Владимир Топилин

Таежная кровь

© Топилин В.С., 2017

© ООО «Издательство „Вече“», 2017

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Таежная кровь

Не славы ради, а в назидание тому,

кто будет топтать след мой,

чтобы не повторить ошибок моих.

Автор

Не обязательно долго смотреть по сторонам, напрягая зрение. Пугаться каждого шороха, а их в тайге не пересчитать. Острый взгляд пригодится потом, когда серые сумерки после вечерней зари заполнят существующий мир. А пока можно просто, закрыв глаза, отклониться спиной к стенке и слушать бравый оркестр окружающей природы, где каждая нота имеет свое предназначение.

Звуки… Их десятки, сотни. Как на органе – нескончаемое количество аккордов, от высоких, которые сопровождают полет комара, до неуловимых человеческим ухом звуков наполнения соком земли растущих деревьев. И каждый из них надо понимать, чтобы вовремя, за секунду дать точную оценку происходящему. Для этого надо сидеть тихо, не шелохнувшись, так же, как росомаха ждет зайца, когда он наконец-то пошевелит ушами.

Пискнет в стороне сырой альт: он знает: это растет трава. Принесет прозрачный воздух едва слышное прикосновение: он видит липкий листочек ольхи, на который упала росинка. Щелкнет сзади резкий хлопок, он не поворачивается, понимает, что это порвалась перепревшая кора умирающей пихты. И не стоит на это обращать внимания, так как это звуки растений деревьев, без которых нельзя представить лес.

…Всплеск воды в ручейке, легкий шелест ветерка или чавканье земли. Многие звуки могут быть созданы живыми существами: от неугомонного полосатого бурундука до марала, идущего на солонец. И этих звуков – преобладающее большинство. В летнее время в тайге живности гораздо больше, чем кажется. Просто не всякий об этом знает.

Вот идет человек разумный среди деревьев, кустарников, по высокой траве. Старается ступать осторожно, не шуметь, крадется. А шума от него больше, чем от экскаватора в разрезе. Зверь слышит его далеко, за сотни метров, а может быть, и дальше, в зависимости от обстоятельств. Обстоятельства всегда далеко не в пользу человека. Во-первых, его движение, шаги, поступь. Думает человек, что идет очень тихо, самому не слышно. Но подошва обуви, каблук имеют твердую опору. С постановкой ноги через землю зверь чувствует ногами, лапами, копытами дрожь, даже можно сказать, инерционную вибрацию, о чем человек не знает. Во-вторых, течение воздуха, ветер наносят запах с такой силой, как будто человек проходит мимо свинофермы, до которой не меньше километра. И в-третьих, одежда – то, что надевает, обувает человек. Современные защитного цвета энцефалитки из прочного материала, соприкасаясь с травой, деревьями, скрипят, шумят с такой силой, что обитателям тайги кажется, будто за несколько сот метров скирдуют солому. Вот почему звери и зверушки своевременно покидают опасное место. И человеку увидеть в тайге зверя очень трудно.

Так думает Топ. И все его выводы подкреплены практикой, которой у него предостаточно. Стоит вспомнить случай, который произошел с ним два года назад, в начале лета. Был такой же тихий, безветренный, теплый вечер. Как сегодня, Топ сидел на лабазе, на солонце, ждал марала. Все складывалось удачно. Топ пришел вовремя, до вечерней росы, которая «заглушила» его приходной след. Легкое атмосферное течение воздуха протягивало от копанины ему в лицо, значит, относило все его запахи. Перепончатая белка-летяга, планировавшая с высокой ели на кедр над поляной, туда и обратно, рассказала всем, что здесь никого нет. Значит, можно с уверенностью ждать вечернего подхода зверя.

Наступил положенный час. Было еще довольно светло, когда с высокого перевала долетело легкое, предупреждающее чавканье. Зверь шел на солонец по узенькой тропке, наступил копытом в грязь, «рассказал» о своем появлении не только окружающему миру, но и охотнику. Топ знал эту звериную тропку, определил – на каком расстоянии находился марал, с уверенностью представил себе желанную добычу. Вот пантач спустился с взлобка, осторожно встал перед кедровой колодиной, постоял, послушал.

Прошло несколько минут, и зверь безбоязненно застучал копытами по галечнику. До галечника сто тридцать шагов. Идет смело, значит, человека не чувствует. Вот марал зашел в пихтач. Опять остановился. Предпоследнее место, где звери останавливаются, прислушиваясь, оценивая обстановку. Осталось метров пятьдесят. Затем марал встанет еще один раз, перед выходом на поляну, вон в том ернике. И лишь потом выйдет на лизун.

Может быть, все так и случилось тогда. Оставалось несколько минут… Один или два верных выстрела – и наступит миг удачи. Топ представлял себе ту минуту, когда могучий бык-пантач подломится на передних ногах, завалится на грудь, вытянет шею, перед смертью все же сохраняя свои драгоценные неокрепшие рога. Стараясь преломить волнение перед тем, как приложить к плечу приклад ружья и положить указательный палец на спусковой крючок, Топ осторожно достал из нагрудного кармана часы, посмотрел время.

Стрелки показывали десять часов пятнадцать минут вечера. Отличное время, можно засветло освежевать зверя. Затем машинально положил механические часы на полочку в стене лабаза, на краешек целлофанового пакета, где лежали хлеб с маслом. И направил стволы ружья на границу леса, откуда должен был выйти марал. Проделал бесшумно, заученно, как делал много раз. Поднял стволы под движение зверя, зная, что тот не услышит.

Однако пантач встал в то мгновение, когда глаз охотника пал на планку ружья или секундой позже. Остановился в переплетениях невысокой подсады, ерника, густо разросшегося в пихтовой колке. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Да, остановился зверь последний раз перед тем, как выйти на солонец. Еще раз послушать, принюхаться, нет ли кого рядом: медведя, своего собрата марала или человека. Убедиться в своей безопасности, что все спокойно, можно смело выходить. На этот, последний, «отстой» маралу нужна минута, не более, чтобы еще раз удовлетворить свое врожденное чувство самосохранения.

Но в этот раз все было иначе. Прошла минута. Зверь не двинулся с места. За ней – вторая, третья, пятая. Марал все так же стоял в чаще. Невидимый, гордый, не досягаемый для пули. Это говорило о том, что зверь чего-то боится. Но чего? Оставалось только догадываться.

Сгустились сумерки. В единую, сплошную стену слилась темная тайга. Прошли полчаса, час… А в поединке охотника и зверя не было изменений. Человек ждал появления пантача, а он не выходил под выстрел. Безумная неопределенность: кто кого. Вот уже планка ружья слилась в комковатую массу, не видно среза стволов. Бесполезно стрелять, даже если зверь и выйдет на лизун. В лучшем случае увидишь темное пятно, в котором не разберешь, где голова, а где лопатка. Выстрелить наугад – значит загубить марала. Попадет пуля в полость, уйдет добыча, до рассвета завалится, пропадет, «сгорит». А это еще один грех на душу.

Топ осторожно убрал ружье, откинулся спиной к стенке лабаза. Долго, напряженно слушал ночную тайгу: здесь марал или нет? Смотреть бесполезно. Что можно увидеть в ночи? Услышать, как уходит зверь, тоже маловероятно. Почуяв опасность, марал уйдет так, что не поймешь, был ли он здесь или нет. Поставит копыто тихо, как упадет снежинка. Продвинет упругое тело осторожно, бесшумно, медленно, будто сдвинется минутная стрелка часов. Шаг за шагом. Молчит трава. Не гремят камни. Ни один сучок не щелкнет. Уйдет зверь – как растает, растворится, испарится. Таким сотворила его мать-природа: в минуты опасности быть невидимым, неслышимым.

Топ ждал. Седьмое чувство, необъяснимое, говорило ему, что марал все еще здесь, стоит там, в темноте ночи. Слушает, пытается почувствовать. Но что? Топу было неизвестно.

Предположение подтвердилось позже. Часа через два напряженного ожидания переменился ветер. Легкое атмосферное течение воздуха вынесло на марала запах человека. В этот момент пантач «рассказал» о своем присутствии. Взорвался неукротимой энергией. Предупреждая округу, залаял собакой. Убегая от опасности, запрыгал по захламленной тайге резвым мячиком. Засмеялся над коварным охотником: «Эх, человек! Ты думал, что умнее зверя? Нет! Побереги пулю для другого случая!»

Топ едва дождался утра, спустился с лабаза на землю. Затем, долго, кропотливо разбирая следы, вымеряя расстояние, пытался понять, почему марал не вышел на солонец. Да, вот он зверь, бык-пантач, стоял здесь, в курослепе. Нетерпеливо, нервно переступал ногами по влажной земле. Осторожно крутился на месте, пытаясь выяснить, откуда идет опасность. До лабаза тридцать шагов, не более. Услышать охотника зверь не мог. Топ сидел очень тихо, «плотно». Шерстяная одежда, выстиранная в свежей проточной воде, прожаренная на солнце, не имеет запаха, даже при редких движениях тела «издает» минимальное количество звуков. Тогда что же могло насторожить зверя?

Ответ нашелся очень скоро и оказался, как всегда, безумно простым. Это были его часы, на которые он посмотрел вечером, а потом положил на целлофановый пакетик. Зверь услышал их работу, новый, непонятный звук, которого в тайге не бывает. Остановился, насторожился, и… оставил человека в дураках.

Вспоминая тот давний поучительный случай, Топ сухо улыбнулся: «Век живи – век учись!» Урок не прошел даром. Теперь у него нет полиэтиленовых пакетов, бумаги. Сухую пищу упаковывает в тряпочные мешочки. А механические часы носит на груди, на резинке, надевая на шею – самое безопасное место от случайного удара. Под курткой часовой механизм никогда, при любых погодных условиях не принимает влагу. И, конечно, на охоте, в засаде, зверь не слышит работу маятникового механизма под одеждой. Остается только следить за своими действиями: двигаться как можно тише, дышать осторожно, не чихать, не курить, на резкие, неожиданные звуки оставаться хладнокровным. А иначе не стоит и идти в тайгу.

Звери очень умные по-своему. Медведь, например, любит проделывать такие номера: почувствует человека и из любопытства начинает проверять. Подойдет сзади, под лабаз, тихо, аккуратно, так, что не услышишь, как трава подминается под тяжелыми лапами. Хозяин тайги может оставаться невидимым, неслышимым час, два, три. Да сколько угодно. А потом, в последний момент, желая устроить охотнику пакость (так как отлично знает, что человек караулит марала), ударит лапой по колодине или завалит сушину. Да с такой силой, что по тайге грохот, как в ветровал.

Вот и представьте себе, тишина, как в гробнице фараона… Слышно, как комарики за спиной пищат. Тишь да благодать. Спокойные вечерние сумерки. И вдруг такой неожиданный грохот, будто десятитонный камень со скалы упал. Тайга стонет, горы эхо пинают.

Охотнику надо иметь железные нервы, чтобы от страха штаны не испортить, да и сердце чтобы не разорвалось. Нельзя поддаться панике, закричать от испуга, со страху стригануть вверх по дереву, на котором сидишь. Главное в такой момент – вовремя оценить ситуацию. А как понял, что это медвежишко шалит, балует, так и бояться нечего. Все ясно. Хоть и испорчен вечер: марал после медведя на лизун в эту ночь больше не выйдет. Не пойдет до той поры, пока его запах не выветрится.

Но и на этот случай у Топа есть своя защита. Один раз оказавшись в такой ситуации, он стал брать с собой на солонец зеркало. Обыкновенное, квадратное, двадцать на двадцать сантиметров. В такое мужики смотрят, когда бреются. Зеркало закреплено перед его глазами, как на машине, для заднего вида. Расположено так, что в бойницу за спиной все видно.

Обзор – как на ладони. Либо марал принюхивается, или медведь рысью извивается, ползет за корягами под лабаз. А Топ ему: «Куда прешь, лохматый?» Или: «Ну, лезь ко мне, Михайло Иваныч, покурим!» Эх! Взорвется медведь, заорет, да чесу по тайге, прыжками, «на хода». Ревет от обиды, что его первого заметили. Да еще «пятые следы» оставит от неожиданности. Не любит босоногий, когда его вот так «отпустили». В его правилах всегда тайно следить за человеком, а не наоборот.

Впрочем, за всю жизнь, что Топ сидит на солонцах, такой случай произошел с ним только один раз. Но запомнился на всю жизнь. Только непонятно, кому больше: Топу или медведю.

…Тихий, теплый июньский вечер. Бирюзовое небо бесконечно чисто, прозрачно, как опрокинутое озеро. Застывшая тайга насупилась махровыми ветвями деревьев. Благоухающая трава заплакала матовыми росинками. Подрагивают от воды на мочажине желтые лепестки калужницы. Покачиваются назревшие бутоны оранжевых жарков. Где-то в стороне, справа, звенит переполненный тающим снегом ключ. На хребте шумит настойчивый восточный ветер-верховик. По вырубленным водой и временем логам плывет прохлада. Верные признаки – к хорошей погоде. Об этом говорит покачивающаяся «нитка»: зеленая жилка еловой бороды, живая поросль времени. Исключительно точный барометр определения погоды. Она закреплена над смотровой бойницей. Сегодня наклонилась к его лицу. Значит, ветерок плывет от солонца, все запахи человека уходят за спину. Это хорошо. Зверь не почувствует затаившегося на лабазе охотника.

Но в такую погоду марал не придет рано, засветло. В лучшем случае спустится на соль в полной темноте, в два-три часа ночи. Проверено временем и собственным опытом. Значит, пропала еще одна ночь. Но терять надежды не стоит. Все может случиться. Выйдет пантач на «метку», тогда можно бить наверняка.

Метка – обыкновенная затеска, вырубленная Топом топором в прошлом году осенью на черном стволе пихты, за солонцом. Вернее, их две. Одна – на уровне груди марала. Вторая – выше на три ладони. В любую черную, непроглядную ночь их хорошо видно. Помехой может служить только туман, застилающий поляну. Выйдет марал солониться, бродит, копытит землю. В итоге – встанет на убойное место. Подойдет под выстрел, телом закроет нижнюю затеску. Стоит прицелиться планкой ружья, забеленной мелом, ниже верхней затеси на три ладони, и можно стрелять. Выстрел будет точным.

Но это будет потом, ночью. А сейчас надо просто сидеть и ждать. Слушать окружающий мир… Как росомаха ждет оленя, который подойдет под кедр. Как лиса караулит кабаргу, когда последняя спустится с отстоя. Как соболь выглядывает из корней кедра, проверяя, когда же глухарь нырнет в снег на ночь. И все ради одного момента: для прыжка, броска, рывка, выстрела. В этом заключается смысл охоты. Так предназначено матерью-природой: хищнику выживать за счет других, будь то соболь, росомаха, лиса или тот же охотник.

«Не торопи время, не топчи следы, которых нет», – так говорят старые люди тайги. И они правы в своей мудрости. Так послушаемся их совета, не будем забегать вперед. Вернемся к первым листам начатой книги: к диким горам Восточно-Саянской тайги в тихий, теплый вечер начала июня, где Топ ждет свою удачу в глухом подгольцовом уголке. Сидит на лабазе, караулит зверя, марала пантача. По зову далеких предков, от кого он унаследовал дикую таежную кровь, которая своим импульсом толкает его в тайгу.

Здесь необходимо сделать краткое отступление, пояснить, что такое лабаз (в Сибири, ударение на первую букву «а»), потому что далеко не каждый знает значение слова. И, хотя это повествование рассчитано на довольно узкий круг читателей (в основном охотников-промысловиков, людей тайги), будем думать и о городском жителе, кто, возможно, однажды удостоит эти строчки своим вниманием. Для охотника-промысловика лабаз – едва ли не главное пристанище после избушки. По сути это обыкновенное строение, шалаш, закрепленный на деревьях на некоторой высоте. Каждый из охотников делает его по-своему и считает, что только он делает правильно.

Один возносит лабаз на высоту пяти-шести метров. Второй думает, что хватает расстояния вытянутой руки. Один рубит прочный, под вид небольшой избушки сруб, ставит его на крепкие, очищенные от коры кедровые кряжи. Тратит на это много времени, силы, делает аккуратно, надежно. Такой лабаз простоит долго, многие годы. Надежно сохранит продукты от дождя, снега, грызунов, росомахи, мелкой птицы и, конечно же, хозяина тайги – медведя.

Другой промышленник делает его на скорую руку, в один день. На трех пихтах, на скобы, прокинет хрупкие лаги, пол и стены выложит круглым тонкомером, а на крышку, чтобы не мочило, натянет целлофан. Соответственно и жить такому лабазу – год-два, а то и меньше. Залезет медведь по дереву, смахнет запасы лапой, и голодуй человек по своей вине.

Так как же делать лабаз: быстро, но каждый год или медленно, но до «седой бороды»? Об этом надо думать. Часто лабазы рубят (строят, кому как угодно) для сохранения продуктов, о чем уже было упомянуто выше. Но для охоты на зверя он подходит как нельзя кстати. Будь то на солонце, где-то на переходе, озере или еще в каких-то местах, где требуется большой обзор местности.

Об этом Топ знает с детских лет, потому высота его лабаза достигает высоты шести метров. С такой высоты отлично видны дальние поляны, а в благоприятную погоду северный ветер относит все запахи назад, за спину, прочь от «приходных» троп. Это половина удачи. Так стоит ли обращать внимание на тонкую, хлипкую обвязку жердей, на которых держится его скрадок, если есть волнующая душу надежда: именно сегодня на выстрел выйдет грациозный красавец марал?!

«Только бы просидеть еще одну ночь, а завтра будет все по-другому. Заменю новые лаги, забью прочные скобы, подвяжу прочный ремень», – постоянно, успокаивая сам себя, думает Топ и вновь окидывает взглядом вечернюю тайгу. И продолжал думать, что часто какие-то дела откладывает на потом, когда будет время. Наверное, до тех пор, пока этот «скворечник» не задавит снег, настороженную кулему разломит кухта, а на приземистую избушку упадет наклоненный кедр.

Вот тогда Топ точно сделает все по-другому: прочно, надолго. Вместо лабаза срубит бревенчатый скрадок на земле. Над ловушкой на соболя настелет густой пихтовый лапник. А новое зимовье срубит на поляне, подальше от склонившихся деревьев. Он помнит, что старые люди учили: беспечность может привести к беде.

Но, видно, так уж устроен человек… Ошибки других охотников не в счет. Топ старается делать все по-своему, в гордом одиночестве.

Этот свой третий лабаз, на котором сидит сейчас, Топ делал тоже быстро. Не один, вдвоем с братишкой Кириллом. Три года назад. В теплые дни начала апреля, по прочному снежному насту, чтобы не подшуметь зверя. Место было найдено заранее, осенью, по следам копытных животных, которые любят глухие, завальные, скрытные от людского глаза места. Учитывая погодные условия, направление ветра утром и вечером, братья определили три дерева, на которых будет покоиться будущий скрадок. И только потом пробили колышком в земле глубокие ямки и засыпали в них пять килограммов соли.

Лабаз строили два дня. В первый день готовили жерди, сколачивали лестницу, крепили обвязку. На второй наложили хрупкий пол из пихтового тонкомера, подняли стены, накрыли крышу капроновым брезентом. И… забыли про него. На два долгих года. До тех пор, пока не случились «непредвиденные обстоятельства», принесшие в его размеренную таежную жизнь черную полосу, хаос. Может быть, в эти места он заглянул еще нескоро, потому что до некоторых пор два других солонца давали ему стабильную добычу. Такую, какую он желал: по одному зверю в год. Большего ему было не надо.

Однако два года назад все изменилось. В тайгу на его избранную территорию пришли «черные дни». На дальние белковые солонцы перестали ходить маралы. Сделать вывод, что зверей не стало за одну зиму, неправильно. Неподалеку Топ встречал редкие следы копыт. Просто пантачи и коровы стали обходить его старые места охоты, как бы он этого ни желал. Старые следы «рассказывали», что несколько копытных вышли к солонцам по разу, ткнулись в копанину и, испугавшись чего-то, покинули родную вотчину, перевалили за водораздельный хребет.

Напрасно Топ принес новый круглый лизун соли, ждал, надеялся, сидел на лабазах не одну ночь. Пантачи не приходили. Как будто кто-то навел порчу, бросил по ветру заговор. Или сварливая соседка видела, как он уходит в тайгу рано утром по задворкам, и заговорила след: «Пуля в поле, хрен в горшок!» Так бывает, когда кто-то хочет пожелать охотнику неудачу или сглазить ружье.

Но ружье Топа всегда живет в тайге, в стволе старого дуплистого кедра, далеко от дома. Когда он выходит на охоту, проходит мимо кедра, забирает «ствол». А возвращаясь назад, ставит его на место, чтобы было меньше проблем. И точно помнит, что последние четыре года неизменная «тулка» ни разу «не выходила» в деревню. А между тем два последних сезона прошли «всухаря»: на солонцах Топ не добыл ни одного марала.

Первое время он еще ничего не понял. Потом в сознание закрались сомнения. И только в прошлом году, когда однажды вечером, за перевалом услышал два резких выстрела, догадался обо всем. Тот, кто устроил ему «непредвиденные обстоятельства», присолил маралов на свою сторону. Как? Очень просто. Во-первых, «тот» охотник где-то неподалеку, скорее всего за перевалом, откуда были слышны выстрелы, сделал новые солонцы. Затем, чтобы отпугнуть зверей от его лизунов, «прокеросинил» их. Налил в копанину керосин или закопал рядом пустую бутылку из-под солярки.

Расчет верный: после такой гадости на солонец зверь не придет очень долго. В крайнем случае – в этом сезоне не жди. А потом, чтобы пугнуть зверей за голец, завабил голосом сукотой волчицы, давая знать всей округе, что в этих местах волчье логово. Понятно, что звери «отвалили» за хребет. Кому хочется попасть на клык? А там, за гольцом, наткнулись на новую соль. Стоит только одному маралу наткнуться на лизун, через неделю туда будут ходить все звери с ближайшей округи.

Как у маралов передается информация, остается только удивляться! Может быть, по вкусовому запаху соли на копытах, что разносится по звериным тропам. Или ветер протягивает по тайге желанные привкусы. Это людям кажется, что соль не пахнет. Человек не может почувствовать ее запах. Но не зверь! Любой копытный улавливает присутствие соли с приличного расстояния. Топ знает из собственного опыта.

Однажды он увидел следы крупного сохатого, проходившего мимо солонца, вдоль горы. Крупный бык шел «на проход» (здесь подразумевается, что сохатый переходил из одного, малоснежного района тайги в гольцы, то есть «проходной зверь»). Но на расстоянии ста семидесяти шагов от солонца вдруг остановился, вполне вероятно, что «хватил» запаха соли, развернулся и пошел точно на лизун. Топу оставалось еще раз удивиться особому чутью сохатого, уловившего тонкий привкус лакомства с такого большого расстояния.

Тот, кто устроил ему «черные дни», переманил маралов на свои солонцы, удачно промышлял где-то за далеким перевалом. Об этом говорили выстрелы, доносившиеся из-за хребта. А Топ третий год «грыз сухари». В старые, добрые времена за такие действия наказывали. Просто отливали пулю. Дальше все понятно. Но где оно, это время? Кануло в Лету под натиском нашествия цивилизации. Остается только вспоминать рассказы старожилов, которых, к сожалению, нет в живых.

Когда Топ понял, что на те дальние подгольцовые солонцы маралы ходить не будут, вспомнил про этот лизун. Солонец Топа не имеет ничего необычного, такой же, как у всех охотников из его поселка. Пришел сюда в прошлом году, к своему некоторому удовлетворению, узнал, увидел, что кроме тройки коз (сибирская косуля) на копанину ходит один бык пантач. Пусть не такой взрослый, около трех лет от роду. Но все же лучше, чем вообще никого и ничего.

Как уже упоминалось выше, здесь, на высоте шести метров, был сооружен лабаз из пихтовых жердей. Вот только в обвязке на лаги положены рябиновые палки: строили его с Кириллом «наскоро», на один год. Хотя они и достаточно толстые, может быть, пятнадцать сантиметров в диаметре, все же это лиственное дерево, кустарник, которому со дня рождения предназначена короткая жизнь.

Все строение напоминает клиновидную треугольную загородку, шалаш из двух стен, покрытый капроновым брезентом. Длина скрадка чуть больше двух метров, чтобы можно было свободно вытянуться человеку во время отдыха. Высота стенок – семьдесят сантиметров. Сидя на небольшой доске, можно спокойно и, главное, бесшумно, прицелиться в добычу. Дно лабаза выстлано сухим мхом, чтобы не протягивал прохладный воздух снизу. В углу лежат теплые носки, ватные штаны, телогрейка и тонкая шерстяная шапочка: ночи в тайге летом прохладные. На одной из стенок закреплена небольшая полочка. На ней – запас провизии в тряпочных мешочках: хлеб, сало, несколько сладких пряников. Продукты завернуты, чтобы не обдавали запахом. В полуторалитровой полиэтиленовой бутылке – свежая вода из ручья. Перед лицом, на палочке, лежит ружье, по правилам – всегда под руками. Можно быстро взять. Не упадет вниз при случайном, неверном движении тела.

До копанины – около двадцати метров, может, чуть больше. С такого расстояния стыдно промахнуться. Тем более что за ямой, на пихте, светятся две метки-затески. Одна ниже, вторая чуть повыше. С восточной и западной сторон к солонцу подходят две тропы. По любой из них в каждую минуту может выйти копытный. Будь то сохатый, марал или козел. Медведь тоже любит проверять эти места, хотя сам соль не употребляет. Он предпочитает подкараулить, задавить того, кто ходит солиться.

Чуть наискось, с юго-восточной стороны, небольшой ключ, вода, напитанная сочным тающим снегом, выбивается из-под земли в ста метрах чуть выше по ложку. До него – около пятидесяти метров. Шумит, играет родник по обкатанным камешкам, как резвый, непоседливый ребенок. С трех сторон к солонцу скатываются небольшие горки, густо заросшие черным пихтачом. Здесь кедр – редкий представитель, преобладают пихта и ель. В лучшем случае на небольших полянках распушится рябина или береза. Да у самой воды трепещет листьями игривая талина.

Воздух переполнен сырой прелью благоухающей травы, среди охотников именуемой «дурнина», потому, что растет быстро, «прет в рост» на глазах. И к середине июня она уже поднимается в рост человека. Преобладает дудник, листовник, пучка, папоротник. Травы растут густо, пройти тяжело, ногу поставить некуда. Поэтому считается, что в середине лета в тайге «ход» самый тяжелый. Не только двуногому существу, человеку разумному. Зверь тоже уходит на свои излюбленные места. Сохатый предпочитает болотистые мочажины. Марал придерживается границы альпийских лугов. Круторогий сокжой нежится на каменистых гольцах. Даже медведь в поисках сладкой отавы блудит по тенистому заветерию, где позже сходит снег, а молодая черемша только наливается соком.

Но на южную сторону гор зверей все так же манит соль, без которой любому копытному приходится тяжело во все времена года, особенно весной, после тяжелой зимовки. Поэтому «присоленные» пантачи ходят в заветные лакомые места с завидным постоянством.

Летом марал на солонце более осторожен, чем при первых проталинах. Зверь может часами стоять на одном месте, слушать, рассматривать, принюхиваться. Что ему время? Жизнь дороже! Врожденный инстинкт самосохранения развит тысячелетиями, не сравнить с человеком. Но Топ – охотник и ждет марала.

Этот год еще не принес ему удачи из-за того, что кто-то мешает ему промышлять. Знать бы кто, может, все было бы по-другому. Возможно, сейчас Топ не сидел бы на этом лабазе, а был бы дома со своими родными, близкими. Они ждут его каждый час, каждую минуту, вспоминают с теплотой, любовью, нежностью. Светлана и Аленушка. Дорогие люди: жена и дочь. Они и сейчас с ним вместе: в сознании, душе, сердце.

О них вспоминает всегда, когда смотрит на часы. Вытаскивает за резинку круглый циферблат, определяет время. И улыбается, представляет, что происходит дома. Восемь часов вечера: Светлана, скорее всего, управляется с хозяйством. Аленушка помогает, крошит хлеб в ведро поросятам или несет собакам в чашке еду. Половина десятого: жена смотрит телевизор, дочь несет книжку-сказку почитать. Десять пятнадцать: обе, обнявшись, лежат на диване. Мама пытается понять смысл зарубежного фильма, но доча не унимается: «Расскажи сказку».

И это не все, о чем ему хочется вспоминать с улыбкой. У него еще есть мать, отец, братья, сестры. Большая, дружная, родная семья. Однако тот дом, в котором сейчас здравствуют две дорогих ему души, неоспоримо ближе, родней и дороже всех, потому что, видно, так устроена жизнь.

Но, чу! Где-то под перевалом встревоженно закричали дрозды. В той стороне, откуда, всего вероятнее, должен прийти марал. На западе. Там небольшая торная тропка, по которой марал приходит на копанину.

Об этом Топ знает, несколько дней назад ходил в тех местах. Отпечаток копыта везде одинакового размера и формы: вытянутый, острый, чуть больше двенадцати сантиметров. И старый помет напоминает огромную кедровую шишку: с одной стороны треугольный, с торца округлый, тупой. Значит, на солонец ходит бык-пантач, скорее всего, трехлетка. Есть еще копытца коз, три-четыре отпечатка. Но это на случай «прокола», если и эта ночь окажется «пустой».

А крик дроздов все ближе, вниз, сюда, к нему. Однако перестука копыт не слышно. Только легкий, режущий свист крыльев. Вот, так и есть: между деревьев мелькнул острокрылый силуэт. Сапсан несет в когтях дрозда. За ним – свора рябых собратьев. Налетели гурьбой, раскричались, проводили седого разбойника и вернулись ни с чем, разлетелись к своим птенцам. Так бывает: стоит зазеваться, и… распрощаешься с жизнью. Тайга ошибок не прощает никому. Будь то зверь, птица, рыба или человек.

Но выйдет ли сегодня на солонец зверь? Поздний вечер. Стрелки часов показывают половину одиннадцатого. По густому пихтачу крадутся настойчивые сумерки. Еще десять – пятнадцать минут – и пелена ночи застит притихшие перевалы. Что тогда? Увидишь ли в темноте знакомую рогатую фигуру? Неизвестно. Вот, бывало, когда-то на тех солонцах к этому времени он уже аккуратно спиливал бархатные панты. А теперь?

Неужели и третий год пройдет впустую? Ни рыбы, ни мяса. На столе в избушке – половина луковицы да щепоть соли… И кто же хочет занять его территорию, выгнать из подгольцовой тайги? Об этом пока знает только ветер.

След «шакала»

Легко, ходко идут лыжи. Десятисантиметровая перенова податливо подминается под талиновые тесинки. Мягкий, пушистый снег вьется под носками камусов. Ритмично, с легким нажимом поскрипывают юксы, будто серая полевка мечется от аскыра в корнях кедра. «Шух-шух, пик-пик», – звуки, сопровождающие охотника-соболевщика. Это значит, что по тайге идет человек. Топчет для себя лыжню. Знает, что где-то там, впереди, его ждут заветные стежки, кособокие четки ореховых соболей.

И от этого ожидания капелью талого снега бьется сердце, горячая кровь горным ручьем мечется по жилистому телу. А разум торопит время и расстояние: только вперед, дальше, быстрее! И нет пути назад. Как нет возврата весеннему паводку. Как нельзя вернуть жизнь падающему дереву. Шаг за шагом. Метр за метром. Поворот за поворотом. За перевалом – распадок. За хребтом – долина. Минута за минутой. Час за часом. День за днем. Неутомимый маятник вечного времени…

Однако не все так легко, как кажется. Это только планеты могут вращаться сотни, миллиарды лет. Человек – маленькое существо в Мироздании. Песчинка у матери-природы, создавшей его. Силы не бесконечны. Всему есть предел. Времени, расстоянию, постоянству. Выдержке и силе простого охотника, чей образ представлен в этом повествовании. «Легко идут лыжи» – только так кажется. На деле лыжи скользят, подаются вперед ногами человека. Шаг за шагом, метр за метром, складывая их в километры уверенной лыжней.

«Камыски» – лыжи, специально предназначенные для перехода в глубоких снегах. Обыкновенные, талиновые (осиновые, еловые, тополевые, березовые, все зависит от мастера) тесинки, загнутые впереди и прямые сзади. Ширина – четырнадцать сантиметров (плюс-минус пять сантиметров, кому как угодно), в основном стандартный размер. Длина – по переносицу охотнику, того, кто будет на них ходить. Толщина – от полутора до трех сантиметров под ступней (зависит от веса человека). Наружная, нижняя сторона лыж обтягивается камусом, шкурой животных (лошади, сохатого, марала, реже собаки). Волос приглажен к задникам.

Все делается для того, чтобы лыжи хорошо «шли» вперед и не сдавали назад, когда человек поднимается в гору. Крепления лыж сшиваются из дубленой кожи или специальных, искусственных заменителей. Каждая из лыж весит от одного до трех килограммов. И этот вес надо толкать вперед. По мелкому и глубокому снегу. В мороз и оттепель. Осенью, зимой и даже весной. Скажи, читатель, сколько у тебя хватит на это терпения и сил?

У Топа терпения и сил хватает на четыре часа «плотного хода». Два последних слова объясняются так: идти по путику от одной избы до другой без перерыва, останавливаясь только для того, чтобы настроить сработавшую ловушку или капкан. Для этого Топ затрачивает от двух до трех минут. В зависимости от выпадки снега. Четыре часа – приблизительное время. Он может пройти этот отрезок пути по-разному. Минус полчаса, плюс два часа.

Все зависит от того, какова толщина снежного покрова и сколько сработавших капканов предстоит насторожить. Расстояние выбрал себе сам. С годами точно рассчитал по времени рабочий день, свои силы и возможности. Свой путик Топ прокладывал последние пятнадцать лет. С юного возраста. Как только сделал сам свои первые камусные лыжи.

Сейчас те годы кажутся ему наивными, даже несколько смешными. В тринадцать лет он еще не знал, как надо правильно ставить капкан. И та первая кулемка, которую он срубил мартовским днем, до сего дня стоит как «памятник» детским годам. За все время, что Топ промышляет, на нее так и не поймалось ни единого зверька потому, что была сделана неправильно. А он так гордился своей ловушкой! Почти ежедневно ходил, проверял. Носил всевозможный прикорм, от стреляного рябчика до куриных окорочков, украденных у матушки из холодильника.

Но «подарки», которые Топ приносил в тайгу, не помогли. Лишь тот колонок (которого потом, под весну, поймал в свой капкан друг Генка Писакин, оказался «таким жирным и холеным») беспрепятственно переползал на животе через насторожку, раз за разом преспокойно срывал лакомство и, по всей вероятности, благодарил его за очередную порцию халявной еды.

«Рыжий потрох» так и прожил всю зиму неподалеку от кулемки, в теплой, сухой колодине поваленного кедра. Натоптал до своего пристанища к ловушке твердую, набитую тропку. А в последние две недели, в конце февраля, привел себе будущую подругу, с кем на пару почивал остатки дней своей жизни. И попался в капкан из-за своей самоуверенности. Колонок перебежал за небольшой увал, где проходил путик наставника и друга, да и залез в голые, обтаявшие на солнце железные челюсти. А у Генки, он старше Топа на четыре года, промысловый опыт гораздо богаче: тарелочка самолова срабатывала под тяжестью упавшей спички. Результат оказался налицо. Топ остался с носом, а Генка – с рыжей шкуркой.

Пожалуй, это был первый горький урок в его суровой охотничьей жизни. Топ не знал тогда, что челак (насторожка кулемки) должен срабатывать от легкого прикосновения прутиком, а не тогда, когда на сторожок упадет топор. А сколько их еще было потом, этих досадных, обидных «уроков», из которых складывалась его интересная и богатая на охотничьи ошибки летопись! Десятки, сотни. Но в следующий раз все происходило по-другому, не так, как прежде. Опыт обрастал практичной мудростью. Со временем увеличивалось количество ловушек, путик удлинялся, выравнивался, проходил по самым «продуктивным местам».

На второй год промысла с десяти кулемок он положил в свою котомку семь белок. На третий, с друзьями, такими же, как и он, любителями тайги, срубил свою первую избушку по Семеновскому ключу. Продолжил рубить кулемник, ставил капканы и наконец-то под монотонную песню заунывного февраля поймал своего первого соболя.

Да, это было неповторимо! Стократный выброс адреналина в кровь! Первый аскыр, которого добыл своими собственными руками. На это было затрачено столько труда, сил, времени, наконец – настойчивости и упорства. И вот он держит его, замерзшего, горбатого, кажется, драного, с закатавшейся шерстью, в плешинах. Но нет ничего дороже этой минуты! А потом – выбраться на высокий перевал, там, присев на колодину, подкурив сигарету, осматривать синие дали. Какие думы будоражат разум!

И снова – вперед, до горизонта, а достигнув его, он уже не может удержаться от соблазна идти дальше. Это чувство похоже на чувство полета и хочется лететь ввысь, под бирюзовое небо, несмотря на холод. И греет душу первая удача и пульсируют в голове мысли: «Вот оно, это мое, это сделал я, добыл своими руками, никому его не отдам!» И эти первые чувства охотника останутся, как и первый поцелуй девушки.

Пройдет время, за первым соболем он добудет второго… пятого… десятого. И все становится привычным и понятным, как снег и вода. Ты охотник, а соболь – это добыча. И не просто добыча ради азарта, а в какой-то степени – средство к существованию.

Теперь у него не одна кулемка, а несколько десятков. Путик заканчивается не на Екатериновском хребте, как было пятнадцать лет назад, а под Великим Московским гольцом. Чтобы пройти его весь, от начала до конца, потребуется два дня. Вернее – трое суток, с двумя ночевками в избах. По дороге – три зимовья. Расстояние, длину путика Топ измеряет в часах. Два часа до первого зимовья, еще четыре – до второго, а третий отрезок пути, самый дальний, укладывается в шесть часов.

В первый день Топ проходит до второго зимовья. На второй – до третьей избы. Третий день – возвращение назад, домой, уже по «пробитой, торной» лыжне. На всем протяжении путика насторожено сто сорок самоловов. Преимущественно кулемки. Около пятидесяти капканов с очепами и его гордость: собственного изобретения десятка полтора кулемок с очепами.

В этот день выход оказался удачным. Не потому, что снежная перенова выкраплена следами соболей, колонков, белок и прочих пушных представителей тайги. А из-за того, что за то время, сколько он не вставал на лыжи, выпало незначительное количество осадков. Здесь, на первом от деревни перевальчике, на его лыжне лежит около десяти сантиметров снега. За двадцать дней это мало. Под лыжами твердая опора – старая промерзшая лыжня. Лыжи скользят по поверхности. А мягкая, легкая палерина (пухлый снежок, покрывающий поверхность снега в результате перепада температуры, в основном с мороза к теплу, местное название) дает исключительный «ход».

«Идешь с подкатом», – говорят старые охотники. Переставил ногу, а лыжина сама переносит тебя еще на полметра вперед. При таких условиях любое расстояние по времени сокращается в два, а то и в три раза. Есть случаи, когда при подобных условиях охотники проходили за день до шестидесяти километров и больше. До первой избы можно дойти не за два, а за полтора часа. Тем более что этот отрезок пути «непродуктивный», то есть пустой.

Зимой соболь здесь не держится. В лучшем случае спускается на выбежку с каменистого отрога раз в неделю, да и то игнорирует прикорм: не лезет в капкан и тем более – в кулемку. Подойдет на метр к ловушке, сделает «кучку» и шагом, не торопясь, уходит прочь по своим делам. На его собольем языке надо понимать так: «Эх, охотник! Дурак ты! Кого надуть хочешь? Клал я на твоего рябчика и на тебя, с большим, толстым приворотом. Можешь еще и колбаски повесить, все одно не полезу. Тебе только дома, у бабы под юбкой сидеть, а не снег топтать, меня ловить. Прощай, Миридон. Оставь лучше туалетной бумаги. На той неделе наведаюсь еще». Или что-то в этом роде.

Раз аскыр в капкан не идет, неси капкан к аскыру. То есть ходи туда, где соболь живет. Вот и тянется лыжня через лог к ветровалам, под высокие черные отроги, к хмурым каменистым россыпям, где охотнику с собакой черт да хрен, а соболю – дом родной.

Как Топ и предполагал, до первой избы добежал быстро, за час сорок. Когда переходил через ручей, набрал воды в котелок, выскочил на бугор. У стены зимовья – нетронутый снег. Дверь подперта сторожком. Все так же, как двадцать дней назад, когда он здесь был в последний раз. Посуда чистая, перевернутая на столе. Сухие дрова под нарами, все целы. Даже кусочек бересты лежит на полочке. Мечта любого охотника в наше время: прийти на избушку, а там – охапка сухих дров. Одна минута – и горит огонь, промерзшее зимовье набирается теплом. А в закопченном котелке закипает вода под чай.

Пока горят дрова, греется котелок, он, вновь вдернув ичиги в юксы, зашуршал по снегу в гору. Ходил недолго, через три минуты приехал назад с небольшой сушинкой на плече. Бросил дрова на снег, снял лыжи, сорвал со стены пилу. Еще пять минут – и готовы пять чурок. Для следующего раза. Когда придет в тайгу еще через двадцать дней, будет на чем вскипятить чай да обогреться. А если кто придет из гостей, то дрова достанутся ему. Только бы тот, кто воспользуется его предусмотрительностью, в свою очередь оставил несколько поленьев для него. К сожалению, так бывает очень редко.

А из избушки уже тянет душистым ароматом: заварился «купеческий чай». И отогрелись прижатые к горячей трубе беляши, положенные заботливой Светланой. Жена знает, когда Топ собирается в тайгу, на обход. Заблаговременно что-то стряпает: пирожки, котлеты, пельмени. Удобно: бросил в кипящую воду или поджарил – и готова еда. В тайге это ценится, потому что времени всегда не хватает. Порой приходишь на избу затемно, голодный, как шатун, холодный, как скала, злой, как росомаха. Десять минут – и готова еда да горячий чай.

Перекусил плотненько, оттаял душой и засоловел глазками. И уже не думаешь о том, как сегодня у тебя под ногами черный аскыр удрал, а на правой лыжине юкса перетерлась. Где уж тут любимую жену добрым словом не вспомнить! Спасибо тебе, Светлана Анатольевна, за заботу, любовь да ласку. Теперь он точно знает, что половина охотничьего фарта зависит от хорошей жены: коли дома все ладно, знать, и в тайге все приглядно.

На короткий отдых в первой избушке уходит ровно один час. Ни больше. Задержишься на тридцать минут – на вторую избу придешь затемно. А если на путике сработала половина капканов, тогда вообще – включай фонарик. Тут надо стараться уложиться вовремя: желудок набить, лыжи прикрутить. И опять в дорогу.

Сразу за избой – «печка». Это образное выражение среди местных охотников: «Идешь в гору, как на печку лезешь». Значит, и у него так же. Пошел в крутой перевал. Это самый удобный ход на хребет, проверенный им за долгие годы. Пусть круто, тяжело, убродно (снег на пол-ичига). Но зато потом, наверху, места – «хоть боком катись», то есть ровные. Может попадутся небольшие увальчики, невысокие колки, пологие гривки. А на них – каменистые россыпи, курумники, обширные, длинные ветровалы да скальные прижимы. Соболю – дом родной. Почему и тянется его путик в те заветные места, через крутобокий хребет, в изрезанную временем, ветрами, водой вершину Красного ключа – норовистого, труднопроходимого притока красавицы реки Шинды.

А вот и первая кулемка. В паре сотен метров от зимовья. Как всегда – пустая. Будто закон матери-природы: срубишь ловушку в «окне» – будешь всю жизнь кушать сухари. «Окно» в понятии любого соболятника понимается как неходовое место для соболя.

Каждый охотник, даже начинающий, со временем понимает, что любой зверь в тайге живет на своей, порой отвоеванной кровью, территории и ходит по определенным местам. Не так: куда захотел, туда и побежал. А именно от дупла до россыпи, ветровала, на кормежку, на следующее место отдыха. За определенное время, оббегая свою вотчину. Почему и ходит как бы по кругу, одному ему известными тропками.

К примеру, вышел молодой, неопытный, начинающий охотник в тайгу, захотел провести свой путик. Идет по отличным собольим местам. Здесь – россыпи, завалы, кедрач стоит в два обхвата, да частый, кормовой. Кажется, чем не место для ловушки? А вон и соболья стежка: прошел аскыр под гору. Надо здесь срубить кулемку или поставить капкан. И удача будет на сто процентов!

Задумал – сделал. Наколотил жердей как надо. Или хатку сложил. На прикорм повесил половину рябчика. Даже следы свои припорошил. А сам уже лелеет, холит приятные мысли. Думает, когда придет, а там – козак (высший сорт соболя) попался. Черный, с проседью, здоровый, как лиса. И уже дома перед мужиками может похвалиться. Жена ждет обещанного аскыра на шапку. А за это все ночь жарко целовать будет… Прошла неделя. Побежал охотник на свое заветное место. Чешет лыжами, только пар из-под шапки валит. По дороге думает, на какую правилку шкурку садить. Добежал до капкана, а он – пустой.

Нет соболя, не попался. Почему? Вот вроде и следы есть. Проходил аскыр рядом, в десяти шагах. Но не заглянул почему-то «на огонек». Досадно, но ладно. Думает, в следующий раз фарт будет. Но и в другой день – тоже самое. Не ловится соболь, да и только. И на третий раз, на пятый… И мужики начинают посмеиваться, вроде «тебе на помойках по банкам стрелять». И жена из тайги встречает не с пирожками, а с веселкой. Да и спать ложится отдельно. Вот и второй год наступил. За ним третий…

А соболь в эту ловушку так и не ловится. Да вообще никогда не попадется. Потому что это место пустое, «окно» называется. Да, ходит здесь соболь. Но – на проход, мимо. Просто он здесь не кормится. Стоит только посмотреть по следам: и прыжки шире, и путь прямой. Значит, идет, не останавливаясь, до определенного места. Так что здесь ты его «пряниками с медом» не заманишь, как ни старайся. Здесь зверек не попадется. Поэтому, прежде чем поставить капкан или ловушку, надо знать, где ставить или рубить.

Известны случай, как опытные промысловики-соболятники по этой причине бросали целые путики или переносили их на некоторое расстояние в сторону. И результат был другим.

Топу опыт пришел с годами, когда «ноги набил да ума нагрузил». Однажды понял, что да как, но времени прошло много, путик был проложен дальний, на удобном ходу. А переделывать работу не хотелось. Так и стоят они, древние ловушки, как часовые… Редко когда попадется пышнохвостая белка да залезет под давок изголодавшийся колонок. Зимой в кулему соболь не лезет: слишком явно видна устрашающая пасть. Здесь хитрого аскыра надо ловить на капкан или низовую ловушку, которые сделаны у него там, за перевалом, где соболиная вотчина.

Идет Топ туда, в собольи края. Лезет в гору, поднимается на хребет. Шаг за шагом, метр за метром. От кулемы до кулемы расстояние в двести метров. У каждой остановится, чтобы перевести дыхание на пару минут. За плечами котомка с грузом: продукты, капканы, прикорм, фонарик и прочая мелочь. Хоть и немного, но всегда на выход набирается до пятнадцати килограммов. Да если учесть, что снег на хребте глубже, можно понять, что с каждым шагом лыжи продвигаются медленнее.

Там внизу, за спиной, в логу, его прошлая лыжня была видна хорошо, легко прикрыта десятисантиметровым снегом. Здесь, на полгоры, старый след лыжни слился в одну сплошную канавку. Однако под лыжами все равно твердь, идти гораздо легче, чем по целику. На лыжи осыпается пухляк. Пушистый снег едва не засыпается в ичиги.

На первом прилавке Топ остановился, снял котомку. Прислонился к мерзлой пихте, снял шапку. Где-то здесь, в этом районе замерз Вадька Могилев. Такой же, как и он, любитель тайги: зимой на лыжах с обметом побегать, летом на речке хариус ловить. Закрутился в снег-пургу на хребте, потерял ориентир, не смог выйти к дому. Бегал сутки: то в гору, то вниз… Так и погиб один среди черной ночи, никто не смог помочь, путь-дорогу указать. В двадцать девять лет. В деревне вовремя хватились, искать пошли. Большой плюс: снегом следы не завалило.

На третий день обнаружили полураздетого, с обмороженными руками, ушами, потому что потерял рукавицы, шапку, куртку, а под конец и лыжи. По двухметровому снегу брел пешком, по пояс в снегу. В конце концов, вот так же присел спиной к стволу дерева да и уснул вечным сном. Потом, при вскрытии, сделали заключение: не выдержало сердце. И страшно представить, о чем думал Вадим, понимая, что наступают последние минуты его жизни…

Эх, судьба злодейка, а жизнь у охотника – копейка. Каждый год тайга кого-то забирает. Коли не замерзнут, так утонут. Или шатун завалит, или с кедра упадет. Да мало ли причин, почему мужики домой не возвращаются! Редко, когда труп отыщется. Лишь только место гибели в память его именем называют.

Сколько их на реке: каждая яма под своим названием. Как и в горах, почти каждый ключ носит чью-то фамилию. И этот ручей, где замерз Вадим, каждый местный охотник назовет Могилев ключ. Или просто, по имени: Вадькин. Вырубить бы вон на том кедре крест, обозначить место. Да все недосуг, не хватает времени. Сейчас, зимой не с руки: от мерзлого дерева отскакивает топор. Надо в теплую погоду, в марте-апреле. Да сделать аккуратно, на молодом стволе, чтобы память осталась надолго, хватило лет на сто-двести. А там все одно забудется.

Коротка память человеческая, как хвост медведя, которого хватает только, чтобы закрыть свой зад. Кто знает, что будет через сто лет? Будет ли стоять эта тайга и горы?

Но время торопит. Пора в дорогу, теперь уже без перекуров, на перевал, осталось немного. Топ взвалил на плечи котомку, перекинул в руках таяк, твердо передвигая лыжи, грузно запыхтел по заваленной снегом лыжне. Если это действительно можно назвать лыжней. Так, неглубокая, тонкая канавка, смутно напоминающая изрезанную борозду. Как будто могучий сохатый перед вьюжной метелью пробивал себе грудью дорогу в двухметровых сугробах. Прошел, а след запуржило.

Кулемки тянутся одна за другой. Здесь, с северной стороны пихтач толстый, густой. От одной кулемки едва видно следующую ловушку. Она, как и эта, тоже пустая. Вон, может быть, за ней, под молодым кедром, попадется белка. В прошлый раз, когда Топ возвращался с обхода, там были «квадратные» следки. По всей вероятности, в том месте беличий переход. С каждым выходом эта ловушка дает по одной пышнохвостке. И не делает проловов. Да, так и есть. Издалека виднеется черная метелка хвоста. Крупный самец плотно придавлен тяжелым давком. Неоценимое преимущество при промысле. Резкое сдавливание, мгновенная смерть. Гуманный способ добычи пушного зверя. Если бы все ловилось таким образом…

А вот и вершина хребта. Как всегда, она покоряется неожиданно. За невысоким взлобком рдеет просвет в черных стволах деревьев. Гора выполаживает, становится ровной. Идти легче, несмотря на глубокий снег. Здесь не видно канавки. Топ чувствует старую лыжню ногами. Как хороший конь, который «видит» дорогу ночью. Лыжи «знают», что под ним прочная твердь. Глубина покрова едва скрывает носки лыж. А стоит шагнуть в сторону, провалишься до колена. Так что лучше идти старой дорогой, чем тарить новую. Едва перевалив на южную, ветреную сторону, он чувствует, что снег становится плотным, надувным. Какое-то расстояние Топ идет по верху корки, как по весеннему насту, что значительно упрощает передвижение.

Он уверенно шагает по хребту. До «пяти кедров». Для него это своеобразная хитрость: пройти по надуву триста метров, а потом свернуть в сторону. Зачем? Чтобы спрятать свой след от чужого глаза. Топ знает, что после него постоянный юго-западный ветерок к вечеру переметет лыжню. Уже завтра утром другой охотник не увидит, кто здесь ходил.

Это хитрость для «залетных», для других «промысловиков», кто любит пробежаться по чужому путику. И в простонародье, среди местных мужиков, носит меткое прозвище – «шакал». Соответственно существует понятие: «шакалить по путикам и избам». Или: «погреть руки над чужим костерком». А это – снять с капканов добычу (или капканы), найти по следам избу и навести там свой «порядок». Сжечь дрова, сожрать продукты и унести, украсть то, что понравится.

Справедливый закон тайги гласит: не ходи по чужому путику, не бери чужой добычи. Пришел в чужую избу, оставь после себя дрова и спички. Сожрал продукты – напиши записку и поставь свое имя. По необходимости взял что-то из чужих вещей – принеси и положи на место, где лежало. Не нами придуманы эти законы тайги! И никто не знает, с каких пор они существуют.

Старожилы говорят, что в старые, добрые времена за нарушение законов провинившегося голым, со связанными руками садили на муравейник. И во всей тайге был порядок. По чужим путикам никто не ходил. В зимовье всегда был запас дров, продуктов, соль, спички, посуда. А некоторые охотники даже оставляли ружья и провиант. В сознании любого промысловика жили честь и достоинство.

Куда и когда ушли те старые, добрые времена? Почему ныне все по-другому? Вышел случайный «охотник» на чужую лыжню и считает обязательным по ней пройти. Пришел на новую избу – обязательно погреется чужими дровами, не оставив ничего после себя. И может взять что-то из чужих вещей, что понравится, потому как никто не узнает и не докажет, кто и когда здесь был. Вот и пустуют современные зимовья без дров и посуды, с голыми нарами да прохудившимися печками, спрятанные в глухих местах, подальше от людского глаза.

Почему так происходит? Как случилось, что чужой человек, нежданный и незваный гость, готов прибрать к рукам все, что плохо лежит? Да потому, что в тайгу пришла пора безнаказанности и вседозволенности! Механизированные средства передвижения добрались и сюда, упругими путами кровососущего спрута опутали первозданный мир тайги.

Новые охотники в любое время года врываются на машинах, моторных лодках, вертолетах. Приехали – нагадили – уехали. У них одна цель: поживиться и адреналина пустить в кровь! Бьют, стреляют, ловят, травят, не разбираясь, подряд, что только попадется на мушку прицела. Порой просто так, чтобы попробовать оружия, себя потренировать. Потому что уверены, что никто не узнает об этом, их имена… А значит, и совесть чиста. А так ли это на самом деле?

Топ тоже прячет в тайге свои избушки от постороннего глаза, от потной руки, от жадного пришлого человека-шакала. Старается скрыть путик, ловушки, солонцы. Слишком дорого достается то, что сделано своими руками. И даже этот продуманный хитроумный скол – переход лыжни через надув – избран не зря. Довольно часто по хребту проходят чужаки – те, кто не прочь пробежаться по его лыжне в поисках легкой наживы.

Как правило, человек идет там, где легче. В данном месте – именно по плотному снегу, где ветер легкой поземкой сравнял его следы. Значит, несведущий глаз не сразу заметит, что здесь, через хребет, проходит чей-то обустроенный кулемник. До этого дня так и было. Часто он сам пересекал чужую лыжню, оставаясь «невидимым». Но понимал, что рано или поздно его все равно найдут. Потому что человек – не птица. У него нет крыльев. А куда можно убежать от своего следа?

И это случилось. Как только Топ вышел из-за пригорка, увидел то, чего боялся. Нет, не злого шатуна. Не шквальный ураган, снежную лавину или болотистый зыбун. И верховая кулемка была цела, а не сломана упавшей сушиной. Там, около ловушки, был пробит чужой след!

В первую минуту Топ еще сомневался: может, показалось? Потом поспешил проверить, ускорил шаг, почти побежал. А когда подошел вплотную, растерянно отбросил таяк в сторону. Нет, не обман зрения. Не галлюцинация – а след от других лыж. Чужая лыжня, проложенная по его путику!

Он присел на корточки, забыв снять с плеч котомку. Сорвал рукавицы, подхватил горячими ладонями снег, попытался слепить снежок. Зачем? Просто так. Потому что надо было что-то делать. Спонтанно. Действия были одними, а мысли витали в другом пространстве. Что произошло? Как? Зачем? Кто? Почему?

След человека был недавний. Он прикинул, вспоминая, когда и какая была выпадка снега. Да, позавчера, свистел небольшой ветродуй. Потом погода остановилась. След лыж привален на пять сантиметров. Значит, человек был здесь два дня назад. Вот, дошел до этой кулемы, развернулся и пошел назад.

След широких, таких же, как у него, лыж. По всей вероятности, тоже камусных. Потому что вон там, на горке, он поднимался легко, не скользил назад. Но, может быть, это случайный заплутавший промысловик, попавший в беду, воспользовавшийся его лыжней? Тогда откуда он шел? И почему здесь развернулся и поехал назад? Легкая надежда мелькнула в сознании. Но интуиция бывалого охотника подсказывала другое.

Собравшись с силами, Топ встал, подобрал рукавицы, таяк, быстро зашагал вперед по лыжне. Настойчиво всматривался вперед, пытаясь увидеть долгожданный выход в сторону. Но все напрасно.

Тот, кто вышел по его путику на перевал с Красного ключа, возвращался назад проторенным следом, по его старой лыжне. Или, проще говоря, путиком. От кулемы к капкану, от капкана к низовой ловушке. Все дальше и дальше. Проверяя его самоловы. Вернее, ловушки он уже проверил, когда шел сюда, на перевал. А теперь просто уходил назад, откуда пришел. Первая сотня метров, вторая. Километр, второй. Вот он подходил к кулеме: снял белку. Теперь уже не оставалось сомнения, что по путику прошелся «шакал».

А дальше – больше. Без поворотов, напрямую, в сторону избушки. Как у себя дома. Будто путик был его, а не чужой. Снимая с ловушек все, что попалось за то время, пока Топ был дома. Снимал и вновь настораживал капканы и челаки. Возможно, надеялся, что все останется незамеченным. Но, как не заметить то, что сделано чужими руками?

У каждого охотника свои особенности постановки, как отпечатки пальцев на руках. Кто-то приподнимает сторожок или, наоборот, топит его до самого поскока. Другой промысловик, считая, что надо ловить именно так, излишне приподнимает дуги капкана. Иной выравнивает их на одном уровне с язычком. У каждого «свой почерк». И как не узнать, настораживал ловушки он сам, если разница в постановке отличается как огонь и вода?!

Впрочем, большого улова, как это бывает осенью, не было. Так, может, одна-две белочки. Однако Топ знал, что более существенный «подарок» будет. Там, немного дальше, ближе ко второй избушке, в россыпях и завалах. В низовой кулемке, в которую аскыр охотно идет и в зимнее время года.

В охотничьих «копилках» имеется большое количество способов ловли соболя. Это верховая кулемка, плашка, пришедшие к нам из незапамятных времен от прадедов. Когда «железной собаки», капкана, еще не существовало. А подручный материал, дерево, всегда был под руками. Есть и черканы, петли, силки, подушки, куркавки, пасти. Да и еще множество разных самоловов, какие только был способен изобрести человек, чтобы выжить. Описывать их устройство, доказывать преимущество одного перед другим нецелесообразно. На это уйдет слишком много времени, бумаги. Да и кому это надо? Схемы ловушек подробно описаны в современных охотничьих журналах.

Однако у Топа есть свое изобретение – самолов – придуманный им за годы обустройства путика. Это кулемка с очепом, в которую в непромысловое время года (декабрь, январь, февраль) все же иногда попадаются «полосатые», соболя (в переводе с древнеиндийского языка соболь – «полосатый»). Натаптывая свой путик из конца в конец, Топ долго изучал повадки аскыра.

Много времени и силы ушло. Как говорит мудрая пословица, «что не доходит головой, доделают ноги». Неоднократно прослеживая собольи четки, Топ наконец-то понял, что надо соболю, чтобы он полез в ловушку. Прежде всего – много свободного места перед давком или капканом, чтобы зверек шел смело, не опасаясь каких-то посторонних предметов, как узкая хатка или видимый сторожок под прочным давком.

Существует мнение, и с ним согласны опытные соболятники, что аскыр «знает» устройство капкана, а тем более кулемки. Некоторым соболям все же удается вырваться на свободу из железных челюстей или давка ловушки. Тот аскыр, кто был однажды в капкане, уже никогда не полезет в него. Более того, с генами зверек передает будущему поколению приобретенный опыт самосохранения.

И у нового потомства выработано чувство страха перед капканом, которое иногда притупляется чувством голода или нервного расстройства при разделении территории осенью. Но как поймать соболя зимой, когда он прекрасно видит кулему и хатку, знает, что там стоит капкан? На этот вопрос есть еще один ответ: соболя надо заинтересовать.

Как и любой другой таежный зверь, аскыр любопытен и на все новые, необычные проявления и запахи реагирует, обязательно проверяет, где что лежит и что это такое. Используя эту особенность, Топ спрятал прикорм: стал убирать рябчика подальше, чтобы зверек не видел его. Хищник чувствует запах, но не видит приманку. А ему надо узнать, где она спрятана. Пусть в этот день зверек не полезет на капкан, побоится. Но он вернется сюда обязательно, во второй, третий раз постарается проверить наживку.

Есть еще одно важное обстоятельство для охоты зимой. Опытный охотник знает, что соболь любит проверять колодины: кедровые, пихтовые, еловые, какие только могут быть в тайге. Потому что в них кроме мышиного семейства может оказаться запас пропитания, который другой такой же, как он, хищный зверек иногда оставляет. И соболю надо обязательно пройти в этот пустотелый ствол, проверить, что там лежит и по возможности «испробовать» запасы своего собрата. Учитывая это, Топ однажды сделал, срубил свою ловушку, которую назвал «кулема с очепом».

На первый взгляд, обыкновенная верховая кулемка, срубленная наискось: торцы порога и давка прибиты ко второму дереву несколько выше, «рабочий механизм» свободен, лежит на снегу и на очепе (толстая жердь, противовес, прихваченный к стволу кедра с внутренней стороны). На давке вертикально, сбоку, крепится небольшой клин. Очеп фиксируется колышком с фаской, заранее забитым в землю. Насторожка обыкновенная, челачная. У ствола дерева, где настораживается челак, на снег ложится пустотелая колода, в которую кладется приманка. Сверху, как всегда, – навес из веток.

Принцип работы прост. Известно, что соболь в ловушку, устроенную на земле, идет более охотно, лучше, чем на верху. Низовая кулема дает простор. Колодина и спрятанная приманка – интерес. Пытаясь пройти в колоду, аскыр идет через челак. Насторожка срабатывает, давок падает. Одновременно, сдавливая зверька, верхняя жердь, падая, клином выбивает с колышка очеп, который под действием собственного веса опрокидывается и поднимает кулему с добычей на некоторую высоту. На высоте добытый зверек сохранится, его не испортят грызуны. Такую ловушку можно проверять один раз в двадцать-тридцать дней.

Для несведущего в промысловых делах человека довольно подробное объяснение может показаться нудным, лишним. Читая эти абзацы, кто-то скептически спросит: «Зачем все это?» Однако, по мнению автора этих строк, это написано для узкого круга читателей, в основном сибиряков, среди которых преимущественно люди тайги. Возможно, им будет интересно познакомиться с моим опытом. А у тех, кто заставил себя потратить время на чтение, автор просит прощения.

Какой-нибудь промысловик скажет: «Слишком все запутано и сложно. Чтобы сделать такую ловушку, надо много времени». Действительно, так. Но опытный соболятник знает, что в тайге все измеряется качеством, а не количеством. Так не лучше ли за один день срубить две ловушки, в одну из которых обязательно попадется соболь, чем двадцать «пустострелов», которые простоят без дела весь сезон? Впрочем, у каждого свое мнение.

Вот в такой самолов попался соболь. Тот аскыр, что приходил к ловушке не единожды, крутился рядом, но опасался по какой-то причине лезть в творило, а потом все-таки заскочил. А «шакал» его снял. Это было видно сразу по старым собольим четкам, легким ворсинкам под давком. И то, в каком положении находилась кулема: в поднятом, оторванном от земли состоянии, спущенная – говорило о том, что ловушка сработала. И не просто так, а по соболю. «Шакал» даже не побеспокоился насторожить ее заново. Может быть, не знал, как ее взвести. Или же был так уверен в своей безнаказанности, что не соизволил приложить руку, чтобы «замести» свои следы. Это была наглость, преступление всех законов тайги.

Пройти по путику – это еще не грех. Можно объяснить эти действия как вынужденные. Например, необходимость выйти по твердому следу, в нужном направлении к поселению. Но снять пойманного соболя – это уже не «шанежки». Когда-то за это «присаживали на пику».

И опять следы. Лыжня теперь уже чужая. По путику Топа. Как камень на шею. Как падение со скалы. Как ушат ледяной воды в сорокаградусный мороз. Припорошенный снегом сдвоенный «ход» чужого человека. Топ разозлился. Но все еще на что-то надеялся. Думал, что там, на второй избушке, он увидит незнакомца, который в оправдание своим действиям что-то расскажет. А на правилке будет висеть его соболь. Он подаст шкурку и скажет: «Вот, возьми, это твой. Я снял его, чтобы не съели мыши». И все встанет на свои места. Они познакомятся и будут разговаривать долго, может быть, всю ночь. Как старые, добрые друзья. Потому что тайга сближает и делает людей честнее и справедливее. Плохие люди в тайге долго не задерживаются.

Зря успокаивал себя. Пришел на избу, а там – никого. Только вчерашние следы «шакала»… Наполовину пустая поленница дров. Исчезла часть продуктов. Нет приемника, и тем более шкурки соболя. Не снимая одежды в остывшей избе, Топ сел на холодные нары. Не замечая прохлады, снял рукавицы, стал кусать снежок. А на душе – чернота. Как будто умерла его любимая собака. Или украли ружье. А может даже, кто-то с насмешкой сказал, что ему изменила жена.

Падение

Вспоминая давний случай, Топ нервно передернул плечами: до сих пор неприятно думать о том, что случилось, с чего начался отсчет неудач на охоте. И знать бы тогда, что еще предстоит пережить…

А сумерки постепенно гасят яркие краски тихого летнего вечера. Царство ночи близко! Мутными разводами туши закрашиваются очертания деревьев. Ночь, будто хищница рысь в поисках добычи бесшумно переступает по тернистой земле своими лапами. Идет осторожно и настойчиво, целеустремленно. Вот уже матовыми мазками гуаши затушевано сиреневое небо. Рубчатый пик недалекого хребта растворился на горизонте. Неугасающими искрами костра разметались над головой мерцающие звезды. Близстоящие деревья сгрудились серой массой: не понять, где разлапистая пихта, а где шероховатая ель. Комковатые кустарники заволновались болотистыми кочками. Серебро вечерней росы легло на поникшую траву. Говорливый ручей накрывается мягким одеялом молочного тумана. Прохладный воздух насыщен таежной свежестью. Легкое течение несет в лицо терпкие запахи смолы, благоухающей земли, ароматы засыпающих жарков. В букет соцветий добавляется «привкус» загнивающего дерева.

Наступает час противостояния. Граница смены суток. Затухающий вечер отдает свои права царству ночи. Неопределенная тишина, всего на несколько минут. Смолкли голоса дневных птиц, а ночные хищники еще не выдали своего присутствия. Но где-то в глубине леса ухнула ушастая совка. Будто черные молнии, над поляной заметались первые летучие мыши. Призывая потомство за собой, пискнула в колоде проворная ласка.

Наступил час охоты, когда хищный зверь ищет добычу ради продолжения своей жизни. Безобидная мухоловка, стараясь не издавать лишних звуков, прячет в гнезде свое неугомонное, прожорливое потомство. Строгое время наития. Мрачная пора суток противоборства живой плоти. И неизвестно, кто доживет до утра.

Топ потянул за резинку часы, посмотрел на циферблат. Половина двенадцатого. Специально окрашенные фосфором стрелки на черном фоне четко отмечают пунктиры с указанием цифр. Даже в такую непроглядную темень, когда вершины деревьев смутно простреливают небо.

Землю под лабазом не видно. Сплошная чернота. Создается ощущение, что там – пропасть. Только где-то впереди, за копаниной, едва светятся две метки на дереве. От ощущения, что под ним ничего нет, возникает противное чувство страха. Кажется, вот-вот обрушатся хлипкие лаги, и Топ полетит в неизвестность. И только уверенность: он же ночевал на этом лабазе не одну ночь, заставляет остаться на ночь до утра.

Мысли возвращаются на круги своя… С вечера марал на солонец не пришел. Почему? Может, зверь насолонился до этого дня и теперь инстинктивно ходит на копанину только раз в неделю. Может, был где-то рядом, когда Топ пришел сюда, а потом лез наверх, на лабаз, и спугнул его. Или еще раньше ушел на перевал, на обдуваемые ветром, щедрые на сочную траву луговые поляны, а назад не захотел спускаться. И ждать, что зверь придет ночью – маловероятно.

В лучшем случае (и то навряд ли) выйдет под выстрел рано утром. Тогда лучше всего лечь спать. Отдохнуть до рассвета. А если и будут какие-то изменения, Топ услышит. Услышит потому, что так устроен его организм – даже во сне слушать то, что происходит вокруг, и просыпаться на звуки, которые издает идущий зверь.

Еще раз убедившись, что вокруг никого нет, Топ зашевелился, начал одеваться. Сначала облачился в теплые ватные штаны, надел шерстяные носки. Потом – телогрейку. Под голову уложил сапоги и осторожно вытянулся во всю длину лабаза. Да уж, какое блаженство – после нескольких часов скрюченного состояния расслабить тело, спокойно полежать, даже поспать три-четыре часа! Чтобы потом, так же осторожно поднявшись на рассвете, продолжать свой дозор. Не напрасно было потрачено столько времени на постройку лабаза. Хорошо, что есть крыша над головой, место, где можно прикорнуть. А просидеть в одном положении, как на курином насесте, как это когда-то бывало, утомительно и непредсказуемо.

Топ вспомнил, как проводил когда-то свои первые ночи на солонцах. Некоторые мужики караулят зверя на озере. Заранее наскоро подготавливают три-четыре жердочки в развилке дерева на высоте трех метров. И называют это лабазом.

В действительности такой «куриный насест» может послужить добрую службу в том случае, когда сохатый или марал выйдет в завечере. Вот и попробуйте просидеть в одном положении три-четыре часа! И вы познаете все прелести охоты. Особенно, когда жерди начинают врезаться вам в нежную задницу, а один самый противный сучок так и лезет в неположенное место. А свисающие ноги некуда поставить, они затекают, наливаются свинцовой кровью до такой степени, что хочется закинуть их за уши. И некуда прислониться «задубевшей» спиной. Шея немеет, кажется, что и голова не соображает. Руки держат ружье, которое так и хочет упасть вниз под дерево. Несмотря на все «неудобства», надо слушать, напрягать зрение, отмахиваясь от вездесущего гнуса. И при этом постараться не сорваться с седала.

Чтобы было более понятно, представьте себе такую картинку. Пакостная корова забралась в амбар и пожирает из бочки соленую капусту. При этом бочка стоит в подполе, под досками. Для этого корова встала на колени, вытянула шею и широко раздвинула задние ноги, чтобы удержать равновесие. Стараясь не шуметь, чтобы не услышала хозяйка, корова довольно аккуратно заглатывает сочное лакомство. Уши, как локаторы, настороженно вслушиваются, не идет ли кто? Тело напряглось, колени болят. Да еще рога в дыру пролезли и зацепились за доски. Голову заклинило, назад не подается. Самой корове назад не выбраться, надо звать хозяйку. Но и капусту хочется доесть. Вот и старается рогатая тварь, напрягшись всеми членами, как можно скорее и больше сожрать из бочки, хотя, обессилив, может завалиться в погреб сама.

Вот так же, когда-то восседая на «курином лабазе», Топ почему-то всегда вспоминал ту корову, которая съела у них полбочки капусты, и находил много общего. Когда он случайно открыл дверь и увидел ее, стоявшую в позе «бегущего египтянина», с поднятым хвостом, несколько минут пытался сообразить, что же это такое…

Так же и охотник на седале: пытаясь расслабить затекающие места, принимает такие положения тела, что и в «Камасутре» не придуманы. Корова «замахивает» языком капусту, а охотник, стараясь отпугнуть наседающих комаров, использует свое дыхание, направляет его губами. И надо видеть порой, какую гримасу может изобразить человек. Впору снимать на кинокамеру да отправлять в телепрограмму «Сам себе режиссер». Первое место обеспечено! И еще. Корова, уплетая капусту, старается не шуметь. И охотник в ожидании зверя старается сидеть тихо. Но только это ему так кажется.

Трудно представить, как после четырех часов ожидания, человек может быть неслышным. В какой-то степени это напоминает токующего глухаря. Когда щелкает, значит – отгоняет комаров. Ну а «точит» – значит, меняет местоположение. Так какой же зверь подойдет под выстрел, если тихим вечером «восседание на курином седале» слышно за полкилометра?! Здесь уж, согласитесь, явное преимущество в ночной охоте имеет лабаз с полатями. И с вечера сидеть хорошо, и ночью отдохнуть можно. Да и одежду теплую оставить, потому что ночью в тайге достаточно холодно.

Наконец-то Топ прилег на мягкий мох. В блаженстве вытянул затекшие ноги, руки. Наслаждаясь отдыхом, чему-то улыбаясь, чувствовал, как по скованным членам растекается свободная кровь. Становилось легко, тепло, уютно. Почти как в домашних условиях, на кровати. Только воздух таежный: чистый, свежий, прохладный. С ароматом лесных привкусов. При таких благодатных условиях сон восстанавливает силы человека за несколько часов.

Проверено многолетним опытом и подтверждают все охотники-сибиряки, кто предпочитает ночевку на свежем воздухе сжатым стенам избушки. Только не хватает костра, искр играющего пламени, нежного прикосновения к рукам тепла огня и шаловливого потрескивания сухих поленьев. Даже наукой доказано, что свет пламени расслабляет напряжение глаз. Легкий «разговор» горящего костра ласкает слух. А естественное, природное тепло успокаивает нервы.

Однако в этот час не до костра. Нельзя разводить огонь на месте охоты. Потом не дождешься, когда марал придет на солонец вновь. Остается как можно плотнее упаковать себя в теплую одежду да, свернувшись калачиком, впасть в забытье. Что Топ и сделал. Осторожно перевернувшись со спины на левый бок, он уткнулся головой в стенку из жердей.

Прежде чем отключиться, вспомнил жену и дочку. Спят, наверное, безмятежным сном. Сладко, трогательно. Светлана – как всегда, на боку, чтобы время от времени прикрывать одеялом дорогое создание. А Аленка, конечно же, разметалась поперек кровати, сложила ноги на мать, раскинула руки в стороны. И нет в этой картине ничего милее и трогательнее. С этими воспоминаниями Топ сложил под головой руки лодочкой. Одно ухо, как локатор, выставил из-под капюшона энцефалитки. Чтобы лучше слышать, что происходит вокруг, так как мозг все равно будет улавливать посторонние звуки. Еще три секунды – и он уже спит.

…Снится Топу, что едет он в розвальнях, на игривой тройке. Как в далеком детстве, на общенародном празднике «Проводы зимы». С такими же, как и он, детьми – веселыми, нарядными, с подарками в руках. Кони мчатся по растаявшей дороге, грязным лужам, через многочисленные ухабы. Мелодичными переливами звенят медные колокольчики. Пестрыми змеями вьются на хомутах яркие ленточки. Сильные ноги лошадей выбивают в дороге комья подтаявшего снега. Вдруг впереди, через дорогу – речка, как в половодье, напитанная снеговой водой. Грязная, мутная, бурная. Несется под ноги лошадям шквальной лавиной. Топ смотрит вокруг, а сверстников нет. Когда и куда исчезли – неизвестно. Хочет крикнуть кучеру, строгому дядьке в тулупе, чтобы тот остановил. Но и того тоже нет. Несутся сани одни, без лошадей. И вот уже влетели в бушующий поток. Холод, мороз дерет его по коже. Не хватает воздуха. Топ захлебывается водой, хватается за скользкие берега, но все пустое. Яростное течение влечет его вниз, кружит, увлекает, топит. И нет сил противостоять стихии, как нет сил сбросить с себя оковы сна.

В какой-то момент Топ понимает, что это сон. Хочет вырваться из его плена, но не может. Словно тяжелые свинцовые путы сдавили каждый мускул тела. Нет сил вырваться из цепких объятий наваждений, чтобы оторвать с головы когти свирепого, голодного шатуна.

Наконец проснулся. Вздрогнул, открыл глаза, прислушался. Нет, это не сладкий перезвон колокольчиков, а мягкие переливы таежного ручейка, бегущего где-то в стороне. И не шум мутного потока, а легкий ночной верховик шагает по макушкам деревьев. Нет «летящих» коней. Только насторожившаяся тайга вокруг, на многие километры, до невидимого горизонта.

Не открывая глаз, в полудреме Топ какое-то время прислушивался. Не слышно ли шагов? А может, пока спал, на лизунец вышел марал? Но нет. Все тихо. Только где-то в стороне однотонно выводит нудную песню ночная пастушка. Как на флейте начинающий музыкант пробует ноты. Дует в инструмент, но все никак не может перекинуть палец. Далеко на перевале резко ухает филин. Значит, все как и прежде. Можно спать дальше.

А сон так и «лепит» глаза сладким медом. Сверху «капает» на веки теплая, вязкая пихтовая смола. Такое чувство, что он не спал трое суток. Усталость, как после многодневного перехода. Кажется, что вот так и лежал бы целые сутки или больше. Только вот левый бок занемел. Рука затекла по плечо. Боль выворачивает мышцы наизнанку. Надо бы перевернуться на правую сторону, да лень. Может, поспать еще с полчаса, а потом развернуться? Нет уж, лучше сейчас, чтобы потом продлить время отдыха как можно дольше.

Топ перевернулся на правый бок. К самой стенке. Даже головой ткнулся в жерди. Левое ухо из-под капюшона – на страже. Покрутил головой, лежащей на сапоге. Приткнул руками полы телогрейки, ладони – под мышки. Поджал ноги под себя. Колени к животу подтянул. Так теплее. Можно опять отключиться на пару часов. А там будет видно. И сразу же уснул.

…Он помнит, что не было никакого сна. Только какая-то черная яма. Неизвестность и пустота. Как в пропасти. И где-то далеко стихает, притупляется нудный голос ночной пастушки. Мозг отключается. Голову окутывает сладкий туман.

Вдруг резко – щелк! Как выстрел из малопульки. Как предупреждение. Ухо, как неизменный часовой, тут же передало сигнал в голову: «Эй, хозяин! Просыпайся!» Разом, в одно мгновение пыхнуло, взорвалось сознание: «Что такое?» И следом: «Под тобой треснули полати».

Топ в полудреме, еще не очнувшись от сна, притих. Старается не дышать. В голове вяло «плавают» мысли: «Почему это произошло?» И – ожидание, не треснет ли где еще. Он знал, что лага под полом имела большой запас прочности, достаточный для того, чтобы выдержать вес троих человек. Значит, пока что можно лежать, не суетиться. Утро вечера мудренее. Когда будет светло, Топ посмотрит, что там произошло.

Надо бы осторожно перевернуться, встать, покинуть опасное место. Но расслабленное тело просит отдыха. Ему так легко, как, возможно, не было очень давно. Пригрелся, облежался, расслабился. Усталость последних дней сковала мышцы, и нет желания даже пошевелиться. Не хочется выпускать из-под телогрейки тепло, тем более что под ним спокойно. Больше ничто не трещит, не щелкает, не качается.

Мысли успокаиваются: «Что ты? Все хорошо!» Возможно, они беспечны, как и он сам. За все время, что Топ ходил в тайгу, вывел для себя правило: если в каком-то деле есть неопределенность, нужно положиться на волю времени. В большинстве случаев эта его «формула» давала неплохие результаты. И Топ привык доверяться времени. И как жестоко ошибся!

Больше нигде не щелкало, не трещало и, тем более, не качалось. А оборвалось, лопнуло, обрушилось! Как хрупкий сучок кедра под натиском толщи снега: держится до той поры, пока существует предел. Но потом в одно мгновение ломается в тонком месте.

Момент начала падения, кратковременный полет и удар о землю Топ помнит плохо, потому что находился в сонном состоянии. Все произошло так быстро, что чуткий сторож – ухо – не успело передать в мозг предупреждение. А сравнить случившееся можно, разве что с полетом пули на отрезке пути в несколько метров.

Два отрезка времени: состояние «до» и «после» словно соединились в противостоянии друг другу. Краткий миг падения! Высота шесть метров. И два отрезка времени разъединились: здоровое состояние «до» и… ползучее «после». Как у лягушки, перебегающей с одного болота на другое через проезжую часть. Радуется, надеется, стремится. И вдруг – попадает под колесо проезжающей машины. Какой-то миг – и машина уехала. Но задние ноги лягушки передавлены. Она еще пытается убежать с дороги и не понимает, что обречена. А сзади едет еще одна машина.

Страшный, шокирующий удар разбудил его. Как будто электрический разряд в тысячи вольт пронзил голову, руки, ноги, сердце. Ощущение: в один миг расчленили тело на мелкие куски. Первый вопрос сознания: «Что произошло?» Глаза поведали страшную правду.

Топ лежал на земле, на спине, широко раскинув руки в стороны. Как птица в полете. Несколько наискось, под уклон. И голова находилась ниже уровня ног. Рядом с головой – ствол дерева. Черная пихта, одна из трех опор клиновидного лабаза, на которых он сам себе построил ловушку. Рядом с головой, в двадцати сантиметрах от ствола дерева в землю уходит сыромяжный корень. А там, наверху, теперь уже грозное сооружение без пола. Смертоносный лабаз, который Топ построил своими руками.

Упал… Все-таки случилось. Топ как будто ждал этого, помнил, что это может произойти: соскользнет со ступенек нога, оборвется рука или что-то подломится под тяжелым телом. Так бывает, когда степень риска связана с высотой. Или когда шишкаришь, лазишь за орехом по кедрам либо карабкаешься по мерзлым пихтовым веткам за застрявшим соболем. И вот как сейчас – падение со скрадка.

Сколько таких случаев Топ знал в жизни! Когда кто-то по неосторожности, случайно, по собственной неосмотрительности «прилип» к земле насмерть. Он может указать на кладбище несколько могил тех, кого по великому случаю нашли в тайге. Но найдут ли его?..

Вот попал, так попал! Грохнулся с высоты из-за собственной беспечности. Точнее – тупости. Можно было себя обезопасить, подстраховаться, как это делают многие мужики: подвязывают веревкой или ремнем под мышками к стволу дерева. Такого позорного падения не произошло бы. Может, растянул бы себе на груди мышцы или сломал пару ребер. Но в остальном остался бы целым. И главное – живым. На ногах.

От этих мыслей стало еще тяжелее. Шок от удара о землю! Непонятное состояние: почему он не чувствует тела и не может сдвинуться с места?! Он один. И некому помочь. И главное: никто не знает, что с ним случилось и где он сейчас находится.

В какое-то мгновения Топу показалось, что он все еще спит. А может, это «кумар» после угарного дыма, похожего на тот, когда они задыхались в палатке? Но нет. Топ ясно видит деревья, под которыми он проходил много раз, разломанный лабаз, траву, слышит шум ручья. Он лежит на земле. Новое, незнакомое, непонятное разуму состояние тела, которое описать сложно.

Нет боли, какая бывает при переломах рук, ног. Только сзади, на шее, чуть выше лопаток кто-то режет ножом да колет шилом. Но это не так страшно. От груди до пальчиков ног – ватная немота, сравнимая с состоянием, когда отсидишь ногу или руку, передавишь нервы, а тело занемеет, сделается чужим, не повинуется сигналам движения. Ноги «горят», как ошпаренные кипятком. От поясницы «простреливают» разряды тока. Ритмично, с интервалом в пять-десять секунд. Ударяют по пяткам, бьют по ступням, в пальцы ног. А по коже «бегут муравьи».

Топ попробовал встать, не получилось. Ноги не двигаются. Попытался поднять колено – тот же результат. Хотел повернуться на бок, но даже этого не получилось. Недвижимое тело напомнило мешок с мукой, тяжелый, бесформенный. Работают только руки да шевелится голова. Потрогал ладонями живот – чужое тело. Попробовал дотянуться до ног – то же самое. Ладони «понимают», что к чему-то прикасаются, а тело не чувствует прикосновения.

Он не может оторвать голову от земли, нет сил. Но может поворачивать лицо направо и налево с помощью ладоней. И сильное чувство усталости. Как будто он сделал по тайге далекий трехдневный переход без сна и отдыха. И уже нет сил сопротивляться усталости, одно желание – забыться. Какое-то непростительное чувство равнодушия к происходящему. Закрыть бы глаза, уснуть на несколько часов.

Топ понял, что с ним произошло что-то страшное, непоправимое. Больше всего тревожила мысль, что ноги не повинуются ему. И лежит он сейчас под открытым небом, как отжившая свой строк, сломленная ветровалом пихта. Упала и будет догнивать какое-то время на земле, пока не превратится в труху. Только дереву что? Оно безмолвно умирает и слова не скажет. Так уж устроено в этом мире.

Но он – человек и не хочет погибнуть вот так, в этом глухом уголке тайги, сломленный, обреченный… Если упавшее дерево еще какое-то время живет, до тех пор, пока из ствола не уйдут все соки, то он умрет гораздо быстрее. Одна из главных причин – возможное поражение внутренних органов. Если порвалась печень, Топ протянет, проживет пятнадцать-двадцать минут. Если почки – то гораздо меньше. Он понимал разумом, потому что знать об этом обязывала работа.

Вдруг почему-то вспомнился Кучум, молодой кобель, который погиб под копытами зверя. У него были поражены внутренние органы. Жалко было собаку. А его сейчас жалеть некому, потому что никто не знает, что он сейчас умирает. Разве что вот эти притихшие деревья да поникшая трава.

Сколько прошло минут после падения? Три-четыре?.. А сколько осталось? Неизвестно. Наверно, тоже несколько минут. Последних, реальных и самых дорогих. И как страшно знать, что вот еще немного – и тебя не будет. Плохо, когда видишь свою смерть. Лучше уж сразу, как тот Кучум. Он-то не понимал, что наступил конец. Просто лег и закрыл глаза.

Три встречи одного дня

Что надо парню в двадцать один год, который вернулся со службы в армии? Вопрос традиционный, ответ почти всегда одинаков у всех. Желанная встреча с родными и близкими, друзьями, одноклассниками, любимой девушкой, которая верно ждала его возвращения. Нет конца разговорам, чувствам, общению и веселому настроению. Первый день: встречи, шумное застолье. Полдеревни – в гостях, всеобщее внимание. На второй – выход в «гражданское общество», плохо скрываемое удивление: как все изменилось. А в третий – первые планы на свою дальнейшую жизнь. И многообещающее будущее.

Дорогая матушка суетится, встает в пять часов, чтобы к завтраку для родного чада были готовы пирожки, беляши или пельмени. Искренне считает: «Изголодался на чужбине! Вон какой худой!..» Конечно же, ей не понять, что стройная фигура у сына не от плохой кормежки, а от нервного переживания. Последние полгода «до приказа» дни считал, сам еще там, а все мысли – дома. Какой там аппетит! От бессонницы хлеб с маслом в рот не лезет.

Отец важно показывает хозяйство. Для него возвращение сына – двойная радость, еще один помощник в доме. Теперь будет кому литовкой траву косить да бревно за второй конец поднимать. Но главное – осенью в тайге звериные тропы топтать. Гаврилович как-то загадочно позвал сына за баню и с гордостью произнес:

– Вот, сынуля, вырастил тебе собаку, пока ты там срок был. – И показал на стройного кобеля: – Кучумом зову. Еще ни разу в тайге не был, все тебя ждал.

Топ на седьмом небе! Шутка ли: теперь у него своя собака! Верный, надежный друг в тайге. Будет теперь с кем перевалы считать! И сразу видно, хорошей породы. Длинный телом, высокий на ногах. Хвост месяцем, уши торчком. Окрас трехцветный: волос рыжий, серый и белый. Как у красного волка. Характер спокойный. Сразу видно, хороших кровей кобель. Привезли из Новосибирского питомника. В первые минуты встречи Кучум важно вылез из конуры, недоверчиво склонил голову, какие-то мгновения принюхивался. А потом хватил родной запах и небрежно закрутил хвостом, лизнул протянутую руку. Дал понять, что не против дружбы с сыном хозяина. Значит, дело будет!

А у сына уже «кровь играет». Горящий взгляд блуждает по сторонам: «Эх, пробежаться бы по косогорам!» В последний год тайга чаще любимой девушки снилась. А отец к столу тянет. Кто-то из гостей пришел, надо поделиться семейной радостью. Не каждый день сын со службы возвращается!

Зашли во времянку, засели к угощению. Слово за слово, тары-бары. А все пустое. Скучно почему-то. Сидит Топ на стуле, а сзади будто кто «шилом тычет». Наконец-то нашел причину, вышел на свежий воздух. А там, на крыльце, двоюродный братишка Кирилл, смотрит трепетными глазами:

– Ну что?

– Все! Завтра идем! – наконец-то молвил Топ. – Надо только продукты собрать.

– Так уж собрано все, – отвечает брат.

– Когда успел?!

– Да пока ты там с гостями пустые разговоры заводил…

Топ усмехнулся: сразу видно, одна кровь. Тоже дома не сидится, хоть и городской. Видно, старые походы тоже «разум мутят». Они присели рядом, стали обговаривать следующий день. Матушка, Людмила Матвеевна, подошла, улыбается:

– Ну, как, сынок, дома-то хорошо?

– Да уж получше, чем в железном кубрике, – отвечает Топ. И сразу же наводящий вопрос:

– А где, мама, мое ружье?

Та сразу все поняла, взволнованно всплеснула руками:

– Что это ты? Даже и дома не побыл!

Матушка знала характер сына, но все же попыталась остановить его от задуманного:

– Да уж и не помню, куда спрятала. Как ушел служить, в тряпку завернула да куда-то положила…

Но их уже не остановить. Нет ружья, да и ладно. Все равно на дворе июнь – не сезон охоты, стрелять нельзя. Можно и так, просто прогуляться. Вспомнить былые годы, когда они ходили вместе за черемшой под Лопату. Тогда Топу было восемнадцать, Кириллу – одиннадцать. Теперь они оба стали старше на три года.

Утро следующего дня застало их в дороге. Солнце встало из-за гор. Стрелки часов показывают шесть. А братья уже перевалили за первый перевал. Почему так быстро? Потому что не спали всю ночь, ждали, когда начнет отбеливать. А как развиднелось, какой уж тут сон? Котомки на плечи – да в путь.

Топ на правах старшего идет первым. Вернее, не идет, а почти бежит. Кажется, что сил не меряно. Ноги сами прыгают через кустарник, колодины, кочки. Все вокруг знакомое, родное. Каждый распадок, ложок, ключ, пригорок. Ничто не изменилось за такое продолжительное время. Даже те старые ловушки, что Топ рубил в школьные годы, целы и невредимы. Создается впечатление, что он был здесь на прошлой неделе.

Отточенные запахи тайги кружат голову, придают энергии. Очертания далеких гор выбрасывают в кровь очередную порцию адреналина, которого у него и так в избытке. Кажется, шел бы без перекура день, ночь и еще день, до тех пор, пока не упал от переизбытка чувств. Но шествие значительно тормозится потому, что Кирилл едва его догоняет.

Брат сильно хромает. Правая нога короче левой на два сантиметра. Полтора года назад, зимой, Кирилл упал с крыши, сломал шейку бедра. Очень сложный перелом. В престарелом возрасте у человека слабые шансы на то, что кость срастется вновь. У молодых надежды больше. Для того, чтобы удачно сложить ногу, нужен опытный хирург, которого найти в глухомани невозможно. И неизвестно еще, как обернулось бы дело, если бы не настойчивость тетушки, Людмилы Матвеевны. Она взяла на себя ответственность за жизнь племянника, вывезла его в город, где сделали операцию. Собрали кости, но немного неправильно. Доктор сказал, что к армии все будет нормально, только надо больше ходить. И вот Кирилл идет сейчас сзади него. Припадает на правую ногу. Но не подает вида, что ему тяжело идти, хорохорится, «дает фору»:

– Иди быстрее! Ползешь, как черепаха!

Топ понимает, что пора делать привал. Тем более что они подошли к «своему месту», где когда-то, три года назад, останавливались попить чай. Водораздельный хребет. Господствующая высота. Здесь все под руками: дрова, вода и открытая местность. Когда сидишь с кружкой чая, а вокруг – видимость на десятки километров, трудно передать свое состояние, ту радость, что рвется из груди! Чем-то это похоже на полет планирующего коршуна…

Разожгли костер, Топ встал над ним, стараясь пропитаться дымом, от пихтового сушняка он особенный, неповторимый. Нет ничего роднее ароматов благоухающих трав, проточной воды, горящего огня, густого дымка. Их не заменит никакой самый модный запах французских духов, туалетной воды…

Пока братья готовили нехитрый завтрак, подбежали собаки Бим и Вьюга, кобель и сука. Про Бима можно сразу сказать, что он – лодырь и подхалим. Бегает коротко, рядом, хитроумно прослушивая, куда идет хозяин. Часто показывается на глаза, можно сказать, «идет в вид». Сразу понятно, что с него в охоте на соболя толку будет мало. Вьюга ходит «шире», на глаза попадается реже. По охотничьим понятиям, что-то ищет, значит, работает. Ну, а Кучум – просто трудяга. За тот отрезок пути, что они прошли от дома, на глаза показывался всего два раза.

Первое время братья подумали, что кобель вернулся домой. Но тот догнал их за первым перевалом, ушел вперед и вот теперь, на стоянке, догнал второй раз. И опять – по следу, сзади. Что говорит о том, что Кучум не считается с передвижением хозяина. Ходит широко, работает (ищет добычу) хорошо. А догоняет только тогда, когда проверит на запахи все ближние горки. Как говорят опытные охотники, ни единой колодины мимо не пройдет. Значит, не зря отец щенка высмотрел, умеет собак выбирать. Сделал сыну настоящий подарок. Будет с кем осенью соболя промышлять.

С такими мыслями, прихватив за ухо горячую кружку с чаем, Топ смотрит вдаль. На красивый сисимский хребет, на травянистую плешину, именуемую «Лопатой», которая издали действительно напоминает лопату с ручкой, где они с братом когда-то рвали черемшу. Дышит чистейшим, благодатным воздухом и не может надышаться. Последние три года ему приходилось дышать морским воздухом, который, как ему казалось, почему-то напоминало запах болотной тины с тонким привкусом начинающегося разложения. Он не переставал удивляться, почему люди стремятся к морю, когда рядом такая благодать тайги!

Смотрит Топ и не насмотрится на красоту естественную, которая, как дева непорочная, помадой не малеванная, духами не загаженная, манит своей таинственной чистотой. Вдыхает кислород, как новорожденный младенец. Слушает и не наслушается разговоров мудрый матери-природы. В них дуновенье ветра, шум реки и бесконечное множество живых звуков: полет бабочки, настойчивое жужжание земляной осы, размеренный голос кукушки. Все это чарует, облагораживает, очищает. Чтобы прочувствовать это по-настоящему, надо несколько лет пожить на чужбине. И потом, вернувшись, относиться к окружающему миру еще более бережно.

А Кирилл что-то рассказывает о своем, наконец-то дождался «свободных ушей». Есть теперь с кем поделиться жизненными проблемами, которые есть у любого человека. Даже в четырнадцать лет. Но обнаружив, что брат его не слушает, обиделся, решил разыграть. Незаметно направил таган к костру пяткой. А на палке носки висят, сушатся. Огонь радостно хватил хлопчатку. Задымились носки, оплавились. А Кирилл рад, рот до ушей, хохочет, пальцем тычет:

– Во! Смотри, носки твои сгорели. Знать, девка твоя тебе изменяет…

А Топ, понимая «коварство» брата, равнодушно отвечает:

– Что поделать? Она тоже человек…

Кирилл несколько сконфужен, не ожидал такой реакции. Наверно, думал, что брат будет переживать, знает, что Топ свято верит во все таежные приметы. Некоторое время молчал, а потом покачал головой:

– Да уж, ты и спокойный. Женю бы сейчас далеко слышно было!

Здесь для читателя необходимо сделать краткое отступление. Поверье, если у тебя что-то сгорело из одежды на костре или у печи, значит, жена изменяет, дошло до нас с незапамятных времен. И кто сказал эти слова первый, неизвестно. Были такие случаи даже в наши дни, когда кто-то из промысловиков бросал охоту и выходил домой, чтобы там застать врасплох свою неверную супругу. Но в жизни правдивость этой приметы так никем и не доказана. Верна ли злая шутка, есть ли в ней толика правды, знает только ветер да сама жена. Женский характер неповторим, как горная река. А можно ли узнать у речки, сколько в ней набрано ведер воды?

Несколько слов о Жене. Евгений – родной брат Топа, а Кириллу – двоюродный. Характер – полная противоположность старшему брату. Если что не так да не по нему, или кто-то посмеялся над ним, может взорваться, обидеться. Если бы на костре подгорели его носки, разметал огонь по сторонам. Но через десять секунд «остыл», потому что Женя отходит быстро и незлопамятный. Сейчас он занят учебой. Поскольку на старшего брата его «приколы» не действуют, Кирилл решил переключиться на более серьезный разговор, который для его четырнадцати лет кажется едва ли не самым главным. Хлебнув чаю из своей кружки, он удрученно склонил голову и начал:

– Сколько лет живу, столько по тайге хожу, а зверя так еще ни одного не видел.

Топ удивленно вскинул брови, округлил глаза, прикидывая, сколько же времени тот ходит по тайге… И, стараясь не обидеть Кирилла, заметил:

– Какие твои годы! Я в четырнадцать лет только в тайгу начал ходить. А ты вон уже сколько, меня переплюнул! Подожди, сделаем солонец, «присолится» марал. На будущую весну не только увидишь, но и стрелять будешь.

– Да уж. Мне бы хоть раз посмотреть. А там бы я не промазал, – мечтательно произнес он. – Хошь бы какой козел, что ли, выскочил?

Топ усмехнулся, искоса посмотрел на него:

– Будешь в тайгу ходить, увидишь не только «рогатого», но и «лохматого!» Только, чур, не «лицо в лицо», а подальше…

И какими пророческими оказались слова старшего брата! Потом, позже, были в жизни младшего брата маралы, сохатые. И даже «лохматого» Кирилл увидел «лицо в лицо». И в таких обстоятельствах: либо он тебя, либо ты его! Как говорят медвежатники – «рыло в рыло». На расстоянии одного метра. И вышел из этого поединка с честью: растянул лохматую шкуру на стене.

Тот день тоже не прошел даром. После утреннего костра братьям предстояли встречи. И довольно яркие, запомнившиеся надолго. Первая из них произошла скоро, примерно через час после завтрака, когда они, уложив свой немудреный груз, пошли дальше, теперь уже вниз с хребта, в пойму небольшой речки Калпушки, и даже не речки, а таежного ключа, с чистейшей водой, в котором на дне видны не только камни, но и песчинки. Древний кедр, неизвестно когда умерший от старости, послужил им переправой на противоположный берег, как и три года назад.

Время нисколько не испортило природную переправу. Казалось, что братья проходили по знакомому стволу дерева только вчера. А дальше – невысокая крутая горка, именуемая среди местных охотников – Середыш. Названа так, потому что находится посреди двух речек, делит два притока: Калпушку и Калпу. Южный склон горы когда-то побывал в пожаре. Старые деревья выгорели. Взамен их наросли новые, молодые ели и пихты. Остались неподвластные зарослям скалы да каменистые россыпи, курумники, как плешины на голове престарелого человека. По одной из таких россыпей пришлось идти братьям, чтобы напрямую вылезти из лога на вершину очередного препятствия.

Топ впереди, Кирилл сзади. Не отстает младший брат. Старается перегнать Топа, чтобы там, поджидая на вершине горки, небрежно пристыдить: «Что-то ты совсем зажирел». Или сказать что-нибудь еще в этом роде. Чтобы обогнать брата, надо простор, поляну или разреженный пихтач. Может быть, вон там, впереди, за небольшой скалой. Обойти каменную гряду как можно скорее да озадачить впереди идущего неожиданным приветствием. Вот бы только поскорее пройти эту проклятущую россыпушку, где приходится идти, согнувшись в три погибели, даже зацепиться не за что. И тут он увидел на камнях какие-то веревки, как раз кстати.

Только хотел Кирилл ухватиться за серый корень, а удавка метнулась, вскочила на дыбки да зашипела. Змея! Кирилл отдернул руку, едва не упал… И уж было почти приземлился на камень, да вовремя шею завернул. Хотел присмотреть место поглаже. А там – еще одна гадюка зубки оскалила. Немного до мягкого места не достала. Ужаснулся Кирилл, заголосил, запрыгал журавликом. Хотел побежать в сторону по россыпи, да вокруг него на каждом камешке веревки намотаны…

Топ удивленно оглянулся назад: а там братишка танец народов Севера изображает, как будто в бубен шаман застучал. Кирилл раскорячился под рюкзаком, застыл в позе высохшего оскоря, раскинул пальцы веером. А каждый палец на что-то показывает. Топ тоже глаза «раскрыл», посмотрел по сторонам, даже несколько удивился.

Вокруг них – змеи, ступить некуда. Большие, по метру, маленькие – размером с собачью лапу. Толстые, тонкие, длинные, короткие. И цвета разного: черные, серые, рыжие, с геометрическим рисунком, ромбиками. Те, что побольше, – по одной на каждом камешке. А те, что поменьше – по две да по три в связке пригрелись. Сколько их? Десять, двадцать или пятьдесят?! Считать некогда. Те, что поближе к ногам, уже вздыбились, ощерились. Пора ретироваться, да только куда?

– Что «за женской юбкой прешь»? Не видишь, куда идешь? – заголосил Кирилл. – Очки сними…

– А я что? Сапоги дорогу знают, – начал было оправдываться Топ, да вдруг понял, что, как зашли в змеиное царство, так и выходить надо. – Давай назад потихоньку. Как пришли, так и уйдем.

Кирилл теперь передом – вниз, козликом запрыгал по камням. А Топ за ним, гусем, вполуприсядку. Шаг за шагом, покинули опасное место. Встали, оглянулись. А змеи уже утихомирились, вновь пригрелись на солнышке. Свернулись калачиками и блаженно закрыли глазки.

Братья постояли немного, попытались посчитать гадюк, да только где там! Сколько в россыпи камней, столько и змей. Как еще удачно вышли из круга.

– Надо уходить отсюда, пока собаки не набежали, – торопит Кирилл.

– Собакам что? Они пырей едят от укусов змеиных. Да и нюх есть. Не каждая на рожон полезет, – успокаивает Топ.

И точно. Как сказал, так и вышло. Бежит по горе Бим, да точно – на россыпь, где змеи лежат. Только хватил запах, сразу, как обухом по голове ударили, остановился, закрутил головой из стороны в сторону, негромко залаял на пресмыкающихся. Те в свою очередь зашипели дружно, зашевелились. Ближние готовы в пасть кобелю броситься, укусить. Но Бим – не промах, знает природным чутьем, что от гадюк опасность исходит. А может, уже попадал на змеиный зуб.

А старший брат торопит:

– Пошли отсюда, пока собаки всю тайгу не перепугали. И, вспоминая таежные приметы, думает, к чему бы это?

Дальше произошла вторая «встреча» за этот день, сделавшая «зарубку» на памяти Кирилла. Исполнилось его желание увидеть хоть какого-то зверя в «пустой» тайге. Увидели братья медведя издали, на короткое мгновение. У младшего еще какое-то время оставались круглые глаза, так как, согласитесь, разговаривать про медведя и видеть его – не одно и то же.

Первыми на зверя наткнулись собаки. Все три одновременно. Сразу же, за перевалом, на Середыше, неподалеку от того места, где братья встретились со змеиным царством. Вероятно, медведь слышал, как лаял Бим. Но пренебрег, остался лежать на месте. Или, надеясь на свои законные права хозяина, силу, ловкость, быстроту реакции, не посчитал нужным уйти. Потому и был напуган четвероногими друзьями человека.

Скорее всего, медведь спал, пригревшись на солнышке, что он и любит делать в часы сытного наслаждения покоем. В такие моменты зверь беспечен, его слух притупляется, глаза закрыты, а нос «забит» муравьиной кислотой. Появление собак медведь заметил слишком поздно, когда они выбежали из кустов на расстоянии пяти метров.

Это равносильно тому, когда вы преспокойно досматриваете сладкий сон, а на вас в это время падает шкаф. Такое «удовольствие» от встречи получил медведь. Спал себе спокойненько на солнышке, а тут на тебе – вылетели лохматые чудища, перепугали до смерти. Где уж тут «остаться равнодушным?» Подорвался лохматый, как солдат по тревоге, заревел со страху – да чесу! Только пятки сверкают. И собаки догнать не могут.

От места, где собаки наскочили на медведя, братья находились не так далеко. Может, метров сорок. Только и видели, как в кустах мелькнул рыжий бок и зверь запрыгал через колодник. Хорошо, что от них – в сторону, чуть наискось, левее, в гору. Знает зверюга, что бежать от преследователей надо туда, где труднее.

– Ну что, видел? – усмехнулся Топ, повернувшись к Кириллу.

– Видел, да плохо. Поближе бы, тогда другое дело, – с немного побелевшим лицом, но все же не теряя чувства самообладания, отвечал брат.

– Ты что, хотел, чтобы он побежал на нас?!

– Да нет… но если бы недалеко, метров в двадцати… хоть посмотреть получше, – стараясь казаться равнодушным, отвечал младший брат. – А так все едино, что видел, что не видел.

– Ну и как?

– Ничего, здоровый. Как конь!

Улыбнулся старший: «Мне показалось, что чуть больше собаки. Пестун, да и только. Вот и следы на муравейнике – чуть больше человеческой ладони. Знать, прошлогодний. А был бы как конь, вряд ли испугался бы собак. И неизвестно, в какую сторону побежал бы: от собак или за ними… Собаки погнали зверя тогда, когда он их испугался. А если наоборот? Неизвестно, чем могла окончиться встреча». Вслух Топ ничего не сказал. Пусть будет так, как есть. Знает Кирилл, что медведь боится человека и собак. А запугаешь смолоду – до старости будет ходить да оглядываться.

Подошли братья на лежку, где медведь отдыхал. Старший показал следы, развороченный муравейник да несколько экскрементов убежавшего «муравятника». У страха глаза велики! Теперь медведь будет бежать вон за тот хребет, пока собаки не выдохнутся.

– Что, идем дальше? – спрашивает старший брат.

– Давай. Может, еще кого увидим, – соглашается младший.

Подкинули котомки, зашагали вниз, под гору. Навстречу третьему, трагическому, происшествию.

В долине, «под ногами» у подножия хребта бежит речка Калпа, черемшанная. Густой пихтач заменяют переплетения тальника и ольховника. Как в низкорослой подсаде: молодые хвойные деревца, разросшиеся на таком расстоянии друг от друга, что негде поставить ногу. Чтобы перебраться на другой берег реки, надо заранее найти место и лишь потом начинать передвижение.

Братьям надо перейти на противоположную сторону реки, выйти к устью Лопатинского ключа, а потом идти по нему вверх, к черемшанным полянам. Чтобы преодолеть пойму, надо все хорошо просмотреть, как пробраться в кушарях (в кустах). «Так, вон там есть небольшая полянка, а за ней – узкая горловина. Да и речка широкая, с островками. А значит, мелкая, можно пройти в сапогах», – думает Топ и устремляется туда. Кирилл – за ним.

Они спустились к речке, осторожно вошли в воду. Нагнулись, попили воды. Сзади подбежал Кучум, глядя на них, высунул длинный язык, тоже стал лакать живительную влагу. Почему он один? Где Бим и Вьюга? Возможно, все еще гонят медведя. Или пошли на очередной круг? Рано или поздно догонят. Если Кучум здесь, значит, и они скоро прибегут.

Наконец-то перебрели неглубокую речку, вышли на каменистую отмель, а потом – на песчаную косу. Топ нагнулся и увидел под ногами следы маральих копыт. Определил: совсем недавно здесь прошла маралуха с мараленком. Мать и дитя. Грязная вода не успела заполнить свежие отпечатки копыт. Воздух не успел выветрить острые запахи. Солнце не высушило липкую глину. Следы четкие, резкие, новые, как только что отлитая пуля.

Сколько времени прошло с тех пор, как здесь прошли звери? Даже несведущему понятно, что совсем недавно. Топ определил точнее: от двух до пяти минут назад. Приложил палец к губам, а другой рукой ткнул в сторону высокоствольного ерника: они тут, рядом. Кирилл вопросительно приподнял голову: а что толку? Все равно ружья нет, да и стрелять в матку с телком – грех. Старший пожал плечами: тогда пошли дальше. Младший качнул головой: да. А сам смотрит в темную чащу, вдруг увидит стройную маралуху?

Кучум сзади бежит, перескочил через речку, по отмели да на косу. Ткнулся носом в копыта: что такое? След вроде как у коровы. Но запах – резкий, острый, неповторимый, инстинкт вздыбил шерсть на загривке. И хотя кобель еще ни разу в своей жизни не видел марала, сразу понял различие в отпечатках копытных животных: копыто домашних пахнет человеком, а оленя – тайгой.

Как молния ударила в голову Кучуму. Волнующее кровь чувство азарта, преследования, добычи, наконец. Рядом дикое животное, которое он должен искать, гонять, останавливать или просто предупреждать хозяина о нем. Вот он, марал, здесь, рядом. Легкий ветерок наносит острый запах. И куда только смотрят хозяева? Прошли мимо, не останавливаясь… Неужели они не почувствовали? Значит, надо их предупредить.

Братья прошли двадцать метров от брода. В это время залаял Кучум. Громко, заразительно, грозно, предупреждающе. Сразу понятно – неспроста. И не на мелкую дичь, а крупного зверя. Они остановились, посмотрели назад, переглянулись: что там? Неужели?.. И не успели что-то осознать. Так все произошло быстро, стремительно! Сначала – глухой топот ног в густой чаще. Затем – треск кустов и на поляну выскочила грациозная маралуха. Она передвигалась так быстро, как только может бежать за зайцем голодная лиса. Еще два-три отточенных прыжка – и острые копыта взметнулись над обреченным кобелем.

Кучум понял, что от зверя исходит смертельная опасность. У охотничьей собаки врожденное чувство страха развито особо остро. Тайга шуток не любит. Кучум бросился бежать. И, возможно, сохранил бы себе жизнь на чистом месте, где-то на поляне или у песчаной отмели, увернулся от упругих ног зверя. Но, оглядываясь назад, на маралуху, кобель метнулся в густые переплетения тальниковых зарослей, где запутался, споткнулся и опрокинулся на спину. А дальше – все, как в кино, хорошо снятых кадрах фильма.

Маралуха подпрыгнула на передних ногах и опустилась телом на поверженного Кучума. Братья слышали глухой удар копытами. Увидели замелькавшие в воздухе лапы кобеля, и как маралуха грозно зашевелила ноздрями, закрутила головой из стороны в сторону. Приподнялась на задних ногах, по всей вероятности, намереваясь нанести врагу еще один удар.

Топ, наконец-то поняв, что происходит, бросился Кучуму на помощь. Побежал, замахал руками, закричал, как на домашнюю корову:

– Цыля! Цыля пошла! Ты что, черт возьми, страха не знаешь?! Людей не боишься?

Мать-маралуха удивленно вскинула ушастую голову, посмотрела, может быть, подумала: «А это там кто еще?» Наверно, не узнала человека. Приняла за еще одного врага. Или чувство защиты своего дитя оказалось на какой-то миг сильнее страха перед человеком? Но… круто развернулась и опять прыжками, угрожающе склонив голову, побежала на братьев.

Вполне возможно, все было бы по-другому, будь на ее месте медведица или даже сохатуха. На чистой поляне, без ружья братьям пришлось бы туго. И неизвестно, чем могло все кончиться. Чувство страха перед человеком у маралов развито сильнее. Не добежав полутора десятков метров, маралуха остановилась, гордо вскинула голову, секунду смотрела на орущего непристойные ругательства человека. Потом повернулась боком (подставила себя под выстрел!), устремила взгляд в густую чащу, где, по всей вероятности, находился ее детеныш.

Она, конечно же, думала: «Все ли с ним в порядке, жив ли, не напали на него другие враги?» Все ее смелые, решительные действия против собаки были вызваны только защитой своего чада. В любой другой момент, будь она одна, маралуха убежала бы от опасности на своих грациозных, крепких ногах. Но сейчас она была матерью. И этим все сказано.

Страх перед человеком пересилил чашу весов в поведении зверя. Человек был рядом. Таил в себе большую опасность не только для нее, но главное – для детеныша, который в эти мгновения находился в стороне, один. Инстинкт самосохранения подсказал, что надо уводить мараленка от смертельной опасности. И это было правильным решением с ее стороны.

Резко сорвавшись с места, заботливая мать в два прыжка пересекла поляну и скрылась в густых зарослях ерника. Затем оттуда послышалось негромкое муканье и за тернистой колкой показались два силуэта: маралуха, прикрывая своим телом дитя, уводила за собой мараленка, такого маленького, пыжикового, пятнистого. Вероятно, родился он не более двух недель назад. Еще какие-то мгновения, несколько шагов – и звери растворились в глухой тайге. Целые и невредимые. Гордые и неповторимые. Сильные и хрупкие, изящество природы, созданное за многие века существования в этой среде.

– Ну что, насмотрелся? – улыбнулся старший Топ.

– Да уж, – все еще переживая ситуацию, ответил Кирилл. – Особенно, когда ты на нее «цыля» орал. Как на корову дома.

А как больше, если она «русских» слов не понимает!

– Жалко, ружья не было. Мясо под носом было, – с сожалением вздохнул Кирилл. – Тут даже промазать стыдно.

– Ружье было бы, все одно стрелять не стал.

– Почему?!

– В матку? Молочную?! Ну, ее бы завалил, а с ней пришлось бы и пыжика. Один-то он, сейчас еще не выживет… Знаешь, что старые люди считают? Грех это великий – стельных бить и матерей с детками. Примета очень плохая. Говорят, кто мать с дитем убьет, у того семьи не будет.

– Да ну уж? – недоверчиво переспросил поникший Кирилл. – Точно?

– Не знаю, – ответил Топ. – Не пробовал. И не буду. И тебе не советую. Что, с голоду пухнем?!

– Это так… только вот припугнуть-то надо было, чтобы на Кучума не кидалась.

И то верно. Переживая встречу, совсем забыли о кобеле. Забеспокоились, присвистнули: Кучум, где ты? Побежали в кусты. Смотрят, а кобель к ним на зов идет. Тяжелый, понурый, покачивается из стороны в сторону.

– Что с тобой, дорогой? – наклонились братья к собаке.

А тот вроде ластится, хвостом крутит. Братья осмотрели его со всех сторон, нигде крови нет, все цело. Ноги гнутся, переломов нет.

– Хух ты, слава богу! Вроде все нормально. Топ скинул свою котомку, достал пирожок матушкиной выпечки, бросил собаке. Кобель даже не понюхал. Лег, морду на лапы положил.

– Во заелся! Не хочет, – поднимая с земли угощение, недовольно проговорил Топ. – Другой на лету хватает. И посмотрел собаке в глаза, увидел, как потускнели зрачки, понял, что с Кучумом что-то неладное:

– Ты что, дорогой, ударила она тебя копытом?

Кобель нехотя помахал хвостом, раскрыл пасть, улыбнулся хозяину. По его угрюмому виду можно было понять, что где-то внутри него есть боль, с которой он не может справиться.

А хозяин настаивал:

– Ну, давай, поднимайся. Расхаживаться надо. Тебя никто не заставляет бегать далеко. Просто иди сзади, надо идти, – приподнимая Кучума, говорил Топ. – Вот так, перебирай лапами, – и легко подтолкнул собаку на ход.

Кучум побежал вперед, даже обогнал идущих на несколько метров, повернул голову, хотел проверить направление, в какую сторону идти. Узнал, хотел побежать, но пошел шагом, раскачиваясь из стороны в сторону. И вдруг завалился на правый бок, неестественно запрокинул голову назад, вытянулся во всю длину тела, глубоко вздохнул и… умер.

Братья застыли от неожиданности. Все еще не веря в произошедшее, Топ пытался приподнять бездыханное тело, тормошил Кучума. Но тот не подавал каких-то признаков жизни. Острые уши поникли. Наполовину закрытые глаза заполнились чернотой безжизненных зрачков. Вывалившийся язык побелел до чистоты тающего снега. По всей вероятности, от удара копыт маралухи у собаки были повреждены какие-то внутренние органы.

День первый

Утро. Тихое, беззвучное, спокойное. Как штиль на море. Влажный воздух задремал на поникших лапах деревьев. Нахохлившиеся кустарники покрылись серебристым налетом плесени росы. Напитанная утренней марью трава склонила головы. Где-то далеко, в низине, однотонно булькает ручеек. Высоко в небе остановили свой бег русые облака. В узкие створы черных пихт протискиваются яркие стрелочки лучей восходящего солнца. Притихли, посветлели под ласковыми лучами небесного светила угрюмые горы. Ночные птицы спрятались в густых ветвях деревьев. А дневные, нахохлившись, нежатся, купаются в сладостном тепле наступающего дня.

И только комары без устали поют свою комариную песню, аккомпанируя себе звенящими крылышками. Их немного. Может быть, десять, двадцать. Но кровососущие твари настойчивы и неутомимы. Чувствуют запах крови и нагло лезут на открытые части тела. Стоит взмахнуть рукой, они разлетаются по сторонам. Но тут же возвращаются и нудно пищат, и вонзают острое жало в открытые участки тела…

Впрочем, что комары? Ну, вонзит свое тонкое жало самка, выпьет капельку крови. От человека не убудет. Может, даже лучше, когда взамен этой капельки организм выработает новую кровь, обновит кровообращение. Даже наукой доказано, что новая кровь молодит.

Вот, например, староверы. Возможно, самый замкнутый, скрытный народ во всей России. Живут в таежной глуши. Не признают современную медицину, блага цивилизации. А лечатся только своими, дедовскими методами: травами, природными мазями, другими естественными средствами, а не химией. Заболеет кто-то, делают кровопускание. Говорят: «Дурная кровь в теле заметалась, пускать надо». Пускают, и больной выздоравливает. С того момента, когда начинает обновляться кровь. В организме происходит естественная борьба здоровых клеток с пораженными. Так пусть покусают комарики, выпьют немного крови. Вот только как удалить боль, зуд, жжение в теле?

К комариным укусам Топ привык. Для него жизнь в тайге – явление само собой разумеющееся. Как воздух, вода, земля, небо. А комары – необходимое «дополнение» в летний период, без которого нельзя представить живой мир. Раз так, значит, надо относиться к ним так, как они к тебе. Кусают, а ты их не замечай. И они не будут на тебя наседать.

Когда-то Топ прочитал в одной умной книге, что человек при нервном расстройстве сжигает энергии в несколько раз больше, чем в спокойном состоянии. Организм работает в повышенном режиме. Отсюда – высокая температура тела, обильное потовыделение, ускоренное передвижение крови, что создает благоприятные условия для комаров. В такие моменты, отгоняя кровососущих, человек психует, злится. Этим еще больше привлекает их.

И Топ решил провести на себе эксперимент: стал относиться к комарам как бы равнодушно. И результаты не заставили себя долго ждать. Не сразу. Через какое-то время стал замечать, что комары «кидаются» на него гораздо реже, чем раньше. Невероятно, но факт!

А все же, что ему дались эти комары? Что из того, что летают над ним? Сейчас думать надо о другом: как выбраться из трагической ситуации, а не размахивать руками. Как спасти себя? На этот счет у него в настоящий момент не было каких-то мыслей. А подумать было над чем.

Почему-то Топ представил золото на скупочных весах. Что «весит» больше: золото или жизнь? Знают все – жизнь дороже. Но на деле большинство людей, увидев золото, необъяснимо меняются… В тайге жизнь старателя не стоит и грамма драгоценного металла… У Топа сейчас на одной чаше весов – надежда на спасение. На другой – его здоровье.

Да, при падении с лабаза смерть пощадила его. Топ остался жив! Но в каком положении?! Прошло несколько часов бесцельного ожидания, надежды на спасение и тревоги. Одна чаша весов была заполнена до предела. Может быть, это главное. Какое-то время она перевешивала вторую: потерю чувствительности, недвижимость, невозможность контроля над своим телом. Вначале думал, что просто отбил при падении спину, ноги и вот-вот к нему вернется прежнее состояние, он встанет и, как ни в чем не бывало, пойдет домой.

Нет. Не «отпустило»! Прошел час. За ним – второй, третий, четвертый… Топ дожил до рассвета, все так же оставаясь недвижимым. Вторая чаша весов, на которой находилось его здоровье, «золото», постепенно начала перевешивать жизнь.

Главное, Топ не мог понять, что с ним произошло. Он не мог двигаться. Более того – даже не в состоянии перевернуться на бок. В руках не хватает сил. Немощное тело залито свинцом. Печень, почки, сердце, легкие целы. Иначе Топ умер бы несколько часов назад.

Но внутри что-то хрустит. Где – не может понять. Как только начинает опираться руками, пытаясь перевернуться, по всему позвоночнику – глухой скрежет. Кажется, что сломаны ребра. Но почему нет боли? Наверное, вместе с потерей контроля над движением тела исчезла чувствительность. Но в результате какой травмы это все произошло?..

За эти часы Топ, кажется, попробовал все, что мог придумать его практичный разум. Стараясь перевернуться на бок, подтягивался руками, цеплялся пальцами за всевозможные корни, кочки, камни, уступы. Копал ножом землю. На ощупь собрал палки, пытаясь подловажить свое тело. Снял с пояса ремень, подвязал к пихте, пытался подтянуться к стволу дерева.

Однако результат оставался тем же. Он по-прежнему находился в изначальном положении, как после падения: лежал на спине, не сдвинувшись в сторону ни на сантиметр. Это состояние пугало, убивало, глушило разум. Бессилие вдруг натолкнуло на страшную мысль: а если он не встанет вообще?

И сознание мгновенно «ответило» шоком, как будто в голову налили кипяток. Наверное, было бы лучше, если бы он разбился насмерть. Мгновенная смерть – лучше, чем беспомощно лежать в ожидании своего часа. Никогда его не найдут, даже если и будут искать, так как никто не знает, куда пошел и где сейчас находится.

Эта мысль снова обожгла мозг, Топу стало плохо. Почти так, как бывает при потере в жизни самого дорогого, что у тебя есть. В таких случаях люди иногда на краткий миг теряют память, отключаются от происходящего. Видимо, это случилось и с ним, потому что дальнейший отрезок времени вспоминается смутно – опрокинутым небом с остановившимися облаками.

Когда Топ «включился», инстинктивно потянул за резиночку, вытащил часы, посмотрел время. Пятнадцать минут седьмого. Раннее утро зарождающейся «новой жизни». Молча поглядывая на циферблат, стал крутить колесико. Привык заводить часы всегда в одно время, после того как просыпался.

Сейчас был тот момент, когда надо было дать «работу» механизму еще на одни сутки. И заметил, какими слабыми стали его пальцы: с большим трудом проворачивает крохотное колесо, как будто скручивает воедино жилки двухмиллиметровой стальной проволоки. Это было непонятно и опять же – пугающе.

Впрочем, слабыми стали не только пальцы, но и руки. Его сильные, здоровые конечности, которыми мог спокойно поднять лодочный мотор «Вихрь» весом в пятьдесят килограммов. Теперь же ему казалось, что едва ли сможет оторвать от земли топор. Да что там топор? Работая руками, Топ чувствовал, как напрягаются в плечах мышцы, как будто поднимают двухпудовую гирю. А потом – усталость. Обескураживающая, слепая, непонятная, но реальная. Как будто в течение получаса ему приходилось беспрерывно закидывать в кузов машины тяжелые березовые чурки.

Топ завел часы, уронил руки на грудь. Хочется отдыхать и ни о чем не думать. Час, два, три… целый день или даже сутки… Всегда, когда заводит часы, думает о семье. Светлана и Аленушка. Жена и дочка. Милые, дорогие сердцу люди. Они еще ничего не знают. Не видят, что над ними склонилось черное крыло горя. И не только они. Мать, отец, братья, дяди, тети. Как все будет, если никто его не найдет?

Но нет. Он не станет допускать мысли о том, что умрет здесь один, в тайге, хотя и не представляет, как и кто его может найти. Неужели так и будет лежать на спине, беспомощный, как смертельно раненый зверь? Он даже не способен перевернуться и ползти!..

Лучше об этом не думать. Тревожит повышение температуры тела. А это еще и причина активности комаров. Вон опять зависла туча – знают, когда наседать на беззащитного человека. Как от них спрятаться?

Топ ощупал свое тело. Живот открытый. Надо подтянуть края телогрейки. На лицо надеть капюшон энцефалитки. А руки заткнуть в рукава. Так будет лучше. Комары не прокусят, и он спокойно отдохнет какое-то время, наберется сил. Ему бы только полежать чуток, хотя бы с полчасика. Тогда силы придут к нему, и он начнет действовать.

Надо будет покрепче ухватиться вон за тот пихтовый корень, с силой перевернуться, а потом, на животе, будет проще. Топ поползет вперед, вниз. Сначала до ручья. Очень уж хочется пить. Ну а дальше – по своему следу, как сюда пришел. Метр за метром. Препятствие за препятствием. Горка за увалом. И целый перевал. Только бы выползти до дороги. А там часто проезжают люди. Там – спасение. Но сколько отсюда до дороги? Пять, семь, десять километров? Пешком он шел сюда полтора часа. А сколько придется ползти? Нет, лучше об этом не думать.

Когда Топ поехал сюда, на солонец, на мотоцикле, сказал Светлане, что едет в Калпу. Не доехал, свернул на старую дорогу, в Безымянку. Загнал «турухтан» в тупик, в тайгу, где не сразу найдешь.

Короче – сам себе захлопнул капкан. Если его и будут искать, то совсем не там, где он сейчас находится. Светлана… Она первая, кто подумает о нем, спохватится, станет волноваться, а потом забьет тревогу. Но когда это будет? Сегодня вечером, завтра утром или даже послезавтра? И, может, его уже не будет. Но нет, лучше об этом не думать и представлять себе что-то другое, хорошее.

А летнее утро набирает свои права. В тайге праздно шествует продолжение жизни. Легкий ветер проснулся под теплыми лучами солнца, перескакивая с ветки на ветку, зашумел ароматной, смолистой хвоей деревьев. Затрепетали под игрой невидимой руки робкие березки. Раскачиваясь из стороны в сторону, «заговорила» трава.

Приветствуя доброе начало, раскрыли, испустили накопившиеся за ночь ароматы махровые жарки. Перепрыгивая с камня на камень, весело побежал вниз звонкоголосый ручеек. Существующий мир наполнился переливами пернатой живности. Отмеряя неумолимое время, по тайге шагает новый день.

Кажется, никому нет дела, что где-то под деревьями лежит человек. Все происходит так, как бывает всегда. Как было вчера, неделю, год, век, тысячелетие назад. Благоухает трава-дурнина, растут деревья, течет ручей, порхают с ветки на ветку птицы, осторожно шагают в чаще звери. Каждое и каждый сам за себя. По закону тайги. Как предписано матерью-природой испокон веков. Никто и ничто не поможет тебе, если ты не поможешь себе сам. Значит, надо надеяться только на свои силы. Иначе – погибель.

Но где их взять, силы? Где тот настрой, бодрость духа, выносливость, неутомимость, радость в передвижении? Куда в один миг исчезло здоровое тело, сильные, не знающие усталости ноги, крепкие руки? Почему его существо заполонила тягостная, ватная пустота? Отчего он не может встать, одним рывком вскочить на ноги, шагать по бурелому напрямик? На эти вопросы Топ не мог дать ответ. Он старался не допускать мысли, но начал понимать, что с ним произошло что-то непоправимо страшное.

Семь часов утра. Как во сне, Топ смотрит в небо, а видит свой дом. Родной и далекий. Желанный и недоступный. Светлана хлопочет по хозяйству, пошла доить корову. Поставила перед Дочкой немудреное пойло. Пока та склонила над ведром рогатую голову, присела на маленькую скамеечку, проворно промыла вымя, схватила цепкими пальцами твердые соски. Резко звенят о дно подойника плотные струи. Молоко пенится, звенит, пузырится, быстро заполняя белоснежной жидкостью эмалированную емкость.

Топ всегда удивлялся, как Светлана доит корову: ловко и быстро, как будто старается успеть отобрать у Дочки естественную драгоценность, что, впрочем, для ее характера является закономерным. Любое дело жена делает в таком ритме, как будто в ее сознании крутится юла, которая подталкивает, заставляет делать любую работу в ускоренном режиме. Как заведенная пластинка проигрывателя, которой положено крутиться тридцать три оборота в минуту, а какой-то невидимый «дирижер» переставил скорость на семьдесят восемь. Моет посуду – чашки отскакивают. Подметает пол – веник рябит в глазах. Книгу читает – страницы мелькают. Движения проворны, стремительны и одновременно точны. Ну, а если куда идет, не догонишь. Пятки «сверкают». Не идет, а бежит. Идти рядом невозможно. Спросишь: «Куда торопишься?» А Светлана удивляется: «Я нормально иду, это ты как черепаха ползешь!» И так во всем. Если вяжет, за несколько дней готов свитер или пуловер. Шьет руками как швейная машинка.

Но главная ее «коронка» – приготовление пищи. Как жена готовит, так только может матушка. Тут уж неизвестно, кто у кого учился: невестка у свекрови или наоборот. Жена знает, путь к мужу лежит через желудок. И во многом права.

Каждое воскресенье у Светланы – стряпной день. Торты, булочки, пироги – закон. Ему и дочке Аленке, остается только наслаждаться «вкуснотищей». И удивляться: «Когда это ты все успеваешь делать?»…Сегодня жена пообещала настряпать пельменей. К одиннадцати часам. К тому времени, когда Топ пообещал вернуться. Разговор был краток:

– Когда придешь? – спросила Света.

– Как всегда, – ответил он.

– Значит, к одиннадцати?

– Да.

И если Топ говорил, что придет к такому-то времени, значит, всегда возвращался точно в срок. И она, если сказала, что сегодня будут пельмени, значит, они будут готовы. Топ знает, что Света сдержит свое слово. Только вот он не придет сегодня к ним вовремя.

Эта мысль «огрела его кнутом», ошпарила кипятком, ударила оглоблей. Топ взорвался, дернулся: «Что же это я лежу? Меня будут ждать!» Отчаянно замахал руками, пытаясь приподняться на лопатках. Попробовал повернуть голову. Получается плохо. Крутится вправо, влево, но ограниченно. В лучшем случае видит соседние кусты. Чтобы окинуть взглядом землю, на чем лежит, надо использовать руки. Приподнять голову, а затем повернуть ее до определенного угла.

Вот Топ за что-то зацепился пальцами. Попробовал подтянуться, но едва оторвал от земли левую лопатку. Что это? Небольшой пенек пихты. Когда он делал лабаз, очищал под деревьями место, срубил деревце, но не под корень, потому что был снег. Остался небольшой двадцатисантиметровый пенек. Мелькнула холодная мысль: «А если бы приземлился чуть повыше да спиной на пенек?»…Значит, повезло. Теперь пенек можно использовать как опору.

Топ схватился правой рукой что было сил, потянулся ладонями за опору, и еще потянулся. Получилось, но плохо. Едва удалось оторвать от земли левую лопатку. Вместе с плечом приподнялась голова, что открыло «новый вид», обзор того, что находилось около него на расстоянии нескольких метров слева. Около бедра лежал походный рюкзак. Или, как его «окрестили» местные охотники, рундук. Сшитый дома из капронового материала вещмешок, в котором люди тайги переносят всевозможный груз, от продуктов до канистры с бензином. А еще дальше, за рундуком, валялась полуторалитровая пластиковая бутылка с водой.

Это открытие оказалось самым радостным за все утро. От мысли, что рядом находится вода, сильно захотелось пить. Может, так, как не хотелось ни разу в жизни. Похоже на острую жажду после соленой пищи. Последний раз вечером Топ ел сало с хлебом. Так сытнее, дольше не хочется есть. А воду из большой бутылки перед сном пил только один раз. Немного, несколько глотков.

Вид драгоценной жидкости… Нормальному человеку, с ногами и руками, достать воду не составит труда. Что такого? Потянулся да попил. Но для него даже эти действия оказались сложными. Бутылка с водой лежала за вещмешком. Прежде всего надо было убрать в сторону рундук, а потом достать полторашку.

Первое действие Топ сделал без особого труда, просто перекинул рюкзак через себя. Но намерение дотянуться рукой до воды оказались бесполезными. Во-первых, убрав руку с опоры, он вновь завалился на спину и теперь не видел, где что лежит. Во-вторых, как оказалось, бутылка лежала чуть в стороне и далеко, что огорчило. От кончика пальцев вытянутой руки оставалось большое, почти полуметровое расстояние. В его практически неподвижном положении воду не достать. Он почему-то вспомнил теорию Дарвина, что человек произошел от обезьяны, а не от свиньи. Потому что первая, чтобы достать банан, возьмет палку. А свинья будет ждать, когда еда упадет сама.

Палок вокруг него было много. Небольшие тонкие жерди, некогда служившие полом на лабазе, на которых Топ сидел, спал. А потом вместе с ними летел вниз. Одна или две из них лежат под ним. Это говорит о том, что сначала на землю упали палки, а потом, сверху, он.

Наверно, это очень больно – упасть на жерди. Если бы не отсутствие чувствительности, Топ об этом бы знал. Он выбрал одну из палок. Не самую длинную, но достаточную для того, чтобы коснуться бутылки с водой. Сначала «определил» полторашку, потом, в течение пятнадцати минут, наугад, пытался придвинуть ее к себе.

Устал, как горнорабочий мерин, выдавший из забоя на-гора полсотни вагонеток с рудой. Какое-то время, в предвкушении наслаждения живительной влагой отдыхал, чувствуя себя вполне счастливым человеком. Потом взял рукой бутылку и… застонал от разочарования. Это была не та бутылка, в которую Топ вчера вечером набирал свежей проточной воды из ручья. Та заполнена под горлышко. В его руках была другая, которую он оставлял на лабазе, когда сидел ночью год назад в это же время. В ней было не больше кружки воды.

Где вчерашняя бутылка с водой? Сколько раз Топ пытался приподняться, но так и не увидел. Возможно, отлетела куда-то в сторону, в кусты. Или за поваленную пихту, что лежит рядом с ним с левой стороны. Это «открытие» так взволновало, что над лицом завис троекратный рой комаров. Открутил пробку, сделал несколько глотков. Прошлогодняя вода казалась глотком свежего воздуха после угарного дыма. Никаких отрицательных привкусов, затхлости или застоя. Обыкновенная вода, как только что набранная из ручья: прохладная, чистая, вкусная. Может быть, это ему так казалось, потому что пересохший язык не чувствовал вкусовых качеств. Во рту – жжение, противный, липкий запах. В горле – пересохший «гофрированный шланг».

Вода не утолила жажду. Только промочила горло, тут же впиталась и… усилила потребность в питье. Что такое для человека сто пятьдесят – двести граммов воды, если он не пил со вчерашнего вечера, да к тому же ел солонину? Была бы возможность, Топ выпил литр или больше. Но он воздержался от искушения. Оставил половину запаса на будущее, которое (теперь он уже не сомневался) неопределенно! Закрутил пробку, положил бутылку около головы, чтобы всегда была рядом. Так надежнее.

Опять навалилась усталость, как после тяжелого перехода. Глаза закрываются, хочется спать. После легкого утоления жажды Топ не может отказать себе в желании отдохнуть несколько минут. Он знает, что после сна приходят силы. Так было всегда. «И так будет сейчас», – надеется он и, натянув от комаров капюшон, медленно закрывает глаза…

…Топ очнулся от внутреннего импульса, как от толчка, как будто через мозг пропустили небольшой разряд тока. Что это было, сон? Нет. Не спокойный, бодрящий тело и душу отдых. А сумбурный побег от снежной лавины… Что с ним? Посмотрел по сторонам, вспомнил все, что произошло. И опять на душу легла свинцовая чушка.

Почему проснулся? Медленно потянулся рукой за часами. Время – без пятнадцати одиннадцать. Это Светлана разбудила его своим воспоминаниями. Через расстояние и время. Она думает о нем, торопит домой. Может быть, немного нервничает: «Что так долго? Обещал к одиннадцати, а сам все не едет. Вон уже и вода второй раз закипает, пора пельмени сбрасывать».

Так бывает всегда, когда Света волнуется при его отсутствии. Проверено не раз. Когда Топа не бывает дома, жена зовет мужа своими мыслями. При встрече, немного нахмурив брови, спрашивает: «Тебе там не икалось?» «Да», – с улыбкой отвечал он. «Когда?» – допытывается она. «Вот в такое-то время», – уточняет он. «Точно. Это я переживала», – отвечает она и на короткое время умолкает, нарочито надувая губы. Однако ненадолго, от силы – на пять минут.

Характер у Светланы незлопамятный, отходчивый. Как сосулька под горячими лучами солнца: вроде заледенела, но тут же растаяла. А рядом, в комнате, играет Аленка. Она уже уничтожила свою порцию пельменей из четырех с половиной штук и теперь важно перетаскивает из комнаты в комнату свои игрушки. Или играет с котятами. И все у них хорошо, спокойно. Они еще не знают, что их ждет впереди. Последние, спокойные часы безмятежного счастья… Для них счастье – все, что происходит сегодня. А для него – то, что было вчера.

«Что же это я? Они там, а я здесь…» – удрученно думает Топ. Мысль, как выстрел в ночи: ослепила, оглушила, ударила, заставила действовать. Желая исправить ситуацию, Топ схватился правой рукой за тот пихтовый пенек, подтянулся, левой рукой ухватился за запястье правой руки. Какие-то мгновения, собираясь с силами, задержался. Затем резко дернулся, пытаясь перевернуться на бок. Кажется, получается. Вот от земли оторвались лопатки, даже приподнялась спина. Но – какой-то предел, невидимый рубеж, остановили, не пускают дальше, тянут назад. Неподвластное тело – как вагон жидкой ртути – не слушается его!

И Топ не может преодолеть непонятные ограничения в движении. Не хватает сил. Слабые руки трясутся от напряжения. Голова запрокидывается назад. Еще три-четыре секунды борьбы – и он сдается, медленно разжимает пальцы. Наверное, как утопающий, схватившись за соломинку, чувствует, что тонет. Топ отваливается назад, в исходное положение, на спину.

Едва не задохнулся от усталости, тяжело дышит, восстанавливая дыхание. Не хватает воздуха. Усилия были напрасны. Невосполнимая потеря энергии. Голова кружится. По ватному телу побежали муравьи. Раскинутые по сторонам руки онемели. Сознание заполняют отрешенность, безразличие. Не хочется шевелить даже пальцами. Он как стреляный глухарь на току, получивший смертельную пулю и упавший на спину, с угасающими глазами взирает на голубое небо.

Да, действительно, сравнение удачно, и Топ негромко засмеялся. Всю свою жизнь ему приходилось исполнять роль охотника. Стрелять в птиц, зверей, убивать живые души. Не ради спортивного интереса, а потому, что он родился охотником. Это его образ жизни, и в другой роли он не может себя представить. И вот теперь Топ пребывает в роли добычи: битой, беспомощной. Побывать в шкуре зверя, получившего смертельное ранение, удается не каждому…

В отличие от зверя Топ сам себе устроил ловушку, и вся вина за случившееся только на нем. Хотя в его положении глупо рассуждать о том, что надо было делать так-то и вот так, винить кого-то в ошибках.

Надо думать о том, как выбраться, постараться выжить. Для чего? Чтобы все повторить или свершить другие, может быть, более серьезные ошибки, промахи? Нет! Продлить свое существование ради того, чтобы твои ошибки не повторили другие. Выжить ради тех, кому нужен ты, кто помнит, заботится, ждет тебя. Потому что, если ты умрешь – сделаешь больно не себе, а тем, кто любит тебя. Так что прежде, чем сложить руки, представь лица близких тебе людей. И подумай, сколько горя ты принесешь им своей смертью.

Мысль – как удар палкой по спине. Больно, обидно, страшно. Но подстегнула к действиям: что же ты лежишь, как чурка с глазами? Давай шевелись, карабкайся, цепляйся за жизнь руками! Благо хоть они у тебя действуют. Топ повернул голову влево. Там, на расстоянии вытянутой руки лежит поваленная ветровалом пихта. Когда упало дерево? Скорее всего, в прошлом году, летом. Ржавые хвоинки успели умереть и осыпаться от времени. На сырых ветках остались тонкие прутики. Хлипкие ниточки годовой поросли, не успевшие превратиться в прочные наросты. Потянешь за них пальцами, а они рвутся, как липкая паутинка. А чтобы перевернуться на бок, нужна более прочная опора. Тугие, упругие руки-ветки – у основания ствола. Но для того, чтобы ухватиться за них, надо продвинуться на сорок сантиметров вниз. А это для него в его положении уже расстояние.

Топ зашевелил плечами. Пытался передвинуться на лопатках в нужном направлении. Но это не дало необходимого результата. Плечи двигались, но не могли сдвинуть верхнюю часть спины с места. Как будто спину ниже шеи прибили к земле прочными штырями. То расстояние, что Топ мог преодолеть в нормальном состоянии за один рывок, казалось скалой, через которую невозможно перелезть без лестницы. Он притих, соображая, что же можно предпринять в этой ситуации.

Как человек практичный, всегда привыкший надеяться только на свои силы Топ знал, что безвыходных ситуаций не бывает. Даже в тайге. В любом, казалось бы, безысходном положении всегда можно найти несколько способов, как выбраться из ловушки. Тем более – вокруг находится множество вспомогательных предметов: палки, камни, деревья, кусты, кочки, валежник, трава и даже вода. Стоит только немного подумать, как воспользоваться всем этим.

Сколько разных случаев бывает в тайге! Например, сломается лыжа. Можно прибить снизу палку, перевязать юксы на целое место, даже идти на заднике. В конце концов, остановиться и выколоть новую лыжу. Или сапог порвется. Тогда надо растопить еловую смолу, наложить заплату, стянуть тальниковыми волокнами дыру. Да мало ли способов на ту или иную «прореху»? Для того чтобы подтянуться, зацепиться, а потом перевернуться, Топ придумал еще один способ: надо просто оттолкнуться от ствола дерева вниз. От той пихты, что стояла у изголовья немного выше.

Топ протянул правую руку что есть силы, напрягся и, перебирая лопатками, пополз к поваленной пихте. Получилось! Даже небольшое расстояние в десять сантиметров казались ему однодневным переходом по скалистым перевалам. Но все же это была победа, пусть небольшая! На какой-то миг это придало силы духу, воодушевило. Отчаянно пытаясь продвинуться как можно дальше, используя силу вытянутых пальцев, Топ давил твердь дерева, пока это было возможно.

Устал… как будто вынес в перевал на плечах котомку весом в тридцать килограммов. В голове – «метельки». В висках кузнец долбит в наковальню. Затылок шумит речным перекатом. Отдыхая, на минуту раскинул руки. Пустые глаза смотрят в небо. Отрешенно. Смотрят и не видят, как по небу плывут мягкие пушистые облака.

Жарко. Сейчас Топ жалеет, что одет в теплую ватную телогрейку. Снять бы, да как вытащить из рукавов руки? Спина плотно прилегает к земле, он не может вытащить одежду из-под себя даже на несколько сантиметров. Со стороны посмотреть – лежачее огородное пугало, на палку которого надета старая ненужная рваная куртка. Хорошо ли это? Может быть – да, потому что земля сырая, а теплая одежда хоть как-то спасает от протягивающего холода. Наверное, в какой-то степени спасает почки, легкие, печень, позвоночник от переохлаждения. Но с другой стороны – жаркое солнце сверху прожигает тело знойными лучами. Поэтому все больше сушит жажда и хочется пить.

Топ пошевелил рукой, приподнял бутылку с водой. В полторашке осталось ее всего граммов двести. Много это или мало? Стакан воды. Можно ли утолить жажду? На короткое время – да, может, на час. А ему предстоит пролежать здесь неизвестно сколько. И пить хочется все больше. Была бы возможность – выпил бы целый литр или больше. Но за неимением лучшего приходится довольствоваться малым. Придется растягивать «удовольствие» на неизвестный срок. Он сделал два небольших глотка. Промочил рот, горло. Кажется, вода не докатилась до желудка. Мгновенно впиталась в пересохшие ткани слизистой оболочки рта и горла. Он только разозлил взорвавшуюся с новой силой жажду. Но придется терпеть, как бы ни было тяжко. Впрочем, это еще только начало «сухостоя». Что будет, когда опустеет бутылка?..

Нет, лучше об этом не думать. Надо «подогревать» себя хорошими мыслями. Такими, как надежда на то, что очень скоро он доберется до ручья. До которого, может быть, всего около ста метров. И Топ сделает это! Доползет до воды, чего бы это ни стоило. Ведь удалось сдвинуться на несколько сантиметров вниз. Стоит ухватиться за ветки, перевернуться на живот – и он поползет. Обязательно! Потому что знает, что на животе передвигаться гораздо легче.

Воодушевленный, протянул левую руку к поваленной пихте. Схватил пальцами жидкие веточки, попробовал подтянуться. Но они оказались настолько хлипкими, непрочными, как тело дождевого червя. От небольшого усилия, отмершая склизкая кора тут же отстала от некогда прочных тканей. Как только что пойманная рыба из руки. Чтобы зацепиться крепко, плотно, у основания сучка, надо продвинуться еще около двадцати сантиметров. Это несколько охладило пыл. Теперь отталкиваться не от чего. Ствол пихты отодвинулся назад на расстояние вытянутой руки.

Добиться скорой победы ему не удалось. Но и отчаиваться не надо. Можно придумать что-то еще. Например, опять же по-обезьяньи, взять в руки палку и, упершись в ствол дерева, толкаться ею.

И вновь – напряжение, упорство, сопротивление. Результат не заставил себя ждать. Плечи продвинулись еще на несколько сантиметров. Еще один маленький успех. Но все же недостаточный для победы. Пальцы скользят по мокрым веткам. Тонкие волокна рвутся. Для достижения желаемого результата не хватает вытянутой ладони. Расстояние в одну ступню.

Обидно, что Топ не может преодолеть два дециметра за одно дыхание. Но это так. Голова и туловище расположены под некоторым углом, вниз. Он чувствует, что лежит в «сломанном», изогнутом положении. Топу удалось продвинуть позвоночник в сторону. Теперь, недвижимым местом, «прикованным металлическим стержнем к земле», оказалась поясница, которую, кажется, не сдвинуть никакими способами.

Силы опять покинули его. Пока шевелился, толкался, подтягивался, изнемог от напряжения. Мышцы рук налились свинцом. Ноги гудят как электрические провода. В голове шумит. В висках «долбит». Не хватает дыхания. От недостатка кислорода темнеет в глазах. Сознание заполоняют настойчивые мысли: только бы лежать, не двигаться, закрыть глаза и наслаждаться полным покоем. Они так сильны, что Топ не может с ними не согласиться. «Немного полежу, а потом придумаю что-то еще», – думает он и, прикрыв лицо от комаров, быстро погружается в забытье.

…Медленно возвращаясь в реальность, Топ открыл глаза. Что это было? Сон? Последствия шокового состояния? Не помнит, что снилось. Какой-то черный сумбур: бегающие тени, грязная вода, крутая гора. Успокаивал себя, что все – только сон, и стоит открыть глаза, как Топ очнется у себя дома, на диване. Так было не раз, когда ему снился кошмар. Но…

Когда открыл глаза, долго смотрел на высокие пихты, склонившиеся кусты, вытянувшиеся солдатиками травы. Тайга «разговаривает» на всевозможные голоса: пернатый мир славит продолжение жизни. Все так же где-то далеко (с каждым часом все дальше) журчит ручей. А по макушкам деревьев прыгает легкий ветер-верховик.

Топ вспомнил, где находится. В глазах на мгновение потемнело, но прояснилось. Светит солнце. Яркое, лучистое, как луч галогенового прожектора. Кажется, что небесное светило зацепилось за макушку острой ели и не желает соскальзывать с дерева. Еще немного – и упадет с высоты в лохматую пасть хитрого зверя. В действительности солнце потихоньку, с каждой минутой опускается вниз к горизонту, наплывает на колкие ветки высокого дерева. И в этом есть какая-то неизбежная закономерность: пройти сквозь дерево до самой земли, раствориться в густой чаще и привести за собой ночь.

Солнце разбудило Топа. Настойчиво растопило «липкий мед» на сомкнувшихся веках, раскрыло глаза, привело в чувство: не спи, человек, жизнь проходит!

Топ, как в коматозном состоянии: ни дать ни взять. Даже не может повернуть голову. Только с помощью ладоней. Он долго смотрел сквозь прикрытые ресницы на белесое, играющее в лучах светила пространство. Потом постепенно начал приходить в себя, проснулся. Трезво оценил ситуацию.

Лежит головой на восток. Солнце бьет в глаза, садится на западе. Это что, уже вечер?! Живо схватился за резинку, вытащил часы, вздрогнул, не поверил глазам: половина шестого! Вот это да! Проспал шесть часов! Много ли, мало?

Но день прошел… А он все так и лежит на том месте, куда упал. Только чуть сдвинулся в сторону, вниз. Даром прошло столько времени!.. За шесть часов можно пройти до тридцати километров, да еще с котомкой за плечами. Впрочем, это «на ногах» пройти. А Топ – на спине.

За день его состояние не изменилось. Двигаются только руки. А ниже плеч – тишина. Чувствует ноги, но не может ими шевелить, так как они не подвластны его воле. Отсутствует прежняя чувствительность. А ощущение нижних органов такое, как будто тело отбито или передавлено тяжелым грузом. В общем, все по-старому, как и несколько часов назад.

Он теперь твердо уверен, что не встанет без посторонней помощи. Внутри него произошло что-то непоправимое. Восстановиться один здесь он не сможет. Надо ждать помощь, которая придет неизвестно когда. Да и придет ли вообще? Может быть, к тому времени, когда он уже умрет.

Первая его мысль: как там, дома? Светлана, наверное, начала волноваться, но не больше. Были случаи, когда он не возвращался домой к положенному сроку. На то были разные причины. Либо охотничья удача приносила фарт, и он разделывал добычу. Или по каким-то непредвиденным обстоятельствам (сбился, скололся, заблудился в незнакомой тайге при плохих погодных условиях) оставался ночевать у костра еще на одну ночь.

Они там, дома, еще не знают, что он лежит здесь в недвижимом состоянии. Все у них происходит в обычном ритме. Просто живут нормальной, простой, счастливой жизнью.

Светлана начинает сердиться: обещал прийти вовремя, к пельменям, но просрочил. Ворчит: «Я тут, видите ли, разбиваюсь перед ним, готовлю. А он по тайге прохлаждается. И носит его где-то нелегкая!» Конечно, в голове проскальзывают тревожные мысли… Ведь тайга – не проспект Мира в Красноярске. Если на улице упал, все равно помогут подняться на ноги, окажут помощь или вызовут «скорую». Но в ее сознании нет и предположения, насколько все серьезно может быть. Наверно, она уже сходила к его родителям, рассказала свекрови, что сын и муж не пришел в назначенный срок.

Людмила Матвеевна, как всегда, успокоила: «Что с ним может случиться? Ближе к вечеру, глядишь, и подъедет». А отец, Гаврилыч, вообще равнодушно махнет рукой: «Что суетитесь? Может, зверя добыл, управляется с мясом». И она на какое-то время успокаивается. Надеется, что Топ приедет ближе к вечеру, ночью. К утру – обязательно, потому что завтра, к половине восьмого, ему на работу. Успокоила себя, начинает управляться с хозяйством. А сама вздрагивает, выбегает на каждый звук на улице, на скрип двери: не приехал ли? И так будет всю ночь, до самого утра. А утром…

Что будет потом, Топ не может себе представить. Конечно, его будут искать, но найдут нескоро. В поисках поможет Кирилл. Он один знает солонец. Но из города брат приедет только в субботу. А до субботы еще три дня. Как три года. Нет, Топ не доживет до этого времени. Просто физически не сможет справиться с подступающей смертью. Но лучше об этом не думать. «Гнилой» настрой расслабляет силу духа. Опять яростно кусают комары.

Комары наседают, ближе к вечеру всегда так. Да и погода портится. Об этом говорят вон те фиолетовые тучки, что крадутся из-за перевала к солонцу. Добра не жди. Может задождить на день, два, три. Топ, конечно же, промокнет полностью. Лежит под открытым небом. Его не спасут вот эти редкие ветки пихты. Было бы лучше, если б он лежал с другой стороны дерева. Там, между тремя деревьями дождь не достанет, так как над «треугольником» завис лабаз. А на нем – капроновый непромокаемый рукав (брезент).

Впрочем, до утра дождя не будет. Слишком славно, громко и уверенно поют птицы. А они в погоде не ошибаются никогда. А к утру Топ перелезет в район «треугольника», и его не будет мочить. Как сделает? Пока не знает. Но твердая уверенность, что найдет выход, не покидает сознание. Топ сильный, жилистый, предприимчивый. Что стоит приподняться на локтях, перевернуться на живот и отползти какой-то метр?! Это для него сущие пустяки!

А сейчас ему хочется пить. Только подумал – и жажда щупальцами спрута скрутила его шею. Язык и горло горят, будто в рот засунули паяльник или какой-то злодей насыпал в рот ведро раскаленного песка…

Топ приподнял бутылку, встряхнул содержимое. Прозрачная влага растеклась по стенкам емкости. И не видно, что там она есть. На глаз Топ попытался разделить воду на два раза, чтобы выпить половину. Получается, что можно сделать только один большой глоток. А второй оставить на потом. Когда наступит «потом»? Ночью? Утром? Или вообще никогда?!

Вода растеклась приятным влажным облаком и тут же впиталась в язык, скользнула где-то по горлу и растворилась, как будто ее и не было. Не принесла сил, а лишь слегка усилила жажду. Выпить еще хоть один глоток воды или оставить на утро? «А наступит ли оно, это утро? – вопрошает мозг. – Пей до дна, дольше протянешь». «Нет, не слушайся, – настойчиво приказывает опыт. – Оставь воду до утра – и ты поймешь, кто был прав».

С большим трудом, едва не поддавшись соблазну, Топ закрутил пробку на бутылке, отложил в сторону. Начал успокаивать себя благими мыслями: «Ночь будет свежей, прохладной. Воздух насыщен влагой. Если дышать равномерно, спокойно, может быть, это хоть как-то восполнит недостаток воды»… Топ понимал, что сочиняет белиберду и дыханием не напоить тело водой. Но ему так хотелось верить в это (он заставил себя поверить), что обнадеживающая мысль выплеснула из «потайного ларца» некоторую часть адреналина в кровь, который в свою очередь призвал разум к действиям.

«Так что же я лежу как мешок… с кишками? – вспыхнул Топ пламенем костра. – Время идет, а я валяюсь, и никаких сдвигов!» Вспомнил, что хотел перевернуться на левый бок. Потянулся рукой, нащупал палку, которой доставал бутылку. Вдруг мелькнула мысль, что надо себя подважить, протолкнуть «обезьянье оружие» себе под поясницу, и методом рычага приподнять, сдвинуть собственное тело немного вниз. Тогда ему хватит расстояния вытянутой руки, чтобы зацепиться за ветки поваленной пихты у основания.

Но как вернуться в исходное положение? Топ лежит изогнутый, головой вниз, как переместился в обед. Для того чтобы просунуть под спину палку, надо лечь ровно, даже несколько выше, чтобы видеть и контролировать свои действия. Опять на помощь пришел «обезьяний метод». Он уперся торцом палки в ствол поваленной пихты, собрался с силами и в одну секунду передвинулся наверх. Действие вызвало подобие улыбки: «Вот, начал привыкать. Так, глядишь, „мытьем да катаньем“ приспособлюсь, – и тут же горько усмехнулся: – Эх, дожил… Возвращаюсь к далеким предкам…»

Опять небольшой отдых, восстановил дыхание, собрался с силами перед следующей «операцией». Какое-то время решал, где лучше протолкнуть палку: под поясницу или крестец. Под позвоночник палка пролезет, потому что есть некоторая «слабина». А таз лежит на земле плотно, и потребуется больше усилий… Предположения оправдались. Ему стоило больших трудов, методом «тяни-толкай», запихнуть своеобразный рычаг (теперь уже вагу) под себя. И только потом, после продолжительного отдыха пробовать осуществить свое намерение.

Но каково же было разочарование, когда Топ понял, что переворачивать свое тело собственными руками без точки опоры – бесполезная трата времени. Да, он мог приподнять палкой самого себя на небольшую высоту. Но продвинуть недвижимую массу плоти не мог! Посмотреть со стороны – смешно и грустно. Вспомнил фильм, как барон Мюнхгаузен вытаскивает из болота себя и коня за волосы… Не веря сам себе, Топ дергал палку вверх, в сторону еще и еще раз. Но очень скоро убедился в пустой затее, бросил бесцельное занятие. Опять раскинул по сторонам руки и «пусто» уставился в небо невидящими глазами.

Все, что он предполагал достичь, – невыполнимо. За весь день Топ не продвинулся ни на сантиметр. Над головой – те же деревья. Вокруг знакомые кустарники. Все так же в недалеком ложке шумит свежий ручей… Стоит только подумать о воде, как жажда страшной силой переполняет все его тело. Он старается не думать о воде, но трепещущее сознание не устает напоминать: пить! В какой-то момент решается допить последний глоток, трогает рукой «полторашку»… И лишь только огромным усилием воли останавливает себя: «Нет!» Надо оставить воду до утра. Пусть это будет стимулом к движению, подталкивает хоть к какому-то действию.

И тут вспомнил, что рядом, вон на той кочковатой поляне, есть небольшие приямки с водой. В общем-то, и назвать их приямками нельзя. Так себе, маленькие, размером с ладонь лужицы, с затхлой болотистой жидкостью. На языке местных охотников – мочажина. Небольшое зарастающее болотце, каких в тайге десятки, сотни. В них скапливается дождевая вода.

Всегда, когда Топ подходил к солонцу, под ногами хлюпала вода. В некоторых местах приямки были глубоки, до нескольких десятков сантиметров. Не единожды Топ проваливался в полсапога, а потом чертыхаясь вытаскивал ногу, облепленную налипшей грязью.

Эта полянка создавала некоторые неудобства при передвижении. Последние метры перед лабазом надо проходить с повышенным вниманием, смотреть, нет ли на лизунце зверя. И очень неприятно, когда все внимание направлено вперед, а в это время твоя нога с непростительным чавканьем утопает по щиколотку и «предает» тебя всей округе. Были такие моменты, что от подобного шума, испугавшись, с солонца уходили козы. Тогда Топ, ругаясь, проклинал болотину. Теперь же она, «родная», может напоить его водой. И пусть в этих лужицах по горсточке живительной влаги. Можно подождать, когда вода выступит из-под земли еще и еще.

Топ раскопает ладонями небольшую ямку, подождет, когда она наполнится, отстоится, а потом вволю напьется. А то, что болотистая жидкость имеет некоторый привкус затхлости, не беда. В тайге грязи не бывает. Так говорят охотники. То, что идет от земли, имеет священную чистоту. А мочажина эта, вот она, совсем рядом. До нее – метров десять, не больше. Нормальному, здоровому человеку стоит сделать несколько шагов, и он у воды. А сколько сил и времени потребуется ему?

Доползти до воды, напиться, а там будет видно. Но, чтобы передвигаться, надо перевернуться на живот. А для этого необходимо ухватиться за ветки поваленной пихты. Значит, все сначала. Какой-то замкнутый круг. Ни начала, ни конца. Целый день одно и то же: высокие ветки пихты, до которой нормальному человеку дотянуться – раз плюнуть. Тогда почему же Топ не может это сделать? Кто увидел бы со стороны, засмеял. Может, ему не хватает сил? Наверно. После последних попыток добраться до поваленной пихты у него нет никакого желания даже шевелить пальцем.

Состояние такое, будто на него упала старая, отжившая лесина. Все тело сдавлено огромными тисками. Каждый мускул налит чугуном. А голову, кажется, прибили к земле метровыми гвоздями. Вот бы немного отдохнуть, хоть немного, какой-то час. Восстановить силы, как это было днем. Тогда можно действовать. Потом он обязательно добьется своего, перевернется на бок и поползет. Вперед, через мочажину, к ручью, а дальше – своим приходным следом.

Но об этом лучше сейчас не думать. Закутаться как можно плотнее, спрятать открытые части тела от комаров и гнуса. Забыться под теплыми лучиками заходящего солнца. Так хорошо нежиться в его сейчас уже не жарких потоках. Впитать в себя всю энергию светила, вобрать могучие силы Вселенной на ночь.

Предстоящее время суток в тайге будет прохладным, от земли натягивает сыростью. Но надо обязательно перевернуться на живот и коротать ночь лицом вниз, тогда холод «не достанет» позвоночник и жизненно важные органы: почки, печень, легкие. Не заболеть бы.

Топ закрыл глаза. И сразу же закрутился в убаюкивающих танцах сладкого забытья, потом словно провалился в бездну, где нет ни сна, ни покоя. И вдруг резко очнулся, как будто кто пропустил через мозг электрический разряд. В этот раз мгновенно открыл глаза, осмотрелся. Все те же деревья вокруг, притаившиеся кустарники, напитанные влагой травы. Темные силуэты недалеких лохматых кедров – как казаки в папахах, такие же строгие и гордые. Вдалеке засыпает говорливый ключ.

Сознание работало «на прослушку». Тело отдыхало, а мозг настороженно караулил (слушал) окружающий мир. Топ приучил себя контролировать. Это чувство не единожды предсказывало ему несвоевременное появление какого-то живого существа и возможных погодных изменений… Опытный охотник, как зверь, знает правило: отдыхай, но шкуру свою береги.

Глубокий вечер. Воздух напитан влагой и тишиной. Дремлют уставшие за день деревья. В смолистых ветках загнездился ветер-лихоманец. Небо затянуто серым дымом облаков, кажется черным. В редких прорехах туч видны блеклые звезды. Значит, он был прав: погода переменится.

Потянул за резинку, вытащил часы. Долго смотрел на темный циферблат, но так и не мог понять, сколько времени. Плавают стрелки в глазах. От усталости, а может, от обезвоживания. Вспомнил о спичках, полез правой рукой во внутренний карман. Долго пытался зацепить слабыми пальцами неподатливый коробок. Наконец-то вытащил, долго открывал. И не переставал удивляться, почему сильные пальцы стали ватными, непослушными? От нервного напряжения, наверное. А далее было еще хуже.

Открыл коробок, но не смог зацепить пальцами ни одной спичинки, как бы ни старался. Да, он чувствовал подушечками тонкие прутики. Не хватало сил их сдавить. В какой-то степени это походило на работу с капканом: пытаешься разжать стальное орудие лова, но пружина так крепка, что невозможно развернуть дуги.

Сопоставление удивило: как так может быть, что он не может зажечь спички? Такого не было. Может быть, пальцы замерзли? Такое тоже бывает, особенно после купания в холодной речке. Или когда попадаешь в кить – снег с дождем и ветром. Намерзнешься так, что, пока не отогреешь руки в карманах, невозможно открыть дверь в избушке. Но нет. Здесь что-то не так. Руки теплые, даже горячие. И погодные условия далеко не осенние или даже зимние.

И Топ высыпал спички себе на ладонь, хотел взять «серянки» с руки. Но и здесь та же проблема. Да еще и спички просыпались с ладони. Какая-то часть упала на грудь, другие улетели на землю. Как человек бережливый, предусмотрительный Топ стал собирать их: пригодятся разводить костер. Хотя был не уверен, удастся ли в таком положении развести огонь. Но опять не мог зацепить пальцами ни одну из спичек. Тут же нашел другой выход: подставил коробок и осторожно стал заталкивать пальцем спички. Ему удалось собрать пять или шесть штук. На остальные не хватало сил.

Отдыхая, опять расслабленно раскинул руки в стороны. Тупо уставился в чугунное небо. Сколько сейчас времени? Ему так и не удалось узнать. Не смог рассмотреть на своих фосфорических стрелках нужные цифры. А зачем? Время сейчас все равно не играет какой-то роли. Может быть, сейчас час или два ночи. Сутки как он упал с лабаза. Двадцать четыре часа: это много или мало? Об этом он будет судить потом. Если «потом» наступит! Найдут ли его живым? И вообще – найдут ли его…

Люди… Как они далеки и недосягаемы… Родные, знакомые, друзья, близкие. Они еще ничего не знают, и поэтому, наверное, никто не думает о нем. Что такого в том, что Топ ушел в тайгу на некоторое время? Так было много раз. Еще не вышло время его возвращения.

Единственная, кто сейчас переживает, волнуется, Светлана. Она уже поняла, что, возможно, что-то случилось. Потому что самый поздний срок, когда муж должен был прийти, – сегодняшний вечер. Не позднее одиннадцати часов. Сумерки. Час пик для охотников. Когда любой из людей тайги старается вернуться в родные стены без «посторонних глаз».

Завтра утром, в половине восьмого, ему на работу. Сейчас далеко за полночь. Света не спит, слушает каждый звук. Скрипнет ли калитка, защелкают ли по тротуару негромкие, но твердые шаги? Наверное, на кухне горит свет. Жена знает, что все равно вставать. Она только и ждет момент, когда надо вскочить. Еще не дождавшись, когда он постучит в дверь, бросится в сени, чтобы скинуть крючок и впустить его в дом. У нее уже приготовлены для него сердитые укоры: «Где был? Почему так долго? Дня не хватает?» и прочее. В общем, обычные слова и строгое лицо, когда Топ возвращается несвоевременно.

Но это только внешние проявления переживаний и ожидания. Удел любой жены охотника – мучиться в его отсутствие, думать, ждать. А при встрече выказать недовольство, в то время как душа ее ликует от радости: вернулся! И вот уже умывальник заполнен теплой водой, на столе стоит горячая еда, а в комнате приготовлена белоснежная постель. И улыбается она ему так, как будто они только встретились, ласково смотрит в глаза. Что-то торопливо, невпопад рассказывает о том, что было в его отсутствие. Видно, что очень волнуется, как ребенок, не может сдержать эмоций. Это все волнение от встречи, которое проявляется только при настоящей любви. И понимает она его с полуслова. Старается угодить, чтобы ему было хорошо. Пусть даже один день, который он пробудет дома вместе с ней, в семье. Потому что это и есть счастье: просто быть вместе.

Наверно, это состояние характерно для всех жен, чьи мужья постоянно рискуют своей жизнью. Расставания всегда несут остроту ожидания: переживание, напряжение, волнения, может быть, даже страх. И так всегда, когда его нет дома. Любая глубоко уважающая себя жена охотника знает про своего мужа все, что он делает в тайге. Куда пошел, с кем, зачем, как будет промышлять, что ловить и прочее. Вплоть до того, сколько будет выпито водки. А если где-то рядом возникнет особа женского пола, она выскажет это ему тогда, когда он, возвратившись, едва успеет переставить ногу через порог…

Без всякого сомнения, каждая из женщин уверенно могла бы заменить место напарника. Вместе с мужем ходить на охоту, рыбалку, в горы. Да и вообще – быть рядом верным, надежным помощником. Если бы не заботы житейские: дети, хозяйство, работа. Видимо, таков удел женщин – быть просто умницей, надежно и преданно «закрывать тыл», в то время, когда суженый находится вдали от дома. И еще немаловажно уважать мужа. Умная жена охотника никогда не скажет: «А мой марал опять рога в горы попер!» Такая женщина никогда не подведет, не опозорит мужа в кругу знакомых, друзей. Не выставит себя напоказ. Промолчит, когда наступает пора высказаться ему, и всегда поддержит его.

Топ знает таких женщин. Первые из них, конечно же, мама, Людмила Матвеевна и Светлана. И конечно, жены братьев, друзей, товарищей, просто знакомых. Верные подруги людей, связанных с тайгой. И как далеко до них женам городских охотников! Может быть, не всем. Сказать эти слова – значит обидеть несколько десятков тысяч представительниц слабого пола. Такому утверждению необходимо подтверждение, хоть какое-то доказательство. И оно у него есть. Поэтому переходим к новой главе повествования.

Люсьен

В горах погода «ломается» быстро. Ласковое солнышко за несколько минут могут закрыть черные грозовые тучи, пойти дождь. И наоборот. Когда весь существующий мир пропитан скверной мокретью, вдруг дыхнет с востока свежий бриз. За ним, как от властной руки невидимого дирижера, разорвутся об острые вершины гольцов мрачные облака. Как мука сквозь сито, просеется туман, и игривое небесное светило вновь озарит все вокруг, будто не было проливного дождя, пронизывающего холода и ледяного ветра. И появляется желание хоть ненадолго задержаться в мире грандиозных альпийских лугов и величавых вершин.

В этот день все было как обычно. Тихий августовский рассвет. Чистые рубчатые пики гор на горизонте. Поникшие, спокойные пихты. Ритмичные напевы желтобрюхой трясогузки. Безоблачное бирюзовое небо прекрасно, как набухший, напитанный соками земли лепесток эдельвейса в весеннюю пору. Казалось, что грядущий день будет погожим, ласковым и спокойным, как речной плес после каменистого прижима. Но это предположение оказалось неубедительным. Зная верные признаки перемены погоды, Топ заволновался: может, спуститься с гольца вниз, пока не поздно?

Первое, что насторожило, – солнце. Алое, как умирающий лист рябины, едва приподнявшись от линии горизонта, небесное светило покрасило Восточно-Саянские белки в матовый цвет. Это явно предвещало порождение многочисленных облаков. В курумниках тревожно «затукал» шадак – сеноставка, лесная пищуха. Ныряя на камни и вновь взмывая в небо с убедительным посвистом, заметались над пиками три могучих орлика. Каменный ключ загрохотал внизу.

Признаки резкой смены погоды испортили настроение. Работы осталось не так много: закрыть зимовье целлофаном, забросать крышу землей да установить печь. Все остальные недоделки можно будет сделать потом, под сухими сводами жилища, в тепле да благоденствии. Свободного времени было предостаточно, впереди – три полных дня. Бросать дело недоконченным, оставить открытым сруб – значит, не сделать ничего. Когда еще Топ подменится на работе да поднимется на Московский голец, чтобы доделать начатое! Не раньше середины сентября, после того как выкопают картошку. Но тогда, через месяц, на этой высоте будет достаточно холодно, выпадет снег.

И он решил остаться и завершить дело. Плевать на непогоду! Ночь Топ будет спать уже под крышей избы. То, что будет сделано сегодня, не надо оставлять на будущий год. Так значит, топор в руки – и ну тесать доски! Работать до тех пор, пока суровое молчание гор не наполнится грозным гулом будущего урагана.

Работа спорилась. Корявые пихты в умелых руках быстро превращались в ровные половинки. Колотые доски в течение минуты обрамлялись острым жалом топора. Три с половиной часа – и покатая крыша с напуском закрыла свежий сруб. Еще какое-то время нужно на то, чтобы наложить целлофан да закидать землей. И в утлом помещении не стало видно кудрявых облаков. Установить печь – пятиминутное дело. Четыре гладких камня-окатыша с ручья, три колена на патрубок, сучья как порох – и вот из трубы повалил под гору густой, едкий дым.

«Теперь мне не страшен серый волк!» – нахваливая себя, подумал Топ и посмотрел на ближний пик Москвы. Над покатым гребнем закумарился легкий туман, как будто кусок мокрой ваты прилип на глыбы курумов. Знать, точно собирается дождь, не зря утром тарахтел шадак. Но теперь все прочие работы приходятся на внутреннее помещение избушки. Осталось прибить нары, вытесать и навесить дверь. А потом: полочки, вешала, стол, да, может, положить несколько досок на пол. За два оставшихся дня он должен успеть сделать все вплоть до заготовки дров. Иначе зачем тогда ходить в тайгу?

Последующие три часа после обеда прошли в размеренном труде. Теперь Топ не торопился. Погода благоприятствовала ему, время, казалось, шло медленно, как утренний туман, который в ожидании ветра медленно стекает вниз по ущелью. Так бывает всегда, когда ладится дело да уверенно вбивается гвоздь. К четырем часам были готовы нары. Дело осталось за малым: подогнать, сколотить, навесить дверь – и можно ночевать.

А между тем погода отвратительно сломалась. С запада, пересвистываясь в скалах и курумниках, налетел резкий, порывистый ветер и принес в своих руках плотные массы стальных облаков, насквозь пропитанных водой. Сначала по горячей трубе «пахнули» и сразу испарились несколько мелких капель дождя. А затем вдруг, как из цистерны, полили нескончаемые, сплошные потоки водяной купели. В данном случае сравнение «льет как из ведра» не подходило. Лучше сказать: обрушился Кинзелюкский водопад, есть такой в Восточных Саянах, на высоте триста метров. Топ ждал грозы с беснующимся ветром, выстрельными вспышками молний, с последующими контузиями грома. Но такового не было.

Шел проливной дождь и постепенно угомонился в мокреть: мелкую, как болотная мошкара, водяную пыль, которая заполонила все пространство существующего мира гор. Вода повсюду. В воздухе, на отяжелевших ветвях деревьев, осклизлых камнях, пропитанных чавкающей жидкостью колодинах. Даже, кажется, что вода настойчиво затекает в новую избушку.

Топ находится высоко в горах, на одном уровне с дождевыми облаками. Если сказать точнее – в грозовых тучах. Поэтому здесь, под вершиной гольца воздух насыщен стопроцентной влажностью, которая проникает во все щели. Даже жаркая печка не может высушить воздух. В избушке осклизлая прель, болотная сырость. Дышать трудно. Если сидеть лицом к печи, лицо будет сухим, а волосы на затылке – влажными. Что поделать? Таковы особенности климата в горах, и с этим надо мириться. Топ сам, своими ногами поднялся на высоту двух километров и сделал выбор. Изба построена. Значит, надо привыкать к новым условиям обитания.

А между тем настроение Топа упало, как и атмосферное давление. В такую погоду ничего не хочется делать. Прилечь бы на нары да уснуть до утра. В такие минуты почему-то всегда вспоминается дом, приятное общение с родными. Но сегодня Топ один. Значит, не надо кваситься, как тухлая капуста. Сам выбрал одинокий путь. Так и надо уметь жить в любых условиях тайги с достоинством.

Впрочем, Топ давно привык к одиночеству. И надеется только на свои силы. Знает, что сейчас повода для «носовых выделений» нет. Надо просто напиться горячего «купеческого» чая. Бархатистого – как жарок на лугу. Золотистого – как вечерний закат. Душистого – как распустившийся хмель. Выпить пару кружек, взбодриться его живительной силой и забыть все мелкие, пустые мысли. На часах время – пять, до вечера надо использовать с толком каждую минуту. За три-четыре часа Топ успеет подогнать доски к двери и навесить ее в проход. Все-таки спать в закрытом помещении будет уютнее и теплее, чем у костра.

Он взял котелок, вышел из избушки. Вокруг хмуро, темно, как поздним вечером. Густые черные облака закрыли все пространство, не виден даже ближний низкорослый кедр. А до него не более пятнадцати метров. Под ним, чуть в стороне, вырывается из-под курумника небольшой, но сильный родник, который и измеряется всего расстоянием семь-восемь метров. Коротенький ручеек, источник жизни. Родился и тут же пропал в черной россыпи. Не замерзает в зимнее время. И названия нет этому источнику. А какое большое значение родник имеет для него! Поит, кормит! Чужому человеку тяжело найти спрятанное зимовье без следов воды.

В воздухе все так же парит пряная мокреть. Как будто мириады мошек танцуют последний танец над костром. Воздух стоит. Тучи зацепились за острые отроги. Чтобы их сдвинуть с места, прогнать прочь, нужен постоянный ветер. Но его нет. Резвый шалун уснул в глубоком распадке. Значит, завтра погода не изменится. «Обложило, – говорят старожилы-охотники в таких случаях. – Как медведя в берлоге!» И похолодало. Вполне возможно, что к утру прокинет снег. А Топу что? Все едино: что дождь, что снег. Теперь он под крышей, в избушке, где сухо и тепло. Домой выходить только послезавтра. А знакомый путь Топ знает без компаса.

Вот наконец-то дошел до родника, зачерпнул воды. Поднес к губам закопченный котелок, сделал несколько глотков. Эх, хорошо! Вкусно, холодно, аж зубы сводит. Как время меняет многое в природе… Когда-то, миллионы лет назад, на этом гольце был вулкан, а теперь из недр льется ледяная вода. Непонятны и прекрасны дела твои, мать-природа! Сколько загадок! Чтобы узнать все тайны, не хватит ума всех будущих поколений.

Топ пошел назад, сделал несколько шагов, но остановился. Где-то в стороне вроде как разговор людей. И будто плачет кто. Показалось? Какое-то время Топ молча, в напряжении стоял на одном месте. Крутил головой по сторонам, насколько это позволяли шейные суставы. Приподнимая то одно, то другое ухо, слушал тайгу, не повторятся ли необычайные звуки вновь. Но вокруг тишина. Только где-то в логу приглушенно под курумником гремит ручей, да тяжело шлепают с деревьев на мох крупные капли мокрети. Прошла минута, вторая. Он успокаивающе махнул рукой: «Да кто тут может лазить?» И спокойно пошел к избушке.

Несколько метров до зимовья. Он слышал только естественные разговоры высокогорной тайги. Даже прожорливая печка старалась показать ему свое настроение: «Давай, хозяин, бросай в меня дрова! Я очень быстро вскипячу тебе воду!» Топ терпеливо ждал, когда закипит чай. Но случилось такое, что заставило его ястребом вылететь из избушки: где-то рядом, чуть ниже, наискось, справа кто-то рубил дрова.

Это было так неожиданно, что последующие две минуты Топ стоял у стен своего свода жилища как пришибленный. Все думал: не послышалось ли ему? Нет, не обман слуха. Вот тут, может быть, в сотне метрах от него, внизу, настойчиво стучал топор. Раз за разом, твердо, уверенно, постоянно. Удары отдавали звоном – значит, рубили сушину. Скорее всего, на дрова. Кто-то хочет развести костер, вскипятить чай или даже ночевать? На эти вопросы Топ желал знать ответ как никогда, потому что новоявленные соседи были очень некстати. Ему не хотелось раскрывать секрет местонахождения своей избушки для постороннего глаза.

Что делать? Зайти назад, в зимовье, переждать, пока люди уйдут? А если не уйдут, останутся ночевать, а потом все же наткнутся на зимовье? Топ стоял и думал. А человек внизу рубил дерево. Теперь уже достаточно долго, чтобы понять, что топор работает по толстой лесине. Пришелец хочет нарубить дров как можно больше, с запасом. Значит, готовится ночевать. От этого вывода у Топа опустились руки. Постройка избушки заняла слишком много сил, времени. И вот так, в один раз, кто-то найдет ее. Но кто же это? Об этом стоило знать.

Топ решил спуститься вниз, убедиться. Посмотреть на человека со стороны, из густой подсады пихтача, а самому остаться невидимым. Подобное желание, как запах меда для медведя. Не остановить. И не раздумывая, он осторожно зашагал по мягкому мху вперед, на звуки. Подойти «под топор» не составило большого труда. Под босыми ногами перина растительности не предаст его крадущиеся шаги. Густые облака отличная завеса в тайге. И вот Топ – в пяти метрах от пришельца, за стволом дерева.

То, что предстало его любопытному взору, только усилило недоумение. На краю небольшой россыпи, под двумя корявыми, разлапистыми кедрами какие-то люди устанавливали стан. Топ не знал их и предположил, что это небольшая группа сезонных туристов, любителей отдохнуть на лоне природы.

Здесь необходимо пояснение, что своим месторасположением гора Москва создает отличные условия отдыхающим. Будь то местный житель или закоренелый горожанин. Для этого и надо всего лишь иметь в своем распоряжении хоть какой-то вид транспорта. С юго-западной стороны московского гольца к одному из отрогов подходит вполне нормальная насыпная дорога, способная пропустить по своим рытвинам любой классический жигуленок, не говоря уж о машинах повышенной проходимости.

Люди пользуются этим обстоятельством, приезжают до Нырдинского перевала, оставляют технику и в течение дня посещают один из красивейших белков Восточного Саяна. Здесь можно не только полюбоваться красотами и величием горных вершин, но и провести время с пользой. Нарвать в северном каньоне, на берегах мертвого вулканического озера, под западной вершиной, чудодейственный золотой корень, по-научному – радиола розовая. И всего-то за четыре часа вразвалочку. Вполне понятно, что такой достаточно легкий путь стал доступен многим.

Ряды «любителей природы» живо пополнили «народные целители», ради наживы уничтожившие богатейшие плантации целебного растения. В последние годы, после нашествия «саранчи», редко кому из настоящих любителей природы удается собрать два-три килограмма золотого корня для себя. «Двуногие хапуги» испоганили, загубили еще один девственный уголок: вырубили в Нырде тысячи гектаров леса, где сплошные кедрачи, на «деловую древесину», вытравили рыбу из рек, прогнали с мест обетованных дикого зверя.

Скорее всего, новые люди были из числа любителей покорить легкодоступные вершины московского гольца. Они успели подняться по отрогу до каменистых курумов, а потом попали в непогодь. Несведущему человеку, впервые попавшему в горные места, заблудиться в облаках – дело нескольких минут. Торная тропа на озеро проходит несколько выше кедровых колок, где Топ обустроил свою избу. В ясную, солнечную погоду, при стопроцентной видимости пройти в каньон и обратно может любой человек. И другое дело – попасть в непогодь, как сейчас, когда ничего не видно…

Его предположения оказались верными, Топ не ошибся. Об этом говорила представленная его взору невеселая картина заблудившихся путников. Тот, кто рубил сухостоину, был высок ростом, плечист, жилист или, как говорят местные, «не выболел».

Но то, как этот здоровяк держал в руках топорик, замахивался им и как наносил удары, можно было с твердой уверенностью сказать, что «добрый молодец» живет в городе, в панельном доме на девятом этаже. И для того, чтобы свалить эту пихтовую сушину диаметром около двадцати сантиметров, потребуется еще около часа. Да и первое оружие охотника – топор, что был в его руках, назвать оным было нельзя. Так себе – небольшая тяпка, чем можно только тесать лучинки для растопки. Или, как говорит старожил-промысловик Никита Власович Столбиков, «таким топориком только вшей на голове чесать». И эта «тяпка» должна была очень скоро сломаться, потому что топорище в месте насадки имело толщину не больше трех пальцев. Несомненно, топор был куплен в каком-то хозяйственном магазине города, перед самым выездом в тайгу.

Другое оружие – два карабина с оптикой, стояли под стволом кедра. Топ сразу понял, что оба ствола – из класса самозарядных. Не чета его «колхозной тулке», которая способна стрелять на расстояние полета брошенного камня.

Еще один турист на большом открытом камне, среди россыпи, пытался растянуть палатку. При этом парень тщетно хотел воткнуть в мох стальные штыри для поддержки основания брезентового жилища. Но они никак не хотели втыкаться в каменную основу. Во время этих мучений страдалец хмуро напевал себе под нос унылый мотив во спасение чьей-то души среди «погибельных скал»…

Третий человек, с хмурым лицом, перебирал содержимое котомки, что-то выискивая на ее дне. Четвертый представитель отряда туристов сгорбился над пестрой поклажей, что-то приговаривая себе под нос. В какой-то момент он на миг приподнял голову: из-под легкой косынки выскользнула небольшая желтая прядка волос, что тут же навело на мысль, что это – особа женского пола.

Предположение быстро подтвердилось. Прошло несколько секунд, девушка встала, повернулась к рюкзаку, достала из него бутылку с водой и вновь присела у мешка. Топ предположил, что она готовит ужин. Только было непонятно, зачем они с собой несли воду? Впрочем, у каждого свои причуды. Может быть, это совсем и не вода, а спирт или еще что-то в этом роде.

Что делать? Потихонечку уйти, остаться незамеченным или объявиться? В принципе, эти люди для него ничего не значили. Было видно, что все они залетные, приехали откуда-то издалека. Может, даже из дальних областей страны. Гора Москва славится своей красотой и величием на всю Россию, потому для ее «покорения» приезжают туристы с других материков.

Если они и увидят зимовье, то вряд ли в следующий раз, через какое-то время найдут его в однообразных кедровых колках, в стороне от маршрутной тропы. Опять же, с другой стороны, зачем ему лишние разговоры и встречи? Ну, выйдет Топ к ним, познакомится. А дальше что? Все одно они припрутся к нему в избушку. Да еще кто-то попросится на ночлег, займет его нары. А ему не очень-то хотелось делиться с кем-то новым местом, тем более что на свежих досках Топу пока не пришлось «помять бока». Первому выспаться на новых нарах – сродни брачной ночи с молодой невестой. И этим все сказано.

Топ постоял еще несколько мгновений, затем повернулся, хотел уйти невидимым, так же, как пришел. Но что-то остановило его. Он вдруг понял, что в стане туристов что-то не так. Не вполне нормальная обстановка.

С виду все просто, как бывает, когда каждый из членов экспедиции знает свое дело. Один готовит дрова, как это делает верзила. Рубит пихту, а она сырая, потому что стоит в наклон. Второй не может поставить палатку. Третий, возможно, пытается развести костер. Четвертый, точнее, четвертая, колдует над едой, но не может сварить, потому что нет огня. Но… дело времени. Помучаются – и научатся. В конце концов все равно устроятся на ночь. Не замерзнут. Сейчас лето, не зима. Знали, куда шли. Дело было в чем-то другом. А в чем? Чтобы узнать, он остался ждать.

Как всегда, когда Топ что-то предполагает, конечно же, происходит. У верзилы сломался топор от очередного удара о дерево. Ему надо было удивиться, что орудие производства к тому времени уже перерубило середину ствола. Хрупкое топорище жалобно хрустнуло. Топор разлетелся на две части. Дерево осталось в руках здоровяка, а железо отлетело туда, куда и должно лететь. Хорошо, что не в лоб. Это потому, что у верзилы оказалась отличная реакция, успел уклониться и подставить правую руку. Куда и прилепилось острое жало. Лезвие разрезало маскхалат защитного пятнистого цвета и располосовало мышцы руки выше запястья.

Верзила сразу закрутил головой. По всей вероятности, ему было больно. Но надо отдать должное его выдержке: ни один жалобный стон не слетел с его перекосившихся губ. Как бы он ни старался скрыть свое ранение, не получилось. Тот, кто растягивал палатку, повернулся в его сторону и встревоженно спросил:

– Костя, ты чего?

– Да вот… зараза, топор сломался.

– А с рукой что?

– Да, зацепило немного.

Сказать «немного» – не сказать ничего. Рука сильно кровоточила. Наверно, острием жала были разрезаны какие-то важные сосуды. Чтобы остановить кровь, нужна была срочная перевязка. Напарник бросил палатку, поспешил к раненому. Третий мужик, разводивший костер, тоже поднялся, тяжело вышагивая, приблизился к спутникам.

По всей вероятности, травма была серьезной. Желая убедиться в том, Топ достаточно смело выглянул из-за ствола дерева, шагнул в сторону и открыл себя. Впрочем, все трое не заметили, хотя и стояли в пяти метрах от него. Может, потому, что его все еще скрывали кусты, или им было не до того? Первой Топа увидела девушка в косынке, которая все еще сидела, склонившись над комковатым мешком. Тот, кто растягивал палатку, попросил:

– Катя, аптечку достань!

Девушка немедленно подчинилась, проворно сунула руку в карман рюкзака (знала, где лежит «скорая помощь»), вытащила коробку с крестиком, повернулась к мужикам и… замерла, заметив постороннего человека.

Топ понял, что его полосатая тельняшка хорошо заметна не только на фоне парусов. Знал, что открыл себя, поэтому еще сделал шаг навстречу. Ему было интересно видеть изумленные глаза особы женского пола, которая в растерянности взирала на него округлившимися глазами. Ее состояние было похоже на то, какое бывает у горожанина, когда он вдруг увидит близко медведя первый раз в жизни. Для девушки оставалось страшной загадкой: кто это, откуда взялся и что надо делать: орать или упасть в обморок со страха?

Прошло около минуты. Вполне возможно, что оторопевшая особа так и сидела бы, как мумия из египетской гробницы, если бы ей не напомнили об аптечке.

– Катя, ты что, за бинтом в Китай побежала? – посмотрел на нее раненый Костя и наконец-то проследил взглядом, куда смотрит она.

Костя увидел Топа и тоже замер истуканом. За ним обратили взгляды остальные. Теперь уже все четверо определяли, что это за «явление Христа народу», или, быть может, это снежный мужик в тельнике и на босу ногу? Костя-здоровяк, несмотря на раненую руку, засуетился, поглядывая то на него, то на стоявшие где-то в стороне карабины. Оценивая обстановку, он закрутил головой по сторонам, возможно, выискивая в кустах еще кого-то из людей.

Топ не стал нагнетать обстановку. Подошел к мужикам, посмотрел на руку и поторопил:

– Ну, что стоите? Перетягивайте руку, а то крови много выйдет.

Туристы засуетились. Теперь уже, не напрягая Катю, поспешили к ней все одновременно, как будто у каждого из них была кровоточащая рана.

Топ спокойно подошел к ним чуть позже, со стороны смотрел, как девушка умело перевязывает руку, которая в запястье была чуть тоньше Катиной шеи. Молчали. Они – от конфуза, что их «вот так» застали врасплох. Он – ожидая, когда закончится перевязка. Впрочем, первым «сообразил» тот, кто устанавливал палатку. Поспешно развернувшись, мужик, а это был зрелый парень лет под тридцать, встал под ствол кедра, взял в руки карабин и, демонстративно клацнув затвором так, что куда-то в мох вылетел целый патрон, взял его на плечо.

– Что, заплутали? – желая разрядить обстановку, первым начал Топ.

– Да уж, немного сбились… в этом тумане черт ногу сломит, – хмуро ответил тот, кто разводил костер.

– А ты что, один? – напряженно посматривая на него, спросил Костя.

– Да.

– И что, при такой погоде, в такой одежке, босиком ходишь в горы?!

– Да нет… – не желая говорить об избе, хаотично соображая, что соврать, ответил Топ. – Стан у меня тут… неподалеку. Костер горит, да так, полог натянут. Услышал, что кто-то рубит, да пошел посмотреть, что за люди.

Подошел парень с карабином на плече, наконец-то сдержанно подал руку:

– Говоришь, костер горит? Сергей! – представился. – Это Костя, Юра, Катя, – и понизил голос. – А вон там Люся.

– Где Люся? – еще не понимая, куда он показывает, закрутил головой по сторонам Топ.

– Да вот же, – склоняясь над комковатым мешком, Сергей спросил: – Как ты, дорогая?

Некоторое молчание. Продолжительная пауза. Потом вдруг мешок медленно зашевелился и заговорил тонким мышиным голоском:

– Ох, плохо мне, Серж… я, наверно, умираю…

– Да что ты, дорогая! Не дам я тебе умереть! Все будет хорошо. Подожди, сейчас разведем костер, тебе будет тепло. Растянем палатку, будет сухо, – суетился Сергей, выискивая материал, из которого можно было бы добыть огонь.

– Костя, где у нас сухое горючее?

– Там вон, в моем рюкзаке, – показывая на поклажу размером с «горбатый запорожец», усмехнулся Костя.

– Катя, что же ты стоишь? Доставай! Видишь, Люсьен замерзла?

Катя, было, полезла к баулу, но Топ, понимая ситуацию, выручая людей, попавших в беду, вдруг предложил:

– Не надо разводить костер! Пошли ко мне, там у меня все есть! – и уже требовательно, думая, что перед ним лежит больной человек, спросил: – Что же это вы ее под дождем держите? Простудите! Остудите почки или того хуже – будет воспаление легких!

– Так мы ее положили в спальник и сверху палаткой прикрыли, – начал оправдываться Сергей.

– Палаткой, – с укором повторил Топ. – Могли бы хоть под дерево положить, там все же не так мочит…

– Кто это там, Серж?.. – вдруг зашевелился мешок, в дыру спальника просунулось острое лицо, которое блеснуло искорками удивленных глаз, а тонкие губы несколько презрительно растянулись. – Откуда здесь могут быть люди?! Ведь мы же в горах!

– Да вот… – начал Сергей, – встретился товарищ. Он здесь… случайно. Проходил мимо. Тут у него недалеко стан, может, переберемся туда, к костру?

Топ не стал поправлять нового знакомого. Некогда, не время. Да и не хочется «напрягать обстановку». Пусть уж говорит, что хочет. Надо скорее перебираться в избушку, пока Люся не замерзла совсем.

– А далеко ли это?! – изображая страдалицу, промямлил мешок.

– Тут рядом. Может быть, сто шагов, – объяснил Топ.

– Ох уж не знаю я, дойду ли… – нараспев, жалостливым голоском выдавила Люся. – Что-то ноги плохо слушаются…

– Да что ты, дорогая, я тебя на руках унесу! – с готовностью воскликнул Сергей.

– Так и мои вещи надо переносить, – капризничает Люся.

– Катя возьмет…

– Ну ладно уж, – как бы делая одолжение, наконец-то выдохнула страдалица и со стоном начала вылезать из спальника. – Ох, а дождь все идет… и когда он только кончится?

На присутствие нового человека Люся прореагировала «никак». Ни здравствуй, ни прощай. Ни, тем более, спасибо. Просто коротко посмотрела на него, как на пень, и предалась в могучие руки Кости.

Для Топа подобное отношение было ново, необычно. Он с удивлением смотрел на туристов, у которых было все по-другому. Не так, как в обычном обществе. Но больше всего удивился тому, что Люсю взял на руки не тот, кто обещал ее нести. Хотя могучему Косте, наверное, было не слишком обременительно тащить на хребте свой «горбатый запорожец» и охающую, больную Люсю. Это было видно по его невозмутимому лицу. По всей вероятности, здоровяк в этой экспедиции исполнял роль носильщика. А Сергей явно был старшим. В приказном порядке он водрузил на Юрика свой рюкзак, а сам, возложив на себя «ответственность», понес карабины.

Так они и пошли к его избушке. Топ впереди – показывал дорогу. За ним – Сергей с ружьями на плечах. Потом – Костя с безразличным видом. Катя и Юрик замыкали шествие. Систематически слышались наставления Люсьен:

– Ой, не тряси меня! Ах, не мочи меня! Серж, оббивай ветки! Ну, не урони меня! Ай, держи меня!

И так далее. Короче, пока дошли до избушки, Люсьен уже изрядно поднадоела Топу. Он едва сдержался от совета:

– Ах, Костя, брось ее под колодину!

Едва завидев крышу зимовья, Люсьен закапризничала с удвоенной силой:

– Ай, какой маленький домик! А как в него меня заносить? Ой, тут двери нет. О, тут тепло! Тише, не ударь меня головой о потолок. А это что за доски? – И с ужасом: – Я на них буду спать?!

Сергей ее успокоил:

– Сейчас, дорогая, принесем спальники.

Он отправил Костю за оставшимися вещами. Катя и Сергей засуетились около Люсьен, надо было ее «лечить». Юрик наконец-то нашел в рюкзаке Сергея довольно объемистую фляжку. Лицо его посветлело, глаза многозначительно загорелись.

Топу ничего не оставалось, как разводить костер. Не толкаться же в избушке! Шесть человек не поместятся, кому-то придется спать на улице, у костра. Что же, ему не привыкать. Девушкам, конечно же, придется уступить нары. Кому-то, может быть, двоим, можно лечь на землю. И все равно кто-то останется у костра. Впрочем, если сделать навес, то перекантоваться можно. Предчувствуя «перспективу», что спать на улице придется, скорее всего, ему, Топ сразу начал готовиться. Вытащил котелок, вещи, посуду, развесил их по сучкам кедра, где коротал ночи, пока рубил избушку.

Юрик к этому времени успел пригубить из фляжки коньяк и начал понемногу «разговариваться». Прежде всего, выразил свое явное удовольствие по поводу избушки. Начал хвалить новое зимовье, месторасположение. И было ясно, что это зимовье обречено на нашествие залетных гостей. Топ попросил его помалкивать, но все же понял, что тот вряд ли в следующий раз пройдет мимо и приведет сюда еще кого-то. Слишком уж бегали у него глазки…

Как оказалось, Юрик был местный, из соседнего поселка. Все остальные члены группы действительно были горожанами, из числа новых русских, богатенькие, которые решили провести выходные дни с пользой: посмотреть красоты горы Москва, отдохнуть, сходить на озеро, накопать золотого корня и… пострелять снежных баранов. На отстрел одного из них у Сергея была лицензия.

Рассказ захмелевшего Юрика произвел впечатление. Топ слушал его с приоткрытым ртом и некоторым удивлением. За свою жизнь ему доводилось встречаться на Москве с разными людьми. Но «баранов» он видел впервые. Да, может быть, несколько столетий назад архары водились на этой двухкилометровой высоте, под северными каньонами и на южных выдувах. Но ему, где бы ни доводилось быть, ни на одном из четырех пиков, ни под ними, ни в округе следов дикого круторога встречать не доводилось.

Откуда могли взять такую информацию новоявленные «архаровцы», оставалось только догадываться. Может быть, вычитали в какой-то литературе или кто-то из охотников «выпустил утку». Тем не менее намерения у них были серьезные. Это было видно по оружию. Два самозарядных карабина на базе СВД с оптическими прицелами могли вызывать зависть у любого охотника, промышляющего в горах, в том числе и у Топа.

Сергей и Люся – муж и жена. Папа Люсьен возглавляет в городе какую-то фирму по заготовке леса. Костя – телохранитель. Катя – что-то вроде гувернантки при Люсьен. Ну а Юрик – простой проводник, которого «архаровцы» по случаю нашли в дороге и наняли проводником сроком на неделю. По его лицу было видно, что он самый обыкновенный забулдыга, которому все равно куда идти и зачем, лишь бы наливали. А наливали ему довольно часто. Вернее, он сам себе наливал. Нашел в рюкзаке Сергея фляжку с коньяком и за десять минут успел выпить три раза. По такой дозе, что в ушах булькало.

Сергей заметил исчезновение фляжки довольно поздно, когда проводник уже подпирал плечом двухсотлетний кедр, но еще достаточно внятно, но довольно развязно объяснял, что в этих горах он бывал много раз. Можно сказать, родился тут, и что никто лучше него не знает все ходы и выходы. И что завтра утром, надо только встать пораньше, он проводит охотников на такие места, где «за один присест» они убьют сразу двух или трех баранов. Вот только мясо он не понесет, потому что мясо ему не надо, не любит он его, и все тут. Ему подавай рыбу: тайменя, ленка, ну, и как сорную рыбу – хариуса. И за один выход он ловит столько много и таких…

При этих словах Топу пришлось отодвинуться в сторону, потом встать и пройти к избушке, потому что размах рук Юрика заставлял это сделать.

Костер горел. Над огнем закипал чайник. Сверху моросил нудный, противный дождь. С вершины гольца потянуло холодом – верный признак, что к утру пойдет снег. Хотя сегодня еще двадцать пятое августа. В избушке Катя и Сергей суетились над «хворой» Люсьен. По подсказке Топа раздели девушку до гола и в четыре руки втирали в холеное бархатное тело жгучие горсти горячительной самогонки. Выгоняли хворь из «озябшего» организма. Профилактическая санобработка для того, чтобы Люся не разболелась.

Но Топ начинал догадываться, что простуда надуманная, и это обычная хитрость, блажь молодой женщины. Она довольно правдоподобно стонала, охала, ахала, прощалась с белым светом, прощала всех и давала предсмертные наказы.

Когда Сергей вышел на улицу, выискивая фляжку с самогоном, Топ спросил у него, что с Люсей. Заботливый муж серьезно ответил, что у нее депрессия на нервной почве. Она-де первый раз в таких горах и попала в такие условия: дождь, туман, сырость, ветер, холод, камни, горы и прочие неудобства. Со всем этим столкнулась впервые. Сергей так и сказал:

– Моя Люсьен первый раз в такой «передряге». До этого мы охотились неподалеку от города, были на колесах. А тут, как видишь, столько претерпела!.. Целый день на ногах. Не всякий выдержит…

Высказав это, Сергей вернулся в избушку растирать Люсю. А Топ еще минуту не мог оправиться от шока: у капризной бабы, оказывается, депрессия! В таких случаях говорят: «челюсть отвалилась», или «муха во рту уснула». Так значит, Люсьен хворает. А Катя – нет, но она тоже девушка. С ней ничего не случится потому, что по рангу не положено болеть. А он-то думал, что у Люсьен действительно ноги отказывают от высоты, как говорят, горная болезнь, хотя Москва едва превышает два километра. А она, оказывается, филонит. Пыль в глаза пускает. Стало все понятно: кто есть кто. Вот как бывает! Значит, Люсьен хочет, чтобы ее на руках носили! Но Топ – не «такой закваски». Пусть около нее Серега – муж-лопух – суетится да Костя, если им так нравится. Да если бы действительно что-то с ней произошло, он помог бы в беде. Если б понадобилось – и на руках бы понес. Но чтобы так? Нет уж, увольте. Топ будет со стороны наблюдать за отношениями новых русских.

Лечение продолжалось. Катя втирала самогон в одеревеневшие ноги подруги. Сергей делал массаж живота и груди. При этом больная нисколько не стесняясь своей наготы, подсказывала, как правильно делать втирание. Она нисколько не боялась, что в избушке нет двери, бесцеремонно переворачивалась на нарах, принимая всевозможные позы, демонстративно, как на подиуме, показывала свои сексуальные трусики с ниточками на бедрах… По всей вероятности, ей очень нравилось, что за ней наблюдают мужские глаза. Когда же Сергей хотел завесить проход тряпкой, она запротестовала – воздуху не хватает!

Даже захмелевший Юрик, какое-то время взиравший на массаж растопорщенным гусем, наконец не выдержал:

– Жизнь хороша, как ни крути!

А Люсьен подлила масла в огонь:

– Вот тут, Серж, дорогой, что-то в груди хрипит. Как бы бронхи не застудила. Втирай между грудей, пусть хорошо прогреются…

При этом молодая женщина томно вздыхала, охала, закатывала глаза, прогибалась кошкой. И проделывала она это умело, конечно, не в первый раз. И походило это на стриптиз, «убивающий» сильную половину человечества наповал. Вполне возможно, поведение Люсьен «убило» бы всех через несколько минут, если бы не нудный дождь, промочивший любопытных до нитки. Дождь и напомнил, что Костя ушел за оставшимися вещами полчаса назад.

До края кедровой колки, где остались палатка, спальники и еще один рюкзак «архаровцев», было не больше сотни метров. Две-три минуты хода. Сквозь туман видно вершину лохматого кедра, под которым начинается край россыпи. Костя мог сходить несколько раз… Ожидание заставляло задуматься. Может, что-то случилось? Например, парень мог запросто подвернуть ногу между камней. Значит, надо идти на помощь.

Топ крикнул раз, второй. Звуки голоса заглушил туман, но все же Костя не мог не услышать его. В ответ – тишина. Не откликается Костя, будто его там и нет.

– Вот еще новости! Сходить за ним? – волнуясь, проговорил Топ. И еще раз, насколько хватало сил крикнул:

– Костя!..

В этот раз удача: неподалеку послышался треск ломаемых сучьев, торопливые шаги выше избушки. Через несколько минут из густой подсады пихтача медведем вывалился громила-телохранитель. Лицо его было красным, с белыми пятнами, как шапка перезрелого мухомора. По щекам текли капли пота. Одежда мокрая. Руки мелко лихорадит от напряжения. Присоединившись к своим, Костя немного «охолонился» и успел «прикрыться» маской невозмутимого спокойствия. По всей вероятности, ему было очень стыдно, что он заблудился в трех соснах.

Топ понял, что Костя просто потерялся, как это бывает при густых облаках в незнакомой местности. И, как заяц, дал «кругаля». Так ходит человек без какого-то ориентира. И неизвестно, чем бы окончился его поход за вещами, если бы не своевременный голос Топа.

– Что-то нет там никаких вещей, – начал оправдываться громила, удивляясь, как это он мог выйти к избушке с противоположной стороны. – Наверно, кто-то упер…

– Да не может быть! – заволновался Сергей.

– Мышки съели! – захохотал пьяный Юрик.

– Как я буду спать на досках?! – запищала Люсьен.

Лишь только Топ промолчал: бывает! Сам не раз «крутился» в горах при плохой видимости. Молча пошел вниз и за два перехода перетащил к избушке палатку, спальники и все, что оставалось на россыпи.

Через час все собрались около костра для вечерней трапезы под брезентовыми сводами растянутой палатки. К котелку с гречневой кашей мало кто притронулся, потому что деликатесов и так хватало. Чтобы перечислить, что было, страницы мало. Как выразилась Люсьен – «средненький, серенький ужин на лоне природы».

Коньяк «Белый аист», как никогда, подходил к бутербродикам с черной икрой, которые Катя довольно быстро приготовила из запасников «горбатого запорожца». Сюда его припер на своей могучей спине Костя. В этот вместительный мешок поместилась бы, наверное, половина ресторанчика. Названия многочисленных приправ Топ тут же забыл, ему они были не нужны. Он знал, что ужин в кругу новых русских – первый и последний. Сергей, Люсьен – люди высшего общества. Если бы не сегодняшний непредвиденный случай, они вряд ли бы сели с ним за один стол. Хоть и говорили, что Топ – друг, но стоит встретиться с ними где-то в городе, вряд ли кто пустит ночевать к себе в дом, как это сделал сегодня он.

А между тем Люсьен устроилась «под сводами убогого домика». По всей вероятности, массаж в четыре руки пошел ей на пользу. Она ожила. Вальяжно развалившись на нарах, на которых были настелены мягкие спальники, Люсьен приводила себя в порядок после «трагедии». Из кожаной сумочки достала импортную косметичку, долго мазала лицо какими-то мазями, навела тени, подкрасила губы, припудрила щеки, начесала «вздыбленную прическу» и с удовольствием стала уплетать сочную гроздь винограда. Как она выразилась, «надо употреблять натуральные витамины, а не консерванты». За виноградом последовали большой оранжевый апельсин, краснощекое яблоко.

Для нее не существовало понятия, каких трудов стоило доставить фрукты и все ей «необходимые вещи» на такую высоту. Модные лайковые тапочки на ногах, пестрый махровый халат, двухкассетный магнитофон, отдельная посуда, несколько термосов с минеральной водой и прочие мелкие «капризы», без которых ей ну никак не обойтись «в экстремальных условиях». Не хватало только «ночной вазы». При свете двенадцативольтовой японской лампы Люсьен, уплетая сочные плоды, слушая суперсовременную музыку, ритмично взлягивая голыми ляжками в такт, вероятно, думала, что бы еще такое сделать, чтобы на нее опять обратили внимание. Впрочем, сама делать она ничего не хотела. Может, потому, что не умела. Даже, если что-то из вещей лежало за пределами вытянутой руки, она просила:

– Ах, Серж, подай! Ой, Сережа, подними! Эй, Сергунчик, принеси!

Без каких-либо слов благодарности – «пожалуйста» или «спасибо». Как будто все ей обязаны. В большинстве случаев «подай-принеси» выполняла Катя. Это только обращение формально предназначалось супругу, а просьбы исполняла проворная подруга, если Катю можно назвать так. Скорее всего, она была прислугой и, казалось, нисколько не смущалась этим и любую прихоть Люськи исполняла быстро и аккуратно. Одновременно девушка готовила ужин на улице, накрывала на стол, что-то раскладывала, резала, взбивала. Словом, делала все, на что только оказывались способны ее ловкие, умелые руки. И при этом – с улыбкой, с нескрываемым удовольствием и всегда… возле Сергея.

Наверное, неспроста взгляд девушки не отрывался от лица Сержа. И смотрела на него Катя особенно – нежно, ласково, с некоторой грустью. Взглядом безответной любви. Она как могла старалась услужить Сергею, что было заметно даже несведущему человеку. Когда Сергей сел у костра на землю, принесла свою курточку и заставила сесть на нее. Наливала в кружку чай и сыпала сахару больше, чем это надо. Как бы незаметно, подавала ему самые лакомые кусочки. И даже помогла ему снять сапоги.

Видела ли все это Люсьен? Наверно, да. Потому что из избы все чаще доносились капризные вопли. Возможно, Люська желала, чтобы Катя не отходила от нее ни на шаг, так как ревновала подругу к своему супругу.

Топ некоторое время наблюдал за Люсьен через открытую дверь, за ее «чопорной» взбитой прической, острым личиком, жеманными манерами, капризами, хитростью, граничившей с некоторой злобой, все время думал, где ее видел? И не мог вспомнить.

И только когда Люська за что-то обиделась на Катю и выразила свое недовольство тонким, визгливым голоском, Топ понял, кого она напоминает ему. Чопорную собачонку из мультфильма «Все псы попадают в рай»! Дочка Алена часто смотрела его по «видику». Ни дать ни взять вальяжная болонка в доме миллионеров. С таким же жеманными манерами, капризным характером и постоянными ахами и охами. Сравнение в точку! Светская особа, выросшая у богатеньких родителей. Только непонятно, как она попала в отряд «жен охотников»? Сидела бы дома, «пускала пузыри», красила ногти да смотрела о дикой природе по телевизору.

Но, как оказалось, сходить на Москву Люсьен изъявила желание сама. Потому как совсем недавно ей попала в руки книга «Людоеды Цаво» Паттерсона, где к одному из героев повести в Африку приезжает жена. Ей пришлось пережить все неудобства жизни в экстремальных условиях. Ее жизни постоянно угрожала опасность. Женщина едва не «попала на клык» хищному льву. По всей вероятности, впитав в себя «романтики» из чтива, Люсьен тоже решила «следовать по стопам мужа» в делах его охотничьих. И все для того, чтобы потом на вечеринках или, как говорят в ее обществе, на тусовках с гордостью рассказывать о своих приключениях, быть объектом всеобщего внимания не только женщин, но и мужчин.

Для Сергея охота – развлечение, хобби. И при первой возможности, как только Серж «узнал» о «горных баранах на горе Москве», Люсьен засобиралась с ним. А если она решила, то ее слово было законом. Никто не мог переубедить Люську отказаться от подобного самодурства. Предварительно узнав, что на гольце «нет никаких людоедов-львов», Люсьен поперлась в неизвестность.

Обо всем этом втихаря от жены у костра под рюмочку коньяка рассказал Сергей. И вообще, как я понял, его светская жизнь не была счастливой и безоблачной. Женившись на Люське три года назад, Сергей попал в кабалу досточтимого тестя, который сделал его «правой рукой». И он был обязан беспрекословно выполнять все его приказы. Так как Сергей был несостоявшимся коммерсантом, выходцем из семьи инженера, то и положение в новой семье он занимал соответственное. Был у Люсьен «под каблуком», а у тещи – на посылках. С его мнением никто не считался. Обычные слова: «Делай, как тебе говорят, иначе…». Что могло означать «иначе», оставалось только догадываться.

Благодаря своему уравновешенному, покладистому характеру Сергей жил неплохо: к настоящему времени имел свой дом площадью в сто квадратных метров, две японские машины «тойота», и некоторый капитал в банке. Короче, составлял подходящую пару тридцатилетней Люсьен, которая, как сама говорит, вышла замуж «по любви». А Серж считает, потому что никто не брал… Детей у них не было. Люсьен все еще что-то выжидала, говорила, что надо пожить для себя. Поэтому для двадцатисемилетнего Сергея единственной отдушиной была охота. А точнее – возможность побыть подальше от дома и жены, которая, а это было видно по его глазам, надоела ему хуже каторги. Однако «отмазаться» в этот раз от жены Сергею не удалось. И свое безутешное горе Серж заливал солидными дозами французского коньяка, которого он набрал достаточно много. И соответственно, у него «развязывался язык».

Впрочем, на судьбу Сергей не жаловался, говорил, что все у него в жизни хорошо. У него своя работа, в которую погружен полностью, без остатка. Сергей так и сказал: «Времени не хватает на личную жизнь». А была ли она у него, «личная жизнь»?

В какой-то момент, приняв излишнюю дозу спиртного, Сергей начал хвастать, что у него «все схвачено», везде блат, все его знают, почитают и зовут только по имени-отчеству. И лес в Китай везут эшелонами, взамен – деньги лопатами. Ему и делать-то ничего не приходится, так все давно отлажено и «пробито». Стоит только дать «кому надо на лапу» – и, вот тебе, пожалуйста, – лицензия на заготовку «деловой» древесины. Понятно, что под словом «деловая» подразумевается кедрач, сосняк да лиственница. Хоть и запрещено рубить в России ценные породы деревьев, да только не «новым русским». Где уж до них простому смертному, случайно заготовившему на дрова лишний кубометр дров!

– Где надо, там и готовим! – властным голосом твердил Сергей, считая себя хозяином жизни. – Конечно, лучше где поближе, к дороге. Понравится участок, директору лесничества какую-нибудь «япошку 4×4» подержанную сунем, а он рад до безумия. Подпишет все бумаги, хоть сосновый бор под Красноярском. Дальше по рангу – и того проще. Лесотехнику за отвод участка – однокомнатную квартиру. Лесникам – «по штуке». Вот и все. А потом – набирай народ, желательно «бухариков», чтобы почаще пили да попадались на глаза в пьяном виде. Проштрафившимся меньше платить надо. Ну и пашут они соответственно. Кубатуру дают, в день – по три нормы. Готовы на спине лес таскать…

Чешет Сергей языком, слушать противно. Топ терпел до какой-то поры, потом сам, пригубив достаточную норму спиртного, вспылил:

– Говоришь, лес продаем? Но вы его сами у себя воруете! Что детям своим оставите? Пеньки да камни. Сейчас деньги гребете, а потом что останется? Говоришь, Сибирь большая, на ваш век хватит? Нет, не хватит. Это только так кажется. Скоро от тайги один «морковник» останется. А что не вырубили, ветром завалит. Ты же сам охотник, куда ходить будешь?..

Засопел Сергей, глазами лупит. Не ожидал такого поворота разговора. Видимо, думал, что сидит с партнерами. А тут простой мужик попался. За общественное, «чужое», добро заступается. Во диво! И откуда только такой… дурак взялся? Нагнетая обстановку, «подкинул в печку дров»:

– А тебе-то что? И ты лес продавай…

– Для китайцев?! Это вы, «новые русские», всю страну и продаете. Вместе с людьми. Ради своей наживы.

– Это как сказать! Товарообмен – это двигатель прогресса! Мы им – лес, они нам…

– Шмотки похоронные, однодневные, – вставил Топ.

– Ну, это ты уж хватил! – все больше запаляясь развел руками Сергей. – Есть товар, и хороший…

– Какой? Тапочки бумажные? И про какой прогресс ты там напоминал? Не про тот ли, что из сибирской тайги Сахару сделает?! Вот вам, и «новые русские». Скоро хоронить не в чем будет…

– Да ты что?! – Сергей едва не задохнулся от волнения. – «Новые русские!» Да кабы не мы, «старые евреи», вы бы, русские, до сих пор на квадратных колесах ездили!..

– Чего-о?! – подскочил Топ, соображая, под какой глаз припечатать свой кулак «еврею» за честь своей нации.

Однако Сергей тоже не промах. Вскочил, сжал кулаки в ответ. Трезвый Костя утихомирил сразу обоих. Загнул жилистыми руками две буйные головы себе под мышки и усадил обоих на землю:

– Ладно, зайцы во хмелю… Давайте лучше мировуху выпейте.

– Это мы запросто, враз! – засуетился Юрик.

А «петухи» все еще не унимались, надо было какое-то время, чтобы «остыла» возбужденная алкоголем кровь. Каждый норовил «укусить» другого словесно.

– Ну, «еврей», скажи спасибо, что меня держат!..

– Это ты спасибо скажи…

– Чего не поделили, мужики? – вдруг спросила Катя. – Что, места у костра мало?

«Петухи» и сами протрезвели: чего завелись? Все равно ничего не докажешь. Словесная перепалка – только лишние нервы. Утром будет все по-другому. Однако Сергей «на послед» все-таки решил «ужалить» противника:

– Да я-то что? Это вон, – махнул на Топа головой, – «дитя тайги» без дерева останется. Первый раз слез на землю, дерево спилили, а ему залазить некуда. Боится без тайги остаться. А в остальном я во всем согласен.

– Ну, раз согласен, значит, сопи в тряпочку да помалкивай. Все до поры до времени. Что-нибудь случится, и будешь ты такой же, как и я. Простой смертный. А то, может, и хуже – без адреса и фамилии, то есть, никто. Посмотрим тогда, как, кому и куда будешь лес продавать.

– А что может случиться? – «кипит» Сергей.

– Да хоть что! Вот, например, бросит тебя твоя Люсьен.

– Меня?! Люська? Да кому она нужна?!

Сказал и осекся… Понял, что ляпнул лишнее.

А Люся, конечно же, речи мужа услышала. Вылетела из избушки, заверещала, как пригородная электричка, когда тормозит на повороте. Казалось, что от ее противного голоса эхо в вечерних сумерках сорвало с вершины гольца камни.

– Что ты там сказал? Ну-ка, повтори, – сорвала с ноги тапочек, и – по голове Сергея. – Это что, выходит, я у тебя вместо Бабы Яги? Ах, ты… Завтра же развод. Посмотрим, с кем ты и как жить будешь… Да я тебя, козла, на помойке подобрала, отмыла, почистила, выкормила…

И давай высказывать подобные фразы в адрес «нерадивого» мужа. Впрочем, далее словарный запас Люсьен не поддается никакому литературному описанию. И куда только подевались «высокий светский этикет», культура речи и степенные, жеманные движения.

Сергей, как заяц в петле, мечется из стороны в сторону. Люсьен, зависла ястребом, теребит податливую добычу. Костя подобен филину: сидит рядом, караулит, как бы хозяйка за топор не схватилась. Остальные: Юрик, Катя и я – раздвинулись по сторонам, чтобы в суматохе не досталось.

Неизвестно, чем закончилась бы супружеская перепалка, кабы Люсьен на ногу не пролился кипящий чайник. Умолкла «электричка», приехала «пожарная машина». Люська упала на спину, раскинула руки, закатила глаза, дрыгает голыми бедрами:

– Ах, злодей! Убить меня хочешь? Ой, ма-мо-мо-чка! Ох, как больно!

Сергей перед ней на коленях ползает, утешает, на разные ласковые слова не скупится:

– Что ты, дорогая моя! Тебе больно? Ах, он, этот чайник, и кто его сюда повесил? (Он же сам его и настраивал над огнем!) У, черт, мою голубушку ошпарил… вот я его!

Схватил чайник, закинул в темноту:

– Видела, Люся? Выкинул я его, не будет он больше моей дорогой зло причинять!..

А у Люсьен не прекращается истерика. Как у маленькой пятилетней девочки, у которой отобрали куклу. «Работает на публику», – говорят в народе. Хитрая бестия видит, что все внимание на нее, почему и визжит поросенком, мечется «в предсмертной агонии». Смотреть противно. Кажется, что в Люську вселился бес.

Неизвестно, сколько бы продолжалась подобная сцена, если бы не Катя. До этого молчаливая, девушка, тихо притулившаяся где-то там, в корнях дерева, вдруг вскочила, подошла к Люсе и наотмашь хлопнула ладонью подругу по щеке. Поставила ее «на место». По всей вероятности, знала, что надо делать с капризами самодурки.

Люсьен вмиг притихла, как мышка под лапой соболя, сжалась в комочек, выпучила глазки, уставилась на Катю, ожидая, что та врежет ей еще раз:

– Ты что?!

– А ничего, прекрати истерику! Еще запищишь, получишь добавки. – И подняла руку для очередного удара.

Люсьен притихла и, как будто ничего не произошло, стала смотреть на ногу, тихо, спокойно заговорила:

– Ах, смотри, Серж, покраснело!.. Видишь, как обожгла. Ух, и неприятно…

Заботливый муж пытался легким дыханием ослабить боль:

– Фух! Сейчас, моя дорогая, будет легче. Надо помазать мазью да перебинтовать, чтобы зараза какая не попала…

– Да уж, действительно, – наконец-то высказал свое слово Топ. – А то точно, гангрена пойдет, да ногу придется отрезать. И отстранил Сергея в сторону: – Дай посмотрю!

Ожег у Люсьен был «пустяшный». Так себе, может, три капли кипятка упало, да чуть кожа вздулась. Пузырь размером с ложку. На себе Топ бы и не заметил. Однако для Люськи это была большая рана.

– Катя, дай мне мою котомку, – обратился Топ к девушке, а когда она исполнила просьбу, достал из бокового кармана свою таежную аптечку. – Вот, приложить надо, а потом перебинтовать. К утру все пройдет.

– А что это? Трава какая-то, заражения не будет? – переживая за супругу, заволновался Сергей. – Давай лучше мазями…

– Да не бойся ты. Это мох сфагнум, на болотах растет, где клюква. Самое лучшее стерилизующее и заживляющее средство, – успокоил Топ. И улыбнулся Люське:

– Не бойся, заживет, как на собаке. Средство проверенное. Хотя там у тебя и заживать нечему… больше кричала.

– Да уж так и нечему, – вновь было зафыркала каприза. – Знаешь, как больно?!

– Знаю. Но не больней, чем если Катя тебе еще разок «прилепит».

Намек был понят мгновенно. И, скорее всего, не потому, что Люсе было больно, а оттого, что тихоня Катя имела какое-то влияние и была для нее авторитетом. Люсьен затихла, покорно прикусывая губы, перенесла «мучительную перевязку» и лишь потом удалилась восвояси на теплые мягкие нары в избушку. Больше за этот вечер до утра она к костру не выходила. Наверно, считала себя оскорбленной. А может, было стыдно за свое поведение. Хотя навряд ли.

Длительного продолжения застолья не было. Не прошло и получаса, как все завалились спать. Женская половина, Люсьен и Катя, – в избушке. Мужики – у костра, под пологом палатки.

Топ еще долго не мог уснуть. Юрик будил его своими «хрюкающими переливами». То звал выпить, то спрашивал, где они находятся. И все же надо было кому-то приглядывать, чтобы пьяный человек не завалился в костер. А когда Юрик наконец-то прилег в корни кедра и уснул, Топ прикрыл глаза. Но услышал, а потом и увидел, как из избушки вышла Катя, подошла к ним, присела над Сергеем и накрыла его своей курточкой.

А утром случилось то, ради чего описана эта незабываемая встреча, для чего было потрачено столько страниц с описанием сцен, диалогов. А это – всего одна короткая фраза, сказанная Люсьен с такой интонацией! Фраза, которую Топ, возможно, не забудет никогда.

Как и ожидалось, выпал снег. Мокрый, липкий, холодный, какой бывает в горах на такой высоте. Что здесь такого? Через пару часов растает. Потому что в тот день было еще только двадцать шестое августа. Ранняя осень на закате лета. Обычная история в природе. Противоборство двух атмосферных фронтов.

Но для Люсьен это была настоящая трагедия. Она никак не ожидала, что ей придется столкнуться еще и «с такими трудностями». Было около семи часов, когда капризная женщина выскочила на улицу из избушки в туалет. И увидала снег. Надо было видеть ее лицо в тот момент. Секундное помешательство. В глазах – ужас, испуг, страх перед очередной природной стихией. Она замерла высохшим деревом. Потом опустилась на корточки и… заплакала:

– Ах, как тяжела судьба нести на своих плечах крест жены охотника!..

И где она только такие слова слышала?! Может, приснилось? Топ потом, оставшись один, долго смеялся над «женой охотника». Над той, которая, лежа на нарах, на мягких спальниках, в тепле, пережевывая виноград под ритмы современной эстрады, довольно ревностно судила о преимуществах и недостатках процесса той или иной охоты. А в это время ее кружку и ложку после ужина мыла Катя. Не стоит и говорить о других обязанностях женщины, жены охотника, которая наравне с мужем делит все трудности в тайге.

О продолжении охоты на горных баранов не могло быть и речи. Люсьен запищала болонкой: «Только домой!» И ей никто не мог противиться. «Архаровцы» начали быстро складывать свои многочисленные пожитки в рюкзаки. Когда наступил момент выхода, все приуныли. Оказалось, что при таких погодных условиях Юрик вряд ли сможет найти дорогу в обратном направлении. И Катя робко обратилась к Топу:

– Проводи нас, пожалуйста!

Топ отказать не мог. Когда в тайге кому-то тяжело, любой человек обязан оказать помощь. Так гласит закон тайги. И не только поэтому. Наверное, слишком уж доброе сердце, мягкая душа у Топа, чтобы найти причину для отказа. И не беда, что будет упущен целый день. Главное – чтобы людям было хорошо. А от этого будет хорошо и ему.

На этом можно было закончить настоящую главу о «жене охотника», если бы на пути следования не произошел еще один казус, который показал охотников за архарами во всей красе. Конфуз вышел на глазах у Кати и Люсьен. Я не упоминаю фамилий, пусть это останется в тайне.

Топ вел отряд горожан «плотными» местами, по кедровым колкам, альпийскими полянами, избегая длинных, непредсказуемых, скользких курумов. Разовый снег насквозь промочил горную тайгу. Обильные капли влаги свисали с ветвей деревьев гроздьями винограда. Через двести метров одежда путников промокла насквозь. Предательский мох скользил под ногами, приготавливая людям многочисленные ловушки. Стоит поскользнуться – и можно вывихнуть ногу.

Прежде чем провести за собой людей, Топ основательно пробовал почву своими шагами и только потом давал команду следовать за ним. На правах старшего «архаровца» первым шел Сергей. Следом торопливо вышагивала Люсьен. По всей вероятности, путь домой был «слаще», поэтому строптивая жена даже забыла, что у нее обожжена нога. Кате стоило больших усилий догонять подругу. За Катей, пригнувшись под «горбатым запорожцем», кряхтел Костя. Замыкал шествие «больной» с похмелья Юрик.

Перед выходом на перевал Топ увидел на снегу многочисленные крестики – глухариные следы. Скорее всего, на черничнике кормились молодые капалята. Это очень скоро подтвердилось. Где-то впереди, неподалеку загрохотало, заквохтало, зашумело ветвями деревьев. Пытаясь понять причину своего беспокойства, друг за другом на деревьях расселись молодые глухари. Удивленно посматривая на людей, птицы вытягивали свои шеи, оценивая размер опасности. Они были еще очень глупы, чтобы бояться своего врага – человека. А настойчивые, требовательные квохтанья рыжеперой мамаши для них пока что кажутся игрой в начинающейся жизни. Выводок был достаточно большой, восемь или девять птиц. И они мгновенно превратились в добычу. Как говорят, после неудачной охоты и ворона в радость.

Сергей мгновенно преобразился. Не снимая рюкзака, щелкнул предохранителем своего карабина. Топ шагнул в сторону, присел, уступая первый выстрел Сергею. Пусть городской охотник «с горя» душу потешит. Убьет одного или двух глухарей. Конец августа, и сезон охоты на птицу уже открыт. Только посоветовал:

– Стреляй по черным. Вон в того, который справа. Он ближе всех.

Сергей кивнул, понял, приложил окуляр прицела к глазу. Целился недолго, может, даже не успел взять в перекрестие «оптики» добычу. И… промазал. Тут же, не убирая с плеча оружие, выстрелил еще, за ним – третий раз. И все мимо.

Топ видел, что Сергей торопится, «срывает» выстрел, поэтому и промахивается. В промежутке между выстрелами успел крикнуть: «Не спеши!» Но Сергея «понесло»! Лупит, как из автомата. Только гильзы отлетают. Люсьен рот открыла. Катя на уши ладошки приложила. Костя сбросил свой «баул», тоже спешит к ним, щелкнув предохранителем своего карабина. Встал рядом, чуть сбоку. Топ ему показал пальцем, в кого надо стрелять. Костя молча заученно вскинул свое ружье к плечу. Почему-то показалось, этот сейчас наколотит – не унесешь! Все-таки телохранитель должен стрелять хорошо.

И началось! Раз за разом, как на стрельбище. Тем более «мишени» вот они, рядом, может, от силы сорок метров.

А глухари-капалята крутят головами из стороны в сторону, с удивлением смотрят, как рядом с ними осыпаются срезанные пулями ветки, слушают визгливый стон рикошета. Шокированные необычайной картиной, они так и сидят на видном месте, легкоранимые и беспечные. Мать-капалуха квохчет, порхает с ветки на ветку, зовет своих несмышленышей подальше от опасности. Но те за грохотом выстрелов плохо слышат ее голос.

Сергей и Костя «палят» нещадно, дорвались-таки!.. Куда Топу со своей «тулкой»? На «главном рубеже» – снайперские карабины, по словам Сергея, «укладывающие пуля в пулю на расстоянии ста метров». Где уж тут не завидовать простому смертному «старым евреям»! Топу не купить «Тигра» ни за какие деньги.

Дорогое оружие у нас достается только избранным, «благонадежным» людям. Тем, кто знает написанные в министерских кабинетах охотничьи законы. А «убогому промысловику» гладкостволку в зубы, да и то, чтобы каждый год посильную дань платил. Иначе – браконьер.

Впрочем, все эти размышления ни к чему. Идет охота! Настоящая охота избранных. Так что посторонись-ка, мужик. Да готовь мешок под добычу. Но смотрит Топ, а добыча-то не падает. Сидят глухарики на ветках, карими глазками внимательно смотрят на «архаровцев». Один даже по гнутой рябинке ходит взад-вперед, туда обратно, крутится, щелкает орлиным клювом, так и хочет сказать: «А вот и не попадешь!»

Умолк карабин Сергея. Давит «снайпер» на спусковой крючок, а оружие не работает. Кончилась обойма. Вылетели через ствол все десять патронов. Удрученный этим обстоятельством, Сергей недоуменно смотрит то на затвор, то на глухарей. Наконец-то сообразил, что добыча еще не улетела, можно стрелять. А значит, надо дать команду «оруженосцу». Потому что только «Санчо Панса» знает, где и что лежит в рюкзаках. Вследствие чего родилась еще одна незабываемая фраза:

– Катя, где у нас патроны?!

За Сергеем отстрелялся Костя. Густо покраснев, громила-телохранитель бессвязно залопотал:

– Оптика… что-то сбилась…

Топ с укором посмотрел на горе-охотников. Медлить было нельзя. Улетят глухари, потом ищи – не найдешь с собаками. Вот-вот «сорвется на уход» вон тот чернявый, что сидит к ним ближе всех, метрах в тридцати. Здесь уж думать не приходится. Топ вскинул «тулку», едва прицелился, выстрелил из левого ствола дробью «четверкой» в ближнего. Капаленок тут же завалился на спину и камнем упал на землю. А дальше что? В правом стволе пуля «своя», что изобрел местный «Левша» Коля Ершов. По кучности стрельбы и дальности полета уступает только пуле Полева. Остальные, дробовые, патроны во внутреннем кармане куртки.

Знал бы, что никто из «архаровцев» не завалит ни одного глухаря, заранее приготовился. А сейчас нет времени, еще пара секунд – и птицы разлетятся. Эх, была не была! Одну-то пулю можно и «на ветер выпустить». Жалко, да азарт хуже неволи. А уже руки на «взлете», планка ружья на длинной шее. На мгновение затаил дыхание и нажал на спуск. Слегка толкнула в плечо отдача, хлопнуло по ушам, да засвистела вращающаяся свинцулина. У капаленка пулей срезало голову. Как говорят в таких случаях местные охотники, «глухарь не узнал, что умер». Чистый, красивый выстрел. Топ сам не ожидал такого результата.

А у «архаровцев» – полный паралич! Открыли рты, стоят и смотрят, как Топ в две секунды завалил пару глухарей. Конечно, без всякого сомнения, это был его величество Случай, который, благоволит, возможно, раз в жизни. Но тем не менее произошло все на глазах у городских. Как говорят мужики, утер нос по полной программе.

Топ хотел сделать еще пару выстрелов, да глухари «проснулись». Забухали крыльями один за другим, разлетелись по тайге. Вместе с ними очнулись «архаровцы». Защелкали патронами, клацнули затворами, побежали куда-то вслед улетевшим капалятам. Да что толку? Ищи каплю в речке. Разлетелись, затаились так, что пройдешь мимо – не увидишь, пока не наступишь.

Топ приставил к пихте ружье, собрал стреляных глухарей. Одного протянул Люсьен, второго – Кате. Пусть женщины помнят его доброту. Катя робко пожала плечами:

– Зачем он мне? Я и обрабатывать не умею.

Зато Люсьен наконец-то первый раз за знакомство сказала: «Спасибо». И… как «завелась». В адрес Сергея. Вот несколько цитат, щедро подаренных любимой женой мужу-охотнику:

– Косорукий курощуп… еврейский свисток… тупорылый махаон… штопаный…

И еще много фраз, которые, увы, не поддаются литературному описанию. Все это произносилось вслух, с тональностью пикирующего на гору Москву «мессера». Что, без сомнения, было слышно на соседнем гольце Чеблак. По крайней мере, заблудиться в ближайших кедровых колках Сергей и Костя не имели права. Что и сделали. Очень скоро пришли назад, сетуя на то, что в облаках ничего не видно. Люсьен, конечно же, продолжала «укорять» Сергея. Тот оправдывался:

– Да если бы мне Катя вовремя патроны подала!..

Костя подавленно молчал. Юрик усмехался. Пока шла «охота», он нащупал в чьем-то рюкзаке фляжку, похмелился. Катя молчаливо стояла в сторонке, было видно, что ей жалко Сергея. А Топ, желая поскорее проводить «архаровцев», закинул на плечо свою старенькую «тулку» и пошел вперед.

Прощались они на одном из отрогов нырдинского перевала в этот же день, около двух часов пополудни. Топ проводил несостоявшихся «архаровцев» до последнего спуска, где до дороги было не больше двух километров. Указал точное направление:

– Идите строго по гриве. Ни шагу вправо или влево. Выйдете на дорогу. А дальше – пройдете по ней вправо, около километра. Там будет ждать ваш «крузер». Вместе с шофером.

Сергей не стал задавать глупых вопросов, откуда Топ это все знает. Потому что был уверен, что так и будет. Только, прощаясь, после всех протянул руку да опустил глаза:

– Ты это, того, не обижайся за вчерашнее. Выпил я лишнего…

Топ засмеялся, равнодушно махнул рукой: «С кем не бывает!» Подумал, что Сергей сейчас предложит продолжить знакомство, чтобы как-нибудь еще приехать в гости, на охоту, как это бывает с городскими охотниками, если «сафари» им понравилось. Но Сергей был не из таких. Не стал навязывать дружбу. Просто полез в карман и, уводя взгляд куда-то в строну, вытащил деньги:

– На вот, возьми. Здесь у меня немного «капусты»… тридцать баксов. Хватит?

– Зачем? Нет, не надо, – отталкивая его руку, попятился Топ.

– Как «зачем»? Помог ты нам. Вчера переночевать пустил. Сегодня дорогу показал. Среди «наших» задаром никто ничего не сделает.

– А среди «наших» любой бы сделал так, как я. Что здесь такого? В тайге друг другу надо помогать, что бы ни случилось, при любых обстоятельствах. Сегодня тебе помог я, завтра мне – ты. И так всегда. По закону тайги.

– По закону тайги? – повторил Сергей. И внимательно посмотрел на Топа. Потом задумчиво проговорил: – Хороший закон.

И убрал деньги. Затем крепко пожал руку:

– Ладно, тогда прощай. Не говорю «до свидания», гарантии встретиться нет никакой. Но когда будет тебе плохо, я помогу тебе. По закону тайги.

– Как?.. – начал было Топ. – Ведь ты даже адреса…

– Это мои проблемы. Надо будет, найду.

И пошел вниз, по узенькой тропочке.

Топ недолго смотрел им вслед. Видел, как, тяжело шатаясь из стороны в сторону, спотыкается Юрик. Проворно семенит ногами Катя. За ней приседает под «горбатым запорожцем» Костя. А предпоследней, прихрамывая, «мученица, жена охотника», Люсьен.

Через год Топ приобрел щенка: маленькую, проворную наполовину лохматую лайку, и некоторое время думал, какое имя ей дать. Оно напросилось само собой. Хитрая, своевольная и пакостная молоденькая сучка выражала свое недовольство необычайно тонким, звонким, писклявым голосом. И у Топа не оставалось сомнений: Люська.

День второй

Как медленно наступает серый рассвет… Будто росомаха крадется к оленю. Осторожно за секунду на миллиметр переступают сильные, крепкие лапы. Медленно, может быть, так ползет земляной червь, передвигая упругое, скользкое тело. Нос росомахи «по ветру» чувствует малейший привкус желанной добычи. Зоркий глаз беспрестанно, не мигая, следит за движениями ничего не подозревающего круторога. Трепетный слух внимательно прослушивает дыхание сокжоя. Если оно размеренно-ровное, зверь спокоен и не подозревает об опасности. Значит, можно продолжать охоту.

Почему-то Топ сопоставил данный эпизод с собой. Может, потому что в охоте диких зверей и его положении много общего. Он – добыча. Росомаха – время. Кто победит? Удастся ли ему выжить под неумолимым натиском обстоятельств?

Его состояние – микроскопическое событие в обычном ритме жизни. Дыхание затихающего ветра. Последний лучик угасающего дня. Капля воды в реке. Песчинка в водовороте жизни. Как тот олень. Задавит росомаха, съест плоть, и никто не вспомнит, был или не был. А убежит – значит, продолжит свое гордое шествие по высоким гольцам. Так устроено в природе: жить ради жизни других.

Прошедшая ночь не принесла чего-то нового, кроме перемены погоды. Топ все так же лежит на спине, не сдвинувшись с места даже на сантиметр. Все попытки перевернуться или сдвинуться вверх или вниз – безрезультатны. Действительно: «бревно с глазами». Такое же неподъемное, хотя и живое. Да только что толку, что он жив?

Из серого неба сыплются мелкие дождевые опилки. Крохотные капли дождя соизмеримы с микрочастицами дерева, обрабатываемого наждачной бумагой. В таких случаях говорят: «Сеет, как мука». Такой дождь, в простонародье именуемый мокретью, будет длиться сутки. Потом перерастет в нормальный дождь и в ливень. А в итоге закончится легким заморозком. Температура воздуха может опуститься до плюс семи или пяти градусов по Цельсию. В обычной жизни этого никто не замечает. Кто-то рано утром выйдет на поляну с литовкой косить серебряную траву, скажет: «Сегодня утром было прохладно. Хорошо косить, не жарко!» А вот что будет с ним здесь, в тайге, после дождя, на земле?.. Лучше об этом не думать.

Впрочем, вездесущая мокреть на него не попадает. Чуть выше, справа, стоят три пихты, на которых покоится его злополучный лабаз. Скрадок накрыт брезентовым рукавом, и густые, разлапистые пихты не пропускают влагу вниз, на землю. Разбрасывают ее по сторонам. На земле образовалось сухое «окно», куда не попадает вода.

Топ, волей его величества Случая, лежит в этом «окне». Здесь пока сухо. Топ видит, как легкой пылью вокруг него пуржит водянистое марево и ложится на землю на некотором расстоянии от него. Стоит подвинуть голову руками в сторону, и благодатная влага оседает на лицо, рот, губы. И наоборот, возвращаясь на исходное место, находится вне дождя. Большие густые капли, что собираются высоко на лохматых ветках пихт, падают, бухают где-то рядом. Это дает надежду, что какое-то время Топ пролежит сухим и не простынет. Пока не начнется ветер.

В рот натолкали «горящих углей». Дыхание горячее, сухое. Где-то внутри будто работает «кочегарка». Хочется пить, хоть чем-то залить «бушующие печи», но нет воды. Полуторалитровая бутылка пуста.

Последний глоток Топ сделал еще глубокой ночью. Где-то в стороне есть еще одна, полная, «полторашка» с водой. Ее хватит надолго. Но, как бы Топ ни искал ее палкой, не слышит желанного глухого звука. Наверно, она отлетела слишком далеко, куда-то в сторону. Но его руки не могут продвинуть «обезьянье оружие» в полной мере. И вода – где-то рядом, у ног.

Но палка так тяжела и неповоротлива, что Топ не может удержать ее на весу в горизонтальном положении продолжительное время и старается толкать легкую, как это было вчера, жердь в нужном направлении по земле. Да вот только жердь почему-то стала «чугунной», как пудовая гиря.

И не только она. Любая вещь, к чему бы Топ ни прикоснулся, имеет значительный вес. Даже часы на резинке, которые у него постоянно находятся на груди, сродни будильнику. И колесико завода, которое Топ пытается завести, но не может провернуть хоть на один оборот.

Топ понимает, что дело в чем-то другом. Мир, в котором он сейчас пребывает, как-то изменился. Сухая палка, когда-то вырубленная им, не могла наполниться влагой и стать «чугунной» за одну ночь. Пластиковая бутылка из-под воды не забита землей. Механические ручные часы не сняты со Спасской башни. Просто, и об этом страшно думать, с ним произошли какие-то перемены. Мышцы рук «налились свинцом».

Цепкие пальцы потеряли гибкость и силу и стали похожи на корявые корни вывернутого кедра. Голова подобна чурке, которую можно сдвинуть только усилием деревенеющих ладоней. Что это значит? Быть может, бессилия от бездействия? Или Топ отлежал плечи настолько, что они не желают повиноваться его воле? А может, это последствия падения?..

Почему в сильном, жилистом теле нет воли к движению? Усталость такая, как будто последнюю неделю он только и делал, что грузил уголь, таскал бревна, лопатил землю, ворочал камни, да так устал от перенапряжения, что не остается хоть каких-то сил думать, что его ожидает впереди. Лишь одна мысль: отдохнуть, поспать два-три часа, а потом… Топ сделает то, что ему надо сделать.

А сделать необходимо много, то, что не смог вчера. Хотя бы перевернуться на бок и проползти десять метров до болотистой лужицы с водой. Напоить организм свежей водой. А потом передвигаться только вперед своим «приходным» следом. В сторону дома, к дороге, по которой он приехал.

Там – люди. Реальные его помощники. Там – надежда, вера на спасение, жизнь, наконец. Но это будет потом. А сейчас спать… Спать. Хоть немного. С полчаса, чтобы восстановить силы для своей дальнейшей борьбы со сложившейся ситуацией.

…Топ опять очнулся. Воздух пропитан пасмурной серостью. Низкое небо плотно запрессовано окислившейся сурьмой. Ближний перевал купается в густом тумане. На разлапистые ветви могучих кедров прилепились комковатые сгустки молочной пены, насквозь пропитанные сыростью. С непроглядной высоты сеет мелкий нудный дождь, как будто мириады мошек толкутся над ним. Хмурая тайга до последней хвоинки пропитана вездесущей водой. Кажется, что нет нигде сухого места. И от этого еще больше хочется пить.

Кругом вода, но не напьешься. Как говорят, видит око, да зуб неймет. Желанная вода – вот она, рядом, гроздьями рясной смородины висит на кустах, склонившихся ветках деревьев, на отяжелевшей, выгнувшейся серпом траве. Только вот как ее собрать, чтобы намочить губы?

Слева, на расстоянии вытянутой руки стоит небольшая мохнатая пихтушка. Топ осторожно подставил ладонь под отяжелевшую ветку, протянул руку, собрал капли, поднес ко рту. Горячим языком стал жадно лизать. «Высушил» мозолистую кожу, протянул руку за новой порцией влаги. И так, раз за разом, движение за движением. Отовсюду, куда только можно дотянуться, бережно собрал со всех веток, травы, палок, скопившуюся влагу. И, может быть, только на некоторое время «затушил пожар» во рту. Через некоторое время мелкий дождик вновь напитает ветки жирными каплями живительной влаги.

Вдохновленный своей выдумкой – собирать дождевые капли в ладонь – Топ немного приободрился. Вода принесет силы, значит, хоть на какое-то время продлит жизнь. Был бы снег, он утолил бы жажду за несколько минут. Как Мересьев, летчик – герой времен Великой Отечественной войны. Он тоже не мог передвигаться на ногах. Утоляя жажду, ел снег, чем продлевал себе существование. Но Мересьев хоть как-то мог двигаться, ползти. Был одет в теплые росомашьи унты, ватные штаны, кожаную, на меху, телогрейку. Поэтому не замерз зимой.

А если бы Топ упал с высоты зимой? Вряд ли смог пролежать в таком положении сутки. Нет, теперь уже больше суток прошло. На часах половина девятого утра. Значит, где-то около тридцати часов. Теплая летняя погода благоприятствует ему. Был бы Мересьев в его положении, вряд ли Борис Полевой написал бы свою знаменитую книгу «Повесть о настоящем человеке». А ведь были же и другие люди, кто зимой попадал в подобное положение: обездвижен, но жив! Но «сладкий, теплый холод» очень быстро усыплял свою жертву. Сколько их, таких, остались бы жить, если бы это случилось летом!

Без всякого сомнения, Мересьев, сохраняя свою жизнь, совершил подвиг. Двигался несмотря на боль. Потому что надо было двигаться. И Топ тоже будет двигаться, чего бы это ни стоило. Двигаться теми частями тела, которые пока повинуются ему: руки, шея, плечи. Как это мало и много! Значит, Топ еще не мертв. Поэтому надо двигаться. Обязательно, несмотря ни на что. Только в движении продолжение существования.

Так что же делать? Ползти. Куда? К дороге. Но для этого надо сначала перевернуться на живот. А чтобы перевернуться, необходимо зацепиться за ветки поваленной пихты. Опять все сначала… Исходная позиция, в которой Топ находился вчера. Старался, пытался, но не смог добиться желаемого результата. Какой-то замкнутый круг. Как соболь в капкане, который хочет вырвать лапу из железных дуг, но не может этого сделать, потому что железо крепче плоти. Как бы ни пытался пойманный зверек, роковые минуты предписаны заранее.

Может быть, придумать другой ход? Но что можно сделать в этой ситуации? Опять же передвигаться вверх или попытаться хоть как-то присесть, чтобы оценить положение. Возможно, это тоже решение. Если Топ присядет, поднимется до вертикального положения, то увидит то, что не может разглядеть лежа. Для начала – хотя бы бутылку с водой.

Эта мысль призвала к действию. Но как приподняться? С помощью палки! Одной из тех, что лежат вокруг. Той, что служит ему «обезьяньим оружием». Вот она – под рукой. Так почему же он не додумался до этого раньше?.. Пусть она тяжелая, но ее не надо поднимать. Об нее можно опереться и приподняться. Оттолкнуться, как на шесте. И все должно получиться.

Какое-то время, просунув палку под мышку, Топ примерялся, из какой точки лучше всего начинать действие, под каким углом держать «шест» и в какую сторону лучше всего толкать. Наконец-то настроился. Сделал первую попытку – тяжело. Не так-то просто оторвать от земли даже плечи слабыми руками. Переставил конец палки в сторону. Несколько легче.

Усилием рук оторвал плечи от земли. Приподнял голову на несколько сантиметров. Но этого оказалось мало, чтобы увидеть ноги. Опять прилег, собрался с духом и что есть силы «взорвался» вверх. На этот раз получилось гораздо лучше, но все же недостаточно, чтобы обнаружить бутылку. Только и получилось, что взглянуть на конечности.

В таком положении ему удалось побыть несколько секунд. Продержать свое тело в приподнятом состоянии, которое оторвалось от земли чуть ниже лопаток. Большего, как бы ни старался, не получилось, не хватило сил. Сбилось дыхание. Напряжение помутило разум. В глазах поплыли красные размывы.

Топ медленно завалился назад, долго лежал, восстанавливая дыхание. Пытался понять, почему в глазах потемнело. Наверно, от избыточного давления или наоборот – низкого. Если так, то недолго до критической минуты. Той, которая «вышибает» из памяти. Ощущения от подъема неприятные. Как будто Топ какое-то время висел вверх ногами, подвязанный за веревку, и, извиваясь, как червяк, пытался дотянуться до узла, который был выше пяток.

Возможно, это сравнение верное, так как без точки опоры он чувствует себя «не в своей тарелке». Туловище, а точнее – только его часть, подобно застывшему холодцу. Мышцы на шее ослабли. Кажется, что у него не голова, а паровозный котел, такой же тяжелый и огромный. И в лопатках что-то хрустит: либо хрящики сместились во время падения, а теперь, вставая на место, щелкают. А может, сухожилия «залежались». Кто знает…

Осмотр места падения и себя не дал каких-то новых «картинок». Туловище вытянуто. Ноги на месте, прямые. Значит, переломов нет. Теплые ватные штаны, сухие, дождь не попадает, это хорошо. Вязанные из собачьей шерсти носки тоже отлично сохраняют тепло тела. Хоть в этом есть какой-то мизерный плюс.

«Ноги в тепле, значит тело – без простуды», – гласит мудрая пословица охотников. И Топ всегда придерживается этого правила. Трудно представить, что было бы, если б непредвиденное падение случилось раньше, сразу, как только Топ залез на лабаз. На нем были простые хлопчатобумажные штаны, курточка и резиновые сапоги.

Около ног Топ успел рассмотреть обломки рябиновой палки. Основа обвязки лабаза, лага, которая не выдержала веса его тела. Любопытство еще не умерло в нем. Топ взял свое неизменное «обезьянье оружие» и, наугад орудуя им, подтянул один из кусков лаги. Взял слабыми руками и долго рассматривал. Что из себя представлял «убитый» временем, дождями, перепадами температуры обломок дерева? Обычная рябина на корню или только что срубленная необычайно крепка, прочна. Как любое другое лиственное таежное растение, как то береза, талина, ольха. Если с дерева своевременно снять кору, как говорят местные – осочить, ошкурить, освежевать да высушить – оно прослужит на благо человека долго. Оставить в коре – значит «загубить дело». Или устроить себе ловушку, как это сделал Топ. Лиственное дерево под корой очень быстро гниет, преет, теряет свою прочность.

Бессчетное количество раз Топ видел в тайге погибшие лиственные деревья. Лежит на земле колодина, на первый взгляд, целая. Толкнешь ногой, сверху – береста, а внутри – труха. Сгнил ствол быстрее, чем кора. Кусок лаги, что оказался в его руках, на первый взгляд, прочный. Но под корой – сыромятная плоть. Как ножка гриба подберезовика, изъеденная червями, или пахта в маслобойке. От легкого прикосновения руки разопревшие ткани дерева рассыпаются. Тлен. Вот причина его глупой беспечности, повлекшей падение и недвижимость. Как дорого приходится платить за непростительное «авось»…

Время подходит к обеду. Фосфорические стрелки склеились на цифре двенадцать. Остается догадываться, что сейчас происходит там, дома. Светлана уже не переживает, не беспокоится. Она рвет и мечет, потому что знает, что с ним точно что-то случилось.

Прошли все сроки ожидания: вчерашний день, вечер, ночь… Сегодня утром был последний строк. Или «час пик» – последняя точка отсчета. Время начала поисков. Она знает, что просто так Топ не вышел бы из тайги к положенному времени. Обещал быть сутки назад. А сегодня ему надо на работу. К половине восьмого утра. С работой особых проблем не будет. Друзья подменят…

Кто первым начнет поиски? Конечно же, отец. Степан Гаврилович тоже понял, что в тайге у сына сложились непредвиденные обстоятельства. Может, добыл зверя и теперь прибирается с мясом. А может, сломался мотоцикл. Об этом отец думал вчера, успокаивал Людмилу Матвеевну и Светлану. Говорил, что пока что нет повода для беспокойства.

А сегодня – все по-другому. Под настойчивым напором матери и жены отец, наверное, уже едет. Ищет сына, проверяет, куда тот мог заехать, спрятать мотоцикл. И где, в какой стороне тайги находятся солонцы. Как же долго отцу надо искать сына, если, кроме направления движения, он не знает ничего? День, два, а может, неделю?!

Тщательные поиски… А его существование на этом свете, возможно, исчисляется часами. Сколько их осталось? Десять, двадцать? Или сутки, двое? Понятно одно, что без воды Топу долго не протянуть. В пустыне без воды человек может прожить максимум трое суток. Здесь же, в тайге, условия несколько лучше. Воздух мягкий, влажный, идет дождь. Хоть какое-то насыщение организма влагой. Последний глоток воды он сделал сегодня ночью. Да, его сильно мучает жажда. Но все же не настолько, чтобы умереть именно сейчас. Он не настроен умирать. Это не в его правилах – «складывать лапки».

Топа ждут дома. Он еще поборется. Но как? Даже не представляет. Просто будет существовать, пусть не физически, но морально. Не падать духом, как бы ни было тяжко. Это одно из первых правил. Так всегда говорил себе Топ в сложных ситуациях. Когда, например, ломал в тайге лыжу. Или «заплывал» в своем первом наряде на службе.

Но тогда было все ясно, понятно. Будущее было видно. Сломанную лыжу Топ мог подбить и как-то перевалить за перевал, добраться до дома. На службе точно знал свой срок, до какой поры ему придется стоять на вахте. Здесь же все неопределенно, как легкое марево над гольцом: будет дождь или нет. И все потому, что он не может продвинуться даже на метр. Было бы движение, знал бы точно, какое расстояние надо проползти. Но такового нет. За сутки Топ даже не смог перевернуться на живот.

Скорее всего, в поисках поможет Кирилл. Только брат знает про этот солонец. Но он приедет через два дня, обещал – в субботу. А вдруг возникнут какие-то обстоятельства и брат задержится еще на день? Может, кто-то догадается вызвать его?..

А мокреть все сеет. Мелкая, нудная, противная. Как мука через сито. Если в меру – хорошо, а густо, обильно – плохо. Так же и здесь. Пролил бы дождь какое-то время, намочил землю, кусты, деревья, и хватит. Если так будет продолжаться еще сутки, Топу придется туго. Это сейчас он лежит в «окне», где вертикально падающие потоки пролетают мимо. Но стоит только появиться легкому ветру, стена дождя сменит угол и попадет на него.

Даже не хочется думать, что будет потом, когда промокнут ватные штаны и телогрейка. А снизу, под него, просочится холодная влага. И это будет. Обязательно. Любая перемена погоды происходит по причине сталкивания атмосферных фронтов. Так, может быть, это хорошо, что он после падения не может передвигаться?

Стоит только представить, что произойдет, если Топ покинет «окно», окажется где-то на поляне, под открытым небом, станет переползать по болотистой мочажине. Да еще надо перебраться на противоположную сторону ручья. Пусть ключик неглубокий, узкий, нормальному человеку можно перепрыгнуть, а ему не избежать купели. Потом, на той стороне, надо будет разводить костер, сушиться. Но надолго ли? А если подумать, сколько колодин лежит на его пути… Изломанные, хаотично нападавшие ветровалы. Да уж, действительно, преград много! Может, лучше остаться здесь, в этом «окне», хотя бы до завтрашнего утра, пока не кончится дождь?

Топ тут же отогнал от себя глупую мысль: нет, надо бороться, чего бы это ни стоило! Хоть как-то шевелиться. Пусть даже пытаться. Все равно надо перевернуться хотя бы на левый бок. Ведь нельзя все время лежать в одном положении. В известной сказке Илья Муромец и то переворачивался с боку набок. Иначе бы все тело «запарил». А может, его переворачивали? Но здесь Топу никто не поможет. Надо самому как-то: «не мытьем, так катаньем» – кажется, так говорится в пословице. Значит, надо пробовать крутиться еще и еще, раз за разом.

Опять в руках Топа палка. На сколько мог, оттолкнулся от пихты, зацепился за ветки, потянулся, пытаясь перевернуться. И с горечью осознал, что некогда сильные руки ослабли еще больше. Пальцы – как хрупкие веточки. Ладони – подобны ватной подушке. Кое-как ухватился за тонкие сучки, еще раз потянулся. Да где там… даже не сдвинулся с места. Попробовал с раскачкой: туда-сюда. Но и этот вариант не принес хоть каких-то результатов. Кажется, мешает перевернуться левое бедро. Если бы под боком была небольшая ямка, углубление. Возможно, тогда все было бы по-другому. Так за чем дело стало? Если нет ямки, ее надо сделать, выкопать. Чем? Ножом! Неужели забыл, как во все времена людей хоронили? Рыхлили землю штыками, ножами, выгребали руками.

А он что, не сможет? Нож вот он, на поясе, в ножнах. Одно движение правой руки, и нож – в руках. Что здесь у него еще в карманах? Пулевые патроны, пять штук. Криво усмехнулся сам себе: «А что толку? Патроны тут, а ружье там. Вон оно, на видном месте, висит на крючках. Это надо же такому случиться… Все слетело вниз, даже полочки, на которых лежали пакеты с едой. А ружье, „тулка“, зацепилась. Когда начнутся поиски, обязательно будут стрелять. А мне ответить нечем… Разве только палкой по пихте стучать».

Топ попробовал стукнуть палкой по ближнему дереву: раз, другой. Силы нет ударить как следует. Звук глухой. Едва ли слышно на пару сотен метров. Хорошему удару мешает сочная кора. Была бы рядом сушина, тогда все было по-другому. А ружье – еще лучше. Выстрел будет слышно на дороге. Только как достать ружье?

Для здорового человека забраться на лабаз по лестнице не составит труда. Топ взбирался на шестиметровую высоту: раз – и там. Как белка, за несколько «вздохов». А сейчас даже перевернуться не может. Но стремление взять в руки оружие есть. Была бы «тулка» под руками, все как-то надежнее, спокойнее. Не для защиты от какого-то зверя, а чтобы вовремя сделать ответный выстрел для тех, кто его будет искать. Только и всего.

Зверя Топ не боится. Знает, пока жив, никто к нему не подойдет. Даже в таком беспомощном положении, как сейчас. Это только в рассказах или повестях, написанных в городской квартире, «знатоки тайги» пишут, как медведь бросается на беспомощного, раненого человека, убивает его лапой и тут же вгрызается в плоть. Или рысь откуда-то с дерева прыгает на спину охотнику и пронзает шею «стальными клыками». Все это – «пыль в глаза» от горожанина, видевшего тайгу и зверей только по телевизору.

Для человека тайги, подобный «бред сивой кобылы» вызывает, мягко говоря, улыбку: «Во врет! И не краснеет! Впрочем, бумага все стерпит. Не мешало бы именитому „очковтирателю“ хоть пару месяцев побыть одному на лоне природы, чтобы научиться различать след коровы от сохатого, ель от кедра. Или медвежьи босолапки от ичигов».

Любой зверь, в том числе и «хозяин», никогда просто так не подойдет к человеку, в каком бы положении тот ни находился. Для этого нужен повод. Слишком сильно в сознании любого хищника чувство страха перед разумным существом. Нет никого в природе хитрее человека, который, кажется, только для того и создан, чтобы уничтожить все живое на Земле. В том числе и себя.

Чувство опасности (или рефлекс) заложено в любого зверя с молоком матери, передается с генами. Поэтому всякое дикое животное, только что появившееся на свет и ни разу не видевшее двуногого существа, уже знает, что «царь природы» несет с собой смертельную опасность. И понимает, что приближаться к своему исконному врагу не следует. Так как он может притвориться беспомощным и тут же устроить подлость: выстрелить, ткнуть ножом или поставить петлю. Это только в сказке Киплинга о Маугли волчица вырастила младенца. Подавляющее большинство людей в это верят. Потому что хотят верить. Но это всего лишь сказка.

Любой род звериный живет по своим законам: каждый сам за себя. И нет места слабому в той цепочке жизни. «Нет клыков – убегай. Нет сил – умирай». Эти выводы стары, как планета Земля. Все это понимают. Хотя, наверное, не каждый с ними согласится.

Топ об этом знает давно. Наверное, с тех пор как стал доставать пальцами до курков ружья. Когда это было? Много лет назад. Начитавшись старых охотничьих журналов, он впервые, украдкой от отца, добрался до ружья и пошел за покосы. Первая добыча, конечно же, невелика. Обыкновенный дрозд рябинник, который непростительно доверчиво прыгал по поляне на расстоянии выстрела. За ними «пошли» хитрющие рябчики, которые, в отличие от дроздов, знали, кто такой человек и что за палка висит на его плече.

При охоте на рябчиков он сделал свой первый охотничий вывод: все, у кого есть гены, знают, что от двуногого существа надо улетать, убегать, уплывать. Далеко не всякое «разумное творение» несет в тайгу доброе намерение.

Бояться зверя в тайге не стоит. Ее надо уважать, начиная от маленького полосатика-бурундука до лохматого медведя. И всегда поступать в рамках дозволенного, быть уверенным в себе, знать, что предпринять в том или ином случае, и какие последствия могут быть. Об этом Топу «рассказали» сами животные.

Первым был раненый глухарь, что кинулся на Топа в драку на току. А он, тринадцатилетний пацан, позорно бежал от распалившегося токовика, потому что испугался. Потом – медведица с двумя медвежатами, на которую Топ случайно «наскочил» в более зрелом возрасте. Уже «более здраво» оценивая ситуацию, не побежал сломя голову, не полез на дерево и, тем более, не выстрелил. Выстоял на месте, выдержал испытание. Остался цел и невредим. И сделал для себя важное открытие: практически во всех трагических случаях при столкновении со зверем человек виноват сам. А значит, не надо бояться тогда, когда ты ничем не нарушил покой таежных обитателей.

Топ не боится окружающего мира. Для него все просто и понятно. Деревья стоят. Дождь мочит. Ручей бежит. Со стороны матери-природы ему в ближайшее время ничего не грозит. Даже от хозяина тайги – медведя. Потому что он еще жив.

А живой человек для любого животного – страшнее землетрясения, паводка и любой другой стихии. Но все изменится, когда сердце сделает свой последний удар. А дух покинет немощное тело. Плоть для любого хищника, падальщика, станет не чем иным, как просто пищей. Первым о начале пира, как всегда, «заговорит» черный ворон. Расскажет всем, что окончилась еще одна жизнь. Значит, есть хороший повод для трапезы. И слетятся на его голос пернатые братья. Приползут черви, сбегутся мыши, устроят драку соболя. Позже всех закосолапит медведь. Конечно же, разгонит всю лесную тварь. А бездыханное тело возьмет клыками за шею и потащит вон в тот пихтач. Выкопает ямку, уложит, накроет мхом да ветками, оставит киснуть на несколько дней. А потом, серым, прохладным утром, придет (любит медведь на падаль приходить рано на рассвете) да сожрет его за один присест. Может, растянет удовольствие на несколько дней…

Топ представил себе «в красках», как зверь дикий будет разрывать когтями плоть, смачно чавкать, вырывая из живота внутренности, как будут хрустеть под мощными челюстями хрупкие кости. И не останется от него ничего. Так, клочки одежды да раздробленные косточки. Так бывает всегда, когда медведь поедает сохатого, марала или собрата, такого же, как и он, но более слабого зверя, даже собственного сына или мамашу. На месте остается лишь жалкие куски, которые тоже исчезнут со временем. Ничего не останется от Топа. Даже могилы, как у многих тех, кто сгинул в тайге. Пополнит ряды пропавших без вести. Ни креста, ни памятника.

Топ подумал об этом, и так тоскливо на душе стало, как будто закопали его в могилу живым. А он не может выбраться. Над ним – двухметровая толща земли. Как ни кожилься, не выбраться. Точно так же, как не подняться на ноги, в которых нет силы.

А небо сейчас – точно как огромная крышка гроба. Ничего не видно с расстояния нескольких метров. Мелкий дождик не перестает. Темно, мокро, прохладно, неуютно. Осталось только покаяться в грехах своих. Да только вот кто явится на исповедь: ангелы небесные или «старуха с литовкой»? А может, та медведица, в которую он стрелял весной? Вот вывернется сейчас из кустов, насядет сверху и начнет рвать когтями. И тогда появятся сразу все: и ангелы, и бабка, и собственные грехи…

Медведица, будь она неладна. Надо же, вспомнил к ночи, не вовремя. Вспомнились и замелькали кадры из художественного фильма «Продается медвежья шкура». Кровь, охота, наконец, – поединок человека и зверя. И как потом промысловик растягивал на раме медвежью шкуру.

Знает же Топ, что все это чушь. Не может прийти лохматая мамаша к нему. Слишком велико расстояние. Да и времени прошло достаточно много, чтобы свершить возмездие за принесенную обиду. Но сердце колотится стреляным рябчиком: а вдруг? И уже кажется, что кусты шевелятся, сучки ломаются под мощными лапами. Вот-вот из-за пихты вывалится оскаленное чудище, заревет грохочущим голосом: «А! Вот ты где! Наконец-то я тебя нашла!»

Не стреляйте в мамашу-медведицу

В тот год весна выдалась ранняя, быстрая, скоротечная. Возможно, потому, что зима была малоснежная. Первая декада мая выдалась теплая, даже жаркая. А может, глобальное потепление на несколько дней увеличило лето. К двадцатым числам последнего месяца весны на луговых покосах появились первые жарки – верная примета, что маралы-пантачи сейчас наиболее активно посещают солонцы. Значит, пора идти за хребет.

Сборы были недолгими. Топ в одночасье уложил в котомку необходимые припасы, продукты на две ночи, провиант и несколько килограммов соли, чтобы потом, когда будет выходить назад, бросить очередную порцию лакомства рогачам в «яму». Накинул на плечи широкие ремни брезентового рундука, приголубил дочку, улыбнулся Светлане и, как всегда на прощание, коротко бросил:

– Послезавтра, к вечеру, буду.

Тот день казался ласковым, солнечным. Как и подобает быть природе во время стремительного шествия «времени любви». В бархатной купаве нежилась пышная растительность. Пухлая трава лопалась от избытка сока. Махровые соцветия первых таежных цветов украсили серость поздних проталин.

Чудесный воздух был перенасыщен ароматами зарождающейся жизни: терпкими, смолистыми привкусами набухших почек кедра, клейкими листочками ольхи, сладким соком березы, слегка горьковатыми запахом талиновых побегов, терпкими ароматами таваложника.

Перенасыщение воздуха влагой от тающего снега «взрывали» атмосферу очередными порциями кислорода. Любому живому существу тайги дышалось легко и вольготно. Ощущение – как после принятия некоторой дозы алкоголя, легко вскружившего голову. Но этим алкоголем была желанная весна. С ее уверенным шествием все живое в природе готовится к продолжению рода, к встрече лета. И ощущение такое, что тепло и радость – надолго!

Угрюмый лес наполнился бесконечной трелью, гомоном, пересвистами, призывами пернатой братии, которая не в силах сдерживать своих эмоций, чувств. Каждая птица по-своему красива, имеет свою привлекательную окраску оперения. Они порхали, прыгали, защищая свою территорию.

Создавалось впечатление, что настоящая тайга – это плоть земли. А живые существа – связующие нити нервных, кровеносных сосудов и тканей, подвластные невидимым силам природы. Стоит присмотреться – и увидишь, что все это одно огромное, могучее существо, которое легко дышит, волнуется, движется. Начинаешь понимать, что лес, горы, реки, озера – одно целое!

В такую пору дышится легко, глубоко. Перенасыщенный кислородом воздух кажется живым. Каждая клетка человеческого тела очищается от накопившихся шлаков. Кровь обновляется, кровеносные сосуды расширяются, сердце сбрасывает с себя отрицательные эмоции, работает ровно, спокойно.

Пребывание в лесу расслабляет, как будто человек скидывает со своих плеч тяжкий груз времени, возвращается в пору юности, когда усталое тело не хочет покоя, требует движения. В такие минуты хочется идти не останавливаясь. Шаг за шагом, перевал за перевалом. К манящей линии горизонта, без еды и отдыха. Открыть неизведанное и, ненадолго задержавшись, идти дальше.

Возможно, поэтому весной делается большинство всевозможных открытий. Пространство, расстояние покоряются с торжественной легкостью. Отношение к окружающему миру восторженное: взять бы какую-нибудь птицу, расцеловать каждое перышко и с улыбкой выпустить птаху на волю.

Соскучившийся по свежему воздуху в цивилизованном жилье организм питается энергией леса. Насыщенный кислородом воздух расщепляет углекислый газ где-то там внутри, в легких человека. Вредные вещества выводятся через поры. Иной читатель скептически заметит: «Эх, вот хватил! Собрал в кучу биологию, химию, физику. Неплохо было бы конкретно пояснить, откуда ты это взял и почему все происходит?»

Вопрос логичен. Ответ прост. Откуда берутся бесконечные силы на дальний переход: идешь – и хочешь идти потому, что не устаешь? И нет «одышки», как это бывает в городе, как нет излишних потовых выделений. А восторженное сердце властно командует: «Двигайся, шагай! Потому что мне от этого только хорошо!» Откуда?

И еще одно небольшое сравнение. Теперь уже с механикой. Наверное, любой водитель вспомнит, как ездил по лесной дороге на автомобиле ранним весенним утром, когда воздух обогащен кислородом. Чувствуется, как работает двигатель, без труда передвигается техника, сколько при этом сгорает топлива. КПД при этом увеличивается в два раза, что научно доказано. Возможно, так же происходит и с человеком. Человек рожден для движения, как физического, так и умственного. С этим, наверно, согласится любой.

На перевал Топ вышел без единого «перекура». Просто так, как будто под ногами была равнина. Может, потому, что на ногах нет лыж. А склон горы еще покрыт плотным, слежавшимся снегом, своей твердостью напоминающий асфальт. Дорога хорошо знакома: от кулемки – к капкану, по своему путику. Каждая ловушка закрыта, капканы убраны, остались только старые хатки. Сложенные жерди и вислорукие очепы теперь служат ориентиром для передвижения. Этот «ход» самый короткий и лучший. Без завалов и россыпей. А значит, движение Топа по тайге сокращается по времени и расстоянию.

Последний раз он был здесь в конце февраля, закрывал путик. По лицензии разрешается промышлять соболя до 15 января. Топ «продлевал» сезон охоты еще на некоторое время. Но только пока это разрешала тайга. Продолжать промысел весной, когда каждая мать готовится принести потомство, – большой грех.

Недаром старые люди говорят в этих случаях: «Не будет фарта в предстоящем промысле». О какой добыче может быть речь, если в марте, за один месяц, можно переловить всех соболюшек? И этим собственноручно убить будущее поголовье. Чтобы оставить настороженными ловушки на март и дольше, надо обладать черствым характером и не иметь ни капельки совести.

На хребте притаилась зима. Залежалась плотным, сбитым снегом, закурчавилась зыбкой дымкой в густых переплетениях пихт, протягивает податливым, настойчивым сиверком. Не хочет суровая злодейка отпускать вожжи царствия. Не дает красавице-весне раскинуть шатер любви между угловатыми нагромождениями скал. Леденит курумами, холодит запоздалыми заветерками, развешала сосульки льда по струпьям каменистых отстоев. Может быть, здесь, почти на двухметровой высоте, своенравная зимушка хочет утихомирить неугодный карнавал продолжения жизни, продлить свои дни. Думает: «Авось пронесет, обойдет красавица-весна угрюмые отроги».

Напрасно думает. Нет, не пройдет мимо царствие весны и лета. Тихо сползают в долину, растворяются в теплых потоках стальные облака. Под невидимой расческой волнуются смолистые ветки хвойных деревьев. Пухает, осаживается под напором повышенной температуры грязный снег. Стеклянным перезвоном пульсируют говорливые ручейки.

В аромат оттаявшей хвои примешиваются свежие соки бадана, каменного зверобоя, проклюнувшегося дудника. А вон там, на проталине, открыла живые глаза всесильная перемена. Очаровали оживший мир горной тайги первые пострелы голубых и белых первоцветов. Мягко волнуются стойкие лепестки первозданных цветов. Хотят доказать зиме еще раз, что кончилась пора холода и мороза. А значит, вставай «лютовеня» на свои лыжи и катись на север, пока еще есть силы для движения.

Легко идется по плотному снегу. Как по шершавому льду. Не скользят ноги. Резиновые сапоги прочно прилипают к поверхности зимнего покрывала, которое в эту пору подобно наждачной бумаге. Захочешь прокатиться под гору – штаны в лохмотья изорвешь. Спрессованный теплом и временем снег настолько прочен, что держит на своей поверхности всех, кто отважился по нему пройти. Любителей пробежаться по хребту достаточно много.

За последние сутки на перевале, наверное, побывали все жители тайги, от соболя до медведя. Вот по краю осыпи расплылись двуликие четки. Кажется, что здесь прошла росомаха, но это не так. Просто вчера, кажется, вечером, здесь пробежала соболюшка, оставила на мокрой поверхности уверенные стежки. Под воздействием тепла четки расплылись… Как вон тот отпечаток медвежьей лапы. Прошел небольшой зверь, может, трехлетка. Но босолапки «раздвинулись» до таких размеров, что кажется, здесь прошел пещерный лев доисторических времен, один из героев книги Жозефа Рони Старшего «Борьба за огонь». Да уж, если бы Топ жил в той эпохе, тотчас повернул бы назад. А так повода для беспокойства пока что нет.

А вот и следы копытных. Пара сохатых прошла на восток. За ними – марал одиночка. Следы протаяли, растеклись. Не понять: либо бык-пантач или стельная маралуха. Одно ясно – идут «на проход», с зимнего мелкоснежья на летние выпасы. В горную тайгу, где родились и выросли. Скорее всего, никто из этих зверей не задержится на его солонце. Копытные идут ровно, прямо, широко, быстро, не останавливаясь. Торопятся к отелу добраться до родных мест. А времени осталось не так уж и много.

Все же надо посмотреть последний след, может быть, марал завернет к нему на лизун, останется на лето здесь. Тогда Топа ждет удача. А пройдет мимо – так видно, опять не судьба. Следы копыт «ведут» Топа в нужном ему направлении. Вернее, марал идет туда, куда сейчас идет он. До того места, «скола», где он сворачивает с хребта на избушку. А на зимовье надо проходить через солонец.

Топу пришлось долго искать лучшее место, где можно поставить избушку: близко от воды и подальше от глаз «шакальих». Первое у него получилось довольно удачно, нашел маленький ручей, который бил родником из-под земли и через двадцать метров исчезал в курумах. А вот второе – спрятать зимовье от чужого человека, не удалось. Нашел-таки «шакал» его вотчину, зимой, по лыжне. А вместе с ней – все ловушки. А уже позже, прошлой осенью, наткнулся на солонец.

Только об этом Топ еще не знает. Идет, надеется на удачу, как было не раз. Этот «лизун» в позапрошлом году уже подарил ему одного зверя. С великолепными пятикилограммовыми пантами. А если была удача единожды, почему не надеяться на фарт еще раз?

Следы привели Топа к условному месту. Зверь был на солонце, подошел к лизуну на некоторое расстояние, постоял в курослепе. Потом все же вышел на полянку, но перед копаниной вдруг почему-то круто развернулся и ушел прочь. Куда? Назад, на перевал.

Кроме этих следов марала, других нет, на солонце никто не был. Только старая прошлогодняя грязь. Осенью, перед снегом этим, лизуном пользовались три зверя: бык-пантач и две коровы с телятами. Телята не в счет. Им еще расти пару лет. Если, конечно, до той поры доживут, не погибнут. А вот бык приблизительно четырех-пяти лет – ценность. Не зря за панты его сородича в охотхозяйстве выплачены большие деньги. Лицензия стоит того. Затраты окупятся с лихвой. Вот только непонятно, почему рогач не вышел на солонец? Может, сегодня вечером или ночью марал вернется, выйдет под выстрел… И удача улыбнется ему?

Несколько часов караула, ожидание зверя вон на том лабазе. А пока до вечера еще далеко. Время терпит. Можно сходить на зимовье, хорошо пообедать, приготовиться к охоте. А часа через три вернуться назад.

До избушки – не больше километра. Это на прикид: глянул с горки, вон он, ложок. Стрелка усов двух ручейков. Чуть выше, на краю полянки, в густом завале, спрятано зимовье. Зимой на лыжах Топ скатывался под горку за восемь минут. Сейчас же, пешком, на это уйдет минут двадцать. Надо пробраться в большом ветровале, по краю россыпи. Дорога хорошо знакома. Потом, чтобы подняться назад, сюда, уже вечером, перед закатом солонца, потребуется около часа.

Кажется, зачем терять лишнее время, уходить от солонца, если все равно возвращаться? Но быть рядом с зимовьем и не попить в нем чай – это «кощунство». Надо обязательно навестить родные стены, посмотреть, что там. Иначе зимовье обидится на хозяина. Вдруг возьмет и ни с того, ни с сего «заплачет», появится где-то в крыше дырка. Дождь промочит стены. Изба начнет гнить. Или еще хуже: упадет надломленный ветром кедр, разобьет угол, сломает матку. Загубит, «умертвит» избу раньше срока.

Скалистый распадок, место, где стоит избушка, находится на южной стороне. Крутые склоны хребта солнце очистило от снега. Иногда кое-где, в заветерках, еще встречаются, лежат грязные кучи слежавшейся подати. Здесь трава еще только начала расти. Идти по зеленым проталинам легко и приятно. Мягкая оттаявшая земля благоприятствует «ходу». Не только человеку. Любому зверю, кто вдруг окажется здесь.

Звериных следов достаточно много. От маленьких копыт кабарги до вырванной сохатым земли, который, вероятно, шел тоже «на проход»: след одиночный, прямой, в восточном направлении. На этом склоне преобладают «кожаные подушки с когтями». В разные стороны. Редкие и частые. На всех полянках и солнопеках. Старые и совсем свежие. Разбитая земля, вывернутые камни, порванные колодины подсказывают, что медведь бывает здесь постоянно, с той поры, когда вышел из берлоги. Если точнее – он здесь живет.

В голове Топа закрутились разные мысли: «Ах, дорогой, ты здесь лазишь, как прежде. Ну, привет тебе, хранитель дикой природы, добродушный увалень Михайло Потапыч!» Подумал и улыбнулся. Как будто встретил старого доброго друга.

С этим зверем Топ знаком давно. С той поры как задумал рубить в этом скалистом распадке зимовье. Сколько лет прошло? Три года. И все – как один день. Тогда они пришли вдвоем с братишкой Кириллом. Принесли пилу «Дружбу», топоры да гвозди. Столько груза, чтобы за первый заход сделать сруб будущего зимовья.

Тогда братья не знали, что крутобокий распадок является земельным наделом медведя, которого в то время настоящим медведем назвать было нельзя. Так себе, медвежишко. Годовалый пестун, пожелавший закрепить за данными угодьями свое законное право. Пока что эта территория пустовала, являлась ничьей по отношению к медвежьему братству. Но у пестуна хватило совести, наглости и смелости (про силу говорить не надо!), чтобы «под корень» развалить, раскидать семь сложенных рядов нового сруба.

Медведь выражал явное неудовольствие вторжением человека в его вотчину. А может, просто из шалости начал пакостить. Настойчиво, постоянно. Как диверсант или партизан, не дающий никакого житья оккупантам. В принципе, понять настроение медведя легко. Кому понравится, если у тебя «под носом» кто-то обоснуется? Вот и шалит Мишка, пока Топа нет в тайге. Бывало, залезет в избу, погрызет чашки, ложки, котелок, чайник. Разобьет керосиновую лампу, спальник упрет к себе в берлогу. Про продукты и говорить не приходится. Больше всего, конечно, медведь полюбил сахар. Только вот зачем и куда пилу «Дружбу» уволок? Это Топа заставило поволноваться.

Когда он достраивал избу, работал бензиновой пилой. Лес валил, кедровые доски – на крышу, нары, пол выпиливал крючковой цепью. Сразу все вроде нормально было, он всегда оставлял «Дружбу» в сенях, под крышкой. Медведь не трогал ее долго, до последнего прихода. Топу оставалось дров напилить, да вот беда – бензин кончился.

Пока уходил в деревню, дней десять прошло. Работал, да по хозяйству кое-какие дела подвернулись. Пришел, принес бензин, а пилы-то и нет! В избушке «порядок» наведен. Дверь вырвана с корнем, нары, стол – в щепки изгрызены. Когда заглянул внутрь, удивился: кто такую большую сковородку принес. Присмотрелся, да это же бочонок из-под продуктов! Самих продуктов, конечно, нет. Телогрейка висела, так, наверное, надел мишутка, а то осенью прохладно по утрам. Все остальное – мелочи. Пилу жалко.

Обиделся Топ на медведя, вышел на улицу, закричал в скалы: «Эй, придурок! Куда пилу уволок?» А медведь ему в ответ с хребта отвечает, рычит что-то. Вроде как: «Уходи отсюда, не твое здесь место». С тех пор и началось. Как Топ придет на избу, так первым делом в гору кричит: «Здоров ли, жив, Михайло Иваныч?» Если тот рядом, отвечает, стонет или сипит, теперь уже приветственно. А вот на глаза так и не показывается. Ни разу не видел Топ медведя воочию. Только по следам различал: «Да, вот он, местный, свой. Не тот семилеток, что живет на хребте».

Пилу, конечно, нашел. На третий день, зато целую. По всей вероятности, зверь тоже не докумекал, как пилить без бензина. К тому времени и с избой положение нормализовалось. Не стал медведь в зимовье пакостить. Даже в сени не заходил, потому что Топ сделал ему сошку. Это старый дедовский метод охраны избушек от зверя лохматого. Дверь избы открыта настежь, даже подперта палочкой. И внутри зимовья все лежит на виду. Лишь бы не пахло. Но не идет медведь в избу, боится. Той самой палочки, сошки, которая подпирает дверь. Думает, что это ловушка, не идет в свободный проход. Видно, силен в его сознании инстинкт страха перед человеком, который подобной «сошкой» может лишить его жизни.

Не случайно говорят, что все великое начинается с простого. Тем более в тайге. Стоит только подумать, как перехитрить зверя. А если знать повадки, то зверь «подскажет» сам, как с ним поступить в той или иной ситуации. Перестал медведь в избушку лазить. Подойдет на некоторое расстояние, посмотрит: «Ага, дверь открыта. Нет, человек. Нашел дурака! Не перехитрить тебе меня!..» Наложит рядом кучу. Чем еще раз подчеркнет свое пренебрежительное отношение к хозяину зимовья. Да пойдет восвояси.

Таким образом, между человеком и зверем установился некий негласный договор: Топ не трогал медведя, а тот не пакостил в избе. И Топ, в благодарность за миролюбивое сосуществование, угощал зверя разным лакомством. В пустое чрево огромного поваленного кедра клал либо горсть сухарей, перемешанных с сахаром, либо несколько конфет. А однажды специально для своего «лохматого друга» принес старое, несколько подпортившееся повидло. Литровую банку. Намазал вареньем заломленный ощеп – доску от старого сгнившего пня – да опять же запихал угощение в дупло.

Повидло медведю очень понравилось. Ощеп был изгрызен и пережеван медвежьими зубами в труху. А потом «выдан» на обозрение в переработанном виде. Вот тогда отношения двух исконных врагов на какое-то время приобрели спокойный характер. И длились пару лет. А закончиться могли неизвестно чем.

Топ понимал, что прикормил зверя зря. В дикой природе союз двух врагов ни к чему хорошему не приводит. Все равно когда-то наступит время, которое обозначит их полярность. Возможно, будет голодный год. Или тяжелая, затяжная осень. Это заставит зверя встать на разбойничий путь. Голод часто делает друзей врагами, даже людей. Не посчитается косолапый с его добротой, забудет про угощения. И в лучшем случае залезет в зимовье. Если не через дверь, так сделает подкоп. Может запросто подкараулить, когда Топ в какой-то ненастный день поздней осени припозднится, будет возвращаться на избу без собаки. Медведь давно изучил все его привычки. Знает, откуда Топ приходит, куда идет за водой, дровами. Даже может устроить западню на нарах. Потом, оставшись без головы, думай, кто виноват?!

Но пока бояться нечего. Весна – пора благодатная, корма любому зверю предостаточно. Все сыты, довольны, почему и степенны. Об этом говорят следы как копытных, так и босоногих. Медведь ходит вразвалочку, не торопясь, широко, раскористо. Видно, имеет большой запас жира с зимы. А сейчас тем более проблем с пищей нет. Налились соком корешки, проклюнулась молодая трава, мыши начали плодиться. Значит, подходить к избе можно смело. Как к себе домой.

Почему «как»? Да потому, что Топ знает закон, что в тайге он далеко не хозяин, а временный гость. В лесу собственными могут быть только свои штаны. Да и то пока они на тебе. Не стоит надеяться, что завтра все будет так, как сегодня. Никто не даст гарантии, что на твоем лабазе будут целы продукты, или соболя, что попался в твою ловушку, не сорвет росомаха. В тайге ничто не бывает постоянным.

Чем ближе Топ подходил к зимовью, тем больше замедлял шаг. На прилавке, около избушки, «нет живого места». Все утоптано медвежьими следами. Но не ясными, как на глине или взрыхленной земле. А какими-то непонятными, как «мягкий, набитый» след соболя на сбежке. Маленькие, большие, длинные, короткие тропки. На открытых местах, кажется, зверь катался на спине. Возможно, начал линять и выбивал из шкуры старую шерсть. По размерам «босых ног» зверя ясно, что здесь живет старый хозяин. Его друг, которого Топ прикормил в старой кедровой колодине.

В этом году зверь тоже ждет, когда человек придет и принесет что-то сладкое и вкусное. Вполне возможно, что зверь уже услышал приближение человека и теперь на некотором уважительном расстоянии чувствует и слушает знакомые шаги.

Как это бывало ни раз, заслышав Топа, медведь с шумом уходил в скалы. Давая о себе знать: нарочито срывал на осыпи камень, хрустел сучками, валил сушину. Иногда даже негромко стонал. В общем, не таился. Как будто приветствовал человека: «А, это ты… Ну, здорово. С твоей избой все нормально, я за ней следил. Принес мед, что обещал? Положи в колодину, я потом, ночью, заберу». Или еще что-то в этом роде.

Но сегодня было все по-другому. Не так, как обычно. Никто не уходил в гору, не стонал и не швырял камни по россыпи. Присутствие зверя исходило от… избы. Какой-то непонятный, негромкий металлический звук. Может, зверь лапами бил по жестяной печке. Или грыз кастрюлю. Что, в общем-то, равнозначно: медведь залез в зимовье.

Его предположения подтвердились, как только Топ подошел на близкое расстояние к избе. С небольшой горки хорошо видно притулившееся, спрятанное в пихтаче зимовье. И – «порядок» на поляне, перед сенями, который можно сравнить с очередным переездом, когда хозяева, в суматохе выкидывают на улицу старые ненужные вещи.

Сравнение было достаточно верным, точнее не придумаешь. Вся хозяйственная утварь, что Топ принес в зимовье за последние два года, валялась под открытым небом. Некоторые вещи, такие как спальник, можно было различить лишь по полосатому окрасу рваных кусков да «ватной перенове» на зеленой траве. То тут, то там валялись еще какие-то необходимые в промысловой жизни железяки. Топ не стал долго присматриваться.

В его сознании закипела горькая обида на лохматого друга: «Вот, знал же: сколько волка ни корми, все одно…» Обида быстро переросла в злость: «Ах, так, ну, тогда и я так…» Стоило только представить, сколько продуктов, скарба, охотничьего снаряжения сейчас «пущено на ветер», как руки сами сдернули с плеча ремень ружья. Топ уже знал, что минута расплаты наступила. И от этого никуда не деться.

Медведь был там, в избушке. Доносились характерные звуки возни, сопение, которое могло быть произведено только довольным зверем, поедающим какое-то лакомство. Топ с сожалением вспомнил, что в бочонке оставалась пара килограммов сахара, сколько-то сухарей, крупы, да еще что-то… Сразу все не упомнишь. Всего около двадцати килограммов всевозможных запасов.

«Ах, злодей! Уж я ли тебя не потчевал? Повидло приносил, сахар. Ничего жалко не было, ешь, да не трогай лишнего», – шептал Топ гневными губами, осторожно подкрадываясь к избе за стволами деревьев.

Лучше всего, конечно, стрелять под некоторым углом, не сбоку, не в грудь зверя. А так, чтобы медведь находился к нему вполоборота. При таких условиях больше вероятности «осадить» его с первой пули. Второй может и не быть… Разное бывает. Для этого надо пройти еще полтора десятка метров, встать вон за тот наклонившийся кедр, приготовиться, тогда можно и «позвать».

«Тулка» готова давно. В обоих стволах ружья всегда стоят пули Коли Левши. Правая рука заученно проверила правый карман, в котором лежат еще пять патронов. Стоит протянуть ладонь – и очередной заряд в руке.

Топ осторожно подошел и встал за стволом кедра, перевел дыхание. Кажется, зверь не слышит его. Условия благоприятствуют его движению. Мягкая земля «топит» постановку шагов. Молодая трава еще не «умеет» шуршать. Легкое атмосферное течение освежает лицо, относит все запахи назад. Лучшего случая для бесшумного подхода к зверю у Топа, возможно, еще не было. До зимовья около двадцати метров. Может, чуть больше. С такого расстояния можно смело целиться в шею зверя.

От наклоненного кедра хорошо видно все, что находится в сенях: развороченная поленница дров, оборванная полка, капканы на полу, дверь с петель сорвана. В жилище человека «наведен» обыкновенный, «медвежий порядок». Внутри избушки видимость намного хуже. Какая-то неясная серая муть, непонятное движение. Окно в зимовье слишком маленькое, чтобы дать более ясную оценку происходящему. Однако Топу этого не надо. С выбранной позиции отлично видно медвежью голову, которая равнодушно, невозмутимо-спокойно лежит на бревенчатом пороге зимовья.

Медведь Топа не видит, это факт. Лежит себе этакий увалень с довольной мордой, как у себя дома, в берлоге. Сопит и в ус не дует. Даже правую лапу подложил, чтобы мягче было. Туловище – внутри зимовья, а морду – на улицу, чтобы лучше воспринимать окружающий мир, заметить опасность вовремя. Но неожиданного появления Топа медведь не почувствовал.

По равнодушному виду зверя видно, что он сыт, доволен и бесконечно счастлив. Морда вытянута, поросячий нос подрагивает, глаза закрыты, правое ухо завалилось вперед, левое – вбок. В какие-то моменты зверь скалит клыки, недовольно хрюкает, дергает лапой. Впрочем, как дергает лапой, не видно, просто мотает головой. Вот медведь поднял голову, посмотрел назад, довольный, рыкнул и опять положил ее на порог. Выказал свое настроение: «Не мешайте мне, я хочу спать!»

Присмотреться бы Топу, понять, почему медведь скалит клыки да довольно сопит носом. Подождать какое-то время, точнее оценить обстановку – и все было бы по-другому. Но нет же. Все торопливость: видишь зверя – стреляй скорее, а то убежит! Раз взвел курок – значит возврата нет. Да и чувство непонятной злобы будоражило разум. От наглого поведения медведя, разоренной избы кровь кипела: «Надо наказать!» Вот уже планка ружья «опустилась» точно под ухо. А указательный палец давит на спусковой крючок.

Ударил выстрел. Бездымный порох «Сокол» жарким маревом «растворил» поляну. Привычно толкнуло в плечо. Громкий выстрел заметался в скалах.

Топ видел, как сорвался зверь, отпрянул назад, в избу, и тут же мешком вылетел на улицу. Правая сторона головы в крови, ухо болтается, оторвало пулей. Вздыбился на задние лапы, носом крутит, мотает головой, машет лапой, стараясь унять рану. Хочет понять, что произошло. Через мгновение, конечно, понял, что попал под выстрел человека, хочет увидеть своего врага.

Пока грохотал выстрел, торопливо перезарядил ружье. Не бьет вторым выстрелом, хотя левый курок взведен. Помнит заповедь старых охотников: «Всегда береги вторую пулю, если есть время перезарядить стреляный патрон. Она тебе всегда пригодится». Кажется, что проще высадить еще один заряд? Что будет, если и со второго выстрела медведь не завалится?

В поединке все решают не секунды, а мгновения. Если после первого выстрела зверь не понимает, откуда по нему стреляют, то после второго он уже оценит ситуацию молниеносно. Это хорошо, коли медведь бросится бежать. А если захочет наказать? А у человека в это время пустые стволы. Чтобы перезарядить хотя бы один патрон, требуется две-три секунды. Поверьте, что расстояние в двадцать метров медведь преодолевает гораздо быстрее.

Пока зверь крутил головой да склабился, у Топа уже взведены два курка. Думать некогда, надо добивать медведя. Прикинул планку горизонтально к своему правому глазу, навел мушку в грудь косолапому… но уже не смог сдержаться от выстрела. В последний момент чуть отклонил стволы в сторону. Попал не в убойное место, обнизил. Однако увидел, как стены сеней окропились красной краской. Кровь! Значит, пуля прошла навылет.

Топ будто сунул руку в котелок с кипящей водой: «Эх! Зачем?» В последний момент, перед вторым выстрелом различил в редкой шерсти на груди розоватые соски: медведица!..

Она глухо, со стоном рявкнула, будто уронила в воду камень. И… исчезла. Отскочила в сторону. А из избушки – будто кто выкинул валенки – медвежата! Парочка, как две собачки. Закрутились по поляне перед избушкой от страха. Но, услышав голос матери, быстро сориентировались, бросились к ней.

Медведица сразу же запрыгала под пригорок, в спасительные кусты. Только искоса посматривает назад, бегут ли следом несмышленые чада. Укорачивает прыжки, насколько это возможно. Вот первый раз приостановилась за ручейком. Можно стрелять, расстояние около сорока метров. Потопталась пару секунд, резко фухнула, дождалась медвежат и опять прыжками заспешила вниз, влево.

Топ растерянно смотрел ей вслед, «завалится» или нет? Насколько сильна рана? Хватит ли медведице сил уйти в спасительные скалы? То, что она развернется и поведет своих малышей в гору, не было сомнений. Стараясь избежать опасности, раненый зверь всегда бежит в неприступные места: ломняки, курумы, ветровалы, скальники. Эта медведица – не исключение. И зачем Топ в нее стрелял?

Да, действительно, зачем?! Понимая, что свершил непоправимое, искренне сожалел о содеянном. Знал бы, что это медведица с медвежатами, никогда бы не выстрелил. Можно было разрешить вопрос мирным путем. Пусть бы она ушла, увела медвежат. А теперь… Что говорить, когда дело сделано?

Топ понимал, что пуля поразила зверя серьезно и медведица вряд ли выживет. Оставалось удивляться жизнестойкости мамаши, которая двигалась после выстрела довольно уверенно. Впрочем, это объяснимо. У нее дети, которых надо спасать и защищать. Она живет не для себя. Этим все сказано. Хорошо еще, что не кинулась на Топа. Неизвестно, чем бы все могло закончиться.

После первого выстрела прошла минута… Как мало и много! Шестьдесят секунд, а произошло столько событий… Далеко не положительных. Главное из них – ушла раненая медведица. Куда она пошла? Как Топ и предполагал, в скалы. Слева, сбоку, из густого пихтача хорошо слышны движения. Трещат сучки, осыпаются камни. Глухие удары прыжков зверя сотрясает воздух. Там, вверху, выше россыпи, – чистое место. Сейчас медведица должна появиться. Так и есть. Мелькнула бурая тень. За ней – два маленьких мохнатых колобка. Медведица проворно скачет по камням, с уступа на уступ. Да еще в гору. Будто конь по дороге рысью бежит. Поразительная ловкость передвижения!

Медвежата не отстают от матери. Удивительное существо, громоздкое, но способно двигаться со скоростью пятьдесят километров в час в любых условиях. Движения зверя точны и слажены. Со стороны кажется, что по камням прыгает огромный баскетбольный мяч. Сильные лапы точно переносят тело с места на место. И все это происходит легко и просто. Тело зверя по инерции движется вперед, лапы зависли в воздухе, а мозг, наверное, рассчитывает, куда сделать следующий прыжок. Медведица – как отличный шахматист, продумывающий на ходу свою партию на несколько ходов вперед.

Вот она остановилась на чистом месте, смотрит вниз, на Топа. Расстояние чуть больше сотни метров. Видимость как на ладони. Топ точно знает, что зверь видит его, потому что взгляд «сверлит насквозь». Какое-то мгновение они смотрят друг другу в глаза. Возможно, медведица укоряет его: «Эх, человек, зачем ты это сделал?» Топ искренне сожалеет о случившемся. Однако ручей вспять не повернешь.

Сколько длилась дуэль взглядов – неизвестно. Медвежата подскочили. Ткнулись матери в пятки носами, вернули к действительности. Рюхнула мамаша глухо, утробно, как будто футбольный мяч выплюнула. Шагнула в ольховник. А дальше куда? Перед лицом – скала неприступная. Идти вниз, по россыпи, в обход – значит, спуститься сюда, к избушке. А вверх – там завал, не пролезть.

Топ отскочил в сторону, чтобы было лучше видно, куда пойдет зверь. Неужели будет спускаться вниз, к нему? Так может, пора перезарядить ружье…

Но нет. Прыгнула медведица точно на уступ, на скалу. И пошла рысью по узкому карнизу, той тропкой, куда он когда-то хотел спрятать капканы, но побоялся пройти, поскользнуться с четырехметровой высоты. А медведица пробежала по тропке, как гимнаст по бревну. Еще раз приостановилась под каменным навесом и исчезла в лабиринте скал. Медвежата – за ней.

Все кончилось. Сколько времени прошло с момента первого выстрела? Несколько минут, не больше. Было и не было. Ушла медведица, как растворилась. Если бы не разгром в избушке, можно было бы усомниться, что здесь что-то произошло.

Но нет. Вот она – кровь на стенах, зернистое крапление, вырванное из тела с пулей. В избушке кавардак, не хочется заходить. Топ хотел заварить чай на печке. Но жестяная буржуйка похожа на тульскую двухрядку. В алюминиевом котелке столько дырок, что можно смело промывать макароны вместо дуршлага. Трудно поверить, что у трехмесячных медвежат уже такие крепкие зубы. Однако факт налицо. Прокусы маленькие. Медведица таким баловством заниматься не будет. Пришлось разводить костер, кипятить воду в маленьком походном котелочке, который Топ всегда носит с собой.

Пока закипала вода, Топ прибирался, все обследовал, пытаясь понять, почему же медведица все-таки забралась в зимовье. Теперь, конечно, трудно определить, кто первый открыл дверь: человек или зверь? Дверь опять сорвана с петель и валяется на улице. Можно только предположить: если дверь оторвана, значит, была закрыта. Иначе зачем медведю рвать ее? Топ, когда уходил отсюда в последний раз, оставил проход открытым. Это было в конце февраля, во время последнего обхода ловушек, когда он «закрывался», снимал капканы, спускал кулемы. Потому что знал, что придет сюда только на солонец, в мае. И хорошо помнит, что открыл дверь настежь, подтолкнул ее палочкой, сошкой. Как делал всегда.

Остается два варианта. Либо несмышленые медвежата сбили сошку случайно, когда играли. Или сюда после него приходил человек и закрыл дверь зимовья. Кто здесь был? Скорее всего, «шакал». А потом, после него, пришла медведица. Теперь думай как хочешь. Все «стрелки» показывают, что во всем виновата медведица. Хотя у Топа с мамашей был «негласный пакт о ненападении», который нарушен.

Кто теперь разберет: кто прав, кто виноват? Сейчас надо думать о последствиях. Где сейчас раненая медведица? Куда пошла? Хорошо если уйдет куда-то дальше, завалится да сдохнет. А ну как рана несмертельная? Да начнет караулить человека? Подобный вывод удручал. Положение Топа было незавидное. И не только его, любого человека, кто пойдет по хребту. Что сделано – не воротишь: топором воду не разрубишь.

По закону теперь надо было добирать медведицу. Но идти по следу раненого зверя одному, без собаки, – это все равно что провалиться на лыжах в отпарину быстрой, глубокой реки. Надо переждать хоть какое-то время. До утра. Да и то не стоит играть в жмурки со смертью. В настоящий момент идти по тайге одному опасно. Но не сидеть же в избушке просто так? Топ пришел сюда не за этим.

Следующая ночь прошла без каких-либо приключений. Топ сходил на солонец, просидел ночь на лабазе. Конечно же, безрезультатно. Потому что марал никогда не придет на лизун, если туда залит керосин. Об этом Топ догадался ближе к утру, когда где-то далеко, за перевалом прогремели два резких выстрела. Кто мог стрелять рано утром на рассвете и в кого?

Ответ напрашивался сам собой. Бьют марала, на солонце. Тот, кто был на его избушке, налил в солонец керосин. Опять же напрашивается следующий вопрос: «Как „шакал“ узнал о солонце?» Наверняка когда Топ «закрывался», приходил сюда, проверить, не задавило ли снегом лабаз, соответственно – «дал след». И не подумал, что после него может прийти чужой человек.

Теперь-то что рассуждать? Как доказать, что тебя «подрезали»? Старые люди говорят: «За руку не поймал – значит, не трепись». А как поймать за руку? Для этого, конечно, надо время, чтобы понять привычки «шакала». Узнать, как и когда тот выходит, в какое время наведывается по чужим путикам, чтобы застать его на месте преступления, в то время, когда он проверяет чужие ловушки. Ведь «шакал» изучил привычки Топа. Знает все капканы, кулемы, солонцы, избы. Проходит по путику только тогда, когда он выходит в деревню. И сразу же уходит, будто знает, что сегодня или завтра вернется хозяин. Убегает за московский голец. Там, вероятно, уезжает на лесовозах или имеет где-то свою избу неподалеку от дороги. На автомобильной трассе легко запутать любой след.

Конечно, его встреча с «шакалом» когда-то произойдет. Рано или поздно. Это неизбежно, по закону тайги. Сколько вор ни ворует… Только вот какой будет встреча? И когда? Когда Топ наконец-то сожжет свою последнюю избу? Как ту, четвертую по счету, что была на горе Москве?

С такими недобрыми мыслями Топ утром с солонца опять вернулся вниз, на избу, чтобы от нее все же пройти по следу раненой медведицы хоть какое-то расстояние. Всю ночь на лабазе, оглядываясь по сторонам, ждал ее появления. Когда рассвело и она не пришла, на сердце наступило некоторое облегчение. Была большая доля вероятности, что раненая медведица истекла кровью. А если это так, то ее надо добрать. По закону тайги.

Тропить вчерашние следы – дело сложное. На них падали две росы: вечерняя и утренняя. Властвует весна. На глазах растет трава, от земли идет испарение. Сломанные сучки, перевернутые камни, сбитая хвоя «окисляются» быстро. Даже сорванный мох за ночь схватывается, затягивает следы, как «липкий скотч». Чтобы проследить направление движения зверя, нужен «глаз». Хорошо то, что стоит ясная погода. Дождь бы смыл следы крови.

Топ пошел от зимовья, через россыпь, вверх, под скалу, где последний раз видел раненую медведицу. Найти обагренный путь не составило труда. Вот отсюда медведица подбежала, здесь стояла, смотрела на него и пошла дальше. Одним махом прыгнула на узкий уступ, который с первого взгляда не заметишь. Небольшая ступенька шириной около тридцати сантиметров, а где и того меньше образовала что-то наподобие каменного пояса, протянутого по скале и скрывающегося за отвесным уступом.

На первый взгляд, здесь может пробежать только соболь или кабарга. Для медведя будет узковато. Но как не поверить, если он своими глазами видел, как медведица с медвежатами пробежала по этому «куриному насесту»? Вот капли крови. А здесь, на землистых кочках не растет трава. Значит, медведица ходила здесь постоянно, это ее тропа.

Чтобы Топу пройти по медвежьей дороге, надо скособочиться, то есть передвигаться правым или левым плечом вперед. Желательно не смотреть вниз, потому что с каждым метром высота увеличивается. Чуть оступишься – прыгать придется на курумник. Так как лучше передвигаться: лицом к стене или наоборот? Выбор положения тела напросился сам. Он – правша, всегда стреляет с правого плеча. Чтобы вовремя вскинуть ружье или хотя бы нажать на курки, надо держать «тулку» перед собой. А значит, выводить левое плечо вперед. Хотя не мог представить, как будет стрелять, если вдруг из-за поворота появится медведица. Да тут еще ноги скользят по листьям бадана. Не улететь бы вниз. И как тут только зверь передвигается?

Метр за метром Топ шел по медвежьей тропе. Кто посмотрел бы сбоку, сравнил с канатоходцем. Только в руках не палка, а ружье. Да перед глазами – гладкая каменная стена. Чуть ниже, от груди до колен, она «вылизана» медвежьими боками. Кое-где прилипли шерстинки. Желтые, рыжие, черные. Все они принадлежат хозяину тайги. Насколько отшлифована скала телами зверей, вряд ли узнаешь, какой промежуток времени служит медведям эта тропка для передвижения. Может, сто, двести, тысячу лет. Более точное время может подсказать вон тот корявый, истерзанный ветрами и временем кедр, который неизвестно каким образом прилепился здесь, на скале, на краю уступа. На первый взгляд, дереву не меньше двухсот лет. Значит, и эта тропа служит зверям не меньше этого срока.

Шаг за шагом Топ продвигается к кедру. Чувствует, как раздвигается тропка, видит, как из-за поворота взгляду открывается небольшая, но достаточно широкая ниша. Небольшая площадка размером четыре на четыре метра. Углубление в скале. Природное творение: с помощью воды и ветра сооружена комната. Некоторое подобие зала, закрытого с трех сторон и сверху. Отличный схрон, незаметный снизу и сверху. Медвежий уголок, где, еще возможно, ни разу не ступала нога человека.

Вероятно, медведица знала об этой комнате со времен своего рождения. Может, эту тропу ей показала мать или она нашла ее сама. Здесь же, в скалистой нише лежали разные вещи. Алюминиевая канистра из-под бензина, которая исчезла, когда Топ только начинал рубить избушку. Старая телогрейка, керосиновая лампа без стекла, резиновая калоша, пустые банки из-под консервов, брезентовые рукавицы, проволока и даже несколько капканов, которые висели в сенях избушки. Видимо, к охотничьему сезону лохматая воровка готовилась основательно. Все это когда-то таинственным образом исчезало.

Топ грешил на «шакала», думал, что это его рук дело. А оказалось, все гораздо проще. Мелькнула мысль, что пилу «Дружбу» ему удалось найти тоже здесь, в россыпи, недалеко от входа на тропу. Тогда, обрадовавшись находке, Топ просто не обратил внимания на следы, куда ходит медведь, не нашел медвежью комнату раньше. И не знал, что медведица всегда наблюдала за ним, оставаясь невидимой.

Отсюда, с площадки, открывался прекрасный обзор местности. Хорошо видно «чашу», крутые горы вокруг, наплывы курумников. Зимовье, которое стоит под носом, вон оно, на краю полянки, под скалой. Видно, как рядом с избушкой порхают дрозды. А человек – не иголка. Медведица знала о каждом его шаге. Когда Топ приходил, уходил, ночевал и прочее, в то время как он даже не думал, что за ним наблюдают сверху звериные глаза.

Теперь все изменилось. Топ открыл медвежью тайну. Дорогой, кровавой ценой. Вот она – хозяйка тайги – лежала здесь, ждала его, когда он пойдет по ее следу. Выбор засады идеальный. Если бы Топ побежал за ней сразу или вечером, нашел тропу, сегодня уже бы «парил кости». С карниза ему медведицу не видно из-за уступа. Стоило ей сделать только один прыжок – и исход поединка был мгновенно разрешен. Топ не успел бы даже нажать на спусковые крючки.

Наверное, она ждала его долго. До тех пор, пока он не ушел вечером на солонец. Это видно по крови. Большая лужа, выбежавшая из простреленной груди. Но рана была не настолько серьезной, чтобы медведица скончалась здесь. Вероятно, прострелены какие-то внутренние органы, влекущие медленную смерть. Скорее всего, левое легкое, да и то снизу. Кровь светлая, подсохшая, с добавлением слизистой мокроты. Это видно по рассеивающимся микрокаплям, окрасившим камни в том месте, где находилась голова зверя. Кровь вылетала изо рта с воздухом, когда медведица дышала.

Если это так, то есть малая доля вероятности, что мамаша останется живой. Иначе у нее бы не хватило сил уйти дальше, покинуть нишу по «выходной тропе», которая так же, как и «приходная», походит на узкий кабарожий отстой.

Какое-то время Топ раздумывал, идти дальше или нет. Первая лежка, где его караулила раненая медведица, «рассказала» о многом. Важно, что мамаша ждала своего обидчика, осталась живой и ушла отсюда своими ногами. То есть была еще настолько сильна, что могла постоять за себя и за своих детенышей. Как долго она еще будет в силе? А может, останется жива? Тогда лучше оставить ее в покое, не ходить по следам дальше.

Но импульс любопытства сильнее страха. Топу хочется знать конечный результат: жива медведица или нет? Если первое, тогда в дальнейшем в тайге надо опасаться каждого куста. А если второе… Там будет видно, что делать.

И вновь – мелкие, короткие шаги вперед. Настороженное движение, взведенные курки. Внимательный взгляд на возможные места засады: крутой поворот за скалу, непроглядные уступы, ветровалы, заломы, густой пихтач-курослеп. Здесь, на «выходной» тропке следов крови почти нет.

Может быть, медведица потеряла достаточно много сил, чтобы кровить по дороге. Скорее всего, рана зарубцевалась. Как говорят старые охотники, «схватилась». Значит, пулевое ранение затянулось жиром и мышечными тканями. Потому как у любого зверя есть способность, рефлекс: за очень короткое время заживлять собственные раны, останавливать кровотечение и обеззараживать нагноения своей слюной. В результате этой особенности их выживание порой кажется чудом. И все ради продолжения жизни. И происходит это на Земле тысячелетия, а может, миллионы лет.

Раненая медведица обладает этими способностями в совершенстве. Тем более она – мать. Обязана жить не только для себя, но и для медвежат. Почему, возможно, не умерла в своей медвежьей «комнате». Ждала врага, не дождавшись, пошла дальше. Повела своих детей прочь от опасности.

Следов крови нет. По всей длине тропы лишь отшлифованные мозолистыми лапами кочки да камни. Кое-где на тропку выползает каменный зверобой да кедровые охристые корни бадана, которые, достигнув определенного роста, затираются когтистыми ногами, рвутся под тяжелым весом зверей. Это доказывает, что звери ходят здесь постоянно. И медведица прошла. Только вперед, вверх, в скалы, потому что больше некуда. Вот, кажется, на «лакированной» стене скалы, справа, обозначился легкий мазок крови. Здесь тропа настолько узкая, что медведица, преодолевая этот участок пути, коснулась головой скалы и оставила напоминание об первом ранении. Оторванное ухо – не беда. Заживет быстро.

Значит, Топ на правильном пути. Идет по скалистому уступу в том направлении, куда вчера ушла медведица. Только вот где она? Наконец-то за поворотом тропа кончается. Граница скалы. За ней – длинный языкастый, во всю длину уклона, каменистый курумник. Ширина около двадцати метров. За ним начинается густая тайга. Переросшие старые кедры, наклонившиеся пихты и молодая подсада курослеп. То здесь, то там вывернутые с корнями деревья. Ветровал прикладывает свою руку по всей тайге. Видимость отвратительная: три-четыре метра. За густыми ветками – неизвестность.

Следы медведицы ведут туда. Вот раненая мамаша спрыгнула с тропы на курумник. Словно специально для него, показывая направление, харкнула кровью. И дальше, через всю ширину россыпи, перепрыгивая с камня на камень, метила дорогу. Как будто говорила: «Вот куда я пошла, иди за мной».

«Я тебя там буду ждать, – дополнил Топ мысли медведицы и, решая, как лучше пройти дальше, закончил: – Тут, Федот, не разевай рот. Кабы был бы балбесом, не гулял долго лесом».

Теперь понятно, что раненая медведица специально оставила кровавый след на россыпи, прошла в тайгу и залегла там на своем же следу. Идти точно там, где прыгала мамаша, – значит предаться ее «ческам», то есть когтям и клыкам. Здесь надо идти в обход, вон туда, вверх по россыпи. Как говорят опытные медвежатники, «надо резать». Точнее, идти на расстоянии, иногда пересекая след зверя. А опытных старых людей надо всегда слушать.

Скорее всего, медведица лежит вон там, за огромным поваленным кедром, с верхней стороны. Из-за него лучше всего нападать на преследователя. Входные следы ведут как раз туда. Значит, медведица хитра и коварна. Не такая, как ее иногда представляют «новые русские», «хозяева» жизни, которым охота видится из окна уазика. Или, в лучшем случае, – с лабаза. Впрочем, сейчас не до них.

Какое-то время, оглядываясь, внимательно осматривая и прислушиваясь, Топ медленно шел вверх по россыпи вдоль скалы. «Обрезал» входной след как можно дальше. Каждый шаг – как минута. Здесь надо быть предельно осторожным. Слушать возможные шаги крадущегося зверя. Краем глаза видеть мелькнувшую тень, чтобы успеть вскинуть ружье. Но пока все тихо. Может, медведица ушла? Или пропала? Тогда исход поединка разрешен заранее.

Топ прошел метров семьдесят вверх, долго слушал голоса птиц: не подскажет ли кто ему из пернатых об опасности? Нет, вроде все спокойно. Быстро перешел россыпь, зашел в таежку. Опять долго ждал, не послышатся ли тяжелые шаги, шумное сопение. Но и здесь тишина. Только птички поют, чествуют шествие весны. Ничто не предвещает беды. Значит, можно идти до входного следа. Все-таки вниз идти гораздо надежнее. Есть хоть какое-то время для своей защиты. Если медведица бросится, у него будет несколько секунд для выстрелов. Хотя бы для двух.

От дерева к дереву крался Топ, к большим, двухсотлетним кедрам, к черным высокоствольным пихтам, где нет сучков и веток. Где чище и видимость увеличивается на пару десятков метров. Свежие завалы и ломняки Топ обходил стороной. К старым, залежавшимся колодинам подходил посередине. Где больший обзор. Метр за метром. Минута за минутой. Наконец-то с небольшого расстояния увидел лежку. Медвежью засаду, за большим поваленным стволом кедра, за которым и рассчитывал увидеть раненую медведицу, когда смотрел сюда от скалы, с той стороны россыпи.

Медведицы не было. Она ушла давно, может быть, ночью, так и не дождавшись его. Опять подумал: «Хорошо, что не пошел за ней вчера вечером». Выбор места нападения был избран не зря. Сразу же за россыпью начиналась густая подсада молодого пихтача. За ней – могучий ствол кедра.

Медведица прошла снизу поваленного дерева, специально харкая кровью, запутывая след. Однако, достигнув вершины, резко свернула в сторону, обошла кедр сверху и залегла за толстым комлем. Стоило Топу выйти из подсады да замешкаться на короткое время, рассматривая следы, все было бы решено за один ее прыжок. Но медведица ушла. Куда? Неизвестно. Молодая растущая трава быстро «заглушила» следы. Нигде не видно ни капельки крови.

Испытывать судьбу более Топ не стал. Зачем, для чего дышать в затылок своей смерти раньше времени? Ушла медведица – хорошо. Может, все-таки выжила. Только вот следов ее он больше никогда не встречал, как и маленьких медвежат.

День третий

Стрелки часов показывают половину второго. Ночи или дня? Часы остановились, кончился завод. Последний раз Топ заводил их двое суток назад. Где-то около шести часов утра после того, как упал. Полного завода пружины хватает на сорок с небольшим часов. Так написано в паспорте. Заводить колесико надо ежедневно, в одно и то же время. Для него правило: сразу, как просыпается, заводит часовой механизм.

Вчера Топ пробовал крутить колесико на рассвете. А завести часы так и не смог. Слабые пальцы отказываются подчиняться. И вот результат. Теперь продолжение суток ему будут подсказывать только рассвет, закат или солнце. А его сегодня нет. Небесное светило где-то там, за густыми облаками, прячется на недосягаемой высоте от назойливого дождя.

Тайга окутана непроглядным туманом или низко опустившимися облаками? Не понять. А может, это водянистое марево, которое словно зависло. Он чувствует воздух, перенасыщенный влагой. Деревья, кустарники, трава, земля пропитались водой до предела. Густые ветки пихт склонились под тяжестью скопившихся капель. Кусты можжевельника нахохлились серебристой росой. Загрубевшая трава выгнулась коромыслом, едва держатся тонкие стебли под натиском избыточной влаги.

От земли тянет парной прохладой: напитавшаяся грязь отторгает из себя излишки воды, которые скапливаются в маленькие лужицы. И наконец-то собираются в крохотные ручейки. Один из них пульсирует где-то за головой. Слышно, как ритмично булькает вода, перекатываясь через кочку. Да вот только не дотянуться туда. Не хватает сил даже приподнять голову.

Зябко. Как в раннее утро перед рассветом. Состояние похоже на то, когда просыпаешься под открытым небом после ночевки у костра, который прогорел до углей и не может согреть продрогшее тело. Или на глухарином току, когда подкрадываешься под песню токовика, а петух почему-то замолчал. Может, услышал охотника и оборвал древнее точение. Ждет неизвестно чего полчаса, час. А ты в ожидании второго колена занемел в одной позе. Чувствуешь, как разгоряченное тело пробирает легкий морозец. Быстро пробирает до костей: вокруг снег, температура воздуха отрицательная. В такие моменты становишься равнодушным: «Да черт с ним, с глухарем. Сейчас бы погреться у костра!..» И только сила охотничьего инстинкта заставляет ждать.

Здесь все по-другому. Нет того, кто бы тебе помешал согреться. Страх туманит разум: Топ не может развести костер. Остается одно: в очередной раз «вжиматься в себя», что есть сил кутаться в короткую телогрейку и какое-то время, наслаждаясь остатками тепла, довольствоваться забытьем.

Тело трусит мелким ознобом. Как ни кутайся, в мокрой одежде не согреешься. Хоть и не капает сверху, а телогрейка все равно напиталась влагой. Влажность воздуха сто процентов. Сейчас дупла старых кедров – и те отпачивают. Ватные штаны, фуфайка – тем более. А может, это все на нервной почве? Бывает же такое: о чем-то думаешь или представляешь, то и происходит. Или кажется? Как в тот раз, когда Топ возвращался домой после службы. На дворе лето, июнь, жара, а его морозит от волнения перед встречей с родными и близкими. Так же и здесь.

Топ постоянно думает о родных, вспоминает, представляет их. Что сейчас дома? Ждут ли, ищут? Что сейчас: утро или день? Определить нечем, часы стоят. На первый взгляд, шествует серый день. А может, утро? Только позднее, часов десять или около того. Боле точно не определить. Все равно солнца нет. Топ еще раз приподнял часы, посмотрел на циферблат. Стоят стрелки. Нет никакого движения. Маятниковая пружинка выдохлась. А у него нет сил ее завести.

Сразу же вспомнил Светлану. Вот кто сейчас переживает! У жены под глазами тени. Так всегда бывает, когда она не спит ночь или две. Глаза красные, заплаканные, несмотря на синь очарования. В обычное время, когда все хорошо, у нее самые красивые глаза на свете. Как бездонное ущелье среди гольцов в ясную погоду. Когда он увидел Светлану в первый раз, «сорвался» в эту бездну. И до сих пор не может выбраться назад. Потому что не хочет.

У мамы наверняка поднимается высокое давление. Это от потрясения и неизвестности. Слишком часто ей приходилось в жизни ждать, тревожиться, переживать. Эти чувства рваными ранами рубят сердце, которое устало от неведения и переутомления. От волнений сжимаются кровеносные сосуды. А от этого становится только хуже.

Вдвоем, Людмила Матвеевна и Светлана, «наседают» на отца, торопят в дорогу: «Иди, ищи!» Но Степан Гаврилович, мужик, как и он – охотник, одной таежной крови с сыном, более здраво оценивает ситуацию. Хотя к этому времени уже понимает, что с сыном действительно что-то сталось, но старается делать все более благоразумно. Понимает, что одному ему не справиться. И, наверное, собирает поисковую команду.

Конечно, к этому времени в деревне об отсутствии Топа знают все. Как это бывает тогда, когда происходит что-то важное, неординарное. Сначала собираются обсудить и только потом – действовать. Какой же сегодня день: обсуждения или действия?

Было бы лучше, если бы поиски начались с этого утра. Мужики за день к чему-то продвинутся. Хотя бы узнают, в какой стороне его искать. Пусть это будет маленьким шагом к успеху, к желанному и скорому спасения. Долго Топ не протянет. Он понимает, что конец не так долог, хоть и старается не думать об этом. И старается относиться к этому равнодушно, как к кедровой шишке с пустыми зернами, которую не грызет ни кедровка, ни бурундук.

Топу хочется знать, отчего он умрет. От голода, холода, жажды? Или еще каких-то факторов, возможно, ему неизвестных? От голода, конечно, нет. Без еды человек может протянуть две недели. Или больше. И вообще Топ совсем не хочет есть. За двое суток ни разу не возникло чувства голода, как это бывало раньше, когда он находился в тайге. Кажется, вот только пообедал, поел хлеба с салом, а прошел пять километров – и в желудке опять «червяк свербит», впору останавливаться и разводить костер.

Если бы ему захотелось перекусить, еда вот она, рядом, под головой. Еще в первый день, утром, как только повернул голову, Топ нашел холщовый мешочек с салом и хлебом. Он упал рядом, на расстоянии вытянутой руки. Содержимого пакета хватит на сутки, если не экономить.

Топ всегда с собой в тайгу берет запас пищи с некоторым расчетом: идешь на день – бери еды на три. Если экономить, можно легко протянуть два-три дня. Даже на ногах. К тому же во время перехода в тайге часто встречаются ручьи. А после сала всегда хочется пить. Может быть, сейчас именно это отбивает чувство голода: поешь – захочешь пить с большей силой. А воды нет. Эх, лучше бы рядом упала бутылка с водой…

То, что смерть наступит от холода, тоже неправдоподобно. Как бы Топа ни морозило, все равно температура тела достаточно высокая, чтобы сердце не остановилось от переохлаждения. Гораздо выше, чем окружающего воздуха. В тайге, возможно, градусов пятнадцать или чуть больше. Кто мерил? А тело горит огнем. Почему? Непонятно. Странно, что сразу совмещаются два ощущения: озноб и жара. Как при ОРЗ. Может, это начало болезни?

Возможно, Топ простыл, все-таки натянуло мокрой прохладой от земли. Наверно, это так. И дыхание сухое, горячее, как от раскаленной печи. Подставишь к губам ладонь, выдохнешь – и кажется, что мгновенно высыхает мокрота. Ощущение такое, что внутри пышет жаром ведро раскаленного песка.

Скорее всего, Топ умрет от жажды. Нестерпимо хочется пить. Свой последний глоток воды из неполной бутылки он сделал еще вчера ночью, больше суток назад. После этого ему удается только лизать языком мокрую ладонь. Капельки скопившегося на ветках дождя, которые Топ собирает скрюченными пальцами. Однако эта влага только слегка мочит язык, тут же высыхает, не попадая в горло. А влажный воздух испаряется, даже не попадая в легкие. Топ чувствует это. Эта мысль «убивает» больнее, чем мысль о будущем.

Сейчас ему кажется, стоит только встать на ноги, подняться, пройти до ручья – и он выпьет весь ключ до дна, до камешка, переберет губами мокрый песок. Насладится нежной прохладой вдоволь. Насколько позволит обезвоженный организм, будет пить час, два, три… Сколько угодно. Пока не высушит говорливый перекат. Да что там этот ключ! Он выпьет все реки, озера, растопит холодные ледники в гольцах. Будет насыщаться бесконечно, пока на это хватит времени и сил. Вот только бы подняться, встать на ноги. Пройти несколько десятков метров. А для этого и надо-то всего лишь перевернуться на живот.

Что же это он лежит? Ведь в руках есть сила, могучая, великая! Способная приблизить горы, повернуть вспять реки. Он сейчас встает без лишних проблем. Сначала – на колени, а потом – и на ноги. Шагнул. Как всегда. Отдохнул, отлежался – и сила вновь заполонила его бренное тело? Топ опять может двигаться! Тогда что же так долго лежал, не пробовал подниматься?! Быстрее к ручью, напиться воды! А потом все остальное. Собрать котомку, достать ружье и – бегом домой! Упредить всех: «Вот я, живой и здоровый!» Шагнул вперед раз, второй. Не удержался, побежал к ручью, перепрыгивая через колодник и кочкарник. Все ближе желанный берег. Ах, леший, зацепился за кочку ногой. Споткнулся, упал. Носом – в перегоревшую золу. Горячую, раскаленную. Откуда она здесь? Кто выбросил шлак из кочегарки?..

Топ открыл глаза: тишина. Все так же лежит в прежнем состоянии, на спине под лабазом. Вокруг нахохлившаяся мокрая тайга. Мелкий туман или сгустившиеся облака все так же ситом распыляют мокреть. Где-то далеко едва слышно булькает ключ. Значит, он не вставал и никуда не бежал? Что это было?..

Хотелось верить, что это только сон. Не заметил, как уснул. Анализируя, вспомнил случай, как в недалеком 1994 году его кусал энцефалитный клещ. Он так же «гонял гусей» по палате в красноярской краевой больнице. А Светлана успокаивала, даже применяла силу. Тогда тоже все было, как будто в реалиях. Топу казалось, что чувствовал себя нормально. Он здоров и бодр. Но в то же время (он помнит это хорошо) совершал такие поступки, о которых стыдно вспоминать. И зачем ему надо было переделывать в палате электрическую проводку? Или перестилать полы? Потом Топ смеялся над самим собой. Жене было не до смеха, так как во время буйного поведения удержать его было достаточно тяжело, уговорить – невозможно. И только какой-то успокаивающий укол уложил его обратно на кровать. Может быть, и сейчас сознание тревожат галлюцинации? Если это так, то получается – началось?

Да. Его положение незавидное. Сдохнуть в тайге одному, без чьей-то помощи, да еще в безумном положении, дураком, не пожелаешь никакому врагу. А может, и к лучшему? Ничего не понимать, проводить остатки жизни в приподнятом настроении, чем мучиться от жажды и бессилия, осознавая, что наступает твой последний час? Как в промысле на любого зверя.

Топ старался добывать добычу гуманным способом. Стрелять – так в убойное место. Ловить – так давком или гнетом. Чтобы животное не мучалось. Как он сейчас. Было бы лучше, если бы Топ упал с лабаза и разбился сразу и не понял, что умер? Примерно так, как после падения какое-то время не мог понять, что с ним произошло.

Страшно то, что человек не чувствует границу перехода из нормального состояния в безумное. Все происходит как обычно. Как после угарного дыма, когда легкие заполонены ядовитым смертоносным газом, который впитывается в кровь и попадает в клетки головного мозга. В результате они от недостатка кислорода начинают погибать. Отсюда – потеря ориентации, неконтролируемые действия. Итог бывает однозначен. Бесполезно сопротивляясь, клетки едва выдерживают более пятнадцати минут. В результате наступает летальный исход.

Подобное состояние Топ уже испытывал. И не единожды. Может точно вспомнить, описать предрасположение к безумию. Свои ощущение перед той границей, за которой наступает «палата № 6». Первый раз это произошло на Большом белке, в обыкновенную промысловую осень, на соболевке. Когда они с другом Василием с раннего утра петляли по тайге в поисках желанных стежек. Все было как обычно: мягкий двадцатисантиметровый снег, нахмурившиеся облака, горные увалы, кедровые колки, работающие по соболю собаки. Запомнился и день, 14 октября – Покров.

После пушистой переновы лайки работали отлично. К девяти часам утра в дупле старого умирающего кедра нашли полосатого аскыра. Шоколадный кот после ночной охоты, изрядно наследив по завалам и курумам, наконец-то сытый и довольный, залег в сухом, теплом стволе таежного гиганта. По всей вероятности, в данных угодьях хищник чувствовал себя настоящим хозяином альпийской вотчины. Привык добывать мышей и шадаков (лесная пищуха) безнаказанно. Может, даже ни разу не видел собаку и человека. И не желал отдавать свою шкуру просто так, даром, «за здорово живешь». Соболь затаился где-то в глубине ствола дерева и, не подавая никаких признаков жизни, ждал, когда громкоголосые враги оставят его в покое.

Опытные лайки, одна из которых Люська, были достаточно «вязкими» и злопамятными, хорошо помнили боль и обиду, нанесенную им когда-то острыми клыками «кошачьей братии». Не желали отступать от конечной цели – когда наконец-то пушистый царь россыпей и завалов окажется в котомке у хозяина. Они, как и люди, тоже стремились доконать желанную добычу.

Бесконечный поединок – кто кого – длился несколько часов. Собаки яростно рвали зубами прогнившие ткани старого полусухого кедра, углубляли пустотелое чрево дерева клыками и когтями, явно указывая: соболь здесь! Топ и Васька, как могли, помогали собакам, «пекарчили полосатика»: расширяли топорами дупло, выбивали шестом перегнившую труху, и наконец-то развели в корнях дымокур. Однако аскыр затаился где-то в глубине ствола, да так «плотно», что был недосягаем для своих врагов.

Время близилось к обеду. Собаки несколько «остыли». Охотники проголодались. Было решено здесь же, рядом с кедром, вскипятить чай, перекусить салом и сухарями. Дымокур «шает», собаки работают. Куда он денется, соболь? Они развели второй костер, набрали в походный котелок из ручейка воды, развязали котомку, достали немудреные харчи. Голодные собаки в ожидании подачки приблизились к обедающим хозяевам. «Караулить» соболя остался дымокур.

Первым подозрительный шорох услышал Вася. Он ближе всех стоял от кедра, где засел аскыр. Какое-то время, соображая, «не послышалось ли», Васька напряженно поглядывал на собак. Последним в тот момент было не до соболя. Горсточка желанных сухарей напрочь затмила все острые чувства обоняния животных, обязанных сторожить путь аскыра к свободе. Тогда Вася возложил собачьи обязанности на себя и, как был с горячей кружкой «купеческого» чая в одной руке и сухариком в другой, поспешил за дерево. И вовремя. Потому как хитрый соболь, воспользовавшись тишиной, вдоволь наглотавшись дыма, уже хотел сделать решающий прыжок в сторону спасительной россыпи.

Василий был начеку! Изображая танец народов Севера, нервно притопывая, обливаясь кипятком, чуткий охотник загородил собой все пути к бегству предприимчивому полосатику. Перепуганный соболь метнулся на кедр, достаточно быстро, в несколько прыжков, достиг невысокой макушки и присел на открытом сучке. Дальше – как «по расписанию». Меткий выстрел из малокалиберки, точное попадание, мгновенная смерть зверька, падение добычи и… Дальше можно добавить: шкурка – в котомке.

Но все всегда происходит так. Перед решающим выстрелом Топ подумал, что соболь, падая, завалится вон на тот разлапистый сучок. Что и случилось. Несколько раз, кувыркнувшись, мертвый аскыр комком плюхнулся на густую лапу кедра. До нее от земли было около пяти метров. Чтобы достать, надо было кому-то лезть наверх. Но как бросить горячий, желанный, оживляющий «купеческий» чай, разлитый по кружкам?

В такие минуты сразу же возникает вопрос: что дороже – соболь или чай? Ну конечно же, чай! Мертвый аскыр, куда он денется? А чай остынет! Так они и сделали. Продолжили трапезу, запивая сухарики вкуснейшим кипятком. В это время приглушенный костер в дупле кедра томился, парился, дымился. В какой-то момент Вася логично заметил, что «дыма стало больше, как бы ни полыхнуло…» Что и случилось в следующее мгновение.

Огонь взорвался в долю секунды, разом, молниеносно, как от удара молнии. Да такой сильный, как в железоплавильной домне. Так горит только порох. Сухая труха перегнившего дерева запалилась бензиновыми парами. Жаркое пламя стремительно охватило основание могучего умирающего гиганта.

Первые минуты Топ и Вася пытались затушить огонь снегом, забивали пламя суконными куртками. Однако все попытки казались безрезультатными. Надо было срочно доставать стреляного соболя. Иначе желанная добыча грозила опалиться от высокой температуры. Медлить было нельзя. В следующую минуту, как-то приостановив беснующееся пламя, они прикрыли дупло своими куртками. И это дало шанс.

В то время как Василий хаотично перевыполнял нормы противопожарной обороны, со скоростью снежной пушки бросал в огонь комья снега, Топ проворно взбирался вверх по стволу горящего кедра. Вот тогда ему и пришлось впервые испытать ощущения загнанного в дупло соболя. Все закончилось благополучно. Топ сбросил соболя Васе, потом как-то спрыгнул вниз сам. Но то состояние, преследовавшее его последующие несколько часов, когда наглотался смоляного дыма, помнит как сейчас.

Сколько Топ пробыл на кедре в густом смолистом, едком дыму? Минуту, полторы? Этого времени было достаточно, чтобы его состояние находилось на границе дурмана. Сразу после того, как он спустился, все было нормально. Если не считать, как долго пришлось выгонять из легких сизый воздух, кашлять да сплевывать на снег смолистую слизь. Все началось чуть позже, когда они пошли с Василием в гору.

Топ шел за другом, но не понимал, куда и зачем они идут. Рядом бегали какие-то существа (собаки), впереди шел человек, но Топ не узнавал, кто это. Хватал снег, зачем-то скатывал снежки, бросал их в сторону, пинал колодник. Находился в какой-то эйфории, отключенным от мира сего. И долго потом не мог объяснить свое состояние, где вроде бы все помнил, но не мог дать здравую оценку своим действиям, зачем он это делал.

Позже все вернулось на свои места. Как будто «включившись» или проснувшись, Топ смотрел по сторонам, соображая, где находится, почему болит голова и так тяжело бьется сердце.

Второй эпизод отравления дымом произошел позже. Примерно через год, в начале лета. Когда они с Виктором, братом Василия, ходили куда-то по праздной тайге. Причину того путешествия объяснить трудно. Просто встретились, сговорились и пошли «в далекую тайгу», где еще ни разу не были. Что в переводе на языке местных охотников понимается так: «дурная голова ногам покоя не дает». Любому таежнику хочется знать – что там, за линией горизонта. А когда попадаешь «туда», влечет еще дальше.

Так вот. Шли они долго, упорно. С раннего утра до позднего вечера. Остановились лишь единожды для того, чтобы перекусить да набраться сил. Если вычесть один час на обед, то «полного хода» без остановки насчиталось пятнадцать часов. Соответственно – путники устали. Да только что для молодых промысловиков однодневный переход налегке? Одному – двадцать пять, второму – тридцать пять лет! В такие годы не знаешь, где сердце бьется. Но отдохнуть несколько часов все одно не помешает. Хоть и лето на дворе, месяц июнь, ночи короткие.

Но все равно сумерки и усталость свое берут. Вот уже половина одиннадцатого, над тайгой тучки дождевые сгустились, темно. Остановиться бы, запалить дранощепину да ночевать под кедром. Но где-то неподалеку должна быть старая палатка. В тепле, у печки, на нарах, спать все-таки веселее. Дошли, дотянули.

Нашли старую палатку. Она представляла собой подобие маленькой избушки высотой в четыре ряда, накрытой капроновым шахтерским рукавом. Длина – два метра. И ширина такая же. Высота – не разогнуться, можно только ходить кренделем да сидеть. Вдоль стен – нары, каждому свои. Посредине, у стены – место для печки. А жестяная буржуйка с тремя коленами труб лежит на нарах, в сухом, непромокаемом месте. Хоть и темно в палатке, они очень быстро разобрались. Посветили спичками, нашли свечу, освоились. Поблагодарили шадака за то, что натаскал на нары травы. По всей вероятности, старательный косарь собирался зимовать, да попался в зубы аскыру: вся заготовленная трава цела, а хозяина нет. Что же – бывает.

Виктор и Топ раздвинули траву по сторонам, разделили по нарам. На место стожка установили печку, разожгли ее, вскипятили чай. Едва «приголубили» по кружке, глаза сами стали слипаться. Усталость взяла свое: пятнадцать часов на ногах по тайге – не шутка. В палатке тепло, уютно, хорошо. На нарах – мягкая шадачина (трава лесной пищухи) так и зовет прикорнуть.

Легли путники, уснули. Печка горела жаркими дровами. Перед тем как закрыть глаза, Виктор заметил, что в палатке «кумар», слишком много дыма. Однако объяснили это тем, что жестяной печке достаточно времени, прогорела и подсекает дым. Ночью кто-то из них просыпался, еще подкидывал на угли дрова, подживлял огонь. А в носу першило от дыма. Легкие «горчили». Голова раскалывалась от боли.

Утром Виктор и Топ не могли подняться с нар. Состояние было таково, как будто каждый из них не спал неделю, ежедневно отрабатывая в забое шахты по две смены. Тело налилось свинцом, голова каменная. Стоило огромных усилий пошевелить рукой, ногой, приподнять голову. Думали, что это все от вчерашнего перехода, почему и было решено отдохнуть еще хоть несколько часов. Так продолжалось до вечера.

Только перед закатом солнца им стало немного лучше. Надо было что-то делать, наготовить дров, принести воды, приготовить обед. В первую очередь хотели затопить печь. Перед этим, при дневном свете, Виктор заметил странное, черное пятно вокруг буржуйки – следы медленного горения сухой травы, на которую они ночью, в темноте поставили, а потом затопили печь. Остатки растительности, сухой травы, собранной шадаком, когда они уснули, от высокой температуры начали тлеть.

Убогое помещение заполнилось густым дымом. Только благодаря тому, что старая палатка имела в крыше достаточное количество дырок, они остались живы. Если бы такое произошло в избушке, к утру в бревенчатой «домовине» лежали бы два трупа.

Топ недаром вспомнил эти два случая. Его теперешнее состояние похоже на то. Общее ощущение – как при повышенной температуре тела: тридцать семь и пять. Самая отвратительная, но организм еще борется с начинающейся болезнью. Общее недомогание, усталость, озноб, жар, жажда, безразличие, сонливость. Полный «букетик». Не в силах долго сопротивляться недугу, клетки головного мозга отказываются функционировать в обычном режиме. И происходит отключение. На русском языке – безумие. Тогда, наглотавшись дыма, Топ тоже «отключался» на какое-то время. Пораженные клетки в результате кислородного голодания отказались работать в нормальном режиме. Его «посещали» галлюцинации, он совершал неадекватные действия.

Разница в том, что тогда клетки мозга были отравлены, а сейчас они обезвожены. В тот раз Топ мог исправить положение. После дыма возвращался в обычную среду, дышал воздухом. Сейчас же, без воды, вернуться к нормальному состоянию невозможно. Его безумие будет повторяться все чаще, что в конце концов приведет к смерти.

Все произойдет просто и естественно. Топ привык вещи называть своими именами. Если ты пребываешь в жизни, радуйся, воспринимай ее краски во всей полноте! А в лицо смерти, если ты таковое видишь, смотри просто, достойно, без истерик, слез и жалости к самому себе. Ведь «старушке с литовкой» безразличны твои порывы. Если она пришла за тобой, то не посмотрит, какой ты хороший, красивый и добрый. Раз есть плоть, значит, когда-то наступит конец. Для всех. Кто-то раньше, кто-то позже. В зависимости от обстоятельств. А то, что ты будешь просто лежать и просить у «костлявой» милости, не придаст тебе чести, не продлит существование.

Но прежде всего надо думать, как помочь самому себе, хоть как-то действовать, а не уповать на милость Божью. Не случайно говорят, что Господь помогает не тому, кто молится, а тому, кто борется. Топ об этом знал давно, потому и не думал о смерти. Не допускал мысли, что умрет, потому что его ждут дома. И рано или поздно придет помощь.

Надо обязательно дождаться людей – тех, кто его ищет. Может получиться так, что они, потратив столько сил и времени, придут, а он – мертвый. Нет. Надо обязательно дождаться поисковой команды. Топ чувствует, что мужики очень скоро должны прийти. Слишком много времени прошло, как его нет дома.

Сегодня – третий день. Вполне возможно, они могли быть здесь сегодня, если бы Топ сказал Светлане точно, куда, в какое место уехал…

Еще одна ночь одиночества. Возможно, его найдут только завтра вечером. Как протянуть еще сутки? Не сгореть от жажды? Надо собирать ладонью скопившуюся на ветках влагу, большие глаза дождя!..

Действительно, почему Топ не заметил раньше, как «кислую мокреть» заменили «прозрачные горошины»? Недавно в воздухе порхали, кружились микроскопические, похожие на гнус, мошку, точки. Теперь откуда-то из магниевой глубины облаков вылетают продолговатые «картечины» живительной влаги. Разрезая воздух мягким шипением, они глухо тукают в промокшую траву, похоже на удары пионерского барабана на школьной линейке. Этих капель много, как пчел на пасеке. Каждая пчела, напитавшись сочным нектаром, возвращается к своему улью, чтобы заполнить восковые соты. Вот бы сейчас испить эти соты!..

Топ подвинул голову немного в сторону, чтобы пролетающие капли падали на лицо. Как можно шире открыл рот: может, хоть сколько-то из них попадет. Собирая воду, увеличивая площадь захвата, Топ раздвинул «бабочкой» ладони. Подобная затея оказалась смешной: ртом ветер не поймаешь, стаканом дождь не соберешь. Сколько дождевых капель прилетит в лицо? Десять, двадцать за одну минуту. Мало. Не хватает намочить растрескавшийся язык.

А дождь скоро кончится. Вот если бы увеличить площадь захвата для капель! Он вспомнил железную крышу своего дома, откуда капли скатываются в жестяной желоб, а потом стекают в двухсотлитровую бочку. В хороший, рясный ливень бочка наполняется за час. А если идет затяжная многодневная мокреть, Светлана едва успевает откачивать воду для стирки. Но ему не надо двести литров воды. Хоть бы стакан!.. А как его добыть? Да уж, был бы хоть какой-то кусок целлофана. Можно было бы… А дальше – как удар колотом по голове. Наконец-то дошло!

Озябшими, негнущимися руками Топ схватил вещмешок, перетянул через себя, накинул на поваленную пихту слева. Какое-то время старался «поймать» рундука на ветках, долго направлял накидку себе в рот. Полная площадь капронового вещмешка с накидкой оказалась достаточно просторной, чтобы собрать падающие капли воедино. Пришлось ждать несколько минут, пока дождь намочит брезент, скопится в единую массу и достигнет края рукава. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем первая капля докатилась и упала ему в рот. За ней вторая, третья, пятая. И наконец-то они превратились в тоненький ручеек размером не больше иголки.

Тонкая миллиметровая нитка медленно, но уверенно стекала с плотного материала ему в рот. Первые мгновения Топ не мог ощутить этой живительной влаги, так ссохлись ткани слизистой оболочки во рту. И вдруг как будто горячая кедровая смола расползлась по нёбу. Горечь, соль, слизь, желчь, какая-то отвратительная пена заполонили вкусовые качества. Отвратительно, неприятно ощущать на языке растопленную смердящую жажду возвращения.

Не желая терять драгоценность влаги для продолжения существования, стал глотать это мерзкое наполнение. Как умирающий человек хватает последний глоток воздуха, так и он, спасая сгорающий от обезвоживания организм, не мог выплюнуть такую противную слюну. Он знал, что сейчас для него каждая капля воды дороже золота.

Очень быстро вода растворила смолистый налет засухи. Топ почувствовал знакомую влагу, которая уверенно напитывала горящие ткани языка, растрескавшегося нёба и полопавшихся губ. Появились первые привкусы аромата, свежести, благоухания дождевой влаги. И казалась она несравненно освежающей, чистейшей и прохладной.

Трудно представить, насколько ароматна и приятна была тонкая струйка воды, собранная на небольшой площади капронового вещмешка. Нормальный человек, прикоснувшись языком к плотной ткани мешка, ощутит горечь. Поверхность вещмешка пропитана соленым потом спины, смешана с пылью дорог и ветров. Теперь же, омываемая водой, вся грязь стекала ему в рот. Топ не обращал на это внимания, наслаждался, считая, что еще никогда в жизни не пил такой вкусной, свежей воды.

Дождь шел. Тугие капли били по брезентовому рундуку. Скапливаясь, вода образовывала желанный ручеек, который по наклонной плоскости стекал ему в рот. А Топ просто лежал с закрытыми глазами и с наслаждением маленькими глоточками впитывал воду. Сколько прошло времени? Полчаса, час или больше – неизвестно. Топ потерял счет времени, сконцентрировавшись только на одном – пить.

Насыщение организма водой проходило медленно. Как сухое, плотное дерево, час за часом, миллиметр за миллиметром насыщает свои волокна влагой, так и он, с необычным, новым чувством облегчения понимал, что мышцы, ткани, плоть уверенно заполняются соком жизни. Как постепенно угасает пожар в груди. Разум успокаивается. Почему-то вдруг становится тяжело.

Усталость заполоняет сознание. Хочется спать, веки слипаются, на глаза наплывает муть. Кажется, что за все время, что он здесь лежит, еще ни разу не отдыхал. И нет сил противостоять этому чувству, он бессилен против него. Как нет сил подняться или хотя бы пошевелить рукой. Топ закрыл глаза и, как в яму, провалился.

Проснулся поздно. Сколько спал? Не знает. Час, два или все десять? Все равно часы стоят. Одно понятно ему: день – тот же, на границе с вечером. Небо захмарилось окисью ртути. Вот-вот сгустятся сумерки. А дождь все так же падает с невидимой высоты. Густой, частый, рясный, быстрый. Только теперь уже не прямой, вертикальный, а косой, как молния. Гонимый постоянным прохладным ветром.

Тайга шумит. Гнутся, качаются острые метелки деревьев. Хрустят сучки. Щелкают заломившиеся пихты и ели. Кажется, что ураган слаб и бессилен, но ломаются хрупкими спичками обреченные стволы. Под натиском ветра-верховика древесная плоть слаба, как ножка мухомора. Закрутит шквальный вихрь по гребнистым увалам, запрыгает, развернувшись во всю мощь, в тенистых провалах волчком, и под действием центробежной силы сорвет вершину какой-нибудь пихты. Только что было целое дерево, и на тебе – остался четырехметровый пень. А его вершина, все еще кружась и переворачиваясь в воздухе, неуправляемым копьем летит на землю. И непонятно, как она упадет: воткнется макушкой, хряпнется плашмя или взорвет мягкую почву разорванным комлем. И горе тому, кто в тот момент окажется на ее пути.

Топ лежит на том же месте, куда «приземлился» трое суток назад. Действительно, как чурка с глазами. Ни отползти, ни увернуться. Случись, что повалится на него дерево, а он не сможет увернуться, спрятаться. Но Топ не думает об этом. Все вокруг трещит, ломается, гудит, свистит, а ему не до того. Он опять жадно пьет воду. Те драгоценные капли дождя, что стекают по капроновой плоскости рундука. Как в прошлый раз, подставив рот под срез накидки, так как знает, что после урагана приходит затишье.

Ветер всегда несет перемену погоды. Шквальная стихия – результат противоборства двух атмосферных фронтов. Если сегодня дождь – значит завтра будет хорошая погода.

Его опять мучит жажда. Не такая жестокая, как в первый раз. Но достаточно «горячая», чтобы обращать внимание на непогоду и воспользоваться, возможно, последними каплями дождя. Кто знает, что будет завтра… Сколько ему придется здесь лежать еще? Часы или дни? Дождется ли он, когда придет помощь? Пока есть возможность, надо напитать организм водой. Пить как можно больше, «с запасом» на будущее. Чтобы его «хватило» до той поры, когда он увидит первого человека.

А вода опять такая же чистая, свежая, вкусная, прохладная, усыпляющая. Теперь она не такая тягучая. Топ чувствует ее солоноватый привкус – следы пота, груза в котомке, которые, наверное, не вымываются никогда. Сколько он перенес в рундуке продуктов, разного хозяйственного груза, промысловой утвари? Об этом знают только скрипучие лямки, ключицы на плечах да поясница. На них приходится вся масса груза. А потом, к старости, набирается полный «букет» от таежной жизни: радикулит, остеохондроз, грыжа межпозвонковых дисков, ревматизм, подагра, отказ работы седалищных нервов и возможная парализация нижних конечностей. Это неполный список заболеваний промысловика, всего себя, без остатка, посвятившего тайге.

Но не думает охотник, что будет потом, живет тем, что есть. Он берет у тайги только то, что может прокормить его и семью. Но и это дается ему не просто, природа отдает свое достояние с большой неохотой. Это несведущему человеку со стороны кажется, что рыба из рек чуть ли не сама на берег выскакивает, зверь дикий за рога к деревьям привязан, а собольи шкурки на каждой ветке висят. На деле все по-другому… Рассчитывается промысловик за все это своим здоровьем.

Вот как сейчас он. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Забирают у него последние силы, а может, и саму жизнь. Полный расчет, расплата за пользование таежными дарами. Изъездили Сивку крутые горки. Лежи теперь, как пень-колода, подыхай, как стреляная собака. А она, тайга, еще и насмехается – надоумила собирать капли дождя, чтобы, как можно дольше протянул, помучился. Вроде как хочет сказать: «Вот тебе, мил-человек, водица – мой щедрый подарок за все, что ты у меня забирал. Пей свою соль да помни, сколько я тебе в котомку рыбы, мяса да соболей положила…»

Да нет же! Что это он? Неужели опять галлюцинации? Вроде как слышал, что кто-то с ним разговаривает. Или показалось? Не может ему тайга злом ответить. Сам во всем виноват, был беспечным. А к матери-природе Топ относился с уважением, всегда на «вы». В тайгу приходил, как в гости, потому что не считал себя здесь хозяином, хотя и относился к ней по-хозяйски. Всегда брал столько, сколько можно, по потребности. Без надобности пулю в зверя не выпускал. Лишний килограмм рыбы не ловил. На путике зря ветку не срубит. Жил по законам тайги, как жили его предки.

А кто им об этих законах напоминал? Конечно же, сама тайга. Из глубины веков идет назидание потомкам – беречь природу, все живое на планете. Иногда за свершенный грех одного тайга наказывает многих, как будто хочет сказать: «Не делайте больше так, люди. Кричащему да аукнется».

Но не каждый это понимает и слышит голос природы. Многие, оказавшись в тайге, действуют по принципу: «Бери – не хочу, бей – не могу, бросай – не унесу». Сами себе рубят сук, на котором сидят. От таких варваров скудеют богатства лесов, рек и озер. Беды – наши, общие.

Вкус желто-зеленой пыли

А началось все, как мне думается, в то время, когда «парадом» командовал Горбачев: из-за бутылки водки могли затоптать в очереди, в гости ходили со своим сахаром, «у панов чубы трещали», а простые работяги никак не могли сообразить, почему и как надо перестраиваться. Был Топ тогда наивен и молод, чтобы своим умом понять происходящее. А если учесть, что несколько лет отдавал священный долг Родине – служил в Морфлоте, можно представить, насколько отстал от жизни и пытался сообразить, в каком окопе «свои», а где «чужие».

Случилось так, что двоюродная сестра Наташа выходила замуж. Топ на свадьбе был, как говорят, вино-мед-пиво пил, гопака плясал, на гармошке играл. А сам все прислушивался к разговорам: нет ли кого в окружении приглашенных гостей из охотничьего братства? Знамо дело, хотелось в пылу радостного настроения пообщаться с единомышленником, знатоком или любителем природы. И нашел-таки! Увидел, услышал настоящего охотника, с которым за здорово живешь и за руку не поздороваешься.

Выглядел тот мужчина солидно, «весомо». Как и подобает представителю местного эшелона власти, едущего по просторам необъятной Родины к светлой линии горизонта. К своей линии. И тянут по рельсам шикарный вагон обыкновенные мужики. А вдоль дороги, по обочине, вытянувшись, стоят стрелочники с сачками для ловли бабочек, готовые в любой момент поймать надменный плевок гордого представителя власти.

Топу было безразлично, по какой цене закупил зерно у колхозников этот заготовитель. Это относится к политике и к экономике. Две несовместимые, непонятные вещи, которые, как он представлял, «находятся где-то в районе моря Лаптевых». А вот рассказ «закоренелого охотника» на лося выслушивал «заячьими ушами».

Преднамеренно выдерживая паузу, обдумывая, с чего начать, Михалыч (назовем его так потому, что в образе этого человека есть что-то общее с героем фильм «Особенности национальной охоты») сосредоточенно смотрел куда-то в одну точку, не забывая при этом поглаживать на лбу «родимое пятно». Наверно, вспоминал, в каком кармане у него лежит партбилет или прикидывал, сколько «стопарей» еще выдержит. А проще говоря – набивал себе цену. Напомнил, как вел себя в свое время Михаил Сергеевич на трибуне. Низшие «прослойки власти» часто подражают своему очередному руководителю. Как обезьяны в зоопарке. Так прошло минуты две. Слушатели успевали не только «замахнуть» по стопке, но и налить по второй. И наконец-то начинался рассказ.

В общем-то, все как в кино. Только вот водки поменьше да техника соответствующая рангу: какой-то уазик, а не «крузер». Михалыч заострял внимание слушателей на том, как много он претерпел неудобств и лишений. На его руках не хватало пальцев, чтобы сосчитать, сколько раз молоденький шофер «сидел» в канаве, а он ждал, когда машина поедет дальше. Как бился головой о металлическую крышу. И, в конце концов (о горе!), ему пришлось ночевать в спальнике в каюине, потому что они так и не доехали до охотничьего домика с сауной. Утром – еще несколько часов старательных поисков объектов охоты по полям, с биноклем, из окна машины. И вот наконец-то удача улыбнулась! Где-то на опушке соснового бора, на мелкоснежъе, Михалыч увидел огромного сохатого. Далее поведал, как с трясущимися руками молодой водитель осторожно подъезжал на уазике к зверю, как осторожно открывал окно машины и… Наконец-то, с тридцати метров, в оптический прицел «поразил» сохатого с пятого патрона из своего нового, по тем временам еще неизвестного карабина «Тигр». Рассказ повторился три раза. До тех пор, пока Михалыч не выпил очередной стопарь крепкого самогона, а его телохранитель не запихал начальника в черную «Волгу».

Топ знал, что в зимнее время, здесь, в малозаснеженной низменности, скапливается достаточное количество диких животных: козы, маралы, лоси. Предприимчивые горожане, используя всевозможные виды транспорта, «долбят» беззащитных животных всеми способами, какими только можно. Любое копытное не боится техники, тем самым подставляя себя под пулю. Новейшее нарезное оружие даже в неумелых руках наносит большой урон поголовью дикого зверя. Стоит только представить такую картину. Изголодавшиеся за зиму от бескормицы, обессилевшие от глубокого снега лоси вышли на простор. Им безразлично, что это там гудит в поле: лишь бы на ногах устоять от голода, осмотреться. А их встречает горячая пуля. Как можно назвать такой процесс охоты и человека, убившего слабого зверя?

Впрочем, Михалыч нисколько не гнушался способами охоты. Более того, что еще печальнее и даже страшнее, не понимал, что убить в это время беззащитное животное – большой грех. А он гордился собой, с довольным видом победителя рассказывал в третий раз, как вел себя обреченный сохатый, когда умирал. При этом потирал на голове «горбачевское родимое пятно» – к тому времени расплывшийся от пота марганец. С надменным видом в итоге сказал: «Нам здорово повезло. Лось оказался из трусливого десятка, не бросился на машину и не помял рогами дверку. Иначе всем бы было плохо». И добавил: «За охотников и охоту!»

А Топ, лихорадочно «пережевывая» рассказ, пытался понять – в чем заключается смысл охоты? И как можно назвать обычное убийство охотой? Позже, через пару лет, он часто вспоминал встречу с Михалычем и все же смог понять настоящий смысл, «кто есть кто».

Произошло все тоже на охоте. На такой, когда к месту охоты добираются «на одиннадцатом номере». И участниками были не «элитные профи» с самозарядными винторезами, а «простые смертные» с гладкоствольными «тулками». Читатель, наверное, уже догадался, что это друзья из троицы: Топ, его братишка Кирилл и Василий.

Втроем они пошли в очередной раз на охоту. В тайге, в подгольцовой зоне, дорог нет. Не успела дотянуться паутина цивилизации в заветные девственные уголки тайги. А может, услышали боги и духи гор? И они охраняют Восточные Саяны до тех пор, пока человечество не поймет, откуда оно родом.

Так вот. Идут они друг за другом. Не на машине, в мягких, кожаных креслах едут. А пешком и с котомками за плечами. Не на колесах по полям да лугам. А по тайге, колоднику, ветровалам, заломам, в гору и под гору. Куда идут? Да куда ветер дует. В молодых телах силы немеряно. Голову бодрит дух свободы. Взгляд дурманит синь голубых далей. А во внутреннем кармане куртки – драгоценная лицензия от «Охотсоюза» на отстрел марала. Все как положено. А попадется зверь или нет, это уж как повезет.

День прошел, один белок перевалили. Все «всухаря». Следы есть – маралов нет, попрятались по кедровым колкам, завалам да скальникам. Чтобы высмотреть в бинокль, нужен «глаз», время и опыт, которого, к сожалению, не было. Надо бы где подольше посидеть, посмотреть, караулить. Может, удача улыбнулась. А им надо дальше идти. За линией горизонта маралы пасутся табунами. Так и шли: вперед, быстрее.

Две ночи под кедрами спали, у костра. А не в спальниках, в машине. Только третий день принес должный плод. Вероятно, сжалился над ними Харги. Рано поутру в бинокль разглядели друзья кормящегося пантача, по виду – двухлетка. Используя складки местности, сожалея о дальности полета пули из гладкого ствола, наконец-то один из них скрал чуткого оленя. Пользуясь пулей Коли «Самоделкина», с расстояния ста двадцати метров добыли-таки зверя. Освежевали, разделали, мясо по трем котомкам раскидали.

Пока добычу обрабатывали, в горах запуржало. Как это бывает в гольцах, разом, ниоткуда, наплыли мрачные тучи. На теплую, прогретую горячими лучами солнца землю, на густую зеленую травку повалил… мягкий, пушистый снег. И было это 22 июня, памятная дата. За час «куриные перья» накидали под ноги около двадцати сантиметров переновы. Обстановка переменилась. Все вокруг стало неузнаваемым.

Надо выходить назад, домой, а непонятно – в какую сторону. Компас с собой, конечно, никто не носил, потому что каждый считал себя «бывалым». Да и что там ходить по гольцам! Взял направление да подался. Все равно, в какой-то ключ выйдешь. А по нему – куда надо. Только вот сколько по ключу ноги бить: день, два, а может, три? Все зависит от того, какое направление ты взял там, на белке. Небольшая горка в сто метров, пройденная не с той стороны, легко может прибавить двадцать километров лишнего пути. Это так, образно говоря. А бывает и так, что за неделю не выйдешь.

Так вот. Загрузили три друга три котомки. Перед дорогой присели. Опять возник вопрос, куда идти. Топ говорит, что надо идти вниз, на юг. Вася показывает на запад, вдоль хребта. Кирилл повернул лицо на север, указал путь через небольшую горочку. Там вроде как должно быть озеро, а от него – хорошая тропа. Это братишка так думал, предполагал. А так как Кирилл был младше всех, прислушались и пошли «тропой молодого Сусанина».

Как потом оказалось – зря. Потому что этот путь прибавил им еще два дня в тайге вместо четырех часов. Но делать нечего. Не возвращаться же назад, в голец? Все же мысленно «благодаря» впереди идущего, вышли в сторону дома… на третьи сутки. С котомками за плечами. В каждой из них маралятина килограммов по тридцать. В общей сложности продолжительность похода на охоту составила пять дней.

Кстати, в старые добрые времена «от Каменного пояса до Великого океана», что означало «от Урала до Дальнего Востока», добыча зверя лесного считалась промыслом. И это было необходимостью, средством к существованию. А само слово «охота» пришло в Сибирь позже, с Запада, из родственных славянских языков. И подразумевалось промышленниками, местными старожилами, как развлечение, конечно – элитной знати. Позже произошло слияние понятий «добыча зверя» и «охота» в одно целое. Возможно, это случилось к концу девятнадцатого века, во времена массового переселения раскрепощенного народа в Сибирь. Но до настоящего времени в некоторых удаленных от цивилизации поселках и деревнях старожилы считают себя только промысловиками, а не охотниками.

Любому человеку хорошо знакомо слово «браконьер». Понимается как хапуга, разоритель, уничтожитель всего живого, яростный убийца зверя, птицы, рыбы и так далее. Такими эпитетами с незапамятных времен и до наших дней представители законной власти награждают, как правило, обычных людей. Они обобщают, выстраивая в одну шеренгу всех, кто хоть как-то связан с промыслом. Поймал килограмм рыбы без путевки – браконьер. А задержали с не зарегистрированным оружием – террорист, которого надо срочно в тюрьму сажать.

Все эти законы пишутся где-то наверху, в светлых кабинетах. Сочиняются и утверждаются теми, кто, возможно, ни разу не ходил с удочкой по берегу таежной реки, никогда не носил на спине котомку с продуктами и не имеет ни малейшего представления, как застегиваются юксы на камусных лыжах. А зачем им все это? Только скажи – увезут на вертолете в глухомань, расставят сети, наворочают столько рыбы, что и «восьмерка» не поднимет. Надо соболя – пожалуйста, принесут домой. Надо мяса дикого зверя – полетели в заказник. Зачем им какие-то котомки, лыжи, ловушки, капканы?

Смешно то, что все об этом знают в высших эшелонах власти, но молчат. А простому смертному не достучаться в «дубовые ворота» кабинетов, не пройти сквозь ряды охраны, чтобы рассказать тем, кто еще может услышать, но находится слишком далеко… Много времени прошло с тех давних пор, как Левша упреждал чиновников не чистить ружья кирпичом…

И тянется ниточка «сверху»: кому-то можно все, а рядовому промысловику – не моги! Обложили указами да законами. Как медведя в берлоге. Поймал лишнюю рыбку – плати штраф! Убил соболя – получи условно! А если поймали с дедовским карабином – пять лет с конфискацией. Так и слышится: «Вы, простые смертные, не имеете права стрелять из нарезного оружия. Это удел избранных! Да и не купить вам самозарядный винтарь, потому как „вшей“ не хватит. Да и нам спокойнее. А вдруг вы, мужичье, соберетесь да начнете нас отстреливать?!»

Да, действительно, стонет Россия-матушка от убийств. Каждый день кого-то «валят». Если присмотреться внимательно, отчего происходит, кого и кто лишает жизни, то вывод напрашивается сам собой. Рядовые промысловики живут тайгой, о событиях в стране, в лучшем случае, узнают только с экранов ТВ и радиоприемников. Средства массовой информации сообщают, что на сто огнестрелов только один приходится на охотника. И это с учетом случайных ранений на промысле, при нарушении техники безопасности. В глубинке да по пьянке какое самое смертельное оружие? Конечно же – топор, нож, утюг, лопата, коромысло, оглобля… Можно всю домашнюю утварь регистрировать как опасную.

А «простые смертные», якобы ради которых пишутся законы, просто живут, так как жить надо по совести да семью кормить. Да, подавляющее большинство людей тайги промышляют старыми, дедовскими, не зарегистрированными гладкоствольными ружьями! Купить новое – накладно. А говорить о «нарезках» не приходится: зашел в охотничий магазин, «прослезился», понюхал краску вороненых «винтарей» да ушел ни с чем. И то ладно. Есть чему по ночам сниться. Видно, до «деревянного бушлата» ходить со старенькой «тулкой» придется. Если не отберут. А чтобы не отобрали, надо прятать ружья по тайге, в старых дуплистых кедрах, да удобных схронах, о которых знает один владелец ружья. Какой уважающий себя и тайгу охотник понесет домой ружье? Нашли дурака! В любой момент милиция может нагрянуть с обыском. Тем более что по всей стране идет операция «Вихрь-антитеррор»… А кто в селе или таежном поселке охотник, «урядники» знают наперечет…

Если посмотреть правде в глаза, то рядовой охотник, человек тайги, по всей России самый честный, добросовестный, знающий порядок гражданин. И уважающий власть. Какая бы она ни была: советская или демократия. Не виноват простой мужик в глубинке в том, что по всей стране идет дележка «мягких кресел». Чиновники, глядя на бизнесменов, набивают карманы, не знают, как живет народ, который их кормит. И что промысловик «незаконным образом» со стареньким ружьишком пытается хоть как-то накормить, одеть, обуть свою семью.

Стоит зайти в дом охотника и посмотреть, как он живет. Не у каждого есть цветной телевизор. А если есть, значит, он «закоренелый браконьер», вишь, как зажил! И следует приказ произвести обыск… А то вдруг еще и машину купит и будет живую природу губить на колесах? Непорядок. Нельзя допустить, чтобы мужик в тайгу на машине ездил. Пусть пешком ходит, ишь как развернулись!

И припечатано рядовым охотником клеймо позора – браконьер. Любой и каждый, кто ходит в тайгу. Потому что «нещадно убивают живность, попадающуюся на пути. Рубят, жгут, травят, ловят, уничтожают. И все себе, для себя, набивают карманы „деньжищами“. А нам, бедным начальникам, заседающим в высоких кабинетах, ничего не перепадает. Потому как нет у нас времени для охоты. Законы писать надо. Руководить, вершить великие дела»… Примерно такие, как и сколько сотен гектаров леса с деловой древесиной продать китайцам, а сколько оставить на нужды страны. А может, провести еще одну, очередную, дорогу в Саяны, чтобы запустить туда старателей на промывку золота? Да как сэкономить на очистных сооружениях на предприятиях?!

У него на то свои причины. Дочка на Канары решила съездить отдохнуть, а сынок вчера «мерина» запросил, не хочет на «японце» ездить, считает это позором. Жене к Новому году надо тридцатую шубу купить. Из соболя не хочет, так как у нее таких четыре штуки, из чернобурки подавай! Вот и приходится «крутиться», чтобы «дырки» залатать. Какая уж тут охота? Не до этого, некогда. А если рыбки или мяса надо – где мое войско? – срочно усилить охрану правопорядка. Отправить ОМОН по дорогам, расставить на перевалах посты бравых казаков. Пусть тормозят рыбаков да охотников, реквизируют всю добычу в запасники. Так как скоро надо «туда» ехать, «на доклад», гостинец отвезти. А как с пустыми руками?

Вот еще одна знакомая картина. Решил какой-то Митя Елкин из далекого таежного поселка себе баньку срубить. Навалил полугнилого пихтача, везет на стареньком газике домой. А тут его лесник поджидает. Остановил, пересчитал кругляк, штраф выписывает. А мимо них КамАЗ катит, вывозит с деляны шестиметровый кругляк, кедрач ядреный. Срочно надо на вокзал, на погрузку в вагон. План горит! Лесник КамАЗ не останавливает – знает, что все документы в порядке, все узаконено. Главное – Митю наказать, чтобы другим неповадно было. Посмотрел Митя на квиток, на сумму штрафа. Проводил глазами кедрач, прослезился… С нищенской зарплатой, чтобы заплатить штраф, полтора года надо горбатиться. И семья – впроголодь, впору комбикорм запаривать. И дети в школу в рваных обувках ходить будут. Да и жена того и гляди из дома выгонит.

Та же ситуация с рыбалкой. Наловил Коля Метелкин ведро рыбы. Едет на допотопном мотоцикле домой, радуется. Все хоть какое-то пропитание семье. Вдруг милиция из-за кустов, с автоматами. Остановили, завернули «ласты», лицом на землю: «Ах, ты, сукин сын! Что везешь, бандит? Оружие, наркотики есть? Нет? Только ведро рыбы? Вот оно что! Попался, голубчик! Наконец-то поймали тебя. Это только из-за тебя, гад ползучий, в реках, озерах рыбы не стало! Давай-ка посчитаем. Вот тебе – за каждый хвостик по двести рубликов начет. Будешь знать, как народное добро расхищать!» И никто словом не обмолвится, что на этой же реке, в устье, стоит рыболовецкая бригада. Километровыми тягами, сетями курьи да ямы опутаны. А раз в неделю, по пятницам, из города, «оттуда», оранжевая «восьмерка» прилетает. За уловом. И все как будто на законном основании…

Или еще один пример для сравнения. Нет работы для Кости Прялкина. Два года дома сидит. Жена пилит: «Лодырь, не можешь семью прокормить. Дети кушать просят». Да только как? Мука, сахар в коммерческом магазине – накладно. Банка тушенки сорок рублей стоит. А в банке той для двоих – на один «жевок». Не выдержала душа местного жителя, тем более тайга за огородом. Взял ружье, пошел в горы. На дудку подманил марала. Добыл одного. Пока мясо носил, вся деревня уже знает. Бабки не спят по ночам, к утру все новости в магазине известны. Приехали «урядники», «накрыли» Костю. Насчитали как надо! В лучшем случае – штраф. А то могут и «условно» прилепить год-два, чтобы не расслаблялся. Знай, Костя, «наших»! Ходи да оглядывайся. До гробовой доски будешь помнить вкус маралятины.

А в это время, бригады «настоящих промысловиков», на «буранах», уазиках, а то и «танкетках», петляют по холмистым увалам. Управляют техникой бравые парни. Рядом, под рукой, оружие самозарядное, скорострельное, нарезное. Где увидят зверя, всех на мушку берут, отстреливают, патронов не жалея. Как «завалили», тут же – на рацию. Мощные «Уралы», «Батыры» подъезжают, многотонные, чтобы за один раз можно было в кузов загрузить десять – пятнадцать туш маралов. Зачем лишний раз ездить? Надо провести «плановый отстрел» так, чтобы хватило всем и надолго.

Но это лишь поверхность лужи, в которой вся грязь осела на дно. До поры, пока машина не проедет. Был случай, когда Топ с друзьями был в тайге, под одним из гольцов в Саянах у горного озера. Стоял июнь. В горах пора продолжения жизни, когда птицы выкармливают птенцов, звери трепетно берегут поколение, а рыба после икромета болеет. В такие периоды – ни рыбалки, ни охоты. «Мертвый месяц», – говорят старожилы. На участках можно избы новые рубить да будущие путики прокладывать.

Друзья с Топом рубили новое зимовье. Две ночи ночевали, втроем сруб под крышу загнали. Дело спорилось, несмотря на гнус, комаров и мошку. Молодость не знает границ усталости. Хотелось как можно скорее обустроиться да выйти домой. Погода стала портиться. К третьей ночи запад почернел, сразу видно, «обложил» надолго. Под крышей почему бы не ночевать? В кубрике и пехотинец – моряк. Тем более что печка-буржуйка топится, тепло. Им безразлично, что на улице делается.

А дождь разошелся не на шутку. Затарабанил кедровым орехом по двускатной крыше. На всю ночь, до самого утра. Да такой рясный, какой бывает не чаще, чем раз в год, да и то после двухнедельной жары. На рассвете стало слышно через стену, как недалекий ключ взбесился, запрыгал резвым, неукротимым маралом по каменным перекатам. Тайга пропиталась водой. Даже в том кедре, где у Топа хранились сухие продукты, сконцентрировалась влага. Когда утром они вышли на воздух, все казалось простым и обычным: свежий воздух, приятная влажность, солнечные лучи сквозь стволы деревьев.

Но что-то настораживало в праздной картине горного утра. Непонятная желтоватая охра на кустах, деревьях, траве. Какой-то редкий цвет краски, словно тщательно распыленной рукой неизвестного художника. Стоит провести ладонью по склонившейся ветке, на пальцах остается непонятный «стиральный порошок» цвета гороховой каши. На поверхности озера – «мыльная пена». А у берегов – переливающиеся радужные и не лопающиеся пузыри. Будто нерадивая хозяйка вылила в чистую воду отходы после стирки. У берега озера, под желтой пленкой, там, где теплая вода, трава, где рыба мечет икру, – мелкие, недавно вылупившиеся из икринок харюзята. Десятки, сотни, тысячи. Весь приплод после икромета. Сантиметровые «гвоздики». И все мертвые.

Друзьям хватило ума не пить озерную воду. Последующие два дня, что пришлось провести в тайге, под гольцом, живительную влагу брали из родника, которым питалось таежное озеро. Но общее состояние: недомогание, усталость, скованность в движениях – было непривычным. То и дело возникали мысли: откуда взялась желто-зеленая пленка на поверхности водоема? Яд, отрава… И это подсказывала притихшая, опустевшая тайга, покрасневшие хвоинки на могучих кедрах, упавшие кверху лапками дрозды и более мелкие пичуги.

Когда они возвращались домой, в глубоком распадке услышали призывные крики воронов. Решили подойти проверить, к какому пиршеству призывают эти птицы. После недолгих поисков на берегу говорливого ключа, на опушке леса увидели марала-пятилетку с окрепшими великолепными рогами. И… со стеклянными, ничего не видящими глазами, вздувшимися боками. Без каких-либо ранений. Умер не больше суток назад.

Дальше, через несколько километров, заметили еще одну стаю пировавших падальщиков тайги. На этот раз прошли мимо. Примерно знали, что находится там, в глубоком ветровале. Не хотелось лишний раз с болью и горечью смотреть на то, что стало очередной жертвой безумного деяния человека.

Вспомнили, когда с запада подул резкий, порывистый ветер, со стороны было видно, как на противоположном перевале сорвалось и полетело в лог большое желто-зеленое облако. Неужели этот, возможно, непредвиденный выброс отравляющих веществ в атмосферу какого-то предприятия посчитался единственной ошибкой на фоне процветающей цивилизации?! «Облако», убившее столько жизней в тайге! Ежегодные желтые дожди убивают картошку в огородах, губят распустившиеся листья молодых берез и осин, зеленые побеги молодой хвои.

Никто не может ответить на вопросы, почему на весенних токах не токуют глухари, до минимума сократилась численность зайца-беляка, рассветные зори не нарушают веселые посвисты пестрых рябчиков, а задорные вестники весны, черные, смолистые скворцы не гнездятся в старых скворечниках?!

Пустеет щедрая сибирская тайга с каждым годом. За деяния одних наказывают всех. Местное население стало забывать, в каком году последний раз был урожай кедрового ореха, в каких местах растет черника. Даже на болотистых мочажинах перестала расти сочная черемша.

Перестройка дала свои «плоды». Закрывались нерентабельные предприятия. Ненужным стало сельское хозяйство. На произвол судьбы бросили отдаленные деревни, поселки: «Живите, люди, как хотите. Вы нам больше не нужны. Нам бы самим в этакой неразберихе выжить… Так что извините, в страну пришел капитализм. А чтобы вы не воровали больше нас, мы вас, как волков, обложим законами». И обкладывают. Хочешь дело свое завести – налог. А украл мешок зерна – за решетку. Каждый раз новые народные избранники обещают «разобраться», да только не доходят их заботы до простых тружеников.

Вот и хлопает глазами «простой смертный»: как жить? Не понять, не рассудить. Когда-то мать-природа кормила, обувала, одевала, в тяжкой жизни помогала. А сейчас тайга пустеет с каждым годом. И промышлять страшно. Болезни новые появились, неслыханные: трихинеллез, бруцеллез, дерматит, подкожный клещ, свищ… И еще с десяток – сразу и не выговоришь.

Старожилы помнят, что в прежние времена три заразы было: белена, мухомор да волчье лыко. И то редко встречались. А теперь и не понять, каким красным грибком пихтовые стволы обметаны. Ни в одной опознавательной книге такого вида растения нет. В химической лаборатории долго затылок чесали. Ответом были удивленные глаза и совет: «Надо в Москву посылать. Мы определить не можем, что это такое». Отправили в столицу нашей Родины. Но оттуда – долгое молчание. По всей вероятности, им не до нас, своей заразы хватает.

В старые добрые времена в многотысячной армии охотников были свои группы или прослойки. Самые главные – руководящие органы, которые занимались учетом поголовья животных и реализацией продукции тайги. Следующие – контролирующее звено: охотинспекция, милиция, местные охотничьи общества. Потом самая большая группа – профессиональные охотники, штатники, любители. И наконец-то «простые смертные» – жители таежных мест, которых при желании можно отнести к браконьерам. Тогда-то и в чести был закон. Все потому, что «верха качественно следили за порядком, а низа боялись преступить черту закона». Поэтому в доперестроечные времена статистикой отмечалось постоянное увеличение зверей на лесных и таежных просторах России.

С перестройкой в богатые леса сибирские полетела саранча, о которой никогда никто не слышал – «новые русские». Вот уж действительно, «прослойка общества», не знающая элементарных правил поведения по отношению к природе. Обалдевшие от свалившего на них богатства, многие из них не представляли, что делать с таким состоянием. Испробованы все заграничные прелести и благости, мыслимые и немыслимые. Освоены турецкие берега, Канары, совершены круизы по морям и океанам, построены виллы у моря. Осталось только побывать в космосе. И однажды, сидя с друзьями в шикарном ресторанчике за стаканом русской водки, баловень судьбы вдруг вспоминает о своих корнях, о родной земле, по которой в далеком детстве бегал на речку с удочкой или когда у бабушки в деревне ходил с дедовым ружьишком за огород. И так почему-то захотелось ему вернуться в детство, окунуться в родную среду… И он, захмелев от водки и воспоминаний, сидя рядом с холеной любовницей, решает побыть охотником.

Фантазия уже рисует картины, как в кругу таких же «новых русских соплеменников» он гордо, с некоторым пренебрежением рассказывает о своих приключениях на охоте, о добытых трофеях. Тут же по сотовому телефону начинается «гонка вооружений». Вполне реально, что к следующему утру будут оформлены все необходимые документы: билеты, лицензии, формуляры, разрешения. Выбор оружия, конечно, – самый перспективный: самозарядные, магазинные карабины, винтовки, штуцера. Патроны – ведрами. Одежда, точнее, экипировка – стильная, современная, чтобы не упасть лицом в грязь перед сотоварищами. Техника – превосходная, в худшем случае – вездеход, а лучше – вертолет. Проводники, егеря – тоже самые лучшие.

Все покупается и продается, как говорится, деньги делают все. И вторгается в наши леса «царствие всемогущих»! Стреляют, ловят и бьют все, что летает, порхает, движется, шевелится, плавает. Не считаясь с тем, сколько им реально потребуется и сколько положено отстрелять. Надо рыбы – проставили сети в озере, подняли в воздух вертолет, крутанулись над водой два раза. Вот тебе – такой улов, что порой приходится выбрасывать лишнее. Надо мяса – поехали или полетели. Настреляли столько, что класть некуда. Да еще десяток зверей ушли смертельно раненые. А им что? Тайга богатая, восстановится. Зато будет о чем рассказать за стаканчиком водки или виски с подтекстом: «Вот я какой! Не только в бизнесе, но и по жизни. Мне все можно».

И не волнуют его проблемы, происходящие в тайге, которую сами же грабят. Горит: кто-то пустил пал, чтобы «под шумок» застолбить лесосеку. Рвут пойму реки могучие трактора – наемные старатели добывают золото. Незаконно добывают! Едет по дороге новенький вездеход, а из-под полога кузова торчат копыта убитых животных. Где-то над гольцами в бреющем полете зависла винтокрылая «восьмерка», а из нее «слепят» просторы тайги «огненные стрелы»…

Смотрит «простой смертный» человек Ваня Горбатый на весь этот беспредел и думает: «Наверно, надо и мне взяться за ружье. Втихаря добыть хоть одного лося или марала. Надо чем-то кормить семью. Иначе будет поздно…»

И кого же в наши времена считать браконьером?

Тогда, в горах, на озере Топ попробовал на вкус желто-зеленый налет. На языке остался сладковато-пресный привкус. Неестественная сухота стянула губы. Горло стянуло легким спазмом. Хорошо, что рядом был родник, и Топ достаточно быстро прополоскал рот. Позже он вспомнил уроки химии в школе, и вдруг до него «дошло», что подобные вкусовые качества имеет… цианистый калий.

День четвертый

И что ему дались эти рассуждения о предназначении жизни, о ее превратностях! Кто в этом мире браконьер, а кто истинный хранитель природы, рассудит время. Все равно это сейчас никому не надо. Никто не услышит его суждения, как жить в тайге, как промышлять. А если и услышит, усмехнется: «Тоже учитель нашелся! Залез туда, куда собака хвост не пихала, лежи теперь, пока не сдохнешь. Об этом будут говорить другие люди».

Топ очнулся: «Кто это говорит?» Вроде как слышал голос рядом стоящего человека. Почему такой знакомый? И вдруг понял: говорит он сам, это его внутренний голос. Да, да, тот самый, с кем Топ всегда общался, когда был один. Тот, кто «учил» его жизни, подсказывал, находил выход из всевозможных житейских ситуаций. Это его внутреннее «я», его сознание. Вместе с ним оно болеет, переживает, радуется, оберегает и хранит на протяжении всей жизни. Может, это и есть его ангел-хранитель?

Тишина… Темная тайга скована сонным царством. Черные деревья опустили цепкие ветки под тяжестью влаги. Спит мокрая трава. Дремлют белесые кустарники. Упругая рябинка выгнулась дугой арбалета, опустила до земли свои упругие, тонкие ветки. Так бывает всегда, когда после дождя все замирает в ожидании перемен.

Топ заметил это давно, когда первый раз пришел сюда, на этот солонец. В хорошую погоду таежная красавица достаточно высоко вскидывает свои ветви-руки. В пасмурную – опускает вниз. Это служило ему своеобразным барометром. Смотрит рябинка вверх – к ведру. Вниз – жди дождя. Сейчас рябинка выгнулась: наступил переломный момент в перемене погоды. Непогодь кончилась, но на листьях – скопление капель, которые, кажется, замерзли на лету. Воздух не колеблется. Для данного времени суток это объясняется приближением жаркого солнечного дня. Сейчас, наверное, около трех часов. Не больше. Ночь движется к рассвету. Тихий час в природе, когда все живое спит или дремлет. Период ожидания ласкового солнца, которое уже растягивает добрую улыбку бирюзового рассвета над острыми пиками деревьев.

Пройдет час-полтора, и масляный восток поднимет над собой желтый диск небесного светила. Теплые его потоки принесут восточный ветер. Тот, в свою очередь, высушит алмазную россыпь дождевых капель, разбудит спящий мир тайги, окутает светом новый день. И только Топ, как пример человеческой беспечности, будет смотреть на оживающие краски природы тускнеющими глазами. Будет долго наблюдать, как медленно поднимается и катится к западу солнце, видеть растекающиеся тени близстоящих деревьев, слышать разноголосый гомон пернатой братии. И при этом… лежать в одном положении, без какого-либо движения.

Помогает умение фантазировать, представлять наилучший исход событий. «Вот сейчас отлежусь немного, встану и пойду»… Он уже понял, что это самообман, успокоение сознания. Примерно как твердое убеждение, что солнце встает на востоке и движется на запад. Любой школьник знает, что небесное светило стоит на месте, а Земля крутится вокруг своей оси в восточном направлении. Так же и у него. Мозг еще работает, в памяти – картины прошлого, где все находилось в движении. И он совсем недавно, три дня назад, ходил, двигался. В результате падения произошел сбой нормального функционирования органов. Тело не подчиняется сигналам клеток головного мозга. Как бы ни хотел встать или перевернуться, не может этого сделать!

Топ лежит в одном положении, на спине, уже трое суток. Силы не восстанавливаются. Наоборот, покидают его. Руки все больше ограничивают движения. Существует предел в сокращении мышц. Если раньше Топ мог свободно провести ладонью за головой, теперь, пальцы едва достают затылка. Сокращается угол касания. Можно сравнить с поворотом колеса автомобиля, где во избежание разрыва шаровых пальцев стоят ограничители угла поворота… У него эти «фиксаторы» с каждым часом затягиваются. Почему так происходит? Топ не может понять.

Холодно. Вчерашний дождь с ветром промочил одежду. Густые, крупные капли нещадно хлестали его со всех сторон. Кажется, что во всем мире не осталось ни одного сухого места. Сухая земля под ним превратилась в липкую грязь, зябкую и неприятную. Небольшие ручейки скатываются под него. Теперь сырая земля дышит смертью. Топ понимает, что лежать спиной на холодной земле нельзя.

Но ничего изменить невозможно. Хоть как-то спасают ватные штаны и телогрейка. Пока сердце бьется, гоняет кровь, температура как-то придерживается нормы. Одежда, даже и мокрая, все равно удерживает драгоценное тепло. Он периодически подтягивает обшлага фуфайки, кутает лицо, дышит себе на грудь. Это хоть как-то поддерживает дух, желание, стремление дотянуть до утра. Топ знает, что горячее летнее солнце высушит одежду, ему станет легче, он протянет еще какое-то время. А что потом? Об этом Топ старался не думать.

В очередной раз, когда Топ так же глубоко вдохнул в себя прохладный ночной воздух и собирался притянуть на запястья телогрейку, где-то рядом произошел взрыв. Да такой сильный, что под плечами вздрогнула земля.

Плохо понимая, что происходит, Топ широко открытыми глазами смотрел в серое небо на россыпь взметнувшихся звезд. В голову ударила кровь, сознание лихорадило: что это? Падает ли на него отяжелевшее от влаги дерево? Или на прокисшую землю сорвался со скалы тяжелый камень? А может, прерывая галлюцинации, зашевелилась «старуха с литовкой»?

Все оказалось гораздо проще. И стало понятным, когда в следующее мгновение так же отчетливо, совсем рядом, удар повторился. Разнобоем упавших в траву поленьев ударили сильные копыта. Марал! Вот уж, действительно, кого не ждешь, тот всегда появится. Это же надо: выйти на солонец так, что Топ не слышал движения зверя с расстояния десяти метров!

Чудеса природы! За многие тысячелетия создать совершенное дитя тайги – гордого сибирского оленя. Грациозного красавца, способного двигаться тенью, слышать окружающий мир в легком дуновении ветра, видеть пространство в полной темноте глазами горного орла, чувствовать среду обитания полетом летучей мыши. Невозможно описать все качества дикого создания. Вот так всегда: подойдет – не услышишь, убежит – не увидишь. При всякой встрече с маралом Топ не переставал восхищаться. Не всякая пуля его остановит. Старые люди говорят, что марал видит, как она летит. И на этот раз зверь обманул человека – пришел тогда, когда не ждали.

Топ обрадовался маралу, как своему старому другу, несмотря на то что они по отношению друг к другу были врагами. Он – человек, охотник. А зверь – добыча. Были бы иные условия их встречи, наверное, все было бы по-другому. Охотник попытался бы взять марала на мушку. Но теперь человек играл роль добычи.

Возможно, понимая это, марал сделал несколько прыжков и остановился. Рядом, в двадцати метрах, в густых зарослях таволожника, оставаясь невидимым. Может, хотел посмеяться над своим врагом или, понимая его безвыходное положение, с горечью посочувствовать.

Топ какое-то время молчал. Ждал дальнейших действий марала, удаляющихся пугливых прыжков, предусмотрительного бегства. Потом, понимая, что тот не боится его, набрал воздуха и подстегнул оленя к бегству:

– Куда прешь, рогатый?

И вздрогнул от неожиданности, не расслышав своего голоса. Вместо громкого крика с губ слетело едва слышное сипение, напоминающее второе колено токующего глухаря. Какое-то шипение, свист, бульканье. Общее ослабление организма отразилось не только на движениях рук. По всей вероятности, после падения была нарушена работа внутренних органов, в данном случае легких. И они отказывались в полную силу подчиняться действиям хозяина. Как оглушенный, Топ долго лежал без каких-то движений, не обращая внимания на то, как ретивый олень запрыгал в спасительную чащу. А потом где-то на пригорке предупреждая округу, «залаял»:

– Гак-гак-гак! Что на его маральем языке означало: «Внимание, братья! Там, на солонце, человек!»

Да только Топу все равно. Ушел марал, и ладно. Сейчас не до него. В голове «звенит» удручающая новость: он потерял голос. Все одно к одному. Мало того, что лежит неподвижно, так еще такое… Надо будет крикнуть, ответить кому-то на зов, а он не сможет. Вряд ли кто услышит его сипение за сто метров.

Впрочем, с критикой на свою беспомощность Топ переусердствовал. Молчание в течение трех суток, повлекшее ослабление голосовых связок, отступало. Голос появился, речь вернулась после того, как он настойчиво тренировался, в течение получаса разговаривал сам с собой. Каждое слово приобретало твердость, уверенность. Топ мог говорить. Не так громко, как это было в обычной жизни, но достаточно ясно и понятно. Чтобы не потерять голос, надо было постоянно издавать хоть какие-то звуки, пусть не продолжительные, но систематические. Иначе можно лишиться и этого. С этой минуты он решил высказывать свои мысли вслух. Не для кого-то, для себя, чтобы хоть как-то укрепить веру в продолжение жизни.

Впрочем, в ближайшее время Топ не умрет. В крайнем случае продержится еще часов двенадцать. Или даже до вечера. После вчерашнего дождя он чувствует прилив сил. Насыщение организма водой прогнало жажду, а вместе с ней – галлюцинации.

Он долго, не просыпаясь, спал. Приблизительно двенадцать часов. Уставший от борьбы с жаром мозг, напитавшись влагой, отключился. Топ не помнит, чтобы за это время приснился хоть какой-то сон. Единственное, что всплывает в памяти, как пил воду второй раз. А потом сильно захотел спать, не выпуская из рук край брезента, «провалился в бездну». Проснулся от холода. Теперь он сожалеет, что не мог справиться с чувствами, набраться сил. Нужно было набрать в бутылку дождевой воды. Вот она, полторашка, валяется пустая рядом, у изголовья. Мокрый рундук, брошенный им во время сна, лежит слева. Да только дождя нет. И, наверное, уже не будет…

Жалей – не жалей, ничего не изменишь. Время вспять не повернешь. Молитвами дождь не воротишь. А винить, кроме себя, некого. Впрочем, он рано паникует. Главное – быть спокойным, здраво оценивать ситуацию. Пока не хочется пить. Значит, организм достаточно насыщен водой. До вечера он протянет. Обязательно! А там придет помощь.

Все оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд. Думаешь, проще найти человека, если есть направление? Однако мало знать дорогу, на этой дороге сто поворотов, ответвлений, старых, заброшенных и скрытых тропинок и просто кустов, где можно спрятать мотоцикл-одиночку. Тем более – через несколько дней, когда за следами поднялась трава. Через каждые сто метров надо остановить машину, внимательно осмотреть место, чтобы потом ехать дальше. На это уходит много времени, сил, а день клонится к вечеру.

Степан Гаврилыч ругается, мысленно и вслух. Он уже понял, что все далеко не так, как предполагал. Поэтому с каждым часом острые, колкие реплики в адрес сына «приглаживаются», лицо темнеет, глаза тускнеют, а руки опускаются.

В первый день, когда Светлана с тревогой объявила, что Топ не вернулся из тайги, Гаврилыч не придал этому значению. Немногословный, занимаясь своими хозяйственными делами, он успокоил невестку, что ничего странного нет, такое бывало, и не раз. Случалось, сын задерживался в тайге, и на то были причины. Может, добыл зверя. Или сломался мотоцикл. К вечеру должен вернуться обязательно. Завтра утром на работу? Тогда, что раньше времени паникуете? Время есть. Не обращая внимания на встревоженных супругу Людмилу Матвеевну и Светлану, продолжал чинить деревянные грабли: скоро сенокос. Однако для ясности спросил у невестки, куда, в какую сторону Топ ушел, как давно это было и когда обещал вернуться.

Утро второго дня началось с беготни. Прежде всего нужно решить вопрос с работой. В семь тридцать происходил развод в дежурной части, где работал сын. Надо как-то объяснить его отсутствие на работе и попросить кого-то из мужиков заменить Топа на смене. С этим проблем не было. В дежурной части большинство работавших понимали ситуацию. Командир взвода горноспасателей Евгений Николаевич Рупека не имел каких-либо возражений по поводу замены человека на очередных сутках. Люди менялись по всевозможным причинам довольно часто. В тот день остался дежурить Василий Мясников.

После этого Гаврилыч поехал на машине по дороге в Калпу, где ожидал встретить Топа или хотя бы найти мотоцикл. Однако осмотр дороги не дал хоть каких-то положительных результатов. Надо углубляться в тайгу, пройти по избам, а для этого хорошо знать местность. Последние годы Гаврилыч промышлял в «другой тайге» и понял, что без посторонней помощи ему не обойтись.

…Идет четвертый день поисков. Их четверо. Владимир Лыков – местный промысловик, знающий места, где потерялся сын, как свои пять пальцев. Ходит в Калпе и Безымянке более двадцати лет. Братья Мясниковы – Василий и Виктор. И он, Степан Гаврилович. А в Калпе, просчитывая возможные входные и выходные следы сына, его ищет Виталий Витовский. Он, узнав о потерявшемся человеке, сразу же один ушел на поиски в нужный район и сократил время поисков на сутки. И Виталий нашел бы его, если бы Топ сказал точный район своего местонахождения Светлане.

Пройдены десятки километров дороги. Разобрано бессчетное количество всевозможных следов, как звериных, так и человека. Берега рек, маленьких и больших троп ощупаны руками. Мужики проверили все имевшиеся в округе зимовья и избы. Осмотрели все лабазы и скрадки, которые знал Володя Лыков. И все безрезультатно, потому что первые дни искали по пойме реки Калпы. А Топ в это время лежал под лабазом по Безымянному ключу. Своими словами: «Я поехал в Калпу» – Топ в какой-то степени обманул Светлану, заставил мужиков идти по ложному следу… В результате были потеряны двое драгоценных для Топа суток…

В результате четверка следопытов-поисковиков, безрезультатно промотавшись по тайге, решила действовать иначе. Найти «входной» след на дороге, откуда Топ пошел в тайгу, а потом по нему начинать поиски заново. В данном случае этим следом был мотоцикл, на котором Топ поехал на солонец. Все же техника – не хвоинка на кедре. Отыскать двуногого коня по рубчатым следам проще. Мотоцикл должен быть где-то неподалеку от центральной дороги спрятан в кустах.

И мужики вновь, останавливаясь у каждой малоприметной тропинки, стали проверять густые заросли, съезды, пихтовую подсаду, пригорки. Все самые незначительные «сколы», по которым можно незаметно убраться с дороги. Сколько их было? Десятки, сотни. Около каждой малоприметной тропки надо было останавливаться. На это уходило время.

Поиски увенчались успехом к вечеру четвертого дня, когда на угрюмую вечернюю тайгу пала вуаль ночи, в десять часов. Уснувшее солнце… Серебро росы на траве… Сгущающиеся сумерки… Вот он, за небольшим пригорком, на старой лесовозной дороге притулившийся к обочине мотоцикл. От него по траве, через просеку, в тайгу идут четкие следы. Сразу видно, куда Топ пошел, в какое место, с пригорка виден тот распадок, где, скорее всего, он и находится.

Сразу же, как только нашли мотоцикл, мужики трижды выстрелили из ружья. Долго ждали ответа, не разлетится ли по глубокому логу его призыв о помощи. Не дождавшись, какое-то время молчали. Каждый понимал, что это значит. Четверо суток для потерявшегося в тайге человека – слишком большой срок, чтобы выжить. Грозное молчание ночного леса давало все основания думать что угодно, и не самое лучшее…

Идти по следам в ночь не имело смысла. Все четверо понимали, что сейчас для Топа время ничего не значит. Никто не знал, что случилось. Разумным было начать поиски с утра, на рассвете. Все четверо, поникшие, вернулись на машине в поселок. Благо по дороге от мотоцикла было всего пять километров.

Дома после некоторого молчания Степан Гаврилович объявил горькую правду, что сын его, скорее всего, мертв.

…Топ слышал эти три выстрела при затухающем вечере. Неожиданные, резкие, раскатные и безнадежно далекие. Понимал, кому они предназначены. Знал, что на них надо ответить. Тогда помощь пришла бы незамедлительно, в течение двух часов. Как сложно и обречено сложились обстоятельства… Все не в его пользу.

И началось с того момента, когда, собираясь в тайгу, сказал Светлане, что едет в одно место, а сам очутился здесь. Неоправданное легкомыслие и беспечность в других действиях. Рябиновая палка вместо лаги, не привязался веревкой к дереву, предупреждающий треск… И даже вчера не набрал воды в бутылку. Винить в происходящем некого. Даже когда надо ответить на выстрел из ружья, он это сделать не может! Нет его под рукой. Оно – на лабазе, точнее, там, что осталось от лабаза. Лежит на крючках, зацепилось, не упало вместе с ним. В патронниках две пули и в кармане пять штук. Хватило бы «отстреляться», откликнуться тем, кто ищет его…

Не достать ружье с лабаза. Слишком высоко. Не хватит сил подняться на одних руках. Да что там говорить? Топ не может перевернуться на бок, а еще мечтает преодолеть шесть метров вертикальной лестницы. Еще одна «сказка про белого бычка». Розовые мечты. Видит око, да зуб неймет. Может, взять палку да постучать по пихте? Все равно не услышат. Слишком велико расстояние. Топ знал, откуда стреляют. Значит, только сейчас, сегодня, нашли его мотоцикл. Какое здесь расстояние до дороги? Наверно, не меньше пяти километров, по тайге. Нет, здесь палкой не достучаться. Громкий выстрел разносится, как лопнувший целлофановый пакет. Что же тогда делать в этой ситуации? А внутренний голос, как наказание: «А ничего не сделаешь. Добился своего? Теперь лежи. Сегодня за тобой придет „старушка с литовкой“».

Ничего не оставалось, как лежать, ждать. Теперь – однозначно конца. Сегодня помощь уже не придет. Слишком поздно. До полной темноты осталось минут двадцать. Было бы все иначе, сделай он ответный выстрел. Тогда мужики, несмотря ни на что, пришли бы к нему. Но он промолчал. И это молчание они восприняли по-своему.

Топ понял, о чем они подумали. Он даже представил их действия. Как долго слушали вечернюю тишину. Потом, негромко переговариваясь, сели в машину и уехали. Вернутся к мотоциклу и продолжат поиски только утром, когда рассветет. Те, кто его ищет, понимают, что теперь ему уже «все равно».

Вывод – как приговор. Окончательный и бесповоротный. Топ представил, как там, далеко у дороги, люди, его спасатели, садятся в машину и уезжают. Оставляют его опять наедине с собой. С этой нахмурившейся, почерневшей тайгой. С безликими, холодными звездами. Гнетущей, пугающей тишиной. Обездвиженного, обреченного. У него нет сил передать свои чувства, то состояние души, когда после четырех суток ожидания он понял, что помощь была рядом. Это как лопнувший канат над пропастью, когда до края остался один метр. Или как рухнувшая надежда усталого путника, из последних сил добирающегося на зимовье в морозную ночь, который увидел, что избы нет: сгорела.

Надежда на спасение исчезла, разбилась в одну минуту звоном стеклянного стакана: вот он, только сейчас был и нет его, одни осколки. Обидно, страшно, что никак нельзя собрать, склеить, сделать как было. Как нельзя повернуть назад время ни на минуту, чтобы еще раз услышать хоть один выстрел и ответить на него. Только как? Наверно, он что-то придумал бы…

В течение последующего получаса Топ внимательно вслушивался. Держал в ослабленных руках палку, чтобы стучать о ствол дерева. Все ждал, что где-то рядом, на соседнем пригорке, раздастся еще один выстрел. Может, мужики, несмотря на темноту, продолжают его поиски. Идут сюда, к нему.

Но нет. Ожидания напрасны. Поиски прекратились до утра. Это понятно. Кого ждать? Все сейчас уже дома… А что будет завтра?..

Скорее всего, его найдут ближе к обеду. Отрезок времени, равный двенадцати часам. Пережить бы этот срок, дождаться людей живым. Как тяжело, что нет сил, думать об этом. У него нет нервов, в который раз настраиваться на продолжение жизни. Неопределенность быстро истощает силы, как у альпиниста, который стремится покорить последний уступ перед вершиной, но когда выползает на него, то видит, что до вершины еще несколько таких же уступов. Или заплутавший в тайге промысловик, выбившись из сил, голодный, холодный, изнемогающий, вывершивает последний хребет в надежде на то, что там увидит знакомые очертания тайги. А когда вылезает, видит, что район совсем не тот, куда он шел. Вот здесь наступает «скол» – переломный момент в борьбе за выживание.

Стоит «сломаться», присесть, опустить руки, забыться, проще говоря, упасть духом – смерть победит. Какие-то полчаса – и можно замерзнуть, погибнуть, как многие из растерявшихся путников, кого навсегда «приютила» тайга. Кто просто присел под холодный ствол кедра, сжался в комочек, жалея себя, заплакал. И больше никогда не поднялся на ноги. Не потому, что у него не хватило сил встать, а оттого, что в нем умер его дух. Таких людей много. И близкие не узнают причин смерти. Пропал человек в тайге, что теперь? Нет следов, нет могилки. Просто на родительский день добрым словом вспомнят. Но есть и те, кто, несмотря на усталость, пересиливая себя, стал собирать сучья и сумел развести костер, нарубил лапник для лежанки, вскипятил воду. И пережил, претерпел черную полосу – ночь, мороз, метель либо еще один перевал… И утром вышел к жилью.

Кто попадал в сложные ситуации, побывал в такой передряге, знает, как важно преодолеть невидимую границу «падения». Найти в себе силы противостоять «старухе с косой», которая любезно расстелила мягкие покрывала вечного отдыха: «Ложись, милый, и ни о чем не думай. Я за тебя все сделаю». Если поддался уговорам, сломался сознанием, ты – живой труп. Люди умирают не от критического положения, а от самовнушения, что положение безысходное. Но если крепок человек духом: «перед смертью, да шевельну пальцем», ему помогает сама мать-природа.

Устал Топ бороться за продолжение своего существования. Все смешалось в одну кучу: жажда, холод, неподвижность, комары, глупые мысли, галлюцинации, как один сплошной ком или разноцветный клубок из ниток. Не знаешь, за какую тянуть. Возьмешь синюю, а она всего несколько сантиметров. Зацепишь красную, а в ней иголки, как у кактуса. Следующая – горячая, как огонь, такая, что пальцы лопаются. Тянешь нитку за ниткой, а толку – никакого. Клубок, какой был большой, такой и остался. Уже четвертый день. Вернее – пятую ночь.

Так будет ли когда конец? Скорее всего – да. Ничто не вечно в этом мире. У всего всегда есть свой предел, тем более – у человеческой жизни. Все когда-то умирают. Только в разное время. А раз так, то есть смысл побороться. Умереть – проще всего. Вот сейчас только стоит подумать о том, что ты никому не нужен, тебя никто не ждет – и все. Исчезнет стимул бороться. Сердце остановится в ту же минуту.

Ну, нет! Это не про него! Топу есть кого вспоминать, о ком он думает постоянно, кто сейчас переживает за него. Прежде всего – его семья, Светлана и Аленушка. Топ уверен, что за все время, что лежит под лабазом, жена и дочка ни на секунду не забывали о нем. Для них неведение – нож в сердце. Страшный удар, который только может преподнести жизнь. Пусть дочка еще мала, не понимает настоящего положения дел, в какой-то мере ее успокаивают. Но все равно понимает, что если папа отсутствует и все волнуются, значит, здесь что-то не так. Для Светланы эти четверо суток – жестокое испытание. Бессонные ночи, настороженный слух, ежесекундное напряжение. И постоянный вопрос: что случилось?

Его матушка, Людмила Матвеевна, устала от слез. Как это всегда бывает, когда она переживает за кого-то из своих близких. От этого – высокое давление, сердце изнемогает, потускневшие глаза полны печали и тревоги. У отца опущены руки, черное лицо. Брат Евгений сейчас курит сигарету за сигаретой. Страшно, когда теряешь родную кровь.

Сегодня ночью никто не будет спать. Не до этого. В доме горе. Какой может быть сон? Ночь заполнена тоской и печалью. Для женщин – ночь мокрых подушек. Мужчины понимают, что надежды найти его живым нет. Но где-то в глубине души каждый надеется на чудо.

И это «чудо» – он сам. Пока еще бьется сердце. Трудное дыхание еще наполняет легкие, обогащая кровь кислородом. Мозг работает, хотя и в «кумарном» состоянии. Значит, Топ еще жив и надо продолжать бороться еще какое-то время, чтобы не разочаровать родных и близких. Пусть их надежда не пройдет даром и ожидание сменится радостью, а для окружающих – удивлением, что он пережил такой продолжительный отрезок времени, вылез из ниоткуда назад – в жизнь. Бороться, не сдаваться, пусть не физически, а морально. А в этом тоже заключается сила. Прожить оставшиеся часы для того, чтобы, может быть, еще раз увидеть всех, кто ему близок. А там будет видно.

От этих мыслей сознание наполнилось свежестью ожидания. Сердце заработало стабильно. Дыхание успокоилось, стало ровным, уверенным. Сам того не понимая, Топ преодолел еще одну границу морального падения, за которой наступает смерть, и уверенно ступил на следующую ступень самовыживания, цена которой – жизнь. Пусть короткая, всего лишь несколько часов, но это так много в его состоянии. И помогли ему в этом светлые, радужные мысли о тех, кто дорог. Ожидание встречи стало его стимулом, целью! Главное – представить себе глаза Светланы, мягкую улыбку Аленки, руки мамы. Не забывать о них. И «старушка с литовкой», которая уже пытается костлявой рукой вытащить из него душу, сама отступит на несколько шагов в сторону. Не любит костлявая, когда ей кто-то мешает.

Чудо с косичками

Детство – самая счастливая пора. Насколько долго оно продлится, зависит от родителей. Каждый думает о своих детях с особой любовью и гордостью: «Вот она (он) у меня какая! Рано начала ходить, сказала первое слово, потом заговорила, самостоятельно пошла на горшок, взяла ложку… А какая умница! Книжки перелистывает, учится читать. Аккуратная, обязательная, да и вообще – самая замечательная, талантливая». Это понятно. Какому родителю хочется говорить о недостатках своего чада? Их, как и у родителей, конечно же, хватает.

В первые годы жизни дети – миниатюрная копия своих родителей. Любят подражать взрослым, которых своим маленьким умом считают за образец. Выставить на показ отрицательные черты своего ребенка – значит, рассказать плохое о себе. Много поучительного в этом отношении можно взять у самой умной нации на планете – японцев. Своих детей они не наказывают до пяти лет и считают, что характер и основные задатки поведения в будущей жизни формируются в этом возрасте. Прежде чем наказать ребенка, надо наказать себя.

В этом Топ убеждался не раз. На действиях дочки. Аленка, как и все дети в ее возрасте, быстро «схватывала» и повторяла все то, что делали он и Светлана. И так же засыпала их вопросами: «Зачем? Почему? Для чего?» Не у каждого взрослого хватит терпения спокойно и постоянно, в течение суток объяснять простые вещи, на которые мы не обращаем внимания.

– Ты что делаешь? – спрашивает Алена.

– Да вот валенки на печку ставлю сушить, завтра на работу идти, – отвечает Топ и, понимая, что дальнейших пояснений не избежать, продолжает дальше: – Чтобы было тепло, сухо, ноги не мерзли.

Думал, вопрос исчерпан. Пошел в комнату телевизор смотреть, но рано успокоился. Через пару минут изба наполнилась гарью. Дочка забросила старый валенок Светланы на раскаленную плиту:

– Чтобы было тепло, сухо, ноги не мерзли…

Пришел как-то Топ из тайги, принес пару белок, сел свежевать к печке. Лена – тут как тут. Внимательно смотрела на его работу, опять же спросила:

– Что делаешь?

Он не стал обманывать дочь, пусть приучается к тому, что отец – охотник.

– На охоту ходил, белку обдираю.

Вроде поняла, ушла в комнату. Притихла, значит, что-то творит. Надо посмотреть, да опоздал немного. Когда подошел, Аленка уже разрезала ножницами половину чулка матери. Наступила его очередь спрашивать:

– Что делаешь?

Та глубоко вздохнула, устало и вполне серьезно ответила:

– Да вот, на охоту ходила, белку обдираю…

Глаз да глаз за ней нужен. Как только чуть притихнет, торопись узнать, как дочь «помогает по хозяйству».

Как-то замесила в своем ведерке вместе сахар, муку, крупу, соль, воду. Половину, соответственно, на пол. У папы глаза на лоб. А дочь спокойно отвечает:

– Да вот корову собралась доить, пойло налаживаю.

Впрочем, чаще подобное случается, когда Светлана на работе, а он возится с любимым чадом. Такие случаи бывают редко, когда Топ дома, а не в тайге. Да и то до обеда. Поэтому все «выходки» Аленки считает своими, таежными. Она и внешне больше походит на него: глаза, брови, овал лица. Даже движения. Дочь совершенно не умеет ходить шагом, все время передвигается бегом. И ногами по полу топает: топ-топ-топ, точно как он по тайге. Поэтому носит имя: Топ. Правда, мама тоже «бегучая», на месте не посидит. По избе крутится, как юла. На улице, как метелка, из стороны в сторону мечется. На дороге – не догнать! Метеор, да и только. Про нее и на работе говорят: «На месте не застанешь». Так в кого тогда дочка?

Хорошо, пусть движениями Аленка будет в мать. Но характер – точно его. Настойчивая и впечатлительная. Если что-то делает усердно, то отстранить невозможно. Однажды укладывала котенка спать. Да с такой любовью настойчиво в пеленки укутывала, что не заметила, как бедному едва голову не завернула. Хорошо, Светлана дома была, обратила внимание на то, что у Мурика голова назад смотрит. А тот, бедный, уже не мяучит. Вовремя хватились, спасли жизнь пушистому страдальцу. А еще дочь любит по ночам складывать ноги на лежащего рядом человека – на маму, папу, бабушку, деда… Развалится поперек дивана, возложит ноженьки на «возвышенность» и еще «притопывает» ими. Во время сна куда-то бежит. Стоит ребенка повернуть и уложить на место – успокоится, но не надолго. Через некоторое время все по-старому. Опять ногами притопывает по животу. Хорошо, что не по голове. И так всю ночь.

Еще любит кататься «на коне». Как только появится деда Коля, она ему сразу же: «Ну что, поехали на коне?» Вот уж где дедушка упирается! Час, два, три кряду возит внучку на спине по комнате. Потом наконец-то упадет: «Все, конька устал!» На что Алена удивленно щебечет:

– Не ври, деда Коля. Я же не устала… Давай вставай! Поехали дальше!

Очень ей нравится, когда ее называют разными ласковыми словами. Баба Маша скажет:

– Ты моя ягодка-малинка, клубничка, земляничка, вишенка, черничка.

При встрече с другой бабушкой Алена передает новость:

– А ты знаешь, баба Люда, я не Лена. Ведь я же ягодка-малинка, клубничка, земляничка, вишенка, черничка. Ты меня всегда теперь так называй.

Свою заботу проявляет о животных. Подойдет к собакам, расстегнет ошейники. Те, конечно, рады, по грядам носятся. А ребенок доволен: «Жалко, что на цепи сидят. Вот я и отпустила». Бедная кошка живет под диваном. Вылезает только тогда, когда в доме тишина. Либо Лена спит, или ушла к бабе Люде, у которой очень любит бывать. Там ей все дозволено и разрешено: корову доить, со щенками играть, на вышку лазить, у деда из-под голубей яйца вытаскивать и об стену разбивать, переливать чистую воду в помойное ведро, разматывать клубки шерсти, прыгать по подушкам, бегать по грядкам и еще столько дел, что сразу и не вспомнишь. И все потому, что баба Люда очень любит свою внучку. А в добавление к «ягодке-малинке» зовет ее новым, непонятным еще для девочки словом – «чудо». Так и говорит:

– Чудо ты мое ненаглядное!

Алена спрашивает у мамы:

– А почему баба Люда зовет меня «чудо», а не «ягодка-малинка»?

– Да потому, что это слово такое же ласковое, нежное.

– Что же, чудо, так чудо, – облегченно вздыхает дочь и чувственно хлопает себя по бокам ладошками. Как будто стряхивает какой-то груз. А дальше рассуждает совсем как взрослая:

– Надо Степке сказать, что я чудо. А то он не знает, будет звать меня «ягодка-малинка».

Степка – двоюродный брат, ровесник Лены. Они с ним «не разлей вода». Всегда вместе. Как два магнита: жить друг без друга не могут. При первой же встрече Лена гордо сказала, как ее зовут. Степан – в слезы!

– Что плачешь? – спрашивает сестра.

– Я тоже чудом хочу быть!.. – хныкая, отвечает тот.

– Ну не плачь, – успокаивает Лена и гладит братца по голове. – Я бабе Люде скажу, она тебя тоже чудом назовет. Мы вместе будем чудом!..

Папу дочка любит. Но иногда не узнает. Когда приходит из тайги после полутора месяцев промысла. В такие моменты все меняется как «по щучьему велению». Уходил в сентябре, Алена ползала. Пришел в ноябре – бегает, не догонишь. Да еще и разговаривает:

– Дядя чужой?

А на другой год при встрече испугалась, плачет:

– У папы бороды не было!

Пришлось срочно бороду брить. Тут уж узнала отца, но опять в слезы:

– Куда бороду дел?

– Да снял, выбросил, сжег.

Дочь куражится:

– Хочу бороду! Дай мне бороду, я тоже буду носить бороду!..

В редкие дни, когда Топ не на работе и не в тайге, остается дома с дочерью, Аленка «терроризирует» отца:

– Вот, папа, что значит в тайге пропадать. Даже не умеешь дочери косы заплести. Так и не увидишь, как дочь вырастет!

– Кто это тебе такие слова сказал? – придерживая рукой «выпадающую челюсть», спрашивает Топ.

По всей вероятности, подражая бабушке, дочь хлопает себя по бокам и продолжает:

– И так всем понятно. С работы пришел, да на лыжи. А кто снег кидать будет, воду носить, корову доить? Мама? Вот завел корову, забирай ее в тайгу с собой. Там с ней что хочешь, то и делай. А маме и так некогда. С работы приходит поздно, да тут еще с хозяйством надо управляться. Ишь ты, сел и ноги свесил…

Серьезно, как взрослая, руки в боки, притопывая ногой, укоряет его дочь.

Понятно, что ребенок в четыре года до таких мыслей додуматься не сможет. Однако устами младенца… Что правда, то правда. Так и есть. В тайге Топ живет больше, чем дома. Надо бы «охолониться», больше бывать с родными, помогать Светлане. Но как? Если в его жилах течет «дурная» таежная кровь. Сам дома, а все мысли там, на косогорах. Не случайно Светлана говорит: «Тебе что, сзади шилом тыкают, каждый день в тайгу бежишь?»

Шилом, конечно, никто не тычет. А вот дурная голова ногам покоя не дает. Другой бы спокойно лежал на диване у телевизора, с молодой женой под боком. Ребенку книжку почитал бы, что-то по хозяйству сделал, каким делом занялся. Так нет же. Как в тех немудреных строчках стихов:

Гора за горою,

Далекий причал.

Глаза затуманил

Большой перевал.

Таловые лыжи

В кладовке ждут.

В снега и целик

На себе унесут.

Уходит из дома,

Где хлеб-каравай.

Подушка не в милость —

Полено давай.

Что ищет – не знает,

Может, следа чету,

«Шоколадные сбежки»

Или просто – мечту?

То душа затомилась,

Задавило избой.

Знать, таежная кровь

Позвала за собой.

В том, что Алена «выколола отцу глаз» коровой, нет ничего особенного. Дети всегда говорят о том, что видят и слышат. А значит – правду. Была бы немного старше, наверное, промолчала бы. Но в четыре года язык сам просится на волю. В таком возрасте ребенок не умеет хитрить и начинает понимать, что папа крепко связан с тайгою. Как бы его ни держали дома, какие бы «капканы» ни ставили, пытаясь остановить от задуманного, ничего не получится – уйдет в трусах. Топ и рожден, чтобы «мерить косогоры». Видимо, так было задумано природой – родиться человеком тайги, беспрекословно повиноваться влекущей силе таежных просторов. Проще говоря – родиться охотником. И он никогда не предаст свой выбор, свое истинное предназначение в этой жизни, потому что это не простое желание, не прихоть. Это заложено в генах.

Только вот как объяснить дочке все это? Поймет ли она когда-то, что отец не может по-другому, ему не нужен другой образа жизни. А сейчас? Как сейчас объясняют Аленке, почему отец не пришел из тайги… И кто скажет ей об этом? Стоит только представить ее состояние, когда узнает, что папа умер… Ей будет больно, как и взрослым. Слезы… А потом череда вопросов: как, зачем, почему, когда? В таком возрасте пережить утрату отца тяжело: ребенок понимает все очень остро.

Нет! Нельзя допустить, чтобы дочь получила тяжелую душевную травму. Горя и так хватает. Только из-за этого Топ обязан выжить! Протянуть бы еще хоть какое-то время. Пусть несколько часов. Чтобы дочь увидела его еще хоть раз живым. А там будет видно.

Это еще не все…

Солнце… Яркое, оранжевое, горячее. И всемогущее, проникающее во все уголки таежного царства, долгожданное, ласковое! Как Топ ждал его вчера и как не хочет, чтобы оно было сегодня! Сколько раз небесное светило всходило за годы его жизни? При разных погодных, климатических условиях, зимой и летом, в сыромять-курослеп и ведро появлялось солнце, даже если его не было видно.

Много раз Топ видел его торжественное восхождение, степенное шествие, величавый закат. В какие-то дни – праздное, когда-то угрюмое и даже безразличное. Он всегда приветствовал его по утрам, часто машинально определял по нему место, где находится. А вечером по его закату определял, каким будет завтрашний день. Топ воспринимал небесное светило как само собой разумеющееся творение высшего разума, которое было, есть и будет. Может быть, солнце и есть вечный двигатель с неукротимой энергией, способный черпать силы и возможности бесконечно?! Когда-то, задавая себе подобные вопросы, Топ внимательно смотрел на желтый диск, чтобы еще раз удостовериться в его могуществе, восхититься его постоянством и величием. Теперь же, взирая на него мутными уставшими глазами, он сожалел о его очередном появлении. Понимал, что этот безоблачный, по-летнему жаркий день – последний в его жизни.

В его душе полное безразличие. Не осталось ни малейших сил для борьбы за свое существование. Единственная мысль, заполнившая его всего, без остатка, – парализующая жажда. Стремление испить глоток живой воды. Невозможность это сделать сводит его с ума.

В каждом предмете Топ пытается найти хоть капельку влаги. Слабые ладони ласкают сухие ветки деревьев, пожухлые стебли трав, теплую одежду, смолистый ствол пихты, на которых давно высохла роса. Знойное солнце растворило ночную влагу своими лучами. А он инстинктивно продолжает искать хоть капельку воды, прикладывает руки к земле, судорожно, сколько есть сил, давит на нее, ощущает прохладу, подносит руки к обметанным губам. Тщательно лижет языком потрескавшуюся кожу, но так и не находит никакого облегчения.

Состояние с каждым часом ухудшается. Горячий язык распух, наждаком дерет горло, десна, нёбо. Растрескавшиеся губы налились кипящим жиром. Кирзовое лицо пропитано солью. Под веками на глазах «хрустит стеклянная крошка». Узкий лоб «зашит суровыми нитками». Над головой черной тучей толкутся мелкие мошки, будто кто невидимой рукой сыплет на щеки едкий, жгучий перец. Топ слабо отмахивается, отгоняя кровососов. Но безрезультатно. Крошечные твари не отступают от легкой добычи, проникают во всевозможные щели и кусают, жгут открытые части тела.

В ушах «ватная» пустота. Он уже не слышит птичьего гомона, мягкого «разговора» тайги, трепета проснувшихся листочков, шелеста склонившихся трав. До его слуха доносится только звон колокольчиков. Это недосягаемый ручеек, насмехаясь над его состоянием, полощет по обкатанным камням свои прохладные, чистые воды. То удаляясь, то опять приближаясь, таежный ключ зовет обреченного человека к себе. А для него веселое журчание ручейка подобно ударам металлических молоточков, дробящих нервные клетки силой настойчивого палача.

Беспомощность, жара, жажда, гнус, волнующий воспаленный ум ручей взвинтили нервы до самой высокой ноты. Кажется, еще мгновение – и лопнут струны, удерживающие его в этой жизни. Наверное, во время таких состояний, нервных срывов, преступив границу терпения, человек способен на непредсказуемые действия: вскрыть себе вены, застрелиться или… убить другого. Сделать то, о чем в обычных условиях он не посмеет даже подумать, решиться на преступление. В такие моменты, говорят, наступает время дьявола, который вселяется в изнемогающую плоть и затаившимся зверем только и ждет, чтобы заставить человека сделать свой решающий прыжок в пустоту. Топ уже понимает, что этот дьявол подталкивает к пропасти, и только собственное бессилие, возможно, удерживает его от какого-то поступка.

Периодами светлые воспоминания о родных и близких возвращают ему надежду. Но слабость в теле достигает предела, и постепенно угасает глубокая вера в помощь, в то, что его все-таки найдут. Знойный день набирает силу. Неумолимое время усиливает настойчивый бег. Час кажется сутками. Сутки – прожитыми годами. Солнце вершит зенит, а Топ, как прежде, один.

Никто не идет к нему на помощь. Вокруг безответная пустота. Кажется, тайга насторожилась, умолкли птицы, сжались разлохматившиеся ветви деревьев, поникли кустарники, присохла трава. Ласковый, теплый ветер когтями быстрокрылого сапсана зацепился на мохнатых шапках кедров. Редкие белесые облака растворились в непроглядном бирюзовом небе.

Может, все это ему кажется? Знойная тишь, безбрежная пустота, жуткое одиночество. Напрягая слух и зрение, Топ пытается услышать в недалеких зарослях звонкий треск сучьев, шорох травы под ногами идущих людей, призывные голоса. Увидеть на краю поляны, вон за теми елями знакомые силуэты.

В его руках короткая палка. Периодически Топ стучит ею по стволу пихты – старается привлечь к себе внимание. Редкие настойчивые удары о дерево разносятся по тайге гораздо дальше, чем слабый, осипший голос, который едва ли слышно на расстоянии двадцати шагов. Троекратные удары коротким эхом мечутся по недалеким пригоркам, теряются где-то за руслом говорливого ручейка. Но он надеется, что они служат сигналом тем, кто, возможно, идет по его следам. Вера в то, что помощь близка, отрезвляет сознание.

Топ знает, что его все равно найдут. Именно сегодня. Иначе не может быть. Поскорее бы это произошло, ведь с каждым часом его положение ухудшается. Легкая палка становится тяжелее с каждым ударом. Он как будто бы тащит железную вагонетку с рудой, в которую кидают камни. А Топ пытается тянуть эту вагонетку. Мышцы устали, как после тяжелейшего, изнурительного многодневного физического труда, в результате которого наступает полное безразличие ко всему, что происходит вокруг. Топ понимает, что это отказывается работать сердце – главный, неутомимый орган человека. Отказывает потому, что исчерпаны все ресурсы и возможности. Всему есть предел – силе, воле, настроению.

Ничто в этом мире не вечно, тем более человеческая плоть. Очень скоро наступит момент последнего удара сердца. Только Топ об этом не узнает. Постепенное снижение ритма сердца замедляет бег крови, понижается давление, не происходит нормального обогащения клеток головного мозга кислородом. Скорее всего, он умрет, не понимая того, что умирает. Может, это будет бредовое состояние. Или сознание отключит его от реалий бытия. Потом умрут клетки, отвечающие за память. Последними откажут рефлексы движения. Так это будет или как-то по-другому, ему не увидеть. Слишком близка та граница, за которой ничего нет. Понимая это, Топ снова пытается как-то противостоять надвигающейся тьме. Торопит время, зовет к себе людей и, глубоко вдыхая ослабевшими легкими воздух, слушает тайгу.

Чу! Не показалось ли? Вроде как по вершинам деревьев легкий ветерок прокатился. Далекое эхо принесло знакомый отзвук. Выстрел? Нет – машина едет! Правда ли? Точно! В следующее мгновение знакомый желанный гул повторился. Теперь уже настойчиво, все ближе, громче.

Топу кажется, что он знает звук работающего двигателя, слышал много раз и даже сидел за рулем могучего вездехода. Да это же «Трумэн» брата! Женька! Родной брат едет к нему на помощь! Глубокими, непроходимыми таежными чащами. По вязкому, зыбкому болоту, вон за тем невысоким, приземистым увалом. Топ увидел, как, вырывая слежавшуюся дернину, утопая по ступицы в грязь, трехмостовый ЗИЛ-157 медленно ползет по кочкарной мочажине в его сторону. Все ближе, увереннее, с трудом преодолевая завалы и буераки. В кабине, управляя машиной, сидит Женька! Вон, кажется, не доехал, остановился. Сел вездеход на мосты, застрял, утонув по буфер в жидкой зяби. Что теперь будет? Неужели Женька так и не доедет до него? Нет, вон братка вылез из кабины, идет в его сторону. Сейчас будет здесь. Все ближе, еще немного – и он подойдет к нему.

Топ приготовился рассказать брату, что и как с ним произошло. Но не дождался. На каком-то расстоянии Женя свернул в сторону, проходит мимо него. «Куда ты?» – хотел крикнуть Топ. И удивился: неподалеку, рядом, в каких-то двадцати метрах горит большой костер. Кто и когда успел зажечь его? И откуда около огня появились люди? Присмотрелся – четверо сидят. Женя с невесткой Людмилой. Андрей Назимов с женой Ниной. Как молчаливые изваяния. И не видят его.

– Женя! Женя!!! – закричал Топ слабым голосом. – Воды дай! Пить!!

Но не слышит брат. Никто из присутствующих, кажется, не обращает на него внимания. Даже не смотрят в его сторону, как будто там никого нет.

Топ кричит еще и еще, зацепился руками за ветки поваленной пихты, потянулся, пытаясь продвинуться ближе. Опять никаких эмоций. Люди все так же сидят с холодными, неестественными лицами. Что-то делают. Кажется, собираются жарить шашлыки. Приехали на пикник или просто отдохнуть.

Почему никто из них не обращает на него внимания? Не видят, не слышат его, хотя находятся рядом. Неужели так слаб его голос? Топ, изнемогая, старается кричать из последних сил:

– Женька! Женя!!! Дай воды!!! Вон – в ключике бежит!!!

Брат не слышит. Более того, почему-то повернулся от костра, пошел вниз, к машине, сел в кабину, завел двигатель… И уезжает.

Топ застонал от горя. Его покидает последняя надежда. Нет сил, больше терпеть неуемную жажду, как нет воли продолжать свое существование… В какие-то моменты на глаза наплывает темнота…

…И вдруг сзади, за спиной, ясный голос человека. Как удар колота по пустотелому кедру. Явственный, реальный, знакомый:

– Идите сюда! Здесь!!!

Будто очнувшись от сна, Топ открыл глаза. Перед лицом густые ветки той поваленной пихты, за которые он цеплялся все эти дни. Топ лежит на животе. Когда успел, смог перевернуться? Не помнит…

Из последних сил, оттолкнувшись руками, Топ посмотрел назад. Рядом стоит Володя Лыков. Чуть в стороне, склонившись у ног, Сергей Шумиляст. Смотрят на него темными глазами. Лица настороженные, почерневшие, испуганные. Откуда-то снизу, издалека послышался родной голос отца:

– Что там?..

– Живой! – ответил Володя, а сам, возможно, растерявшись, не зная, что делать в эту минуту, засуетился:

– Степан! Ты подожди там, пока не подходи…

Но уже слышатся торопливые шаги. К ним бегут люди. Их много, сразу не узнать. Топ облегченно вздохнул, возможно, попытался улыбнуться: дождался! Вместо приветствия, не зная, что сказать, плохо слушающимся языком прошептал:

– Сосед, это было мое последнее солнце…

– Ничего, – засуетился Володя. – Самое главное – живой! Теперь мы тебя выдернем, помереть не дадим!

Торопливо подходят люди. Один за другим, все знакомые лица. Кажется, что около него собралось все охотничье братство. Угрюмо молчит отец. Испуганные лица братьев Женьки и Сашки. Решая, с чего начать, проворно суетится Виктор Мясников. Чуть в стороне, вероятно, растерявшись от представленной картины, стоят Андрей Назимов и Николай Чесноков. Там, у копанины, слышен голос Славки Рупека:

– Вот он его солонец. Надо же, нашел где сделать, сразу не найдешь!

– Дайте пить, мужики! Пить хочу!!! – раз за разом вторит Топ.

Иван Дмитриевич Довбиш, контролируя обстановку, развеял общую растерянность, взял на себя ответственность старшего:

– Воды не давать! Не давайте ему воды! Водки ему!! Где водка?

Поднесли ко рту бутылку прозрачной жидкости, приподняли голову:

– Пей!

Топ подчинился команде, осторожно, мелкими глотками выпил горячительной жидкости. Едва не задохнувшись, отстранился, отдышался. Потом, по настойчивому требованию командира, приложился к горлышку еще.

Иван Дмитриевич задает четкие вопросы:

– Как себя чувствуешь? Где что болит? Переломы есть?

Топ вкратце пояснил свое состояние. Начал рассказывать, как упал. Только что говорить? И так все понятно. Лабаз – вот он, над головой. Видно сгнившую, лопнувшую лагу… Но никто не сказал ни слова в укор. В тайге бывает все, каждый это понимает. Да сейчас и не до этого. Главное – как можно быстрее вынести его из тайги.

Небольшая доза алкоголя возымела свое действие. Ему стало заметно лучше, появились силы, стабилизировалась речь, движения рук. Настроение передалось окружающим. Каждый из присутствующих уже знал свою роль, свои действия, как в отлаженном часовом механизме. Все было решено за одну минуту: как его выносить, куда. Володя Лыков коротко объяснил путь Женьке, чтобы лучше, быстрее тайгой добраться домой. Виктор, Николай готовили жерди для носилок. Вася Мясников белкой взобрался по лестнице на лабаз за капроновым брезентом. Кто-то срезал с него ножом теплые одежды.

И вот Топ уже лежит на самодельных носилках: две продольные жерди, к которым веревками закреплен капроновый брезент. Четверо крепких парней разом подняли его на плечи, понесли вперед по захламленной тайге. Впереди – двое с топорами в руках: Володя и Вася рубят дорогу. Иначе пройти невозможно. Остальные восемь мужиков по очереди несут обездвиженное тело. Степан Гаврилович, с ружьем сына на плече, замыкает шествие.

Продвижение дается медленно. Несмотря на самый короткий ход, который избрал Володя Лыков, слишком много преград на пути. Заросли кустарников, колодник, ветровалы, кочкарник, высокая трава значительно увеличивает время передвижения. Проводники отчаянно работают топорами. Несмотря на напряжение, никто не останавливается ни на минуту. Понимают, что даже кратковременная остановка может усугубить положение. Расстояние до дороги надо пройти как можно быстрее. Никто из мужиков ни разу не напомнил об отдыхе. На расстоянии в пять километров носилки ни разу не коснулись земли. Как тяжело дался этот путь, знают только те, кто подставлял свое плечо под них.

Топ плохо представлял себе происходящее. Слабость и какая-то отрешенность, радость встречи, легкое алкогольное опьянение – все смешалось в одно целое. Реальность отстранила прошлое. Нервное напряжение улетучилось. Появилось ощущение нахлынувшего счастья.

Топ знал, что находится в руках своих товарищей, людей тайги, в чьих жилах бежит такая же горячая кровь, как у него. Он уверен: теперь его не оставят в беде, не дадут умереть, чего бы им это ни стоило. Знал, что сегодня увидит тех, кто ему особенно дорог. И за это был бесконечно благодарен своим спасителям. Они, не посчитавшись со временем, проблемами личного характера, не побоявшись трудностей, сразу же, по первому зову, поспешил на поиски. И это не только простое чувство взаимопомощи. Так всегда бывало в сложных ситуациях. Таков закон тайги, так велит таежная кровь.

Тогда Топ не говорил кому-либо из своих «лесных братьев» простое слово «спасибо». Не пролил слез признательности. Все было понятно без слов. Помощь по первому зову, долгие поиски, спасение – это нормально для его друзей. Прежде всего, Топ – человек, который попал в беду, пусть даже по своей вине, точнее – по глупости. И благодаря своим спасителям остался жив. Окажись кто из этих людей на его месте, Топ поступил точно так же.

Топ находился в состоянии «праздной эйфории», когда на душе легко и спокойно, как бывает рядом с верными друзьями. С теми, кто не бросит, не предаст в тяжелую минуту. И поэтому он на какое-то время забывался, отключался или даже терял сознание. Потом опять приходил в себя, о чем-то разговаривал, даже шутил. И опять «улетал».

Соскучившись по людям, узнавая кого-то из своих друзей, Топ находил тему для разговора. Говорил не более минуты, а потом, устав, опять умолкал. Увидел спину двоюродного брата Александра Лихачева, который цепко держал руками передний конец носилок, вспомнил давний, похожий, эпизод:

– Помнишь, братка, когда мы рыбачили на Тумне, ты меня переносил на спине через перекат? Думал ли ты, что тебе вот так же придется нести меня еще раз?..

Тот глубоко вздохнул, немного подумав, ответил:

– Конечно, не думал. Но в жизни всякое бывает. Не переживай, братуха, мне это не в тягость. Донесем, куда надо! Хоть к черту на рога!

Сзади, за спиной, Топ услышал знакомое дыхание. Для уверенности спросил:

– Витек, ты?!

– Собственной персоной! – пытается шутить старший Мясников.

– Эх, вот… тот раз с тобой в палатке едва не задохнулись. Теперь, видишь, как получилось. Не там, так здесь. Хоть вообще в тайгу не ходи. Да видно, уже и не придется…

– Молчи, как рыба об лед! – «отрезал» Виктор. – Побежишь еще – не догонишь!..

Через некоторое время мужики поменялись. Топ попытался повернуть голову, все же увидел за спиной Николая Чеснокова. Надо с ним поговорить:

– Что, Коля, как в тайгу сходили?

– Да так себе. «Порожняк сгоняли». Сам знаешь, время да ноги. Не хотели идти, да разве дома усидишь? – сбивая дыхание, отвечает Николай, рассказывает о чем-то еще, но Топ плохо слышит. Очередной прилив усталости глушит речь.

Вот, опять очнулся. Чувствует под собой прохладу таежного ручейка. В этот момент мужики переносят его на носилках через ключ. Неукротимая жажда взорвала сознание.

– Дайте пить! Хоть немного! – попросил Топ.

– Ладно, – разрешает Иван Дмитриевич. – Только немного, губы смочите тряпочкой. Или пару глотков. А лучше – еще водки…

– Ах, Дмитрич! Ты меня уморить что ли хочешь? – уговаривает Топ командира. – Я же позавчера пил воду, не умер. Что сейчас будет?

– Что было позавчера, я не знаю. А пока много не пей. Кто знает, что у тебя внутри? Пусть сначала медики посмотрят и решат, давать тебе воды или нет. Пока что я за тебя отвечаю…

Не опуская носилки на землю, мужики остановились. Кто-то набрал в кружку немного воды, поднес к его губам. Топ сделал пару глотков. Иван Дмитриевич отстранил кружку:

– Все, хватит! Пошли дальше…

И опять над головой поплыли угрюмые вершины деревьев, склонившиеся кустарники. Где-то впереди слышны резкие, частые удары топора. А по бокам «крепкое» учащенное дыхание мужиков под тяжелым грузом.

– Устали? Отдохните, – сочувствующе предлагает Топ. – Я же не легкий. Наверно, килограмм восемьдесят будет. С носилками и того больше.

– Ну, что за груз? – как всегда, торопливо, скороговоркой, подбадривая всех, оборвал Слава Рупека. – По двадцать килограмм на брата. В тайге больше носим! Тем более меняемся. Так что не переживай. Лишь бы тебе нормально было.

– А мне-то что? Лежи, да и только…

– Ну, не скажи. Лежать тоже надо уметь. Главное, выдержи! – просит Слава. – А там… мы с тобой еще в тайгу пойдем!

Топ слабо улыбается, верит и не верит. Понимает, что друзья пытаются поддержать его дух.

Рядом Андрей Назимов. Время спросить о том, что они делали в тайге:

– Андрюха, а вы что ко мне не подошли, когда я вас звал?

– Когда?! – только и выдохнул тот, напрягаясь под носилками.

– Да вот сегодня, когда вы, Женька, Люда, Нина и ты, у костра сидели? Ну, там, недалеко от лабаза, где я лежал?

– Нигде мы ни сидели… – не понимая, о чем идет речь, задумчиво отвечает тот, переглядываясь с окружающими.

Топ замолчал. Понял, что «гонял бабочек»…

Опять на какое-то время воцарилось молчание. Только шумное дыхание, уверенная поступь сильных ног да скрип носилок в перевязи.

– Как он там? Все нормально? – где-то впереди кричит Вася Мясников.

– Нормально, – за всех ответил Иван Дмитриевич. – Что, может, подменить?

– Да нет, мы сами управимся.

– Несите аккуратно, вот здесь камни, – слышится голос Володи Лыкова.

Опять провал в памяти. Забылся или потерял сознание. Пришел в себя от резких толчков. Дорога поднимается в пригорок. Вроде знакомые места, но все плывет в глазах, сразу не определить, где его несут. Наверное, скоро будет дорога. Володя отлично знает эти места, ведет всех за собой самым коротким маршрутом. Благодаря ему процессия не теряется в завалах и ломняках. Идут относительно быстро, уверенно.

– А где Серега? – вдруг спросил Топ.

– Здесь я, – отозвался Сергей Шумиляст. – Что, потерял?

Он повернул голову направо, удивился, увидев, что тот несет его на своем правом плече. Только и смог спросить:

– А кто меня первым увидел? Ты или Володя?

– Какая разница, кто нашел? Мы нашли, все вместе, – был ответ самого скромного парня, который, и «в Пасху частушку не споет». Потому что предпочитает языку дело.

Все, кажется, со всеми поговорил. Только лишь один человек оставался безучастным к разговорам. Отец, Степан Гаврилович. Он в эти минуты больше всех понимал цену сложившейся ситуации, бременем непосильной клади обрушившейся на его поникшие плечи. Он уже видел все последующие черные дни, что предстоит пережить в ближайшем будущем. Понимал, что найти сына в тайге – только одна сторона окислившейся медали. Возможно, сегодня отец потерял самое дорогое, и эта потеря не могла сравниться ни с чем…

Долго ли коротко ли выносили его из тайги мужики. По времени – около трех часов. Расстояние – не больше пяти километров. Благодаря Володе Лыкову поисковая команда вышла из тайги в два раза быстрее, чем это было бы без следопыта. Топу же казалось, что на все ушло не больше двадцати минут. Вот они – первые сенокосные поляны на Калпинском перевале. Густые заросли тальника вдоль канавы. Наконец проселочная таежная дорога.

Его положили рядом, в тень пышных кустарников. На какое-то время спрятали от палящего солнца, пока не придет помощь. Степан Гаврилович заторопился за машиной, оставленной где-то там, на середине пути, около мотоцикла. Разминая натруженные руки, ноги, мужики присели неподалеку. Кто-то курил. Иной пытался развлечь Топа разговорами.

Из тайги вышли еще двое. Топ сразу узнал их. Двоюродный брат Виктор Топилин и Александр Андрусенко пришли по их следам. Ранним утром сегодня парни вышли с устья Безымянки в район поисков, предупреждая возможность его передвижения в сторону деревни. Они тоже нашли место его падения, солонец, лабаз, но на час позже поисковой группы.

Наконец-то где-то внизу, из-под перевала послышался настойчивый нарастающий «разговор» двигателя. Из-за поворота, вздрагивая по каменистым ухабам, вылетел бортовой газик Гавриловича. За ним – забрызганный грязью, уазик с красным крестиком на боку. За то время, пока Топа выносили из тайги, брат Женя успел добежать до деревни по тайге напрямую и вызвать «скорую помощь».

Из распахнувшихся дверей выскочили знакомые, родные люди: Светлана, матушка Людмила Матвеевна, фельдшер Антонина Евлампиевна Орешкова и медсестра Галина Ровных. Топа переложили на настоящие носилки, занесли в «карету». Женщины померили давление, почернели и без того испуганными лицами. Тонометр отчетливо показывал: шестьдесят на тридцать. Сердце на грани остановки, едва бьется. Загремел ящик с медикаментами, замелькали шприцы, ампулы. Поставили серию уколов. Опытный водитель уазика быстро погнал машину по таежной дороге.

За время следования «скорой» до больницы было несколько пятиминутных остановок. Первая из них – около родительского дома – для того, чтобы собрать Топу какие-то вещи в больницу. Никто не знал, что будет дальше…

Когда стояли, открыли дверь. В машину тут же залезла Аленка. Обнимая отца с переполненными страхом и горечью ожидания глазенками, дочь плакала. Не по-детски, как это бывает в ее пятилетнем возрасте. А как взрослый человек, понимающий всю суть происходящего. Топ ответно слабыми руками прижимал дочку к себе, ласкал, успокаивал как мог, даже пытался шутить. Хотя это получалось фальшиво.

Только сейчас, по виду людей, их потемневшим лицам, по широко открытым от страха глазам, Топ понял, что с ним случилось что-то ужасное, непоправимое. Но, несмотря на это, в его сознании жила твердая уверенность в благополучном исходе. Тем более не было мыслей о возможной смерти. Раз его нашли, значит, теперь будет все хорошо. Иначе зачем он выжил?

Краснокаменская больница встретила Топа настороженно, отчужденно. Посмотреть на обреченного больного, непонятно каким образом прожившего без движения четверо суток, сбежались все больные, кто только мог передвигаться. Топ едва смотрел на людей, плохо понимая, что такого интересного могли увидеть в нем изумленные глаза окружающих.

Из машины его перенесли в холл, поставили носилки в углу, у окна. Размеренная жизнь стационара наполнилась суматохой. Вокруг него забегали в белоснежных халатах медсестры. Растерявшиеся санитарки проворно разгоняли любопытствующих по палатам. Дежурный врач настойчиво вызывал по телефону хирурга, который, несмотря на выходной день, прибежал из дома на вызов так быстро, как будто спустился с третьего этажа на первый.

По всей вероятности, дела Топа были совсем плохи, если видавший всевозможные травмы и трагедии, доктор Александр Павлович Субыч пришел в ужас от представленной картины. Это было видно по его окаменевшему лицу и стеклянным глазам. На какое-то время растерявшись, он, по всей вероятности, не мог понять, жив ли человек, что находится перед ним. Но в ступоре пробыл лишь доли секунды. Быстро справившись со своими чувствами, опытный хирург тут же наклонился над ним. После краткого пояснения Александр Павлович осмотрел больного, отдал необходимые распоряжения медперсоналу и быстро удалился в операционную.

Здесь же, в холле, Людмила Матвеевна и Светлана ножницами срезали верхние одежды. Проворные санитарки принесли теплой воды. Матушка и жена обработали влажными салфетками грязное тело, переложили на чистые простыни. Сильные мужские руки подхватили носилки, понесли его в кабинет флюорографии.

Через полчаса, внимательно просмотрев свежие, еще мокрые снимки, места травмы, опытный хирург Александр Павлович сурово, подавленно, нахмурившись, как приговор, огласил диагноз: перелом шестого и седьмого шейных позвонков.

Руки матери

Дети украшают женщину лучше любых цветов. Давно известная истина. Материнство раскрывает лучшие качества любой женщины. Настоящая мать способна преодолеть все трудности, стойко перенести страдания, боль и муки ради своих детей.

Ребенок – продолжение материнской плоти. Родная кровь, способная в течение всей последующей жизни даже на расстоянии доставлять радость и боль, переживания, разочарования… На все беды своего дитя мать реагирует особо остро. Не зря говорят, что ребенок заменяет материнскую руку. Если много детей – то пальцы, и каждый при травме одинаково болит. Нет для нее разницы между сынами, дочерьми, старшими, младшими, средними, большими, маленькими, как не существует для матери понятия «любимчик». Каждого она любит по-своему. И уделяет гораздо больше внимания тому, кому в этот момент приходится тяжелее, хуже, чем другим. А потому иногда в этих случаях и делаются выводы о любимчиках.

В жизни Людмилы Матвеевны не существовало каких-то различий по отношению к детям. Два сына, Топ и Евгений – как две руки. Оба радовали и заставляли волноваться, переживать за их взлеты и падения, у обоих были свои успехи в жизни и разочарования. И оба несколько избалованы лихим отрочеством. Обыкновенные парни рабоче-крестьянского сословия, привыкшие к труду. А впоследствии, как и все их ровесники-земляки, завели свои собственное семьи. Таких, как они, – сотни, тысячи, миллионы во всей стране. Простые рядовые люди, о которых за всю жизнь не напишут в газетах, тем более в книгах. Потому что на фоне «серой массы простых смертных» их практически не видно. Никаких отклонений, и тем более – подвигов.

Единственное отличие – от отца им передалась таежная кровь, постоянное стремление к охоте и рыбалке. И, конечно, к странствиям по тайге, познанию неизвестного: что там, за горизонтом? Однако подобное обстоятельство тоже не выходит за рамки обыденности, вряд ли на кого-то произведет должное впечатление. И их жизнь оставит яркий след в истории человечества… Если только что-то случится из ряда вон выходящее, как частенько бывает в молодые годы. Да и то, поговорят неделю и забудут. Люди гораздо охотнее начнут обсуждать феномен супоросной свиньи Михрютки, породившей пятнадцать поросят…

Так как Евгений был на пять лет младше, с него и спрос меньше, и внимания – больше. Он же маленький! Младшенький! Так бывает и в других семьях. И на это обычно не обижаются.

Во времена «застоя» среднее образование было обязательным для любого человека. Учеба в средних и высших заведениях – бесплатная, было бы желание. Выбор профессии – на свое усмотрение, от конюха до инженера, и даже до космонавта, стоит только захотеть. Можно «дорасти» хоть до директора завода, если есть желание и способности. Постоянная работа. Зарплата стабильная. Тунеядство преследовались по закону. Казалось бы, что надо человеку?

В такое время Людмиле Матвеевне выпала доля материнская – растить и воспитывать своих сынов. В стабильность семидесятых-восьмидесятых годов, в ее «бархатной оттепели» росли поколения советских людей. И оба сына, при настойчивой требовательности мамы, получили средне-техническое образование. Если бы не та самая, «дурная», таежная кровь, может, сделали бы они карьеру, пошли бы дальше, выше по служебной лестнице, со временем нашли бы место себе в теплом кабинете, а не в тайге на лыжах. Но, видимо, так уж было заложено в генах или в самой судьбе молодых отпрысков…

Разбились звоном хрупкого хрусталя все надежды матушки, мечтавшей видеть сынов в галстуках при костюмах, а не с ружьем да удочкой. Как ни старалась она вывести сынов в люди, не жалея для них своих сил, времени, денег, ничего не получилось!

Да что горевать о несбывшейся мечте. Вот уж сыны семьями обзавелись, внуки народились. Опять Людмила Матвеевна окунулась с головой в дела и заботы: надо помогать молодым, растить детей. Не время думать о себе. Лучшие годы ушли, не воротишь. Вроде жизнь прожита, а вспомнить нечего. Одна работа. Да постоянное стремление к лучшему, которое, как красивый мираж. Вот он, близко: подойдешь вплотную, а он отодвигается. И так всегда, как в бесконечной гонке за призрачным счастьем. Кажется, что шагаешь вперед, а на деле стоишь на месте.

…Трудно жить в таежном поселке женщинам. Скоротечное лето не видно из-за грядок. Благоухающий восход солнца спрятан под коровьим выменем. Тихий закат согнулся за коромыслом с ведрами, наполненными водой. Знойный день прижигает мозолистые руки сенокосом. Ночью сна нет, в голове одни мысли: как бы завтра не проспать, управиться с хозяйством да не опоздать на работу. Поговорка «Крутится, как белка в колесе» подходит почти любой женщине. Некогда ей прилечь отдохнуть на часок. Спокойно посидеть и то некогда. Летом Людмила Матвеевна успокаивала себя: «Вот, наступит зима, делать будет нечего, сяду перед телевизором да буду потихонечку что-то вязать. Отдохну. Вот будет хорошо!»

Наступила зима. Выпал снег. Грабли и тяпка отдыхают в бане. В руках лопата, метла да коромысло. Надо дорожки чистить, воду носить из проруби, до которой сто, а то и двести метров. Да все в горку. И сходить надо не один раз за день. Потом сварить, постирать, печь истопить, дров принести, у коровы прибрать, в магазин за хлебом сходить. Да как можно быстрее – зимний день короткий. Да еще на работу надо успеть. За день так «накувыркаешься», что вечером, за сериалом, глаза слипаются. И что-то вязать нет настроения: руки не поднимаются. А мысли нашли новое оправдание: «Вот сейчас зима. День короткий, солнца нет. Организм ослаблен. Наступит лето – и времени будет больше, настроение улучшится, и жизнь наладится!»

В поселке одно промышленное предприятие – золотодобывающая шахта. Единственное место, где можно работать. Конечно, если не считать школы, детского сада, почты и двух магазинов. Подавляющая часть местных женщин занимает на шахте рабочие места: от обслуживающего персонала до инженерно-технических должностей. Но самая «престижная» профессия – машинист водоотлива. Несмотря на нелегкий труд под землей, попасть в шахту непросто. Существует некая очередность, связи, знакомство, блат. Может, даже и взятки. Но женщины стремятся туда, им кажется, что игра стоит свеч.

Подземный стаж работы для женщин – семь с половиной лет. Высокая зарплата, премиальные, увеличенный отпуск, отгулы, диетическое питание… Где еще можно найти такую «халявную» работу, чтобы после выработки положенного срока выйти на пенсию в сорок пять лет?!

В таком возрасте жизнь только начинается! Но так ли это? Для ответа на этот вопрос стоит заглянуть в медицинские книжки женщин, проработавших на водоотливе по десять, а то и по пятнадцать лет. Основные диагнозы у «пенсионерок» – трофическая глухота, потеря зрения, гипертония, остеохондроз, ревматизм, полиомиелит, преждевременный склероз. К такому «букетику» можно приложить еще «колкий цветочек, лепестки которого с каждым днем тускнеют». Это заболевание сердца и конечный результат – предрасположение к инфаркту. Государство не обманешь. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. За «блага и компенсации» женщины расплачиваются собственным здоровьем.

Машинист водоотлива. Работа несложная, но ответственная. Кажется, что такого – перебить сальники насосов солидолом, а остальное время просто следить за работой электромоторов. Есть свободное время, можно даже принести с собой вязание или книгу. Но хотелось бы посмотреть на того человека, кто сможет прочитать хоть несколько страниц романа, когда в помещении водоотлива от работающих моторов стоит высокотональный вой, шум, гул, грохот такой, что не слышно голоса человека. Примерно как в салоне летящего вертолета. Только вот полет длится два, три, пять часов. Здесь же – по восемь часов ежедневно, по скользящему графику.

Скользящий график – нарушение всех естественных циклов нормальной жизни человека, любого, с самыми «стальными жилами». Вплоть до нервных срывов. Режим посменной работы: «трое через двое», то есть трое суток – в вечернюю смену, два дня – отдыха. Потом три смены с утра, и опять два дня перерыв. Затем три смены в ночь, два дня отдыха. И так недели, месяцы, годы напролет. При таком режиме работы человек «теряет время», путает день и ночь. Не может привыкнуть, «поймать» свой сон. Отсюда бессонница, нервные расстройства, депрессия, физическая усталость, физиологическое старение организма. В результате чего прогрессируют вышеупомянутые профессиональные болезни.

А после работы ждут домашние дела. В стайке мычит корова. Грядки подернулись сорняками. Картошку пора окучивать. Не говоря о ежедневных «невидимых» заботах: сварить, постирать, помыть, истопить, принести… Все сразу и не вспомнишь. Какой может быть после работы отдых? Управиться бы вовремя. А там время подошло, опять на работу надо. Под глазами – мутные тени от недосыпания. На сером лице проступила паутина преждевременных морщин. В хозяйственной сумочке – неизменный атрибут – анальгин от головной боли. Для сравнения вспомнилась реклама: «Хорошо иметь домик в деревне!» Там тридцатилетняя загримированная «старушка» холеными ручками гладит свою коровушку. А ручки те едва ли щупали вымя коровье…

При составлении графика отпусков возникают непредвиденные споры. Всем женщинам хочется отдохнуть летом. Не потому, что каждая поедет в Сочи. Все хотят иметь свободное время на покосную страду, которая в таежном селении длится месяц или меньше, в зависимости от погоды. Работы вручную: литовками, граблями, вилами. Все через «горб», натруженными, загрубевшими ладонями, на которых не проходят мозоли.

Примерно в таком «режиме» проходит жизнь местных женщин. Не случайно сложилась пословица: «От рассвета до заката на плечах несу Филата». Под «Филатом» подразумеваются «прямые обязанности»: дом, работа, хозяйство, семья.

Людмила Матвеевна прожила в подобном режиме большую часть своей жизни. Пятнадцать лет «посвящены» работе на водоотливе. Два срока. Две «подземки». Много это или мало? Об этом расскажут серые потускневшие глаза, паутинки у глаз и морщинок на лице. Болят натруженные руки. Стонут нервы. От тяжелой работы, постоянных переживаний.

Не случайно сравнивают детей с пальцами матери: порань любой – боль в сердце отдается. Чуткая душа матери постоянно переживает за сынов остро: что в сравнении с этим ушиб фаланги! Людмиле Матвеевне кажется, случись что с одним из сынов – рука по плечо отнимается… Переживаниям «способствует» их образ жизни: братья – охотники, как и отец. Жизнь связана с тайгой, где не все гладко, как на аллее городского парка. Непредвиденные обстоятельства встречаются гораздо чаще, чем этого желаешь. Задержится кто-то из них на охоте, а у матери сердце стонет, разные мысли роятся в голове: «Где он? Что с ним?» Руки опускаются, а губы шепчут молитву: «Господи! Помоги!» Напряженные нервы словно прокалывают раскаленными иголками. Ежеминутные мысли о детях… Ни сна, ни покоя. Нет отдыха, нет забвенья. И так довольно часто, когда проходят все сроки ожидания, а сыновья не вернулись из тайги.

Можно представить состояние Людмилы Матвеевны, когда прибежала Светлана и сказала, что сын не вышел к положенному времени. Будто кто вонзил в ее сердце стальной гвоздь, а на кончики пальцев пролил расплавленный свинец. И с каждым последующим часом – все больнее. Нет сына! Кто-то невидимый острым жалом секиры словно отрубает по кусочку от пальчиков. Боль любящей матери… Трудно представить что-то более трагичное…

Не всякий человек знает, что такое выстраданное ожидание, мучительная боль от неизвестности о судьбе сына. Боль не уходила, не затухала несколько суток.

Когда Топ увидел маму после того, как его вынесли из тайги, долго не мог понять, что произошло с ее лицом. Может, противные пауки добрались из тайги и наплели паутину? Или красивое лицо осыпал пепел потухшего костра? А может, естественная «вуаль» времени так быстро прикрыла очарование молодости…

Почему плачет Светлана?

Мама возле него не могла присесть ни на минуту. То стремительно уходила к санитаркам, спрашивая свежее, чистое постельное белье на «про запас», на ходу узнавая у больных из соседней палаты, где можно взять чистой прохладной воды. То бежала на кухню разогревать ужин… У нее уже был опыт двухлетней давности, когда Топ около месяца вот так же лежал в больнице, пораженный энцефалитным клещом. Все время Светлана находилась при нем, совмещала несколько обязанностей: санитарки, сиделки, верной подруги, жены, матери… Она не хотела, не желала уступать кому-то свое место рядом с ним. Но тогда, несмотря на его тяжелое состояние, был виден результат, определенный хоть каким-то сроком подобной болезни.

Теперь же все было по-другому. Никто не знал, как долго придется пробыть в больнице и что следует за страшным диагнозом: «перелом шейных позвонков». Может, что-то похожее со сломанной рукой, которая заживает за полтора месяца? Или на растяжение связок ноги, восстанавливающихся еще быстрее? Неизвестность, говорят хуже всего, сложнее расстояния и времени. Второе и третье можно преодолеть за определенный срок… А здесь, чтобы разобраться, нужно узнать прогнозы врачей и лишь потом делать какие-то выводы.

Светлана тоже ждала заключения врачей. Главное, они были вместе после такого трудного времени ожидания, тревог, переживаний. Четыре дня – как четыре года. Каждый час показался месяцем. За это время многое произошло: догадки, предположения, рассуждения, сомнения и даже гадания. Все осталось в прошлом, в тех долгих напряженных сутках. Она тогда ни разу не сомкнула глаз, до звона в ушах вслушивалась в звуки притихшей ночи. Не могла думать от боли в голове. К окончанию последнего срока, когда Топ не пришел, она не могла смотреть на себя в зеркало. Понимала, что выглядит ужасно: осунувшееся лицо, запавшие, покрасневшие от слез глаза, тени на веках. Не время следить за собой. Только чтобы ему было хорошо. Прижимая к себе дочку, даже не пыталась сдержать нахлынувших слез, горько плакала, нашептывая подрагивающими губами: «Только бы был живой…»

Общее горе делает близких людей еще ближе. Находясь в обществе дорогой свекрови, мамы и бабушки, Людмилы Матвеевны, Светлана и Алена еще раз почувствовали родственную связь. Искренние, сердечные переживания, общие мысли, слова, молитвы в течение напряженных часов ожидания превратили их в одно целое. Общим было и то, что в них жила непоколебимая надежда на встречу, на благополучный результат поисков. Может, благодаря посылам их любящих сердец Всевышний сжалился над ним, продлил его существование до определенного времени и подарил желанную встречу.

Теперь все в прошлом, как растаявший туман, угомонившийся ураган, расплавившийся лед. Но прошлое еще рядом, и Светлана не забывает о нем, оно и сейчас еще жжет измученное сердце. Находясь в полузабытьи из-за бессонных ночей, она не перестает мысленно благодарить Создателя за то, что помог спасти мужа и отца.

Ночь добра и прохладна. Спят убаюканные, уставшие за суматошный день больные. Стены больницы словно стерегут покой. Большая белоснежная палата похожа на сонное царство.

Склонив голову на краешек кровати, Светлана сидит рядом с Топом. Будто опасаясь, что долгожданные минуты могут оказаться призраком, верная подруга держит его руки в своих ладонях. Боится отпустить. Трепетные мысли все еще там, в суматошном вчера… На миг забывшись, Светлана видит черную пустоту, бесконечную пропасть, без начала и конца. Она стоит на краю обрыва, кого-то зовет, кричит, но голоса нет. Как нет и того, кого хочет позвать. Страх сковал каждый мускул. Нет сил пошевелиться, а какая-то невидимая сила увлекает ее вниз. Пытаясь высвободиться от черных пут, Светлана кончиками пальцев цепляется за край пропасти, но не может удержаться, падает. И от этого просыпается.

Она приподняла голову, вспомнила, где находится. Поняла, что это только кошмарный сон. Топ осторожно высвобождает руки из-под ее ладоней, тянется к банке на тумбочке:

– Пить! Света, дай пить!

Светлана быстро встала, взяла банку, налила воды, приподняла его голову, поднесла кружку к губам. Топ с жадностью набросился, быстро осушил посуду, устало откинулся на подушку. Так повторялось много раз за вечер после того, как доктор разрешил ему пить. Обезвоживание организма – серьезный диагноз. Чтобы стабилизировать состояние, необходимо время и большое количество жидкости. А пока организм все еще требует ее, будит его через каждые полчаса, час. Обветренные, растрескавшиеся губы просят: «воды!»

Сколько раз Светлана подносила ему стакан, не сосчитать. Для человека в нормальном состоянии слишком много… Сколько он выпил: пять, шесть литров или даже ведро? Только требования дать попить повторяются. Скорее всего, в его памяти закрепился рефлекс жажды, которую он так трудно пережил. Настораживает другое. За все время, что они находятся в больнице, Топ не попросил есть. И даже отказывается от пищи. Доктор приказал: «Кормить через силу!» Но как давать еду, если после первой ложки он крепко сжимает зубы:

– Не хочу!

Но Светлана настойчива и непреклонна, в который уже раз подносит ложку ко рту и требует:

– Ешь!

Но потом быстро сообразила, пошла на хитрость:

– Сначала три ложки супа, а потом воды.

Топ с мольбой смотрит на требовательную жену, но жажда сильнее. Приходится выполнять. У Светланы твердый характер: не отступит. Лучше уж выполнить ее желание. Надо через силу глотать этот (уже почему-то шесть ложек) отвратительный суп. Через какое-то временя суп становится вкусным потому, что у него появился аппетит. Первый раз за продолжительное время – значит заработал желудок. Это была первая, возможно, самая маленькая, победа Светланы в череде ее забот о муже. Но радоваться время не настало. Все только начиналось.

Впереди были долгие, мучительные дни, бессонные ночи, жесткие, однообразные, напряженные отношения с окружающими. Это изматывало силы, периодами наваливалось ощущение безысходности. Ей еще потребуются силы, воля, терпение, сдержанность, настойчивость. И все это Светлане предстояло вынести.

Знала ли она об этом в тот день, когда увидела его после тайги? Да. Ей уже приходилось однажды быть рядом с ним в похожем положении. Тем не менее без каких-либо колебаний и лишних слов она взвалила на свои хрупкие плечи новую обязанность – сестры милосердия, оставаясь верной женой и подругой. Твердо знала, что только она должна быть рядом с ним, и никто другой. Верила в него. И просто любила.

То, что произойдет в будущем, можно назвать двумя словами – исцеление любовью. Не такой, какую преподносят в надуманных историях на страницах бульварных романчиков и с экранов телевизоров, а простой, естественной, пережитой в больнице у постели обреченного человека. Но не стоит забегать так далеко вперед. Желание читателя узнать поскорее, чем все кончилось – понятно. Но лучше всего продолжать описание по порядку, как все происходило. Это может помочь кому-то в преодолении своих личных трудностей, трагедий разного характера. Никто не знает, что его ждет завтра.

Ночь тиха и прохладна. За окном расплывается матовый цвет уличных фонарей. В палате на шесть человек они вдвоем. Слабый ночник отражает покрывала пустых постелей. Однообразное состояние покоя располагает ко сну. Но Светлана не спит. Сидит рядом, положив голову ему на руки. Что у нее творится в душе? Переплетение самых противоречивых чувств. Счастье благополучно закончившихся поисков, радость от близости любимого, желание помочь выбраться из болезненного состояния и тревога за его здоровье, за будущее – все смешалось в одну кучу. Но радость какая-то странная. Она осознает, что муж жив. Но почему-то хочется плакать…

Топ просыпался через определенное время: полчаса, час. Просил пить. Светлана давала ему воды.

– Почему не спишь? – спрашивал. – Ложись поспи, ты очень устала.

– Сейчас, только сначала надо перевернуть тебя, а потом прилягу, – стараясь казаться бодрой, отвечала она. И почти бесшумно выходила в коридор за помощью. Возвращалась с санитаркой. Вдвоем с трудом переворачивают его, застилают под спину чистые простыни. И опять на два часа оставляют в покое. Так надо, чтобы не было пролежней.

Человеку с нарушенным кровообращением необходим постоянный свободный приток крови ко всем участкам тела. Иначе происходит омертвение сжатых тканей, на языке медиков именуемое просто – пролежень. Без своевременной надлежащей медицинской помощи и ухода это заканчивается летальным исходом.

На его теле было сразу несколько пролежней: на лопатках, локтях, пятках размером от пятикопеечной монеты до куриного яйца. Однако еще один, самый большой, размером со столовую чашку для второго блюда, и самый болезненный образовался на крестце.

Правду говорят, пока гром не грянет, мужик не перекрестится. И большинство людей не знают о каких-то пролежнях. Даже младший медперсонал местных амбулаторных заведений, к большому сожалению, на это не обращает внимания. Проходят решающие часы, сутки, прежде чем травмированному человеку оказывают квалифицированную помощь. Но если время упущено, процесс заражения преодолел границы возможного, летального исхода не избежать.

Ему, можно сказать, повезло, хотя все возможные пределы до опасных границ закончились давно. Светлана поняла это по серому лицу доктора Субыча, когда тот посмотрел Топу на спину. Верная подруга той тихой, теплой ночью не могла сомкнуть глаз, потому что поняла: от ее помощи зависит жизнь Топа. Предчувствие беды пересиливало сон, желание хоть немного отдохнуть. Каждые два часа необходимо переворачивать обездвиженное тело. Какой может быть сон?

Первое утро пребывания в больнице не принесло ожидаемой радости окружающим. Единственное проявление жизнестойкости – на растрескавшихся, искусанных кровососущими насекомыми щеках появился легкий румянец.

Родители, Людмила Матвеевна и Степан Гаврилович, приехали рано. Узнали, что улучшений нет, но состояние стабильное. На печальных лицах промелькнула радость новой надежды: не все сразу, главное, живой!

В палату пришел доктор Александр Павлович. Все так же спокойно, сосредоточенно, хмуро осмотрел больного, несколько раз подбадривающе улыбнулся, сделал соответствующее назначение и позвал всех к себе в кабинет.

О том, что необходима срочная операция, доктор Субыч сказал еще вчера вечером. Вопрос был в другом. Хирургическое вмешательство должен произвести опытный, квалифицированный специалист, нейрохирург. Речь шла о стволовых клетках спинного мозга. Предстоящая операция настолько сложна, что Александр Павлович не имел права делать ее, тем более в условиях больницы такого ранга.

Начались переговоры. Приводились убедительные доказательства в необходимой помощи специалистов краевых больниц, медицинского обслуживания другого уровня. После долгих переговоров с кем-то в городе Красноярске наконец-то получили утвердительный ответ: ждите, будет санрейс и нейрохирург из краевой больницы.

Потянулись тяжелые, напряженные минуты, часы ожидания. Непредвиденные преграды на пути к выздоровлению заставляли родных искать силы для того, чтобы не выдать переживания сыну и мужу. Понимали, что от каждого часа зависит не просто здоровье, а жизнь Топа. Скоро ли появится долгожданный врач? Для родных и близких – особенно мучительно, нервы у всех были на пределе. Казалось, что задержки не оправданные.

Впрочем, на первый взгляд все казалось не так уж и плохо. Теперь Топ находился под контролем врачей, а не в тайге один. Это способствовало его хорошему настроению. В минуты бодрствования он слабо улыбался, пытался шутить, превращал в шутки воспоминания о недавних днях, проведенных, как в западне, в тайге. Казалось, что он не заботится о своем состоянии…

Светлана видела, что это всего лишь плохая актерская игра, маска. А на самом деле ему сейчас очень плохо. Тусклый блеск глаз, бледное лицо, низкое давление говорили о его истинном положении. Видела, как Топ мучается от боли, с каким отрешением смотрит на белоснежное убранство палаты, чужое ему окружение.

Трудно передать состояние преданной подруги, которая пыталась разделить его «черные часы». Боль, жалость, нежность, ласка, гордость, любовь заполонили ее сердце. В глубине сознания затаились тревога, страх. Конечно, были видны усталость, нервное напряжение от ожидания и бессонницы, а еще бессилие от того, что она не может хоть что-то изменить. И неизвестно, кому в тот момент было тяжелее. Ему, вернувшемуся к людям, или ей? Изо всех сил она скрывала свою печаль, свои думы и настроение, пыталась подбодрить, разделить с ним его боль.

Каждый день Светланы занят до последней минуты. С раннего утра – на ногах у его постели: накормить, проследить за процедурами, находиться рядом во время осмотров, запоминать рекомендации медиков. И, конечно, исполнять просьбы или пожелания Топа, прибираться в палате и много других мелких, вроде бы незаметных дел и обязанностей при уходе за тяжелым больным. Отлучиться из палаты можно лишь тогда, когда Топ спит, но не больше пяти минут, потому что капельницы требуют к себе постоянного внимания. Был такой день, когда внутривенное лекарство вводили на протяжении одиннадцати часов!

Ночь проходила спокойнее, без суматохи. Но все равно через каждые два часа надо его переворачивать. Какой может быть сон? А к утру голова – как пустой бубен шамана, нет сил двигаться. Однако надо! Через силу, превозмогая усталость, она вставала на новую вахту. День за днем. Неделя за неделей. В течение шести месяцев.

Вертолет из Красноярска прилетел лишь на третий день… Бодрый, темпераментный молодой нейрохирург, парень не старше двадцати семи лет, вошел в больницу в образе Александра Македонского, который, покорив мир, не имел на своем пути преград. И представился едва ли не самым опытным нейрохирургом по краю на санитарных рейсах. Сразу же, едва переступив порог больницы, он браво отдавал распоряжения «периферийному медперсоналу», заключавшиеся в некотором неудовлетворении работой, вроде как: «я уже прилетел, а у вас тут мухи в ложке! Почему не подготовили больного?» Посыпались и другие упреки. В общем, дал понять, кто здесь главный. Быстро просмотрев снимки, результаты флюорографии, он пренебрежительно положил их обратно на стол Субычу. Сие можно понимать так: «Стоило из-за этого меня вызывать?! Да у него же просто вывих! Не могли сами вставить позвонки на место? Да я такие травмы носовым платочком вправляю!» Потом зашел в палату, расспросил о самочувствии больного, приободряюще положил руку на плечо. Вроде как не бойся, парень, все будет хорошо, я тебя сейчас на ноги поставлю!

Топа переложили на каталку, повезли в операционную. «Отключили» наркозом ровно на пятнадцать минут. По твердому заверению приезжего «опытного» доктора этого времени было вполне достаточно, чтобы провести «рядовую сбойку» позвоночников. А затем своим носовым платочком(!) он пытался устранить травму. (Стоит только представить, как вправляется вывих, чтобы понять, что творилось со спинным мозгом под воздействием сломанных позвонков.) Затем, как полагается, сделали флюорографию. Теперь уже не сбоку, как это было в первый раз, а спереди. В этот раз, теперь уже присмотревшись более внимательно, нейрохирург наконец-то рассмотрел, что у Топа далеко не вывих, а действительно – перелом позвоночника.

Образ смельчака Александра Македонского очень быстро обрел вид «пораженного Наполеона». Молодой нейрохирург понял, что травма гораздо серьезнее, чем он предполагал. Возможно, подумал, о последствиях «вправленного вывиха». Тем не менее вновь обратился к анестезиологу, чтобы тот опять «отключил» больного. Теперь уже на гораздо большее время, для операции.

Все это время находились рядом, в коридоре: Людмила Матвеевна, Светлана и Степан Гаврилович. Ждали, когда нейрохирург выйдет из операционной и объяснит, насколько удачно прошло медицинское вмешательство, каких результатов ожидать в ближайшем будущем, на какой срок настроиться для полной реабилитации сына и мужа. Было решено попросить его увезти Топа в Красноярск. Все-таки в краевой больнице гораздо больше возможностей для лечения, чем в глубинке. Полные надежд, все трое обсуждали возможные варианты ответа. Но, как говорится, рано радовались.

Сразу по окончании операции нейрохирург пригласил их в отдельный кабинет, где, выслушав просьбу родных, после непродолжительного молчания высказал заключение. Дословно передавать невнятно произнесенные медицинские термины вперемешку с какими-то эпитетами нет смысла. Недолгую речь уставшего доктора можно сравнить со скальпелем хирурга, который вдруг отрезал здоровую руку. Даже не стараясь увильнуть от ответа, доктор в итоге подготавливал всех троих к перспективе, недалекому будущему.

В кратком изложении выглядело примерно так: «Травма редкая, очень тяжелая, мало, кто в таких случаях выживает. Удивительно, почему Топ до сих пор жив. У него должна была наступить мгновенная смерть еще тогда, при падении. Взрывной, оскольчатый, компрессионный перелом шейных позвонков со сдавливанием спинного мозга не совместим с продолжением жизни травмированного человека. Исход однозначен. Смерть в течение ближайших дней. Несколько причин: постепенное поражение спинномозговых клеток, восходящая инфекция от пролежня, застой в легких. Самое большое: пять-семь дней. Не больше. А то, что вы просите перевезти его в краевую больницу, не имеет смысла. Такими, как он, заполнены все койки. Да и себе будет дороже… везти обратно».

На общепринятом языке «простых смертных» звучало: «Готовьте доски». Наверное, в обязанности доктора входило говорить родным правду, какая бы она ни была. Сказал, сел в вертолет и улетел, оставив всех наедине с неизбежностью, грядущим горем.

Тяжело передать состояние матери, жены, отца, кто смотрел на живого сына, мужа, понимая, что очень скоро его не будет… Подавленное состояние, пустота в душе, нескрываемые слезы…

Впрочем, пока Топ был жив. Если человек дышит, надо бороться за жизнь. А то, что сказал доктор, еще ничего не значит. Представители медицины часто ставят неверный диагноз, высказывают худший вариант развития болезни. Возможно, страхуют себя… Значит, еще не все потеряно. Прежде всего, надо дожить до завтрашнего дня. Если в первый день после операции появятся хоть какие-то положительные сдвиги, медики говорят «динамика», тогда можно на что-то надеяться.

И они были. У Топа появилась чувствительность. Утром следующего дня, когда Светлана перевезла его в отдельную одиночную палату, на осмотре врач-невропатолог удовлетворительно заметила, что «в сочетании с улучшением общего состояния рефлекторное восприятие острых предметов расширилось на один сантиметр. В ногах появились импульсивные „прострелы“, боль, что значит, что операция прошла успешно и в дальнейшем надо надеяться на возможную реабилитацию».

Эта новость воодушевила. Хоть какая-то радость! Людмила Матвеевна впервые за последнее время облегченно вздохнула. Степан Гаврилович возбужденно высказывал свое мнение по поводу прошедшей операции. Любимая подруга, жена, просто мило улыбалась ему. Ее лицо светилось нежностью, воодушевлением, покоем, нескрываемой любовью. Она просто молчала, потому что все было понятно и так. То, что надо сказать, она скажет ему потом, когда они останутся вдвоем.

Так было всегда. В объятиях тихой ночи они долго разговаривали и не могли наговориться. Прижимаясь друг к другу, слушали, выравнивали в один ритм удары двух сердец. Переплетая пальцы рук, чувствовали, как смешивается кровь. И скучали, когда одна половинка была где-то далеко от другой. Так и должно быть, когда один человек желает только хорошее другому. Просто любит. Существуют невидимые человеческому глазу магниты, которые притягивают людей. И стремление души быть с тем, без кого ты не можешь жить. Видимо, так задумано: сердцем, разумом, душой принадлежать одному человеку, кого встретил когда-то и с первого взгляда понял: вот она, твоя половинка.

Но все надежды были преждевременны. Улучшение состояния после операции оказалось временным. На второй день, утром, все вернулось на круги своя. Давление дестабилизировалось, температура повысилась, состояние ухудшилось. Возможно, сказывались последствия долгого пребывания в тайге, обезвоживание организма, перенесенная операция, незаживающий пролежень на крестце.

В один из таких послеоперационных дней в палату пришел Александр Павлович. Доктор хмуро, несколько угрюмо осведомился о состоянии больного. Осмотрел пролежень. Какое-то время молчал, потом назначил лечение. А затем, вооружившись необходимым инструментом, стал отсекать омертвевшие ткани, очищать пролежень от нагноения. Операция длилась недолго, минут десять-пятнадцать. Вдруг неожиданно хирург отложил инструмент, мотивируя свой поступок другими, более неотложными, делами, и ушел, оставив работу до следующего дня.

Светлана некоторое время молчала, не понимая, что это значит. Огромный пролежень был очищен всего лишь на четвертую часть. Для полной ликвидации омертвевших тканей требовалось больше времени и твердая рука профессионала.

На следующее утро Субыч пришел вовремя. Утром на обходе все так же осведомился о состоянии, измерил давление, температуру. Пролежень трогать не стал, а потихоньку, незаметно для Топа позвал Светлану за собой в кабинет. Вернулась она достаточно быстро, чтобы Топ не стал волноваться. Будто выходила в процедурную или в сестринскую, за простынями. Но по печальному серому лицу, красным, заплаканным глазам стало понятно, что происходит что-то значительное.

Топ спросил о причине, может, кто-то обидел… Светлана, как партизан на допросе, отвечала, что ничего не случилось, все нормально. По покрасневшему лицу было видно, что обманывает, не договаривает, скрывает правду. Топ еще какое-то время пытался узнать, почему дрожит голос да испуганно бегают глаза. Потом устал, решил, если надо, Светлана расскажет сама. Прикрыл глаза, задремал. Но очнулся, почувствовав на своих руках тяжесть вздрагивающей головы, мокроту слез. Светлана плакала у него на постели, рядом, пряча глаза. Безудержно, горько, безутешно.

Топ успокаивал ее как мог. Гладил слабой рукой по голове, пытался узнать причину рыданий. Она наконец что-то придумала, успокоила. А правды не сказала. Потому что не могла. Может быть, не имела права. Или так было надо.

Как же Светлана могла сказать ему, что доктор предупредил ее, что жить ему оставалось несколько часов? В лучшем случае – до завтрашнего вечера.

Озеро Тагарское

Время шло. Неумолимое, безвозвратное. Минуты, часы, дни. И все опять происходило медленно, как это было тогда, в тайге, после падения. Теперь ситуация другая. Рядом любимая подруга, уход, необходимая помощь. Кажется, что все должно быть по-другому. Но почему ему по-прежнему плохо? Не проходит общее состояние усталости, будто Топ отработал несколько смен грузчиком без сна и отдыха. Слабость, недомогание, повышенная температура играют свои коварные роли. Как бы ни сопротивлялся, они все равно диктуют «программу» поведения. И в этом сценарии Топ главный герой.

Это чувствуется по отношению окружающих. Медперсонал больницы лечит его с непонятным напряжением: «Ну, как он?» Больные заглядывают в палату с испуганными глазами: «Ну, что он?»

Из города приехал дядя, Виктор Матвеевич. Зашел к нему, похожий на тень: «черный, разбитый», с красным лицом, опухшими глазами. Сразу видно, что перед тем, как войти в палату, долго плакал. Все же, не подавая вида, пытался шутить, приободрить племянника, хотя это плохо ему удавалось. Прощаясь, не сдержался, опять прослезился, но успел отвернуть лицо, скрыть чувства, чтобы уйти достойно, мужиком.

Светлана опять тайно плакала. А Топ, не понимая истинного положения вещей, уже слабо хмурился, выпытывая у подруги, почему она плачет.

Тогда он не мог понять, что с ним происходит. Не знал, что ему ставят капельницы уже «просто так», для «отмазки», потому что давали клятву Гиппократа. Больные в своих палатах «делают ставки на время», когда он умрет. А одиночная палата – камера для обреченных больных.

Все это ему было неизвестно. Как в супружеском романе, когда жена изменяет мужу (или наоборот), все окружающие об этом знают, но молчат, потому что не хотят «травмировать душу рогатого оленя». Ждут того часа, когда об измене он узнает сам. Только вот когда наступит тот момент, когда это все случится?

Здесь можно уверенно сказать об исключении из правил, показать закономерность в длинной цепочке продолжения жизни. Топ не знал, что его время сочтено, он не ждал свой последний час. Не подозревал, что окружающие ждут его смерти. Значит – не думал о «старушке с литовкой». Более того – не допускал мысли, что может умереть сейчас, после того, что пережил там, в тайге. В его сознании даже близко в эти дни не было подобных мыслей. Возможно, это являлось стимулом к продолжению существования. Неизвестно, что было бы с ним, узнай он свой приговор! И продолжал жить.

Состояние было неважное, но он «хорохорился» под крылом любимой подруги. Наскучавшись в тайге, все старался говорить со всеми и обо всем. Где-то даже шутил, рассказывал что-то, что-то вспоминал. Родные, братья, друзья, знакомые посещали его ежедневно. Бывало, по десять человек «за один приход».

В этом поселке у Топа проживало столько родни, как говорят: «за неделю не обойдешь». Практически все живут рядом с больницей. Больничная пайка – прочь! Пища только домашняя. Матушка Людмила Матвеевна со Степаном Гавриловичем привозят все горячее, вкусное. Но нет, больной «захандрил»: пожелал картошечки жареной. Светлана бежит к Наташе Лихачевой. Через сорок минут, вот тебе, дорогой, картошечка! На следующий день «князек» вдруг возжелал куриного бульончика. Жена вновь помчалась, теперь уже к Бурцевым, Розе и Васе. Сварили курицу: пожалуйста, ешь, поправляйся. А Топ уже голос повышает: мухи, комары мешают. Подруга готова все исполнить, газету в руку – давай их гонять. Ему же все одно неймется. Окно открой – душно. И тут же – закрой, комары налетят. Саша и Таня Топилины принесли «фумитокс»: стоит в розетку включить – через полчаса нет ни мух, ни комаров. Благодать! Только не для него. Он опять «взрывается» потому, что за окном птички поют…

Топ сам начал понимать, что с ним происходит что-то не то. Там, в тайге, все было иначе. Он не замечал полчищ кровососущих тварей. Терпеливо переносил жажду. Не обращал внимания на то, в каком неудобном положении лежит. А в больнице любой «шальной» комарик вызывает бурю возмущения. Непонятные противоречивые желания. Постоянно чего-то хочется: то воды, то соленого, острого, горячего, холодного… Положение тела нервирует. Затекает правый бок, немеет нога, устала спина, болят пятки или ломит крестец. Что-либо сделать самостоятельно Топ не может, и через каждые пять минут с его губ слетают просьбы: «Дай, подай, налей, принеси, переверни». Это напоминает поведение капризного, разбалованного ребенка, который не знает, что ему надо в данный момент.

Светлана всегда рядом, охотно, быстро выполняет все его сумасбродства. Видит она, что некоторые из них лишние, в некоторой степени походят на причуды. Это начинает раздражать. Но, понимая ситуацию, терпеливая подруга умело скрывает свое настроение.

На третий день после операции из Минусинска приехала тетушка, Светлана Матвеевна. Ворвалась в палату бурей хорошего эмоционального настроения. Доброй улыбкой, теплыми словами принесла светлые лучи надежды. Размеренной речью, спокойным тоном подняла дух, успокоила нервы. Сразу же все «разложила по полочкам», скорректировала дальнейший план общих действий: «Что необходимо для лечения? Плазма? Это что, большой дефицит? Где ее можно взять? В городе? Хорошо, постараюсь достать. Так, еще что? Мази для пролежней? Ясно!» И уехала.

Через день, к вечеру второго дня, в контейнере со льдом им передали очень дорогостоящее, редкое лекарство – плазму, пакет с всевозможными противопролежневыми мазями, которых в «периферийной» больнице, возможно, не видели.

Несколько позже, может, на третий день после Светланы Матвеевны («как узнали, так сразу и прилетели!»), приехали Глушковы. Дядя Иван Иванович, сестры Наташа и Лариса, муж Лоры, Саша, племянники. Зашли в палату «неугомонной бригадой», все сразу. Заговорили быстро, весело, громко, беспрестанно. Сразу выдали столько информации, что Топ и Светлана до позднего вечера вспоминали, кто, о чем и как говорил. В основном, конечно, бодрые слова поддержки, надежды на будущее. И тоже – родная рука помощи: что надо для лечения и восстановления. Светлана кратко обрисовала ситуацию, не забыла упомянуть о свирепствующем пролежне на крестце.

Встреча была непродолжительной, но продуктивной. Уехали Глушковы назад в Минусинск, как и не были. Одни воспоминания. А через неделю – неожиданная посылка. Полуторалитровая бутылка густой, тягучей, противопролежневой, «кустарной» мази. Как потом выяснилось, в тот же день по возвращении домой дядя Иван Иванович рассказал жене Валентине о проблеме. Она знала местного знахаря-травника… Вечером дядя и тетя посетили его, тот, внимательно выслушав, пообещал помочь. Свое слово сдержал. Через несколько дней по своему, только ему известному рецепту сварил густое витаминосодержащее зелье и безвозмездно передал его больному.

Эти две встречи сыграли огромную роль в продолжение его существования и на некоторое время прогнали «старушку с литовкой» из палаты за дверь.

От плазмы, что с большим трудом достала Светлана Матвеевна, у Топа стабилизировалось давление, упала температура, нормализовалось состояние, появились видимые признаки улучшения кровообращения. «Самопальная мазь» травника дала поразительные результаты. Уже на следующий день после ее применения в пролежне началось отторжение загнивших тканей, очищение тазовой надкостницы и видимый рост новых тканей по краям пораженного участка. Через неделю размеры пролежня сократились на одну восьмую часть.

Послеоперационный кризис миновал, можно было облегченно вздохнуть. Повеселели родные и близкие. Людмила Матвеевна улыбнулась в первый раз за столько дней. Светлана посветлела лицом, не ходит, а бегает по палате, неугомонно щебечет, рассказывает посетителям об улучшении здоровья. Доктор Субыч неопределенно пожимает плечами: удивительно!..

Но не все то хорошо, что видно на первый взгляд. Ноги не двигаются. Чувствительность остановилась на границе первого послеоперационного дня. Продолжает увеличиваться дестабилизация рук. Мышцы «сохнут», пальцы превращаются в «веточки». Появились первые признаки контрактуры суставов. С каждым днем руки слабеют, немеют. Что-то происходит со стволом спинного мозга. А что? Доктор Субыч молчит: на этот вопрос может ответить только специалист.

Жаркий июль подходил к концу. Время шло, драгоценное, решающее, безвозвратное, за которое можно было что-то изменить в состоянии больного, добиться положительных результатов в реабилитации. Зловещая неопределенность: что дальше? Положение «средней тяжести» оставалось стабильным и удручающим. Главный вопрос, что делать дальше, не сходил с уст окружающих больного. Все понимали, что необходимо срочное медицинское освидетельствование. Где и как это сделать? Нужны были твердая настойчивость и пробивной характер.

Однажды обычным, нудным, нервным больничным днем к нему приехали два дяди, Верясов Александр Васильевич и Пивиков Николай Матвеевич зашли в палату вместе. Какое-то время после приветствия молчали. По всей вероятности «лицезрение» больного вызвало и у них некоторый шок, как при виде живого покойника.

Потом начался разговор по существу. Проинформированные заранее, дяди уже успели «кое-что выяснить» там, в городе, и не замедлили объявить добрые, обнадеживающие новости.

Да! Есть такая больница! Не так далеко, не в Красноярске, куда Топа отказался брать нейрохирург санрейса. А здесь, рядом, под Минусинском, в сотне километров отсюда, на озере Тагарском. Работает достаточно долго, но о ней мало кто знает, так как основное направление лечебного учреждения – туберкулезно-профилактическое лечение. Полное название – «Краевая больница внелегочных форм туберкулеза „Озеро Тагарское“». Есть и нейрохирургическое отделение, где практикуют три опытных профессиональных нейрохирурга: Марков, Щапов, Юшков. Вот только «попасть» туда сложно, почти невозможно. Район не тот и свободных мест нет.

Вот так и бывает в государстве Российском. Чтобы попасть в лечебное учреждение нужного профиля, надо пройти несколько инстанций, преодолеть множество препятствий. Не возьмут, не положат без надлежащих документов, на оформление которых уйдет не один день. Формальностей слишком много. Так было при советской власти, так продолжается и сейчас! Как будто ты не простой житель этой страны и этого края, а желтый китаец из провинции «Чао-Чунь-Сунь».

Близок локоть – не укусишь,

Пряник с медом задубел.

Не откроют ночью двери,

По России беспредел…

При этом «Чао» надо воспринимать, как надменное: «Здравствуй, с чем пришел?» Второе «Чунь» расшифровывается так: «Какие у тебя проблемы и что у тебя за душой?» Ну, а третье «Сунь» и так ясно: «Дай, иначе разговора не будет». Это сегодня знакомо сотням, тысячам, может, миллионам людей, просящих своевременной (необязательно медицинской) помощи. Вопреки здравому смыслу существуют десятки запретов и правил, которые нельзя ни обойти, ни объехать. Пока просящий добивается, время проходит, драгоценное время, от которого зависит дальнейшая жизнь человека. Бывают случаи – пока идет процесс переговоров, больной умирает. И в этом есть страшная (никому не нужная) реальность.

Александр Васильевич и Николай Матвеевич привезли добрую весть, надежду на возможное восстановление. Но тут же, как судейский приговор, шокирующая правда: «Попасть в Тагарское очень тяжело, может даже, невозможно. Все же безвыходных положений не бывает, надо пытаться…»

Кажется, последние слова сказал дядя Саша. Может, не сказал, а подумал. Но мысль отразилась на его лице. В глубоких, проницательных глазах. В его глазах всегда отражается уверенность человека честного и справедливого. Во всем его облике чувствуется внутренняя сила, твердость и доброта. Это подтверждает его размеренная, спокойная речь, в которой каждое слово на вес золота: если пообещал, то сделал. Чего бы это ни стоило.

Дядя Коля больше предпочитает молчать, чем говорить, и делать, чем болтать. Всегда с улыбкой, в добром настроении. Движения размеренные, неторопливые. Кажется, не сделает ничего лишнего, чтобы перед этим не обдумать. Ну, а если сделает, то сразу за троих.

Были Александр Васильевич и Николай Матвеевич недолго. Поговорили о том, что наболело, что ожидает впереди. Да только все слова, может, не пустые, но вряд ли можно надеяться. Как оказалось – надо верить людям!

Прошло дня три-четыре после вышеописанной встречи. Вдруг, как снег на голову летом, открывается дверь палаты и в нее входит незнакомый доктор в белом халате. За ним, подмигивая и улыбаясь, Александр Васильевич и Николай Матвеевич. Добились-таки своего! Не смог дядя Саша «взойти на неприступную гору, так сам притащил ее сюда». То есть перевернул луну на обратную сторону. Привез нейрохирурга Воронцова из Тагарского к больному!

Как ему удалось? Может, Александр Васильевич просто попросил доктора посмотреть больного, уговорил редким случаем в практике или «купил», история умалчивает сей факт. Главное – результат! Подошел Воронцов к кровати, представился, кратко осведомился о состоянии и тщательно осмотрел больного.

Потом был консилиум врачей и родственников в кабинете Субыча. Больному слушать решение «тайного собрания» не положено. Вдруг с ним случится нервный психоз и он умрет от радости или расстройства?

Однако Топ узнал «великую тайну» сразу же. От Светланы. Она ворвалась в палату «на всех парусах» и тут же восторженно выложила все, что говорили «там». Оказалось – больному необходимо срочно сделать новый рентгеновский снимок – томографию позвоночника. Воронцов строго посмотрел на окружающих: «Почему не сделали томограмму сразу?» Все, конечно, были бесконечно удивлены, так как слышали этот термин в первый раз. Понятное дело – флюорография. А что такое томограф и «с чем его едят» не знал никто.

В конце «сошлись» на том, что в этот четверг Топа надо перевезти в Минусинск. А там, на таком-то повороте, в такое-то время «подстроиться» к машине «скорой помощи», которая повезет больных из Тагарской больницы в Абакан на томографию, чтобы там вместе с ними «под шумок» (возможно, не без взятки) сделать снимок спинного мозга. Походило на детектив. Смешно, грустно, дико и в то же время – реально. Тайное обследование, как будто Топ из другой страны… И чтобы об этом, не дай бог, не узнал кто-то!

Хорошо, когда все хорошо. И плохо, когда нельзя добиться хорошего. Но стремиться надо. До четверга оставалось два дня. Казалось, все непредвиденные проблемы были решены в срок. Александр Васильевич организовал перевозку больного. Виктор Матвеевич договорился о транспорте. Людмила Матвеевна и Светлана подписали «договор об ответственности» за его будущее состояние.

Дальше – как в настоящем боевике. Виктор Матвеевич с другом, Анатолием Зыковым, приехали на уазике заранее, в среду вечером. Рано утром, когда над тихим поселком стелился мягкий, теплый туман, родные вынесли Топа на носилках из палаты. Стены краснокаменской больницы отпустили своего больного холодно, отчужденно. Как будто он там и не лежал. Топа погрузили в салон «шоколадной» «таблетки», повезли навстречу лучшему будущему.

В Минусинске, на выезде в Абакан, долго ждали, когда мимо проедет «скорая» из Тагарского. Наконец показалась! В кабине сидел доктор Воронцов. Призывно махнул рукой: следуйте за нами. Дальше – обычная ситуация. Доехали, долго ждали… Сделали томографию. В последнюю очередь, за некоторое «благодарное вознаграждение». Казалось бы, все, дело сделано. Снимки – вот они, в руках. На них ясно видно место поражения спинного мозга. Необходимо срочное хирургическое вмешательство. Но больной из другого района и в больнице нет свободных мест.

Последующие три дня Топ жил в доме у дяди – Виктора Матвеевича. Какой смысл везти больного обратно в Краснокаменск? Состояние его не изменилось, и три дня для родных – сплошная карусель забот и хлопот. Все стараются добиться желаемого результата, устроить его в больницу, но к концу дня – один и тот же итог: знакомая комната, доброжелательная, всегда улыбающаяся хозяйка дома – Татьяна Михайловна. Рядом тетушки – Светлана Матвеевна и Надежда Михайловна, притихшая мама – Людмила Матвеевна, Светлана с потускневшим взглядом. Взволнованные лица дядей – Виктора и Николая Матвеевичей, Александра Васильевича. Все бессильны против неприступной стены бюрократизма, которую, кажется, не преодолеть.

Но старания родных не были напрасными. К концу третьего дня (наконец-то!) через знакомых Виктора Матвеевича получили положительный ответ: освободилось место, привозите!

Его «встречала» медицинская сестра Ирина Бузько. Опытная в делах приема больных девушка коррективно указала на свободную кровать в палате:

– Так, вот его место. Когда была травма?

Округлила глаза после ответа, ужаснулась:

– Почему сразу не привезли?!

Сразу начала осматривать прибывшего, увидела пролежень на крестце, грозно закричала на всю больницу:

– Да вы что делаете?! Половина спины выгнила, куда смотрели?! Вы что, его похоронить хотите?! Кто перевязки делал?! Почему омертвевшие ткани не убрали?!

И дальше в таком же духе, ругая всех и вся, кто «довел» больного до такого состояния. В конце, видимо, лишившись сил от крика и негодования, Ирина, немного «остыв», только и молвила:

– Да за такие дела… под суд! – И убежала к хирургу на доклад.

Вполне понятно, что для родных и близких слова медицинской сестры были подобны шоку. Как можно везти больного сразу, если «на прошение» получили ответ: «Нет мест, он не из нашего района».

Впрочем, тогда это было не так важно. Главное – Топ находился в специализированной больнице, где больному окажут должную помощь.

Как будто в подтверждение этих слов, вокруг него «началось движение». Санитарная сестра Антонина Петровна Шашкова «популярно», на личном примере показала и научила Светлану, как быстро, «в одно лицо», не перекладывая больного на кушетку, перестилать постельное белье, переворачивать человека с помощью простыни, подставлять «утку», подкладывать противопролежневые кружки и многим другим «тонкостям», которые так необходимы ухаживающему. Все, отчего Светлана мучалась ночами, вдруг стало легким и понятным.

Сразу же с амбулаторным столиком подъехала перевязочная сестра Ирина Заманова. Какое-то время, шокированная представленной картиной, смотрела на пролежень. Видимо, думала, с чего лучше начать, как обрабатывать рану, или каким методом лечить. Потом приступила к своим обязанностям и в последующий час тщательно отсекала пораженные ткани.

После всех, освободившись после плановой операции, в палату пришел лечащий врач – нейрохирург Андрей Юрьевич Щапов, несколько уставший за тяжелый рабочий день. Он долго расспрашивал Топа о случившемся – как все произошло, каким было падение, в каком состоянии находился во время удара и прочие подробности трагедии, какие могли интересовать пытливый ум опытного врача. Удалившись к себе в кабинет, Андрей Юрьевич долго рисовал схему положения тела при падении и возможные последствия травмы. При этом нейрохирург опирался на свежие снимки томографии. И сделал окончательное заключение: необходимо хирургическое вмешательство. В настоящее время происходит глубокое сдавливание спинного ствола дужкой сломанного позвонка. Но операцию можно делать только после полного очищения пролежня от пораженных, омертвевших тканей тела.

Много позже все узнают, что операция, которую провел в Краснокаменске нейрохирург из Красноярска, была сделана безграмотно, скоротечно, на «авось». Об этом говорили четко видимые осколки разбитого позвоночника, оставленные хирургом санрейса, и максимальное сдавливание спинномозгового ствола. Все эти «недоделки» можно было устранить при первом хирургическом вмешательстве, сразу, за одну операцию. Вполне возможно, что результаты реабилитации были бы другими, положительными…

В медицине, при травмах позвоночника и спинномозгового ствола, существует закономерность: чем быстрее пришла помощь (в данном случае хирургическое вмешательство), тем быстрее восстановление. Об этом знает любой нейрохирург.

Знал ли об этом тот молодой, самоуверенный врач санрейса, который быстро, весело, «на ура» «вскрыл, посмотрел и зашил» травмированного человека? Наверное – да. Так что же думать о таких докторах «простым смертным», тем, кто вверяет в нерадивые руки свои жизни? Стоит ли доверять им свое здоровье?!

В больнице, на озере Тагарском, все было иначе, чем в предыдущем лечебном заведении. Капельницы ставили «с первого раза». Уколы – своевременно. Перевязки – стабильно, раз в день. Проворные санитарки не заставляли себя ждать. Любая просьба больного выполнялась беспрекословно. При сдаче анализов группу крови определили точно. До этого в краснокаменской больнице не могли отличить четвертую группу от второй. В шкафу у санитарок всегда имелся большой запас свежего постельного белья. Еще одно главное качество – дисциплина. Если лечащий врач сказал свое слово, значит так и будет. Существующий распорядок дня выполняется до минуты. Если бы (!) о нейрохирургическом отделении в больнице на озере Тагарском знать сразу после того, как Топа вынесли из тайги…

После того как очистился пролежень, а состояние больного улучшилось, опытные нейрохирурги Андрей Юрьевич Щапов и Сергей Викторович Заречнев сделал и плановую операцию на месте травмы. Удалили дужку позвоночника, освободили спинной мозг, извлекли осколки разбитого позвоночника.

Результат превзошел ожидания: в руках «появилась сила», суставы обрели полное раскрепощение, словно убрали с них ограничители движения. Практически сразу стабилизировались артериальное давление и ритмы сердца. Температура тела вернулась к положенным градусам – 36,6. Нормализовалась перистальтика кишечника. Усилилась боль в ногах.

Прошедшая операция дала положительные результаты. Топ почувствовал это сразу, как только «вышел» из-под наркоза. И с нескрываемой радостью сообщил об этом Светлане. Когда увидел уставшего Андрея Юрьевича, а в этот день у него был день рождения, поздравил и сказал «спасибо» за свое новое рождение. Возможно, для хирурга его слова были самыми искренними пожеланиями в этот час. Наверное, не всегда сразу больные, возвращаясь с операционного стола, говорят слова благодарности.

Доктор Щапов в первый раз за этот день ответил простой, доброй улыбкой.

Как становятся инвалидами

Человек жив хлебом насущным. Будни чередуются с праздниками… Размеренный или быстрый ритм своей жизни каждый выбирает сам. Планирует лучшее будущее. И не понимает, что счастье – это то, что у тебя есть, ибо неизвестно, что ждет завтра. А как велико разочарование, когда завтра ты теряешь все, что у тебя было вчера. И тем тяжелее утрата, когда понимаешь, что былого невозможно вернуть. Это относится ко всем людям, без исключения. Потому что человек смертен, создан из плоти и крови, при определенных обстоятельствах не выдерживает большой эмоциональной и физической нагрузки, испытаний. Во время аварий, непредвиденных ситуаций люди получают серьезные повреждения, травмы, порой не совместимые с жизнью. А если и чудом выживают – остаются инвалидами.

Жизнь вокруг продолжается, счастливые люди не хотят замечать вокруг себя тех, кто прикован к коляске. В России положение «отвергнутой касты общества» гораздо хуже, чем в других странах. «Инвалид должен сидеть дома, а не путаться под ногами», – подсказывают неприступные, холодные глаза чиновников, обязанных решать проблемы людей с ограниченными возможностями. «Не проси – не дадут. Не стучись – не откроют», – глухо подсказывает трубка телефона социальных служб. После долгих, бесполезных мытарств колясочник закрывается в четырех стенах, замыкается в себе. Кто-то – до конца дней своих. Другой – до очередной дозы алкоголя…

В «прошлой жизни» Топ мало что знал об инвалидах. Иногда встречал человека в коляске, но не обращал особого внимания, не понимал всей сути происходящего. Как и другие, в лучшем случае сочувствующе смотрел в след. Но недолго. До тех пор, пока последний не скрывался из глаз. И тут же забывал о человеке в кресле на колесах. Потому что никогда не думал, даже не допускал мысли, что подобное может случиться с ним.

Как оказалось, зря не задумывался. Это случилось в расцвете сил и лет. Топ «автоматически» попал в братство колясочников. Хотя какое-то время об этом не подозревал. Но пришла пора «вплотную» столкнуться с «единомышленниками». Конечно же, это произошло в больнице на озере Тагарском.

Там, в Краснокаменске, их было двое – Топ и еще один парень со сломанным позвоночником, случайно упавший с вагона. Тогда казалось, что все горе Земли обрушилось только на них двоих. И не видно было выхода.

В нейрохирургическом отделении тагарской больницы «открылись глаза на белый свет». Как оказалось, его травма рядовая! И даже (!) вполне благополучная. Таких, как Топ, больных со сломанными позвоночниками, лежачих, колясочников, в том числе тех, кто находится в процессе реабилитации, полная больница. В каждой палате по два-три «брата или сестры». Разумеется, по несчастью. В какой-то мере это шокировало, и в то же время было так реально, так очевидно, что Топ с болью примирился с этой мыслью.

Кажется, первыми из братьев-колясочников, с кем он познакомился в больнице, были Игорь Черемных и Сергей Копленко. Они посвятили его и Светлану в «азы», преподали первые «уроки» жизни людей с ограниченными передвижениями.

Вечером, когда успокоилась дневная суета в отделении нейрохирургии, а большая часть лечащих врачей после окончания работы покинула стены больничного учреждения, в палату на своих «меринах» вкатились сразу двое братьев-колясочников. Без каких-то лишних церемоний, как это бывает у «нормальных» людей. Но постучавшись, спросив разрешения на въезд. Заполнили проход между коек и сразу начали расспрашивать.

Вопросы касались травмы: когда и как это случилось, были операции или нет… Они несколько удивились «белым пятнам» в истории его прогрессирующей болезни. Как говорится, у кого что болит, тот о том и говорит. После расспросов каждый вкратце рассказал о себе. И только потом парни стали рассказывать об основных закономерностях травматизма, про которые знает далеко не каждый здоровый человек.

Пословица гласит: «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится». Наверное, о проблемах инвалидов должен знать каждый, хотя бы поверхностно. Но даже обязан знать, как правильно оказать первую помощь при травмах, транспортировать парализованных больных и куда как можно быстрее обратиться в данной ситуации. Своевременная, оперативная помощь – залог будущего здоровья травмированного человека. И еще одну закономерность понял Топ: от подобного никто не застрахован.

В тот вечер «новые братья по несчастью» Игорь и Сергей рассказали о многом. О таких вещах, которые нельзя рассказывать лечащему врачу. В медицине существует определенный этикет: во избежание нервных срывов, расстройств, которые могут повлечь за собой самоубийство, избегать говорить правду больному. Но в кругу инвалидов об этом говорят прямо и открыто. Потому что каждый знает свою будущую участь. И чем раньше он поймет свою ситуацию без прикрас, тем лучше как для него, так родных и близких.

У каждого свой диагноз. Нет одинаковых травм, заболеваний, переломов, как нет двух одинаковых снежинок, дождинок, песчинок. Немного похожие – да. Но чтобы были идеальные в сопоставлении, такого не может быть по закону природы. Колясочное братство живет по определению: каждому свое. И в этом есть смысл.

Нарушение спинномозговой деятельности объясняется многими причинами. Переломы позвоночника бывают разные: компрессионный, взрывной, оскольчатый, со смещением. От этого, соответственно, страдает ствол спинного мозга: сдавливание, вывих, кровоизлияние, надрыв и полный, бесконтактный разрыв. Последний диагноз особенно сложный. Не потому, что приводит к летальному исходу травмированного больного.

Человек может остаться в живых, но до конца дней своих будет прикован к инвалидной коляске. Как бы ни был суров этот «приговор», о нем больному надо знать сразу и относиться к правде соответствующим образом: спокойно. В жизни еще не все потеряно. Главное – найти себя и просто продолжать жить, занимаясь любимым делом, приносящим пользу другим людям. В первую очередь – родным и близким, конечно, и обществу. В практике существуют удивительные случаи, когда, «заломавшись», человек добивается самых неожиданных результатов. Порой таких, что здоровые люди не перестают удивляться жизнестойкости инвалидов.

Посттравматические заключения переломов позвоночника бывают двух видов: «шейники», «спинальники». По месту травмы определяются – в районе шейных, грудных или поясничных позвонков. Какая травма из них легче? Кажется, чем ниже по телу место травмы, тем быстрее будет проходить реабилитация. Но оказывается, не имеет значения, в каком месте перелом. Главное – насколько серьезно поражен ствол спинного мозга. В практике существуют такие случаи, как то: при переломе поясничного отдела происходит простой вывих ствола, а на шее – взрывной, оскольчатый, проникающий перелом. Через некоторое время «шейник» вдруг начинает шевелить ногами и в последующем «встает на ходунки». «Спинальник» навсегда остается сидеть в кресле. Как и почему так происходит? На этот вопрос, наверное, ни один травматолог в мире не даст точного ответа.

Причины и тем более последствия травматизма разные. Невероятно противоречивы. Не поддаются законам физики, химии, не подходят часто и под каноны медицины. В подавляющем большинстве случаев все происходит неожиданно, непредсказуемо, тогда, когда этого никто не ждет, не думает о последствиях. В большей степени это относится к молодым людям, у кого нет должного жизненного опыта. Восемьдесят процентов инвалидов получают травмы до тридцати лет, в том возрасте, когда человеку кажется, что «у него под ногами весь мир и в жизни нет ничего невозможного». По иронии судьбы именно такие люди попадают во всевозможные аварии, передряги, получают увечья, цена которым, в лучшем случае, инвалидное кресло до конца дней.

Статистика уверенно прогнозирует постепенное увеличение спинномозговых травм. И первое место, без всякого сомнения, занимают автодорожные происшествия. С годами в стране стремительно растет автопарк личного транспорта. Современные автомобили пришли на смену «москвичам» и «жигулям». За руль иномарок садятся совершенно не подготовленные к вождению люди, по случаю купившие водительское удостоверение через знакомых. Ситуация на дорогах оставляет желать лучшего.

Второе место по травматизму, возможно, держат «ныряльщики». Те, кто, показывая свою удаль и мастерство, прыгает в воду подчас в незнакомых местах.

На «пьедестал» третьего места можно поставить падения с дерева, из окон и балконов многоэтажных домов, со столба, вышки, скалы, а также – в ямы, канавы, подвалы.

Много и других причин для травм. Они встречаются гораздо реже остальных: «огнестрелы», ножевые ранения, случайные удары посторонними предметами и прочее. Ряды колясочников дополняют люди, получившие инвалидность в результате осложнения заболеваний – воспаления спинного мозга, защемления нервных корешков, грыжи межпозвонковых дисков, отказа седалищных нервов. И как наказание за собственную беспечность – злоупотребление алкоголем, передозировку наркотиками, анаболиками.

Кто-то скажет: все беды от пьянства. С этим мнением согласится не каждый колясочник. Подавляющее большинство полученных травм происходит в трезвом виде. В «общем круге» число травмированных людей в алкогольном опьянении едва ли составит двадцать пять – тридцать процентов. Подобная статистика удивляет. Однако пусть кто-то попробует это оспорить. Существует даже такая пословица, относящаяся к травмированным людям: «Был бы пьяный, сейчас ходил бы на ногах». И в этом есть доля истины.

Может, кому-то будет интересно прочитать о жестокой правде поломанных судеб некоторых инвалидов? Ниже приведу примеры трагических случаев из жизни «колясочников». Отдавая дань уважения и признательности новым знакомым, братьям-колясочникам, будет правильно начать описание с них.

Игорь Николаевич Черемных долгое время жил в Норильске, работал на комбинате. На время летнего отпуска приобрел путевку в Сочи, куда поехал с супругой и дочерью. Во время отдыха неудачно нырнул с пирса. В результате – перелом шестого и седьмого шейных позвонков. Передвигается в инвалидной коляске.

Сергей Копленко поздно вечером возвращался с работы домой. В подъезде своего дома неожиданно в темноте, по всей вероятности, случайно (с кем-то перепутали) получил удар прутком арматуры по спине. В результате – перелом позвоночника в поясничном отделе. Передвигается в инвалидной коляске. Много позже после травмы женился на «здоровой, ходячей девушке». Родился сын. Живет в Красноярске.

Наташа. Живет в Григорьевке, под Минусинском. Поехала с папой на берег реки искупаться. Взяла с собой любимого котенка, с которым никогда не расставалась. Когда приехали на пляж, котенок, испугавшись чего-то, взобрался на дерево. Наташа решила самостоятельно снять «пушистика». Сорвавшись, упала с дерева на спину. Сломала позвоночник в поясничном отделе. Передвигается в инвалидной коляске с 16 лет.

Эдик из Ачинска. Спал на заднем сиденье легкового автомобиля. При лобовом столкновении водитель и пассажир на переднем сиденье получили незначительные царапины, а у Эдуарда перелом позвоночника в шейном отделе. Возраст – 21 год.

Валентина Заборских. Ехали с супругом Сергеем на «жигулях» в гололед. Машину «сорвало» с дороги, скинуло в кювет с четырехметровой высоты, в надувной снег «носом». Сергей остался без каких-либо повреждений. У Валентины – вывих шейных позвонков. Передвигается в инвалидной коляске.

Алексей Ермаков. «Ныряльщик». Неудачно прыгнул с трамплина в воду во время отдыха. Перелом шейных позвонков. Сразу после травмы Леша шевелил руками, мог хоть как-то ворочаться. Находившиеся рядом друзья и супруга Татьяна переложили его в машину, повезли в больницу. Однако водитель, не справившись с управлением, перевернул автомобиль. В результате аварии у Алексея произошел еще один дополнительный перелом. И двадцатитрехлетний парень стал полностью недвижимым. Постоянно находившаяся рядом Татьяна ухаживала за парализованным супругом до последних дней его жизни. Умер Алексей в 23 года, в 1998 году.

Виктор Ионин. Падение с мотоцикла. Перелом поясничного отдела с разрывом спинного мозга. Не опустил руки, нашел себя в «новой жизни». Самостоятельно на коляске строит собственный дом. Живет с семьей у станции Минусинск.

Евгений. Жизнерадостный, трудолюбивый, темпераментный мужчина. Осенью, на сборе урожая кедрового ореха, не желая спускаться вниз, перепрыгивал с кедров на ближайшие деревья. Как белка. Однажды сорвался, упал с высоты пятнадцати метров. Перелом поясничного отдела с разрывом спинного мозга. Передвигается в инвалидной коляске. Живет с семьей на озере Тагарском.

Рита Сидоренко, 13 лет. Автомобильная авария. Перелом поясничного отдела с частичным надрывом спинного мозга. После травмы окончила школу, учится в университете. Передвигается в инвалидной коляске. Живет с родителями в Дивногорске.

Оля, 12 лет. Пошла с подругой в магазин. С крыши пятиэтажного дома на нее упала льдина. Перелом грудного отдела с полным разрывом спинного мозга. Живет с бабушкой. Родителей нет.

Иван Петрович. Имел свою машину ГАЗ-53. При перевозке груза, подняв борт, не успел застегнуть крючки. Увидел, что разбит стоп-сигнал. Забыв обо всем, нагнулся рассмотреть причину поломки. Под тяжестью борт начал падать назад, практически разрубив позвоночник трехмиллиметровым уголком. Престарелый человек стал инвалидом.

Некто Витя, наркоман со стажем. В 18 лет наглотался «колес», но не рассчитал дозу. В результате парализовало центральную нервную систему. Отказали ноги, руки. Остается недвижимым шесть лет. За ним ухаживает престарелая мама. Надежды на восстановление нет.

…Подобных всевозможных случаев очень много. Их достаточно, чтобы призадуматься над существующей ситуацией. По статистике в России на пятьсот человек приходится один инвалид-колясочник. Кто-то скажет: «Неправда, не может быть! Так много? Где же они, что-то не видно на улицах».

Действительно, цифры очень шокируют. А не видно их потому, что почти все инвалиды дома сидят. В нашей стране не все гладко, как это описывается в региональных, городских, тем более деревенских отчетах о проделанной работе. Сладко на бумаге: все «сыты, довольны, одеты, ухожены». Деньги, отпущенные на благоустройство, улучшение быта людей с ограниченными возможностями, до них не доходят. Инвалиду выехать куда-то во время праздника для общения с людьми – что-то из области фантастики. Вот и сидят колясочники по домам, замкнувшись, уединившись в себе. Редко кто выезжает. Не хочется ловить на себе жалостливые взгляды окружающих. Кто-то «слепнет» от телевизора. Другой погружается «на дно стакана». Третий психологически сломлен и медленно умирает от одиночества и безысходности, черными красками заполоняя угасающее сознание.

Мало кто из инвалидов обретает себя в новой жизни, находит подчас простые пути к самосовершенствованию, которое дает любимое дело. Просто надо собрать волю в кулак, пережить черные дни падения, найти себя. И жить! Даже не ради себя, а во благо родных, близких, семьи своей, жены и детей.

Впрочем, вопрос семьи инвалидов – отдельная тема. Затрагивать ее не хочется. А надо, как бы ни было больно и горько рассказывать. Подавляющее большинство семей инвалидов после получения травмы одного из супругов – мужа или жены – распадаются. Рано или поздно. Через месяц или через несколько лет. Со временем находится всевозможные причины, о которых говорить обидно: «Я тебя никогда не любил (а), мне тяжело, я тоже человек, жить хочу нормальной жизнью»… Аргументов много. Находится повод к расторжению брака, который в обычной жизни никогда бы не вспомнился.

Для инвалидов расторжение брака – особенно тяжелая душевная и моральная травма. Но и ее надо воспринимать должным образом и с пониманием. Четко осознать, что все в этом мире закономерно, жизнь дается только один раз и прожить ее по возможности надо достойно.

Жизнь инвалида и здорового человека – два противоположных мира. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Не надо винить других в том, что именно тебе уготована участь до конца дней своих сидеть в коляске. Прежде всего, надо поставить себя на место другого человека, подумать, как бы ты отнесся к положению своей бывшей «половинки». И просто «отпустить уходящего», простить за все. Время – самый лучший доктор, все расставит на свои места. Возможно, там, в другом мире, если таковой существует, перед Всевышним каждый ответит за свои деяния. Отпущенный «на свободу» человек со временем поймет свои ошибки, сделает свои выводы.

Не все так трагично, как кажется на первый взгляд. В нашем обществе есть много семей, после травмы не покинувших своего друга. В кругу колясочников существует понятие: уходят жены (мужья), остаются настоящие, верные подруги (друзья). Подобное определение относится в большей степени к женщинам. Автор, к сожалению, не знает случаев, чтобы мужчины оставались в семье с женщинами после травмы. К таким людям братство инвалидов относится с большим уважением. Ценит их за верность и преданность.

Прискорбно было узнать от своих новых друзей, Игоря и Сергея, что их подруги, жены «ушли» практически сразу после того, как парни, каждый в свое время, получили травмы и пересели на коляски. Но они говорили об этом спокойно, как будто каждая из подруг ушла в магазин и стоит в длинной очереди за своей судьбой. Может, к этому времени «новой жизни» (у Игоря – полтора года, у Сергея – четыре с половиной ограниченного передвижения) в сердцах каждого «перегорела» боль. И никто из них не хотел об этом вспоминать.

Светлана продолжала ухаживать за Топом с прежней настойчивостью. Все время находилась рядом с ним в палате, перестилала постельное белье, переворачивала, следила за капельницами, стирала, готовила, кормила с ложечки. Весь день на ногах, нервно отдыхая только ночью, рядом с кроватью на маленькой детской раскладушке. И так в течение полугода, не покидая больницы даже на день. Больные соседи за глаза называли ее «золотой женой», которой Топ должен поставить памятник при жизни. Он, услышав эти слова, гордился Светланой. И был бесконечно счастлив, что когда-то жизнь подарила в лице верной подруги «беспроигрышный лотерейный билет».

Всегда жизнерадостная, улыбающаяся санитарка Антонина Петровна (в кругу больных – просто Тоня) не переставала повторять Светлане: «Ты выполняешь мою работу. И как у тебя на все хватает сил и терпения?» На что та скромно улыбалась, молчала. Но в глазах преданной женщины читалось: «Вам этого не понять».

Здесь можно поставить точку в повествовании. Если бы не воля случая (а может, опять закономерность?), познакомившего Топа и Светлану с еще одним человеком, который морально и физически помогал словом и делом в дальнейшем лечении, реабилитации больного.

Говорят, жизнь не бывает без взлетов и падений. Винить кого-то в собственных бедах, происшедших в результате своих ошибок, глупо. Прежде всего надо «оценить» себя и только потом обращать внимание на окружающих людей. Понять, кто находится рядом: друг или равнодушный человек, или враг. Один спокойно, ненавязчиво поможет не только словом, но и делом. Другой с наигранной улыбкой будет желать всяческих благ, а в душе злорадствовать: так тебе и надо! Важно, «разглядеть» человека. И только потом принимать пожелания и советы.

Все это особенно важно для человека, в один миг превратившегося из нормального в обреченного. Отношение окружающих воспринимает остро, нервно, он – как ребенок, которого очень легко обмануть. Обида и обман переносятся тяжело, не забываются. Поэтому важно с первых дней «новой жизни» быстро понять, кто есть кто.

В нашей суматошной жизни хороших людей все же гораздо больше, чем плохих. Вопрос в том – насколько быстро они «открывают свое лицо». Кто-то, наученный суровыми уроками, долго присматривается к новому знакомому. Другой, чувствуя доброту, сразу же вступает в доверительный контакт. В результате отношения превращаются в долгую дружбу. Конечно, настоящих друзей – единицы. Но именно они являются союзниками в борьбе за выживание и поиск себя, играют одну из главных ролей в жизни больного.

Жизнь преподносит жестокие уроки. Через определенное время число знакомых значительно уменьшится. Но отчаиваться не надо. Уйдут те, кто тебе был товарищем. Останутся только настоящие друзья. И тем крепче дружба, если хороший человек встретился тебе после травмы.

Игорь и Сергей – одни из первых, кто протянул ему руку братства. На месяц позже в жизни Топа появился еще один человек, кто за семь месяцев жизни в одной палате (кровати стояли рядом) показал себя с лучшей стороны. С ним они делили обед и ужин, могли поговорить на любую тему долгими вечерами после отбоя. Одновременно проводили курсы лечебно-профилактической стимуляции позвоночника, поддерживали друг друга в трудные минуты послеоперационного периода. Этот человек предсказывал Топу дальнейшее состояние здоровья, настраивал на занятия по реабилитации. Он имел непосредственное отношение к спинномозговым травмам, потому что сам был хирургом.

Саша Бугаенко появился в больнице на озере Тагарском в сентябре. Прибыл для очередного прохождения курса стимуляции на позвоночнике, страдал непредвиденным заболеванием: опухоль ствола спинного мозга. Как бы ни было банально, но, увы, врачи – тоже люди и тоже болеют.

Официально – Александр Александрович. В кругу друзей – просто Саша или Сан Саныч. Он поднялся на третий этаж, вошел в палату «своим ходом», на костылях. Каким-то невероятным, одному ему известным способом удерживая вертикально равновесие своего тела. В то время как ноги плохо слушались сигналов головного мозга. Удерживаясь сильными руками на костылях, он выкидывал бедром свои плохо слушающиеся конечности поочередно вперед. Движения со стороны напоминали движения закомплексованного робота. Но для колясочного братства подобное казалось достижением, потому что далеко не каждый инвалид за оставшуюся жизнь добивается таких успехов.

Добравшись до своей кровати, Саша присел и сразу же, едва только перевел дух, завел спокойный, непринужденный разговор. Словно окружающие его люди – старые знакомые, а он – их лечащий доктор. К своим тридцати пяти годам этот человек повидал в своей практике много жизненных ситуаций, людей со всевозможными характерами, больных и здоровых, страждущих и умирающих, готовых покаяться в грехах и с гордостью рассказать о достижениях. Саша оказался хладнокровным (без этого в его профессии нельзя), спокойным психоаналитиком, готовым оказать любую посильную помощь не только словами, но и делом. Любые полезные советы хирурга всегда были своевременны и уместны. Добрый, открытый, Саша мог часами разговаривать с нами. И за короткий промежуток времени пребывания в отделении стал уважаемой, общепризнанной личностью, к которому за советом приходили люди со всех отделений больницы. Может быть, это и напрягало его, но он не отказывал никому, в любое время суток был готов выслушать страждущего, каких бы сил это ему ни стоило.

К Топу и Светлане у Сан Саныча было особое, дружеское, отношение. Врач сделал вывод, что своим состоянием Топ, прежде всего, обязан здоровому сердцу, а также активной помощи родных и близких. И, конечно, преданности Светланы, до настоящего времени не отходившей от кровати больного. В то же время сделал критическое замечание Светлане. Ухаживая за Топом, выполняя все просьбы и прихоти, она допускает ошибку, так как он должен учиться обслуживать себя сам.

Наставления Саши возымели результат. На следующий день во время обеда Светлана, как бы случайно, отлучилась на консультацию к врачу. Топу ничего не оставалось, как взять в руки ложку, чтобы потом не принимать холодную пищу, а кушать хочется всегда. Первый урок прошел в смехотворном ракурсе: какая-то часть каши присохла на подушке, но большая порция обеда таки уместилась в голодном желудке. С этого дня есть и пить Топ начал самостоятельно.

Дальше – больше. Выяснив, что суженый может держать столовые приборы слабыми пальцами, Светлана начала «безмолвно возмущаться» по поводу других мелочей. Ему ничего не оставалось, как под этим натиском начать «двигаться»: поправлять подушку, накрывать одеялом ноги, брать кружку с водой, «подставлять баночку».

Учителя, Саша и Светлана, не собирались останавливаться на достигнутом. Они заставляли Топа подтягиваться на «балканской раме», передвигать парализованное тело, а сами в это время с улыбкой наблюдали со стороны. Это очень быстро привело к видимым успехам. За несколько дней он стал отрывать лопатки от кровати, потом опираться на локоть, передвигать тело из стороны в сторону и как итог наконец-то (!) – переворачиваться с боку на бок.

Активность давала свои результаты. Каждый день подобных занятий приносил какие-то, хоть и маленькие, победы. К удивлению лечащего врача, быстро, на глазах, начал затягиваться пролежень. Андрей Юрьевич Щапов назначил день операции, которая прошла успешно. Освобожденный спинной мозг придал силу рукам. Еще несколько дней настойчивых тренировок – и Топ с помощью Светланы первый раз за долгих три месяца вновь увидел мир в вертикальном положении. Проще говоря, в первый раз присел на кровати.

Светлана Матвеевна в фондах городской библиотеки разыскала литературные наставления для больных со спинномозговыми травмами, первые уроки реабилитации по системе Дикуля. На «балканской раме» появились блочки, хомуты, растяжки. Ежедневные занятия увеличились до одного часа в день. В добавление к этому, Ольга Александровна Щапова проводила стимуляцию рук и ног. В результате усилились боли в ногах, появилось «жжение», прострелы. На языке медиков, в парализованное тело начала возвращаться чувствительность. Что в понятии братьев-колясочников подразумевалось как: больной начал «отходить». Очень медленно восстанавливаться.

Но это были только первые, незначительные успехи в реабилитации. Начало новой «эпохи» возвращения к «старой жизни». Насколько продуктивным будет восстановление организма в целом, оставалось только догадываться. Нейрохирургия – сложная наука, не любит предсказаний. В любой час может «повернуться спиной» к больному. Никогда нельзя гарантировать стопроцентную реабилитацию в ближайшее, да и последующее время. Доброе начало не предсказывает счастливого конца. Борьба с недугом только начиналась. Все еще было впереди.

Первая осень

Как бы ни было тяжело, в тихий час, когда в палате спокойно и тихо, Топ всегда предавался воспоминаниям, мечтал о будущем. Понятно, что в сознании жили яркие мысли о тайге, о дорогих, родных краях, что сейчас оставались без него. В такие минуты, как бы отключившись от всех своих бед, слепо уставившись куда-то в потолок или за окно, на голые раскачивающиеся ветки тополя, Топ думал, что сейчас происходит там, на крутых, рубчато изрезанных, поросших густыми, приземистыми колками кедрача, гольцах. Или в широких, завуалированных вековыми деревьями распадках, на поперечной излучине своенравной горной реки… Перед глазами мелькали рваные скалы, благодатные, глухие урманы, длинные языки россыпей, непроходимые завалы, обширные альпийские луга. В каждом представлении – свой, сопутствующий данному образу, запах. Несмотря на длительное лечение и лекарства, он, как в виртуальном мире, под впечатлением воспоминаний мысленно переносится из одного места тайги в другое, через огромное расстояние и время.

В какой-то мере эти воспоминания помогали поддерживать его моральное состояние (не хлебом единым сыт человек!), стимулировали, дарили надежду. Давали еще один шанс для восстановления. Так казалось Топу. Во время таких путешествий, когда он был там, в тайге, шагал, бегал, катался на лыжах, плавал, Топ мысленно «ходил». От этого в ногах появлялась боль, иногда такая, что приходилось применять обезболивающие лекарства. Саша говорит, что если ноги болят, значит – «живые». Надо продолжать заниматься, одновременно совмещая виртуальное и физические занятия (упражнения).

В такие минуты, часы его общее состояние значительно улучшалось. Вырабатывая адреналин, надпочечники дают сигнал головному мозгу. Возбужденные нервы заставляют работать сердце с удвоенной силой. Повышенное давление гоняет кровь. Это благоприятно действует на кислородное обогащение нервных клеток, которые, в свою очередь, «вспоминают свои прошлые обязанности» и пытаются заставить ослабевшие мышцы работать.

После подобных ощущений наваливается усталость. Как в «прошлой жизни», когда Топ проходил за день по тайге расстояние, равное двенадцати часам «плотного хода под котомкой». А когда добирался до места ночевки, не хватало сил разжечь костер. Так же и здесь: мысленные «походы на кровати» за полчаса утомляли до такой степени, что не хочется разговаривать.

Сан Саныч поддерживал Топа, успокаивал, что путь реабилитации выбран правильно. Сила мысли порой творит такие чудеса, которым наука не может дать каких-то определенных объяснений. Силой мысли можно накачать мышцы, сращивать переломы костей, заживлять собственные раны, самому излечиться от болезни, наконец, заставить двигаться онемевшие конечности. Все зависит от того, насколько сильна внутренняя энергия человека, как правильно направить поток сознания в нужном направлении. И, конечно же, настойчивость, терпение, постоянство, сила воли (не на один год). Надежда и вера в этом случае не помогут. Безвольное ожидание – враг успеха.

Светлана понимала его, видела то состояние, когда Топ «витал в облаках». Украдкой тяжело вздыхала. Знала (проконсультировалась с врачами и доброжелателями, но ему не говорила), что добиться восстановления хотя бы тридцати процентов «прошлой жизни» будет очень нелегко. Возможно, пройдут годы. Лучшие молодые годы уйдут безвозвратно. И что ходить в свою тайгу Топ больше не будет никогда. В лучшем случае, возможно, встанет на костыли.

Топ об этом не знал. Еще не понимал, что его мир «перевернулся». «Заломавшийся» летать не может. Такова суровая правда жизни. Прошло слишком мало времени, чтобы «достойно» осознать свое состояние. От падения до операции прошло три месяца, операция дала новую надежду. Топ верил, думал, что в дальнейшем реабилитация пойдет быстрее. Пусть не в этом году, а через сезон он опять будет бродить по горам в поисках птицы удачи. Переживал, как там, в тайге, без него избушки, ловушки, капканы, за которыми надо постоянно следить, подделывать, молодить, поддерживать в рабочем состоянии. Нормальное чувство каждого промысловика.

В ту первую осень, когда Топ, находясь на больничной койке, не мог подняться на пятую точку опоры, давал отцу и брату наказ: «Вы там делайте так, проследите за этим, пользуйтесь тем, но потом положите, где лежит. Так как я на будущий год пойду, чтобы все лежало на месте».

Наивные мечты, которым не суждено сбыться. Степан Гаврилович и Евгений, выслушивая сына и брата, не перебивали. Через несколько дней они будут там, на соболевке. Октябрь-месяц у промысловиков – долгожданная, желанная, «горячая» пора. Охотники-любители проводят сезон в тайге в течение тридцати – сорока дней. Таежная кровь, кипящая в жилах тех, кто родился в объятиях богини охоты Дианы, не дает покоя. Их мысли постоянно в тайге, этих людей «дали манят». И эти чувства не подвластны разуму.

Вот только в душе каждого, кто с ним ходил в тайгу, навсегда останется горький осадок безысходности, что Топа рядом уже не будет. В большей степени это относилось к отцу. Он тогда понимал, что былого не вернуть, хотя надеялся, что все кончится благополучно. И постоянно, преодолевая тяжелые километры тайги, все думал, вспоминал, представлял, как бы это было, когда был рядом сын.

Многие в жизни пережили жестокое чувство: вырастить и потерять. Если у матери «отрываются руки», то отцы «теряют ноги». Иметь и лишиться того, ради чего жил, старался, стремился, тяжело. Чтобы выдержать и перенести все это, надо иметь крепкое сердце, железные нервы, светлое сознание. Горький урок жизни не прошел для отца бесследно. Он стал замечать, что в левом боку, под мышкой, что-то странно покалывает. А усталость быстро заполоняет некогда сильное, выносливое тело.

Тихим вечером, в одиночестве, в таежной избушке, глаза вдруг заполоняет соленая мокрота. И возникают в памяти далекие дни босоногого послевоенного детства, когда он, двенадцатилетний пацан, со старенькой берданкой, равной ему по росту, ходил за рябчиками. В те суровые времена, в голодные годы, таежный промысел был почти единственным средством к существованию. Позже, в «проворной юности», он едва увернулся от грозных клыков медведя-шатуна.

Его сознание с трепетом будет жить мечтой о скорой встрече с сыном. И отец, сидя рядом с кроватью сына, будет спокойно рассказывать о том, как в этом году он провалился под лед говорливого Тартаяка. А выбраться из ледяной купели помог приклад ружья, чем Гаврилович пробил прочный панцирь из подводной пустоты. Потом отец посмотрит на брата Женю, просто усмехнется: «Вот тебе, и сынуля ныне „отличился“! Во время снегопада закрутился на горках, свалил в Тумну, к Суханаковским озерам. Там две ночи прожил, по болотам петлял, как заяц, не мог дорогу назад найти. Все ничего, да еды не было, пришлось соболя на костре жарить».

Не забудет упомянуть братьев Мясниковых, Виктора и Василия, которые попали в «переплет». По паковому льду реки Шинды тащили на себе лодку с мотором пять дней. Едва успели на похороны своего отца, Валентина Павловича. А сосед Володя Лыков, тот, кто нашел Топа в тайге, перебираясь через ветровал, поскользнулся на мерзлой лесине и упал вниз головой на землю. Сколько пролежал без сознания, не помнит. Но все обошлось.

Расскажет про Леонида Мещерякова, как тот полез за соболем на дерево, сорвался и упал на крестец с восьмиметровой высоты. Хорошо, что до избушки было не больше километра. Ноги отказали, но мужик по снегу, дополз до зимовья на руках. Потом лежал один на нарах три дня, сжег дрова, от невыносимой боли хотел сжечь избу и самого себя. Да вовремя пришли рыбаки: выплавили Леонида к людям на лодке.

Гаврилович будет говорить еще и еще о том, где, в каком углу знакомой тайги что происходит, как, в каком состоянии избушки, ловушки, собаки, ружья… И, конечно же, даст объективную оценку прошедшему сезону. Как всегда, словно оправдываясь, спокойно скажет:

– А в общем-то, осень прошла нормально, как обычно. Как всегда.

Эпилог

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Так говорится в старой русской сказке. Мудрость эта достаточно точно подходит к положению посттравматических больных. «Сказка сказывается» – проходит время. «Нескоро дело делается» – состояние, положение больного находится на одном уровне. В лучшем случае человек передвигается в коляске, в худшем – не поднимается с кровати. В практике врачей есть ситуации, когда «заломленный» человек через год-два «отходит» сам. Травмированный мозг обретает прежнюю работоспособность, заставляет мышцы конечностей двигаться в положенном режиме. Все зависит от степени травмы. Бывает и так: парализованный, оставаясь полностью недвижимым, вдруг начинает шевелить руками, ногами, потом встает и начинает ходить. Про таких говорят: повезло! Но подавляющая часть инвалидов так и остается лицом к лицу со своими проблемами до конца жизни.

Человек с травмированным позвоночником способен изменить свое состояние в какой-то степени, пусть даже малой. Не дожидаясь милости от природы, добиваться поставленных целей самостоятельно. Выбрать систему упражнений, к примеру, внимательно прочитать комплекс упражнений Дикуля, в домашних условиях сделать простейшие тренажеры, развески, растяжки, блочки, груз, приобрести эспандеры или медицинскую резину и начать заниматься. Не обязательно по многу часов в день, до изнеможения, хватит одного или полутора часов. Но постоянно! Ежедневно, с должной настойчивостью и терпением. Положительный результат будет. Пусть не сразу, через месяцы, даже годы… У каждого индивидуально. Даже в такой неординарной, неповторимой, непредсказуемой науке, как нейрохирургия, при парализации спинного мозга могут произойти положительные изменения. Пусть для обычного человека незаметные, а для инвалида – существенные.

Если человек лежал недвижимым многие месяцы, а после занятий начал самостоятельно садиться, это – «первый Эверест», первая победа, на которой останавливаться не стоит. Даже если парализованный никогда не встанет на ноги из инвалидного кресла, но после систематических тренировок научится обслуживать себя сам. Это очень важная победа в череде однообразных событий. Она помогает возродить веру в себя, в свои силы, в то, что жизнь продолжается. И значительно облегчает заботы родных и близких. Понять эти истины может только тот, кто после травмы чего-то добился.

К проблемам инвалидов начинают, хотя и не так охотно, поворачиваться лицом. Существуют известные реабилитационные центры, где побывать единожды стоит, чтобы понять, увидеть своими глазами необходимые для данного состояния человека комплексы процедур, упражнений, занятия, способствующие восстановлению организма. Понятно, что даже непродолжительное пребывание в центрах для «рядового пенсионера» не по карману. Но все же стоит сделать запрос по адресам реабилитационных центров, получить рекомендации по лечению на месте. И, не откладывая, начинать заниматься.

В жизни Топа таких центров было два: в Новокузнецке и Иркутске. Но провести кратковременный, месячный, курс реабилитации было не так просто. В основном по финансовым соображениям. Понятно, что добиться адреса лечебных учреждений в местных организациях социальной защиты непросто. Если и скажут, то денег на лечение все равно не дадут. Все делается с помощью родных, друзей, знакомых, доброжелателей. И назначенную сумму собирают те, кто желает ему добра и восстановления.

Для Новокузнецка большую долю средств на лечение собирали у родных в Абакане. Значительную часть денег дал брат Виктор Топилин. Не отказали в помощи дядя Миша и тетя Евдокия Андрусенко, тетушка Ефросиния.

Во втором случае было гораздо сложнее. Но мир, как известно, не без добрых людей. Попасть в реабилитационный филиал Центра Дикуля в Иркутске (случайно!) посчастливилось через ограниченный круг лиц. Незадолго до этого жизнь улыбнулась удачей знакомства с отзывчивым на людское горе Леонидом Васильевичем Малюченко. Он рассказал о Борисе Григорьевиче Туренко, земляке, проживающем в городе Иркутске. Тот проникся сочувствием и обратился к Андрею Арнольдовичу Ефимову, попросил его о помощи. Молодой человек откликнулся на просьбу. Используя круг знакомств и положение, Андрей договорился о курсе реабилитации. За свой счет! Реабилитация прошла успешно. А собирали в дорогу, как всегда, свои, родные и близкие: братишка Кирилл, тетушка Светлана, дядя Саша. Они помогали деньгами, морально и физически.

Сказать два слова – приехал и уехал, значит, не сказать ничего. Чтобы перевезти инвалида по Российской железной дороге, требуется преодолеть множество препятствий. Надо дойти до стоянки поезда и залезть в вагон, пройти переходы, коридоры, поднимаясь и спускаясь по ступенькам сквозь толпу снующих и спешащих пассажиров с человеком на спине. Для всего этого необходима недюжинная сила.

Как и положено тогда, посадку объявили за три минуты до отправления. Состав стоял на шестом пути. Добрались! Проводник стоит грудью: «Пока билеты не проверю, в вагон не пущу!» Кто знает, сколько пришлось бы жить на вокзале, если бы не Андрей Ефимов, который встречал и провожал на своей машине, Борис Григорьевич и его сын.

Прочитав эти строчки, кто-то из читателей подумает, что без знакомств, «мохнатой ладошки» никуда. Наверное, это так. Только вот в чей адрес направлен горький упрек? Кто виноват в том, что в нашей стране «инвалидов нет»?

Однажды, в мрачные, слякотные дни ненастной осени, перед заездом в Иркутск Топу пришло письмо. Не почтой, а через «десятые руки» знакомых, друзей и товарищей. Конверт – без обратного адреса. С одним именем. Топ вскрыл почту и удивился. Внутри лежало несколько зеленых пятидолларовых бумажек – «баксов». Прилагалась короткая записка:

«Наслышан о твоих проблемах, друг. Узнал, что собираешься на лечение. Хочу немного помочь тебе, потому что ты в свое время помог нам. Помнишь Московский голец и четырех „тронутых архаровцев“? Ты тогда говорил, что помогать людям в тайге – это святая обязанность братьев по таежной крови. Тогда я многое понял…

После этого моя жизнь переменилась, стала налаживаться. Через полгода я бросил Люсьен и женился на Кате. Живем в однокомнатной „хрущевке“. Два года назад Катя родила двойню. С работой все нормально: „таксую“ по городу на старенькой „шестерке“. Ни о чем не жалею. Безмерно счастлив.

Удачи тебе, друг, и здоровья.

С уважением. Сергей».

Топ улыбнулся. Он с благодарностью вспомнил одного из «архаровцев», с кем встречался на горе Москва.

Два «заезда» по реабилитационным центрам (разница между ними четыре года) дали положительные результаты. В Новокузнецке Топ увидел «азы возвращения» – набор комплексных упражнений по системе Дикуля для восстановления больных со спинномозговыми травмами. В них главное – стоять на ногах в коленоупоре. И необходимо упражнения делать колясочнику ежедневно, не меньше часа в день. При вертикальном положении у человека улучшается кровоснабжение органов, стабилизируется давление, входит в норму работа вестибулярного аппарата, сердца, легких, печени, почек, улучшается перистальтика кишечника, все органы начинают работать в нормальном, а не в заторможенном режиме.

После Иркутска Топ начал «ходить». В переносном смысле этого слова. Не так как передвигаются здоровые люди, своими ногами, без какой-либо опоры. Секрет его «передвижения» заключался в следующем: на небольших брусьях Топ с помощью рук, выдерживая вертикальное равновесие, бедром поочередно выкидывал непослушные ноги. Так передвигался до конца тренажера положенные два метра и возвращается назад. Затем какое-то время отдыхал. И вновь «в путь». Туда – обратно. Насколько хватает сил и воли.

Со стороны, наверное, подобные движения кажутся пародией на нормальную ходьбу человека. Но стоит себе представить, что несколько лет назад, после травмы, он лежал недвижимым, в таком состоянии, что не мог удержать в руках ложку. Тогда станут понятны его достижения. В первый раз возвращение в вертикальное положение равнялось состоянию одинокого альпиниста, покорившего пик Коммунизма. А первые четыре шага от бедра по брусьям – воодушевлению Колумба, наконец-то увидевшего берега Америки.

…И как приятно порой теплым летним днем сделать «свои» несколько шагов вперед и назад. Из-под небольшой крыши, где стоят брусья, приподняв голову, смотреть на родные, знакомые рубцы недалеких гор, слышать звонкие переливы таежных птах, стрекотание сорок, которых Топ знает по голосам. Полной грудью вдыхать благоухающие ароматы близкой тайги, что начинается в сотне метров, за забором огорода. И чувствовать нежное дыхание и магическую силу матери-природы. Слушать, дышать, ощущать и с каким-то вдохновением понимать, что твой последний час еще не наступил.

А как приятно свято верить в необходимость своего существования. Особенно – когда прелестное создание, «чудо с косичками», дочь Алена, вдруг встанет рядом с ним. И, наблюдая со стороны за необычными движениями отца, упершись тонкими руками в бока, притопывая правой ногой, склонив с улыбкой голову, голосом, напоминающим щебетание ласточки, начнет подбадривать:

– Так. Что сидишь? Давай поднимайся!! Иди, папа, шагай!!!

Content

Владимир Топилин
Таежная кровь

Таежная кровь

След «шакала»

Падение

Три встречи одного дня

День первый

Люсьен

День второй

Не стреляйте в мамашу-медведицу

День третий

Вкус желто-зеленой пыли

День четвертый

Чудо с косичками

Это еще не все…

Руки матери

Почему плачет Светлана?

Озеро Тагарское

Как становятся инвалидами

Первая осень

Эпилог