, – сказал через Лзи король династии Огненной Горы. – А ты продалась осам за оружие. За то, что они станут твоим оружием, внучка.

Мертвец посмотрел на него, склонив голову. Посмотрел на мумию, а не на ее Голос, заметила Лзи. Этот наемник привык к чудесам.

– У тебя есть в этой комнате семья.

Я отдала бы за тебя жизнь.

Сохрани ее для себя, – посоветовал король. – Покончи же с этим.

Лзи высекла искру. Она была очень осторожна и держала руку далеко. Искра упала и погасла. Пташне завизжала.

Лзи ударила снова. На этот раз искра попала на порох, и он вспыхнул. Лзи торопливо попятилась от столба искр и странного сухого дыма от горящей мумии. Загоревшись, король династии Огненной Горы пылал, как факел, и больше ничего не говорил Лзи. Даже не прошептал спасибо.

Что ж, иного она от короля и не ждала.

– Ты меня уничтожила, – без выражения сказала Пташне. – Ты все уничтожила.

Лзи посмотрела на ос, которые, казалось, больше не собирались нападать на этих опасных существ. Они угрожающе гудели и держались у двери. Лзи и ее двум наемникам придется вылезать через окно.

– Он отдал тебе драгоценности, – сказала она Пташне. – Бери все, что сможешь унести. Пусть они принесут тебе радость.

Лзи одиноко сидела на берегу под деревом, дожидаясь восхода солнца и возвращения «Благополучного плавания». Она потрогала пальцем лезвие своего мачете. По вполне понятным причинам оно затупилось.

Увидев два приближающихся силуэта, она подняла голову.

– Нашли его?

Гейдж покачал головой, мягко блестевшей в лунном свете. Он сел слева от нее, Мертвец справа.

– Мы искали. Должно быть, осы спрятали своего последнего отпрыска подальше от нас.

– Бедняга, – сказала Лзи.

Немного погодя тишину, в которой слышался только плеск волн, нарушил голос Мертвеца.

– Итак, – сказал он. – Скоро мы получим свою плату и двинемся дальше. А ты куда отсюда пойдешь, леди доктор?

– Здесь нетрудно прожить, – сказала она и показала на джунгли за ними, на море перед ними. – Многие люди довольствуются плодами хлебного дерева, уловом в лагуне, кокосами, манго и мягкой сердцевиной пальм. Многие довольны возможностью плавать на лодке, купаться и найти того, рядом с кем можно сражаться и завести детей.

– Но тебе этого никогда не будет достаточно?

Лзи поняла, какую длинную паузу делает, и фыркнула.

– Может быть, беспокойство бушует в крови подобно морю. Мои родители уплыли искать не нанесенный на карту остров, да так и не вернулись, вы это знали? В населенное драконами море Бурь. Они взяли с собой моего брата. Я была чересчур мала. Их амбиции их убили. У меня тоже есть амбиции… и я боюсь.

– Поэтому ты пошла в науку?

– Я научилась читать, – сказала она. – Научилась лечить. Научилась убивать ядом и клинком, потому что нельзя научиться создавать что-нибудь, не научившись разрушать. Конечно, справедливо и обратное. Я нашла себе место на службе королю Светлой империи. Моя жизнь в его распоряжении.

Мертвец кивнул, вероятно, с сочувствием. Он прислонился к дереву, под которым она сидела.

– Но.

– Но этого оказалось недостаточно. Мне казалось, я черпаю грязь со дна колодца, а он заполняется снизу соленой водой.

– Колодец даст воду, только когда его снова наполнят. Дождем или из ведер, или со временем той водой, что поднимается изнутри. Когда ты делаешь что-то исключительно для других – из альтруизма или из потребности иметь цель…

– А что еще остается?

– А на что ты годна? – Наверное, он улыбался. Во всяком случае, вуаль на его лице выглядела как-то иначе. – Попробуй чего-нибудь захотеть. Ради себя самой. Ради него самого. Или рассердись на какую-нибудь несправедливость, да так, чтобы что-то сделать ради этого.

Она обдумала его слова. Да, в них было нечто необычайно привлекательное. Найти то, ради чего можно сражаться, и сражаться за это.

– Но что?

Он сонно мигнул.

– Доктор леди Лзи, если ты это поймешь, ты окажешься умнее половины человечества. А сейчас прости. День был длинный, и я намерен набрать сухих веток, чтобы разжечь сигнальный костер.

Она сидела на берегу рядом с гейджем и смотрела, как садится солнце. От воды дул холодный ветер; песок под ней оставался теплым.

Гейдж заговорил первым.

– Хочешь кончить, как тот человек, зараженный паразитом? Вот что значит служить тем, кто тебя не ценит. Спроси у гейджа, откуда он это знает.

Она решила не спрашивать.

– А если у тебя нет ничего, кроме службы? – мрачно спросила она.

Наступила тишина. Горели звезды, яркие и спокойные; Лзи хотелось быть такой же.

– У меня была семья, – сказал гейдж сквозь шум волн.

– У тебя? – От удивленного восклицания у Лзи зачесался лоб. – Но ведь ты…

– Гейджи рождаются до того, как нас создают, – сказал гейдж. – Колдунье нужно что-нибудь разбирать, оживлять оболочку, которую она собирает заново.

– По желанию императора, – негромко сказала Лзи.

– Я вызвался добровольцем.

Она уставилась на него, понимая, что это неприлично. Свет луны мерцал на его корпусе.

– Так вот, – рассудительно сказал гейдж, – хотелось бы тебе, чтобы с тобой был кто-то вроде меня, если бы он решил не идти на пересборку, а служить тебе?

– Ты умираешь?

Лзи прикрыла рот рукой. Она научилась у этих иноземцев грубости.

– Пока нет. Я должен прожить достаточно долго, чтобы свершить акт правосудия. Отомстить за семью.

Лзи не услышала, как сзади к ней подошел Мертвец. Его голос заставил ее вздрогнуть.

– Я жил ради службы. Как ты. А потом службу у меня отобрали. – Он бросил на песок груду хвороста. – В этой жизни ни на что нельзя рассчитывать.

– Что заставляет тебя двигаться дальше?

– Я сам, – сказал Мертвец. – Моя месть.

Гейдж назвал это правосудием. Лзи спросила:

– Месть за твоего калифа?

Наивный человек мог бы принять его хрип боли за смех.

– За моих дочерей, – сказал Мертвец. – И за жену.

Лзи не знала, что сказать, и молчала так долго, что Мертвец встал и отошел.

– Это желание удерживает меня в живых и позволяет помогать другим.

Гейдж наклонил полированную голову. Она блестела в мягкой тропической темноте.

– Месть заставила меня стать гейджем, – признался он. – С тех пор я не встретил никого, кто мог бы меня остановить. И вот я здесь.

– Неужели это единственная действенная цель? Единственный способ создать для себя пространство в мире, а не служить… чьим-то капризам? – спросила Лзи. – Месть?

– Это плохая цель, – ответил гейдж. – Но по крайней мере есть к чему идти.

– Мне некого наказывать.

Даже родителей, которые ее бросили, поняла она. Как наказать тех, кто погиб, исчез? Но еще она поняла, что никогда бы не смогла стать достаточно хорошей, достаточно маленькой, чтобы заманить их домой. Потому что они погибли, исчезли.

– Все это ради семьи? – спросила Лзи и почувствовала, как сжались ее челюсти. – Знаешь, она была права. Это была единственная ее сила.

– Да, – тихо ответил гейдж, – знаю.

Он помолчал.

– Тогда более трудный вопрос. Кем ты будешь, если не слугой? – спросил у Лзи Мертвец. – Чего еще ты ищешь?

Лзи пожала плечами:

– Я не отказываюсь от службы. Я там полезна.

– Но к чему стремится твоя душа, кроме того чтобы быть полезной?

Света было достаточно, чтобы увидеть, как он переминается с ноги на ногу. Наступало утро.

– Вероятно, прежде всего я стараюсь понять, что именно ищу.

Он коснулся носа под вуалью, и она решила, что у него это соответствует улыбке.

– Напиши мне, когда найдешь.

– Ты не останешься?

Он пожал плечами.

Гейдж пошевелил широкими плечами, как будто расправлял свою рваную домотканую одежду. Лзи позаботится, чтобы благодарность императора за сапфиры в ее сумке включала и новую шелковую одежду для медного человека.

Он не повернул полированное металлическое яйцо, но у Лзи появилось ощущение, что он смотрит на Мертвеца… ласково?

– Не здесь, – ответил за напарника гейдж. – Он ищет… чего-то другого. – Он помолчал, глядя, как светлая линия ползет снизу по небу. – Ты можешь пойти с нами. Мы тоже своего рода… натуралисты.

«Он ищет дом, – подумала Лзи. – Что же важно – цель или путешествие и то, с кем ты его совершаешь?»

– Позвольте мне подумать, – сказала она, глядя, как в разбитом зеркале лагуны отразилось «Благополучное плавание».

Лави Тидхар[25]

Я долго думал, можно ли включать сюда рассказ Лави Тидхара из цикла «Ружья и магия», описывающий необычные и часто сверхжестокие приключения Горела из Корилиса, «стрелка и торчка», в мире, полном злого колдовства и чудовищных существ. Можно ли рассказ, в котором нет мечей, включать в антологию «Мечи и магия»? Но есть ли в рассказе мечи или же их нет, сам дух рассказов о Гореле и произведений его предшественников ясен; здесь прослеживается явное влияние рассказов Стивена Кинга из серии «Стрелок», но так же несомненно воздействие К. Мур, Майкла Муркока, Джека Вэнса и Роберта Говарда. Рассказы о Гореле особенно напоминают мне ранние произведения Говарда о Конане-Варваре. Ведь по сути это чистое «мечи и магия» – жестокие, насыщенные действием рассказы, налетающие на вас, как взбесившийся поезд, политически некорректные и социально неприемлемые. Но они очень интересны и, помимо всего прочего, показывают, наряду с произведениями многих других авторов, в каком любопытном и иногда неожиданном направлении развивается этот поджанр, по мере того как мы все больше углубляемся в XXI век.

Так что примите участие в последнем мрачном и запутанном поиске Горела, но не забудьте пристегнуть ремни – в дороге вас ждет болтанка.

(Новые приключения Горела можно найти в небольшой книге «Gorel and the Pot Bellied God» и в сборнике «Black Gods Kiss».)

Лави Тидхар вырос в кибуце в Израиле, много путешествовал по Африке и Азии, жил в Лондоне, на острове Вануату в южной части Тихого океана и в Лаосе; некоторое время жил в Тель-Авиве, а сейчас снова обосновался в Лондоне. В 2003 году он завоевал премию Кларка-Брэдбери (присуждаемую Европейским агентством по науке), был редактором «Michael Marshall Smith: The Annotated Bibliography» и антологий «A. Dick & Jane Primer for Adults», трехтомной «The Apex Book of World SF series» и двух антологий, составленных совместно с Ребеккой Левин: «Jews vs. Aliens» и «Jews vs. Zombies». Он автор сборника рассказов «HebrewPunk» и совместного с Нир Янив романа «The Tel Aviv Dossier», а также небольших повестей «An Occupation of Angels», «Cloud Permutations», «Jesus and the Eightfold Path» и «Martian Sands». Он автор множества рассказов, которые печатались в Interzone, Asimov’s, Clarkesworld, Apex Magazine, Strange Horizons, Postscripts, Fantasy Magazine, Nemonymous, Infinity Plus, Aeon, The Book of Dark Wisdom, Fortean Bureau, Old Venus и в других журналах и были переведены на семь языков. В числе его романов «The Bookman» и два его продолжения: «Camera Obscura» и «The Great Game, Osama: A novel» (в 2012 году получил за лучший роман премию World Fantasy Award), «The Violent Century» и «A Man Lies Dreaming». Его последняя книга – большой и сложный научно-фантастический роман «Central Station».

Водопад

Рассказ из цикла «Ружья и магия»

1

Горел из Голириса ехал медленно, он сидел в седле на своем грахале, пребывая в полузабытье. Тварь под ним передвигалась тяжело, неуклюже. Это было многоногое животное с дальнего юга, из пустынь Мескателя. Его прочный панцирь на солнце приобретал приятный зеленый цвет, когда животное кормилось прямыми солнечными лучами, но сейчас его шкура была темной, нездорово серой, в пятнах: над мертвыми землями постоянно стояли грозовые тучи, и тварь и ее хозяин страдали от голода – каждый по-своему. Хвост грахаля был поднят, как стебель цветка, чтобы лучше улавливать влагу из воздуха; обнаженное жало на его конце напоминало шпору.

Они были очень похожи, хозяин и животное. Двужильные, упрямые и смертельно опасные. Горел свесил голову на грудь. У него болели десны, глаза словно слиплись, все тело ныло. Руки неудержимо тряслись.

Отходняк.

Он нуждался в наркотике.

Нуждался в «черном поцелуе».

В эти мертвые земли его привела смесь сердечной боли, желания и потребности. Где-то далеко позади остались Черный Тор и его загадочный хозяин, темный владыка, которого Горел знал только как Кеттла. Птичий маг, авианин – маленькое, слабое существо с тонкими, как у птицы, костями. Они были вместе, когда пал великий Фаланг-Эт и со смертью его божества разлилась река Тиамат…

Кеттл использовал Горела, и Горел не смог простить тому, кого когда-то любил, это предательство.

С тех пор странствия заводили его в дальние дали и в самые разные места: к большому кладбищу Кур-а-лен, где все еще ходят мертвецы, и к горам Зул-Вар, где на ледниках лежат невзорвавшиеся боеприпасы древней войны. И всегда его гнал в дорогу поиск. Он искал затерянный Голирис, величайшую империю, самое большое и могущественное из известных государство. Его дом, откуда его забрали ребенком, куда он должен вернуться и вернуть себе престол.

Но во всем мире, во всех своих странствиях за все долгие годы он не нашел ни следа своей родины, как будто – думал он иногда в мрачные минуты – ее начисто стерли из памяти всех живых существ.

Но мир был велик – даже бесконечен, как утверждали некоторые. И Горел не собирался успокаиваться, пока не найдет то, что потерял.

Голирис…

Боль сердца и потребность. Но что же с желанием?

Это случилось очень давно, в джунглях Урино-Дага, где призраки буша охотятся в зарослях на неосторожных путников. Где неподвижный воздух пропах гнилой листвой и разложением, где некогда была деревня, куда Горела привели его поиски… и где он нашел только двух богинь-близнецов, Шару и Шалину, которые со смехом поцеловали его «черным поцелуем»… и хотя он убил их обеих и всех их приближенных, их проклятие все еще тяготело над ним, делало слабым, заставляло бредить…

И в своей горячечной лихорадке он вспоминал.

Вспоминал Голирис.

2

Огромные башни страшного Голириса вздымались из плодородной почвы, как плоды заражения. Они не столько строились, сколько выращивались, посаженные много веков назад магом-императором Гоном, владыкой грибов. Где он раздобыл эти споры, по какой цене купил, в каком далеком уголке великой империи Голирис – все это затерялось в тумане времен, но башни продолжали расти – высокие изящные стебли с округлыми шляпками и выпяченными пластинками, небольшая армия садовников-волшебников непрерывно за ними ухаживала.

Голирис, город-мать, раскинулся на берегах бескрайнего океана. Черные корабли, которым не было равных в целом свете, брали разбег от его берегов во все уголки мира и возвращались, груженные товарами и награбленной добычей. Горячий влажный воздух охлаждал ветер с моря, по широким улицам и каналам города ходили, плавали и летали послы тысяч рас, прибывшие с данью.

Горел помнил, как стоял наверху, во дворце, держа отца за руку. В комнате было прохладно и темно, сквозь жалюзи виднелся раскинувшийся до горизонта океан, в который медленно садилось кроваво-красное солнце. Его меркнущие лучи освещали огромный флот, над черными парусами реял флаг семиконечной звезды – флаг Голириса.

– Куда они направляются, отец? – спросил маленький Горел.

– Завоевывать новые земли, – ответил отец. – Чтобы еще дальше распространить славу и могущество Голириса. Горел… когда-нибудь все это будет твоим. На протяжении бессчетных поколений наша кровная линия, чистая и сильная, возглавляла империю. Твоя судьба – править, как и моя. Будешь ли ты готов?

Юный Горел держал отца за руку и смотрел на волны. Мысль о будущем, об огромной ответственности волновала и пугала. Но он не мог разочаровать отца, показать свое внутреннее смятение.

– Да, – сказал он. – Да, отец. Я буду готов.

– Молодец! – сказал отец. Он поднял сына на руки, и на мгновение Горел почувствовал тепло, безопасность, по-настоящему ощутил, что его любят.

…но их падение было уже не за горами. И очень скоро настала та ужасная ночь, хотя он не мог вспомнить точную последовательность событий, что произошло сначала, что потом… ведь он был всего лишь мальчик, а заговорщики действовали тайно, скрыто, маги Голириса, слуги, пылавшие ненавистью и стремлением к господству. Он помнил эту ужасную ночь, крики, жестокие смеющиеся лица. Зловоние колдовства.

Потом его забрали. Забрали из дома, из его мира, от всех, кого он знал и любил. Мгновенно перенесли за тридевять земель, когда в его ушах еще звучали эти крики, а в ноздрях оставалось зловоние, и он проснулся и обнаружил, что находится в чужом краю, на склоне холма, и заплакал, ведь он был еще совсем мал.

Сейчас он сидел, развалившись в седле, и руки его ласкали шестизарядные пистолеты. Он сам изготовил их, и на каждом красовалась семиконечная звезда Голириса.

Край, где он оказался мальчиком, назывался Нижним Кедроном, а пара, которая нашла и взяла его в семью, занималась изготовлением оружия. В этой дикой неприрученной земле Горел еще мальчиком научился пользоваться оружием и оттуда отправился в свое путешествие, чтобы вернуть себе древний трон, – и хотя путешествие затянулось дольше, чем он думал, и он очень многих убил на своем пути, он все еще был далек от цели…

Над головой собрались тучи. Где-то авианин по имени Кеттл несомненно планировал следующую стадию своего непостижимого завоевания этой части мира. Темные маги существовали всегда и всегда стремились к завоеваниям, но в Кеттле чувствовалось что-то особенное, словно у него была какая-то тайная цель, словно он один видел грандиозный и тревожный план, недоступный никому другому…

Но это уже Горела не касалось. По правде говоря, у него была работа. И, несмотря на все неудачи, он намеревался ее выполнить.

Работа простая, как все работы такого сорта. Найти человека – и убить его. А Горел был хорош в первом и чрезвычайно хорош во втором.

3

Клиент отыскал Горела в одном из абандонментов, заброшенном поселке на краю мертвых земель. Что необычно, он оказался апокритом.

Апокриты – это милосердные паразиты; начинают они с того, что еще будучи крохами, прикрепляются к нижней части живота человека и постепенно растут вместе с хозяином, пока не достигают зрелости, а тогда довольно часто бросают и меняют своих хозяев-людей. Если забыть об этой неприятной привычке, апокритов считают высокоцивилизованной расой, знающей толк в вине, любящей музыку и питающей почти фанатическую страсть к стихосложению. Что делал этот апокрит так далеко от своего природного места обитания – небольшого монархического феодального государства на краю Янивианской пустыни – Горел не знал, да и не хотел знать.

– Скажи-ка, – сказал апокрит. – Это ты стрелок?

Горел сидел с небольшой чашей дрекена, редкого вина из далекого западного княжества Кир-Белл, где его делали из перебродившей крови кабальных древесных эльфов. Он посмотрел на апокрита, издал неопределенный звук и зажег спичку, чтобы закурить сигару.

– Смотря кто спрашивает, – сказал он наконец.

Апокрит без приглашения сел напротив. Он щелкнул пальцами, подзывая официанта, и угрюмо заказал:

– То же, что пьет этот джентльмен.

Официант, могильный дух из Кур-а-лена, бросил на него косой взгляд, но молча принес заказанное. Центральная часть апокрита разрослась узлами на теле человека-хозяина, а его рыхлая черная, похожая на мешок масса слилась со спиной человека и протянулась вперед, обвившись вокруг бедер.

– Есть один человек, – сказал апокрит.

– Обычное дело, – согласился Горел.

– Он кое-что украл у меня, – сказал апокрит. – Добро уже бы давно испортилось, но украденное нематериально. Важно то, что было отправлено сообщение. Понимаешь?

– А мне-то что?

Апокрит пожал плечами. Из кармана сшитого на заказ пиджака он достал маленький черный мешочек для денег, перевязанный шнурком. Он подтолкнул мешочек по столу к Горелу – небрежно, почти презрительно.

Горел взял его, развязал и увидел внутри порошок.

Божья Пыль.

«Черный поцелуй».

Он взял понюшку, попробовал.

Его словно ударили по лицу, и он откинулся на спинку стула. Апокрит, торговец наркотиками, смотрел на него через стол все с тем же легким презрением.

– Возьмешься за работу?

И Горел ответил:

– Да.

4

Человека, которого он выслеживал, найти было трудно. Свою плату Горел давно вынюхал, и теперь, вдали от богов, отсутствие наркотика тяжело ударило по нему.

Но он был профессионалом. Он шел по следу, ведь даже в мертвых землях кое-где живут люди и нелюди. Абандонменты и развалины, странные деревеньки, где нищие и почти мертвые искали одинокого прибежища. Человек, которого он преследовал, использовал много имен, но у него было всего четыре пальца.

Несколько раз он терял его, но теперь чувствовал, что след горячий. Он всегда доводил работу до конца. И сейчас, с больной головой, умирая с голоду, в чрезвычайно дурном настроении, он наконец приблизился на своем грахале к развалинам старого каменного здания, которое когда-то могло быть храмом, хотя кто его построил и по какой необъяснимой причине – в центре мертвых земель, Горел не знал.

И не хотел знать.

Подъехав, он слез с грахаля. Животное благодарно опустилось на землю, поджав под себя ноги и убрав голову под темный панцирь. Теперь оно будет неподвижно до восхода солнца, когда снова сможет поглощать энергию. Тогда оно проснется.

Горел вытащил оба пистолета. Он шел неслышно. Крадучись подбирался к зданию. В трещинах между старыми камнями рос темный плющ, изнутри доносились голоса.

Дверь оказалась всего лишь гнилой деревянной плитой. Горел пинком распахнул ее и вошел. Внутри было темно и сыро.

Человек, лежавший на матраце, приподнялся и сказал:

– Что тебе…

И замолчал.

– Девлин Четверопал, – сказал, улыбаясь, Горел. Его руки сжали горло беглеца. Кожа у того казалась скользкой. Дыхание щекотало ладонь Горела. – Я так и думал, что это ты.

– Кто… что?

Маленькие глазки Девлина в панике таращились в лицо Горелу. Потом, вслед за потрясением, пришло узнавание.

– Горел? Ты?

– Все еще жив, – сухо сказал Горел.

– Нет, нет-нет-нет-нет-нет, – быстро проговорил Девлин, его руки исполняли в воздухе танец отрицания. – Это не моя вина, нет-нет-нет, меня там даже не было, когда…

В тумане виднелись фигуры. Древние резные тотемы со злыми глазами. Погребенные Глаза, так называли эти камни. Зрячие глаза. Отряд Горела шел в тумане, но всякий раз как туман сгущался, пропадали люди… а эти тотемы возникали словно ниоткуда, выступали из тумана и смотрели на тебя, звали…

Мало кто пережил Мосайнскую войну.

– Ты с ними договорился, – без выражения сказал Горел. – Они оставили тебе жизнь – за определенную цену… – Он мрачно улыбнулся и сунул пистолет в лицо Девлину. – Сколько человек ты принес в жертву древним в Мосайне? – спросил он.

Девлин Четверопал задрожал. На его губах выступила пена.

– Нет-нет-нет-нет, – сказал он, умоляя или извиняясь – трудно было понять. – Я никогда… я не…

– Представь себе мое изумление, когда некий торговец-апокрит подошел ко мне в баре и сказал, что ищет четырехпалого вора. Забавно, подумал я. Это мне кое-кого напоминает. Поэтому я сказал себе: пожалуй, возьмусь за эту работу. Хорошо иметь друзей, не правда ли, Девлин? Старых друзей прежних лет? И я подумал: неужели мой старый друг Девлин Четверопал все еще жив после стольких лет?

– Горел, это не…

– Единственное, чего я не понял, – сказал Горел, – что именно ты украл у этого неразговорчивого купца? Он был удивительно скуп на подробности. Я спрашиваю только потому, что, если оно все еще чего-то стоит… я могу убить тебя быстро и безболезненно.

Его руки неожиданно затряслись от жажды наркотика, и, хотя он постарался скрыть это, Девлин заметил… и неожиданно улыбнулся.

– Он так и не сказал? – В слабом свете видны были его гнилые зубы. – Тогда я покажу тебе… В память о прежних временах, Горел.

Палец Горела плотнее лег на спуск, но он не стрелял. Жажда не отпускала, и он неохотно убрал руку от Девлина. Тот поднялся с постели быстро, как крыса.

– Идем! – сказал он. – Идем!

Вторая, более прочная дверь отделяла прихожую от основной части храма. Девлин достал из-за пояса ржавый ключ и открыл дверь. А когда открыл, за ней оказалось еще темнее.

Горел медлил в нерешительности…

Но он уже чуял.

Это густо и тяжко пропитывало воздух. Не давало дышать, мучительно насыщенное – одного его запаха было достаточно.

Очищение. Вера. Называйте, как хотите.

Проклятие, наложенное на него богинями Шалиной и Шарой.

Девлин поспешил в темноту. Один за другим загорелись огни: небольшие свечи вдоль стен.

В тусклом свете Горел увидел, что они не одни.

Мужчины и женщины, лежавшие на полу в этом большом помещении, казалось, были при смерти. Только легкий подъем и опускание груди свидетельствовали, что они еще дышат, еще сохраняют непрочную связь с жизнью. Он ощущал здесь божественное колдовство, остро чувствовал, какая тонкая преграда разделяет здесь два мира.

Он уже проникал за нее и так никогда и не сумел по-настоящему вернуться.

– Что ты сделал? – спросил он – но, говоря это, уже знал ответ.

– Идем, идем, идем, идем! – сказал Девлин. На его губах играла безумная улыбка, глаза блестели. – Он ждет. Он готов. Он близко!

Он взял Горела за руку. Стрелок пошел за ним, не в силах сопротивляться. Они двигались в глубину помещения, перешагивая через спящих, Девлин поднес к губам палец, подчеркнуто предупреждая – тише. Кое-кто из спящих стонал. Одна из женщин приподнялась и посмотрела на них.

– Пора, Девлин? Уже пора?..

– Не для тебя, Стальная Хромая! – засмеялся Девлин. – Хромая, Хромая, уродина Хромая, твое время еще не пришло!

– У меня есть деньги, – сказала женщина. Потом: – Я… я могу достать еще. Достану больше.

– Ну так достань.

Больше не обращая на нее внимания, он повел Горела дальше. Женщина смотрела им вслед, потом со вздохом снова легла. Горел услышал ее сдавленные всхлипы.

Они пришли в конец зала. Девлин выпустил руку Горела и наклонился, зажигая расставленные полукругом свечи. Одна за другой они загорались, и внутри этого желтого пунктира был заключен бог.

5

Прикованный к стене стальными полосами. С женской грудью и мужскими половыми органами. Обнаженный. С глазами, как два темных круга, с губами толстыми, разбитыми, влажно блестящими. Безволосое тело, член маленький и сморщенный. Тело бога покрывала испарина, капельки мелкие, как пылинки.

Пыль.

Горел преклонил колена перед богом. Рука Девлина начала гладить его по голове. Горел смотрел на плененного бога, а бог смотрел на него – бездонными дырами глаз…

– Лучше пыли, – прошептал Девлин. – Ты хочешь знать, что я украл, Горел? Я взял только то, что было мне обещано! Тебе оно нравится, Горел? Я вижу, ты отмечен, я чувствую твою потребность, старый друг, твое желание! Ты хочешь!

– Да! – сказал Горел. – Да!

– Тогда «черный поцелуй» твой, Горел из Голириса.

Он почти не сознавал присутствия Девлина. Мир сократился до полукруга свечей. Горел чувствовал запах бога, острый, сладкий, подавляющий запах пыли, и знал, что нуждается в этой пыли так, как ни в чем никогда не нуждался. Он на четвереньках медленно подполз к богу. Если пламя свечей причиняло ему боль, жгло его плоть, он не сознавал этого и ему было все равно. Плененный бог рвался с цепи, но он был прочно прикован. Горел смутно чувствовал, как просыпаются другие, их желания сливались с его стремлением. Он подполз к обнаженному богу и протянул ему свои губы.

Первая понюшка всегда лучшая.

Вспышки света, вспышки сознания. Горел выпадал из мира и возвращался в него. Нечасто ему бывало так хорошо, так… полно. Даже боль из-за утраты дома, из-за того, что его увезли из гордого Голириса, – предательство, боль, страх – все это ушло, осталось только блаженство.

Мелькающие картины, не связанные друг с другом. Странные ощущения. Пот и кислый вкус губ бога… вкус крови и волшебства.

Он лишь смутно ощущал, как руки Девлина обшаривают его, лишают всего несущественного – денег и пистолетов. Смешок у самого уха, горячее вонючее дыхание. Шепот:

– Только первая проба бесплатно…

Ничто из этого не имело значения. Его губы не отрывались от губ бога.

Больше ничто не имело значения. Ничто, кроме «черного поцелуя», ужасного поцелуя богов.

6

Он потом не мог понять, сколько пролежал так. Время утратило значение. Все утратило значение. Темный зал превратился в рай, единственный рай, какой может надеяться найти человек в этом мире. Грязный матрац, на котором он лежал, стал его домом, более великим, чем исчезнувший Голирис. Ему не нужны были ни деньги, ни пистолеты, у него не осталось ни знаний, ни желаний. Все было так, как и должно быть здесь, в чертоге нагого бога.

Нагой бог… бог в оковах… из какого темного логова он поднялся, из какого первобытного болота выполз с Четверопалом, своим пророком и учеником? Горела это не волновало – как и все прочее. Он ни в чем не нуждался, он сам обратился в ничто.

Поэтому он лишь смутно ощутил наконец, что кто-то движется среди тел проклятых, среди криков и смеха. Чья-то рука протянулась к нему и затрясла, приводя в сознание. Далекий голос сказал:

– Придурок.

Горел улыбнулся или попытался улыбнуться. Рука ударила его раз, другой.

Горел хотел ударить в ответ, но не смог поднять руку.

Голос произнес:

– Девлин, если он мертв, ты следующий на очереди.

– Он жив, жив, – ответил плаксивый голос. – Мертвец для меня бесполезен, он никому не нужен, кроме богов за вуалью.

– Боги, – произнес другой голос. – Избавь меня от богов и их приверженцев.

– Ты ведь… ты не навредишь ему? – вкрадчивый голос, голос Четверопала.

– Горел?

– Мой бог, – сказал Девлин, – в дыру Горела и всех, кто с ним.

– Думай, что болтаешь, человечишка. А теперь подними его, пусть протрезвеет. Он мне нужен.

– Он ни на что не годится без новой дозы пыли.

– Так раздобудь пыль, и поживей. У меня скоро лопнет терпение.

Руки потащили Горела, подняли его. Он пытался сопротивляться, но его опять подхватил «черный поцелуй», и он покорился.

– Пусть выспится. А что касается пыли…

– Я заплачу за нее.

– Почему не сказал с самого начала?

– Только подготовь его, иначе потеряешь еще один палец.

Тьма, свет. Его несут. Запах колдовства постепенно рассеивается. На него льют холодную воду, он кричит. Его растирают, не слишком нежно, потом снова поливают холодной водой.

Затем следует прикосновение чего-то мягкого. Полотенце.

Голос произнес:

– Вытрись. Справишься, а?

Он не уверен.

Голос кажется знакомым. Он вытирается как можно более тщательно. Его куда-то тянут, сзади касается что-то мягкое. Кровать, на этот раз никаких тараканов.

Он уснул.

Когда он проснулся, в комнате было очень светло. Горел мигнул, отгоняя слезы.

– Рад снова видеть тебя в мире живых, – произнес голос. Знакомый голос.

Он сел и посмотрел на маленького человека, сидящего у его кровати. Тот язвительно улыбнулся. Левого глаза у него не было, глазницу закрывала простая кожаная полоска. У него были седые волосы и пролысина вдоль старого шрама.

Он курил тонкую самодельную сигару.

Горел сказал:

– Мозер?

– А ты ждал Четверопала?

– Я никого не ждал. – Он посмотрел на своего спасителя, сжав кулаки. – Ты забрал меня оттуда?

– Ты нужен мне в рабочем состоянии. – Любопытный взгляд. – Но где ты…

Горел покачал головой:

– Странствующий бог. Откуда-то с юга… Долгая история.

Мозер тоже покачал головой:

– Рад тебя видеть, Горел.

– Я тоже.

Горел коснулся головы. Саднит. Он заметил, что руки покрыты язвочками укусов. Клопы.

Он нерешительно почесался:

– Я думал, ты мертв.

Его друг только улыбнулся:

– Я услышал, что ты здесь.

– От кого?

– Четверопал пытался продать мне твои пистолеты.

– Этот маленький…

Мозер показал головой:

– Они здесь. Сила уже вернулась к тебе?

Пистолеты лежали на столе у постели, на рукоятях блестела семиконечная звезда Голириса. Горел сказал:

– Я только…

– Да?

– Нужно чуть-чуть, щепотку.

Наступила тишина. Мозер перестал улыбаться.

Он затянулся сигарой и задержал дым во рту, потом выпустил. Лицо окуталось голубым облаком.

Он сказал:

– Может, зря я тебя выпустил.

– Да пошел ты, – ответил Горел.

Он встал, потянулся к пистолетам. Мозер не дрогнул ни единым мускулом. Горел взял пистолеты, проверил один, потом другой. Мозер курил и ждал. Убедившись, что пистолеты в порядке, Горел оделся, побрился и потянулся. Он не думал, что сможет съесть хоть что-то… но попробует. Когда он повернулся к Мозеру, маленький человек докурил сигару и вместо нее держал в руках небольшой бумажный пакет. Он бросил пакет Горелу.

Горел поймал его, осторожно открыл и взял щепотку пыли. Поднес к носу, вдохнул и улыбнулся.

– Что за работа? – спросил он.

7

– Да ничего особенного, – сказал Мозер.

Они находились возле разрушенного храма. Девлин Четверопал стоял в грязи на четвереньках, а Горел прижимал ствол пистолета к его лбу.

– Пожалуйста, Горел… Все это ужасная ошибка!

Горел сильнее прижал ствол к зеленоватой коже.

– Слушаю, – обратился он к Мозеру.

– Всего лишь грабеж, схватить и бежать… Сам знаешь, как это делается.

– Ага. А зачем?

– Горел, пожалуйста, отпусти меня! То, что произошло в Мосайне, не моя вина.

– Заткнись, – сказал Горел. – Мозер?

– Образ, только и всего. Слушай, ты решил его прикончить или что?

– Еще не решил.

– Он может еще принести пользу, – задумчиво сказал Мозер.

– От вора с четырьмя пальцами никакого толку.

– Но пистолет он способен держать, Горел. Чтобы нажать на спуск, нужен всего один палец.

– Значит, работа грубая?

– Ты ожидал чего-то другого?

Горел пожевал сигару.

– Священный образ? – спросил он.

– А ты знаешь другие?

– И где находится этот образ?

– В храме, Горел, – сказал Мозер. – Где они обычно бывают?

– Понятно, понятно, – сказал Горел.

Он пожевал сигару и небрежно ударил рукоятью пистолета Девлина по голове. Тот закрыл ладонью лицо и упал на землю. И с ненавистью посмотрел на ствол пистолета.

– Вставай, – сказал Горел. – Я тебя не убью… сегодня.

Девлин медленно встал. Вытер кровь с пальцев и облизал их. Горел с отвращением отвернулся, и Девлин улыбнулся.

– Не убьешь? – спросил он.

– Сегодня твой счастливый день, – сказал Мозер.

– Значит, я тебе нужен?

Горел пожал плечами.

– А где находится этот храм?

– Слышал когда-нибудь о Водопаде?

– Нет, нет, – сказал Девлин. Он качал головой из стороны в сторону и начал отползать, пятясь. – Нет-нет-нет-нет-нет. Я не пойду к…

На этот раз пистолет ему в лицо направил Мозер. Горел посмотрел на него, выплюнул окурок сигары и улыбнулся.

– Тебе нужна эта работа? – спросил он. – Или нет?

Пистолет, смотревший в лицо Девлину, был исчерпывающим ответом.

В тот же день они уехали из этого глухого угла. Оставили позади умирающего бога и толпящихся вокруг него кормящихся поклонников. Кто знает, подумал Горел, возможно, бог будет процветать за счет потребностей верующих. Не хиреть, а расти, и когда-нибудь в этом одиноком месте родится новая вера.

Случались и более странные вещи.

Хотя Девлин горько сетовал на потерю собственности и связанных с ней выгод.

Они когда-то вместе участвовали в злополучной кампании в Мосайне, в землях Романго, далеко отсюда. Горел, тогда еще юный сорвиголова, только-только покинул Нижний Кидрон. Он записался в отряд наемников, где каждый был свирепее и неуправляемее остальных. Все они были молоды и имели вкус к убийствам: Горел, и полумерлангаи Джерико Мун, и Девлин Четверопал…

Но какими бы крутыми они себя ни считали, ничто не могло подготовить их к болотам Мосайны…

…где щупальца тумана пронизывают воздух.

…где местность вокруг постоянно меняется.

…где люди просто… исчезают.

Нельзя сражаться с тем, чего нет. Отделившись от основного войска, их отряд все больше углублялся во владения древних.

…Кем были твари, населявшие кошмарные болота, он так никогда и не узнал. Он помнил только круг столбов-тотемов, внезапно возникший в тумане, глядящие на них отвратительные резные лица, живые и блестящие глаза… резкие прорези ртов в дереве.

Когда они овладевают тобой…

Уйти было невозможно, и крики жертв прорезали туман и вечные сумерки этого места и длились много часов, все время ужасного жертвоприношения.

Это он запомнил отчетливее всего. Бесконечные крики в болоте.

Только один смог уйти.

Девлин.

Он потерял всего лишь палец.

Только позднее, спустя много дней, они поняли, какую страшную сделку заключил вор с древними. Как он заплатил за свою свободу жизнями товарищей.

Он крыса, и вор, и предатель, и Горелу хотелось его убить, но Мозер был прав: Девлин мог пригодиться для дела.

Они уезжали от этого унылого места по мертвым землям, направляясь к плодородным пространствам за ними.

Горел не был дураком. Он знал, когда его обманывают. Но он был в долгу перед Мозером, как Мозер был в долгу перед ним, и ведь этот человек специально его разыскивал… а еще ему просто было любопытно. Он много слышал о том месте, куда они направлялись.

О Водопаде.

8

Они услышали его задолго до того, как увидели.

Большой водопад, давший городу название, низвергался с высокого плато Тарш, граничившего с мертвыми землями и тянущегося до самых гор Зул-Вар. В этих горах, где когда-то жили и истребили друг друга в разрушительной войне две родственные древние расы, зул и вар, ледники питали реку Нириан. Длинная, широкая и величественная река неторопливо проходила огромное расстояние, чтобы наконец низвергнуться в Священный Бассейн. Конечно, это был никакой не бассейн, скорее небольшое озеро. Отсюда вода текла спокойнее, выходила из Священного Бассейна и растекалась по множеству старательно выкопанных каналов и протоков со сложной и изобретательной системой шлюзов, обросших многочисленными островами, дамбами и насыпями, среди которых раскинулся большой многолюдный город.

Вырубленная в камне тропа круто взбиралась, змеясь и петляя, по горному склону к плато Тарш, позволяя любому жителю города подняться на вершину к водопаду. Тропой, длинной, трудной и крутой, тем не менее часто пользовались. Она называлась Тропой Вознесения.

Небо было спокойным, воздух свежим и ясным. По небу пролетел зимородок. При приближении к воде она казалась путникам поразительно голубой, и на ее фоне ухоженная городская растительность выглядела свежей и зеленой. Повсюду, создавая ало-сине-желтый хаос, росли цветы, и их запах наполнял воздух, словно аромат духов. Аккуратные бревенчатые дома стояли на сваях, по множеству мостов со смехом бегали дети.

Картина была мирная, идиллическая, и Горел решил, что ее лишь слегка портят плывущие по воде прекрасно сохранившиеся трупы.

Но это все они увидели немного позже.

К городу подошли сразу после рассвета. Они нашли тайник Мозера. Здесь Горел обнаружил одежду, запас оружия, поразивший даже его, и маленький весело разукрашенный фургон с надписью «Мимы».

Рядом с фургоном был привязан осел.

Горел посмотрел на осла, потом на Мозера.

– Все это оказалось здесь совершенно случайно?

– Предусмотрительность себя окупает.

– Но за чей счет?

Мозер пожал плечами:

– Какая тебе разница? Клиент есть клиент.

– Мне не нравится, чем пахнет эта работа, – сказал Горел. Мозер усмехнулся и бросил ему мятый бумажный пакет. Горел открыл его и посмотрел на порошок.

– К тому же, – сказал Мозер, – город очень старый, основан в незапамятные времена, и неизвестно, какие тайные знания здесь скрыты. Возможно, здесь что-нибудь знают о твоей родине.

Явная приманка, Горел знал это, Мозер тоже; а уж Четверопал знал наверняка.

Что не превращало сказанное в ложь.

Горел взял щепотку, маленькую щепотку, только чтобы смягчить остроту момента.

– Хорошо, – сказал он. – Но что насчет фургона? Никто не поверит, что мы не те, кем кажемся. Любой ротозей заметит оружие.

– Я все предусмотрел, – сказал Мозер. Горел подозрительно посмотрел на него. Тот порылся в спрятанной сумке цвета коры и достал три амулета. Один отдал Девлину, один Горелу, а третий оставил себе.

Горел уставился на амулет. Он был сделан из теплого металла, легок на ощупь и покрыт сложными кругами и линиями, которые словно шептали ему о чем-то, только он не мог понять, о чем…

Он, конечно, знал, что это такое. От амулета разило колдовством.

– Они одноразовые, – почти виновато сказал Мозер. – Но их хватит, чтобы мы смогли пройти. Только не надевайте их, пока не подъедем к самому городу.

– А это откуда?

Мозер пожал плечами.

– Еще не поздно повернуть обратно, – сказал он. – Если не хочешь браться за это дело.

– И что же ты будешь делать без меня?

– Незаменимых нет, Горел.

Они смотрели друг на друга, но сомнений в исходе у них не было.

На другой день рано утром по равнине к городу Водопаду подъехали три скромных мима в пестро раскрашенном фургоне. Фургон тащил терпеливый ослик. Особенно глазеть было не на что: три бедных актера, потрепанных в дороге непогодой и жизнью. У одного не хватает пальца на руке. Они ехали молча и смогли услышать гул задолго до того, как добрались до места, – непрекращающийся невероятно громкий гул воды, падающей с большой высоты.

Над городом Водопадом всегда стоят радуги. Вечные брызги воды в воздухе преломляют солнечный свет, создавая множество радостных красок, а по ночам, когда с теми же брызгами взаимодействует лунный свет, можно увидеть серебряные радуги.

Чтобы попасть в город, нужно пересечь большой канал, который успешно служит защитным рвом, преграждая дорогу захватчикам, и именно тут Горел впервые увидел трупы. Они плыли под поверхностью воды с открытыми спокойными глазами, касаясь ноздрями поверхности, словно готовы были в любой момент подняться с той стороны и опять начать жить. Но кожа у них была выщелоченная, белая, почти прозрачная, и глубина их погружения никогда не менялась, лишь изредка их толкали новые трупы, принесенные течением.

– Священный Бассейн, – прошептал Девлин и вздрогнул.

– Замолчи, болван!

Рука Горела легла на рукоять пистолета. Он надеялся, что заклинание подействует и скроет их.

В город вел единственный мост, и на той стороне виднелись одни охраняемые ворота. Стражники – наемники-эбонги, большие, похожие на жуков существа с головами, напоминавшими здоровенные шлемы, непрозрачные, словно из полированного черного камня, – в руках держали ружья.

– Стой!

Мимы послушно остановились.

– Цель посещения?

– Мы скромные актеры, хотим показать свое невеликое искусство…

– Показывайте.

– Прошу прощения?

– Я сказал, показывайте!

Следующие пять минут стали худшими в жизни Горела. А это кое-что значило. Он, Мозер и Девлин прыгали, притворялись, будто закрыты в невидимом стеклянном сосуде, поднимаются по невидимой лестнице или спускаются по невидимым ступеням, и все это происходило в полной тишине. Они были ужасны. Горел ждал, что их обман вот-вот будет раскрыт и начнется смертельная схватка с эбонгами. А ему не хотелось столкнуться с такой злобной расой, не имея вооруженной до зубов армии за спиной.

Однако когда они закончили, послышалось короткое шипение выдыхаемого воздуха, что у эбонгов могло соответствовать одобрительным аплодисментам.

– Проходите. Но предупреждаю, что здесь не слишком большой спрос на мимов.

– И рента очень высокая, – сказал другой стражник.

– Если хотите знать мое мнение, вам лучше держаться низин, – сказал третий. – И будьте осторожны, а не то услышите Призыв.

Его коллеги повернули к нему головы-шлемы, и наемник ускользнул, если к эбонгам вообще применимо это понятие. Мимы покорно поблагодарили стражников, проехали в открытые ворота и оказались в городе.

И тогда Горел услышал. Он понял, что слышит это уже какое-то время, с тех пор как они приблизились к городу, но сейчас это звучало отчетливее.

Что-то вроде слабого хрустального звона…

Тихий призыв на самой границе слышимости.

9

Когда они оказались внутри, амулеты начали терять свою силу. Три будущих грабителя нашли ветхую гостиницу, стоявшую на пересечении двух каналов. Здесь они тщательно проверили оружие, пока Мозер излагал свой план.

Как и когда Горел встретил Мозера – история долгая и не слишком интересная. Это было во время памятного неприятного инцидента с демонами-священниками Крага. Излишне было бы говорить, что оба они едва спаслись, а Мозеру об этом до сих пор напоминает небольшой шрам. Горел не знал, откуда он родом. У него было совершенно белое лицо представителя племени варваров, живущих высоко на снежных вершинах гор Бейзар. Горел доверял ему – насколько вообще мог кому-либо доверять. Девлину он совсем не верил, но ненадежность этого человека сама по себе была некоей гарантией.

Город оказался… странным.

Чистый, процветающий, упорядоченный – небольшой оазис спокойствия в яростном мире.

У Горела была возможность разглядеть трупы в канале, когда те медленно проплывали мимо гостиницы.

В воде плыли трупы представителей множества рас. Людей, авиан, мерлангаи, эбонгов и многих иных. Никто не знал, откуда они и сколько пролежали здесь, превосходно сохранившись в холодной воде, текущей из Священного Бассейна.

На его глазах по течению прибыло новое тело, проплыло по каналам и наконец нашло место, где осталось навсегда, погруженное в воду. А на пороге восприятия всякий раз слышался слабый звон колокольчика, своего рода приглушенный смех, приглашение.

Он видел, как женщина вдруг перестала выбирать товар в лавке, уронила сумки и замерла как зачарованная. Рядом стоял ее ребенок, девочка. Лицо женщины осветила прекрасная улыбка, и она пошла прочь, бросив и покупки, и девочку. Девочка побежала за мамой, но женщина не обращала на нее внимания; хозяин магазина и продавщица цветов с добрым лицом удержали девочку и постарались как могли утешить ее.

А мать ушла.

План был прост.

В Водопаде только один бог.

Богу Водопада посвящено много маленьких храмов, разбросанных по всему городу, но главный храм – один. Большой Храм занимает целый остров выше по течению. Тропа к Падению проходит мимо него и уходит дальше, на плато.

Храм охраняется не так чтобы очень, потому что кто же посмеет потревожить бога в его собственном жилище?

– Образ внутри храма, – сказал Мозер. – Он маленький, синий, неопределенной формы… отдаленно напоминает фигуру человека. Сделан из Льда-VII. Одни утверждают, будто в нем заключена душа бога. Другие считают его обычным произведением искусства. Надо войти и забрать образ. Окончательная цель…

– Убийство, – Девлин усмехнулся.

Горел уставился на своих спутников. Улыбка Девлина была отвратительной, Мозера – решительной.

– Убийство?

– Послушай, Горел. Это не первый бог, которого ты убьешь. На самом деле ты почти единственный в своем роде специалист по таким делам.

– Поэтому я здесь?

– Ты хотел бы оказаться где-нибудь еще? Мы задерживаем тебя, мешаем выполнить какую-то важную задачу?

Горел закурил сигару и посмотрел на них. Он начал задумываться о том, кем в конечном счете был тот загадочный купец-апокрит, который его нанял, и как потом Мозер сумел его найти…

Но Мозер был прав. Работа есть работа, к тому же у Горела была своя цель пребывания здесь. Поэтому он приветливо кивнул и сказал:

– Пойду осмотрюсь. Старайтесь не попадать в неприятности.

– Думаю, неприятности начнутся чуть позже, – сказал Мозер, а Девлин шумно причмокнул, облизнув влажные зеленые зубы, и усмехнулся. Он оставил их чистить и проверять оружие.

10

Конечно, он знал о боге Водопада.

11

Горел не был дураком, а слава Водопада разошлась далеко и широко.

Он пошел по Тропе Восхождения. Сначала дорога была мощеной и вилась по улицам города и маленьким мостам. Люди смотрели на него молча. Он увидел храм, большой внушительный комплекс из прекрасного белого камня. Горел обошел храм и вскоре достиг первого склона. Там город кончался, и начиналась собственно Тропа.

Вырубленная в скале, она шла вверх очень круто, с большим наклоном. Из-под ног катились мелкие булыжники. Подъем был медленным и трудным, но вдоль Тропы кое-где можно было остановиться и отдохнуть – в небольших нишах, вырубленных в скале. Горел не торопился. Он наслаждался подъемом (наверху воздух прохладнее), а когда поворачивался и смотрел на город Водопад, то видел вдали за ним равнины и мертвые земли, а еще дальше, совсем далеко, возвышался Черный Тор.

Он подумал о Кеттле. Не проходило дня, чтобы он не думал о Кеттле.

Карабкаясь наверх, он почти не встречал прохожих. Заметив человека, он с удивлением понял, что это та самая женщина, которую он видел раньше. Она отдыхала в одной из ниш с прежним счастливым и отсутствующим выражением лица. Казалось, она его не видела, и он прошел мимо, расстроенный.

Призыв… нет.

Призыв.

Сейчас он слышал его яснее. И чем выше поднималась Тропа, тем явственнее он слышал грохот водопада, чувствовал на лице его брызги, и глаза его слепил взрыв радуг; «идем, идем» – пел Призыв, но все еще тихо, обращенный не к Горелу, а к кому-то другому. Горел из Голириса поднимался по Тропе Восхождения и взошел наконец на плато Тарш, где течет река Нириан, пока не достигнет обрыва.

Теперь он видел все. Он стоял в месте под названием Падение. Приближаясь к нему, река текла все медленнее, почти сонно. Ряд скал замедлял ее течение, и вода срывалась за край с видимой неохотой. А когда падала, превращалась в гремящий водопад. Горел видел далеко внизу белый туман, сотворенный падением воды в Священный Бассейн.

Он долго стоял там.

Когда женщина достигла наконец Падения, на ее лице по-прежнему читалось блаженство. Хотя дорога должна была бы утомить ее и измотать, ее поведение никак не изменилось. Она долго стояла неподвижно, улыбаясь пустой, рассеянной улыбкой. Она словно не замечала Горела, или ей было безразлично его присутствие.

Потом она сделала шаг, другой, и Горел выкрикнул предостережение – женщина шла прямо к пропасти, которая и была Падением. Она вела себя так, словно его здесь нет вовсе, однако когда он подошел к ней, желая остановить, она оттолкнула его, не сердито, но так, как избавляются от чего-то слегка раздражающего.

Приди… приди…

На мгновение Призыв стал слышен так отчетливо, что едва не заглушил все чувства Горела. Он чересчур поздно увидел, что женщина встала на край скалы. Потом она сделала еще шаг – и исчезла.

Горел подполз к краю и глянул вниз. Он увидел, как она падает. Падала женщина неизящно, просто падала, пока ее не подхватила вода и не скрыла из виду.

Горел из Голириса долго оставался на краю Падения, и мысли его были тревожны. Но он не бездельничал. Закончив, он спустился по Тропе и вернулся в гостиницу, где его ждали спутники. К тому времени уже наступила ночь. Звезды светили холодно и равнодушно, воздух полнился запахом «черного поцелуя». Он вдруг понял, что с момента приезда в город ему не требовалась доза. Наркотик был повсюду вокруг них, природный и изобильный, как вода.

Он понял также, что все здесь в таком же рабстве у «черного поцелуя», как он.

Никто не знал, когда возник город и прыгнул в ревущие струи первый человек. Город рос, и бог рос вместе с ним. Город процветал, и бог тоже. Они питались друг другом.

А теперь кто-то хотел, чтобы бог умер.

Когда он вернулся, Мозер и Девлин были готовы. Слов не требовалось. Все трое были вооружены.

Они осторожно выскользнули наружу, и только пролетающая цапля видела, как они шли по улицам.

12

Позже, когда он бежал, а Девлин лежал в канаве с вышибленной половиной мозга, а Мозер на четвереньках пытался отползти от Говорящего-с-Водой, его тоже никто не видел. Добрые жители Водопада знали, когда нужно запирать двери и закрывать ставни, и в городе, погруженном в лунный свет, царила тишина.

Дело было дохлым с самого начала. Сам воздух города говорил о том, что это чистое безумие.

Тем не менее они пошли.

Через мост в храмовый комплекс.

Где пахло благовониями и пели жрецы.

Где утки и гуси собирались в каналах, в которых лежат мертвецы.

Они углубились в храм в поисках внутреннего святилища.

Послушница с ангельской улыбкой поливала лилии. Мозер застрелил ее, и выстрел гулко разнесся по всему острову…

Когда появились два других послушника, моргая, чтобы разогнать сон, Девлин застрелил их.

Синий образ был там, где, как и сказал Мозер, ему полагалось быть.

Маленькое бесформенное изображение, смутно напоминающее фигуру человека, могло быть и изображением водопада.

Трое направились к образу.

И тогда появились Говорящие-с-Водой. Жрецы бога Водопада. В просторных белых одеяниях, с водяными цветами в волосах. Глаза у них были совершенно пустые, и двигались они абсолютно одинаково. А в руках держали ледяные мечи.

Губы их шевельнулись одновременно и одинаково, словно говорил лишь один:

– Не укради.

– Да пошли вы! – сказал Девлин и начал стрелять. Ледяные клинки задвигались с идеальной слаженностью, отражая выстрелы. Девлин с воплем ярости снял со спины дробовик и выстрелил раз, и другой, пока не попал в живот одному из Говорящих. Тот упал на землю, но губы его продолжали шептать синхронно с другими:

– Не укради!

Горел и Мозер разошлись в стороны, и тогда-то Горел увидел трупы. Они поднимались из воды, из канала. Вначале один, потом другой, и еще. Люди, эбонги, два мерлангаи, авианин, стряхивающий воду с перьев. Тела их превосходно сохранились в воде. Теперь их глаза открылись, единая сила оживила их, и они, погружая руки в канал, доставали оттуда ледяные мечи. И теснили троих незваных пришельцев.

– Вы принесли мечи? – завопил Девлин. – Что такое эти проклятые мечи против пуль?

Горел выстрелил. Он стрелял спокойно, методично, бесстрастно. Это был своего рода научный эксперимент, вопрос соотношения сил, а не крови. Эти существа из воды когда-то были живыми, но сейчас – нет, а трупы – всего лишь трупы. Он стрелял не для того, чтобы убить, а чтобы разрушить, стрелял по черепам, по коленным чашечкам, по костлявым пальцам, стрелял, чтобы лишить их способности действовать, а если удастся – уничтожить. Он был хорош в своем деле. А иначе он не смог бы выживать так долго. Может, он и не был лучшим – существовало множество рассказов о легендарных стрелках, таких как Шестипистолетный Смел из Верхнего Кидрона или И-Шэн Непобедимый, который убил морского змея Ога, или волшебник Дер Флигенмелькер, который собирал головы врагов, и эта груда черепов, по слухам, ко времени его исчезновения поднялась выше горы, – но все это были только легенды, истории, которые приглушенными голосами рассказывают у бивачных костров. Из далекого прошлого, а Горел – из настоящего. Сейчас он был лучшим и должен был остаться лучшим, пока кто-нибудь не застрелит его, если сможет. Он не собирался уступать.

Люди доставали из сумок все новые принесенные с собой пистолеты. Но появлялось все больше тел, их ледяные мечи холодно сверкали в лунном свете, и Девлин вскрикнул, когда меч едва не отрубил ему руку, а Горел отступал туда, откуда они пришли, а Мозер продолжал стрелять со спокойным и решительным лицом, как игрок, просчитывающий свою сдачу.

Крови было очень мало. Существа, поднимавшиеся из воды, пробыли в ней слишком долго, подумал Горел. В их жилах текла – если в них вообще что-то текло – какая-то аметистовая жидкость; выливаясь из тел, она свертывалась и ускользала обратно в канал.

– Мы не можем сдерживать их вечно, – закричал Мозер.

И все это время Говорящие-с-Водой продолжали петь, синхронно двигая губами, и тела из канала вставали между ними и стрелками.

– Прикройте меня! – крикнул Горел и побежал. Тела по обе стороны от него падали под пулями Девлина и Мозера. Горел скользил на лиловом ихоре, инерция несла его вперед, пока он не натолкнулся на эбонга и не отлетел в храм. С пистолетами в обеих руках он подскочил к Говорящим. В это мгновение он заглянул им глаза. Трудно сказать, что именно он в них увидел.

Горел нажал на оба курка.

С падением Говорящих нападение неожиданно прекратилось. Трупы не валились наземь, но продолжали неподвижно стоять, зловещие фигуры в лунном свете. Трое воров переглянулись. У них в ушах еще гремели выстрелы.

Потом, как один, они направились к добыче, забыв о врагах.

Горел добрался до образа первым. Он схватил синего идола за мгновение до Мозера.

Когда он обернулся, Девлин целился в них обоих из пистолетов, гадко ухмыляясь.

– Пора нам разобраться, – сказал он.

Мозер выстрелил, но Девлин опередил его, и раненого Мозера отбросило назад. Вторая пуля просвистела мимо Горела. Он стоял за Мозером, и пуля, предназначенная ему, ушла в стену. Девлин перестал улыбаться, а Горел улыбнулся и выстрелил.

Тело Девлина упало на самый край канала, череп разлетелся на куски, и мозг медленно тек в воду.

Горел на миг обрадовался, что работа закончилась.

– Горел… – сказал Мозер. Он был еще жив. Выстрелом ему разворотило живот, и он пытался удержать в нем свои внутренности. – Помоги…

Горел поднял образ. Он сказал:

– Как его уничтожить?

– Не… знаю… Он сказал…

– Кто тебя подкупил, Мозер? Кто тебя нанял?

– Не важно…

– Для меня важно.

– Это был он! Тот маг из Черного Тора! Тот, что привел к падению Фаланг-Эта и убил Тарата… Он сказал, что ты…

Горела охватила холодная ярость.

– Кеттл? – спросил он. – Тебя послал Кеттл?

– Горел, прошу тебя.

Тут Говорящие-с-Водой, которых застрелил Горел, поднялись с земли. Черные провалы глазниц смотрели на Горела. И все трупы, вышедшие из воды, разом повернулись, все их внимание сосредоточилось на двух мужчинах, живом и умирающем.

Затем Говорящие зашептали.

Они сказали:

– Горел из Голириса.

Мозер попросил:

– Помоги!

Трупы приблизились на шаг, и еще на шаг.

– Мы знаем тебя, Горел из Голириса. Иди к нам. Иди!

– Помоги, Горел. Пожалуйста!

Горел побежал.

Он бежал словно бы без определенной цели, но цель была всегда, она ждала его. Горела не преследовали. Мало кто видел, как он бежит. Однако ноги неумолимо несли его вверх, а голос в голове звучал все громче, пока не превратился в рев бури:

– Приди ко мне… приди!

Он знал его имя. Идол в руках Горела оставался неподвижным. Ноги не слушались. Он чувствовал, как его охватывает спокойствие, а лицо становится умиротворенным. Он вышел на Тропу Вознесения и начал подниматься по ней.

– Много столетий я не встречал людей из Голириса… – сказал голос.

– Ты знаешь о Голирисе?

Губы его шевелились, но срывались ли с них какие-нибудь звуки, не имело значения. Была ночь. Он один на Тропе. Позади лежал мертвый Девлин, умирал Мозер. Еще одна неудачная работа в целой цепи таких же провалов. Но сейчас для Горела все это утратило важность.

– Многие слышали о Голирисе, но никто не видел его, – произнес голос в его голове. – Ты все еще его ищешь?

– Всегда.

– Пора отдохнуть, Горел. Пусть не будет ни желаний, ни потребностей. Я – все, что тебе нужно.

– Нет! – возразили его губы. Его губы не желали повиноваться приказам бога. – Скажи мне. Скажи, как найти путь домой.

– Рано или поздно все кончается, Горел из Голириса. Гибнут империи.

– И твоя?

Но бога его ответ не позабавил.

Горел поднимался и поднимался – без конца. Физические усилия, которых требовал подъем, ничего для него не значили, ведь сейчас он по-настоящему был во власти «черного поцелуя», и каждой клеточкой своего тела ощущал блаженство; он был счастлив, так счастлив, как только может быть счастлив человек.

И все-таки он сопротивлялся. По-прежнему боролся с коварным «черным поцелуем» бога. А ноги продолжали нести его – шаг за неудержимым шагом.

И вот он снова оказался на краю Падения.

Поблизости гремел водопад. В восходящих облаках брызг сверкала лунная радуга.

– Приди ко мне, Горел из Голириса, – сказал бог. – Приди!

Невозможно было противиться Призыву.

Но он медлил. Хорошо, подумал он, что я сумел заранее подготовиться к этому. И Горел занялся вещами, которые оставил здесь, у Падения, как раз на такой случай. Голос бога в его голове подозрительно спросил:

– Что ты делаешь?

Но Горел не ответил. Зов бога звучал громче и настойчивей, и сопротивляться ему было уже невозможно.

На мгновение Горел вспомнил обо всех бесчисленных живых существах, которые приходили сюда до него и сгладили своими ногами камень скалы. Потом и он сделал несколько последних шагов к самому краю и полетел вниз, навстречу своей судьбе.

13

– Что ты сделал? – спросил бог.

14

Первое столкновение оказалось самым скверным. Он ударился о ревущую массу воды, и защитная одежда не смогла погасить этот удар. Потом тросы, прицепленные к обвязке, потянули, и он взлетел вверх, потом снова рухнул вниз, к новому столкновению, но на этот раз не столь сокрушительному; потом прыжки замедлились, и он смог контролировать спуск.

– Что ты сделал! – взревел бог.

Вода падала и падала, толкая его вниз, вниз, вниз, в Священный Бассейн, ударяя о скалы, но Горел приветствовал боль и превратил ее в преимущество. «Поцелуй» больше не держал его. Призыв бога никогда не предназначался для тех, кто достиг Падения, и теперь у него не было власти над Горелом. Он медленно-медленно травил трос, надеясь, что тот выдержит, и постепенно спускался с утеса.

– Расскажи, – потребовал Горел. – Расскажи все, что знаешь о Голирисе.

– Тогда присоединись ко мне. Стань частью меня! И ты будешь знать все, что знаю я.

– Нет.

– Пожалуйста, – сказал бог. – Пожалуйста.

Горел не знал, долго ли длился спуск. Дно внизу казалось неясным пятном. Над головой возвышался невозможно высокий утес. Но наконец он нашел то, что искал. Забился в воздухе, потом прошел через водяную завесу и оказался в пещере, скрытой за водой. Он отцепил обвязку и упал на сухой каменный пол.

И некоторое время лежал, тяжело дыша.

– Ты пришел убить меня! – обвинил его голос. Теперь он звучал испуганно.

– Расскажи мне то, что я хочу знать.

Горел увидел, что это естественная пещера в скале. Когда-то, много тысяч лет назад, она использовалась как усыпальница, в углублениях стены лежали скелеты людей и эбонгов.

Потом она стала своего рода храмом. У дальней стены стоял алтарь, а на нем – примитивная каменная фигура. Что-то живое пряталось за ней, существо вроде хорька или водяной крысы. Злые глаза смотрели на него из тени, но он не обращал на это внимания. В руке он держал синий образ.

– Расскажи, – повторил он.

– Я могу только показать.

В голове замелькали образы. Он проживал сотни мгновенных жизней. Увидел, как впервые пришел на утес наемник-эбонг и с любопытством посмотрел вниз; вверху пролетел авианин и с радостным криком устремился вниз, в воду; экспедиция исчезнувшего народа зулов пришла сюда в поисках оружия и стала жертвой Призыва; охотничий отряд мерлангаи, живущих на воде, приплыл по Нириан и слишком поздно понял, что становится частью бога.

Он увидел, как растет и расцветает маленькая деревня внизу, как становится поселком и наконец большим городом. Видел, как со всех концов в этот город, где над улицами и домами лежал, как заклятие, «поцелуй», сходились люди. Небольшая цена за счастье, подумал он. Время от времени кто-нибудь из жителей города слышал Призыв и поднимался по тропе, чтобы стать частью бога. В сущности не слишком дорогая цена.

– Видишь? Присоединись ко мне! – сказал бог.

– Покажи мне Голирис.

И тут он увидел его. Маленькую фигурку, поднимавшуюся от мертвых земель, волшебника из Голириса. Горел его узнал: слуга отца, второстепенный маг, служивший во флоте, всего лишь еще одно лицо в коридорах дворца; он мог когда-то вежливо улыбнуться ребенку, будущему королю.

Он пришел, прожил какое-то время в городе, услышал Призыв и откликнулся на него.

И Горел понял, что этот человек и сейчас с богом, прочел ненависть и отвращение в его сознании и увидел, что эти ненависть и отвращение обращены внутрь, на самого предателя. Затем он увидел, как волшебники Голириса собрались в темной комнате, увидел, как зреет заговор против королевской семьи. Он увидел, как его самого, совсем маленького, увозят, а отца убивают, увидел беззвучный крик матери, увидел опустевший трон, и затянувшую его паутину, и побелевшие черепа.

– Как мне теперь найти его? – спросил он у призрака.

И услышал, точно слабое эхо:

– Тебе никогда его не найти…

Горела из Голириса охватила ярость, и на время он забыл, где находится. Но постепенно опомнился. Голос бога, слабый, очень испуганный, спрашивал снова и снова:

– Что ты сделал? Что ты сделал?

Горел сидел в пещере, скрестив ноги, и смотрел на водопад. Но, как ни странно, ему казалось, что вода падает все медленнее. Поток иссякал. Водная занавеса разошлась, и голос бога воскликнул:

– Что ты сделал? Ты убиваешь меня!

Но Горел ничего не сделал.

Рядом с ним медленно растекался маленький синий образ.

Водопад умирал.

Все меньше воды стекало вниз, и вот уже Горел мог выглянуть из пещеры и увидеть чистый воздух. Наконец все завершилось, и он подошел к краю, посмотрел вниз и увидел бассейн, теперь не священный. В воде по-прежнему лежали трупы. Он посмотрел вверх и не увидел ни единой капли.

Позади, за алтарем, безмозглое существо – хорек или водяная крыса – зарычало, но Горел не обратил на него внимания. Сидя на полу со скрещенными ногами, он расслабленно закурил сигару и стал ждать.

15

Маленькая изящная фигура зависла в воздухе, прежде чем влететь в пещеру. Она прислонилась к стене, наклонила голову и посмотрела на Горела из Голириса.

– Кеттл, – сказал Горел.

– Горел.

– Это был ты? Ты все это подстроил? С самого начала? Уж очень удачно тот торговец меня нашел, а Мозер оказался в нужном месте в нужное время.

– Я обратился бы к тебе с просьбой, но ведь ты отказался бы.

– Ты мне лгал. С самого начала ты лгал мне каждым словом.

На лице авианина отразилась боль.

– Горел, я…

– Ты говорил, что любишь меня?

– Ты знаешь, что я чувствовал.

– И все же ты меня использовал.

– Разве это не любовь?

Повелитель Черного Тора посмотрел на Горела из Голириса, и Горел из Голириса отвел взгляд, чтобы Кеттл не увидел его слез.

– Зачем тебе все это понадобилось?

– Мне требовалось отвлечься. Чтобы сосредоточить на чем-то внимание бога Водопада. Что-то грубое, явное и действенное.

– Ты использовал меня как наживку.

– Да.

– И все это время ты…

– Мои инженеры выполнили свою задачу. Мы запрудили Нириан. Моя армия прокопала реке новое русло.

– И истощила водопад.

– Да.

– Хитро.

Кеттл пожал плечами.

– Зачем? – спросил Горел.

– Зачем?

– Да.

Кеттл посмотрел на Горела из Голириса глазами, полными слез.

– Близится война, – сказал он. – Грядет враг, против которого бессилен даже я. Я пытался объединить земли, подготовиться… Горел, ты мне нужен. Ты должен быть на моей стороне. Помоги мне. Вернись со мной.

– Никогда.

– Смогу ли я хоть когда-нибудь получить прощение? Я люблю тебя.

Горел ничего не ответил.

Немного погодя маленькая изящная фигура мага унеслась прочь. Еще немного погодя Горел закрепил на поясе обвязку, потянул за веревки и начал долгий медленный спуск по стене утеса к земле.

16

Армия Черного Мага подошла к городу Водопаду на рассвете. Подошла тихо, но не встретила сопротивления. Жители города с тупым удивлением смотрели на солдат, словно приходя в себя после долгого приятного сна, который теперь кончился. Горела из Голириса остановили всего раз, на выходе из города. Но те, кто его задержал, по-видимому, получили приказ сверху, потому что отпустили его, и он уехал, чтобы продолжить поиски исчезнувшего Голириса.

Высоко над городом с того места, которое раньше называлось Падением, владыка Черного Тора смотрел на завоеванный город, но внимание его было приковано к другому.

Очень далеко двигались бесчисленные фигуры. Они шагали, как тени, но это не были тени. Они шли сплоченными рядами. Маршировали по всему миру.

Он видел, как они захватывают города, видел, как они жгут храмы, низвергают богов, ведь боги и волшебство ничего не значили для этих лишенных души фигур. Он не знал, кто они такие. Двигались воины, как автоматы. Колдовство, с каким он никогда не встречался. Что-то древнее, смертоносное и теперь проснувшееся.

Они пришли из пустыни. И принесли с собой запах горящего кардамона.

На ходу они все время повторяли одно и то же.

Это был рев, крик торжества и отчаяния.

Одно слово.

Голирис.

Скотт Линч[26]

Скотт Линч, автор романов в жанре фэнтези, больше всего известен своим циклом «Благородные канальи» о воре и мошеннике, промышляющем в опасном фантастическом мире; в цикл входят романы «Обманы Локи Ламоры» (стал финалистом «World Fantasy Award» и «British Fantasy Award»), «Красное море под красным небом» и «Республика воров», а также собрание рассказов из того же цикла «Канальи и ножи». В данный момент он ведет онлайн-сериализацию романа «Королева железных песков» на своем веб-сайте www.scottlynch.us. Он живет со своей женой, писательницей Элизабет Бир, в Массачусетсе.

Дым золота – это слава

Плывите три дня и три ночи на север от городов Полумесяца по бурному черному морю и обязательно обнаружите оконечность Ормскапа, цепи огнедышащих гор, которые, точно шрам, окольцовывают крышу мира. Там, на отмелях, где пар поднимается тысячью занавесов, вы увидите разваливающуюся пристань, а от нее сможете пройти к останкам разрушенного города, который с начала сотворения не имел четкой планировки. Он поднимался на этих скалах слой за слоем, как будто десять слепых пьяниц намазывали маслом один и тот же кусок хлеба.

Южная оконечность Ормскапа до сих пор называется Наковальней Дракона. А город под этой горой когда-то назывался Хелфалкин.

Не так уж давно он был волшебством, и убежищем, и тюрьмой, приютом самых отчаянных воров на всем дышащем свете. Совсем недавно все они видели во сне сокровища горы. Одну треть всех сверкающих камней и драгоценных металлов, когда-либо извлеченных из недр, – так, во всяком случае, утверждали ученые.

Вот что принес сюда дракон – и возлег, размышляя о сокровищах, последний представитель драконьей породы, который будет говорить с нами.

Сейчас город пуст. Ветер воет в выбитых окнах домов без крыш. Даже если тысячу дней лизать камни горы, не найдешь столько золота, чтобы хватило позолотить одну букву в рукописи монаха.

Хелфалкин мертв, и дракон мертв, а сокровище словно никогда не существовало.

Кому и знать это, как не мне. Я тот, кто проиграл пари, поднялся на Наковальню и помог уничтожить всю эту проклятую штуку.

Я рассказываю эту историю раз в год, в канун Галена, и ни в какой другой день. Некоторые из вас уже слышали ее. Я считаю, что вы пришли послушать ее снова. Как и другие рассказчики, ради полчашки опивков эля я солгу о цвете глаз родной матери, но вы сами подтвердите новопришедшим, что в этой истории я ничего не приукрашиваю. Я не углубляю тени и не смягчаю страдания. Один вечер в году я рассказываю все как было и в этот вечер не беру денег за рассказ.

Выслушайте его сейчас. Собирайтесь поближе, как хотите. Толкайте соседей. Проливайте выпивку. Смейтесь раньше времени над глупыми шутками и смотрите на меня, точно овцы, которых тюкнули по голове, – мне будет все равно, ведь я закален долгим опытом. Клянусь, что, если мы хотим расстаться друзьями, в этой моей чашке не прозвенят ни медь, ни серебро. Сегодня вы платите мне едой, выпивкой и просто вниманием.

А теперь позвольте начать.

Первое: как я связался с обаятельными безумцами, которые покончили с моей рискованной карьерой

Был год Ворона с Согнутыми Крыльями, и с первых же дней осени у меня началась черная полоса.

То у меня водились деньжата, а через неделю – наоборот. Я по-прежнему не знаю, в чем было дело. Неудача, ошибки в оценках, козни врагов, колдовство? Не важно. Когда вас бьют ногами в лицо, все сапоги выглядят одинаково.

Я давно не скрываю сути моей прежней работы. Те из вас, кто найдет этот откровенный рассказ о чисто исторических событиях тревожащим, конечно, могут замолвить за меня пару слов перед Галеном, и я скажу спасибо, так как сомневаюсь, что старому вору может помешать лишняя молитва о нем. В те дни я бы только рассмеялся. Молодые воры считают, что удача и крепкие колени никогда никуда от них не денутся.

То лето я начал с того, что украл четыре волшебных светильника из слоновой кости из храма Облачных Садов в Порт-Раугене. Я несколько недель вырезал очень похожие деревянные копии и красил их белой краской. Я подменил светильники вечером, вышел, никем не замеченный, передал подлинные предметы клиенту и с утренним приливом отплыл прочь очень богатым человеком. Через несколько недель я оказался в Хадринсберке с головной болью и навязчивыми воспоминаниями об исчезнувших невесть куда деньгах. Не важно. Я отыскал склад, который охраняли не слишком изобретательно, и украл корзину лучших сулагарских стальных замков. Замки и ключи к ним я продал неразборчивой торговой гильдии, потом за двойную цену продал восковые слепки этих ключей злейшим конкурентам гильдии. И расстался с Хадринсберком. Отправился в города Полумесяца.

Там я выдал себя за джентльмена на отдыхе и под этой личиной стал изучать перспективы и слухи в поисках легкой добычи. Увы, легкая добыча, должно быть, стаями мигрировала в другие места. Я старался избыть досаду, обращаясь к самым сомнительным привычкам, и вот тогда подкралось невезение. За игровыми столами я все просаживал. В кредит мне никто не давал ни гроша. Все мои должники заперли двери, а все, кого мне следовало избегать, толпами ходили по улицам. И, не успев понять, что происходит, я уже ночевал в конюшне.

Тогда я вежливо обратился к местным представителям моей профессии. Моя горячая просьба была встречена весьма прохладно. В этой земле словно вспыхнула эпидемия честности, и никакие планы не осуществлялись; так, по крайней мере, мне ответили. Никому не требовалось организовать похищение, или вскрыть сейф, или осквернить могильник.

Это был тупик. Признаюсь, отчасти я сам это заслужил. При всей своей с таким трудом приобретенной профессиональной репутации я, чужак, должен был засвидетельствовать свое почтение ворам городов Полумесяца на несколько недель раньше. Теперь они обо мне знали и следили за всеми потенциальными делами, какими я мог бы заняться. Ветер дул все сильнее, в животе было пусто, а на поясе не хватало дырок. Нужны были деньги! Но весть обо мне распространилась, и о честной работе речи теперь тоже не было. Кто возьмет охранять караван Таркастера Крейла, проклятие десятка караванов? Кто наймет Крейла-Взломщика охранять сейфы менялы? Опасно! Я не мог даже наняться в таверну таскать воду. Вор моего масштаба, с моим опытом? Любой местный вор решил бы, что это прикрытие для какого-то дерзкого замысла, и постарался бы мне помешать.

Быть бедным и в лучшие времена нелегко, но при моей работе быть бедным и известным – боже избави!

У меня не было перспектив. Не было друзей. Я мог бы выиграть соревнование по опустошению карманов с любым человеком на сотнях миль в округе. Но располагал только молодостью и гордостью, горевшей, как разворошенные угли.

Таковы были обстоятельства, ввиду которых я впервые в жизни задумался о Песне Червя Хелфалкина.

Вижу, кое-кто из вас кивает – те, у кого на голове осталось мало волос. Вы тоже об этом слышали. Никто не поет сегодня этот гимн: богатство Хелфалкина исчезло. Но в дни моей молодости не было ребенка, который не знал бы наизусть Песнь Червя. Это было послание самого дракона, последнего и могущественнейшего из них, Губителя Кораблей, Небесного Тирана Глимрауга.

В ней говорилось:

Дерзновенные мечтатели, лелеющие добрые надежды,

Справьтесь с песней-загадкой, с ядом и камнем.

Доставьте завершение и глаза на Наковальню

И принесите домой сверкающие драгоценности.

Хороша песенка, а?

Друзья, этой песней дракон попросту говорит: «Почему бы вам не подняться на гору к моей неприступной сокровищнице, чтобы я мог убить вас?»

С первого же дня, как Глимрауг захватил Наковальню, он стал приглашать и соблазнять нас. Не примите это за благожелательное и чистосердечное гостеприимство, ведь Глимрауг столетиями грабил половину всех населенных земель, сея отчаяние. Ни один дракон по сю пору не соизволил расстаться со своим золотом. Но хотя Глимрауг захватывал караваны и разбивал замки, как яйца, он терпел небольшую общину изгнанников и безумцев в тени своего дома. Очень редко, но он, бывало, даже хватал кого-нибудь, уносил на вершину Наковальни и показывал свои растущие день ото дня сокровища, а потом отпускал, чтобы Песнь Червя звучала еще громче.

Долгие годы тысячи человек принимали приглашение дракона. Никто из них не выжил. Среди них были и хитрецы, и великие герои, чьи имена звучат и сегодня, но никто из них не сумел справиться с песней-загадкой, с ядом и камнем. И все равно являлись все новые, желающие осуществить свою невозможную мечту и победить дракона. Наковальня Дракона становилась последним броском костей для тех, кто поставил на кон свою жизнь – неудачно. Эта цель одинаково привлекала умных, безумных и отчаявшихся. Я подпадал по меньшей мере под две из этих трех категорий, и это простое большинство определило исход голосования. В тот же вечер я на корабле «Красный лебедь» драил палубу и маслил тросы, чтобы заплатить за проезд на край света.

Когда я наконец увидел Хелфалкин, он выглядел так, – последнее человеческое жилище, созданное руками последних людей на дальнем краю апокалипсиса какого-то безумного священника. Солнце цвета обескровленных внутренностей, выйдя из-за края гигантской горы, осветило мешанину перенаселенных покосившихся домов и узких извилистых переулков. Мы плыли через теплое дыхание подводных гротов горы, и воздух там пропах серой.

Многие из вас, должно быть, думают то же, что думал я, шагая по скрипучим бревнам хелфалкинской пристани, – как такое место вообще может существовать и не просто существовать, но процветать? Ответ ищите в скрещении алчности и упрямства. Сюда приходили авантюристы, самоубийцы, безумцы – все те, кто надеялся подняться на гору и каким-то образом украсть сокровища, накопленные за десять тысяч человеческих жизней. Но рвались ли они сразу же попасть туда? Конечно нет.

Некоторым требовалось составить планы, или упиться в дым, или еще как-нибудь воодушевиться. Одни ждали по несколько дней, или недель, или месяцев. Другие вообще не поднимались на гору и застревали в Хелфалкине навсегда, старея в тени своих несбывшихся честолюбивых мечтаний. Вслед за авантюристами приходили поставщики, появлялась выпивка, и игры, и комнаты внаем, и теплая компания, и город превратился в большую усовершенствованную машину по вытягиванию денег у тех, кому они больше никогда не понадобятся. Капитаны немногих кораблей, заходивших в Хелфалкин, заключали с городом сердечное соглашение. За несколько дней работы в пути они привозили сюда любого, но за обратный проезд требовали целое состояние. Поэтому всякий новичок, застрявший в Хелфалкине, вынужден был пытать счастья на горе или, если хотел когда-нибудь уплыть, долгие годы трудиться к большой выгоде хозяев города.

Город кишмя кишел жульем, когда я и еще несколько новичков осторожно осматривали его. В любом месте, куда бы мы ни направились, на каждого из нас приходилось трое мошенников.

– Не дышите драконовым воздухом, не глотнув Чудотворной Очистительной Воды, – кричал бородатый мужчина, размахивая каменным кувшином, в котором явно плескалась смесь мочи с грязью. – Будьте осторожны! От драконьего воздуха у вас сделаются волдыри, нарывы, страшная мигрень и понос, как черная патока! Воспользуйтесь преимуществом, когда бросите вызов Наковальне! Защититесь за скромную плату!

Я осмотрелся и заметил, что никто из жителей не пьет чудотворную мочу-грязь, чтобы предохранить легкие, и заключил, что мигрень никому из нас не грозит. Я пошел дальше. Мне предлагали зачарованные ножи, зачарованную обувь, зачарованный сыр и зачарованные камни с горы – и все это за справедливую плату. Как мне повезло, чувствовал я, что я встречаю такое гостеприимство и могучее волшебство в самом злачном из мест! Даже будь у меня деньги, я отказался бы от такого сердечного бескорыстия, не стал бы им пользоваться. Затем два милосердных доброжелателя попытались обчистить мои карманы; первого я просто презрительно прогнал, у второго чудесным образом оказалось сломанным запястье, и одновременно он лишился своего кошелька, потому что в те времена мои пальцы были значительно шустрее моих мыслей. Я поначалу опасался констеблей или по крайней мере объединяющего недружелюбия местных жителей, но очень скоро понял, что в Хелфалкине есть только один закон – побеждай или не лезь. После этого никто не пытался меня обокрасть.

Приобретение нескольких монет меня подбодрило, и я стал искать, где бы провести ночь и усмирить своего ненасытного тирана – желудок. Мне предлагали себя пивные различной степени загрязненности, а уличные торговцы пытались всучить блюда еще менее аппетитные, чем Чудотворная Очистительная Вода. Хоть Хелфалкин бурлил увеселениями, он был не очень велик, и извилистые улицы естественным образом вскоре привели меня к самому большому зданию города – харчевне «Под крылом дракона». Здесь должна была водиться еда, хотя запахи, доносившиеся из-за дверей, охраняемых стражниками с холодными глазами, не обещали ничего вкусного.

Снаружи было утро, но внутри царили вечные дымные сумерки. Первый зал украшали окровавленные зубы тех, у кого эти зубы недавно выбили. Привратники со скучающим видом опытных наблюдателей вытаскивали этих несчастных одного за другим через боковой вход. Я увидел, что за несколькими столиками на балконах этого огромного зала дерутся. Глядя на равнодушных стражников у дверей, я задумался, что же должно произойти, чтобы они вмешались. Официанты, мужчины и женщины, все в скверно выкованных бронированных нагрудниках, разносили подносы с тарелками, а окна кухни были забраны железными решетками. Грубые руки ставили графины и бутылки с вином на столы так, словно это защитники замка бросали снаряды через бойницы. Хотя за годы работы мне доводилось бывать в самом высшем обществе, эта толпа все же была мне хорошо знакома, ее в равной пропорции составляли глупые, жестокие, хитрые, богохульные и алчные лица. Все глухие углы выплеснули свое отребье, чтобы населить Хелфалкин. Я решил действовать осторожно и не привлекать к себе внимания, пока не узнаю больше.

– КРЕЙЛ! – взревел кто-то наверху, на балконе.

Ах, это ощущение нежелательного внимания в зале, полном скандалистов и кутил! Головы поворачивались, разговоры стихали, и даже некоторые из официантов посмотрели на меня.

– Таркастер Крейл? – раздался недоверчивый выкрик.

– Вздор. Таркастер Крейл – высокий и красивый мужчина, – сказала какая-то женщина.

Я собирался что-нибудь сказать, что, говоря откровенно, не улучшило бы ситуацию, но тут меня схватили сверху и подняли в воздух. Сила моего похитителя поражала; я болтался на неприятной высоте во много футов над каменным полом таверны. Мой похититель цеплялся одной рукой за балконные перила, держа меня другой. Я подготовил новый бесполезный комментарий и потянулся было к ножам на поясе, но увидел лицо этого человека.

– Ваше высочество! – прошептал я.

– Не обращайся со мной с учтивостью того, кто привык сидеть на мягких подушках, не то я тебя сброшу.

Тем не менее голос его звучал тепло. Он перенес меня через перила и усадил на стул – легко, как вешают рубашку на веревку для просушки. Плечи этого человека были шириной с гребную скамью на шлюпке, а руки тверже весел. Смуглая кожа, еще более темные волосы с прожилками седины у висков и в бороде, а все морщины на лице вырезаны либо морскими ветрами, либо буйной ухмылкой, с которой он эти ветра встречал. Другие посетители «Под крылом дракона» утратили ко мне интерес, ибо меня усадил за свой стол не кто иной, как мой старый товарищ по приключениям Брандгар Не Сидящий на Троне, Король Волн, Повелитель Аджи.

Как и Хелфалкин, Король Волн в наши дни – всего лишь история, хоть и хорошая, и скальд из Аджи, который споет ее вам, заслуживает платы, которую у вас попросит. У всех королей и королев Аджи есть крепости, и земли, и все прочее, но раз в тридцать лет их мистики читают знаки и объявляют, кто станет Королем Волн. Этому счастливцу (или счастливице) дарят прочный корабль с экипажем из верных спутников, и он плавает по царствам Аджи, нанося визиты своим братьям-монархам и встречая всюду любезность и радушие. А потом его обычно просят совершить нечто сомнительное, и это, как правило, заканчивается невообразимым количеством смертей и славы. Король Волн не владеет землями, он убивает чудовищ, возвращает украденные сокровища, снимает проклятия и так далее, покуда и сам, и его спутники не повстречают какую-нибудь ужасную и прекрасную участь во благо народов Аджи. Брандгар был последним таким королем, и вряд ли скоро появился бы другой – он и его спутники были необычайно хороши в своем деле и мало что оставляли нерасчищенным для других. Я дважды сталкивался с ним и устраивал похищения – все во имя добра, заверяю вас, хотя я поклялся не разглашать подробности. Даже мое спящее чувство чести иногда ворочается в постели и начинает брыкаться. Всегда вперед!

– Да это судьба! Вот не думали встретить здесь старого друга. – Брандгар сел на свой стул; на столе перед ним стояли недоеденные остатки какого-то животного, которое я не смог определить, приправленные остро пахнущей горчицей и соусом из лунных ягод. – Что скажешь, Майка?

Я вздрогнул: в глубине балкона сидел тот, кого я сразу не заметил. Да, действительно, это был Майка Королевская Тень; их редко видишь, они сами выбирают для этого место и время. Майка превосходят меня во всех воровских делах, потому что способны выдать себя за мужчину или женщину в сотнях обличий, но в своей собственной шкуре они просто Майка, добрый друг и страшный враг. Они передвинулись на свет, и мне показалось, что годы не затронули это худое угловатое лицо и холодные серые глаза; глаза улыбались, но губы под ними только слегка дрогнули.

– Друг Крейл, кажется, голоден, владыка.

– Тут шагают в ногу с модой. – Брандгар небрежно махнул рукой в сторону остатков своего завтрака, и я, благодарно кивнув, начал есть. – Давно ты здесь, Крейл?

– Только что сошел с рыбацкого судна, – сказал я между глотками чего-то жирного и вкусного. Не стесняясь, облизал пальцы, потому что знал – свои манеры Король Волн усвоил на качающейся палубе. – Благодарю, что поделился со мной. Последняя глава моей жизни написана преимущественно на тему пустого желудка.

– И пустых карманов? – спросили Майка.

– Я оскорбил какую-то неведомую мне силу. – Я взял кость и принялся жадно высасывать мозг животного, тоже мне неизвестного. – Злая судьба забросила меня сюда, чтобы я взялся за что-нибудь отчаянное.

– Нет, – сказал Брандгар, и на его лице появилась проклятущая улыбка «следуй-за-мной-за-край-пропасти», которую я хорошо помнил. – Добрая судьба свела друзей. Послужи нам своим искусством. Мы намерены подняться на Наковальню Дракона и увенчать себя славой, добыв сокровища. А Песнь Червя требует от нас доставить завершение и глаза. Завершение – в стали. Нам нужны глаза! А ты всегда был очень внимательным наблюдателем.

– Когда вы хотите туда отправиться?

– Сегодня вечером.

Тогда я бросил кость и утер губы обшлагом поношенной куртки. Не хочется рассказывать о своих колебаниях, друзья мои, но я поклялся говорить всю правду. В Хелфалкин я поплыл в горячке отчаяния, да, и благодаря счастливой судьбе нашел этих двоих – немногих из еще живых, кого я выбрал бы себе в спутники, если бы мог выбирать. Однако, ощущая – впервые за долгое время – приятную тяжесть мяса в желудке, я обнаружил, что совсем не хочу так быстро идти навстречу своей прискорбной судьбе.

– Я хотел несколько дней подготовиться, – начал я, – раздобыть всю возможную полезную информацию.

– Ты не трус, – прорычал Брандгар. – Но любой человек способен ощутить укол страха, когда в уюте думает об опасности. Я знаю, что ты никогда не откажешься от уплаты долга, если проиграешь простое пари. Заключи со мной простое пари. Если я выиграю, сегодня вечером ты идешь с нами. Если проиграю, мы ждем три дня и ты сможешь искать «полезную информацию», перед тем как идти с нами наверх.

Вот это был истинный бальзам на некоторые мои нравственные раны, любезные слушатели, ведь я мог сохранить доверие полезных спутников и выиграть время для подготовки к страшному предприятию. Я спросил, в чем будет заключаться пари.

– Видишь вон там, высоко на стене, чердачных скормов?

Я посмотрел через широкий зал, вглядываясь в дым при неверном свете, и под самым потолком действительно увидел пару ящериц с темной чешуей. Чердачные скормы, злобные, длиной с руку, во всех северных странах живут в горах, и их либо употребляют в пищу, либо терпят за то, что они ловят крыс.

– Пари таково. Эти ящерицы давно сидят неподвижно; рано или поздно одна из них поползет вниз на поиски еды. Если первой двинется темная ящерица с твоей стороны, у тебя три дня. Если та, что с красными полосками, с моей стороны, идем сегодня. Договорились?

– По рукам, – сказал я. Мы спокойно сидели и наблюдали за этим скучным до зевоты состязанием. Пари было не таким странным, как могло показаться, – во время плавания от Аджи мы заключали дружеские пари по любому поводу, какой попадался на глаза, от того, откуда прилетит чайка, до того, с какого корабля раньше выбросят за борт ведро с дерьмом. Я смягчал страшную скуку с помощью многих нелепых пари.

Не прошло и пяти секунд, как ящерица с красными полосками подобрала лапки. Она не стала спускаться, а просто упала со стены, как самоубийца в старом романтическом рассказе.

Я, начисто позабыв о собственном достоинстве, брызгал слюной, а Брандгар и Майка смеялись. Потом в тени, куда упала выбранная королем ящерица, блеснул серебряный свет и в воздухе образовался тонкий туман, который я безошибочно узнал.

– Нет! – закричал я. – Пари не было честным! Здесь где-то затаилась беспринципная волшебница, умеющая менять внешность…

– Она стоит прямо за тобой, – сказала Гудрун Дочь Неба, появляясь из серебристого света и тумана. Она ласково потрепала меня по волосам, потому что да, в те дни у меня еще были волосы. А свои волосы она заплела в семь кос цвета меди, перемежающегося черными полосками, как у короля, и ее круглое раскрасневшееся лицо светилось озорством и весельем.

– Это недостойно! – сказал я.

– Это вполне честно, – ответил Брандгар. – Если бы твои глаза работали, как у профессионального хитрого свидетеля, ты бы заметил, что до моего предложения там сидела всего одна ящерица. Послушай, Крейл. Ты нам нужен, и даже проживи ты здесь сто лет, лучшей компании не нашел бы! Это судьба.

Я злился на него потому, что он был прав, но по той же причине разволновался. Король-воин, искусный вор и волшебница. Великие боги, надежда – вещь страшная и тревожная! У них действительно был шанс ограбить Наковальню Дракона, такого шанса не было ни у кого больше. Я задумался о своей нищете и о возможном богатстве.

– Никогда в жизни я не вел себя мудро, – признал я наконец. – Нечего и начинать.

– Ха! – Брандгар грохнул кулаком по столу и перегнулся через перила балкона. Его голос загремел, отражаясь от потолочных балок, и мгновенно привлек всеобщее внимание. – СЛУШАЙТЕ МЕНЯ! Слушайте Брандгара, сына Ортильда и Эрики, Короля Волн! Сегодня вечером мы выступаем! Сегодня вечером мы поднимемся на Наковальню Дракона! Мы, – Никогда Не Сидевший На Троне, Царь Теней и Дочь Неба, а также знаменитый Таркастер Крейл! Мы заберем сокровища, так что примите эти жалкие гроши! Пейте за нас и ждите новостей! Сегодня вечером мы создадим легенду!

Брандгар открыл кошелек и осыпал людей внизу серебром. Пьяницы, приветственно крича, судорожно бросились за монетами, хватая их. Боже! Будь у меня неделю назад такие деньги, я бы не покинул города Полумесяца.

Когда суматоха, связанная с монетами, улеглась, послышался хриплый голос, к нему присоединялись все новые голоса, и вскоре почти все посетители «Под крылом дракона» опять и опять пели:

Умри богатым, обед дракона!

Играй в игру, в которой не бывает

победителей!

Влезь на гору, алчный грешник!

Умри богатым, обед дракона!

Песня звучала как очень знакомый, много раз повторявшийся ритуал. Мне это очень не понравилось.

Далее: как мы доказали свою решимость и по пути разбили несколько сердец

Почти весь день я дремал в съемной комнате, охраняемой таинственными словами Гудрун. В ужасе я был или нет, но я, человек опытный, знал, что не мешает отдохнуть перед тем, как браться за дело.

В сумерках взошли луны, красные, как полированные щиты на стене винноцветного неба. Гора возвышалась, увенчанная странными огнями, которые не были рождены ни одной из небесных сфер, и мне казалось, что я слышу свист и рокот камней, словно урчало какое-то голодное существо. Я содрогнулся и в десятый раз проверил свое снаряжение. Из городов Полумесяца я приехал налегке, в простой рабочей кожаной одежде, в темной куртке и поясах с инструментами. При мне была праща и небольшой запас камней с бороздками. Идя вместе с товарищами в северо-восточный конец города, я нес открыто свои заточенные длинные ножи. Жители Хелфалкина таращились на нас на всех улицах, со всех крыш и из каждого окна; некоторые смеялись, некоторые пели, но большинство стояло молча или поднимало в воздух чаши, как могли бы приветствовать того, кого ведут на виселицу.

Брандгар был в пластинчатом панцире под величественно изодранным серым плащом с многоцветными заплатами на полученных за годы многочисленных разрезах и прожженных дырах; он утверждал, что в этот плащ впиталась его знаменитая удача. Насколько мне известно, Гудрун никогда не высказывала свое профессиональное мнение на этот счет. Сама она, как всегда, была неопрятна – образчик удобства дурной славы. На груди у нее на кожаных шнурках болтались амулеты и деревянные контейнеры, а на спине – пара барабанов, исписанных рунами. Майка, легко одетый в шелка и кожаные нарукавники, двигался… двигались знакомой пружинистой грациозной походкой, скрывая подлинные мысли под знакомым выражением расчетливого изумления, порожденного внешним миром. Они несли несколько бухт шелка морского паука и кое-какое снаряжение для подъема, завернутое в ткань, маскирующую его очертания. Какими бы небрежными и невнимательными они ни казались, я знал, что они фанатично подходят к выбору инструментов и уходу за ними; они пеклись о своем снаряжении лучше любого известного мне взломщика, и моя профессиональная зависть отступала, вытесненная уверенностью в их подготовленности.

Единственным действительно необычным обстоятельством было дополнительное оружие, которое нес Брандгар. Свое привычное копье, Холодный Шип, он нес, обнажив блестящее острие, древко было истерто от давности употребления. Второе копье казалось тяжелым и новым, а его наконечник был обернут несколькими слоями кожи, словно это было учебное оружие. Когда я спросил об этом, Брандгар улыбнулся и сказал:

– Дополнительное оружие, дополнительный вор. Что, я становлюсь к старости слишком осторожным, а?

Подъем начинался на северо-восточной окраине города – скромная тропа из пыльного темного камня, но поперек тропы виднелись параллельные борозды в полфута глубиной. И хотя время стерло края этих борозд, нетрудно было понять, что это – отпечатки когтей дракона. Недвусмысленное послание тем, кто захочет через них переступить. Я вдруг почувствовал желание забыть, что мы договорились подниматься на Наковальню трезвыми; хорошо было бы влить в глотку что-нибудь безответственное.

Один за другим мы пересекли драконьи следы; ваш нервничающий рассказчик медленно шел последним. Дальше шли молча, лишь изредка гремело снаряжение или с шумом катился потревоженный ногой камень. Запахи города и пар гавани за нами понемногу рассеивались, над головой появились вечерние оттенки индиго, одна за другой, точно далекие лампады, загорались звезды. Ночь на вершине обещала быть ясной, и я задумался, сможем ли мы там полюбоваться ночью. Первая часть подъема давалась легко: примерно три четверти часа дороги с крутыми подъемами и спусками не заставили перенапрягать силы. Чем больше смеркалось, тем больше дорога сужалась и становилось труднее идти, а когда стемнело окончательно, она перешла в настоящий подъем по крутому склону черной скалы в расселинах и разбитых колоннах. Но хотя это был очень трудный подъем, подняться на Наковальню можно было только здесь. Брандгар потряс Холодным Шипом и что-то сказал Гудрун, та ответила. Мгновение спустя острие Холодного Шипа загорелось неярким, но далеко проникающим светом, и при этом свете мы продолжили наш путь.

– Что случилось с остальными? – спросил я в один из коротких перерывов. Когда я в последний раз путешествовал в обществе Никогда не Сидевшего на Троне, с ним было восемь веселых еще не погибших товарищей – довольно, чтобы вести корабль и выпивать поистине героические количества чего-нибудь безответственного, когда они наносили визит какому-нибудь владеющему какими-нибудь землями королю или королеве. – Асмира? Лорус? Вальдис?

– Асмира упал с мачты во время бури, – ответил Брандгар. – Лорус вызвал духа виноградника сыграть партию в шашки и удерживал его за игрой до исхода ночи. Дух в ярости убил его перед самым рассветом. Вальдис погиб в битве с жрецами Черепов при Уайтфолле.

– А Ронду Серебряная Борода?

– Серебряная Борода умер в постели, – усмехнулась Гудрун.

– Точнее, под постелью, – добавили Майка. – Защитники города напали на нас при осаде Вендильсфарны.

– Уповаю на то, что наши друзья познали радость на полях Мечей и Роз, – сказал я, потому что именно туда отправляются все достойные воины Аджи, и, если это правда, думаю, в остальных раях и адах намного спокойнее. – Но, надеюсь, я никого не оскорблю, если скажу: жаль, что их нет с нами.

– Они отдали жизнь за то, чтобы привести нас сюда, – сказал Брандгар. – Они погибли, чтобы научить нас тому, что мы должны знать. Они погибли, чтобы указать нам путь, а когда наше число сократилось и другие дела стали нам не под силу, мы трое поняли, куда нас призывают. – Гудрун и Майка кивнули с мудрым фатализмом, который мне никогда не нравился в моих друзьях из Аджи, и хотя мое присутствие на этой горе подтверждало мое же утверждение, что я ни разу в жизни не вел себя разумно, я при всем при этом был достаточно умен, чтобы не высказывать озабоченности их философией. Возможно, они всегда принимали это за проявление чувства товарищества. Да, признаюсь, загнанный в угол, я могу вести себя сдержанно, но, когда в ежедневнике значится встреча со Смертью, я предпочитаю разорвать соглашение. Для меня по-прежнему остается загадкой, как кому-то из жителей Аджи удалось выживать настолько долго, чтобы пересечь моря и заселить свои земли.

Мы возобновили подъем и вскоре оказались на краю уступа, где открывалось в ночь нечто вроде театра под полукруглым каменным сводом; он нависал над темнотой, которая вела в недра горы. Поднялся обжигающий ветер. Мы посмотрели на огни города далеко внизу, на черное море, окутанное туманом, и на тонкую, как волос, полоску заката, еще видную на горизонте. Позади раздался резкий скрежет, и Брандгар обернулся, высоко подняв Холодный Шип.

В ответ вспыхнул красный свет, запульсировал в глубине пещеры. Я не мог понять, отдельные ли это лампы или соединения многих огней, но в их разгорающемся свете я разглядел арочную дверь, достаточно широкую, чтобы пропустить три фургона, поставленных рядом. Я задумался, достаточно ли места оставил себе дракон для прохода и способен ли он выносить хоть малейшую тесноту. Бесполезные рассуждения! В пространстве между нами и дверью стояли две ровные шеренги столбов, и за каждым столбом виднелся мужской или женский силуэт.

Брандгар подошел, и силуэт ближайшего мужчины поднял руку.

– Остановитесь, – прошептал он хриплым болезненным голосом. – Никому входить сюда нет нужды.

– Если ты не предложишь нам более удобный вход, – сказал Брандгар, – мы пройдем здесь.

– Еще не поздно повернуть назад. – Теперь света хватало, чтобы увидеть, что обладатель хриплого голоса и все его товарищи наги, страшно худы и грязны. Бледную грудь у каждого закрывал нагрудник цвета тусклого перламутра, соединенный с бескровной плотью пульсирующими сегментами того, что можно было принять за молочно-белую многоножку. Эти белые сегменты, словно пришитые, уходили в тело и выходили узким дергающимся хвостом из шеи сзади. От этого выступа тянулись тонкие серебристые нити, соединявшие мужчин и женщин с их столбами. А на верху столбов в изящных медных вместилищах пульсировали комки плоти величиной с кулак. Мне доводилось глядеть смерти в лицо, и я с первого взгляда узнал человеческие сердца и ощутил ужас. – Хозяин на вас не сердится. Можете уйти восвояси.

– Благодарим вашего хозяина. – Брандгар опустил обмотанное кожей копье и закрутил в руке Холодный Шип, испускавший свет, как рябь на воде пускает солнечные зайчики. – Мы здесь по делу священной алчности, и никто нас не смеет останавливать.

Некоторые из зачарованных стражников явно не знают, когда следует прикусить язык, но этот понимал положение дел, поэтому кивнул и сразу перешел к враждебным действиям. Все духи с обнаженным сердцем набрали полные пригоршни пыли, и эта пыль превратилась в мечи. Восемь духов наступали на нас четверых, и, весело крутанув ножи, я присоединился к товарищам, чтобы показать, чего мы стоим.

Для Майки, Брандгара и меня, ветеранов многих стычек с колдунами, с их ловушками и адскими приспособлениями, было ясно, что слабое место этих тварей – сверкающие нити, соединяющие их со столбами. Уклоняясь от нападения, мы легко протанцевали, демонстрируя свое превосходство, и почти одновременно ударили оружием по нитям своих мишеней. Мне показалось, что я замахнулся на одуванчик, а ударил по граниту. Я оказался на земле, правая рука была охвачена холодной болью, и я едва успел сообразить и откатиться в сторону, как клинок высек искры из камня на том месте, где только что была моя голова.

– Я подумал, – пробормотал Брандгар (гневно потрясая Холодным Шипом, потому что либо его необыкновенная сила, либо какое-то свойство оружия позволяло ему удерживать эту тяжесть, тогда как мы с Майкой временно стали однорукими), – что это очевидное место для удара…

– Мы тоже так подумали, – простонали Майка.

– Говорите только за себя, увальни, – крикнула Гудрун, набросившая на камень яркую сеть изумрудного огня; отвечая на движения ее рук, зеленые линии вспыхивали, змеились и не давали подступиться нескольким духам.

Я уклонился от нападения, взял кинжал в левую руку и прикинул расстояние до ближайшего сердца на столбе. Если нити были обманкой, волшебство, оживляющее нашего врага, несомненно, крылось там. Я не левша, но и левой рукой метнул хорошо, и мой клинок попал точно в центр цели, но его сбил в сторону нож Майки, брошенный с такой же ловкостью в то же место.

– Проклятие, Крейл, мы должны действовать толковее, – сказал Король-Тень, извиваясь и проскальзывая между наступающими духами.

– Если доживу до того, что буду рассказывать эту историю в тавернах, эту часть я опущу, а то стыдно, – сказал я, но, как видите, друзья мои, поступил иначе, и сегодня буду спать сном праведника. Майка отыскали другой кинжал и снова бросили; на этот раз я им не помешал. Клинок угодил точно в якобы не защищенное сердце и отскочил, как от стали. Мы хором выбранились. Волшебство время от времени способно бесить.

Майка сняли с плеча шелковую веревку и несколькими театральными взмахами использовали ее в качестве оружия, хлеща ближайших духов, обвязывая их и проскальзывая между ними, как волшебная игла безумного портного. У меня такого чудного средства не было, а правая рука все еще не действовала. Я перебрался через камни, подхватил левой рукой упавшее оружие и повернулся к двум духам, атаковавшим меня.

– Подождите! – воскликнул я. – Подождите! Я понял, что не так уж стремлюсь к сокровищам. Позволит ли мне ваш хозяин отправиться домой?

– Мы здесь для того, чтобы убивать или убеждать, а не наказывать. – Дух без сердца передо мной опустил оружие. – Твоя жизнь – твое дело. Можешь уйти.

– Рукоплещу твоей пунктуальности и безмерной преданности службе, – сказал я и, как только мой противник-дух отвернулся, собираясь присоединиться к тем, что нападали на моих друзей, ударом сверху вниз вонзил кинжал ему в череп. Сегменты насекомого, вросшие в его живот, задрожали, изо рта и ушей того, что когда-то было человеком, полилась комковатая жидкость, похожая на желчь. Фигура упала.

– Подлая уловка, – прохрипел другой дух, поворачиваясь ко мне. Я выдернул кинжал, от которого исходил отвратительный запах, и опять замахал руками.

– Подожди, – сказал я, – признаю, я веселый и бессовестный мошенник, но я боялся, что вы играете со мной нечестно. Ты действительно готов меня отпустить?

– Несмотря на твой бесчестный…

Не знаю, насколько ловко я умею обманывать, но тут воспользовался подвернувшейся возможностью сделать выпад и погрузил кинжал в его левый глаз. Он упал рядом с товарищем и выпустил еще много отвратительной жижи. Я – воплощенный прагматизм.

– Хватит!

Я увидел, что перед нами остался всего один дух, и у меня на глазах его меч вновь обратился в пыль. Я убил двоих, Гудрун своими огнями-змеями сожгла еще парочку, а Майка наконец обвязали своих врагов так плотно, что смогли покончить с ними, пробив им черепа. Брандгар оставил от одного из своих противников мокрое место, сломав ему конечности и пробив панцирь там, где полагалось находиться сердцу. Что касается их сердец, то я бросил взгляд на столбы и увидел, что семь сердец съежились и усохли. От них по столбам текла темная жидкость.

– Вы доказали свою решимость, – сказал последний дух. – Хозяин приглашает вас войти.

Зловещие красные огни пещеры потускнели, и с грохотом и скрежетом гигантских скрытых механизмов арочные двери открылись. Брандгар наступал на выжившего духа, держа копье перед собой, пока его острие не прижалось к белой грудной пластине этого существа.

– Мы войдем, – сказал Брандгар, – но как ты оказался на службе у дракона?

– Шестьдесят лет назад я пытался завладеть сокровищем и потерпел поражение. Еще не поздно будет присоединиться ко мне, если и вас настигнет та же судьба. Останется достаточно вашей плоти – хозяин поместит вам в грудь сторожевых червей, так что мой вам совет… постарайтесь, чтобы плоти осталось как можно меньше.

– После сегодняшнего вечера вашему хозяину Глимраугу мы не понадобимся. – Внезапно Брандгар спокойно погрузил копье в грудь духа. – Ты тоже.

– Спасибо, – прошептал дух, падая.

– Мы позабавили тебя своей неуклюжестью? – сказали Майка, растирая свою правую руку. Моя правая рука тоже постепенно приходила в себя.

– Копьеносцы и те, кто только и думает о ножах, любят все усложнять, – рассмеялась колдунья. – Это питает ваше иллюзорное ощущение совершенства. Подлинно глупые и подлинно мудрые начали бы с того, что попросту избили бы этих тварей, но вы постарались убить всех в этом зале. Отличная шутка. Этот дракон знает, как мыслят искатели приключений. – Она посмотрела на гору и вздохнула. – Сегодня все будут неуклюжи, до того как все кончится.

Третье: как я рисковал своей задницей и как мы искали песню под песней

Пройдя арочную дверь, мы оказались в сводчатом зале, освещенном бледными алыми огнями, которые плыли в воздухе, как клубы дыма. На мгновение я подумал, что мы в арсенале, потом увидел в оружии и доспехах, нагроможденных ярусами до самого потолка, множество рваных дыр и разбитых пластин. Сломанные мечи и копья, разорванные, как лист пергамента, щиты, пробитые и обгорелые кольчуги, испачканные какими-то неизвестными веществами, – очевидно, это была память обо всех наших предшественниках. Похвальба дракона.

– Вероятно, это отчасти правда, – сказали Майка, когда я поделился этой мыслью. – Все драконы по природе своей хвастуны. Но подумай, как этот дракон старается быть справедливым к тем, кто бросает ему вызов. Подъем на гору с постепенным усложнением задачи. Стражи дверей, готовые простить и забыть. Теперь еще этот музей для тех, кто слаб духом. На каждом шагу наш хозяин приглашает недостаточно мотивированных дураков остановиться, прежде чем они впустую потратят время.

Гордясь тем, что меня причислили к достаточно мотивированным, я пошел за товарищами вдоль коллекции дракона, с тревогой думая о ее размерах. Здесь были полированные сулагарские стальные нагрудники и черные аразские мечи в десять тысяч слоев. Здесь были украшенные драгоценными камнями наплечники из вечного эльфийского серебра и перчатки из небесного железа, которые источали слабый свет колдовства, и для спасения своих хозяев от их участи все эти вещи принесли им столько же пользы, сколько пердеж под водой. В конце зала виднелась еще одна большая арочная дверь, а внизу – паз для домашних животных, более подходящий для нас, не родившихся драконами. На этой двери была печать, хорошо мне известная, и я схватил Брандгара за плащ, прежде чем он коснулся ее.

– Это печать Мелодии Марус, Высокого Духа Западни из Сендарии, и у нас несколько раз случались профессиональные разногласия. Точнее, с теми механизмами, которые она создает для сокровищниц и кабинетов своих заказчиков.

– Я слыхал о ее работе, – сказали Майка. – Кажется, Глимрауг – один из таких заказчиков.

– Из-за нее я однажды три месяца пролежал без сознания в Корристере. – Вспоминая об этом, я всякий раз вздрагиваю, друзья мои, но ведь не все наши приключения, как вам известно, оканчиваются благополучно. – И шесть недель в темнице в Порт-Раугене. И поэтому у меня всего восемь пальцев на ногах.

– Еще одно честное предупреждение, – сказала Гудрун. – Страшное зрелище для всех, кто приходит сюда впервые, а потом более специфическое предзнаменование для тех, кто профессионально склонен к воровству.

– С нами два мастера-взломщика для исследования всего, что только может возникнуть у нас на пути, – сказал Брандгар, который с каждой преодоленной опасностью, с каждым зловещим предупреждением становился все веселее. – Если бы творения той женщины были идеальны, у нее осталось бы больше двух пальцев с ноги Крейла.

Поиски сокровищ – это целые лохани пота и скуки и лишь изредка – будоражащие случайности или волнения из-за того, что ты едва не погиб. Несколько часов мы провели в таких поисках. Все лестницы и коридоры в этой части владений дракона были щедро напитаны смертью. Некоторые залы соответствовали нашим габаритам, другие предназначались для прохода более крупных существ, а многочисленные коридоры не были ни параллельными, ни полностью раздельными. Эта крепость не предназначалась для сколько-нибудь разумного двора, только для игр Глимрауга, и была отражением в камне того, что мы назвали бы истинной крепостью. Мы поднимались с этажа на этаж, минуя отверстия в стенах, откуда вылетали бритвенно-острые дротики, проходили по фальшивым полам, которые отправляли прошедших по ним в дробилки, входили в тщательно подготовленные двери-ловушки, которые распахивались со страшной силой или захлопывались за нами, не давая уйти от какой-нибудь новой чертовщины.

В одном особенно узком проходе у нас с Майкой случился редкий приступ всепоглощающей глупости, когда один из нас задел плиту, закрывавшую железные ставни впереди и позади в помещении размером с уборную богатого купца. Из отверстия в правой стене немедленно пошел газ, насыщенный серой и знакомый мне по работе, которую я однажды выполнял в шахтах Бельфории.

– Дыхание дракона, – сказал Брандгар.

– Скорее дыхание горы! – воскликнул я и в похвальном прыжке перегородил собой узкое пространство, прочно запечатав отверстие собственными тылами. Негустое зловонное облако, успевшее просочиться в коридор, вызвало слезы на глазах, но не смогло причинить нам серьезный ущерб. Прошло всего несколько минут, но я больше не мог выдерживать такое акробатическое положение, мои ягодицы, плотно заткнувшие отверстие, отказывались нам служить.

– Шахтеры называют это вонью глубин, и она со скоростью вздоха избавится от нас, если я не удержусь на месте, так что побыстрее наколдуй нам выход.

– Молодчина, Крейл! – Брандгар помахал рукой перед лицом и закашлялся. – Чтобы спасти нас, ты сочетал бриджи с брешью!

– У всех людей есть щель в заднице, – сказала Гудрун, – но только самые смелые способны засунуть задницу в щель.

– Отныне Крейл-Взломщик будет известен как Крейл-Затыкатель-Щелей, – сказали Майка.

Тут я ответил множеством нелюбезных слов, но они продолжали отпускать нелепые шуточки, которыми я не стану мучить ни одну живую душу: по-видимому, перекрыть поток ядовитого газа собственной задницей значит пробудить музу пошлости. Наконец с недопустимой, с моей точки зрения, медлительностью Майка попытались найти какой-нибудь механизм, которым могли бы манипулировать, но тщетно. Даже силы Брандгара оказалось недостаточно для железных ставней, и теперь наше спасение зависело от Гудрун, которая разломала о колено кость, расписанную рунами, и вызвала то, что назвала духом ржавчины.

– Я старалась сохранить его для большей беды, – сказала она. – Но, похоже, сейчас нужно предотвратить неминуемую смерть.

За несколько мгновений дух выполнил свою задачу, и прочные железные ставни по обеим сторонам превратились в хлопья коричневой пыли на полу. Я высвободился с дрожью облегчения во всем теле, и мы торопливо ушли; облака ржавчины, поднятой нашими ногами, смешивались со смертельным ядом из разрушенной ловушки. Вначале мы шли осторожно, потом все увереннее, ведь нам казалось, что мы преодолели ту часть горы, где демонстрировала свою изобретательность Мелодия Марус. Искренне надеюсь, что эта женщина умерла страшной смертью или по крайней мере потеряла несколько пальцев ног.

Однако здесь не было красного света, который дракон любезно обеспечивал нам раньше, поэтому мы шли в темноте, едва рассеиваемой серебристыми отражениями волшебства Гудрун в нашем обнаженном оружии. Никаких дверей или лестниц мы не нашли, пришлось с помощью веревок Майки с великим трудом подниматься по расщелине в скале. Я молился, чтобы во время этого долгого подъема мы не обнаружили случайно такую обыденную вещь, как личный сортир дракона.

Наконец мы поднялись в пещеру с холодным воздухом и полом из гладких черных плит. На дальней стене загорелся алый свет и образовал буквы кандрического письма (я еще в молодости научился читать и писать на нем, потому что в Аджи использовали эту письменность в торговле и расчетах): Песнь Червя Хелфалкина.

– Как будто мы могли его забыть, – сказали Майка, и в этот миг из расщелины, по которой мы поднялись, вырвался яркий оранжевый огонь; он расцвел, точно ужасный мерцающий цветок в два моих роста, и полностью отрезал нам путь к отступлению. Из зубчатого гребня этого пламени, как расплавленное железо из тигля, хлынули раскаленные добела линии и вскоре приняли очертания четырех человеческих фигур, стройных, поджарых, как танцоры. И они действительно танцевали, поворачиваясь поначалу медленно, но потом все быстрее, и начали приближаться к нам. Неумолимо.

– Ищите песню под песней, – прозвучал голос, тронувший меня до глубины души, голос, который мягко разносился по пещере, голос не мужской и не женский, однако же в нем звучало нечто сверхъестественно прекрасное. Услышать его означало пожалеть обо всех предыдущих годах, когда ты его не слышал. Даже сейчас, просто рассказывая об этом, я чувствую, как слезы выступают на глазах, и не стыжусь этого. Четверо огненных танцоров поворачивались, скользили и пели голосами, с самого начала звучавшими все пленительнее и пленительнее, и с каждой строчкой становившимися все прекраснее.

Падение кости в игорном притоне,

Пари честных людей –

Все это снова и снова

Приводит к их лучшему другу –  гибели.

Прекрасны были не слова этой песни – сейчас, повторяя их, я вижу, что вы не плачете и не падаете. Но голоса, голоса! Каждый волосок у меня на шее встал дыбом, словно налетел зимний ветер, и я чувствовал волшебство, такое же осязаемое, как камни под ногами. Мы испытывали давящее необъяснимое влечение. Голоса звали нас, и мы покорно, как овцы, шли на их зов, сгорая от желания обнять эти великолепные огненные силуэты, чья пронзительная прелесть манила нас. И это было самое ужасное, друзья, ведь какой-то крохой своего сознания я понимал, что, если коснусь одного из этих существ, моя кожа вспыхнет, как воск в большом костре. Но я ничего не мог поделать. Никто из нас не мог. С каждым мгновением голоса огненных танцоров влекли нас все сильнее, а наша решимость слабела.

Красавицы смотрят в зеркало

И никогда не отводят взгляд,

Пока не потеряют все, чем гордились,

Они очнутся слишком поздно.

Я застонал и заставил себя шаг за шагом отступать, хотя в сердце мне словно впились крючья и тащили меня; преодолевать их сопротивление было адовой работой. Я видел, как Майка, пьяно покачиваясь, схватили Брандгара за воротник.

– Прости, владыка!

И Майка сильно ударили своего короля сначала по одной щеке, потом по другой. Брандгара охватила страшная ярость, но потом он опомнился. И схватился за свою Королевскую Тень, как человек, которого оттащили от самого края пропасти.

– Гудрун, – закричал Брандгар, – дай нам силу против этого колдовства, или мы все падем жертвами очень болезненной любовной связи!

Наша колдунья тоже собралась с силами. Она перекинула со спины необычные барабаны, дыша при этом так, словно долго бежала, и начала отбивать контрритм в обычном стиле Аджа:

Укрепись, сердце, и глаза будьте ясны –

Гудрун видит кукольника,

Огни поют «восемь», Гудрун –  «семь»,

И сила оставляет эти чары…

Я чувствовал ритм барабанов Гудрун, как цокот копыт лошадей кавалерии, скачущей нам на помощь, и на мгновение мне показалось, что страшное притяжение огненных танцоров слабеет. Но они завертелись быстрее, засверкали яростным белым светом, и клубы дыма закружились возле их ног, выделывавших пируэты на каменных плитах. Голоса их зазвучали еще громче и прекраснее, и я подавил рыдание, балансируя на грани безумия. Почему я не обнимаю их? Какой я дурак, что не спешу броситься в их пламя!

Порхание и укус ненавистной мухи,

Ложный выпад фехтовальщика, который

не был ложным,

Вор, укрывшийся в ночи.

Подлинный царь мира –  помраченье…

Майка наклонились и стали колотить руками по камням, пока костяшки их пальцев не окрасились красным.

– Я не могу думать, – воскликнули они, – не могу думать… что такое песня под песней?

Поэты, сочиняющие вечную истину,

Жонглеры, выступающие в дешевых тавернах,

Друзья, перестающие быть друзьями за картами, –

Все вы, как цепные псы, привязаны к помраченью…

– Огонь! – взревел Брандгар, который, спотыкаясь, словно лунатик, приближался к ближайшему огненному танцору. – Под песней огонь! Нет, камень! Камень под танцорами. Нет, гора! Гора под всеми нами! Гудрун!

Ни одна из догадок Брандгара не ослабила тисков желания, сжавших мою грудь, и чресла, и мозг. Гудрун снова сменила ритм и отчаянно забила в барабаны, как скальд из Аджи:

Теперь поют шесть,

Гудрун из Аджи хорошо знает:

Никаким заклятием не победить

В состязании с танцорами из адского огня.

Мрачно смеется царь-червь:

Смертные игрушки скоро сгорят;

Теперь лети, копье Короля Волн,

Разбей камни пред руиной!

С этим словами Гудрун замерла, как пращник на поле битвы, и метнула свои исписанные рунами барабаны прямо в голову Брандгару. Этот удар или потрясение при виде такого коварства своих спутников заставили его в последний раз обернуться.

– Стена! – закричала Гудрун, падая на колени. – Песня помраченья – это и есть помраченье! Песня под песней… она под песней на стене!

Жар ударил по незащищенной коже моего лица тысячью острых игл. Теперь от лацканов и рукавов моей куртки валил дым; огненный танцор навис надо мной на расстоянии вытянутой руки, и я ощутил запах собственной сгоревшей кожи; я никогда не ощущал ничего прекраснее, ни к чему никогда не стремился так сильно; я знал, что погиб.

Краем глаза я видел Брандгара, еще стоящего на ногах; с таким отчаянным гневом, в каком я никогда его не видел, он взревел, пронесся мимо огненного танцора и вонзил острие Холодного Шипа в центр Песни Червя Хелфалкина, горящей на стене пещеры. В него полетели камни и пыль, а под расколотыми камнями появились строки, написанные голубым пламенем. Быстро, неумело, но с искренним чувством Брандгар запел:

От смерти здесь все отвернутся,

Песня не дает сгореть,

Она дает шанс забрать на вершине горы добычу,

Хотя золото –  помраченье.

Мгновенно ужасный жар перед моим лицом исчез; с появлением на стене голубой новой песни исчезли и бело-оранжевые танцоры. Я испытал небывалое облегчение, как будто весь погрузился в холодную чистую реку. Измученный, я упал со стоном наслаждения, не веря в то, что жив и что не остался один. Некоторое время мы просто лежали, как идиоты, тяжело дыша, смеясь и плача при воспоминаниях об искушении огненной песней. Воспоминания не гасли и не погасли по сей день, и свобода от них будет моим чудом и горем до конца жизни.

– Хорошо спето, сын Эрики и Ортильда, – сказал один из огненных танцоров голосом, ничуть не похожим на тот, что едва не покорил нас наслаждением. – Хорошо сыграно, дочь неба. Дар, который вы принесли нам, – честь. Ваше умаление – честь.

Голубые фигуры растаяли в воздухе, только огненный столб по-прежнему бил из щели в скале; похоже, хозяин решил не предлагать нам новых возможностей уйти. Потом я увидел, что Брандгар встал и стоит неподвижно, глядя на два предмета в своих руках.

Две половины разбитого копья Холодный Шип.

– О, мой король, – вздохнула Гудрун; морщась, она встала и взяла свои барабаны. – Прости меня.

Некоторое время Брандгар, не отвечая, продолжал смотреть на свое разбитое копье, потом вздохнул:

– Тут нечего прощать, волшебница. Все мои догадки были неверны, а ты ответила правильно.

Он медленно и почтительно положил обломки Холодного Шипа на пол.

– Двадцать девять лет это копье не подводило меня. Я уложу его здесь, как брата на поле битвы, отдавая будущим преданиям.

Потом Брандгар взвалил на плечо второе копье, хотя по-прежнему не развязывал острия, и на его лице появилась улыбка, как у актера, выходящего на бис.

– Не будем больше ждать, ночь не вечна, а нам надо продолжить подъем. С каждым шагом мне все сильнее хочется поговорить с драконом. Идем!

Четвертое: как мы прошли от хрупких костей горы к снегу смерти

Потрясенные, но испытывающие душевный подъем, мы углубились в галереи с множеством колонн, освещенные потоками и фонтанами сверкающей лавы, которая плыла, как ленивая вода. Жар был таким, что мы, приближаясь к лаве, вспоминали смерть от огня, которой едва избежали, и не сговариваясь, старались держаться подальше от лавы. Она пузырилась в основном потоке с тихим бульканьем, а по краям потрескивала и темнела, становясь серебристо-черной.

– Необычно даже для этого места, – сказала Гудрун, проведя пальцами по одной из каменных колонн. – Здесь какая-то сила. Не просто сила, исходящая от кипящей крови горы, и это не вполне естественно. В этих столбах скрыта могучая сила, и сами они расставлены словно бы по особому плану.

– Новая ловушка? – спросил Брандгар.

– Если и так, то, высвобожденная, она захлестнет половину Драконьей Наковальни, – сказала Гудрун. – И от этого Крейл не защитит нас своим задом.

– Сейчас это для нас опасно? – спросил я.

– Весьма вероятно, – ответила Гудрун.

– Приветствую каждую новую перемену на этом пиру, – сказал Брандгар. – Идемте! Мы ведь собирались подняться выше!

И мы пошли вверх по винтовой лестнице, достаточно широкой, чтобы по ней спустилась ладья викингов из Аджи, если у нее будут убраны паруса. Мы проходили по все новым тихим галереям, и лава освещала нам путь, и наконец мы оказались под высоким потолком, украшенным блестящими черными стеклянными панелями. Где-нибудь еще это могли бы быть окна, пропускающие свет в величественный храм или богатую виллу, но здесь это был просто мертвый камень. Тут дул холодный ветер, и Майка принюхались к нему.

– Мы уже близко, – сказали они. – Может, еще не на самой вершине, но этот запах снаружи…

Помещение было пятидесяти ярдов длиной и вдвое меньше шириной, с маленькой дверью в боковой стене. Любопытно, но я не видел прохода, по которому мог бы пройти дракон. Перед дверью стояла полированная статуя из обсидиана, ростом чуть выше Брандгара. У этой человекообразной фигуры была совиная голова с закрытыми глазами, а на месте крыльев – целый веер рук, по пять с каждой стороны, отходящих от лопаток. Это было традиционное изображение вардра, стража могил; в Адже его изображают в тех случаях, когда хоронят героя. Я не удивился, когда его веки поднялись, и статуя посмотрела на нас глазами, подобными граненым рубинам.

– Я стою здесь с прихода хозяина, – произнесла статуя, – и жду, когда смогу отправить тебя в могилу и встать украшением над ней, Король Волн.

– Второе было бы большой любезностью, да только первому не суждено осуществиться, – бодро ответил Брандгар, снимая с плеча свое закутанное копье. – Сразимся, если надо, но я очень рассержусь, если у тебя заготовлена для нас очередная песня.

– Черная кожа отразит заклятия, серебряная кожа не отведет проклятия, – сказала статуя.

– Эти стихи ничуть не лучше, – проворчал Брандгар.

Он вдруг подбежал к статуе и ухватил ее за бока, как борец. Я вздохнул, но вы уже поняли, что у Брандгара на один случай предусмотрительности приходилась тысяча случаев поспешных действий, и он никогда не бывал счастливей, чем когда мог оценить силу врага, предложив тому раздавить его череп. Все десять рук вардра мгновенно вытянулись, и противники схватились всего на мгновение; потом Брандгар отлетел на двадцать футов, едва не сбив с ног Гудрун. И шумно приземлился.

Тогда Майка со своими ножами присоединились к нападению, и я, подавив дурное предчувствие, выхватил кинжалы и поддержал Майку. От каждого прикосновения их ножей к поверхности статуи летели искры, а в воздухе мелькал вихрь обсидиановых рук и уклоняющихся от зуботычин воров. Майка были проворнее меня, и я позволил им начать ближний бой, отвлекая внимание твари. Снова и снова нападал я на статую сзади, пока одна из рук не ударила меня так сильно, что у меня перед глазами зажглись целые созвездия. Не столько изящно, сколько быстро я отлетел, и тут же закончили бой и Майка, приземлившись рядом со мной. Мимо нас пробежал Брандгар, крича что-то очень храброе и невнятное. В следующий миг он снова отлетел назад.

Тут вступила Гудрун, распевая заклятия и размахивая руками. Она бросала в вардра сосуды и деревянные трубки, и руки и голову статуи объял зеленый огонь. Затем последовали серебряные вспышки, громовой гул, и статуя исчезла в выбросе дыма и силы, которая расколола камни у нас под ногами, так что осколки разлетелись повсюду; один из этих осколков порезал мне лицо. Кашляя и морщась, я всмотрелся в дым и к своему глубокому разочарованию, но не удивлению, увидел, что эта тварь стоит на месте и нисколько не изменилась. Гудрун выбранилась. Потом Брандгар снова поднялся и побежал прямо в дым. Последовал громкий металлический звон. И Брандгар повторил свой уже ставший привычным полет.

– Думаю, мы могли бы поверить ему на слово, что мы ничего не в силах сделать, пока он черный, – сказали Майка. – Но как сделать его кожу серебряной?

– Может, облить его ртутью? – предложила Гудрун. – Если бы у нас была ртуть. Или покрыть его горячим расплавленным железом и отполировать до блеска, если найдется подходящая печь, пять кузнецов и целый день для работы.

– Ничего такого я с собой не прихватил, – сказали Майка.

Следующие несколько минут заняло непринужденное интеллигентное обсуждение ситуации; при этом неуязвимая статуя гонялась за каждым из нас по очереди, иногда подвергаясь действию новых вспышек огня или взрывов, которые наколдовывала Гудрун, не сбиваясь с шага. Она также пыталась осветить статую серебристым светом, который помогал нам находить путь в самых темных местах горы, но поверхность вардра без труда поглощала и этот свет. Скоро все мы покрылись ожогами и порезами и думали о менее сложных временах, когда приходилось беспокоиться только о том, как бы не погибнуть в танцующем пламени.

– Крейл! Одолжи пращу! – закричали Майка. Они стояли на самом краю пропасти над лавой и отчаянно отбивались от десяти хватающих рук. Я ловко бросил им пращу и камень, и меня за это не раздавили и не сожгли. Майка нашли достаточно пространства, чтобы размахнуться и пустить камень – но не в вардра, а в потолок. Камень с треском ударил в одну из черных стеклянных пластин, но либо плита была слишком прочной, либо угол атаки Майка выбрали неудачно.

Признаюсь, я не понял намерений Майки, но Гудрун загладила мою недогадливость.

– Я поняла, что ты задумал, – крикнула она. – Осторожнее!

Она не дала нам времени выяснять, что у нее на уме. Взяв один из своих волшебных музыкальных инструментов, она запустила им в потолок, где он взорвался в огне и дыме. Взрыв разбил не только ту плиту, в которую целился Майка, но и все соседние, и на нас обрушился дождь осколков. Я втянул голову в плечи, подобрал ноги и постарался как можно убедительнее изобразить черепаху. Когда звон и дребезжание утихли, я поднял голову и увидел, что через разбитые почерневшие окна льются столбы рассеянного холодного света, клубящегося, как дым. Майка не ошиблись: небо действительно было близко, и за те часы, что мы поднимались на Наковальню, взошла луна, красное зарево заката сменил серебристо-белый свет. Этот свет упал на статую, и Брандгар не стал тратить времени, проверяя, как он действует.

Теперь, когда он напал на вардра, тот отступил, как обычное существо из плоти. Сила короля швырнула его на камни, и хотя он махал многочисленными руками, пытаясь сохранить равновесие, Брандгар трижды ударил его в голову кулаками, и эти удары заставили меня поморщиться от сочувствия к врагу. Представьте себе звук, с каким наковальней несколько раз ударяют быка в бок. Когда эти удары значительно ослабили сопротивление твари, Брандгар взвалил ее на плечи и сбросил в ближайший фонтан расплавленного камня, где она вспыхнула, забилась в судорогах и исчезла из виду.

– Поищу-ка я место получше для своего склепа. – Брандгар снова взял в руки копье, которое так и не развернул, и вытер кровь с нескольких порезов на шее и на лбу. – Конечно, если мне суждено лежать в склепе.

Когда мы подошли к маленькой двери и та распахнулась перед нами, мы, опьяненные боем и одуревшие от взрывов, ответили на эту любезность поклонами и приветствиями. Помещение за дверью было такой же длины, как то со статуей-вардром, но его целиком занимала большая лестница, которая мягко поднималась к порталу, примечательному своей простотой. Здесь не было двери, только проход в камне, и за ним тоже виднелись лунный свет и звезды. В помещении было ужасно холодно, звезд не было видно из-за облаков снега, который возникал ниоткуда и исчезал.

– Минутку, – сказала Гудрун, наклоняясь и разглядывая вделанную в пол табличку. Я заглянул ей через плечо и опять увидел надпись, выполненную кандрическими буквами:

Здесь наконец вы сталкиваетесь со снегом,

которого коснулся змей.

В каждой снежинке жала множество аспидов.

Если они коснутся кожи, жизнь кончится.

– Чтобы снег остановил нас в глубине огненной горы! – сказал я, содрогаясь при мысли о том, что моей кожи касается смерть размером с крупинку соли. – Это был бы скверный финал.

– Не будем примеряться к нему, – сказала Гудрун. Она сделала какой-то странный знак пальцами и проделала тот же трюк, что я видел в таверне «Под крылом дракона» – мгновенно переместилась с места на место. На сей раз трюк не удался: последовала вспышка света, и Гудрун отлетела от невидимой преграды под звездами и упала на спину, выкашливая светлые клубы пара.

– Кажется, мы должны пройти пешком или вернуться обратно, – простонала она. – Но есть еще средство. Если этот снег губителен для этой плоти, напою себе другую.

Она издала гортанный, глухо рокочущий звук и с ужасным хрипом стала глотать воздух. С каждым вдохом ее кожа темнела, а лицо удлинялось и растягивалось, пока не приобрело клинообразную форму гадючьей головы. Глаза ее выросли и стали зеленовато-золотыми, а зрачки сузились до темных вертикальных полумесяцев. Через мгновение преображение завершилось; между чешуйчатыми губами мелькнул узкий язык, и Гудрун улыбнулась.

– Змеиная кожа и змеиная плоть оградят от укуса змеи, – прошипела она. – А если и это не получится, я буду очень глупо выглядеть и мы сможем долго смеяться в Полях Мечей и Роз.

– В Полях Мечей и Роз, – хором подхватили Майка и Брандгар.

Но обошлось без смеха, по крайней мере пока, потому что Гудрун в облике ящерицы побежала по лестнице, выставив вперед когтистые зеленые руки, чтобы удержать равновесие, прошла двадцать шагов под мгновенной смертью и, невредимая, остановилась у выхода в ночь. И демонстративно поклонилась.

– Можешь то же самое сделать для нас? – крикнули Майка.

– Дар менять внешность – в сердце волшебника, – ответила она, – не то я давно превратила бы вас в жаб и носила бы в своей сумке, выпуская только за хорошее поведение.

Майка вздохнули и надели перчатки. Они некоторое время разглядывали потоки снега, кивая и виляя бедрами.

– Майка, – сказал я, угадав их намерение. – Даже для вашего умения проскальзывать это слишком.

– Мы все пришли сюда с умениями, накопленными за долгую жизнь, – ответили они. – Это всего лишь проверка знаний и опыта, мой друг.

Майка, полностью одетые, стали подниматься по ступеням, но их лицо, шея и запястья оставались незащищенными. Я понимаю, в это трудно поверить, но лишь потому, что вы никогда не видели, как движутся Майка, и никто, даже я, не сумеет описать их движения. Раскачиваясь и сплетаясь, поворачиваясь с такой скоростью, что казались едва ли не призраками, они проскальзывали между падающими снежинками, как вы или я можем проскальзывать между людьми, медленно идущими по дороге. За время гораздо меньше того, которое понадобилось мне, чтобы рассказать об этом, они преодолели двадцать гибельных ступеней и остановились в безопасности рядом с Гудрун. Они лениво потянулись, как кот, который делает вид, что просто лежал и отдыхал, а никаких безумных прыжков и карабканий и не было.

– Отличная работа, – сказал Брандгар. – Как неловко, Крейл. Эти двое подняли ставки, и я не уверен, что могу поставить столько же, тем паче – больше.

– Увы, – сказал я. – У меня нет ни умения, ни силы, чтобы выбраться из этой комнаты.

– Плохими друзьями мы были бы, если б оставили тебя здесь, на пороге, – сказал Брандгар. – Боюсь, это разочаровало бы и нашего хозяина. Я собираюсь перенести нас обоих; можешь довериться мне, как я доверился тебе, полностью и без возражений?

– Не надо давить на мою привязанность, Брандгар, – ответил я, хотя, по правде сказать, он сделал это перед ядовитым снегом. – К тому же я известен в кругу друзей тем, что никогда не действовал чересчур разумно.

– Изволь стать маленьким в моих руках. На, Майка! – Брандгар бросил свое обернутое копье вверх, по-над снегом, и Майка поймали его. Не предпринимая более ничего, чтобы укрепить мою решимость, Брандгар расстегнул плащ. Потом схватил меня и прижал к груди, словно непослушного ребенка, которого несут наказывать. Разгадав его намерение, я обхватил его ногами, прижал голову к бронированному нагруднику и вверил свой дух тем небесным силам, которые в ту ночь берегли души дураков. Брандгар набросил свой плащ над нами, укрыв нас им, как шатром, и руки, и головы, и лишив меня при этом способности видеть. Потом с боевым кличем Аджи, которого я не понял, он рванул по лестнице. Мой мир превратился в содрогающуюся темноту, и клянусь – я слышал злобное шипение снежинок, падавших на плащ, словно они сердились, что не могут добраться до нас. Потом мы перевалились через Гудрун и Майку, и на верху лестницы образовался ком из плаща, копья и смеющихся искателей приключений, пребывающий в полной безопасности и лишенный всякого достоинства. Если не считать запаха, приставшего к одежде и оружию, сила снега вне досягаемости колдовских хлопьев как будто полностью исчезла.

Мы все были великолепно, потрясающе живы. И свет луны и звезд повлек нас вперед.

И наконец, что ждало нас на вершине наковальни дракона

На вершине горы была кальдера, каменный котел с плоским дном, шире корабля викингов, а звезды над головой горели так ярко, что в их свете, если бы нам понадобился этот свет, мы могли бы разглядеть все. Перед нами лежали сокровища дракона Глимрауга, и сам дракон явно был захвачен этим зрелищем.

Вокруг кальдеры возвышались павильоны под сводами из дерева и камня, каждый во много ярусов, и все величественные, подобно любому из храмов, когда-либо построенных руками человека. С балок и карнизов в этих павильонах свисали тысячи прекрасных стеклянных фонарей, ливших мягкий золотой и серебряный свет на груды сокровищ, столь огромные, что мы смотрели на них, разинув рот. Сугробами в двадцать футов высотой лежали медные деньги, а серебро разливалось, как воды реки, не знающей гнета плотины. Повсюду золотые слитки, золотые бруски, золотые круги, а в сундуках и бочонках, украшенных слоновой костью, – золотая пыль. Здесь лежали монеты, награбленные за десять веков, добыча из Сендарии, из городов Полумесяца, из Затонувших земель. Здесь были мертвые золотые лица неведомых нам монархов, девизы на языках, которых мы не могли прочесть, тысячи разных валют в виде кругов, квадратов, восьмиугольников и в иной, гораздо менее практичной форме. Здесь стояли бесчисленные шкатулки, сами по себе сокровище, и в каждой – груды жемчужин, аметистов, топазов, изумрудов, бриллиантов и сапфиров. На то, чтобы перечислить хотя бы бегло все, что бросалось в глаза, ушел бы не один вечер. Здесь были золотые троны и изукрашенные столы, сверкающие статуи всех богов всех времен и всех мест, куда только ступала нога человека, короны, и кубки, и чаши, и амулеты, и кольца. Оружие, украшенное драгоценными камнями и блестящее от колдовства, тюки шелка и керамические кувшины с меня высотой, полные дорогих безделушек, рога для питья и драгоценные механизмы. Всю вершину горы омывали сокровища, они застыли волнами и холмами размером с дом.

Ну, и что тут скажешь? Даже на то, чтобы спустить это вниз, понадобятся годы, прикинул я. Годы и сотни и тысячи людей, инженеры, и механизмы, и корабли – если мы сумеем заставить дракона расстаться с этими сокровищами, Хелфалкину пришлось бы вырасти вдвое, только чтобы разместить и обслужить эту добычу. Мне понадобится много галеонов, чтобы увезти десятую часть моей законной доли, и целая армия, чтобы охранять сокровища. Эти богатства, обрушившиеся на мир, потрясут не одно поколение. Мои прапраправнуки будут облегчаться в золотые горшки.

– Гудрун, – сказал Брандгар, – мы действительно все это видим? Или это чары?

Простая мысль оторвала меня от зачарованного созерцания. Гудрун бросила на землю несколько костей с рунами. Мы все тревожно смотрели на нее, но, лишь коротко взглянув на свои знаки, она рассмеялась, как озорной легкомысленный ребенок.

– Да, лорд. Золото, которое мы видим, – действительно золото. А серебро – серебро, оникс – оникс и так далее.

– Это величайшая ловушка, – сказал я. – Мы все трижды умрем от старости, прежде чем сможем унести все это и использовать с толком.

– Не хватает только одного, – сказал Брандгар. – А именно – нашего хозяина, который, несомненно, предпочтет, чтобы мы умерли по иным причинам, прежде чем заберем хоть что-нибудь из этого добра. Но я готов ждать его появления: бродить среди этих сокровищ – само по себе драгоценный дар. Не будем терять бдительность, но удовлетворим свое любопытство.

И мы отправились бродить по саду Глимрауга, по саду несметных сокровищ, гладили статуи, и драгоценные камни, и щиты, как зачарованные. Как часто я искал знаменитые сокровища в пыльных башнях, в грязных туннелях канализации, в горных пещерах, но всегда обнаруживал только пустые проржавевшие ящики и бесполезный мусор! Трудно поверить, что самая нелепая в мире легенда о богатстве окажется наиболее точной.

Клубы дыма и тумана поднимались из щелей за павильонами с сокровищами, и мой взгляд привлек один такой столб, восстающий из груды серебра. От него мое внимание отвлекли темные камни, разбросанные по груде монет. Я подошел и увидел, что это рубины, сотни рубинов разного оттенка, от цвета свежепролитой крови до темно-красного поблекшей гвоздики. Меня всегда особенно восхищали красные камни, и я подобрал несколько, наслаждаясь блеском их граней.

Серебряные монеты зашевелились, и из-под них показалось что-то синее, шириной в ярд и длиной в мой рост. Оно поднималось так мягко, казалось таким знакомым, что я не сразу понял – это рука, чешуйчатая рука, а темные штуки, поблескивающие на кончиках пальцев, – кривые когти длиннее моего кинжала. Радость сменилась ужасом, я окаменел от страха, когда эта по-прежнему мягкая рука сомкнулась на моей руке снизу и задержала меня, не больно, но с непреодолимой силой. Разница в размерах? Представьте себе, что я решил обменяться рукопожатием с кошкой, а потом решил не отпускать ее лапу.

– Таркастер Крейл, – послышался голос. С таким звуком штука тончайшего бархата горела бы в печи. – Рубины более всего подходят для созерцания. Они красны, как кровь, пролитая за все эти сокровища. Миллионы смертных погибли в подвалах и в башнях, на кораблях и в войнах, чтобы мы могли взять себе эти гордые предметы.

Груда серебра содрогнулась, потом расступилась и разъехалась по земле во все стороны – ее разворошило лежавшее в ней существо; до сих пор ее присутствие выдавал только пар, поднимавшийся из ноздрей шириной с мою голову. Распрямились чешуйчатые руки весом с Брандгара каждая. И я увидел гибкое тело цвета темного сапфира, выступы на спине были подобны шипам какого-то опасного цветка, невозможно изящные крылья с перепонками, похожими на каркас, который держится только лунным светом. А на извилистой шее покоилась голова, одновременно лисья и змеиная, с плоскими заостренными ушами, которые звенят от десятков серебряных колец; каждое из этих колец охватило бы мою шею. У дракона была грива, масса белых прядей, которые вибрировали с жесткостью хрусталя, а не мягкостью волос или шерсти. Глаза у этого чудовища были черными, как небо, лишь узкие зрачки пульсировали серебром, и я не мог смотреть в них; даже от беглого взгляда на них казалось, будто я смотрю на солнце. Я не мог шелохнуться, когда вторая рука дракона обхватила меня за талию, опять нежно, но с непреодолимой силой. Меня подняли, как куклу.

– Я… могу положить камни обратно, – сказал я. – Мне жаль!

– О, это неправда, – сказал дракон. Его дыхание пахло расплавленной медью. – А если тебе действительно было бы жаль, ты был бы не из числа тех смертных, с которыми мы согласны говорить. Нет, тебе не жаль. Ты в ужасе.

– Привет тебе, Глимрауг Прекрасный! – воскликнул Брандгар. – Привет тебе, Небесный Тиран, Губитель Кораблей и Ночная Пагуба!

– Привет и тебе, Король Волн, сын Эрики и Ортильда, Безземельный Защитник, Тот, что Убирает Помехи На Чужом Пути, – сказал Глимрауг, опуская меня наземь и подталкивая, чтобы я тут же дал деру, как домашнее животное. Я с благодарностью отступил к товарищам, благоразумно решив предварительно вернуть рубины в груду серебра. – Приветствую и вас, спутники короля! Вы выдержали все испытания, предназначенные для моих гостей, и увидели то, чего смертные не видели уже много лет. Вы пришли сюда отомстить за какого-нибудь принца из Аджи? Или мы, пролетая, сломали одну-две башни? Пожрали чьих-то овец?

– Мы пришли не от чьего-либо имени, – сказал Брандгар. – За тобой и за твоими сокровищами. Мы услышали Хелфалкинскую Песнь Червя.

Не знаю, что имел в виду Брандгар, но дракон фыркнул и оскалил зубы.

– Обычно наши гости излагают свои предпочтения в ином порядке, – сказал он. – Но все пришедшие сюда слышали эту песнь. Что ты хотел сказать?

– Есть песни и есть песни под песнями, верно? – Брандгар снял обертку с не использовавшегося еще копья. Оружие с древком из ясеня по длине примерно соответствовало копью на кабана, его пирамидальное острие было выковано из какой-то темной стали с легкой рябью, как на текущей воде. – Другие слышали песнь о золоте, но мы услышали песнь о том, кто забрал золото, песнь о твоих намерениях, песнь о твоей надежде. Мы доставили завершение и глаза.

– Правда? – прошептал дракон, и было так удивительно – на мгновение, всего лишь на мгновение, видеть прореху в нечеловеческом эгоизме. У дракона перехватило дыхание, и этот шум был подобен реву заработавшего горна, что было гораздо ближе к истине, чем мне хотелось. – Вы говорите серьезно, о король, о спутники короля? Мы вам сочувствуем. Ибо если это всего лишь предположение, мы назначим вам смерть, которой понадобится пять жизней, чтобы войти в полную силу в вашей плоти, а пока вы будете, стеная, гнить в темноте, мы нагромоздим трупы детей Аджи красной грудой выше самой высокой башни. Все ваши родичи увянут и умрут, зная, что их потомство превращено в мясо для мух. Клянемся в этом каждым днем каждого года нашей жизни, а мы знали уже десять тысяч лет.

– Послушай-ка. Долгие месяцы мы искали в поте лица своего, – сказал Брандгар, – в Мерикосе, где пала драконица Элюсиель, где, по слухам, у колдунов сохранился последний кувшин с кровью из ее ран.

– Мы потеряли много товарищей, – добавила Гудрун. – Колдуны же потеряли все, даже кровь.

– Еще год мы провели в Сулагаре, – сказали Майка, – и потратили целое состояние, чтобы опытнейшие и старейшие мастера сделали для нас орудие из черной стали.

– Двадцать копий они сделали для меня, – подытожил Брандгар. – И все двадцать я проверил и нашел негодными. Двадцать первое копье я окунул в кровь Элюсиели, отвез его на север в Хелфалкин и принес сюда, чтобы использовать лишь один раз. Мастера назвали это копье Адреш, Всепронзающее, но цель ему указал я и назвал его Возжигателем Славы.

Глимрауг запрокинул голову и захохотал. Мы все пошатнулись, зажимая уши руками, даже Брандгар. От этого звука дрожал даже воздух в легких, и мне не показалось, что гора дрожит под нами, нет – я видел, как раскачиваются подвешенные лампы и содрогаются груды сокровищ. На краю кальдеры вспыхивали огни, молния за молнией раскалывали тьму и окрашивали все в цвет белого золота, а гром, последовавший за вспышками, был как грохот пущенных из баллист камней, разрушающих стены.

– Возможно, это ты, – сказал дракон, когда грохот стих. – Возможно, это действительно ты. Но знай, что мы не так просты, чтобы этим склонить чашу весов. Добейся нас! Ничего не оставляй про запас, и тогда мы тоже ничего не будем оставлять.

– Прекрасная судьба, – сказал Брандгар, – и мы не отнесемся к ней беспечно.

Дракон расправил крылья, и на мгновение их прозрачность повисла в ночи светлой пеленой. Потом с новым торжествующим ревом дракон взмыл в воздух; поднятый им ветер обрушил на нас пыль и раскачал фонари. Я почувствовал нечто похожее на морскую болезнь, поскольку по роду своей профессии блаженно полагал, что мы постараемся обмануть, обойти, ослабить врага или торговаться с ним, но не выставлять покорно задницы, напрашиваясь на пинок.

– Брандгар, – закричал я, – что нам сейчас делать?

– Что-нибудь прекрасное. Твоя единственная задача – уцелеть. – Он крепко обнял меня за плечи и оттолкнул. – Беги, Крейл! Достань свой ум из ножен сомнения и нерешительности. Думай только о том, чтобы выжить!

Тут Глимрауг опять приземлился, и в радиусе пятидесяти футов ударили фонтаны сокровищ. Брандгар, Гудрун и Майка, уклоняясь от щелкающих челюстей и от ударов крыльев, отбивались чем могли.

Гудрун пела и била стеклянные флаконы из своего необычного снаряжения о камень, выпуская запертую в них силу и духов. Она ничего не оставляла на черный день – кипящий белый туман поднимался у ног Глимрауга, и в клубах этого тумана я видел голодных тварей, готовых рвать и разрушать. Дракон отступил, высоко поднял руки и обронил несколько темных шипящих слов, от которых я едва не наложил в штаны. Я побежал в один из павильонов с сокровищами, спрятался за прочным деревянным столбом и, выглядывая из-за него, глядел на разворачивающуюся битву.

Брандгар ударил Глимрауга в бок, но змей в сапфировой чешуе стегнул хвостом, как бичом, отшвырнув Брандгара вместе с его хваленым новым копьем. Майка преуспели больше: они нырнули под передние лапы дракона и забрались на крыло, а оттуда на спинной гребень. Клубы тумана Гудрун стали колонной, белой, как кость, и с воем обрушились на морду и тело Глимрауга. Словно дракон попытался взобраться на лишенное листьев зимнее дерево и упал – но лишь на короткое мгновение.

Со звуком, похожим на шум реки при первом весеннем таянии льда, Глимрауг широко раскрыл пасть и втянул призрачный туман в горло; так человек глубоко затягивается дымом из трубки. Потом он снова взлетел и выпустил туман обратно потоками голубого и белого пламени. Призрачный туман поднялся, как дым, и рассеялся на фоне звезд; сила, заключенная в нем, была покорена или уничтожена. Дракон протянул лапы к Гудрун, но вспыхнул серебряный свет, и она оказалась на безопасном удалении в двадцать ярдов; не отчаиваясь, она продолжала бросать в дракона свои огненные устройства. Оранжевый огонь охватил лапы Глимрауга – не оказав на него никакого действия.

Гудрун продолжала петь заклинания и теперь достала из кожаного мешка тысячи цепляющихся прядей плетеной кудели, которые устремились к конечностям дракона и попытались их связать. Глимрауг трижды дернул их, как вы или я разорвали бы одну гнилую нить, и золотые обрывки упали на землю. Но тут достоинство дракона было сломлено – Майка сумели забраться на сверкающую гриву и оттуда ударили по глазу. Клинок ударился об эту жуткую линзу, но тут уж либо вору не повезло, либо оружие было слишком обычным, чтобы оставить что-нибудь серьезнее царапины. Тем не менее никому не нравится царапина на глазу, и дракон извернулся, пытаясь сбросить Майку. Майка остались на месте, но могли только держаться изо всех сил.

Глимрауг резко развернулся и отпрыгнул легко, как кошка, вновь разбросав по сторонам груды сокровищ тонкой работы. Он ударился о гору серебряных монет, широко разинул пасть и набрал в нее, должно быть, тонны металла, как голодный человек набрасывается на еду. Потом с силой вдохнул. Воздух с шипением уходил в ноздри и, проходя в горло, раздувал его. Края чешуи на груди дракона засветились – вначале слабо покраснели, но свечение быстро разгоралось и стало сперва голубым, потом белым. Майка закричали и спрыгнули с драконьей гривы, оставляя за собой дымный след. Их сапоги и перчатки горели.

Дракон вновь устремился к Гудрун, стуча могучими когтями по камням. Колдунья запела, и перед ней возникла преграда из голубого льда, толстая, нависающая, как гребень волны. Глимрауг опять сделал глубокий вдох, потом выдохнул, и на мгновение стал виден ослепительный блеск его внутреннего огня. Потом дракон выпустил поток расплавленного серебра. Все серебро, что он вобрал в себя и расплавил, вырвалось огромным гейзером в треске белого пламени. Волна горящей смерти превратила в пар ледяную преграду Гудрун и на мгновение окатила и ее саму. Затем один за другим стали возникать зеленые и оранжевые взрывы: это существа, которые несла с собой Гудрун, встречали смерть. Я отшатнулся от ужасного жара и страшного зрелища, но Гудрун даже не вздрогнула.

Ко мне потекли ручьи расплавленного металла, и пришлось бежать в другой павильон. Глимрауг засмеялся, звук исходил из глубины его горла. Горячие оранжевые потоки все еще лились из его пасти и оседали на подбородке, охлаждаясь и становясь серебристо-черными, образуя новые чешуи. Майка яростно взвыли. Они сумели пригасить пламя, и какую бы боль при этом ни испытали, ничем ее не выдали. Челюсти Глимрауга смыкались дважды, но оба раза Майка избежали ударов. Вор снова вскочил на дымящуюся спину дракона, но теперь Майка искусно оттолкнулись, отпрыгнули и вцепились в переднюю кромку левого крыла. Прежде чем дракон смог их отбросить, Майка вытащили один из своих клинков и обеими руками вонзили его в похожую на паутину перепонку крыла. И то, что не удалось с глазом, получилось здесь. Перепонка распоролась, как шелк; Майка скользнули вниз, на землю и побежали подальше от перепонки, оставляя над собой рваную дыру.

Глимрауг мгновенно прижал поврежденное крыло к боку, как кошка отдергивает лапу, коснувшись горячей плиты. Потом, приподнявшись, двинулся вперед, угрожая вору из Аджи хвостом и когтями, хлеща его, как хлыстом. Едва не опоздав, я сообразил, что следующий удар уничтожит мое убежище. Я побежал, потом покатился по земле, когда хвост Глимрауга разрушил павильон и волна драгоценностей отбросила меня дальше, чем входило в мои намерения. Я остановился на расстоянии ладони от остывающего потока расплавленного серебра, а мимо меня с грохотом неслись сотни монет.

Я поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, что хваленая удача Майки отвернулась от них. Спотыкаясь о груды сокровищ и обнаруживая наконец последствия ранений, они пытались уйти от нового взмаха когтей, но все-таки не избежали страшной встречи. Глимрауг гневно схватил их и поднес к глазам, а они продолжали брыкаться и пытались ударить его.

– Сквитаемся, – проворчал дракон, двумя пальцами левой руки схватил Майку за левую руку и вырвал ее из сустава. Хлынула кровь и потекла по чешуе дракона; Майка закричали, но каким-то образом подняли последний клинок для последнего напрасного удара. Дракон бросил Майку в далекий павильон с сокровищами, как надоевшую игрушку. Удар был такой силы, что ломал кости: величайший из воров, какого я когда-либо знал, погиб и был погребен под окровавленными золотыми монетами.

– Один умер в серебре, другой сгинет в золоте, – сказал Глимрауг, разворачиваясь и направляясь ко мне.

– Таркастер Крейл не доживет до старости, – прошептал я.

Окровавленный коготь поднялся. Я упал на колени, гадая, сумею ли увернуться. Коготь опустился.

Далеко от меня, судорожно поджавшись от боли.

Брандгар очнулся и что было сил ударил Возжигателем Славы дракона в правое крыло; копье погрузилось в сустав крыла на всю длину. От крови, которая хлынула из раны, валил пар, и там, куда падали капли крови, камни вспыхивали белым огнем. Брандгар выдернул копье и отскочил, когда дракон повернулся к нему; но дракон не нападал. Он содрогнулся и посмотрел на рану в своей шкуре.

– Яд Элюсиели, нашей родственницы, – с чем-то вроде удивления произнес дракон. – Тысячи ран гнули нашу чешую, но никогда мы не испытывали ничего подобного.

Брандгар потряс Возжигателем Славы над головой, приветствуя дракона, и принял стойку копейщика.

– Ты такого никогда не видел, – крикнул он. – Узри же – здесь и сейчас!

Дракон неуклюже повернулся к нему; прежняя легкость его движений исчезла, но это по-прежнему был грозный враг, наделенный страшной силой. Плотно прижав крылья, с окровавленным боком, он вытянул когтистые руки и прыгнул. Брандгар встретил этот прыжок воплем торжества. Копье пронзило грудь дракона, а в следующее мгновение вытянутый коготь Глимрауга разломал древко копья и разорвал королевскую кольчугу Брандгара. Человек упал, и дракон упал рядом с ним, подняв последнее облако пепельной пыли. Не веря своим глазам, я поднялся и побежал к ним.

– О король, – прохрипел дракон, с каждым выдохом выливая на землю все больше огненного ихора, – за все десять тысяч лет у нас было всего четверо друзей, и мы встретились с ними лишь сегодня.

– Крейл, ты выглядишь ужасно, – улыбнулся мне Брандгар, по его лицу текла кровь. Я сразу понял, что его рана смертельна; под сломанными ребрами и разорванной плотью я видел, как бьется его сердце. Вскрытый таким ужасным образом человек живет недолго. – Не печалься. Радуйся и помни.

– На самом деле тебе не были нужны эти проклятые сокровища, – сказал я, склоняясь к нему. – «Доставить завершение и глаза» означает: найди способ убить дракона и приведи с собой свидетеля.

– Ты очень мне помог, друг мой. – Брандгар закашлялся, морщась, пока кашель сотрясал его грудь. – Я не был создан, чтобы жить спокойно, ожидая, когда меня настигнут годы. Никто из нас не был создан для этого.

– Уже скоро, – сказал Глимрауг. Трясясь, истекая огнем, как кровью, дракон приподнялся, потом осторожно, почти почтительно поднял на руки Брандгара. – Мы чувствуем, как яд сжимает нам сердце. Приходит долгожданное чудо! Друг в смерти, пусть у нас будет общий погребальный костер, пусть он запылает сейчас! Взять не означает сохранить.

– Взять не означает сохранить, – повторил Брандгар. Голос его звучал слабее. – Да, понимаю прекрасно. Сделаешь это, пока я еще могу видеть?

– Мы с радостью ослабим узы и путы, удерживающие огонь в недрах горы.

Глимрауг закрыл глаза, что-то произнес, и камни у меня под ногами задвигались – более зловеще, чем раньше. Я видел, как один из самых дальних павильонов с сокровищами погрузился в дно кальдеры, а на том месте, где он исчез, поднялся столб огня и дыма.

Ушел в землю другой павильон, и еще один. С грохотом и треском сокровища дракона низвергались в кипящую лаву. Дерево, ткани и прочие драгоценности сгорали, а из трещин поднимались столбы дыма и искр.

– Во имя всех богов, что ты делаешь? – вскричал я.

– Это величайшее из всех когда-либо собранных драконьих сокровищ, – сказал Брандгар. – Треть того, что добыла из земли наша раса, Крейл. Ограблены миллионы жизней. Но нет подлинной славы в стяжании. Все, что приходит… следует отдавать.

– Ты безумнее всех аджа! – крикнул я Брандгару, совершенно забыв о себе. – Ты устроил так, что это место будет уничтожено!

– Ни щепки драгоценной древесины не останется у тебя, Таркастер Крейл. – Глимрауг осторожно переложил Брандгара на одну ладонь, потом протянул руку и коснулся моего плеча когтем величиной с ятаган. Брызги драконьей крови задымились на моей одежде. – Но уходишь ты с нашим благословением. Мы можем перенести тебя в безопасное место.

– Замечательно, но для чего?

Холодная боль охватила мое лицо, и я охнул. Глимрауг небрежно поднял коготь – и след все вы можете видеть у меня на щеке. Рана кровоточила много недель, а шрам так и не исчез.

– Для того, что такого никогда еще не бывало, – сказал Глимрауг. Провалился еще один павильон с сокровищами, гораздо ближе к нам. – И никогда уже не будет. Все в этом мире рано или поздно гибнет в огне, Таркастер Крейл. Все предметы обращаются в дым. Сладок дым благовоний. Древесина дает тусклую дымку. Но разве ты не видишь? Дым золота… это слава.

Я вытер кровь с лица и мог бы сказать еще что-нибудь, но Глимрауг сделал какой-то жест, и я обнаружил, что не в силах пошевелиться. Мир вокруг потускнел, и последнее, что я видел в кальдере, – Брандгар слабо поднял руку, прощаясь, а дракон держал его с нежностью и уважением, которые не были плодом моего воображения.

– Расскажи эту историю, – сказал Брандгар. – Поведай ее всему миру.

После мгновенного головокружения я обнаружил, что лежу у подножия Драконьей Наковальни, на тропе, ведущей вверх от Хелфалкина. Небо заливало оранжевое зарево мнимого рассвета; я успел оглянуться на вершину горы, и та взорвалась, пламя взвилось выше корабельных мачт, столбом повалил дым и, поднимаясь, затмил луны.

Глимрауг Небесный Тиран умер, и с ним – мои друзья Брандгар, Гудрун и Майка. А я, потеряв в смятении кошелек, стал даже беднее, чем раньше, хотя сумел добраться до самой большой груды сокровищ в истории всего этого проклятого мира.

Не знаю, как я спустился по тропе, не сломав шею. Мои ноги словно ступали по собственной воле. Я мог поверить, что остался жив, мог поверить в то, что видел этой ночью, но поверить и в то, и в другое одновременно никак не мог. Навстречу мне от Хелфалкина поднималась толпа, люди были вооружены, они кричали, несли с собой фонари и неразумное количество винных бутылок, и по их восклицаниям я понял, что выгляжу так, словно меня вываляли в дерьме, а потом поджарили в печи.

Они хотели знать, что произошло на вершине Наковальни; большинство жителей Хелфалкина проснулось от грома и молний, а к тому времени, как показался огонь, в постелях вообще никого не осталось. И тут очнулся мой всегда изворотливый инстинкт самосохранения; я понял, что жители города, живущего на драконьих сокровищах, не слишком обрадуются, если я расскажу, что поднялся наверх вместе с друзьями и уничтожил эти сокровища. Решение было очевидным: я сказал, что все видел, что я единственный уцелевший и все им расскажу, когда они обеспечат мне возвращение в города Полумесяца и когда я благополучно сойду с корабля.

Так я сделал первый вклад в получение компенсации в качестве профессионального рассказчика.

Вот таким образом все и стало известно. Я слышал, что многочисленные хапуги из Хелфалкина годами просеивали остатки Наковальни, но дракон добился своего – все ценное попало в раскаленное сердце горы и либо сгорело, либо погрузилось так глубоко, что ни одному смертному не достать. Я ушел на покой, отказавшись от приключений, и теперь сижу на лучшем месте у огня, рассказывая доверчивым незнакомцам свои истории по сравнительно доступной цене.

Но одну ночь в году я не говорю ни слова неправды. Я рассказываю о родственных душах, которые избрали непонятную мне судьбу; я не понимал этого, уходя от них. И раз в году я переворачиваю свою чашу, ведь последнее, что я хочу увидеть после всех своих злоключений, – это небольшая горка монет, напоминающих мне о том, что я очень стар и, черт побери, теперь все понимаю.

Сесилия Холланд[27]

Сесилия Холланд – один из самых известных и признанных авторов исторических романов; многие ставят ее наравне с такими гигантами в этой области, как Мери Рено и Ларри Макмертри. За тридцать лет своей писательской карьеры она создала свыше тридцати исторических романов, в том числе «The Firedrake», «Rakessy», «Two Ravens», «Ghost on the Stepp», «Death of Attila», «Hammer For Princes», «The King’s Road», «Pillar of the Sky», «The Lords of Vaumartin», «Pacific Street», «Sea Beggars», «The Earl», «Зима королей», «The Belt of Gold», «The Serpent Dreamer» и больше десяти других. Она также написала хорошо известный научно-фантастический роман «Floating Worlds», который был номинирован на «Локус» в 1975 году; позже она написала несколько романов-фэнтези, включая «The Soul Thief», «The Witchen Kitchen», «The Serpent Dreamer», «Varanger», «The King’s Witch?», «The High City», «Kings of the North» и «The Secret Eleanor». Ее самый последний роман – «Dragon Heart».

В этом рассказе потерпевший крушение путник оказывается в такой переделке, когда ему лучше пуститься в бурное море, но в положении, в котором он находится, у него лишь один шанс удовлетворить горящую в сердце жажду мщения.

Меч Тираст

С первого же удара железо запело под молотом. Твалин пел вместе с ним, бил по клинку – длинному, прямому и острому. Он знал, что это будет благородный меч, и у него разрывалось сердце при мысли о том, кто будет им владеть.

Он сунул железо обратно в горн и сказал племяннику:

– Подогрей-ка.

Тулинн работал с мехами. Твалин вытер руки о фартук. Плечи болели. Он отошел в глубину пещеры и зачерпнул эля. По крайней мере Гальдор хорошо кормит их. Твалин обливался потом, и ему это нравилось, он любил запах нагревающегося железа и рев мехов.

Он назвал меч Тирастом, любимцем бога битв, но никогда не произносил это имя вслух, чтобы сохранить его силу. Однако про себя называл часто. Он сделал еще один большой глоток эля, вернулся к горну и достал из углей раскаленный добела клинок. Подняв в руке молот, он бил им по железу, и даже в тисках голос у клинка был правильный, высокий, звонкий.

Высоко над головой скрипнула дверь. Тулинн сказал:

– Он идет, – и попятился в тень. Тулинн боялся Гальдора. Твалин положил меч на наковальню, между собой и лестницей, и по ступеням спустился король, тяжелый и неповоротливый в своих медвежьих шкурах; камень скрежетал под его ногами, а глаза были, как у змеи. Указательный палец короля украшал красный драгоценный камень, шею – толстое золотое ожерелье.

Два гнома низко поклонились. Твалин выругал себя за то, что позволил им с Тулинном попасть в руки Гальдора. Он сказал:

– Мы работаем, король Гальдор. Мы свое обещание выполняем.

Выпрямившись, он указал на меч на наковальне.

Гальдор посмотрел на меч, и лицо его разрумянилось, а глаза сверкнули. Он сказал:

– Ах да.

Он протянул руку к оружию, но меч еще не остыл, и король отдернул руку. Твалин выдохнул сквозь зубы. Гальдор посмотрел на него, вновь подозрительно сощурившись.

– Заканчивай его. И я больше не стану вас удерживать. Договорились?

Он перевел взгляд с одного гнома на другого. Твалин кивнул. Гальдор начал тяжело подниматься по лестнице.

Твалин вернулся к мечу, остывавшему на наковальне, и вновь положил его на угли. В груди у него болезненно сжалось сердце. Он знал, что Гальдор не держит слово, и последнее обещание короля звучало лживо. Твалин повернул меч в углях, снова его вытащил и стал выковывать лезвие.

И с каждым ударом думал: «Тираст, будь злым. Тираст, твори зло. Тираст, убей Гальдора».

Они погрузили клинок в воду и заточили его, прикрепили деревянную рукоять с яблоком из куска «океанической крови». Все равно Гальдор сменит его на что-нибудь более броское. Твалин поднял меч: баланс превосходный, клинок рвется в бой, и его сердце мастера возрадовалось. Потом снова спустился король.

Твалин положил меч на наковальню и отступил. Тулинн стоял рядом с ним, ему хотелось побыстрее убраться отсюда. Гальдор забросил плащ за спину, взял меч в руки и, поворачивая его и пристально разглядывая, что-то приговаривал про себя.

– Настоящий принц клинков, – сказал он. – Твалин, твоя слава преуменьшает твое мастерство.

Твалин улыбнулся, довольный, и посмотрел на Тулинна: слышал ли он слова короля. Гальдор сказал:

– А теперь опробуем клинок.

Твалин слишком поздно понял, что происходит. Гальдор взмахнул мечом и одним ударом отрубил головы Твалину и его племяннику.

– Видите, – сказал Гальдор, стоя над ними. – Теперь мне незачем вас удерживать. Эту комнату я заколочу, так что никто вас не потревожит.

С мечом в руках он поднялся по лестнице.

Вагн отчаянно работал веслом. Ночь была на исходе, им давно полагалось бы причалить, но они плыли по узкому проливу между незнакомыми берегами, и их гнала буря. Вокруг его братья и друзья гребли так же истово, как он, ритмично вскрикивая. Они шли против течения, и кнарр дергался и подпрыгивал. За кормой Вагн видел приближающийся дождь, тень на воде. Над ними возвышался утесистый берег. Первые капли защелкали по лицу. Небо потемнело.

На правом борту его старший брат вдруг показал на что-то и крикнул. Вагн бросил быстрый взгляд через плечо и увидел качающийся огонь под берегом – сигнал, бакен. Брат уже греб в ту сторону. Вагн взялся за весло. Ветер помогал им, гнал вперед. Дождь лупил по голове, промокшие волосы лезли в глаза. Он пригнулся к веслу, оно ударилось обо что-то прямо под его скамьей, и он почувствовал, как содрогнулся корпус суденышка. Огонь заманил их прямо на камни.

Брат закричал:

– Держись! Держись!

Вагн бросил свое весло за борт и прыгнул вслед за ним.

Он ногами вперед вошел в воду, руками защищаясь от камней, и голова его оказалась глубоко под водой. Когда он вынырнул, волна подхватила его вместе с веслом и куском корабельной обшивки. В темноте он не видел ничего, кроме волн. Потом что-то огромное нависло над ним, ноги его коснулись дна, и он выбрался на скалу. Штормовой ветер яростно трепал одежду. Дрожа, он плотнее закутался в рубашку.

Даже сквозь гул ветра и шум волн он услышал крик. Факел на берегу освещал бушующую воду. Вагн выглянул из-за уступа скалы и увидел в зыбком свете голые руки, умоляюще протянутые в сторону стального блеска клинков. Он слышал, как его старший брат кричит: «Нет! Нет!» Кричит снова и снова. Потом крики утихли. По мелководью бродили люди. Резкий голос отдавал приказания: искали груз. Рядом с его скалой появился бочонок. Они придут за ним. Он соскользнул в бурные волны, погрузился в воду и ждал. Мимо прошли ноги, так близко, что он мог бы их коснуться; бочонок подняли и унесли.

Он поднял голову над поверхностью и прислушался. Услышал голоса на берегу, но те быстро удалялись. Он выбрался из воды на скалу, нашел трещину, в которой можно было укрыться от дождя, как можно плотнее завернулся в одежду и стал ждать смерти.

Но он не умер; шерстяная рубашка, сшитая матерью, сохранила тепло; была середина лета, и вскоре встало солнце. Буря стихла, улеглись бурные волны. Тревожа легкую зыбь, он прошел к берегу. Морские чайки тучей поднялись с тел его братьев и друзей. Грабители забрали у них все, даже одежду.

Он переходил от одного мертвеца к другому, называл каждого по имени, запоминал места ужасных ран и снес их всех на берег, чтобы они были вместе, как вместе они были на кнарре. Немного посидел возле своего старшего брата, который должен был раньше повернуть к берегу и не доверять сигнальному огню. Тело брата было изрублено и изуродовано: он сопротивлялся яростнее всех.

Вагн навалил на тела камней, сделав курган в форме лодки, положил туда же все найденные обломки кнарра, прибитые к берегу. От груза – от мехов, соленой рыбы, бочек с медом и воском – ничего не осталось. Бродя по берегу, он давил крабов и ел их, ел водоросли, выкапывал моллюсков и пил воду, текущую с утеса.

И старался не смотреть на его вершину.

Когда все было кончено, он сел на песок и стал думать о своих братьях, и о друзьях, и о том, что с ними сделали. Уцелел только он, и это возлагало на него тяжелую обязанность. Потом он встал и посмотрел наверх, на остров с возвышавшейся на нем башней, поднимавшейся над стенами. Отчистил соль с одежды, немного вздремнул на солнце, пока сох, а после полудня обошел остров и поднялся с противоположной стороны.

Король Гальдор, владыка Ведрборга, прошел к своему трону и положил на стол перед собой меч. Посмотрел на своих людей – они все стояли, – на их лица, повернутые к нему, и некоторое время тоже стоял неподвижно, наслаждаясь своей властью. Потом сел, и остальные облегченно опустились на свои места. Рабы принесли хлеб и эль, и пир начался.

Гальдор думал о своих врагах. Он хотел бы, как Один, не нуждаться в мясе и не тратить времени на еду. Перед ним поставили на стол большое блюдо с рыбой, вероятно, взятой с корабля, захваченного ночью. Крестьянская еда. Он положил руку на рукоять меча в ножнах, с золотым резным яблоком.

Была середина лета; Хьельдрик-Датчанин поклялся бросить ему вызов, пройти по проливу вопреки его воле, и Гальдор намеревался обратить это себе на пользу. Ведрборг стал для него слишком мал. Ему требовалось нечто большее, чем обычное пиратство. Он сжал меч. Человеку его мощи нужно было могучее королевство, а не остров с горсткой людей. Ему хотелось взмахнуть мечом, высвободить его силу в каком-нибудь действительно большом деле.

Движение в зале привлекло его внимание. Кто-то пришел снаружи. Вошедший перемолвился с кем-то, тот с другим, и слова потекли вдоль стола. На своем месте прямо под Гальдором его человек Гифр услышал, кивнул головой и встал.

– Пришел незнакомец, хочет видеть тебя.

– Незнакомец. Вестник?

– Нет – путник.

Гальдор поднял глаза. Посреди зала стоял подросток, неуклюжий, безбородый, широкоплечий, с вьющимися черными волосами, поразительно голубыми глазами, одет в грязную рубашку.

Гальдор сказал:

– Подойди ко мне. Кто ты?

Парень приблизился, встал перед троном и сказал:

– Меня зовут Вагн Акасон. Я пришел из-за моря, потому что прослышал о твоей силе, король, и хочу быть с тобой.

Гальдор откинулся на спинку трона. Он сразу понял, что в его словах кроется и правда и неправда одновременно. Он чувствовал какое-то колдовство: этот парень – и опасность, и возможность. Он снова положил руки на меч.

– Вагн. Что это за имя?

Чужак. Гальдор снова подумал о Хьельдрике. Всегда можно использовать еще одного бойца, если этот чего-то стоит.

– Что ж, может, ты покажешь нам, чего стоишь. – Он осмотрел стол. – Торульф Гримссон, встань.

Сидящие за столом разом оживились, переговариваясь. Торульф встал – медведь, а не человек, сплошь волосы и мышцы. Остальные оттащили столы, расчистив место в середине зала. Мальчишка Вагн стоял, озираясь, а когда Торульф подошел к нему, обнажив меч, повернулся к Гальдору:

– У меня нет меча.

Люди, стоявшие у стен зала, рассмеялись. Гальдор сказал:

– Что тогда ты предложишь мне? – Он улыбнулся, – несмотря на все свои торжественные речи, парень пытался пойти на попятную. – Можно обойтись и без мечей. Принесите палки, пусть дерутся ими. – Он кивнул темноволосому парню. – Так ты все равно сможешь показать, на что способен.

Он облокотился на ручку кресла. И решил: будет забавно. Торульф бездельник и вечно всем недоволен. А парень крепкий на вид и должен уметь драться. Гальдор поманил раба, который тут же вновь наполнил его чашу.

Вагн стоял посреди большого расчищенного пространства и держал в руках палку, кисти рук были выставлены костяшками наружу. Он часто дрался на палках с братьями.

Он знал, что его окружают люди, убившие его родных.

Косматый человек с бугрящимися мышцами приближался к нему, держа палку крест-накрест. Они несколько раз обменялись ударами, неспешно поворачиваясь друг возле друга, и он не изменил хватку. Зрители кричали, подбадривая бойцов. Торульф уже вспотел. Вагн сделал шаг в сторону и нанес удар сверху; Торульф остановил его и встречным ударом едва не сбил Вагна с ног.

Воздух вырвался у него из легких, но, даже ошеломленный, он понимал, что должен двигаться. Следующий удар пришелся в усыпанный соломой пол у самой его ноги. Вагн пошатнулся. Выронил палку. Он допустил ошибку. Надо быть проницательнее. Торульф силен и драться умеет. Верзила надвигался на него, нанося удары по животу, по лицу, а Вагн уворачивался, отскакивал, извивался, размахивая руками. Палка просвистела мимо его уха и пронеслась над головой. В смеющейся кричащей толпе кто-то свистнул. Торульф побагровел, он тяжело дышал и пучил маленькие глазки. Несмотря на всю свою мощь, он уже успел устать. Он попробовал ударить Вагна по голове, но тот увернулся, проскочил мимо него на середину комнаты, перекатился и встал, подобрав с пола свою палку.

Толпа взревела. Торульф топал за ним, тяжело дыша, а Вагн плясал вокруг него, заманивая в новую гонку. Когда здоровяк напал, Вагн шагнул в сторону, просунул палку между колен Торульфа и повалил его, как быка.

Зрители издали громовой вопль. Торульф растянулся на усыпанном соломой полу, Вагн настиг его и бил палкой до тех пор, пока большой человек не поджал колени к подбородку и не закрыл голову руками.

Вагн взмахнул палкой. Он знал, что Торульф был вместе с другими в ту ночь на берегу. Ему хотелось проткнуть его насквозь. Остальные, вопящие и топающие, были готовы увидеть смерть. Но потом Вагн услышал, как Гальдор сказал:

– Покажи, что можешь его убить.

И Вагн опустил палку. Кровь его остыла. Убийцы кишмя кишели вокруг него, и он все равно не мог сейчас убить их всех. Он протянул руку Торульфу, помогая ему встать. Остальные насмешливо закричали, разочарованные, а Торульф отбросил его руку, встал сам и вышел из зала.

Остальные уже ставили столы на место, а рабы несли новую еду. Вагн стоял и глядел на все это. Пирующие не обращали на него внимания. Он увидел, что они рассаживаются в определенном порядке, сверху донизу, и место на самом верху занимает Гальдор. Когда все уселись, Вагн прошел к низкому концу стола и сел на конце скамьи. Ему принесли хлеб, и он поел. Ему дали эля, и он выпил. Никто больше на него не смотрел.

Он думал о том, что ему нужно здесь сделать. Все эти люди виновны в смерти его братьев, но возглавляет их Гальдор. Вагн посмотрел на трон, где восседал король, гладя свой новый меч. Подожди, подумал Вагн.

Короткую ночь он провел на соломе в углу зала. Он думал, что утром кто-нибудь приставит его к работе, как было бы у него дома, но здесь никто ничего не делал. Люди приходили в зал и выходили из него, сворачивали одеяла и садились за стол играть в шашки и пить. Гальдор не показывался. Раб принес хлеб.

Вагн обошел замок, присматриваясь. Как он заметил еще накануне, когда шел сюда, башню возвели на самом высоком месте острова. У ее подножия прочная каменная стена окружала двор, протянувшись от одного края утеса до другого. В стене были всего одни ворота, высокие, отделанные железом, закрытые и запертые.

Он прошел вдоль стены и обнаружил небольшую конюшню и рядом кладовые. Во дворе несколько человек метали топоры, на него они даже не посмотрели. У подножия башни лежали груды дров, а во дворе были разложены инструменты. В дальнем углу, где стена встречалась с утесом, он нашел кухню.

По собственному опыту он знал, что ему сейчас нужнее всего три вещи: еда, чистая одежда и теплый взгляд, и все это дают женщины, а женщин обычно можно найти на кухне. Кухня оказалась узким помещением под торфяной крышей, в каменной стене – две печи, несколько пней вместо столов. Постоянно входили и выходили люди. Он нашел угол в дальнем конце прохода, где сидел, пока его не заметила бледная изнуренная девушка.

Он упросил ее дать ему немного хлеба и с удовлетворением убедился, что девушки повсюду одинаковы. Словно кошки, любят, чтобы их гладили. Он погладил ее, и она улыбнулась и похорошела. Он сказал ей об этом. Она покраснела и занялась работой, месила тесто, руки ее были белыми от муки, а щеки раскраснелись, но несколько минут спустя она принесла ему небольшой сосуд с медом.

Он взял мед, думая, что можно было бы поцеловать ее, но в это время позади в проходе за ним послышалось громыхание. Девушка пугливо вздрогнула, взмахнув руками. Он оглянулся и посмотрел в темный конец коридора, забитого дровами для кухни.

– Откуда донесся этот звук?

Она посмотрела на него круглыми глазами.

– Ниоткуда. Держись подальше от этого места. – Она наклонилась поближе. – Там привидения, – прошептала она, и он поцеловал ее.

Позже он протиснулся между поленницами в конец коридора. Идя, он слышал, как бегают крысы, и подумал, что, возможно, именно этот звук долетел в кухню.

Коридор круто уходил вниз, в темноту, но в затянутой паутиной нише в стене он нашел трут и огниво. Кто-то приходил сюда часто, но не вчера и даже не на днях. Он сдул пыль с трута, поджег его и пошел вниз, в темноту.

Повернув за угол, он увидел дверь, запертую деревянным брусом. Он сдвинул брус, и дверь открылась. Держа перед собой трут, он спустился по длинной лестнице; холодный воздух здесь пах старым огнем, кирпичами и железом. Здесь стоял погасший горн, спрятанный под башней. Вагн спустился с последней ступеньки и повернулся, осматриваясь.

Почти у самых его ног кто-то застонал.

Вагн похолодел. Он не мог пошевелиться, волосы встали дыбом. Звук повторился. Под толстым слоем пыли на полу лежала мохнатая голова.

Вагн наклонился к ней. Глаза мертвеца были закрыты. Густые длинные волосы покрыты грязью и кровью, запутанная борода уходила за пределы освещенного пятачка. По этой бороде, кустистым бровям и толстому носу Вагн понял: это гном. Губы шевельнулись, но с них сорвался только стон. Вагн вспомнил про сосуд с медом, достал его из-за пояса и смочил губы гнома.

Губы зашевелились, алчно причмокнув. Они вновь что-то произнесли, но Вагн не разобрал, что именно, и снова покормил их медом.

– Тираст, – прошептал гном. – Тираст, запомни.

– Что? – Вагн наклонился ниже. – Что ты говоришь? Кто ты?

– Тираст, запомни, – сказал гном, на этот раз громче.

Трут гас. Вагн осмотрелся, чтобы не забыть, где лестница. Потом снова наклонился к голове гнома.

– Скажи, что это значит!

Но гном сказал только:

– Тираст, запомни.

Свет погас. Вагн повернулся и начал подниматься по лестнице, шаря в темноте. Наверху он закрыл дверь, запер ее поленом и пошел на свет.

За кухней пролет ступеней вел к парапету на стене, выходящей на море. Вагн поднялся на самое высокое место и стоял, глядя на пролив, где в дальнюю даль уходило словно бы наморщенное водное пространство. Оттуда Гальдор увидел приближающийся кнарр, наблюдал, как маленький корабль сражается с волнами, спустился подманить его.

Позади под чьей-то ногой скрипнул камень, и Вагн вздрогнул. Он оглянулся. По лестнице поднимался Торульф. Вагн застыл. В двух ступенях от него Торульф остановился и, прищурившись, посмотрел на солнце.

– Тебе понадобится меч. Я помогу его раздобыть.

Вагн сказал:

– Хорошо. Иди первым.

Верзила повернулся и стал спускаться по лестнице перед ним. Внизу он подождал, пока Вагн его догонит, и тихо сказал:

– Вчера это сделал Гальдор.

Он протянул руку и назвал свое имя.

Вагн пожал ему руку. Они шли по коридору мимо кухни. Он спросил:

– Кто такой Тираст?

– Это имя? Какой-то девушки?

В высокой каменной стене за кухней была деревянная двустворчатая дверь. Торульф распахнул обе створки. Солнце осветило узкую комнату, колеса и оси фургона, груду круглых щитов, бочку с песком. Из бочки торчал лес рукоятей. Торульф взялся за бочку и подвинул ее вперед. Вагн снова заметил, как он силен.

– Попробуй вот этот.

Торульф вытащил за рукоять меч и протянул Вагну.

Рукоять была аккуратно обернута кожей, с круглым навершием, но клинок показался Вагну тяжеловатым. Он осмотрелся в поисках того, на чем можно было бы опробовать меч, и Торульф показал ему за порог.

На дворе стоял пень, избитый и изрубленный, вся земля вокруг была усыпана опилками. Вагн ударил мечом по пню, но тот был слишком низкий, да и угол неудобный.

Торульф сказал:

– Вот. Бей по краю, видишь, по переднему. Попробуй этим.

Следующий клинок был в пятнах ржавчины, с зарубкой возле рукояти, но в руку лег почти как влитой. Вагн снова ударил по пню, пригнувшись, чтобы улучшить результат, и Торульф сказал:

– Хорошо. Тебе нужно укрепить запястье. Вот так. – Он сильно хлопнул Вагна по спине. – Вот так.

Вагн отступил от пня, тяжело дыша. Он думал о брате. Подошли двое.

– Что, Торульф, – сказал один, – учишь его, как лучше тебя побить?

И рассмеялся.

Торульф сказал:

– Это Кетиль. Кетиль Зуб. А это Йохан, он даже не норвежец.

Кетиль улыбнулся Вагну, показав кривой зуб, выступающий из десны. Он сказал:

– Не слишком-то гордись, парень, что побил этого старого пропойцу.

Светловолосый Йохан, ненамного старше Вагна, кивнул ему. Он стоял молча, но взгляд был внимательным и напряженным.

– Тебе понадобится щит.

Торульф вернулся в кладовую.

Кетиль сказал:

– В этом бочонке хорошей стали не больно-то много.

И он, словно случайно, толкнул Вагна.

– О, эта мне подходит, – ответил Вагн. Он остался на месте, и Кетилю пришлось отступить. Но Йохан смотрел на меч в руках Вагна; он показал на клинок, Вагн увидел под рукоятью какие-то старые руны.

– Гут, – сказал Йохан. Он энергично кивнул Вагну. – Гут.

– А что здесь за работа? – спросил Вагн.

Йохан посмотрел на Кетиля: очевидно, он не слишком хорошо говорил по-норвежски. Кетиль сказал:

– Не слишком трудная. Мы держим заливы. Все, кто проходит через них, отдают нам часть своего груза. – Он указал подбородком на восток. – Там, где река впадает в море, большая ярмарка. Самый короткий путь на нее – здесь.

Вагн это знал, он вместе с братьями плыл как раз на эту ярмарку. И теперь у него в руках был меч. Он мог кого-нибудь убить. Торульф принес ему кожаный щит. Вокруг него стояли трое, убившие его братьев.

Но тут все подобрались и разом посмотрели через двор на выход из зала. Вагн проследил за их взглядами.

Из зала вышел король Гальдор. Он стоял на пороге, спесиво откинув голову. На нем был черный плащ из медвежьей шкуры, металлический нагрудник. На бедре висел меч. Несколько мгновений он молча смотрел на них, потом пошел через двор, держа руку на рукояти меча. Торульф что-то пробормотал вполголоса и сделал пальцами какой-то знак.

Кетиль сказал:

– Заткнись, придурок.

– Он идет за мной, – сказал Торульф. – Он вечно приходит за мной.

– Отличный меч, – сказал Вагн. – Меч Гальдора.

– Ни у кого больше нет такого меча, – ответил Кетиль. – С этим мечом он непобедим.

В сознании Вагна его собственное оружие превратилось в хрупкую ветку. Из зала вышло еще несколько человек, они зевали и потягивались. Кетиль и Йохан пошли к ним, называя приятелей по именам. Вагн вложил свой новый меч в ножны. Он не мог убить их всех. Он должен был ненавидеть Гальдора, а не их. Мимо прошла девушка с кухни, неся на бедре корзину; она не осмелилась взглянуть в его сторону. Вслед за Торульфом он подошел к остальным.

За трапезой он сидел между Кетилем и Турольфом, на середине стола. Все ели, и Гальдор сказал:

– Нам нужно немного поэзии. Торульф, ты будешь скальдом!

Все за столом рассмеялись и повернулись к Торульфу, а тот побелел как полотно. Он встал. Перед ним стояла кружка, и он отпил большой глоток эля. Все снова рассмеялись, ожидая развлечения. Гальдор с улыбкой подался вперед в своем кресле.

– Спой нам, Торульф! Давай!

Грудь Торульфа вздымалась. Он произнес:

– На лебединой дороге… – и сглотнул. Все вокруг рассмеялись. Вагн сидел неподвижно, видя, что это привычная шутка. Торульф выпучил глаза. – Пришел повелитель воронов… весь в поту после битвы… и…

Крики перешли в рев, в Торульфа со всех сторон полетели куски хлеба и сыра и кости; Торульф поднял руки, отражая этот залп, потом сел на скамью, закрыв руками голову. Стол перед Вагном был усеян кусками еды. Гальдор наверху сказал:

– Что ж, ты нас разочаровал.

Зал затих. Все, затаив дыхание, ждали, что скажет король. Тот осмотрелся и наконец изрек:

– Вагн Акасон. Может, у тебя получится лучше?

Вагн встал, рукавом стряхнул крошки и запел:

– Одину ровня король Ведрборга…

Поднялся разочарованный шум. Кетиль за спиной у Вагна рассмеялся.

– Ты это понял, верно?

Гальдор на своем троне поднял голову и улыбнулся.

Вагн продолжал:

– Но у него целы оба глаза, копьем его – хлеб, а его во́роны – воро́ны…

Общий одобрительный гул сразу стих. Кетиль фыркнул. Гальдор перестал улыбаться. Вагн сочинял следующую строку, пытаясь провести сравнение между Валгаллой и Ведрборгом. Кетиль и Торульф с обеих сторон силой усадили его на скамью. Все вокруг засмеялись. Гальдор подался вперед со своего высокого трона и положил руку на рукоять меча. Смех прекратился.

– Могучий король! – На другой стороне зала вскочил какой-то человек. – Разрушитель колец, кормящий орлов…

Все повернули к нему головы, и он продолжил сыпать торжественными словами. Вагн сидел тихо; возможно, он слишком рано показал себя. Но он был рад. Гальдор послал своему новому поэту большую чашу с медом. Торульф рядом с ним схватил его за плечо и наклонился к его уху.

– Берегись, – прошептал он. – Гальдор не забудет.

Наверху Гальдор повернулся и снова посмотрел на Вагна. Кетиль протянул ему рог с элем.

– Тебе это нужно, дурак?

Вагн выпил.

Позже он увидел, как Гальдор, все еще сидящий на своем высоком троне, наклонился и заговорил с лысоватым человеком, коренастым и приплюснутым, как жаба. После того как этот человек ушел, Гальдор послал за Вагном раба. Когда Вагн остановился перед ним, Гальдор посмотрел на него.

– Ты не скальд. Ты досадил мне. Поэтому я хочу, чтобы ты поднялся на парапет и дежурил ночью. Там наверху холодно и ветрено, и, наверно, пойдет дождь. Можешь подумать о том, куда тебя привел твой глупый язык.

С этими словами он откинулся на спинку стула. Меч лежал перед ним на столе.

Вагн сказал:

– Да, король Гальдор, – и вышел.

С наступлением ночи погода ухудшилась; он чувствовал это в воздухе. Он стоял на парапете, глядя в темноту, слушая, как шумит ветер в стене. Пошел дождь, легкий, как вуаль. Некоторое время Вагн думал о своих братьях, лежащих мертвыми внизу, на другом конце прохода. Он знал, что в такую ночь никто не пройдет по каналам, и поэтому спустился по лестнице поближе к кухне.

Кухонные рабы спали у погасших печей. Он разулся, чтобы не шуметь, и стал смотреть за двором. В тепле он задремал. Ему снился гном в проходе за кухней; он слышал, как просит гнома помочь ему. Вагн проснулся оттого, что услышал, кто-то идет снаружи к лестнице.

Пройдя в переднюю часть кухни, он увидел, как по лестнице поднимается человек-жаба, на ходу доставая кинжал. Вагн достал свой. Он пошел по лестнице за непрошеным гостем, бесшумно ступая босыми ногами. На верху лестницы жаба огляделся.

– Меня ищешь?

Жаба резко обернулся, взмахнув кинжалом, но Вагн пихнул его плечом, тесня по узкому проходу. Кинжал задел ему щеку. Жаба ударился о парапет высотой по пояс и перевалился через него. Вскоре Вагн услышал глухой удар. Потом снова спустился по ступеням.

Из кухни его окликнула девушка, и он пошел и лег с ней в тепле очага.

Гальдор вышел из дверей зала. Дождь прекратился, над землей ярко сияло ясное солнце. К удивлению короля, во дворе рубил пень черноволосый парнишка Вагн Акасон.

– Вижу, ты пережил ночь, – сказал он, когда Вагн остановился перед ним.

– Все было спокойно, – ответил Вагн.

На его щеке алел свежий порез. Гальдор спросил:

– Ты никого не видел?

– Нет. Привязалась докучливая муха, но я ее отогнал.

Их взгляды встретились. Гальдор положил ладонь на рукоять меча.

– Откуда ты, говоришь, пришел к нам?

– С запада. С большого острова.

– И как сюда попал?

– Да просто пришел.

– По воде?

Парень открыл рот, собираясь снова солгать, и тут протрубил рог. Гальдор выбранился.

– На корабль, – сказал он. – Хьельдриг наконец прибыл.

Вагн радовался, вновь очутившись на воде. Здесь все было просто: весло, его сила и море. На скамье перед ним Торульф взмахнул своим веслом, Кетиль стоял у руля, направляя их через бурные воды. Вокруг все нараспев считали гребки.

Он греб всю жизнь, сколько помнил себя, но всегда на неуклюжих маленьких лодках вроде их кнарра и никогда на таком корабле, как этот, – не корабль, а морской змей, легкий и прочный, невесомо скользящий по воде. Ритм подхватил его, как большие крылья. Он с радостью добавил свой голос к счету.

Краем глаза он видел, что они идут наперерез другому кораблю викингов, идущему по проливу с запада. По крику Кетиля счет убыстрился. Вагн, тяжело дыша от усилий, постарался подхватить его; вокруг все яростно работали веслами. Корабль шел поперек сильного течения. Второй корабль боролся с тем же течением и проиграл половину корпуса, но вот корабль Вагна вышел на участок спокойной воды. На другом корабле подняли весла и развернули корабль.

На скамьях все хрипло закричали. Кетиль превзошел соперника. Появился кувшин, и Вагн отпил из него воды. Его меч лежал под скамьей. Может, сейчас они сразятся – корабль на корабль. Ему не терпелось опробовать меч в настоящем бою. Там, за пространством открытой воды, им противостоял другой корабль, но он был слишком далеко, чтобы различить его экипаж. Он глубоко вдохнул. Торульф протянул руку и хлопнул его по плечу. Рядом кто-то радостно заорал. Вагн чувствовал, как кровь толчками бежит по жилам, и расслабил мышцы. Быстро посмотрел на других гребцов. Теперь это были его братья. Он отбросил эту непростую задачу. Взглянул на другой корабль. Рука зудела от желания взять меч.

Тут позади загудел рог.

Он обернулся: за ним, нос к корме, перегородили залив два других корабля Гальдора. Три корабля противника стояли в проливе и ждали. Стройные, низко сидящие в воде, они были прекрасны, и Вагна волновала мысль, что придется сражаться на таком корабле. Снова запел рог, и Вагн почувствовал, как покалывает кожу на голове. Сигнал к началу битвы. Но никто вокруг не поднимал головы. Кетиль доверил кому-то рулевое весло и прошел вперед.

Торульф сел. Принесли новый кувшин. Вагн спросил:

– Что происходит?

– Разговаривают. – Человек, сидящий впереди, наклонился к нему и сказал: – Какое-то время ничего происходить не будет.

Сзади кто-то произнес:

– Их больше, чем нас. Гальдор так не сражается.

Торульф что-то пробормотал себе под нос.

Вагн осмотрелся. Они находились в самой узкой части пролива. Он помнил камни в воде у берега. Ему казалось, что три корабля Гальдора легко удержат четыре вражеских корабля. Очевидно, тут имела место какая-то военная хитрость, которой он не понимал. Теперь Гальдор со своего корабля кричал что-то в сторону корабля противника. Они договорились встретиться на суше. Значит, схватка все же будет. Вагн опустил руку и коснулся рукояти своего меча.

Гальдор отослал большинство своих людей обратно в Ведрборг. Остальным он приказал ждать на широком лугу, выходящем на берег, у которого встали корабли Хьельдрига. Гальдор отсчитал семь человек. В число этих семерых попал Торульф и Вагн тоже. Кетиля среди них не было, он ушел с остальными. Гальдор расхаживал перед своими оставшимися людьми.

Он сказал:

– На кону Ведрборг. Я щедро награжу тех, кто отличится здесь. – Глаза его горели. Он выхватил меч. Вагну показалось, что тот, выходя из ножен, шипит, как змея. – Торульф встанет с поветренного края. Я буду в середине.

Торульф отступил и оперся на меч. Остальные пожимали друг другу руки, пили из рогов эль. На лугу появились восемь человек Хьельдрига. Вагн снова осмотрел свой новый меч. Он овечьим жиром и тряпкой хорошенько протер ржавые места и почти очистил их, однако избавиться от зарубки не сумел. Но меч хорошо лежал в руке. Вагн глубоко вдохнул. Солнце грело щеку. Он сказал себе, что может никогда не увидеть другой рассвет, но сейчас это казалось далеким и неважным.

Торульф стоял рядом, разминая руки. Он спросил:

– Ты в первый раз будешь так сражаться?

Вагн ответил:

– Да.

Голос его дрогнул.

Торульф сказал:

– Думаю, это мой последний бой.

Вдруг снова появился Кетиль. Вагну он сказал:

– Победит Гальдор. Держи меч повыше. – Он похлопал Торульфа по спине. – Тебе лучше пройти немного пониже. Покорми за меня воронов.

Торульф тяжело зашагал по траве. Вагн пошел за ним.

Вагн не мог сдержать дрожь и слишком крепко стискивал рукоять меча. Рядом Торульф, ссутулившись, чесал бороду. Он сказал:

– До встречи в Валгалле, Вагн Акасон, – и плюнул сквозь пальцы.

Перед ними прошел Гальдор, называя их по именам и пронзая мечом воздух.

Он поднял щит, и загремел рог.

Они строем двинулись к людям Хьельдрига, которые тоже строем шли к ним, человек против человека. Перед Вагном оказался долговязый викинг за большим круглым щитом, из-под кожаного шлема выбивались рыжие пряди. Вагн никак не мог отдышаться. Торульф с воплем ринулся вперед.

Рыжий сделал выпад на высоте плеча, и Вагну пришлось отвлечься от Торульфа. Он вскинул щит, удар был таким сильным, что у него онемела рука. Почти ничего не видя, он ударил мечом снизу и почувствовал, как клинок лязгнул о щит рыжего, и противник отскочил. Вагн двинулся за ним, он хотел ударить первым. Из-под кожаного шлема на него выше лохматой рыжей бороды смотрели голубые глаза. Противник ударил мечом, а когда Вагн поднял щит, переместил меч вниз.

Острие меча устремилось к колену Вагна. Он опустил свой меч, и клинки со звоном встретились. Вагн сразу понял, что у противника руки длиннее. И, держа щит перед собой, двинулся вперед, сближаясь с долговязым, сокращая расстояние между ними. На мгновение они сошлись грудь к груди, лицо Вагна обожгло дыхание рыжеволосого. Он почувствовал, что противник собирает силы для удара, и, когда тот ударил, шагнул в сторону, вытянув меч. Рыжий споткнулся, упал на лезвие и осел на колени.

Вагн взревел, его бросило в жар от торжества. Но тут на него напал другой человек Хьельдрига, ниже ростом и шире в плечах; он размахивал топором.

Вагн подставил щит, слегка повернув его, так что широкое лезвие топора его не достало. Мечом он ударил противника по голове. Человек с топором пригнулся и попятился, и на мгновение Вагн получил возможность осмотреться.

Рыжий поднимался с земли. По его боку текла кровь, но он снова поднял меч. На истоптанной траве недвижимо лежал Торульф.

Человек с топором выкрикнул какое-то имя и вместе с рыжим напал на Вагна. Рыжий тяжело дышал, его нагрудник и рука, держащая меч, были в крови. Второй, приземистый, с топором, прыгал туда-сюда, потом завопил и кинулся в атаку.

Вагн не дрогнул; первый удар он отразил щитом и ударил мечом, наблюдая, как противник это примет. Он знал, что позади рыжий, и, повернувшись, проскочил между ними. Рыжий снова опустился на колено. Второй поднял топор и приближался сбоку, обходя Вагна с дальней стороны.

Рыжий с трудом встал и двинулся вперед. Вагн поднял щит; собственное тело казалось ему огромным, а щит – с горошину. Его ударили топором сбоку, он пригнулся и нанес удар мечом, который столкнулся со щитом противника. Вагн опять увернулся от обоих противников, и человек с топором сделал шаг назад. Рыжий потерял равновесие и упал на четвереньки.

Вагн снова смог осмотреться. Каким-то образом им удалось изрядно пройти по лугу, почти до самого леса. Тело Торульфа осталось далеко позади. Поблизости Гальдор и Хьельдриг кружили друг возле друга. Гальдор взмахнул мечом, Хьельдриг увернулся и напал, ударил по руке со щитом.

И тут из леса выбежало множество людей.

Вагн удивленно остановился. Это были люди Гальдора, и они первые добежали до рыжеволосого и зарубили его. Потом то же самое произошло и с тем крепышом, орудующим топором. Хьельдриг повернулся к ним, и Гальдор мечом ударил его в спину. Вагн замер. Он видел, как Гальдор, торжествуя, вскинул руки в победном жесте. Внизу два корабля Хьельдрига начали уходить.

К Вагну подошел Кетиль. Он сказал:

– Я же говорил, что он не пустит это на самотек.

Он не смотрел в глаза Вагну. А Вагн бросил щит и пошел поглядеть, что с Торульфом.

За трапезой Вагн сидел, молчаливо глядя себе на руки. Вокруг звучали голоса, но он ничего не слышал. Принесли еду, но он ничего не ел. Пил эль из рога, но это ничего ему не дало.

Мысли его смешались. Торульф погиб, но это была славная смерть от раны, нанесенной ему врагом, с которым он бился лицом к лицу. Вагн думал о рыжеволосом, который так отчаянно сражался, даже раненный, чтобы его убили в спину, как труса. В животе разлилась желчь. Кетиль, сидевший рядом, сказал ему только одно:

– Мы победили, верно?

Вагн хмыкнул. После этого Кетиль помалкивал, однако время от времени посматривал на него и передавал ему рог.

Гальдор с трона называл имена, и воины вставали, а Гальдор передавал им свои золотые кольца; раб приносил кольца, и все приветственно кричали. Вагн смотрел в стол.

Но вот Гальдор произнес его имя.

Вагн поднял голову и увидел, что все смотрят на него. Подошел раб с золотым кольцом, и шестьдесят человек проорали его имя.

Он встал под прицелом сотен глаз. И бросил кольцо через зал.

– Нет! На том поле не было ни золота, ни чести… – Он дрожал, кровь шумела в ушах. – На этом поле, Гальдор Не-Король, Гальдор Великий, погибли люди лучше тебя! Я был бы здесь лучшим королем, чем ты!

Зал затих. Никто не шевелился.

Гальдор сказал:

– Тебе конец, Вагн Акасон.

Он встал с места и выдернул из ножен свой меч. Вокруг все вдруг задвигались, убирая столы и скамьи, а он стоял – в полном одиночестве. Он взял свой меч. Гальдор широко шагал к нему через зал.

Вагн отступил, но Гальдор уже заходил сбоку, рубя сплеча. Вагн отскочил. Они с королем скрестили мечи, и Вагн почувствовал, как немеет рука. Гальдор теснил его, нанося удары справа, слева, делая выпады клинком. Он смеялся. Вагн отступал, пытаясь получить пространство для маневра, и вдруг наткнулся на стол.

Его схватили сзади; кто-то держал его для Гальдора, а тот быстро приближался. Вагн выронил меч. Он повернулся, схватил того, кто его удерживал, за запястья и что было сил бросил этого человека вперед, на меч Гальдора.

Меч пронзил падающего насквозь. Пока Гальдор высвобождал оружие, Вагн снова схватил свой меч и вспрыгнул на стол. Остальные отступили к стенам. Гальдор сильно ударил его по коленям, а когда Вагн отскочил, тоже прыгнул за ним на стол. Рубя сверху и снизу, он теснил Вагна; тот отступал по хлебу и сыру и спотыкался о рога с элем. Вагн держал меч перед собой, отражая удары короля, ногой пытаясь ощупать пространство позади.

Гальдор ударил, и Вагну показалось, что он видит его уязвимое место. Он захотел воспользоваться преимуществом, но это была ловушка. Король отразил его удар и выбил меч у него из руки.

Поднялся рев. Глаза короля сверкнули. Вагн соскочил со стола и побежал к двери во двор. Гальдор преследовал его. Сразу за порогом лежала груда дров; Вагн бросил в короля поленом и заметил в дровах топор. В прыжке он схватил его. Гальдор отставал на шаг, Вагн развернулся и ударил его топором на уровне пояса, промахнувшись на ширину пальца.

Гальдор взревел, оскалив зубы. Ударил справа. Вагн увернулся. Король ударил слева. Вагн снова увернулся. Управляться с тяжелым топором было очень трудно. Гальдор позволил ему размахнуться, а сам подошел сзади, и Вагн почувствовал, как клинок скользнул под рубашкой по ребрам. Он раскрутил топор и запустил им в Гальдора.

Гальдор упал: топор задел его плечо. Вагн побежал по двору к кладовой, где стоял бочонок с мечами. Дверь была закрыта и заперта. Гальдор тяжело топал следом и насмешливо кричал:

– Подожди, мальчик, я еще с тобой не закончил!

Вагн повернул к кухне, где должны были найтись ножи. Гальдор не отставал. Вагн слышал далекие крики; но видел только метлу. Он схватил ее и замахнулся, – а Гальдор как раз подходил.

Меч нацелился ему в голову, он отразил удар черенком метлы, и клинок перерубил дерево. Сжимая в руке короткий обломок, Вагн ускользнул из пределов досягаемости меча. Гальдор мгновение стоял с занесенным мечом, клинок поворачивался в воздухе, словно что-то вынюхивал.

Остальные, стоя у стен, кричали и свистели. Вагн следил только за острием меча. Переставляя ноги по очереди, держа перед собой обломок метлы, он пятился к стене. Гальдор двинулся в ту же сторону, преграждая ему мечом путь туда, отгоняя сюда, тесня его назад, назад. Вагн быстро оглянулся через плечо. Сразу за ним начиналась лестница к парапету. Клинок устремился к нему, и он отпрыгнул, пятясь вверх по ступеням.

Гальдор оказался ниже его, но у Вагна не было оружия, чтобы воспользоваться своим преимуществом. Он взмахнул обломком метлы, король отскочил и ударил мечом по его ногам. Вагн поднялся еще на одну ступеньку, и король двинулся за ним. Гальдор неотступно поднимался, и Вагн отступал вдоль парапета, пока не прижался к решетке.

– Больше некуда бежать, – сказал Гальдор, отдуваясь. Он поднял меч, и взгляд Вагна поднялся за ним. – Ага! Ты восхищаешься моим мечом? Да, ты должен им восхищаться. Он жаждет крови. – Он помахал мечом перед лицом Вагна. – Первой его кровью была кровь гнома, который его сделал и который больше никогда не сделает ничего подобного. А теперь, – он занес меч над головой Вагна. – Теперь он получит твою кровь.

Гном. Гном. Прижимаясь к стене, Вагн крикнул:

– Тираст, вспомни!

Гальдор обрушил клинок на голову Вагна, но меч в его руке извернулся, ударил в стену и пролетел вдоль парапета.

Вагн гикнул, Гальдор кинулся к мечу, вытянув руки. Но Вагн был ближе. Он схватил меч за рукоять и, не останавливаясь, рубанул изо всех сил назад по Гальдору.

Где-то послышались громкие крики. Вагн замер. Гальдор опустился на колени, сжимая руками разрубленный живот, запрокинув голову. Вагн сказал:

– Это за моих братьев. И за Торульфа. И за гнома в подвале.

Он пронзил мечом грудь Гальдора.

Крики не утихали. Внизу, во дворе, люди кричали и махали руками. Вагн стоял, тяжело дыша.

Меч в руке казался легким и быстрым: в нем пылала едва удерживаемая сила. Теперь Вагн понял, почему Гальдор все время трогал его. Вагну хотелось снова ударить им. Гном выковал его и наполнил колдовством. Вагн вспомнил, как меч обратился против Гальдора.

Он спустился по лестнице во двор, и его обступили люди. Все изумленно смотрели на него, и, когда он проходил, расступались. Он прошел в кухню, нашел огонь и пошел с пылающей головней по проходу в темноту.

Возле горна у подножия лестницы он поднял факел и осмотрелся. Голова гнома все так же лежала в пыли, но теперь она улыбалась.

Вагн положил меч рядом с ней.

– Я принес его тебе.

Гном прошептал:

– Твой. Теперь он твой.

Вагн снова взял меч в руки. Губы гнома изогнулись в улыбке.

– Но берегись! Он по-прежнему зол.

Так Вагн Акасон стал королем Ведрборга. Но здесь ему все было не по нраву, и вскоре он ушел и присоединился к викингам Джомса.

Джордж Р.Р. Мартин[28]

Лауреат наград «Хьюго», «Небьюла», «World Fantasy», автор саги «Песнь льда и пламени», известный как «американский Толкин».

Мартин родился в Байонне, штат Нью-Джерси. Впервые напечатавшись в 1971 г., он вскоре стал одним из самых популярных авторов в жанре научной фантастики. В «Аналоге» под редакцией Бена Бовы вышли такие его рассказы, как «Мистфаль приходит утром», «И берегись двуногого кровь пролить», «Второй род одиночества», «Шторм в Гавани Ветров» (этот рассказ, написанный совместно с Лизой Татл, был позднее преобразован авторами в роман «Гавань Ветров»). Мартин печатался также в журналах «Amazing», «Fantastic», «Galaxy», «Orbit». Один из помещенных в «Аналоге» рассказов, «Песнь о Лии», принес ему первую награду «Хьюго» в 1974 г.

К концу семидесятых Мартин достиг вершин мастерства в области научной фантастики. Самый знаменитый его рассказ «Короли-пустынники» в 1980 г. получил и «Хьюго», и «Небьюлу». В 1985-м Мартин стал первым писателем, получившим «Хьюго» сразу за два произведения: «Портреты его детей» и «Путь креста и дракона». В тот же период вышли рассказы «Злоцветы», «Каменный город», «Starlady» и другие, вошедшие затем в сборник «Короли-пустынники». Теперь он уже не столь интенсивно сотрудничал с «Аналогом», но поместил в этом журнале (теперь уже под редакцией Стэнли Шмидта) серию космических рассказов о Хавиланде Тафе (позднее составивших сборник «Путешествия Тафа») и еще несколько выдающихся новелл, в частности «Летящие сквозь ночь». Большинство его работ в конце семидесятых – начале восьмидесятых выходило в журнале «Омни». В тот же период вышла книга «Умирающий свет», единственный научно-фантастический роман, написанный Мартином без соавторов, а также сборники «Песнь о Лии», «Песни звезд и мрака», «Песни мертвецов», «Летящие сквозь ночь», «Портреты его детей». В восьмидесятые годы Мартин отходит от научной фантастики и пробует себя в жанре ужасов. У него выходит роман «Грезы Февра», а рассказы «Человек-в-форме-груши» и «Шесть серебряных пуль» получают соответственно награды Брема Стокера и «World Fantasy». Однако в конце декады кризис рынка ужасов и провал романа «Armageddon Rag» побуждают Мартина уйти из литературы на телевидение; следующие десять лет он успешно работает как сценарист и продюсер в сериалах «Сумеречная зона», «Красавица и чудовище».

Роман в жанре фэнтези «Игра престолов» (1996), первая книга серии «Песнь льда и пламени», знаменует триумфальное возвращение Джорджа Мартина в литературу. «Кровь дракона», отдельная новелла из этой книги, приносит автору еще одного «Хьюго» в 1997 г. Следующие книги – «Битва королей», «Буря мечей», «Пир стервятников», «Танец с драконами» – сделали сагу Мартина самым популярным произведением современной фэнтези. Не менее популярен и телесериал «Игра престолов», который начал показывать канал Эйч-би-о несколько лет назад; благодаря ему Мартин стал известен за пределами своего жанра и даже удостоился пародийного шоу в передаче «Сэтердей найт лайв». Вслед за последней книгой серии «Танец с драконами» у Мартина вышли: «GRRM: A Rretrospective»; сборник из двух повестей «Starlady and Fast-Friend»; роман «Бегство охотника» в соавторстве с Гарднером Дозуа. С тем же соавтором Мартин издал несколько антологий: «Воины», «Песни умирающей Земли», «Songs of Love and Death», «Down These Strange Streets». В серии «Дикие карты» вышли новые сборники «Короли самоубийств», «Форт-Фрик», «Высокие ставки». В 2014 г. Мартин вместе с соавторами выпустил книгу «Мир Льда и Пламени: Официальная история Вестероса и Игры престолов».

В 2012 г. он был удостоен Всемирной премии фэнтези «За заслуги перед жанром».

Новелла «Сыновья дракона», действие которой происходит задолго до начала «Игры престолов», рассказывает о соперничестве двух братьев, имевшем катастрофические последствия для Вестероса и всего остального мира.

Сыновья дракона

Король Эйегон I Таргариен, как гласит история, взял в жены обеих своих сестер, Висенью и Рейенис. Обе они летали на драконах, обе были прекрасны, как истые Таргариены, с серебристо-золотыми волосами и фиолетовыми глазами. В остальном эти две женщины были различны во всем, кроме одного: каждая из них подарила королю сына.

Рейенис, младшая жена, была первой. Мальчик, родившийся у нее в 7 году от Завоевания Вестероса, был очень мал, очень слаб и все время плакал. Королевские мейстеры не ручались за его жизнь. Грудь он брал только у матери, отвергая кормилиц, и проплакал, по слухам, две недели подряд, когда его отлучили. Он столь мало походил на короля Эйегона, что кое-кто осмеливался даже предполагать, будто отцом его был один из многочисленных фаворитов Рейенис, певец или лицедей. Расти и крепнуть принц Эйенис начал, лишь получив в подарок молодого дракона по имени Ртуть, только что вышедшего из яйца на Драконьем Камне.

Когда королева Рейенис погибла в Дорне со своим драконом Мираксесом, Эйенису сравнялось три года. Мальчик был безутешен, перестал есть и ползал на четвереньках, словно ходить разучился. Отец отчаялся в нем, и при дворе сплетничали, что Эйегон хочет взять другую жену, ибо Рейенис умерла, а Висенья, похоже, бесплодна. Король в таких делах ни с кем не советовался, однако многие лорды и рыцари привозили ко двору своих дочерей, одна страшнее другой.

В 11 году королева Висенья внезапно объявила, что понесла, положив конец злобным наветам. Она утверждала, что у нее будет сын, что вскоре и подтвердилось. Новый принц явился на свет в следующем году. Мейстеры и повитухи говорили, что еще не видывали такого здоровенького младенца: при рождении Мейегор весил чуть ли не вдвое больше, чем его старший брат.

Братья никогда не дружили. Эйениса, как наследника престола, король держал при себе и брал во все поездки по Семи Королевствам, Мейегор оставался с матерью. Из своих путешествий король возвращался в Королевскую Гавань, где построил себе крепость Эйегонфорт, Висенья же с сыном жили на Драконьем Камне. По этой причине и лорды, и простой народ стали называть Мейегора принцем Драконьего Камня.

Королева Висенья вручила сыну меч, когда ему исполнилось три. Первым делом мальчик будто бы зарубил одну из дворцовых кошек, хотя эту басню могли придумать много позже его враги. Однако то, что принц сразу же начал учиться владеть мечом, отрицать не приходится. Мать выбрала ему в наставники сира Гавена Корбрея, самого грозного рыцаря Семи Королевств.

Принца Эйениса воинской науке обучали в основном рыцари Королевской Гвардии, а временами и сам король. Все соглашались с тем, что мальчик прилежен и отваги ему не занимать, а вот сил явно недостает. Даже с отцовским мечом Черное Пламя Эйенис добился лишь самых скромных успехов в единоборстве. В бою он себя не посрамит, говорили его учителя, но песни о его подвигах вряд ли сложат.

Таланты принца проявлялись в другом. Эйенис хорошо пел, обладая приятным и сильным голосом, имел обходительные манеры и был умен, хотя никто бы не назвал его книжным червем. Он легко заводил друзей и завоевывал сердца девиц как знатного, так и низкого рода. Любил он также верховую езду. Отец дарил ему коней, как скаковых, так и боевых, но им всем Эйенис предпочитал своего дракона.

Принц Мейегор любви к животным никогда не выказывал. Когда в восемь лет его на конюшне лягнула лошадь, он заколол ее и снес пол-лица конюшонку, прибежавшему на ее крик. Не нажил он и друзей, хотя товарищей по играм всегда имел вдосталь. Был он вспыльчив, злопамятен, страшен в гневе, зато в боевом мастерстве превосходил всех и каждого. Оруженосцем стал в восемь, в двенадцать спешивал на турнирах подростков четырьмя-пятью годами старше себя и побивал во дворе замка взрослых латников. На тринадцатый день рождения мать подарила ему Темную Сестру, свой собственный валирийский меч, а полгода спустя Мейегор женился.

Браки Таргариены заключали только между собой. Наилучшим считался союз между сестрой и братом; если такая пара не составлялась, девушку выдавали за дядю, кузена, племянника, а юношу женили на тетке, кузине, племяннице. Так делалось во всех знатных семьях Древней Валирии, особенно там, где владели драконами. «Кровь дракона не терпит примесей», – гласила пословица. Многоженство тоже случалось, но не столь часто, как браки внутри семьи. В Валирии перед Роком, по словам мудреца, чтили тысячу богов и ни одного из них не боялись; мало кто осмеливался возвысить голос против таких обычаев.

Иное дело Вестерос с его Истинной Верой. На Севере еще почитали старых богов, но в остальных областях Вестероса поклонялись единому богу в семи лицах, и голосом его на земле был верховный септон Староместа. Доктрина этой веры, принесенная из Андалоса много веков назад, осуждала валирийские нравы. Плотские сношения между дочерью и отцом, сыном и матерью, братом и сестрой объявлялись тяжким грехом, а плоды такого союза – мерзостью в глазах богов и людей. Из своего далека мы видим, что раздор между Септой и Таргариенами был неизбежен. Многие праведники еще во время Завоевания ожидали, что верховный септон выступит с обличением Эйегона и его жен, и были весьма недовольны, когда святейший отец отговорил лорда Хайтауэра сражаться с Королем-Драконом, а позднее даже помазал Таргариена на царство.

Знакомство – мать согласия, говорится в пословице. К 11 году, когда скончался верховный септон, короновавший Завоевателя, народ уже попривык к тому, что у короля две королевы, которые одновременно и жены его, и сестры. Король Эйегон чтил Веру, освободил все ее владения от налогов и постановил, что единственно Септа вправе судить служителей Семерых, преступивших закон. За время его правления согласие между Железным Троном и Верой ни разу не нарушалось. Эйегон поддерживал добрые отношения со всеми шестью верховными септонами, носившими кристальную корону с 11 по 37 годы, и посещал Звездную септу каждый раз, как бывал в Староместе. Однако вопрос о браке между близкими родичами все еще таился под спудом, подобно отраве. Верховные септоны при короле Эйегоне никогда не возвышали голос против женитьбы его на сестрах и не объявляли ее противозаконной, но скромные служители Веры – деревенские септоны, септы, нищенствующие братья, Честные Бедняки – по-прежнему считали греховным и двоеженство, и сношения брата с сестрами.

Дочерей у Эйегона Завоевателя не было, и больной сей вопрос некоторое время не поднимал голову: сыновья его за неимением сестер должны были искать невест вне семьи.

Первым, в 22 году, женился принц Эйенис. Его женой стала леди Алисса, дочь Эйетана Велариона, лорда Дрифтмарка и королевского адмирала. У пятнадцатилетней невесты, ровесницы жениха, были те же серебристые волосы и фиолетовые глаза, ибо древний род Веларионов также происходил из Валирии. Мать самого короля Эйегона в девичестве прозывалась Веларион, но на троюродных сестрах жениться никто не препятствовал.

Брак был счастливым, и на следующий же год Алисса родила дочь, названную Рейеной. Вся страна ликовала, исключая, пожалуй, одну королеву Висенью. Все задавались вопросом, останется принц Мейегор вторым в череде наследников или отодвинется на третье место, уступив второе племяннице. Висенья предложила обручить Рейену с Мейегором, которому только что сравнялось двенадцать, но Эйенис и Алисса на это не согласились. Когда весть об этом достигла Звездной септы, верховный септон прислал королю ворона с предупреждением, что Вера подобный брак не благословит. Вместо Рейены он предлагал Мейегору в невесты Серису Хайтауэр, дочь лорда Староместа и свою собственную племянницу.

Эйегон, желая укрепить связи с правящим домом Староместа, дал согласие, и в 25 году Мейегор Таргариен, Принц Драконьего Камня, принес брачный обет Серисе Хайтауэр в Звездной септе, причем обряд совершил сам верховный септон. Невеста была на десять лет старше своего жениха, но все лорды, провожавшие молодых на брачное ложе, говорили, что принц пылал страстью. Сам Мейегор хвастал, что скрепил свой брак не менее двенадцати раз. «В эту ночь я зачал сына дому Таргариенов», – объявил он наутро.

На будущий год мальчик и впрямь родился, но не у Мейегора с Серисой, а у Эйениса с леди Алиссой. Назвали его Эйегоном в честь деда. Алисса рожала раз за разом, Сериса же оставалась бездетной. В 29 году жена подарила Эйенису второго сына, Визериса, в 34-м третьего, Джейехериса, в 36-м вторую дочь, Алисанну. Каждый новый сын – а кое-кто говорил, что и дочь – оттеснял Мейегора все дальше от Железного Трона.

На турнирах и в ратном поле Мейегор, однако, превосходил брата во всем. На большом Риверранском турнире он спешил одного за другим трех рыцарей Королевской Гвардии и уступил лишь следующему противнику, а в общей схватке перед ним никто не мог устоять. В тот день отец коснулся его плеча собственным своим мечом Черное Пламя, и шестнадцатилетний Мейегор стал самым молодым рыцарем Семи Королевств.

За сим подвигом последовали другие. В 29 и 30 годах Мейегор вместе с Осмундом Стронгом и Эйетаном Веларионом усмирял на Ступенях лиссенийского пирата Саргозо Саана, проявив себя бесстрашным и грозным воином, в 31-м выследил и убил в речных землях знаменитого рыцаря-разбойника, прозванного Великаном с Трезубца.

Своего дракона у него, впрочем, не было. За эти годы среди подземных огней Драконьего Камня вывелось с полдюжины детенышей, но Мейегор всех их отверг. Алисса при дворе как-то заметила в шутку, что ее деверь не иначе как побаивается драконов. Мейегор, потемнев от гнева, ответил, что на свете есть лишь один дракон, достойный его.

Последние семь лет Эйегона Завоевателя прошли мирно. После неудачных Дорнских войн король не покушался более на независимость Дорна; в десятую годовщину мира он полетел на Балерионе в Солнечное Копье, дабы отпраздновать этот день на «пиру дружбы» с Дарией Мартелл, принцессой Дорнийской. Эйенис на Ртути сопровождал его, Мейегор оставался у себя на Драконьем Камне. В 33 году королю минуло шестьдесят, и Эйегон, скрепивший свое государство огнем и кровью, обратился к кирпичу и известке.

Полугодовые поездки по стране совершали теперь Эйенис и Алисса; стареющий король оставался дома, деля свое время между Королевской Гаванью и Драконьим Камнем.

Рыбачья деревня, где он высадился когда-то, разрослась в большой город, вмещавший в то время сто тысяч душ. Величиной Королевская Гавань уступала лишь Староместу и Ланниспорту, но грязью, зловонием и беспорядочностью до сих пор походила на громадный военный лагерь, а Эйегонфорт, занимавший половину холма Эйегона, почитался самым уродливым замком Семи Королевств. Постройки его, глинобитные и деревянные, давно уже выплеснулись за старые палисады.

Эйегон понимал, что такая обитель недостойна великого короля. В 35 году он перебрался со всем двором назад, на Драконий Камень, повелев снести Эйегонфорт и воздвигнуть новый каменный замок на его месте. Наблюдать за строительством он поручил деснице, лорду Алину Стокворту (сир Осмунд Стронг скончался в прошлом году) и королеве Висенье. При дворе ходила шутка, что король доверил королеве строительство Красного Замка, чтобы убрать ее с Драконьего Камня.

Король Эйегон умер от удара на Драконьем Камне в 37 году от Завоевания. Случилось это в Палате Расписного Стола, где король показывал внукам, Эйегону и Визерису, карту своих владений. Принц Мейегор, тоже бывший в то время на острове, прочел заупокойную молитву над телом отца, и короля, одетого в боевые доспехи, возложили на погребальный костер: в доме Таргариенов покойников сжигали, а не предавали земле. В кольчужных дланях король держал свой меч Черное Пламя. Костер зажег Вхагар, дракон королевы. Меч Мейегор после сожжения снял с костра, ибо обычный огонь не вредит валирийской стали.

Король-Дракон оставил после себя Висенью, сестру свою и жену, двух сыновей и пять внуков. Принцу Эйенису в ту пору минуло тридцать лет, принцу Мейегору двадцать пять.

Эйенис был в Хайгардене, когда умер отец, но успел на погребение благодаря Ртути. Похоронив отца, он возложил на себя стальную, украшенную рубинами корону Завоевателя, и великий мейстер Гавен провозгласил его Эйенисом из дома Таргариенов, первым этого имени, королем андалов, ройнаров и Первых Людей, лордом Семи Королевств и Хранителем Государства. Лорды, рыцари и септоны, что съехались на Драконий Камень, поочередно преклоняли колена. Когда пришла очередь Мейегора, Эйенис поднял его, расцеловал и сказал: «Больше тебе не нужно преклонять предо мною колено, брат. Государством мы будем править совместно. – С этими словами он вручил Мейегору меч Черное Пламя, добавив: – Ты более его достоин, чем я. Служи им своему королю, и мы оба будем довольны».

Засим новый король отплыл в Королевскую Гавань, где торчал среди куч грязи и щебня Железный Трон. Эйегонфорт уже снесли, холм изрыли котлованами под будущие подвалы, но Красный Замок пребывал пока в зачаточном состоянии. Тысячи горожан тем не менее пришли восславить короля Эйениса, воссевшего на отцовский престол. После этого король через Риверран, Ланниспорт и Хайгарден отправился в Старомест, дабы заручиться благословением верховного септона. Народ стекался к тракту, приветствуя короля, королеву и королевских детей. Верховный септон в Звездной септе помазал Эйениса елеем, как прежде его отца, и увенчал золотой короной с ликами Семерых из нефрита и жемчуга.

Не все, однако, были уверены, что Эйенис достоин сидеть на Железном Троне. Вестеросу нужен воин, а не мечтатель, говорили сомневающиеся; Эйегон оставил двух сыновей, и Мейегор сильней Эйениса. Партию противников нового короля возглавляла мать Мейегора, вдовствующая королева Висенья. «Это ясно даже самому Эйенису, – будто бы говорила она. – Зачем бы иначе он отдал Черное Пламя моему сыну? Он понимает, что Мейегор будет более достойным правителем».

Способности молодого короля подверглись испытанию раньше, чем ожидалось. Завоевательные войны оставили шрамы по всему Вестеросу. Подросшие сыновья рвались отомстить за павших отцов. Рыцари вспоминали дни, когда воин, имевший коня и доспехи, мечом прорубал себе путь к богатству и славе. Лорды тосковали о временах, когда могли без королевского разрешения облагать своих подданных налогами и разделываться с врагами. «Цепи, выкованные Драконом, можно порвать, – шептались меж собой недовольные. – Мы можем вернуть себе отнятые свободы, но действовать нужно незамедлительно, пока трон занимает слабый король».

Первые ростки мятежа взошли в речных землях, среди колоссальных руин Харренхолла. Эйегон пожаловал замок сиру Квентону Квохорису, своему старому мастеру над оружием. В 9 году ОЗ лорд Квохорис упал с коня и погиб, передав титул своему внуку Гаргону, толстому и глупому любителю юных девиц по прозвищу Свадебный Гость: он посещал все свадьбы в своих владениях с тем, чтобы воспользоваться правом первой ночи. С женами и дочерьми своих слуг Гаргон также не церемонился.

Король Эйенис еще не доехал до Староместа и гостил в Риверране у лорда Талли, когда отец обесчещенной Гаргоном девушки открыл замковую калитку разбойнику Харрену Рыжему, объявлявшему себя внуком Харрена Черного. Разбойники вытащили лорда из постели и отволокли в богорощу, где Харрен отсек и скормил собакам его мужское достоинство. Немногих стражников, оставшихся верными Гаргону, перебили, остальные примкнули к Харрену, провозгласившему себя лордом Харренхолла и Речным Королем (на Железные острова он, не будучи железнорожденным, не претендовал).

Когда в Риверране узнали об этом, лорд Талли стал убеждать короля сесть на дракона и спалить мятежный замок, как прежде его отец. Но Эйенис, возможно памятуя гибель своей матери в Дорне, не полетел в Харренхолл. Он приказал Талли созвать знамена и выступил, лишь набрав тысячное войско, но в Харренхолле не нашел никого, кроме мертвых: Харрен, предав мечу верных слуг лорда Гаргона, скрылся в лесах.

По возвращении в Королевскую Гавань Эйениса ждали еще худшие вести. Джонос Аррен, сместив и взяв под стражу своего брата, законного лорда Роннела, объявил себя Королем Горы и Долины. На Железных островах из моря вышел очередной король-жрец, именующий себя Лодосом Дважды Тонувшим, сыном Утонувшего Бога, загостившимся в водных чертогах отца. В Красных горах Дорна объявился Король-Стервятник, призвавший всех истых дорнийцев отомстить за обиды, причиненные Дорну Таргариенами. Принцесса Дерия отреклась от него, заверяя, что Дорн не желает ничего, кроме мира, но многие тысячи дорнийцев стеклись под его знамена и начали по козьим тропам проникать на Простор.

«Стервятник сей наполовину безумен, а войско его всего лишь немытый сброд, – писал королю лорд Хармон Дондаррион. – Мы чуем их за пятьдесят лиг». Вскоре названный сброд захватил его замок Черная Гавань. Король-Стервятник собственноручно отрезал лорду Хармону нос, предал замок огню и ушел.

Король Эйенис, понимая, что все эти мятежи следует подавить, не знал, очевидно, с чего начать. Великий мейстер Гавен пишет, что король, воображавший, что народ его любит, пребывал в полной растерянности. Джонос Аррен, новый Лодос, Король-Стервятник… что он им сделал? Отчего они не пришли к нему со своими обидами? Он охотно бы выслушал их. Эйенис послал к мятежникам гонцов, чтобы узнать о причине их недовольства, и отправил на Драконий Камень жену и детей, опасаясь, как бы Харрен Рыжий не нагрянул в Королевскую Гавань. Деснице, лорду Алину Стокворту, было приказано выступить с армией и флотом в Долину, чтобы свергнуть Джоноса и восстановить в правах лорда Роннела, но накануне отплытия король отменил приказ, не желая оставлять столицу без всякой защиты. Десницу с несколькими сотнями воинов отрядили на охоту за Харреном, а решение судьбы прочих мятежников король Эйенис хотел предоставить Большому совету.

Пока король медлил, лорды его вышли в поле. Одни действовали по собственному почину, другие с согласия королевы Висеньи. Аллард Ройс из Рунстона, собрав с полсотни других верных лордов, пошел на Гнездо и с легкостью разбил приспешников самозваного Короля Горы и Долины, но Роннела спасти не успел: Джонос выбросил брата в Лунную Дверь. Таков был печальный конец Роннела Аррена, трижды облетевшего вокруг Копья Гиганта верхом на драконе. Орлиное Гнездо невозможно взять обычными средствами, и Джонос с горсткой оставшихся у него людей приготовился к долгой осаде, но тут с неба спустился Балерион, неся на себе Мейегора. Сын Завоевателя наконец выбрал себе дракона, и был это не кто иной, как сам Черный Ужас.

При виде его мятежники тут же сдались и отправили самозванца в Лунную Дверь вслед за братом, но от смерти это их не избавило: Мейегор казнил всех до единого. Даже самых родовитых он не удостоил меча, сказав, что предатели заслуживают только веревки, и развесил рыцарей нагими на стенах замка. Лордом Долины он поставил Губерта Аррена, кузена погибших братьев. Тот имел от своей леди-жены, Ройс из Рунстона, шестерых сыновей, и угасание дому Арренов не грозило.

На Железных островах против Лодоса Второго выступил Горен Грейджой, Лорд-Жнец с Пайка. С сотней ладей он отплыл на Старый и Большой Вик, где сторонники самозваного короля были наиболее многочисленны, тысячи их предал мечу и послал в Королевскую Гавань засоленную голову Лодоса. Эйенис так обрадовался подарку, что обещал исполнить любое желание лорда Грейджоя. Тот, как истый сын Утонувшего Бога, попросил убрать всех септонов и септ, приехавших на острова после Завоевания, и королю пришлось согласиться.

Однако Король-Стервятник, самый грозный из всех мятежников, все еще бесчинствовал в Дорнских Марках. Принцесса Дерия по-прежнему от него отрекалась, но многие подозревали, что она ведет двойную игру, ибо сама против Стервятника не выходит и даже, по слухам, снабжает его людьми, припасами и деньгами. Правда то была или нет, к Стервятнику примкнули сотни дорнийских рыцарей и тысячи ветеранов-копейщиков. Войско его раздулось до тридцати тысяч воинов; Стервятник, не в силах прокормить столь большую рать, разделил ее надвое, что и погубило его. Одну половину он повел на запад, к Ночной Песне и Рогову Холму, другая, во главе с лордом Уолтером Вайлом, сыном Вдоволюба, двинулась на восток и осадила Стонхельм, усадьбу дома Сваннов.

Оба войска вскоре были разгромлены. Орис Баратеон, известный ныне как Однорукий, выступил из Штормового Предела в свой последний поход и разбил дорнийцев под стенами Стонхельма. Когда к нему привели израненного лорда Уолтера, Орис сказал ему: «Твой отец забрал мою руку, а я в ответ заберу твою». С этими словами он отсек пленному правую руку, а после левую и обе ступни, прибавив, что получит свое с лихвой. На обратном пути в Предел лорд Баратеон умер от ран, полученных им самим – умер довольным, по словам его сына Давоса, с улыбкой глядя на отрубленные руки и ноги, повешенные в его шатре наподобие связки лука.

Судьба самого Стервятника была едва ли завиднее. Видя, что Ночную Песнь взять не удастся, он снял осаду и пошел дальше на запад, но леди Карон устремилась вслед за ним и соединилась с сильным марочным войском, которое возглавил Хармон Дондаррион, безносый лорд Черной Гавани. Навстречу же дорнийцам внезапно вышел Сэмвел Тарли, лорд Рогова Холма, с несколькими тысячами рыцарей и лучников. Свирепый Сэм, как его называли, оправдал свое прозвище в скорой кровавой битве, зарубив десятки дорнийцев своим валирийским мечом Губитель Сердец. У Стервятника было вдвое больше людей, чем у всех трех его противников, вместе взятых, однако недисциплинированная и необученная орда недолго продержалась в кольце конных рыцарей. Дорнийцы, побросав щиты и копья, пустились бежать к далеким горам, но марочные лорды нагоняли и убивали их. Охотой на Стервятника прозвали этот поход.

Самого Короля-Стервятника взяли живым, и Сэм Тарли привязал его, раздетого донага, к двум столбам. Стервятники, если верить певцам, и растерзали его, на самом же деле он умер от голода и жажды, а птицы склевали его уже после смерти. В последующие века титул Короля Стервятников примеряли на себя и другие, но никто не знает, были ли они одного рода с первым.

Первый мятеж усмирили последним. Харрен Рыжий, прижатый к западному берегу Божьего Ока, не сдался без боя и убил в схватке королевского десницу лорда Алина Стокворта, но оруженосец последнего, Бернарр Брюн, убил его самого. Благодарный король Эйенис посвятил Брюна в рыцари, а Давоса Баратеона, Сэмвела Тарли, Безносого Дондарриона, Эллин Карон, Алларда Ройса и Горена Грейджоя вознаградил золотом и почетными должностями. Наипаче был возвеличен принц Мейегор: по возвращении в Королевскую Гавань его встретили как героя. Эйенис обнял брата на глазах ликующих горожан и наименовал своим новым десницей. В конце того года на Драконьем Камне вывелись еще двое детенышей, и это сочли добрым знаком, но дружба между сынами Короля-Дракона длилась недолго.

Расхождение было скорее всего неизбежно, уж очень разнились во всем эти братья. Добрый, мягкосердечный король Эйенис, по отзывам людей того времени, любил свою жену, детей и весь свой народ, желая единственно, чтобы и его любили в ответ. Окончательно забросив меч и копье, его величество увлекался алхимией, астрономией, астрологией, обожал музыку и танцы, одевался в шелк и бархат, окружал себя мейстерами, септонами и мудрецами всякого рода.

Иное дело Мейегор. Необычайно сильный, выше брата и шире в плечах, он жил только войной и турнирами. Его справедливо признавали одним из лучших рыцарей Вестероса, но его свирепость на поле брани и суровость к побежденным врагам незамеченными также не оставались. Эйенис всем угождал и всякий раздор старался решить добрым словом, Мейегор сразу же откликался огнем и сталью. Эйенис, как пишет великий мейстер Гавен, верил всем, Мейегор никому. Эйенис легко поддавался чужому влиянию и колебался, словно тростник на ветру, не зная, которому совету последовать; Мейегор был неколебим, как железный столп.

Несмотря на все эти различия, братья согласно правили вместе почти два года. В 39-м королева Алисса подарила королю еще одну дочь, Вейеллу, которая, к несчастью, скоро умерла в колыбели. Возможно, как раз это доказательство того, что королева еще способна иметь детей, и подвигло Мейегора на роковое решение. Принц, поразив короля и все государство, объявил, что Сериса бесплодна и потому он берет себе вторую жену, Алис Харроуэй, дочь нового владетеля Харренхолла. Свадьба состоялась на Драконьем Камне с полного согласия королевы Висеньи. Замковый септон отказался свершить обряд, и молодые соединились по валирийскому обычаю, «огнем и кровью».

Произошло это без позволения, ведома и присутствия короля Эйениса. Узнав о беззаконной свадьбе, король рассорился с братом. Он был не одинок в своем гневе: отец Серисы лорд Хайтауэр заявил о своем недовольстве и потребовал, чтобы принц удалил от себя леди Алис. Верховный септон пошел еще дальше: он заклеймил второй брак Мейегора как прелюбодейственный, а невесту именовал «харроуэйской блудницей». Ни один истинный сын или дщерь Семерых не признает ее законной супругой, возглашал он. Принц Мейегор отвечал на это, что отец его был женат на двух своих сестрах и что кровью дракона Септа распоряжаться не вправе. Никакие старания Эйениса не могли отменить этих слов. Благочестивые лорды по всему Вестеросу осуждали как двоеженца, так и «его блудницу».

Разгневанный король поставил брата перед выбором: вернуться к леди Серисе или отправиться в изгнание на пять лет. Мейегор выбрал изгнание и в 40 году отбыл в Пентос, взяв с собой леди Алис, дракона Балериона и меч Черное Пламя. Говорили, будто Эйенис приказал ему вернуть меч, а принц ему ответил: «Отберите его у меня сами, государь». Покинутая леди Сериса осталась жить в Королевской Гавани.

Взамен брата король назначил десницей септона Мармизона, слывшего чудотворным целителем. По распоряжению короля Мармизон еженощно возлагал руки на чрево леди Серисы: Эйенис надеялся, что брат раскается в своем безумстве, узнав, что законная его жена способна рожать. Но Серисе этот обряд наскучил, и она вернулась к отцу в Старомест. Можно не сомневаться, что такой выбор король совершил в надежде умиротворить Септу, однако этого не случилось. Исцелить государство Мармизон был способен не более, чем сделать плодоносной Серису Хайтауэр. Верховный септон продолжал метать громы и молнии, а лорды в своих замках повторяли, что король слаб: куда-де такому править Семью Королевствами, если он даже с младшим братом не может сладить.

Король же как будто не замечал всеобщего недовольства. В стране воцарился мир, шкодливый братец благополучно убрался на Узкое море, и на холме Эйегона подрастал новый замок. Строился он из красного камня, за что и получил свое прозвище. Новая резиденция короля обещала стать роскошнее Драконьего Камня, красивее Харренхолла, а мощные стены, башни и барбиканы могли выдержать любую осаду. Эйенис был прямо-таки одержим возведением замка и говорил, что его потомки будут в нем править тысячу лет. Мечта об оных потомках привела его к роковой ошибке: в 41 году Эйенис вручил руку своей дочери Рейены ее родному брату Эйегону, наследнику Железного Трона.

Принцессе было восемнадцать, принцу пятнадцать. Когда в королевском доме случается свадьба, подданные обычно ликуют, но этот союз Звездная септа объявила кровосмесительным и остерегла, что дети, рожденные от него, будут «мерзостью в глазах богов и людей». В день свадьбы на улицах, примыкающих к Памятной септе – предыдущий верховный септон воздвиг ее в честь погибшей королевы на холме Рейенис – выстроились в горящей серебром броне Сыны Воина, провожая мрачными взглядами гостей, следующих мимо пешком, верхом и в носилках. Наиболее благоразумные лорды сочли за благо не приезжать вовсе.

На свадебном пиру король совершил новый промах, передав титул принца Драконьего Камня своему наследнику Эйегону. При этих словах в чертоге настала мертвая тишина, а королева Висенья встала из-за высокого стола и удалилась без позволения Эйениса. В ту же ночь она верхом на Вхагаре вернулась в свой замок Драконий Камень. В летописи сказано, что луна, когда дракон пролетал мимо, стала красной, как кровь.

Эйенис между тем, словно не понимая, что восстановил против себя все Семь Королевств, отправил Эйегона и Рейену в путешествие по стране. Их освистывали повсюду, а септона Мармизона, совершившего брачный обряд, отлучили от веры. Король написал верховному септону с просьбой вернуть сан «моему доброму Мармизону»: в древней Валирии-де браки между братьями и сестрами были приняты повсеместно. Ответ верховного септона был столь уничижителен, что Эйенис побледнел, читая его. Его святейшество, адресуя свое письмо «Гнуснейшему королю», объявлял Эйениса тираном и отказывал ему в праве занимать трон.

Праведные вняли голосу своего пастыря. Недели через две, когда септон Мармизон ехал по городу в носилках, из переулка выскочили Честные Бедняки и топорами изрубили его на куски. Сыны Воина тем временем укрепляли холм Рейенис, превращая Памятную септу в свою цитадель. Красный Замок был еще далек до завершения, и король, сочтя свое обиталище на холме Висеньи чересчур уязвимым, собрался перебраться с королевой и младшими детьми на Драконий Камень. Решение оказалось мудрым: за три дня до отплытия Честные Бедняки перелезли через стену усадьбы и ворвались в королевскую опочивальню. Лишь своевременное вмешательство сира Реймонта Баратеона из Королевской Гвардии спасло короля от смерти.

Холм Висеньи Эйенис сменил на саму Висенью. Она встретила его на берегу знаменитой речью:

«Ты глупец и тряпка, племянник. Посмел бы кто-нибудь говорить так с твоим отцом! У тебя есть дракон; садись на него, лети в Старомест и преврати Звездную септу во второй Харренхолл. Сам не хочешь, так мне позволь: я охотно поджарю за тебя тушку святого отца. Вхагар стареет, но огонь его все так же горяч».

Эйенис не послушал тетку и предписал ей жить в башне Морского Дракона, никуда оттуда не выходя.

К концу 41 года против короля восстала чуть ли не вся страна. Четыре мнимых короля, заявивших о себе сразу после смерти Эйегона Завоевателя, казались малыми детьми по сравнению с этой новой угрозой: нынешние повстанцы почитали себя солдатами Семерых, ведущими священную войну против безбожных тиранов. Десятки лордов по всему Вестеросу спускали королевские флаги и становились под знамя Звездной септы. Сыны Воина охраняли все ворота Королевской Гавани, решая, кому войти в столицу и кому выйти. Строительство Красного Замка прервали, разогнав всех рабочих. Честные Бедняки перекрывали дороги, требуя у путников отчета, за кого те стоят – за веру или за порождение зла. Они же толпились у ворот замков, пока их лорды не отрекались публично от Таргариена. Принц Эйегон, прервав свою поездку, укрылся в замке Кракехолл. Посол Железного банка, приехавший в Старомест для переговоров с лордом Хайтауэром, писал в Браавос, что верховный септон есть «истый король Вестероса во всем, кроме имени».

Новый год застал короля Эйениса все на том же Драконьем Камне, больного страхом и нерешительностью. В тридцать пять лет от роду он казался шестидесятилетним старцем и страдал, по словам великого мейстера Гавена, поносом и спазмами в животе. Королева Висенья, видя, что мейстерские средства не помогают, взялась ухаживать за королем самолично. Эйенису как будто сделалось лучше, но тут пришла весть, что замок Кракехолл, где нашли убежище его дети, осажден толпами Честных Бедняков. Король, услышав об этом, скончался три дня спустя.

Эйениса Таргариена, как и его отца, сожгли во дворе замка Драконий Камень. На погребении присутствовали его сыновья: Визерис, двенадцати лет, Джейехерис, семи лет, и пятилетняя дочь Алисанна. Королева Алисса пропела смертную песнь. Королева Висенья через час после кончины племянника села на Вхагара, улетела на восток за Узкое море и вернулась с сыном своим Мейегаром верхом на Балерионе.

На Драконьем Камне Мейегор остановился лишь затем, чтобы надеть корону – не золотую с ликами Семерых, а отцовскую из валирийской стали с рубинами. Корону на него возложила мать, и принц в присутствии многих лордов и рыцарей провозгласил себя Мейегором из дома Таргариенов, первым этого имени, королем андалов, ройнаров и Первых Людей, лордом Семи Королевств и Хранителем Государства.

Один лишь великий мейстер Гавен осмелился подать голос против. Согласно закону о престолонаследии, принятому самим Завоевателем, Железный Трон должен перейти к Эйегону, старшему сыну Эйениса, сказал престарелый мейстер. «Железный Трон перейдет к тому, кто может его удержать», – ответил Мейегор и тут же казнил Гавена, отделив его седую голову от туловища одним ударом Черного Пламени. Королевы Алиссы с детьми на коронации не было. Сразу же после сожжения тела Эйениса они отплыли в замок ее лорда-отца на Дрифтмарке. Мейегор, узнав об этом, пожал плечами и отправился со своим мейстером в Палату Расписного Стола диктовать письма лордам Вестероса, великим и малым.

В тот день из замка вылетели сто воронов, а назавтра в воздух поднялся сам Мейегор. Сопровождаемый матерью верхом на Вхагаре, он пересек Черноводный залив. Сотни жителей Королевской Гавани, завидев в небе драконов, бросились прочь из города, но все ворота были заперты наглухо. Сыны Воина готовились оборонять городские стены, недостроенный Красный Замок и Памятную септу на холме Рейенис, Таргариены же подняли свой штандарт над холмом Висеньи и призвали к себе всех верных сторонников. На зов откликнулись тысячи. Отныне их король Мейегор, объявила Висенья. «В нем течет подлинная кровь Эйегона Завоевателя, брата моего, возлюбленного и мужа. Всякий, кто хочет оспорить его право на престол, пусть выйдет против него с оружием».

Сыны Воина не замедлили ответить на вызов. Семьсот рыцарей в серебристой броне спустились с холма Рейенис во главе с капитаном сиром Дамоном Морригеном по прозванию Дамон Верный. «Не будем тратить слов, пусть дело решат мечи», – сказал ему Мейегор. Сир Дамон, убежденный, что боги даруют победу правому делу, согласился, сказав: «Выставим каждый по семь бойцов, как делалось когда-то в Андалосе. Найдется ли у тебя шесть соратников?» Королевская Гвардия Эйениса осталась на Драконьем Камне, и Мейегор был один.

«Кто хочет сразиться вместе со своим королем?» – спросил он, обращаясь к толпе. Все сделали вид, что не слышат, ибо доблесть Сынов Воина была всем известна. Вызвался только один человек – не рыцарь, а простой латник по имени Бобовый Дик. «Я всю жизнь был солдатом короля, им и умру», – сказал он.

Лишь тогда вышел вперед первый рыцарь. «Этот бобовый стручок нас всех посрамил, – вскричал он. – Неужто здесь не осталось истинных рыцарей?» Был это не кто иной, как Бернарр Брюн, убивший Харрена Рыжего и посвященный в рыцари самим королем Эйенисом. Пристыженные им воины начали откликаться. Имена четверых, отобранных Мейегором, навсегда вписаны в историю Вестероса: сир Брамм из Чернолодья, межевой рыцарь; сир Рейфорд Росби; сир Гай Лотстон, он же Гай-Обжора; сир Люсифер Масси, лорд Плясунов.

Имена семерых Сынов Воина также известны: сир Дамон Морриген (Дамон Верный), капитан ордена; сир Лайл Бракен; сир Харис Хорп по прозванию Харри Мертвая Голова; сир Эйегон Амброз; сир Дикон Флауэрс, Бастард из Медовой Рощи; сир Виллем Скиталец; сир Гарибальд Семизвездный, рыцарь-септон. Дамон Верный, как гласит летопись, прочел молитву, прося Воина даровать силу правым, королева Висенья дала знак, и бой начался.

Первым погиб Бобовый Дик, сраженный Лайлом Бракеном пару мгновений спустя, но после этого ничего нельзя утверждать достоверно. В одной летописи сказано, что из вспоротого живота Гая-Обжоры вывалилось сорок непереваренных пирогов; в другой читаем, что сир Гарибальд Семизвездный сражался, распевая при этом гимн. Несколько очевидцев пишут, что лорд Масси отсек Харри Харпу руку; по словам одних, Харп перекинул свой боевой топор в левую и вогнал его Масси между глаз, по словам других, он погиб на месте. Битва то ли длилась несколько часов, то ли закончилась очень скоро. Все, однако, согласны с тем, что бойцы дрались доблестно, и вот Мейегор остался один против Дамона Верного и Виллема Скитальца. Король бился Черным Пламенем, и оба его противника были тяжело ранены, но жизнь его, в чем сходятся и певцы и мейстеры, висела на волоске. Сир Виллем, уже падая, нанес ему страшный удар по голове. Все думали, что Мейегору конец, но Висенья, сняв с сына разбитый шлем, воскликнула: «Король жив!»

Итак, победа осталась за Мейегором. Когда семь лучших Сынов Воина отошли в стан мертвых, семьсот оставшихся пали на колени, признав свое поражение. Королева Висенья, распорядившись отнести сына к мейстерам, приказала им вернуться в свою крепость на вершине холма.

Двадцать семь дней Мейегор находился между жизнью и смертью. Мейстеры потчевали его зельями и припарками, септоны молились у его ложа. Сыны Воина в Памятной септе тоже молились и спорили, как им быть дальше. Одни говорили, что орден должен признать Мейегора королем, ибо боги даровали победу ему; другие возражали, что клятва, данная верховному септону, обязывает их продолжать борьбу.

Тем временем с Драконьего Камня прибыла Королевская Гвардия. По приказу королевы Висеньи белые рыцари, возглавив сторонников дома Таргариенов, окружили холм Рейенис. В ту же пору вдовствующая королева Алисса на Дрифтмарке объявила сына своего Эйегона подлинным королем Вестероса. Архимейстеры Цитадели собрали конклав для обсуждения, кто должен унаследовать трон, и выбрали нового сенешаля. Тысячи Честных Бедняков двинулись на Королевскую Гавань. Тех, что шли с запада, возглавлял межевой рыцарь сир Хорис Хилл, тех, что с юга – гигантского роста воин с боевым топором по прозванию Уот-Рубака. Толпы, ставшие лагерем у замка Кракехолл, ушли вместе со всеми. Принц Эйегон с принцессой Рейеной смогли наконец покинуть свое убежище и перебрались в Бобровый Утес под защиту лорда Лимана Ланнистера. Жена его леди Иокаста первой догадалась, что принцесса носит дитя.

На двадцать восьмой день после Испытания Семерых в столицу пришел с вечерним приливом корабль из Пентоса. Алис из дома Харроуэев, вторая жена Мейегора, привезла с собой шестьсот наемников и еще одну женщину, бледную красавицу с иссиня-черными волосами. Называлась она Тиенной из Башни; одни полагали ее наложницей Мейегора, другие – любовницей самой леди Алис. Тианна, внебрачная дочь пентошийского магистра, была плясуньей в таверне, прежде чем выбилась в куртизанки. Ходили слухи, что она к тому же колдунья и отравительница. О ней рассказывали много всяких историй, но королева Висенья сразу же отставила всех мейстеров и септонов, поручив сына заботам одной Тианны.

Король очнулся на следующее же утро с восходом солнца. Народ восторженно приветствовал Мейегора, вышедшего на стену Красного Замка с Алис Харроуэй и Тианной из Пентоса, но радостные клики скоро утихли. Король, сев на Балериона, полетел к холму Рейенис, где собрались на утреннюю молитву Сыны Воина. Дракон поджег Памятную септу, а стоявшие наготове копейщики с лучниками добивали тех, кто вырывался наружу. Говорят, что вопли горящих заживо разносились по всему городу, и долго еще над Королевской Гавнью стояла дымная пелена. Так встретили свою смерть наилучшие из Сынов Воина. Их собратья оставались еще в Староместе, Ланниспорте, Чаячьем городе и Каменной Септе, но былую силу орден уже не обрел.

Это, впрочем, было лишь началом войны Мейегора с орденами Веры, которая продолжалась все его царствование. Первым делом король приказал Честным Беднякам, идущим на столицу, сложить оружие под страхом опалы и смерти. Те не подчинились, и король повелел «своим верным лордам» выйти в поле и разогнать мятежный сброд силой. Верховный септон в ответ призвал «благочестивых детей богов» не слагать оружия и покончить с правлением «огненных чудищ и порождений греха».

Первая битва состоялась в Просторе, у города Каменный Мост, где шесть лордов взяли в кольцо девять тысяч Честных Бедняков, переходивших Мандер во главе с Уотом-Рубакой. Половина их войска находилась уже на северном берегу, половина оставалась на южном. Необученные бойцы, одетые в вареную кожу, холстину, обломки ржавых доспехов и вооруженные лишь кольями, топорами да вилами, никак не могли выдержать атаку тяжелой рыцарской конницы. Резня учинилась такая, что Мандер покраснел от крови на двадцать лиг, а город стал именоваться не Каменным, а Горьким Мостом. Уота, убившего полдюжины рыцарей (среди коих был Лоудос из Трав, предводитель королевского войска), взяли живым и в цепях доставили к королю.

Но тут на Большой Зубец реки Черноводной вышел сир Харис Хилл с еще большим войском: около тринадцати тысяч Честных Бедняков, двести конных Сынов Воина из Каменной Септы, а с ними домашние рыцари и ополченцы, присланные дюжиной мятежных лордов западных и речных земель. Последних возглавил лорд Руперт Фалвелл, известный как Воинствующий Дурак; с ним вместе выступили сир Лионель Лорх, сир Алин Террик, лорд Тристифер Уэйн, лорд Джон Лайчестер и многие другие славные рыцари. Всего армия Веры насчитывала двадцать тысяч бойцов.

Королевское войско, примерно такой же величины, имело в своих рядах почти вдвое больше конницы, большой отряд стрелков с длинными луками, и сопровождал его сам король верхом на драконе. Битва тем не менее разгорелась жестокая. Воинствующий Дурак убил двух рыцарей Королевской Гвардии, прежде чем лорд Девичьего Пруда сразил его самого. Большой Джон Хогг, боец короля, ослепший от раны, собрал своих людей и прорвал вражескую оборону, обратив Честных Бедняков в бегство. Хлынувший над полем ливень не смог погасить пламя, которое вновь и вновь изрыгал с неба Балерион. К ночи победа осталась за королем; Бедняки, побросав топоры и колья, разбежались куда глаза глядят.

Торжествующий Мейегор вернулся в Королевскую Гавань и снова взошел на Железный Трон. Скованному, но не покорившемуся Уоту-Рубаке король отсек руки и ноги его же собственным топором, но наказал мейстерам сохранить ему жизнь, дабы тот «мог отпраздновать мою свадьбу», и объявил, что берет себе третью жену, Тианну из Башни. При дворе шептались, что королева-мать недолюбливает колдунью из Пентоса, но лишь великий мейстер Мирес осмелился возразить королю. «Ваша единственная законная жена ждет вас в Староместе», – сказал он. Мейегор, выслушав его молча, сошел с трона и убил Миреса Черным Пламенем.

Мейегор Таргариен и Тианна из Башни сочетались браком на холме Рейенис, среди пепла и костей Сынов Воина. Говорили, что король предал смерти дюжину септонов, пока кто-то не согласился свершить беззаконный обряд. На церемонии, куда принесли искалеченного Уота-Рубаку, присутствовала также вдова Эйениса Алисса с младшими детьми: Визерисом, Джейехерисом и Алисанной. Висенья, прилетев на Дрифтмарк, побудила бывшую королеву вернуться ко двору, где та вместе с братьями и кузенами из дома Веларионов признала Мейегора своим королем. Ее вынудили даже участвовать с другими дамами в провожании и раздевать короля на пути в опочивальню, а заправляла этим Алис Харроуэй, вторая жена. Уложив короля в постель, Алисса и прочие дамы вышли, но Алис осталась на ложе с королем и его новой женой.

Верховный септон в Староместе продолжал обличать «гнусного тирана с его блудницами». Сериса Хайтауэр настаивала на том, что она единственная законная королева, Эйегон Таргариен в западных землях – на том, что он единственный законный король. Мало кто из лордов, однако, решался навлечь на себя гнев Мейегора, поддерживая семнадцатилетнего юношу, сына слабого короля. От него даже родная мать отреклась, говорили они меж собой. Лиман Ланнистер, приютивший принца, тоже не дал ему войска, хотя Эйегона с женой Мейегору не выдавал.

Принцесса Рейена в Бобровом Утесе произвела на свет двух дочерей-близнецов, названных Эйереей и Рейеллой. Звездная септа немедля объявила малюток исчадиями греха и плодами кровосмешения, проклятыми свыше в самый миг своего рождения.

Начало 43 года застало Мейегора в Королевской Гавани, где он самолично надзирал над строительством Красного Замка. В отделке и украшении вводились многие перемены, приглашались новые каменщики и ваятели, в глубине Эйегонова холма прокладывались потайные ходы. Вместе с красными башнями возводился и замок внутри замка, окруженный сухим рвом. Позднее он получил название крепости Мейегора.

В том же году Мейегор сделал своим десницей лорда Лукаса Харроуэя, отца королевы Алис, но у кормила государства стоял не он. Король, может, и правит Вестеросом, говорили люди, но им самим правят три королевы: мать Висенья, Алис и пентошийка. Тианну называли мастерицей над шептунами и королевским вороном за черные волосы. Говорили, что крысы, пауки и вся столичная нечисть по ночам стекается к ней и доносит на тех, у кого достало глупости сказать хоть слово против короля Мейегора.

Честные Бедняки все еще бродили по дорогам и безлюдным местам Простора, Трезубца, Долины. Собраться вместе, чтобы дать королю еще один бой, они более не могли и боролись с ним по-своему: нападали на путников, города, деревни, плохо защищенные замки и всюду истребляли сторонников Мейегора. Сир Харис Хилл спасся из битвы на Большом Зубце, но охотников примкнуть к побежденному нашлось мало. Новые вожаки – Нищий Сайлас, септон Мун, Деннис Хромой – мало чем отличались от разбойничьих атаманов. Особенно свирепствовала женщина по имени Рябая Джейна: добрые люди не отваживались путешествовать через лес между столицей и Штормовым Пределом, где рыскала ее шайка.

Сыны Воина тем временем выбрали себе нового капитана, сира Джоффри Доггета по прозванию Рыжий Пес из Холмов. Вознамерившись вернуть ордену былую славу, он выехал из Ланниспорта с сотней людей, чтобы испросить благословения верховного септона. К приезду в Старомест к нему примкнуло столько рыцарей, оруженосцев и вольных всадников, что отряд его составил две тысячи. Другие недовольные лорды и сторонники Веры по всей стране также собирали людей и думали, как бы им извести драконов.

Незамеченным это не прошло. Вороны летали повсюду, приглашая лордов и рыцарей сомнительной верности в Королевскую Гавань, где им предлагалось склонить колено, присягнуть королю и оставить сына или дочь в залог своего послушания. Ордена Звезд и Мечей были объявлены вне закона, и пребывание в них отныне каралось смертью. Верховному септону приказали явиться в Красный Замок, чтобы предстать перед судом за измену.

На это его святейшество призвал короля самому приехать в Звездную септу, чтобы испросить прощения богов за грехи и тиранство. Непокорные лорды следовали его примеру; если одни все же ехали в Королевскую Гавань и оставляли детей в заложники, то другие отказывались, надеясь отсидеться в своих крепких замках.

Король, поглощенный строительством, позволял этой язве зреть около полугода, и первый удар нанесла его мать. Верхом на Вхагаре она затопила Простор огнем и кровью, как некогда Дорн. За одну ночь сгорели замки Блантри, Терриков, Деддингов, Лайчестеров и Уэйнов. Вслед за ней и сам Мейегор полетел в западные земли, где спалил усадьбы Брумов, Фалвеллов, Лорхов, Миаттов и прочих «благочестивых», не откликнувшихся на его королевский зов. Напоследок он обрушился на дом Доггетов; в огне погибли родители и младшая сестра сира Джоффри, а с ними все ополченцы и слуги. Среди дымовых столбов, поднявшихся в Просторе и западных землях, Вхагар и Балерион повернули на юг, к Староместу. Во время Завоевания другой лорд Хайтауэр по совету другого верховного септона открыл городские ворота и тем избежал огня, но теперь самому большому городу Вестероса определенно грозила гибель.

Тысячи жителей в ту ночь покинули Старомест по суше и по морю, тысячи других пьянствовали на улицах. «Это ночь песен, вина и грехов, – говорили они, – ведь наутро сгорят и праведники, и грешники». Третьи собирались в храмах и богорощах, моля богов пощадить их. Верховный септон в Звездной септе призывал гнев богов на головы Таргариенов. Архимейстеры Цитадели собрали конклав. Городская стража готовила мешки с песком и ведра с водой для тушения пожаров. На стенах города ставили копьеметы и скорпионы в надежде сразить драконов. Двести Сынов Воина во главе с сиром Морганом Хайтауэром, младшим братом лорда, окружили Звездную септу стальным кольцом, охраняя его святейшество. Огонь маяка на Высокой Башне из красного стал зеленым: лорд Мартин созывал знамена. Старомест ждал рассвета и пришествия драконов.

И драконы явились – Вхагар на восходе солнца, Балерион ближе к полудню. Городские ворота были открыты, на стенах ни души, всюду висели знамена Таргариенов, Тиреллов и Хайтауэров. Королева Висенья первой узнала о том, что прошлой ночью, в самом темном ее часу, скончался верховный септон.

Был он человеком пятидесяти трех лет, неутомимым, бесстрашным и с виду вполне здоровым. Много раз он проповедовал сутки напролет без пищи и отдыха. Причина его внезапной смерти, потрясшей Старомест и устрашившей защитников города, неизвестна и по сей день. Кое-кто говорит, что его святейшество сам поднял на себя руки – то ли из трусости перед королевским гневом, то ли желая спасти горожан от огненной гибели. Другие полагают, что это Семеро покарали его за гордыню, ересь и измену своему королю.

Большинство придерживается мнения, что он был убит… но кем же? Одни кивают на сира Моргана Хайтауэра, будто бы совершившего это по приказу лорда, своего брата (видели, как он в ту ночь несколько раз входил в покои его святейшества). Другие подозревают леди Патрисию Хайтауэр, незамужнюю тетку лорда Мартина, признанную колдунью (она и впрямь приходила вечером к верховному септону, но после ее ухода он был еще жив). Думают также на мейстеров Цитадели, которые могли совершить злодейство с помощью темных искусств, наемного убийцы или отравленного свитка (Цитадель и Звездная септа всю ночь обменивались посланиями). Есть и такие, кто оправдывает их всех и винит в смерти святейшего отца другую известную чародейку, Висенью Таргариен.

Правды мы, скорей всего, никогда не узнаем, но нельзя отрицать, что лорд Мартин, получив скорбную весть, действовал очень быстро. Он тотчас же отрядил своих рыцарей разоружить и взять под арест Сынов Воина, в том числе и родного брата. Городские ворота открыли, на стенах подняли знамена Таргариенов. Завидев вдали Вхагара, люди Хайтауэра подняли с постели всех Праведных и погнали их копьями в Звездную септу выбирать нового верховного септона.

Мудрые мужи и жены Веры, проголосовав всего один раз, остановили свой выбор на септоне Пейтере, девяностолетнем слепом старце, известном своей добротой и терпимостью. Его святейшество, чуть не падая под тяжестью кристальной короны, незамедлительно благословил Мейегора на царство (немного перепутав слова) и помазал его священным елеем.

Королева Висенья вскоре вернулась на Драконий Камень, но король остался в Староместе еще на полгода, дабы вершить суд. Взятым под стражу Сынам Воина был предоставлен выбор: отречься от ордена и отправиться на Стену братьями Ночного Дозора – или стать мучениками за Веру. Три четверти выбрали черное, остальных казнили. Семерым из них, знаменитым рыцарям и сыновьям лордов, оказал честь сам король Мейегор, отрубив им головы Черным Пламенем, прочих обезглавили их же бывшие братья. Полное королевское прощение получил лишь один человек, сир Морган Хайтауэр. Новый верховный септон официально распустил ордена Мечей и Звезд, приказав их оставшимся членам сложить оружие во имя богов. Семеро более не нуждаются в защитниках, заявил он: отныне сам Железный Трон станет покровителем и защитником Веры. Мейегор дал Святому Воинству срок до конца года, после чего за упорствующих будет назначена награда: золотой дракон за голову Сына Воина, серебряный олень за «вшивую башку» Честного Бедняка.

Ни верховный септон, ни Праведные ничего на это не возразили. Король, будучи в Староместе, примирился со своей первой женой леди Серисой, сестрой лорда Мартина. Ее величество обязалась относиться с уважением к другим женам и не говорить о них дурно, за что Мейегор возвратил ей все права, доходы и привилегии, коими она обладала как королева. В честь примирения Высокая Башня устроила большой пир наподобие второй свадьбы, с провожанием и брачной ночью.

Неизвестно, сколько бы еще времени король провел в Староместе, если б под конец 43 года не получил вести о новом покушении на свой трон. Племянник его Эйегон наконец-то выступил с запада, чтобы заявить о своих правах. Сын покойного короля Эйениса, владелец дракона Ртуть, он изобличал своего дядю как тирана и узурпатора. Пятнадцатитысячное его войско составляли в основном люди речных и западных лордов: Тарбека, Пайпера, Рута, Венса, Карлтона, Фрея, Паррена, Вестерлинга. К ним примкнули лорд Корбрей из Долины, Бастард из Барроутона и четвертый сын владетеля Гриффин-Руста.

В их рядах были опытные командиры и могучие рыцари, но великие дома принца не поддержали. Королева Тианна, впрочем, писала королю, что Штормовой Предел, Орлиное Гнездо и Бобровый утес состоят в тайных сношениях с вдовствующей королевой Алиссой: чтобы сделать их своими сторонниками, принцу требовалась победа.

Мейегор позаботился, чтобы она ему не досталась. Из Харренхолла выступил лорд Харроуэй, из Риверрана лорд Талли. Сир Давос Дарклин из Королевской Гвардии, набрав в Королевской Гавани пять тысяч мечей, двинулся навстречу мятежникам. С Простора вышли лорды Рован, Мерривезер и Касвелл со своими вассалами. Медленно ползущее войско Эйегона оказалось в кольце; каждая вражеская рать была меньше его собственной, но семнадцатилетний принц не знал, куда нанести удар. Лорд Корбрей советовал ему расправляться с каждым неприятелем поочередно, не давая объединиться с другими, однако Эйегон, не желая дробить свои силы, по-прежнему шел на Королевскую Гавань.

К югу от Божьего Ока ему заступил дорогу сир Дарклин, занявший позицию на возвышенности за стеной из копий. Разведчики принца докладывали, что с юга подходят Мерривезер и Касвелл, а с севера Талли и Харроуэй. Принц приказал атаковать, надеясь разбить горожан до того, как с флангов прибудут другие королевские силы, и сам возглавил атаку верхом на Ртути. Поднявшись ввысь, он услышал крики своих людей, и на южном небосклоне возник Балерион Черный Ужас.

Впервые с тех пор, как Рок поразил Валирию, один дракон встречался с другим в воздушном бою.

Ртуть, вчетверо меньше Балериона, не могла тягаться с более старым и свирепым противником. Балерион, сметая клубами черного пламени ее бледные облачка, ринулся на нее сверху и оторвал ей крыло. Молодой дракон, крича и дымясь, устремился к земле, а с ним и принц Эйегон.

Битва внизу завершилась почти столь же быстро и была намного кровопролитней. Мятежники, уразумев после падения Эйегона, что их дело обречено, обратились в бегство, бросая оружие и доспехи, но королевские войска сомкнулись вокруг, и спасения не было. К концу дня погибли около двух тысяч солдат Эйегона и около ста людей короля. В числе погибших были лорд Алан Тарбек, Бастард Барроутонский Деннис Сноу, лорд Джон Пайпер, лорд Роннел Венс, сир Виллем Вистлер – и Эйегон Таргариен, Принц Драконьего Камня. Люди короля из военачальников потеряли только сира Давоса Дарклина, которого убил лорд Корбрей валирийским мечом Покинутая. За битвой последовали полугодовые суды и казни. Королева Висенья убедила сына помиловать кое-кого из мятежных лордов, но все они лишились земель, титулов и принуждены были оставить заложников.

44 год по сравнению с предыдущим выдался мирным, но запах крови и гари, по словам летописцев, все еще висел в воздухе. Вокруг Железного Трона подрастал Красный Замок, но двор Мейегора Первого был угрюм, несмотря на присутствие целых трех королев… а может быть, как раз из-за этого. Мейегор, каждую ночь деля ложе с одной из жен, не преуспел в продолжении рода; сыновья и внуки брата Эйениса оставались его единственными наследниками. Его прозвали Мейегором Жестоким и осуждали за пролитие родной крови, но тот, кто сказал бы ему это в глаза, тут же расстался бы с жизнью.

Престарелый верховный септон умер, и ему на смену пришел другой. Новый святейший отец не говорил ни слова против короля и его королев, но вражда между Мейегором и Верой держалась. Честных Бедняков убивали сотнями ради награды, но тысячи их еще таились в лесах и пустынных краях, неустанно проклиная Таргариенов. Одна шайка избрала даже собственного верховного септона, бородатого мужлана по имени Мун. Немногих уцелевших Сынов Воина по-прежнему возглавлял сир Джоффри Доггет, Рыжий Пес из Холмов. Не имея более сил встретиться с королем в открытом бою, Рыжий Пес посылал своих людей под видом межевых рыцарей убивать сторонников Таргариена и «изменников Веры». Их первой жертвой пал сир Морган Хайтауэр, сам ранее состоявший в ордене: его изрубили на дороге в Медовую Рощу. Вслед за ним погибли старый лорд Мерривезер, сын и наследник лорда Рована, престарелый отец Давоса Дарклина и даже слепой Джон Хогг. За голову каждого из Мечей платили по золотому, но народ в память прошлого укрывал и кормил их.

Королева Висенья на Драконьем Камне между тем чахла и таяла на глазах. Вдова ее племянника, бывшая королева Алисса, жила при ней вместе с сыном Джейехерисом и дочерью Алисанной; принца Визериса, старшего сына, взял ко двору Мейегор, и все понимали, что семью покойного Эйениса держат в заложниках. Визерис, многообещающий юноша пятнадцати лет, хорошо владеющий мечом и копьем, был королевским оруженосцем, и один из королевских гвардейцев следил за ним неусыпно.

Вскоре стало казаться, что король все же получит желанного сына: королева Алис, к восторгу всего двора, объявила о своей беременности. На поздних сроках великий мейстер Десмонд не велел ей вставать с постели; кроме него, за королевой ходили две септы, повитуха, сестры ее Джейна и Ханна. Двум другим женам Мейегор также приказал служить беременной Алис.

Королева пролежала так две луны и на третьей выкинула. Взглянув на плод, король ужаснулся: мальчик был безглазым уродцем с огромной головой и вывернутыми членами. «Это не мой сын», – взревел Мейегор и в приступе ярости велел казнить повитуху, обеих септ и самого великого мейстера, пощадив лишь сестер королевы.

Рассказывают, что к королю, сидевшему на троне с головой великого мейстера в руках, пришла Тианна и сказала, что его обманули. Алис-де, видя высохшую бесплодную Серису и боясь сама стать такой, обратилась за помощью к лорду-отцу, королевскому деснице. В те ночи, когда Мейегор делил ложе с Серисой или Тианной, лорд Лукас посылал в опочивальню дочери других мужчин, чтобы помочь ей зачать дитя. Король, не желая этому верить, обозвал Тианну ревнивой бесплодной сукой и запустил в нее головой. «Пауки не лгут», – сказала на это мастерица над шептунами и вручила ему список.

Там значились имена двадцати мужчин, пытавшихся будто бы оплодотворить королеву Алис: молодых и старых, красивых и безобразных, рыцарей и оруженосцев, лордов и слуг, а также менестрелей, конюхов, кузнецов. Десница, похоже, забросил широкий невод. Роднило их то, что все они славились своей мужской силой и потомство имели здоровое.

Все они, кроме двух человек, признались под пыткой. Один, отец дюжины детей, не успел еще потратить золото, уплаченное лордом Харроуэем. Следствие чинили быстро и тайно: ни десница, ни королева Алис ничего не знали о подозрениях Мейегора, пока к ним не нагрянула Королевская Гвардия. Алис вытащили из постели, двух сестер убили у нее на глазах, отца сбросили на камни с Башни Десницы. Под стражу взяли также сыновей, братьев и племянников лорда Харроуэя. Насаженные на пики сухого рва вокруг Крепости Мейегора, они умирали медленно; слабоумный Хорас, как говорят, протянул несколько дней. К ним вскоре присоединились двадцать мужчин из списка королевы Тианны и еще двенадцать, названных ими.

Самая худшая участь постигла несчастную королеву Алис: ее отдали на муки Тианне, и та с ней творила такое, о чем лучше не вспоминать. Достаточно сказать, что умирала она почти две недели, и король Мейегор присутствовал при ее истязаниях. После смерти ее тело разрубили на семь частей и водрузили куски над семью городскими воротами, где они оставались, пока не сгнили.

Сам король, собрав множество рыцарей и латников, отправился в Харренхолл, чтобы довершить истребление дома Харроуэев. Гарнизон замка был невелик, и кастелян, племянник казненного лорда, сразу открыл ворота по королевскому требованию. Это его не спасло: Мейегор вырезал всех защитников, а также всех мужчин, женщин и детей, в ком имелась хоть капля крови Харроуэев. То же самое он повторил на Трезубце, в городе лорда Харроуэя.

После этого люди стали говорить, что Харренхолл проклят, ибо каждый дом, владеющий им, ждет кровавая гибель. Однако завладеть замком Черного Харрена с его обширными угодьями желали столь многие, что король решил отдать Харренхолл сильнейшему. Двадцать три королевских рыцаря сразились в залитом кровью городе лорда Харроуэя на мечах, копьях и булавах. Победа досталась сиру Валтону Тауэрсу, и он стал новым лордом, но вскоре умер от полученных в схватке ран. Харренхолл перешел к его сыну, но угодья замка значительно поубавились, ибо город король отдал лорду Алтону Батервеллу, а лорду Дорманду Дарри пожаловал большой земельный надел.

По возвращении в Королевскую Гавань Мейегора встретила весть о смерти матери, королевы Висеньи. Более того: королева Алисса с детьми, воспользовавшись суматохой после ее кончины, бежала с Драконьего Камня на корабле, и никто не знал, куда она отправилась дальше. Меч Темная Сестра, похищенный из покоев Висеньи, она увезла с собой.

Король приказал сжечь тело усопшей и схоронить прах рядом с братом ее и мужем, а принца Визериса с пристрастием допросить: пусть-де скажет, куда подалась его мать.

«Он может и не знать этого», – заметил королевский гвардеец сир Оуэн Буш. «Так пусть умрет, – изрек на это король. – Авось беглая сука приползет на труп своего щенка».

Принц Визерис в самом деле не знал, куда уехала мать – даже темная магия Тианны не помогла. После девятидневного допроса он умер. Тело его, по приказу короля, две недели пролежало во дворе Красного Замка, но Алисса так и не вернулась за ним, и Мейегор предал останки огню. Шестнадцатилетнего принца любили как народ, так и знать, и вся страна скорбела о нем.

В 45 году Красный Замок наконец-то достроили.

Король устроил для строителей пир с бочками вина, горами яств и девками из лучших борделей – а после трехдневного пиршества послал своих рыцарей перебить мастеров, чтобы те не выдали секретов Красного Замка. Под замком убитых и закопали.

Вскоре после этого внезапно скончалась королева Сериса. По слухам, король велел сиру Оуэну отрезать ей язык за какое-то дерзкое замечание, и она будто бы так вырывалась, что нож соскользнул и перерезал ей горло. Тогда все этому верили, но ныне мейстеры склонны думать, что эту историю состряпали враги короля, чтобы очернить его еще более. Как бы там ни было, у Мейегора осталась только одна королева, пентошийка с черными волосами и черным сердцем, которую ненавидели и боялись все до единого.

Как только последний камень лег в стену замка, король велел очистить холм Рейенис от руин Памятной септы вкупе с костями погибших там Сынов Воина. Вместо септы он задумал построить огромную каменную «драконью конюшню», достойное жилище для Балериона, Вхагара и их потомства. Каменщиков и других рабочих, что неудивительно, найти оказалось не так-то просто; пришлось выставлять на работы заключенных из городских тюрем под надзором выписанных из Мира и Волантиса мастеров.

В том же году король отправился добивать остатки Святого Воинства, оставив вместо себя королеву Тианну с новым десницей, лордом Эдвеллом Селтигаром. В большом лесу к югу от Черноводной скрывалось еще немало Честных Бедняков. Их вылавливали и посылали на Стену, а отказчиков вешали. Предводительница, Рябая Джейна, долго избегала поимки, но в конце концов ее выдали трое своих же разбойников, получивших за это помилование и рыцарство.

Трое септонов, сопровождавших короля, объявили Джейну ведьмой, и король приказал сжечь ее на поле у реки Путеводной. В день казни триста Бедняков и простых крестьян попытались освободить ее, но Мейегор предугадал это, и спасителей перебили. Среди них был и вожак, сир Харис Хилл, межевой рыцарь незаконного происхождения. Три года назад он ушел живым из битвы на Большом Зубце, но на сей раз удача ему изменила.

В других местах, однако, обстоятельства складывались не в пользу короля Мейегора. Народ и знать, возмущенные его жестокими деяниями, все чаще оказывали поддержку его противникам. Септон Мун, избранный в пику «верховному прихлебателю» из Староместа, проповедовал против короля в Просторе и речных землях, привлекая к себе толпы сторонников. В холмах к северу от Золотого Зуба властвовал Рыжий Пес Доггет, и ни Бобровый Утес, ни Риверран не спешили его усмирять. Деннис Хромой и Нищий Сайлас также гуляли на воле, а рыцари и латники, посланные расправиться с ними, исчезали бесследно.

В 46 году, после года военных действий, король вернулся в столицу с двумя тысячами черепов, принадлежавших, по его словам, Честным Беднякам и Сынам Воина. Мрачные трофеи свалили к подножию Железного Трона, но многие думали, что это головы простых пахарей и свинопасов, повинных лишь в том, что верили в Семерых.

К началу нового года у Мейегора так и не родился сын – ни законный, ни бастард, которого он бы мог узаконить. Тианна продолжала служить королю как мастерица над шептунами, но ложа он с ней, отчаявшись иметь от нее наследника, более не делил. Все советники соглашались с тем, что ему пора взять себе новую жену, и расходились лишь в выборе невесты. Великий мейстер Бенифер предлагал гордую и прекрасную леди Звездопада, Клариссу Дейн: в этом случае ее земли отошли бы от Дорна Железному Трону. Алтон Батервелл, мастер над монетой, сватал свою вдовую сестру, дородную мать семерых детей. Десница, лорд Селтигар, имевший двух юных дочерей, двенадцати и тринадцати лет, готов был отдать королю одну из них, а то и обеих. Лорд Веларион с Дрифтмарка советовал послать за Рейеной, вдовой Эйегона и племянницей короля: этот брак объединил бы обе ветви рода Таргариенов и укрепил право короля на престол.

Король выслушал их всех и от каждого взял нечто ценное. Мысль о том, что новая жена должна быть заведомо плодовитой, приглянулась ему, но сестру Батервелла он сразу отставил. Лучше, по совету Селтигара, взять сразу двух жен, а то и трех. Это утроит его надежды, и одной из них непременно должна стать Рейена. Алисса и ее младшие дети (бежавшие, как полагали, за Узкое море, в Тирош или Волантис), все еще представляли угрозу как для него, так и для сына, который мог у него родиться. Дочь Эйениса, став его женой, лишит младших брата и сестру каких бы то ни было притязаний.

После гибели принца Эйегона на Божьем Оке Рейена сделала все, чтобы спасти своих дочерей. Если бы Эйегон стал королем по праву, то наследницей его сделалась бы старшая дочь Эйерея… но ей и Рейелле, ее сестре-близнецу, был всего год от роду, и Рейена понимала, что подобные заявления равносильны смертному приговору. Она перекрасила девочкам волосы, дала новые имена и доверила их заботам неких могущественных союзников, чтобы их отдали на воспитание в знатные дома, не говоря, кто они в самом деле. Даже мать-принцесса не должна была знать, кто их растит, чтобы и под пыткой не выдать этого.

Самой Рейене спрятаться было негде. Она могла бы, конечно, тоже выкрасить волосы и переодеться септой или трактирной служанкой, но куда бы она девала дракона, голубую с серебристыми метинами Огненную Мечту, на которой летала с двенадцати лет? Принцесса просто улетела как можно дальше от Мейегора, на Светлый остров. Лорд Фармен приютил ее в своем Светлом Замке, чьи белые башни смотрели на Закатное море. Там она жила тихо, заполняя время книгами и молитвами и зная, что дядя рано или поздно вытребует ее к себе.

Случилось это раньше, чем ей бы хотелось, но не так скоро, как она опасалась. Воспротивиться значило бы навлечь на Светлый остров Мейегора с Балерионом. Рейена привязалась к лорду Фармену и прониклась еще более нежными чувствами к второму его сыну Андроу – могла ли она отплатить им за гостеприимство огнем и кровью? Прилетев на Огненной Мечте в Красный Замок, она узнала, что должна стать женой Мейегора, своего дяди и убийцы своего мужа.

Рейена узнала также, что она не единственная невеста и что свадьба будет тройной. Все три будущих королевы были вдовами. Леди Жиенна из дома Вестерлингов побывала замужем за сиром Аланом Тарбеком, воевавшим на стороне принца Эйегона и погибшим вместе с ним в битве у Божьего Ока. Через несколько месяцев после его смерти Жиенна родила сына. Высокая, стройная, с роскошными каштановыми косами, она стала предметом ухаживаний младшего сына лорда Ланнистера, но для короля это не имело ровно никакого значения.

С огненно-рыжей леди Элинор из дома Костейнов все обстояло не столь просто. Ее муж сир Тео Боллинг, рыцарь-помещик, участвовал в последнем королевском походе против Честных Бедняков, и леди Элинор в свои девятнадцать лет успела осчастливить его тремя сыновьями. Младший еще сосал грудь, когда его отца сира Тео арестовали и обвинили в заговоре: он вкупе с королевой Алиссой замышлял якобы убить короля и возвести на трон принца Джейехериса. Боллинг своей вины не признавал, но его осудили и в тот же день обезглавили. После семидневного траура король объявил его вдове о новом замужестве.

Септон Мун в городе Каменная Септа заклеймил короля как безбожника и распутника, но другие не смели ничего возразить. Верховный септон отплыл в Королевскую Гавань для совершения обряда, и в теплый весенний день 47 года ОЗ король во дворе Красного Замка сочетался сразу с тремя невестами. Все они были наряжены в плащи отцовских домов, но народ, памятуя об их вдовстве, прозвал их Черными Женами.

Присутствие на свадьбе сыновей леди Жиенны и леди Элинор обеспечило послушание матерей. От принцессы Рейены многие ожидали сопротивления, но королева Тианна подвела к ней двух маленьких девочек с фиолетовыми глазами и серебристыми волосами, одетых в красные и черные цвета дома Таргариенов. «Глупа же ты была, если надеялась спрятать их от меня», – сказала Тианна, и Рейена произнесла брачные обеты, глотая слезы.

О брачной ночи ходило много странных и противоречивых историй; по прошествии стольких лет правду трудно отделить от легенд. Возвел ли король на ложе сразу трех жен? Едва ли. Посещал ли их поочередно? Возможно. Пыталась ли Рейена убить его спрятанным под подушкой кинжалом, как утверждала после? В самом ли деле Элинор Костейн разодрала спину Мейегора ногтями? Выпила Жиенна способствующее зачатию зелье, которое принесла ей Тианна, или выплеснула его старшей королеве в лицо? Приносила ли ей Тианна такое зелье? Впервые о нем заговорили при короле Джейхерисе, через двадцать лет после смерти обеих женщин.

Достоверно известно вот что. Сразу же после свадьбы король объявил Эйерею, старшую дочь Рейены, своей законной наследницей «до тех пор, пока боги не даруют мне сына». Младшую, Рейеллу, отправили в Старомест, чтобы сделать из нее септу. Племянник короля Джейехерис тем же указом лишался всяких прав на престол. Сына королевы Жиенны назначили лордом Тарбека и послали в Бобровый Утес на воспитание Ланнистерам. Старшие мальчики королевы Элинор отправились один в Орлиное Гнездо, другой в Хайгарден, младшего отдали кормилице: король не желал, чтобы его супруга сама кормила дитя.

Полгода спустя десница лорд Селтигар объявил, что королева Жиенна понесла. Не успел ее живот округлиться, как Мейегор обнаружил, что Элинор тоже беременна. Король щедро одарил обеих жен, а их отцам и братьям пожаловал новые земли, но радость его длилась недолго. За три луны до срока у Жиенны начались схватки. Разрешившись, как и Алис Харроуэй, мертвым уродцем без рук и без ног, с признаками обоего пола, она умерла сама.

Мейегор проклят, говорили в народе. Он убил родного племянника, восстал против Веры, бросил вызов богам, повинен в многих убийствах, разврате и кровосмешении. От гнилого семени живой сын не родится. Сам Мейегор думал иначе; он приказал сиру Оуэну Бушу и сиру Маладону Муру схватить и бросить в темницу королеву Тианну.

Увидев, какие ей готовятся пытки, пентошийка призналась, что отравила дитя Жиенны во чреве и поступила так же с плодом Алис Харроуэй. Отродью Элинор тоже не жить, заявила она.

Говорят, будто король сам вырезал ей сердце из груди Черным Пламенем и скормил своим псам. Все, однако, вышло по ее слову: на следующей луне королева Элинор родила мертвого уродца мужского пола с зачатками крыльев.

Шел уже 48 год ОЗ, шестой год правления короля Мейегора и последний год его жизни. Теперь уже никто в Семи Королевствах не сомневался, что король проклят. Последние его сторонники таяли, как роса на утреннем солнце. Королю донесли, что сир Джоффри Доггет вошел в Риверран не пленником, а как гость лорда Талли. Септон Мун вел тысячи верующих на Старомест, намереваясь заставить «верховного прихлебателя» отречься от чудовища на троне и отменить запрет на ордена Веры. Лорды Рован и Окхарт вышли ему навстречу со своими людьми, но не для битвы, а чтобы присоединиться к нему. Лорд Селтигар, отказавшись от поста десницы, вернулся в свой замок на Коготь-острове.

С Дорнских Марок докладывали, что дорнийцы собираются у перевалов, чтобы вторгнуться во владения короля.

Самый тяжкий удар, однако, нанес Штормовой Предел. Лорд Робар Баратеон объявил принца Джейехериса единственным законным королем андалов, ройнаров и Первых Людей, а принц, в свою очередь, назначил лорда Робара Хранителем Государства и королевским десницей. В присутствии матери Алиссы, сестры Алисанны, ста лордов-знаменосцев и штормовых рыцарей Джейехерис поклялся на Темной Сестре положить конец правлению дяди-узурпатора. Красивый четырнадцатилетний принц хорошо владел копьем, стрелял из длинного лука, был отменным наездником и летал на бронзово-буром драконе по имени Вермитор. У Алисанны, двенадцати лет, был свой дракон Среброкрылый. «У Мейегора только один дракон, – сказал Баратеон своим лордам, – а у нашего принца двое».

Вскоре их стало трое. Рейена Таргариен, узнав, что Джейхерис собирает войска у Штормового Предела, прилетела к нему на Огненной Мечте, взяв с собой дочь Эйерею… и меч Черное Пламя, похищенный у Мейегора, пока тот спал.

Король, что было на него совсем не похоже, медлил с ответом. Он велел великому мейстеру разослать воронов с приказом всем верным лордам явиться в Королевскую Гавань, но оказалось, что Бенифер уплыл в Пентос. Желая наказать жену за измену, он потребовал, чтобы Старомест прислал ему голову Рейеллы, но верховный септон взял под стражу его гонца. Двое его королевских гвардейцев перешли к Джейехерису, а сира Оуэна Буша нашли мертвым у городского борделя с собственным членом во рту.

Лорд Веларион с Дрифтмарка присягнул Джейехерису в числе первых. Веларионы по традиции были королевскими адмиралами, и Мейегор в одно прекрасное утро узнал, что потерял весь свой флот. За лордом-адмиралом последовали Тиреллы из Хайгардена со всей мощью Простора, Хайтауэры из Староместа, Редвины из Бора, Ланнистеры из Бобрового Утеса, Аррены из Орлиного Гнезда, Ройсы из Рунстона.

В столице при короле остались около двадцати мелких лордов: Дарклин из Синего Дола, Масси из Плясунов, Тауэрс из Харренхолла, Стаунтон из Грачевника, Бар-Эммон с Острого Мыса, Баквелл из Оленьего Замка, Росби, Стокворт, Хэйфорд, Харт, Берч, Роллингфорд, Байвотер, Маллери и так далее. Все они, вместе взятые, привели с собой около четырех тысяч войска, где рыцарем был едва ли каждый десятый.

Однажды ночью Мейегор собрал всех лордов в Красном Замке, чтобы обсудить с ними предстоящую битву. Видя, как их мало, и понимая, что великие дома не придут к ним на помощь, многие пали духом, а лорд Хэйфорд отважился даже просить короля отречься от престола и надеть черное. Мейегор тут же приказал его обезглавить и продолжал военный совет с головой лорда, вздетой на пику у Железного Трона. Совет затянулся за полночь, и лишь в час волка король позволил всем разойтись. Лорды Тауэрс и Росби были последними, кто видел его в живых – король сидел на троне, погруженный в мрачную думу.

Там, на рассвете, и нашла его Элинор, последняя из королев Мейегора: мертвого, бледного как полотно, в окровавленных одеждах. Одно из лезвий трона вспороло ему руку от запястья до локтя, другое пронзило шею.

Многие и по сей день верят, что Мейегора убил сам Железный Трон. Росби и Тауэрс, уходя, видели короля живым, часовые у дверей клялись, что в тронный зал до королевы никто не входил. Говорят также, что это Элинор насадила его на острия трона, чтобы отомстить за убийство своего первого мужа. Рыцари Королевской Гвардии также могли это сделать, но тогда им пришлось бы действовать сообща, ибо у каждой двери стояли по два гвардейца. Возможно также, что один или несколько неизвестных проникли в зал через потайной ход: секреты Красного Замка ведомы только мертвым. Наконец, сам король, не совладав с отчаянием в темные часы ночи, мог таким образом лишить себя жизни и тем избежать поражения и позора.

Мейегор Первый Таргариен, оставшийся в истории и преданиях как Мейегор Жестокий, царствовал шесть лет и шестьдесят шесть дней. Тело его сожгли во дворе Красного Замка, прах схоронили рядом с матерью на Драконьем Камне. Он умер бездетным, не оставив после себя наследника.

Девять дней спустя в небе над Королевской Гаванью заметили трех драконов. Принцесса Рейена вернулась в столицу вместе с братом Джейехерисом и сестрой Алисанной. Их мать Алисса прибыла из Штормового Предела две недели спустя во главе огромного войска с развернутыми знаменами. Народ ликовал. Вороны несли приглашения всем лордам, великим и малым, собраться в столице на коронацию нового, законного короля.

И они собрались. В 48 году ОЗ верховный септон, увенчав юного принца золотой отцовской короной, провозгласил его Джейехерисом Таргариеном, первым этого имени, королем андалов, ройнаров и Первых Людей, лордом Семи Королевств. Мать Алисса сделалась регентшей до скорого совершеннолетия короля, лорд Робар Баратеон – Хранителем Государства и королевским десницей. Полгода спустя они поженились.

Четырнадцатилетний Джейехерис просидел на Железном Троне пятьдесят пять лет, став известен как Умиротворитель и Старый Король.

Но это уже другая история, и расскажет ее когда-нибудь другой мейстер.

Примечания

1

© Gardner Dozois, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

2

© K. J. Parker, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

3

© Robin Hobb, 2017; © пер. К. Егоровой, 2017.

4

© Ken Liu, 2017; © пер. К. Егоровой, 2017.

5

Бхиккхуни – полностью посвященная монахиня в буддизме.

6

Эрху – старинная китайская двухструнная скрипка.

7

Архат – в буддизме – человек, вышедший из «колеса перерождений».

8

© Matthew Hughes, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

9

© Kate Elliott, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

10

Crow – ворона. – Примеч. пер.

11

© Walter Jon Williams, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

12

© Daniel Abraham, 2017; © пер. К. Егоровой, 2017.

13

© C. J. Cherryh, 2017; © пер. К. Егоровой, 2017.

14

Нагльфар – в германско-скандинавской мифологии – корабль из ногтей мертвецов, на котором в Рагнарёк армия великанов йотунов отправится на последнюю битву против асов.

15

Скьёльдунги – королевская династия данов, предков датчан.

16

Сьюунд (др.-сканд. sjaund) – погребальный эль и обряд, включающий его распитие.

17

Нитс – термин, обозначающий потерю чести у германских племен.

18

Нерта – богиня плодородия у древних германцев.

19

© Garth Nix, 2017; © пер. К. Егоровой, 2017.

20

© Ellen Kushner, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

21

© Rich Larson, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

22

В греческой мифологии ихор – жидкость, заменяющая в жилах богов кровь. Для смертных ядовита.

23

Особый вид расстройства речи, произнесение бессмысленных слов и сочетаний.

24

© Elizabeth Bear, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

25

© Lavie Tidhar, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

26

© Scott Lynch, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

27

© Cecelia Holland, 2017; © пер. А. Грузберга, 2017.

28

© George R. R. Martin, 2017; © пер. Н. Виленской, 2017.

Content

Робин Хобб, Джордж Р. Р. Мартин, К. Дж. Паркер, Уолтер Уильямс, Кейт Эллиот, Гарт Никс,Сесилия Холланд, Скотт Линч, Дэниел Абрахам, Кэролайн Джайнис Черри, Элизабет Бир, Эрик Ларсон, Мэтью Хьюз, Эллен Кушнер, Кен Лю,Лави Тидхар
Книга Мечей (сборник)

Гарднер Дозуа

К.Дж. Паркер

Побеждает лучший

Робин Хобб

Меч ее отца

Кен Лю

Скрытая девушка

Мэтью Хьюз

Меч Судьбы

Кейт Эллиот

«Я красивый мужчина», – сказал Аполлон Кроу

Уолтер Йон Уильямс

Торжество добродетели

Дэниел Абрахам

Обманная башня

К. Дж. Черри

Хрунтинг

Гарт Никс

Долгий, холодный след

Эллен Кушнер

Когда я был разбойником

Рик Ларсон

Загадка Колгрида

Элизабет Бир

Грязный урок сердца

Лави Тидхар

Водопад

Скотт Линч

Дым золота – это слава

Сесилия Холланд

Меч Тираст

Джордж Р.Р. Мартин

Сыновья дракона

Примечания