Георгий Степанов

ЗАКАТ В КРОВИ

Роман

Анне Михайловне Шакай посвящаю

Предисловие

Литературовед и прозаик Георгий Георгиевич Степанов относится к числу известных советских писателей. В его книгах затронуты вопросы общечеловеческого характера, идет ли речь о судьбах русской классической литературы или событиях гражданской войны и строительства социализма в нашей стране.

Первая его книга (сборник рассказов) была издана в 1940 году Курским областным издательством. А до этого он, начиная с 1932 года, систематически выступал в партийной прессе — областной, краевой, республиканской — с очерками о колхозной жизни, промышленных стройках.

В писателе Степанове прекрасно уживался художник со страстным и талантливым пропагандистом.

Будучи лектором Центрального лекционного бюро РСФСР, он неустанно десятки лет кряду выступал в различных городах страны с большими литературно-художественными докладами. Выступал не только один, но и в содружестве с такими выдающимися писателями нашего времени, как А. С. Новиков-Прибой, А. Серафимович, Вяч. Шишков, Вл. Лидин и др. Он был другом и учеником С. Н. Сергеева-Ценского и по его рекомендации принят в Союз писателей. Огромное влияние на формирование писательского таланта Степанова оказала близость с этим известным русским писателем, с которым Степанов около двух десятков лет переписывался и неоднократно встречался.

В результате Георгий Георгиевич Степанов создал замечательные художественные произведения: «День из жизни писателя», «Письма и встречи», «Дорогой длинною», «Незабываемое», «На заре туманной юности», «Закат в крови», которые ныне известны широкому кругу читателей.

К сборнику художественно-биографических рассказов «День из жизни писателя», как пишет сам автор, «хотелось бы взять эпиграфом известные строки И. С. Тургенева: „В человеческой жизни есть мгновения, в которые прошедшее умирает и зарождается нечто новое“.

В этом сборнике речь идет о Радищеве, Пушкине, Лермонтове, Некрасове, Белинском, Салтыкове-Щедрине, Чехове, Короленко, Чернышевском, Куприне, Горьком, Есенине, Блоке, Маяковском, Новикове-Прибое и Сергееве-Ценском.

Данный сборник по праву можно назвать эпопеей о классиках русской советской литературы.

Член-корреспондент АН СССР В. Щербина в предисловии к пятому изданию сборника „День из жизни писателя“, выпущенному в 1981 году в Москве издательством „Просвещение“ в качестве пособия для учащихся, дал сборнику самую высокую оценку. Он писал, что это — „не просто сборник литературоведческих очерков и рассказов“, в этой книге речь идет „не только о „звездных днях“ из жизни писателей-классиков, но и о „звездных днях“ великой русской литературы“, то есть незабываемых „поворотных вехах“, имеющих непреходящее историческое значение».

Создавая и другие шедевры мемуарного и художественно-биографического жанров, такие как «Письма и встречи» с воспоминаниями о С. Н. Сергееве-Ценском и трилогия «Дорогой длинною» о жизненном и творческом пути этого писателя — «властелина словесных тайн», как назвал его А. М. Горький, Степанов использовал многочисленные документы, в том числе свои записные книжки, куда заносил мысли, высказанные Ценским при встречах, свою многолетнюю переписку с ним, изыскания, сделанные в архивах и музеях страны, записи бесед с теми, кто хорошо знал автора «Севастопольской страды» и «Преображения России».

В небольшой по объему, но емкой по содержанию книге «Незабываемое» Степанов повествует о своих встречах с такими выдающимися писателями современности, как Маяковский, Серафимович, Гайдар, Ставский, Пришвин, Алексей Толстой, Новиков-Прибой и опять Сергеев-Ценский. В содержании очерков, вошедших в эту книгу, явственно проступает авторская позиция, которую можно было бы охарактеризовать словами древнеримского философа Сенеки: «Воспоминания о великих людях не менее полезны, чем их присутствие».

Более пятидесяти лет работал Георгий Степанов в русской советской литературе и достиг больших успехов, особенно в области художественно-биографического и мемуарного жанров.

Он показал себя и талантливым писателем-прозаиком, автором прекрасных художественных произведений. Его автобиографический роман «На заре туманной юности» был замечен литературоведами сейчас же после выхода его в свет. Знаток литературного творчества и ценитель таланта Г. Г. Степанова, кандидат филологических наук Г. И. Кинелев писал, что роман этот, «пожалуй, можно считать одним из лучших произведений, написанных на Кубани о Кубани».

Наконец, Степанов создал эпический роман «Закат в крови» — трилогию о гражданской войне на Юге России. Этот роман можно считать его вершинным произведением. Он, несомненно, станет в один ряд с лучшими произведениями писателей нашей страны, созданными на эту тему.

Главная идея романа — интеллигенция и революция. В нем философски и психологически осмыслены заблуждения русской интеллигенции в период гражданской войны, предельно ярко показано, как лучшая часть интеллигентов, с душевной музыкой воспринявшая социальную революцию, идет к обновлению России, чему служит примером один из основных персонажей романа художник Алексей Ивлев.

Воспитанник Петербургской академии художеств, талантливый живописец, он не собирался носить военную форму и оружие, но был мобилизован в царскую армию и на фронте проявил себя как храбрый офицер.

Февральскую революцию и свержение царского самодержавия он, по примеру Александра Блока, принял восторженно. О большевиках и их партии имел самые смутные представления, вычитанные из газет антибольшевистского толка. Между тем неожиданно для него разбушевался океан многомиллионной солдатской массы. Фронт развалился. Поручик Алексей Ивлев узрел в этом лишь разрушение «порядка», разгул анархии и, считая себя патриотом, покинул фронт и тайком пробрался в родной ему Екатеринодар. В числе первых офицеров он становится под белое знамя, поднятое генералами Алексеевым и Корниловым.

В качестве одного из адъютантов командующего, а затем переводчика при иностранных военных миссиях Антанты Ивлев близко знакомится с Марковым, Деникиным, Врангелем и другими белыми генералами. Он — участник Ледяного похода и других сражений на Дону и Кубани. Медленно наступает и прозрение Ивлева, разочарование в белом движении, его безысходности. Он наблюдает сцены расстрела пленных, жестокости белогвардейцев.

Процесс его психологической перестройки вполне естественен. В этом смысле характерна его картина «Юнкера стоят насмерть». В образах, созданных кистью художника Ивлева, как в фокусе, собрана вся суть «Заката в крови». На этой картине показана обреченность белого движения. Свое полотно Ивлев создает, чтобы воодушевить добровольцев белого стана на новые ратные подвиги в тот момент, когда наступление белых достигло своего апогея. Но случилось нечто неожиданное для самого художника и парадоксальное: все с неопровержимой убедительностью вдруг выявило обреченность не только юнкеров, прижатых к казарменной стене, но и всей Добровольческой армии. А получилось это потому, что художник- реалист независимо от своей воли показал правду. И прав другой художник, Иван Шемякин, находившийся на стороне красных и создавший потрясающую картину штурмана Зимнего дворца. Рассматривая ивлевскую картину, он резюмирует, что при создании своего художественного полотна поручик Ивлев начисто перечеркнут талантливо-правдивой кистью художника Ивлева. Обреченность белого движения наличествует во всех компонентах ивлевского создания. Ивлевская картина — квинтэссенция романа.

В своей исторической трилогии «Закат в крови» Георгий Степанов рассказывает в подробностях, многие из которых не были до сих пор известны широкому читателю, историю возникновения белого движения на Дону и Кубани, историю первого Кубанского похода белых офицеров во главе с генералом Корниловым на Екатеринодар и разгром корниловцев на подступах к этому городу, историю объединения сил южной контрреволюции вокруг генерала Деникина, последовавшего за этим похода на Царицын и Москву и ликвидации деникинщины.

Еще до опубликования романа ближайший соратник С. М. Кирова, активный участник гражданской войны и большой знаток ее истории П. И. Чагин, прочитавший рукопись, дал самую высокую оценку этому произведению, говоря, что через призму восприятий основных его персонажей — офицера Алексея Ивлева и молодой революционерки Глафиры Первоцвет — «видится читателям вся панорама гражданской войны — одновременно, синхронно в двух враждующих лагерях. Читаешь о происходящем и как будто смотришь в стереоскоп — видишь не плоскостное, а рельефное изображение. И самое главное — всем ясна авторская позиция, постоянно видно отношение автора и к событиям, и к героям, и к их поступкам. Автор художественными средствами показывает превосходство и торжество революционного над контрреволюционным».

Оригинальность и своеобразие романа «Закат в крови» обусловлены не только профессиональными достоинствами Георгия Степанова как художника. Автор отлично знает, о чем пишет. Он черпает множество впечатлений из закромов своей памяти. Ведь он еще юношей оказался в самой гуще событий, потрясших Россию. К его услугам и огромная мемуарная литература, богатые документы, кропотливо, можно сказать, подвижнически изученные писателем, да и сами еще живые участники гражданской войны, с которыми Степанову довелось неоднократно встречаться и беседовать. Читая роман, непрестанно ощущаешь эту первооснову, которая и придает повествованию драгоценную достоверность.

Пожалуй, можно сказать, что Алексей Ивлев последовательней и логичнее развенчивает вожаков белого движения, нежели Вадим Рощин в «Хождении по мукам» Алексея Толстого, так как до конца несет на себе крест первопоходника. Его жизненный путь ничем не облегчен, от начала и до конца глубоко драматичен, порою трагичен.

В те дни офицеров бывшей царской армии белогвардейцы называли «продавцами шпаг», вероотступниками, если они переходили на сторону красных. Ивлев не был «продавцом шпаги». Он остался в Екатеринодаре, покидаемом последними силами белых, потому что к нему пришла Глаша на два дня раньше, чем Екатеринодар был сдан героическим всадникам в шлемах с красными пятиконечными звездами, и поверил, что по-прежнему любим Глашей не только как кубанский Левитан, но и как человек. Остался, чтобы отдать не шпагу, а свой талант новой России.

Сложен и тернист был его путь к прозрению. Но такая судьба типична для многих тысяч русских интеллигентов периода гражданской войны, и особенно она трагична для тех, кто покинул Родину.

Георгий Степанов — человек большой творческой энергии — сумел создать великолепную трилогию о гражданской войне, художественное произведение глубоко исторического характера.

Прочные творческие связи с выдающимися писателями современности, беспредельная преданность отечественной классике, заинтересованность в судьбах нашей Родины на ее исторически важных поворотных пунктах, самоотверженный труд, несгибаемая стойкость в служении истине позволили Степанову вырасти в крупнейшего писателя страны.

Г. Чучмай,

кандидат исторических наук

Часть первая

ЛЕДЯНОЙ ПОХОД

Глава первая

Загляжусь в таинственную книгу

Совершившихся судеб.

Александр Блок

Поручик Ивлев стоял на часах у главного входа гостиницы «Европейской».

Низкое декабрьское солнце, по-южному яркое, но негреющее, то и дело заслонялось быстро бегущими, пухло-белыми облаками, и тогда золотые кресты большого кафедрального собора тускнели, а Новочеркасск с его широкими улицами, мощенными булыжником, с утра почти безлюдными, становился совсем сумеречным.

Приближался восемнадцатый год, не суля ничего отрадного. И может быть, оттого в быстром беге по-зимнему холодных облаков Ивлеву, охранявшему вход в штаб Добровольческой армии, чудилось что-то недоброе и он ощущал неприятный озноб.

Он приехал в Новочеркасск вслед за генералами Деникиным, Романовским, Лукомским, Эльснером, Эрдели и Корниловым, бежавшими из Быхова, где они сидели под арестом в здании гимназии. Приехал совсем недавно, семнадцатого ноября.

Все они пробирались на Дон, выдавая себя кто за рядовых солдат-дезертиров, покидающих фронт, кто за прапорщиков или, как Корнилов, — за крестьянина-беженца из Румынии с паспортом на имя Лариона Иванова.

А генерал Алексеев — бывший начальник штаба Ставки верховного главнокомандующего — находился здесь уже со второго ноября. И атаман войска Донского генерал Каледин вместе с ним радушно встречал и принимал у себя в атаманском дворце бывших быховских узников, явившихся в Новочеркасск, чтобы возглавить Добровольческую армию. Именно отсюда, с Дона, Алексеев кинул клич всему русскому офицерству: «Объединяйтесь во имя спасения родного Отечества!» — и поручик Ивлев одним из первых отозвался на него.

Сын талантливого архитектора, живописец, окончивший перед войной четырнадцатого года Академию художеств в Петербурге, он, как и большинство русских интеллигентов, восторженно встретил февральскую революцию и свержение самодержавия. К большевикам же относился иначе. Шла война с Германией, и после Брусиловского прорыва на Южном фронте миф о несокрушимости немцев был развеян. Казалось, еще одно напряжение — и кайзеровская Германия будет поставлена на колени. Керенский, Станкевич, Савинков и другие крупные политические деятели вместе со многими комиссарами Временного правительства непрерывно разъезжали по фронтам, настойчиво призывая солдатские массы во имя «революции и свободы» довести войну до победного конца. А солдаты митинговали, отказывались идти в наступление, требовали немедленного «замирения с немцем», то там, то здесь устраивали «позорное братание» с бошами.

Когда же произошел в Петрограде Октябрьский переворот, солдаты начали стихийно покидать позиции, срывать с офицеров погоны, тысячами дезертировать в тыл. Фронт развалился. Все пошло кувырком.

Видя в большевиках чуть ли не агентов германского генерального штаба, заинтересованных в поражении России и уничтожении русского государства, и боясь, что немецкие войска, воспользовавшись катастрофическим развалом военной мощи некогда великой Российской империи, не замедлят захватить Украину, Белоруссию, Петроград, Москву, Ивлев бежал из Могилева на Дон. Он, как и многие другие русские офицеры, оглушенные колоссальными событиями и напуганные безудержным анархизмом, полагал, что патриотическое чувство обязывает его вступить в алексеевскую организацию, что только она спасет родное отечество.

В дороге, чтобы не сделаться жертвой буйствующих солдат, он вынужден был выдавать себя за матроса, матерщинить, ходить в потрепанной солдатской шинели с оторванным хлястиком.

Это были страшные дни в жизни Ивлева. На его глазах подвергались дикому разгрому попутные станции, растаскивались склады с военным имуществом и поезда, в городах — магазины и лавки. В полях полыхали помещичьи усадьбы. Почти на каждой станции и каждом полустанке над офицерами учинялись жестокие расправы. Стихия анархии захлестнула, казалось ему, всю страну, и у поручика в конце концов сложилось убеждение, что если сейчас же со всей решительностью не взяться за оружие, не встать на защиту правопорядка и остатков государственности, то никто уже не спасет Россию, все будет попрано и уничтожено.

Прошло более месяца со дня возникновения канцелярии Алексеева, но охотников воевать с большевиками было еще ничтожно мало. К тому же для создания новой сколько-нибудь серьезной армии требовались значительные средства, а их не удавалось получить ни из Петрограда, ни из Москвы, ни из Киева.

Два раза в сутки в Новочеркасск приходил со стороны Москвы пассажирский поезд, переполненный беженцами — помещиками средней полосы, столичными фабрикантами и заводчиками, но офицеров среди них почти не было.

Донские казаки, призванные Калединым, за исключением нескольких сотен, разбрелись по станицам, хуторам, и напрасно к ним взывали из Новочеркасска.

Солдатские и матросские эшелоны надвигались на Ростов, Таганрог, угрожали Новочеркасску. Еще первые добровольческие части не оперились, а уже нужно было посылать их на станции Миллерово, Батайск и Торговую. В частых и горячих перестрелках с красногвардейскими отрядами они быстро таяли, и атаман Каледин, не находя должной поддержки со стороны донских казаков, обращался за помощью к местным гимназистам, реалистам, кадетам, которых донской офицер Чернецов организовал в боевой отряд.

Мальчики… Только они, не знающие, что такое война, и мечтающие о подвигах, еще охотно брались за оружие и отправлялись со своим молодым командиром Чернецовым в холодных товарных вагонах на дальние участки обороны. И почти каждый день с колокольни пятиглавого войскового собора раздавался звон похоронного колокола.

Первых убитых провожал сам атаман. За гробами шли роты юнкеров, духовые оркестры.

Теперь же, когда убитых стали привозить слишком часто, за простыми траурно-черными дрогами угрюмо плелись только близкие родственники.

Не то от студеного ветра, вздымавшего пыль и поземку, не то от удручающих раздумий Ивлев озяб и принялся постукивать носками сапог о каблуки.

Был десятый час утра — время, когда в канцелярию Алексеева приходили генералы и офицеры.

Корнилов, приехавший в Новочеркасск позже всех быховских узников, лишь шестнадцатого декабря, то есть всего неделю назад, сразу же взял за правило приходить в гостиницу раньше всех и неизменно в сопровождении своего адъютанта-текинца, корнета Разак-бека хана Хаджиева.

Вот и сейчас, в длиннополой шубе с белым воротником и в высокой серой барашковой шапке, опираясь на палочку, он появился из-за угла здания.

Ивлев выпрямился. Еще когда генерал находился под арестом в Быховской женской гимназии, поручик привозил ему секретные письма от главковерха Духонина, а потом вместе с полковником Кусонским добыл в Могилеве паровоз для побега из Быхова генералам Маркову и Романовскому. Ивлев же снабдил Корнилова поддельным удостоверением личности.

Подойдя к крыльцу гостиницы и узнав Ивлева, Корнилов приветливо заулыбался косыми киргизскими глазами.

— Вы несете караул?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

Ивлев прямо поглядел в смугло-коричневое лицо и узкие глаза генерала.

— Передайте начальнику караульной службы, — обратился Корнилов к хану Хаджиеву, — чтобы поручика Ивлева больше не обременяли дежурствами у входа в гостиницу. Отныне он будет, как и вы, моим адъютантом.

Вслед за Корниловым в двуконной коляске подъехал Алексеев. В последние месяцы, после отъезда Ставки, он заметно постарел. Видимо, октябрьские события основательно потрясли его. Теперь он часто хворал, страдал от приступов бронхита, ходил по городу в длинном коричневом пальто, в остроносых ботинках странного фасона. Синие брюки были всегда подвернуты. На голове неловко сидела мягкая, причудливо вогнутая шляпа. На шее чернел небрежно завязанный шелковый галстук.

Алексеев ежедневно являлся в канцелярию и до глубокой ночи просиживал в ней, ведя тайную переписку с французскими и английскими послами, с доктором Масариком, русскими политическими деятелями, в частности со Струве и знаменитым террористом-эсером Борисом Савинковым. А позавчера даже принял Керенского, который, бежав из Гатчины, вначале скрывался в районе Луги в избе лесника Болотникова, позже в Новгороде, в Москве, у своего друга Фабрикантова, где успел тщательно отредактировать стенограмму собственных показаний по делу «мятежного» генерала Корнилова для одного частного издательства, решившего издать их. Боясь, что большевики нападут на его след и арестуют его, Керенский укатил в Вольск, а оттуда — сюда. Он был убежден, что Каледин и Алексеев не обойдутся без него как широкопопулярного идейного вождя.

Полагая, что Корнилов вышел из игры и здесь его нет, Керенский был полон самых химерических планов. Кстати, будучи в Вольске, он успел кое о чем столковаться с командованием чехословацкого корпуса.

Ивлев и раньше видел Керенского. Как и прежде, тот был в военной куртке без погон, но в темных очках, скрывавших его маленькие, будто не смотрящие на собеседника и тем не менее зоркие глаза. Дымчатые очки с выпуклыми стеклами совсем меняли выражение его утомленного пергаментного лица.

Невзирая на пережитые передряги, Керенский сейчас выглядел более крепким, чем в пору его наездов в Могилев, в Ставку.

Место своего проживания в Новочеркасске он скрывал решительно от всех, по улицам пешком не ходил, а только ездил в фаэтоне с поднятым верхом, пряча лицо в воротник шинели. Каледин и Алексеев о приезде к ним Керенского умолчали, хотя поначалу не отказали ему в аудиенции.

Узнав, что Корнилов ставится во главе вновь создаваемых формирований и что Борис Савинков тоже здесь, Керенский со свойственной ему красноречивостью пытался убедить Алексеева в необходимости начинать дело под правительственным флагом и обещал сговориться с Савинковым о крепком тройственном союзе, чтобы вместе повести Добровольческую армию, а потом и Россию по тому пути, который наметил Алексеев.

Он искренне сожалел, что своей полной и неожиданной победой над мятежным генералом Корниловым наголову разбил и себя самого и тем самым дал похоронить «февраль». Сейчас он клятвенно заверял, что всеми силами души и сердца будет способствовать восстановлению репутации Корнилова. Ему все еще казалось, что его имя не утратило прежней магической притягательности.

Но одинокий эгоцентрист и прожженный террорист Савинков, любивший Корнилова и стремившийся к внутреннему сближению с ним, всем существом презирал Керенского и не шел ни на какие переговоры. А Корнилов уж никак не мог простить Керенскому того, что он вместо Ленина арестовал его, Корнилова, и заточил весь штаб Верховной ставки в Быховской гимназии.

«Какая же безумная и роковая слепота напала на Керенского! — думал Ивлев. — Если бы он не объявил Корнилова главою реакции и изменником революции, если бы впустил Дикую дивизию Крымова в Петроград, то дезертиры и анархисты не разгулялись бы. Большевизм создать не способен ничего. Если при князе Львове и Керенском великая страна, раскинувшаяся на десятки тысяч квадратных верст, стала страной бездействия и слабоволия власти, то при большевиках она окончательно утонет в анархической стихии. Удивительно, что Корнилов не вздернул на фонарном столбе Керенского. Ведь тот пустил и армию под откос, и всю Россию. Вчера Керенский исчез из Новочеркасска: очевидно, поняв, что во второй раз ему не обмануть ни Савинкова, ни Алексеева, ни Корнилова, ни Каледина…»

Справа от крыльца остановилась коляска. Ивлев выпрямился и крепче прижал ствол винтовки к ноге.

Молодой подтянутый офицер в чине штаб-ротмистра с ярко блестящими глазами и энергичным лицом — сын Алексеева — первым спрыгнул с коляски и, подав руку отцу, помог ему сойти на тротуар.

— Доброе утро, поручик! — Генерал кивнул Ивлеву, а сын его, проходя в гостиницу, по-дружески улыбнулся.

Верхом на разгоряченных вороных конях к штабу лихо подскакали два горских князя. Кривоногие, в черных черкесках, серых папахах, с хищными горбоносыми лицами, похожие один на другого, как родные братья, они быстро пробежали в вестибюль.

Ивлев с ненавистью поглядел им вслед. Прохвосты, авантюристы. Обещают Алексееву тридцать тысяч горцев, но требуют от него вперед пятьдесят тысяч рублей. А в кассе Алексеева и трех тысяч нет.

Мимо гостиницы в сопровождении двух пожилых прапорщиков, звеня шпорами, прошел высокий, в пенсне на длинном, вздернутом носу, полковник Неженцев, недавно прибывший в Новочеркасск во главе Георгиевского полка в составе четырехсот офицеров.

Блестя желтыми крагами и щегольским желтым кожаным пальто, на улицу вышел Борис Суворин в автомобильном кепи. Спортсмен, страстный любитель конских скачек, бойкий журналист, бывший редактор газет «Новое время» и «Вечернее время», он приехал сюда по приглашению Алексеева создавать противобольшевистскую прессу.

В нескольких шагах от Ивлева Суворин столкнулся лицом к лицу со своим тезкой Борисом Савинковым — изящным человеком среднего роста, одетым в хорошо сшитый серо-зеленый френч с не принятым в русской армии стояче-отложным высоким воротником. Обменявшись с ним крепким рукопожатием, Суворин тотчас же весело и оживленно проговорил:

— А я, Борис Викторович, шел к вам в «Золотой якорь». Но, как говорят, зверь на ловца бежит! Вернусь с вами в канцелярию.

«Нет любви, нет мира, нет жизни. Есть только смерть», — вспомнил Ивлев слова Жоржа из савинковского «Коня бледного» и подумал: «Пожалуй, в этих учреждениях — весь Савинков. Недаром, будучи главой террористической организации, он всегда брал на себя самые рискованные поручения. Не включись он в политику и заговоры, из него получился бы автор своеобразных по мироощущению и стилю произведений. Ведь он говорит и пишет короткими, чрезвычайно энергичными фразами, словно вколачивая гвозди. А его готовность к риску, вероятно, предопределена склонностью не забывать о смерти и верой, что смерть неумолимо владычествует над всем живущим в мире. Нахрапистый и дерзкий, он стал бы диктатором, если бы Корнилову удалось ввести в Петроград дивизию генерала Крымова. Для такой роли у него хватает и честолюбия, и дара повелевать людьми. Да, можно думать, если бы Савинков, Корнилов и Керенский сумели вовремя проникнуться взаимным доверием, то Октябрю труднее было бы сменить февраль».

Говорили — Ивлев сам слышал это от одного из юнкеров Николаевского кавалерийского училища, — что свой последний террористический акт Савинков совершил совсем недавно — в сентябре.

Он присутствовал во время тяжелого и бурного объяснения Керенского с генералом Крымовым. Генерал, возмущенный изменой главы Временного правительства Корнилову, вгорячах со всего размаху врезал сокрушающую по силе пощечину Керенскому. Керенский, спасаясь от второй пощечины, юркнул под письменный стол.

Крымов, стремясь достичь физиономии премьера, наклонился, а в эту минуту сзади с револьвером в руках бесшумно подкрался Савинков. Раздался выстрел, и Крымов, предательски пораженный в спину, упал ничком на пол. Савинков еще раз выстрелил ему в затылок. В кабинет Керенского вбежали юнкера Николаевского кавалерийского училища, которые несли караул.

Савинков, ничего не говоря, быстро вышел из комнаты, а Керенский, уже выбравшись из-под стола и пряча ладонью распухшую щеку, невнятно лепетал: «Господа юнкера, господа… вот видите, какая неожиданность… Генерал только что покончил с собой…»

И это утверждение Керенского мгновенно было узаконено соответствующим медицинским свидетельством и вошло в историю.

Юнкерам, вбежавшим в комнату на выстрелы и видевшим огнестрельные раны в спине и затылке Крымова, если бы они и стали распространять свои впечатления о «самоубийстве» корниловского генерала Крымова, в ту пору никто не поверил бы, как не верят и теперь, когда один из них рассказывает о последнем террористическом акте Бориса Савинкова. А если бы и поверили, то вряд ли Корнилов стал бы судить и казнить знаменитого террориста, поскольку он обязуется вести борьбу с большевиками не на жизнь, а на смерть.

В вестибюль быстро прошел высокий, худой князь Львов, мельком взглянув на Ивлева. Неделю назад он приехал, прося у Каледина убежища, бил себя кулаками в грудь: «Это я сделал революцию и убил царя и всех… всё я! Меня ослепила вера в мудрость русского народа. Поэтому я поначалу прекраснодушно принимал стихию революции за подъем народного творчества. Я сделал роковую ошибку — отдал в руки Керенского судьбу России и тем самым обрек на гибель великие возможности февральской революции. При Керенском правительство было, но власти не было. Было бездействие власти. Оно фактически поощряло анархию».

Ивлев переступил с ноги на ногу и подумал: «Все теперь клянут себя за «прекраснодушие» и бегут на Дон, надеясь из осадков прошлого попасть в новый посев. Веялка времени относит их дальше и дальше…»

Вдруг в парадные двери стремительно прошмыгнул небольшого роста небритый солдат в грязной, измятой шинели, в продранной солдатской шапке, насунутой на самые глаза.

Ивлев бросился вслед за ним:

— Стой, служивый! Куда?

— В штаб! — твердо ответил солдат и решительно двинулся в глубь вестибюля.

Ивлев бесцеремонно схватил солдата за плечо:

— И все-таки я тебя не пущу!

Солдат обернулся и задорно сверкнул глазами:

— И все-таки я генерал Марков и в штаб пройду!

Да, это был он. Тот самый отчаянный Марков, под командованием которого пришлось Ивлеву служить в тринадцатом стрелковом полку Железной бригады. Но как заросло медной щетиной моложавое, худое, нервное лицо с резкими чертами! Как глубоко ушли под лоб темные глаза! По-видимому, дорога из Быхова выдалась ему не из легких.

— Ну, слава богу! — изумленно и обрадованно воскликнул Ивлев. — Мы-то потеряли надежду дождаться вас, ваше превосходительство!

— А я, расставшись с генералом Романовским, задержался в Ростове у родственников, — объявил Марков, узнав Ивлева. — Рад видеть однополчанина. А где генерал Алексеев?

— Подниметесь на второй этаж. Он там, в девятнадцатом номере.

Неожиданное появление Маркова глубоко взволновало Ивлева.

Еще будучи полковником, этот генерал командовал тринадцатым стрелковым полком. Во время боев с австро-венграми его можно было встретить на самых передовых участках фронта и в какое угодно время.

Однажды под вечер он появился возле окопов, занятых ротой Ивлева. Околица небольшого польского села впереди была в руках австрийцев. Из-за сильного ружейного огня нельзя было поднять головы. Марков шел по полю с двумя ординарцами.

— Извольте, господин полковник, спуститься в окоп! — закричал Ивлев. — Здесь ходить нельзя!

— Почему нельзя?

— Подстрелят, ваше высокоблагородие!

Марков спокойно поднес к глазам бинокль. Несколько пуль пропело над его головой. Оба ординарца, не выдержав огня, проворно спустились в окоп, а Марков, не двигаясь с места, внимательно разглядывал позиции противника.

— Ей-ей, всадят в него зараз всю обойму! — беспокоились солдаты.

«Да, убьют, непременно убьют!» — решил Ивлев и приказал роте открыть ответный огонь.

А Марков, опустив бинокль, стал у тонкой кудрявой березки и закурил. И, точно испытывая судьбу, не отошел от березки, покуда не докурил папиросы.

Когда же наконец он скрылся в ближайшем блиндаже, Ивлев облегченно вздохнул:

— И как только бог его миловал?!

— Так это же полковник Марков! — снисходительно бросил один из прапорщиков-ординарцев, как бы изумляясь незнанию Ивлева.

При этих воспоминаниях грустные раздумья, недавно владевшие Ивлевым, сменились радостной уверенностью, что если такие генералы, как Марков, возглавят Добровольческую армию, то многие офицеры потянутся в ее ряды… Храбрые полководцы обращают армию в огненный горн, где Выковываются крепкие, как сталь и алмаз, солдаты.

Утреннее солнце выбралось из-за разлохмаченных белых облаков. В лучах его ярко засияли золотые кресты войскового собора. Ветер как будто утих, потеплел. В перспективе посветлевшей улицы, вдруг ставшей шире и просторней, показалась сотня донских казаков на отличных рыже-гнедых конях.

Впереди сотни, на сером в яблоках коне, гарцующем на ходу, ехал двадцатисемилетний есаул Василий Чернецов, ставший в последние дни самым популярным офицером в Новочеркасске.

Его слова «Я люблю красивую жизнь и строю ее по-красивому» сделались девизом многих новочеркасских гимназистов и реалистов, вступивших в отряд донских добровольцев.

На улицу вышел начальник караула с разводящим офицером и, сняв Ивлева с поста часового, объявил:

— Поручик, вы освобождены от несения караульной службы. Приказом командующего зачислены в его адъютанты!

* * *

В общежитии на Барковой улице, в доме № 26, где жил поручик Ивлев, некоторые офицеры мало что знали о генерале Маркове. Видя, что они не разделяют восторга по поводу его прибытия, Ивлев рассказал им об этом человеке.

— Кстати, если бы не Марков, — подчеркнул Ивлев, — то я, наверное, окончил бы Академию Генерального штаба…

— А когда вы успели побывать в этой академии? — заинтересовался рябой усатый капитан Дюрасов.

— Летом шестнадцатого года я был туда направлен прямо с фронта, — ответил Ивлев, — а осенью того же года Марков, уже будучи начальником штаба Кавказской армии, был вызван в эту академию для чтения лекций по общей тактике.

Ивлев закурил, потом откинул со лба непокорную прядь светло-соломенных волос и припомнил:

— Марков читал лекции вовсе не так, как профессора академии. Будучи боевым генералом, он строил лекции на фактах и примерах идущей мировой войны. Особенно много и живо рассказывал об операциях под Творильней, Перемышлем, Луцком… Эти операции выполнялись его Железной бригадой…

— Так, значит, Марков закадычный друг Антона Ивановича Деникина, — сразу же сообразил бледноликий, задумчивый поручик Виктор Долинский.

— Да, Деникин был командиром Железной бригады и жил с Марковым душа в душу. Даже представил его как начальника штаба к Георгиевскому кресту и золотому оружию.

— Но почему Марков помешал вам окончить академию? — спросил Долинский.

— А в георгиевский день на празднике в академии Марков по требованию молодежи произнес речь, в которой были, насколько я помню, примерно такие слова: «Знаете, господа, хотя я здесь призван уверять вас, что ваше счастье за письменным столом, в военной науке, но, честно говоря, я не могу, это выше моих сил. Нет, ваше счастье в геройском подвиге, в военной доблести, ваше счастье в седле, на спине прекрасной боевой лошади! Идите туда, на фронт! Там, среди рева орудий и свиста пуль, ловите свое счастье!.. Нет выше блага, как пожертвовать собственной жизнью, отстаивая отечество. Я, например, настоятельно прошу начальство академии освободить меня от профессорства и отправить на фронт!» Речь, конечно, была принята молодежью с восторгом, — продолжал Ивлев. — А начальство, убедившись, что Маркова не удержать в академии, вскоре отпустило его. И он сразу же получил пост начальника штаба Западного фронта, а затем, с переходом Деникина на Юго-Восточный фронт, — тоже пост начальника штаба…

Долинский весело глянул на Ивлева:

— Значит, и вы тогда последовали примеру Маркова?

— Не я один, очень многие офицеры.

Глава вторая

В канун встречи Нового, 1918 года атаман Каледин послал Ивлева с запиской на квартиру Корнилова.

Темнело по-зимнему быстро. Косо, по ветру, летел снег, и под ногами курилась поземка. На окраине города на улицах фонари не зажигались.

Было пасмурно и безлюдно.

Желая поскорей возвратиться в общежитие на Барковую улицу, чтобы встретить Новый год в обществе Долинского — тоже адъютанта Корнилова, Ивлев торопился.

В полутораэтажном доме войскового старшины Дударева на Ермаковском проспекте, где Корнилов с женой, дочерью Натальей и семилетним сыном Юрием снимал двухкомнатную квартиру, все ставни были уже закрыты.

Ивлев поднялся на узкое крылечко, стряхнул с фуражки снег, негромко постучался. Почти тотчас же из сеней откликнулась Таисия Владимировна, жена Корнилова.

— A-а, поручик! — приветливо воскликнула она, распахнув двери в маленькую прихожую, едва освещенную крошечной керосиновой коптилкой. — А я только что наготовила новогодних пельменей. Раздевайтесь. Проходите.

Звякнув шпорами и сняв фуражку, Ивлев поцеловал тонкую руку низкорослой, грузной Таисии Владимировны, еще пахнущую тестом и мукой.

— Простите, а могу я знать, где Разак-бек хан Хаджиев?

— Он пошел проводить Наталию Лавровну с Юрочкой на новогоднюю елку в Мариинский институт…

Таисия Владимировна пригласила Ивлева пройти в комнату.

Там за круглым столом, покрытым клеенкой, сидели Корнилов, Алексеев, полковник Неженцев и Марков, уже одетый в офицерскую тужурку с генеральскими погонами.

Ивлев начал было по всем правилам приветствовать генералов, но Корнилов запросто перебил:

— Добрый вечер, поручик! Что у вас?

Ивлев передал записку атамана.

Развернув лист глянцевой бумаги, еще с царским орлом, просвечивающим сквозь нее, Корнилов сказал:

— Каледин приглашает на встречу Нового года. Пойдемте, господа!

— Я не прочь! — отозвался Марков. — После долгого пребывания вне нашей среды я буду теперь как бы вновь рождаться на свет.

— Я пойду домой спать. — Алексеев старчески закашлялся и старательно протер носовым платком очки.

— Тогда и я не пойду, — решил Корнилов, взглянув на Таисию Владимировну, торжественно вносившую блюдо пельменей. — Садитесь, поручик!

— Спасибо! Я сыт…

— Нет, садитесь, — приказал Корнилов. — У нас пельмени особые, традиционные… Вы знаете, я сын каракалинского казака из Западной Сибири.

— Кстати, господа, — подхватила Таисия Владимировна, улыбаясь светло-голубыми поблекшими глазами, — имейте в виду: в одном из пельменей — гривенник. Кому попадется он в канун Нового года, тому предстоящий год непременно принесет счастье.

Ивлев сел за стол между полковником Неженцевым и Таисией Владимировной.

— Я, господа, не суеверен, — весело проговорил Корнилов. — Но помню: один усть-каменогорский казак, приятель моего отца, ел у нас под Новый год пельмени тоже с запрятанной монетой. Она попалась ему, и он в том же году нашел золотой самородок с кулак величиной, а потом обнаружил золотой песок. Разбогател баснословно.

— Ну, нам не богатеть, а с большевиками в восемнадцатом году покончить надо, — сказал Алексеев, нанизав на вилку два пельменя.

— Итак, значит, загадали на гривенник! — засмеялся Марков. — Если он хоть кому-нибудь попадется из нашей компании, мы удачно разделаемся с совдепией.

«Кому-нибудь непременно достанется, — подумал Ивлев, — но лучше — если бы Корнилову».

По-видимому, никто не придавал серьезного значения гаданию, и все ели пельмени весело, поминутно перебрасываясь шутками.

— Как хорошо было встречать Новый год в доброе старое время, — проговорила Таисия Владимировна. — Сколько было уверенности, что он будет таким же ровным, благополучным, как и прошедший. А сейчас даже жутко думать о завтрашнем дне.

— Да, пожалуй, любой нынешний денек вмещает в себе в сто крат больше опасностей, чем иное прежнее десятилетие, — согласился Алексеев и, увидев, что на блюде не осталось пельменей, положил вилку. Вскоре и другие, очистив свои тарелки, вопрошающе воззрились на Таисию Владимировну: где же обещанный гривенник?

Она в недоумении пожала плечами.

— Это вам, Сергей Леонидович, попался, — полушутя обратился к Маркову Корнилов. — Вы же очень везучий человек.

— И все-таки, Лавр Георгиевич, его у меня нет.

— Неужели кто-нибудь с маху проглотил счастливую монетку? — Неженцев снял с носа пенсне и засмеялся.

— В самом деле, куда же он делся? — обеспокоилась Таисия Владимировна и, поднявшись из-за стола, пошла на кухню.

А через минуту, вернувшись, обескураженно положила на стол гривенник.

— Представьте, господа, такой конфуз: монета выпала. Вероятно, я недостаточно крепко залепила ее.

Все молча опустили головы и затихли: всеми вдруг овладело предчувствие чего-то недоброго.

— Ну что же, господа, приуныли? — заметила Таисия Владимировна и стала уверять, будто всякие гадания под Новый год никогда не сбывались.

— Да, господа, — живо подхватил Марков, — для нас, военачальников, допускать существование каких-то независимых от нас сил — все равно что предаваться трусости. Мы должны руководствоваться при любых обстоятельствах лишь голосом разума.

На улице гуще, чем вечером, валил снег. Ветер гнул тополя и гудел в телеграфных проводах. Сильно курилась поземка. Идти против ветра, глубоко увязая ногами в зыбучих сугробах, было тяжело.

Ивлев поднял воротник и, пряча лицо от ветра, поглубже засунул руки в карманы шинели.

«Суеверие всегда источник страха, а почва для произрастания суеверия — это слепая вера в чудо», — думал он, стараясь настроить себя на боевой лад. Однако неизвестность будущего никогда не рисовалась столь зловеще, как сейчас.

Ивлев прибавил шагу. Смогут ли Алексеев и Корнилов собрать достаточно сил, чтобы отстоять хотя бы Дон и Кубань? Приток добровольцев почти прекратился. Связь с Киевом прервалась. Никаких денежных средств из Москвы не поступает. Все ближайшие узловые станции в руках красногвардейцев. Атаман Каледин нервничает, деньги из Донского банка отпускают скупо. Офицеры-добровольцы даже в чинах полковников и подполковников из-за отсутствия солдат вынуждены сами выполнять обязанности рядовых чинов. Нет, что ни говорили бы, а восемнадцатый год может действительно оказаться роковым.

Поручик сгорбился и даже внутренне как-то съежился. Особенно испортилось настроение, когда в общежитии не оказалось никого из офицеров. Ивлев, не снимая шинели, прошел в конец полутемного коридора и стал у окна, за которым не было видно ни зги…

* * *

В ту самую пору, когда в Новочеркасске, на полутемной Ермаковской улице, в небольшом доме старшины Дударева при тусклом свете керосиновой лампы Алексеев, Корнилов и Неженцев по-заговорщицки вполголоса обсуждали свои планы, в Петрограде, на Выборгской стороне, на Симбирской улице, в здании бывшего Михайловского училища, в колоссальном актовом зале, ярко освещенном громадой хрустальных люстр, Владимир Ильич Ленин, уверенно чеканя слова, говорил:

— Товарищи! Вот уже полчаса, как мы живем в новом году! Наверное, это будет очень трудный и очень суровый год. Мы это можем предвидеть по бешеным нападкам на нас со стороны контрреволюции как внутренней, так и внешней. Но мы твердо убеждены, что ни господам Калединым, готовящимся подавить молодую Советскую Республику силой оружия, ни господам рябушинским, стремящимся мешать нам саботажем, не удастся осуществить свою «священную» миссию. Будущее за нами! Мы победим… Ни тени сомнения в этом!..

Темные, чуть прищуренные глаза Владимира Ильича, казалось, вглядывались в даль новой эры, видели ту силу, которая росла, силу масс, гигантский запас энергии революционных сердец…

…Алексеев, находясь в Новочеркасске на Дону, далеко от центра России, за долгий месяц с трудом зазвал в добровольческую организацию всего лишь несколько сот юнкеров и офицеров. А в один лишь предновогодний вечер в Михайловское училище пришло в три раза больше питерских рабочих и солдат-красноармейцев, чем за месяц — юнкеров и офицеров в столицу Дона. Помимо Петрограда с трехмиллионным населением в красном строю уже пребывали и Москва, и Киев, и Харьков, Нижний Новгород, Саратов, Царицын, Екатеринбург, Томск, Иркутск — словом, все большие и малые губернские и уездные города Центральной России, Украины, Сибири, Урала, Поволжья, Дальнего Востока. Всюду реяли красные знамена и власть перешла в руки Советов. Только в Новочеркасске да Екатеринодаре на Кубани копошились маленькими отрядами алексеевские и корниловские офицеры.

В ведении Смольного оказались не только все города, но и их промышленные предприятия, все железные дороги с десятками тысяч классных пассажирских и товарных, грузовых вагонов, паровозами, все речные пароходства с паровыми судами и баржами, оба военно-морских флота — Балтийский и Черноморский, с их дредноутами, крейсерами, миноносцами, броненосцами и подводными лодками. А у атамана Каледина на Дону оставалось всего лишь пять паровозов с сотней изношенных вагонов, ни одного бронепоезда.

Владимир Ильич не мог не знать этого. Уверенно говорил о неисчислимых возможностях Совета Народных Комиссаров.

Когда он окончил речь, группа молодых рабочих схватила его на руки и под восторженные выкрики начала вместе с ним качать и Крупскую, сидевшую на стуле.

Оркестр духовой музыки грянул «Марсельезу», и выборжцы громко и дружно запели.

Владимир Ильич тоже пел, стоя среди членов Выборгского районного комитета партии, районного Совета и командиров красногвардейских отрядов, уезжавших на фронт для ликвидации калединщины.

Рабочие, молодые женщины, девушки, матросы-балтийцы, солдаты-фронтовики пели звонкими, сильными голосами. В их пении слышалось столько удали, воодушевления, силы, решимости, что казалось — они сейчас все готовы идти в бураны, метели, вихри враждебные, крушить любые преграды.

А после люди толпились у буфетных стоек и столов, пили морковный чай без сахара (вина и в помине не было), и все равно всеми владело веселье, все были пьяны торжеством силы, общим подъемом, радостью единения с вождем, пришедшим вместе с ними встречать Новый год.

День 31 декабря с утра и до самого вечера, как и все предшествующие дни после свержения Временного правительства, был у Ленина плотно заполнен делами, встречами с ответственными работниками наркоматов. За минувший день немало пришлось рассмотреть важных вопросов и принять серьезных решений.

Шел уже второй час ночи. Предстояло еще ехать с Выборгской стороны по улицам, не расчищенным от снега (почти трое суток без перерыва дул ледяной ветер при морозе в тридцать градусов).

Однако Владимир Ильич говорил Крупской и стоявшему возле нее своему бывшему ученику по партийной школе Лонжюмо, ныне секретарю Выборгского райкома Ивану Денисовичу Чугурину, что еще никогда так хорошо не встречал ни одного года в жизни…

Оркестр заиграл вальс. Посреди зала, там, где прежде танцевали юнкера и офицеры с воспитанницами Института благородных девиц, теперь закружились молодые работницы выборгских фабрик с матросами, солдатами и рабочие с женами.

В Петрограде было голодно, холодно, а здесь искрилось неподдельное веселье.

К Владимиру Ильичу подбежала разрумянившаяся от танца темноглазая, тонкая девушка и простосердечно предложила:

— Владимир Ильич, пойдемте танцевать!

Из-за шума вокруг, громовых раскатов музыки Ленин не сразу расслышал девушку. И только после того, как она, смутившись, повторила приглашение, он удивленно округлил глаза и улыбнулся:

— С удовольствием бы, но, к сожалению, не умею вальсировать. За меня с вами потанцует Чугурин, товарищ молодой и танцористый. — Владимир Ильич взял девушку за тонкую кисть длинной руки и подвел к секретарю райкома: — Иван Денисович, выручите меня, потанцуйте с этой славной девушкой.

Глядя, как ловко подхватил девушку и закружился в паре с ней рослый, плечистый Чугурин, Владимир Ильич довольно улыбнулся.

«Нет ничего удивительного или необычного, когда пляшут и поют итальянцы или испанцы под теплым и светлым небом, под развесистыми ветвями пальм и платанов, на берегу южного лазурного моря, — думал он. — Удивительно, когда веселится народ под ледяным северным небом, в стране, скованной стужей. Или вот сейчас в Питере, в котором ни вина, ни пива, ни даже пшеничного хлеба. Ничто не может истребить в русском народе его жизнерадостную натуру. Поди, сейчас и в Шушенском идет пляс…»

Во втором часу ночи Владимир Ильич простился с устроителями новогодней встречи и покинул Михайловское училище.

По питерским улицам еще вольготней разгуливал ледяной ветер, редкие фонари раскачивались. Всюду на мостовой белели косые, высокие сугробы. От шофера требовалось немало искусства и ловкости, чтобы вести автомобиль между снежных бугров, по сплошь обледенелым торцам мостовой.

Ветер прорезывался сквозь щели внутрь автомобиля, обжигая лица стужей. Надежда Константиновна на холодном кожаном сиденье зябко вздрагивала и прижималась к плечу Владимира Ильича.

— Очень хорошо, очень славно, что мы встретили Новый год среди выборгских рабочих и красногвардейцев!

— Да, — подтвердил Ленин. — Да, очень хорошо!

Глава третья

Уже в первые дни восемнадцатого года Добровольческая армия спешно перебазировалась вместе с алексеевской канцелярией из Новочеркасска в Ростов, откуда было сподручней руководить добровольческими батальонами, державшими фронты у Батайска, Таганрога и под Хопром.

Бои шли на станциях Неклиновка, Рженое и за Матвеев Курган. Отряды красных наседали со всех сторон. Георгиевский полк под командованием полковника Неженцева, брошенный под Таганрог, едва сдерживал эшелоны солдат, рвущихся к Ростову.

Нужны были пополнения. Отдел записи в Добровольческую армию почти ежедневно расклеивал в Ростове на стенах домов, заборах, в окнах магазинов сотни белых листков, горячо призывавших всех офицеров вступать в ряды армии. Но какая-то неведомая рука с поразительной настойчивостью срывала эти листки. Торопливо и кое-как изодранные, они клочьями жалко и беспомощно свисали, развеваясь на ветру, а полоски бумаги трепетно и тщетно взывали к прохожим.

По данным канцелярии Алексеева, в Ростове было не менее десяти тысяч офицеров, но только единицы записывались в добровольцы.

Корнилов хотел ехать в Ростов 14 января специальным поездом, и в этот поезд уже погрузились со всем имуществом штабные чины. Однако за час до отправления кто-то из сотрудников контрразведки через начальника штаба генерала Лукомского убедил Корнилова выехать лошадьми под эскортом полковника Глазенапа и текинцев.

Ивлев и другие офицеры штаба поехали поездом.

Верстах в двадцати от Новочеркасска вагон первого класса, который предназначался для Корнилова, на ходу загорелся. Видимо, кто-то из железнодорожных рабочих, связанных с большевистским подпольем, подсыпал песку в буксы. Пришлось остановить состав среди заснеженного поля, офицерам выйти из поезда и тушить огонь.

Поезд потом шел страшно медленно.

Ивлев все время сидел у окна, из-за стекла которого остро тянуло холодом степного заснеженного простора.

Вагон не отапливался, но оттого, что в нем находилось довольно много офицеров, было душно и сизо от табачного дыма.

Ивлев то и дело протирал вспотевшее стекло ладонью, напряженно вглядывался в мглистые поля, глубоко изрезанные оврагами, крутыми косогорами и глинистыми откосами.

Кудлатые султаны темнобархатного дыма, смешиваясь с белыми клубами пара, неслись вдоль вагонов, пряча за собой телеграфные столбы, облепленные с одной стороны снегом, провода, белую поверхность реки, скованной льдом.

Ивлев почти ни на минуту не забывал, что сейчас этот состав из желтых и зеленых классных вагонов — наверное, единственный поезд в России, в котором, пользуясь купе и полками, ехали русские офицеры с погонами на плечах, Георгиевскими крестами на френчах, с кокардами на фуражках. И может быть, потому поезд представлялся каким-то особенно маленьким и навевал на его временных обитателей невеселые раздумья.

В самом деле, почти все офицеры, ехавшие в вагоне, замкнулись, угрюмо молчали и неимоверно много курили. Ивлев тоже не выпускал папиросы изо рта.

«Мало нас, мало! — думал он. — Но если устремим силы в одну точку, не поддадимся малодушию, то, быть может, сделаем много. Отчизна ждет от нас великого подвига, и подвиг этот должен быть свершен».

Подъезжая к Ростову, вспомнил он, как месяц назад, девятого декабря, первый сводный отряд добровольцев выехал из Новочеркасска и, высадившись из холодных вагонов товарного поезда, двинулся отсюда на Ростов. Отряд, состоявший всего из ста офицеров и юнкеров, тут же ринулся к Балабановской роще, и почти у самого города завязался бой с красногвардейцами.

Это был первый бой. Он не принес победы…

Ивлев прижался лбом к холодному оконному стеклу, стараясь разглядеть знакомую местность.

«Пройдет время, — думал он, — и все участники первой вооруженной схватки под Ростовом рассеются по земле, и потом ни один историк не восстановит сколько-нибудь достоверно, как происходила первая битва за Ростов, как на юге России разгоралась великая русская междоусобица».

Ивлев тяжело вздохнул. В памяти его ожили эпизоды второго боя за Ростов, разыгравшегося несколько позже, двенадцатого декабря, на пустырях и в оврагах между станицей Александровской и Нахичеванью.

В ту пору снег еще не выпал, и степь за Нахичеванским оврагом, но которой передвигались жиденькой цепью, была изжелта-серой. И здесь, где железнодорожные пути круто изогнулись, уходя в выемку высокого глинистого бугра, телеграфные столбы стояли с оборванными проводами. Вдали, точно так же, как сейчас, уныло и тускло желтел песчаный берег Дона, а за рекой темнели пашни. Из-за поворота реки, скрытый от глаз офицеров, стрелял тяжелыми снарядами большевистский пароход «Колхида».

Запомнились бесконечная лента серых глухих заборов нахичеванских складов, пакгаузов, кирпичных заводов, мертвые фабричные трубы и далекие купола церкви.

Огромный овраг отделял офицеров от красногвардейцев. Густо летели пули, на склонах оврага рвались снаряды, посылаемые «Колхидой». Впервые тогда Ивлев с особым чувством тоски прислушивался к свисту большевистских пуль из русских винтовок, и, вероятно, оттого он показался каким-то особым, вовсе непохожим на свист немецких и австрийских пуль.

Офицеры и юнкера шли по коричневым навозным кучам и мерзлым кочкам, шли с поднятыми головами, равняясь и ускоряя шаг. Будто не понимая, что пули русских так же смертельны, как и германцев…

За окном вагона мелькнула железнодорожная будка.

Ивлев, чтобы лучше разглядеть ее, даже приподнялся. Ведь в этой сторожке пришлось провести двое суток, спать три ночи, разговаривать с полковником Красновым, руководившим наступательными операциями.

Какой пронизывающий ветер дул в те дни: студеный и жесткий, он насквозь продувал шинель и жутко гудел в задерживающих снег щитах, из которых на путях был сделан завал.

Еще два дня шла перестрелка, часто очень беспорядочная и безрезультатная, пока наконец из Новочеркасска не подошли еще юнкера и не началось общее наступление на Ростов…

Потом быстро прошли через Нахичевань и ворвались в город. Ивлеву, однако, тогда не пришлось увидеть Ростова: полковник Краснов отослал его с донесением в Новочеркасск.

Ивлев сел на место. Поезд остановился перед закрывшимся семафором. Почему-то Ростов упорно и долго не принимал. И только в сумерках состав классных вагонов с корниловскими офицерами медленно подошел к людному перрону ростовского вокзала.

Ростов Ивлев называл старшим братом Екатеринодара. Последний раз он был в этом городе перед самой войной, летом четырнадцатого года. Тогда Ростов с его Большой Садовой улицей, похожей на широкий, просторный проспект, был чрезвычайно наряден и оживлен.

Но с тех пор сколько утекло воды! И в жизни Ростова почти все изменилось.

Одним из первых выскочил Ивлев из вагона и пошел через вокзал в город.

Несмотря на снег и мороз, на Садовой, в шумной, пестрой толпе, мелькало немало стройных, разрумянившихся от холода девушек в хорошеньких меховых шубках, шапочках из серого и черного каракуля. С ними под руку шли хорошо одетые молодые люди, по статной, вышколенной выправке которых нетрудно было угадать бывших офицеров.

Был еще ранний час сумерек, но входы во все кинематографы заливал яркий свет электричества. Демонстрировались фильмы, инсценированные по романсам: «Гайда, тройка», «Ямщик, не гони лошадей», «Молчи, грусть, молчи!», «Ты сидишь у камина», с участием Веры Холодной, Ивана Мозжухина, Наталии Лисенко, Полонского, Веры Каралли, Зои Баранцевич, Владимира Максимова, Клары Милич, Олега Фрелиха и Худолеева…

Значит, большой южный город живет так, будто на свете не существует ни анархиствующих эшелонов, ни большевиков, ни красногвардейских отрядов… Ивлеву стало веселее. Очевидно, уверенность жителей Ростова на чем-то да зиждется. Может быть, город гарантирован от каких-либо случайностей, хорошо защищен… И возможно, он, Ивлев, завтра же втянется в поток этой нарядной, беззаботной ростовской жизни, пойдет с кем-нибудь в кинематограф смотреть картины с участием известных русских королей и королев экрана.

Да зачем завтра! Он и сегодня может повидаться с Ольгой Дмитриевной Гайченко, которую любил целомудреннейшей первой любовью. Когда-то в Екатеринодаре, в ту прекрасную юношескую пору, он хотел видеть Олечку каждый день, бредил ею и готов был в доказательство своих чувств, подражая Володе из «Первой любви» Тургенева, прыгнуть с самого высокого забора в тенистом Котляревском переулке, в конце которого жила Олечка в белом домике, стоявшем в глубине зеленого двора.

Тогда Гайченко без всякой жалости отвергла его, выйдя замуж за тридцатипятилетнего инженера. А года два назад сообщила письмом на фронт, что разошлась с мужем и поселилась в Ростове.

Черт возьми, почему он тогда не ответил ей?!

Ведь в памяти сердца он носил самые дорогие, самые лучшие воспоминания о всем том, что было в пору неиспорченной юности.

До сих пор Олечка знала его только как мальчика, наивного, простосердечного, писавшего и дарившего ей пейзажи с видами Екатеринодара. Правда, потом, уже будучи замужем, она слышала о нем как о студенте Академии художеств, написавшем большую картину, которую приобрел Коваленко — основатель городской екатеринодарской галереи.

Теперь же он предстанет перед ней как офицер, адъютант главнокомандующего, двадцатишестилетний, возмужалый, и, быть может, она сейчас осознает, как была не права в прошлом, и ринется к нему со всем пылом порывистого женского сердца.

Ивлев завернул в парикмахерскую, побрился, слегка припудрил выбритые щеки, тут же, у зеркала, сменил полевые погоны на новенькие, парадные. Вообще в Ростове, решил он, следует носить погоны с нарочито подчеркнутым достоинством.

Ольга Дмитриевна Гайченко жила недалеко от центра, на Пушкинской улице. Прежде чем идти туда, Ивлев забежал на Никольскую, где в доме под номером 120 находился отдел записи в Добровольческую армию, и там получил от квартирмейстера направление в одну из центральных гостиниц на Большой Садовой.

Обрадовавшись тому, что в Ростове он будет жить не в общежитии, а в отдельном номере гостиницы, Ивлев в самом отличном настроении отправился на Пушкинскую.

Воображение рисовало необыкновенно радостную встречу с Ольгой Дмитриевной. Да, они встретятся, как старые друзья, вспомнят все юношеское, екатеринодарское, и, быть может, и в Ольге пробудится любовь — вечный источник юности, в котором обновляется сердце.

Шагая по тихой сумеречной улице, Ивлев мечтательно бормотал: «Ольга Дмитриевна!.. Оля… Олечка! Любовь…» Если сейчас любовь возродится, она поможет им открыть немало благородного, даже великого друг в друге…

* * *

Гайченко была дома, но с первой же минуты все пошло вовсе не так, как воображал и хотел Ивлев.

Перед ним стояла не девятнадцатилетняя девушка, которую он знал прежде, а почти тридцатилетняя дама с усталым и поблекшим лицом.

— Алексей! Алеша! — Она как-то испуганно всплеснула руками и попятилась в глубь комнаты, полуосвещенной лампой под голубым абажуром.

Ивлев думал назвать ее Олечкой, но, увидев в Ольге Дмитриевне нечто, лишь отдаленно напоминающее прежнюю Олечку Гайченко, почтительно произнес:

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна!

Он не посмел ни обнять, ни поцеловать ее, а лишь наклонился, взял протянутую ему руку и слегка прикоснулся губами к кисти.

Ольга Дмитриевна, словно увидев себя глазами Ивлева, засуетилась и смущенно сказала:

— Снимай и вешай шинель сюда. Видишь, в какой маленькой квартире живу. Работаю кассиршей в пароходной конторе…

Раздевшись, Ивлев сел напротив Ольги Дмитриевны, пристально посмотрел ей в лицо, мягко освещенное голубоватым светом настольной лампы.

Ольга Дмитриевна выглядела не старше своих двадцати семи лет, но в лице ее, отмеченном какой-то едва приметной блеклостью, было то трогательное, жалкое, что всегда мы находим в близких людях после долгой разлуки.

— Значит, вступил в Добровольческую армию? — Она невесело взглянула на блестящие погоны. — Веришь, что горстка офицеров и юнкеров может что-то сделать?

— Эта горстка будет вершить великие дела! — воскликнул Ивлев и тут же вдруг почувствовал: у него отпала всякая охота говорить о возможностях армии и перспективах борьбы.

Ольга Дмитриевна раздумчиво молвила:

— Не будь войны, ты, наверное, был бы автором уже не одного большого полотна.

— Да, пятый год воюю, — в тон ей проговорил Ивлев.

— Неужели нельзя вернуться в Екатеринодар, заняться живописью?

— Значит, бросить Россию в беде? — возразил Ивлев. — А что человечески прекрасней, чище святой борьбы за родину?

— Вся Россия против вас, — сказала Ольга Дмитриевна. — В ноябре в Ростове целых семь дней красногвардейцы и рабочие отбивали атаки казаков Каледина. Вокзал несколько раз переходил из рук в руки. И сейчас весь рабочий люд ждет прихода большевиков. И ждут не только рабочие, но и дворники, и мелкие кустари, и прачки, и приказчики. Большевистские листовки не редкость даже на центральных улицах.

— Теперь, если Корнилов в Ростове, большевикам здесь не бывать…

— А знаешь, — сказала Ольга Дмитриевна, — уже вторую неделю почтамт не принимает ни заказных писем, ни телеграмм в Екатеринодар. Мы на маленьком острове, который тает от красного огня. Такое у меня впечатление.

— Ничего. На Батайский фронт выехал генерал Марков. Значит, почтовую связь с Екатеринодаром скоро снова приобретем. А там у нас сколотилась немалая группа добровольцев из кубанцев. Корнилов еще из Новочеркасска послал туда для связи Эрдели…

— Из-под Батайска всего больше привозят раненых… — сказала Ольга Дмитриевна. — И в больницах санитарки-большевички не хотят ходить за ними.

Разговор подавлял Ивлева.

— Я целый день сидел в поезде. Пойдемте пройдемся по городу, — предложил он.

А потом, покуда Ольга Дмитриевна одевалась в соседней комнате, он разглядывал ее фотографии. Здесь, на карточках, чуть пожелтевших от времени, она была той Олечкой, которую он знал восемь лет назад. Чем-то безвозвратно милым, екатеринодарским веяло от старых фотографий, стоявших в полукруглых ореховых рамочках. И Ивлевым снова овладела грусть о прошлом.

Выйдя на улицу и надеясь, что прогулка возродит хотя бы толику прежнего, он взял Гайченко под руку. Кстати, на улице, в синем сумраке вечера, она вдруг стала выглядеть моложе.

— А помните, как вы позволяли целовать себя только через платочек? — спросил Ивлев. — Почему были так строги со мной?

— Разве забыл? — улыбнулась Ольга Дмитриевна. — Однажды вечером мы стояли под зонтиком в Котляревском переулке и очень мило целовались…

— Без платочка? — удивился Ивлев и смутился: как же так, он не запомнил этого?

— Да, без платочка, — подтвердила Ольга Дмитриевна. — Неужели запамятовал?

Ивлев сдвинул брови. В голове пронеслось немало эпизодов, связанных с Котляревским переулком. Вспомнился даже большой узорчатый абажур, который он, Ивлев, разбил, уронив лампу на квартире у Олечки под Новый, 1910 год. А вот дождливого вечера в памяти не находилось. Странно!

— Ну? — нетерпеливо спросила Ольга Дмитриевна.

Чтобы не обидеть ее, он коротко кивнул головой.

— Вот если бы вы в ту пору хотя бы раз сказали мне «люблю», наверное, не было бы счастливей меня никого на свете.

— Ты, Алеша, недостаточно этого хотел.

— Ну что вы! — запротестовал Ивлев. — Вы были все-таки очень хладнокровной девицей.

Шли некоторое время в молчании.

— И неправда! — воскликнула Ольга Дмитриевна и добавила — Вообще молодые люди требуют от девиц иной раз достоинств, которых сами не имеют.

— А можно у вас сегодня распить бутылку вина? — Ивлев остановился у двери винного магазина.

— Пожалуйста! Но я не пью, — предупредила Ольга Дмитриевна.

— Ничего, немного выпьете.

Носатый, толстый, холено-розовый грузин важно восседал за стойкой.

— Никакой выбор нет, но для тебя, любезный поручик, достану пару бутылок настоящий цимлянский. Только скажи, пожалуйста, какой деньги платить будешь? Если керенки, тогда ничего не спрашивай, кроме кахетинский. И то последний день торгую. Доставки из Грузии нет.

— Дайте две бутылки цимлянского и бутылку кахетинского. Заплачу катерниками. — Ивлев полез за бумажником.

— О-о, катеринки — карош, карош! Тогда, господин поручик, возьми, пожалуйста, и фунт капказская бринза…

* * *

Ольга Дмитриевна аккуратно, тонкими ломтиками нарезала брынзу, поставила на тарелки с золотыми каемками бокалы на тонких высоких ножках.

Ивлев наполнил бокалы.

— Выпьем за тех, кто знал первую любовь!

Ольга Дмитриевна чуть пригубила вино и отодвинула бокал на середину стола.

— У меня от вина сердцебиение.

— У кого была первая любовь, у того была юность! — не унимался Ивлев, снова наполнив свой бокал кахетинским.

Обыкновенно от вина он становился красноречив, энергичен, но сейчас, чем больше пил, тем подавленнее делалось его настроение, будто не вином, а свинцом наливал себя.

«Это, вероятно, потому, что все время говорил о гражданской войне», — подумал он и вдруг полушутя промолвил:

— Когда вино мешают с любовью, язык любви становится поистине чудесным…

— Господи! — вздохнула Ольга Дмитриевна. — И ты все еще не утратил жизнерадостности и можешь говорить о любви. А я с ужасом могу думать лишь о том кошмарном завтра, которое грядет. Вот все знакомые ростовские офицеры упорно скрывают, что они офицеры. И совсем не видят никакого будущего у Добровольческой армии.

Ивлев, выпив бутылку кахетинского, принялся за цимлянское.

— Ты, наверное, у меня заночуешь? Изрядно выпил, и уже полночь. — Ольга Дмитриевна взглянула на стенные часы и поднялась из-за стола. — Я уступлю тебе мою кровать.

— Спасибо! — Ивлев оживился и решительным жестом стянул с себя гимнастерку. К счастью, сорочка на нем была свежая, что теперь не так часто случалось из-за недостатка мыла.

Ивлев лег первым, а Ольга Дмитриевна, уйдя в другую комнату и не гася света, еще долго щелкала счетами, потом накручивала волосы на папильотки.

Лежа в постели, Ивлев опьянел и, едва в соседней комнате погас свет, решил, что не будет ничего дурного, если он пойдет и сядет у ног Ольги Дмитриевны.

— Не пугайтесь, я хочу лишь поговорить по-дружески.

— Что ты, что ты надумал? — забеспокоилась Ольга Дмитриевна, когда он вдруг сунул руку под одеяло и начал гладить ее ноги. — Я от всего этого так далека…

Я пьян давно. Мне все — равно.

Вот счастие мое — на тройке

В сребристый дым унесено… —

начал читать стихи Ивлев и запнулся…

— Ты даже и Блока не забыл, — удивилась Ольга Дмитриевна. — А во мне все в комок сжалось. — Она отодвинулась к стене. — Жизнь стала такой трудной, я совершенно беспомощна.

Ивлев смущенно подумал: «Как же это я не вижу, что здесь не до флирта и баловства. Олечка прибита жизнью».

— Простите меня, Олечка! — сказал он и поспешно вытащил руку из-под одеяла. — Вино отуманило голову…

— Да, ты выпил много, — согласилась Ольга Дмитриевна и как-то по-матерински озабоченно сказала — Иди, Леша, спать. Сейчас трудно возрождать минувшее… Да и мне завтра рано на службу, хотя того жалованья, что получаю, теперь хватает лишь на один базар. Почти все свои тряпки спустила.

Ивлев чувствовал, как от стыда у него горит лицо, и, желая поскорее оставить Олю в покое, поспешно поднялся и вышел из комнаты.

Закинув руки за голову, он лежал и все сильней казнил себя за то, что не разглядел сразу, как страшно измучена жизнью Ольга Дмитриевна. Аромат ее юности не вернешь. А вообще-то и в девятнадцать лет была она рассудительной девицей. Неспроста лишь через платочек разрешала целоваться. А поцелуи под зонтиком в дождливый вечер, конечно, выдумала. Не было их! «Да, может быть, и я был для нее нелепой выдумкой. А сейчас, в смутную годину, — и я, и вино, и стихи — еще большая несуразность. В самом деле, какая любовь в пору сплошных невзгод? Нет, я слишком много выпил… Это факт!»

Ворочаясь с боку на бок, он долго не мог сомкнуть глаз. А когда в окне за кружевной занавеской смутно забрезжил рассвет, поднялся и сел за стол.

Короткий сон нисколько не освежил. Во рту держался неприятный вкус от вина и никотина.

Терпеливо дожидался Ивлев, когда Ольга Дмитриевна проснется, чтобы проститься с ней, и уже навсегда. И лишь только она раскрыла глаза и сказала: «Доброе утро!» — он тотчас же вытащил пробку из бутылки с недопитым цимлянским.

Она молча и понимающе скорбным взглядом следила, как Ивлев наливал и пил. Когда же он выцедил вино до последней капли, заметила:

— Однако ты пьешь ожесточенно.

— А что же делать? — смутился он. — Быть может, «ничтожество меня за гробом ожидает». Так, кажется, говорил Пушкин. Вы, Ольга Дмитриевна, должны понимать, что теперь значит быть офицером русской армии.

— Я тебе — «ты», а ты мне — «вы». Что это? Решил, что мы больше не друзья?

Ивлев наклонился и слегка коснулся губами ее лба, над которым торчали папильотки.

— Прощайте! Мне пора идти…

— Теперь уж, вероятно, не найдешь времени зайти? — поняла Ольга Дмитриевна.

Ивлев промолчал. А когда надел шинель и фуражку, сказал:

— В лихую годину я к вам приходил, но вы, пожалуйста, не поминайте меня лихом. Все мы теперь сами не свои. Ведь даже булавочные уколы, повторяясь, приносят смерть. А на нас обрушились убийственные глыбы небывалого извержения. Мы все в пепле и развалинах. Во мне многое убито. И сердце мое — крашеный мертвец. Я это понял у вас…

На улице под ногами по-утреннему звонко скрипел снег. Острый морозец обжигал лицо. На Большой Садовой, еще совсем безлюдной, встретился патруль юнкеров. Молодые люди, по-видимому, всю ночь проходили но городу и теперь едва волокли ноги. Однако, поравнявшись с Ивлевым, они молодцевато вытянулись и откозыряли ему. Ивлев отдал честь и оглянулся. Молодежи приходится нести полицейскую службу. Это отнимает немало сил у армии. А обыватели могли бы через домовые комитеты и сами организовать охрану. До чего ж инертна буржуазия!

С раздражением поглядел Ивлев на окна особняков, закрытые решетчатыми жалюзи.

«Спят, нежатся на пуховых перинах ростовские богачи, словно то, что будет завтра, вовсе ничем не грозит. И не от их ли узкого и слепого эгоизма, бесстыдства, жадного стяжательства все полетело кувырком. Да и политическая деятельность интеллигенции стала сплошной трагедией. А сейчас, когда разразилось землетрясение, буржуазия играет лишь страдательную роль. Защищать себя собственными руками она не может. И вот мальчики-юнкера кладут за нее головы. А между тем буржуазия уже дала свое злосчастное имя всей коалиции погибающих классов… Пожалуй, об этом свидетельствуют события семнадцатого года; буржуазия русская не могла стать активной силой в государственном строительстве. Этому мешало ее общественное воспитание, низкий уровень миросозерцания…»

Ивлев свернул на широкий Таганрогский проспект и, прибавив шагу, вновь вернулся мыслями к Ольге Дмитриевне: «Нет, ежели первая любовь минула, уж никогда и никакими силами не воротишь ее. Остудился юный пыл. А тут одна, другая война. Остается лишь одно — безоглядно воевать. Просветы во мраке нынешнего бытия невозможны».

Глава четвертая

После того как юнкера дали на ростовском вокзале залп по рабочим-демонстрантам, убив нескольких человек, рабочие города поглядывали на всех корниловцев с ненавистью. Слово «юнкера» в их устах приобрело самое презрительное значение. Во время похорон убитых, когда за гробами в красном кумаче пошла многотысячная толпа, атмосфера ненависти накалилась до такой степени, что казалось — вот-вот начнется всеобщее избиение и юнкеров, и офицеров.

Да, жизнь в Ростове была вовсе не такой безмятежной, какой она рисовалась Ивлеву в первый день его приезда. Почти каждую ночь на окраинах Ростова и в Нахичевани какие-то неизвестные вступали в открытые перестрелки с юнкерами, а листовки подпольщиков-большевиков то и дело появлялись на стенах домов и заборах. Дел у корниловских офицеров, и в особенности у адъютантов, было по горло; нередко Ивлев оставался в доме Парамонова, в штабе, до глубокой ночи. Приток добровольцев по прибытии в Ростов Алексеева и Корнилова в первые дни несколько увеличился, но главным образом за счет ростовских студентов. А как только полковник Кутепов, не выдержав натиска красных отрядов, сдал Таганрог, запись в добровольцы почти прекратилась. Ивлев не однажды замечал, как нервничал Корнилов, спрашивая у генерала Лукомского, идет ли пополнение. Стараясь успокоить командующего, начальник штаба неизменно отвечал:

— Записи есть!

— А воинов нет! — с горькой усмешкой замечал Корнилов, заглядывая в списки добровольцев. — И травля «юнкерей» продолжается. Скоро не с кем будет держать Ростов. Убыль в батальонах баснословная. У полковника Неженцева осталось сто двадцать человек. А я должен не только держать Ростов, но и заменять городского полицмейстера. Стоит лишь одну ночь не дать патрулей, как в городе начнется разбой.

Вскоре атаман Каледин вызвал Корнилова к прямому проводу.

— Лавр Георгиевич, — сказал он каким-то глубоко надломленным голосом, — Лавр Георгиевич, примите все меры, чтобы удержать Ростов.

Коричневое скуластое лицо Корнилова полиловело.

— Когда же деньги? Сколько-нибудь переведите их в мое распоряжение… Не можете перевести?.. — Корнилов с трудом преодолел спазму в горле и тихо договорил в трубку: — Не можете! Тогда я сниму свои части и уйду из Ростова…

Он бросил трубку на рычажки аппарата и быстро прошел в свой кабинет — самую отдаленную комнату дома Парамонова. И как был в темном штатском костюме, с бортами пиджака, исколотыми булавкой, в невысоких простой кожи сапогах, так и лег на походную кровать, положив браунинг на стул, где лежали спички и огарок стеариновой свечи.

* * *

Подле Корнилова безотлучно находился хан Хаджиев. Каждый день свой он начинал молитвой, прося аллаха сохранить Уллу-бояра. Так именовали текинцы командующего.

В последних числах января в Ростов приехал матрос эсер Федор Баткин. В период февральской революции он широко прославился своими красочными, очень эмоциональными речами, его называли севастопольским Керенским. Корнилов тотчас же принял его.

— Здравствуйте, Баткин! — Генерал внимательно оглядел с ног до головы статного матроса в черном бушлате, застегнутом на все пуговицы, и сказал: — Надеюсь, вы своим необыкновенным даром слова поможете мне собирать антибольшевистские силы.

Вертя в руках круглую матросскую бескозырку с потрепанными лентами, Баткин тихо ответил:

— Не знаю, Лавр Георгиевич, придусь ли я вам ко двору, но твердо убежден — кроме вас, сейчас никто не спасет Россию. Вы единственная наша надежда.

Хмурое лицо Корнилова потеплело, и он, пригласив матроса сесть у стола, принялся выспрашивать, как ему удалось пробраться из Петрограда на Дон. Выслушав его рассказ, генерал приказал Хаджиеву:

— Хан, отведите для Федора Исаевича Баткина комнату и охраняйте его так же, как меня… Он сослужит нам добрую службу.

Вечерами, когда в штабе утихала работа, приходил журналист-писатель Алексей Суворин (Порошин). Сидя с ним, Корнилов пил чай и просил хана Хаджиева читать стихи поэтов Хивы. Хан читал хорошо. Корнилов от удовольствия крутил ус рукой, на безымянном пальце которой блестели два золотых кольца: обручальное и кольцо с китайским иероглифом.

Однажды, настроившись на лирический лад, генерал принялся живо вспоминать, как молодым офицером служил на границе Персии и как успешно изучал иранский язык.

— Если память не изменила мне, я прочту несколько стихотворений персидских поэтов. Хан, когда буду ошибаться, пожалуйста, поправляйте меня.

Но поправлять не пришлось: генерал прочел стихи без единой ошибки, показав себя отличным знатоком прекрасного языка фарси и тонким ценителем восточной поэзии.

— Алексей Алексеевич, — вдруг обратился Корнилов к Суворину, — а как вы находите такие изречения мудрого Фирдоуси, как: «Смерть — это вино! Чаша, которую оно наливает, — жизнь! Наливающий его — судьба. Нет ни одного существа, которое не испило бы это вино»? — И тут же, сузив раскосые черные глаза, генерал быстро воскликнул: — Мы свернули бы горы, если бы сейчас каждый наш офицер проникся сознанием, что «смерть — это вино!». Я, например, стараюсь этого никогда не забывать. И Борис Викторович Савинков, по-моему, эту мысль неизменно носит в сердце. Потому он вчера вновь без всякого колебания отправился в Москву на организацию террористических актов и заговоров. И я убежден: он там будет действовать не без успеха.

Выходя в город, Корнилов кроме хана Хаджиева всякий раз прихватывал с собой и Ивлева.

Шли обычно вниз но Пушкинской улице, спускались на Таганрогский проспект и непременно заходили в гостиницу «Палас-отель» к генералу Богаевскому, жившему в просторном двухкомнатном номере.

Богаевский, в прошлом свитский генерал, теперь занимал пост командующего войсками ростовского района, но так как, кроме трех неполных сотен донских казаков, войск в его распоряжении не было, то Корнилов нередко спрашивал:

— Ну почему Дон не может дать вам хотя бы три-четыре надежных полка? Выставил же он во время войны целых шестьдесят полков.

Смуглоликий, с улыбчатыми карими глазами, генерал Богаевский смущенно опускал голову и отвечал:

— Отряд Абрамова едва держится в девятнадцати верстах от Новочеркасска, на Персиановке, и даже его не может Каледин ничем усилить. Таким образом, Новочеркасск, что называется, висит на волоске.

Из номера Богаевского Корнилов говорил по прямому проводу с Калединым и почти после каждого нового разговора с ним становился надолго мрачным и задумчивым.

Иногда вместе с Богаевским Корнилов шел в его штаб, разместившийся в пяти комнатах дома Асмолова, владельца большой табачной фабрики. Начальник штаба полковник Степанов, молодой человек с профилем Данте, всегда встречавший Корнилова с искренней радостью, однажды вечером сообщил:

— Сегодня один донской офицер, приходивший ко мне, рассказал, что сам видел, как матросы крыленковского поезда на платформе Могилевского вокзала растерзали генерала Духонина и, исколов штыками, бросили его труп под колеса товарного вагона.

Корнилов с внешним бесстрастием выслушал полковника, а потом, сев у стола, почти шепотом, но очень взволнованно проговорил:

— Участь Духонина может стать участью каждого из нас. Впрочем, Духонину незачем было дожидаться прибытия Крыленко в Могилев. Сидение в опустевшей Ставке было равнозначно самоубийству…

* * *

Семья Корнилова последним пассажирским поездом, идущим на Кавказ, уехала во Владикавказ к генералу Микстулову, а оттуда — в станицу Чернявскую.

Тоскуя о сыне, дочери и жене, Корнилов иногда украдкой вынимал из бумажника фотографию семьи и, хмурясь, смотрел на нее.

Посредине карточки зияло квадратное отверстие. Он вырезал его сам, покидая Быхов. Фотография могла быть уликой: он был запечатлен там в полной генеральской форме.

Вставал Корнилов по-прежнему рано и уже в семь утра сидел за столом. Работал много, а питался плохо. Все больше налегал на чай и был доволен, когда к чаю у хана Хаджиева находилось сливочное масло.

Его трудовой и почти аскетически скромный образ жизни, любовь к персидским стихам и афоризмам Фирдоуси, умение вникать во все детали любого серьезного дела, способность располагать к себе журналистов и писателей (кроме братьев Сувориных он принимал известного донского журналиста Виктора Севского) — все это глубоко притягивало Ивлева к командующему, и он так же, как хан Хаджиев, готов был пожертвовать за него жизнью и постоянно находиться рядом с ним.

Всего же больше радовало Ивлева то, что не только военная молодежь — прапорщики, юнкера, — но и студенты, гимназисты старших классов, стоило лишь Корнилову обратиться к ним с несколькими словами, тотчас же проникались верой в его дело. Он, как никто другой из генералов, умел покорять и вести за собой молодые сердца, порождать в них горячую убежденность в реальной возможности огнем и мечом изменить мир к лучшему, заражать жаждой воинской славы.

— Я люблю молодость, — говорил Корнилов, — потому что она живет с глазами, закрытыми на смерть. Юные бойцы чувствуют себя не смертными человечками, а бессмертными полубогами. Будь у меня сейчас десять тысяч юнкеров, я через две недели въехал бы в Москву.

И сам Ивлев, общаясь с Корниловым, нередко испытывал обостренную жажду подвига, какую-то почти сладострастную горячую мечту до последнего дыхания защищать все, соединившееся с волей и сердцем Корнилова.

Двадцать девятого января поздно вечером в кабинет Корнилова вбежал Долинский.

— Пришло известие, — взволнованно выпалил он, — сейчас застрелился у себя в Новочеркасске, в атаманском дворце, Каледин!..

Монгольское лицо Корнилова налилось меловой бледностью, левая бровь нервно задергалась. Как бы желая слышать подтверждение неожиданной вести о самоубийстве донского атамана, Корнилов так зловеще сузил свои таинственные азиатские глаза, что поручик Долинский, испугавшись их чернометаллического блеска, попятился назад, подогнув в коленях тонкие, стройные ноги.

Потом Корнилов медленно поднялся из-за стола и быстро осенил себя крестом.

— Я знал, что Каледин так кончит… Слишком он был переутомлен. Но, может быть, хоть его смерть взволнует, пробудит казаков Дона…

* * *

Полковник Кутепов оставил Таганрог. Новые и новые отряды красногвардейцев наседали со всех направлений.

Усилились бои под Матвеевым Курганом.

Чернецовцы оставили Лихую и теперь, сосредоточив свои силы всего в двенадцати верстах от Новочеркасска, вели бои за станцию Персиановку.

А в Ростове, в районе Темерника, все более ожесточенным и более сильным нападениям подвергались юнкера со стороны большевиков-подпольщиков.

Удерживать Ростов с каждым часом становилось труднее.

Корнилов все чаще задумывался: как отстаивать со столь ничтожными силами такой большой город, как Ростов?

В комнату корниловских адъютантов ворвалась вся в слезах красавица гречанка Капенаки, главный врач привокзального госпиталя.

— У меня в лазарете нет перевязочного материала, нет медикаментов… — начала она, захлебываясь от волнения. — Вчера из-под Батайска прибыла большая группа тяжелораненых. Мои сестры милосердия должны были рвать собственное нижнее белье, чтобы перевязать их. Дальше так работать нет сил. Я должна об этом сказать командующему. Пропустите к нему!

— Доктор, доктор… — старался удержать ее Долинский. — Сейчас Лавра Георгиевича нет. Он выехал на станцию Аксай, пробудет до вечера в войсках. А вот на вокзале на запасных путях стоит бывший санитарный поезд ее императорского величества. В нем имеется значительный запас медикаментов. Я поеду на вокзал вместе с вами и именем Корнилова изыму кое-что для вас… Идемте… — И поручик Долинский, на ходу надев шинель, вышел вместе с врачом из адъютантской.

Не прошло и четверти часа, как явилась другая женщина- врач — Пархомова. Энергичная, живая, она крепко пожала маленькой смуглой рукой руку Ивлева:

— Здравствуйте!

Глядя на ее ярко разрумянившееся лицо, Ивлев заметил:

— Должно быть, на улице отменный мороз?

— Да, отличный! Но вы знаете, в ростовских лазаретах некому ходить за ранеными!

— А неужели нельзя призвать барышень и дам в помощь? — спросил Ивлев, любуясь молодостью разрумянившейся женщины, от которой веяло ароматом морозного инея и каких- то тонких духов.

— Об этом именно я и пришла спросить вас! — подхватила Пархомова. — Например, сегодня в Бактериологическом институте большой вечер ростовской интеллигенции. И как было бы кстати, если бы кто-либо из генералов выступил там с речью, призвал бы женскую молодежь…

— Что ж, это идея! — Ивлев поднялся из-за стола. — Но только покуда найдем генерала, уговорим выступить, и вечер минет. А к тому же, мне кажется, было бы лучше, если бы вы, наш врач, сами выступили.

— Что вы, что вы, я никогда не выступала! У меня и слов не найдется для этого.

— Были бы мысли, слова найдутся, — возразил Ивлев. — И никаких особых речей не надо. Вы просто расскажете о положении раненых. Идемте на вечер!

— Вот так… сразу? — смутилась Пархомова. — Да на мне нет и платья приличного. У меня под шинелью халат.

— В халате еще лучше!

— Нет, нет, — отнекивалась Пархомова.

Однако Ивлев настойчиво тянул ее:

— Такая боевая женщина — и боитесь выступить перед сотней-другой интеллигентных людей… И не стыдно?

На улице большими хлопьями лениво валил снег, и ногам было мягко ступать по пушистому белому настилу.

Пархомова все еще не соглашалась выступать, но уже без сопротивления шла за Ивлевым, растерянно повторяя:

— Ну что, что я буду говорить?..

— Ничего, ничего, все скажете, что нужно. Энтузиазм делает всякое дело легким. А вы ведь энтузиастка…

И действительно, как только с разрешения устроителей вечера Пархомова вышла на сцену институтского клуба и заговорила, нужные слова у нее нашлись.

— Друзья, коллеги, братья и сестры! — говорила она. — Сейчас, когда почти во всех городах России воцарилась анархия, происходят бесчинства, мы здесь еще наслаждаемся всеми благами жизни… — Она на секунду умолкла, поднесла руку к высокой груди и глубоко вздохнула. — Нам еще дана возможность под звуки красивых вальсов, мазурок танцевать и петь. А пойдемте в ростовские лазареты, заглянем в сумрачные холодные палаты… Что делается там? Какие юноши лежат! Они просят подать воды, сменить повязки. А у нас нет санитарок, нет сестер… Юноши сражаются на заснеженных просторах Дона, проливают кровь, чтобы мы могли спокойно спать, дышать свободно… — Как бы зажигаясь от собственных слов, Пархомова даже слегка всхлипнула.

И это вышло у нее так натурально, что Ивлев невольно подумал: «А ведь она заткнет за пояс любого оратора-артиста. Вот что значит непосредственная женская натура. Да, это не Ольга Дмитриевна. Молодец! Чем больше волнуется, тем сильней говорит!»

И по лицам слушателей было видно, что каждое слово Пархомовой доходит до всех.

В самом деле, стоило ей кончить речь и сойти со сцены, как сразу несколько девушек окружили ее, требуя записать их санитарками и сестрами…

* * *

В конце вечера Пархомова пригласила Ивлева к себе и познакомила со своей подругой Идой Татьяничевой, девушкой с четко очерченным египетским профилем и длинными бровями.

На столе стоял граненый графин с разведенным спиртом, подкрашенным крепким чаем.

Двое врачей, Иванов и Сулковский, наперебой ухаживали за Пархомовой, говорившей афоризмами о любви, ревности, пылких чувствах:

— Ничто великое в мире не свершалось без страсти!.. Чувство — огонь, мысль — масло! Выпьем и за то, и за другое! Возненавидеть жизнь можно, только подчиняясь апатии и лени…

— Как все это чертовски верно! — восхищался рыжеватый лысеющий Сулковский. — Ну и память у вас, коллега… Ну- ка, припомните хотя бы пару мудрых афоризмов о дружбе!

— Извольте: спрошенный о том, что такое друг, Зенон ответил: другой я.

Ида Татьяничева в начале вечера сидела молча, но вдруг, после одной-другой лихо выпитых стопок, ее продолговатые египетского разреза глаза огненно засверкали.

— Господа! — вдруг звонко воскликнула она. — Давайте выпьем за пропасть, которая разверзается у нас под ногами!.. Благодаря ей мы теперь особенно ценим каждое мгновение настоящего!

— Браво, браво, Ида! — Сулковский захлопал в ладоши. — Нам, медикам, постоянно имеющим дело со смертью, особенно понятно, что истинное желание жить обнаруживается во время самых страшных катастроф.

— Да, — подхватил баском хмурый доктор Иванов и притронулся пальцами к вислым усам, — да, коллеги, во время войны я из желания жить и спирт научился мензурками лакать.

— Кто во время междоусобия не пристанет ни к какой стороне, тот должен быть бесчестен, — продолжала сыпать афоризмами Пархомова.

— Ну, мы все здесь уже определились и гражданскую войну развернем вширь и вглубь, — заметил Сулковский.

— У меня два брата студенты, — сказала Ида, — и я заставила обоих записаться в студенческий батальон генерала Боровского. Они оба уже в лазарете… И если бы их не ранило, если бы мне не надо было ходить за ними, я уже была бы пулеметчицей.

Ивлев давно мечтал встретить девушку или женщину, понимающую смысл происходящего так же, как он, и потому, естественно, почувствовал симпатию к Иде. Он пошел провожать ее и добился того, что она пригласила прийти к ней завтра в семь вечера.

Весь следующий день, до самого вечера, в ожидании свидания он напевал веселенькие мотивы из оперетт и принимался по памяти рисовать выразительно-тонкий профиль Иды…

И вдруг все к черту! В номер вбежал запыхавшийся Долинский:

— В шесть вечера покидаем Ростов!

Ивлев испуганно вскочил с дивана:

— Не может этого быть!

— Есть приказ: всем к шести часам собраться в штабе. Удерживать Ростов дольше возможности нет… Он уже со всех сторон обложен силами большевиков…

Тонконогий, ловкий и легкий в движениях Долинский побежал по коридору, распахивая двери номеров, в которых жили офицеры.

— Совсем, совсем покидаем! — объяснял он на бегу тем, кто его не понимал. — Быстро собирайтесь!

Ивлев был ошарашен. Всего он ожидал, но только не сдачи Ростова, который, по его мнению, можно было долго и небезуспешно оборонять. «Почему без боя уходим? И куда? Что за безумие?» — недоумевал он, чувствуя, как пересыхает гортань.

Он начал торопливо собираться и даже забыл об Иде. А когда оделся, затянул пояс, часы уже показывали половину шестого. И тут вспомнил о срывающемся свидании. «А что, если сбегать проститься с ней?» Он застегнул шинель на все крючки, сунул в полевую сумку свой альбом, а в карман — браунинг.

В городе, по-видимому, никто еще не знал о приказе командующего Добровольческой армией. У входов в кинематографы зажигались первые рекламные огни. На Большой Садовой, как всегда, звенели трамваи. По льду городского катка носились на коньках девушки и молодые люди. На углах кричали папиросники:

— «Асмоло-ва»! «Ас-мо-ло-ва»! «Дюбек-лимонные»!

Ивлев остановился подле армянина с ящиком папирос, кинул ему пять керенок-сороковок и напихал пачки папирос во все карманы. В походе, на степных дорогах, в бою каждая папироса будет на вес золота.

Ида, не ожидавшая его раньше семи, предстала перед ним в простеньком батистовом платье и белом фартуке.

— Так рано! — удивилась она и спрятала под фартук руки, испачканные мукой и тестом. — Помогала маме готовить пирожки. Ну, коли пришли, то раздевайтесь и заходите.

— Я только на минуту. Забежал проститься… Через час, не более, корниловцев уже не будет в Ростове.

— Как? Значит, сдаете город? — Ида тяжело опустилась на сундук, стоявший в прихожей. — Нет, нет… Этого нельзя допустить… Это же не по-рыцарски… — Глаза ее наполнились яркими блестками слез.

— Мы, может быть, еще вернемся, — смущенно и неуверенно проговорил Ивлев. — Но сейчас я должен проститься.

— Все это со стороны Корнилова подобно самому черному предательству, — негодовала Ида. — Ну, ладно… Подождите. Я оденусь. Провожу вас.

Ивлев сел на сундук.

В теплой и светлой прихожей пахло одеждой, пересыпанной нафталином, пахло старинными духами. Как было бы хорошо остаться здесь, в этой маленькой уютной квартире, подле этой милой девушки… С ней было бы хорошо. Она так не похожа на поблекшую, уставшую Олечку Гайченко…

Ида, надев белую шубку и повязав белым шерстяным платком голову, сунула под руку Ивлева небольшой сверток.

— Вот горячие пирожки на дорогу.

— Благодарю! — растроганно пробормотал Ивлев и первым вышел на заснеженное крыльцо.

Мирные особняки на Пушкинской улице, стройная фигура Иды, ее тонкое продолговатое лицо, узкие глаза, отражавшие блеск розового заката, и девственная голубизна снега усугубляли скорбь расставания. На прощание хотелось сказать Иде что-то запоминающееся, но с языка срывались слова то о снеге, то о морозе, то о кинофильмах…

Наконец Ида не выдержала:

— Все это вы, поручик, говорите не то. Мы расстанемся, быть может, навсегда… Что сделают с нами большевики? У меня два брата лежат в лазарете… И вас что ждет?..

Ивлев скорбно улыбнулся:

— Не будем отчаиваться. А сейчас прощайте. У дома Парамонова уже снят караул.

— Да храни вас бог! — едва слышно, одними губами, прошептала Ида и протянула руку.

* * *

Все штабные офицеры собрались в большой приемной, которая своей белой колоннадой напоминала эллинский храм.

Между полковниками и генералами, одетыми наполовину в штатское, ходил Корнилов в полушубке с белым барашковым воротником, из-под которого серебрились подбитые желтым генеральские погоны. Это было ново. До сих пор Корнилов не надевал погон.

Невдалеке от Корнилова у одной из колонн стоял Деникин, глубоко сунув руки в карманы черного мешковатого пальто. Его плотная фигура, крепкое лицо с румянцем на щеках, подстриженная серебристая бородка, наполовину черная, наполовину седая, выглядели совсем по-штатски.

«По внешности он скорее помещик средней руки, нежели боевой генерал», — подумал Ивлев и пошел к тюку, к которому подходили штабные офицеры и брали индивидуальные пакеты.

Все его карманы были набиты асмоловскими папиросами, и поэтому Ивлев взял всего лишь один пакетик.

Лукомский взглянул на часы и спросил что-то у Корнилова. Тот утвердительно кивнул.

— Господа, прошу построиться! — распорядился Лукомский.

Как только офицеры построились и сдвоили ряды, он коротко скомандовал:

— К выходу! Шагом арш!

Ивлев шагал в паре с Долинским и с чувством пронзительной скорби следил, как, опираясь на палочку, торопливо сходил по ступенькам мраморной лестницы Корнилов, как едва поспевали за ним Деникин, Романовский, Лукомский…

В доме Парамонова осталась только прислуга, состоявшая из пленных австрийцев.

Солнце уже зашло, и от мороза, усилившегося в сумерках, появилась в воздухе колючая серебристая мгла.

Никогда еще группа офицеров штаба не казалась Ивлеву столь мизерно-беззащитной, как сейчас, в морозных мглистых сумерках. Наверное, было бы достаточно появиться полувзводу красногвардейцев, чтобы уничтожить ее. От этого впечатления Ивлев не мог отделаться и с невольной опаской озирался по сторонам.

Колонна шла медленно: ноги вязли в сухом снегу. Никто не разговаривал. Каждый был погружен в свои думы и переживания.

А на Большой Садовой звенели трамваи, в кинематографах публика смотрела Мозжухина. Вот он на рассвете идет по тенистой аллее какого-то богатого столичного парка в компании молодых элегантных прожигателей жизни. Взявшись под руки, молодые люди во фраках, цилиндрах, бальных туфлях идут в ряд, ритмично покачиваясь из стороны в сторону. У каждого в зубах сигара. Распростившись друг с другом, они разбредутся по виллам и особнякам и, отоспавшись, вновь соберутся в фешенебельном ресторане.

«Широко», расточительно жили, не ведая того, что бесконечно праздное аристократическое разгильдяйство, с беспутными ресторанными ночами, надрывными романсами Аполлона Григорьева, мистическими стихами Александра Блока, кутежами Паратовых и умопомрачительными плясками цыганок, обернется полным и неожиданным крахом, — думал Ивлев. — Грянет возмездие, и побредут жалкими изгоями в бесприютные задонские степи русские офицеры и генералы… А Россия Онегиных и Ленских, Хлестаковых и Маниловых, Фамусовых и Скалозубов, Карамазовых и Смердяковых, Карениных и Облонских, Ионычей и Беликовых канет в забвение. От всей этой России лишь горстка офицеров сохранит способность защищать себя и жертвовать собой. И удастся ли им свершить невозможное?..»

Вскоре в стороне вокзала возникла частая винтовочная пальба. Очевидно, ростовские большевики, узнав об уходе армии из города, напали на юнкеров, оставленных в арьергарде.

Наконец вышли в холодное поле и по узкой тропке, протоптанной в снегу, гуськом потянулись к Лазаретному городку. Туда же скакало несколько всадников… Один из офицеров, сидевший на темной высокой лошади, узнал Корнилова.

— Ваше превосходительство, пожалуйста, садитесь на моего коня!

— Нет, благодарю вас! — отказался генерал, пересекая широкую дорогу на Новочеркасск.

На повороте дороги в косом сугробе застрял автомобиль с погасшими фарами. Едва колонна поравнялась с ним, из автомобиля вышел генерал Богаевский, в длинной кавалерийской шинели, в башлыке, с небольшим чемоданчиком.

— Разрешите, Лавр Георгиевич, присоединиться? — обратился он к командующему. — Автомобиль мой безнадежно увяз в снегу.

— Прошу, милости прошу, Африкан Петрович. — Корнилов взял донского генерала под руку и заговорил с ним о чем-то вполголоса.

Спустя некоторое время колонну, которая брела по заснеженному полю, догнали извозчичьи пролетки с офицерами, только что узнавшими об оставлении Корниловым Ростова.

— Мы до самого вечера не знали о приказе командующего! — говорили они, не то оправдываясь, не то негодуя на неожиданный уход из Ростова.

Миновав Нахичевань, часам к восьми вечера пришли в Лазаретный городок и сделали привал, поджидая подхода некоторых батальонов, защищавших ближайшие подступы к Ростову.

Здесь в одном из корпусов находился студенческий батальон, организатором и командиром которого был генерал Боровский.

Корнилов послал к нему Ивлева с приказом немедленно выступить с батальоном.

Выслушав приказ командующего, рослый усатый генерал нахмурился.

— Опасаюсь, — признался он, — что далеко не все гимназисты и студенты пойдут с нами. В Ростове у них папы, мамы, уютные особнячки, любимые девушки. Впрочем, попробую… — И генерал, обратившись к своему помощнику, полковнику Назимову, тоже рослому усатому человеку, распорядился: — Велите трубить сбор!

Через несколько минут батальон выстроился двумя шеренгами в длинном, тускло освещенном коридоре.

Генерал Боровский в сопровождении адъютанта, капитана Дончикова, почти юноши, медленно прошелся по фронту выстроившихся юнцов и остановился в центре коридора.

Опытный оратор и отличный психолог, он начал речь грустно-спокойным и как будто несколько бесстрастным голосом:

— Вы исполнили долг честно, когда истекавшая кровью, наша маленькая армия сдерживала со всех сторон наступающие большевистские орды, стремившиеся раздавить последний очаг нашей родины, утонувшей в стихии анархии. В это напряженное время вы, подвергаясь лишениям и опасностям, несли тяжелую гарнизонную службу, стоя на карауле на глухих и дальних постах в холодные, сырые ночи. Благодаря вам сохранялись порядок и спокойствие Ростова — базы нашей армии…

Боровский сделал паузу и, как бы внутренне вспыхнув, заговорил громче и горячей:

— Да, ваш долг перед истерзанной родиной выполнен, и теперь с сознанием этого, с совершенно чистой совестью вы можете разойтись и скрыться на время от разъяренных и диких людей, которые тотчас же ворвутся в Ростов, едва Корнилов оставит его. Нам, нашей Добровольческой армии, предстоит тяжелый крестный путь скитаний по степям и горам, ища в чужих краях своей смерти. А вы еще молоды, ваша жизнь впереди. Укройтесь, пока есть время, рассейтесь по городу и, когда пройдет пьяный угар озверевших врагов, вернитесь к своим семьям и продолжайте ваши занятия. Вы еще пригодитесь отечеству. Живите и пользуйтесь жизнью…

Генерал сделал новую, на сей раз очень долгую паузу, как бы с тем чтобы гимназисты, реалисты, кадеты и студенты имели время вдуматься в смысл его речи. А потом, желая внезапно и сильно ударить по другим струнам их сердец, он вдруг проговорил голосом, упавшим до скорбных нот:

— В предстоящем походе армии мы, голодные, гонимые, израненные, измученные, не будем знать, где в заснеженной степи склонить головы, и, быть может, никому из участников этого беспримерного похода не суждено будет возвратиться под родной кров.

Генерал заметил на глазах нескольких мальчишек слезы и усилил скорбные интонации своего голоса:

— Представьте себе крестный путь маленькой армии хоть на минуту и сравните его с радостными мгновениями из домашней жизни в кругу родных, близких вам людей, в уютных, хорошо натопленных квартирах. А после этого решайте: стоит ли связывать свою судьбу с горестной, но героической судьбой мучеников — генералов и офицеров, бесповоротно решивших отдать жизнь за попранную родину.

На лицах неподвижно стоявших юнцов появилось выражение явной решимости пожертвовать собой, и тогда хитрый Боровский, поняв, что сейчас нужно закрепить это чувство, отчетливо проговорил:

— Итак, даю вам пять минут на раздумье. И если кто не в силах вступить на путь тяжких мытарств, дорогу кровавых терний, тот пусть без стеснения выходит из шеренги и немедленно удаляется за пределы Лазаретного городка. Я никого не осужу. Ведь вы еще юны и можете пережить лихую годину. А мы пойдем, чтобы в конце концов или храбро умереть, или добыть право на свет мирной и счастливой жизни для вас и для тех, кто пойдет с нами.

Генерал умолк. Он отлично знал, что ни один юнец теперь не посмеет выйти из строя. И в самом деле, в шеренгах никто не шевелился.

Ивлеву стало мучительно тягостно. Мальчишки, словно кролики, загипнотизированные взглядом удава, полностью отрешились от самих себя и собственной воли.

— Ну что ж! — Генерал поглядел на часы и победно объявил: — Итак, вы все решили идти за Лавром Георгиевичем Корниловым, идти без всяких сомнений и смело. Спасибо, орлята! Спасибо! Тогда пошли. Ша-гом арш!

С грустью и болью вглядываясь в задорные мальчишеские лица, над которыми нависло нечто грозное и неотвратимое, Ивлев пропускал мимо себя шагающую колонну. Они теперь раз и навсегда расстались со своей беззаботной юностью, зашагав в тревожную и мрачную неизвестность.

Так ли необходима эта жертва? Усилит ли она сколько- нибудь армию Корнилова? Не напрасно ли Боровский и Корнилов заморозят дыханием смерти молодые жизни, звонкие голоса, не успевшие еще стать мужскими? Самоотверженность мальчишек основана не на трезвом, отчетливом сознании, а на очень наивном, почти фантастическом представлении о подвигах, славе и на непостижимости для них образа смерти.

Замыкая собой колонну, Боровский поравнялся с Ивлевым и не останавливаясь, бросил:

— Ну, вот видите, пошли все как один!

Ивлев никак не отозвался на слова генерала, а лишь подумал, что на войне никто не несет личной ответственности за все происходящее и военачальники привыкли без всяких угрызений совести посылать на смерть сотни и тысячи человеческих жизней. Вот и Боровский, несмотря на то что умен, образован и хорошо сознает, кого он повел за Корниловым, вряд ли понимает, как непростительно жертвовать теми, кто в недалеком будущем должен был заменить старые деревья, сваленные нынешним буреломом. Бросить этих мальчиков на огонь, в пасть смерти — значит остаться без наследников…

Батальон Боровского, шагая по глубокому снегу за высоким, рослым Назимовым, первым вышел за ворота Лазаретного городка. Вслед за ним двинулся санитарный отряд, состоявший из пяти врачей и тридцати сестер милосердия. Врач Пархомова сидела на одной из санитарных линеек, загруженной ящиками с марлей и медикаментами.

К часу ночи вышли на берег замерзшего Дона, с тем чтобы по льду реки перебраться в станицу Аксай. На берегу у костров стояли и грелись юнкера. Мороз крепчал, и ветер из-за реки дул студеный.

— Господа, кто хочет греться по способу Петра Первого? — закричал полковник Назимов.

Тотчас же подле него образовался плотный круг. Юнкера, студенты, гимназисты, кадеты начали раскачиваться, толкать друг друга плечами и лезть в середину, к Назимову.

Близ Корнилова стояла группа преданных ему текинцев в громадных черных и белых папахах.

Широко, ярко пылали костры, озаряя красноватыми отблесками лица и черные шинели студентов, погоны на плечах офицеров. Студенты держались лихо, молодцевато, в их толпе то и дело раздавались шутки и смех. Чувствовалось, что они полны молодой храбрости и отважной жажды перенести любые испытания. Задорно-веселые глаза блестели удалью.

Глядя на юнкеров и студентов, Ивлев думал: «А пожалуй, прав Корнилов, что тянет за собой молодежь. Революционный титанизм юных бойцов зиждется на вере в бессмертие. Смерть всем этим молодым людям представляется бледною, безликою тенью на далеком горизонте жизни…»

Выскользнул из-за тучи и засверкал серебристый серп луны.

Вдруг юнкера и студенты запели:

За Россию и свободу

Если в бой зовут,

То корниловцы и в воду,

И в огонь пойдут!..

Ивлев не впервые слышал эту песню, но только теперь, поскольку молодые голоса вкладывали в нее немало задора, вдруг проникся верой, что путь к спасению России есть. И все, кто сейчас пойдет за Корниловым, поднимутся по ступеням славы и героических подвигов к победе, через смерть — к бессмертию…

Глава пятая

В станице Ольгинской к Корнилову присоединился отряд моряков. Командовал ими Марков. Корнилов тотчас же предложил Маркову сформировать из трех офицерских батальонов и отряда моряков офицерский полк.

Ивлев с утра до ночи носился по Ольгинской с различными приказаниями Корнилова.

Почти в каждом казачьем дворе на постое были офицеры, юнкера, студенты, кадеты, гимназисты… Создавалось впечатление, будто в станице расположилась армия тысяч в десять. Кроме того, с часу на час ожидали прихода трехтысячного отряда донцов во главе с атаманом Поповым.

Батальоны переформировались в роты, роты соединились в полки. Кроме Первого офицерского полка были образованы: Корниловский ударный под командованием полковника Неженцева, Партизанский — из донцов — под командованием Богаевского и, наконец, Чехословацкий инженерный батальон под командованием горбатого полковника Кроля. Конницу разбили на три части.

Лукомский велел Ивлеву подсчитать по коротким рапортичкам численность бойцов в полках и прочих частях. Итоги подсчета несколько огорчили. В армии оказалось всего две тысячи штыков и шестьсот сабель.

— А сколько у нас орудий? — спросил Лукомский.

— Всего восемь полевых трехдюймовых, — ответил полковник Патронов.

— Разбейте их на четыре батареи, — приказал Корнилов, — и пусть полковник Миончинский ведает артиллерией. А вы, поручик, — командующий обернулся к Ивлеву, — сейчас же отправляйтесь к Маркову и сообщите о моем решении в отношении молодежного батальона, который присоединяю к его, Маркова, офицерскому полку.

Ивлев нашел Маркова на церковной площади, у ограды, вдоль которой только что выстроился полк.

Быстро обойдя ряды офицеров, Марков сказал:

— Немного же вас здесь! По правде говоря, из трехсоттысячного офицерского корпуса я ожидал увидеть больше. Но не огорчайтесь. Я искренне убежден, что даже с такими малыми силами свершим великие дела! Только, что бы ни случилось, не теряйте мужества. Оно удесятеряет силы и в бою сокрушает врага. А если потеряете мужество, тогда потеряете все! — Марков перевел дыхание и, лихо заломив папаху, горячо продолжал: — Не спрашивайте меня, куда и зачем мы пойдем. Или ничего не скажу, или скажу: идем мы к черту за синей птицей.

В рядах офицеров раздался невеселый смешок. Марков, приосанившись, громко проговорил:

— А теперь должен объявить, что приказом командующего, славное имя которого известно всей России, я назначен командиром Первого офицерского полка. Этот полк, как видите, образовался из ваших трех батальонов и моих моряков, хорошо известных по боям под Батайском, где они выказали немало стойкости, находчивости, боевой сметки и храбрости. — Марков с гордостью бросил взгляд в сторону моряков, одетых в черные бушлаты и шинели.

Ивлев тоже взглянул в их сторону и увидел по выражению лиц моряков, что генерал Марков пришелся им ко двору. Кстати, и в самом генерале после месячного общения с ними появилось нечто от ухваток и повадок лихих морских волков.

— И далее объявляю, — продолжал Марков, — командиры батальонов переходят в положение ротных командиров, ясно — это понижение. Но и тут вы, господа, не огорчайтесь: и я сам с командующего фронтом фактически перешел на батальон. Будем же смелы и настойчивы. Поставим на карту жизнь, чтобы выиграть свободу! Плен и рабство — безвременная могила!

Марков умолк, и тогда Ивлев, откозырнув, сообщил, что полку придан студенческий батальон генерала Боровского.

— Ага! Вот кстати! — удовлетворенно произнес Марков и, приложив руки рупором ко рту, торжественно прокричал: — Вот только сейчас адъютант генерала Корнилова поручик Ивлев принес сообщение, что в наш полк вливается батальон студентов города Ростова. Ну что ж, скажем спасибо! — Марков горячо пожал руку Ивлеву.

В отличном настроении Ивлев вернулся в станичное правление, где разместился штаб командующего. Но тут же, на крыльце, Долинский огорчил его сообщением об отказе походного атамана Попова присоединиться со своим отрядом к Корнилову.

— Что же теперь будем делать? — растерянно спросил Ивлев.

— А вот вечером соберется военный совет и решит.

* * *

Как только стемнело, в просторном кабинете станичного атамана над длинным письменным столом зажгли большую висячую лампу.

Генералы, собравшиеся на совет, расселись на стульях вдоль стен и тихо, невесело о чем-то переговаривались.

Алексеев и Корнилов поместились за письменным столом.

Ивлев, чтобы никого постороннего не впустить, стал у дверей.

Корнилов поднялся:

— Господа, наши переговоры с походным атаманом Поповым оказались бесплодными. Теперь нужно решить: куда нам идти? — Генерал сделал паузу. — Я предлагаю идти через калмыцкие степи в Астрахань. Переход в зимних условиях труден. Следовательно, мы должны до апреля прозимовать где-то у границ Ставропольского края, в станицах, далеких от железнодорожных линий, а значит, и от большевистских эшелонов. А с наступлением весны двинуться, как говорят, по зеленой травке к астраханским казакам… Итак, господа, по поводу моего предложения прошу высказаться с полной откровенностью.

Все, немало подавленные сообщением об атамане Попове, тягостно молчали. Наконец Алексеев поднял седую голову, блеснул очками:

— Позвольте слово?

Корнилов утвердительно кивнул.

— Под лежачий камень вода не течет! — Алексеев укоризненно засверкал серебряной оправой очков. — К тому же мы многое безвозвратно провороним, зазимовав у границ того или другого края. Бездействие, подобно ржавчине, разъест армию и ее волю. В войне нельзя ждать неожиданных подарков от судьбы. Чтобы заполучить их, нужно энергично и решительно действовать всеми силами. Да и что мы найдем далеко в захолустье Астраханского края? На Кубани, в Екатеринодаре еще держится довольно боеспособный отряд добровольцев. Не пойти к ним — значит обречь и на одиночество и напрасную гибель в неравной борьбе. Екатеринодар — последнее наше пристанище и очаг. Без него наш отряд обратится в бродячий табор без роду и племени. Нет, господа, — Алексеев повысил голос, — бегство в калмыцкие степи равнозначно бегству от нашего святого и великого дела. В суровую зиму в пустынных Сальских степях, в редких и бедных калмыцких улусах три тысячи не найдут ни теплого крова, ни достаточного пропитания. — Алексеев внимательно сквозь очки оглядел собрание сощурившимися близорукими глазами. — Слишком поспешно покинув Ростов, мы не взяли почти никакого провианта, и в нашем обозе всего шестьсот снарядов. Их хватит лишь на один мало-мальски серьезный бой. А дальше что? Моя касса пуста. Золотой фонд Дона, хранившийся в Ростовском банке, почему-то оставлен нами большевикам. Ко дню выхода из Ростова не отремонтирован ни один бронеавтомобиль, а в Новочеркасске брошено пять бронированных аэропланов «Вуазен». В Ростове несколько тысяч отличных ломовых лошадей, а мы не рискнули реквизировать ни одной сотни. Теперь лишь один поход на Кубань, богатую людьми и продовольствием, может восполнить все наши упущения. Убежден, вольнолюбивое кубанское казачество умножит наши ряды. Кубанцы ждут нас, и наш первейший долг — пройти к ним. В единении сил — наше спасение. Выбрав благую цель, мы должны к ней идти прямо! Я — за кубанский поход!

Речь Алексеева произвела впечатление. Генерал Богаевский живо встал и, подкручивая черные усы, сказал:

— Уподобиться лежащему камню, конечно, гибельно! Я безоговорочно — за поход на Кубань! Если же Лавр Георгиевич не согласен идти на Екатеринодар, то полк из донцов и я — как донской казак — пойдем на соединение с отрядом походного атамана Попова. Это не угроза, не ультиматум! Нет! Это жизненная необходимость. — Богаевский сел и надел пенсне.

Подстриженная ежиком голова Корнилова низко склонилась, лицо потемнело.

— Лавр Георгиевич, — обратился к нему командир ударного Корниловского полка Неженцев, — стоило ли огород городить, если мы вдруг сейчас пойдем в далекий и ничего не обещающий Астраханский край? Офицеры с Украины, из Центральной России еще находят пути прийти к нам, но как они проберутся в Астрахань? А будет в руках Екатеринодар — будет и Новороссийск. Значит, будут и корабли от союзников. Нет, только Кубань компенсирует нам все потери!

Речь Неженцева, пожалуй, решила все. Тотчас же выступил Марков.

— Я, — сказал он хрипловатым голосом, — по своему характеру и природе готов драться без роздыха. Нас немного, но каждый из нас стоит десяти. Значит, тысяча офицеров-корниловцев равнозначна десяти тысячам красных солдат. Следовательно, мы всегда будем побеждать и в результате кубанского похода крепко обоснуемся в Екатеринодаре, чтобы оттуда начать другой поход — на Москву.

Корнилов поднялся и хлопнул ладонью по столу:

— Решено: поедем на Екатеринодар! На страдном пути встанет немало препятствий, и, может быть, даже роковых для всего нашего дела. При отсутствии тыла и резерва мы везде будем иметь фронт. Первое поражение будет последним. Значит, каждый из нас должен проникнуться мыслью: победить или умереть! Со всех сторон нас будут обступать враждебные силы. Только впереди, из бездны ночи, будет маячным фонарем мерцать Екатеринодар. И мы должны во что бы то ни стало пробиться к нему. Иначе конец всему. Итак, завтра в шесть часов утра в поход. Пусть же господь бог благословит нас на беспримерный ратный подвиг!

* * *

В Ольгинской Ивлев с двумя ростовскими студентами стоял на квартире казака-фронтовика.

Один из студентов, Анатолий Петров, узколицый, длинноволосый, в очках с толстыми стеклами, склонный к философствованию, сидя у тусклого, колеблющегося каганца, говорил:

— Обыкновенно революции свершаются теми, кому нечего терять. Не понимаю, как могла сделать февральскую революцию наша буржуазия?

— Таких людей, которым терять нечего, в природе не существует, — заметил студент Леонид Любимов, юноша нервный, порывистый и не любивший ничего принимать на веру.

— Вряд ли целесообразно менять то, что есть, на то, что будет, — продолжал разглагольствовать Петров.

Ивлев не выдержал и поднялся с лавки:

— Корниловцы должны драться за новое.

— За какое новое? — спросил Петров.

— За то новое, что сохраняет уважение к почтенным сединам старого.

— Я пошел сражаться с большевиками не потому, что люблю старое, — сказал Петров. — А потому, что даже самая свирепая революция, как это утверждает Анатоль Франс, в конечном счете завершает себя тем, что на место старых чиновников ставит новых.

— Ну, это еще можно оспаривать, — холодно и спокойно заметил Любимов.

— Ты, Леня, прежде почитай роман «Боги жаждут», а потом опровергай, — посоветовал Петров.

Ивлев, обращаясь к Любимому, сказал:

— Идеалом корниловцев должно быть Учредительное собрание с представителями от народа, то есть от всех слоев населения.

— Я не верю, чтобы какой-нибудь парламент или высокое собрание смогло управлять государством. Любой страной всегда управляет кто-нибудь один.

— Значит, по-твоему, и во Франции, и в Англии — во главе монархи?

— Да, представьте себе, что президент Франции или премьер-министр Великобритании — монархи на определенный срок.

— Немного же, мой друг, ты смыслишь в политических устройствах названных стран, — усмехнулся Любимов.

— А знаете, что Юлия Цезаря убили за то, что он помимо желания форума захотел стать царем? — спросил Ивлев.

— Чем же обернулось это убийство для заговорщиков? Надеюсь, не забыли? Смертью всех! — запальчиво проговорил Петров. — Значит, монарх и после смерти иной раз простирает свою власть в будущее на целые десятилетия.

— Господа, а уж десятый час вечера… — спохватился Любимов, взглянув на часы. — Ужинать будем?

— Попросим хозяйку продать десяток яиц и крынку молока, — предложил Ивлев.

— Просили, — сказал Любимов, — она говорит, раз нет царя и Керенского, то нет и грошей действительных.

— Кто же обучил ее так думать? — удивился Ивлев. — Придется поговорить с ее супругом.

На кухне у керосиновой лампы сидел широкоплечий темнолицый казак, стриженный под гребенку, и чинил сапог.

— Добрый вечер, — обратился к нему Ивлев. — Завтра рано поутру выступаем…

— С богом! — буркнул казак, вбивая сапожным молотком деревянные шпильки в толстую подошву.

«Не из приветливых». Ивлев покосился на казака и попросил продать что-нибудь на ужин.

— С этим делом обращайтесь к жинке.

— Она отказывается от наших денег.

— И то верно делает. Гроши стали сомнительны. Лучше продукцию менять на вещички…

— Но у нас лишних вещичек нет.

— Ладно, прикажу, шоб она без всяких грошей собрала вам на стол.

— Спасибо, служивый, — поблагодарил Ивлев. И, помедлив, спросил: — А большевики вас не пугают?

— У себя в станице мы им безобразничать не дозволим! — Казак с сердцем стукнул по подметке. — У нас у каждого с фронту оружие.

— Его нетрудно отобрать.

— Нет, такому не бывать. Донской казак без ружья и шашки жить не станет, — уверенно проговорил хозяин.

— А вы, покуда не поздно, присоединялись бы к нам!

— Резону нету. Вы люди образованные, а мы темные. Нам не до политики. Наше дело землю ковырять и волам хвосты крутить.

— Смотрите, чтоб большевики не урезали ваши казачьи наделы, — недовольно бросил Ивлев.

— Этому не бывать! — Казак поднялся со стульца и, видимо желая прекратить ненужный ему разговор, сказал: — Сейчас хозяйка подаст вам ужин на чистую половину.

«Да-а, если они все так рассуждают, как этот, то нам нечего рассчитывать на донских казаков», — решил Ивлев.

Глава шестая

На рассвете по сигналу трубачей, проскакавших по улицам станицы, корниловцы поспешно выходили из домов, строились, седлали коней.

Все ординарцы и адъютанты Корнилова получили лошадей. Ивлев тоже — высокого, темно-гнедого мерина.

Было сумрачно, холодно, с востока дул студеный ветер, неся сизую поземку.

Армия начала выходить из Ольгинской в направлении станицы Хомутовской.

На высоком крыльце станичного правления появился Корнилов в сопровождении полковника Патронова. Двое текинцев тотчас же подвели высокого буланого коня. Взяв белые поводья в коричневую сухонькую руку и сунув ногу в стремя, командующий легко вскочил в желтое офицерское седло.

Офицеры поскакали за ним. Это были все те, кто два дня назад выходил из дома Парамонова пешком. Теперь, верхом на свежих кавалерийских конях, они выглядели так картинно, что Ивлев, приосанившись, почувствовал прилив боевой решимости.

На самой околице станицы на углу стояла молодая баба в белом вязаном платке и дубленом красно-коричневом тулупе, державшая на плечах расписное коромысло с пустыми оцинкованными ведрами. Глядя на проходившие войска, она пропустила почти все части и только перед самым носом корниловской группы вдруг ни с того ни с сего метнулась с одной стороны широкой улицы на другую. Один из текинцев едва не сбил ее конем, а поручик Долинский с досадой плюнул:

— А чтоб ее, дуру, черт слопал! С пустыми ведрами перебежала…

— Виктор Иванович, неужели верите в бабские приметы? — спросил с усмешкой Ивлев.

— Нет, не верю, однако вот пустые ведра всегда смущают меня. — Долинский покраснел и умолк.

Появился трехцветный флаг впереди конного эскорта, скакавшего за Корниловым.

Примерно в версте от покинутой станицы догнали шедшую в арьергарде пехоту под командованием генерала Боровского и два орудия, которые тащили разномастные кони.

Тянулись подводы, загруженные ящиками со снарядами и патронами, санитарные линейки с сестрами милосердия и врачами. На подводах и верхом вдоль обоза ехало немало молодых женщин, одетых в мужское платье. Верхом на лошадях, с винтовками за плечами, скакали девушки-прапорщицы.

Обоз растянулся по дороге версты на две.

Среди обозных повозок в полуколяске сидел Алексеев, кутаясь в дубленый тулуп, наброшенный поверх бекеши. Вслед за полуколяской в линейке ехала энергичная и деятельная мадам Щетинина с личным врачом Алексеева. В простой казачьей арбе трясся князь Львов, депутат Государственной думы.

«Итак, поход начался, — размышлял Ивлев. — Два бывших Верховных главнокомандующих и один командующий фронтом, крупные общественные деятели, журналисты — сыновья издателя «Нового времени», прославленные русские генералы, профессора и студенты Донского политехнического института, опытные боевые офицеры… Но увенчается ли он успехом? Найдет ли место в истории или бесславно канет в Лету?»

В белой дали заснеженной степи показался большой табун диких лошадей, и Долинский сказал:

— Вот прихватить бы это богатство с собой!

Тотчас же несколько юнкеров, приняв желание корниловского адъютанта за приказ, хлестнули нагайками своих коней, пригнулись и поскакали в степь к мирно пасущемуся табуну.

— Пущай поймают ветра в поле, — весело ухмыльнулся в сивые усы пожилой донской казак, отлично знавший повадки и прыть диких степных скакунов.

В самом деле, стоило юнкерам лишь приблизиться к ним, как весь табун молниеносно метнулся в сторону, только его и видели…

* * *

Первый день похода авангард вел Богаевский.

Деникин, кашляя от простуды, ехал в коляске бородатого генерала Эльснера. За ним следовала подвода с Федором Баткиным. Боясь, чтобы монархически настроенные офицеры не пристрелили «севастопольского Керенского», пропагандировавшего эсеровские идеи, Корнилов и здесь дал ему в охрану своих текинцев.

Каждый новый день Корнилов начинал с осмотра обоза. Сидя на статном, могучем буланом коне, он зорким взглядом буквально прощупывал каждую телегу и все лишнее приказывал без жалости выбрасывать. И главное, не давал ни одному молодому укрываться в обозе. Каждого гнал в строй. Это у него называлось «чистить обоз».

За Корниловым, объезжающим войска, всегда следовал в полном составе весь его личный конвой под командованием ротмистра Арона. Конвой с трехцветным флагом, развевающимся на высоком древке, был чрезвычайно живописен. Ближе всего к Корнилову скакали шесть джигитов-туркменов в высоких косматых папахах, цветных халатах и с кривыми ятаганами. За ними следовали пятеро лихих кавказцев в бурках и черных шапках. Замыкал конвой киргиз в волчьей высокой папахе, рядом с ним держался широкоплечий, коренастый вестовой командующего — усатый и румяный Фока Дронов. И наконец — адъютанты, ординарцы и группа штабных офицеров во главе с начальником штаба генералом Романовским.

Верстах в десяти от станицы Хомутовской Корнилов послал Ивлева с короткой запиской к Богаевскому.

Богаевский шел пешком. Отдавая ему записку, Ивлев спрыгнул с коня. Вдруг рядом раздался сильный конский топот и девичий смех. Обочь дороги, вдоль пешей колонны бойцов, галопом на рыжем поджаром коне скакала юная сестра милосердия, а за ней рысил на коротконогой лошаденке пехотный офицер с армянской физиономией. Ловко сидя в высоком казачьем седле, девушка обернулась к кавалеру, отставшему от нее, и, что-то весело крича, помахала ему черной косынкой.

— Это еще что за скачки? — Богаевский преградил дорогу пехотному офицеру.

Тот немедленно спрыгнул на землю, вытянулся в струнку перед разгневанным генералом.

— Как не стыдно! — начал распекать его Богаевский. — Офицеры и полковники, даже раненые и больные, идут в пешем строю. А вы на коне и скачете за девчонкой на виду у всех. Такая скачка более чем неуместна!

— Простите, ваше превосходительство, простите! — сконфуженно лепетал офицер, жалко мигая глазами-маслинами.

А юная амазонка как ни в чем не бывало, весело улыбаясь, подъехала к Богаевскому и живо, с подкупающе милой непринужденностью представилась:

— Я — Вавочка Гаврилова! Мой папа — ваш товарищ по полку. Не сердитесь на нас, ваше превосходительство: мне нужно было лошадь проездить.

Видя в смугловатом личике и серых глазах девушки детское простодушие, Богаевский вдруг сам заулыбался и махнул рукой:

— Ладно. Можете скакать дальше.

Но Вавочка уже соскочила с лошади и отдала поводья в руки полковника с перебинтованной головой:

— Возьмите моего коня. А мне, — она обратилась к генералу, — ваше превосходительство, разрешите идти пешком в вашей колонне.

И пошла рядом с Богаевским, с трудом вытаскивая из грязи большие солдатские сапоги, свободно болтавшиеся на ее маленьких ногах в черных чулках.

«Боже, — с тоской подумал Ивлев, — каких детей тащим за собой в неизвестность. Ведь эта Вавочка ровесница Инне…»

* * *

Мог ли он знать, что в это самое время его сестра Инна пригласила свою подругу Глашу Первоцвет посмотреть его работы?..

Несмотря на то что мастерская художника была обширна, для всех работ места не хватало. Многие картины, этюды, наброски лежали высокой грудой на полу или стояли у стены.

Впрочем, Инна почти все вещи рассортировала по темам: кубанские пейзажи, типы кубанских казаков, портреты писателей и поэтов, эскизы к большому полотну «Бурсаковские скачки». И теперь она не без гордости оглядывала мастерскую:

— Жаль, что и гостиную не превратила в выставочную залу!

— А я жалею: почему лишь одна могу смотреть все это богатство? — сказала Глаша.

— А тот один, кто умеет ценить, иной раз стоит целой толпы, — бросила Инна.

Глаша, как бы прицеливаясь, с чего начать осмотр, вышла на середину комнаты.

— Алеша работал одержимо, — объясняла Инна. — Теперь порой даже не верится, что все эти работы его кисти и карандаша.

— Но еще Микеланджело утверждал, что живопись ревнива и требует, чтобы человек принадлежал ей всецело, — заметила Глаша, подходя то к одному, то к другому пейзажу. И, видя, что на многих холстах изображены виды кубанской степи, неоглядные поля пшеницы, тихие реки в зарослях густого высокого камыша, хутора, казачьи курени, сказала: — Твой брат, по-видимому, готовился всерьез стать певцом родного края?..

— А что легче — искусство поэта или искусство живописца? — внезапно задала вопрос Инна и тут же сама себе ответила — То, что поэт может в один присест выразить, к примеру, четырехстишьем, художник зачастую лишь с величайшими затратами сил набрасывает в течение недели, месяца, а иногда и многих лет…

— Зато сколько радости доставляет победа, когда что-то удается!

— Алексей очень любил наш Екатеринодар. Посмотри, как он написал уголок Екатерининского сквера. Или эту аллею Ростовского бульвара. Видишь, в конце ее — памятник-обелиск в честь двухсотлетия Кубанского казачьего войска. Тут же, в перспективе, Красная улица. А вот она в сумерках. Правда, хороша?

— А то, кажется, ваша Штабная?

— Ну конечно! Вот же спуск к Кубани и монастырское подворье.

Глаша любила живопись. Но так же, как и ее отец, профессиональный революционер-большевик, была убеждена, что только те полотна значительны, которые объясняют жизнь во всей полноте, подчеркивают самое характерное, самое существенное в чертах того или другого времени. И сейчас в каждом творении Ивлева прежде всего искала она мысль, большую идею. По ее мнению, те произведения живописи нужны людям, которые выражают суровый приговор врагам жизни, звучат призывно, указывают на прекрасные подвиги…

Все это было известно Инне, и поэтому, показывая работы брата и страстно желая, чтобы они пришлись подруге по душе, она говорила ей:

— Алексей преимущественно пейзажист и портретист. Прямой «тенденциозности» в его вещах не сыщешь. Ты обрати внимание на другое: как широка и раздольна в его изображении Кубань!..

— А эта высокая круча над Кубанью, кажется, этюд к картине «Бурсаковские скачки»? — спросила Глаша, рассматривая полотно, где на фоне предвечернего ярко-оранжевого небосклона и разлохмаченных зловеще багровых туч летит с высокого крутояра в реку поджарая фигура казачьего атамана Бурсака, пригнувшегося к шее вороного коня. — На месте Алексея я не стала бы писать «Бурсаковские скачки».

— Почему?

— Да ведь этой большой картиной он, по сути дела, воспевает самоубийство. А всякое самоистребление, пусть даже и эффектное, бессмысленно!

— Неправда! — воскликнула Инна с явной обидой за брата. — Очень умные люди не без основания доказывали, что жизнью каждого человека движет рука судьбы. Генерал Бурсак бросается в Кубань по ее предначертанию…

— Да ты наивная фаталистка! — Глаша усмехнулась. — Не судьба, а собственная натура и жизненные обстоятельства определяют внутренние побуждения. И потому в самой трудной и безнадежной борьбе не исключен победный конец.

— Есть на свете несчастнорожденные, и победы никогда не выпадают на их долю, — стояла на своем Инна.

Глаша подошла к портрету Александра Блока.

Светловолосый, курчавый поэт глядел из окна своего кабинета на низко нависшие темные облака, серые трубы, мачты кораблей, озаренные красноватым светом заката, на белую церковь какого-то монастыря, позолоченные кресты которой сверкали в лучах вечернего солнца.

Глаша вспомнила:

Надо мной небосвод уже низок,

Черный сон тяготеет в груди.

Мой конец предначертанный близок,

И война, и пожар — впереди…

— А знаешь, что такое блоковская поэзия? — Инна подошла и обняла Глашу за плечи. — Это лирический дневник. Понимаешь, дневник всей его жизни!

— Это, пожалуй, верно, — согласилась Глаша. И после некоторого раздумья добавила: — Твой брат очень талантлив. В его работах много света, слепящих бликов, лучистого солнца. Видно, его учителя — французы-импрессионисты. Правда?

— Конечно, правда.

— Вот почему он и писал покуда вещи, очень уж далекие от больших сегодняшних тем, — заключила Глаша.

— А «Бурсаковские скачки»? — вспыхнула Инна. — Неужели не видишь там огромной трагедии?! Генерал во всем расцвете сил, боевой, отважный, по сути дела, завязал глаза не коню, а себе… А сколько экспрессии в разлохмаченных облаках, в огненных отблесках заката, в стремительных волнах реки, в летящем коне, в самой фигуре генерала! Нет, дай бог, чтобы Алексей завершил это и написал еще не одно подобное полотно…

Глаша хмурила брови. По ее твердому убеждению, Ивлев еще далек от таких, например, произведений, как «Бурлаки» и «Не ждали» Репина или «Всюду жизнь» Ярошенко. Однако, судя по силе его рисунка, яркости кисти, зоркости его глаза, ему они были бы по плечу… Он еще молод, еще обходит главные темы жизни, но когда-то должен же прийти к ним. Его любовь к свету, родному краю, к ярким краскам, к Блоку — никак не помешает работе над полотнами значительными, может быть — даже историческими! Пусть он человек лирического склада, по натуре поэт, такой обаятельный в своей любви к прекрасному… Не может же он, думающий, видно — глубоко впечатлительный художник, не отозваться на то, что творится в его стране…

— Но когда же он вернется домой? — спросила Глаша.

— Не знаю. — Лицо Инны омрачилось. — Ни писем, ни телеграмм от него. Как в воду канул. Так боюсь за него! Он ведь поручик. А теперь с офицерами у солдат разговор короткий…

Глава седьмая

Зимним полднем вошли в большую донскую станицу Хомутовскую. Густой иней сверкал на ветвях деревьев и кустах. От него белели ресницы лошадей, поседели шапки казаков, вышедших на улицу, по которой двигались колонны офицеров и юнкеров.

А в поле, на межах, иней причудливо украсил бурьяны и будяки, превратив их в какие-то фантастические серебристые растения.

Юнкера запели, отбивая шаг в ритм песни:

Смело мы в бой пойдем

За Русь святую

И, как один, прольем

Кровь молодую…

Хорошо одетые почтенные казаки, отцы семейств, окруженные сыновьями, крепко скроенными молодцами, недавно вернувшимися с фронта, глядя на поющих юнкеров, бросали едкие остроты:

— Шпингалеты-вояки! Ишо глотки дерут, что те петухи, у которых гребни не отросли.

— А вон за ними шкандеряют пешедралом полковники. Цела рота одних старших чинов. А где ж их солдаты? Кубыть все разбежались…

Богаевский не выдержал, подошел к одной семейной группе.

— Ну что, станичники, — резко бросил он, — не хотите нам помогать, тогда готовьте пироги и хлеб-соль большевикам и немцам. Скоро будут к вам дорогие гости.

— На всех хватит, ваше превосходительство, — задорно ответил бородатый казак, и вся его семья дружно расхохоталась.

Одетая в черную черкеску баронесса Бодэ остановила своего вороного аргамака и закричала:

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним! А вы совсем напрасно полагаете, что ваш нейтралитет гарантирует вам беспечное житье. Большевики возьмут вас в шоры!

Ивлев спросил у старика с длинной белой бородой:

— А что, дедушка, ты за кого: за нас или за большевиков?

Старик лукаво улыбнулся в бороду:

— Что же ты, милый, меня спрашиваешь? Кто из вас победит, за того и буду!

Корнилов велел найти станичного атамана и приказал созвать казачий сбор.

Забухал колокол. Вскоре к церковной ограде потянулись станичники.

Серое низкое небо хмурилось. Мороз усиливался. Толпа вокруг белой каменной церкви стояла неподвижно.

— Станичники! Большевики разложили русскую армию, открыли немцам фронт, — начал Корнилов, поднявшись на паперть. — Отдав Россию на растерзание каторжникам, они способствуют анархии. — Его голос задрожал от напряжения. — Уголовники-бандиты убивают сейчас офицеров и казаков, верных сынов России, грабят честных людей. Произвол и беззаконие — вот что несет совдепия! Прошлое и будущее нашей отчизны будет перечеркнуто большевиками. А коммунизм, который они сулят, отнимет у вас право на землю и волю, превратит вас в рабов.

Слушая речь, Ивлев старался видеть Корнилова глазами простых казаков, и, может быть, поэтому фигура генерала, стоявшая на высокой паперти, казалась ему игрушечно маленькой.

— Генерал Каледин, — говорил Корнилов., — намеревался послать карательные экспедиции в станицы Дона, которые пошли за большевиками, и я предложил ему помощь своей армии…

«К чему врать? — поежился Ивлев. — Казаков-фронтовиков вряд ли испугаешь карательными экспедициями».

— Донские казаки всегда были доблестными сынами и защитниками отечества, — продолжал Корнилов. — Так неужто теперь, когда распоясалась уголовщина, когда идет издевательство над всем святым, что глубоко чтили наши отцы и деды, вы будете отсиживаться по теплым хатам, на лежанках? Нет, славные донцы, седлайте боевых коней, берите шашки и ружья, идемте в бой за Русь святую! Соединив силы, мы водворим законный порядок, и ваши сыновьи заслуги навеки останутся в памяти великого народа. Будущее наше станет светло! Правда на землю и волю неприкосновенна! Итак, дорогие донцы, записывайтесь добровольцами в ряды героических ратников, спасающих родину!

Несмотря на то что Корнилов говорил горячо, гневно, казаки оставались убийственно равнодушными. Из толпы станичников не раздалось ни одного одобрительного возгласа. Пожалуй, лучше бы он не выступал… Пусть бы от его имени держал речь какой-нибудь рослый полковник, ну хотя бы Патронов… Ивлев сгорбился, сунул руки в карманы шинели.

Корнилов умолк. Казаки стояли безмолвно.

На ступеньки паперти торопливо поднялся станичный атаман.

— Ну что, станичники, раздумываете? — лукаво спрашивал он, расправив шелковистую черную бороду, видимо, отпущенную, чтобы придать моложавому лицу должную атаманскую величавость. — Али не поняли ничего? Ну, ежли имеются добровольцы, то подходите к писарю, он мигом запишет! За энтим дело не станет…

Казаки не двигались с места.

* * *

В последующие дни почти непрерывно дули сильные восточные ветры. Студеные и жесткие, они в степи крепко схватывали морозцем грунтовые дороги и заставляли прибавлять шагу. Армия довольно быстро прошла ряд больших хуторов, станицы Кагальницкую и Мечетинскую.

В станицах стояло сравнительное затишье, земля на солнце оттаивала, и липкая грязь тянулась за сапогами.

Казаки, казачки, ребятишки, выстроившись на подсохших досках тротуаров или свесившись через плетни и заборы, изумленно разглядывали проходивших колоннами гимназистов в форменных серых шинелях, студентов — в черных, генералов в полушубках и штатских пальто, офицеров, которые, подобно рядовым солдатам, с винтовками за плечами, шли повзводно, господ в фетровых шляпах, енотовых шубах, ехавших в простых телегах.

Невиданная, странная в своей разношерстности маленькая армия, обремененная длинным обозом, не производила на казаков и казачек сколько-нибудь внушительного впечатления. Девушки и женщины, сопровождавшие ее, придавали ей явно беженский характер. И казаки-фронтовики с нескрываемой снисходительностью пропускали ее через свою станицу, даже отказывались от каких-либо денег за постой.

А Корнилов почти в каждой станице собирал сходки, обращался к казакам с призывами, выпускал на трибуну «златоуста» Федора Баткина и, видя, что на земле войска Донского к армии не прибавляется ни одного воина, возмущался:

— Мы считали донцов верной опорой отечества, а они совсем не внемлют моим обращениям. Недаром Каледин застрелился. Понял, что его казаки за ним не пойдут. Впрочем, не будем унывать! Жизнь — это такая штука, в которой неудачи учат лучше, чем удачи.

Уже в первые дни похода Ивлев узнал многое о тех, кто шел за Корниловым. Сколько людей, столько характеров! И в каждом есть нечто такое, что при любых обстоятельствах остается и неизменно обнаруживает себя. Скажем, грек капитан Посполитаки. В любой станице он непременно добывал вино, а подвыпив, разглагольствовал:

— Мы вряд ли победим. Нас удавят. Но я стрелок высшей категории. На всех стрельбищах первые призы были моими. И теперь решил, чтобы подороже продать жизнь, стрелять русских солдат, как куропаток. Захотел привилегий — получай пилюлю из горячего свинца. — Прищурив левый глаз, Посполитаки вытягивал вперед руку и, как бы нажимая на курок, сгибал указательный палец. — Укокаю не одного сермяжного. А тогда уж плевать. По крайней мере, сто или двести мужланов не воспользуются ничем из моего состояния. У моего отца в Екатеринодаре несколько особняков и почти в каждой станице хлебная ссыпка. Посполитаки — известные богачи. В честь нас даже одна из екатеринодарских улиц именуется Посполитакинской.

— Убийство ради убийства — это просто бесчеловечно! — с тоской заметил Ивлев.

— Ху-дож-ник, — презрительно протянул Посполитаки, — член Государственной думы Шульгин говорил мне: если бы в Петрограде вовремя построчили пулеметами по рабочим толпам, никакого переворота бы не произошло. Но либеральные интеллигентики, засевшие в министерских креслах Временного правительства, боялись пролить кровь, верили в магию слов Керенского. Из-за их слюнтяйской мягкотелости теперь и гонят нас, как зайцев. И ныне надо убить не десять, не двадцать человек, а миллион, чтобы рассеять эти дикие орды большевиков. Да-с, надо стрелять и стрелять. А пока есть досуг, художник, возьми карандаш и запечатлей в своем альбоме мою физиономию. Кстати, она у меня для тебя находка: нос для семерых рос, а одному достался… Видишь? Словом, типичное лицо грека-богача Посполитаки. Видишь? — Посполитаки ухватил пальцами конец мефистофельского носа и притянул его к толстым вишневым губам.

Да, это была примечательная физиономия, и Ивлев в конце концов набросал ее в альбоме, написав под наброском: «Мститель за капиталы!»

Такие типы, как Посполитаки, огорчали и даже пугали его. «Они могут опорочить все наше движение, — думал Ивлев. — А оно должно быть доподлинно белым, ничем не запятнанным. Мы должны быть благородны, гуманны, храбры, но не мстительны».

Все эти мысли Ивлев старался внушить гимназистам, реалистам, кадетам, полагая, что, если этих мальчиков, старающихся не посрамить себя в тяжелом походе, не развратят посполитаки, с ними можно будет творить будущее.

Разговаривая с юнцами, он обычно не выпускал из рук альбома, в котором зарисовывал их лица.

Блондинистый широкоплечий юноша — гимназист седьмого класса Коля Малинин после целодневного шагания по степным дорогам, выпив добрую половину глечика парного молока, сидел на дубовой лавке и с увлечением вспоминал, какие победы одерживал над сверстниками во французской борьбе:

— Я брал его «передним поясом», мигом отрывал от земли и вместе с ним валился, — рассказывал он, задорно блестя серыми глазами. — Сейчас я любого красногвардейца в рукопашной схватке осилю.

— Ну, это только тогда, когда он будет соблюдать правила французской борьбы, — заметил Ивлев…

— А вы взгляните, какие бицепсы у Малинина! — живо вступился за друга кадет Вася Державин. — Коля, покажи!

Малинин согнул в локте руку и дал Ивлеву пощупать напрягшиеся мускулы.

— Да, твердые, — согласился Ивлев, однако тут же не преминул сказать: — Имейте в виду, мускулы крестьянских и рабочих парней выносливее наших.

— Ну, положим! — разом запротестовали оба юнца. — Настоящая сила образуется от культуры. Вспомните римских воинов. Почему они постоянно одерживали победы?..

* * *

Перед станицей Лежанкой, обороняемой красногвардейцами, завязался бой.

Как бы не замечая сильного огня, офицерский полк во главе с Марковым стремительно шел прямо по большому шляху во весь рост. А между тем все отчаянней и поспешней строчили красногвардейские пулеметы.

Марков в лихо заломленной папахе бежал впереди офицерской колонны, помахивая нагайкой:

— Вперед, друзья, вперед!

И первым бросился вброд через реку Егорлык, лед которой разошелся во время последней трехдневной оттепели.

Поднимая над собой винтовки, офицеры шли по пояс в ледяной воде и, выбегая на берег, с криком «ура» устремлялись вперед на красногвардейцев, лежавших в окопах, вырытых вдоль станичных дворов.

Вслед с гиком и свистом понесся конный дивизион полковника Глазенапа. Заблестели лезвия шашек над головами скачущих всадников.

Корнилов стоял на высокой насыпи железнодорожного полотна у переезда, через который уже тянулись подводы обоза. Наблюдая за боем, генерал то и дело подносил полевой бинокль к чуть раскосым глазам.

Слева на горизонте появились клубы сизо-лилового дыма.

— Бронепоезд! — сказал хан Хаджиев.

Корнилов повернул голову и, не отрывая глаз от бинокля, отдал приказ подпустить бронепоезд на расстояние пушечного выстрела и дать по нему залп из трехдюймовых орудий.

Бронепоезд, открывший огонь по обозу, не выдержал прицельной стрельбы и укатил.

Несколько красногвардейцев, побросав винтовки, подняли руки.

Юнкера окружили сдавшихся.

— Вы куда их? — спросил полковник Глазенап, остановив своего серого в яблоках орловца.

Худенький, бледный прапорщик сверкнул голубыми глазами навыкате:

— В плен!

— Какой там плен!.. Война на истребление! Ведите на выгон, к кладбищу!..

Ивлев побледнел. Расстреливать пленных — это превосходит мстительную жестокость Посполитаки! Пленные всегда должны рассчитывать на милость победителей. Слух о расстрелах пленных сразу удесятерит силу сопротивления. Никто не станет сдаваться…

Повернув коня, Ивлев поскакал к Корнилову, чтобы сообщить о распоряжении Глазенапа.

На улицах под заборами, пробитыми пулями, валялись трупы молодых и пожилых солдат. Среди них темнели черные и светло-серые, офицерские, шинели.

У железнодорожной будки Корнилова не оказалось. А в самой будке сидело трое незнакомых офицеров. Один из них, в черной кавказской папахе, на вопрос, где командующий, махнул рукой в сторону станицы:

— Туда поскакал.

На въезде в станицу Ивлев нагнал поручика Долинского.

— Виктор Иванович, вы знаете, что наши начали расстреливать пленных?

— А сейчас ничего не понять, кто убит в бою, кто расстрелян. На моих глазах чехи расстреляли австрийцев, тоже сдавшихся вместе с красногвардейцами…

— Слухи об истреблении пленных разнесутся по всему краю! — твердил взволнованно Ивлев.

В одной из станичных улиц, у здания школы раздался выстрел. Это Посполитаки в упор выстрелил в рослого усатого красногвардейца, поднявшего руки вверх.

Корнилов со штабом разместился в небольшом кирпичном доме богатого лавочника.

Сбросив полушубок и шапку, генерал ходил по светлой комнате, обставленной венскими стульями, пузатыми комодами и деревянными кроватями, на которых почти до самого потолка горой лежали пуховые подушки.

В комнату входили генералы, полковники, ординарцы и, торжествуя по поводу победы, докладывали об успешно завершенных операциях.

— Спасибо, господа! Спасибо, — благодарил командующий. — Вот и отлично! Вот и хорошо!

Улучив минуту, Ивлев живо подошел к Корнилову.

— Ваше превосходительство, вы слышите ружейные залпы?

— Да. А что?

— Это наши расстреливают большую партию сдавшихся красногвардейцев.

— Как расстреливают? Кто распорядился? — Корнилов обернулся к офицерам и генералам, толпившимся в комнате. — Я спрашиваю: кто приказал расстреливать пленных?

Все молчали.

Черно-металлические глаза командующего сузились, взгляд их гневно засверкал.

— Прекратить эту глупость! Без военно-полевого суда не сметь расстреливать ни единого человека!

* * *

Бой, удачно проведенный в Лежанке, воодушевил. Ивлеву стало ясно: победа под Лежанкой подняла не только дух бойцов, но и престиж Корнилова. В самом деле, теперь многие офицеры, прежде сомневавшиеся в благополучном исходе похода на Кубань, твердили:

— Нет, с Корниловым пройдем! А в Екатеринодаре наши ряды утроятся.

Поздно вечером в квартиру командующего пришел Алексеев с адъютантом полковником-венгром Шапроном.

— Я мало верю, что генерал Лукомский, выехав из Ольгинской, доберется в Екатеринодар. Он плохо знаком с Кубанью. А войсковой атаман Филимонов может решить, что мы сгинули бесследно. — Алексеев снял шапку, сел за стол рядом с Корниловым. — Необходимо как можно скорее уведомить Екатеринодар, — продолжал он.

— Хорошо. Пошлем туда еще одного офицера, — сразу же решил Корнилов. — Пусть сообщит кубанскому атаману о наших победах под Егорлыком и попросит, чтобы кубанцы дожидались нас в районе Кореновской.

— Следует откомандировать офицера, хорошо знающего Кубань, — посоветовал Алексеев.

— Поручик Ивлев, вы, кажется, уроженец Екатеринодара? — Командующий обернулся к Ивлеву. — Как вы себя чувствуете?

— Ваше высокопревосходительство, я готов выполнить любое ваше поручение, — ответил Ивлев и вытянул руки по швам.

— Отлично! Тогда сегодня же ночью отправляйтесь. Я напишу несколько строк атаману Филимонову. — Корнилов придвинулся к столу. — Через десять — двенадцать дней мы должны с ним соединиться в районе станицы Кореновской.

— Передайте генералу Эрдели низкий поклон, — сказал Алексеев. — Проинформируйте его самым обстоятельным образом о наших делах.

Склонив голову немного вправо, Корнилов быстро писал и говорил:

— Поручик, до первой железнодорожной станции пробирайтесь верхом на лошади. А там как-нибудь забирайтесь в красногвардейский эшелон. Доедете до Тихорецкой или Тимашевской — узнаете, где кубанские добровольцы, и перебегайте к ним. Документы на имя рядового солдата или матроса вам выдадут в контрразведке. Думаю, нет надобности учить вас, как вести себя среди большевиков. Вы же удачно изображали черноморского моряка, пробираясь из Могилева в Новочеркасск. Письмо готово. Заделайте его в каблук сапога… Итак, всего доброго!

— Да, с богом, поручик! — Алексеев подошел и протянул руку.

* * *

…Всю ночь и весь день, пока у лошади были силы, Ивлев заставлял ее идти рысью. Во избежание всяких неожиданностей, он далеко стороной объезжал большие хутора и станицы.

Днем, несмотря на густую облачность, погода была сносной, а к вечеру с запада повеяло зимней стужей, понесло мокрым снегом и сразу потемнело. Конь, выбиваясь из сил, то и дело спотыкался.

По приблизительному подсчету до станции Кущевской оставалось не более семи-восьми верст. Ивлев спешился у заброшенного куреня, пустил коня к стогу ячменной соломы, зазимовавшему в степи. Потом, желая во что бы то ни стало к ночи добраться до станицы, повел коня в поводу, всячески подбадривая:

— Скоро Кущевская. Там, брат, отдохнешь у моей тетки, большой лошадницы! Заживешь штатской жизнью…

Мокрый, подбившийся конь, низко опустив голову, устало шлепал копытами и как-то безнадежно позвякивал пустыми стременами.

Уже давно должны были показаться впереди станичные огни, но, как ни напрягал зрения Ивлев, они не появлялись.

Прошел еще час. Падающий снег в порывах ветра сплетался в длинные белые космы, делая нелюдимую степь все более безрадостной.

Хлеб, прихваченный на дорогу, кончился. В кармане оставался лишь небольшой кусок сала, завернутый в носовой платок. Чтобы сколько-нибудь унять голод, Ивлев разворачивал платочек и на ходу грыз сало. Только бы добраться до Кущевской! Там родная сестра отца Мария Сергеевна, женщина разбитная, вдовая, не побоится приютить. Кстати, соседи привыкли к разнообразным людям, постоянно останавливающимся у нее. После смерти мужа тетка лихо торговала донскими рысаками, за которыми сама ездила в калмыцкие степи. Значит, и сейчас, пожалуй, соседям будет не в диковину видеть на ее дворе моряка и коня. Под теткиным кровом Ивлев хорошо отоспится, наберется новых сил для дороги.

«Почему ж не видно станицы? Или она в глубокой низине, или так густо валит снег?» — недоумевал Ивлев, упрямо шагая против ветра.

Чавкая ногами по мокрому снегу и грязи, конь с трудом поднимался по крутому косогору. Вдруг дорога потерялась, и Ивлев забрался в какие-то низкорослые, искривленные колючие кустарники… Недоставало еще заблудиться… И без этого силы на исходе!

А он и в самом деле заплутал в чащобе кустарника. Остановился. Шинель и бушлат, которые вчера получил в обмен на офицерскую одежду у одного марковского моряка, промокли от снега. Ветер пронизывал насквозь. От напряжения, холода, голода началась дрожь в ногах. Присесть бы на минуту! Но потом вряд ли поднимешься…

В какую же сторону идти? Вздрагивающей рукой извлек из кармана компас, поглядел на стрелку и зашагал прямо на запад. Снег летел гуще, встречный ветер усиливался. Закрывая руками лицо, Ивлев поворачивался к лошади. Бессловесная тварь покорно разделяла с ним горькую участь и глядела на него скорбными, сочувствующими глазами.

Почему и она должна в злой беде мыкаться вместе с гонимым отовсюду?.. Понимает ли, что весь ужас и бессилие не в том, что они сейчас затерялись в студеной метельной степи, где белесая бегущая мгла слепит глаза, а в том, что, если они здесь упадут, все расчеты Корнилова и Алексеева пойдут насмарку, кубанские добровольцы и измученные корниловцы не удержат Екатеринодар и, проделав страдный путь, придут к воротам уже занятой врагами крепости. И тогда конец всему!..

— Пойдем, пойдем, нам во что бы то ни стало надо добраться! — Ивлев положил ладонь на храп лошади. Как же нежны и мягки ее теплые, морщинистые губы, как бесконечно кротки и печальны глаза!.. Этому доброму четвероногому существу с незлобивым, мирным сердцем возить бы тележку с молоком для детей, а оно, поди, уже четвертый год под офицерскими седлами ходит. Вон, сколько седины в его гриве, какие ссадины на холке… — Ну, пошагали, милый!

Ивлев от тоски сжал зубы и потянул коня за повод.

Отчаянно захотелось светлой, теплой комнаты с легкой мебелью, свечами, книгами на этажерке и письменном столе, мольбертом у большого полукруглого окна, палитрой на широком подоконнике. Слышать из соседней гостиной голоса отца, матери, Инны… И так все это, вместе с Екатеринодаром, родным домом на тихой Штабной улице, недостижимо, и так где-то далеко, что никак нельзя поверить тому, что когда- нибудь можно будет попасть туда, в светлый и милый мир.

Ивлев сильней потянул коня за собой. От ветра, свистевшего в придорожных ивах, конь отворачивал голову, прижимал к голове уши, стремена взлетали и позвякивали.

Да где же эта станица? Куда она запропастилась? Ивлев опять остановился, и уставший, мокрый конь тоже остановился, уныло сгорбился, и седло на его спине как-то неуклюже сползло на ребра.

«Нет, негоже стоять!» — спохватился Ивлев и вновь принялся с трудом переставлять ноги, будто налившиеся свинцом. Уже ощущал Ивлев, как усталость отягчает даже веки. А надо шагать и шагать! Лучше надорваться, чем остановиться…

Вдруг впереди совершенно отчетливо обозначился свет. Не мираж ли это? Ивлев тряхнул головой, и снова сквозь космы снега еще замерцали обнадеживающие огни станичных хат и домов.

Зажав в одной руке мокрые, раскисшие ремни уздечки, в другой — браунинг, Ивлев направился к крайнему дому с тремя светившимися окнами.

От всепоглощающего переутомления он уж плохо ориентировался во времени и поэтому не понял, долго ли колотил подкованными сапогами в дощатый забор. Когда же из ворот показалась казачья темная борода, Ивлев каким-то не своим и почему-то виноватым голосом спросил:

— А вы случайно не знаете ли, где здесь живет Мария Сергеевна Ивлева?

— А вы кто ж ей приходитесь? — заинтересовался казак.

— Хороший знакомый.

— Хороший знакомец? — с некоторой иронией протянул казак. — А чего ж не знаете, где вона? Чего не попытали о ней в центре станицы?

— А я только что добрался до Кущевки, — откровенно сознался Ивлев. — Ну скажите: где ее дом?

— Казать це на ночь глядючи як-то не зовсим способно, — молвил казак.

— Разве что случилось? — встревожился Ивлев.

— Невже ж ничого не чуяли?

— Нет, не чуял, — уже с раздражением проговорил Ивлев. — Мне нужно продать ей коня.

— Мудрена штука — коня продать вашей-то знакомой. Отшибаевала она свое, царство ей небесное!

— Как это — царство небесное? — вскрикнул Ивлев.

— Та вже бильше мисяца, як цю самую Марию Сергеевну с двумя нашими станичницами в таку самую пору вечера якись неизвестны злодеи прикончили. Прямо-таки зверски топором порубили. В другое время, может, и найшли б убивцев, а зараз в станице ни атамана, ни пристава, ни полиции…

Ивлев стоял будто оглушенный. Куда идти? Шагать прямо на станцию, коня бросить… А там красногвардейцы пристанут: откуда да куда, почему весь до нитки промок, в грязи? Ведь красногвардейцы знают о продвижении корниловцев на Кубань и потому настроены опасливо. И все-таки надо идти, чтобы не свалиться среди ночи на темной улице враждебной станицы.

Глава восьмая

На парадном крыльце звенели один за другим нетерпеливые звонки. Глаша поспешила туда и распахнула двери. На крыльце стояла запыхавшаяся Инна Ивлева в короткой каракулевой шубке, слегка запорошенной инеем.

— Слава аллаху, ты дома! Я бежала как угорелая.

— Ты всегда так бегаешь, — заметила Глаша, пропуская Инну в прихожую.

— Но столько событий!.. — начала рассказывать Инна. — Маша Разумовская и Алла Синицына записались в добровольческий отряд старшины Галаева. И, представляешь, будут в одной роте со знаменитой Татьяной Бархаш! Я говорю: «Девочки, вы с ума сошли?!» А они: «Мы пришли за тобой. Идем с нами!» Я им: «Хорошо, но только позвольте за Глашей забежать». — «Беги. Мы тебя будем ждать в гостинице «Лондон». Там штаб первого Кубанского добровольческого батальона». Вот я и прибежала за тобой. Одевайся! Где твое пальто? — Инна оглядела вешалку и потянулась рукой к легкому серому пальто Глаши. — Почти все наши записались к Галаеву.

— Кто наши?

— Прошлогодние выпускницы Первой женской гимназии. Катя Рукавишникова, Миля Морецкая, Паша Дымова. Кто — санитарками, кто — бойцами. Маша Разумовская уже в белой косынке с красным крестиком… Ее, как дочь врача-хирурга, прямо зачислили в отрядные сестры милосердия! Она-то знакома с перевязками и прочими медицинскими процедурами. Представляешь, как Машке к лицу белый платочек!.. А у Алки на поясе револьвер, настоящий кольт… Она выкрала его у своего отца! Я попросила выстрелить из кольта в мою пуховую подушку. Думала, пуля застрянет в пуху. Ничего подобного! Прошла насквозь! — Инна рассмеялась. — Проиграла коробку конфет. А где ее взять? Даже сахар давно исчез.

Глаша не перебивала: знала, что в первые минуты подругу прервать трудно.

— Надо идти защищать город, — быстро продолжала Инна. — Посмотри на Татьяну Бархаш! Сам войсковой атаман Филимонов на заседании рады ставил ее в пример всем екатеринодарским девушкам. Назвал нашей кубанской Жанной д’Арк. В газете портрет ее. Пять минут назад на Красной я ее видела. Белая папаха, черкеска из тонкого серого сукна, мягкие сапоги с низкими каблуками… Шла в окружении поручиков. Просто неотразимых! А у нее брови черные, лицо бледное. Очень хороша! — Инна поднесла к ярким, четко очерченным губам пальцы и, целуя их кончики, звонко чмокнула… — Еще новость!.. Вчера в мужских и женских гимназиях, в коммерческом и реальном училищах города выступали члены рады. Призывали старшеклассников в отряд Галаева. Сейчас мальчишки уже с винтовками шагали по Красной. Фронт, говорят, под Энемом. Этот полустанок всего в трех-четырех верстах от железнодорожного моста через Кубань. Значит, мы будем одновременно и на фронте, и дома. Пошли!

— Я тебя выслушала, а теперь снимай шубу и идем к моему отцу, — сказала Глаша, взяв из рук Инны и повесив на место свое пальто.

— Некогда! Нас ждут подруги! — пыталась протестовать Инна, однако по давнишней привычке во всем подчиняться Глаше покорно повесила шубку на оленьи рога и пошла вслед за подругой в комнату Леонида Ивановича.

— A-а, Инночка! Щебетунья! — радостно приветствовал Леонид Иванович подругу дочери.

— Папа, послушай, какие новости принесла Инна, — сказала Глаша и в минуту повторила все рассказанное ей.

— Да-а! — раздумчиво протянул Леонид Иванович. — Дожили, значит, кубанские правители до худых времен. Казаки и офицеры не пошли защищать их, так они адресовались к детворе. Да, да! К мальчишкам-гимназистам.

— С большевиками и мальчишки справятся! — бросила Инна.

— Ой ли? — усмехнулся Леонид Иванович. — Большевики. Знаете ли вы, что это? Знаете ли, что большевики — это значительная сила, хорошо организованная партия. Она уже прошла немалый боевой путь. У нее есть вожди, есть опыт борьбы. Есть хорошо продуманная программа. И это она установила власть Советов во всех городах России. И у нас на Кубани Советы уже в Армавире, Майкопе, Ейске, Новороссийске.

— Значит, наш Екатеринодар — героический город, если не отдается в руки большевиков! — заявила Инна.

— Город самый обыкновенный, только Кубанское правительство необыкновенно контрреволюционно!

— Большевики отнимут у нас все! Убьют интеллигенцию. Войдут в город — начнется сплошной погром…

— Поешь, Инна, с чужого голоса, — заметила Глаша.

— Все равно — лучше будет, если мы большевиков не пустим.

— Не пустить их нельзя, — сказал Леонид Иванович. — Без Кубани и России Екатеринодар не сможет долго жить этаким удельным княжеством…

Инна недовольно сдвинула круто изогнутые темные брови.

— Ты ни разу почему-то не подумала: где и с кем твой брат Алексей? — вдруг сказала Глаша. — Может статься, что он давно с большевиками и идет на Екатеринодар!

— Он, как человек интеллигентный, не может быть с большевиками.

— Юнкер Яковлев очень интеллигентный человек, но возглавляет большой отряд красных, — вставил Леонид Иванович. — А почему бы поручику Ивлеву не быть во главе какого-нибудь другого революционного отряда?

— Нет, нет, — не сдавалась Инна. — А что я скажу Синицыной и Разумовской?

— Скажи, что затея Кубанской рады и Филимонова совершенно безнадежна, — посоветовала Глаша.

— Но я обещала и тебя завербовать в отряд Галаева!

— Обещанного три года ждут.

— Ты все шутишь, а они с этого дня сочтут нас за жалких трусих!..

— Храбрость достойна славы, когда она проявляется уместно, — сказал Леонид Иванович. — Хорошо сражаться за великие цели. А какой смысл подставлять свою грудь под пули за то, что, по сути дела, перестало уже существовать, за умершее? Нет, Инна, ставьте на карту жизнь за то, что имеет будущее!

— А разве у большевиков имеется что-либо прекрасное? Мой папа говорит, что большевики только способствуют анархии.

— Сергей Сергеевич в архитектуре большой специалист и умный творец, но в вопросах революции страшно далек от истины. Он не представляет, какую силу таят в себе большевики, чего они хотят.

— Так, значит, вы против того, чтобы я записалась в отряд галаевцев? — вдруг смутилась Инна.

— Инночка, я вас люблю так же, как Глашу, — ответил Леонид Иванович, — и мне будет убийственно горько увидеть вас в рядах обреченных.

— Но что же делать? Что?..

— Подождать прихода большевиков, — сказала Глаша.

— Сколько же ждать?

— Не больше недели.

— Ох, боюсь я их, боюсь.

— Пусть большевиков боятся враги революции, а тебе-то чего бояться?

* * *

…Инна привычно сидела за роялем. Играла «Времена года» Чайковского.

Глаша, взяв томик Пушкина, уютно примостилась с ногами в углу широкого турецкого дивана, неподалеку от рояля.

Уже не впервые Глаша с Инной так коротали предвечернее время, которое в доме Ивлевых называли «часом волка и собаки».

Сегодня студеные сизые сумерки от жестокого мороза быстро синели. И может быть, оттого сейчас в гостиной, с ее жарко натопленной печью, каждую минуту делалось уютней и милей…

Инна по памяти играла многое из Чайковского, потом Глаша наизусть читала Пушкина. Если раздавалась «Осенняя песнь», то тут же следовали стихи из написанных в болдинскую осень; звучала зимняя мелодия, и Глаша декламировала:

Мороз и солнце, день чудесный…

Вдруг Сергей Сергеевич Ивлев в собольей шапке, в шубе — очевидно, прямо с улицы — вошел в гостиную.

— Вы ничего не слышите? Недалеко от города бухают пушки.

— Ну-у! — Глаша вскочила с дивана.

— Говорят, идет бой под Энемом.

Инна оборвала игру. Тотчас же сквозь внезапно воцарившуюся тишину явственно проступили удары, похожие на раскаты отдаленного грома. В зимней раме окна вздрагивало и ныло стекло.

— Пойдем на крыльцо! — Инна поднялась из-за рояля.

— Оденьтесь, — сказал Сергей Сергеевич. — На улице мороз.

Не слушаясь его, девушки выбежали из комнаты.

На крыльце канонада различалась куда отчетливей. Впервые в жизни слышала ее Глаша. И говорило ей это о многом: прежде всего о новой, небывалой эре, наступившей в России, о гражданской войне и революции, о том, о чем мечтали целые поколения русских революционеров, чего всю жизнь добивались ее отец и мать. Вот победные волны с далеких берегов Невы прихлынули к берегам Кубани! Если бы не погибла мать, как она радовалась бы этой канонаде… Может статься, что революционные войска, матросы, новороссийские рабочие уже нынешней ночью сметут отряды Галаева и войдут в город…

— Как сильно бьют пушки! — Глаша взволнованно обняла за плечи Инну. — Мне эта канонада кажется значительней всякой музыки!

Инна молчала. Плечи ее дрожали. Глаша тоже притихла.

Нет, ни Чайковский, ни Лист, ни Бетховен не создали ничего равного этой канонаде! В ее громовых ударах, в отдаленных раскатах — нечто совсем особенное.

Глаша схватила Инну за локоть:

— Побежим на берег Кубани!..

* * *

Хрустя ботинками по мерзлому снегу и тесно прижимаясь друг к другу, Глаша и Инна, обогнув дровяные склады, прибежали к реке и остановились.

Еще не замерзшая Кубань масляно чернела мутными водами.

Бой шел в юго-западной стороне, верстах в четырех-пяти от города. Короткие вспышки выстрелов, напряженные и быстрые, освещали белесыми зарницами мглистое небо. Холодный ночной сумрак вздрагивал от орудийных выстрелов… Инна кутала плечи серой шалью.

— Придут большевики и отнимут у нас все.

— Нет, — ответила подруге Глаша. — С большевиками придет новая жизнь. Вот об этом говорят эти громы…

* * *

Следующим утром, часов в одиннадцать, к Глаше снова прибежала Инна и разом выпалила:

— Большевики под Энемом разбиты. Надо бежать в войсковую больницу. Туда привезли убитых. Убит командир батальона войсковой старшина Галаев. Убита и Татьяна Бархаш. В начале боя она была ранена в руку, но не оставила своего пулемета. Пойдем посмотрим.

Глаша, хмурясь, отказала.

— Но там и наши! — взволнованно продолжала Инна. — Встретила Катю Ровную всю в слезах: брат ее Володя, ученик шестого класса коммерческого училища, привезен в больничный морг. Там Катя нашла и Милю Морецкую. И моего знакомого прапорщика Ваню Моисеенко. Завтра будут всех хоронить.

— На похороны я пойду, а в морг — нет! — ответила Глаша.

* * *

На другой день, 26 января, Глаша и Инна пошли в белый войсковой собор на отпевание убитых гимназистов.

Морозный ветер перехватывал дыхание, слепил кружившимися в воздухе миллионами мелких хлопьев снега и сверкающими крестиками инея.

Несмотря на то что собор был переполнен людьми, верхние окна промерзли, и стекла в них холодно играли разноцветными огоньками ледяного хрусталя.

В прозрачном сумраке сотни свечей, тонких и толстых, пылали уныло и тревожно.

Свежий запах стужи проникал внутрь громадного храма.

— Ох, господи, сколько перебили молодежи! — вздыхала плотно сбитая баба в новеньком романовском полушубке. — Страсть-то какая!

На полу рядами стояли белые длинные гробы.

— Ох, божья матушка! — продолжала охать баба. — И все-то мерзлые.

У Глаши при виде синеватых, темных от ожогов лиц, закрытых кисеей, пробежал по голове нервный холодок, и она робко остановилась.

Люди, старые и молодые, военные и штатские, точно придавленные непоправимостью свершившегося, покорно стояли в соборе.

Инна в поисках гроба Мили Морецкой протиснулась вперед.

Лики святых, грозные и отчужденные от мирской суеты, на огромном иконостасе, снизу освещенном желтоватым пламенем свечей, как будто приобрели выражение беспредельной скорби.

Погибла Морецкая! А за что? Правда, Миля из дворян, но семья ее настолько обеднела, что девушка обходилась одним лишь форменным гимназическим платьем и самодельными вязаными шапочками.

Тонкая, стройная, откинув назад голову в каштановых волосах, отливавших золотой рыжинкой, с блестящими фиалковыми глазами, бегала она по коридорам, залам и классам гимназии… Словно по ветру развевались ее вьющиеся волосы… А как ладно сидели — то одна, то совсем другая — эти ее вязаные шапочки на задорной головке!

И вдруг она здесь, в каком-то некрашеном неподвижном гробу.

Инна протиснулась сквозь толпу к тому длинному белому, что теперь означало бывшую гимназическую подругу, оглянулась на Глашу: здесь, мол, Миля!

Да, теперь там было то, что прежде звалось Милей. И, пожалуй, если бы четыре дня назад не удалось отговорить Инну от вступления в отряд Галаева, то могло бы статься, что и она оказалась бы здесь.

Как же непоправимо все, что быстро свершается!

Миля Морецкая всего лишь неделю назад встретилась с Инной на Красной. Как никогда оживленная, с пылающими от румянца щеками, она весело говорила, что только сейчас отказала в руке молодому греку Накарциди, сыну екатеринодарского богача.

— Я, — блестя глазами, говорила Миля, — поеду в Харьков держать экзамен в университет на медицинский факультет. А этот пиндос (она имела в виду неудачливого жениха) хотел, чтобы я украсила его гостиную и нарожала ему наследников.

Но вот вместо Харьковского университета — пуля под Энемом!

Стоя рядом с Инной, о своем думала Глаша. Какая же это бессмысленная авантюра — защищать город от большевиков, уже установивших власть Советов по всей России! Утопающие хватаются за соломинку. А молодая жизнь погибла, ничего не отвратив, ничем не укрепив атамана Филимонова. Все равно Екатеринодар как последний бастион контрреволюции уже дышит на ладан. Не нынче завтра над атаманским дворцом водрузится красное знамя.

Еще позавчера вечером, слушая канонаду, Глаша всей душой страстно жаждала, чтобы галаевцы были уничтожены, а сейчас не в силах была отделаться от невольного скорбного чувства, думая о Морецкой. Жаль ей было и других. Бессмысленные, напрасные жертвы…

Меж гробами ходил священник, торопливо бормоча осипшим голосом слова молитв, которых не понимала и не старалась понять Глаша. Кадило в руке белобородого священника, взлетая, звякало медью крышек и цепочек. Все сильней к запаху воска примешивался запах ладана, обычно сопутствующий смерти и похоронам.

Серый дымок еловых углей, пахнущий лучиной, медленно расползался в воздухе над белыми неуклюжими гробами из нового теса.

За священником медленно, важно шествовал громадный кудлатый, со всклокоченными усами и бородой, протодьякон и то и дело могуче рявкал октавой:

— Со святыми упоко-ой!

Казалось, он радовался за молодых людей, безвременно отошедших в лоно вечного покоя.

Большой хор певчих в праздничных кафтанах, по окончании панихиды спустившись с балкона, двинулся за факельщиками в белых ливреях, провожая протяжным пением гробы, которые начали вереницей выносить из собора и ставить на траурные катафалки, украшенные лентами и зажженными фонарями, перевитыми флером.

На всех покойников не хватало нарядных катафалков, запряженных рослыми вороными лошадьми в белых длинных попонах, с султанами из перьев между ушами. К паперти начали подкатывать извозчичьи двухрессорные линейки и ломовые дроги.

Глаша вышла из собора и, дожидаясь Инну, стояла в стороне от толпы, машинально считая гробы. Наконец, когда вынесли семьдесят второй гроб, она увидела Инну, Машу Разумовскую, Аллу Синицыну и знакомых молодых прапорщиков, помогавших им нести длинный сосновый ящик с Милей Морецкой.

Глаша подошла к подругам. Вместе поставили гроб Морецкой на очередную повозку.

Низкорослый мужик в высокой шапке, в валенках, подшитых кожей, сердито дернул вожжами воронежского битюга с густой гривой, слегка запорошенной снегом.

Впереди уже двигалось множество линеек, дрог. Вместе с катафалками они составляли внушительное зрелище, никогда не виданное в Екатеринодаре.

На Красной останавливались трамваи. Пешеходы стеной выстраивались по обеим сторонам улицы.

Шествие за гробами павших в бою под Энемом гимназистов и гимназисток было мрачным. Бессмысленность жертв усугубляла эту мрачность.

Мать Мили Морецкой, бедно одетая, простоволосая, судорожно цеплялась руками за гроб. Едва поспевая за дрогами, она спотыкалась, всхлипывала, задыхалась. Никто не пытался ее ни удержать, ни утешить. Всем было ясно: эта худенькая женщина теперь навеки осталась одна-одинешенька на всем белом свете.

Вдоль длинной кладбищенской аллеи по обеим сторонам дорожки зияли узкими щелями могильные ямы, а возле лежал тяжелый чернозем, прослоенный снегом. У каждой могилы в рыданиях бились матери убитых.

Когда Милю поднесли к могиле, Глаша заглянула в гроб. Пышные каштановые волосы, бойкие локоны еще вились над смуглым выпуклым лбом, но уже приобрели неживой, линялый вид. Особенно же поразили Глашу полузакрытые глаза. В них не осталось и следа от прежнего блеска и задора. Померкшие, неподвижные, они были так холодны, что тонкий остистый иней, осев на изогнутых волосиках черных ресниц, не таял и сверкал первозданной белизной. Обтянутая шелком белой блузки высокая девичья грудь, приподнятая последним вздохом, точно закаменела.

Прощаясь с Милей, Глаша взяла ее руку и, ощутив ледяную тяжесть этой руки, испуганно выпустила ее из пальцев. И мертвая рука с каменным стуком упала на дно гроба.

Прапорщики поднесли крышку. Предвечернее солнце выглянуло из-за облаков и вдруг желтым прощальным лучом еще раз раззолотило каштановые волосы с рыжеватым отливом. И они еще на одно, уже последнее мгновение ожили, чтобы тут же навеки скрыться под гробовой крышкой.

Рядом, у соседних могил, рыдали матери. От их исступленных воплей кладбищенские галки всполошенно взлетали, сбивая крыльями с тополей снежную пыль.

Наконец гроб с Милей опустили и начали забрасывать землей. Глаша, кусая от тоски губы, пошла в глубь кладбища, в лес крестов, памятников, часовен и оград. Шла она по неистоптанному бархатистому снегу, оставляя в нем глубокие следы.

Холодный круг солнца, выглядывая из-за быстро несущихся облаков, ослеплял скорбным и острым блеском.

Долго, долго ходила Глаша, а когда морозный воздух стал резок и ледяное небо зазеленело в просветах, вся с головы до йог обсыпанная снегом, вернулась в аллею.

Там уже не было ни души.

Дубовые и сосновые кресты торчали над длинными высокими земляными буграми. И казались они живыми распятиями, все видящими и все осуждающими. Стоят, глубоко врытые в могилы, и слушают, как по-зимнему холодно, бесприютно гудит в тополях, осинах и акациях вьюжный ветер.

Глава девятая

Ивлев потом не раз изумлялся: как это ему удалось добраться из Кущевской до Тимашевской?

Никаких поездов по расписанию не ходило, а красногвардейские эшелоны с главной магистрали редко сворачивали на Черноморскую линию. И только когда в Ростове или Тихорецкой накапливалась огромная масса людей, железнодорожники наспех формировали составы из вагонов, которые тут же с бою брались фронтовиками-солдатами, матросами, беженцами.

Вот такой состав из теплушек, товарных вагонов, переполненный людьми, Ивлев и нашел на станции Кущевской.

Толпа осаждала поезд. После отчаянных потасовок, ругани Ивлеву кое-как удалось втиснуться в темный нетопленый вагон и усесться на пол среди солдат, дымивших вонючей махоркой.

Измученный, утомленный, он, едва пригревшись, уснул.

Сколько проспал, сутки или двое, этого он не знал. На каждой, и большой, и малой, станции попутчики менялись, и, если кто-то из них пытался разбудить его, он лишь поднимался до сидячего положения, бессмысленно озирался по сторонам и вновь валился на пол. И спал, спал, спал.

А если кто-нибудь понастырней теребил его за уши и за плечи, то курносый сердобольный солдат, сидевший подле, махал рукой:

— Да не тронь его! Пущай бедолага флотский отоспится. Он не иначе как до своего флоту в Новороссийск правится.

Глубокий, почти летаргический, сон спас Ивлева от дотошных расспросов и, может быть, от смерти.

Часа в три поезд прибыл в Тимашевскую. Курносый солдат так крепко наступил подкованным ботинком Ивлеву на руку, что тот вскрикнул.

— Тебе куда, браток? — виновато спросил солдат, запихивая в вещевой мешок ватную куртку и сапоги.

— Мне далече, — осипшим голосом ответил Ивлев.

— А я вже дома — Тимашевская! Хочешь, забери сухари. Теперича они мне ни к чему. Скоро баба буде блинами потчевать. — Солдат высыпал в полу шинели Ивлева сухари и, вскинув мешок на плечи, мигом выскользнул из вагона.

— Тимашевская! — взволнованно повторил Ивлев. Окончательно проснувшись, он решил, что здесь надо покинуть поезд. Ведь где-то рядом должен быть фронт. — Пойду водицы испить, — сказал он вслух и, грызя сухари, выпрыгнул из вагона.

В предрассветный час на путях было безлюдно. Ивлев направился в сторону семафора. Верстах в двадцати — станица Медведовская, занятая кубанскими добровольцами. Дорога до этой станицы хорошо известна. Не раз в лето четырнадцатого года он вместе с приятелем-художником Иваном Шемякиным ездил из Медведовской в Тимашевскую и велосипедом, и лошадьми… Как же он тогда был беззаботен!

Стиснув зубы и пригнувшись, крадучись, пошел он от станции под ветвями акаций, с которых беззвучно сыпался иней.

Вскоре позади остались стрелки, светившиеся мирными зелеными и малиновыми огоньками, темная будка стрелочника. Спереди рубиновым глазом пристально глядел в темноту семафор.

Бледный осколок месяца полз над мертвенно-темными полями.

Проселочной дороги не было. Пришлось идти по пашне. Под ногами путались будылья прошлогодней картошки.

Станица Тимашевская тонула в мглистой тьме. Нигде не светилось ни одно окно, только дворовые псы тревожно лаяли.

Ивлев хотел было идти полями, но, убедившись, что за семафором ни души, вернулся к железнодорожному полотну, поднялся на насыпь и зашагал по шпалам.

Телеграфные провода уныло, однообразно гудели, вызывая тоскливые раздумья.

Родные кубанские степи! Целую вечность был он в разлуке с ними! Но всюду — на границах Польши, Галиции, на всех фронтах, потом в Могилеве, Новочеркасске и Ростове — с тоскою думал о них. А они сейчас будто чужие, даже враждебные, шагай по ним и не забывай, что из-за каждого куста или пригорка могут выскочить люди с винтовками.

Да, родная степь стала подобна минированному полю…

А давно ли было время, когда по ней можно было идти с песнями и в каждом курене найти привет, приют и радушие. Все изменилось. И уже не верится, что было время, когда поэт Александр Блок и писатель Леонид Андреев, чьи портреты он писал, принимали его у себя. Какие интересные разговоры велись о литературе, живописи!.. Все это теперь как будто превратилось в далекий сон. А может быть, и в самом деле ничего не было?

И нет на свете ни Петрограда, ни большой дачи Леонида Андреева на Черной Речке, в Финляндии, ни самого писателя, ни Александра Блока, есть лишь товарные вагоны, набитые солдатней, да за воротом гимнастерки ядреные вши, от которых неизвестно когда избавишься? Бог знает, какие мытарства предстоят впереди?

По тому, как тусклы были рельсы, как тронула их ржавчина, видно было, что здесь уже давно не ходили поезда. Гражданская война оборвала жизнь дороги. А какие комфортабельные экспрессы «Москва — Новороссийск» некогда проносились по этим рельсам! Составляли их из блестящих синих, желтых, зеленых классных вагонов. На площадке первого вагона, как правило, красовался франтоватый обер-кондуктор в белом парусиновом сюртуке с серебряными галунами, в молодцевато сидящей шапочке.

Сколько счастливых людей мчалось в экспрессе! От встречного ветерка трепыхалась, извивалась, шелестела шелком оранжевая шторка в окне. Диван, обтянутый крепким полосатым полотном, слегка пружинил. И хорошо было, держа на коленях дорожный альбом, касаться плечом женского плеча, коричневого от загара, еще пахнущего южным солнцем и соленой морской водой.

Что теперь делают лукавые, задорные дамы, в легких, беспечных разговорах с которыми неприметно проходило время в дороге? Куда разметали их события? Вспоминают ли они курорты Черноморского побережья с жаркими пляжами, кипарисами, белыми зонтиками и молодого художника-попутчика? Или они тоже вышиблены из родных гнезд и жалкими птахами мечутся в дыму пожарища?

Как тогда была оживлена дорога! Теперь она мертва.

Даже обходчики не осматривают ее: зачем, когда нет никаких поездов?!

На рассвете месяц побледнел и как-то быстро растаял в синеве западного небосклона. Орион со своими звездами стал больше и ярче. Заметно холодало и яснело. Очищаясь от облаков, небо зеленело, расширялось.

Верстах в пяти от Медведовской Ивлев зашел в сторожку обходчика напиться. Чернобородый, широкоплечий, красный после сна сторож подал жестяную кружку с водой. Ивлев кинул ему папиросу, другую сунул себе в мокрые губы.

— Кто у вас там, на станции, кадеты или наши?

— Какие наши? — Сторож махнул рукой. — Все ще кадеты…

«Кадеты!» — мгновенно воспрянул духом Ивлев, прикуривая от зажигалки, поднесенной сторожем.

— А как медведовские казаки настроены?

— Нияк! Порешили держать нейтралитет… Ни за большевиков, ни за юнкеров…

— Что ж они так?

— Кажуть, шо навоевались вдосталь. Многие твердят: «Наша хата с краю, мы ничего не знаем». Тильки иногородние, которые победнее, навродь меня пролетарии, те с большим нетерпением поджидают большевиков. Уж беспременно счеты сведут с некоторыми куркулями. Мабуть, вже кому-то снятся кислицы.

Сторож глубоко затянулся и закашлялся.

— Непривычен курить легкий табак, — объяснил он, поглядев на мундштук асмоловской папиросы.

— Ладно! — Ивлев с трудом поднялся на ноги, разбитые долгой ходьбой. — Спасибо, большевик, за добрую информацию. Пошел я на станцию.

— Гляди, там юнкеря пришпилятся. Они не дюже вашего брата, флотского, прывитають.

— Ко мне не пришпилятся, — объявил Ивлев и, уже не скрывая радости, добавил: — Я их сразу в большевики произведу!

* * *

С юношеских лет Медведовская была известна Ивлеву как одна из самых больших, богатых кубанских станиц. В ней по проекту его отца на Прицепиловке (так называлась заречная часть станицы) была выстроена высокая каменная церковь. И сейчас, как только показалась стройная белая колокольня, Ивлев сдернул с головы бескозырку и приветственно помахал церкви, как чему-то родному, отцовскому, очень живо связанному с воспоминаниями о безвозвратных днях далекого детства.

Вид знакомой церквушки, как бы соединенный с обликом отца, живо воскресил в памяти мирные, благословенно безмятежные предвоенные годы, когда вся семья Ивлевых выезжала на лето в Медведовскую — пожить размеренной станичной жизнью.

Можно ли забыть жаркие летние дни, лодку «Титаник», зеркальную ширь реки Кочеты, развесистые тополя, склонившие ветви к самой воде, зелено-желтые стены густого камыша, где хорошо удилась рыба?

Или приезды гостей из Екатеринодара, катание на лодках темными вечерами! Как тогда хватали за сердце грустные украинские и русские песни, дружный и вкрадчивый звон гитар… В непроглядной тьме южного вечера не было видно ни людей, ни лодок, мерцали, причудливо передвигаясь по реке, одни лишь ярко-зеленые, красные, синие, желтые, розовые огоньки гофрированных китайских бумажных фонариков…

Женские, мужские голоса казались тоже разноцветными! Подзадориваемые бренчаньем гитар, они с каждым мгновением становились громче и возбужденней. Все это — и огни на реке, и голоса поющих — укрепляло любовь к ярким краскам, цветам, всему тому радужно-живописному, что и по сей час живет в душе и кажется сном веселых лет.

Да, было хорошо, быть может, незаслуженно и даже непростительно, и все же очень хорошо. И уже по одному этому нельзя допустить, чтобы восторжествовали безумие, разрушение, ненависть, смерть. Надо все сделать, чтобы вновь по Черноморской линии помчались сверкающие курьерские поезда, чтобы Россия избавилась от смуты и смрада, интеллигенция отрастила опаленные крылья и бережно пестовала новых Репиных и Серовых, архитекторы строили дворцы и храмы и можно было, отдаваясь грустным раздумьям, слушать, как с высокой колокольни прицепиловской церкви наплывает медленный, умиротворяющий вечерний благовест, а из распахнутых в сад окон несутся резвые и тревожные разбеги шубертовских аккордов и кукушка за рекой обещает долгие годы счастливой жизни.

Ивлев подошел к маленькой, будто в землю вросшей, молчаливой станции, носившей странное название Ведмидивка. У пустынного перрона неподвижно стоял поезд из двух открытых платформ и одного наглухо закрытого товарного вагона. На передней платформе у ручного французского пулемета, укрепленного на высокой треноге, вытянулся тоненький юнкер с короткой офицерской шашкой, и был он хрупок и легок, как нарядный мотылек, которого вот-вот вместе с его игрушечным пулеметом сильным порывом ветра снесет с платформы.

«Мальчик, совсем мальчик! — подумал Ивлев. — Неужели у екатеринодарских добровольцев нет ни орудий, ни настоящих станковых пулеметов, ни опытных офицеров? Для того чтобы здесь, в двадцати верстах от Тимашевской, переполненной солдатскими эшелонами, держать фронт, надо по меньшей мере иметь бронепоезд и не менее полка хорошо вооруженной пехоты. Как же всюду у нас тонко!..»

Завидя приближающегося матроса, юнкер взялся за рукоять пулемета-кольта.

— Ваше благородие, господин юнкер! — закричал Ивлев, поднеся руку к бескозырке. — Разрешите обратиться…

— Пожалуйста! — важно пробасил в ответ юнкер и по-мальчишески приосанился.

— Скажите, бога ради: кого я должен просить здесь, на станции, чтобы меня поскорей доставили в Екатеринодар к войсковому атаману. Я — поручик, фамилия моя — Ивлев. Маскировка под матроса вам, конечно, понятна.

— Идите, господин поручик, в комнату дежурного по станции, — сказал юнкер. — Там командир нашего отряда юнкер Олсуфьев. Расскажите ему все, и мы, наверное, домчим вас этим же поездом.

Глава десятая

Ивлев первым выпрыгнул на платформу Черноморского вокзала, за ним — юнкер Николай Олсуфьев.

Февральский день выдался хмурым. Однако Ивлеву было невыразимо радостно ступать живым и невредимым по родной екатеринодарской земле. Не каждому офицеру судьба дарует такое!

Олсуфьев, заправляя на ходу под козырек фуражки свой чуб, сказал:

— Пошли скорей! Вот, кстати, и трамвай. На нем как раз докатим до атаманского дворца.

Действительно, у вокзала остановился маленький синий вагон, такой милый, как само детство. Ничего в облике трамвая и его окраске не изменилось, будто и не было никакой войны и долгих лет разлуки с Екатеринодаром.

Вагон был пуст. Ивлев рывком рванул дверь и поднялся на переднюю площадку, на которой стоял у мотора, держа медную ручку, седоусый пожилой вагоновожатый. Очевидно приняв Ивлева за матроса-большевика, схваченного юнкерами, он сочувственно поглядел ему в лицо. Имитируя ухватки и манеры матерого флотского, Ивлев лихо бросил:

— Кати, браток, до самого Екатерининского сквера!

Вагоновожатый тотчас же крутнул медную ручку мотора.

Дребезжа и подпрыгивая на стыках рельс, трамвай понесся по безлюдному городскому выгону мимо знакомых с детства, наглухо закрытых казенных амбаров.

— Екатеринодарские добровольцы удивительно беспечны, — сказал с укором Ивлев Олсуфьеву, севшему рядом на скамью. — Со стороны Тимашевской могут в любой момент нагрянуть красногвардейцы. А на Черноморском вокзале, кроме двух казачьих офицеров, никого.

— Да, — согласился Олсуфьев, — если на Тихорецком и Кавказском направлениях у нас имеются кое-какие войска, то здесь, по сути дела, нет ничего, если не считать нашего юнкерского поезда. Атаман Филимонов слишком надеется на казаков станиц Медведовской, Мышастовской и Новотитаровской. Мол, они не пропустят большевиков.

У скотобойни трамвай на минуту остановился, и Олсуфьев крикнул:

— Езжай, езжай! Мы в атаманский дворец!

Ростовский бульвар и широкая улица, разделенная им, показались пустынными. Ивлев сказал:

— В Ростове было веселей.

Трамвай замедлил ход. Через улицу к городскому кладбищу направлялись траурные дроги. Две согбенные старухи в черных салопах плелись за белобородым дедом, лежавшим в коричневом гробу.

Олсуфьев сказал:

— Говорят, покойника встретить — это к счастью.

Ивлев отвернулся от окна, чтобы не видеть желтой, как тыква, головы, прыгающей в гробу.

По Красной улице туда и сюда сновали трамваи. За их стеклами мелькали оживленные лица милых екатеринодарских девушек. Среди них могла оказаться Инна и ее гимназические подруги Миля Морецкая, Маша Разумовская, Глаша Первоцвет. Впрочем, вряд ли он узнает их. За четыре года войны они, поди, из девочек-подростков с наивными косичками превратились в настоящих барышень.

— А Красная все-таки живет, даже винные магазины открыты, — заметил Ивлев.

— Пьем, как перед чумой, — подхватил Олсуфьев. — Особенно прославился кутежами новоиспеченный полковник Покровский со своим штабом. Кубанская рада на днях присвоила ему этот чин за разгром новороссийского отряда красных под Энемом. До этого он был всего-навсего штабс-капитаном. Пожалуй, только в период гражданских войн возможны такие молниеносные производства.

Ивлев плохо слушал юнкера: его занимала Красная. Всегда людная, шумная, она и сейчас была оживленной. Он не раз писал эту улицу и теперь глядел на нее глазами человека, который мог никогда больше не увидеть ее.

Каждый магазин, каждый особняк на Красной напоминали о детстве, о юности, а так как в прошлом все было мило и дорого, — не сиди рядом Олсуфьев, Ивлев, наверное, встал бы и начал кланяться и всем знакомым зданиям, и большим голубым шарам в окнах аптеки, и богарсуковскому магазину, где в детские, гимназические годы покупались форменные гимнастерки, шинели, и Зимнему театру Черачева, на фасаде которого лепными буквами были означены имена великих писателей и композиторов, и громадному дому Зингера, блиставшему зеленым кафельным кирпичом, и белому войсковому собору, в котором крестили его и нарекли именем Алексей, и в особенности соборной площади, на одной стороне которой огромное здание 1-й Екатеринодарской мужской гимназии, памятной по невозвратным юношеским годам.

В центре города все было родным, все было связано с лучшей порой жизни. Здесь отец как архитектор немало потрудился. Почти все здания и особняки центра — произведения его рук.

А вот и Штабная улица. Там, в конце ее, перед спуском к Кубани, родительский дом с полукруглыми окнами, небольшой кирпичной мансардой, напоминающей сказочный терем, с приветливой полуоткрытой верандой, с двумя белыми изящными колоннами-столбами, с фасадом, карниз которого украшен белой кружевной гипсовой лепкой.

Когда трамвай пересекал Штабную, Ивлев невольно привстал. Как до сих пор была далека эта родная улица, но как часто в страдные дни войны вспоминал о ней! Какой недостижимой казалась она! И вдруг вот она! Тихая, мирная, милая улица!

— Садитесь, — сказал Олсуфьев, — наша остановка еще не скоро.

Но Ивлев так и не сел, покуда не доехали до Екатерининского сквера, тоже дорогого по многим впечатлениям юности.

Взбудораженный самыми разнородными чувствами, вышел Ивлев из трамвая у сквера и прежде всего увидел монументальную фигуру Екатерины Второй среди могучих, чубатых казаков-запорожцев. Все они стояли на круглом массивном постаменте из черного и коричневого мрамора, держа в руках кремневые ружья, пищали, кривые турецкие сабли, мечи и кинжалы.

Памятник, поставленный там, где некогда был заложен первый камень города Екатеринодара, казалось, говорил Ивлеву, что столица войска Кубанского должна во что бы то ни стало выстоять и с почестями встретить Алексеева и Корнилова.

В приемной атаманского дворца оказалось немало выхоленных молодых казачьих офицеров, с позолоченными газырями, с серебряными кинжалами на кавказских поясах.

Юнкеру Олсуфьеву довольно долго и обстоятельно пришлось объяснять атаманским адъютантам, что Ивлев прибыл в Екатеринодар как посланец Корнилова и атаман должен немедленно принять его.

Наконец распахнулись резные дубовые двери атаманского кабинета.

Филимонов, с серебристо-белыми усами и бородкой, с такими же серебристыми седыми волосами, стоявшими ежиком, одетый в щегольскую черную черкеску с полковничьими погонами и с офицерским Георгием, прикрепленным ниже высокого ворота белой сорочки, благоухающий тонкими духами, сидел за письменным столом у телефонного аппарата.

— Здравствуйте, — сказал он, опуская телефонную трубку на рычажки. — У вас есть письмо от генералов Корнилова и Алексеева?

Потом чуть ли не с гримасой нескрываемой брезгливости атаман взял кончиками холеных пальцев записку и развернул ее, порыжевшую от влаги, проникшей в каблук.

— Х-м, х-м… — Филимонов иронически поджал пунцовые губы, одним взглядом пробежал написанное Корниловым. — Ну-у и логика! Сами оставили Ростов, а нам предписывают стоять насмерть. И к тому же хотят, чтобы мы встретили Добровольческую армию в районе Кореновской…

— Да, именно там!

— А почему генералы не согласовали свои планы с Кубанским правительством? Ведь они идут на земли войска Кубанского.

— Из-за отсутствия почтовой, телеграфной и телефонной связи с Екатеринодаром, — ответил Ивлев.

— А знают ли Алексеев и Корнилов, — спросил атаман, — что наши отряды оставили Кореновскую и теперь фронт в станице Динской, почти под самым Екатеринодаром?

«Как же это так? Что же будет, когда Корнилов подойдет к занятой большевиками Кореновской?» Ивлев с невыразимым укором уставился в барски холеное лицо атамана.

— Кстати, вступив в нашу область, Корнилов должен будет беспрекословно подчиняться всем требованиям Кубанской рады. Она здесь хозяйка.

— Господи, и вы, ваше высокоблагородие, в такую годину печетесь об этом! — изумился Ивлев. — Надо сделать все, чтобы кубанские части и наша армия соединились в районе Кореновской. Иначе поход Корнилова на Кубань не получит должного эффекта.

Филимонов небрежно бросил корниловскую записку на стол и, окинув Ивлева высокомерным взглядом, очень холодно и раздельно проговорил:

— Ваша почетная миссия, господин поручик, окончена. Содержание записки генерала от инфантерии Корнилова и его просьбу ко мне я доведу до сведения полковника Покровского и председательства господина Быча. — Дав понять, что аудиенция окончена, атаман коротким блестящим ногтем большого пальца нажал на кнопку электрического звонка, вделанную в крышку дубового письменного стола, и, когда в дверях появился дежурный адъютант, молодой казачий офицер, спросил: — Ко мне есть еще кто?

Ивлев поклонился и вышел из кабинета.

Пробираясь в Екатеринодар, он представлял себе, как обрадует руководителей Кубани сообщение о походе Корнилова. Как горячо атаман пожмет ему руку и немедля выступит на внеочередном заседании правительства… И вдруг — это нелепое опасение, что Алексеев и Корнилов — как авторитетные военачальники — подчинят себе кубанских добровольцев. Какая чепуха! Просто не верится, чтобы в столь грозную годину могли найтись люди, трясущиеся за свое начальствующее положение!

Над всеми нависла неотвратимая угроза. Вся Россия валится в пропасть. Как же можно перед лицом всего этого не думать о полном и безоговорочном единении сил? Витать в эмпиреях? Не думать о том, что речь идет о жизни и смерти?

Переполненный горечью, Ивлев вышел в светлую, просторную приемную, где расхаживали или сидели парадно одетые атаманские адъютанты.

Вдруг из их группы выскочил молодой, чернобровый, с маленькими темными усами хорунжий. Взглянув на Ивлева, он изумленно всплеснул руками:

— Алексей! Ты ли?

— Однойко! Коля! — в свою очередь изумился Ивлев, узнав гимназического приятеля-одноклассника.

Да, это был он. Все такой же восторженный, порывистый, всегда глубоко обожавший Ивлева. Он обнял Алексея за плечи и, обернувшись к адъютантам, закричал:

— Это же Ивлев! Мой самый закадычный друг! Художник, наш кубанский Левитан! Вот черт! Так это, значит, ты притопал к нам этаким фертом в матросском бушлате! — Однойко снова с неподдельным восторгом обнял Ивлева. — Значит, говоришь: генералы Корнилов и Алексеев идут и по пути лупят совдепы? Это, друзья, великолепно! А мы тут уж начали пятки смазывать. Черт побери! Значит, Екатеринодар надо держать. Скоро подойдет подмога!..

Не выпуская из рук Ивлева, Однойко говорил:

— Идем, сейчас же идем в редакцию газеты «Вольная Кубань»! Там дашь подробную информацию о боях под Егорлыком. Это будет сенсация радужного порядка! Все считали, что корниловцы сгинули, а они идут. Несколько строк об этом — эликсир высшего сорта. Они вольют в наши жилы живительные надежды… Пошли, пошли!.. — Однойко решительно и быстро повлек за собой Ивлева.

Глава одиннадцатая

…Ивлев толкнул железную калитку и, войдя во двор, остановился: так вдруг сильно-сильно заколотилось сердце.

«Живы ли? Все ли дома? Время-то какое! Никто не гарантирован теперь от ужасов разбоя. Вот только что в редакции рассказали, что какие-то неизвестные ранним вечером взобрались по веревке на балкон второго этажа и зверски убили генерала Пржевальского, жившего в соседнем кирпичном доме — на углу Штабной и Посполитакинской».

Кружевные светлые занавески, как всегда, висели в полукруглых окнах. Прежний, с детских лет знакомый вид дома с белыми столбами-колоннами, украшавшими открытую веранду, с лепными гипсовыми орнаментами, обрамляющими карнизы крыши, вызвал в памяти картины той мирной жизни, которой здесь когда-то жили, и Ивлев твердо зашагал по прямой центральной дорожке к парадному крыльцу.

Вздрагивающей от волнения рукой он нажал на черную пуговку электрического звонка и тотчас же увидел за толстым бемским стеклом двери незнакомую молодую полногрудую женщину в ярко-малиновой кофте. Это была, очевидно, новая горничная, и Ивлев приветливо закивал ей головой:

— Я — Алексей, сын Ивлевых! Откройте…

— Проходите, пожалуйста! — Горничная распахнула двери.

Из полуосвещенного коридора в лицо ударило самоварным чадом, и этот чад испугал Ивлева: никогда в родном доме этого не было.

— Где папа? — спросил он.

— Вот, пожалуйста! — Горничная отворила дверь в гостиную, и Ивлев увидел отца сидящим в кресле-качалке с развернутой в руках газетой.

— Папа!

Отец мгновенно отбросил в сторону газету и вскочил с кресла:

— Алеша!

Они, будто ослепленные радостью встречи, изумленно вглядывались друг в друга. Потом Сергей Сергеевич, заключив сына в объятия, неистово ликующим голосом закричал:

— Ле-на-а, Инна-а-а! Скорей сюда!..

Елена Николаевна и Инна вбежали в гостиную и повисли на Ивлеве.

— Алеша! Алексей…

Ивлев торопливо целовал мать и сестру в губы, в лоб, в щеки.

Наконец Инна обратила внимание на матросскую бескозырку и бушлат, восторженно всплеснула руками:

— Матрос! Моряк! И, наверное, как все матросы, большевик? Весь пропах солдатской махоркой.

— Ну-ка, милая Ефросинья Никифоровна, все, что есть в печи, на стол мечи! — обратился к горничной Сергей Сергеевич. — А я разорю свой винный погребок! Там у меня еще рислинг из удельного ведомства князя Голицына.

— Раздевайся, Леша, — сказала Елена Николаевна, смахнув слезы радости со своих больших темных глаз.

— Нет, мама, — Ивлев осторожно отстранил ее от себя, — позволь все с себя сбросить где-нибудь в сарае. И бушлат, и тельняшка кишмя кишат солдатской вошью.

Через полчаса, вымывшийся в ванной, переодевшийся в чистое белье, надев бархатную блузу, Ивлев сидел за столом, уставленным домашними пирогами, пирожками и высокими бутылками рислинга.

— Мне, право, все еще с трудом верится, что я дома, с вами, и вы все живы-здоровы, — говорил он. — В России все перевернуто, разворошено… Екатеринодар — единственный город в стране, который еще в наших руках. Если мы не отстоим его, конец всему. Здесь должны собраться все наши силы… Выпьем за Екатеринодар!

После второго бокала Ивлев начал с пятого на десятое рассказывать о своих злоключениях. Рассказывал, не очень заботясь о хронологии событий…

— А где же лошадь? — спросила Инна.

— Завел во двор, по-видимому, весьма зажиточного кущевского казака, расседлал и пустил к стогу сена. А сам потащился на станцию. Жутко было оставаться в станице. Мог попасть в руки большевиков.

— Так ты, значит, не большевик? — несколько разочарованно протянула Инна. — А я-то отстала от гимназических подруг…

— Ну и хорошо, — перебила ее Елена Николаевна, — а то, может быть, была бы там, где Миля Морецкая… Какие страшные были похороны…

— Это же происходило и в Новочеркасске, и в Ростове, — мрачно бросил Алексей. — Но ничего. Придет в Екатеринодар Корнилов, и к нам потянутся офицеры, казаки. Завтра в газете появится мой материал о победном шествии корниловцев. Редактор обещал набрать жирным шрифтом.

— А я, Алексей, — сказал Сергей Сергеевич, — мало верю в успех борьбы с большевизмом.

— Погоди, папа! — горячо возразил Алексей, возбужденный вином. — Екатеринодар с приходом Корнилова станет центром возрождения России. Если Петроград породил красный октябрь, то Екатеринодар станет колыбелью белого марта. Первый месяц кубанской весны положит начало конца большевизма.

— Твоими бы устами да мед пить, — вздохнул Сергей Сергеевич. — А только члены Кубанской рады, люди как будто образованные и речистые, на станичных сходках неизменно терпят фиаско: возвращаются в Екатеринодар без казачьих пополнений. И теперь вынуждены посылать на убой гимназистов…

— Однако не будем отчаиваться, — сказал Алексей. — Судьбу этой войны определит сильный, разумный вождь, а он у нас есть. И даже генерал Марков видит в нем человека, способного стать великим. Ах, кабы только Лавр Георгиевич вовремя выдвинул лозунги, зажигающие русские сердца!..

— Боюсь, время и обстоятельства не позволят сделаться Корнилову великим, — тихо, раздумчиво сказал Сергей Сергеевич.

— Нет, — запротестовал Алексей, — нет, мы с ним пробьемся сквозь огонь и воду. Он военачальник непреклонной воли. Он не отступится от священной миссии спасения отчизны, и мы вслед за ним устремим к этой высокой цели все силы души…

Елена Николаевна не дослушала горячей тирады сына и, поняв, что он снова и скоро уйдет из дома, с нескрываемым огорчением протянула:

— А я-то полагала, что ты, Леша, наконец станешь за мольберт… Сколько же времени можно не расставаться с револьвером?

— Когда говорят пушки, музы молчат, — заметил Сергей Сергеевич, и лицо его потускнело. В больших серых глазах появился тот же скорбный блеск, что и у Елены Николаевны.

Елена Николаевна поднесла платок к глазам.

— Сколько же времени можно воевать? Одних вшей миллион притащил!.. Пришлось всю твою одежду кинуть в печь. Для этого ли академию кончал? Ты же художник и офицером никогда не собирался быть.

— Да, мама! Я не кадровый офицер. И вовсе не прожженный вояка, — подтвердил Алексей. — Но Россия в несчастий.

— Ладно, друзья! — вдруг воскликнул Сергей Сергеевич. — Давайте не хныкать. Предлагаю по случаю возвращения Алексея закатить завтра или послезавтра добрую пирушку с танцами, ужином!

— Браво! Браво! Я за это! — Инна захлопала в ладоши. — Ты, Леша, пригласи Колю Однойко, Ваню Шемякина. Он здесь. Пишет какую-то грандиозную картину и никому не показывает. Пригласи и того юнкера, который тебя довез. А я — Машу Разумовскую, Аллу Синицыну и Глашу Первоцвет. Правда, Глаша сейчас почти совсем большевичка. Даже была с отцом в ссылке. Но в Екатеринодаре нет более красивой девушки, чем Глаша Первоцвет!

— Да, — согласился Сергей Сергеевич. — Она изумительно хороша. Вся какая-то солнечная, легкая, праздничная. Прямо так и веет от нее душевным и телесным здоровьем. И бесконечной жизненностью. И главное — умница. Начитанна. Придет — увидишь… Вообще повеселимся на славу, а там — что бог даст. Слышишь, Лена? — обратился он к Елене Николаевне. — Я думаю, ты не против пирушки? Уж сколько времени у нас в доме не было веселья.

— Я с удовольствием помузицирую. — Елена Николаевна повеселела. — Только бы собрались все! Теперь не знаешь, что будет завтра.

Алексей почувствовал усталость и прилег на диван. Сергей Сергеевич присел у его ног.

— Отпразднуем твой приезд, а там смотри. Ты хоть немного поработал бы. Все твои фронтовые альбомы с набросками храним как зеницу ока… Художник должен иметь определенные симпатии и антипатии к разным категориям жизненных явлений, чтобы в произведениях выражать дух истории.

Ивлев сунул руку под голову.

— Мне сейчас отвратительно все, что сопряжено с войной. И знаешь, что хочется писать всего больше?.. Это после четырех лет нечеловеческой бойни? Пейзажи. То скромное, сокровенное, что таится в русской природе и, в частности, в нашей кубанской, не показной, но полной особой прелести. Истосковался я по всему мирному… — Он приподнялся, опершись на локоть. — Что может быть лучше, чем иметь дар проникновенно, с любовью передавать самые неуловимые впечатления от природы, родных мест, с детства тебе милых и дорогих. Прежде жалели Исаака Левитана, находя его жизнь трагической. А я многое отдал бы, чтобы сейчас пожить хотя бы немного его жизнью. И что такое левитановские припадки хандры, тоски в сравнении с горечью нашего сегодня? Мы — пасынки истории. Чудовищное бедствие свалилось на нас. Теперь, чтобы отстоять хоть немного места под солнцем, мы должны судорожно сражаться. До лирики ли тут? — Алексей безнадежно махнул рукой и снова лег.

— А твой друг Шемякин пишет, — сказал Сергей Сергеевич.

— А для кого пишет? — Алексей вскинул голову. — Для тех, кто растаскивает музеи, сжигает библиотеки… Когда я ехал из Москвы, то собственными глазами видел, как полыхала тургеневская усадьба. Ее жгли в Спасском-Лутовинове те самые милые Хорь и Калиныч, за которых великий русский писатель так гуманно ратовал. Сейчас для нашего невежественного мужика что генерал Корнилов, что Тургенев — один черт: барин. Ставь и того и другого к стенке! Круши все ихнее… Говорят, есть идейные коммунисты. Но если они и есть, то их всегда жалкая горстка. А разбушевавшейся стихии — необозримый океан! Где же этой горстке справиться с хаосом… Только интеллигенция — единственная сила, способная сделать что-то реальное. И поэтому она обязана среди хаоса сохранить чувство незыблемого равновесия. Каждый из нас должен помнить, что трус имеет под собой лишь столько почвы, сколько занимает его ступня. Если вся русская интеллигенция не объединится под единым знаменем, Россия вместе с ее именем будет начисто перечеркнута. Только при условии полного единения мы на своих плечах вынесем великую миссию спасения России… — Алексея точно прорвало. Он уже не мог сдерживаться. Все, что накопилось в нем — и тоска, и острая горечь, и страх перед грядущим, — все разом рвалось теперь наружу… Порою он задыхался, спотыкался на словах, которых недоставало, хватался за грудь и умолкал. А потом снова говорил — пылко и безудержно.

— Алексей, — перебил его Сергей Сергеевич, — нельзя же так неистовствовать. Пожалей сердце! Возьми, пожалуйста, стакан рислинга…

Дрожащей рукой Алексей схватил стакан. Залпом выпил. И только тогда в нем будто оборвалось что-то: он сразу сник, обессилел и устало закрыл глаза.

* * *

Странное дело: если прошлой ночью, валяясь на грязном полу заплеванного темного вагона, он спал без сновидений, то теперь, на широком диване, укрытый мягким одеялом, вздрагивал и метался. Он видел коричневый гроб у Ростовского бульвара и почему-то не старика в нем, а императрицу Екатерину, снятую с пьедестала памятника, одетую в гимнастерку Лавра Георгиевича Корнилова, но без погон. Порою и лицо ее становилось по-корниловски калмыковатым.

Ивлев силился избавиться от нелепого видения. И никак не мог ни встать, ни раскрыть глаза. Только глубокой ночью проснулся от блеска ущербного месяца, который из-под оконной занавески глядел прямо в лицо. Осколок месяца был таким же холодным и далеким, каким вчера в эту пору он торчал в небе меж станциями Тимашевской и Медведовской.

Стало жутко. Алексей быстро поднялся, набросил на плечи халат и, осторожно ступая на носки, пошел в мастерскую. Там, не зажигая света, остановился посредине комнаты. Давно, давно не видел он своих работ! Сколько времени не дышал запахом масляных красок!.. А вдруг это — и этюды на стенах, и кружевные занавески на окнах родительского дома — только мираж: сейчас есть, а через мгновение исчезнет?.. Неспроста месяц блестит по-вчерашнему холодно. В мире ничего не изменилось к лучшему, и он, Алексей Ивлев, может опять оказаться в степи, шагающим по шпалам в неизвестность.

Глава двенадцатая

Отца своего Глаша любила за строгую взыскательность и к себе, и к другим; она любила его за нетерпимость ко всякой фальши и за энергию, с которой он занимался делами екатеринодарской подпольной большевистской организации. Правда, из-за здоровья, чрезвычайно пошатнувшегося в последние годы, он теперь не возглавлял подпольщиков, и они всячески оберегали его от контрразведчиков Покровского. С давней поры так повелось, что братья Полуяны, отец и сын Седины, Паша Руднякова постоянно советовались с ним как со старшим товарищем, ветераном русского революционного подполья.

Леонид Иванович был горячо привержен к родному краю, к Екатеринодару, в котором родился в семье народного учителя, рос до поступления в кадетский корпус.

Окончив московское Александровское юнкерское училище, он служил в полку и готовился к поступлению в Академию Генерального штаба. Получив же чин поручика, Леонид Иванович неожиданно для всех сослуживцев по полку уволился, занялся математикой и, благодаря исключительной работоспособности, довольно скоро стал приват-доцентом математических наук. Тогда-то он и вступил в подпольную революционную организацию и попал в ссылку, в Шушенское, почти одновременно с Владимиром Ильичем Ульяновым.

После возвращения из Сибири Леонид Иванович обосновался в Петербурге и там встретился с курсисткой Высших медицинских курсов Марией Николаевной Кухаренко, дочерью кубанского войскового старшины, будущей своей женой и матерью Глаши.

Руководство Петроградской организации РСДРП вскоре обратило внимание на большие организаторские способности молодого математика-революционера и как уроженца Кубани направило его в Екатеринодар.

Хорошо освоившись с деятельностью профессионального революционера, Леонид Иванович сколотил вокруг себя боевую группу революционно настроенных студентов, учителей и рабочих. Вместе с Полуянами и Седиными создал подпольную типографию, писал и печатал очень выразительные листовки и распространял их в Новороссийске, Армавире, Майкопе, Туапсе.

К этому моменту Мария Николаевна окончила Высшие медицинские курсы и вернулась в Екатеринодар.

Брюнетка кавказского типа, по-видимому унаследовавшая черты своей бабушки-кабардинки, на которой был женат дед Кухаренко, боевой офицер Кавказской армии, Мария Николаевна даже среди екатеринодарских девушек и женщин, вообще отличавшихся красотой, слыла первой красавицей. За ней волочился целый хвост казачьих офицеров и врачей, но еще в Петербурге она всем сердцем полюбила молодого математика Леонида Ивановича Первоцвета.

Вскоре она, первая в Екатеринодаре женщина-врач, стала женой и боевой соратницей профессионального революционера. Будучи по своей казачье-кабардинской натуре чрезвычайно темпераментной, Мария Николаевна отдавала делу все силы. Леониду Ивановичу, умевшему мастерски конспирироваться, действовать осмотрительно, постоянно приходилось сдерживать слишком порывистую подругу. Благодаря ему она не порвала с врачебной деятельностью.

Вплоть до четырнадцатого года и мобилизации в армию Мария Николаевна находилась вместе с мужем и вела революционную работу. Продолжала она эту работу и на фронте, среди санитаров и раненых солдат. Она организовала один из первых нелегальных солдатских комитетов. Вскоре она была арестована и осуждена на двадцать лет каторги.

По дороге в Читу, на станции Зима, в арестантском вагоне Мария Николаевна уговорила каторжников связать солдат и жандармов, конвоировавших их. Во время схватки она была смертельно ранена в грудь. Там же, на глухой станции, не получив должной медицинской помощи, скончалась. Произошло это в середине шестнадцатого года. Леонид Иванович в это время уже был выслан на Дальний Восток, за Благовещенск, в отдаленное от железных дорог село.

Человек исключительной выдержки, прежде способный переносить любые невзгоды и удары судьбы, Леонид Иванович, получив весть о трагической гибели жены, глубоко затосковал.

В его письмах дочери стали все чаще проскальзывать нотки уныния, раньше вовсе не свойственные ему. Тогда Глаша, ровесница века, ей было тогда шестнадцать, собралась и без денег и без спроса и ведома бабушки, у которой в ту пору жила, отправилась в неведомые края, чтобы поддержать одинокого отца.

И вот однажды, в самую лютую январскую стужу, как раз в тот час, когда Леонид Иванович совсем пал духом, она, в легком, почти летнем пальто, пригодном только для южных екатеринодарских зим, худенькая, продрогшая, с белыми от инея ресницами, вдруг предстала перед отцом, изумив его своим сходством с покойной Марией Николаевной…

Прежде длинные и пустые крестовоздвиженские вечера обрели содержание и смысл. Леонид Иванович засел с Глашей за гимназические учебники, которые она, к счастью, прихватила с собой из Екатеринодара, заставил ее полюбить алгебру, тригонометрию и даже начальный курс высшей математики.

Ни он, ни Мария Николаевна как будто ничего специально не делали, чтобы из дочери вырастить революционерку. Но в семье Первоцветов, видно, сам воздух был по-особому насыщен. Дыша им, Глаша неприметно для родителей определенно формировалась в убежденную марксистку.

Она с жадным интересом прислушивалась к разговорам отца и матери, их товарищей по партийной работе, остро переживала удачи и неудачи большевистского подполья, стремилась вникнуть в суть дискуссий и споров, нередко происходивших при ней.

В раннем возрасте Глаша уяснила, что и отец и мать живут двойной жизнью: одна похожа на жизнь всех людей, но этой внешне обыкновенной жизнью они стараются укрыть другую, полную напряжения и рискованных дел.

И эта вторая жизнь была главной, включала много героического, как понимала Глаша, родственного тому, что приходилось читать в книгах о Радищеве, декабристах, Чернышевском и Лаврове, героях «Народной воли».

О выдающихся русских революционерах Глаша с колыбели слышала многое, они были для нее людьми высшего порядка, достойными глубокого уважения и преклонения. Ей всегда хотелось знать о них все, особенно о современниках. И в далеком амурском селе Глаша каждый день дотошно выспрашивала отца о Ленине, с которым он встречался в Шушенском, о Бубнове и Красине, Кржижановском и Баумане, о других деятелях революционного подполья.

Эти задушевные беседы, ознакомление под руководством отца с «Коммунистическим манифестом» и еще несколькими марксистскими произведениями, которые Леониду Ивановичу удалось сохранить или достать, окончательно сформировали мировоззрение девушки. Жить жизнью своих родителей, их товарищей по партии, не страшась никаких невзгод и опасностей, — такую дорогу она теперь видела перед собой.

После февральской революции, как только возникла возможность покинуть захолустную и убогую Крестовоздвиженскую, Леонид Иванович с дочерью вернулись в Екатеринодар. Здесь Глаша снова была принята в женскую гимназию и вместе с Инной Ивлевой и другими своими одноклассницами получила в июне семнадцатого года аттестат зрелости.

* * *

О Паше Рудняковой, известной екатеринодарской революционерке, Глаша слышала немало, и когда сегодня рано поутру Паша совершенно неожиданно оказалась у Леонида Ивановича, то, желая увидеть ее, Глаша мигом вскочила с постели, надела платье и пришла в кабинет отца.

Зябко кутаясь в мягкий белый шерстяной платок, Руднякова тотчас же повернула в сторону вошедшей Глаши бледное и нервное лицо.

— Батюшки, да ваша дочь — чистая Мария! — изумилась она, оглядев Глашу с ног до головы, поднялась и протянула девушке смуглую, небольшую, цепкую руку. — Верю, ты будешь такой же, как мать.

Руднякова села и продолжила свой рассказ о причинах поражения новороссийского красногвардейского отряда под Энемом.

Зная, что Паша была одним из организаторов этого отряда, Глаша слушала жадно.

— Глеб Седин уже в самый последний час предложил отправить парламентеров к Галаеву и Покровскому. Мол, мы непременно завладеем городом, а следовательно, всякое кровопролитие бессмысленно. Лучше сдайте город на весьма приемлемых и даже почетных условиях. Зачем подставлять под обух необстрелянных мальчиков-гимназистов? — Руднякова плотнее закуталась в платок, помолчала и, видимо припомнив подробности, снова заговорила: — На станции Георгие-Афипской в комнате дежурного на скорую руку обговорили это предложение. Глеб Седин сам вызвался возглавить парламентеров. Я чуяла, что это затея интеллигентская, начала возражать. Но тут юнкер Яковлев — очень решительный молодой человек и тоже еще не разуверившийся в «благородстве» контрреволюции, стал горячо уверять, что атаман Филимонов если и не примет наших условий капитуляции, то, боясь близкого возмездия, обойдется с парламентариями с должной деликатностью… Седин ушел с одним товарищем, а мы стали терпеливо дожидаться результатов переговоров. Противник же не сидел сложа руки и обошел нас с флангов. Седин не возвратился.

— Нужно немедленно навести справки, где он! Какая судьба постигла его?

— Из достоверных источников уже известно: Покровский расстрелял Глеба и его товарища, а трупы пустил вниз по течению Кубани.

Леонид Иванович покачал головой:

— Как же бессмысленно потеряли товарищей!

— Но, если вы помните, — продолжала Паша, — я сама имела встречу с атаманом Филимоновым как делегатка от большевиков, и он не посмел меня даже арестовать.

— Вы забыли, при каких обстоятельствах происходил ваш разговор с атаманом. Леонид Иванович поднялся из-за стола и взволнованно заходил по комнате.

Выясняя причины поражения новороссийского отряда, он задавал вопрос за вопросом.

Отвечая на них, Руднякова сказала:

— Мы направили на берег реки Афипс прикрывать наш правый фланг две сотни казаков-пластунов станицы Георгие- Афипской. Это была роковая ошибка. Казаки, когда отряд Покровского обошел нас, не захотели воевать со «своими». В знак этого воткнули штыки в землю. Казаков Покровского они пропустили к нам в тыл через железнодорожный мост. Мы и наш штаб на станции были застигнуты врасплох. Красногвардейцы спали в вагонах. Раздались первые выстрелы. Командир нашего отряда юнкер Яковлев выскочил из станционного здания. К нему тотчас же подбежал казак в черной бурке. «Кто таков?» — «Юнкер Яковлев!» — «Вот ты мне и нужен!» Раздался револьверный выстрел, и Яковлев свалился с раздробленной головой. Убил его войсковой старшина Шайтор. Теперь это известно всему Екатеринодару…

— А прапорщик Серадзе где был убит? — спросил Леонид Иванович.

— Тоже на станции Георгие-Афипской. Его ударил штыком в грудь корнет Муссатов. Серадзе успел выстрелить из нагана в лицо корнету. Серадзе, раненого, галаевцы привезли в Екатеринодар. Так мы лишились обоих командиров. Отряд остался без руководства. Началась паника. И это среди ночи, в темноте. Трудно было понять, где свои, где чужие. Палили друг в друга…

— Так, так. Теперь мне все ясно, — сокрушенно заключил Леонид Иванович. И спросил — А вам известно, что вчера один головорез из компании Покровского ворвался в палату войсковой больницы и двумя выстрелами из револьвера добил на больничной койке Серадзе?..

Руднякова молча опустила голову.

Леонид Иванович подошел к висевшей на стене небольшой карте Кубанской области, ткнул в нее пальцем:

— Вот отсюда, со стороны Тахтамукая, Галаев нанес удар по новороссийскому отряду. А могли бы и мы вдребезги разбить галаевцев…

— Однако же и кубанские добровольцы понесли немалые потери, — заметила Руднякова. — Убит сам Галаев, убита Бархаш. А она-то была отъявленной корниловкой и отличной пулеметчицей. Сюда прикатила из Петрограда. Там была в женском батальоне Бочкаревой на защите Зимнего. Недаром похоронили ее вместе с Галаевым в Екатерининском соборе. Убит и поручик Марочной, начальник пулеметной команды. Так что победа им досталась нелегкой ценой.

— Все это так, — согласился Первоцвет. — Но сюда с Дона идет Корнилов. Его имя авторитетно в кругах контрреволюции. И действительно, он не чета Покровскому и Филимонову. И если этот генерал придет в Екатеринодар и соединится с кубанцами, то может образоваться довольно значительная армия…

Раздался звонок в парадном. Руднякова сунула руку в карман вязаной кофточки, где лежал браунинг.

— Глаша, поди, пожалуйста, узнай, кто звонит, — сказал Леонид Иванович. — А мы пока пройдем в пристройку. Оттуда есть выход в соседний двор, — объяснил он Рудняковой.

Глаша не торопясь направилась в прихожую.

На крыльце оказалась Инна Ивлева. Глаша еще не отворила двери, как услышала от подруги, что приехал Алексей и у Ивлевых завтра будет пирушка.

Улыбаясь, Глаша впустила Инну в прихожую и снова заперла двери на французский замок и тяжелый железный крюк. Затем, проводив подругу в свою комнату, сбегала в пристройку и сообщила отцу, кто и зачем пришел.

* * *

…Ивлев, позавтракав, вышел на улицу, залитую ярким солнцем.

Итак, он опять в Екатеринодаре! В городе детских и юношеских лет, здесь, где почти каждый дом и улица связаны с невозвратимыми радостями, огорчениями и ошеломляющими откровениями нежной поры жизни.

Как бы желая прошагать по дням исчезнувшей юности, Ивлев, прежде чем пойти к Шемякину, направился к центру города.

Он шел и думал: «Как поверить, что долгих четыре года здесь не был, а Екатеринодар, его прямые улицы, дома, скверы были на месте. Ведь в их облике ничего не изменилось. Они все те же, довоенные, дореволюционные. И они всегда были моими и во мне».

На Соборной площади он словно увидел себя прежним гимназистом с большим ранцем из лосиной шкуры, в городском саду — питомцем Академии художеств, приехавшим на летние каникулы домой и гуляющим с этюдником по тенистым липовым аллеям, а в Екатерининском сквере — пятилетним ребенком, который с каким-то трогательно-наивным благоговением уставился на казака-конвойца…

Сколько в том мальчике, впечатлительном и вдумчивом, было простосердечия и затаенного интереса к окружающему миру! Ничего особенного как будто бы и не было в казаке-конвойце, шагавшем по узкой цементной дорожке вокруг стрельчатой литой чугунной ограды. А вот на всю жизнь врезался в память и сейчас перед мысленным взором зримо идет казак, ставя ноги в остроносых сапогах носками врозь, держа шашку у плеча, поблескивая набором червленого серебра кавказского пояса на узкой талии и рядами газырей, украшающих грудь парадной черной черкески…

Теперь уже нет почетного караула у памятника, а Ивлев все видит смуглого казака, и его темную шапку с красным верхом, и алые погоны с белыми лычками, а вместе с казаком и себя, и Сергея Сергеевича, и Елену Николаевну, сидящих на скамье в золотистый предвечерний час того далекого летнего дня, когда он, пятилетний ребенок, так загляделся на казака…

В горбатом тихом Котляревском переулке Ивлев вспомнил, какой румяной, черноглазой была восемнадцатилетняя Олечка Гайченко, вспомнил ее подругу Талочку Байтекову, жившую в угловом доме из красного кирпича. Вспомнились литературномузыкальные вечера, на которых умная, изящная подруга Олечки приобщала гимназистов, собиравшихся в ее доме, к поэзии Николая Гумилева, Владислава Ходасевича и мучительной музыке Брамса, к страстности первых танго, входивших тогда в моду вместе с «поэзами» Игоря Северянина, увенчанного титулом «короля поэтов».

А какую уйму полузабытых впечатлений прошлого воскресила улица Красная, всегда оживленная и людная. В ее прямизне, звонких трелях трамвайных звонков, торопливом, но размеренном цоканье конских подков зазвучало все прежнее, хотя сейчас на каждом шагу встречались юнкера с винтовками, казаки, скачущие к атаманскому дворцу, орали уличные газетчики о кубанских добровольцах, отбивающих атаки большевиков под Кореновской… Ивлев шел по Красной, ни на минуту не забывая, что сейчас к Екатеринодару устремлены три тысячи душ, шагающих за Корниловым…

Чувствуя себя их представителем, Ивлев обостренно думал: сколько же придется им расстрелять винтовочных патронов, выпустить снарядов, сколько прошагать, прежде чем увидеть сизые купола Екатерининского собора! Скольким из них так и не дошагать до заветной цели?

Наконец вышел Ивлев на почти безлюдную Медведовскую улицу и направился к солидному особняку Шемякина, чтобы посмотреть, в самом ли деле друг, коллега по искусству, пишет, как утверждает Инна, большую батальную картину в духе Паоло Учелло или Тинторетто?

В классе Академии художеств Иван Шемякин сидел впереди и рисовал не так, как все, а с какой-то особой одержимостью, пристально и цепко ощупывая глазами натуру. Профессора видели в Шемякине явление незаурядное. Он имел немалые успехи в живописи.

Родители Ивана были людьми состоятельными, имели обувной магазин на Красной. Они посылали ему порядочное денежное содержание. Работая, он вел прямо-таки аскетический образ жизни. Однако приходил момент, и он, не любивший никакой «золотой середины», срывался и пускался во все тяжкие. В эти дни он безудержно бражничал, бродя но злачным местам, влюблялся в актерок и танцовщиц кордебалета, в кафешантанных певичек. Щедро сорил деньгами и, лишь прокутив все, вплоть до жилетки, возвращался к мольберту.

Наконец написал он «Гибель «Варяга», изобразив на фоне бурного, мрачного моря пылающий, израненный, но не сдающийся врагам гордый русский четырехтрубный крейсер. Это полотно привлекло внимание даже Ильи Ефимовича Репина. Великий художник пожаловал в его мастерскую, долго просидел у «Варяга» и, уходя, просил больше не трогать написанное.

Однажды в Стрельне, загородном ресторане, появился хор испанских цыган, а в нем — гибкая в талии и бойкая в пляске цыганка Зара. Она пела и плясала не лучше других цыганок, но Шемякину сквозь винные пары казалась ярче всякой Кармен… Он начал одаривать Зару дорогими вещами, уверял, что сам Александр Блок воспел ее…

Как-то после очередного кутежа, сумбурных изъяснений в любви, восторженных поцелуев, бешеной скачки на тройке он загорелся желанием запечатлеть Зару хотя бы эскизно, когда она под звуки мандолин, гитар и бубнов, украшенных разноцветными лентами, с кастаньетами в смуглых руках вихрем кружится на высоких подмостках среди цыган в красных, голубых, зеленых, желтых рубахах.

К несчастью, в мастерской в ту минуту не оказалось свободного холста, и художник, чтобы не упустить вдохновения, схватил краски, кисти, палитру и в горячечном состоянии начал писать Зару прямо на картине «Гибель «Варяга».

Работа, начавшаяся на рассвете, продолжалась весь день и окончилась, лишь когда за окнами в небе угасла пылающая лента заката.

Поздними сумерками Ивлев совсем случайно заглянул в мастерскую приятеля и ахнул, увидев на месте «Варяга» пляшущую Зару.

— Что наделал, изверг?! — Он с кулаками бросился на друга…

Но Шемякин, нисколько не смутившись, свободной от палитры сильной своей рукой усадил Ивлева на табурет и стал уверять:

— Зара во сто крат значительней «Варяга»!.. Все то, что возникает в человеческой жизни из груди женщины, имеет всего больше смысла! От груди ее — все начала!..

— Нет! — кричал Ивлев. — Только кретины с сознанием, отуманенным алкоголем, могут учинять подобные безрассудства! Ты уничтожил жизнь произведения, которая не кончилась бы в пределах нашего века!

— Моя Зара, моя испанка, так же бессмертна, как рафаэлевская Мадонна! Она подобна симфонии Моцарта!

— Подлинный художник должен быть прежде всего мыслителем, а ты перечеркнул рассудок.

— Нет, я должен прежде всего чувствовать прекрасное и воспеть его!

— Художники, не способные быть историками, поэтами, философами, никогда не создавали ничего сколько-нибудь долговечного.

— А что будет долговечнее Зары?! Она излучает в дьявольском танце свет немеркнущей красы!

— Послушай, Иван, ты не только безрассуден, но и тщеславен, а тщеславие умерщвляет в художнике чувство взыскательности.

— Но, увековечив Зару, я достиг вершины, с которой многое открывается внутреннему взору…

— Твои страсти гибельны. Они топят тебя, как корабль с пробитым днищем.

— Нет, это ты теперь послушай, как воспел мою Зару Блок! Слушай… — Шемякин выпрямился и, устремив лихорадочно блестевшие, воспалившиеся от бессонной ночи глаза на свою цыганку, написанную очень хаотически, принялся осипшим голосом самозабвенно читать строки, не имевшие к Заре никакого отношения:

И в бедро уперлася рукою,

И каблук застучал по мосткам,

Разноцветные ленты рукою

Буйно хлынули к белым чулкам…

Но, средь танца волшебств и наитий,

Высоко занесенной рукой

Разрывала незримые нити

Между редкой толпой и собой,

Чтоб неведомый северу танец,

Крик «Handá» и язык кастаньет

Понял только влюбленный испанец

Или видевший бога поэт.

…Война надолго разлучила Ивлева с Шемякиным. Были они на разных фронтах. В шестнадцатом году, после тяжелого ранения в правое плечо, Шемякин демобилизовался, поселился в родном Екатеринодаре, в доме овдовевшей матери.

Вспоминая теперь странности друга, его запои и кутежи, Ивлев подумал: «А вдруг этот сумасбродный и чертовски работоспособный Иван, несмотря ни на что, в самом деле накатал нечто необычное?.. Гении иной раз мало чем разнятся от умопомраченных. А настоящий художник даже и в камере смертника остается прежде всего художником…»

* * *

Не раз приходилось прежде спорить с Шемякиным об искусстве, о новых течениях, об импрессионистах… И сейчас, пройдя в кабинет друга, где Шемякин, видимо пользуясь солнечным днем, работал над новым этюдом, глянув на полотно, натянутое на подрамник, Ивлев заметил:

— Ты, Ваня, сидишь в богоспасаемом Екатеринодаре, в старом купеческом доме, за привычным мольбертом и по старому, дедовскому обычаю безбожно идеализируешь русского солдата. — Он недоброжелательно покосился на коренастую, широкоплечую фигуру фронтовика в серой потрепанной шинели, в шапке, на которой алела красная лента.

— Милый мой, не принимай меня за наивного затворника. — Шемякин обнял гостя левой рукой, поправив черную повязку, на которой бессильно, как плеть, лежала правая, перебитая в плече. — Война настолько потрясла меня — полных два года отсидел в окопах Западного фронта, — что, вернувшись домой, больше года не мог взяться за кисть. И не потому, что лишился возможности работать правой рукой, с этим недостатком скоро справился, научившись писать левой. Нет, меня потрясла бессмысленность мировой бойни. Все усилия мастеров культуры, великих писателей-гуманистов, художников, философов стали казаться тщетными потугами в общем варварском движении человечества. Я решил навсегда забросить краски, карандаши. Но год назад познакомился с настоящим человеком, старым революционером Леонидом Ивановичем Первоцветом и благодаря ему поверил в великое будущее России, обновленной революцией. Душа моя воспрянула. Я снова стал живописцем.

— Но России-то нет. И Октябрьский переворот нужно… проклинать!

— Постой, Ивлев, — остановил его Шемякин. — В свое время ты хотел коренного революционного переворота в России и вдруг, когда он свершился, почему-то предаешь его анафеме.

— Этот переворот — гибель культуры, искусства и даже тех, кто сколько-нибудь ценил наши творения, музыку, любил отечество, русскую природу.

— Ты не монархист, не контрреволюционер, не капиталист и вдруг примкнул к Корнилову, которого даже Керенский именовал махровым контрреволюционным генералом. Не понимаю, на кой черт тебе это!.. Ты русский живописец, художник прогрессивного толка, гуманист, и ты, право, ничего не потеряешь, если установится советская власть.

— Я не вижу той силы, которая могла бы сделать советскую власть реальной, способной воссоздать порядок, положить конец анархизму, беззаконию, дикому разгулу. По городам, станицам, селам шастают разбойные шайки. Не пройдет и года, и народ одичает, бросит сеять, пахать. От наших картин, библиотек, музеев не останется и следа. Интеллигенция будет истреблена…

— Подожди, пожалуйста, — перебил Шемякин. — А разве горстка офицеров и юнкеров, сплотившаяся вокруг Корнилова, справится с разбушевавшейся массой?

— Развалился фронт, распалась армия, — продолжал Ивлев, не слушая. — Миллионы солдат с пушками, пулеметами, бронепоездами предаются разгулу бесшабашной вольницы. Все летит в тартарары…

— Ты забываешь о большевиках, — заметил Шемякин.

— Большевики, точно соломинки в огненном водовороте, горят. Им не обуздать стихии.

— Э, да ты не только политический слепец, но и отчаянный пессимист! — воскликнул Шемякин.

— Я проехал всю Россию, от Могилева до Новочеркасска. Солдатня никому не подчиняется, а большевистские комиссары лишь в том случае остаются комиссарами, если во всем потакают бандитствующим элементам…

— Эх, дружище, — вздохнул Шемякин, — ты слишком недооцениваешь энергии большевиков. Это вовсе не какие-то соломинки или горстка политических фанатиков, а большая сильная партия, четко видящая свою цель. Она — единственная сила, которая в состоянии осуществить все то, о чем мечтаешь ты: и государственность, и высокий порядок в стране, и, прежде всего, дисциплину в солдатских массах.

— Нет, большевики — не сила, а фикция, — стоял на своем Ивлев. — А значит, кто бы я ни был — гуманист ли, патриот ли, но, ежели мне дорога Россия, я должен примкнуть к тем, кто имеет силу спасти ее!

— Но если Корнилов и Алексеев создадут могучую армию, то они потянут к старому режиму и, быть может, к царизму…

— Нет, за Корниловым пошла молодежь — юнкера, студенты, молодые офицеры, даже гимназисты старших классов. И эта молодая русская интеллигенция будет руководствоваться святыми принципами свободы, гуманизма, справедливости, демократии. Нет, белое движение до конца будет белым. Мы никому не позволим обратить движение в реакционно-монархическую карательную экспедицию…

— А не чрезмерно ли ты идеализируешь эту молодежь? — спросил Шемякин. — К сожалению, ты и прежде не отличался чувством реализма, часто возводил в ранг «гениев» разных ультрадекадентствующих писателей и художников… Помнишь, как одно время обожествлял Бальмонта, Зинаиду Гиппиус и даже Федора Сологуба. Думается, и теперь ты впал в излишнюю идеализацию той молодежи, которая, подобно тебе, не видит истинного лица Корнилова.

Ивлев на минуту задумался. Ему вспомнились расстрелы пленных красногвардейцев в Лежанке… Ведь они могут снова и снова повторяться. В рядах корниловцев остаются и Посполитаки, и Глазенапы…

— Да, — продолжал Шемякин, — я бы на твоем месте, с твоим страстно-патриотическим сердцем, скорее бы поехал из Могилева не в Новочеркасск, а в Питер…

— Помогать большевикам разрушать Россию?

— Не разрушать, а восстанавливать, — раздельно произнес Шемякин.

— В таком случае идеалист ты, а не я! — Ивлев безнадежно махнул рукой.

Шемякин поднялся из-за стола, положил руку на плечо Ивлева:

— По-моему, живешь ты в каком-то тумане. В тебе исчез философ. Ты стал корниловцем. Ты никогда не был врагом русского народа и русского солдата. И вдруг стал приверженцем меча и террора. Но я верю: в душе ты тот же славный, милый, гуманный Ивлев, которого я знал до войны. То, что присуще корниловцам, вряд ли вошло в твою плоть и кровь. Хочу верить: ты весьма скоро и глубоко почувствуешь разницу между своими убеждениями и устремлениями корниловцев. Сядь, успокойся, а потом я покажу тебе то, что еще никому не показывал… Да, покажу полотно, над которым много последние месяцы работал, не давая себе минуты роздыха.

Ивлев осторожно освободил плечо из-под руки Шемякина и сел на табурет у мольберта, спиной к этюду.

— Я хочу, — снова заговорил он, — чтобы твои картины, когда вообще станет возможным что-либо писать, были прекрасны, как полотна Левитана, вызывали любовь к русской природе, восхищение русским солнечным мартом, русской золотой осенью. Я ненавижу то, что поднимает секиру над основами прекрасного, разрушает фундамент будущей светлой жизни…

— Сам себе противоречишь, — мгновенно возразил Шемякин, — хочешь видеть жизнь прекрасной, а стал на путь борьбы против прекрасного.

— Это твой-то солдат, что ли, является разумным строителем новой, прекрасной действительности? — Ивлев, иронически улыбаясь, кивнул на этюд.

— Да, он! — твердо ответил Шемякин.

— Вот точно такой же, как твой, рябой мордастый солдат на станции Курск ворвался в вагон проверять едущих в поезде, — с гневом вспомнил Ивлев. — Грохнул прикладом об пол и заорал: «Кто тут будя кадет-золотопогонник? Вылазь сейчас, сучий глаз, а то потом пощады не будя!..» Степенный воронежский мужик с почтенной бородой спокойным вразумительным голосом откликнулся с верхней полки: «Тут люди все нашенской породы, от земли-матушки. Ты, служивый, поди лучше пошарь в вагоне первого класса. Там скорей, может, из-под дивана вытащишь какого-нибудь недорезанного офицерика-золотопогонника. Вот там и стучи прикладом». — «Прикуси язык, хрыч бородатый, а то счас штыком тебя пощекочу! Ишь бороду какую отрастил, на весь свой иконостас, живоглот деревенский!» И рябой солдат сквозь зубы послал в бороду мужика струю слюны: ц-цы… Я полагаю, вся сущность русского лихолетья выразилась в этом оголтелом, распоясавшемся рябом солдате, безнаказанно плюющем в русские почтенные бороды. Цвикнул языком, и полетела ядовитая слюна взбесившегося Ваньки Каина. И так он сможет заплевать не только почтенные бороды, но и всю Россию, если не обуздать его… Ну, знай: у нас найдутся силы обуздать Ваньку Каина, могущего искромсать штыком Россию.

— Ладно, ладно, — примиряюще проговорил Шемякин. — Один солдат — еще не вся Россия. Да и нами же он не обучен вежливости. Скажи лучше, в каком жанре стал бы писать теперь, если бы вернулся к искусству?

— Зачем спрашивать? Отлично знаешь: я самый завзятый и непоколебимый импрессионист! — сказал Ивлев. — Считаю импрессионизм высшим взлетом искусства живописи. Что может сравниться с «Олимпией» Эдуарда Мане? В этом произведении поражает вовсе не только упрощенность форм, а сильный, ясный колорит, тоже как будто упрощенный, а на самом деле глубоко звучный. Вообще в картинах Мане столько нового, еще не виданного!

— Ты вечно славословишь, говоря о Мане! — улыбнулся Шемякин. — Будто кроме и нет на свете талантов.

— Неправда! — воскликнул Ивлев. — Я очень чту многих импрессионистов! Вот, например, Клод Моне. Могу ли я забыть его белую скатерть с посудой в зеленом саду, с яркими солнечными бликами и голубыми тенями?! А сцены на бульваре! Сколько в них солнца, воздуха, света! Как ярко выделяются фигуры людей на фоне деревьев — темными сюртуками, лучистыми цилиндрами, светлыми дамскими платьями, с голубыми и зелеными рефлексами! Вся картина сделана серебристоголубыми, светло-зелеными мерцающими мазками. Нет, прав был у нас в «Мире искусства» Сергей Павлович Дягилев, зоря нас осваивать особую технику французских мастеров-импрессионистов. И те, кто пошли за Дягилевым и Бенуа, уже вписаны в историю русской живописи начала двадцатого века.

— У твоих «мирискусственников» нет народного понимания красоты, любви к яркому цвету, звучным сочетаниям красок!

— Опять неправда! — закричал Ивлев. — Мы, художники из «Мира искусства», сильные колористы! Наш Рерих выше всех Архиповых, Виноградовых, Жуковских из вашего «Союза русских художников».

— А я всегда преклонялся и буду преклоняться перед реализмом Сурикова, Репина, Крамского, реализмом, который не позволит изображать русского солдата в виде буйствующего Ваньки Каина! Крамской — вот мой идеал! Крамской — мученик русского искусства!

— Мученик?.. Какой же он мученик?!

— А разве работа его «Спаситель перед Пилатом» не мученический подвиг? — спокойно спросил Шемякин.

— Работа художника над созданием того или другого полотна, даже если это будет и «Спаситель перед Пилатом», вовсе не мука. Это труд! Пусть тяжелый, напряженный, но все-таки труд. И при этом очень естественный, натуральный и часто вдохновенный. Труд! Я не вижу в этом труде ничего особо мученического и тем более трагического. Ты, право, напрасно назвал Крамского мучеником. Жил-то он в девятнадцатом веке и в России, в пору наивысшего расцвета русского искусства, когда уже не было ни суровой средневековой церкви с ее подозрительным контролем, ни рабского преклонения перед ее всесильными и коварными кардиналами, ни кровавой инквизиции. Вот другое дело — автор известной картины «Причащение святого Иеронима», — его можно назвать мучеником…

— А почему же Крамской не закончил своего грандиозного полотна?

— Только потому, что задал себе непосильную задачу. Превышающую его природные возможности. Муки шли от дьявольского самолюбия и глубокого ума Крамского! Именно в силу глубокого ума он не мог, несмотря на крайнюю самовлюбленность, не видеть своего горестного бессилия перед слишком широко задуманным полотном. Об одном приходится сожалеть: у него не было столько же истинного творческого таланта, сколько ума и самолюбия. Будь они даны ему в равной мере, он закончил бы своего «Спасителя» без всяких страданий и сомнений.

— Иногда ты, Ивлев, логичен, и тогда интересно слушать тебя. — Шемякин по-дружески хлопнул Ивлева здоровой рукой по плечу. — И все-таки не переманишь меня в свою веру и к импрессионистам!

— А я и не думаю переманивать. Я хочу лишь, чтобы ты стал полевитанистее! Никто не станет восторгаться полотном, возвышающим хамство. — Ивлев только покосился на этюд Шемякина. — Живи в природе! Слушай ее звуки, улавливай все запахи, чувствуй движение соков земли и старайся как художник запечатлеть со всей силой твоих возможностей мудрую сложность жизни! Только тогда приоткрываются всеобъемлющие законы природы! Законы ее неизъяснимых красок и многообразие изумительных форм. Искусство должно украшать жизнь, облагораживать ее. Я за шум березовых кудрей! Я за блеск жаркого дня и яркую игру солнца на веселой листве!

— Ну ладно, мой друг! Пойдем в мастерскую, и там кое на что взглянешь. Правда, не все еще закончено… — Шемякин схватил руку Ивлева и повлек его за собой.

Войдя в просторную комнату, еще залитую ярким предзакатным солнцем, Ивлев увидел впереди на стене что-то громадное, красочное, размашистое…

— Отсюда, вот отсюда смотри! — Шемякин потянул его к себе.

Ивлев застыл на месте и глядел долго, жадно, переживая событие всей душой. Шемякин стоял рядом, не произнося ни слова. Касаясь его крутого, упругого плеча, Ивлев полно воспринимал то, что творилось в душе автора нового полотна. В это свое произведение художник вложил столько сил! И прежде всего для того, чтобы оно перед первым его зрителем сейчас заговорило всеми красками, образами и произвело то впечатление, которое входит в сердце и вызывает целую череду обгоняющих друг друга мыслей, чувств…

До сей минуты Ивлев был убежден, что в России минуло время для создания новых художественных ценностей. В годину, когда все растаптывается, нет резона тратить силы на творчество… И вдруг в мастерской Шемякина он неожиданно для себя почувствовал, что с каждым новым мгновением все более проникается особым, давно не изведанным волнением, приобщаясь к тому, что воспроизведено на огромном полотне.

Крепкая, густая, захватывающая живопись давала полное и могучее представление о победном, безудержном порыве, воплотившемся в дружный, решительный штурм Зимнего дворца октябрьской ночью.

В суровых огненных лицах солдат, матросов, питерских рабочих-красногвардейцев, разметавших на своем пути баррикады из штабелей бревен и дров, а теперь ринувшихся потоком через парадные двери, по мраморным лестницам вверх, все было разно — и в то же время все эти похожие друг на друга лица выражали единую волю и цель, единый порыв.

Полотно еще не было закончено. Но в нем уже не замечалось никаких лишних, иллюзорных подробностей, случайных деталей.

Чем больше смотрел на него Ивлев, тем живее, значительней становилась картина народного революционного порыва.

Вступивший в борьбу с большевизмом, который и породил штурм Зимнего, Ивлев всем сердцем противился мыслям, ощущениям, возбуждаемым картиной… Хотелось броситься туда, на окровавленные ступени мраморной лестницы, к юнкерам и девушкам из «батальона смерти», беспомощно скучившимся на верхней площадке. Некоторые из них еще стреляют, размахивают прикладами, но не остановить им вулканически мощную лавину, ощетинившуюся штыками! Она сокрушит последних защитников, сметет их. И самое ужасное: эта красная лавина не только возьмет Зимний дворец, она доберется и до Екатеринодара, такого далекого от революционного Петрограда. И нет таких стойких офицеров, которые смогут отстоять атаманский дворец. Перед силой целеустремленно штурмующей лавины жалок юнкер Олсуфьев, одиноко охраняющий станцию Медведовскую, жалки и корниловцы, где-то шагающие сейчас по проселочным дорогам кубанских степей, жалок и ничтожно мал и он, Алексей Ивлев…

Какой-то озноб, даже дрожь, от подбородка равномерно начал распространяться по шее, груди, острой жутью прокрался к сердцу и заставил Алексея отступить в глубь комнаты.

— Ну что, как? — торжествующе спросил Шемякин.

— Жутко мне! — признался Ивлев.

Шемякин понял: он создал то, что хотел создать.

В самом дальнем углу мастерской, среди разного хлама стояла низенькая скамейка. Ивлев сел на нее.

За четыре года войны, даже на минированном поле, среди колючей проволоки, перед жестоким лицом вездесущей смерти, он ни разу не испытывал так жгуче чувство собственной малости, как сейчас, перед полотном «Штурм Зимнего».

Подошел Шемякин, положил руку ему на плечо. Ивлев опустил голову. «Неужели не найдется сил, чтобы выстоять? — думал он. — Неужели все мы попадем в положение жалких защитников Зимнего? И Екатеринодар — последняя наша лестничная площадка, на которой будем смяты, пронзены штыками солдат, матросов, рабочих, штурмующих дворец?»

Вечернее солнце ушло за красную крышу соседнего дома. В мастерскую проникли свинцовые сумерки.

Наконец Ивлев поднялся со скамьи, протянул руку Шемякину.

— Приходи завтра на пирушку. Попразднуем, а там что бог даст.

Глава тринадцатая

Лежа на оттоманке, покрытой пестрым персидским ковром, Ивлев глядел на Инну и, так как она вертелась у зеркала, одновременно видел не только ее спину, затылок, но и лицо.

Солнечные блики, лучи, прорываясь сквозь кружево полу- раздвинутых оконных занавесок, трепетали, прыгали и живо скользили по юному лицу, оголенным плечам, длинным рукам, шее, светло-каштановым волосам.

Инна с утра готовилась к вечеру. Еще бы! Придут Маша Разумовская, Алла Синицына, Глаша Первоцвет и даже юнкер Олсуфьев.

Глаза девушки сияли, лицо отражало торжественную белизну бального платья. Она была сейчас так хороша, что напоминала Наташу Ростову, собирающуюся на первый бал.

До сих пор Алексей считал сестру девочкой. И вдруг в яркий полдень внезапно увидел: уже нет Инны-гимназистки, Инны- девочки, а есть Инна-барышня, с руками в белых перчатках по локти, с высокой, как у светской дамы, прической, с талией, туго схваченной корсетом, с незнакомым выражением изящества, появившимся в каждом ее женственно гибком движении и жесте.

Она невеста, уже готовая всерьез принимать ухаживания и предложения молодых людей, и в то же время в ней еще немало черт девочки-гимназистки, еще совсем недавно игравшей с куклами, мячами и мишками.

Все это было ново, мило, трогательно.

Вертясь у зеркала, Инна без умолку тараторила:

— Глаша — истовая революционерка. Она и меня чуть-чуть не сделала большевичкой. Оказывается, она знает всех видных революционеров. И страшно любит музыку, стихи, живопись. С ней никогда не скучно. На вечере ухаживай только за Глашей! Но боюсь — ты ей, революционерке, не придешься по душе. Ведь ты, как теперь говорят, контрреволюционер… А мне хочется, чтобы она с тобой подружилась. Вот если бы я была на твоем месте, то непременно влюбила бы Глашу в себя. Она умна, хотя и очень непосредственна. Всё говорят, что очень напоминает свою мать. А мать ее была в свое время отчаянной революционеркой!..

В гостиную вошел Сергей Сергеевич с развернутой в руках газетой.

— Послушай, Алексей, как подала «Вольная Кубань» твою информацию.

— Я готов, папа! Прочти, пожалуйста… — Упершись локтем в подушку, он приподнялся на оттоманке.

— «Бои под Егорлыком», — начал читать Сергей Сергеевич. — Это заголовок. А дальше: «От лиц, сейчас прибывших с особым поручением в Екатеринодар, стало известно, что Добровольческая армия, руководимая генералами Алексеевым и Корниловым, разгромила на реке Егорлык, в селе Лежанке, отряд большевиков. На днях Добровольческая армия вступила на земли войска Кубанского. Большевики не выдерживают боевого натиска офицерских полков Неженцева, Маркова, Богаевского и оставляют станицу за станицей. Нет сомнения, что в самые ближайшие дни армия Корнилова, одержав ряд новых побед, соединится с кубанскими добровольцами и начнется очищение нашего края от разбойных свор и отрядов дезертиров, грабящих мирное население Кубани».

Сергей Сергеевич кончил читать и облокотился на крышку рояля.

— Думается, все это несколько приукрашено!

— Так и надо! — оживился Ивлев. — Информация должна влить в кубанских добровольцев дозу ободряющих надежд.

— Боюсь, этой информации никто не поверит. Корнилов Ростов-то оставил, — сказал Сергей Сергеевич. — И прежде всего офицеры усомнятся в правдивости громкой победной реляции. Здесь неделю назад Покровский, видимо рассчитывая на эффект победы под Энемом, решил мобилизовать всех екатеринодарских офицеров и бросить их на фронт под Кореновскую…

— Дай мне газету, — попросил Алексей.

— Так вот, слушай… — отдавая газету, продолжал Сергей Сергеевич.

— Слушаю, слушаю, — ответил Алексей, разглядывая «Вольную Кубань».

— Явились, значит, офицеры в Первое реальное училище, примерно две с половиной тысячи. Пожаловал туда и Покровский в сопровождении своих собутыльников. Без всяких яких именем Кубанской рады и правительства он объявил всех офицеров мобилизованными и отправил на фронт под Тихорецкую и Кавказскую, даже не вооружив их как следует. Полковник же Лисевицкий, командовавший фронтом в Усть-Лабинском отделе, получив пополнение, развил операции против отрядов красных на Кавказском направлении. И уже готов был овладеть станцией Кавказской — важным железнодорожным узлом, как вдруг получает известие, что командир добровольческих частей полковник Камянский, предаваясь пьянкам, допустил обход красными станицы Выселки и со своим штабом бежал в Динскую. Естественно, и полковнику Лисевицкому, чтобы не получить удар с тыла, пришлось отвести свои части к исходным позициям, без боя оставить ряд больших станиц. Тогда Покровский, чтобы выправить положение, приказал офицерам, находившимся в городе, явиться на общее собрание. Явилось всего восемьсот человек. Их тут же разделили на взводы, дали им ружья и погнали на вокзал. Но пока формировали поезд, из восьмисот осталось и прибыло на фронт всего восемьдесят офицеров.

Алексей отложил газету, встал, зашагал по гостиной.

С Виктором Покровским он познакомился еще в 1915 году в Тернополе. В ту пору летчик Покровский был в чине поручика. И был известен в среде летчиков как дебошир, бабник и хвастун. Видеть его можно было чаще всего в компании начальника штаба капитана Свистунова. И однажды Ивлеву случилось быть свидетелем, как, куражась и безобразничая, Покровский и Свистунов выкатили из зала ресторации на балкон рояль и, не стесняясь гуляющей публики, выбросили инструмент на улицу.

Об этом хулиганстве стало известно военному начальству: Свистунов был уволен с должности начальника штаба, а Покровский удален из Тернополя.

Вспомнив все это, Алексей недоуменно развел руками:

— Не понимаю, почему всем верховодит Покровский? Ведь здесь генерал Эрдели — опытный военачальник, весьма образован. Это дальний родственник Льва Толстого. Он и должен командовать! И вдруг — нет!

— А вот слушай, почему Покровский стал фигурой. — Сергей Сергеевич присел на оттоманку. — Осенью семнадцатого года в Екатеринодаре большевистские руководители Руднякова, Полуяны, Седин вышли из подполья и начали открыто призывать население к свержению Кубанского казачьего правительства и установлению Советской власти. Довольно скоро в ряде городов Кубани они организовали Советы. И вдруг штабс-капитан Покровский по собственной инициативе с отрядом офицеров и казаков среди ночи ворвался в Самурские казармы, обезоружил караул, арестовал членов солдатского революционного комитета, расстрелял их на берегу Кубани, у дровяных складов, и от имени Кубанского правительства объявил распущенным артиллерийский дивизион. Самая страшная угроза — со стороны дивизиона, который в любой момент по указке большевиков мог восстать и овладеть городом, — перестала существовать. Это сразу же сделало Покровского героем дня. Атаман и правительство тотчас же приблизили его к себе. А после энемского боя ему был устроен триумф по типу древнеримского. Атаман Филимонов и председатель правительства Быч с именитыми гражданами Екатеринодара помпезно встретили «героя» на вокзале. И тут же, прямо у вагона, из которого вышел Покровский, его штабс-капитанские погоны были заменены полковничьими.

— Так-таки сразу в полковники? — усомнился Алексей.

— Да, представь себе. — Сергей Сергеевич невесело ухмыльнулся и подкрутил усы. — От вокзала по Екатерининской улице потянулись телеги с военной добычей, упряжки с пушками. На высоком сооружении в одной из двуколок лежал командир новороссийского отряда большевиков — умирающий прапорщик Серадзе. Следом за этой двуколкой летчик Покровский в дубленом полушубке блистал на белом коне свежими полковничьими погонами… После энемского боя новороссийское направление затихло совсем, зато под нажимом армавирских большевиков фронт приблизился к узловым железнодорожным станциям Кавказской и Тихорецкой. Стали во всем винить неповоротливого генерала Черного и вскоре сменили его генералом Гулыгой, еще более неповоротливым и совсем малодеятельным. Гулыгу — Букретовым, евреем-кантонистом, получившим высшее военное образование. На Турецком фронте он служил штабным офицером при кубанской пластунской дивизии. И кажется, за дело под Саракамышем был награжден офицерским Георгиевским крестом. С войны Букретов вернулся генералом вместе с пластунами и здесь довольно скоро пришелся ко двору господина Быча. Но после захвата большевиками Кавказской и Тихорецкой этот Букретов смалодушничал и отказался от командования. Его место занял еще один кубанский генерал, чрезмерно страдавший любовью к горячительным напиткам. При нем связь с Новочеркасском и Ростовом оборвалась. Положение сделалось критическим.

Следя за выражением лица у сына, слушавшего его с интересом, Сергей Сергеевич вел рассказ не спеша, с остановками и привлечением всевозможных характерных подробностей.

— Когда большевики, словно тучи, надвинулись со всех сторон на Екатеринодар, в атаманский дворец вдруг прискакала группа офицеров и, назвав себя делегацией с фронта, потребовала назначить на пост командующего Покровского. Устное заявление было подкреплено письменным ультиматумом: если не будет выполнено это требование, все отряды кубанских добровольцев снимутся с фронта. Филимонов испугался, созвал экстренное заседание. Пришли члены правительства полковник Успенский, Сушков, помощник Быча Калабухов, председатель рады Рябовол, начальник штаба командующего войсками Науменко. Часть из них, видя в Покровском авантюриста, принялась уговаривать генерала Эрдели встать во главе кубанцев. Но Эрдели заявил, что в настоящее время нет нужды ставить на пост командующего непременно полного генерала: операциями по внутренним коммуникациям и небольшими отрядами по плечу любому сколько-нибудь серьезному боевому офицеру. Быч и Рябовол тотчас же уцепились за эту мысль и вызвали на совещание самого Покровского, сидевшего в соседней комнате. Теперь только один полковник Успенский продолжал возражать против кандидатуры Покровского, даже пригрозил уйти из правительства, если его не послушают. «Нет, нет, — вопили Быч и Рябовол, — среди нас есть только один человек воли и действия, и мы вверяем ему дело спасения Кубани!» — Сергей Сергеевич горестно вздохнул: — Вот таким образом Покровский и стал вершителем судеб. Человек жестокий, он быстро подобрал себе соответствующее окружение. Тотчас же участились случаи бессудного убийства «при попытке к бегству», начались избиения в помещениях арестованных. Кроме того, Покровский издал приказ номер сто шестьдесят, по которому были арестованы самые популярные большевики Кубани — Лиманский, Карякин — и подвергнута разгрому и разгону екатеринодарская большевистская организация. И сейчас контрразведчики Покровского свирепствуют. А сам Покровский приобрел славу отъявленного палача. Своими палаческими действиями он в конце концов восстановил всех против Кубанского правительства. То, что творят его подручные, иной раз неописуемо. Неделю назад на Сенном базаре вахмистр Собаченко на глазах у тысячной толпы отрубил руку девушке, Темноюсовой, за то, что она, когда ее арестовали, отказалась идти под конвоем казаков. Об этом зверстве с возмущением говорит весь город!

В комнату вошла горничная:

— Вас, Алексей Сергеевич, спрашивает какой-то прапорщик.

— Где он? — спросил Алексей и, узнав, что тот уже в прихожей, быстро вышел из гостиной.

Через минуту он вернулся и несколько растерянно сообщил:

— Покровский, право, легок на помине. Вызывает к себе. Надо идти.

— Но скоро вечер! Гости начнут собираться… — испугалась Инна.

— Я постараюсь не задержаться, — отозвался Алексей.

Идя в штаб, Ивлев полагал, что Виктор Покровский вспомнит о тернопольских встречах и будет разговаривать запросто, без особых церемоний.

Ординарец-прапорщик, пучеглазый, пухлоликий юнец, не сразу провел Ивлева в двухкомнатный номер на втором этаже гостиницы «Лондон». Пришлось в ожидании приема ходить по длинному коридору, устланному затоптанным ковром.

— Поручик, вас просит командующий! — наконец объявил ординарец.

Улыбаясь, Ивлев вошел в номер. Покровский сидел за письменным столом в синей черкеске с газырями и полковничьими погонами.

— Здравия желаю, господин полковник! — сказал Ивлев, продолжая улыбаться.

— А почему явились ко мне в штатском? — Покровский, не поднимаясь из-за стола, исподлобья уставился на бархатную блузу Ивлева.

— Благодарите, господин полковник, что я не в матросском бушлате и бескозырке, — весело отвечал Ивлев, все еще надеясь, что Покровский встанет из-за стола и по-приятельски протянет руку.

Но Покровский, видимо желая дать понять, что он вовсе не намерен предаваться каким-либо тернопольским воспоминаниям, начал холодно выговаривать:

— Поручик, неужели нельзя было добыть хотя бы поношенную офицерскую гимнастерку и пару погон? Вы, как мне известно, живете в родительском доме, и, кажется, достаточно состоятельном.

— Но вам, господин полковник, — Ивлев вспыхнул, — отлично известно, откуда и с каким поручением я прибыл!

— Мне хотелось видеть поручика, а не бархатную блузу, — объяснил Покровский, хмурясь.

— Ну, если вы не видите во мне посланца генералов Корнилова и Алексеева, — оскорбился Ивлев, — тогда разрешите с вами проститься.

— Извините, поручик! — Покровский мигом вскочил с кресла. — Я вас вызвал, чтобы особо поблагодарить за доставленные нам чрезвычайно обнадеживающие и ободряющие сведения. И вообще здравствуйте, поручик Ивлев. Мы-то с вами давнишние знакомые. — Он вышел из-за стола и протянул руку. — Коротка же у вас память, поручик!

— Прошу прощения, но на память я не жалуюсь. Отлично помню наши встречи в Тернополе. Да-с, помню. И могу вам напомнить кое-что… — Ивлев сунул руки в карманы блузы.

— Значит, мы можем говорить с вами довольно запросто!

— Нет, после того, что у нас сейчас произошло, мы не можем разговаривать запросто. Я прошу, господин полковник, говорить со мной строго официально, то есть так, как вы начали.

— Напрасно, напрасно, поручик… — несколько смутился Покровский. — Я для вас могу многое сделать… Вот, кстати, сейчас же распоряжусь, чтобы вам на квартиру выслали гимнастерку, бриджи, сапоги и даже, если хотите, форму казачьего офицера.

— Благодарю вас!

— Я прочел в газете сообщения о боях под Егорлыком, — сказал Покровский, вернувшись за стол. — Есть в этом сообщении преувеличения?

— Преувеличений, по сути дела, нет, — сухо ответил Ивлев.

— Значит, генерал Корнилов хочет соединиться со мной в районе Кореновской?

— Да. Но вы-то сдали Кореновскую.

— По-видимому, Корнилов и Алексеев все еще живут старыми иллюзиями. — Покровский притворно вздохнул.

Ивлев насторожился.

— Я не понимаю вас.

Покровский взял карандаш, придвинул к себе блокнот.

— Скажите: сколько штыков, сабель у Корнилова?

— Армия находится в боевом походе, на марше, в силу этого численный состав ее все время меняется, — увильнул от прямого ответа Ивлев.

— А мне все-таки необходимо знать как командующему, чем я буду располагать, когда корниловцы присоединятся в кубанским силам, во главе которых я стою.

— Но почему вы, господин полковник, думаете, что генералы Корнилов и Алексеев со своими боевыми силами окажутся подчиненными вам?

— Кубанское краевое правительство и войсковой атаман решили, что на территории Кубани всякие вооруженные силы обязаны быть в моем ведении.

— И вы, господин полковник, полагаете, что генералы Корнилов и Алексеев согласятся с решением Кубанского правительства?

Покровский прошел к телефонным аппаратам, стоявшим на отдельном столике, рядом с двухспальной кроватью.

— Значит, господин поручик, не можете дать мне полных сведений о силах Корнилова?

— Так точно, господин полковник!

— Тогда вы свободны. Можете идти.

«Видимо, для такого типа людей, как Покровский, нет ничего более заманчивого на свете, чем собственное высокое положение», — заключил Ивлев, выходя из гостиницы.

Глава четырнадцатая

Первым пришел на вечер юнкер Олсуфьев. Потом почти одновременно — Иван Шемякин и Однойко, в черной черкеске, подчеркивающей гибкость его фигуры. Еще минуту спустя — бывшие гимназические подруги Инны: Алла Синицына и Маша Разумовская, в офицерских шинелях, перешитых и подогнанных по девичьим фигурам лучшим екатеринодарским портным Подгорным. Офицерские пояса, туго стягивавшие их талии, были отяжелены английскими браунингами в кобурах.

Когда Однойко и Ивлев помогли девушкам снять шинели, на Разумовской и Синицыной оказались темно-вишневые платья с большими бальными декольте, широко открывавшими спереди шею и верхнюю часть груди, а сзади — почти половину спины.

— Мне придется снова знакомиться с вами, — сказал Ивлев. — Я знал вас девочками, а теперь вы…

— Теперь они, — живо подхватил Сергей Сергеевич, — героини энемовского сражения… Да, героини!

Любуясь чистотой линий матовых, упругих девичьих плеч, Ивлев пригласил Синицыну в зал, где Елена Ивановна, встречая молодежь, зажгла большую бронзовую люстру. В сотнях ее хрустальных призмочек, нанизанных на невидимые серебристые нити, празднично задрожали и засверкали зеленоватые, голубоватые, фиолетовые лучи.

Блестя серебром погон, Однойко сел к роялю. Девушки разместились на оттоманке.

— Далеко Корнилов?

— Скоро ли придет в Екатеринодар?

Ивлев с удовольствием отвечал на вопросы. Подошел юнкер Олсуфьев и стал всячески расхваливать екатеринодарскую учащуюся молодежь.

— Вот если бы у нас в Москве в дни октябрьских боев за Кремль такая молодежь поддержала нас, юнкеров, мы устояли бы против большевиков! — говорил он.

— Что же Глаши нет? — забеспокоилась Инна, то подсаживаясь к подругам, то подбегая к Однойко.

Положив альбом на крышку рояля, Иван Шемякин быстро набрасывал карандашом фигуры девушек, разговаривающих с Ивлевым. Заглянув через его плечо, Сергей Сергеевич объявил:

— Итак, Алла и Маша уже увековечены!

Послышался короткий звонок в дверь, Инна ввела в зал Глашу.

Шурша шелком длинного черного платья, на котором не было никаких украшений, девушка подошла к Алексею:

— Здравствуйте! — Продолговатое лицо ее озарилось приветливой улыбкой, — Наконец-то вы дома!

Как художник, Ивлев иной раз очень холодно и точно разбирался в женской красоте, но, глядя на Глашу, он не сразу понял, почему даже Маша Разумовская, девушка броской привлекательности, вдруг будто потускнела, оказавшись рядом с Глашей.

Темно-каштановые волнистые волосы, обрамлявшие небольшую голову, четко оттеняли смуглый лоб. Густые изогнутые ресницы придавали синеве ее глаз какое-то таинственное выражение. Говорила Глаша грудным голосом, при этом глаза ее то светлели, то темнели, лучась мерцающим сиянием…

Ивлев пристально глядел на прямой нос Глаши, на обаятельное переменчивое ее лицо и думал: «Неужели эта прелестная девушка — убежденная большевичка?»

— Будем танцевать? — спросила она приветливо и, как только Елена Николаевна вошла в зал и, поздоровавшись со всеми, сменила у рояля Однойко, протянула Ивлеву руку, обтянутую тонкой шелковой тканью длинного рукава.

Для танца уже построились пары: Сергей Сергеевич — с Машей Разумовской, Инна — с Олсуфьевым, Однойко — с Аллой Синицыной.

Ивлев не мог не улыбнуться, когда увидел, как отец, стоя впереди всех, молодо, торжествующе оглядывал свою юную даму. «Старый лев! — не без гордости подумал о нем Алексей. — И как к лицу ему фрак, как хороши на нем бальные лакированные туфли, и как красит его даже серебристая седина, слегка тронувшая копну густых темных волос… И как трогателен отец рядом со стройной девушкой! Как хорошо, что он в первой паре открывает домашний бал».

Из-под пальцев Елены Николаевны, стремительно ударявших по клавишам, потекли весело-торжественные и гордые звуки.

Алексей взял кончики Глашиных пальцев, слегка склонил голову, глядя на плавную линию высокой гибкой девичьей шеи, переходящую в нежное и крутое плечо. Он выждал четыре первых такта и начал танец задорно, с каким-то отчаянным внутренним весельем, которое возникает из радостного желания ничего не помнить из недавно прошедшего и не страшиться ничего в настоящем.

«Как же великолепно преображает человека хорошая музыка!» — изумился Ивлев. Рояль вернулся к первым тактам танца, и тогда неожиданно на память пришли строки Блока:

Мой конец предназначенный близок,

И война, и пожар — впереди.

В самом деле, это случайное веселье — короткая передышка между жестокими схватками, между войной и пожаром… Странное чувство презрения к смерти испытал вдруг Ивлев…

— Как хорошо, что я у вас на вечере! — сказала Глаша.

Это неожиданное признание заставило Ивлева крепче, как бы в знак благодарности, сжать ее пальцы.

А девушка продолжала:

— Я очень люблю вашу семью.

«Она совсем не боится быть откровенной», — тепло подумал Ивлев.

— Мне хочется танцевать с вами и следующий танец, — просто сказала Глаша.

Ивлев встретился с ее глазами, искрящимися синевой и весельем, и благодарно улыбнулся.

— Вы, Глаша, придаете мне силы и ловкости. Пусть бы этот танец не кончался вообще!

Но музыка оборвалась, и, как бы платя за щедрую откровенность девушки, Алексей сознался:

— Глаша, вы не представляете, каким чудом кажется мне то, что я дома, и мы танцуем под этой праздничной люстрой, и что на мне довоенная бархатная блуза…

— Кстати, — подхватила Глаша, — она вам к лицу. Делает вас похожим на Блока…

— Всего лучше… походить на самого себя! — Ивлев задорно откинул со лба прядь золотисто-соломенных волос.

— Да, — рассмеялась Глаша. — В самом деле, чем плохо быть художником Ивлевым?

— Сегодня — да, весьма недурно. А вот что завтра? — вслух подумал Алексей.

— А «завтра» может стать лучшим днем жизни! — проговорила Глаша, глядя на непокорную прядь, снова упавшую на лоб Ивлева.

Пронеслись первые звуки вальса. Когда-то под эту удивительно грустную, страстную и нежную мелодию танцевала и Елена Николаевна, еще раньше — ее мать, казачка из богатой семьи, теперь уже кружится третье поколение, а вальс все так же волнует…

Ритмично кружились девушки, мелькали их стройные ноги из-под платьев, все в гостиной сейчас празднично сверкало. Это захватывало Алексея. Нечто схожее, видимо, завладело и Глашей. Дышала она глубже и порывистей, голова слегка откидывалась назад, вьющиеся волосы все смелее касались щеки Ивлева, ресницы чаще прикрывали глаза.

— Никогда я так не танцевала! — призналась она.

Ивлев ей поверил и, еще раз встретившись с синим пламенем ее молодо блестевших глаз, залюбовался девушкой и подумал: «Конечно, самое высшее в мире благо — молодость…»

В паузах между танцами Глаша усаживалась на оттоманку. Ивлев становился сбоку, немного позади нее.

— Я недавно смотрела все ваши работы… — рассказывала Глаша. — Знаете, теперь вам надо бы взяться за большую тему!.. Наверстывать упущенное…

— Нет, Глаша, как ни грустно, того, что отняла война, уже не вернуть.

— Но война дала вам уйму совершенно новых впечатлений, сильных и глубоких, просто не сомневаюсь в этом!

— Да война-то ведь не окончена…

— Ваше участие в ней, и тем более на стороне корниловцев, не обязательно, Алеша!

— Значит, вы мне внушаете, что я должен жить, следуя сомнительной мудрости: моя хата с краю, ничего не знаю?

— Вовсе я не хочу, чтобы вы жили по-обывательски. Мне только жаль времени, которое может быть упущено. Вы ведь человек творческий…

— Глаша, — перебил Ивлев, — имеются очень основательные доводы, говорящие о том, что сейчас в России незачем и не для кого творить.

— Ну, на эту тему мы еще поспорим. А сейчас давайте танцевать! — Девушка поднялась с оттоманки.

Ивлев опять заскользил с нею по паркету, в котором отражались и люстра с ее сияющими кристалликами, и фигуры танцующих.

Танцы длились часов до двенадцати. Наконец Елена Николаевна поднялась из-за рояля и пригласила всех к ужину.

На длинном столе, покрытом белоснежной скатертью, прямыми рядами выжидающе стояли бутылки со старым, выдержанным рислингом, на овальном блюде царственно красовалась разварная осетрина, украшенная белыми ломтиками сладкого лука и весенней зеленью душистой петрушки. Рядом, под круглым тонким стеклянным колпаком, блестела глыба черной паюсной икры.

— У нас сегодня стол рыбный, — как бы извиняясь, сказала Елена Николаевна.

— Рыбный стол! Что же может быть роскошней в наше время! — воскликнул Однойко и первым потянулся к осетрине.

— Я предлагаю первый тост — за возвращение блудного сына! — Сергей Сергеевич поднял бокал, наполненный прозрачно-зеленоватым вином. — И конечно, за то, чтобы молодежь еще не раз собиралась у нас за праздничным столом!

Все, шумно отодвигая стулья, встали.

— Я выпью за то, чтобы вы больше не надевали погон поручика… — шепнула Глаша на ухо Ивлеву.

— Попросим Алексея почитать Блока! — вдруг предложила Инна.

— Просим, просим! — Разумовская и Синицына захлопали в ладоши.

— Друзья, увольте. Я давно не читал.

— Глаша, проси Алексея почитать! — крикнула Инна.

— Да, — поддержала всех Глаша, — я тоже прошу вас! Почитайте!

— Ну, попробую… — Ивлев поднялся и не спеша начал:

Я сегодня не помню, что было вчера,

По утрам забываю свои вечера,

В белый день забываю огни,

По ночам забываю дни.

Но все ночи и дни наплывают на нас

Перед смертью, в торжественный час.

И тогда — в духоте, в тесноте

Слишком больно мечтать

О былой красоте

И не мочь:

Хочешь встать —

И ночь.

Алексей сел, ни на кого не взглянув. Воцарилось молчание.

— Да, — наконец сказал Сергей Сергеевич, — эти стихи очень близки к тому, что сейчас каждый из нас переживает.

— А ведь это стихотворение писалось Блоком в самый размирный и безмятежный год в жизни России. Под ним дата: февраль, 1909 год, — напомнил Алексей.

— Почему же вдруг эти стихи так остро зазвучали в восемнадцатом году?! — спросила, обведя взглядом сидевших за столом, Маша Разумовская.

— Сейчас, господа, лучше всего читать Пушкина, — заявил Шемякин. — «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

— Браво! — Глаша захлопала в ладоши. — Браво, Иван Васильевич!

— Сдвинем же разом стаканы! — Шемякин потянулся со своим бокалом к Глашиному.

После ужина, затянувшегося почти до двух ночи, гости начали собираться домой.

— А может быть, молодые люди, по случаю осадного положения заночуете у нас? — спросила Елена Николаевна. — Места всем хватит.

— Нет, — сказала Разумовская, — запрещение ходить по городу в ночные часы на нас, участников обороны Екатеринодара, не распространяется.

— А я, — заявил Шемякин, беря Разумовскую под руку, — рядом с вами пройду сквозь любой патруль.

Ивлев пошел провожать Глашу.

В глухом квартале между Бурсаковской и Борзиковской улицами повстречался патруль из юнкеров. Ивлеву пришлось довольно долго объяснять, кто он такой и почему в штатском.

В Котляревском переулке, остановившись у калитки своего двора, в глубине которого темнел окнами небольшой белый домик, Глаша сказала:

— Я сейчас не могу пригласить вас к себе: отец спит. Но давайте пройдемся до цирка по Насыпной.

Шли под руку. Глаша доверчиво прижималась к Алексею.

— Юнкера не остановят нас снова? — спросила она.

— Нет, — ответил Ивлев и почувствовал, что в нем воскресает тот далекий девятнадцатилетний юноша, который некогда здесь, в этом самом Котляревском переулке, бродил с Олечкой Гайченко.

Он взглянул на профиль Глаши и вспомнил: какой-то известный живописец утверждал, что у каждого художника должен быть свой идеал женского профиля. А что, если очертания Глашиного профиля совпадут с его, ивлевским, идеалом?..

— Глаша, — сказал он, — мне захотелось написать ваш портрет. Не смогли бы вы прийти завтра ко мне в мастерскую?

— А во сколько прийти? — просто спросила она.

— Часов в одиннадцать.

И когда Глаша сказала: «Хорошо, приду», Ивлев благодарно сжал ее руку и удивился вслух:

— Какое странное совпадение, Глаша! Вот в этом же переулке, вот в том дворе, в белом доме за березами жила Олечка Гайченко, и вдруг и вы живете в этом же Котляревском переулке!..

— А ведь о Гайченко мне известно… И я даже знаю, что Олечка Гайченко была вашей первой любовью. Счастливой и возвышенной любовью.

— Возвышенной, но почти безответной, — поправил Ивлев. — Ведь Олечка позволяла себя целовать только через кружевной платочек.

— А разве нельзя было платочек невзначай приподнять? Если бы вдруг Олечка это заметила, то вряд ли бы разгневалась. — Глаша рассмеялась, а потом раздумчиво промолвила: — А может быть, эти поцелуи сквозь платочек и были счастьем? Понятие о счастье очень изменчиво!

— Робок я был и неловок, — признался Ивлев.

И он задумался: «А представление о счастье и вправду весьма и весьма изменчиво… Вот, например: под Кущевской казалось, что самое великое благо — добраться до родного Екатеринодара. А сейчас Екатеринодара мне уже мало… Сейчас хочется, чтобы все екатеринодарские дни были неотделимы от Глаши…»

— Я просто убеждена, — говорила между тем Глаша, — искусство — ваше призвание. Без него и вне его вы всегда будете чувствовать себя выбитым из колеи. Да, вы прежде всего художник. А уж потом — поручик. Ваши мысли, сокровенные чувства могут полно выражаться лишь в творчестве. Живопись — ваша стихия, ваша поэзия…

— Да, я, наверно, лирик, — согласился Ивлев.

Глаша продолжала:

— России нужно ваше искусство, а не ваш револьвер. Сейчас в России и без вас переизбыток людей с револьверами.

— Каких людей?! — запротестовал Ивлев. — Тогда вы ничего не знаете! Я… я… и людей, подобных мне, как раз очень немного. Это всего-навсего небольшая когорта корниловцев…

— Однако корниловцы будут делать как раз противоположное вашим идеалам! Я хорошо знаю вашу семью — Сергея Сергеевича, Инну, отлично помню, на каких принципах воспитывались вы. Вам и вашим работам свойственны ум, благородство. Конечно, большевики не обещают богачам ландышей…

Но вас и Сергея Сергеевича они ничего не лишат… Вам чужда всякая тирания… Зачем же вам становиться на ее защиту?..

Глаша говорила горячо. Потом, взглянув на ручные часы, спохватилась:

— А уже третий час ночи!

Простившись с Глашей, Ивлев пошел по Екатерининской улице, плохо освещенной редкими уличными фонарями.

«Глаша — милая, славная, — думал он. — Если бы не эта злая година, мы, может быть, и нашли бы верные тропы друг к другу…»

Со стороны вокзала Владикавказской железной дороги донеслась винтовочная стрельба. Когда у самого уха раз и другой свистнули пули, Ивлев выругался:

— Э, черт! Неужели это уже большевики?! — Вытащил из кармана браунинг и прижался спиной к кирпичному выступу дома.

Перестрелка усилилась. Ивлев взвел курок пистолета. «Если большевики ворвались в город, тогда прощай все! Неужели это они?.. А как же Глаша?..»

Ивлев судорожно сжимал рукоять браунинга. Нет, он будет драться до последнего…

Внезапно вспыхнувшая перестрелка стала постепенно глохнуть, удаляться в сторону Дубинки.

Ивлев облегченно вздохнул, сунул браунинг в карман.

* * *

Леонид Иванович не спал, когда пришла Глаша. Он стоял у окна и, прислушиваясь к пальбе, потирал руки.

— Еще устроим одну-две крепкие перепалки, и Филимонов с Покровским сами сбегут из Екатеринодара. Вот увидишь, Глаша!

Он захлопнул форточку и сел за стол.

— А вчера было сообщение о победном продвижении Корнилова… — напомнила Глаша.

— Филимонов не поверит этому. Кубанское правительство трепещет от мысли, что оно вот-вот окажется в мешке. На своих заседаниях значительная часть членов правительства в ужасе кричит: «По всем линиям железных дорог большевики жмут — нам уготована ловушка в Екатеринодаре!»

— Мне жалко молодого Ивлева, художника! — вырвалось у Глаши. — Он так напуган большевиками…

Леонид Иванович понимающе взглянул на дочь:

— Он, наверное, говорит, что интеллигенция не сможет ужиться с большевиками?

— Да, что-то в этом роде, — подтвердила Глаша. — Если бы ты поговорил с ним!..

— Что ж, пригласи, поговорю. Вот Иван Шемякин — тоже художник… Ох, эти мне художники — люди чувства! Как часто из-за неумения мыслить они впадают в какой-то непроглядный душевный маразм… То они, видите ли, заражаются мистицизмом, то — богоискательством, то вдруг разуверятся во всех истинах, то видят пропасть между интеллигенцией и народом, утверждают, что революционные массы несут гибель мыслящей части России!..

Глаша долго не могла уснуть. В комнате было тепло и темно. Заложив руки за голову, девушка припомнила этюды и картины, которые писал Ивлев, вспоминала, как проникновенно читал он блоковские стихи. Он, конечно, всерьез охвачен мучительной тревогой за судьбу России и русской интеллигенции. И готов пожертвовать всем, дабы водворить в стране порядок. Как художник он не лишен дара наблюдательности. Следовательно, и здравого рассудка. Что же сделать, чтобы он скорей увидел в коммунистах разумную силу? «Ему хочется написать мой портрет… Значит, он не прочь вернуться к тому, чем жил прежде?..»

Глаша закрыла глаза.

И увидела она: в городе уже нет ни Филимонова, ни Покровского. В здании атаманского дворца собрались депутаты городского Совета. На повестке дня — вопрос о выставке картин художников Ивана Шемякина и Алексея Ивлева. Принимается предложение предоставить для выставки актовый зал Первой екатеринодарской мужской гимназии, которую некогда окончили молодые художники.

…Наступил солнечный праздничный день. Тысячи екатеринодарцев идут к зданию гимназии: на выставку. Ивлев волнуется. Оценят ли по достоинству рабочие, солдаты, коммунисты то, что писал он кровью своего сердца?..

Много полотен Ивлева посвящено событиям недавно минувшей мировой войны. Толпа бывших фронтовиков внимательно рассматривает холсты, на которых изображены здания сгоревших лазаретов, школ, разбитых тяжелыми артиллерийскими снарядами, трупы воинов, повисшие на колючей проволоке, окопы и разрушенные блиндажи.

Собралась толпа у полотна «Дирижеры войны».

Господа сидят за круглым столом, заставленным всевозможными блюдами и бутылками вина. Толстяк во фраке зажег от пламени свечи стодолларовый билет и дает прикурить сигару высокому немцу с моноклем в глазу. На немце щегольской мундир мышиного цвета и железный рыцарский крест. Остролицый французский генерал, растопырив руки, хватает балерину, которая кокетливо кружится на стройной ножке в блюде с позолоченными краями. Лысый, кособрюхий толстяк с фиолетовым лицом, отведя в угол гостиной какого-то субъекта, украдкой сует ему в белый жилет чек со множеством нулей. А японский военный чин, собрав вокруг себя офицеров-самураев, тычет пальцем в карту России. В высокое окно сквозь тюль занавески видна широкая площадь и марширующие по булыжной мостовой солдаты в тяжелых крагах и круглых железных касках…

«Ну, молодой человек, — говорит Паша Рудникова, пожимая руку Ивлеву, — хотя вы и не коммунист, но ваши полотна направлены против паразитов рода человеческого…»

Глаша взволнованно потянулась под одеялом, проснулась и, снова засыпая, подумала: «А ведь так может быть…»

Глава пятнадцатая

Ивлев усадил Глашу так, чтобы солнце озаряло ее сбоку.

— Дайте гитару, — попросила Глаша.

Ивлев обрадовался:

— Девушка у окна и с гитарой. Это уже портрет-картина!

— Можно бренчать?

— Сколько угодно.

Глаша принялась настраивать гитару.

Прежде чем набросать углем контуры головы и фигуры, Ивлев, откинув назад упрямую прядь волос, свисавшую над его лбом, долго вглядывался в девушку. Где, в чем прелесть и особое обаяние ее? В глазах со своевольно изогнутыми бровями или в задорном выражении продолговатого лица? В червонном отливе вьющихся волос или сиянии синих глаз? А может быть, в милом, грациозном наклоне головы, в округлости лба? Или в упругом очертании пунцовых губ и нежно-трогательном пушке над ними? Невозможно определить это сколько-нибудь точно. Сейчас пока ясно одно: если природа захочет одарить красотой, то не поскупится и одарит всем, что есть лучшего в ее тайных неисчерпаемых кладовых…

Глядя на Глашу, Ивлев вспомнил вдруг «Неизвестную» Крамского, ее юный стан, собольи гордые брови, руку, спрятанную в меховую муфту, надменную головку в круглой шапочке, царственно возвышающуюся над громадой императорской столицы со всеми дворцами и правительственными зданиями.

Неизвестная красавица, очевидно, не великая княжна, не императрица, не миллионерша. А сколько победной силы в ее облике! Сколько притягательной неотразимости! И кажется она некоронованной королевой!

А Глаша? Разве в чем уступит ей, если удастся запечатлеть девушку во всем весеннем сиянии ее юности?

Перебирая длинными пальцами струны гитары, Глаша вдруг что-то запела. Голос ее, сильный, грудной, неожиданно словно жгучим пламенем хлестнул по сердцу. Ивлев положил кисти, взволнованный, сел на табуретку у мольберта.

Истинная красота не статична, она усиливает себя каждым своим движением, музыкой голоса, блеском глаз. Она сама творит себя.

Господи, как и что сделать, чтобы всю жизнь видеть и слышать Глашу?..

Глаша умолкла, и жизнь опять как бы сузилась. Горизонты будущего, на минуту мелькнувшие вдали, вновь померкли.

Ивлев поднялся со скамейки, взял кисти, принялся сосредоточенно работать.

Часа два работа шла без перерыва. Наконец Глаша положила гитару на широкий, залитый солнцем подоконник.

— Алексей Сергеевич, — взмолилась она, — позвольте немного поразмяться!

— Простите, простите, — всполошился Ивлев. — Увлекся и забыл, что вам нужна передышка.

Глаша поднялась с кресла, подошла к мольберту.

— О! — Она всплеснула руками, взглянув на холст. — Вот уж не полагала, что вы можете так быстро писать… Работая такими темпами, пожалуй, дня за два-три закончите?

— Не знаю, не ручаюсь, но хотел бы, — отозвался Ивлев, размешивая на палитре краски.

— Вы бы тоже немного передохнули…

— Нет, я нисколько не устал. И рад, что наконец оказался за мольбертом!

— В таком случае и я готова позировать вам сколько угодно. Только бы вы занимались любимым делом! Ну, хотите?

Глаша подошла ближе, пристально, вопрошающе посмотрела в лицо. Чувствуя чистое, легкое ее дыхание, Ивлев опустил голову, взволнованный, положил палитру и кисти на табуретку.

Глаша отошла от мольберта, принялась разглядывать полотна с пейзажами и этюдами, развешанные на стенах.

— Знаете… я бы на вашем месте помимо кубанских пейзажей, портретов Блока, Леонида Андреева уделяла все-таки основное внимание темам… ну, подобным тем, которые мы находим у Ярошенко или Перова…

— А разве пейзажи мало говорят вашему уму и вашему сердцу? — Ивлев вопросительно вскинул глаза на Глашу.

— Скажите, мог бы гений Льва Толстого волновать, если бы он описывал одну лишь природу или лица, случайно выхваченные из жизни, не касался грандиозных вопросов войны, мира, современного ему общества, не сказал бы нам о трагедии Анны Карениной, Катюши Масловой?

— Значит, тема, по-вашему, — главное в искусстве?

— Конечно! — подтвердила Глаша. — А все яркие краски, совершенные композиции и самые виртуозные колориты только тогда поражают, будоражат человеческое сердце, когда помогают выразить значительную тему, волнующую идею. Я, например, Перова ставлю выше всех импрессионистов с их красочными сценами на бульваре, белыми скатертями в зеленом саду…

— Пе-ров! — полупрезрительно протянул Ивлев. — Какой он живописец? Он почти не принимал в расчет ни красок, ни колорита. У него они были лишь придатком к удачно выбранным темам.

— И все равно нельзя забыть его «Похорон в деревне», или «Приезда институтки к своему отцу», или «Тройки». Это же художник горячего сердца, истинный поэт скорби и печали!..

— Глаша! — воскликнул Ивлев. — Перов — это отжившая эра в искусстве. Теперь говорят о футуристах, кубистах, появились подражатели Сезанну и Матиссу, целый поток новых направлений.

— Значит, по-вашему, и Некрасов с его «Русскими женщинами» — уже мертвец? — вспылила Глаша. — Нет, Перов, так же как Некрасов, будет жить всегда. А наш Серов с его трезвым реализмом выше всех знаменитых Сезаннов и Матиссов. Как не согласиться с теми, кто утверждает: искусство не имеет права эмигрировать в область «гастрономии», может быть — приятной, но всегда мелкотравчатой!..

— Да, — неожиданно уступил Ивлев, — тема обладает магической силой. Перов действительно навсегда занял в истории русской живописи определенное место. Но… представьте себе, Глаша, насколько его картины выиграли бы, если бы художник исполнил их не в старомодной манере, не простоватым рисунком, а с могучим живописным мастерством Дега или — пожалуйста! — Серова…

— А разве я против того, чтобы значительное содержание соединялось с мастерством?.. Разве я против того, чтобы вы были таким же могучим живописцем, как Репин или — пожалуйста! — Сезанн? Только пишите на темы, связанные с коренными вопросами жизни!

— Спасибо, Глаша! — Ивлев чуть наклонил голову. — Но лишь после того, как гражданская война завершится победой разумных сил, можно вернуться к такой живописи.

— Неправда! — воскликнула Глаша. — И сейчас можно! Разумные начала действуют и непременно победят. Не сомневайтесь…

— Ладно, ладно, — примиряюще проговорил Ивлев. — Садитесь, я еще поработаю.

Глаша взяла гитару, села у окна.

Ее лицо, ярко озаряемое солнцем, выражало некоторое удовлетворение. Ей показалось — Ивлев недалек от ее убеждений. Недаром он, годы не бравший в руки кисти, сейчас пишет с таким увлечением.

Она выше вскинула гитару и запела:

Куда, куда вы удалились,

Весны моей златые дни?

Что день грядущий мне готовит?

Его мой взор напрасно ловит,

В глубокой мгле таится он…

— Да, да, это чистая правда, грядущий день — в глубокой мгле, — очень взволнованно повторил Ивлев. И подошел к Глаше. — Я не знаю, что готовит мне ближайшее будущее? Но я понял, вдруг ясно почувствовал: вы, Глаша, можете придать всей моей жизни особое содержание…

— А я не впервые позирую вам! — вдруг перебила она. — Жаль, вы этого не помните…

— Это было, очевидно, лет десять назад, когда вы девочкой- подростком прибегали к Инне? — догадался Ивлев.

— Не десять, а семь лет, — уточнила Глаша. — Тогда вы были студентом Академии художеств и, конечно, почти не примечали тринадцатилетней подружки Инны. Впрочем, иной раз, вероятно для тренировки руки, усаживали меня, Инну, Машу Разумовскую и Аллу Синицыну в мастерской и быстро делали наброски карандашом или углем. Все девочки были страшными непоседами. Лишь я одна с удовольствием и терпеливо позировала вам. Уголь и карандаш в ваших руках всякий раз поражали меня тем, что они двумя-тремя штрихами живо, почти с волшебной точностью воспроизводили контуры любого лица. Я на листах вашего альбома всегда получалась длинноногой и длиннорукой. И все равно, если эти листы вы бросали, я уносила их домой. До сих пор они хранятся у меня вместе с моими ученическими тетрадями и дневниками. — Глаша улыбнулась, видя, что Ивлев слушает ее с нескрываемым интересом. — Пейзажи, портреты, натюрморты — все, что вы в ту пору писали, было для меня полно прямо-таки неизъяснимой прелести… — Она смущенно взглянула на Ивлева.

— Нет, нет, — всполошился Ивлев, — я умоляю: говорите, говорите!

— А стихи Блока, которые вы читали, я выучивала наизусть. Когда вы спорили с Шемякиным, мне ужасно хотелось вступиться за вас. Но, бывало, стоило вам невзначай заговорить со мной, как я впадала в крайнюю застенчивость и на ваши вопросы отвечала только глупыми «да» и «нет». Мне казалось, вы не просто писали, а священнодействовали красками, карандашом. Почти все дни каникул я украдкой проводила подле вас, в мастерской. И как грустно становилось, когда вы уезжали в Петербург… Я продолжала бегать к вам в дом. Тут все напоминало вас. И Инна с каждым днем становилась мне милее. Ой, что же это я? — остановила себя Глаша. — Зачем же я все это выбалтываю? — Она закрыла руками лицо.

— Продолжайте, Глаша, продолжайте! — взмолился Ивлев. — Как непростительно, что я тогда ничего не замечал! В голову не приходило, что настанет день и девочка-подросток, подружка моей младшей сестры, войдет сюда уже совсем другим человеком.

— А знаете… — перебила Глаша и смущенно взглянула на Ивлева, — во мне опять ожил прежний подросток!.. Вероятно, потому, что я вас увидела опять в той же мастерской, за тем же мольбертом и в той же самой бархатной блузе, милой моему детству. И я, глядя на вас, ловлю себя на тех же чувствах, которые некогда владели мною. — Глаша снова умолкла и вдруг добавила: — Я никогда не забуду, что здесь, в мастерской, однажды, когда к вам пришел Шемякин, вы взяли его за плечо и повернули лицом ко мне. «Ваня, — сказали вы, — обрати внимание, какие ярко-синие глаза у этой девочки! Пиши хоть чистейшей берлинской лазурью». Тогда я впервые почувствовала ваш взгляд, долгий, проницательный, взгляд художника. Трудно передать, с какой силой забилось мое сердце. Мне показалось, что в моих глазах вы тотчас же прочтете все. Особенно я испугалась, когда в ваших зрачках на мгновение вспыхнуло нечто схожее с легким изумлением. И я, чтобы вы до конца не разглядели моей тайны, испуганно отбежала к окну. — Глаша рассмеялась.

Рассказ ее, внезапно открывший в Глаше давнего маленького друга, все еще звучал в ушах Ивлева. Расцвечивал по-новому, озарял не только далекое, казалось — невозвратимое, но и сегодняшнее! Словно незаметно, будто исподволь рождалось страстное желание сделать все, чтобы Глаша, эта прелестная девушка, и в нынешнюю смутную пору, среди всех потрясений, осталась его другом…

— Мне казалось, — негромко проговорил Ивлев, — что во мне все убито и никогда не оживет. Но вчера ночью, в Котляревском переулке, на одно мгновение почудилось, будто вы возвращаете меня… к весне…

Ивлев положил руки на Глашины плечи и, увидя ее лицо, озаренное внутренним светом, порывисто прижал ее к себе. Целуя ее, он чувствовал, что отныне нет ничего на свете дороже Глаши и синевы ее глаз…

Вдруг в мастерскую, не постучавшись, влетела Инна… Обожая брата и Глашу, давно желая видеть их полюбившими друг друга, но совершенно неготовая к тому, что может сейчас застигнуть их целующимися, она всплеснула руками… Они невольно отпрянули друг от друга. Инна, сдержав смешок, с разбегу остановилась у порога.

— Алексей, — сказала она, лукаво и снисходительно улыбаясь, — тебя к телефону.

Звонил Однойко.

— Алексей, — сказал он, — тебе известно, что полковник Ребдев еще десять дней тому назад пропил Выселки? Да, буквально пропил, в его штабном вагоне вино лилось рекой. Перепившийся штаб бездействовал, отряд спал. В станицу ворвался отряд Сорокина. Штабной поезд едва укатил. Вагоны были изрешечены очередями сорокинского пулемета. Только на разъезде Козырки удалось собрать остатки бегущих добровольцев. Покровский выехал к Ребдеву, но выправить положение не смог. Под нажимом Сорокина продолжали сдавать станицу за станицей. Сдали Кореновскую, Платнировскую, и сейчас в гостинице «Лондон» я был свидетелем следующего признания Покровского одному из офицеров: «Как, вы ночуете дома? Я уже неделю сплю по разным квартирам. Нас могут захватить врасплох!..» — Однойко сделал паузу. — Значит, если в город ворвутся большевики, то мы с тобой командующего и не сыщем. Недаром же атаман у дворца круглые сутки держит наготове для себя и жены коней под седлами и экипаж с чемоданами. Надо сегодня же тебе повидаться с генералом Эрдели! Через него нужно действовать на Филимонова и Покровского! Иначе Екатеринодар будет оставлен…

Медленно, с тяжелым сердцем Ивлев вернулся в мастерскую. Глаша задумчиво глядела в окно, чуть раздвинув тюль занавесок. Ивлев молча подошел к ней, взял за руку.

— Подождите, — вдруг сказала Глаша, — может статься, мы окажемся далеко друг от друга уже завтра…

На солнце набежала темная тучка. В мастерской стало сумрачно. За окнами зашумели ветви тополей. Над верхушками деревьев встревоженно закружились грачи.

* * *

После обеда вышли на улицу. Славным казался мир, сиявший мартовским солнцем. Широко голубело небо над городом. И хорошо было шагать по улице, залитой блеском мартовского солнечного дня.

Первая любовь! Не о ней ли сейчас пел ветер, овевавший разгоряченное лицо запахами оттаявшей земли? Сколько невзначай передумано о ней! И все-таки до сей поры она была почти неведома. И вдруг пришла и сделала голубой мартовский мир по- особенному светлым, по-весеннему обещающим.

Глаша спустилась с Ивлевым к Кубани, прошагала вдоль длинных дровяных складов, мимо узких окон, заделанных железными прутьями, оставшимися от старой екатеринодарской тюрьмы, затем — вдоль молчаливых служебных зданий речной пристани.

Постояли над Кубанью, поглядели на трубы кожевенных заводов, уже давно не дымившие. Наконец поднялись по улице Гоголя и направились к центру.

И прежде Глаша ценила прелесть прогулок по немощеным окраинным улицам. Но сегодня — в особенности: ведь рядом шагал Ивлев, и она все время могла видеть его — рыжеватую на солнце прядь волос, выбившуюся из-под фетровой шляпы, блеск его серых умных глаз, чуть щурившихся от лучистого солнца…

Вышли на Красную. Прошли всего один квартал. Но по тому, как суматошно скакали казаки к Екатерининскому скверу, как встревоженно перебрасывались отрывистыми вопросами офицеры при встрече друг с другом, Глаша поняла: в городе началось что-то не совсем обычное.

Солнце уже садилось, когда они пришли в городской сад и по крутой тропке взобрались на садовую горку, чуть-чуть позеленевшую с южной стороны.

С холма открывался широкий вид на мутную Кубань, слегка позолоченную косыми лучами заходившего солнца, на заречный лес, еще по-зимнему голый и насквозь просвечивающийся, на далекую городскую тюрьму, в стеклах окон которой из-за решеток поблескивали отсветы.

Сад своими дощатыми павильонами с наглухо закрытыми и заколоченными окнами, запертыми на большие замки дверьми наводил уныние…

Ивлев и Глаша немного постояли здесь молча и сошли с холма. Сели на скамью, стоявшую у подножия.

Весенние сумерки быстро синели. От земли потянуло прелью прошлогодней листвы. Лиловые тучки, расцвеченные последними желтыми отблесками закатного солнца, блаженно вытянулись в покойно-теплом небе. Ивлев обнял Глашу.

Вдруг до слуха докатились отдаленные орудийные удары. Алексей вздрогнул:

— Где-то идет бой!

— Ну и что ж?

— Но ведь это большевики нажимают. — Он устремил вдаль сосредоточенно-настороженный взгляд.

Глаша тоже прислушалась к далекому громыханию и сказала:

— А что, если завтра орудия загремят в самом Екатеринодаре?

Ивлев еще крепче привлек ее к себе.

Между потемневшими тучками, высоко над садом, робко замерцали первые вечерние звезды.

Глаша откинулась на спинку скамьи.

— Каким далеким казалось то время, когда я девочкой-гимназисткой собирала открытки киноартистов… Обожествляла Мозжухина, Максимова… Не сводила глаз в шестом классе гимназии с преподавателя словесности Ковалевского. А вот стоило сегодня поведать вам кое-что сокровенное из той поры, как едва не почувствовала себя опять девочкой-гимназисткой…

— Я очень, очень рад, что так случилось, — прошептал Ивлев, — иначе для меня целый клад остался бы за семью замками. Сейчас… О, если бы не таящийся в глубокой мгле грядущий день, я был бы самым счастливым человеком на свете. Но этот «грядущий день» может отнять все. И не только родной Екатеринодар, дом на Штабной, этот сад, эту скамью у садового холма, но и вас, Глаша, и все то, что мне открылось в вас… А так хочется хотя бы надышаться ароматом мартовской земли, всем тем, что окружает. Все это как сон. И я думаю, думаю: не сон ли то, что я сижу с вами?.. А может быть, я все еще одиноко шагаю по шпалам от Тимашевской к Медведовской?..

Глаша молчала.

— Да что я такое говорю? — встряхнулся Ивлев. — Ведь все это — и сад, и весенний вечер, и мирные тучки в небе, и вы, Глаша, — взаправду!! И вы, только вы можете принять мое сердце в свое! И нужно сделать все, чтобы вы стали на всю жизнь родной и единственной. И я должен верить, что все сегодняшнее — не минутный дар судьбы. Должен отогнать страх и опасения. И во что бы то ни стало удержать вас и то огромное счастье, что в вас… в вас одной! — Ивлев крепко прижал Глашу к своей груди…

А Глаша? Ее ничто не пугало. Она верила: Ивлев будет с ней и завтра, и послезавтра. Глядя на деревья, на темный холм, на мерцающие над ними звезды, она коснулась горячей щекой щеки Ивлева:

— Пусть бухают пушки… Их удары только прочнее сближают меня с тобою. «День грядущий» ничего не отнимет ни у тебя, ни у меня. Он будет нашим. Поверь, я не слабый, наивный подросток, какой была прежде. Когда понадобится тебе, мои силы станут твоими. Я не слепо гляжу в наш грядущий день. И он не должен оторвать тебя от первейшего дела твоей жизни!

Глаша, нечаянно перейдя на «ты», горячими руками обвила шею Ивлева. Он перестал слышать орудийные раскаты. Страх перед грядущим уступил желанию ответить порывистому Глашиному сердцу, и он самозабвенно стал целовать ее, как, казалось, не целовал еще никого…

* * *

Домой Ивлев пришел часу в одиннадцатом, совершенно опьяненный всем тем, что у него было с Глашей.

Хотелось скорей уйти в мастерскую, зажечь электричество и отдаться работе над портретом.

Дверь ему открыл Однойко.

— Где запропастился? Три часа с лишним тебя дожидался. Нам надо немедля идти к Эрдели!

— Утром пойдем.

— Поздно будет! Завтра рано поутру у атамана военный совет…

В прихожую вбежала Инна:

— Леша, Покровский прислал тебе офицерский китель, галифе, сапоги со шпорами и погоны поручика. Вот все на вешалке…

— К Эрдели можешь идти в штатском. Он не придирчив, — торопил Однойко, взяв Ивлева за локоть. — Пошли сейчас же, покуда генерал не лег спать… — И он почти силой вытащил Ивлева на улицу.

Эрдели, грек по происхождению, был генералом скобелевского типа. Несмотря на поздний час, он сразу принял пришедших и, узнав, с каким поручением прибыл в Екатеринодар Ивлев, обнял его и коснулся его щеки пышными, холеными усами.

— Молодчага! Молодчага! — рокотал генерал низким баритоном. — Рассказывайте: как там наши?

Тронутый его радушием, Ивлев кратко доложил суть дела и добавил:

— По моим расчетам, генерал Корнилов сегодня дрался уже под Кореновской. Под вечер отчетливо была слышна канонада. Судя по звуку и слышимости орудийных ударов, она происходила не далее сорока верст от Екатеринодара.

— Да, будучи в Динской, я тоже слышал канонаду в тылу большевиков, — вспомнил Эрдели. — И еще недоумевал: откуда она там? А это, значит, Лавр Георгиевич действовал. Отлично! — Генерал, довольный, расправил усы, чуть тронутые проседью.

— Но, ваше высокопревосходительство, — сказал Однойко, — мы опасаемся, как бы завтра полковник Покровский не настоял на выводе наших войск из Екатеринодара.

— Ну, нет! — браво проговорил генерал. — Мы теперь постоим за свое. Нельзя допускать и мысли, чтобы Алексеев и Корнилов пришли к Екатеринодару, занятому большевиками. — При этом он даже кому-то погрозил кулаком. На безымянном пальце сверкнуло обручальное кольцо.

— Так, значит, вы завтра на совете у атамана будете настаивать на обороне города до самого прихода генерала Корнилова? — спросил Ивлев.

— Ну конечно, господа! Не беспокойтесь. Я буду твердо стоять на своем. Можете идти отдыхать. — Эрдели пожал офицерам руки.

* * *

Возвратился к себе Ивлев с таким чувством, будто им выиграно сражение за Екатеринодар. Эрдели не просто генерал, а полный генерал от инфантерии. И поскольку ему теперь известно, что Корнилов находится в одном-двух переходах от Екатеринодара, он все сделает, чтобы удержать Филимонова и Покровского от бегства из города!

В доме все спали. Ивлев тихо прошел в мастерскую, где все дышало Глашей — и кресло, на котором она сидела, и гитара, и холст, натянутый на раму. С этого холста, стоявшего на мольберте, уже очень живо глядели глаза Глаши. Воображение дорисовывало ее лицо…

Ивлев сел перед мольбертом, и ему вспомнился весь солнечный день, проведенный с Глашей. Все в этом дне, необыкновенно большом и светлом, звучало волнующим открытием любви. И Ивлев, страстно желая, чтобы и последующие весенние дни были полны Глашей, с грустью и почти молитвенно шептал:

Целый день передо мною,

Молодая, золотая,

Ярким солнцем залитая,

Шла ты яркою стезею…

Глава шестнадцатая

39-я дивизия возвращалась с Турецкого фронта в полном боевом составе, сохранив все свое вооружение. Двигалась она эшелонами по железной дороге, уничтожая на своем пути контрреволюционные заслоны войскового атамана Терской области.

С помощью солдат этой дивизии большевики установили Советскую власть в Моздоке, Кизляре, на Минеральных Водах, в Пятигорске, Кисловодске и Ессентуках, а затем и во всех станицах Терской области.

Хорошо дисциплинированные и революционно настроенные полки солдат-фронтовиков имели в своих рядах немало коммунистов, и, возможно, именно поэтому дивизия, столкнувшись в районе станций Кавказской и Тихорецкой с офицерскими отрядами Покровского, сразу отбросила их к станицам Динской и Васюринской.

Появление регулярных солдатских частей на кавказском и тихорецком направлениях глубоко обеспокоило и атамана Филимонова, и все Кубанское правительство.

Одно дело было сражаться с плохо организованными, пестрыми по составу отрядами Сорокина и Золотарева, другое — с компактными полками отлично вооруженных солдат-фронтовиков, имеющих за плечами четырехлетний опыт войны. Уже первые схватки с ними нанесли немалый урон кубанским добровольцам. Это прежде всего увидел Покровский, и мысль, что дивизия может повернуть и пойти на Екатеринодар, привела его в полное смятение.

— Против этой дивизии мы не выстоим, — говорил он Филимонову. — Она сметет все наши отряды и с ходу войдет в город. Нам надо немедленно уйти за Кубань.

И Филимонов, втайне от генерала Эрдели, отдал распоряжение — потихоньку вывозить военное имущество за Кубань, в аул Тахтамукай, а потом утвердил приказ Покровского о немедленном оставлении города Екатеринодара.

…По Красной улице нестройной колонной быстро шагали гимназисты, вооруженные винтовками. Впереди колонны подпрыгивающей походкой шел высокий, узкоплечий, с побледневшим лицом преподаватель словесности Елизар Львович Ковалевский.

Глаша сразу узнала его и остановилась. В прошлом Ковалевский был любимым преподавателем. На уроках литературы он мастерски, как хороший актер, читал наизусть рассказы Чехова и Бунина. Казался очень умным, очень проницательным и настроенным романтически. С большой любовью рассказывал о декабристах. И на тебе — тоже взял винтовку! Что же это такое? Неужели и его одолел страх перед большевиками?

За колонной гимназистов с грохотом катились пароконные телеги, груженные ящиками с патронами, консервами, мешками со свежевыпеченным хлебом.

Сотня офицеров, в черных бурках, шапках, с ружьями, прошла рысью на высоких кавалерийских конях. За ней проследовала пешая колонна юнкеров.

Глаша остановилась на углу Штабной.

Почти все Красную из конца в конец заполнили военные повозки, походные кухни, орудия, которые тащили шестерки рослых лошадей.

«Уходят!» — поняла Глаша.

В самом деле, какие-то дамы, стоя на краю тротуара, прощально махали руками, платками вслед уходящим юнкерам и офицерам, а дворники и кухарки, собравшись у ворот двухэтажного углового дома, громко судачили:

— Видно, кадеты не выдержали: поднажали на них…

— Юнкера мажут салом пятки…

— Хай катятся к чертовой бабушке!

«Да, пусть катятся! — радовалась Глаша, но тут же вспомнила об Ивлеве и внутренне вся сжалась: — А вдруг и он с ними?.. Нет, Ивлев должен остаться!..»

Она решительно побежала по Штабной к дому Ивлевых.

С силой толкнула железную калитку и вбежала во двор. Алексей, по-видимому, ожидал ее: стоило ей притронуться к пуговке знакомого звонка, как дверь распахнулась.

— Слава богу, ты не опоздала!

На нем была военная гимнастерка с офицерскими погонами. Глаша испуганно отпрянула назад:

— Значит, все вчерашнее — неправда?! Ты собрался уйти с ними?..

Ивлев схватил ее за руку.

— Нет, нет, все вчерашнее — правда, но я прошу, я умоляю войти в мое положение! Выслушай меня… — Он силой потянул Глашу в дом.

В просторной мастерской, залитой солнцем, пахло красками, на прежнем месте стоял мольберт с незаконченным портретом. Все было так, как вчера, и даже палитра на табуретке сверкала разноцветными червями красок, недавно выдавленных из больших морщинистых тюбиков. Но теперь все это, вплоть до гитары, висевшей у окна, уже обрело скорбный, брошенный вид. Сам Ивлев был бледен, как-то вытянулся, глаза его запали, лихорадочно блестели.

— Я должен, должен!.. — бормотал он дрожащими губами.

Глаша положила руки на его плечи.

— Я сниму с тебя погоны… — тихо произнесла она.

Он отрицательно замотал головой.

— Я это сделаю для нашего будущего!

— Радость моя… — Ивлев начал торопливо целовать Глашины руки, оголившиеся меж перчатками и рукавами.

— Не уходи! Останься! — шептала Глаша. — Ведь ни один волосок не упадет с твоей головы… То же говорит и мой отец…

— Вы оба — и ты, и твой отец — не представляете, просто не представляете, что начнется здесь, как только филимоновцы покинут город.

— И все-таки смени военную гимнастерку на мирную блузу!..

— Милая, наивная! Тебе рисуется гражданская война по книгам, а уже завтра в Екатеринодаре не ты, не твой отец, даже не Сорокин и не красный главком Автономов будут властвовать, а — толпа, стихия!

— Нет, ты ошибаешься: жизнью будут управлять разумные люди, большевики.

— Глаша, милая Глаша! — Ивлев вплотную приблизился к ней. — Если я останусь, то завтра же, тут же, во дворе нашего дома, меня прикончат как бывшего корниловца…

— А суд, следствие? — заикнулась Глаша.

— Никаких судов, никаких разбирательств: все будут действовать по законам джунглей. Вообще междоусобица как кровавая мясорубка: никто никого не щадит. Вот в Лежанке наши офицеры расстреливали даже сдавшихся в плен.

— Ведь ты же вчера хотел, чтобы мы никогда не разлучались. А сейчас…

— И сейчас всего больше хочу этого! — Он привлек ее к себе.

— Так зачем же уходишь?!

Лицом, горящими глазами, порывисто вздымающейся грудью она с самоотверженной решимостью и нежностью прижалась к нему. Руки ее лихорадочно расстегивали ворот его гимнастерки. Потом она ухватилась за погоны, еще секунда, и они оказались бы оторванными. Нужно было сделать усилие, чтобы разжать ее пальцы. Он это сделал. Она, чтобы не разрыдаться, до крови прикусила губы и оттолкнулась от него обеими руками. Он потянулся к ней, чтобы не дать уйти. Но она вдруг вырвалась и, бросив короткое «Прощай!», стремительно убежала из комнаты…

* * *

Он слышал, как решительно простучали каблуки ее туфель по коридору, как открылась и захлопнулась дверь. Через секунду Глаша мелькнула во дворе и за прутьями железных ворот.

«Что я наделал?! Как остановить, вернуть ее?!.» Ивлев схватился за ручку дивана — это чтобы не ринуться назад за Глашей… Если он догонит ее, то может не уйти за Кубань, оказаться вне борьбы!..

Она сказала: «Прощай!» — значит, навсегда. Эта мысль точно подбросила Ивлева. Нет, лучше завтра умереть, нежели сегодня потерять Глашу! Он должен вернуть ее! Сильным толчком руки он распахнул окно на обе створки и выпрыгнул во двор.

— Гла-ша-а! — закричал он, выбежав за калитку.

Но на безлюдной улице никого не было.

Он помчался по Штабной в сторону Красной. Не провалилась же Глаша сквозь землю!.. Возможно, свернула на Посполитакинскую или Рашпилевскую?

Он добежал до угла Рашпилевской улицы. Мимо проскакал на вороной взмыленной лошади казак в бурке.

Рашпилевская была пустынна. Ивлев остановился.

«А может быть, она пошла к Кубани?» Он зашагал назад. Быстро дошел до монастырского подворья. Вдали мутно поблескивала Кубань. Глаши не было. Продолжать искать ее — значит отстать от добровольческих батальонов, обмануть Однойко, который, поди, уже давно ждет у гостиницы «Лондон».

Наконец пришла утешительная мысль, что, быть может, корниловцы, находящиеся где-то совсем близко, завтра-послезавтра соединятся с филимоновцами и вернут Екатеринодар. А вместе с ним — и Глашу!..

Ивлев побежал вверх по Штабной в сторону Красной.

Глава семнадцатая

До вечера было еще далеко, а город уже погрузился в нечто серое, мглистое. Тяжелые облака заволокли небо. Они, точно льдины, плыли с севера. Ветер вздымал с мостовых сор и пыль. Деревья гнулись долу. Сильный, смятенно-встревоженный шум ветра навевал жуть. Обыватели наглухо закрывали ставнями окна, запирали калитки и ворота.

Ивлев, не заходя домой (с родителями он простился до встречи с Глашей), направился в гостиницу «Лондон».

А вдруг с приходом красногвардейских отрядов Глаша и Леонид Иванович станут делить весь мир на своих и не своих и он, Ивлев, сделается для Глаши чужим?.. Эта мысль еще более обострила горечь.

Двадцать шесть лет, по сути дела, не знал он Глаши и жил не тужа. Почему же теперь все так убийственно без нее? Или в самом деле нет никого лучше и дороже Глаши?!..

У входа в гостиницу «Лондон» уже не стояли часовые, и только в вестибюле Ивлев наткнулся на толстого носатого армянина — владельца гостиницы.

— Значит, не совсэм ушли! — засуетился тот. — А что делать бэдному Карапету: три номера завалено револьвертами… — Двойной подбородок толстяка трясся, как студень. — Пожалуйста, забэрите… не оставляйте пистолетов. Нельзя оставлять…

В вестибюль вбежал Однойко:

— Черт знает что! Я уже больше часу жду тебя. Все давно ушли. Этак мы угодим как кур в ощип. Пошли скорей! Кони за углом…

И не успел армянин охнуть, как Однойко вывел Ивлева из вестибюля.

— Сегодня ночью кто-то кокнул сотника Терещенко у вокзала, — впопыхах рассказывал Однойко. — В атаманской конюшне осталась его кобылица. Вот я и прихватил ее для тебя. Отличная лошадь!

Кобылица стояла привязанная к трамвайному столбу рядом с серым конем Однойко. Она действительно оказалась отличной лошадью гнедой масти, с густой рыжей гривой.

— Ну, помчались! — Однойко вскочил на своего коня. — Филимонов уже давно за Кубанью.

— А мы куда? — с тоской спросил Ивлев.

— Тоже в аул Тахтамукай!

Трамваи перестали ходить. Все магазины закрылись. Публика исчезла с Красной, и только кое-где у ворот дворники, кухарки чего-то с нетерпением поджидали. Глядя на Ивлева и Однойко, ехавших рысью, они говорили:

— Видать, отставшие…

— Но мы будем не последними, — сказал Однойко. — Немало офицеров еще сегодня утром пошло в отпуск, и уже дома или в гостях они узнавали о приказе Покровского. Есть, вероятно, и такие, которые и по сию пору ничего не знают…

Ивлев, думая о Глаше, спросил:

— Когда же был отдан приказ об оставлении города?

— Сегодня в полдень. Поэтому для многих это полная неожиданность.

— Ну а что же Эрдели?

— Филимонов не послушал его и подписал приказ. Решено ждать Корнилова за Кубанью.

— Это же вопиющий идиотизм! — возмутился Ивлев. — Оставить город, богатый складами провианта, арсеналом, и бежать за Кубань… И это в ту пору, когда Корнилов идет сюда!

Однойко удрученно опустил голову.

— Когда мы восемнадцать дней тому назад оставляли Ростов, то у нас впереди был Екатеринодар. А теперь что? — Ивлев выругался. — Остолопы! Кретины!.. Сейчас и у кубанцев, и у корниловцев ничего, кроме цепи Кавказских гор… Совершенно непроходимой в зимнее время!

У Екатерининского сквера Ивлев и Однойко нагнали кавалерийскую колонну офицеров. Колонна, состоявшая примерно из двухсот всадников, шла почему-то в сторону Дубинки.

— Куда вы? — спросил Однойко у штабс-капитана, замыкавшего колонну.

— Присоединяйтесь, господа! Мы в Туапсе. Командует нами полковник Кузнецов.

— Значит, отряд кубанцев распадается на части, — констатировал Ивлев.

— Да, дела-а, — невесело согласился Однойко.

И повернул на новороссийскую дорогу, огибающую городской сад. Гнедая последовала за серым конем Однойко.

Городской сад сейчас, в сумерках, поражал убогостью зимней наготы. Вчера тут пахло апрелем. В спокойном небе блаженно лежали облака, легкие, почти прозрачные. А сегодня сильный ветер гудел меж осин, тополей, каштанов, раскачивая стволы и трепля голые ветки. Над садом, низко клубясь, ползли сизые холодные облака.

У моста через Кубань происходило столпотворение. Повозки разом по две, по три в ряд рвались вперед и на узком мосту застревали. Кони, подхлестываемые возницами, становились на дыбы. Ломались дышла, рвались постромки. Раздавалась лихая перебранка…

Глава восемнадцатая

В квартире Леонида Ивановича собрались члены екатеринодарского большевистского подполья.

Паша Руднякова, стоя у окна, говорила:

— Мешкать нельзя. Покровский, уходя за Кубань, выпустил из тюрьмы уголовников, они вот-вот пойдут шастать по городу. Я предлагаю организовать милицейские дружины.

— Товарищи, нельзя забывать о револьверах, оставленных в гостинице «Лондон», — сказал Прокофьев. — Кто-то сейчас должен отправиться туда…

Леонид Иванович, пожалуй, как никто здесь другой, понимал, что значит установить новую власть в большом городе…

— Надо немедленно занять оставленный Филимоновым атаманский дворец, повесить красный флаг и приступить к организации Советской власти! — после сосредоточенного раздумья сказал он.

— Правильно! — энергично поддержала его Руднякова. — Но, товарищи, нас в нашей организации сейчас очень мало. Ян Полуян в Армавире, Голиков — в Крымской, Асаульченко, Лиманский, Карякин и еще несколько товарищей взяты Покровским в качестве заложников…

— И все равно, — перебил Леонид Иванович, — мы обязаны организовать в городе строгий революционный порядок, не допустить никаких кровавых эксцессов! Иначе за Покровским и Филимоновым потянутся новые силы…

Слушая Леонида Ивановича, Глаша думала: «Если бы в самом деле удалось сразу установить в городе настоящий порядок, может быть, тогда и Ивлев вернулся бы…»

— Не надо забывать, — продолжал Леонид Иванович, — в город войдут большие отряды революционных матросов и солдат и вместе с ними отряды, состоящие из анархиствующих элементов, жаждущих предаться всесветному разгулу. Следовательно, мы обязаны как можно скорей установить живой контакт с командирами воинских частей, в частности — с командующим товарищем Автономовым, который находится сейчас со штабным поездом на станции Тихорецкой. Надо туда кого-нибудь послать.

— А кого? — спросил Прокофьев. — Мы все уже получили неотложные задания.

— Отправьте меня! — вдруг сказала Глаша. — Я хорошо знаю дорогу в эту станицу.

— Пешком туда среди ночи не добраться, — заметил Прокофьев.

— А я недурно езжу верхом, — сказала Глаша.

Леонид Иванович сдвинул брови, и высокий лоб его избороздили резкие извилистые морщины:

— Одной скакать по степи через места, только что оставленные отрядами Покровского, весьма рискованно!

— И все-таки это поручение мне по силам, — настаивала Глаша с горячностью, унаследованной от матери.

Лицо Леонида Ивановича приобрело скорбное выражение. Потерять дочь значило для него потерять все. «Но Мария Николаевна, — подумал он, — поступила бы сейчас точно так же». При воспоминании о покойной жене он стал еще более хмурым, бороздки скорбных морщин на его лбу углубились.

Глаша твердила:

— Моя мама, будь она сейчас здесь, непременно поскакала бы в Динскую!..

Прокофьев поднялся с кресла:

— Разрешите, я поеду!

— Нет, ты должен возглавить милицию, — возразил Леонид Иванович. И достал из ящика письменного стола серый конверт. — Вот письмо для Автономова. — Он протянул конверт Глаше. — Передай лично в его руки. Необходимо, чтоб он безотлагательно, завтра же, со своим штабом прибыл в Екатеринодар.

Глаша благодарно взглянула на отца.

— Возьми мой наган, — предложила Руднякова, — может, пригодится. И письмо спрячь подальше, ну хотя бы в шапочку.

Двери распахнулись, и в комнату вошел Яков Полуян, родной брат известного на Кубани большевика, сейчас возглавившего армавирских большевиков. Первой узнала пришедшего младшая его сестра Сима. Пучеглазая, маленькая, шустрая, радостно вскрикнув: «Яша!» — она мгновенно повисла у него на шее.

До сего дня он находился под арестом вместе с другими екатеринодарскими подпольщиками-большевиками, взятыми кубанскими властями в заложники. Известно было, что еще утром всех заложников угнали за Кубань… И вдруг он здесь!

Прокофьев, как бы не веря тому, что Яков Полуян действительно пожаловал на квартиру Первоцветов, подошел к нему и, взяв за плечи, повернул лицом к свету лампы.

— Каким чудом вырвался из рук Покровского?

— А вот слушайте… — Яков, счастливо блестя глазами и горячо пожимая всем руки, начал рассказывать: — Меня вывели из подвала, что под зданием на углу Красной и Гоголевской, с первой партией заложников. Конвой был слабенький. Очутившись на улице, я решил: была не была, шмыгнул в ворота хорошо мне знакомого сквозного двора. Казаки открыли стрельбу, но я уже был далеко за сараями и конюшнями постоялого двора…

— Ну, слава богу! — облегченно вздохнула Сима. — Имею четырех братьев и ни одного из них не хочу потерять!

— Молодец, Яков! — Прокофьев хлопнул его по плечу. — Ты еще раз доказал; что все братья Полуяны отважные ребята!

— Я вот для тебя на всякий случай отпечатала на машинке такую бумажку, — сказала Руднякова, подойдя к Глаше. — «Настоящий мандат выдан Глафире Леонидовне Первоцвет в том, что она действительно направляется Екатеринодарским городским комитетом большевиков для связи с войсками, находящимися под командованием товарища Автономова. Убедительно просим оказывать нашему товарищу всяческое содействие». — Прочитав бумажку вслух, Руднякова обернулась к Прокофьеву — Пойди посади Глашу на коня и подскажи, как лучше ехать… Ну, доброго тебе пути и счастья! — Она крепко, по- дружески пожала Глаше руку.

* * *

Никакими словами не передать того ликования, какое овладело Глашей, едва она оказалась верхом на рослом, настоящем кавалерийском коне. Наконец обрела она право на активное участие в деле и событиях, которые по своему существу здесь, на Кубани, завершают то великое, что в Октябре нашло свое историческое начало при свержении Временного правительства. Ведь с уходом Филимонова и Покровского за Кубань и с установлением в Екатеринодаре Советской власти в руках разгромленной русской контрреволюции не остается в стране ни одного города. А значит, недалек тот час, когда Корнилов со своим трехтысячным отрядом бесследно растает; значит, Ивлев, помыкавшись некоторое время с филимоновцами в черкесских аулах, вернется…

Сильный, крепкий конь, стуча подковами по булыжной мостовой, шел рысью, не сбавляя шага.

Было всего только семь вечера, но потому, что на опустевших городских улицах никто не показывался, чудилось, что уже поздняя ночь. В темноте над крышами и в деревьях шумел ветер. Особенно глухой, безмолвной и притаившейся в своих маленьких домишках и хатах казалась окраина города — Дубинка. Здесь даже и собаки не тявкали.

Зорко оглядываясь по сторонам, Глаша думала об Ивлеве, о прощании с ним, о друзьях, проводивших ее сейчас, об отце — и проникалась все более и более чувством внутренней окрыленности. Теперь она уже нисколько не сомневалась в том, что ее миссия вполне удастся. Если в городе не встретился ни один филимоновец, то и за городом их не окажется.

Миновав станицу Пашковскую, Глаша выехала в степь и сунула наган во внутренний карман меховой куртки.

* * *

В Пашковской, тонувшей во тьме ночи, мирно взлаивали собаки.

Вечернее небо очистилось от облаков, в его просторной высоте ярко замерцало множество звезд.

До Динской оставалось не более пяти верст.

Дорога свернула к темной железнодорожной сторожке. Лошадь, поднимаясь на насыпь переезда, пошла шагом.

— Стой! Кто идет?.. — вдруг раздался из-за сторожки резкий, отрывистый окрик. — Ни с места! Стрелять буду!

Глаша натянула поводья. Конь послушно остановился. Тотчас из-за железнодорожной насыпи поднялось несколько человек, щелкая затворами винтовок.

— Свои, свои! — звонким девичьим голосом отозвалась Глаша, разглядев, что они были без погон.

Рослые солдаты окружили ее, держа винтовки наперевес.

— Слазь! — Коренастый солдат схватил лошадь под уздцы.

Глаша проворно соскочила на землю.

— Откуда ты?

— Я курьер от большевиков-подпольщиков Екатеринодара.

— Документ есть какой? Кажи!

— Вот, пожалуйста!

— Ну-ка, Шиповник, посвети, — приказал коренастый. — Давай твою зажигалку.

Шиповник несколько раз чиркнул колесиком зажигалки. Маленькие искорки, летя от камешка, осветили носы, подбородки красногвардейцев.

— Не зажигается, хоть лусни! — выругался Шиповник. — Фитиль высох.

— Хватит тебе мигать. У тебя кажинный раз так, — рассердился коренастый. — Выкинь свою бензинку и веди дивчину до штабу.

— Садись, барышня, на коня! — приказал Шиповник, сунув зажигалку в шинель. — Только езжай шагом, а то стрельну без упреждения. Может, ты ударница из женского «батальона смерти».

* * *

На станции Динской Глашу провели в салон-вагон к начальнику штаба сорокинского отряда Александру Павловичу Невзорову.

Гололобый, рослый, плечистый, круглолицый, в черном пиджаке и белой сорочке, он заполнял собой почти все купе, освещенное высокой стеариновой свечой, стоявшей в бутылке на столике.

— Так вы, товарищ Первоцвет, утверждаете, что, едучи через весь город, не встретили ни одного офицера?

— Да, Филимонов и Покровский полностью покинули город.

— Так, так. — Невзоров явно взволнованно потер рукой выбритую до зеркального блеска голову. — И все-таки вам придется задержаться у нас, покуда разведка не привезет подтверждения.

— Мне надо немедленно к Автономову!

— Ничего, подождете. Я вас потом на паровозе отправлю… А сейчас идите в салон.

— Но медлить нельзя! — горячо протестовала Глаша.

— Мы люди военные и не можем верить на слово никому, — остановил ее Невзоров.

В вагоне было тепло, но Глаша сидела у окна, не снимая пальто. Несмотря на поздний час вечера, Невзоров все время принимал у себя в купе сотрудников штаба, ординарцев, посылал их куда-то с приказами, и они то и дело пробегали мимо.

Часу во втором ночи Невзоров вспомнил о Глаше и велел занять верхнюю полку в свободном купе.

— Утро вечера мудренее, — сказал он.

Глаша сбросила пальто и взобралась на полку.

Перебирая в памяти все события прошедшего дня, она крепко жмурила глаза. Перед ее мысленным взором возникал Ивлев с золотисто-соломенной прядью волос, свисавшей к темным бровям. Он стоял за мольбертом, и она видела, как из-под его кисти проступали контуры ее головы, плеч, рук…

Еще два-три сеанса, и, наверное, портрет был бы завершен. Ведь даже в эскизе, сделанном мастерской рукой Ивлева, на холсте ярко обозначилось нечто, лишь ей присущее: чистая синева глаз, своевольный взлет бровей, матовая смуглость лба, оттененная густыми темно-каштановыми волосами…

Глаша горестно вздохнула. Ей вспомнилось, с какой уверенностью Ивлев вдруг ловко «примазал» светло-желтую полированную коробку гитары, а потом обозначил золотистые нити гитарных струн, сверкающие на солнце, длинные пальцы, перебиравшие эти струны, подумала: «Да, конечно, он большой художник! И надо сделать все, чтобы он живым возвратился из-за Кубани!»

А в штабном поезде и ночью продолжалась напряженная жизнь. На улице раздавались отрывистые предостерегающие окрики часовых, стоявших у площадок вагона. В салоне о чем-то громко говорили.

Глаша натягивала на голову одеяло, но уснуть никак не могла. Только под утро чуть забылась. Однако очень скоро в купе приоткрыл дверь Невзоров.

— Паровоз подан, — сообщил он. — Одевайтесь и можете катить, товарищ Первоцвет, в Тихорецкую. Но прежде зайдите к Ивану Лукичу в салон.

Салон-вагон, куда вошла Глаша, оказался превращенным во что-то среднее между рабочим кабинетом и спальней. Здесь были кровать красного дерева с ажурными накидками на белых пышных подушках и покрывалом, мягкий кожаный диван. Полы вагона устилали ярко-красные текинские ковры. На окнах желтели шелковые шторы, из-за них чуть-чуть розовела ранняя зорька, широко разгоравшаяся над степью. Вдоль стен стояли тяжелые дубовые кресла. В простенках между окнами висели новые черкески разных цветов, кинжал и шашка в золотой оправе, белая папаха и черная шапка-кубанка. На столике с изогнутыми ножками, красуясь громадной разноцветной трубой, блестел граммофон ручкой и диском, обтянутым никелевым ободочком.

Посреди вагона, за письменным столом — тоже красного дерева — сидел плотный, коренастый, ладно скроенный смуглый человек в серой черкеске.

Когда Невзоров представил ему Глашу, он, держа руку на рукоятке кинжала и не поднимаясь из-за стола, исподлобья взглянул на вошедшую и коротко назвался:

— Сорокин!

И потом, глядя на Глашу тяжелыми глазами, глухо проговорил:

— Моя разведка подтвердила ваше сообщение. Филимоновцы ушли из Катеринодара. Это хвакт. Я сейчас прикажу отправить вас в Тихорецкую к товарищу Автономову. Передайте ему, что я с доблестными войсками своего фронта к восьми часам утра уже буду в Катеринодаре. Пущай туда приезжает ко мне.

— Иван Лукич, — обратился Невзоров к Сорокину, — я приготовил для Алексея Исидоровича небольшую оперативную сводку. Может, и вы подпишете ее?

— Хватит и одной твоей росписи! — Сорокин поднялся из-за стола и, взмахнув широким рукавом черкески, протянул Глаше руку. — Счастливого пути. До побачення в Катеринодаре!

Глава девятнадцатая

Штабной поезд Автономова, состоящий из синего салон- вагона, двух желтых классных и нескольких товарных вагонов, был принят на первый путь и остановился как раз напротив ярко освещенного главного входа в здание вокзала.

На полутемном перроне толпилась группа вооруженных солдат, впереди которой краснела фуражка дежурного по станции.

— Екатеринодар! — объявил политкомиссар Гуменный и, поправив ремень от казачьей шашки, соскользнувший с правого плеча, направился к выходу из вагона. За ним зашагал Автономов в сопровождении адъютантов Сироткина и Гриненко, дюжих молодцов, одетых так же, как и политкомиссар, в темные черкески.

Носатый, широкоплечий Макс Шнейдер тронул Глашу за локоть:

— Пошли, барышня!

Только усатый буфетчик Федя остался в салоне, залитом ослепительно белым электрическим светом.

От группы встречавших отделился и, печатая шаг, подошел к главкому пожилой матрос в бушлате, из-под которого белела полосатая тельняшка, туго облегавшая широкую грудь.

— Товарищи, — сказал он хрипловатым голосом, — командующий Сорокин дожидается вас в гостинице «Большая Московская».

— А ты кто таков будешь? — спросил Автономов, поздоровавшись с матросом за руку.

— Комендант вокзала!

За день, проведенный в штабном поезде, Глаша успела достаточно приглядеться к Автономову.

По происхождению донской казак, во время войны дослужившийся до чина есаула, он и в офицерском кителе, в ремнях, с маузером в деревянной кобуре не походил на завзятого вояку или, тем более, лихого донского казака.

Маленького роста, блондин, с жидкими мягкими, коротко остриженными светлыми волосами, гладко зачесанными на косой пробор, он говорил ровным тоненьким тенорком, при этом с мягкого, круглого, по-юношески безусого лица почти не сходила женственная улыбка. Эта улыбка и стекла очков в золотой оправе как бы поминутно напоминали, что Автономов — сын педагога, учился на юридическом факультете и, не случись войны, был бы сугубо штатским человеком.

Утром, когда Глаша спросила у Гуменного, как стал Автономов главкомом красных сил Кубани, словоохотливый Павел Степанович, видимо очень любивший Автономова, не без гордости ответил, что сам товарищ Антонов-Овсеенко, приметив в хорунжем революционно настроенного молодого человека, способного честно служить делу рабочего класса, вручил ему мандат на организацию частей Красной гвардии на Северном Кавказе. И вот, организовав в Тихорецкой штаб и военно-революционный комитет из рабочих и служащих железнодорожного узла, Алексей Исидорович в конечном счете оправдал доверие Антонова-Овсеенко. Возглавив красногвардейские отряды, он довольно успешно повел наступательные операции на Батайск и Екатеринодар.

Как только Глаша вручила Автономову письмо от Екатеринодарского комитета партии и сказала, что его прибытие в город считают там крайне необходимым, он тотчас же отдал приказ об отправлении поезда.

Не проявляя никакой спешки, главком почти на всех попутных станциях принимал людей из станиц, подробно инструктировал командиров отрядов; при этом светло-зеленые глаза его умно, проницательно и зорко поблескивали из-за стекол очков.

Проводив из вагона посторонних, он говорил:

— Теперь подадимся дальше!

И поезд пришел в Екатеринодар, когда наступили поздние сумерки.

— Ну, екатеринодарка, проводи нас пешком, — предложил Автономов, — посмотрим, что делается в городе.

— А как же моя лошадь? — забеспокоилась Глаша.

— Завтра возьмете, а пока пусть постоит с нашими, — успокоил ее Гуменный.

Небольшая свита главкома гуськом прошла через пустой вокзал и вышла на безлюдную привокзальную площадь, полуосвещенную редкой цепочкой фонарей.

Считанные часы отсутствовала Глаша в городе, но оттого, что прошедшие сутки наполнены были событиями значительными, принесли массу сильных впечатлений, вчерашний день казался уже далеким.

Теперь город походил на улей, в который влетел густой, шумный, ликующий рой. Это сходство усиливалось и посвистом, и гиком, и песнями, и музыкой шедших по его улицам красногвардейских отрядов.

Большинство солдат шагало шумными ватагами по тротуарам, неся винтовки кто под мышками, кто за спинами прикладами вверх.

Глаша обостренно зорко приглядывалась ко всему и чувствовала себя даже каким-то организующим началом, от которого будет зависеть общий строй новой жизни. Ей хотелось знать: куда и зачем бешеным галопом проскакали конные моряки с развевающимися по ветру ленточками бескозырок, почему на площади перед цирком братьев Ефимовых расположилась рота китайцев, одетых в стеганые ватные куртки, откуда взялся батальон латышей, идущий вверх по Екатерининской?

Компания подвыпивших солдат ловко выкатила из двора пивоваренного завода Ирзы громадную, сорокаведерную, бочку, поставила ее на попа и, выбив прикладами винтовок дно, принялась черпать котелками и пить бурно пенившееся пиво.

— Что будет, когда они перепьются? — Глаша подбежала к Автономову. — Нельзя ли прекратить разгром завода?

— Ну, пиво, куда ни шло, — сказал Гуменный, — а вот на Котляревской улице — водочный завод, и некоторые красногвардейцы устремляются туда, — обеспокоенно добавил он.

— Ладно, — решил Автономов, — прикажу Сорокину направить сюда бойцов. Пусть спустят пиво и водку в кюветы!

Приотставшую Глашу догнал долговязый Макс Шнейдер:

— Вы слышали, что он сказал? Как можно веселое зелье — и в ямы?

— Революционный порядок должен быть превыше всего! — не поддержала его Глаша.

— Ерунда! — отрезал Макс. — Бояться пьяной муры — это значит не видеть в полном развороте народно-революционной гулянки. Я, как международный коммунист из Америки, стою за кагал в большом масштабе. Без вальпургиевых и варфоломеевских ночек с музычкой и чечеткой на сто колен не развернешь революцию на всю катушку.

— Вы это всерьез? — Глаша остановилась. И, внимательно оглядев верзилу, подумала: «И это ближайший сподвижник Автономова?!»

— Чем веселее трам-тарарам, тем сподручнее трясти буржуазию! — объяснил Макс Шнейдер и тоже оглядел Глашу с ног до головы. — А у вас, елки-палки, фигурка нотная и глазки занозистые. Хотите, я вас сделаю козырной пупочкой и сегодня же для вашей красоты достану кое-что шикарное, пошитое по парижской моде?

— Послушайте! — возмутилась Глаша. — Я сейчас же скажу Алексею Исидоровичу, что вы не революционер, а, скорее, одесский апаш.

«Надо об этом типе рассказать отцу!» — решила она.

Красногвардейцы, шедшие по улице, были одеты по-разному — кто в серых шинелях и шапках, кто в полушубках, кто в длиннополых штатских пальто. Но почти все были опоясаны крест-накрест пулеметными лентами. У многих на поясах болтались ручные гранаты.

Среди красногвардейцев шныряло уже немало городских парней в кепках, кургузых пиджаках, с револьверами, засунутыми за пояса.

Все магазины были наглухо закрыты. Лица рабочих, балагуривших у ворот домов, были озорно-веселы.

На углу Бурсаковской, прямо на тротуаре, за киоском лежал труп бородатого толстяка в жилетке, расстегнувшейся на высоком косом брюхе.

— Буржуй! — на ходу определил Макс Шнейдер.

— Почем знать? — не поверил Гриненко, адъютант Автономова, рослый поджарый парень, с густым вьющимся чубом, свисавшим из-под шапки на белесые, слегка сросшиеся брови.

— А не видишь по комплекции?

— Кто ж его скосил?

— А надо бы на каждом углу положить по такой туше, — ерничал Шнейдер. — Тогда екатеринодарская публичка будет посговорчивей при изъятии ценностей.

На углу Красной, у широкой зеркальной двери гостиницы «Большая Московская», стояло несколько солдат, увешанных ручными гранатами. Видимо, они были предупреждены, так как при виде Автономова тотчас же почтительно расступились.

В большом ресторанном зале гремел духовой оркестр и шло шумное веселье. Меж раздвинутых столов, посредине зала под хлопанье ладошей лихо носился сам Сорокин. Он плясал «Наурскую», скрещивая то над головой, то перед собой, то меж ног кинжалы. Полы его черной черкески развевались, серебряные газыри сверкали, темный чуб густых волос то взлетал, то рассыпался по лбу, закрывая брови и глаза. От кинжалов, ударяемых один о другой, отскакивали искры.

В такт бешеным звукам музыки Сорокин ходил на носках остроносых легких кавказских сапог, отчаянно звеня кинжалами. Но, увидя Автономова и Гуменного, оборвал пляс, с маху воткнул кинжал в пол.

— Главкому ур-ра-а! — Он обернулся к оркестру. — Туш!

Все повскакали с мест, подняли над головами стаканы.

— Ура-а!

Оркестр грянул туш.

Глашу подхватил под руку гололобый Невзоров и усадил за главный стол, находившийся в самом центре зала.

— Решили отпраздновать взятие Екатеринодара, — сказал он, усевшись рядом. — Золотарев — напротив, в «Европейской гостинице», а мы — тут. Наш Иван Лукич повздорил с ним. Золотарев, представьте себе, — нагло стал утверждать, будто он первым вошел в город. А мы на целый час опередили золотаревских хлопцев. Но Золотарев успел захватить атаманский дворец и объявить себя начальником гарнизона города. Нам под свой штаб пришлось занять здание на углу Рашпилевской и Штабной, а под квартиру Сорокина — особняк Никифораки, тоже на Штабной. Отличный особняк в восточно-бухарском стиле. Обстановка в нем — шик-модерн! Одни ковры на стенах чего стоят! Все персидские да текинские.

— А что представляет собой товарищ Золотарев? — поинтересовалась Глаша.

— Федя Золотарев, я вам скажу, фартовый парень, — сказал Невзоров. — Он командовал отрядом из хлопцев, собранных на станции Кавказской. В отряд попало немало черноморских моряков, лихих и отчаянных. С ними он живет душа в душу. Золотарев на кавказском направлении крепко трепал полковника Лисевицкого. Но Иван Лукич терпеть не может наглости Золотарева. Хорошо, что вы с Автономовым пожаловали к нам, а не к нему. Дайте я налью вам бокал кахетинского. Иван Лукич так прижал содержателя ресторана, что у того нашлись и грузинские вина, и балыки, и коробки с паюсной икрой. Мы, конечно, за все щедро расплатимся. Банк армавирский и банк майкопский целиком достались штабу нашего отряда. Пейте, товарищ Первоцвет! Потом вас препроводим домой в сопровождении вооруженного эскорта. Вот закусите зернистой икоркой!

Глаша немного отпила из высокого хрустального бокала и принялась за икру. Невзоров тоже выпил и пьяно заблестел глазами.

— Иван Лукич — натура удалая. Любит широко, от всего сердца, повеселиться. И хотя по образованию всего-навсего военный фельдшер, но в нем живет драгоценный дар врожденного народного вожака.

Глаша внимательно слушала Невзорова и, пожалуй, с тревогой приглядывалась к буйно-веселому обществу, в которое попала.

В конце концов лица, раскрасневшиеся от вина и водки, речи пирующих, пляска, крики стали казаться чем-то давно знакомым и даже как будто привычным.

Она вспомнила об Ивлеве и подумала: «Ну разве сможет он противостоять всем этим озорным, удалым русским богатырям, от пляса которых пол ходит ходуном и люстры дрожат хрустальными подвесками?»

— Иван Лукич, — восторженно продолжал Невзоров, — может верховодить. Бывало, на станции Тихорецкой бойцы поднимут бузу, замитингуют и уж готовы проткнуть штыками всех командиров, а выйдет на перрон Иван Лукич, свистнет, гикнет, и браточки, глядь, и присмирели, все с ним. Правда, на руку он скор. Может вмиг изрубить… Вот к экзотическим девкам слабость имеет. Однако мы недавно окрутили его с младшей сестрой Автономова — Катюшей…

Глаше было интересно слушать откровенный рассказ подвыпившего Невзорова, узнать как можно больше о командирах отрядов, вошедших в Екатеринодар.

К столу подошел Макс Шнейдер, держа в обеих ручищах по бокалу шипучего.

— Ну, цыпочка, рванем с тобой шампанеи!

— Ты что, хочешь, чтоб я кликнул сюда Ивана Лукича? — тихо спросил Невзоров, намереваясь подняться из-за стола.

— Пардон, Александр Павлович! — Шнейдер попятился. — Откуда я знал, что ты абонировал себе мадмазель?

— Сядь на место! — презрительно бросил Невзоров и отвернулся.

— Не понимаю, — сказала Глаша, — зачем Автономов держит возле себя этого типа?

— Своеобразное чудачество. — Невзоров ухмыльнулся. — Автономову, должно быть, нравится необычность Макса.

К Невзорову быстро подошел Гуменный:

— Александр Павлович, надо пойти в «Европейскую гостиницу» и договориться о делах с Золотаревым.

Невзоров поднялся:

— Пошли.

— Разрешите, и я с вами! — обратилась Глаша к Гуменному.

— Вы, я вижу, весьма дотошный товарищ! — лукаво заметил Гуменный. — Ладно, пойдемте…

В просторном зале ресторана «Европейской гостиницы» было еще шумнее, чем в «Большой Московской». Здесь тоже играли два оркестра и шел безудержный пляс. На столах, сдвинутых вместе, торчали батареи винных бутылок. Среди веселящихся было уже немало таких, которые едва держались на ногах.

Золотарев — высокий, стройный брюнет, обтянутый плотным сукном малиновой черкески, с большим алым шелковым бантом, пышно завязанным на груди, — стоял среди ближайших сподвижников и, размахивая руками, дирижировал:

Вниз по матушке, по Вол-ге!..

Увидя Гуменного и Невзорова, Золотарев, перекрывая шум и гам, царившие вокруг, велел освободить для них место подле себя. И вскоре за центральным столом образовался достаточный простор для того, чтобы Гуменный, Невзоров и Глаша сели.

— Дюжину «Абрау-Дюрсо»! — Золотарев захлопал в ладоши.

— Товарищ Первоцвет, привыкайте. То ли еще будет! Народ у нас удалой! — Невзоров, ухмыльнувшись, брезгливо отодвинул на середину стола грязную посуду.

— Но тут уж совсем дикая пьянка! — вырвалось у Глаши.

Невзоров только улыбнулся.

— Федя, сядь! — пригласил Гуменный Золотарева. — Дело до тебя есть.

— Сегодня главное дело — пей и веселись!

— Просьба к тебе — как начальнику гарнизона — от командующего, — сказал Гуменный.

— А чего он сам сюда не пришел?

— Занят он, Федя!

— Мне известно, чем занят, — фыркнул Золотарев и вдруг ударил себя в грудь. — Я первым вошел в Екатеринодар! Значит, меня надо перво-наперво уважить визитом, а не Сорокина. Ну, ляд с ним! Мы и сами с усами. Ты, Павлуша, приходи завтра ко мне в атаманский дворец. Там я расположился со штабом гарнизона.

— Ну, товарищ начальник гарнизона, — перебил Гуменный, — отправь немедля надежных стрелков на водочный и пивной заводы. Есть приказ выпустить в кюветы водку и спирт.

Золотарев дико округлил черные, как у цыгана, глаза.

— Это чтоб я собственными руками народное веселие, весь наш кураж прикончил?!

— Но нельзя допустить в городе пьяной вакханалии…

Не слушая Гуменного, Золотарев мотал головой.

— Да разве мы этим угодим нашим революционным браточкам?! Разве они позволят сничтожить варварским путем самое что ни на есть дорогое наше достояние?..

— Товарищ Золотарев, не впадай в демагогию, а безоговорочно выполни приказ! — решительно потребовал Гуменный.

— И не говори! — Золотарев вскочил с места. — Пущай лучше снимут голову, ежели я такое выполню. Да шо мы будем сами делать в Екатеринодаре без куражу? А революционный народ шо мне скажет? Почитай, почти всю зиму на позициях дрогли на ветру, по грязи кубанских степей животами елозили, окопных вшей вскармливали. Нет, пущай за все эти труды мои бойцы хоть гульнут всласть!

— Постой, постой! — Гуменный дергал за рукав Золотарева, впавшего в пьяно-бредовый экстаз. — Довольно выкобениваться!

— Это я выкобениваюсь?! — Золотарев дико сверкнул цыганскими очами и ринулся к оркестру. — Ша-а! Друзья-товарищи- корешки! — закричал он и, выхватив из рук барабанщика его колотилки, отчаянно застучал по медным литаврам.

Мало-помалу все в зале затихло.

— Я начальник гарнизона города Екатеринодара. — Золотарев ткнул себя пальцем в грудь. — Я спрашиваю вас, мои верные дружки, можно ли водку и вино в канализацию? Как это русскому человеку лишиться веселящих сердце напитков? — Он сделал паузу, победно оглядел зал и завопил — Не-ет! Нынче слухов нету-ти! Дураки поженились. Товарищи-корешки, отдаю приказ: открыть в городе все питейные заведения, и пущай бойцы пьют, сколько им душа позволит. Пущай три дня веселье идет во всем гарнизонном масштабе! Будем пить и будем международную гидру капитализма за жабры брать!.. — Золотарев так ударил в подвернувшийся барабан, что кожа на том с треском лопнула.

— Федя-а! Федя-а! — заревели дружки Золотарева, подняли его на руки и принялись дружно подбрасывать к лепному потолку.

— Пойдемте отсюда! — Невзоров поднялся и взял Глашу под руку.

Встал и Гуменный.

* * *

Красная улица в десятом часу вечера оказалась полной народу. Двигались в ту и в другую сторону пешие и конные войска, грохотали колеса пушек и телег, походных кухонь и санитарных колымаг. Множество горожан толпилось на тротуарах, а женщины ходили под руку с солдатами и моряками. Всюду раздавались веселые вспышки девичьего смеха.

— Сходим в атаманский дворец? — предложил Гуменный. — Посмотрим, что там? Как устроился Золотарев — начальник гарнизона?

— Успеем, Павлуша! Идем еще повеселимся в нашей компании. — Невзоров взял Гуменного за широкий рукав черкески.

— Нет, схожу, — твердо решил Гуменный. — Говорят, Золотарев набил подвал арестованными буржуями. Надо взглянуть хоть на списки. Может, кто из Кубанской рады попался?

— Я с вами пойду! — заявила Глаша.

— Ну, вам туда не стоило бы. Впрочем, ежели хотите иметь полное представление о Золотареве, то идемте.

— Да! — подтвердила Глаша и, простившись с Невзоровым, пошла за Гуменным, к которому присоединился Гриненко.

За Екатерининским сквером ярко светились все окна атаманского дворца, а в самом сквере было темно, у памятника Екатерине две девицы звонкими голосами вызывающе-задорно выводили:

Все гово-рят, что ветрена быва-аю…

Что не могу надолго я лю-бить!

Так от-чего ж других я за-бы-ва-аю,

Но не могу, я не могу те-бя забыть?!

В другом конце сквера кто-то весело наяривал на гармони.

На скамье при входе в сквер Глаша разглядела прислугу Ивлевых Ефросинью. В белом пушистом платке, съехавшем на затылок, Ефросинья отбивалась от лапаний усатого матроса, приговаривая, явно довольная:

— Ух и охальники вы, флотские! Спасу нету!

Списка арестованных у коменданта дворца не оказалось, и Гуменный приказал проводить его в подвал.

Скуластый красногвардеец в серой, заломленной назад солдатской шапке, держа над головой фонарь «летучая мышь», повел Гуменного, Гриненко и Глашу в подвальное помещение по щербатым цементным ступенькам узкой сырой лестницы.

В углу первого отсека подвала едва мерцала керосиновая коптилка, прикрепленная к кирпичной стене, выбеленной известью.

Арестованные сидели на пустых ящиках, каких-то старых скамьях и просто на корточках.

Щуря глаза от яркого фонаря, они поднимались с мест, а несуразные черные тени торопливо передвигались по кирпичным стенам, прыгали и пугливо съеживались.

— Ну, господа капиталисты! — Комендант взмахнул фонарем и, видимо для вящей убедительности, звонко цыкнул сквозь зубы. — Жи-во стройся!

Глаша пристально всматривалась в лица арестованных.

Вот они, именитые отцы города, купцы первой гильдии, важные чиновники — воротилы прежней жизни!

Под арестом они всего лишь несколько часов, а физиономии уже осунулись, двойные подбородки обросли щетиной.

Сейчас, когда они, строясь в шеренгу, толкались, испуганно втягивали голову в плечи и, точно желая уменьшиться в росте, сутулились, трудно было представить их надменно восседающими в креслах городской думы, в театральных ложах и в автомобилях заграничных марок.

Куда вдруг делись гордая осанка, высокомерие и привычка держаться с апломбом?

Революционеров держали годами за тюремными решетками, но в их лицах, часто совсем белых, даже позеленевших, в глубоко запавших глазах почти всегда было столько внутренней гордости и высокого человеческого достоинства! И не они, а жандармы и тюремщики трепетали перед ними…

А эти толстосумы, превратившись в ничтожные тени вчерашнего дня, не сводя глаз с Гуменного, дрожат как в лихорадке.

Как жаль, что, защищая покой таких вот, погибла Миля Морецкая! Как досадно и больно, что Ивлев, сам того не понимая, будет сражаться за них же!

Не зная, кто такой Гуменный, какими полномочиями он облечен, арестованные, перебивая друг дружку, говорили:

— Бога ради, красный комиссар, не погубите!.. Будьте милостивы, отпустите!..

— Клянусь всем святым, никакой вины не ведаю за собой!..

— Я тоже взят неизвестно за что!

— У меня дома и детишки малолетние, и жена хворает…

— Я никогда не занимался никакой политикой! Я всего- навсего владелец паровой мельницы!..

— Пожалуйста, не все разом! — пытался урезонить их Гуменный. — Говорите по очереди.

Но они не слушали:

— У меня ревматизм! Одна ночь в подвале погубит!..

— Я страдаю туберкулезом… — тянул толстяк.

— Разберитесь, за что посадили меня!..

— Ладно, ладно, разберемся, — отмахивался Гуменный от наседавших. — Потерпите немного!

Глаша не испытывала по отношению к арестованным ничего, кроме чувства гадливого презрения.

Ведь ее мать была женщиной, была матерью, но, как рассказывают, даже закованная в цепи, увозимая на каторгу, на ходу поезда, мчащегося по Сибири, через безлюдную тайгу, будучи смертельно раненной в грудь, не молила о пощаде… А эти! Скажи: целуйте Гуменному сапоги, и они без стеснения начнут лизать их… Как же дорога аршинникам, самоварникам собственная шкура… Пусть же Золотарев даст им жару!

— А вы, Постолов, почему попали сюда? — Гуменный вдруг остановился перед человеком в пенсне и в форменной учительской тужурке, поблескивавшей двумя рядами медных пуговиц.

— Я, Павел Степанович, за то, что, будучи директором Пашковской гимназии, не удержал старшеклассников от вступления в отряды Покровского, — вразумительно ответил Постолов.

— Значит, вы плохо воспитывали молодежь, — укоризненно заметил Гуменный.

— По-видимому, — сокрушенно согласился директор гимназии.

— Ну, ладно, если другой вины нет, я освобожу вас как своего бывшего педагога.

— Спасибо! Спасибо! — сказал Постолов.

— Сын мой! — обратился к Гуменному рыжебородый, кудлатый священник. — А за что меня, представителя православной церкви, опустили в подвал?

— А, отец Петр! — вмиг опознал Гуменный священника Троицкой церкви Рудкевича. — А вас, должно быть, за то, что вы слишком хорошо воспитали двух своих сыновей для «Союза русского народа». Отличные получились черносотенцы.

— Они заблудшие овцы, и не меня за них казнить. Их самих перст божий наказует.

— На следствии, батюшка, расскажете, где они, эти ваши черносотенные чада, — бросил Гуменный.

— Я юрист Асеев, — представился господин в круглом котелке. — И как юрист не вижу никаких оснований для содержания меня под арестом. Являясь адвокатом, я не раз защищал на суде революционеров.

— Филимонов тоже защищал, однако это не помешало ему стать во главе кубанской контрреволюции, — ответил Гуменный и направился к выходу.

Глава двадцатая

Косой дождь часто смешивался со снегом, который то белой пеленой покрывал поля и косогоры, то при первом появлении солнца быстро превращался в серую, зыбкую кашицу.

Шапки, бурки, башлыки, френчи, штаны за время коротких дневок не успевали просыхать, и люди постоянно дрогли. А Покровский, избегая серьезных столкновений с красногвардейцами, все десять дней безо всякой нужды метался в треугольнике между адыгейскими аулами Тахтамукой и Шенджий и станицей Пензенской.

Наконец со всеми пушками, конницей, обозными повозками двинулись к хутору Кухаренко, с трудом преодолевая непролазную грязь извилистой дороги.

— Почему трехтысячный отряд Корнилова, — недоумевал Ивлев, — выйдя из Ростова, наносил противнику удар за ударом, а пятитысячный — Покровского, покинув Екатеринодар, только и знает, что бегает?

Офицеры мрачно отмалчивались. Лишь неунывающий Однойко с веселой усмешкой на простодушном лице откликнулся:

— Где ноги думают, там голова ходит!

Нередко в каком-либо ауле на постое, изнывая от тоски по Глаше и напрасно дожидаясь каких-либо вестей о Корнилове, Ивлев сам себя спрашивал: ради чего судьба забросила его в это глухое, неизвестное цивилизованному миру черкесское селение? Когда ж получит он право вернуться на прямые улицы родного Екатеринодара, где не будет убийственной тоски и неопределенности?

— Сейчас железная калитка в родной двор гораздо дороже триумфальной арки Константина, — признавался Ивлев сидящему подле него Однойко. — Я теперь так страстно хочу войти в эту калитку, что начинаю верить: ее не только нет, но и никогда не будет. Она как будто истаяла в безвозвратной старой жизни…

А о Глаше он не мог думать, не казня себя. Почему дал ей убежать, не сказал главного?

Отряд с уходом из Екатеринодара, лишившись телефонной и телеграфной связи с внешним миром, не получал извне никаких достоверных сведений. Одни черкесы, по древнему обычаю, передавая из аула в аул новости, в последние дни твердили: «Генераль Корниль идет». Позавчера в полдень прискакал на тощей пегой лошаденке без седла кривоносый старик черкес и передал послание Филимонову от екатеринодарских комиссаров. Из его рассказа выяснилось, что это послание в аул Шенджий доставил Гуменный. Действительно, на обратной стороне бумаги было рукой Гуменного написано и его личное обращение к атаману: «Довольно лить братскую кровь! Высылайте делегацию для мирных переговоров».

Атаман собрал членов правительства и прочитал вслух комиссарское предложение.

Полковник Успенский, бравый русоволосый кубанский казак, сам слышавший под Екатеринодаром гул пушечной пальбы и уже пославший группу своих офицеров установить связь с Корниловым, поднялся со скамьи:

— Никаких мирных переговоров с большевиками не должно быть! Я верю черкесам: Корнилов идет! Жаль, что Корнилов не отвечает на позывные нашей радиостанции.

— Но топтание на месте всей нашей армии, — уклончиво отозвался густо заросший бакенбардами и бородой Быч, — лишено смысла. Оно сдвинуло стрелку весов общего настроения духа к упадку. В наших рядах началось разложение. Установлено, что даже одна из лучших частей кубанской конницы, оставленная для заслона на екатеринодарском железнодорожном мосту, покинула без позволения командования свои позиции и ушла за группой полковника Кузнецова в неизвестном направлении. Куда уж хуже!..

— А следовательно, — Успенский перебил склонного к многословию Быча, — мы должны предложить Покровскому обратный марш к нашей кубанской столице, чтобы немедля объединиться с Корниловым для ее освобождения.

После короткой полемики правительство решило на послание екатеринодарских комиссаров не отвечать, а Покровскому предложили двинуть войска к станице Пашковской.

Первыми вышли несколько рот пехоты. Сделав по грязным проселочным дорогам большой круг, глухой ночью они у Пашковской переправились на правый берег. К утру завязался бой. Под нажимом большевистских частей, прибывших из Екатеринодара, малочисленный отряд пехотинцев вынужден был возвратиться за Кубань, оставив на берегу несколько десятков убитых офицеров и юнкеров.

* * *

Ивлев с Однойко находились в конном полку генерала Эрдели. Гнедая из-за бессмысленных частых переходов сильно отощала и теперь едва вытаскивала ноги из вязкой грязи.

Полк вытянулся длинной колонной. Бренча саблями и стременами, офицеры ехали по три в ряд. Под копытами звучно чавкала грязь. Брюха коней были грязны и мокры. Колеи дороги, блестя водой, терялись в жиже растоптанного снега. Повозки, санитарные двуколки, орудия часто безнадежно застревали в низинках и оврагах. Лошади, выбившись из сил, останавливались. Пехота, заправив полы шинелей за пояса, брела по сплошной грязи.

Покровский умудрялся почти не показываться на глаза отряду. Многие утверждали, будто в его экипажах и штабных повозках — главным образом ящики с бутылками вина. А мешки картофеля, муки, крупы, даже сахара, шинели, белье, упряжь несколько дней назад, чтобы облегчить обоз, были по приказу Покровского выброшены под аулом Гатлукай.

Глава двадцать первая

Переходя из аула в аул, из станицы в станицу, армия кубанских добровольцев обычно совершала дневные переходы в следующем порядке: впереди шли покровцы и галаевцы, а за ними следовал небольшой отряд полковника Улагая. Это были угрюмые казаки с серьезными, суровыми лицами, дышавшими мрачной азиатской отвагой. Сам Сергей Улагай — черкес по происхождению, по матери православный, высокий брюнет со спокойно-холодным взглядом небольших карих глаз — производил впечатление нелюдимого, сурового и строгого человека. На груди его поблескивал Георгиевский крест.

Было известно, что Улагай, будучи страстным спортсменом и знатоком лошадей, принимал участие в московских и пятигорских скачках. И сейчас он держался на караковой кобылице необыкновенно легко и прямо. Казаки его отряда не чаяли в нем души и шли за ним в огонь и воду.

Однажды Покровский узнал, что Улагай всюду поносит его за то, что Екатеринодар был оставлен, — и потребовал от Быча и Филимонова вынести Улагаю как организатору «заговора против командования» смертный приговор. Но улагаевцы не дали взять своего вожака.

— Мы не выдадим его ни богу, ни черту! — закричали они, окружив конвой, прискакавший за Улагаем. — Катитесь вы отседа к чертовой бабушке, покуда мы вас не искромсали как капусту!

Перепуганный конвой стремглав ускакал, и Покровский больше не заикался об Улагае, поняв, что казаки-улагаевцы не выдадут его ни живым, ни мертвым.

За улагаевцами шла колонна самого большого и сильного отряда полковника Лисевицкого, с артиллерией, пулеметами и даже походной радиостанцией. На лафетах пушек и в телегах сидели только офицеры. Затем следовал полк черкесов. Впереди этого полка гарцевал на великолепном «Компасе» Султан-Гирей, рядом с ним на гнедой лошаденке рысил седобородый мулла в шапке с зеленой повязкой, украшенной полумесяцем. Замыкал походный порядок отряд гимназистов во главе с полковником Куликом и его помощником капитаном Ковалевским.

На подводах везли раненых по четыре — по пять человек в каждой.

Все члены рады и правительства во главе с атаманом были в бурках и кавказских папахах.

— Парламент на конях! — злословили офицеры.

Обоз был длинным. В собственных экипажах ехали городской голова с председателем городской думы, члены Учредительного собрания, редактор газеты «Кубанский край» Рындин. Словно в утешение краевым деятелям, впереди них конвой пашковских казаков гнал группу большевиков-заложников.

В черкесском полку раздавались звуки зурны. А юнкера тянули «Журавля» и пели:

Белый крестик на груди,

Сам Покровский впереди…

Иногда хором запевал и «парламент на лошадях»:

Як во лузи та при берези Червона калина…

* * *

Отяжелевшие, набухшие от сырости тучи, темнея и лиловея, совсем низко ползли над холмистыми полями.

Обочь дороги сквозь снег уже пробилась и зеленела трава.

Мокрые от дождя лица угрюмо, сумрачно глядели из-под шапок, башлыков и козырьков фуражек.

Впереди показался хутор Кухаренко, широко разбросавшийся на пологих буграх. Дождь усилился.

Вдруг из-за тучи что-то ослепительно сверкнуло и жгуче просвистело в воздухе.

За первым снарядом полетели второй и третий.

Генерал Эрдели приказал офицерской сотне обойти хутор справа.

Тотчас же в стороне, куда поскакали конники, отчетливо застрекотал пулемет. Несколько всадников и коней, сраженные пулями, свалились. Сотня повернула назад.

— Стой! Стой! — послышалась позади команда.

Офицеры скопились в небольшой ложбине.

Наискось по косогору потянулись цепочками юнкера, гимназисты и кадеты.

Навстречу им из-за кустов порыжевшего за зиму дубняка поднялись цепи красногвардейцев.

Часто захлопали орудия.

Генерал Эрдели, не слезая с коня, в черной бурке, серой папахе, внимательно наблюдал за боем. Ему ясно было, что здесь, у хутора Кухаренко, большевики решили покончить с отрядом Покровского и собрали довольно значительные силы. Их орудия били шрапнелью.

— Вот и доходились без дела взад и вперед, покуда не попали в капкан, — сетовал Однойко, жадно затягиваясь дымом махорки, которую завернул в козью ножку.

Ивлев берег в портсигаре две папиросы и сейчас, видя, как снаряды, достигая лощины, поражают осколками и картечью лошадей и офицеров, одну папиросу закурил.

Гимназисты, юнкера, кадеты, избегая штыковой атаки, начали отступать.

— Силы наши тают! — проронил Олсуфьев. — Отряд попал впросак.

— Дылев! — закричал Однойко офицеру, проезжавшему мимо ложбины на донской крупной игреневой лошади. — Ты, как ординарец Покровского, может, скажешь, что он думает?

Рослый, широкоплечий Дылев, переведя лошадь на шаг, ответил:

— Перед боем Покровский был пьян в дымину и завалился спать в шалаше. Вместо него командует сейчас полковник Тунненберг…

Генерал Эрдели подскакал к экипажу атамана.

— А вы знаете, господин полковник, — обратился он к Филимонову, — что Покровский в случае неудачи намерен с небольшой группой, человек в шестнадцать, пробиться в горы?

— Я прикажу сейчас выгнать всех из обоза, — вдруг решил атаман. — Все, кто способен держать оружие, пойдут в бой. Иначе нам здесь крышка.

Вскоре действительно из обозов к хутору стали подходить нестройные группки людей. В цепях оказались даже некоторые члены правительства. Пропуская пехоту вперед, Эрдели приказал коннице подняться в гору, под прикрытие своих батарей. Ивлев сел на лошадь и, обогнав товарищей, одним из первых оказался на увале. Всюду валялись убитые, корчились раненые.

Красногвардейские пули остро и пронзительно пели. Вдали юнкера сошлись с красногвардейцами врукопашную. Над головами вздымались приклады. Обе стороны дрались отчаянно.

Ивлев чувствовал, как все напряглось в нем. Ему было понятно, что наступил критический момент сражения. Если сейчас противник не будет сломлен, сила порыва иссякнет. Тогда добра не жди. И как только впереди раздалось нестройное «ура» и конная полусотня полковника Косинова ринулась в атаку, он послал вперед свою Гнедую.

Конница пошла общей лавой. Офицеры остервенело хлестали коней. Ивлев тоже пустил Гнедую во весь мах. Но красногвардейцы, сомкнув ряды, ощетинились штыками. От их метких выстрелов офицеры один за другим валились с коней. Еще минута, и конная атака захлебнулась бы. Но тут вдоль передней цепи красногвардейцев вихрем проскакал на взмыленной лошади черкес, крича:

— Корниль пришел! Корниль пришел!

Офицеры вновь дружно ринулись вперед. Их «ура» превратилось в дикое и воющее «а-а-а», потом в какое-то страдальческое и жалобное и, наконец, выросло в победное — «Ура-а!».

Красногвардейцы, видя, что к противнику неожиданно подошло подкрепление, дрогнули.

Ивлев вырвал из ножен шашку.

На германском фронте он ходил в атаку с пехотой, теперь же впервые участвовал в атаке кавалерии. И им овладело что-то безумное, неистовое. И он, как все, исступленно закричал, и его Гнедая пронзительно заржала. Рука Ивлева судорожно сжала рукоять шашки. Перед ним вырос веснушчатый красногвардеец с ручной гранатой, высоко занесенной над головой. Еще мгновение — и граната полетела бы в него. Но на красногвардейца налетел Однойко и конем сбил его. Молоденький казачий офицер в алом башлыке, наклонившись, ловко на скаку разрубил острым концом шашки спину упавшего.

Красногвардейцы побежали, путаясь ногами в мокрых, затрепанных полах длинных серых шинелей.

Офицеры нагоняли и рубили их сплеча.

У крайнего двора Гнедая с разбега уперлась грудью в высокий камышовый плетень и остановилась. Под плетнем лежал убитый.

Русоволосая голова без шапки алела от крови. А голубые глаза, которые нередко встречаются у русских из северных областей, еще живо глядели в хмурое небо, вонзавшее в землю холодные иглы дождя.

Тяжело, порывисто дыша, Ивлев взглянул на убитого. «А может, этого синеокого парня, — подумал он, — так же, как и меня, ждут сестра, отец, невеста, похожая на Глашу. Никто из них не узнает, где он погиб, кто предал его земле. А парень-то красив, плечист, силен, не исключена возможность — и талантлив… А убили его свои же соотечественники… Какая же это чудовищная война — война русских с русскими: убиваем цвет собственной нации, ее будущее, ее коренные силы…»

* * *

Хутор, отбитый у большевиков, не мог дать приют всем кубанским добровольцам. Чтобы разместить всех под крышами, надо было идти в станицу Калужскую или в аул Шенджий. Однако Покровский не решился на дальнейшее продвижение.

Ивлев пустил Гнедую к стогу сена, подле которого стояло уже много коней, а сам поспешил забраться под навес амбара. В самом амбаре поместились члены Кубанского правительства во главе с Бычем.

Приблизился, ухмыляясь, Однойко.

— Алексей, — сказал он, — тебе, право, стоит посмотреть, как в тесном закроме комфортабельно расположился на ночлег бывший мэр города Баку, а ныне председатель краевого правительства господин Быч со своим секретарем. Вот они каковы, превратности судьбы!

— Разъезд от Корнилова! Разъезд от Корнилова! — закричало несколько голосов в переулке.

Через минуту на улице появилась конная группа корниловских офицеров и донских казаков, окруженная ликующими юнкерами-кубанцами.

Со всех сторон корниловцев, сидевших верхом на конях, обступили люди, восторженно их приветствовавшие. Вышел из амбара и Быч, за ним несколько членов его правительства. Протиснувшись сквозь толпу к штаб-ротмистру Баугису, возглавлявшему разъезд корниловцев, они начали задавать ему вопросы:

— Как нашли нас?

— А где сейчас генерал Корнилов?

— Из какого вы полка?

Штаб-ротмистр отвечал на глупые, неуместные сейчас вопросы с явным раздражением и наконец потребовал, чтобы его провели к генералу Эрдели.

— А с вами, уважаемые господа, я не уполномочен разговаривать.

Последние слова задели самолюбие председателя Кубанского правительства. А так как у обмундирования штаб-ротмистра вид был отнюдь не щеголеватый, да вдобавок и говорил офицер с акцентом, то Быч вслух выразил опасение, не подослан ли он большевиками.

— Надо их немедленно разоружить и взять под караул.

— Это, пожалуй, самое верное! — поддержал Быча священник Калабухов, сменивший поповскую рясу на казачью черкеску. — Есть ли у этого латыша, выдающего себя за штаб-ротмистра, нужные документы?

И наверное, дело кончилось бы разоружением и арестом прибывших корниловцев, если бы Ивлев и Однойко не сбегали в дом, крытый кирпично-красной черепицей, и не сообщили генералу Эрдели о начавшемся конфликте.

— Кстати, ваше превосходительство, — сказал Ивлев, глубоко возбужденный радостной вестью о близости Корнилова, — отпустите меня вместе со штаб-ротмистром в аул Шенджий!

— Поручик, я завтра вас отправлю туда с моим письмом к Лавру Георгиевичу.

* * *

Всю ночь непрерывно моросил мелкий холодный дождь. Люди под навесом амбара, зарывшись в сено, дрожали. Ивлев лежал рядом с Однойко и мечтательно говорил:

— Только бы добраться до Корнилова, а уж Покровского я распишу как следует.

Однойко, кутаясь в казачью бурку, в тон Ивлеву подпевал:

— Да, по милости этого беспросветного кретина мы здесь, за Кубанью, долгих две недели вслепую бездарно мыкались взад и вперед, и в этой мышеловке большевики чуть было с головой не накрыли нас. И Корнилову пришлось из-за нас идти сюда и в поисках Покровского проделать немалый путь по непролазной закубанской грязи. А не уведи Покровский кубанских добровольцев за Кубань еще бы хотя три дня, мы встретили бы корниловцев в Екатеринодаре. Я бы на месте Корнилова судил Покровского военно-полевым судом и расстрелял перед строем.

Думая о предстоящей встрече с Корниловым и полагая, что Корнилов, присоединив к себе отряд кубанцев, сразу пойдет на Екатеринодар, Ивлев никак не мог уснуть. Его воображению рисовались волнующие встречи с Глашей, с родными. И он был уверен, что, когда вернется в Екатеринодар, Глаша встретит его с цветами и он не расстанется с ней уже никогда…

«А какое счастье сидеть за чаем и разговаривать с близкими, милыми и понимающими тебя родными людьми!.. — мечтал Алексей. — Война и разлука перекрасили каждую вещь в теперешнем сознании. Ныне покинутый екатеринодарский мир приобрел небывалую ценность. Вернувшись в него, я, вероятно, буду часами с благодарностью смотреть на чайный сервиз, на дрова в камине, на мольберт с портретом Глаши, на пианино. И все это будет не комфортом, а праздником победы и радостью возвращения к тому дорогому, прекрасному, без чего нельзя жить по-человечески! Все это будет упоительно-прелестной обратной дорогой души в мир всегда пленительного доброго бытия. И во всем том бытии, за всеми его будничными и поэтическими сторонами будет неизменно сиять Глаша…»

Чуть забрезжил рассвет, и у амбара появился высокий энергичный полковник Тунненберг с начальником штаба, рослым полковником Науменко. Первым попался им на глаза Ивлев.

— Поручик, скажите, где генерал Эрдели? — спросил Тунненберг у Ивлева, поившего Гнедую у колодца.

— А вот в том домике, господин полковник. — Ивлев кивнул в сторону небольшого дома, красневшего мокрой черепичной крышей.

— Поручик, пойдите разбудите и вызовите генерала к нам! — рявкнул Науменко.

Ивлев привязал Гнедую к влажному от дождя столбу колодезного журавля.

Домик состоял всего из одной комнаты и крохотной кухни, в которых прямо на полу вповалку спали офицеры и казаки атаманского конвоя.

Филимонов с женой поместились на единственной кровати, а генерал Эрдели, скорчившись, лежал на узком столе, подтянув колени чуть ли не к подбородку. Он, по-видимому, не спал. Едва Ивлев открыл дверь, как генерал поднял голову:

— Я сейчас, только надену шинель.

Через минуту Эрдели вышел на улицу.

— Ваше превосходительство, доброе утро! — приветствовал Тунненберг генерала. — Наша разведка установила, что большевики ночью покинули станицу Калужскую.

— Ну что ж, тогда надо немедленно занять ее и об этом уведомить Корнилова.

12 марта кубанский отряд без боя вошел в Калужскую, и в тот же день Быч произвел Покровского в чин генерал-майора за «умелую эвакуацию из Екатеринодара».

Глава двадцать вторая

Генерал Эрдели не забыл о решении, принятом им накануне. Он вызвал к себе Ивлева.

— Скачите, поручик, сейчас же в аул Шенджий. Там сегодня предстоит встреча кубанцев с войсками Корнилова. Думаю, вы сумеете объективно проинформировать командующего о чем следует. Ну, с богом! А то Покровский вас опередит. В моем письме необходимости нет.

Чрезвычайно польщенный доверием Эрдели и обрадованный тем, что Корнилов уже в соседнем ауле, Ивлев мигом оседлал Гнедую.

Небо все еще хмурилось, но дождя уже не было. Гнедая, отдохнув за ночь, шла бойко. Ветер с западной стороны понемногу разогнал тучи. По ветру слегка развевалась рыже-золотистая грива лошади.

«Все-таки Корнилов пробился на соединение с кубанцами!» — ликовал Ивлев, и чувство внутреннего подъема не покидало его все десять верст пути.

Наконец показался большой аул, улицы которого были заполнены повозками корниловцев. Ивлев как-то весь подтянулся. И его приподнятое настроение передалось даже лошади. При виде других кавалерийских лошадей она весело, приветливо заржала и пошла каким-то приплясывающим шагом.

Ивлев то и дело отдавал честь пешим и конным корниловцам, встречавшимся на улице. Казалось, все встречные знакомые и незнакомые офицеры и юнкера радовались его возвращению. И почти каждому он кричал:

— А знаете, в кубанском отряде около пяти тысяч! Объединимся с ним — станем целой армией!

— Алексей! Алексей! — Это остановил его поручик Долинский, стоявший на узеньком, кривом крылечке сакли. — Дьявольски рад видеть тебя живым!

Ивлев мгновенно соскочил с Гнедой.

— Веди, Виктор, меня к Лавру Георгиевичу! Я с поручением от генерала Эрдели.

Корнилов сидел в сакле за круглым низким столом, перед разложенной на столе потрепанной полевой картой. У окна, опершись на подоконник, стоял Деникин. За другим столом сидел сгорбившись и пил чай из жестяной кружки Алексеев.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— A-а! Поручик Ивлев! — Корнилов протянул свою маленькую сухую руку. — Ну-ну, рассказывайте: почему кубанцы оставили Екатеринодар?

Маленькая сухонькая рука крепко и цепко пожала ладонь Ивлева.

— Почему кубанцы оставили Екатеринодар?

Встретившись с прямым взглядом зорких монгольских глаз Корнилова, Ивлев торопливо выдохнул:

— Будь Покровский более разумным, кубанские добровольцы удержали бы Екатеринодар до вашего прихода… Сдача большого города без боя ничем не оправдана, подобна предательству. Бессмысленно растрачена масса сил, брошено множество материальных ценностей.

Передвигая с места на место лежавший на столе браунинг, Корнилов, сдвинув черные брови, молчал. Алексеев встал, нервно зашагал по сакле, время от времени выдавливая из себя многозначительное: «Та-ак-с!»

Генералы, по-видимому, уже не раз об этом слышали, догадался Ивлев.

В это мгновение в саклю вбежал хан Хаджиев.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился он к командующему, — кубанцы выстроились на площади для встречи с вами.

Все вышли из сакли. На обширной площади у мечети выстроилась сотня казаков в черных черкесках и красных башлыках и сотня горцев в черных черкесках и белых башлыках. Один из всадников в косматой бараньей шапке, сидя на белом коне, держал свое зеленое знамя с белым полумесяцем и звездой.

Сам Покровский, в парадной синей черкеске с алым башлыком за спиной, сидел на высоком вороном коне и, держа руку под козырек, ел глазами Корнилова, шедшего впереди группы генералов.

Солнце ярко блеснуло из-за клочковатой гряды пепельно-дымных облаков, светло озарило площадь. Засверкала сталь обнаженных шашек, которые держали у плеча стоявшие в строю казаки и черкесы.

— Здорово, молодцы! — Корнилов вскинул руку к козырьку фуражки.

— Здравия желаем, вашество! — гаркнули в ответ кубанцы.

Глава двадцать третья

У входа в Зимний театр стояли коренастые матросы. На поясах у них поблескивали ручные гранаты. На бескозырках развевались по ветру длинные желто-черные ленты.

Глаша, чтобы не попасть на глаза Максу Шнейдеру, пошла через сумрачный двор к артистическому входу и по черной лестнице поднялась за кулисы.

На сцене еще никого не было, и Глаша, не замеченная никем, проворно прошмыгнула в директорскую ложу, полузавешенную бордовым бархатом.

Ряды партера почти пустовали. Только кое-где мелькали лица мелких торговцев. А все сколько-нибудь крупные купцы и промышленники, приглашенные в театр Максом Шнейдером, садились в амфитеатре, забирались на второй и даже третий ярусы балкона.

Они отлично понимали, что приглашены в театр не для доброго разговора, и в зрительном зале царила почти гробовая тишина.

Вдруг прозвучал горн. Бархатный занавес раздвинулся, и на ярко освещенную сцену вышел, сверкая блестящими желтыми крагами, Макс Шнейдер.

— Ха! — сказал он, и тотчас же, точно по команде, на подмостках сцены появилось шестеро матросов в широчайших брюках клеш и с винтовками за плечами.

Макс вытащил из кармана галифе серебряный портсигар, украшенный причудливыми золотыми вензелями, постучал по крышке толстой папиросой.

— Я, Макс Шнейдер, международный революционер, привез из Америки электромагнитные щупы. Этими щупами я извлеку золото из любого тайника. Ясно?

Прищурив левый глаз, Макс заложил руки за спину.

— В данный, текущий момент я, как чрезвычайный комиссар по изъятию ценностей, облечен безграничной властью и буду действовать со всей неумолимостью карающего красного меча. Я ваш Марат и ревтрибунал. Ясно?

Макс широко расставил толстые ноги в крагах, теперь маузер торчал палкой меж его колен.

«Ну и тип!» Глаша сокрушенно покачала головой.

— Засекаю время. Начинайте самообложение и пофамильно в списке указывайте, кто сколько обязан внести дензнаков николаевской чеканки на содержание революционных войск.

Шнейдер взглянул влево.

— Два пулемета сюда!

Из-за кулис появились пулеметчики, катившие перед собой «максимы».

— Ни один из вас не выйдет из зрительного зала, покуда список не будет вручен в мои руки! — объявил Шнейдер и скрылся, оставив на сцене матросов, усевшихся за пулеметами.

Глаша тихонько выскользнула из ложи и в коридоре, у дверей кабинета директора театра, столкнулась лицом к лицу со Шнейдером.

— Ба-а! Канарейка, стой! Как сюда залетела? — Шнейдер раскинул руки. — Дай-ка облапить тебя.

Глаша решительно оттолкнула Шнейдера.

— Рукам волю не давать! Потом, какая я вам канарейка? Наконец, какое вы имели право называть себя Маратом и карающим красным мечом?

— Люблю колючих девочек, — усмехнулся Шнейдер. — Но расскажи своим комитетчикам, какой у Макса психологический подход к буржуазным нервам. Ведь мне под копыта революции по обоюдной симпатии буржуазии вылаживают миллион!

— Напрасно Автономов вас назначил комиссаром по изъятию ценностей! Вы своими речами и поведением на сцене компрометируете звание революционного комиссара и Советскую власть.

— Ха! — оскалился Шнейдер. — Ничего в масштабных делах не кумекаешь. У Макса надо учиться вашим комитетчикам. Он все может. Он жесток, как Шейлок, как царь Соломон. Федя Золотарев его лучший друг. А для таких девочек, как ты, он — мечта и нежная греза! Ежели желаешь узнать все прелести натуральной жизни на широкую ногу, то протяни ручку Максу. Ему в штабе главкома полное доверие. Хотели комитетчики не разрешить выдать мне чрезвычайные полномочия, а Федя Золотарев и Автономов что им отрезали? Это ж надо помнить.

Шнейдер, не выпуская папиросы, закушенной в углу рта, упрямо преграждал дорогу.

— И все-таки вы не будете и не можете быть комиссаром! — резко отчеканила Глаша.

— Ми-ла-я! — презрительно протянул Шнейдер. — Кто тебе травит такую баланду? Ха! Да я врожденный комиссар! Я ж не какой-нибудь дешевый блатняк, а Макс Шнейдер из Америки. Я ж в политике разбираюсь не хуже Льва Троцкого. Скоро Макс займет в штабном поезде Троцкого такое же место, как сейчас в салон-вагоне Автономова. Макс Шнейдер и Троцкий! Они будут фигурировать рядом на страницах мировой прессы. Ясно?

— Я сегодня больше чем достаточно наслушалась дикого бреда. Пропустите!

— Хорошо, пропущу! Но ежели по своей нотности ты отшвартуешься от Макса, то потом локоточки не кусай. С Максом ты можешь сейчас кушать любой деликатес с золотых блюд царского сервиза и запивать старинными винами из атаманского подвала. Это ж не вина, а золотые сны королевы Марго! Ясно? Только с комиссаром Максом поймешь, в чем смак революции.

Глаша, сдерживая себя, прикусывала губы, а Шнейдер все еще упоенно твердил:

— Макс — персона международного класса. С ним любая девочка будет котироваться, как валюта девяносто шестой пробы. Под его покровительством можно с маху перекрыть самую шикарную пупочку Бродвея. Он делает революцию с расчетом на будущее…

Глаша решительно отстранила громоздкого Шнейдера и стремительно зашагала к выходу.

— Ха! — кричал Макс. — Запомни, канарейка: я сейчас один располагаюсь в особняке Никифораки на Штабной улице. Придешь в гости — будет музычка и марафет…

Глаша шла, с бешеной досадой стуча каблуками по длинному гулкому коридору… Если бы это касалось только ее лично! Но ведь даже честные люди, подобно Сергею Сергеевичу Ивлеву, не говоря уже об обывателях, могут судить о коммунистах по таким вот анархиствующим молодчикам, как Шнейдер и Золотарев, стихийно или по злому расчету примазавшимся к революции. Обыватели не знают и не хотят знать, что Покровский с Филимоновым обескровили кубанскую большевистскую организацию, не тронув эсеров, меньшевиков, анархистов. Глаша слышала от отца, что одних эсеров на Кубани в первые месяцы после Октябрьской революции было в несколько раз больше большевиков. Вот они-то со своими союзниками по борьбе с большевиками правдами и неправдами лезли сейчас на ответственные посты в неокрепшие органы Советской власти, брали под свою защиту того же Золотарева или Шнейдера.

Однако, размышляла Глаша, факт остается фактом, что уцелевшая после жестоких репрессий горстка коммунистов не только очень быстро воссоздала Советы, их областной и городской исполнительные комитеты, ревком, военкомат, множество других учреждений, но и сразу же повела решительную борьбу со стихийниками, узурпаторами, бандитствующими элементами, всюду в меру возможностей устанавливая новый, революционный порядок и законность.

Волею обстоятельств коммунисты несли ответственность за все.

Глаша с гордостью могла бы рассказать сейчас Ивлеву, как товарищи ее отца с первых же дней после ухода филимоновцев взяли под свою защиту культурные ценности города. Партийный комитет сумел отстоять и сохранить даже памятник Екатерине, который уже хотели было взорвать приспешники Золотарева. Не были тронуты ни библиотеки, ни гимназии, ни один эскиз не изъят и из мастерской самого Ивлева. Закончатся военные действия против контрреволюции — и все это будет использовано в интересах всего народа.

Выходит, несмотря на свою малочисленность, екатеринодарские большевики не позволили разгуляться Золотареву, добились осуждения и расстрела его личного секретаря Тарабина за незаконную реквизицию у горожан и присвоение золотых и серебряных вещей, мануфактуры. Это было предупреждением не только Золотареву, но и Сорокину. Недаром Золотарев убрался со своим штабом из атаманского дворца куда-то в другое место.

И все это в ту пору, когда в тридцати верстах от Екатеринодара суетилось контрреволюционное «правительство» Быча, а вооруженные банды Покровского и Филимонова готовились к походу на город, когда шастал по кубанским станицам Корнилов с офицерами-добровольцами. Большевикам приходилось формировать и отправлять за Кубань отряд за отрядом, создавать запасы снарядов и патронов, изымая их где только можно, в том числе из воинских поездов, проходивших по Владикавказской железной дороге.

Выполняя поручения партийного комитета, Глаша постоянно общалась с его активистами, видела, что это были люди молодые, трудившиеся с вдохновенной самоотверженностью. Как все молодые, они ошибались и говорили об этом открыто, особенно Леониду Ивановичу, по-прежнему охотно принимавшему каждого, кто приходил за советом.

Глаша гордилась тем, что была причастна к делу этих людей, молодость которых совпадала с молодостью самой революции. Наступит время, и они сбросят с пути революции всех Шнейдеров.

Глава двадцать четвертая

Утром, едва Корнилов умылся, к нему пришел генерал Романовский, исполнявший теперь должность начальника штаба.

— Лавр Георгиевич, — сказал он, — красные собрались ударить по нашему отряду с трех сторон. По данным разведки, в станицу Григорьевскую прибыл первый полк тридцать девятой дивизии. А вчера со станции Афипской в нашу сторону направился Варнавинский полк. Станица Новодмитриевская занята двумя полками стрелков и значительными отрядами местных большевиков.

— Так, так… — проговорил Корнилов и сел к столу, на котором шумел желтый медный самовар. — Значит, пойдем на Новодмитриевскую.

— Как? — несколько озадаченный, воскликнул Романовский. — В Новодмитриевской у противника больше всего сил…

— Эти-то силы и надо расколотить. Иначе они не дадут нам передохнуть и переформироваться.

Корнилов разложил на столе карту, всю в красных и синих карандашных отметинах.

— Распорядитесь направить генерала Эрдели с кубанской конницей для нанесения удара с севера, отряд Покровского — с юга, а сами мы главными силами форсируем реку и ударим в лоб. — Командующий ткнул пальцем в кружок, означавший станицу Новодмитриевскую.

— Когда прикажете выступать? — спросил Романовский.

— Сейчас же!

— А может быть, нам лучше повернуть на Афипскую?

— От решительного столкновения с противником никогда не надо увиливать! — заключил разговор Корнилов и налил из самовара стакан крутого кипятку.

* * *

Утро выдалось погожим и принесло запах близкой весны, притаившейся где-то за синеющими хребтами Кавказских гор, и этот волнующий запах, чудилось, подбадривал корниловцев.

Как бы соразмеряя шаг с силами, они шли неторопливо. Авангардные роты Офицерского полка шагали взвод за взводом. Офицерские фуражки почти исчезли: их заменили в походе разномастными шапками, папахами, добытыми в станицах.

Жалкое впечатление производили исхудавшие, ребрастые, залуженные кони, до последней степени исхлестанные нагайками.

Свита Корнилова шла на конях рысью, обгоняя колонны пехоты и вереницы телег.

С полудня подуло с запада. Ивлев, как уроженец этих мест, знал, что западный ветер может принести непогоду, и обеспокоенно стал поглядывать на темно-серые, местами почти лиловые облака, начавшие быстро заволакивать небо.

Корнилов поравнялся с головной ротой Первого офицерского полка, впереди которой на рыжем коне маячил белой папахой Марков.

— Шире шаг! — крикнул Корнилов, чуя, что вот-вот начнется дождь. — Шире шаг, орлы!

До станицы Новодмитриевской, разбросавшейся на слегка холмистой местности, оставалось верст шесть-семь, а дождь, сразу начавший хлестать резкими струями, промочил всех и вскоре сменился снегом.

От снега грязь на дороге сделалась совсем вязкой, и фигуры идущих в пеших колоннах побелели.

На подступах к станице Корнилов приказал пехоте развернуться цепями, и пехотинцы, блестя штыками, пошли по сплошной воде, полной ледяной крошки.

Превращаясь в длинные завихренные космы, снежные хлопья неслись все стремительней. Люди, лошади, повозки, густо облепленные снегом, едва двигались.

— Нет времени худшего для этих мест, чем начало и середина марта, — говорил Ивлев, двигаясь рядом с Долинским.

Вдруг с западной стороны учащенно забухали пушки, среди снежных вихрей начали рваться снаряды.

Зорко вглядываясь в метель, Корнилов то и дело посылал вперед ординарцев. Наконец он отдал приказ выдвинуть вперед батареи полковника Миончинского, а кавалерии Богаевского форсировать реку у моста.

Ординарцы с приказами Корнилова скакали то в одну, то в другую сторону, исчезая, как привидения, в белой замети.

Один из них, с белыми усами, на мохнатой лошади, вернулся и доложил:

— Мост подорван противником. Генерал Марков ищет брод справа от моста.

— Уже третью реку за время похода мы форсируем вброд, — с досадой проворчал Долинский. — Первую — под Лежанкой, вторую — под Кореновской, третью — здесь. Просто водолазами стали.

— Где же Эрдели? Куда запропастилась его конница? — нервничал в окружении штабистов Романовский. — И о Покровском ни слуху ни духу. Опять мы должны бросать в рукопашную офицеров!

Кружась и вихрясь, снег хлестал в лицо, ослеплял. Захлебываясь, лихорадочно стучали пулеметы. Падали сраженные пулями люди и кони. Копошились запорошенные снегом раненые, которых не успевали подбирать санитары и сестры милосердия.

Внезапно снег сменился холодным дождем. Резко потянуло студеным ветром. Промокшая шинель на Ивлеве вскоре оледенела, полы перестали гнуться, рукава — тоже, уподобились жестяным трубам. Башлык на голове Долинского торчал железным конусом.

Пешие, проходя мимо, звенели обледенелыми шинелями. Все суконное и ватное, смерзшись, сковывало и тарахтело.

Часовая стрелка показывала пять пополудни, а уже было так сумрачно, что даже огненные вспышки выстрелов сверкали сквозь дождь так ярко, словно в темноте.

Дрожа от ледяной стужи, Долинский бормотал:

— Не возьмем станицу, сгинем в степи.

— Ничего, — старался ободрить его Ивлев. — Все мы теперь в ледяных панцирях!

— Эти панцири напоминают цинковые гробы… — Долинский постучал по своей груди рукояткой нагайки. — Не знаю, как без посторонней помощи я слезу с коня.

«В самом деле, — подумал Ивлев, — офицеры на конях не могут менять положения тела, а те, кто в пешем строю, могут стоять или идти, не сгибаясь». И, как бы в подтверждение того, что подумал Ивлев, поблизости от него с седла упал офицер, и у него обломился рукав шинели. Стараясь подняться, офицер барахтался, как жук, но подняться не мог.

Корнилов с адъютантом подъехал к реке, к месту переправы. Здесь выстрелы раздавались со всех сторон, очень крутила вьюга, и людей, стоявших вдоль берега, то заметало вихрями снега, то открывало. Дрожащих, храпящих, упирающихся лошадей загоняли в мутную ледяную воду. Река в этом месте была неглубокой, но широкой. В стороне, у полуразрушенного моста, переправлялся обоз. Повозки часто уходили полностью в воду, и кони с трудом выволакивали их на противоположный берег. Вода кипела и пенилась. Снаряды красных, попадая в реку, высоко вскидывали в воздух столбы воды.

Корнилов взмахнул плетью и двинулся в воду. Сидя в седле, Ивлев старательно приподнимал колени, однако на середине реки все же набрал в голенища сапог ледяной воды.

Люди, переправившись на другой берег, с лицами, выражающими только отрешенность от всего, устремлялись группами к станице.

Красные встречали густым пулеметным и винтовочным огнем.

Вместе с офицерами и юнкерами Корнилов постепенно углублялся в станицу и вскоре приблизился к белому кирпичному дому, стоящему неподалеку от станичного правления.

Здесь он решил обосноваться, считая бой за станицу выигранным.

Когда Ивлев разделся на кухне у казака — хозяина дома, в котором остановился Корнилов, то и все нижнее белье у него оказалось мокрым.

— Як кажуть, до последней нитки, — заметил седобородый дед, сидевший на печке. — Сбрасывай, служивый, все догола да — на пич!

Развесив мокрую одежду вокруг, Ивлев взобрался на печь.

Впервые за семнадцать дней, проведенных за Кубанью, он, завернувшись в кожух, смог скоро уснуть.

* * *

Утром, когда в штабе собрались военачальники, Корнилов, вспомнив вчерашний необычайно трудный переход армии из аула Шенджий в Новодмитриевскую, сказал:

— Это был чисто суворовский переход!

— Никак нет, ваше высокопревосходительство, — отозвался Марков. — Чисто корниловский переход!

— Именно корниловский, — подхватил Неженцев, — и назвать его можно ледяным походом.

— Да, это был ледяной поход! — согласился Корнилов.

И вскоре определение «ледяной поход» облетело всю армию, обрело особый смысл, обросло ореолом легенд. Спустя некоторое время, по предложению Деникина, Ивлеву пришлось нарисовать будущий значок для участников этого похода: терновый венец и посредине меч.

— Этот значок будет самым почетным орденом нашей армии, — решил Деникин, внимательно и одобрительно разглядев рисунок. — Он будет символизировать героизм людей, перенесших крестные муки ледяного похода!

* * *

Ровно в полдень в небольшой комнате Корнилова военачальники собрались вновь — на важное совещание. Одну сторону представляли Алексеев, Корнилов, Романовский, Эрдели, Богаевский, Марков, Боровский, другую — Филимонов, Рябовол, Быч, Покровский, Гулыга, Султан-Гирей.

Лицо атамана утратило прежнюю холеность. Под глазами его появились лиловые мешочки.

Покровский, одетый в черкеску, но почему-то на сей раз без погон, проходя мимо Ивлева, как-то по-дружески кивнул головой и даже улыбнулся.

Ивлев сделал вид, что не заметил его кивка, и стал позади Корнилова.

Выяснилось: вчера Покровский во время боя за Новодмитриевскую отсиживался в ближайшем ауле и не послал свои силы для удара по станице с юга.

А Эрдели, сокрушаясь и казнясь, говорил:

— Я не мог подойти к Новодмитриевской с севера из-за оврагов, доверху наполнившихся талой водой.

Как глава Кубанского правительства, Быч предоставил слово Филимонову.

— Я считаю, — сказал войсковой атаман, — сегодня, когда наши силы наконец объединились, надо прежде всего определить взаимоотношения обеих армий и их военачальников. — Он выдержал паузу и, как бы ища поддержки, взглянул на Покровского. Потом продолжил — Наша армия, сформированная Кубанской радой, безусловно, должна сохранить автономию. Она будет действовать наряду с Добровольческой армией, во главе со своим командованием. Пусть она сохранит лицо, казачий дух, форму, свойственные ей. Кубанская армия на родной земле, в пределах области войска Кубанского, должна оставаться хозяином положения.

Ивлев, слушая Филимонова, думал: «Нет, мало еще гоняли его красные!..»

Вслед за Филимоновым речь держал Корнилов.

— Я не думаю подавлять самостоятельности Кубани в чем бы то ни было, — отвечал он Филимонову. — Но при военных операциях, которые последуют в ближайшем времени, должно быть единство командования. Не секрет, что в разгар сражений одному командованию совещаться с другими некогда. А без согласования одновременных действий, при малейшем разногласии и противоречивости в распоряжениях, обе армии могут оказаться в катастрофическом положении. Вчерашний бой за Новодмитриевскую — лучший свидетель того, что получается при двух разных командованиях. То есть одна армия несет все тяготы сражения, а другая, — Корнилов бросил выразительный взгляд на Покровского, — топчется на месте, не зная, как вступить ей в дело. Все это я говорю вовсе не затем, чтобы взять под свое командование обе армии. Если есть у кубанцев опытный, умелый, авторитетный генерал, который мог бы стать во главе обеих армий, то я готов немедленно передать ему командование. — Корнилов, как всегда, говорил неторопливо, ровным, спокойным тоном, не делая почти никаких жестов, но его слушали обе стороны с вниманием. — Если у кубанцев, — закончил он, — нет генерала, который был бы в одинаковой мере авторитетным для обеих армий, способного в этот критический момент истории вывести войска на путь решающих побед, то кубанцы должны подчиниться тому, кто для этого найдется в Добровольческой армии.

Из-за стола поднялся Покровский. Весь покраснев от внутреннего напряжения, он запальчиво заявил:

— Господа, надо учесть, что Кубанское правительство и рада во главе с войсковым атаманом полковником Филимоновым много поработали над созданием своей доблестной армии и… и… — В поисках нужного слова он запнулся, побагровел. Наконец, высоко вскинув голову, выпалил: — Я думаю, воины Кубанской армии останутся недовольны, когда узнают, что переданы под командование пришельцев…

Алексеев, довольно спокойно сидевший рядом с Корниловым, вдруг с явным негодованием взглянул сквозь очки на Покровского. Полуседые брови генерала ершисто взлетели.

— Вы… не знаю, кто вы по чину… Говорят, хотя и без погон, вы уже генерал. — Алексеев насмешливо и презрительно прищурил глаза. — Вы вещаете от лица себялюбия, и только!

Покровский побледнел, а Алексеев, невзначай притронувшись рукой к офицерскому Георгию, блестевшему на гимнастерке, и поправив аксельбант, продолжал:

— И мы могли бы сказать кое-что о трудах, положенных нами на создание Добровольческой армии, уже совершившей переход через Кубань, но теперь не место и не время этим считаться. — Он окинул взглядом всех присутствующих и раздельно добавил: — Надо болеть о кровных интересах общего дела! Они сейчас превыше всех наших заслуг. А что до недовольства Кубанской армии ее переходом в состав армии Добровольческой, то должен сказать, что она почти уже сама перешла!

— Откуда вы это взяли? — вспылил Покровский.

— Я не дед-сказочник, чтобы совещание занимать досужими выдумками. — Алексеев хлопнул по столу фуражкой и повернулся к Покровскому спиной.

Тотчас же с места вскочил тонкий, поджарый командир черкесского полка и, обращаясь к Корнилову, отрапортовал:

— Я имею поручение от моего кавалерийского полка заявить вашему высокопревосходительству, что с самого вступления вашего на землю Кубанского войска мой полк горцев находится в вашем полном распоряжении и мы готовы исполнять всякое приказание, которое вы дадите.

Корнилов вышел из-за стола и крепко пожал руку черкесскому полковнику.

В этот момент стекла в окнах вздрогнули, зазвенели. Рядом с домом, на площади, с потрясающим грохотом разорвались один за другим три снаряда…

Покровский сел. Филимонов втянул голову в плечи, лицо его чуть подернулось бледностью. Листочки бумаги, которые атаман держал, предательски задрожали в пальцах.

Снаряды, падая и разрываясь все ближе и ближе, стучали осколками по железной крыше.

К крыльцу дома, пригнувшись к луке седла, на взмыленной лошади, прискакал черкес и вбежал в комнату:

— Большевик вступил в станицу… Идет атакой…

— Ох, господи! — тяжело вздохнул Быч и мелко закрестился.

Филимонов, нервничая, заерзал на стуле. Покровский закурил папиросу.

— Откуда идет наступление? — спросил Корнилов.

Черкес что-то отрывисто-быстро ответил на своем языке.

— С юга, ваше высокопревосходительство! — перевел на русский слова черкеса Султан-Гирей.

Корнилов подошел и стал разглядывать карту, висевшую на стене, меж окнами.

— Оттуда наступления не может быть, — сказал он спокойно. — Это местные.

Между тем где-то уже совсем недалеко, в самой станице, ожесточенно застрочил пулемет.

Покровский подозвал своего адъютанта, хорунжего Дылева:

— Подведи сейчас же наших лошадей к крыльцу.

— Ваше высокопревосходительство, Лавр Георгиевич, — вдруг очень взволнованно проговорил Филимонов, — местные тоже обладают немалыми силами. Видите, как бьют из орудий. Может быть, следовало бы ускорить темпы нашего совещания, прийти к какому-то общему соглашению?

«Ага, пробрало!» — усмехнулся про себя Ивлев.

— Но я вас, Александр Петрович, не понимаю, — заметил Корнилов и добродушно-лукаво улыбнулся. — Я-то прямо сказал, что командование должно быть в одних руках.

Два новых снаряда разорвались на площади, и Филимонов испуганно покосился на окно.

— Итак, господин войсковой атаман, если у вас есть генерал, который мог бы взять все командование на себя, я готов ему безоговорочно подчиниться.

Дом подпрыгнул от близкого разрыва.

— Спорить не о чем, — не выдержал Филимонов. — Вы, и только вы, Лавр Георгиевич, будете авторитетом для обеих армий.

— Что ж, в таком случае подпишем протокол о соединении обеих армий. — Алексеев придвинул к себе папку с бумагой. — Вот, пожалуйста, ознакомьтесь с текстом общего решения.

Филимонов взял протянутый ему лист, торопливо, бегло прочел:

«ПРОТОКОЛ СОВЕЩАНИЯ

17 марта 1918 года, станица Новодмитриевская.

На совещании присутствовали: командующий Добровольческой армией генерал от инфантерии Корнилов, генерал от инфантерии Алексеев, помощник командующего Добровольческой армией генерал-лейтенант Деникин, генерал от инфантерии Эрдели, начальник штаба Добровольческой армии генерал-майор Романовский, генерал-лейтенант Гулыга, войсковой атаман Кубанского казачьего войска полковник Филимонов, председатель Кубанской законодательной рады Рябовол, тов. председателя Кубанской законодательной рады Султан-Шахим-Гирей, председатель Кубанского краевого правительства Быч, командующий войсками Кубанского края генерал-майор Покровский.

Постановили:

1. Ввиду прибытия Добровольческой армии в Кубанскую область и осуществления ею тех же задач, которые поставлены Кубанскому правительственному отряду, для объединения всех сил и средств признается необходимым переход Кубанского правительственного отряда в полное подчинение генералу Корнилову, которому предоставляется право реорганизовать отряд, как это будет необходимо.

2. Законодательная рада, войсковое правительство и войсковой атаман продолжают свою деятельность, всемерно содействуя военным мероприятиям командующего армией.

3. Командующий войсками Кубанского края с его начальником штаба отзываются в распоряжение правительства для дальнейшего формирования Кубанской армии.

Подписи:

Генерал Корнилов, генерал Алексеев, генерал Деникин, войсковой атаман…».

Вздрагивающей рукой взяв ручку, Филимонов подписался под текстом. Вслед за ним подписали бумагу остальные участники совещания.

Покровский первым вышел из комнаты и, столкнувшись в полутемной прихожей с командиром черкесского полка, с раздражением бросил:

— Вы, полковник, все дело испортили!

Глава двадцать пятая

Утром Глаша зашла по делам ревкома в здание бывшего Второго дворянского собрания к Рудняковой, избранной неделю назад председателем исполнительного комитета Екатеринодарского Совета. В кабинете, облокотившись на стол, сидел усталый человек с серым, землистым лицом и глубоко запавшими щеками.

— Это товарищ Фролкин, — представила его Руднякова и, быстро пожав руку Глаше: — Вот садись и послушай о судьбе заложников, уведенных филимоновцами за Кубань.

— Так вот… — Фролкин кашлянул и продолжил прерванный приходом Глаши рассказ — На вопрос заложников: «Зачем нас гоняют в обозе?»— офицеры отвечали: «Это в напоминание вашим товарищам. Как будут поступать они с нашими, так поступим и мы с вами». — Фролкин прикрыл рукой дыру на рукаве пиджака и вздохнул. — Ночь на двадцать восьмое февраля мы провели в Энеме под усиленным конвоем. Утром нас погнали дальше, вслед за обозом, к станице Пензенской. При приближении отряда Покровского все население станицы бежало. Хаты были пусты. В Пензенской нас поместили в станичную тюрьму. Туда же было посажено несколько местных казаков, обвиненных в сочувствии большевикам. Одного из них казаки вскоре расстреляли во дворе тюрьмы. В Пензенской простояли три дня, потом двинулись дальше на юг. Покровский, по-видимому, хотел прорваться в горы, но что-то нарушило его планы, и он отступил назад, в Пензенскую. Во время отступления офицеры говорили нам, что город взят генералом Корниловым и теперь они имеют другую задачу. Вскоре мы оказались в ауле Чищи. Там объявили, что в Екатеринодаре якобы расстреляно сто семьдесят пять офицеров и что мы будем в отместку за них уничтожены. Действительно, ночью восьмого марта нас вывели из амбаров и разделили на две партии: одну — в двадцать пять человек, другую — в пятнадцать. В меньшую попали Карякин, Лиман- ский, Янковский, Асаульченко. Меня сунули в большую партию. Казаки, держа оружие на изготовку, повели нас в поле, к небольшой речке. Перегнали через мост, и мы очутились на пустынном плацу. — Фролкин закашлялся.

Руднякова налила из графина и заботливо подала ему стакан воды.

От тяжелого простудного кашля у Фролкина высоко подпрыгивали и вздрагивали плечи. Отпив немного, он вновь принялся рассказывать ровным, усталым голосом:

— Сотник скомандовал: «Стой! Караул, отходи!» Один из наших понял, что сейчас нас начнут стрелять, бросился бежать. Казаки открыли по нему пальбу. Кто-то еще ринулся наутек. Сотник закричал: «Бей всех!» Раздался залп. Я схватился за голову…

Глаша ощутила во рту горький привкус порохового дыма и тоже тяжело облокотилась на стол. С какими же палачами ушел Ивлев! Никаких офицеров в Екатеринодаре не казнил никто, а они там убили сразу двадцать пять коммунистов…

— Пуля пробила каблук сапога, — продолжал Фролкин, — я упал, когда все уже лежали и стрельба окончилась, а сотник распорядился: «Проверить штыками!» Я замер, ожидая, что вот- вот штык вонзится в меня, но казак возле меня крикнул: «Живых нет!» Казаки шарили по карманам, с некоторых убитых стаскивали сапоги. Наконец сотник сказал: «Ну, пошли: там еще осталась партия!» Когда они скрылись, я поднял голову.

— Расстрел заложников! Что может быть бессмысленней и беззаконней! — Руднякова стукнула кулаком по столу.

Глаша молчала, вся внутренне сжавшись. «Неужели Ивлев, чистый, гуманный, узнав о расстреле, останется в отряде Покровского? Он, человек возвышенного склада души, не терпящий никакой жестокости, должен понять, что при любых обстоятельствах от заложников не зависят действия тех, кто пришел в Екатеринодар. Если он узнает о казни двадцати пяти человек у аула Чищи, то поймет, что ему не по пути с теми, кого он принимает за своих единомышленников, Он пошел с ними не затем, чтобы зверствовать, расстреливать, совершать противочеловеческие, бессмысленные жестокости…»

Фролкин, окончив рассказ, сидел сгорбившись у стола, закрыв руками лицо. Руднякова глядела на него глазами, полными слез. Безыскусный рассказ Фролкина произвел на нее такое же впечатление, как и на Глашу.

— Я вот что решила, — наконец объявила она. — Сегодня поручим полевому штабу разыскать под аулом Чищи и доставить в Екатеринодар тела всех наших казненных товарищей. Наш первейший долг — предать их земле со всеми революционными почестями. И пожалуй, следует взять у родных и близких фотографии погибших и составить большую фотовитрину. А когда Филимонов и Покровский предстанут перед народным трибуналом, а это произойдет скоро, пусть они тогда не просят пощады!

* * *

Корнилов шел вдоль забора по узкой кромке еще не растоптанного ногами снега и, чтобы не соскользнуть в разжиженную грязь, придерживался одной рукой за доски забора, а другой — опирался на палку.

Ивлев, сопровождая его, шагал позади и думал: «Будь Корнилов барин-аристократ, а не сын казака-крестьянина, вряд ли он побрел бы пешком отдавать личный визит Филимонову».

Филимонов жил далеко от площади, в белой хате под камышом. Увидя командующего, атаман вышел встретить его.

Приподняв шапку, Корнилов поднялся на узкое крылечко и протянул атаману смуглую, почти коричневую, руку.

— Решил в минуту досуга навестить вас, Александр Петрович!

— Милости просим, ваше высокопревосходительство! — Филимонов засуетился и распахнул дверь в хату. — Вот, знакомьтесь с моей супругой.

К Корнилову подошла небольшого роста, ладно скроенная дама, с темными, хорошо причесанными волосами, в белой вязаной кофточке, туго облегавшей высокую грудь.

— Зинаида Ивановна!

Корнилов приосанился и, стукнув каблуками порыжевших сапог, поцеловал ее руку. И пожаловался:

— А я-то в разлуке с женой и детьми с января. Теперь даже и не знаю, где они. Ведь и на Тереке большевики…

Сочувственно выслушав его, Зинаида Ивановна сказала:

— А мы с Александром Петровичем решили: если жили вместе, то и умирать должны вместе. Вот я и пошла с ним в наш кубанский поход.

Филимонов помог Корнилову снять бекешу, но, не находя, куда повесить, бережно перекинул ее через спинку деревянной кровати, занимавшей добрую половину казачьей горницы. Туда же положил свою шинель и Ивлев.

Корнилов сел за стол.

— Никогда так не скучал по семье, особенно — по сынишке. Ему-то, моему колмычонку, всего восемь лет. Увижу ли его еще когда-нибудь?..

Корнилов скорбно посмотрел в окно, вдаль, на желток солнца, медленно ускользавший за крыши соседних хат.

Человек с монгольскими глазами, уже пожилой, уставший, он в эту минуту совсем не походил на того Корнилова, которого до сих пор знал Ивлев. Что-то в его вдруг сгорбившейся фигуре появилось старческое, и на висках, и в черных вислых усах отчетливо серебрились нити седины. «Умаяла, уходила генерала война… — с состраданием подумал Ивлев. — А ему воевать и дальше…»

На столе появилась домотканая скатерть, потом — самовар.

Корнилов тряхнул головой и, согнав с лица тень тоски и скорби, приободрился.

— Если бы у меня было десять тысяч войска, я бы пошел на Москву, а не на Екатеринодар.

— По взятии Екатеринодара у вас, Лавр Георгиевич, будет не десять, а тридцать тысяч, — пообещал Филимонов.

Корнилов придвинул к себе стакан с чаем.

— Если бы большевики в Усть-Лабинской догадались взорвать мост через Кубань, мы попали бы в мышеловку и вряд ли соединились с вами.

— Без вас и нам здесь был бы конец, — сказал Филимонов.

— А в одной из кубанских станиц, — вспомнил Корнилов, — во время ночевки едва не сгорел генерал Алексеев. Спали они с Деникиным в хате на соломе, и она вдруг вспыхнула. К счастью, Деникин болел бронхитом… Закашлялся и проснулся. Хата уже была полна дыма. Антон Иванович вышиб ногой окно, выскочил во двор, потом помог Алексееву выйти из огня. Казаки вынесли ящик с казной. — Корнилов усмехнулся: — С тех пор мы говорим, что наши деньги и в огне не горят…

— О вашем знаменитом побеге из Быхова, — сказала Зинаида Ивановна, — я слышала немало самых разноречивых рассказов и потому по сию пору не представляю, как же на самом деле удалось вам бежать…

Корнилов нахмурился и долгую минуту мрачно молчал.

— Наше заключение в Быхове было довольно своеобразным, — наконец проговорил он. — Там, в гимназии, содержались мы под двойной охраной, которая состояла из солдат Георгиевского полка и всадников Текинского полка. Первые несли внешнюю охрану, вторые — внутреннюю. Вскоре до петроградского совдепа дошли слухи, что мы в тюрьме пользуемся непомерными поблажками. Оттуда немедленно командировали в Быхов специальную комиссию с целью изменения режима нашего содержания в сторону более строгую. Мы окрестили эту комиссию собирательным словом «гоцлибердан».

— Что же оно означает? — поинтересовалась Зинаида Ивановна, наполняя чайник кипятком.

— А в совдепе был эсер Гоц и меньшевики Либер и Дан. Из фамилий этих членов совдепа и сложилось слово «гоцлибердан», — объяснил Корнилов, и узкие глаза его лукаво и озорно блеснули. — Комендантом быховской тюрьмы нашей был полковник Эбергардт, симпатично относившийся к нам. «Гоцлибердан» заменил его грузином подполковником Искервели или Инцкервели, но моих текинцев, к счастью, не сменил. И у нас в заключении после отъезда комиссии осталось все, по существу, по-прежнему. Генералы Деникин, Марков, Лукомский, Романовский, Эльснер продолжали сидеть в общей камере номер шесть, я занимал отдельную комнату в конце коридора.

Слушая Корнилова, Ивлев вспомнил этот длинный коридор и великана текинца Реджеба, бессменно стоявшего в дверях комнаты «сардара». Вспомнил и то, с какой чисто восточной подозрительностью этот великан косился на всех, кто проходил в комнату Корнилова…

— Меня друзья готовили к побегу, — продолжал Корнилов, — и, чтобы приучить георгиевцев к моему отсутствию, я довольно часто по два-три дня не выходил из комнаты. В это время я был занят интенсивной перепиской с Калединым, Алексеевым. Вскоре после октябрьских событий из Ставки приехал полковник Кусонский и сообщил, что в Могилев ожидается эшелон матросов с прапорщиком Крыленко, назначенным главковерхом от Совета Народных Комиссаров. Оставаться в Быхове дольше было равнозначно самоубийству. Мы решили бежать. Деникин должен был отправиться пассажирским поездом через Гомель на Новочеркасск, Лукомский — через Москву, Рязань, Воронеж. Романовский и Марков с полковником Кусонским — на паровозе, на котором он прикатил из Могилева. А я — походным порядком, с Текинским полком.

Ивлев внимательно слушал памятную и ему историю о том, как сначала, 18 ноября, выехали Деникин, Лукомский, Марков и Романовский, а 19-го, часа в два ночи, по сигналу Корнилова в здание вошел Текинский полк и выстроился в коридоре среднего этажа по одну сторону. Потом под командованием прапорщика Гришина пришли шестьдесят два солдата Георгиевского полка.

Корнилов сообщал новые и новые подробности. Так Ивлев узнал, что Корнилов вышел из своей комнаты в полушубке, шапке, в сопровождении неизменного своего стража Реджеба, быстро прошел по коридору и, став посредине между шеренгами текинцев и георгиевцев, громко поздоровался, сначала — с текинцами, потом — с георгиевцами, и объявил, что правительство сочло нужным немедленно освободить его из заключения впредь до окончания следствия и назначения суда. При этом он высоко поднял над головой подложное удостоверение с разрешением на выезд. Наконец сказал, что благодарит солдат за то, что они охраняли его в течение двух месяцев, и жалует им тысячу рублей награды, которые они должны поровну поделить. У подъезда стояли оседланные кони и пулеметная команда. Корнилову подали крепкого степного жеребца, раздалась команда «По коням!», и полк тронулся в далекий путь — на Дон. А спустя часа полтора к тюрьме подкатили на грузовике крыленковские матросы.

— Так, значит… — раздумчиво молвила жена атамана. — Почему же вы в Новочеркасск прибыли без Текинского полка?

— Сильные морозы сделали наш путь совершенно непереносимым, — ответил Корнилов. — Верхом невозможно было усидеть. Шли пешком. А тут еще началось преследование. Текинцы стали говорить: «Куда идти, когда вся Россия большевик?» Под Унечей полк попал под огонь бронепоезда, понес большие потери в людях и конях. И мне пришлось одному пробираться к Каледину.

— Да-а, — сокрушенно вздохнул Филимонов, — нелегкая доля выпала вам, Лавр Георгиевич!

— И о вашем крае можно сказать словами моих текинцев: «Куда идти, когда вся Кубань большевик?» — добавил Корнилов. — Ведь почти каждая кубанская станица встречала нас в штыки и огнем. Особенно нам тяжело было под Кореновской, Выселками и Усть-Лабинской. Да и за Кубанью на нас крепко наседали…

* * *

Алла Синицына и Маша Разумовская стояли на высоком крыльце новодмитриевской школы, под треугольным козырьком которого висел белый флаг с красным крестом.

Завидев Ивлева, обе девушки, блистая снежной белизной передников и косынок, сбежали с крыльца и преградили дорогу.

— Милые, вы выглядите так нарядно, будто и не в походе, — поразился Ивлев, обрадованный встречей с подругами Инны и Глаши.

— Алексей Сергеевич, а почему с вами нет Инны? — простодушно спросила Синицына.

— Я же тебе уже говорила: только из-за Глаши Первоцвет, — резко сказала Разумовская. — Вообще не понимаю, как Инна может дружить с большевичкой?!

— Глаша вовсе не большевичка, а очень интеллектуальная девушка, — отпарировала Синицына. — И большевиками она не будет очарована, хотя отец ее и революционер!

— Нет, ты плохо знаешь Глашу и ее отца, — возражала Разумовская. — Леонид Иванович непримирим ко всему прошлому.

— А разве ты воюешь за прошлое? — удивилась Синицына.

Разумовская озадаченно умолкла. Тогда Ивлев, как бы выручая ее, сказал:

— Мы, конечно, не за восстановление монархии. Вот и Корнилов не заговорщик-реставратор. На попытки монархистов вовлечь его в переворот с целью возведения на престол великого князя Дмитрия Павловича он категорически заявил, что ни на какие авантюры с Романовыми не пойдет.

— Боюсь, — созналась Алла Синицына, — наша интеллигенция, и в особенности молодежь, сбитая с толку событиями гражданской войны, будет так же, как Маша, ратовать за монарха…

— Не бойтесь, — сказал Ивлев. — Корнилов считает себя республиканцем и не позволит монархическим элементам всплыть наверх.

— Я тоже верю в Корнилова, — проговорила Синицына. — Но куда он намерен повести нас из Новодмитриевской?

— Быч, Рябовол и другие лидеры Кубанского правительства тянут Корнилова в Ейский округ. Утверждают, будто там казачество уже восстало против большевиков. Но Корнилов хочет добыть достаточно боеприпасов и взять Екатеринодар. Вчера Богаевский двумя короткими ударами своей кавалерийской бригады овладел станицами Григорьевской и Смоленской. Однако боеприпасов не захватил.

Ивлев взглянул на часы.

— Подождите! — Разумовская взяла Ивлева за локоть. — Вы не знаете, что это за канонада была слышна весь вчерашний вечер?

— В штабе ходят слухи, будто против большевиков восстал чехословацкий корпус, — ушел от вопроса Ивлев. — Но если он и восстал, то оттуда, с Волги и из Сибири, где он находится, канонада не будет слышна…

— Как только Корнилов приведет нас в Екатеринодар, — воскликнула Синицына, — мы запируем на три дня, три ночи и три часа!..

Глава двадцать шестая

На углу Екатерининской и Красной Глаша встретила Руднякову и остановилась с ней у входа в ресторан гостиницы «Лондон», из-за занавешенных окон которого доносились звуки струнного оркестра и нестройный гул голосов.

— Вы всё заняты и заняты, — пожаловалась Глаша, — а мне надо сообщить вам кое-что о Максе Шнейдере. Вы как член ревкома и председатель городского Совета должны положить конец бесконтрольным действиям этого чрезвычайного комиссара… Я боюсь, что одесский апаш утащит все ценности, которые конфискует в городе.

— Ну, не может быть. Впрочем, рассказывай. — Руднякова взяла Глашу за руку.

— Хорошо, я сейчас расскажу, что творил он в Зимнем театре.

Но едва Глаша начала свой рассказ, как в ресторане раздалась трескучая револьверная пальба. Публика шарахнулась с тротуара на мостовую. Двери ресторана широко распахнулись. Грохоча сапогами по ступеням мраморной лестницы, оттуда выбежал Золотарев, а вслед за ним — Сорокин.

На улице они метнулись в разные стороны, к своим коням, и, вскочив на них, умчались: Сорокин — к Екатерининскому скверу, Золотарев — в сторону вокзала.

Руднякова бросилась к швейцару ресторана:

— Что случилось?

Швейцар недоуменно разводил руками.

Руднякова потянула за собой Глашу:

— Пошли наверх, выясним, в чем дело!

В ресторанном зале плавали клубы дыма, пахло порохом и спиртом. Несколько столиков были опрокинуты вверх ножками. На полу среди стекла и белых осколков разбитых тарелок лежал человек в военном френче и желтых сапогах со шпорами.

Руднякова наклонилась над ним. «Коновалов… политкомиссар штаба гарнизона». Она потеребила его за плечо:

— Товарищ Коновалов!

Глаша тоже склонилась над ним и увидела кровь, сочившуюся сквозь карман френча.

У Рудняковой задрожал подбородок.

— Надо вызвать карету «скорой помощи». Глаша, ищи людей!

Глаша побежала в буфетную комнату и там между ящиками с бутылками нашла спрятавшегося пухлолицего грузина-буфетчика.

— Надо вызвать врачей! Где у вас телефон?

— Я сейчас, я сию минуту позвоню, — по-лакейски засуетился буфетчик.

— А кто стрелял в комиссара?

— Я, милый товарищ, ничего не видел и ничего не знаю. Вот спрашивайте у старшего официанта… Он был в зале. А я тут с ящиками и вином возился. — Буфетчик протянул руку за высокий посудный ящик и вытащил оттуда прятавшегося за ящиком рябоватого малого. — Вот он вам расскажет. Говори, Яблоков: что видел?

— Пойдемте, товарищ Яблоков. С вами поговорит председатель городского Совета, — сказала Глаша.

— Я тоже ничего не знаю и не видел. — Яблоков с выражением нарочитой глупости замигал короткими ресницами.

— Но вы же обслуживали Золотарева и Сорокина?

— Я-с. Но товарищ Иван Лукич Сорокин и товарищ Золотарев одновременно стреляли. И кто попал в товарища комиссара, я не видел.

— А в кого они стреляли?

— Они стреляли друг в друга.

— Но почему же вдруг ранен Коновалов?

— А товарищ комиссар Коновалов становился меж ними. Не позволял стрелять им… Он хотел примирить их…

— Врачи прибыли! — сказал буфетчик, увидя людей в белых халатах, входивших в зал ресторана.

Пожилой, несколько согбенный врач, в пенсне, чем-то отдаленно напоминавший Чехова, очень деловито прошел через зал и, ни с кем не здороваясь, присел на корточки у тела Коновалова.

Сестра милосердия с черными бровями, оттененными белоснежной косынкой, опустилась рядом с врачом на колени, расстегнула френч на груди Коновалова и одним умелым рывком разорвала нижнюю сорочку, алевшую пятнами крови.

Врач внимательно осмотрел пулевое отверстие, черневшее у левого соска, поднял на Руднякову глаза и с какой-то безнадежной укоризной сказал:

— Пуля прошла сквозь сердце.

Молоденькая сестра милосердия выпрямилась и, сдвинув угольно-черные брови, уставилась на Глашу сумрачно-темными глазами:

— Что же это происходит?..

Глаша смущенно потупилась. В самом деле, что же это такое — убить молодого коммуниста, которого городской комитет партии поставил комиссаром в штаб гарнизона! Неужели Золотарев и Сорокин останутся безнаказанными?

Этот вопрос она задала Рудняковой. Та положила руку ей на плечо и со вздохом сказала:

— Милая моя, голыми руками их не взять. У них оружие, пулеметы, бронепоезда… Но главный и самый опасный враг наш — Корнилов. Он с минуты на минуту может нагрянуть. Вот и приходится пока терпеть таких, как эти.

— Но мы не одолеем Корнилова, если не покончим с золотаревщиной и шнейдерщиной, — настаивала Глаша. — Нельзя терпеть тех, кто убил Коновалова…

— Ладно, пойдем в ревком, — согласилась Руднякова. — Там я предложу, чтобы твой отец взялся за расследование. Убийцу, если им окажется даже Сорокин, мы поставим к стенке.

Глава двадцать седьмая

В Новодмитриевской Добровольческая армия переформировалась и, включив в себя кубанцев, двинулась на станицу Георгие-Афипскую. Намечалось атаковать ее с трех сторон.

Опять шли через знакомые аулы, и теперь, когда армия имела почти девять тысяч человек, на ночевках многим приходилось валяться в саклях на глиняных полах или в сараях.

Ранним утром полк Маркова сделал демонстрацию, будто намеревается атаковать Георгие-Афипскую в лоб.

Малиновый круг взошедшего солнца блестел над зеркальной гладью весеннего половодья, слившегося в отдалении с розоватым рассветным маревом.

Вода доходила до колен, и офицеры, одетые в форму разных родов войск, пестрыми извивающимися цепочками медленно брели по холодной воде, подоткнув полы отрепанных шинелей за пояс.

Несмотря на темное утро, красные быстро заметили наступающих марковцев и открыли с бронепоезда убийственный огонь. Талая вода, стоявшая необозримым озером, словно закипела от пуль, осколков, поднимавших фонтанчики. И казалось, что пули поутру летели с каким-то необыкновенно нежным и тонким посвистом.

Сидя на коне, Корнилов не отрывал от глаз бинокля.

Офицерские цепочки заколебались, остановились. Корнилов послал ординарцев к Маркову с приказом во что бы то ни стало дойти до дамбы и там залечь.

Людские змейки в вихре брызг кое-как дотянулись до дамбы и, спасаясь от ураганного огня, ложились прямо в воду. И потом часов до двенадцати не могли подняться, покуда Богаевский своей бригадой не обошел станицу далеко слева и полки Партизанский и Корниловский с правого фланга не ворвались в станицу и не завязали бой на ее улицах и на станции.

Получив донесение, что бой идет в самой станице, Корнилов решил, что победа будет одержана, и направился туда со своим штабом прямо по воде.

Красный бронепоезд, уйдя к полустанку Энем, все еще постреливал, в полосу его огня попал и Корнилов. Генерал Романовский, ехавший рядом с Ивлевым на коне, был слегка задет осколком, разорвавшим полу его короткого полушубка.

На станции, на путях между составами товарных вагонов метались красноармейцы. Там уже хозяйничал со своими командами полковник Миончинский. И когда Ивлев доложил Корнилову, что в качестве трофеев захвачено семьсот снарядов и четыре вагона винтовочных патронов, генерал, повернувшись к Романовскому, радостно воскликнул:

— Ну, теперь я возьму Екатеринодар!..

Не успел командующий досказать последних слов, как на церковной площади, шагах в ста от него, со страшным грохотом разорвался шестидюймовый снаряд. Сильной воздушной волной Ивлева отбросило в сторону, сорвало у него с головы шапку.

— Это еще один снаряд с бронепоезда, — пояснил Корнилов.

— Однако же…

И щеки, и нос с твердой горбинкой стали у Романовского желты как лимон.

— Пойдемте в дом священника, — предложил Корнилов и первым поднялся на высокое крыльцо.

Но едва он перешагнул порог прихожей, как пуля, пробив насквозь косяк двери, пролетела у самого уха командующего и наполовину воткнулась в притолоку. Хан Хаджиев проворно извлек ее и, перекатывая на ладони, объявил:

— Она еще горячая… Пойди мало-мало ниже, и как раз угодила бы в сардара… Смотрите, круглая, точно из охотничьей берданки. Очень нехорошая…

— Сохраните ее, хан! — попросил Корнилов и, увидя Маркова, поднявшегося за Романовским на крыльцо, стал упрекать его за то, что не подошел к станции Георгие-Афипской вовремя, под покровом ночи.

— Людей было трудно поднять, — оправдывался Марков.

— А потом скольких вы потеряли среди болота, и если бы не дамба, то, возможно, от вашей бригады ни одного человека не осталось бы, — продолжал выговаривать Корнилов. — В боевом походе всегда лучше недоспать, нежели переспать. Надеюсь, Сергей Леонидович, вы сегодня в этом еще раз убедились…

В Георгие-Афипской простояли всего несколько часов. Едва начало темнеть, двинулись на аул Пенахес.

Шли снова по дороге и полям, сплошь затопленным водой.

— Никто не поверит, что мы здесь сможем пройти, — твердил Долинский. — Красные нас ждут по дороге от Новороссийска или со стороны Пашковской.

В ауле простояли сутки, однако просушиться после ночного перехода по талой воде так и не смогли. Ровно в полночь опять вышли, рассчитывая к рассвету подойти к станице Елизаветинской, находившейся всего лишь в восемнадцати верстах от Екатеринодара.

Дорога петляла по кубанской пойме, считавшейся местными жителями в дни весеннего половодья совершенно непроезжей.

Шли вслепую долгих шесть часов.

Обгоняя под утро обоз, Ивлев на одной из казачьих арб увидел тучную, громоздкую фигуру Родзянко — бывшего председателя Государственной думы. Давно ли этот сановник царской России важно восседал в бархатных креслах с высокими резными спинками с позолотой? Давно ли председательствовал в высшем законодательном органе империи? Давно ли сам царь принимал его с докладами? Давно ли к каждому его слову прислушивались министры и дипломаты европейских государств? Кто бы тогда поверил, что очень скоро этого вельможу будут вот так, среди ночи, где-то далеко за Кубанью, тащить по заболоченной местности, как потертую, изношенную оболочку бывшего государственного мужа? Никто ни за что не поверил бы. А вот везут. Совсем поседевший, с отвислым подбородком, отяжелевший, прежде времени постаревший человек, он безропотно сидит, дрогнет в тряской простой арбе, очень удобной только для перевозки навоза.

И есть он в обозе или нет — это всем безразлично: он ничего не прибавляет Добровольческой армии. Больше того, никого не удивляет, что прежде такой величественный Родзянко теперь мыкается в армейском обозе.

— Но, но, Гнедая! — тихо проговорил Ивлев.

Лошадь! Недаром называют ее благороднейшим приобретением человека! Денно и нощно таская хозяина на своей спине, она, кажется, и живет одними и теми же ощущениями — холода, голода, страха, сомнений, усталости, — что и он. Подобно верному и самоотверженному другу, она берет на себя все тяготы похода. Как свято, велико в своей преданности это четвероногое бессловесное существо!

Разве можно забыть, как под хутором Кухаренко Гнедая мчалась сквозь пулеметный и винтовочный огонь! Да, она воевала и воевала со всей безоглядной храбростью, на какую только способно бесхитростное создание.

Ивлев слегка наклонился и нежно потрепал Гнедую по загривку.

Лошадям так же, как людям, надо ставить памятники!

Ночью конница Эрдели близ Елизаветинской захватила единственный паром, служивший в той местности средством переправы через Кубань.

Об этом сообщили Корнилову перед рассветом, и свита командующего устремилась вперед.

Солнце едва поднялось, как глазам Ивлева открылась высокая дамба, идущая от парома и ограждающая станицу Елизаветинскую от очень сильной по весне Кубани, широко несущей мутные стремительные воды вдоль крутого, обрывистого правого берега.

Елизаветинская высилась белыми церквами над зеленеющими лугами поймы. Позолота крестов ослепительно сияла. Казалось, что там, на правом берегу Кубани, в красивой Елизаветинской, уже царит прекрасная южная весна. Оттуда тянуло теплом, тишиной, запахом распускающихся листьев.

Колонна конников шла по узкой, длинной дамбе к высокому взгорью, где раскинулась станица.

Корнилов со своей свитой въехал на паром, который тянули руками по железному канату, протянутому от берега к берегу.

Вода журчала и пенилась меж громадными лодками — опорами плота.

Высадившись на правый берег, Корнилов вынужден был простоять там весь день. На единственном пароме и шести маленьких лодках, добытых у елизаветинских казаков, к вечеру удалось переправить только половину армии. Полк генерала Маркова и весь обоз оставались еще за Кубанью.

Под вечер в сопровождении конвоя Корнилов поехал в станицу, обогнав на дамбе упряжку, тащившую трехдюймовое орудие. В узкой улице стояла большая толпа казаков в парадных черкесках, с кинжалами и шашками.

Корнилов приосанился, увидев, как пошел ему навстречу высокий, с длинной, окладистой белой бородой казак, держа перед собой на вышитом рушнике свежевыпеченную булку, украшенную сверху резной деревянной солонкой, полной белоснежной соли.

Впервые за все время похода Корнилова так встречали, и он, принимая хлеб-соль, слез с коня и низко поклонился елизаветинским казакам.

Подошло духовенство в праздничном светлом облачении, со всем причтом, несшим в руках кресты, хоругви, фонари, церковные знамена.

Чернобровый священник широко окропил водой из серебряной чаши свиту Корнилова.

Торжественно затрезвонили колокола, и Корнилов направился прямо в церковь, находившуюся в центре станицы.

Большая церковь, светлая, блещущая иконостасом, была уже полна елизаветинских казаков. Запел хор, Корнилов вышел на паперть и обратился с речью к народу, стоящему в церковном дворе.

— Мой план — взять Екатеринодар и сломить большевизм на Кубани. Моя армия нанесет сокрушающий удар по бандам Сорокина, Автономова и, овладев столицей Кубани, получит полную свободу действия в области. Я сам сын казака и пришел к вам на помощь как казакам, способным понять, что большевизм не благо, а бедствие.

В этот весенний вечер на высокой паперти елизаветинской церкви, освещенной закатным солнцем, Корнилов казался не таким, как в начале похода на папертях донских церквей.

Здесь речь его звучала внушительно, и сам он выглядел человеком, не сомневающимся в успехе своих намерений.

— Дорогие елизаветинцы! — подогревал он казаков. — На вашу долю выпала радостная честь быть первыми помощниками мне в деле разгрома екатеринодарской совдепии. Ваши дети и внуки не забудут, что станица Елизаветинская первой на Кубани была освобождена от тех, кто хотел лишить вас, казаков, земли, исконных прав, освященных героизмом предков, с беззаветной храбростью сражавшихся с немирными горцами… Страшная зима с ее ледяным походом позади. Впервые светлая весна — весна возрождения истерзанной, измученной России. Весна, обещающая радость больших побед. Небо над Россией очистится от туч, как оно очистилось над Елизаветинской. Завтра наступит прекрасное праздничное утро — утро после долгой зимней ночи…

Ивлев слушал Корнилова и оглядывался вокруг. В самом деле, Добровольческая армия, перейдя на правый берег Кубани, как будто перешагнула рубеж своих мытарств. Завтра корниловцы войдут в Екатеринодар, и он, Ивлев, окажется дома — с родителями, Глашей и Инной…

Глава двадцать восьмая

— Чья пуля сразила товарища Коновалова, установить мне не удалось, — докладывал Леонид Иванович Первоцвет членам Кубано-Черноморского ревкома. — Но я склонен думать, что политкомиссар мешал прежде всего Золотареву. В последние дни он настоятельно требовал, чтобы Золотарев как комендант гарнизона неукоснительно подчинялся воле городского комитета партии.

Золотарев вскочил:

— А разве я не подчинялся?

— Тебе покуда слова никто не предоставлял, — резко бросил с председательского места Ян Полуян.

— Но почему я должен молчать, ежели докладчик наводит тень на плетень?

Тяжелое скуластое лицо Полуяна потемнело.

— Золотарев, я прикажу тебе оставить зал заседаний, и мы тебя будем судить без тебя!

— Сорокин тоже стрелял, и не меньше мово! — не унимался Золотарев.

— Кто убил товарища Коновалова — теперь не это главное, — продолжал Леонид Иванович. — Поскольку стреляли и Сорокин, и Золотарев, постольку оба они в ответе, и оба должны предстать перед революционным трибуналом.

— Я не должен! — вдруг вскочил Сорокин. — Вы не можете ставить меня на одну доску с Золотаревым!

— Вы это сами делаете, — заметила комиссар просвещения, черноглазая красавица Верецкая. — Вы по собственной воле перешли на короткую дружескую ногу с Золотаревым.

— Позвольте слово держать! — обратился Сорокин к Полуяну.

— Придется повременить, — твердо сказал председательствующий. — Переходите, товарищ Первоцвет, к оргвыводам.

— Поскольку в городе встречаются вооруженные лица, которые не признают ни бога, ни черта, учиняют дебоши в общественных местах, беспорядочную стрельбу, митингуют и без всяких на то полномочий врываются с обысками в квартиры горожан, Золотарев как комендант, как начальник гарнизона, стало быть, совершенно несостоятелен и его надо от должности отстранить, — подчеркнул Леонид Иванович.

— Я начальник гарнизона, а не полицмейстер! — выкрикнул Золотарев.

— Полицмейстер никогда не занимался хулиганствующими воинскими чинами, — заметил Полуян. — Продолжайте, товарищ Первоцвет!

— Сегодня ревком получил из станицы Медведовской и станицы Старомышастовской жалобы на некоего Лиходедова. Он боевыми снарядами из бронепоезда обстреливал эти станицы, хватал и убивал кого ему вздумается. Так, например, ни за что расстрелял учителя Павленко Прохора Алексеевича…

— Я про это ничего не слыхал, — сказал Сорокин.

— И очень плохо! — Леонид Иванович сердито взглянул на Сорокина. — Вы как командующий Северо-восточной армией Кубано-Черноморской республики обязаны навести порядок на железных дорогах. Иначе анархиствующие лиходедовы посеют ветер, а мы пожнем бурю. Кто объяснит казакам, что анархисты не олицетворяют собой Советскую власть, а действуют по собственному произволу, вопреки интересам и указаниям Советской власти? От вас, товарищ Сорокин, проистекает многое, вашим именем прикрывается немало темных личностей.

В зал вбежала Руднякова:

— Конница Корнилова пошла по садам в обход города!

— Товарищи, сядьте! Заседание ревкома продолжается, — раздался требовательно-повелительный, спокойный голос Полуяна. — Прежде всего я предлагаю создать Чрезвычайный штаб обороны и объявить город на осадном положении. Приказам Чрезвычайного штаба отныне должны безоговорочно подчиняться все воинские части, учреждения и предприятия города.

— Товарищи! — На середину зала выскочил Сорокин. — Я сегодня же силами своей армии прикончу черносотенную гидру Корнилова и не допущу ее до стен Екатеринодара! Я окружу корниловцев в елизаветинском логове и всех кадетов поголовно истреблю! Не надо создавать никакого штаба обороны. Я и без него знаю, что делать…

— Нет! — отрезал Полуян. — Штаб обороны будет, и ты обязан будешь ему подчиняться.

— Ладно. Буду. Только снимите с меня обвинение в убийстве комиссара Коновалова. Не я, не моя пуля сразила его…

— Нет, твоя! — закричал Золотарев. — Мой комиссар своей грудью спас меня. Он был мой лучший друг. Я сразу зажил с ним душа в душу. И чего б я стрелял в своего кореша, в свою защиту?

— Федька, заткни луженую глотку, а то… — Сорокин потянулся рукой к нагану, висевшему на поясе.

— Довольно пререкаться! — приказал Полуян. — Каждая минута дорога. Я, товарищи, предлагаю в связи с осадным положением дать возможность Ивану Лукичу доказать свою преданность. Пусть он командует армией. А в штаб к нему предлагаю направить в качестве члена Чрезвычайного штаба обороны товарища Леонида Ивановича Первоцвета. Он, как человек, имеющий военное образование, будет контролировать работу сотрудников штаба армии Сорокина. Возражений нет?

— Ладно, — согласился Сорокин, — пусть Первоцвет сейчас же с моим начальником штаба товарищем Невзоровым намечает план обороны. А меня отпустите к войскам!..

— Иван Лукич, — вразумительно заметил Полуян, — имей в виду: незаменимых нет. Ежели будешь шибко куражиться, у ревкома произойдет с тобой очень короткий разговор. Поезжай к войскам немедленно, желаю удачи. А сейчас, товарищи, — обратился он к ревкомовцам, — прошу назвать лиц, которые должны стать членами Чрезвычайного штаба обороны…

К Леониду Ивановичу подошел Невзоров и вытащил из полевой сумки тетрадь в коричневой коленкоровой обложке.

— Может быть, мы сейчас кое-что с вами наметим? Пойдемте сядем в сторонке. Время не терпит.

— Согласен, — сказал Леонид Иванович, отходя к окну. — Думаю, штаб армии следует расположить на Черноморском вокзале, где имеются и телеграф, и телефонная связь.

— Принимается. — Невзоров сделал пометку в тетради. — Так будет лучше.

— Два бронепоезда, — продолжал Леонид Иванович, — отрядите курсировать у железнодорожного моста через Кубань. Мост должен находиться под надежной охраной. Иначе мы лишимся возможности получить подкрепление из Новороссийска, откуда вызовем отряды черноморских моряков.

Невзоров старательно записал и это.

— Еще два бронепоезда держать на линиях Кавказская и Тихорецкая, между Пашковской и Екатеринодаром. Если согласны и с этим, идите в штаб, отдайте распоряжения. Я скоро приду прямо на вокзал.

По окончании заседания ревкома начальником Чрезвычайного штаба был избран Иванов — суровый по виду пожилой коммунист из фронтовиков.

Вместе с Яном Полуяном он тотчас же сел сочинять первый приказ штаба обороны.

Приказом предусматривалось направление членов партии на заводы и в учреждения для организации рабочих дружин. Объявлялась мобилизация трудоспособного мужского населения города на рытье окопов. Из городов Ейска, Армавира, Майкопа, со станций Кавказской и Тихорецкой вызывались в Екатеринодар эшелоны с красноармейскими отрядами.

Большевики города встретили опасность организованно.

* * *

Не прошло и часу с момента организации штаба обороны, а по улицам к северо-западной окраине города уже двинулись пехотные и кавалерийские части. С грохотом, подпрыгивая на булыжной мостовой, катились трех- и шестидюймовые орудия. Обгоняя пеших воинов, неслись бронеавтомобили. Отряд рабочих завода «Кубаноль», вооруженный винтовками, прошел по Красной с духовым оркестром, вслед за ним мелко семенила ногами рота китайцев. А несколько позже прошагал целый полк рослых стрелков-латышей. Живописными ватагами спешили на фронт черноморские матросы..

В штаб обороны то и дело являлись за указаниями руководители городских предприятий. Вот пришел и комиссар трамвайного парка:

— Как быть? Трамвайщики просят оружие, хотят идти на кадетов.

— Никого не отпускать, — распорядился Иванов, — весь исправный вагонный парк должен находиться на линии. Трамваи используем для переброски боеприпасов в районы Черноморского вокзала, Чистяковской рощи, бойни и кожзаводов. А с позиций будут отправлять на трамваях раненых в войсковую и городскую больницы. Передайте трамвайщикам, что они своим трудом должны помочь защите города. К тому же если трамвайное движение не прекратится и во время боев, то это весьма положительно скажется на психике тех, кто склонен впадать в панику. Понятно?

Екатерининский сквер превратился в своеобразный военный лагерь. Во всех аллеях расположились красноармейцы с винтовками и пулеметами. Вокруг сквера за изгородью стояли оседланные кавалерийские лошади. У памятника Екатерине дымились трубы походных кухонь. Неподалеку двое красноармейцев неугомонно тренькали на балалайках «барыню». Должно быть, целый взвод с присвистом ухарски пел:

Ба-рыня ты моя!

Сударыня ты моя!

На Соборной площади формировались роты из городской молодежи. Молодые парни с Покровки и Дубинки тут же учились обращению с винтовкой и штыком.

Во втором часу дня раздались пушечные раскаты в северо- западной стороне города.

Глаше было приказано для живой связи со штабом Сорокина отправиться на Черноморский вокзал.

Она вышла из дома Акулова и на углу села в трамвай.

Частые орудийные удары точно пробудили и подняли все трудовое население города. Сапожники, грузчики, печники, столяры, булочники выбегали на улицу и тут же группировались, вооружались кто берданкой, кто револьвером, кто шашкой… Стихийно объединяясь в отряды, они без всякой задержки устремлялись в сторону канонады.

— Не допустим кадета в город!

— Пошли бить золотопогонников!

Вслед за мужьями, братьями, отцами бежали женщины и девушки. На улицах, по которым шли отряды, у калиток, у ворот выставляли столики, покрытые белыми вышитыми скатертями. На столиках блестели кипящие самовары. Женщины приглашали к столам матросов и красноармейцев:

— Вот, отведайте екатеринодарского борщика с зеленым укропом!

— Возьмите на дорожку пирожков с фасолью или вот с капустой!

И женщины были довольны, когда солдаты и матросы с шутками-прибаутками брали со столиков булки, яйца, куски пирога, пили чай, ели борщ.

Иные солдаты удивлялись:

— До чего ж вы, бабоньки, стали сердешные и добрые! Задарма харч раздаете.

— Кушайте, пейте, родные! Только постойте за нас! Не допустите казаков-головорезов и черкесов в город! — кричали женщины.

— Не сумлевайтесь! Мы за вашу женскую щедрость постоим.

— Не выдавайте юнкерам и лютым катам-куркулям, а мы уж и на передние позиции все доставим.

Какой-то матрос, подкручивая усы, говорил:

— Не так мы образованы, шоб вас юнкерам отдавать. За таких ядреных катеринодарок да молодок мы на шматки всех енералов размотаем!

Глава двадцать девятая

Двадцать шестого марта в два часа дня в кабинете атамана станицы Елизаветинской Корнилов собрал своих военачальников.

— Я решил разгромить красных в Екатеринодаре, — объявил он. — А для этого конница под командованием генерала Эрдели должна обойти город с северной стороны, прикрываясь садами, овладеть станицей Пашковской, мобилизовать там казаков и ударить с севера по Екатеринодару. А мы здесь за завтрашний день окончательно отмобилизуемся. — Командующий подошел к письменному столу, заляпанному чернильными кляксами, взял лист бумаги. — В общих чертах план наступления на Екатеринодар предлагаю следующий! Двадцать восьмого марта начнется общее наступление. В нем примут участие: Корниловский полк в полном составе, Партизанский полк, конный полк Глазенапа, отряд полковника Улагая, инженерный батальон чехословаков, вторая инженерная рота. Генерал Марков с Офицерским полком остается за Кубанью для охраны обоза и парома. Это будет наш резерв. Лазареты должны обосноваться в станице Елизаветинской. Есть ли соображения к плану?

Поднялся Казанович, генерал с нервным тонким лицом аристократического склада.

— Позвольте спросить вас, ваше высокопревосходительство: не переоцениваем ли мы свои силы и возможности? Хватит ли у нас людей, чтобы окружить и взять в плен город, столь большой и столь насыщенный большевистскими отрядами? Нередко окружение вызывает у противника, боящегося полного уничтожения, бешеное сопротивление. Екатеринодарские же большевики знают, что от нас пощады не будет…

Корнилов выслушал Казановича нетерпеливо и ответил:

— Слава о наших последних победах уже сейчас деморализует красноармейские отряды. Я уверен, в Екатеринодаре начался невообразимый кавардак. Нам следовало бы сегодня же начать штурм, но мне хочется, чтобы наши люди немного отдохнули в гостеприимной Елизаветинской и со свежими силами вышли на поле решающего сражения. Кстати, станица обязалась дать пятьсот штыков. Я придам их полковнику Неженцеву.

— Рад слышать, Лавр Георгиевич, — сказал Неженцев, — но я сегодня видел, что казачья молодежь недостаточно владеет даже винтовкой.

— Ничего. Наши офицеры уже обучают их. Вон видите, как гоняют по площади. — Корнилов кивнул на окно. — Итак, залог успеха в том, что мы будем действовать весьма стремительно. Малейшая заминка может сразу привести план к краху. Только очень стремительным натиском мы можем овладеть городом.

Неожиданно за окнами на площади начали рваться снаряды: видно, красные затеяли обстрел станицы.

— Это с кирпичного завода бьют, — предположил Корнилов. — Успели-таки подтащить туда артиллерию. Полковник Неженцев, придется вам сейчас силами своего полка отбросить красных оттуда.

Один снаряд разорвался у самого станичного правления. Казачья сотня, обучавшаяся на площади, разбежалась по дворам…

* * *

Ночью Корниловскому полку удалось потеснить красногвардейцев, и они отступили от кирпичного завода к пригороду.

На другой день Ивлев полез на колокольню елизаветинской церкви.

Стояло солнечное утро. Сквозь прозрачно-ясный воздух с помощью цейсовского бинокля отчетливо различались далекие купола екатеринодарских церквей и соборов, разноцветные крыши домов и даже красная пожарная каланча на Екатерининской улице.

Озимые поля светло зеленели. Над ними то тут, то там огненно разрывались снаряды.

Видно было, как Корниловский полк медленно продвигался вперед, к предместью Екатеринодара.

Бой шел уже в девяти — двенадцати верстах к востоку от Елизаветинской. Широко зазеленевшая степь вспухала сизыми клубами орудийного дыма, сверкала молниями разрывов и выстрелов, пестрела серыми точками человеческих фигурок, торопливо перебегавших с места на место.

А вопреки этому южный ветер наполнял степной простор ароматами весны и вокруг колокольни, будто и не было грохота битвы, безмятежно носились острокрылые, проворные ласточки и стрижи. Не верилось, что для многих молодых и сильных людей, вовлеченных в сражение, это прекрасное весеннее утро станет последним в жизни.

Ивлев взглянул на ручные часы. Стрелки показывали без двадцати десять. Корниловский полк должен был уже подойти к самому Екатеринодару. Но большевики, видимо, неплохо укрепились на подступах к городу и решительно отражали атаки.

Выкурив на колокольне папиросу, Ивлев спустился в тихий двор, за церковную ограду.

Только к четырем часам дня, потеряв в бою значительную часть корниловцев, Неженцев оттеснил красных за молочную ферму Екатеринодарского сельскохозяйственного общества.

В Елизаветинскую прискакал на белой от пены и пота лошади штабс-капитан Воронков.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился он к Корнилову, стоявшему на высоком крыльце станичного правления, — полковник Неженцев просит поддержать его силами хотя бы одного полка. Красные выбиты с позиций, отступают массами, бегут. Мы можем сейчас с ходу ворваться в город. Но в полку значительные потери.

— Хорошо, — ответил Корнилов. — Передайте полковнику Неженцеву: Партизанский полк к вечеру сменит его…

— Но большевики могут оправиться от паники, — робко вставил штабс-капитан.

— Штабс-капитан! — грубо оборвал его Романовский. — Отправляйтесь исполнять приказание!

* * *

Часа в четыре дня Глаше было приказано разыскать Сорокина и передать, чтобы он сосредоточил силы за городской бойней — для отражения атаки белой конницы, идущей со стороны Садов.

— Ивана Лукича найдете в районе кожзаводов, — сказал Невзоров, сидя у полевых телефонов. — Берите велосипед и мчитесь!

Пригнувшись к рулю, Глаша изо всех сил нажимала на педали.

Минут через пятнадцать — двадцать она была уже за Сенным рынком.

От орудийного грохота дрожала весенняя синева ясного неба, помигивало лучистое солнце.

Несмотря на то что Кузнечная была одной из самых просторных улиц в городе, разношерстная масса людей, повозки, лошади заполнили ее так густо, что даже бронеавтомобиль с моряками не мог продвигаться в сторону кожзаводов и остановился на углу Гривенской.

— Товарищи, не отступать! Стойте! Стойте! — кричали матросы с автомобиля, махая бескозырками.

В ответ из бегущей толпы орали:

— Нас пре-да-ли!

— Нас обходят…

У бронеавтомобиля остановился новенький фаэтон. Из него выпрыгнул курносый человек в красных галифе, в желтой кожаной куртке, распахнутой на груди.

— Стой!.. Стой… в бога мать! Сто-ой! — неистово вопил он, размахивая маузером.

Но молодые парни с Дубинки и Покровки, до этого не нюхавшие пороху, не обращали никакого внимания на комиссара.

— Стой! Стой! Я комиссар Апостолов. Буду расстреливать паникеров на месте!..

Военные двуколки, извозчичьи линейки, трамваи со звоном и стуком безудержно проносились мимо.

Апостолов начал стрелять в воздух и наконец, увидев, что его выстрелы не производят должного впечатления, сунул маузер в кобуру и вскочил в фаэтон.

— Гони, Рожков, на бойню, к Сорокину!

Глаша мигом подбежала к фаэтону.

— Товарищ комиссар, вы точно знаете, что Иван Лукич там?

— А вам он нужен? Тогда ставьте велосипед в экипаж. Я вас туда вмиг доставлю. — Апостолов помог втащить велосипед и подтолкнул под локоть знаменитого екатеринодарского лихача.

— Разлюбезный Рожков, скачи курьерским!

Держась одной рукой за малиновый кушак лихача, Апостолов рассказывал Глаше:

— Мы разной контры нагнали рыть окопы, а она панику учинила. Надо шлепать буржуев без пощады. Иван Лукич тут на моих глазах расколол шашкой одного паникера. Мы с Сорокиным кровные друзья. Он меня, как бывшего матроса-шмидтовца, сразу же поставил на пост комиссара арсенала.

Миновав обширную площадь Сенного базара, фаэтон понесся вокруг городского кладбища, потом вдоль Ростовского бульвара.

За скотобойней, в стороне от кладбища, в небе резко лопалась шрапнель, оставляя в воздухе двойные клубы белого и розового дыма. Картечь горохом сыпалась сверху на мостовую.

У трамвайной остановки «Бойня» стояли раненые, раздетые по пояс. Молоденькие сестры милосердия в белых халатах и косынках наспех бинтовали им окровавленную грудь, плечи, руки.

Раненые тут же садились в открытые по-летнему вагоны трамваев.

— Во-он, кажись, и Сорокин! — Апостолов указал рукой на группу всадников, скакавших в сторону кирпичных корпусов трамвайного депо. — Давай туда!

— А картечь? — было заупрямился лихач. — Вишь, долбит по булыжнику, того и гляди лошадь зашибет.

— А это не видишь? — Апостолов поднес дуло маузера к бороде извозчика.

* * *

Под вечер, как только Партизанский полк укрепился на позициях близ пригорода, Корнилов решил обосноваться со штабом тут же, в белом одноэтажном домике молочной фермы.

Ивлев несколько опередил небольшую группу конных офицеров, сопровождавших командующего, а на повороте дороги остановился и оглянулся.

Он увидел группу адъютантов и ординарцев командующего, которая почти стереоскопическим силуэтом рисовалась на просторе золотисто-оранжевого неба.

Корнилов на высоком буланом коне, шедшем шагом, ехал впереди. Предзакатный, прощально-желтый свет озарял его сосредоточенное темное лицо.

Жадный к краскам, Ивлев на мгновение зажмурил глаза, чтобы мысленно воссоздать и тем самым навсегда закрепить в памяти живописную корниловскую свиту, рельефно выделявшуюся на приволье зеленеющих полей, облитых лимонно-розовым светом идущего на закат солнца.

Именно из подобных эпизодов часто складывается история, и художник обязан вбирать их в свою кладовую, с тем чтобы потом перенести на холст.

Глава тридцатая

Впереди, справа от дороги, на невысоком пологом бугре, среди рощицы показался белый домик. Ветви деревьев в мелких и слабых листочках едва скрывали его.

Корнилов круто свернул к домику и, взмахнув плетью, хотел заставить коня перескочить глубокую канаву, отделяющую рощицу от дороги.

Гнедая перешагнула через ров, и тогда Ивлев увидел лежавшего на дне канавы дюжего, широкогрудого, в полосатой тельняшке матроса с лилово-багровым от крови лицом…

Некогда местность вокруг домика, с высокими кручами правого, бугристого, берега Кубани, называемая Бурсаковскими скачками, была хорошо знакома Ивлеву. Безмятежным летом 1913 года он, работая над картиной, изображающей летящего с кручи в Кубань генерала Бурсака, провел здесь немало часов с мольбертом.

Как далека была тогда эта мирная и спокойная местность от каких-либо грозных событий! А сегодня тут произошел один из решающих и кровопролитных боев за Екатеринодар. Вон сколько убитых за рощицей!

У крылечка с небольшим козырьком Корнилов слез с коня и вошел в узкий коридорчик, по ту и другую сторону которого было по три небольших комнаты.

— Три справа будут наши, — распорядился командующий, — а три комнаты слева пусть займут медики.

— Телефоны для вас в какую комнату поставить? — спросил Долинский.

— Вот сюда! — Корнилов вошел в узкую угловую комнату. Из двух южных ее окон был виден Екатеринодар, а из окна, смотревшего на запад, — Кубань и неоглядные закубанские дали.

Ивлев, привязав Гнедую у дерева, вышел на высокий берег реки. Солнце село, но вода еще отражала шафранно-розовое закатное небо. Ивлев повернулся лицом к городу. Кресты екатеринодарских церквей и соборов лучились позолотой.

От этого домика сельскохозяйственной фермы верст семь до Штабной улицы, до родного крова. Но удастся ли пройти их? Сколько завтра таких, как он, будет убито?

Ивлев представил свое отсутствие в жизни, конец всем мечтам, надеждам — и с тоской подумал: «А Кубань, как всегда, будет широко катить мутные воды, пшеничные поля — так же зеленеть, и даже этот маленький дом, ярко белея стенами, будет стоять незыблемо…»

* * *

Наибольшая опасность грозила самой западной окраине города, именуемой «кожзаводами». Туда и направился Леонид Иванович.

В небе ослепительно сверкали шрапнельные разрывы. Впереди шла жаркая винтовочная стрельба. Захлебываясь, торопливо строчили пулеметы. Вместе с осколками летели в воздух булыжины мостовой.

Во дворе артиллерийской казармы сестра милосердия, разложив медикаменты на столе, бинтовала раненых.

Леонид Иванович остановил лошадь подле красноармейца, голова которого была в чалме из марли.

— У тебя большая потеря крови, — говорила сестра раненому. — Тебе надо в лазарет. Иди садись на трамвай и кати!

— Ерунда! — Боец небрежно махнул рукой. — Ежели каждый с пустяковым ранением станет уходить с позиций, то и Екатеринодар некому будет защищать.

— Однако на тебе лица нет, — заметил Леонид Иванович. — Почему не слушаешь сестру?

— Я старый солдат, — ответил раненый. — И в отряде состою замест командира. Люди не обстреляны, и без меня им не удержаться в траншее. — Он вскинул винтовку на плечо и быстро зашагал в сторону, откуда доносилась непрерывная пальба.

Неподалеку от сестры милосердия, дожидаясь перевязки, стояла большая группа раненых. У многих раны основательно кровоточили, однако красноармейцы, в особенности солдаты фронтовики Дербентского полка, разговаривали весело.

Леонид Иванович подошел к ним.

— Долго вам придется здесь стоять. Сестра-то одна, а вас много. Садились бы в трамваи и катили в городские лазареты.

— А мы не так сильно повреждены, — сказал один из них, блестя лихорадочно возбужденными глазами. — Нам лишь бинты наложить, чтоб зря кровью землю не мочить, и опять можно за дело приниматься.

— Однако корниловцы дружно жмут… — заметил Леонид Иванович, прислушиваясь к усилившейся пальбе.

— Ничего, товарищ комиссар, — успокоительным и уверенным тоном пробасил здоровенный рабочий, поддерживая левой рукой правую, израненную осколками снаряда. — Пущай жмут, мы выдержим. А вот когда мы всем гамузом навалимся, они побегут. Загоним мы их всех в закубанские плавни. Там им всем и каюк, и амба.

Раненые засмеялись, а небольшого росточка боец, прижимая к виску полуоторванное пулей ухо, не упустил случая добавить:

— Куда ему, золотопогоннику, супротив всей Расеюшки выстоять. Вот как мы от Батарейной улицы пошли в атаку, а батальон черноморских матросов с нами с левого фланга начал обходить кадета, так они по выгону и побежали, даже готовый обед бросили нам. Вон за тем пригорком их кухня походная с полными котлами супа стояла. — Он кончиком языка аппетитно облизал толстые губы. — Мы тут же и пообедали как следует, а потом снова на кадета пошли, чтоб красноармейское сказать спасибо за угощение обедом.

— Особливо прытко от нас улепетывали молодые казачки, — поддержал его красноармеец, у которого кровоточило плечо. — Видно, в первый раз в дело попали…

Два пожилых санитара с красными крестами на белых нарукавниках принесли на носилках раненного в голову матроса.

— Вот, товарищ комиссар, — обратился один из санитаров к Леониду Ивановичу, — это настоящий герой. Не угодно ли на него посмотреть?

Санитары бережно положили носилки на землю.

Леонид Иванович подошел к матросу. Молодое, загорелое лицо. Из-под рыжеватых волос, спадающих на изогнутые крутой дугой брови, возбужденно блестят глаза. Широкая грудь, туго обтянутая тельняшкой, тяжело и часто вздымается, и ребра отчетливо, резко выступают сквозь ткань тельняшки.

— Он из боя на себе вынес пулемет. Вон какие ожоги получил. — Санитар указал на шею матроса, покрытую, точно татуировкой, багрово-коричневыми черточками. — Это ему прожгло кожу раскаленными стволами.

— Несите его скорей к трамваю! — распорядился Леонид Иванович.

— Верно, — подхватил солдат, прижимавший к виску ухо, — тут не до твоих побасенок, товарищ санитар.

Леонид Иванович, убедившись, что матрос отправлен в лазарет, попрощался с обступившими его ранеными и сел на коня.

Проехав до конца улицы, он увидел бегущих по выгону бойцов.

— Сто-о-ой, братцы! Сто-ой! — Леонид Иванович дал шпоры коню, гикнул и понесся наперерез бегущим. — Ку-да?! Сто-ой!

Несколько человек остановилось. Леонид Иванович сильным рывком осадил скачущего коня.

— На подмогу идет отряд рабочих «Кубаноля», а вы бежите…

— Повертай, ребята! — крикнул один из остановившихся парней, широколицый с багровым кровоподтеком под глазом. — Повертай, братцы, подмога идет! Я этого человека знаю, он не будет трепаться!

Увидев офицеров-корниловцев, бегущих к домикам окраинной улицы, Леонид Иванович взмахнул нагайкой и прокричал:

— За мной, товарищи! Вперед!

Красноармейцы устремились за ним.

Корниловцы, добежав до окраины пригорода, начали разбегаться по домикам и стрелять из окон. Однако огонь этот не мог остановить красноармейцев, они врывались в дома, с ходу вышибая двери. А если двери не поддавались прикладам, взбирались на крыши, стреляли оттуда.

Окраина была очищена, и Леонид Иванович распорядился:

— Вот здесь ройте траншеи и держитесь до последних сил. — Он говорил охрипшим, но уверенным голосом. — Смотрите же, ребята, ежели при новом появлении корниловцев кто дрогнет и побежит, стреляйте такого труса, пусть не сеет паники!

* * *

Когда Корниловский полк снова выдвинулся на передовые позиции, бой под Екатеринодаром закипел с особой силой. Орудийные удары следовали один за другим. Над светлой зеленью весенних полей то и дело вспыхивали сизые дымки.

Корниловцы перешли в решительное наступление.

Сам генерал, дожидаясь переломного момента, не выходил из комнаты. Иногда он поднимал голову и прислушивался к гулу канонады.

По его расчетам, с минуты на минуту должны были прискакать добрые вестники от Богаевского и от Неженцева…

Время перевалило за полдень, этих вестников не было. Красные не оставляли своих позиций. Атака Корниловского полка захлебнулась, полк залег на довольно плоском выгоне, прижатый пулеметным огнем к земле.

Наконец позвонил полковник Глазенап:

— Ваше высокопревосходительство, прошу подмоги. Вышлите хотя бы сотню сабель!

— Могу выслать десяток текинцев из личного конвоя, — сказал Корнилов и бросил телефонную трубку.

Прошел еще долгий час. Корнилов, отчаявшись взять город силами, имеющимися здесь, решил вызвать из Елизаветинской Офицерский полк.

— Поручик, — приказал он Ивлеву, — скачите на переправу и без Маркова не возвращайтесь!

Кубань, бурная от полых вод, усложняла переправу, и невозможно было с помощью одного парома быстро перебросить целую бригаду. Несмотря на все усилия марковцев, паром курсировал медленно. К переправе были согнаны почти все лодки- каюки елизаветинских казаков. Всадники, садясь в лодки, держали лошадей на поводу и тянули за собой в воду. Не все лошади хотели идти в холодную, бурную реку. Иные, доплыв до середины, вдруг поворачивали назад…

Все это бесило Маркова, уже двое суток распоряжавшегося переправой и не спавшего ни часу. Размахивая толстой калмыцкой плетью и бранясь натруженно-надорванным голосом самыми отборными словами, он не сразу обратил внимание на подошедшего к нему Ивлева. Когда же тот доложил, зачем прискакал, генерал разразился еще более виртуозной матерщиной.

— Я должен был брать Екатеринодар, а меня превратили в паромщика! Истинно говорится, когда бог захочет покарать, то прежде всего отнимает разум.

Он увидел группу всадников в бурках и кавказских папахах. Это были члены рады и кубанского правительства во главе с Бычем и Рябоволом. Они решили тоже переправиться на правый берег и начали было занимать паром.

— Куда? Куда?! — закричал Марков, сорвавшись с места. — Назад, сейчас же назад! Иначе перестреляю!

Всадники остановились. Рябовол отделился от них, подъехал к Маркову:

— Вы не имеете права нас, хозяев Кубани, не пускать. Я, как председатель Законодательной рады, выражаю решительный протест!

— А вы знаете, с кем говорите? — еще более разъярился Марков.

— Знаю!

— С кем же?

— С генералом.

— С генералом?.. Генералов много… Но я тот, без которого никому не взять Екатеринодара. А поэтому, покуда моя бригада не переправится, я никого, даже самого господа бога, на паром не пропущу. Поезжайте, господин председатель, и объявите об этом хозяевам Кубани.

Ивлев глядел на Маркова, на башлык, которым туго была обвязана его шея, на толстую плеть, которой он размахивал, и с трудом узнавал в грубом, крикливом, страшно несдержанном на слова человеке того блестящего офицера Генерального штаба, профессора академии, поражавшего слушателей замечательными лекциями по тактике. И все-таки это был Марков, и, пожалуй, именно сейчас, в крайнем раздражении, в гневе, всего более выражалась его азартная, безудержная натура. Впрочем, через минуту, когда равновесие духа восстановилось в нем, он внимательно и вдумчиво принялся выспрашивать у Ивлева о ходе штурма Екатеринодара.

А часа через два, наконец переправившись на правый берег и широко шагая впереди своего Офицерского полка, поставленного во главе бригады, Марков серьезно и дружелюбно говорил:

— В таком решающем деле нужно действовать всеми ударными силами, а не бросать их в огонь по частям! Так и передайте, поручик, Лавру Георгиевичу. Уверен, я вчера бы с ходу взял город. А теперь большевики оправились от паники, поняли, что мы не всемогущи, и будут драться с нами как с обыкновенными смертными. — Марков длинно выругался и взмахнул нагайкой.

Увидел Романовского.

— Черт знает что! Раздергали мой Кубанский полк, а меня вместо инвалидной команды к обозу пришили. Пустили бы сразу со всей бригадой…

— Не горюй, Сережа! — утешал его Романовский. — Город от тебя не ушел.

Марков быстро зашагал пешеходной тропкой, прихотливо вившейся но обрывистой круче.

Примерно часа через полтора Марков с разгона вклинился в западную часть района кожзаводов, и тогда Корниловский полк, пополненный двумя сотнями молодых елизаветинских казаков, снова поднялся, возобновил отчаянные атаки на позиции красных между Самурскими казармами и пригородом.

Красные вели убийственный огонь из-за белой кладбищенской ограды и казарм. Однако офицерская цепь, возглавляемая самим Неженцевым, просочилась на широкую Кузнечную улицу, по которой двигались трамваи и нескончаемые вереницы военных повозок.

Отряды горожан и красноармейцев бросились на корниловцев со штыками. Завязались рукопашные схватки, отчаянные, как всегда, когда дерутся русские.

Убыль в Корниловском полку была опять колоссальна, а пополнение из молодых казаков оказалось нестойким.

Неженцев, до сих пор безоглядно преданный Корнилову, всегда готовый выполнить любой его приказ, отчаявшись, присел у продырявленного пулеметной очередью забора и огрызком карандаша на клочке бумаги написал нервными, прыгающими буквами рапорт с категорическим требованием об отчислении его от полка, если полк будет пополняться только необстрелянными казаками…

Прочитав рапорт, принесенный на ферму раненым штабс- капитаном Казанцевым, Корнилов встал из-за стола:

— Послать Неженцеву из моего резерва всех юнкеров киевской Софийской школы!

Не прошло и четверти часа, как ему донесли, что чехословацкий инженерный батальон на подступах к Самурским казармам полностью уничтожен, а командир его, полковник Кроль, тяжело контужен.

Нетерпеливо ждал Корнилов известий от Маркова. Неужели и он не ворвется в город? Чем тогда будут оправданы все эти жертвы?

Ивлев был послан к Маркову с категорическим требованием ускорить наступление.

— Пусть во что бы то ни стало овладеет артиллерийскими складами, находящимися на окраине города, где казармы. Снаряды на исходе, — добавил командующий.

Ивлев поехал по берегу Кубани, но и здесь пели пули. Пришлось слезть с лошади.

Судя по беспрерывной винтовочной стрельбе, по отчаянно-торопливому стрекотанью пулеметов, бой на кожзаводах был в самом разгаре.

Ивлев вспомнил, что здесь жила его бабушка, Прасковья Григорьевна, владелица небольшой пекарни. Как знать, вдруг удастся забежать к ней, узнать хоть что-то о доме, об Инне, а может, и о Глаше…

Чем ближе к пригороду, тем чаще встречались ему раненые в окровавленных солдатских рубахах, черкесках, офицерских гимнастерках. А в самом пригороде на улицах, у заборов и на мостовой лежали убитые, стонали, хрипели тяжелораненые. Земля, камни мостовой, кусты, доски заборов алели кровью.

«В мирное время, — думал Ивлев, — люди не выносят укола иглы, жалуются на малейшую мигрень, а в бою — с криком «ура» бегут на штыки, под огонь артиллерии и пулеметов. Ярость затмевает страх смерти и ужас жестоких увечий…»

Красные стреляли по пригороду. Снаряды, пробивая крыши домов, рвались на чердаках, в воздух летели стропила, обломки досок, кирпичи, битая черепица, листы кровельного железа.

«Значит, Марков овладел районом кожзаводов», — понял Ивлев и зашагал быстрее, таща за повод лошадь.

* * *

Прасковья Григорьевна сидела на кровати в полутемной комнате, одним окном выходившей на улицу. Окно было наглухо закрыто ставней, и только розовая лампада, напоминая о далеком мирном детстве, благостно сияла в углу перед иконой, озаряя таинственным светом тонкий лик божьей матери.

Заслышав шаги, Прасковья Григорьевна проворно поднялась с кровати. Увидев Алексея, протянула навстречу руки:

— Алеша, родной мой!

— Ты, бабушка, почему не в подвале? — Ивлев поцеловал ее в щеку. — Слышишь, как бьют пушки!

— Алешенька, не знаю, поверишь ли: тебя поджидаю! Чуяло сердце — завернешь ко мне. Слава богу, не обманулось. — Она говорила удивительно спокойно, будто ее внуку уже никуда не надо было идти. — Снимай офицерскую сбрую, садись отдыхай. Я сейчас борщом тебя угощу…

— Спасибо, бабушка, я лишь на минутку. Скажи, ради бога: как там наши? Живы ли, здоровы ли? Почти два месяца, как о вас всех ничего не слышал…

— Ждут и все сокрушаются по тебе. Инна водила меня в твою комнату, показала портрет той девушки… как, бишь, ее кличут? — Прасковья Григорьевна взглянула на Алексея старчески мудрыми глазами.

— Глаша, Глаша Первоцвет! — обрадованно подсказал он.

— Хороша дивчина! — певуче продолжала старушка. — Я и раньше видела ее у вас в доме и тогда говорила: вот была бы славная женушка внуку… А ты даже и портрет ее не кончил, за Кубань шмыгнул. А таких красавиц, как Глаша, много ли на свете?

Ивлев рассмеялся:

— Ну и сваха ты, бабушка!

Прасковья Григорьевна накрыла стол белой, хорошо отутюженной скатертью.

— Садись, борщ горячий, только из печки. Я приготовила его для тебя еще вчера. Помнишь, как любил бабушкин борщ с укропом и петрушкой?.. Слишком уж много народу вышло супротив вас, уж и не чаяла, что проберешься. Теперь-то куда же путь держишь?

— Дело срочное, безотлагательное. На обратном пути непременно забегу. Лошадь оставляю у тебя на конюшне.

— А не лучше тебе пересидеть у меня, покуда хоть малость на улице утихнет?

— Невозможно это, бабушка. — Ивлев торопливо поцеловал бабушкину руку и вышел на улицу.

Свирепый орудийный грохот сделался еще более оглушительным. Снаряды красных буквально засыпали район кожзаводов. Однако Ивлев довольно быстро сориентировался и, перебежав улицу, нашел генерала Маркова в узком тенистом дворе, с двух сторон защищенном каменным забором, а с третьей — кирпичным домом кожевника Бондарева.

Окруженный офицерами, генерал сидел на осиновых бревнах под глухой стеной дома, развернув на коленях карту.

— Пригород, можно считать, уже оттяпали. Впрочем, это только пригород. А дальше большевики не пускают, — глухо сказал он, выслушав Ивлева.

Ивлев вытянулся перед генералом:

— Главнокомандующий приказывает вашему превосходительству немедленно захватить артиллерийские склады, вернее — казармы!

— Легко сказать — «немедленно захватить», — так же глухо повторил Марков. — Вокруг казарм-то глубокий ров, окопы. Одних пулеметов здесь у противника десятка три да за казармами, на плацу, батарея трехдюймовых орудий.

Он сунул карту в планшетку и поднялся с бревен.

Минут через пятнадцать роты Офицерского полка, несмотря на бешеный огонь красных, сконцентрировались и начали дворами пробиваться в сторону казарм, находившихся в трех кварталах от дома Прасковьи Григорьевны.

Марков решил атаковать двумя колоннами одновременно. Сам он пошел впереди правой колонны, берегом по-над Кубанью. Ивлев следовал за ним по пятам, так же легко перемахивал через заборы, изгороди, канавы. Он решил вернуться к Корнилову только с известием о взятии артиллерийских казарм.

На широкой улице, изрытой траншеями, заполненными солдатами и матросами, близ последней трамвайной остановки сразу завязался рукопашный бой.

Вскоре весь полк втянулся в этот бой. Тут и там земля взрывалась и плескалась черноземом и булыжниками, выхваченными очередным снарядом из мостовой. С обеих сторон отчаянно татакали пулеметы. Там, где офицеры вплотную сходились с матросами и солдатами, все шло в ход — и приклады, и шашки, и револьверы, и солдатские лопатки, и даже кулаки.

Из-за казарм прихлынула новая масса защитников города. Офицеры, став на колени, стреляли из винтовок залпами и вразнобой. Казармы заволокло дымом, пылью и как будто кровавым миражем, который то и дело расцвечивался огненными вспышками орудийных выстрелов. Гранаты рвались у заборов. В воздух взлетали комья земли и щепки от досок и бревен, битое стекло.

От выстрелов орудийные стволы подскакивали на компрессорах.

…Свист и удар… Свист и удар…

— Вперед! Вперед, друзья! — кричал Марков, взмахивая нагайкой.

Из окна казармы строчил пулемет, а генерал бежал прямо на это окно, держа нагайку над папахой. Ивлев следовал за ним.

Предвечернее солнце ослепительно пылало. В малиновом зареве его последних, низких, пыльных лучей марковцы овладели казарменным плацем, пропитанным кровью тех и других бойцов. Воздух и земля пахли селитрой и пороховым дымом. У людей были мутны глаза, черны запекшиеся губы.

Надо было преследовать противника, но офицеры, овладев казармами, изнеможенно падали на землю и, желая перевести дыхание, прятались за углами зданий. Ивлев видел, что они окончательно выдохлись. Это подтвердил Марков:

— Мой Офицерский полк обескровлен до последней точки.

К генералу подбежал капитан Дюрасов. В углах его рта запеклась кровавая пена.

— Ваше превосходительство, разрешите доложить! На складах казарм обнаружили около тридцати тысяч патронов и всего сотню снарядов.

— Не велики же трофеи, а скольких офицеров потеряли! — Марков вытер папахой лицо и лоб, подозвал Ивлева: — Еще один такой бой, и от Офицерского полка останутся лишь воспоминания. Так и доложите командующему. — Потом, присев на пустой снарядный ящик, негромко добавил: — Да, драться с русскими — это не то что с немцами или австрийцами, тут, что называется, коса на камень…

Канонада не умолкала. Во тьме быстро сгустившихся сумерек над крышами и трубами кожзаводов ослепительно резко вспыхивали разрывы снарядов.

Ивлев, торопясь, шагал по темной улице к Прасковье Григорьевне и вдруг споткнулся о чьи-то ноги. На мостовой лежала девушка. На белом фартуке, облегавшем высокую грудь, виден был крест сестры милосердия.

«Должно быть, наша…» Он наклонился. И, к своему ужасу, увидел веснушчатое лицо Аллы Синицыной… Вот тебе и «будем пировать три дня, три ночи и три часа»… — вспомнились ему слова, сказанные девушкой в Новодмитриевской. Смерть вместо веселой пирушки. И Екатеринодар далеко еще не взят. Оказывается, нельзя ничего слишком сладко предвкушать. Рок встанет на пути. Но может быть, еще жива? Он наклонился ниже и притронулся к плечу убитой. Вздрогнув, прошептал:

— Алла!.. Аллочка!

Рука нащупала на плече разорванную осколком шинель, липкую от крови. Нет, никаких признаков дыхания… Даже когда дотрагиваешься до раздробленной ключицы…

Ивлев поднял тело девушки на руки. Худенькая, тоненькая, в первые минуты она казалась почти невесомой. Но стоило пронести ее полквартала, как в локтях остро заломило. Однако же не бросать подругу Инны, Глаши и невесту друга среди улицы. И он бережно, осторожно, будто живую, донес ее до дома Прасковьи Григорьевны, положил на веранде.

Едва перешагнув порог комнаты, в углу которой по-прежнему мерцала розовая лампада, Алексей упал.

Прасковье Григорьевне пришлось стаскивать с него сапоги и с великим трудом взваливать его на кровать. Сев в ногах, она горестно вздохнула:

— Уходили же тебя, сердечного, до последней жилки! А тут еще и девушку, как чайку беззащитную, подстрелили… И за что ж такая кара нам на голову?!

Придя в себя, подкрепившись у Прасковьи Григорьевны борщом, Ивлев часу в девятом поскакал на ферму.

В маленькой комнате Корнилова, освещенной семилинейной лампой, поставленной на подоконник завешенного мешком окна, стоял Романовский и глухо бубнящим голосом мрачно подводил итоги двухдневного сражения:

— Конница Эрдели добилась намеченного успеха. Но станица Пашковская дала лишь две сотни казаков. Сейчас большевики бросили на Пашковскую отряд Чистова и конницу Кочубея. Екатеринодар окружен с трех сторон нашими силами, с четвертой — рекой Кубанью. Полк Неженцева пробивается в район Сенного базара. Произошли кровопролитные рукопашные схватки с отрядами черноморских матросов. Бронепоезда красных беспрерывно ведут огонь по нашим позициям. На подступах к кладбищу и Черноморскому вокзалу наши силы растянулись на пять верст. Батареи противника выпускают по ним в час пятьсот — шестьсот снарядов. От городского кладбища, бойни и вокзала красные вытягивают свои цепи все далее и далее в сторону Садов. Видимо, решили обойти нас с левого фланга.

Казаки из ближайших станиц к нам не идут, а екатеринодарские большевики имеют пополнения почти из всех городов и станиц Кубани. Значительные подкрепления получают от Черноморского флота. То обстоятельство, что мы не взяли Екатеринодара с ходу, дало большевикам неограниченную возможность наращивать силы…

Сгорбившись, обхватив голову руками, Корнилов неподвижно сидел и слепо глядел на карту, развернутую перед ним на столе.

Батареи полковника Миончинского, сберегая последние снаряды, безмолвствовали. По дороге близ фермы непрерывно тарахтели подводы, увозившие раненых с позиций в Елизаветинскую…

* * *

Все делегаты Второго Всекубанского съезда Советов, подобно Леониду Ивановичу, с первого дня обороны Екатеринодара, как только усиливался бой, покидали зал заседаний и отправлялись на передовую линию. Кто скакал верхом в район артиллерийских казарм, кто ехал трамваем к скотобойне, кто мчал в извозчичьем фаэтоне…

Теперь делегатами владело стремление не только отстоять Екатеринодар, но и полностью уничтожить корниловцев на подступах.

Становясь во главе частей, они поднимали бойцов в контратаки. Ожесточение в эти моменты достигало предела. В рукопашных схватках все было непередаваемо по своему напряжению. Звякал штык о штык. Трещали выстрелы. Предсмертные стоны перемежались с рычанием и полновесной русской руганью. Белые стены домов, возле которых дрались врукопашную, окрашивались кровью. И среди этого ада делегаты-коммунисты заражали рядовых бойцов своим энтузиазмом и бодростью. А ведь все они почти не спали: каждую ночь, как только с наступлением темноты стихали схватки и прекращались атаки корниловцев, делегаты съезда возвращались в здание второго дворянского собрания, очередные заседания возобновлялись. Конечно, возвращались далеко не все: корниловские пули не щадили никого.

От делегатов президиум съезда и Чрезвычайный штаб обороны города имели самую точную и полную информацию о положении дел на всех участках обороны. Штаб знал, куда надо в первую голову направлять санитаров и сестер милосердия, патроны и снаряды, подводы с печеным хлебом и котлами горячей пищи.

Суммируя последние боевые сводки и сообщения делегатов, Леонид Иванович докладывал съезду от имени штаба обороны общую оценку положения:

— Корнилов сосредоточил все силы в одном кулаке. Одна определенная цель — взять Екатеринодар — ослепила и загипнотизировала его. Он не послал в ближайшие станицы, кроме Пашковской, ни одной части для мобилизации казаков. Мы оказались куда оперативней, подняв свои силы почти со всей Кубани. Корнилов переоценивал ударные возможности своих частей, не взял города с ходу, а теперь не получает пополнений ни людьми, ни боеприпасами. Это вселяет уверенность в успехе обороны города.

* * *

Поздно вечером в комнату Романовского, не постучавшись, вошел Богаевский. Его лицо, обычно приветливо улыбающееся темными глазами, поразило Ивлева необыкновенно унылым и скорбным выражением. Алексей взял у Романовского очередную сводку для Корнилова и, с тем чтобы узнать причину дурного состояния командира Партизанского полка, задержался в комнате начальника штаба.

Богаевский молча сел на походную койку, у стола Романовского, понуро опустил коротко подстриженную «ежиком» голову.

Романовский понимающими глазами сочувственно смотрел на генерала.

— Сегодня, — тихо начал Богаевский, — я потерял почти одновременно двух друзей. Возле фермы был убит мой вороной, удивительно милое, ласковое животное. А в поле, за нашими цепями, погибла Вавочка Гаврилова — падчерица полковника Грекова, пришедшая с нами с Дона. — Генерал еще ниже склонил голову. — Любимица моего полка убита шрапнелью вместе со своей подругой, тоже такой же, как она, девочкой-гимназисткой.

Романовский мрачно молчал. Богаевский, не глядя на него, проговорил:

— Приказал похоронить ее в ограде Елизаветинской церкви вместе с той куклой, с которой она по-детски не расставалась в походе. Черт знает, как тяжело!.. Никогда не прощу себе, что не уберег Вавочку. Не понимаю, почему Корнилов, сам отец семейства, позволил Боровскому увлечь в поход целый батальон детворы, в том числе и Вавочку. Никогда не соглашусь, что руками толстовских Петек Ростовых можно достичь чего-то…

* * *

Для Глаши дни боев за Екатеринодар были днями особого внутреннего подъема. С необыкновенным воодушевлением она выполняла всевозможные поручения штаба обороны и потому часто бывала на различных участках фронта.

На Черноморском вокзале в дни боев уже не раз возникали шумные митинги, скандалы и стрельба. Сотрудников штаба в эти моменты трясло. Политкомиссары с ног сбивались, стараясь уговорить вооруженную орущую массу стихийников.

Особенно паниковали анархиствующие золотаревцы. Прослышав о захвате конниками генерала Эрдели станицы Пашковской, они сбежались на Черноморский вокзал, требуя эвакуации на поездах.

В комнату Невзорова прибежал дежурный по вокзалу, без картуза, с оторванным воротом тужурки, с разбитым в кровь лицом.

— Убивают! Спасите!

Вслед за ним ворвалось несколько рассвирепевших чубатых парней в брюках клеш.

Невзоров торопливо выдернул из кобуры наган. Сотрудники штаба повскакали с мест. Барышня-машинистка влезла на подоконник, готовясь выпрыгнуть из окна второго этажа.

— Бей штабных крыс!

— Бе-ей!

Слышно было, как, грохоча по лестнице прикладами винтовок и сапогами, стремительно поднималась вверх целая толпа.

— Стой! Стой! — кричал Невзоров, и рука его с револьвером прыгала.

— Отправляй нас… в бога мать!.. Отправляй! А то покончим со всем штабным кодлом! — угрожали парни в клешах.

Вломилась новая группа орущих паникеров… Глаша тоже вытащила свой наган, став рядом с Невзоровым.

— Что случилось? Что случилось? — пытался дознаться Невзоров.

Толпа, валя столы, стулья, напирала со всех сторон.

Глаша взвела курок, хотя отлично понимала: если даже удастся застрелить передних, остальные все равно не отступятся.

В этот момент из боковой двери в кабинет Невзорова влетел Сорокин. За ним — трое конвойцев с ручными гранатами, поднятыми над головами.

— Кто-о? Кто, товарищи, бузу трет? Где этот гад? — Сорокин наклонил по-бычьи голову и решительно шел на толпу, сверкая карими глазами. Высоко занес он кривую турецкую шашку.

Парни в клешах шарахнулись. В толпе кто-то испуганно ахнул:

— Со-ро-кин!.. Сам Иван Лукич! Дай дорогу…

— Дорогу, дорогу главкому! — подхватило несколько голосов.

— Геть, сволочи! — звенящим голосом кричал Сорокин. — В капусту изрублю полосатого паникующего гада!.. — Шашка, свистя, засверкала над головами.

Ближние пятились, невероятными усилиями подавая назад толпу, напирающую с лестницы.

Взмахами шашки Сорокин вытеснил из кабинета всех. И сам выскочил на лестничную площадку.

— Товарищи красноармейцы! — объявил он, глядя оттуда в зал, заполненный людьми. — Генерал Эрдели обошел с севера Екатеринодар, пересек две линии железной дороги — это факт! Станица Пашковская в руках белых гадов. С тылу мы заперты. Отступать некуда. Все пути Корнилов перерубил. Куда же отправлять Поезда? Разве в Новороссийск? Но оттуда идет подмога, идут браточки, идут эшелоны наших революционных черноморских матросов. Шо, будем, значит, мешать им быстро перебрасывать к нам свои силы? Преградим матросам путь поездами с дезертирами-паникерами?

— Про-о-дал! Про-одал! — заревел кто-то осипшим голосом.

— А, вот он, гад! — Сорокин мигом бросился вниз. — Хватай его! Держи! Держи провокатора!

Конвойцы кинулись в толпу, вытащили из нее какого-то рыжебородого в подранной ватной кофте и с ружьем за спиной.

— Вот тебе, вампир! — Сорокин выстрелил прямо в рыжую бороду из маузера. — Так, браточки, я буду кончать на месте каждого провокатора, шкурника, дезертира, предателя!

Сорокин еще раз выстрелил в тело рыжебородого, конвульсивно трепыхавшееся у его ног.

— Товарищи красноармейцы и революционные матросы! В городе горы снарядов, сотни орудий и осадных мортир! На путях восемь бронепоездов курсирует! С Тихорецкой и Кавказской, Ейска и Майкопа подходят новые силы! Вот-вот они ударят по Корнилову сзади, и мы тут зараз добьем всю контрреволюцию! За мной! На передовую! Бей юнкерей-золотопогонников!

Размахивающий шашкой Сорокин устремился к главному выходу из вокзала, увлекая за собой толпу.

* * *

Задыхаясь, Глаша прижалась спиной к глухой кирпичной стене и судорожно сжала рукоять нагана.

Возле закрытых лавок, лабазов, рундуков обширного Сенного базара быстро накапливались матросы, по-видимому собираясь встретить корниловцев штыковым ударом.

А здесь, за углом безлюдной Ярмарочной улицы, отчетливо был слышен мирный стук, которым набивал подметки на сапоги знакомый Глаше сапожник Петрак — громадный детина, славившийся на всю Покровку как кулачный боец.

Он, как многие подобные ему богатыри, отличался большим добродушием, и Глашу нисколько не удивило, что и сейчас, в дни боев, он продолжал заниматься своим привычным делом, сидя у себя в круглой будке.

Когда на Кузнечной улице появились корниловцы, раскатилось взятое ими на высоких тонах «ура», на базарной площади из-за лавки торопливо застучал матросский пулемет. Раздались ружейные залпы, неистовая матерщина, и матросы дружно ринулись на корниловцев. Тогда дверь из сапожной будки приоткрылась и на улицу высунулась кудлатая голова богатыря Петрака.

— Ты что, дочка, стоишь? — пророкотал его густой бас. — Беги, а то подстрелят, как куропатку.

На Медведовской улице появилась новая цепь корниловцев. Отсюда было видно, что они стремительно заходили в тыл матросскому отряду.

— Стреляй, дочка, по этим юнкерам! — снова пророкотал Петрак.

— Нечем стрелять. — Глаша показала наган с пустым барабаном.

— А юнкеря счас вдарят нашим в спину! — Петрак поднялся с низенького стульца с глубоко продавленным сиденьем, схватил молоток. — Ну, в рукопашной и я могу кое-что означать. — И богатырь, широко расставляя ноги, побежал на базарную площадь. — Бей! Бе-ей золотопогонников! — закричал он могуче рыкающим голосом.

Часть матросов обернулась и, увидя позади себя цепь противника, пошла на нее со штыками наперевес. Там, где они сошлись с корниловцами, лязгали штыки о штыки, мелькали над головами приклады винтовок, стоял сплошной стон и гул.

Глаша, увлеченная неожиданным порывом сапожника Петрака, сама сорвалась с места и побежала мимо закрытых лабазов. А Петрак, размахивая молотком, ворвался в самую гущу горячей рукопашной схватки и с изумительным проворством, какого в нем нельзя было предполагать, увертываясь от штыков корниловцев, начал крушить дерущихся с матросами офицеров. И уже через мгновение в руках его появилась винтовка.

— Бей золотопогонников! — победно взревел богатырь, со страшной силой опуская на головы корниловцев приклад.

Когда корниловцы стали разбегаться от него во все стороны, перед ним вырос рослый казачий офицер Дылев. Будучи тоже прославленным силачом и кулачным бойцом у себя в станице, Дылев замахнулся на Петрака прикладом винтовки. Два приклада скрестились в воздухе и с треском разлетелись в щепы. Петрак и Дылев бросили стволы своих ружей, оглядели друг друга оценивающими взглядами опытных кулачных бойцов и пустили в ход пудовые кулаки. Единоборство было недолгим. Петрак сокрушающим ударом в подбородок свалил Дылева и трубным голосом возликовал:

— Знай наших — покровских!

Корниловцы дрогнули и, преследуемые матросами, побежали назад по Кузнечной улице. Один из них обернулся и бросил под ноги Петраку ручную гранату. Раздался короткий взрыв, и богатырь сапожник с пробитой и разорванной осколками грудью медленно повалился на землю.

Глаша, бежавшая за ним, остановилась и руками закрыла лицо.

* * *

С различными поручениями то Невзорова, то Леонида Ивановича Глаша бывала и в штабе обороны, и в штабном поезде Автономова, едва ли не на всех участках фронта.

Множество лиц мелькало перед ней, как в калейдоскопе.

Спала она последние две ночи лишь урывками, облокотившись на стол, заставленный полевыми телефонами. Подремлет минуту-другую, вздрогнет от неожиданного требовательного звонка и, схватив трубку, снова принимает телефонограмму…

Об Ивлеве она вспоминала только краешком сознания. В дыму и грохоте сражения его облик как бы затушевался. Лишь острая горечь от сознания того, что Алексей — в чужом стане, время от времени разъедала ее душу.

Каждый новый день битвы за Екатеринодар убеждал в том, что силы революционного народа неисчерпаемы. Глаша понимала, что сейчас главное — не дать провокаторам и паникерам расстраивать ряды защитников города, а отряды Корнилова вот- вот в своей одержимости выдохнутся…

Утром 29 марта Глаша должна была разыскать Пашу Руднякову, которой надо было выступить на съезде. В дни обороны города она возглавила союз солдаток, организовала женские дружины и теперь находилась где-то на позициях близ кладбища, у городской бойни.

Действительно, Глаша вскоре нашла Руднякову у каменной кладбищенской ограды, перед которой тянулись окопы, уходившие рядами за широкой городской выгон.

Расположившись здесь с одной из женских дружин, Паша занималась эвакуацией раненых с поля боя.

Галя Шевченко и Настя Милещенко ловко накладывали повязки на руки, ноги, плечи израненных бойцов. На повязки шла не только марля, но и чистые полотенца, простыни, скатерти, собранные по домам екатеринодарцев.

— Паша, здравствуй! — сказала Глаша и присела подле нее на зеленый могильный холмик.

— Здравствуй, подружка! Зачем пожаловала? — спросила Руднякова, разрезая большими портновскими ножницами на полосы огромную полотняную простыню.

— Ревком просит вас явиться сейчас на съезд Советов и выступить там.

— Ну чего еще придумали? Как же я оставлю свою дружину? Вон опять корниловцы прут из-за Самурских казарм!

Несколько городских мальчуганов, нагрузив на спины ящики с патронами, мешки с хлебом и консервами, на четвереньках поползли на передовые позиции.

Рудникова поглядела им вслед:

— Молодцы! Целыми днями помогают! Доставляют в окопы красноармейцам и патроны, и харч, и воду.

Глаша улыбнулась:

— Екатеринодарские Гавроши!

— Одно больно: пацаны иной раз попадают под вражеские пули, — сказала одна из дружинниц, закладывая обойму в магазин винтовки. — Убивают их, как воробушков. Давеча пуля угодила прямо в лоб нашему любимцу, Петьке Платошкину. Разбитной мальчуган был. Даже в разведку лазил. Прошлой ночью чуть ли не в штабе самого Корнилова побывал… Мы утром похоронили его, вон, у стены кирпичной. — Она показала на холмик, темневший меж двумя белоствольными березками.

— У меня в дружинах более двухсот женщин, и они действуют и как санитарки, и как бойцы, — не без гордости сказала Руднякова. — Прекрасные стрелки из них получились. С нашей помощью здесь был полностью уничтожен батальон чешских офицеров…

— Паша, а ведь вам надо идти! — твердо напомнила Глаша.

* * *

Все это утро шли ожесточенные атаки, но корниловцы не улучшили свои позиции.

Генерал Эрдели под натиском красных сил сдал Пашковскую и вернулся к Садам. Бронепоезда красных взяли его конницу под обстрел.

Встретив Машу Разумовскую в домике на ферме, Ивлев сказал ей:

— Алла Синицына убита. Лежит у моей бабушки. Адрес: улица Кожевенная, дом Ивлевой Прасковьи Григорьевны…

Разумовская, как бы не поняв смысла того, что услышала, глядела на Ивлева дико округлившимися глазами. Потом коротко вскрикнула и спрятала лицо в ладонях.

Ивлеву показалось, что и он на месте ее так же точно вскрикнул бы…

— Алла… Аллочка, как же я-то без тебя теперь буду? Я… я отныне не сестра милосердия! — Разумовская в бешенстве сорвала с головы и бросила на землю белый платочек с’ алым крестиком. — Сейчас же пойду в пулеметную команду, буду мстить им, мстить без всякой пощады…

Разумовская вновь закрыла лицо руками, и слезы просочились меж пальцев.

А через несколько минут Маша и Однойко на санитарной линейке поехали за убитой, чтобы похоронить ее здесь, на берегу Кубани.

* * *

Тридцатого марта на ферму съехались командиры полков и собрались в угловой комнате Корнилова.

Ивлев и Долинский стояли у двери, открытой в коридор.

Корнилов, не поднимаясь из-за столика, сказал:

— Я вас, господа генералы, собрал, чтобы договориться о решающем штурме Екатеринодара.

Тотчас поднялся Романовский и, держа кипу листочков бумаги перед собой, начал говорить, что от мысли взять Екатеринодар с ходу надо немедленно отказаться, покуда не погибла вся армия.

— Генерал Эльснер известил меня, что он выдал последние десять тысяч патронов. — Романовский положил на стол листочки. — Снаряды наши на исходе. Убыль в полках огромная. А пополнение из молодых казаков, взятых из Елизаветинской, огня не выдерживает, самовольно разбегается. Все люди переутомлены. В елизаветинских лазаретах уже более тысячи раненых. И убитых — не меньше.

Вслед за Романовским поднялся Богаевский.

— Многие роты в полках бригады погибли полностью, — сообщил он. — При всех самых судорожных рывках мы вряд ли овладеем Екатеринодаром. Большевики убедились в нашей маломощности.

У Корнилова, по-видимому, была немалая надежда на Маркова, на его поддержку. Но этот верный его сподвижник, никогда прежде не отказывавшийся от самых рискованных операций, положил папаху на подоконник и, уткнувшись в нее лицом, спал.

Когда же Деникин, по просьбе Корнилова, растормошил его, он поднял голову и, глядя на всех осоловелыми глазами, быстро отрезал:

— Мои люди не выдержат… Они выдохлись… Я — против штурма!

Корнилов метнул на него тоскливый взгляд.

Слово взял Деникин. Он долго говорил о том, что если даже все до единого бойцы армии проникнутся самурайским презрением к смерти, все равно не одолеть большевистские массы…

— А я, — сказал Алексеев, — за продолжение штурма! Риск большой, но если откажемся от этой возможности, то далеко не уйдем. Обозы раненых, усталость, разочарование доконают армию. Красные в районе станиц Старовеличковской и Новотитаровской окружат нас. И тогда погибнем полностью! Кстати, я предлагаю штурм отложить до завтра. За сутки войска немного отдохнут. За ночь можно произвести перегруппировку.

Наконец поднялся Корнилов.

— Я назначаю решительный штурм Екатеринодара на утро. Другого выхода нет! Мы не смеем отказаться от основной цели нашего похода. Я скорее застрелюсь, нежели отступлюсь от задачи взять город. Итак, штурм назначаю на утро. Я сам поведу войска…

Все генералы и войсковой атаман Филимонов молча вышли из комнаты.

Марков, подойдя к своим ординарцам, дожидавшимся у крыльца домика, негромко сказал:

— Вот что, друзья: наденьте чистое белье, у кого оно есть. Решено штурмовать Екатеринодар. Город мы не возьмем, а если и возьмем, то погибнем.

Деникин после совещания остался вдвоем с Корниловым и, глухо покашливая, спросил:

— Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонно настаиваете на штурме?

— Нет другого выхода, Антон Иванович, — не поднимая глаз, ответил Корнилов. — Если не возьмем Екатеринодар, то мне ничего не останется, как пустить себе пулю в лоб!..

— Ваше высокопревосходительство, — встревожился Деникин, — ежели генерал Корнилов покончит с собой, то никто не выведет армии — она погибнет.

— Вы, как мой помощник, выведете! — бросил Корнилов, взглянув Деникину в лицо.

В комнату вошел генерал Казанович. Корнилов обратился к нему:

— Я решил штурм вести всеми силами. Один лишь ваш полк будет в резерве. В решительную минуту я сам двину его в дело. Мы все можем погибнуть, но отступление без снарядов и патронов закончится тем же.

Казанович молча выслушал командующего и вышел из комнаты. На крылечке дома он, худой, нервный, порывистый, столкнувшись с Романовским, горячо сказал:

— А я еще позавчера ночью был в Екатеринодаре. По Батарейной улице вышел на Кузнечную. Там перехватил подводы со снарядами и патронами. Одна подвода оказалась со свежевыпеченными, еще теплыми булками. Ей мы больше всего обрадовались. Ведь с утра во рту не было ни крошки.

— Чего же вы не продвигались дальше, к центру города? — Романовский с раздражением поглядел на бледное, усталое, с мешками под глазами лицо Казановича, на его узкую светлую бородку, подстриженную клинышком.

— Я прорвался в город всего-навсего с двумя сотнями людей. — Казанович нервно поправил бинт, поддерживающий раненую руку. — Нас должен был поддержать полковник Неженцев, и мы дожидались его до полуночи. А он дальше своего холма не пошел. Когда же ночью я послал разведку, то оказалось — там, где по моим расчетам должны были находиться офицеры Корниловского полка, стоял довольно значительный отряд красных. Оставаться в городе, переполненном красноармейцами, чтобы нас утром перехлопали, как куропаток, было нельзя. Поэтому в полночь я приказал офицерам снять погоны и просочиться сквозь позиции красных. В пути, встречая большевиков, мы называли себя первым кавказским отрядом, прибывшим бить кадетов.

— Недурно придумано! — наконец ухмыльнулся Романовский. — И вам верили?

— Разумеется! Мы — русские, и они — русские. Нам беспрепятственно дали выйти на передний рубеж обороны. И лишь тут, когда мы пошли дальше, красноармейцы закричали: «Куда? Куда вы? Там кадеты!» Наконец сообразили, кто мы, и открыли пальбу. Но было уже поздно. Наш отряд ушел от них уже шагов на триста. Вот только подводы с нашими трофеями они отсекли…

Романовский развел руками:

— Прямо-таки анекдотические вещи случаются в гражданскую войну. Ничего подобного не могло бы произойти на германском фронте.

— Ну так от немцев мы во всем были отличны… А полковник Неженцев меня основательно подвел, как видите, ваше превосходительство.

— Ему пришлось идти на город почти по совершенно открытому и плоскому, как ладонь, полю против ураганного огня. Он сразу же потерял более тридцати процентов личного состава, — начал оправдывать Неженцева Романовский.

— А как же мы теперь подготовимся к последнему штурму, если на сто снарядов большевиков отвечаем одним? Чего же достигнем без всякой артподготовки?

— Да, снаряды на исходе, — подтвердил Романовский. — А самое худшее: началось то, что до сих пор не было свойственно нашим офицерам: они теперь нередко самовольно уходят с позиций…

* * *

Через час Корнилов в сопровождении Ивлева, хана Хаджиева и Долинского вышел из домика и пошел по фронту, сначала налево, направившись к ближайшей батарее. Поздоровавшись у пушек с офицерами-артиллеристами, он зашагал к другой батарее, тоже состоявшей из двух трехдюймовых орудий.

Луг, по которому шли, насквозь простреливался. Навстречу выбежал высокий длинноногий полковник Кириенко.

— Обстрел сильный, ваше высокопревосходительство, — отдав честь, сказал он. — Воздержитесь от посещения нашей батареи!

— А сколько у вас снарядов? Куда стреляете? — спрашивал Корнилов, все так же шагая по открытому полю.

Ивлев понимал, что командующий всего лишь испытывает слепую судьбу. Алексей видел бессмысленность этой рекогносцировки и от частого посвиста пуль невольно втягивал голову в плечи… А Корнилов, несмотря на то что Кириенко настойчиво упрашивал его не подвергаться смертельной опасности, упрямо шагал от батареи к батарее.

Красноармейцы, заметив группу людей, двигающуюся по выгону, усилили огонь.

На третьей батарее Корнилов задержался. В руках его появился цейсовский бинокль.

— Вон по тем сараям три снаряда! По вокзалу — пять!

И когда приказ его был выполнен, а снаряды попали в цель, он не спеша пошел к самой отдаленной, четвертой, батарее.

«Неужели не понимает: игра со смертью не имеет никакого здравого резона? — нервничал Ивлев. — Или полагает, что его появление на передовых позициях внесет существенные изменения в общий ход дела? А вдруг он ищет смерти, почувствовав, что не в силах с честью выйти из сражения, которое уже не принесет победы?» — нервничая, думал Ивлев.

От последней батареи командующий направился к наблюдательному пункту.

— Хан, остановите его! — не выдержал Ивлев.

Корнет Хаджиев подбежал к генералу:

— Ваше высокопревосходительство… Нельзя дальше!

— Слышу, хан! — Корнилов улыбнулся. — Но нас с вами не заденет.

— Вы всем нужны, а красные так безбожно палят…

— Я думал, хан, вы фаталист и верите в судьбу…

Командующий артиллерией полковник Миончинский послал с наблюдательного пункта навстречу Корнилову молодого офицера.

— У нас на холме сейчас убило двух человек, ваше высокопревосходительство. — Офицер поднес руку к козырьку фуражки, пробитой пулей. — Большевики отлично пристрелялись. Полковник Миончинский очень беспокоится и просит вас возвратиться к себе в штаб.

— Ну что ж, друзья… — Корнилов обернулся к адъютантам — Надо уменьшить цель. Вы ложитесь здесь, а я пойду дальше один.

Ивлев и Долинский послушно легли, а Корнилов в сопровождении хана Хаджиева поднялся на наблюдательный холм, перепаханный осколками разорвавшихся снарядов, и там, заставив лечь хана, поднес бинокль к глазам.

Пули то и дело взметали пыль у его ног. Но он как будто и не замечал этого.

Когда же к нему подошел Миончинский, то сказал:

— Странно, у красных на позициях видно много баб. И обозы. Но это не отступление.

— Ваше высокопревосходительство, против нас сражается почти все население Екатеринодара. Сойдите, бога ради, с холма! — взмолился Миончинский.

— Ну почему Лавр Георгиевич не слушает никого?! — уже откровенно негодовал Ивлев. — Право, это уже похоже на желание непременно сыскать себе преждевременную смерть.

— Он найдет или нет, а кто-то из нас — наверняка, — отозвался Долинский. — Вишь, как дружно и азартно жарят большевики. Головы не поднять…

Действительно, огонь сделался почти ураганным.

— Если командующий решил таким способом с честью выйти из неудачно затеянной игры, к чему подвергать риску других?

— Алексей, как ты смеешь говорить подобное? — удивился Долинский.

— А как может рисковать собой Лавр Георгиевич? Кто заменит его как командующего в случае смерти?..

С нарастающим раздражением и негодованием следил теперь Ивлев за Корниловым, продолжавшим непреклонно шагать по открытому полю. Умен ли он? Почему без всякой жалости бросает, как в печь, лучшие силы? Почему, вопреки мнению и возражениям генералов-военачальников, решил вновь атаковать Екатеринодар, мобилизовавший на свою оборону десятки тысяч народу? Думает ли он о будущем? В прошлом он тоже сделал немало роковых ошибок. Почему сам не пошел с Дикой дивизией на Петроград, допустил ее развал, а потом без всякого сопротивления позволил арестовать себя и ближайших сподвижников? А перед тем упустил Ригу, которую можно было успешно оборонять от немцев. А Ростов? Зачем было оставлять его?

Корнилов сошел наконец с холма, направился к ферме.

Солнце склонялось к закату. Обстрел продолжался.

У крылечка дома стояла санитарная линейка, в которую была запряжена пара тощих темно-гнедых лошадей. Вокруг толпились офицеры, Деникин, Романовский, юнкера, текинцы.

Когда Корнилов подошел, все расступились. На линейке лежал труп в черной черкеске, с головой, багровевшей густо запекшейся кровью. Корнилов, по-видимому, сразу же узнал в убитом полковника Неженцева. Сдернул с себя папаху и ошеломленно покачал головой, основательно побелевшей с висков.

Неженцева называли «шпагой Корнилова», «первым корниловцем»… Ведь он привел в Новочеркасск из Киева четыреста офицеров, его полк послужил фундаментом, первым краеугольным камнем в создании армии Корнилова.

Корнилов стоял у линейки неподвижно и молча. Потом наклонился, быстро коснулся губами лба убитого и ушел в дом.

— Сражен любимец командующего, — сказал адъютант Неженцева штабс-капитан Воронков. — На нас шел батальон латышей. Возле полковника был всего-навсего полувзвод бойцов. Он крикнул: «Корниловцы не отступают! Вперед!» Пуля задела его голову. Он упал. Потом вскочил на ноги, побежал с холма. Второй пулей был сражен наповал. С трудом отбили труп.

— Везите его в Елизаветинскую, — распорядился Романовский.

Глядя вслед санитарной линейке, увозившей командира Корниловского полка, Деникин раздумчиво проговорил:

— Еще один военачальник ушел из наших рядов. Говорят, даже красногвардейцы изумлялись бестрепетной храбрости Неженцева.

А Ивлев вспомнил Новочеркасск, новогодний вечер в квартире Корнилова, в доме войскового старшины Дударева, домашние пельмени, гривенник, никому не доставшийся, и вздохнул. Вот тебе и восемнадцатый год! Для одного из тех, кто его встретил с Корниловым, он уже окончился.

— Куда же вы пропали? — Разумовская взяла Ивлева за локоть. — Мы сейчас на берегу Кубани похоронили Аллу Синицыну. Запомните, всего в пятидесяти шагах от этого домика… Если всех нас убьют, то, может быть, вы расскажете родителям Аллочки, где ее могила.

Корнилов вызвал Ивлева.

— Запишите, поручик, и немедленно отправьте в Елизаветинскую еще один мой приказ.

Ивлев развернул блокнот, взял в руки карандаш, подошел к окну.

Корнилов сел за столик, нахмурился и, прежде чем начать диктовать, вдруг совершенно неожиданно и не к месту вспомнил:

— Убегая из немецкого плена, я в конце концов так умаялся, что уснул на камне. Спал долго. Проснулся, вижу кругом только туман. Густым молоком заволокло небо и землю — ни зги не видно. Однако я хотел подняться и идти. Но едва поднялся, как из тумана выплыла Наталья, дочь моя, положила на плечи руки и силой усадила опять на камень: «Папа, поспи еще!» Я покорился ей и вновь уснул. А когда проснулся, не было уже тумана. А я сидел на краю обрыва. Сделай я шаг вперед — и ворон не собрал бы моих костей… Вот так-то, поручик, бывает. Впрочем, к чему я это все? — спохватился командующий и стал быстро диктовать:

«Ферма Кубанского кооперативного общества.

город Екатеринодар.

30 марта 1918 года.

ПРИКАЗ

станичному сбору станицы Елизаветинской № 190.

В дополнение приказа моего о всеобщей мобилизации приказываю произвести мобилизацию возрастов от 1918 до 1893 года включительно, причем всех казаков призыва 1918–1910 гг. включительно свести в пешие и конные сотни и вне прочих призывов распределить на три отряда для постоянной охраны станицы.

ГЕНЕРАЛ ОТ ИНФАНТЕРИИ…».

Корнилов взял из рук Ивлева карандаш и, как всегда, четко, очень разборчиво подписал приказ.

— Отошлите приказ сейчас же! Может быть, сотен пятнадцать станица наскребет для нас. И завтра же мы бросим их в дело. Впрочем, не завтра, а послезавтра, во время генерального штурма.

Вечер наступил с неумолкающими перекатами орудийного грома, с отблесками разрывов на черных стеклах окон. С фермы были видны три длинные линии, беспрерывно мигавшие огнями винтовочных выстрелов. Это, несмотря на вечернюю темь, красноармейцы стреляли из своих окопов.

Хан Хаджиев, прежде чем зажечь свечу на столе Корнилова, возле которой на карте лежали часы, браунинг и спички, завесил окно старым мешком.

— Хан, — вдруг сказал Корнилов, сев у столика, — как странно: я совсем недавно говорил с полковником Неженцевым по телефону, а он уже убит. И увезен с позиций в Елизаветинскую.

В голосе Корнилова было столько отчаяния и тоски! Глаза неестественно округлились и поблескивали лихорадочно. Лицо желтое и усталое. Когда Хаджиев зажег свечу, оно приняло бронзовый оттенок, а зрачки неимоверно расширились.

— Этакий неудачник Эрдели! Куда ни пошли его, всюду неудача, — проговорил Корнилов вне всякой связи с предыдущим.

Хаджиев внимательно всмотрелся в лицо Корнилова, и ему показалось, что он видит перед собой другого человека, незнакомого, а тот командующий, которого он знал, куда-то исчез.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал хан, — я дал слово Таисии Владимировне, что всюду буду с вами. Сейчас же мне хочется уйти из этого дома. У меня предчувствие, что очень скоро снаряд ударит в него.

— Хан, — негромко произнес Корнилов, — вы сами когда-то говорили: если человеку суждено умереть, его убьет собственная тень. Значит, от судьбы никуда не уйти.

— Береженого бог бережет, говорит русская пословица, — настаивал на своем Хаджиев.

Но командующий поднял трубку полевого телефона и стал говорить с Марковым:

— Как дела, Сергей Леонидович? Что нового?.. Без перемен?.. Ну, это, пожалуй, всего хуже…

Хаджиев искоса поглядел на утомленное, темное лицо командующего, и ему показалось, что он увидел на этом лице ту предсмертную пыль, о которой когда-то говорил ему Курбан-Кулы, мудрейший из стариков Хивы…

Ивлев сидел на койке в маленькой комнатушке в три аршина длиной и глядел в единственное окно. Вскоре пришел хан Хаджиев и сел рядом.

— Вести с фронта приходят одна другой хуже, — сказал он. — Лучшие военачальники выбывают из строя. Бояр то подходит к телефону, то прислушивается к пальбе и удрученно качает головой, то, обхватив голову руками, надолго склонится над картой, то в изнеможении бросается на койку, но тут же вскакивает на ноги. Словом, места себе не находит…

Ивлев с нарастающей безотчетной тревогой пристально вглядывался в черноту мартовской ночи.

— Штурм Екатеринодара не приведет ли армию к агонии и гибели? — продолжал хан Хаджиев. — Все, даже Марков, против этого решающего штурма. Неужели все-таки он начнется первого апреля, после семи артиллерийских выстрелов?

— Но не взять город, отступить от него — это значит подорвать авторитет Лавра Георгиевича как нашего вождя. Вера в него будет убита, — сказал Ивлев.

А потом, вспомнив, как под вечер ходил он с ханом за Корниловым по выгону от батареи к батарее, вполголоса снова заговорил:

— Знаете, хан, картину Сурикова «Покорение Сибири»? На картине среди казаков-стрельцов, сражающихся с татарами, изображен Ермак. Сегодня эту картину очень напомнил мне Корнилов среди артиллеристов на выгоне. Он — наш Ермак! Его воля непреклонна. Причем это воля не момента, а железной необходимости. Он как рок! Не подчиняться ей нельзя. Она должна неминуемо привести и Корнилова и нас или к победе, или к смерти!..

— Это верно! — согласился хан Хаджиев. — Первого апреля мы или погибнем, или овладеем Екатеринодаром… И все-таки что-то очень тревожно на сердце…

Где-то совсем недалеко грохнул тяжелый снаряд дальнобойной пушки. Ивлев подошел к окну. Ночное небо то и дело вспыхивало, воспламенялось, трепетало в огненных отсветах. Снаряды, разрываясь над Кубанью, слепили золотыми и бледно- голубыми сполохами.

— Однако же в больно хрупком домишке мы обосновались. Очень это нехорошо!

Ивлев обернулся и при новой вспышке в бело-фиолетовом зыбком свете увидел горбоносое восточное лицо хана со зловеще черными сузившимися глазами.

— Да-а, — обеспокоенно протянул Ивлев, — спать чертовски хочется, но и во мне появилось предчувствие чего-то недоброго. Стало страшно за бояра… Сумеем ли мы его уберечь?..

Часть вторая

ДЫМНЫЕ ТУЧИ

Глава первая

В ночь на 31 марта телефонные звонки раздавались почти непрерывно. Из операционной неслись стоны раненых. Тяжело бухали пушки. Сотрясая землю, рвались снаряды. Однако Ивлев, спавший в маленькой адъютантской комнатушке, утром поднялся бодрым.

Выйдя во двор, он сразу заметил, что хорошо отдохнувшие за ночь красные артиллеристы теперь действовали с удвоенной энергией. Их снаряды, падая меж цепочками одиночных окопов, то там, то здесь высоко вскидывали комья земли.

Сегодня наряду с трехдюймовыми и шестидюймовыми орудиями бухали и могучие дальнобойные морские, по-видимому, подвезенные матросами Черноморского флота из Новороссийска. Снаряды трехдюймовок делали воронки на лугу, со свистом плюхались в Кубань или рвались над кожзаводами в безоблачно ясном небе, а тяжелые, из дальнобойных, неслись с протяжно грозным ревом в сторону Елизаветинской и там, коротко ухая, жестоко распугивали светлую утреннюю тишину, царившую вдали от позиций.

«Дела явно осложняются», — подумал Ивлев и, застегнув ворот гимнастерки, подошел к дежурившему ночь поручику Долинскому, который сидел сейчас на дубовом бревне и ловко водил бритвой по щеке, выскребывая ее до синевы.

— А спал ли Лавр Георгиевич?

— Где уж там! — Долинский безнадежно махнул рукой. — Всю ночь ходил по комнате. Сейчас попросил горячего чаю с корочкой хлеба. И вообще ночь была не из завидных. Красные дважды поднимались со стороны Самурских казарм. Пришлось туда на подмогу бросать пулеметчиков из резерва командующего.

— Четвертые сутки Лавр Георгиевич не спит, — подсчитал Ивлев. — И как только еще выдерживает?

— Все требуют пополнений, во всех частях громадная убыль в бойцах. — Долинский вытер серым носовым платком бритву и поглядел на дорогу, по которой в простых казачьих мажарах везли раненых. — Армия тает. Вон сколько за одну ночь санитары подобрали выбывших из строя. Не знаю: с чем пойдем на решающий штурм? А у большевиков, по самым приблизительным подсчетам, в Екатеринодаре сейчас не меньше сорока тысяч штыков.

— Виктор, — перебил Ивлев, — ну к чему нагоняешь уныние? Завтра вечером мы уже будем разгуливать по Красной. Ведь сам Корнилов поведет нас на штурм Екатеринодара. А за Корниловым мы, как поют наши юнкера, «и в огонь, и в воду»!

— Гении действия, как Цезари и Наполеоны, осуществляют свои замыслы не сами, а с помощью тех сил, которые они увлекают за собой, — наставительно сказал Долинский. — А где наши силы? Сколько их осталось?.. Впрочем, Алексей Сергеевич, будем думать по-твоему. Может быть, Лавр Георгиевич своим личным примером удесятерит наши силы… А сейчас поди предложи ему позавтракать. Текинцы привезли из Елизаветинской жареную утку и моченых яблок.

— А ты, Виктор Иванович, взгляни на наших коней. Они вон за теми соснами. — Ивлев кивнул в сторону рощицы. — Не поранило ли их осколками гранат, разорвавшихся неподалеку?

Поправив на правом плече ремень от шашки и покрепче затянув на медную пряжку офицерский пояс, Ивлев вошел в узкий коридорчик и постучался в дверь корниловской комнаты.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — по- утреннему бойко приветствовал он командующего.

— Здравствуйте! — глухо отозвался Корнилов и подошел к окну.

Лицо его осунулось, концы усов вяло обвисли, у потемневших губ явственнее обозначились глубокие складки. Темные брови то сдвигались, то медленно поднимались, морщиня лоб. Стало особенно отчетливо видно, насколько исхудал он за последние дни, как побелел ежик его волос.

Желая сколько-нибудь подбодрить командующего, Ивлев, с сердечной болью вглядываясь в его уставшие глаза, сказал:

— Если на берегах Невы взошла совдепия, то на берегах Кубани начнется ее закат. Екатеринодар многое предрешит.

— О поручик, вы, оказывается, мастак на высокопарные выражения! — Корнилов невесело усмехнулся. — Впрочем, мне хочется во что бы то ни стало вогнать осиновый кол в екатеринодарский большевизм. Тут он особенно упрям!

Корнилов, как всегда, говорил ровным, спокойным голосом и прямо глядел черными утомленными глазами в лицо.

— Да, чтобы верили в меня, я прежде всего сам должен верить в себя. В каждом нелегком сражении бывает момент, когда самые храбрые войска после страшного напряжения вдруг обнаруживают склонность к бегству с поля брани. Этот страх — результат недостатка доверия к собственному мужеству. Нужен самый незначительный повод, самая ничтожная случайность, чтобы вернуть это доверие. Вчера на военном совете все военачальники высказались против штурма. Не понимают: штурм- то и есть тот повод, который должен вернуть нашим бойцам доверие ко мне как главнокомандующему.

Корнилов порывисто повернулся и вдруг снизил голос до шепота:

— Я веду за собой отличную молодежь. Она не должна разочаровываться во мне, не должна обнаруживать склонности к бегству с поля битвы. Иначе вокруг образуется непроницаемый мрак… А этот мрак и без того обступил нас со всех сторон… — Корнилов зажмурил глаза. — Я знаю: для вас, поручик, слишком странно слышать из моих уст столь несвойственные мне признания… Но я сейчас разговариваю с вами не как с адъютантом, офицером, поручиком, а как с художником, как человек с человеком… Разговор этот, надеюсь, останется между нами. Я хочу видеть впереди свет, а вижу мрак… Безобразная вещь — усталость… — Он дрожащей рукой наполнил стакан доверху водкой и судорожно поднес к губам. От непривычки пить поперхнулся, схватился рукой за горло, тяжело сел и маленькими сухими руками обхватил голову. Лицо его сделалось землисто-темным.

— Ваше высокопревосходительство, хоть водой запейте! — ошеломленно пролепетал Ивлев.

Все еще задыхаясь и кашляя, Корнилов показал рукой на бутылку: мол, унесите.

Ивлев схватил недопитую водку и вышел из комнаты, быстро зашагал к рощице. В сильнейшем раздражении он ударил бутылку о ствол тополя. «А что, если в самом деле впереди — мрак?»

К дому в сопровождении казака подъехал полковник Улагай, сидя на коне по-дамски, поперек седла. К нему подошли сестры милосердия, врач и, увидя, что полковник тяжело ранен, с помощью казака сняли его с коня и понесли в комнату, служившую операционной.

В рощицу, где в разных концах расположились текинцы, ординарцы и офицеры, со свистом упала граната. Видимо, вся местность вокруг домика всерьез заинтересовала красных артиллеристов-наводчиков. Все чаще и чаще летели сюда снаряды. А тут, как назло, в роще задымили походные кухни штабных частей.

— Эй, кашевары! — закричал Ивлев. — А ну-ка, гасите огонь!

— Мы загасим, но вы останетесь без завтрака, господин адъютант, — отозвался рослый повар в белом бумажном колпаке.

— Неужели трудно отъехать на версту от фермы? — старался урезонить его Ивлев. — Или вы хотите, чтобы кухни в щепы разнесло? Сейчас же катите подальше!

— А вон похлеще нашего дымят, — указал молоденький кашевар на кирпичную пристройку перед домиком, из трубы которой действительно повалил густой черный дым.

— Дьяволы, не понимают ни черта! — Ивлев побежал к окну пристройки. — Не видите, какой обстрел начался?! Прекратить немедленно!

Один из юнкеров, с неохотой подчиняясь, проворчал:

— Вот мура! И кипяточком не позволяют побаловаться.

Подошел хан Хаджиев.

— Вы знаете, господа, в семь утра, когда я сидел в адъютантской, а Долинский был в комнате командующего, тут, у нас, в двадцати шагах от крыльца, разорвался снаряд и шрапнелью убило пятерых юнкеров, возившихся с разборкой пулемета.

— Война напоминает лотерею… — откликнулся тот же юнкер.

Ивлев и Хаджиев отошли от пристройки. Хана, видимо, задели слова юнкера.

— Значит, выйти из сражения живым — это все равно что выиграть сто тысяч по лотерейному билету, — дополнил он их. — Нет, не согласен! Я фаталист. Меня и Лавр Георгиевич вчера так назвал… До сегодняшнего дня я не боялся за жизнь бояра, а сейчас… — Он умолк, опасливо покосился в сторону города.

— Чувствую: сегодня снаряд угодит в самый дом.

— Стоит ли придавать значение предчувствиям? — спросил Ивлев.

— Дело не в предчувствиях! — загорячился корнет. — Тот снаряд, что убил юнкеров-пулеметчиков… Только на одну линию поставь трубку дальше, и он разорвался бы прямо над нашим домом.

— Авось они не будут стрелять по дому, — уже не с прежней уверенностью проговорил Ивлев. — Да, кстати, чуть было не забыл: о вас спрашивала Маша Разумовская. Пойдите к ней, она сейчас дежурит на перевязочном пункте.

— Спасибо! — Хан Хаджиев мгновенно оживился и, ступая на носки легких, без каблуков, сапог, быстро зашагал к домику.

Ивлев потянулся всем телом, заломил руки за голову.

«Пойти у реки посидеть, что ли?» Он надвинул фуражку на брови и направился к скамье, врытой над самым обрывом.

Новый снаряд пролетел над фермой и разорвался рядом с кирпичной пристройкой.

У скамьи стояли Деникин и Долинский. Кашляя от бронхита и зябко кутаясь в пальто, Деникин вздохнул:

— Господа, вы видите: они приближают прицел все ближе. Пойдите и скажите Лавру Георгиевичу. Может быть, он вас послушает и переедет в другое место. Зачем в такой решающий для жизни нашей армии час рисковать?

Долинский бросил папиросу и побежал в домик.

— Вот штабс-капитан Бетлинг мне жаловался, — начал Деникин, сев на скамью, — что от екатеринодарских красногвардейцев, когда идешь в атаку, просто рябит в глазах…

В воздухе снова просвистел снаряд. В тот же миг раздался страшный оглушающий взрыв. Из окон со звоном посыпались стекла, повалил дым с известью и пылью. На крыльцо вылетел Долинский, весь белый от мела, вслед за ним выбежал Хаджиев, ощупывая себя и отмахиваясь от едко-желтого дыма.

Несколько текинцев побежали к дому с протяжным криком:

— А-а-а!

От дикого крика, мало похожего на человеческий, у Ивлева словно все оборвалось внутри. Он тоже устремился к дому, первым вскочил в комнату командующего, полную дыма и пыли. Прежде всего бросилось ему в глаза: пустые, без рам и стекол, квадраты окон, рядом с южным окном зияющее отверстие, пробитое в стене снарядом. Другое — чернело в противоположной стене. Ивлев сразу понял: снаряд прошел чуть повыше кровати и разорвался в комнате под столом, за которым сидел Корнилов. Из-за густой белой пыли не видно было ничего. Командующий где-то трудно хрипел. Ивлев наклонился и, когда белая пыль чуть развеялась, увидел на полу синие брюки с малиновыми лампасами, тупоносые сапоги, сивые от извести. Лицо и грудь командующего были засыпаны обвалившейся штукатуркой. Запекшиеся губы, слегка окрашенные багровой кровью, мелко дергались в углах. Щеки и лоб алели ссадинами, мочка левого уха, пробитая мелким осколком, густо краснела. Капли крови, смешавшись с пылью, свернулись в коричневые комочки.

— Лавр Георгиевич… Ваше высокопревосходительство! — Ивлев взял за плечи и чуть приподнял Корнилова.

Командующий обессиленно хрипел. Ивлев, не слыша самого себя, закричал:

— Доктора! Доктора!

Несколько офицеров втиснулись в маленькую комнату. Ивлев с их помощью поднял на руки Корнилова и уложил на поданную кем-то казацкую бурку.

У крыльца появился Богаевский и, увидя Корнилова, распорядился:

— Несите, господа, его дальше, к Кубани!

А дежурный офицер-телефонист, сидевший в комнате Романовского, уже истерически кричал в телефонную трубку:

— Все пропало! Все погибло! Убит Корнилов!..

В тоске и смятении Ивлев вместе с офицерами положил Корнилова на высоком крутояре, шагах в пятидесяти от злополучного домика.

Подбежала Маша Разумовская и, упав на колени перед убитым, прижалась ухом к его груди. По-видимому не слыша биения сердца, она лихорадочно дрожащими пальцами торопливо расстегнула френч и вновь приложилась щекой к груди, обтянутой желтоватой бязью чистой нижней солдатской сорочки. Через минуту ее место возле Корнилова занял прибежавший из операционной комнаты врач Сулковский. Он тоже, став на колени, склонился над грудью неподвижно лежащего командующего и, взяв его коричневую руку, безуспешно пытался нащупать пульс. Потом положил руку Корнилова на бурку и, ничего уже не делая, долго-долго вглядывался в окровавленную мочку. Наконец с трудом, очень медленно поднялся с колен и безнадежно махнул рукой. И тогда все офицеры и Богаевский, стоявшие вокруг убитого, сняли фуражки и в безмолвии низко склонили обнаженные головы.

Голубое безоблачное небо, ослепительно сиявшая ширь Кубани и даже солнце, все еще по-утреннему яркое, сделались для Ивлева странно бесцельными.

Богаевский взглянул на ручные часы и сказал:

— Семь часов тридцать три минуты…

Красные, конечно, не знали, что их снаряд угодил в самый мозг и сердце Добровольческой армии, но казалось — гул их орудий с каждым мгновением становился все более победным и сильным.

Корнилов лежал на том самом крутояре, с которого некогда прыгнул с конем в Кубань Бурсак. В 1913 году, когда Ивлев здесь писал «Бурсаковские скачки», никому и никогда не поверил бы, если бы сказали, что вот на этом самом месте спустя пять лет разыграется целая эпопея. В ту далекую пору вся местность, далекая от центральных городов, казалась совершенно недосягаемой для каких-либо значительных событий, да еще имеющих решающий и, быть может, даже исторический характер.

Однако же вот здесь тридцать первого марта восемнадцатого года, на самом краю обрыва лежит Корнилов, с именем которого связана судьба не только его армии, но и исход гражданской войны. Или по крайней мере исход четырехдневной битвы за Екатеринодар.

— И надо же было угодить снаряду именно в комнату Корнилова… — растерянно, бессвязно бормотал легко контуженный Долинский. — В тот момент, когда я открыл дверь, генерал сидел перед столом лицом влево… За спиной у него была печка…

— Должно быть, — предположил Богаевский, — снаряд, пробив стену, ударной волной вышвырнул вас, поручик, в коридор, а Лавра Георгиевича подбросил и расшиб об угол печки…

«Корнилов — это основа, краеугольный камень, на котором мы должны были возродить Россию», — подумал Ивлев и, присев на корточки, достал из полевой сумки альбом и карандаш.

Под открытым небом, при слепящем солнечном свете, как никогда прежде, каждая морщина на полиловевшем лице Корнилова резко обозначилась. Ясно было, что эти морщины, причудливо избороздившие лоб и щеки, для сорокасемилетнего Корнилова были преждевременны.

Делая набросок, Ивлев наклонился над убитым и вдруг в незакрытых узких монгольских глазах увидел тот черный, непроницаемый мрак, о котором всего каких-то полчаса назад говорил Корнилов.

«Неужели этот мрак поглотит и всех нас, шедших за ним?».

Ивлев захлопнул альбом, встал и отошел далеко в сторону. И тогда труп Корнилова, лежащий почти на краю высокого обрыва, на фоне широкого речного зеркала и безбрежного небесного простора, показался каким-то неправдоподобно игрушечным.

«Значит, смерть обнаруживает всю малость и таких людей, как Корнилов», — подумал Ивлев, и, как бы подтверждая его мысль, штабс-капитан Ковалевский сказал хану Хаджиеву:

— Хрупкость человека в дни войны очень обыденная вещь.

— Господа, — обратился Богаевский к офицерам, продолжавшим молча стоять подле убитого, — Корнилов был средоточием лучших и наиболее сильных качеств нашей когорты, и у его тела мы должны принести клятву верности его заветам…

С этими словами генерал наклонился и вложил в руку Корнилова восковой крестик.

Вскоре вокруг Богаевского собрались генералы Романовский, Казанович, Марков. К ним подошел Деникин.

— Такое решение, как бросить остатки армии на генеральный штурм Екатеринодара, — вставил он между фразами, выражавшими скорбь, — было вызвано, очевидно, моментом критического душевного кризиса командующего. Штурм этот не но силам армии, тем более сейчас, когда она обезглавлена.

— Но мы и вчера все были против штурма! — напомнил Марков.

Подкатила телега. По знаку хана Хаджиева текинцы положили бояра на нее и сверху прикрыли буркой.

К ним подошел Романовский и полой бурки укрыл голову убитого.

— Везите его в Елизаветинскую, — распорядился он. — По дороге никому не говорите, кого везете.

Часа через два у фермы появился в полуколяске Алексеев с адъютантом Шапроном и казначеем капитаном Петровым, сидевшими на переднем сиденье.

Ивлев подбежал к Алексееву, сошедшему с коляски.

— Разрешите, ваше высокопревосходительство, проводить вас к генералу Деникину!

Уйдя подальше от «злосчастного» рокового домика, Деникин сидел вместе со своим другом Романовским за рощицей, на зеленеющем бугре. При приближении Алексеева оба генерала поднялись с земли и почтительно вытянулись.

Поздоровавшись, Алексеев поднес к старческим очкам белый носовой платок и проговорил:

— По дороге сюда встретил тело Лавра Георгиевича… Я сошел с брички и простился с ним.

Романовский и Деникин продолжали стоять. Алексеев спрятал большой клетчатый платок в карман брюк.

— Вчера в личном разговоре со мной Лавр Георгиевич сказал, чтобы я в случае его гибели возглавил армию! — объявил Деникин.

Алексеев внимательным, умным взглядом сквозь стекла очков посмотрел на Деникина и тихо проговорил:

— Я согласен с завещанием Корнилова. Вступайте в исполнение обязанностей командующего армией.

— Но для этого, Михаил Васильевич, необходимо, чтобы вы подписали соответствующий приказ, — сказал Деникин.

— Составьте его! — распорядился Алексеев.

Ивлев взял из рук Деникина лист бумаги, присел на корточки и, положив альбом на колени, принялся писать под диктовку генерала:

«Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7 часов 30 минут 31 сего марта убит генерал Корнилов.

Пал смертью храбрых человек, любивший Россию больше себя и не могший перенести ее позора.

Все дела покойного свидетельствуют, с какой непоколебимой настойчивостью, энергией и верой в успех дела отдавался он на служение родине.

Бегство из неприятельского плена, августовское выступление, Быхов и выход из него, вступление в ряды Добровольческой армии и славное командование ею — известны всем нам.

Велика потеря наша, но пусть не смутятся тревогой наши сердца и пусть не ослабнет воля к дальнейшей борьбе. Каждому продолжать исполнение своего долга, памятуя, что все мы несем свою лепту на алтарь отечества…

Вечная память Лавру Георгиевичу Корнилову — нашему незабываемому вождю и лучшему гражданину родины. Мир праху твоему.

В командование армией вступить генерал-лейтенанту Деникину.

Генерал от инфантерии Алексеев».

Ивлев подал Алексееву вместе с альбомом лист бумаги с текстом приказа.

— Вот, пожалуйста, — сказал, поставив подпись, Алексеев и отдал бумагу в руки новому командующему.

Деникин обрадованно сверкнул глазами и почтительно низко поклонился:

— Благодарю вас за доверие, ваше высокопревосходительство!

— Поручик! — сказал Алексеев, повернувшись к Ивлеву. — Прикажите моей бричке подъехать сюда. На, земле все-таки сыровато, и я должен ехать.

* * *

Генерал Марков подошел к Ивлеву, стоявшему у Гнедой, привязанной к стволу молодой шелковицы:

— Поручик, скачите на кожзаводы, в дом Бондарева! Прикажите от моего имени штабс-капитану Огневу, командиру пулеметного взвода офицерского полка, взять на себя роль арьергарда!

Ивлев молча откозырнул и принялся отвязывать Гнедую.

— Пока все части не снимутся с позиций, — быстро добавил Марков, — взвод должен стоять насмерть у артиллерийских казарм.

Еще раз отдав честь генералу, Ивлев вскочил в седло.

В районе пригорода так же, как и раньше, отчетливо хлопали винтовочные выстрелы, тянули свои длинные строчки пулеметы, пули все чаще посвистывали над головой, но на сей раз Ивлев продолжал ехать верхом, будто собственная жизнь после смерти Корнилова утратила всякий смысл.

Он поглядывал на сизые купола Екатерининского собора, золотые кресты, пытался представить себе, что происходит в этот час на улицах, бульварах, площадях родного города.

Екатеринодар… Сколько на подступах к нему и на этой западной окраине погибло молодых жизней!.. И вот надо отступать… Вот как смерть Корнилова поворачивает дело. А куда отступать? Куда можно уйти с обескровленной армией, потерявшей своего вождя?..

Ивлев опустил повод. Гнедая пошла шагом.

Во дворах и на улице зияли воронки от снарядов, в разных позах и положениях лежали убитые, возле них — винтовки, пулеметные ленты, шашки, клочья окровавленной ваты и бинтов. Из земли торчали человеческие пальцы, и только они почему-то приковывали к себе внимание, а все остальное скользило мимо сознания. В голове повторялся истерический крик офицера- телефониста: «Все пропало! Все погибло. Убит Корнилов!»

Особняк Бондарева оказался на Кожевенной улице, в самом центре предместья. Кирпичный фасад с белыми вазами на крыше весь был истыкан пулями и осколками.

Пулеметный взвод штабс-капитана Огнева занимал задние комнаты особняка. Какими-то неисповедимыми путями сюда уже дошли слухи о гибели Корнилова, и пулеметчики-юнкера, обступив вошедшего к ним Ивлева, взволнованно выспрашивали подробности.

А вокруг дома и на улице с диким ревом разрывались снаряды, поднимали от земли темные облака пыли и дыма. Но никто, кроме Ивлева, беспокоившегося о своей Гнедой, оставленной во дворе, не обращал внимания на бурно разыгравшийся ураганный артиллерийский обстрел. Каждый пулеметчик был глубоко подавлен. Душу каждого заполнило смятение. О том, что Деникин в состоянии заменить Корнилова и спасти армию от окончательного уничтожения, никто не хотел ни думать, ни говорить. Ивлеву стало казаться, что все здесь сковывается смыкающимся кольцом смерти. Каждый теперь знает, что все усилия тщетны и дело проиграно безнадежно. Райская птица мечты о скорой победе и взятии Екатеринодара для всех обернулась черным вороном. Со смертью Корнилова все вокруг стало темным, слепым, бескрылым. Место горячих порывов и веры заняло ужасное «все равно!». И действительно, даже когда Ивлев объявил штабс- капитану Огневу приказ Маркова, равнозначный, по сути, смертному приговору пулеметному взводу, никто из юнкеров не задумался над истинным его смыслом.

— Ну, так вот, — повторил Ивлев, — стоять вам придется насмерть. Другого выхода нет!

— Ладно, займем позиции в артиллерийских казармах, — мрачно проговорил штабс-капитан Огнев, надев на тонкий горбатый нос пенсне.

Глядя на стекла очков и большие задумчивые глаза штабс- капитана и представляя, как тяжела задача, возложенная на него, Ивлев присел на подоконник.

— Угостите папиросой! — попросил Огнев.

— Пожалуйста! — Ивлев вынул из полевой сумки целую пачку асмоловских папирос.

— Угостите всех! — Огнев кивнул в сторону юнкеров.

— Берите, господа, папиросы, — обратился Ивлев к молодым людям.

Один из них, высокий безусый блондин, глубоко затягиваясь дымом и заикаясь от волнения, предложил спеть песню о гордом «Варяге».

Став в кружок, юнкера запели.

Ивлев загляделся на поющих. Вечером, под покровом сумерек, они займут позиции и уже не покинут их. Смертники!.. И чтобы запечатлеть юнкеров, он достал альбом и карандаш. Может быть, хоть в набросках сохранится их облик?

Знакомый ростовский студент Леонид Любимов извлек из вещевого мешка аккуратно сложенную чистую сорочку, его друг Анатолий Петров усмехнулся:

— О, Ленечка решил стать франтом!

— И тебе советую под занавес быть в чистом белье, — сказал Любимов, а веснушчатый широкоплечий юнкер добавил:

— К такой прекрасной сорочке не хватает только шелкового галстука. Хочешь, я раздобуду у Бондарева? Красивый галстук непременно принесет счастье.

— Наше счастье — пальцы в рот да веселый свист! — угрюмо отозвался Любимов, стягивая через голову до черноты заношенную рубаху, заплатанную на локтях.

— Я никогда не пил, а сейчас отдал бы все потроха за стакан вина, — вдруг сказал штабс-капитан и принялся перочинным ножом вскрывать консервную банку.

«Понимает ли он, что, быть может, в последний раз собирается есть консервы?» — подумал Ивлев.

Рядом с домом грохнулся снаряд. Ивлев посмотрел в окно. Не повредило ли осколками Гнедую? Нет, стоит, грызет кору цветущего абрикосового дерева. Розовые лепестки сыплются на ее круглый, атласно лоснящийся круп.

Ивлев сунул альбом в сумку. Что сказать на прощанье юнкерам? До свидания?.. Всего доброго? Нет, не то. Надо сказать что-то другое. Ведь, может статься, больше не свидимся… А впрочем, что значат слова?

Выходя из комнаты, Ивлев снял фуражку и низко поклонился юнкерам.

Длинный узкий двор усадьбы кожевника Бондарева, сбегая к Кубани, весь розовел от нарядно цветущих абрикосовых деревьев… Люди убивают друг друга, а мудрой всепобеждающей природе не мешает творить свое дело даже огненный орудийный шквал.

Со стороны кубанской набережной и от пристани красные вели по району кожевенных заводов интенсивную стрельбу. Пули роем носились по двору. Однако Ивлев решил увидеть город с берега реки и, пригнув голову, быстро побежал по дорожке меж побеленных стволов абрикосовых деревьев и яблонь.

Дорожка привела к окопчику, вырытому рядом с довольно глубокой траншеей, в которой сидели в качестве наблюдателей от одной из батарей два казачьих офицера. Один из них — хорунжий в темной помятой черкеске, со скуластым лицом, густо заросшим черной щетиной.

— Поручик, кто прислал вас сюда? — недовольно спросил он.

— Я хочу взглянуть на город, — откровенно ответил Ивлев.

— Нашли подходящее время! — презрительно фыркнул офицер с есаульскими погонами, аккуратно пришитыми к плечам выцветшей гимнастерки серыми суровыми нитками.

А хорунжий сердито бросил:

— Вы, поручик, не дюже выпячивайтесь из окопчика: у них есть стрелки, которые не мажут.

«А что, если Глаша с Инной сейчас забрались в мансарду, в ту самую, что над нашим домом, и в узкое решетчатое оконце смотрят сюда, на этот берег?..» — Ивлев поднял руку и украдкой от казачьих офицеров помахал в сторону Штабной улицы. Немногим больше версты напрямик от этого места до родного дома, но как меняет война обычные понятия о времени и расстоянии!.. Ведь никогда еще такими недостижимо далекими не были и дом, и Штабная улица, и Глаша с Инной, сидящие в мансарде, схожей с башенкой. А жизнь? Как мгновенно можно с ней расстаться! Вот был Корнилов, и нет его.

Ревет, визжит, грохочет смерч войны, вздрагивает земля, сотрясается воздух, и пороховой дым застилает солнце, и волей- неволей сердце сжимается. Хочется думать привычными понятиями о настоящем и будущем. Вновь жаждешь жизни, возможности ходить по дорогим с детских лет улицам родного города, быть дома, видеть своих близких…

«Как же неумолим бог войны!» — вздохнул Ивлев и поднялся из окопа. Одна, другая, третья пули свистнули у самого уха… Очевидно, красные стрелки увидели его. Чуть наклонив голову, Алексей быстро пошел в глубь двора.

— Черт его носит! — выругался хорунжий.

Взяв Гнедую под уздцы, Ивлев торопливо зашагал через широкую улицу, щедро залитую полдневным солнцем.

Пули летели из-за артиллерийских казарм. Одна пробила седло, другая звонко щелкнула у копыта Гнедой и ушла между булыжниками в землю.

И вот знакомые ворота дома, с окнами, прикрытыми зелеными ставнями. Калитка была распахнута, и он свободно провел Гнедую во двор.

Маруся, двоюродная сестра, увидев его, выскочила на веранду.

— Поставь лошадь в конюшню!

— А где бабушка? — спросил Ивлев, здороваясь с сестрой.

В небе над домом разорвалась граната. Маруся испуганно юркнула за дверь и оттуда крикнула:

— Прасковья Григорьевна в пекарне!

Ивлев разнуздал Гнедую. Она встряхнула головой и сама зашагала в конюшню.

Прасковья Григорьевна, пахнущая горячим хлебом, обсыпанная мукой, не выпуская из рук деревянной лопаты, которой доставала выпеченный хлеб, обняла Ивлева.

— Внучок мой залетный, что ж два дни носу не казал? — Она уставилась в его лицо ласковыми, по-старчески дальнозоркими глазами.

Ивлев всей грудью вдохнул ржаной аромат хорошо выпеченного хлеба и чмокнул старуху в щеку.

— Чует душа: не взять вам города… — Прасковья Григорьевна смахнула жилистой ладонью слезу, набежавшую на глаза. — Много вашего брата полегло… Что ж ты, как бывало, не отломишь от булки верхнюю корочку? Вот она какая золотистая да розовая. Сама в рот просится…

Алексей отломил корку.

Как несказанно вкусно захрустела она в зубах! Как живо напомнила о милой беззаботной невозвратной поре золотого детства! Как вдруг захотелось никуда не уходить от бабушки, уютно, домовито пахнущей мукой и хлебным теплом!

А Прасковья Григорьевна накрыла горячие, ярко подрумяненные булки, уложенные рядком на длинной дубовой скамье, серой скатертью и сверху накинула синее ватное одеяло.

— Каждый день выпекаю по шесть, семь буханок, и все съедают постояльцы… Товарищи они тебе. И борщ с солониной готовим. Благо в запасе она была. А то сидели бы на воде да хлебе. На постое всё гимназисты, реалисты да кадетики. Чисто мальчики! Или солдат нету у ваших генералов, или все они на красной стороне? — Прасковья Григорьевна села на низенькую скамью у ног Ивлева. — Не могу в толк взять, почему кличут вас золотопогонниками? У многих погоны только химическим карандашом обозначены на гимнастерках. Так и чешутся руки хорошенько простирать затасканные-то гимнастерки, чтобы и следов не осталось от карандашных эполет.

— А знаешь, бабушка? Лавра Георгиевича уже нет… — неожиданно вырвалось у Ивлева.

— Это вашего-то главного? Царство ему небесное! — Прасковья Григорьевна широко, истово перекрестилась.

— Он был нам дороже отца, — дрогнувшим голосом проговорил Ивлев.

— Ох ты, мой горемычный! — заохала Прасковья Григорьевна. — Из-за него-то и увяз ты в трясину…

— Бабушка, не причитай надо мной, как над покойником, — запротестовал Ивлев.

— Кабы воевал супротив басурман или кайзера, я только бы благословляла тебя. А ведь воюешь-то с русскими… А сам ты, и я, и твой отец — кто? Супротив своих стоять — все одно что отрываться от родной земли-матушки…

— Бабушка, не спорь со мной, — перебил ее Ивлев.

— Где уж мне с тобой спорить, образованным. Я об одном только: как вызволить тебя, внучок ты мой родной? — Прасковья Григорьевна поднялась со скамьи, положила руки на плечи Алексея. — Твой отец еще не старик, мог бы тут тоже побегать с винтовкой, однако сидит дома. Видно, знает, ежели на холке не удержались, то на хвосте и подавно не усидишь.

Ивлев криво усмехнулся:

— Бабушка, глядишь ты сквозь слишком черные очки.

— Какие там очки! Лучше оставайся у меня, а я пойду замолвить слово о тебе. Увидишь, послушают они меня, старую, и тебя помилуют.

— Знаю, видел, как милуют они нашего брата офицера.

— Я к ихнему заглавному, к Автономову, пойду. Сказывали тут, будто он сам из казачьих офицеров. А сейчас, покуда в отступ уйдут, запрячу тебя в мучной ларь…

— Спрячь-ка лучше мой альбом. Потом отцу отдашь. Кстати, я черкну несколько строк ему.

Ивлев достал альбом и на обратной стороне обложки написал:

«Дорогой папа! Я не добрался до родного порога. Шлю низкий сыновий поклон маме и братский — Инне! Этот альбом с набросками во что бы то ни стало, пожалуйста, сохрани. В нем запечатлены многие эпизоды и герои ледяного похода. Может быть, придет благословенное время, когда я вернусь к этим наброскам. Дай Глаше прочесть на последней странице альбома несколько строк, адресованных ей.

Любящий тебя Алексей.

31 марта 1918 года».

Во дворе раздались хлесткие револьверные выстрелы. Ивлев выхватил из кобуры маузер и приоткрыл двери пекарни.

Среди двора, у белой стены дома, освещенной солнцем, стояло четверо юнкеров, а на земле у их ног конвульсивно вытягивались тела двух юнцов.

— Стреляются! — охнула и бросилась к юнкерам Прасковья Григорьевна.

Действительно, один из юнкеров со всклокоченными золотисто-рыжими кудрями, прежде чем Ивлев успел подскочить к нему, спустил курок нагана, поднесенного к виску.

Прасковья Григорьевна с диким воплем схватила за руку юнкера, заряжавшего браунинг.

— Сы-но-чек!

— Вы не смеете! — сорвавшимся голосом закричал Ивлев юнкерам. — Стойте!

Маруся с белым как мел лицом сбежала с веранды и повисла на юнкере.

— Вася! Василий Львович!.. Отдайте пистолет…

— Пустите! — неистово рванулся юнкер из ее рук. — Мы дали слово друг другу…

— Трусы, слюнтяи! — не своим голосом закричал Ивлев. — Зеленые гимназисты, мальчики воюют, а вы…

— Друзья, не слушайте демагога!

— Как вы назвали меня? — Ивлев подскочил вплотную к юнкеру Василию и одним рывком отнял пистолет. — Да я на месте вас…

— Стреляйте! — Юнкер разорвал рубаху и выпятил вперед бледную, по-мальчишески узкую грудь. — Бейте в сердце!..

— Не паясничайте! — не на шутку обозлился Ивлев. — Стыдно!.. Я знаю, что означает смерть Корнилова. Я его личный адъютант, был одним из близких ему людей… Однако и не подумаю стреляться. Я помню свой долг… Да и Лавр Георгиевич завещал стоять насмерть. — Голова его пылала. Мысли путались. «Групповое самоубийство — это уже отчаяние, не исключена возможность, что и другие отчаялись. Кто приостановит процесс развала? Кто вдохнет в душу новые силы, выведет отчаявшихся духом за пределы рокового круга?» — Друзья, — продолжал Ивлев в смятении, — друзья, послушайте меня… Генерал-лейтенант Деникин уже заменил командующего… Он был первым помощником и сподвижником Лавра Георгиевича. К тому же он в недалеком прошлом командовал легендарной Железной дивизией, прославившейся в боях с немцами… Наконец, с нами остался вождь и организатор Добровольческой армии Алексеев. А это талантливый и опытнейший стратег. Он всю войну был начальником штаба Ставки. И не забывайте о Сергее Леонидовиче Маркове, храбрейшем из храбрейших…

Юнкера слушали, насупившись. Лица их казались бесчувственными. Но когда по железной крыше пекарни застучали осколки гранаты, разорвавшейся над двором, в глазах юнкеров появилось нечто, схожее с настороженным и сосредоточенным ожиданием. Это выражение хорошо было знакомо Ивлеву. Оно шло от привычного солдатского страха за жизнь. Ивлев понял: слова его подействовали. К юнкерам вернулась естественная жажда жизни.

— Ладно, — сказал он, несколько воспрянув духом, — берите по булке и айда в Елизаветинскую. Туда уходят наши с новым командующим. Будем драться, как дерутся корниловцы, до последнего!

И, как бы желая скрепить договор с молодыми людьми, Ивлев выдал каждому по булке, крепко пожал руки и всех проводил за калитку.

— Ну, хоть троих спасли! А что с этими делать? — Прасковья Григорьевна показала на трупы застрелившихся. — Большевики-то хоронить будут поначалу своих… А солнце уже крепко припекает… До чего же довели молодых людей!..

У самой стены дома, ярко озаренной солнцем, лежал юнкер, и рыжие взвихренные волосы его алели от крови. Сквозь продырявленную подошву сапога видна была коричневая ступня, измазанная засохшей глиной. Отшагала она свой земной путь. И напрасно Прасковья Григорьевна причитала:

— Совсем-то еще дитя!.. А грех-то какой взял на душу: жизни себя лишил… То-то родители будут убиваться… Знать бы, как кличут-то его… Хотя бы имечко, откуда, чей он? Может, наш, екатеринодарский? Сходила бы я к его отцу-матери…

Алексей нашел в кармане убитого листок бумаги.

— Римский-Корсаков его фамилия, знаменитая… — сказал он Прасковье Григорьевне. — Из Петрограда он.

Маруся, всхлипывая, смотрела на самоубийцу.

* * *

Солнце еще не село, но предвечернее небо пылало. Поля, изрытые воронками и ячейками одиночных окопов, густо зеленели. Со стороны города к солнцу поднималось мутное марево. Малиновый круг предзакатного солнца, будто изнутри налившись кровью, подернулся багровой дымкой. Кубань в оранжевых отблесках катила шафранные, почти пунцовые воды.

Гнедую не было надобности подгонять: она шла широким шагом, размашисто и споро.

Маленькие согнутые фигуры офицеров Корниловского полка редкими цепочками уползали от позиций. Впереди на дороге, удаляясь в сторону Елизаветинской, маячили верховые.

Оставленная всеми ферма теперь напоминала опустевший, мертвый улей. В роще не было видно ни походных кухонь, ни текинцев, ни коней. В белой стене уныло сиротствующего дома между окон темнела дыра от снаряда.

Ивлев, минуя ферму, придержал Гнедую и снял фуражку.

Дорога почти до самой Елизаветинской не имела подъемов и спусков, а Ивлеву неотвязно представлялось, будто повозки, арбы, кони, люди — все скопище — безудержно сползали по наклонной плоскости куда-то ниже, ниже, в сумрак и тьму.

Лица отступающих почернели, спины сгорбились.

В поле, где недавно каждый бугорок и пядь земли брались с бою, еще валялись раздувшиеся тела убитых.

Ивлев обогнал роту корниловцев, медленно шагавшую за раненым офицером, рука которого висела на марлевой повязке. Все в колонне безмолвствовали.

У Елизаветинской по широкому выгону ехал верхом на низкорослом коне Долинский. Увидя Ивлева, он остановился и тихо, почти шепотом, сообщил:

— Лавра Георгиевича уже погребли в ограде елизаветинской церкви. Но доподлинный труп командующего вон в том доме… — Долинский указал нагайкой на казачью хату под красной черепицей. — Поезжай к нему. Нам, его бывшим адъютантам, поручено тайком вывезти его и Неженцева из станицы. Понятно?..

* * *

В небольшой горнице на чистой половине дома было полутемно: все окна плотно закрыты ставнями, взятыми на большие болты. Несколько тоненьких восковых свечей, потрескивая и чадя, горело у изголовья убитого, лежавшего на коротком столе, покрытом серой домотканой скатертью. Рядом на столике в граненом стакане белел пучок фиалок, а на некрашеной скамье сидел, согнувшись, бородатый казак и глухим, бубнящим голосом читал псалтырь.

Белизна женской косынки, которой была подвязана челюсть, подчеркивала темноту коричневого лица в отблесках зыбкого, неверного пламени свечей. При колеблющемся свете широкоскулое, изломленное странными азиатскими чертами лицо Корнилова, утратив выражение жизни, стало непроницаемо.

Недаром говорят об умершем — ушел! И Корнилов, с которым связывалось у Ивлева столько надежд, теперь был уже далеко за кругом всего настоящего.

В комнате появился журналист Алексей Суворин-Порошин.

Тихо ступая на носки, он приблизился к покойнику. Потом, вперив взгляд в его неподвижное лицо, будто в полубреду забормотал:

— Тобою, Лавр Корнилов, новая Россия шла от своего прошлого к своему будущему через топи всякого растления. Шла она доблестно к великой и благородной цепи, шла и видела синеву нового неба… Ты пал, а павших на войне боги и люди почитают. Ты говорил: «Смерть — это вино!» И ты испил это вино как солдат и как вождь…

Ивлеву стало не по себе. Резко повернувшись на месте, он поспешно вышел из полутемной комнаты.

Во дворе у дома сидел текинец Раджеб, закрыв лицо руками. Ивлев сел на ступеньки крыльца рядом с плачущим туркменом.

На улице затарахтела и остановилась у ворот арба, в калитку стремительно вбежал хан Хаджиев:

— Вы здесь, а вас разыскивает прехорошенькая девушка!

По знаку Хаджиева Раджеб распахнул ворота, и Ивлев увидел в длинной арбе Инну сидящей на гробу, сколоченном из плохо отесанных толстых досок.

«На погибель явилась!» — чуть было не вскрикнул Ивлев и, желая, чтобы сестра была плодом зрительной галлюцинации, вскочил на ноги и замахал руками, как бы отмахиваясь от непрошеного видения. Но Инна, в белом платочке, в летнем синем жакете, ловко выпрыгнув с арбы, простучав каблуками, уже была перед ним.

И едва он протянул ей навстречу руки, как она с радостным возгласом «Лешенька!» обвила его шею горячими тонкими руками.

— Инночка! — Он горестно прижался щекой к ее щеке. — Как же это ты?..

Она слегка отстранилась и живо блестящими глазами поглядела в его лицо:

— Не рад, что ли?

Боясь сказать правду, Ивлев опустил голову.

— Я не могла не прибежать! Там без тебя, без Маши, без Аллы я была сирота, была никому не нужна. — Инна вновь обвила шею брата рукой и, полагая, что она поступила правильно, принялась весело, быстро рассказывать, как, выдавая себя за красную сестру милосердия, прошла от Черноморского вокзала по путям железной дороги до самой передовой линии, находившейся у Садов, а потом Садами пробиралась в Елизаветинскую.

— А что Глаша? — перебил ее Ивлев.

— Она пошла работать в ревком, и я с ней перестала видеться.

Инна притронулась к карману своего жакета, оттопыренному револьвером, и сказала:

— Я прихватила отцовский браунинг с полсотней патронов. Так что я, как Маша Разумовская, смогу быть не только сестрой милосердия, но и бойцом.

— Но мы-то Екатеринодара не возьмем. Мы потеряли Корнилова и уходим неизвестно куда, — напомнил Ивлев.

— Ну и что же? — нисколько не смутилась Инна. — Куда ты, туда и я! Твоя судьба — моя судьба.

— Нет, отдай браунинг мне, а сама возвращайся домой.

— Дома я уж насиделась. Достаточно! Довольно с меня!

Инна перевела дыхание и крепко стиснула руку Ивлева.

— Я бесповоротно решила идти с тобой, с корниловцами. Надо во всем брать в образец жен декабристов и идти вместе с мужьями и братьями, — продолжала она.

— Ты должна понять: мы будем уходить в неизвестное! Тебе вовсе незачем отождествлять себя со мной. Да и наши родные не перенесут потери обоих!

— Молодые люди нашего круга разлетелись. Мои гимназические подруги — Маша и Алла — с вами. Глаша у красных. Нет, не могу бесплодно отсчитывать оторванные листочки попусту прожитых дней. Только сегодня я впервые по-настоящему жила. А в Елизаветинской я уже видела ваших сестер милосердия. Тоненькие, худые, на вид хрупкие, а они вынесли крестный поход.

— Из тридцати сестер, вышедших из Ростова, осталось двенадцать. И Алла Синицына убита на кожзаводах…

— Тем более я здесь нужна, — твердила Инна. — Один лазарет тут недалеко, в школе. Пойдем, представишь меня врачам. — Инна решительно потянула брата за руку.

Ясно: она бесповоротно решила идти с маленькой обезглавленной армией, гонимой в тот непроницаемый мрак, который видел Корнилов.

Глава вторая

В густой темноте наступившего вечера корниловцы покидали станицу. За все время похода Ивлев не наблюдал ничего более лихорадочного. Казалось, никто в этот темный вечер не забывал, как ненадежны тонкие заслоны, оставленные под Екатеринодаром. Вот-вот сметут их с лица земли, и огромная огненная лавина красных нагонит и беспощадно уничтожит всех.

Во мраке раздавались крики обозных, отчаянные стоны раненых, храпели кони, стучали колеса телег, остервенело щелкали кнуты. И конные, и пешие стремились как можно скорей выйти из тесной станицы на простор полей…

В длинном коридоре школы мерцала лишь одна маленькая коптилка без стекла. На полу в кромешной тьме классных комнат лежали и ползали раненые. Те, что еще были в силах кричать и двигаться, хватали руками за ноги и полы халатов врачей и сестер:

— Не бросайте нас!

Старший врач Иванов, к которому Ивлев подвел Инну, находился почти в невменяемом состоянии.

— Нам дали подвод всего на тысячу двести человек. Мы загрузили их. А здесь остается еще более двухсот раненых…

— Но неужели нельзя добыть хотя бы десятка два арб? — разволновалась Инна.

Бородатый офицер, высунув перебинтованную голову из классной комнаты, умолял:

— Пристрелите, пристрелите!..

Ивлев кусал губы. На месте этого несчастного он просил бы о том же.

Инна нетерпеливо дергала его за руку:

— Алексей, прими меры… Расскажи генералу Маркову, что здесь творится… Это же бесчеловечно!

«А разве война была когда-нибудь человечной?» — хотел было сказать Ивлев, но в это время поблизости разорвался тяжелый снаряд: екатеринодарские большевики начали преследование отступающих, и пора было покидать Елизаветинскую.

* * *

Родина для воина — всемогущая мать. Она принимает его израненного, и он поверяет ей страх и боль, надежды и мечты… И в грозный час, в годину жестокого натиска сильного врага, когда он не выдерживает вражеских ударов и отступает, родина не отворачивается от него, шлет ему на подмогу свои силы, дает хлеб и кров. Но когда в лице родины он обретает недруга, тогда, как сломленная ветка, падает и мертвеет…

Так примерно, или, вернее, приблизительно так, думал Ивлев, выехав из Елизаветинской в темную, глухую степь. Ведь Русь, прежде для него по-матерински ласковая и светлая, торовато добрая и хлебосольная, сейчас, казалось, враждебно ощетинилась против него штыками. Ни впереди, ни позади в густом мраке ночи не светилось ни одного дружеского огонька. И куда бы корниловцы ни направили теперь свои стопы, всюду их ожидали враждебность и смертельные схватки. Не только Кубань и ее станицы и хутора, весь Дон и Задонье, но и вся Россия от Кавказа до гранитных набережных петроградской Невы не обещала им ни надежного крова, ни хлеба, ни помощи.

Обгоняя подводы с темными согбенными фигурами утомленных, разуверившихся во всем людей, Ивлев ехал обочь дороги, часто по пахоте и озимым полям. Удручающее чувство изгойства углублялось и давило, заполняя сердце безысходной тоской и предчувствием гибели.

Марков был в авангарде отступающей армии. Ивлеву не скоро удалось поравняться с его белой папахой, за которой в кромешную тьму устремились разбитые и потрепанные колонны добровольцев.

Поравнявшись с ним, Ивлев сказал:

— Ваше превосходительство, командир второго взвода пулеметчиков штабс-капитан Огнев обещал стоять насмерть!

— Ну что ж, — произнес со вздохом Марков, — вместе боролись, вместе и умирать будем, поручик Ивлев! Здравый смысл и трезвый расчет говорит: пробиться нельзя. Мы замкнуты стальной сетью железных дорог. Кругом — от Екатеринодара до Тимашевской, от Тимашевской до Крымской — катают красные бронепоезда и эшелоны красногвардейцев. У них транспорт, телеграф, телефонная связь — словом, вся техника, а у нас всего два десятка снарядов. Бойцы переутомлены до последней степени. За нами в обозе более полутора тысяч одних только раненых. И все-таки тут, — он указал на грудь, — что-то верит: мы пробьемся!

В голосе генерала, звучавшем устало, вдруг прозвенело нечто твердое, обнадеживающее.

— Мы должны пробиться! — повторил Марков уже своим, по обыкновению энергичным и бодрым голосом, и глаза его, показалось Ивлеву, в темноте сверкнули.

— А знаете, Сергей Леонидович, в Елизаветинскую из Екатеринодара сегодня вечером прибежала к нам моя родная сестра, ей девятнадцать лет…

— О, да это хороший знак!.. — воскликнул Марков. — Юная девушка непременно принесет нам боевое счастье… Значит, нашего полку прибыло! — совсем весело заключил генерал. — Как зовут-то ее?

— Инна.

— Инна. Хорошее имя. Мне говорили, что оно восходит к глубокой древности и означает что-то связанное со стремительной водой. У меня оно всегда ассоциировалось с журчащим ручейком!..

* * *

Рано утром, как только в штабе Сорокина стало известно, что корниловцы бесшумно снялись с позиций и ночью ушли из Елизаветинской в направлении немецкой колонии Гначбау, Глаша покатила на велосипеде в район кожзаводов.

После пятидневной почти непрерывной канонады тишина, воцарившаяся над Екатеринодаром, воспринималась как нечто необычайно праздничное.

Несмотря на ранний утренний час, на центральных улицах и на площади войскового собора было людно, шумно, туда и сюда шагали отряды ликующих красноармейцев, под звуки духовых оркестров гарцевали на конях всадники.

На балконе гостиницы Губкина стоял Золотарев и, размахивая красным знаменем, кричал в толпу, собравшуюся на улице и площади:

— Екатеринодарский гарнизон, руководствуясь моими революционными указаниями, одержал блестящую победу над белой гидрой контрреволюции. Мы ее, гадину, обезглавили! С победой, дорогой пролетариат! Ур-ра!

Красная была сплошь запружена военными повозками, колоннами пехоты и кавалерии, толпами народа. Глаша, чтобы скорее добраться до цели, свернула на Карасунскую улицу.

Ходили слухи, что корниловцы понесли немалые потери, убита масса офицеров и юнкеров.

«А вдруг и Ивлев среди сраженных?!.. — Глаша сильней нажала на педали велосипеда. — А ведь он не был матерым, неисправимым контрреволюционером. Его лишь перепугали бурные проявления народной вольности…»

На широчайшей занавоженной площади Сенного базара, там, где происходили рукопашные схватки, теперь лежали только трупы корниловцев. Свои уже были убраны.

Просторная Кузнечная улица, наполовину вымощенная булыжником, а с правой стороны ярко зеленеющая густым спорышом, выглядела еще совсем по-фронтовому.

На углу Гривенской стояла батарея из четырех шестидюймовых орудий. Вид у артиллеристов был чрезвычайно гордый: мол, поработали на славу. Ухлопали самого Корнилова!

В сторону кожзаводов по широкой Кузнечной шло немало женщин, стайками бежали мальчишки. Женщины, по-видимому, разыскивали среди убитых мужей, братьев, женихов, не вернувшихся с поля брани. Кое-где уже слышались душераздирающие вопли и причитания.

Артиллерийские казармы, находившиеся между пригородом и городом, оказались в центре самых ожесточенных схваток. Здесь, на улице и во дворах вокруг, земля, изрытая глубокими воронками, была усыпана искривленными, зубастыми, колюче-цепкими осколками.

В зеленой траве, побуревшей от засохшей человеческой крови, блестели неразорвавшиеся ручные гранаты, торчали шрапнельные стаканы, сотнями валялись расстрелянные пустые гильзы, консервные коробки, пулеметные ленты. Белели клочки ваты и обрывки бинтов в ярко-красных пятнах крови. Многие убитые лежали в маленьких индивидуальных окопах, похожих на неглубокие могилы. Заборы, ворота, ставни, домишки были побиты картечью, пулями. Под заборами вповалку лежали убитые.

В длинном рве Глаша увидела юнкеров второго пулеметного взвода, которые держали фронт до самого рассвета и совсем недавно вместе с командиром штабс-капитаном Огневым были заколоты штыками красноармейцев.

Не подозревая, что несколько часов тому назад Ивлев разговаривал с ними, зарисовывая их в альбом, Глаша очень внимательно оглядела каждого пулеметчика, а у трупа ростовского студента Любимова, на котором белела чистая сорочка с накрахмаленным воротником, даже остановилась, не понимая, почему, несмотря на размозженное лицо, грудь и ворот сорочки сохранили снежную белизну.

Группа пожилых женщин подошла к убитым, начала пинать их ногами:

— У-у, проклятущие! У-у, кадеты!

Понимая, как дико вымещать злобу на трупах, Глаша сказала:

— Стойте, гражданки! К чему такое неистовство?

Видя на груди ее алый бант, пышно завязанный, а на руле велосипеда красный флажок, женщины смущенно остановились.

— А ты, товарищ комиссарша, погляди, сколько наших они положили!

— Вижу, но и мы их немало… Вон, посмотрите на траншею, что на улице перед артиллерийскими казармами. Она вся полна офицеров.

Потом, ведя рукою велосипед и шагая, Глаша среди убитых, разбросанных на булыжной мостовой, узнавала гимназистов, студентов, юнкеров, которых еще месяц назад встречала на Красной. Прежде бравые, гордые, а сейчас исхудавшие, запыленные, они лежали с серыми лицами, навеки сомкнув дочерна запекшиеся губы.

«Ни чести, ни славы вам. Вот даже родители боятся прийти подобрать вас», — думала Глаша, страшась увидеть среди убитых Ивлева.

Обойдя почти все улицы кожзаводов, она вскоре покатила по Елизаветинской дороге к ферме. Здесь то и дело встречались всадники с красными ленточками, вплетенными в конские гривы. Где-то за Елизаветинской бухали пушки.

«Наверное, уже добивают окруженных там корниловцев!» Глаша нажала на велосипедные педали.

Когда же осмотрела дом на молочной ферме, комнату, в которой был убит Корнилов, позиции, которые занимали корниловцы, стало ясно: сражение за Екатеринодар было событием далеко не местного характера и значения.

В этом пятидневном сражении решалась судьба не только Екатеринодара, Кубани, красных войск Северного Кавказа, Корнилова, Добровольческой армии, но и судьба будущего России. Здесь старое, сконцентрировав почти весь цвет русского офицерства, лучших и наиболее боевых генералов, делало судорожные усилия, чтобы повернуть колесо истории вспять. Здесь впервые за все время гражданской войны в бешеных кровавых схватках померились силами старая и новая Русь — со всей ожесточенностью, какая была возможна. Здесь корниловцы не жалели жизни и крови. Наконец, здесь был сражен Корнилов, имя которого делали знаменем Добровольческой армии и всего белого движения. Такого популярного и авторитетного вожака вряд ли они теперь найдут. Значит, снаряд, угодивший в белый домик фермы, попал в самое сердце русской контрреволюции. И быть может, будущие историки на полных основаниях приравняют удачный выстрел по домику фермы к другим значительным выстрелам русской революции, предрешившим многое в ходе всей гражданской войны.

По голубому простору весеннего неба неслись с юга белые разлохмаченные облака с сияющими от солнца краями. Упругий ветер, пахнущий теплом и влагой южных морей, многообещающе пел в ушах, овевал лицо и, казалось, готов был превратить Глашу в этакую быстрокрылую ласточку, способную мчаться над зеленеющими полями и цветущими садами вместе с нарядно белыми облаками…

В самом деле, обогнав многих пеших и конных воинов, Глаша вскоре уже кружила по улицам Елизаветинской.

В ограде церкви подле разрытой могилы толпился народ.

— Он самый и есть! — сказал один из золотаревских вояк, заглядывая под крышку гроба. — Вишь, во рту блестит: золотой генеральский зуб!..

Значительная часть сорокинского отряда, преследуя остатки корниловцев, ушла из станицы, однако в самой Елизаветинской раздавались винтовочные выстрелы. Это золотаревцы расстреливали на месте юнкеров, отставших от своих частей.

Возле школы, в которой было оставлено более двухсот раненых, собралось немало екатеринодарских женщин. В толпе какие-то типы кричали:

— Чего стоим? Надо потоптать гадов!

Несколько почтенных стариков из елизаветинских казаков, которым атаман Филимонов строго-настрого наказал уберечь раненых от расправы, растерянно стояли у высокого школьного крыльца.

— И этих бородатых снохачей, прихвостней кадетских, надо зараз прикончить!

Глаша, соскочив с велосипеда, принялась решительно расталкивать сгрудившуюся толпу:

— Расступитесь, расступитесь, граждане!

И удивительно: женщины, готовые было уже начать расправу, довольно податливо расступались.

«А вдруг в этом брошенном лазарете Ивлев?!» — эта снова прорезавшая сознание мысль придала Глаше решимость исключительную.

— Подержите велосипед! — попросила она седобородого казака.

Освободившись от машины, стремительно прошмыгнула внутрь здания. Уже в коридоре в нос шибануло гнилостным воздухом, заставившим поднести к лицу носовой платок.

Раненые валялись повсюду, часто без всякой подстилки. Было тут и немало умерших.

Слыша грозный шум у крыльца, офицеры, которые еще были в состоянии двигаться, ползком забирались в самые отдаленные углы, некоторые волочили за собой перебитые ноги.

Искать Ивлева среди бредящих, стонущих, умирающих не было времени. Шум у крыльца угрожающе нарастал. Глаша остановилась среди кровоточащих, покалеченных, изуродованных тел. «Ничего более ужасного и Данте не описал. Пока люди стояли в строю, были с оружием, генералы считали их нужными. А как вышли из строя, с ними поступили как с перегоревшим шлаком…»

— Пошли, пошли давить корниловских гадов! — кричали с улицы.

Глаша выскочила на крыльцо. Конопатый парень в медной пожарной каске, дыша перегаром сивухи, столкнув со ступенек лесенки двух стариков, ринулся в помещение школы.

— Стой! — звенящим от напряжения голосом крикнула Глаша.

— А ты откель, фря, выскочила? — Парень в каске циркулем расставил ноги, кривизну которых увеличивали галифе из красного сукна.

Глаша положила руку на рукоять нагана, торчащую из кобуры.

Вдруг перед ней выросла длинновязая фигура мужика, крест-накрест перевитого пулеметными лентами.

— Мамзель Люлю! Хотите, я сыграю с вами в две косточки?

— Я из штаба главкома! — четко и звонко проговорила Глаша. — Прошу разойтись!

— А энту дулю нюхала? — Парень в каске поднес к подбородку Глаши ручную гранату.

Глаша вытащила из кобуры наган.

— Опусти гранату или получишь в лоб!

— Тю-у, — оскалился парень, — она шутковать вздумала…

— Воткни ей под юбку гранату, — подсказал широкогрудый коротыш в коричневой папахе.

Парень в медной каске поднял ручную гранату над головой. Женщины с визгом шарахнулись в стороны.

— Кидай, мерзавец! — Глаша почти вплотную подступила к нему.

Старик, державший велосипед, ловко дернул парня за галифе, и тот от неожиданного рывка сорвался с крыльца и шлепнулся на ступеньки крутой лестницы.

Глаша мигом наклонилась и вырвала из его рук гранату.

— Ну, держись, подлец!

Широкогрудый коротыш и за ним высокий дылда в пулеметных лентах спрыгнули с крыльца.

Конопатый, сидя на ступеньках лестницы, испуганно замахал рукой:

— Дура, с энтой штукой не балуй!..

— Сама взорвусь, но и вас подорву! — Глаша чуть отступила в глубь коридора.

Парень в каске примирительно тянул:

— Ты, сестренка, по всем статьям своя в доску и полоску. Чего сразу не объявила. Откель ты?

Глаша, держа гранату перед собой, зорко следила за всеми тремя золотаревцами.

Вдруг к крыльцу на полном скаку подлетел верхом на разгоряченном коне сам Сорокин и, увидя Глашу с ручной гранатой, принялся изо всех сил хлестать парня в пожарной каске.

— Я вам, бандюги, пропишу! Вы запомните меня! — неистовствовал Сорокин.

Глаша сунула наган в кобуру, а гранату — за пояс…

Глава третья

Как ни спешили уйти корниловцы от Елизаветинской, а уже в десятом часу утра арьергарду пришлось отстреливаться от Темрюкского полка и сорокинских всадников.

Обгоняя одна другую, обозные повозки беспорядочно неслись по дороге и полям.

Из-за кургана показался штаб армии: Деникин в черном пальто и в серой барашковой шапке верхом на пепельно-сером коне, рядом с ним Романовский в черной шапке и полушубке, позади за генералами рысили штабные офицеры и небольшой конвой. Ни текинцев с ятаганами, ни лихих кавказских всадников, ни хана Хаджиева в конвое уже не было. Не видно было ни могучего буланого, который всегда галопом нес небольшую фигуру человека с узкими китайскими глазами, ни трехцветного национального русского знамени, гордо развевавшегося над ним.

«Как много, оказывается, значил Корнилов! — думал неотступно Ивлев. — С какой любовью и верой тянулись к нему сердца! А сейчас проехал Деникин, и ни у кого не загорелись глаза. Никто не почувствовал прилива сил. Ни у кого не возвысилась душа, не возбудилось сердце к энергичной деятельности. Или нет в Деникине той загадочной гипнотической силы, что была присуща Корнилову? Или новый командующий лишен магнита, способного заражать энтузиазмом и, подобно животворящему дождю, придавать силы? А ведь сейчас, как никогда, нужен полководец, вызывающий восторг, обожание и могущий устремлять все силы к одной цели…» Ивлев с грустью поглядел вслед удалявшемуся штабу.

К двенадцати дня остатки армии собрались в немецкой колонии Гначбау.

Немцы-колонисты встречали русское воинство неприязненно и, главное, не хотели ничего продавать. А в каждом дворе было много рогатого скота, крепких коней, хрюкали белые курносые кабаны, дружно кудахтали куры, ходили утки, гуси, индейки. За высокими ригами с островерхими крышами стояли огромные скирды сена.

Квартирьеры отвели Маркову под штаб белый дом на площади против кирхи.

— Кольцо противника сжимается, — докладывали генералу командиры частей.

Марков, не снимая папахи и кинув на стол нагайку, молчал.

Подошел, звякая шпорами, чернобровый, похожий на казанского татарина полковник Кутепов.

— Ваше превосходительство, обязан доложить: в ротах Корниловского полка, вверенного моему командованию, после ухода с екатеринодарских позиций осталось всего по двадцать — тридцать человек…

— Ну что ж? — холодно бросил Марков и с напускной беспечностью потянулся к бидону с молоком, поставленному на стол ординарцем.

* * *

Увидя в распахнутую форточку, как упал офицер, сраженный шрапнелью, Ивлев вскочил из-за стола.

«Да где же Инна?..»

Опасаясь за ее жизнь, он стал с каким-то неожиданно обострившимся чувством тоски внимательно следить за падениями и разрывами снарядов. И когда они взметывали пыль и комья земли в улице, по которой растянулся обоз, он весь болезненно передергивался. Наконец не выдержал и выбежал на улицу.

Воздух, сотрясаемый взрывами снарядов, вибрировал. Земля под ногами вздрагивала, и вместе с ней, казалось, содрогалось все тело.

Разыскивая Инну, Ивлев шнырял между арбами, линейками и в переулке, заполненном повозками с ранеными, столкнулся лицом к лицу с офицером Елизаром Львовичем Ковалевским. Словоохотливый и образованный преподаватель словесности, тот заговорил:

— Змеи подняли головы… И как бы, подобно лаокооновым, они не удавили нас! Но вы, поручик Ивлев, не думайте, что я слишком мрачно настроен. Я достал у немцев отличной немецкой колбасы и приглашаю вас на пивоваренный завод.

— Спасибо! — Ивлев кивнул головой и побежал дальше, к скопищу подвод, где кони, выскакивая из постромок, ломали дышла, опрокидывали повозки.

Там увидел он Инну.

Пытаясь удержать под уздцы беснующихся от страха коней, Инна кричала раненым:

— Держитесь! Не выпрыгивайте из подвод!

Ивлев бросился ей на помощь.

— Видишь, в какую кашу попала?! Пойдем, я отведу и посажу тебя на время обстрела в какой-нибудь подвал. К тому же ты, наверное, со вчерашнего дня и не ела ничего…

— А знаешь, за кем я ухаживала? — Инна ярко блеснула глазами. — За сыном писателя Чирикова. Его, как и писателя, зовут Евгением. Он студент и тяжело ранен в ногу под Афипской. Очень хороший юноша. Доброволец чернецовского партизанского полка. Нет, я от него никуда не отойду.

За спиной раздался оглушающий треск, взлетело облако пыли и пламени. Инна бросилась к подводе Чирикова, а Ивлев невольно прижался спиной к дощатому забору.

* * *

Все складывалось так, будто армии Корнилова, обескровленной боями за Екатеринодар, приходил конец. Артиллерийский обстрел усиливался. Снаряды рвались всюду и разили всех. Люди разбегались и прятались по дворам.

Деникин, несмотря на солнечную и теплую погоду, зябко кутался в пальто. Романовский сидел в углу комнаты, запустив руку в ежик своих волос.

Обоз, скопившийся в степи, образовал нечто схожее с большим беспорядочным цыганским табором.

— Мы с Долинским, — сказал Ивлеву хан Хаджиев, — просим Деникина разрешить похоронить Лавра Георгиевича ночью.

Из хаты вышел Деникин вместе с полковником Григорьевым.

— Господа, — обратился он к офицерам, сидевшим на завалинке, — поезжайте и облюбуйте место для погребения генерала Корнилова и полковника Неженцева. Не мешкайте. Времени у нас в обрез. Вот полковник Григорьев поедет вместе с вами. Он получил от меня соответствующие указания. А вы, поручик, — командующий обернулся к Ивлеву, — постарайтесь точно снять план местности.

Ивлев и хан сели на коней, поехали за Григорьевым, направившимся по дороге к Гначбау. Вскоре к ним присоединился Долинский.

— Не понимаю, почему Деникин поручил предать земле прах бояра Григорьеву? — возмущался хан Хаджиев. — Он отлично знает, что Корнилов терпеть не мог этого черствого, бездушного эгоиста и карьериста.

А Долинский, озабоченно оглядывая ровную степь, твердил:

— Надо, чтобы место погребения было означено какими-то существенными ориентирами. Поля здесь плоски, как ладонь…

Легкий ветер осторожно, без шороха, шевелил траву и бурые стебли придорожного татарника. В степной дали там и сям чернели стрелы колодезных журавлей и белели казачьи курени.

Древняя и вечно молодая степь, залитая предзакатным оранжевым светом, жила, как тысячу лет назад, при скифах и ногайцах. После того как пройдут по ней корниловцы, похоронят убитых командиров, отгремят орудийные выстрелы, она по-прежнему будет так же зеленеть и лежать широко и покойно, как лежала с доскифских времен. Воронки от снарядов и могилы сравняются, зарастут травой и татарником. И от всего, что сейчас происходит, не останется и следа.

— Как можно хоронить сейчас, среди бела дня, на виду всей немецкой колонии? Хотя бы дождались темноты… — не унимался Хаджиев.

Невдалеке показался деревянный могильный крест, врытый у малопроезжей проселочной дороги с густо заросшими травой колеями.

В одиноком кресте, потемневшем и обомшелом, было что-то загадочное и вместе с тем в высокой степени притягательное. У подножия его темнел осевший бугор слежавшейся земли. Вероятно, тут был когда-то давно-давно погребен какой-то проезжий, убитый здесь, в степи, на глухом безлюдном проселке.

Все три бывших адъютанта Корнилова, не сговариваясь, повернули на проселок, к кресту. И полковник Григорьев, решив, что крест и акация, росшая среди вспаханного поля, шагах в сорока от креста, будут отличными ориентирами, приказал:

— Господа офицеры, отсчитайте шестьдесят шагов от того дерева и ройте могилы.

Долинский откозырнул Григорьеву:

— Слушаемся, господин полковник!

Григорьев повернулся к хану Хаджиеву:

— Корнет, скачите за телегами. Но вместо возчиков-казаков посадите своих верных текинцев. Они выроют могилы. Да, попутно в каком-нибудь немецком дворе реквизните борону!

Ивлев привязал лошадь к кресту, вытащил из полевой сумки новый альбом.

— Пожалуй, всего лучше зарыть Корнилова и Неженцева отдельно друг от друга. Ну, скажем, саженях в шестнадцати одного от другого, — предложил Григорьев и соскочил с коня. — Надо на всякий случай узнать и записать, на земле какого немца-колониста будем хоронить.

Солнце все еще висело над степными просторами. В небе появились белые перистые облака.

Вскоре вернулся хан Хаджиев с телегами и текинцами. Гробы Корнилова и Неженцева были спрятаны под кучей рваных шинелей и сена.

— Эти земли принадлежат немцам-колонистам Иоису и Зиммерфальду, — доложил Хаджиев и приказал текинцам рыть могилы.

— Кому передать план местности? — спросил Ивлев, записав фамилии немцев-колонистов.

— Храните пока у себя, — распорядился Григорьев.

С корниловского гроба, вытаскиваемого из-под тряпья и сена, текинцы чуть сдвинули крышку. Ивлев в образовавшуюся щель увидел на убитом тужурку с генеральскими погонами, академическим значком и почему-то вслух вспомнил, что Корнилов родился в 1870 году в семье каракалинского казака, в маленьком городе Усть-Каменогорске в Западной Сибири.

— Значит, прожил он всего сорок восемь лет, — подсчитал Григорьев, поправляя крышку.

А Долинский тут же повторил изречение Фирдоуси, очень нравившееся Корнилову:

— Смерть — это вино! Жизнь — чаша… — И раздумчиво добавил: — Чаша жизни у Лавра Георгиевича оказалась сравнительно небольшой.

— Но не судьба, а сам бояр влил вино в такую чашу, — заметил хан Хаджиев.

— Да, это верно, — подтвердил Долинский. — Мы все не раз просили Лавра Георгиевича покинуть домик фермы…

«А может быть, — подумал Ивлев, — для того, чтобы вождь битой армии сам не обратился в битую карту, ему надо было умереть?..»

— Я считаю главными виновниками преждевременной гибели Корнилова Керенского и террориста Савинкова, — вдруг объявил Григорьев. — Я помню, в Новочеркасске, в гостиной господина Добринского, когда вошел Лавр Георгиевич, Савинков стал на колени и произнес: «Лавр Георгиевич, простите меня!» «Я вам прощаю, — сказал Корнилов, — но я не знаю, Борис Викторович, простят ли те, кто знают меня». Ведь Савинков с Керенским были заодно, когда Корнилов, поддавшись их посулам и заверениям, направил Дикую дивизию на Петроград…

В стороне Старовеличковской чаще замигали молнии орудийных ударов.

Глава четвертая

Неизвестность, гибель впереди.

Александр Блок

Обоз двигался чрезвычайно медленно.

Шла третья ночь без сна.

Подводчики, бойцы, раненые, кони — все хотели одного: спать, спать, спать… Спали всадники, сидя на конях, засыпали на ходу пехотинцы, и даже лошади, будучи не в силах преодолеть мучительную дрему, закрывали на марше глаза и тяжело спотыкались.

В иную минуту и в голове армии, в свите Маркова, брал верх всепобеждающий сон. Все умолкали и валились на шеи лошадей. Невероятных усилий стоило преодолевать жестокую усталость. И Марков пускал в ход нагайку, поднимая людей, валившихся с ног.

Находясь в авангарде, Марков должен был руководить переходом через железную дорогу у станицы Медведовской.

Генералу сказали, что Ивлев хорошо знает станицу и ее окрестности. Потому Марков велел поручику не отлучаться и спросил:

— А сейчас скажите, далеко Медведовская от полотна железной дороги? Есть на станичном выгоне какие постройки?

Ивлев, описывая месторасположение станицы, ответил, что она в версте от железной дороги, на выгоне — кладбище, казенные амбары, ссыпки грека Варварова, три паровых мельницы.

— Прекрасно! — сказал Марков. — Эти постройки и кладбище послужат нам прикрытием от огня бронепоездов. А к какому переезду приведет дорога, по которой мы двигаемся?

— Этот переезд будет всего в версте от станции.

— Ну что ж, попробуем под самым носом у красных проскочить, — решил Марков. — Риск — благородное дело!

Потом он то и дело посылал офицеров вперед для разведки.

— В перестрелку с красными дозорами не ввязывайтесь! — приказывал генерал. — Иначе все дело испортите.

В середине ночи справа от дороги в темноте тусклым зеркалом заблестело озеро.

— Пады! — сказал Ивлев и вспомнил, как когда-то, в лето перед войной, охотился вместе с Шемякиным на этих озерах, богатых дикой уткой.

Какое же тогда было благословенно безмятежное и спокойное время! Пожалуй, и самому острому провидцу в ту глубоко мирную пору никто не поверил бы, что через четыре года в России произойдет нечто такое, что приведет к этим Падам микроармию офицеров и генералов, оставшуюся от многомиллионной русской армии… Да и самое близкое будущее сокрыто от взора. К тому же оно может оказаться таким чудовищно неожиданным, что в вероятность его никто теперь не поверит…

В полночь начали валиться с ног и выносливые кавалерийские лошади. Люди же на ходу падали целыми взводами, и теперь не только Маркову, но и всем его ординарцам, в том числе и Ивлеву, приходилось нещадно хлестать нагайками ложившихся на дороге юнкеров и даже офицеров.

Подъехал Олсуфьев и удрученно сказал:

— Настроение у всех офицеров отчаянное. Один из них, чувствуя себя окончательно обреченным, сочинил даже молитву в форме стихотворения. Я первые четверостишия записал. — Юнкер достал из кармана, нашитого на груди гимнастерки, потрепанную записную книжку. Но начал читать, не глядя в нее:

О боже святый, всеблагий, бесконечный,

Услыши молитву мою!

Услыши меня, мой заступник предвечный,

Пошли мне погибель в бою!

Смертельную пулю пошли мне навстречу,

Ведь благость безмерна твоя!

Скорей меня кинь ты в кровавую сечу,

Чтоб в ней успокоился я!

На родину нашу нету дороги,

Народ наш на нас же восстал,

Для нас сколотил погребальные дроги

И грязью нас всех забросал…

— Да-а, — вырвалось из груди Ивлева, — нам и в самом деле ничего более не осталось, как просить смерти в кровавой сече. Не могу забыть раненых, брошенных в станице Елизаветинской… Если меня ранят, то застрелюсь.

Во втором часу ночи разведка донесла: на станции Ведмидивка кроме большого воинского эшелона стоит еще бронепоезд. С вечера на станции пиликали гармоники. Солдаты праздновали победу над Корниловым. Шел веселый пляс, со свистом, лихим гиканьем, задорными выкриками.

Часа в три ночи новые разведчики, побывавшие у самой станции, сообщили: красноармейцы угомонились, прогнали станичных девушек со станции и, видимо, полагая, что корниловцы не пойдут на Медведовскую, не выставили никаких дозоров.

— На вокзале царят покой и сон, — доложил хорунжий Самарский.

— Ну, если это так, — Марков мгновенно ожил и распорядился: — Не будем мешкать. Вперед, друзья!

Потянуло предрассветной свежестью. Офицеры стряхнули с себя сонливость. Каждый вдруг проникся сознанием важности предстоящего дела. Каждый начал действовать энергично.

Марков вскачь перемахнул переезд и спешился у железнодорожной сторожки. Вслед за ним бесшумно перебежала полотно железной дороги офицерская рота, и ее бойцы залегли двумя цепями вдоль откоса в придорожной канаве.

В кирпичный домик сторожки зашли генералы Деникин и Романовский. Станция все еще покоилась мирным сном.

Через переезд покатили повозки с пехотой.

Вдруг из железнодорожной будки выскочил хан Хаджиев:

— Сторож переезда убежал к большевикам на станцию!

— Ну, тогда красные сейчас откроют огонь! — всполошился Марков и приказал генералу Боровскому немедленно зайти со своей ротой в тыл станции, а конный полк кубанцев под командованием Эрдели сосредоточить в северной части станичного вагона, за ссыпками, у кургана, возвышающегося над небольшим лиманом.

Несмотря на то что сторож убежал, станция продолжала подозрительно безмолвствовать. Ночная тьма перед рассветом еще более сгустилась. Колеса подвод, мчавшихся через переезд, оглушительно стучали о рельсы.

— О черт! — ругался Марков. — Сколько же шума от обоза!

— Поручик, — обратился полковник Шапрон к Ивлеву, — подскажите, пожалуйста, где здесь поблизости лучше всего обосноваться генералу Алексееву?

— В школе. Видите, вдали на самой окраине станицы белеет каменное здание?

— Да, что-то смутно различаю, — кивнул головой адъютант Алексеева.

Через минуту Шапрон повез генерала в школу, и вслед за полуколяской Алексеева покатили в своих экипажах Филимонов, Рябовол, Быч и другие члены Кубанской рады.

В темной сторожке остались Деникин и Романовский.

Марков взбежал на насыпь железнодорожного переезда.

— Что тянетесь? Сейчас красные всыплют вам горячего! Гони быстрей! — Он стал у шлагбаума и опять пустил в ход нагайку, хлеща ею по спинам возниц, невзирая на их чины и звания.

Видя белую папаху Маркова, возницы остервенело гнали лошадей вскачь.

— Бронепоезд идет! — предупредил зоркий хан Хаджиев.

Действительно, со стороны станции тихо-тихо, почти не производя шума, двигался без огней грозный, темный бронепоезд.

Ивлев замер у столба шлагбаума как прикованный.

При слабом, почти трепетном мерцании высоких предрассветных звезд с каждым мгновением все более отчетливо вырисовывались грозные очертания тысячетонной махины, одетой в непробиваемые плиты. Казалось, это двигался сам бог войны, чтобы в один миг сокрушить и превратить в щепы повозки обоза, сторожку, куда укрылись Деникин и Романовский, истребить жидкие цепочки людей, залегших вдоль полотна, смести с лица земли маленького Маркова в нелепой для апреля папахе, длинноногого полковника Миончинского, самолично расположившегося у трехдюймовой пушки…

— Миончинский, — чуть не беззвучно прошептал Марков, — первый выстрел по броневику дадите с расстояния пистолетного выстрела!

И, тут же сорвавшись с места, выхватил из рук своего адъютанта Родичева три гранаты и побежал по шпалам прямо на бронепоезд.

— Стой, стой! Туды твою, растуды! — кричал он истошно не своим голосом. — Рыдванки перевернешь!..

Машинист паровоза, услышав виртуозную матерщину, затормозил и высунулся в полуоткрытую дверь. Ивлев, бежавший вслед за мелькающей в темноте белой генеральской папахой, в это мгновение увидел лицо машиниста в красноватых отблесках паровозной топки и гранаты, одна за другой полетевшие в полуосвещенную будку паровоза. Он едва успел кубарем скатиться с насыпи под откос, как Марков метнул и третью, но уже под колеса паровоза.

Над головой с потрясающим грохотом раскололось небо. В ослепительных вспышках разрывов озарились белесым светом лица офицеров, лежащих в цепи под откосом, сверкнули штыки. Орудия бронепоезда разом дали дружный залп. И тогда от ярких разрывов шрапнели озарилась вся степь и стал виден весь обоз, тянущийся к переезду, и даже лица обозных.

Пушки бронепоезда стреляли картечью, и так как Ивлев лежал рядом с Марковым и стрелками офицерской роты внизу, под насыпью, всего в нескольких шагах от колес бронированных вагонов, то их огненный смерч не задевал. И однако, чуя влажный аромат апрельской земли, Ивлеву нестерпимо хотелось зарыться в нее, и как можно глубже!

Наконец в ответ на красную картечь Миончинский выпустил снаряд. Броня первого вагона оказалась пробитой, и красноармейцы-артиллеристы были поражены. Раздались крики. Последовали новые выстрелы Миончинского. Запылал классный вагон в составе бронепоезда. Один за другим начали выскакивать красные бойцы. Убийственно зататакал пулемет. При яркой вспышке орудийного выстрела на миг отчетливо обозначились стальные нити рельсов до самой дали, белые кресты кладбища, фигуры офицеров, стреляющих из винтовок по красноармейцам, мечущимся у железнодорожной насыпи и вагонов.

— Вперед, друзья! — закричал Марков.

Цепь офицеров поднялась и с криками «ура» ринулась к бронепоезду. Красноармейцы, сгруппировавшись, отбивались штыками и прикладами. Несколько бойцов, прорвав офицерскую цепь, побежали к станции. В классном вагоне, объятом пламенем, начали пачками рваться винтовочные патроны.

Еще не вся команда бронепоезда была перебита, еще отдельные группы красноармейцев дрались на путях и под откосом, а уже к разгромленному бронепоезду генерал Эльснер гнал подводы из обоза. Все, кто мог, кто не был непосредственно занят боем — возчики, штабные офицеры, штатские члены Кубанского правительства, женщины, — принялись разгружать вагоны, вытаскивать оттуда ящики с патронами и снарядами, мешки с сахаром, белые булки и ржаной хлеб.

Первые лучи взошедшего солнца осветили некогда грозный, могучий, а теперь неподвижный бронепоезд, беспомощно дымившийся на путях. Всего лишь двадцать шагов он не дошел до переезда, и, не поддайся машинист обману, никто из корниловцев во главе с Марковым не ушел бы от огневого смерча. И здесь, в станице Медведовской, на полях зеленеющих озимых, навсегда закрылась бы последняя страница «ледяного похода». Но произошло чудо! Бронепоезд разбит, и через переезд несутся вскачь подводы с журналистами братьями Сувориными, Родзянко, князем Львовым, скачут за ханом Хаджиевым текинцы, бегут гимназисты и кадеты, везут на санитарных линейках раненых, рысит на истощавших конях полк черкесов с зеленым флагом…

Из сторожки вышли Деникин и Романовский. Они лучше, чем кто-либо, понимали, что благодаря Маркову армия, разуверившаяся в собственных силах, потерявшая надежду увидеть новый день, вновь воскресла.

— Сергей Леонидович! — Деникин подошел к генералу и заключил его в объятия. — Спасибо, дорогой! — Потом, целуя в небритую щеку, спросил: — Не задет?

— От большевиков бог миловал. — Марков поправил папаху, съехавшую набок. — А вот свои палят как оглашенные. Один выстрелил над самым ухом, до сих пор ничего не слышу.

— Ну ничего! — Деникин рассмеялся. — Главное, в ночь со второго на третье апреля Марков всем дал понять, что смерть Корнилова — это еще не конец!

— Больше этого, — весело подхватил Романовский, — Сережа блестяще открыл новую страницу, открыл ее один и только своими руками.

— В самом деле, — подтвердил генерал Боровский, — разве это мы взяли бронепоезд? Его взял генерал Марков.

К Ивлеву, стоявшему поодаль от генералов, подошел Ковалевский. Успев хлебнуть трофейного вина, осоловело блуждая зелеными умными глазами, он крепко пожал Алексею руку и восторженно проговорил:

— Художник Ивлев, обратите внимание: как феерическая картина грозной ночи сменилась всеторжествующим светом победы! Еще со стороны станции роем летят большевистские пули, но вновь взошедшее для нас солнце обещает нам еще не один день жизни… Единоборство генерала Маркова с бронепоездом было коротко и стремительно. Оно подтвердило мудрое изречение Бальтасара Грасиана: «Хорошее вдвойне хорошо, если оно коротко!» Поздравляю с восстанием из гроба…

Ивлев стоял и думал, что ему никогда не забыть того, как безмолвно крался на чугунных лапах могучий бронепоезд, готовясь разразиться огневой мощью своих пушек и пулеметов. Не забыть хотя бы потому, что при виде бронированного зверя всех охватил страх, всех в равной мере, но храбрый Марков не выказал страха и в своем единоборстве одержал верх над зверем в стальных панцирях.

Юнкера подтащили к переезду два «максима».

— Строчите вдоль придорожного рва! — приказал Марков и сам ловко прилег под щиток ближайшего пулемета: — Ниже, ниже бери. Прочесывай! Вот так, вот так… — Генерал прижал ствол «максима» ниже к поверхности земли. — Ну, еще одну очередь! Ишь, закопошились. Пробирает. Не давайте им подымать головы.

Быстро, точно швейные машинки, строчили оба пулемета.

— Солдаты этого Дербентского полка дюжие, обстрелянные фронтовики и крепко ершистые. Но вот настала пора подстричь этих красных ершей. — Покончив с лежавшими во рву красноармейцами, стремительный Марков вскочил на коня и в сопровождении Ивлева понесся по просторному станичному выгону, холодно сверкающему утренней росой.

У кладбища он нагнал батарею Миончинского, направляющуюся к кургану.

— Одну пушку на курган! — распорядился генерал. — Если со стороны Тимашевской появится новый красный бронепоезд, постарайтесь подбить его.

В ту пору, когда Марков руководил боем, генерал Эльснер гнал все подводы из обоза к разгромленному бронепоезду — забрать снаряды и патроны из вагона, уцелевшего от огня.

Деникин закашлялся.

— Проклятый бронхит все еще не отпускает!

— Смотрите, на юге задымила труба паровоза, — указал Романовский в сторону станицы Старомышастовской. — Новый бронепоезд прет сюда…

Не успел генерал досказать последнего слова, как бронепоезд сверкнул пламенем орудийного выстрела.

— Вот уже и огонь!

— Дайте залп по броневику со второй нашей батареи! — распорядился Деникин и вновь закашлялся.

Один из штабных офицеров побежал передать приказ командующего командиру второй батареи полковнику Третьякову, стоявшему неподалеку от переезда.

— А что же Боровский, до сей поры не взял станции? Позовите полковника Тимановского.

Вскоре к командующему широким, мерным шагом подошел высокий блондин в пенсне, черной папахе, заломленной на затылок, с неизменной трубкой в зубах.

— Поднимите кубанских стрелков и ведите их от кладбища на помощь студентам Боровского! — приказал Деникин.

Интеллигентное лицо Тимановского, посеревшее от усталости, чуть-чуть оживилось, но он молча откозырнул командующему и, опираясь на палку, ровным шагом человека, знающего себе цену, зашагал к залегшим вдоль кладбищенского забора стрелкам.

— Сколько снарядов сняли с броневика? — спросил Романовский у Эльснера.

— Триста шестьдесят. — Эльснер ладонью длинной своей руки пригладил на подбородке побелевшую от седин бороду.

— Немного.

— Да, но у нас до этого не было ничего, — заметил Эльснер и заспешил к ближайшей подводе, нагруженной ящиками с винтовочными патронами.

У сарая станичной скотобойни, находившейся недалеко от кладбища, стояло человек пятьдесят ростовских студентов, принимавших участие в уничтожении команды красного бронепоезда.

Марков подъехал к ним.

— Друзья, я заметил, ночью вы не умеете стрелять. Надо стрелять с чувством, с толком, как по дичи. Поэтому приказываю открывать пальбу только залпами и только по приказу командиров. А сейчас пошли брать станцию. Ур-ра! Корниловцы, за мной!

— Ура-а! — дружно подхватили студенты и побежали за скачущим на коне генералом.

В это время из-за амбаров ссыпок появились конники во главе с полковником Ряснинским, одним из бывших быховских узников. Сверкая саблями, развернувшись веером, конники неслись к железнодорожным пакгаузам.

Марков, Боровский и Ивлев первыми ворвались в маленький вокзал. По всему явствовало: солдаты Дербентского полка были застигнуты на рассвете врасплох. В залах для пассажиров, на паркетном полу и широких дубовых диванах, валялись солдатские котелки, коробки недоеденных консервов, куски хлеба со следами надкусов, окрашенных коричневым томатом.

Марков быстро шмыгнул в комнату дежурного по станции. Там было пусто. А телеграфный аппарат «Морзе» стучал, и телефон настойчиво звенел.

— Ведмидивка слушает!

Из трубки раздался густой басовитый голос:

— Вас спрашивает командир Тимашевского полка Ковалев. Мы слышим орудийную пальбу. Не нужна ли подмога?

— Да вот сунулся к нам какой-то небольшой отряд недорезанных кадетов, но мы дали им здорово прикурить!.. — Сильным рывком Марков оборвал телефонный шнур и ударом ноги опрокинул телеграфный аппарат, со стуком выпускавший ленту.

На станционных путях пылали вагоны в длинном составе товарняка, покинутого дербентцами. За вагонами еще шла стрельба. Но бой угасал быстро. Только у северного переезда настырно стрекотали два красноармейских пулемета. Выпуская одну очередь за другой, они не позволяли корниловцам хозяйничать на вокзале.

— Дьяволы, связывают но ногам, — выругался Боровский, на плечах шинели которого — это только сейчас заметил Ивлев — были кое-как, на живую нитку, нашиты матерчатые погоны с черными зигзагами. — Господа! — обратился он к небольшой группе юнкеров. — Постарайтесь неприметно пробраться к оголтелым пулеметчикам и забросать их ручными гранатами.

…Ивлев сел на широкий подоконник и закурил. Это была первая папироса за все время боя. И он от нее испытывал особое наслаждение.

В стороне северного переезда раздались короткие взрывы ручных гранат, и красные пулеметчики умолкли. Глубокая тишина, наступившая после шумного, оглушающего боя, была такой чуткой и полной, что Ивлев расслышал утреннее кукареканье петухов в неблизкой отсюда станице.

* * *

Марков уже распоряжался на перроне.

Ивлев докурил папиросу и вышел из помещения посмотреть на результаты боя.

Трупы русских солдат-фронтовиков в серых шапках из искусственной мерлушки валялись на рельсах, у колес вагонов, на платформе, под откосом. Особенно много оказалось убитых в широком, длинном рве, зеленеющем невысокой густой травой. Разбросав руки, они лежали на спинах, на животах, уткнувшись лицом в землю, на боку, скорчившись и подтянув колени к подбородкам…

Солдаты Дербентского полка не были новичками на войне. Четыре года на Турецком фронте научили их воевать мастерски, и здесь, на станции Медведовской, называемой Ведмидивкой, дрались стойко и храбро. Почти все как на подбор, крупные и плечистые, они были исключительно хороши в рукопашных схватках. В боях под Екатеринодаром их штыковых ударов не выдерживали даже корниловцы. Но тут почти все дербентцы были расстреляны марковскими пулеметами от будки, подле которой был взорван бронепоезд.

Сквозь сукно шинелей еще сочилась из пулевых отверстий кровь, но у некоторых солдат крепкие заскорузлые руки продолжали судорожно сжимать стволы винтовок.

Ивлев с невольным почтением обходил тела убитых и глядел на лица, еще не утратившие жизненной теплоты, не глазами офицера-корниловца, а — художника, который с детства любил русского солдата и видел в нем богатырскую силу земли русской.

К концу шестнадцатого года, по подсчетам Генерального штаба, в русской армии было десять миллионов солдат под ружьем. А офицеров — всего двести пятьдесят тысяч. Значит, прикидывал Ивлев, если бы все офицеры оказались в армии Корнилова, то и тогда каждому из них одному пришлось бы сражаться против сорока солдат. И не против каких-либо чужеземных, изнеженных теплом субтропиков, склонных к комфорту, а против стойких, привыкших ко всяким лишениям, ничем не избалованных, суровых солдат, способных переносить и лютые стужи северных зим, и пронизывающую сырость пинских болот, и ненастье южных степей.

Чтобы уложить миллионы таких воинов, сколько же потребуется титанических усилий! Да и какой трагедией обернется для России уничтожение ее коренных ратников?

— Черт, черт! — вслух выругался Ивлев. — Выходит, я пессимистом становлюсь. В конце концов, не все же солдаты заражены бациллой большевизма…

Вдруг перед ним оказалась молодая сестра милосердия. Лежала она в белом халате навзничь на зеленеющем откосе канавы, вытянув оголившуюся ногу в желтом ботинке с высоким каблуком, на котором блестела подковка, а другую подвернув под себя.

Ни капли крови не было видно на ней. Белое лицо с чуть потухшим румянцем на щеках глядело немигающими голубыми глазами в безоблачную синеву весеннего неба. Не будь вокруг убитых, можно было подумать: красавица, радуясь утреннему солнцу, лишь прилегла на траву. Стройная, молодая, с алым крестиком на груди, она могла бы теперь, в час светлого утра, легко идти по раздолью ярко зеленеющих полей и щедро одаривать встречных улыбками. Каждый снимал бы перед ней шапку, кланялся бы в пояс, и для каждого от ее улыбки просторнее становился бы мир.

Как естественно было вчера предавать земле Корнилова с морщинистым утомленным лицом, с холодной отчужденностью в раскосых черных глазах, и как противоестественно в ту же землю класть могуче-упругое тело русской красавицы, даже в смерти не утратившей блеска синих глаз…

«А Глаша! — подумал Ивлев и содрогнулся. — Ведь и она могла оказаться на месте этой красной сестры милосердия».

Почти две недели он не думал о Глаше, но едва вспомнил о ней, как увидел, какая пропасть образовалась меж ним и ею.

Вскоре на станции не осталось ни одного корниловца. По путям забегали станционные служащие. Спасая вагоны от огня, они принялись откатывать их от горевшего состава. А в канаве появились казаки-станичники. По-волчьи рыща, они проворно снимали с убитых шинели, шапки, стаскивали сапоги. Двое старательно втискивали в мешок пишущую машинку…

Ивлев, чтобы хоть немного припугнуть мародеров, выстрелил в воздух. И побрел по выгону в станицу.

Велико проклятие гражданской войны! Хуже нет беды, чем воевать не с иноземцами, а с родными, часто похожими на тебя соотечественниками. Ведь они и говорят, и думают на твоем языке. Братья по крови и обычаям! Как же тяжко убивать их, бывших соратников, солдат своих!

Неподалеку от пакгауза, у керосиновых баков, на куче угольной жужельницы лежал чех в синих штанах с красными лампасами, в поношенном офицерском кителе.

Ивлев покосился на его коричневое лицо, залитое потемневшей кровью. Зароют этот труп где-то на станичном кладбище, без гроба и креста, и все забудут, как и где был убит чешский солдат, ввязавшийся в русскую междоусобицу.

На Прицепиловке — так называлась заречная часть станицы Медведовской — во дворе школы, под санитарной линейкой, на жакетке, разостланной на земле, спала Инна.

Не смея разбудить ее, Ивлев долго стоял у ног сестры. Бедняжка, она тоже почти трое суток не спала.

Но вот пушистые ресницы дрогнули, глаза раскрылись, и юное лицо, чуть порозовевшее от сна, вспыхнуло от радости.

— Вот возьми. — Ивлев протянул сестре плитку шоколада. — Трофейный… Отняли у большевиков.

Глядя на шелковистые черные брови Инны, Ивлев с нарастающей тоской вспоминал красноармейскую сестру милосердия.

«В рядах одного и другого лагеря гибнут девушки, — думал он. — У нас — Алла Синицына, у них — эта сестра-красавица. К ним пошла Глаша, к нам — Инна. К чему все это приведет?»

— А знаешь, — беспечно сказала Инна, бросая в рот кусочки шоколада, — моя жизнь, кажется, обрела смысл. Может быть, именно о такой мечтали чеховские три сестры?

Ивлев взглянул на Инну и скорбно улыбнулся.

Глава пятая

По случаю победы, одержанной над Корниловым, исполнительный комитет Кубанского областного Совета, Чрезвычайный штаб обороны и ревком решили 3 апреля 1918 года провести в городе первый парад революционных войск.

Весеннее утро, светлое и свежее, блистало яркой синевой просторного неба. С севера на юг громадными белыми альбатросами неслись облака. Меж ними лучистым челноком ныряло солнце. Южный ветер, насыщенный запахами цветущих садов, певучий и многообещающий, упруго овевал лица рабочих, служащих, колоннами шедших с красными флагами под музыку духовых оркестров на площадь войскового собора.

У Екатерининского сквера, уже одевшего деревья в зелень молодой листвы, перед трехэтажным домом Акулова, к десяти часам собрались комиссары во главе с председателем исполнительного комитета Яном Васильевичем Полуяном.

Когда с атаманского двора подали оседланных кавалерийских коней, Глаша уселась на кобылицу Юльку и подъехала к Елене Полуян-Верецкой — комиссару по народному просвещению. Сегодня у стройной, чернобровой Елены из-под темной каракулевой папахи особенно ярко смуглело лицо. Глаша взяла Верецкую за локоть и восхищенно проговорила:

— Лена, ты, право, наша первая красавица!

— Ну уж! — несколько смутилась Верецкая. — Вот ты — дело иное. Вся-то в мать…

Глаша рассмеялась и потрепала загривок Юльки, украшенный алой ленточкой. Лошадь круче изогнула могучую шею.

— Товарищ Первоцвет! — позвал Полуян. — Разреши тебя как самую молодую послать на площадь. Сообщи там Сорокину: комиссары сейчас прибудут. Пусть строит войска для парада.

Глаша острыми носками туфель «пришпорила» Юльку.

Хорошо скакать утром на свежей, игриво-гарцующей лошади! Отчетливо звонко звякают подковы о каменные торцы. Окрыляет встречный ветерок. Необыкновенно светла улица, одна сторона которой в тени, другая — блещет зеркальными стеклами больших витрин, золотом букв магазинных вывесок, красноватой медью трамвайных проводов, белизной стен, залитых солнцем.

Наклонившись чуть вперед, к шее лошади, Глаша скакала посредине мостовой: трамваи по случаю парада не ходили. Толпы празднично приодевшегося народа текли по розовым кирпичным тротуарам Красной.

Глаша, размахивая нагайкой, как бы со стороны, глазами прохожих, видела себя верхом на Юльке, которая шла размеренным галопом. Видела Глаша, как по ветру развевалась вьющаяся прядь ее темных волос, выбившихся из-под черной котиковой шапочки, видела даже свой твердо очерченный профиль, плотно сжатые губы, глаза, устремленные вперед, в сияющую перспективу улицы.

Обширная площадь, вся в солнечном свете, была заполнена войсками, и прилегающие к ней улицы темнели от народа.

У белоснежного собора стояла нарядная группа всадников в парадных черкесках. Два духовых оркестра, блестя серебром и медью труб, поочередно исполняли марши, разные бравурные мелодии. Среди группы всадников Сорокин выделялся белой папахой, новой серой черкеской из дорогого тонкого сукна, алым пышно завязанным бантом, сверкающими газырями с серебристыми цепочками.

Натянув левой рукой поводья, Глаша на всем скаку осадила Юльку перед Сорокиным и, приставив к правому виску ладонь, звонко отчеканила:

— Товарищ Сорокин, председатель исполнительного комитета и комиссары прибудут на площадь ровно через пять минут. Просим строить войска.

Лихо подкрутив ус, Сорокин приосанился и зычным голосом прокричал:

— Ко-ман-ди-ры! Командиры полков, батальонов, взводов, строй войско для парадного смотра!

Глаша, отъехав немного в сторону, внимательно вглядывалась в лица бойцов, быстро строившихся прямыми шеренгами.

«Победители! — думала она. — Они разгромили корниловцев. Как же можно называть их дикой ордой? Посмотрел бы Ивлев, сколь охотно эта «орда» выстраивается в строгие ряды! Было время, братались с немцами, митинговали, не признавали никого! Но когда нависла угроза, они вновь стали воинами. Нет, в России уже есть армия. И главное — она скреплена революционными идеями. Сила ее растет, и она может действовать с энергией могучей лавины… Напрасно корниловцы цепляются за падающие стены, считая их своей опорой! Ах, если бы Ивлев скорее понял: нет ничего хуже и безнадежней, как защищать мир обветшавший!»

В этой радостной мысли укрепляли и обветренные загорелые лица бойцов, и красные ленточки на штыках винтовок, шелестевшие и пламеневшие на ярком солнце.

Со стороны Соборной улицы, из-за угла одноэтажного здания показалась кавалькада с пламенно алеющими широкими полотнищами знамен. Вот они — истинные хозяева Кубанской области — народные комиссары.

Впереди восседал на вороной лошади широкоплечий, скуластый, тяжелолицый Ян Полуян. Примечательно: вся семья, все братья — Яков, Николай, Дмитрий — и сестра Сима революционеры. В семье Полуянов воспитывалась и стала настоящей коммунисткой Елена Верецкая, жена Дмитрия. Как же идет ей темная казачья папаха! К тому же она прекрасно держится на белом коне. Юная, тонкая фигура ее отмечена врожденной грацией. В толпе многие спрашивают друг у дружки: «Кто это?»

— Комиссар просвещения!

— Ишь, какая красавица!

Группа комиссаров остановилась у главного входа в собор. Здесь же выстроились старейшие рабочие завода «Кубаноль» с пятью большими алыми шелковыми знаменами.

Красуясь на тонконогой вороной лошади, Сорокин подъехал к Яну Полуяну и что-то отрапортовал.

Красноармейцы по команде взяли винтовки на караул.

На углу Гимназической и Красной у громадного зеленого здания раздалось громовое «ура». Оба оркестра, соединившись вместе, грянули «Марсельезу».

На площади появился командующий Автономов. Небольшого роста, в серой форменной шинели без погон, он издали походил скорее на подростка, чем на начальствующее лицо.

Будто торопясь куда-то, быстро шагал он вдоль красноармейских шеренг, встречавших его дружным «ура». Отвечая на приветствия, он всякий раз слегка поднимал руку над головой.

Наконец, обойдя всех, командующий вышел на середину площади, вскочил на высокого коня.

— Товарищи! — обратился Автономов к участникам парада. — В напряженных боях, здесь, под Екатеринодаром, вы нанесли удар по самой главной гидре контрреволюции — Корнилову. Метким красным снарядом Корнилов убит, а вашими пулями и острыми штыками уничтожены лучшие офицерские полки! Ваша стойкость была гранитной, ваше мужество — беспримерным! Кланяюсь вам, революционные воины! Да здравствует героическая Красная Армия, созданная нашим великим вождем Лениным! Да здравствует мировая революция!

По площади прокатилось троекратное «ура».

К войскам подъехал Ян Полуян. Сняв фуражку, он сказал:

— Товарищи, Кубанский исполнительный комитет и Второй областной съезд Советов рабочих, солдатских, крестьянских депутатов, высоко ценя ваше мужество, отвагу и доблесть, выражают вам, стойким бойцам, горячую благодарность! — Он говорил звучным, сильным голосом человека, привыкшего выступать перед большими собраниями. — Съезд преподносит вам, сынам революции, Красное знамя… Нет сомнения, что вашему героическому примеру последуют трудящиеся массы и других стран, которые также стремятся освободиться от многовекового рабства. Съезд еще раз выражает вам великую благодарность. — Полуян взял из рук рабочего-делегата алое полотнище, расшитое золотыми буквами, и взмахнул им. — Под Красным знаменем доблестные революционные войска сокрушат врага, и не только здесь, на Кубани, но и помогут брату Тереку и Дону противостоять той ползучей гидре, которая вторглась в наши пределы и хочет задушить русскую революцию. Гидра эта — немецкий кайзер Вильгельм. Мы должны вышвырнуть кайзера со всеми его бронеавтомобилями, огнеметами, аэропланами!.. — Полуян еще раз взмахнул полотнищем и передал его в руки красноармейцу.

Оркестр снова заиграл «Марсельезу», затем грянул марш.

Парад открыли роты рабочего полка Красной гвардии. Глаше казалось, что их мерная поступь как бы впечатывает в историю города знаменательность этого дня — 3 апреля 1918 года, навсегда связывая его с концом корниловской авантюры на Кубани.

Вслед за рабочими-красногвардейцами плотными колоннами двинулись полки кадровой 39-й дивизии в серых длинных солдатских шинелях и мерлушковых шапках, занимавшие все пять дней боев с Корниловым передовые линии окопов за кладбищем, на выгоне, у Черноморского вокзала, у Садов, рвы у Самурских и артиллерийских казарм, принимавшие на свою грудь отчаянные удары Маркова, Неженцева, Богаевского, Эрдели. Глаша с особым вниманием всматривалась в плотные колонны, ровно, в ногу шагающие крепкие фигуры, загорелые лица. Это были те же самые русские воины, которые всю мировую войну с августа 1914 года и по октябрь 1917 года без роздыха сражались с Турцией, Болгарией, Австро-Венгрией, Германией и изо дня в день в течение долгих страдных лет непрерывной бойни безропотно несли все тяготы и муки фронтовой жизни. Это их кровные братья, родные отцы, отстаивая Россию, несмотря на все невзгоды, снарядный голод, предательства в тылу, совершали чудеса подвигов.

Прорывая грудью заграждения из колючей проволоки, они, чтобы спасти Францию, лавиной ринулись на поля Галиции и заставили германское командование перебросить с Западного фронта на Восточный железные дивизии, шедшие на Париж. А сколько их полегло в боях за Львов, Перемышль, Эрзерум, Варшаву, Ригу?!

В то время когда на Западе французские и английские войска, засев в благоустроенные траншеи с паркетными полами, топтались на месте или, как тогда говорили, «танцевали свою военную кадриль — километр вперед и полтора километра назад» и в сводках писалось «десять раненых и пять пленных», — русские армии на всем тысячеверстном фронте от Балтийского моря до Черного, обливаясь кровью, под ураганным огнем бесчисленных гаубичных батарей и пулеметов австро-германцев ежедневно несли страшные потери. Три миллиона русских оказались в братских могилах, миллионы — в лазаретах.

Оттягивая на себя отборные силы немцев, они спасли от разгрома не только Францию, но и Италию, ринувшись с Юго-Западного фронта под командованием Брусилова весной шестнадцатого года снова в Галицию, подвергнув вторичному разгрому австро-венгерскую армию.

Это были прямые потомки тех закаленных русских воинов, которые с незапамятных времен под великокняжескими стягами бились за землю русскую с тевтонскими рыцарями, ордами татаро-монголов, половцами и ногайцами, под царскими хоругвями и императорскими знаменами — со шведами и поляками, турками и персами, наполеоновскими армиями, а в 1854–1855 годах геройски одиннадцать месяцев защищали русскую Трою — Севастополь.

Благодаря им Иван Грозный и Петр Первый образовали могущественную Российскую империю, раздольно, широко распростершуюся на добрую половину Европы и Азии, от Белого моря до Черного, от Дуная до Тихого океана, так что солнцу не хватало дня обозреть все владения русских.

Александр Невский, Дмитрий Донской, Суворов, Потемкин, Румянцев, Кутузов, Багратион на суше, а на морях великие флотоводцы Ушаков, Нахимов, Корнилов вместе с русскими витязями одерживали одну победу за другой, и слава о них гремела на весь мир.

Герои Куликовской и Полтавской битв, грандиозного сражения на Бородинском поле, севастопольской обороны, герои Шипки и Плевны, они удивляли народы мира беспримерной храбростью, отвагой, силой.

Верные наследники своих прадедов, дедов, отцов, они и под красным знаменем выстояли против корниловцев, обескровили и обезглавили их на берегах Кубани и под Екатеринодаром.

«Нет сомнения, они впишут в скрижали истории еще не одну победу!» — думала Глаша.

* * *

Предвечернее солнце еще стояло высоко над крышами домов. Улица Красная, переполненная гуляющими красноармейцами, матросами, рабочими, женщинами, шумела, пиликала гармониками, бренчала балалайками. То в одном, то в другом кругу под ухарские выкрики и пронзительный свист плясали красноармейцы, покровские парни и девчата.

У двухэтажного углового здания губкинской гостиницы образовалась громаднейшая толпа, преграждавшая путь трамваям, извозчикам и пешеходам. Люди стремились проникнуть в ворота гостиничного двора, но цепь красноармейцев удерживала их.

— Корнилова, Корнилова привезли! — раздавались ликующие возгласы.

— Пропустите, пропустите! — требовала Глаша, ведя за собой на поводу Юльку. — Я из штаба обороны!

Вслед за Глашей во двор гостиницы протиснулся армянин- фотограф Хитаров с аппаратом.

— Ну-ка, хлопцы, расступитесь! — распоряжался Сорокин, давая дорогу фотографу. — Пущай делает моментальные снимки! Пригодятся для матушки-истории!

Покуда фотограф, накрывшись с головой черным покрывалом, прицеливался стеклянным глазком аппарата к телеге, Глаша успела разглядеть убитого, его серую чистую рубашку из бязи, тело, по грудь прикрытое брезентом, голову, лежащую на потертой кожаной извозчичьей подушке.

Над правой бровью лиловела вмятина от удара прикладом винтовки. Помутневший глаз почти наполовину выкатился из орбиты. Левая бровь была глубоко рассечена штыком до виска.

— Неужели это Корнилов? — Глаша ближе подошла, вглядываясь в скуластое, коричневое лицо, негустую, местами совсем редкую бородку, успевшую в могиле сваляться и посеребриться сединой.

— Ну ты разве не видишь, на калмыка похож! — сказал Сорокин. — Все говорят, шо это он.

— Иван Лукич, — перебила Глаша, — меня прислал за вами товарищ Турецкий. Он просит вас прибыть сейчас же в штаб.

— А кто этот самый товарищ Турецкий?

— Турецкий — член Чрезвычайного штаба обороны.

— Член… Член… Мало ли там членов. Ежель я всех этих членов слушал бы, то тут, на этой телеге, красовался бы не Корнилов, а эти самые члены…

— Получены сведения, что корниловцы перешли железную дорогу у станицы Медведовской, — сказала Глаша. — А мы тут всё празднуем победу…

— А ежель мы сразу с последними кадетами разделаемся, то нам потом и делать будет нечего! — Довольный своей шуткой, Сорокин засмеялся. — Главное, тот, кто семью самого Николая Второго объявил арестованной, укаючен нами. А все остальное — трын-трава.

Хитаров вынырнул из-под черного покрывала, обтер пот с носатого крупного лица и взял резиновую «грушу» в руку. В тот момент, когда он сжимал ее, у задка телеги появился белокурый взъерошенный мальчуган и ударил кулаком по кожаной подушке:

— У-у, проклятущий кадет!

— Вот и хлопец попал на пленку, — заметил Сорокин. — Вы увидите, будущие ученые-историки беспременно дознаются, кто был этот злой на Корнилова пацан!

Через минуту, разглядывая пробную карточку, еще мокрую от воды, Сорокин сказал:

— Жаль, шо только половина морды пацана попала в объектив.

Потом, когда фотограф-моменталист раздал фотокарточки Золотареву и Сорокину, последний приказал:

— Выкатывай телегу на улицу: пущай народ поглазеет на гидру контрреволюции.

На улице золотаревцы сбросили с телеги и поволокли труп к деревьям на Соборной площади. Под свист, улюлюканье толпы они подняли и повесили его за ноги головой вниз на толстом суку развесистой липы.

«Ну уж это вандализм! — возмутилась Глаша и, вскочив на лошадь, галопом помчалась в штаб. — Все-таки Сорокин и Золотарев мало чем разнятся один от другого! А вот Полуян почему- то до сих пор этого не видит…»

Глава шестая

В большой, богатой станице Дядьковской, находившейся в семнадцати верстах от Медведовской, Деникин решил дать отдых своей потрепанной и до крайности переутомленной армии. Первые сутки все, начиная от генералов и кончая рядовыми, спали. Только дозорные, расставленные вокруг станицы, зорко вглядывались в степные дали.

На другое утро Марков, умывшись у колодца из ведра холодной водой, говорил:

— Если бы прошлой ночью большевики напали, нам не удалось бы никого поднять на ноги. Все дрыхли как мертвые.

Хозяин дома, казак Гриценко, человек саженного роста, служивший до войны в царском конвое, надев парадную черкеску с газырями из червленого серебра, почтительно пригласил генерала и его адъютантов — Родичева, бывшего заурядврача, и Ивлева — в просторную светлую горницу к столу.

— Ваше превосходительство! — Гриценко молодцевато откозырнул и сказал: — По случаю великого поста мои хозяйки скоромного не готовили. А коли с нами не захотите попоститься, то я велю зарезать овечку.

Видя на блюдах подрумяненные пирожки с капустой, фасолью и горохом, а в круглых мисках жареных карпов, блины, ватрушки, тарелку с сотовым медом, Марков весело отозвался:

— Ну, у такого стола я готов поститься до скончания века.

После завтрака генерал вместе с Ивлевым отправился в кирпичный дом к Деникину.

— А я хотел посылать за вами, Сергей Леонидович, — сказал командующий, поздоровавшись с Марковым за руку. — Нужно нам кое о чем серьезно потолковать. — И он, взяв генерала под руку, повел его в соседнюю комнату, где уже сидели Филимонов, Быч, Рябовол, Калабухов. — Слава богу, — Деникин взглянул в окно на обширную станичную площадь, — наваждение отчаяния миновало… На фронте зеленой кубанской степи и под этим весенним солнцем Добровольческая армия снова ожила…

Непривычно было видеть на месте сухого, хмурого Корнилова, всегда очень лаконичного в своих речах, плотнотелого, добродушно улыбающегося Деникина, любившего щегольнуть красиво наряженной фразой. А главное, никому еще не верилось, что он способен во всем заменить непреклонного Корнилова.

Первым приказом Деникина на посту командующего был приказ об отступлении. Однако при почти полном отсутствии боевого духа у бойцов и полной утрате веры в возможность пробиться бой под Медведовской был выигран.

«Может быть, — думал Ивлев, — и в дальнейшем новый командующий окажется счастливее Корнилова? Нередко же случается, что и в карточной игре везет не самому решительному игроку…»

— Наша задача — уйти как можно дальше от главных большевистских сил. — Деникин сел у стола и спокойно продолжил: — Нужно прежде всего увеличить суточные переходы до пятидесяти верст, а для этого всю пехоту посадить на подводы. Нас связывает по рукам и по ногам наш многострадальный лазарет. Сейчас в лазарете около двух тысяч раненых и больных. Есть несколько сот тяжелораненых, не способных переносить тряскую езду. Ужас охватывает, когда врачи раскрывают у людей раны, перевязанные всяким тряпьем. Грязь, кишат насекомые. Все лечебные средства иссякли. Нечем даже обмыть кровоточащие, гниющие раны. Встает вопрос: брать ли с собой всех раненых? — Деникин оглядел лица слушающих его.

— Если взять всех раненых, — высказался Романовский, по своему обыкновению не глядя ни на кого, — обоз наш растянется верст на двадцать и в конце концов большевики отсекут его.

— А вы, ваше превосходительство, — перебил Филимонов, — подумали ли о том, какое тяжкое впечатление произведет оставление раненых на произвол судьбы?

Некогда розовое, холеное лицо атамана Кубанского войска обветрилось, усы и бородка изрядно побелели. Черная черкеска за месяц походной жизни основательно пообтерлась, на локтях залоснилась. Только высокий ворот белоснежной рубашки, выстиранной и отутюженной руками сопровождавшей Филимонова супруги, напоминал Ивлеву о прежней элегантности атамана.

— Господа, — заговорил председатель рады Рябовол, пригладив торчащий клок русых волос, — мы сами затеяли войну на истребление. Вспомните, много ли мы оставили в живых солдат Дербентского полка в Медведовской? Ни одного. Всех добили. Как же после столь жестокого побоища мы можем рассчитывать, что большевики пощадят наших раненых, брошенных в Дядьковской?!

— В обозе есть партия екатеринодарских большевиков, взятых Покровским в качестве заложников, — напомнил Деникин. — Среди них двое таких авторитетных, как Карякин и Лиманский. Я сегодня с ними встретился и спросил, смогут ли они гарантировать неприкосновенность наших тяжелораненых, если я распоряжусь освободить всех большевиков из-под стражи. Они дали слово, что гарантируют.

— Большевикам верить нельзя, они безбожники и слову своему без зазрения совести изменят! — выкрикнул с места Быч.

— А я думаю, — подал голос Марков, — большевики сейчас чувствуют себя победителями — как же, им удалось погубить самого Корнилова! — и воевать с нашими ранеными не станут. Они и всех нас считают кончеными.

— Если произойдет что дурное, — заключил прения Деникин, — то вся вина падет на мою голову. Господа, по моему приказу врачи уже составили список двухсот тяжелораненых, нетранспортабельных. При них я оставлю двух сестер милосердия и врача. А большевиков-заложников освобождаю из-под стражи.

Глава седьмая

Золотарев тщетно силился выпростать руки из-под одеяла, ожесточенно скрипел зубами, задыхался, пытался кричать и мучительно мычал, стараясь разорвать белый саван и веревки, опутавшие его ноги, тело и голову. А у кровати на столике настойчиво звенел и звенел телефон. Надо было протянуть руку, взять трубку. Но вместо этого Золотарев весь дергался и обливался холодным потом. Наконец, судорожно вытянув ноги и сбросив одеяло, он в тяжелом смятении раскрыл глаза и увидел солнце, ярко светящее в окно.

«Уж, поди, за полдень!» — понял он и сел. В голове мутилось. Во рту было сухо. В ночной пирушке хватил лишку коньяка, а потом почти до утра возился с девкой.

Телефон вновь задребезжал.

— А, чтоб тебя! — выругался Золотарев и снял трубку с рычажков. — Начальник гарнизона слушает!

— Товарищ Золотарев, — раздался густой мужской голос в трубке. — С вами говорит секретарь городского Совета. Вам необходимо сейчас же явиться на заседание исполнительного комитета. Хотите, пришлем за вами автомобиль?

— Не надо, — буркнул Золотарев. — На коне прискачу.

«Чертовы комитетчики, всё заседают! — Он с сердцем бросил трубку на рычажки. Он знал, что Совет и ревком с помощью милиции и рабочих-дружинников наводят порядок в городе. — Того и гляди, сюда, в дом Никифораки, нагрянут. А мои хлопцы дурят… Может, пора мне сматывать удочки? А то вот приснилось, будто к столбу приковали, как Тарабина, перед расстрелом… Вот хреновина!..»

— Ванька! Санька! — закричал он.

Ординарцы не откликались. Золотарев понял, что они спят без задних ног, и потянулся к бутылке, стоящей рядом с телефоном.

Выпив из горлышка остатки, он надел красную сорочку, черкеску, сапоги, прицепил к поясу маузер.

Ординарцы спали на кушетках в гостиной. Кругом на полу валялись пустые бутылки.

Он попробовал поставить на ноги Ваньку Соколова, но тот каждый раз обессиленно свешивал маленькую узколобую голову, всю в рубцах от сабельных ударов.

— Эт, гад, как нахлестался! — выругался Золотарев и в поисках недопитого принялся шарить на столе средь порожней посуды. — Ну и прорвы! Все до капли выхлестали. Нечем и похмелиться. Хоть бы оставили горло промочить. А девок наверняка опять в «гарем» заперли.

Он пошел в дальнюю комнату с окнами, заделанными решетками. Дубовая дверь была взята на засов.

Золотарев рывком отодвинул засов и распахнул дверь в «гарем». В полутемной комнате на полу, прикрывшись текинским ковром, лежало пятеро девушек. Одна из них, лет шестнадцати, черноглазая, худенькая, в разорванной на груди белой блузке, с кровоподтеком на лбу, с подбитым глазом, не спала, она вскочила на ноги:

— Бандит! Насильник! Хватит измываться!

— Тише, тише!

— Я член молодежной коммунистической ячейки, а ты, бандит, решил силком взять меня…

— Маруся, не шуми. Я тебе подарю сундук нарядов…

— Убивай, режь! — не унималась черноглазая Маруся. — Мои товарищи не нынче завтра нагрянут сюда и прикончат тебя с твоим бандитским притоном. Да я сама выдеру твои бесстыжие зенки, ворюга, каторжник! — Девушка вплотную подскочила к Золотареву и растопыренными пальцами потянулась к его лицу.

Он оттолкнул ее:

— У, дура!

Поспешно захлопнул дверь и вернулся в гостиную.

— Олухи царя небесного! — Он начал кричать и топать ногами на спящих ординарцев. — Я приказывал вам брать девок- буржуек, а вы всех без разбору… А мне отвечать за этих членов союза молодежи…

Пнув обоих спящих носком сапога под бок, он вышел на крыльцо, где у пулеметов сидели караульные, опоясанные пулеметными лентами. Их вид несколько ободрил Золотарева, но на всякий случай он сказал им:

— Гляди, хлопцы, в оба! Чтоб никакая контра в дом не проникла! А сейчас подайте коня! Живо-о!

Большой зал городского Совета находился на первом этаже здания бывшего дворянского собрания.

Шло чрезвычайное заседание исполкома, и зал был полон народу. Едва Золотарев вошел и, звеня шпорами, зашагал по просторному проходу между рядами стульев, как Паша Руднякова, сидевшая за длинным столом на председательском месте, поднялась.

Глаза Золотарева, по-цыгански быстрые и зоркие, обеспокоенно забегали по лицам коммунистов, занимавших места за столом президиума. Потом, будто учуяв что-то неладное, остановился и медленно попятился к двери.

— Стой, Золотарев! — выкрикнула Руднякова, и в голосе ее прозвучали металлические нотки, которым нельзя было не подчиниться.

Размашистый Золотарев под прямым властным взглядом Рудняковой точно окаменел.

Не спуская с него глаз, Руднякова взяла со стола лист и начала отчетливо, громко читать:

— «Руководствуясь революционным законом, Екатеринодарский городской исполнительный комитет Совета депутатов рабочих, крестьян, солдат и казаков вынес решение о Федоре Золотареве, бывшем члене шайки «Степные дьяволы»… За преступные деяния, дискредитирующие Советскую власть, за беззаконные насилия, пьяные оргии, убийство политического комиссара Коновалова приговорить Федора Золотарева к расстрелу…»

Золотарев хотел сорваться с места и бежать из зала, но вдруг почувствовал себя будто привязанным к столбу.

— Товарищи красноармейцы, — обратилась Руднякова к солдатам, сидевшим в первом ряду, — прошу разоружить преступника и привести приговор в исполнение.

Лицо Золотарева исказилось гримасой смертельного ужаса. Рука его дрожащими пальцами заскользила по деревянной кобуре, стараясь вытащить за рукоять маузер.

Красноармейцы с винтовками наперевес окружили Золотарева. Начальник наряда одним движением оторвал маузер от ремешка кавказского пояса и цепко взял приговоренного за локоть.

— Пусти-и! Не имеешь права… — Ноги Золотарева уперлись в пол, но, тонко и жалобно звякнув шпорами, подломились в коленях.

Красноармейцы бесцеремонно поволокли его к выходу.

А когда во дворе через минуту раздался как будто приглушенный выстрел из винтовки, Руднякова сказала:

— Получил по заслугам! Перейдем к очередному вопросу…

* * *

Из станицы Дядьковской вышли до восхода солнца 5 апреля. Несмотря на то что в станице было оставлено около двухсот раненых, обоз едва ли укоротился.

Свежие лошади, взятые у дядьковских казаков, бежали бойко. В неоглядной чаще неба клубились белые облака. Марков посадил всех своих бойцов на линейки, время от времени подъезжал к ним на своем высоком аргамаке и просил петь. И офицеры дружно пели любимую песню генерала: «Черные гусары» и цыганский романс «Мы живем среди лесов».

Ивлев, слушая пение, думал: «Мы тоже как цыгане. У нас от России ничего не осталось, даже клочка родной земли для могил убитых».

Хан Хаджиев заболел, и текинцы везли его на подводе.

Долинский, все еще горюя о Корнилове, подъехал верхом на коне к Ивлеву.

— Знаешь, Алексей, — сказал он, — я понял, что Корнилов под Екатеринодаром пришел к сознанию безнадежности своего дела. Когда ему стало ясно, что мы не в силах взять город, он, чтобы с честью выйти из игры, решил собственной смертью освободить от себя армию. И вот почему он так неумолимо ходил по выгону от батареи к батарее. Он жаждал смертельной пули. За день до этого он уже сказал при мне Деникину, что тот должен стать во главе армии после него. Он лучше, чем кто другой, знал, что большевистский снаряд рано или поздно угодит в белый домик, и поэтому преднамеренно не покидал его. Он ждал этого снаряда…

Под вечер корниловцы пришли в тихую станицу Журавскую.

— Мы были уже в этой станице, когда шли с Дона, — вспомнил Марков. — Таким образом, наша армия, сделав поход по Кубани, здесь сегодня замкнула «восьмерку». Вот, взгляните на карту…

К нему подбежала Инна и, поцеловав в щеку, спросила:

— Скажите, Сергей Леонидович, почему вы не боитесь смерти? Ваша смелость всех поражает…

— А легко быть смелым, если знаешь, что умереть легче, чем жить в плену и рабстве.

— Эти слова, ваше превосходительство, станут моим девизом! — обрадованно сказала Инна. — Спасибо вам, Сергей Леонидович!

— Поручик Ивлев, у вас прекрасная сестра! Берегите ее. Если бы мои слова о смерти стали девизом для всех людей гибнущего класса, мы стали бы людьми с будущим. — Марков взял и поднес к усам тонкую руку Инны.

На рассвете конница Эрдели захватила станицу Выселки и железнодорожный разъезд.

Войска перешли железнодорожную линию Екатеринодар — Тихорецкая и, направившись к станице Бейсугской, все утро без единого выстрела шли параллельно рельсам по проселочной дороге.

Бейсугская тоже была занята без боя.

— За сутки мы прошли шестьдесят верст, — подсчитал Марков. — Это, право, недурно. Но, выйдя из одного треугольника дорог, мы попали в другой. Как-то выскочим из него? Если Автономов и Сорокин не будут шляпами, то и здесь могут накрыть нас.

После короткого отдыха в Бейсугской Деникин, чтобы отвлечь внимание красных и беспрепятственно перебросить армию через линию Тихорецкая — Кавказская, послал конницу демонстрировать движение на станицу Тифлисскую, а тем временем вся остальная армия на подводах устремилась к станице Владимирской.

В третий раз железную дорогу перешли между станциями Малороссийской и Мирской.

Будка сторожа была связана с Тихорецкой и Кавказской телефоном. Сторож, кривоногий, мрачный мужик, под дулом револьвера Маркова глухим, бубнящим голосом отвечал на телефонные запросы ближайших станций:

— Ни, кадетов нэ чуть!

Потом всю ночь уходили от линии Владикавказской железной дороги и к утру 8 апреля сосредоточились в Хоперских хуторах, еще тонущих в белесой дымке.

Броневой поезд обстрелял арьергард, но уже в ту пору, когда армия ушла далеко от железнодорожного переезда.

— Слава богу, из самого опасного места выскочили! — радовались офицеры.

День простояли на хуторах. Кормили лошадей, готовясь к новому ночному переходу. Погода была безветренная, ясная, и солнце припекало почти по-летнему.

Ивлев вместе с екатеринодарцами — капитаном Дюрасовым, юнкером Олсуфьевым, Однойко и Ковалевским — лежали на бурках, шинелях, разостланных на траве в тени деревьев.

— В цепи под огнем меня обуревает масса желаний, — говорил Дюрасов, прикрыв рябое лицо фуражкой. — Иногда безумно хочется курить, не страшишься сбегать к кому-то за папиросой…

— Мне в походе все время хочется спать, — признался Олсуфьев, зевая и потягиваясь всем телом. — Вот в Дядьковской почти двадцать четыре часа спал и все равно потом на телеге дремал…

Однойко пожаловался, что в голове у него постоянно торчит гвоздем, не давая покоя, мысль о возможности внезапного нападения большевиков…

— Самое скверное, — рассуждал Ковалевский, — что каждый раз вступаем в бой, преодолевая нечеловеческую усталость. Этак в конце концов истощим все ресурсы нервной системы!

— Нашим жизненным девизом, — тихо проговорил Однойко, — должно быть следующее: «В борьбе закаляйся, в лишениях крепни!»

— Вся беда в том, что нынешняя Россия для нас всюду плоха! — раздумчиво молвил Дюрасов. — Везде мы должны воевать…

— Вот нас пятеро разных людей, а лежим мы в тени одного дерева, — заметил Ковалевский. — Капитан Дюрасов — монархист, добрый малый Однойко — кубанский самостийник, юнкер Олсуфьев — кадет, художник лирического склада поручик Ивлев — корниловец, республиканец, я — скептик и стоик. Что же нас объединило? Вероятно, все-таки одно сознание, что нельзя допустить, чтобы на землю русскую пала непроглядная тьма. Знать бы только, откуда исходит эта тьма…

В синеве наступившего вечера армия покинула хутора и, сделав за ночь двадцать три версты, на рассвете вошла в станицу Ильинскую.

Разбуженные стуком и грохотом телег, станичные псы надрывно лаяли. Офицеры, юнкера, казаки быстро заполняли дворы и дома.

— Все-таки мы драпаем быстро, — говорил Марков. — За десять дней прошли от Екатеринодара двести двадцать верст. Теперь, когда мы вышли из треугольника железных дорог, надо уговорить командующего дать людям хотя бы трехдневный отдых. Пусть они переведут дыхание.

День простояли спокойно в станице, а утром со стороны Архангельской начался артиллерийский обстрел. Снаряды рвались над домами, дворами, сараями, садами.

Ивлев сидел с Инной на веранде дома, в котором квартировал Марков. Когда один из снарядов разорвался над крышей и на железную крышу посыпались осколки, на веранду вышел Марков. Увидев Инну, он приветливо воскликнул:

— А, и вы здесь! — Генерал подошел к ней.

Инна встала, протянула ему руку. Поцеловав руку девушки, Марков сел.

— Гранаты благородней и предупредительней винтовочных пуль, — сказал он. — Гранаты о своем приближении дают знать свистом. По крайней мере, секунду мы получаем на размышление.

Глава восьмая

5 апреля в газете Екатеринодарского Совета «Известия» на первой странице Глаша прочла:

«СОЖЖЕНИЕ ТРУПА КОРНИЛОВА

3 (16) апреля в 12 часов дня отряд тов. Сорокина доставил из станицы Елизаветинской труп героя и вдохновителя контрреволюции генерала Корнилова.

Часть лица и левый висок его были пробиты шрапнелью, пальцы изранены. Одет он в серую чистую рубашку.

После сфотографирования труп Корнилова отправлен за город, где был предан сожжению».

Раз и другой внимательно прочитав короткую информацию, Глаша вспомнила все, что говорил Ивлев о Корнилове как вожде, и перед ее мысленным взором тотчас же возник труп убитого, висевший на дереве, камни и булыжники, летевшие в него.

Мог ли Ивлев думать, что такой бесславный конец постигнет генерала, которого именовали Лавром да еще Георгиевичем. Редкостное и красивое сочетание — Лавр Георгиевич! Вероятно, оно производило известное действие.

На той же странице газеты, где была помещена заметка о трупе Корнилова, было напечатано объявление о смерти Марии Каспаровны Богарсуковой, жены самого богатого екатеринодарского купца-мануфактурщика, последовавшей 3 апреля.

Глаша прочла объявление, взятое в черную рамку, и подумала: «Погиб Корнилов, и умерла мадам Богарсукова. Нет ли в этой последовательности чего-то, связанного одно с другим? В Москве в прошлом году, когда Корнилов прибыл из Могилева на всероссийское совещание, жена миллионера Морозова упала перед ним на колени: мол, генерал, на тебя уповаем! Ты спасешь Россию и нас!

Теперь, когда тот, на кого уповала буржуазия, сожжен на Свинячем хуторе, господам богарсуковым не остается ничего, как только умирать».

Леонид Иванович последние дни плохо чувствовал себя и почти не выходил из дому. Но сейчас, когда Глаша рассказала ему о Корнилове, оживился.

— И все-таки, — сказал он, — сомневаюсь, что это был доподлинный труп генерала.

— А чей же?

— Скорей всего, какого-нибудь неизвестного калмыка, которого офицеры, с тем чтобы сбить с толку красноармейцев, с почестями погребли в Елизаветинской. Впрочем, это не столь важно. Главное — Корнилов убит, и теперь белые вряд ли сыщут себе другого вождя, такого популярного, как он. Словом, я убежден: смерть Корнилова скажется на судьбе всего контрреволюционного движения самым роковым образом. Он был видной фигурой.

* * *

12 апреля Деникин перевел войска в станицу Успенскую, обеспечив их заслонами у Дмитриевской, Расшеватской и у Новолокинского посада.

Приход в Успенскую радовал тем, что она была далеко в стороне от железных дорог, и офицеры не скрывали своего настроения:

— Вырвались-таки из железнодорожной паутины…

В Успенской Филимонову удалось созвать большой казачий сход. Выступивший на нем Деникин пытался уверить казаков, что Добровольческая армия будет стоять на защите интересов трудового казачества, трудового народа.

— Это нам завещал, — говорил он, — Лавр Георгиевич Корнилов, который был выходцем из народа, сыном каракалинского простого казака. И я не из богатых. Мой дед был крепостным крестьянином, а отец — прапорщиком…

Марков выступал последним. Короткими отрывистыми фразами он говорил о том, что кубанские казаки, имея во главе опытных, искусных военачальников, будут неизменно одерживать победы. И закончил так:

— У большевиков нет ни дисциплины, ни порядка. Комиссары лишены военных знаний. У нас же и знания, и опыт, и дисциплина. Мы не боимся смерти… Ваше казачье счастье, так же, как мое, — в подвиге, в военной доблести. Я сам буду командовать кубанцами. А я уже имею золотое оружие и уверен, что его будет иметь каждый храбрый казак, идущий с нами!

В тихой и спокойной Успенской Деникин произвел смотр своих сил.

Утром колонны добровольцев выстроились на обширной зеленеющей церковной площади. Оркестр казаков, стоя у церковной паперти, играл военные марши. Ивлев был в группе штабных офицеров и со скорбным чувством вглядывался в оборванное, малочисленное добровольческое воинство. В колоннах он не видел уже очень многих: не было полковника Неженцева и полковника Патронова, всего чехословацкого батальона, почти никого не осталось из офицеров-моряков, мало, совсем мало было людей в студенческих шинелях.

— Доброй половины первопоходников уже нет, — сказал Долинский, как бы отгадав мысли Ивлева.

Резко бросалась в глаза пестрая, разномастная одежда на офицерах и юнкерах. Заношенные шинели и фуражки, разбитые, растоптанные, порыжевшие сапоги и ботинки… Одинаковыми были, пожалуй, только лица — коричневые от загара, посуровевшие.

«Мало нас, мало!» — эта мысль повергала Ивлева во все большую и большую скорбь.

Внезапно из-за церковной ограды появился верхом на вороном коне полковник Барцевич, пять дней назад посланный во главе разъезда в станицу Егорлыкскую. За ним на площадь выехала сотня незнакомых казаков на рыжих рослых конях.

— Вернулся, и, кажется, с пополнением! — обрадовался Долинский. — Вот молодчага!

Полковник Барцевич подскакал к группе генералов и, осадив коня, обратился к Деникину:

— Ваше превосходительство, задонские казаки поголовно ополчились и ведут отчаянную борьбу с большевиками. Вот со мной пришла от них сотня. Они бьют челом вам и Добровольческой армии, просят забыть старое и скорее прийти на помощь…

Деникин приосанился:

— От души благодарю вас, господин полковник, за доблестную службу и добрые вести!

Поздоровавшись с донцами, он попросил их проехать вдоль строя добровольцев.

Барцевич, несмотря на то что сделал пробег в двести верст без отдыха туда и обратно, выглядел бодро. Вдохновенно поблескивая глазами, он рассказывал штабным офицерам:

— Не одни задонские казаки поднялись, восстал весь Дон. В руках восставших Новочеркасск.

— Мы вас тоже, господин полковник, можем порадовать, — сказал Долинский. — Сегодня утром прибыли в Успенскую посланцы из кубанских станиц, в частности — из Прочноокопской. Они сообщили, что тайные офицерские и казачьи организации в Лабинском, Баталпашинском отделах и в одной части Майкопского отдела имеют достаточно оружия и готовы поднять казаков.

— Нет, нам надо прежде всего идти на подмогу к донцам! — твердил Барцевич. — Там дела развертываются широко.

После смотра Деникин пригласил атамана Филимонова, Быча и Рябовола к себе.

— Решил прежде всего помочь Дону и донцам, — объявил он. — Пойдем в Задонье!

Глава девятая

Во всех трех комнатах, полных солнечного света, было людно.

По рукам адъютантов ходили листки с первым воззванием Деникина, отпечатанные в походной типографии Кубанского правительства.

Новый командующий, обращаясь к офицерам и казакам, призывал к дальнейшим самоотверженным подвигам и уже рисовал перспективы ближайшего будущего в радужных красках.

— Сегодня на рассвете, — сказал Деникин, подойдя к Маркову, — прибыла группа посланцев из Кавказского и Армавирского отделов. Там кубанцы взялись за оружие и в ряде хуторов упразднили Советы. А в Ейском отделе, в станице Новощербиновской и в станице Незамаевской, настоящее восстание. Идут бои. Кубанцы образумились. В казачьей массе появилась воля к сопротивлению большевизму. Как же при таких обстоятельствах не выступить с радостным воззванием?

Марков слушал Деникина, как больной — лекаря, обещающего скорое выздоровление.

— Забрезжил свет и с севера! — продолжал воодушевленно Деникин. — Получены сведения о серьезном движении на Дону. Отряд походного атамана Попова, ушедший в калмыцкие степи, не погиб. Донские казаки тоже начали подниматься… Теперь члены Кубанского правительства настаивают на том, чтобы мы повернули на помощь казакам Кавказского отдела или, по крайней мере, направили хотя бы четыре сотни казаков и четыре — черкесов под командованием Покровского в Лабинский отдел. Лабинцы тоже восстали. — Командующий взял Маркова под руку: — Пойдемте, Сергей Леонидович, в комнату Романовского, обдумаем и решим ряд назревших вопросов…

Все, что сейчас услышал Ивлев, ободряло его. «Может быть, и в самом деле черная полоса неудач минула? Вот воззвание командующего полно надежд. Он уже видит конец бедствиям. А вообще человек так устроен, что он никогда не бывает настолько несчастливым, чтобы не мог стать вновь счастливым…» Ивлев закурил и вышел во двор.

В глубине палисадника на низенькой скамье сидел, греясь на солнце, Родзянко. К нему подошли Дюрасов и Ковалевский.

— Вы знаете, — сказал Дюрасов, обращаясь к Родзянко, — офицеры негодуют на вас.

— Почему? Чем я заслужил их нерасположение? — обеспокоился тот, надев на седую большую голову шапку.

— Они считают, — живо объяснил Ковалевский, — что вы повернули корабль России к крушению.

— Утверждать нечто подобное — это совсем не знать истории февральских событий семнадцатого года! — горячо парировал Родзянко.

— Но вы же испугались безоружных толп питерских рабочих, — напомнил Дюрасов.

— Не я, а князь Голицын как председатель правительства. И он со своими министрами ушел в отставку в самый критический момент истории.

— А кто настоял на отставке кабинета министров? — спросил Ковалевский.

— И разве не вы, господин Родзянко, уверяли генерала Рузского, что переворот будет совершенно бескровным, безболезненным и без ненужных жертв? — добавил Дюрасов.

— В результате ваших настояний и просьб, — подхватил Ковалевский, — генерал-адъютант Рузский отменил приказ об отправке военных частей в Петроград.

— Да, надо было прекратить посылку войск, так как все равно они не хотели действовать против народа, — подтвердил Родзянко.

— Значит, правы наши офицеры, когда говорят, что вы потворствовали толпе! Да и сам я видел, как вы с высокого крыльца Думы кричали: «Проклятие царизму!» Вы утверждали, что ненависть к династии дошла до крайних пределов…

Ивлев видел, как дружное нападение офицеров ошеломляюще подействовало на бывшего председателя Государственной думы. С каждой минутой Родзянко все более растерянно и нелепо оправдывался. Причем напирал на то, что в Петрограде стихийно началась настоящая революция. Был разгромлен арсенал, рабочие Питера растащили из складов арсенала сорок тысяч винтовок, сожгли здание Окружного суда, разгромили все полицейские участки, и если бы Государственная дума разбежалась, Петроград был бы отдан безбрежной анархии.

— Ну а зачем вы заявили генералу Рузскому, что единственный выход для императора Николая Второго — это отречься от престола? — перебил Дюрасов.

— Но и генерал Алексеев писал Рузскому: «Выбора нет, и отречение должно состояться!»

— Вы потребовали через Алексеева, чтобы главнокомандующие фронтов настояли на отречении? — спросил Ковалевский.

— Нет, не я, а сам император велел Алексееву запросить мнение главнокомандующих, — уточнил Родзянко. — И все они единодушно ответили, что для блага родины его величеству нужно отречься. Больше того, Алексеев и Лукомский составили в Ставке текст отречения и прислали его на станцию Дно.

— И все-таки отрекли царя не генералы, а вы — председатель Государственной думы! — запальчиво заявил Дюрасов. — Потом, когда государь отрекся второго марта в пользу брата, вы говорили великому князю Михаилу Александровичу в его же доме на Миллионной улице о необходимости для спасения отечества не принимать царского скипетра в руки.

Родзянко, словно боясь, что офицеры начнут бить его, торопливо поднялся со скамьи.

— Вы обманули Рузского, Алексеева, напугали Михаила Александровича, отрекли царя, и Николай Второй должен вас проклинать! — не унимался Дюрасов.

— Нет, император не будет проклинать меня. — Родзянко отрицательно мотнул головой. — Отдавая отречение Рузскому, он сказал: «Единственный, кто честно и беспристрастно предупреждал меня и смело говорил мне правду, был Родзянко!»

— Это он вашу искусную ложь принимал за правду до последней минуты своего царствования! — воскликнул Дюрасов. — Если бы вы не отрекли его прежде времени, Россия закончила бы войну полной победой над Германией, и мы сейчас, может быть, ходили бы по Берлину, а не по этой захолустной станице. Наконец, позвольте спросить: кто вскормил на своей груди гаденыша-провокатора Александра Федоровича Керенского? Только благодаря вам этот фигляр и болтун выскочил на пост председателя Временного правительства и своими действиями разложил русскую армию.

— Да, никто не принес столько вреда России, как вы и ваш Керенский. — Ковалевский ткнул пальцем в грудь Родзянко.

Широкое одутловатое лицо бывшего председателя Государственной думы побелело.

— Простите, господа офицеры, но я не могу больше выслушивать ваши резкости, — дрожащим голосом пролепетал Родзянко.

Ивлеву стало жалко старика.

— Друзья, нельзя же так! — сказал он, обращаясь к офицерам.

— А разве можно, чтобы по милости таких горе-деятелей мы обливались теперь кровью? — снова вспыхнул Дюрасов. — И они еще под нашим крылом прячутся от того чудовищного, что сами породили политическим интриганством, славолюбием, властолюбием, алчностью, неумением править государством!

— Ну что об этом толковать в поздний след? — примиряюще заметил Ивлев. — Друзья, отпустите господина Родзянко! Идите, Михаил Владимирович, в штаб от греха. — Ивлев решительно встал между офицерами и стариком.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вдруг на крыльце дома не появился Деникин.

— Ваше превосходительство! — взмолился Родзянко, дрожа двойным отвисшим подбородком. — Мне очень тяжело жаловаться, но все же решил сказать вам, что ваши офицеры считают меня главным виновником революции и всех последующих бед. Возмущаются моим присутствием в армии. Скажите, Антон Иванович, откровенно: если я в тягость, то останусь в этой станице, а там видно будет…

Деникин укоризненно взглянул на офицеров, взявших под козырьки, потом раздельно, чтобы они слышали, сказал:

— Успокойтесь, Михаил Владимирович. Я пресеку все эти выпады. Вы, как опытный государственный муж, еще послужите нам в деле восстановления государственности… А кто главный виновник революции — это решит беспристрастный суд будущего!

Глава десятая

Утром 13 апреля станичная церковь в Успенской была полна офицеров, юнкеров, казаков. Перед царскими вратами, на квадратном, по торжественному случаю, цветном ковре стоял на коленях Деникин, позади него полукругом — генералы Романовский, Эрдели, Марков, Эльснер, Боровский, Богаевский, Казанович. Справа от группы генералов — атаман Филимонов, Рябовол, Калабухов, Быч, полковник Науменко и другие члены Кубанского правительства. Еще подальше — группа в штатских костюмах. Это бывшие государственные деятели, члены Государственной думы — князь Львов, Половцев, Новосельцев, братья Суворины, штатский генерал Кисляков, мадам Щетинина, два профессора Донского политехнического института, сгорбившийся и поседевший Родзянко…

За всю историю своего существования церковь станицы Успенской никогда не видела столь необычных посетителей, и потому, вероятно, священник отец Никодим, тощий, впалогрудый, лысый, правя панихиду по убиенном генерале Лавре Корнилове, то и дело спотыкался на словах, и комендант штаба Деникина, строгий пожилой офицер, отлично знавший церковную службу, поправлял его и укоризненно качал головой, седой с висков.

Яркий утренний свет лился сверху из окон купола потоками. Клубы голубоватого дыма от кадила, которым усиленно размахивал дьякон, плавали в воздухе, лениво поднимаясь к куполу. Позолоченная резьба иконостаса слепяще лучилась. Пахло ладаном и еловыми шишками, воском дружно горевших свечей. Языки свечного пламени золотыми точками отражались на стеклах икон, на ликах святых, на меди и бронзе подсвечников.

Двери были широко распахнуты, но из-за многолюдства воздух с каждой минутой становился жарче, тяжелей, и Ивлев начал потихоньку пробиваться к выходу.

В одном из отдаленных углов церкви стоял Алексеев. Прячась за спины успенских старух, он часто крестился и сосредоточенно шевелил усами.

«Вот кто поистине набожен! — подумал Ивлев. — А может быть, и другое… Говорят, будто он теперь глубоко раскаивается в том, что через командующих фронтами настоял на отречении Николая Второго».

Ивлев вышел из церкви и сел на скамью у кустов сирени. В памяти почему-то возникло живое, нежное лицо сероглазой сестры милосердия Синицыной, пенсне на горбатом лице штабс- капитана Огнева, желтая, в глине, пятка юнкера, застрелившегося во дворе Прасковьи Григорьевны, безусые лица юнкеров пулеметного взвода, измятая черная черкеска на убитом Неженцеве, трупы офицеров на улице перед артиллерийскими казармами… Алексей зябко передернул плечами: каким чудом сам-то он еще уцелел?

Народ повалил из церкви. Возле Ивлева появился Марков и попросил папиросу. К генералу подошел Филимонов с какими- то незнакомыми Ивлеву людьми.

— Ваше превосходительство, вот познакомьтесь с нашим старейшим и почетнейшим кубанским казаком, господином Щербиной, — обратился атаман к Маркову. — Это наш видный историк и писатель. — Филимонов представил Маркову седобородого старика в косматой черной папахе, в теплом, подбитом ватой, бешмете.

— Слышал, слышал о вас! — Марков энергично пожал руку Щербине. — Искренне дивлюсь и восхищаюсь, что вы, несмотря на весьма преклонный возраст, мужественно делите с нами трудности страдного пути. Садитесь, пожалуйста!

Щербина и Филимонов сели рядом с Марковым.

— Мы за время похода потеряли не одного Корнилова, — продолжал разговор Марков. — Я, стоя в церкви, попытался счесть, сколько доблестных офицеров легло костьми только из моего офицерского полка. Оказывается, добрая половина!

— Да, и мы, кубанцы, потеряли немало, — заметил Филимонов. — Например, под Екатеринодаром убит полковник Рашпиль. Это один из представителей старейшей казачьей семьи знаменитых Рашпилей. Недаром одна из улиц в Екатеринодаре названа Рашпилевской. Если хотите, историк Кубани господин Щербина может многое поведать о Рашпилях.

— Я очень скорблю о девушке-институтке седьмого класса Людмиле Семеновой, — сказал Щербина. — Прелестная была девушка. Убита в первой цепи во время перевязки раненых, в бою под Медведовской…

— Наша маленькая армия, — сказал Марков, — могла уже тысячу раз погибнуть. Вот даже во время отхода от Екатеринодара нас можно было ухлопать полностью. В особенности легко и быстро это должно было свершиться в степях между немецкой колонией Гначбау и станицей Старовеличковской. А потом у Медведовской большевики также упустили великолепную возможность сжечь нас огнем бронепоездов. Если бы они выставили красноармейские дозоры вокруг станции Ведмидивки, нам никогда не удалось бы парализовать их бронепоезд…

— А вы, ваше превосходительство, не преувеличиваете? — спросил Филимонов.

— Нисколько! — ответил Марков. — Если бы мне дали хотя бы половину тех технических средств, бронеавтомобилей, бронепоездов, артиллерии, которые находятся в распоряжении Автономова и Сорокина, и поставили меня против Добровольческой армии, то для полного уничтожения ее понадобилось бы не более двадцати четырех часов.

— Но у нас немало отличных вояк и прославленных генералов, — робко заметил Филимонов.

— А что они могут поделать против высокой военной техники? — усмехнулся Марков. — Этого не понимают только сотенные фельдшера и бывшие парикмахеры, ставшие главкомами…

— Сергей Леонидович, хоть немного берегите себя, — перевел разговор Филимонов. — Стоит ли вам всюду быть впереди? Вы как военачальник для армии представляете исключительную ценность. У бойцов пользуетесь громадным авторитетом…

Марков с обычным для него добродушием выслушал атамана.

— Если я пользуюсь авторитетом и доверием армии, то лишь потому, что живу жизнью солдата и разделяю все опасности подчиненных.

— А вы, ваше превосходительство, монархист или республиканец? — поинтересовался Щербина.

Марков глубоко затянулся дымом папиросы.

— Еще в Быховской тюрьме я никак не мог решить, что лучше — монархия или республика? До революции я, честно говоря, был страшно далек от политик и партий. Но в Быхове наконец передо мной стал вопрос: за что же именно сражаться? Я не был против монархии, однако, увидев, насколько она обанкротилась, пришел к выводу: если ее восстановить, то все равно она не удержится! Тут же начнутся новые курбеты. Я сказал об этом Корнилову. Он выслушал меня и объявил: «Я республиканец, и если в стране у нас будет монархия, то мне в России делать нечего!» — Марков улыбнулся и с присущей ему экспансивностью добавил: — А вот генералы Алексеев и Лукомский, свергнув Николая Второго, вдруг стали монархистами. И Алексеев никак не может простить себе той настойчивости, с какой он добивался от командующих фронтами ультиматума об отречении от престола последнего из Романовых. Теперь он говорит, что со свержением царя надо было повременить.

Щербина рассмеялся, а осторожный Филимонов, хмурясь, сказал:

— Ваше превосходительство, по политическим убеждениям и взглядам мы, кубанцы, — единомышленники вам. Республиканский строй нам по духу…

* * *

Председатель штаба обороны Иванов — угрюмый тощий человек, шевеля длинными прокуренными пальцами, разбирал бумаги и глухо говорил:

— В Кавказском отделе казаки подняли сполох. Не понимаю, чем вызвано среди них недовольство?

— Оттуда поступило немало жалоб на председателя отдельского ревкома и председателя военно-революционного трибунала Никитенко, — сказала Глаша.

Серое лицо Иванова передернулось, глаза потемнели. Он торопливо набил желтым волокнистым табаком трубку, раскурил ее и окутался дымом.

— Я предлагаю товарищу Рубину как члену штаба выехать и там, на месте, во всем разобраться. И если восстание началось, то немедленно ликвидировать его. Я уже приказал начальнику гарнизона выделить и погрузить на железнодорожные платформы три бронеавтомобиля.

Состав из одного классного вагона и трех открытых платформ шел почти без остановок. На всех станциях, больших и малых, на запасных путях и в тупиках стояли красноармейские эшелоны. Стволы орудий в брезентовых чехлах и без них были направлены в сторону казачьих станиц.

Красноармейцы, матросы праздно сидели на платформах у орудий, расхаживали и толпились на станционных перронах. У большей части из них шинели были нараспашку, без поясов. Немало бойцов валялось в пристанционных палисадниках под кустами сирени на траве. Одни спали, другие сидели и шлепали картами, играя в очко или подкидного дурака. На некоторых станциях шло буйное веселье с распитием самогона из четвертных бутылей, с пляской под гармошку, лихим посвистом и даже пальбой из винтовок.

От котлов походных кухонь вздымался клубами пар, пахнущий или бараниной, или свининой.

Глядя на гульбу и пиршество, курчавый, рыжеватый Рубин спрашивал:

— Эта праздничная жизнь и вольница у богатых кубанских станиц не разложит ли вконец буйствующие ватаги? На что надеется Автономов? Почему не отправляет эшелоны в дело на Ростовский фронт, в бои с немцами под Батайском?

Глаша молчала. Конечно, эта вольница ничего доброго не сулила. Из станичных Советов то и дело поступали жалобы в областной ревком и в штаб обороны на самоуправство начальников и командиров отдельных отрядов, которые, предъявляя требования на самые фантастические, неимоверные контрибуции, незаконно обстреливают станицы из пушек, производят незаконные аресты членов Советов и казаков… Ревком и штаб обороны отдавали приказы самого категорического характера, запрещающие без их ведома производить какие-либо изъятия имущества из станиц, но многие отряды не признавали никаких указаний сверху.

* * *

В ясный теплый полдень поезд прибыл на станцию Кавказскую.

Не мешкая ни часу, спустили бронеавтомобили с платформ. В одном из них Глаша и Рубин покатили через станицу к одноэтажному зданию бывшего станичного правления, на крыше которого развевался по ветру красный флаг.

На каменных ступеньках высокого крыльца сидели и курили красноармейцы из голубевского карательного отряда.

Скуластый, с квадратной рябой физиономией, Голубь был у себя в кабинете, и, как только Рубин и Глаша представились, он начал жаловаться на казаков Кавказского отдела, на их нежелание безоговорочно подчиняться.

— А теперича все мужское население ушло на хутор Романовский, — говорил он. — Там чистое гнездо офицерья и урядников. Надо без промедлениев разнести и спалить орудийным огнем это контрреволюционное кубло. Я ж давно занес хутор Романовский на черную доску. Видали, у входа в ревком стоит доска?

Рубин кивнул головой.

— А разве в этом хуторе нет иногородних и солдат-фронтовиков? — спросила Глаша.

— Все они там пропитались подлым духом реакции, — отрезал Голубь и закурил.

— А что делал ваш карательный отряд в отдельных станицах? — задал вопрос Рубин.

— Проводил реквизицию лошадей и. также денег.

— Сколько же вам потребовалось лошадей?

— Пятьсот.

— Для чего так много?

— А шоб все солдаты моего отряда имели по две лошади. Оно внушительней и оперативней буде.

— Почему вы не согласовали вопроса о реквизиции с Кубано-Черноморским центральным исполнительным комитетом? Или хотя бы с ревкомом?

Глаша вытащила из полевой сумки блокнот и принялась записывать ответы Голубя.

— А чего согласовывать? — Голубь пустил клуб дыма в лицо Глаше. — Мы, чай, сами с усами. Наш Кавказский ревком был пораньше вашего, Катеринодарского, организован.

— Много ли казаков собралось на хуторе Романовском? — перебил Рубин.

— Кабы мало, мы бы не стали обращаться за подмогой к вам. Примерно тысяч восемь, семь. Все взялись за оружие.

— Поедем туда! — вдруг решил Рубин.

— Не советую. Хутор со всех сторон оцеплен казаками. Они вас захватят и сказнят. И чего ехать, чего с ними балакать?

— Необходимо прежде всего выяснить истинные причины недовольства. И быть может, удастся успокоить их, — пояснил Рубин.

Голубь нахмурился. На одутловатом, тяжелом лице его появилась гримаса раздражения.

— Нечего с ними цацкаться. Треба применить силу. Придавить гадов бронеавтомобилями.

* * *

Часа через три бронеавтомобили подошли к хутору, который действительно оказался оцепленным казаками, лежащими в окопчиках, вырытых на скорую руку по выгону, изрядно истоптанному хуторской скотиной.

— Стой! Стой! — закричали сторожевые казаки, сидевшие в придорожном рву.

Рубин приоткрыл дверцу, замахал белым флажком, прикрепленным к штыку винтовки.

— Не стреляйте! Не стреляйте! — кричал он. — Мы прибыли для мирных переговоров.

На дорогу вылез пожилой бородатый казак в черном бешмете, измазанном землей и пылью. Клацая затвором, он прицелился в Рубина:

— Выходь из броневика!

— Ладно! — Рубин выпрыгнул из машины и прямо пошел к казаку, продолжавшему целиться в него. — Мы по поручению Кубано-Черноморского ревкома должны переговорить с народом.

— А на який ляд в броневиках? Спужать надумали? — крикливо спрашивал бородач. — Так у нас на то есть фронтовики, которы зараз сничтожат ваши железни утюги на колесах…

— Мы оставим машины здесь, в поле, — сказала Глаша, — и пешком пойдем к вам в хутор. Проводите туда!

— Ну, колы так, — недоверчиво косясь на Рубина, смягчился казак, — то я об цем доложу нашим.

— А может, разом проведешь? — спросил Рубин.

— Ни-ни, це нипочем не можно. — Бородач отрицательно замотал головой.

— А хвалился, будто фронтовики мастера уничтожать броневики, — решил поддеть самолюбие стража Рубин.

— Я не отказываюсь от своих слов, — вспыхнул казак.

— Тогда садись в броневик и поехали с нами в хутор.

— Ни, вы меня не обдурите! Я человек стреляный.

— Мы не собираемся никого одурачивать, — сказал Рубин.

Пока шел разговор, из придорожного рва поднялось еще несколько казаков, и один из них, бравый статный парень с шашкой и кинжалом, спросил:

— О чем торгуетесь?

Рубин начал было объяснять, но долговязый казак с берданкой за плечом сказал:

— В хутор приказано не пускать никаких комиссаров, вот и весь сказ.

— Ладно, — решил Рубин, — мы будем стоять здесь, а вы зовите старшин. Мы с ними поговорим.

— У нас нет старшин. Мы — народ. И сами себе старшины, — объявил бородатый казак.

— Маловероятно, чтобы у вас не было старших, — не поверил Рубин. — Но если это, допустим, так, то давайте говорить.

— Не об чем нам балакать с вами, — заявил казак с берданкой. — Наш отдел буде жить отдельно от вас. Вы тильки не замайте нас, а мы не будьмо вас!

— Такое положение долго не может существовать, — заметила Глаша.

— Да, — живо подтвердил Рубин. — А почему бы нам не выяснить, на кого именно и за что обиделись станичники? Неужели не знаете, что худой мир краше доброй драки?

— Вы байками не забивайте головы, — потребовал казак с берданкой.

— Ревком послал нас выслушать вас, про ваши болячки, а не стрелять в вас, — сказала Глаша. — Мы примем самые решительные меры против тех представителей местной власти, которые незаконно поступали или ущемляли права станичников. Если это было так. Говорите нам все прямо.

— Да, да, — подхватил Рубин, — мы уполномочены выяснить сейчас все…

Ясный солнечный день блистал яркой синевой безоблачного неба. Хуторские дворы белели садами цветущих вишен и яблонь. Ширь просторных полей густо зеленела травами и озимыми хлебами. Был один из прекраснейших майских дней, какие нередко случаются на Кубани. Но в этот час, кроме Глаши, кажется, никто не замечал ни цветущих хуторских садов, ни синевы ясного небосвода, ни мягкой зелени полей.

Броневики, грозно остановившиеся неподалеку от хутора Романовского, встревожили восставших, и казаки целыми ватагами потянулись но выгону. Вооруженные винтовками, охотничьими берданками и ружьями, ручными пулеметами и гранатами, шашками, кинжалами, даже пиками, одни ложились в наспех вырытые окопы, другие скакали верхом. Но, так как броневики не стреляли, а красноармейцы махали белыми платками, вскоре многие казаки подошли ближе.

В их коричневых от загара и обветренных лицах Глаша не видела ничего злобного, но в голосах слышалась крайняя возбужденность:

— Ишь, закрылись каратели в броню!

— Ции машины дюже схожи с черепахами…

Когда Рубин залез на башню броневика, один рябоватый казак тотчас же заметил:

— А комиссар ебрей-то!

— Послухаем, шо вин хоче казаты!

— Товарищи казаки! — начал Рубин. — Зачем собрались лагерем и вооружились? Почему думаете, что Советская власть хочет вам зла? Разве не видите: у нас броневики с пулеметами, но мы не открываем огня, мы намерены с вами мирно договориться обо всем.

— Мы тож против кровопролития! — крикнул какой-то белобородый старик. — Мы ж не пишлы за кадетом Корниловым, ни за войсковым атаманом Филимоновым!

— Чем вы недовольны, станичники?

Резкий голос с запинкой выкрикнул:

— Никитенко и Голубь дюже забижают! Шо ни день, то нова контрибуция.

— Мы требуем порядка и шоб не было карателей! — добавил казак в высокой коричневой папахе.

— Порядка требуйте от местного Совета, — сказал Рубин.

— Для Никитенко и Голубя Совет ничого не означав.

— Для них закон не писан!

— Говорите не все разом!..

Но казаки продолжали кричать хором:

— Мы не против Советской власти!

— Мы встали защищать порядок!

— Казаки привыкли к порядку!

— Голубь творит бесчинства!

— Какие же именно бесчинства? — старался перекричать казаков Рубин.

— Его кобели насилуют наших жинок и дочек!

— Рабочих лошадей отбирают…

— Его опричники хватают и расстреливают ни за што самых почетных стариков…

К Глаше протиснулся молодой худощавый казак с лиловыми рубцами на бледном лице:

— Може, ответите, за шо Голубь и Никитенко держут цилый мисяц в кавказской тигулевке мого батьку?

— А может, он того заслуживает? — заметил Рубин.

Сразу же несколько голосов запротестовало:

— Никитенко безвинных судит и ставит к стенке.

— Нет от его опричнины жизни…

— В отряд Голубя собрались отпетые бандюги, бывшие конокрады, ворюги…

— Они сказнили десятки казаков.

— Кого же именно? — спрашивал Рубин и обернулся к Глаше: — Я вас попрошу записать фамилии расстрелянных!

И как только Глаша взялась за карандаш, со всех сторон начали выкрикивать:

— Запиши Петренко Ивана Харитоновича…

— Мого брата Ефима Горобченко…

— И мого — Петра Грищенко…

— Крамаренко… Крамаренко…

— Ты, товарищ коммунистка, — кричал прямо в ухо рябоватый казак, — запиши Куценко Василия Григорьевича! Царство ему небесное! Его тильки вчора прикончили на станции Кавказской. Это мой тесть!

— Трофима Кондратенко!..

Глаша быстро записывала.

— А кто из женщин пострадал? — поинтересовался Рубин.

— Кто ж вам це скаже при всем народе! — проговорил казак в черной рубахе, подпоясанной кавказским поясом с набором.

— Срамить своих жинок не захоче! — подтвердили другие.

— Казаки собрались с оружием, шоб не допустить рушить наши казачьи семьи и звычаи.

Вдруг среди папах и картузов замелькали белоснежные косынки и цветные полушалки. Узнав, о чем гуторят казаки с комиссарами, женщины все враз закричали. А передние, сбивая с голов косынки и платки, разъярясь, кидались к Рубину.

— Из-за безбожников и грабителей Голубовских не удержать во дворах ни курки, ни гуски. Они так и шастают, так и шныряют по клуням и курятникам. И ще охальничают и девок портют…

— Доброму хозяину нема миста в станице.

— Каждого в трибунал тянут.

— Никитенко лишает жизни мужей и батькив.

Прижатый к броневику, Рубин тщетно пытался успокоить казачек:

— Неужели не можете тише? Не все разом!..

Грудастая, пышнотелая казачка кричала в самое лицо комиссара:

— Где мой супруг? Где сничтожил его Никитенко? За что?!

Шофер, могучий, крутолобый парень, видя, что Рубину несдобровать, завел мотор.

— Расступись, а то раздавлю. Дай развернуться!

Двое матросов из команды броневика на ходу втащили Рубина внутрь машины и выставили наружу штыки.

— Мы отзовем Никитенко и Голубя в Екатеринодар! — кричал Рубин. — Чрезвычайный штаб обороны призовет их к порядку.

Давая проход автомобилю, казаки что-то еще кричали, грозно размахивали шашками и ружьями.

— Де-ла! — сокрушенно вздыхал Рубин, усевшись рядом с Глашей. — Если немедля не убрать Голубя и Никитенко, казаки не сложат оружия.

Глаша молчала: все виденное и слышанное окончательно утвердило в мысли, что коммунистам на Кубани предстоит проделать гигантскую работу по ликвидации огромного числа узурпаторов, подобных Золотареву, которые озлобляют население, позорят советские органы; нужно арестовывать и расстреливать их без пощады.

— Я предлагаю сейчас же взять под стражу обоих, — наконец сказала она.

— Нет-нет, мы должны действовать осмотрительно, — твердил Рубин. — Прежде всего надо проверить все. Мало ли что куркули наговорят. За их спинами действуют корниловские агенты. И это они подбивают казаков на вооруженные бунты.

Глаша нахмурилась.

На околице станицы броневику преградил путь рыжеусый человек в солдатской шинели нараспашку. Он стоял посредине улицы, раскинув руки в стороны.

— Я местный коммунист Иваненко, — назвался он. — Я хочу, товарищ комиссар, доложить вам: Никитенко чернит и подрывает престиж нашей Советской власти. Все его ухватки — в личную пользу. Он имеет крупные суммы. У него нет ни совести, ни чести. Он считает, что пришел момент хорошенько погреть руки, пользуясь властью. Примите меры против таких! Иначе вся Кубань поднимется… Всех озлобят они на Советскую власть и коммунистов.

Броневик подкатил к широкому крыльцу ревкома, на котором сейчас больше, чем прежде, сидело бойцов из отряда Голубя. У многих теперь на поясах болтались ручные гранаты.

Растолкав красноармейцев, к автомобилю проворно подбежал высокий, тонкий в талии молодой человек в нарядном френче и галифе. Протянул руку Рубину:

— Я — Никитенко, председатель военно-революционного трибунала.

Глаше сразу показалось в его смуглом лице что-то плутовское. Но когда Рубин сказал, что они только что из Романовского, в темных глазах Никитенко мелькнуло выражение искреннего огорчения.

— И вас там не прихлопнули? Чего ж вы не взяли меня с собой?

— А вы не скажете, почему казаки вдруг взбунтовались? — спросила Глаша.

— Все скажу. У меня все нити контрреволюционного заговора в руках. Я умею брать их за ребра и выведывать всю подноготную. У меня в трибунале они все рассказывают как надо. Но поначалу поедемте ко мне. С дороги-то вам надо малость подкрепиться. — Подвижное лицо Никитенко все время меняло свое выражение. Сейчас оно было лукаво и одновременно заискивающе. — Ну как? Принимаете приглашение?

— Да. Садитесь в наш броневик, — сказала Глаша.

— Нет, спасибо! — Никитенко отскочил в сторону. — Бензинового духа мое нутро не выносит. Верхом на коне вольготней. А вы — за мной.

Через минуту он уже скакал на донском высоком аргамаке, окруженный ватагой телохранителей в матросском обмундировании. Ленточки на их бескозырках развевались по ветру, кони шли галопом. При этом все моряки, обнажив шашки, исступленно гикали на всю улицу.

— А-ля Золотарев и золотаревцы, — проронила Глаша.

— Похоже, что так, — согласился Рубин. — Впрочем, в прошлом Никитенко был портным…

У себя дома Никитенко усадил всех за длинный стол и сам сел среди своих сподвижников. Четыре молодых женщины в шелковых платьях, все, как на подбор, высокогрудые, дородные, с пышно завитыми волосами, с ярко накрашенными губами, румяные, быстро накрыли стол вышитыми скатертями, выставили несколько четвертных бутылей с вином и граненые стаканы. Одна из женщин, по-видимому жена Никитенко — черноокая, широкозадая, певучим голосом приговаривала:

— Покуда закусончик соберем, вам, чтоб скучно не было, надобно по стаканчику винца пропустить. Оно у нас лучше церковного. Аппетит здорово нагоняет.

Выйдя из горницы, она крикнула подружкам:

— Сестренки, шибче поворачивайтесь! А то мужики без нас наберутся…

Никитенко сдвинул все стаканы вместе и ловко, разом, наполнил их вином.

— Имеретинское винцо прямо из Грузии к нам прикатило. — Он прищелкнул пальцами. — Мои дружки за ним ездили. Пятьдесят тысяч керенок истратили. Молодцы! Пользительного напитка заготовили. Ничего не скажешь. Но теперь от самогона воротят носы. Вкус к тонкой мальвазии приобрели. Могут по ведру в один присест каждый выдуть. Пей, товарищ Рубин, пей, молодая комиссарша! Я от чистой души и всего сердца угощаю. И на дорогу вас снабжу. Мне этого куража не жалко для своих. Велю в броневик несколько бутылей поставить. Мы тут, в Кавказской, побогаче живем, чем вы в Екатеринодаре.

Пока Никитенко говорил, на столе появились на блюдах зажаренные в русской печи гуси, начиненные яблоками, пышные пироги с капустой и мясом, два молочных поросенка, тоже с яблоками, копченый окорок, украшенный бумажными цветами, миска с солеными огурцами, миска с квашеной капустой, посыпанной ломтиками белого сладкого лука и густо политая душистым подсолнечным маслом.

— Стол, як бачите, простой, деревенский, — показал рукой Никитенко на расставленные яства. — Никаких мудреных ресторанных деликатесов. Зато обильный. Птицы тоже, можно сказать, запас имеется. Так что можете заранее пояски распустить. Мы живем не для себя, а для людей. А потому дорогим гостям завсегда рады и любим, шоб они у нас от сытости икали. Пришло время и пролетариату попользоваться властью. Это значит пожить всласть.

Жена Никитенко, усевшись рядом, подталкивала Глашу под локоть:

— Пей, душенька! Пей, красавица! Вино-то наше в сам деле мягкое, легкое… для нашего брата женского — дюже подходящее. В подпитии и в любовь играть краше и слаще. Может, для того оно и выдумано, шоб чувства увеличивать? Или ты к коньяку привыкла? Но у нас как раз запас-то его вышел. Правда, имеется «вице-коньяк»… Могу его поставить. Он не хуже, тоже шустовского изделия. Только пей. А твой чего куксится? — Она кивнула на Рубина. — Давно с ним крутишь? Он по всем статьям бердичевский казак. Ну да с ним не пропадешь. Он свое дело знает, поди, ловко трясет екатеринодарских буржуйчиков… А мой с утра до вечера во хмелю ходит. Но кажинный день в трибунале заседает. Станичных бородачей судит за контрреволюцию. Крепко к этому делу пристрастился. Его тут прозвали «кавказский Робеспьер». Не выговоришь сразу… Я кажу ему: може, хватить судить? А он мне: «Куй железо, пока горячо! Так в «Интернационале» поется…» Портной он был не дюже старательный, а вот судья стал дотошный. «Всех, — говорит, — капиталистического происхождения торговцев и казаков через трибунал пропущу… Там у меня они распишутся в сочувствии к Советской власти!..»

Делая вид, что всецело занята едой, Глаша то и дело тянулась к моченым яблокам, капусте, — а в это время очень внимательно слушала словоохотливую супругу Никитенко. Из ее слов ясным становилось очень многое. К тому же и сам Никитенко, выпив несколько стаканов вина и раскрасневшись от обильной трапезы, довольно вдохновенно откровенничал:

— Живем-то в какие денечки! — Он хлопал по-приятельски Рубина по плечу: — Ты это должен понимать. Сам-то, видать, из Одессы прискакал на вольную Кубань. Тут есть кого взять за жабры. Одесса — мама, Екатеринодар — папа! Так, что ли? Поможешь мне распужать куркулей на Романовском — не прогадаешь. Туда сбежалось много бородачей с крепкой мошной. А супротив твоих броневиков и часу не устоят. А уж потом у меня в трибунале кой-кого выпотрошим. Я заготовил списки, все они там у меня значатся. Давай-ка, друг, за полный успех совместной операции рванем по граненому! Сегодня ночью нагрянем на Романовский. Ты бей с броневика — в лоб, а я с голубевским отрядом — с тылу. Все как по маслу пойдет. Ты, я вижу, настоящий одесский биндюжник. Только пей!

— Вот за меня Вася Хоботов выпьет. — Рубин отодвигал стакан в сторону, и широкоплечий, могучий водитель бронеавтомобиля, беря в свою громадную лапу стакан, тотчас же тянулся к стакану Никитенко, властно говоря:

— Пей, корешок! А к комиссару не приставай. У него печень не в порядке… Понятно?

Никитенко послушно пил и все более раззадоривался:

— Станичные богатеи — прижимистые. Знают цену рублю. Но у стенки жалко с душой расставаться — и раскошеливаются!

Черные глаза Никитенко пьяно-хвастливо поблескивали.

— Я имею немало заслуг перед революцией. Я ж первый на Кубани поднялся против Филимонова. Он было прислал в отдел полковника Ткачева, атамана станицы Усть-Лабинской, вместе с другим полковником, шоб арестовать меня. Но казаки побоялись выдать мою голову. Я же тут же вскорости обоих полковников схватил и с пристрастием сказнил. Трупы далеко заховал, родные не скоро нашли их. Я мстительный… На меня не замахивайся… Руку откушу!.. — Никитенко сжал челюсти так, что желваки взбугрились под кожей, и скрипнул зубами. — У меня пощады не проси… — Он выпил залпом еще стакан вина и тяжело облокотился на стол. В углу горницы заиграл гармонист. Под звуки гармошки тотчас пошли в пляс матросы и женщины.

Заметив, как стал клевать носом Никитенко, Глаша шепнула Хоботову:

— Вася, тащи-ка его в броневик! Надо с этой сволочью кончать.

Хоботов тотчас же обхватил за талию Никитенко.

— Пойдем, корешок, свежим воздухом подышим… Тут что- то угарно. — Попытался приподнять его, но тот решительно замотал головой:

— Не пойду!

Хоботов силой потянул его. Никитенко схватился обеими руками за скатерть. С грохотом, звоном повалились бутылки, стаканы, блюда, тарелки. Гармоника испуганно смолкла. Пляс прекратился. Телохранители Никитенко как бы вмиг отрезвели и ринулись к Хоботову:

— Ты куда его? Ты что… мать твою!

В руках заблистали браунинги. Рубин побледнел, однако крикнул:

— Спокойно, товарищи! Шофер просто хотел по-приятельски проветриться с товарищем председателем ревтрибунала.

Никитенко, придя в себя, торжествующе бормотал:

— Вот, бачите: меня нельзя трогать. Я — неприкосновенная персона!

Хоботов, будто не замечая направленных на него пистолетов, ругался:

— Хоть ты и неприкосновенная личность, а на кой же ляд стянул всю посуду со стола? Не мог словами сказать? Шухер поднял. А еще пред-се-да-тель!..

— Хоботов, ты пьян! Иди сейчас же в машину! — строго прикрикнул Рубин. — Пропустите его!

Телохранители не двигались с места.

— Товарищ Никитенко, — обратился Рубин к хозяину дома, — прикажи своим спрятать оружие.

— Ладно! — Никитенко пьяно махнул рукой. — Пущай ваш холуй выкатывается к ядрене Фене!

— Мы тоже идем. — Глаша поднялась, взяв Рубина под руку. — Пора нам.

Гармоника снова запиликала, женщины, лихо подбоченясь, пошли павами по кругу, за ними — их кавалеры, притоптывая ногами.

* * *

ЧК разместилась в одноэтажном особняке рядом с домом Акулова.

Председателем ЧК был утвержден Атарбеков, абхазец. Это был черноволосый, поджарый, горбоносый, резкий и стремительный в движениях и жестах человек. Говорил он с сильным акцентом, с трудом находя нужные слова, но очень темпераментно.

На Глашу он произвел впечатление человека горячего и в какой-то степени загадочного. А Паша Руднякова, глядя на него влюбленно, с восторженной почтительностью говорила:

— Он — наша совесть!

Ровно через неделю в газете «Известия» сообщили, что Чрезвычайная Комиссия приговорила к расстрелу прапорщиков Гавриила Горбатова и Михаила Тавриша, солдат Миловецкого, Вагаршака, Григорьянца и Тишкова за пользование радио, за попытку выпустить из подвала дворца арестованных, за взрыв снарядов на Черноморском вокзале во время боев с корниловцами.

Прочтя это сообщение, Руднякова сказала:

— А мы ничего не знали об этих заговорщиках. Молодчага Атарбеков! Хорошо разворачивается!

В апреле из номера в номер газета «Известия» печатала объявления о записи в боевую дружину левых социалистов-революционеров, которая производилась в доме № 42 по Красной улице, под нотариальной конторой.

Со слов Леонида Ивановича Глаша хорошо знала, что политическая программа эсеров во многом расходилась с коммунистической, и недоумевала: почему в городе позволялось левым эсерам открыто создавать вооруженные отряды?

Ей очень хотелось, чтобы жизнь как можно скорей наладилась, и она радовалась каждому новому мероприятию Советской власти. Например, она была весьма довольна тем, что, по настоянию Леонида Ивановича, собрание ресторанных служащих постановило национализировать все предприятия гостинично-ресторанного характера и передать их в ведение этого союза. Она надеялась, что с помощью такого союза будет положен конец бесшабашным гулянкам и кутежам анархиствующих элементов.

Вместе с Еленой Верецкой Глаша добилась, чтобы городской исполнительный комитет, по ходатайству комиссариата народного просвещения, освободил здания учебных заведений от постоя в них некоторых воинских частей и все мужские и женские гимназии приступили к занятиям. Она думала: «Вот если бы Ивлев узнал об этом, то, вероятно, понял бы многое».

Когда же в газетах появился приказ Кубано-Черноморского ЦИКа об амнистии партизанам-корниловцам, Глаша с особым вниманием стала следить за судами ревтрибунала, где рассматривались дела юнкеров и офицеров, отставших от Деникина. И ее радовало, что ревтрибунал, как правило, освобождал юнкеров и офицеров из-под стражи под честное слово, что они не будут больше участвовать ни в каких контрреволюционных организациях. Списки освобожденных от наказания печатались в газетах, и Глаша тщательно просматривала их: вдруг в одном из списков окажется Ивлев! Впрочем, она и Леонид Иванович, если бы Ивлев возвратился в Екатеринодар, сделали бы все, чтобы с его головы не пал ни один волос. Ведь такие глубокие, честные натуры, как Ивлев, оторвавшись от контрреволюционных генералов, руководствуются не половинчатыми решениями. И на их слово можно вполне, без всяких сомнений, положиться…

Наконец появились и новые деньги. Их выпустило Екатеринодарское отделение Народного банка. Эти деньги назывались бонами.

Первую заработную плату Глаша и получила бонами.

На триста рублей Глаше через магазин кооперации «Основа» по карточке выдали пуд копченой колбасы, полпуда монпансье, тридцать коробок спичек, тридцать банок рыбных консервов, пять головок голландского сыра и десять пар мужских носков.

Все это оказалось как раз кстати. У Леонида Ивановича начались приступы стенокардии с припадками удушья. И естественно, что теперь, целыми днями лежа на диване, он не имел возможности ходить на обед в столовую, а поэтому питался по преимуществу голландским сыром и чаем с монпансье.

Во время приступов на лице у него проступал холодный пот. Когда Глаша подходила к отцу, он, стараясь усилием воли заглушить мучительную, давящую боль, судорожно сжимал кулаки и до крови кусал губы.

Глаша озабоченно вглядывалась в исхудалое, утомленное лицо и, угадывая за вымученной отцовской улыбкой жестокие страдания, смущенно спрашивала:

— Ну как тебя оставлять одного? Нет, я брошу службу! Я должна выходить тебя…

— Ничего ты не должна… И без того достаточно заботишься обо мне. У меня на столе и кисель, и сыр, и отличная колбаса, и свежие французские булки, и даже приносишь мне из столовой молоко… Мне нужен обыкновенный покой. Отлежусь и пойду вновь действовать… Не впервые мне хворать и побеждать болезнь. А оттого, что ты служишь в ревкоме, я не теряю живой связи с миром. Да, благодаря тебе я в курсе всех наших дел… Ты каждый день рассказываешь мне все новости… Прекрасно поступили, устроив в театре Черачева открытый суд над клеветниками!..

* * *

Шестнадцатого апреля под вечер части армии начали покидать Успенскую. Деникин рассчитывал, пользуясь сумерками, скрыть истинное направление, по которому двигалась армия, и выйти к железнодорожной линии на участке между станциями Ея и Белая Глина, занятыми большими силами красных, чтобы затем форсированно достичь южных станиц Донской области.

Вначале колонны двинулись на северо-восток, но едва на поля спустилась ночь, как по приказу командующего круто свернули влево и пошли без дороги, целиной. В темноте головные части потеряли ориентиры, и долгое время колонны брели вслепую. В результате только под утро они подошли к переезду.

И тут, возле него, увидели три ярко светящихся паровозных глаза, далеко озаряющих впереди себя белесую узкую полосу насыпи и серебристые нити рельсов.

Конные и пешие остановились, начали рассыпаться, прятаться. Не сразу разглядели, что шел простой порожняк товарных вагонов, и потому дали ему пройти беспрепятственно в сторону Тихорецкой. Марков послал офицеров подорвать пути. Спустя четверть часа в одной и другой сторонах с глухим грохотом взлетели огненные смерчи, выбросив в синеву предрассветного неба куски шпал, рельсов и комья земли.

Повозки по две в ряд, гремя колесами по камням настила и о железо рельсов, уже спешили через переезд.

Марков наступал медленно. Ивлев не мог отвести глаз от востока, расцвечиваемого радугой ярких красок. Постоянная близость смерти в конце концов обострила в нем жажду жизни и особенно пристальное внимание ко всем явлениям природы. Теперь, как никогда, все — и земля, и травы, и деревья в цвету, и листва, и небо в облаках, и утренние и вечерние зори — воспринималось так, как будто вот-вот будет утрачено, отнято смертью, как «вечны своды», под которыми он, Ивлев, сейчас есть, а в следующее мгновение умрет, и его, уже ничего не видящего, не чувствующего, будут зарывать без гроба в поле или в лучшем случае в ограде какой-нибудь станичной церкви.

И вероятно, потому таким прелестным казался оранжевый круг только что взошедшего солнца, таким лучистым его играющий свет, таким радостным для глаз раннее весеннее утро с дружным и певучим щебетом степных птиц.

Все-таки какое это великое счастье дожить до нового дня, до первых утренних лучей, до рождения нового, услышать, как разные птахи, и большие, и малые, словно по взмаху невидимой палочки, ожили, взлетели, застрекотали, засвистели, запорхали над светозарным степным раздольем!..

Ивлев увидел, как приободрились люди в колоннах, и вздохнул полной грудью.

В это время со стороны Белой Глины показался поезд, а потом что-то сверкнуло короткой вспышкой, и почти тотчас же шрапнель разорвалась над переездом.

Степь, залитая мирными лучами солнца, сразу же обрела встревоженный, почти смятенный вид. Быстрее понеслись повозки через переезд. Заметались всадники у железнодорожной будки. Испуганно умолкли щебетавшие в небе птахи.

От большевистского поезда потянулась цепь красноармейцев, ощетинившаяся штыками.

К Маркову подъехал конный офицер из арьергарда.

— Ваше превосходительство, противник нажимает. Голову нашего обоза встретил огнем из села Белая Глина.

Едучи рядом с Ивлевым верхом на сером коне, Дюрасов сказал:

— Здорово мы вчера пробрали Родзянко!

Ивлев промолчал, тогда Дюрасов, как бы оправдываясь, бросил:

— Я не был монархистом. Но когда после свержения Николая Второго на наши офицерские головы обрушилась вся солдатская глыба, я стал ненавидеть всех, кто был причастен к отречению царя. Даже и Корнилова. Как все эти родзянки, львовы, алексеевы, шульгины не могли понять, что в разгар войны с Германией свергать престолодержавца — это все равно что рубить сук, на котором все держались вместе с авторитетом власти. Убрать царя они могли бы тотчас же по окончании войны!..

— Вы забываете, что все они, как и мы, отчаялись победить немцев, имея в лице Николая не только царя, но и верховного главнокомандующего, — напомнил Ивлев.

Неподалеку от дороги разорвались два снаряда. Дюрасов, пришпорив коня, поскакал вперед.

Пройдя Горькую Балку, армия к вечеру пришла в станицу Плоскую, проделав за сутки семидесятиверстный переход.

Почти сутки Ивлев не слезал с коня, а вечером пришлось то и дело бегать по улицам станицы с приказами Маркова.

Прибыла новая группа донцов, и хорунжий, возглавляющий ее, настойчиво просил Деникина скорей прийти на помощь станицам Мечетинской, Егорлыкской и Кагальницкой.

«Как быстро все меняется, — думал Ивлев. — Две недели назад наша армия, уходившая от Екатеринодара, казалась никому ненужной, а сейчас ее ждут и донцы, и кубанцы. Значит, преждевременное отчаяние наихудший советчик… А Корнилов ему поддался и вычеркнул себя из жизни…»

* * *

Девятнадцатого апреля Деникин перевел армию в Лежанку, памятную по первому серьезному бою. На сей раз это село не сопротивлялось. Только на другой день утром красные начали обстрел со стороны станицы Лопанской. В просторе безоблачного неба появились желтые ядовитые дымки разрывов.

Ивлев сидел у окна и зарисовывал профиль Глаши. Не вычеркнула ли она его из памяти? Догадывается ли, что жив и тоскует по ней?

В комнату вбежал Родичев и, проходя на чистую половину дома, к Маркову, сказал:

— Снаряд попал в лазарет. Убита сестра милосердия и ранен врач.

Ивлев попробовал рисовать дальше, но острая тревога пронзила его и заставила бросить карандаш, выбежать на улицу.

Несколько новых снарядов разорвалось над крышами ближайших домов. Увидя падающие на землю ветви и сучья, Ивлев стремглав побежал к школе.

Трупы врача и сестры милосердия уже лежали во дворе. Обсыпанные известковой пылью, они мало чем разнились один от другого.

Ивлев остановился у женского трупа, но тут же за санитарной телегой увидел Инну, бинтующую голову казаку, сидящему на земле.

Вздох облегчения вырвался из груди Ивлева, и он уже спокойно, неторопливыми шагами подошел к Инне и с несказанной любовью поглядел в ее большие глаза, отражавшие густую синь неба и зелень серебристой листвы молодых тополей, от ветра шумевших над головой.

— Слава богу! — сказал он, увидев эти глаза.

Вскоре в школьном дворе появился и Олсуфьев. Он тоже, обрадовавшись тому, что Инна невредима, перевел дыхание и сообщил:

— Оказывается, Лежанка — большевистское село. В нем спрятались три красноармейца, и это они по телефонному проводу, скрытому под землей, отлично корректировали стрельбу своей артиллерии. Вот почему снаряды так близко ложились вокруг наших штабов…

* * *

Вечером девятнадцатого апреля Деникин отправил в Егорлыкскую, осаждаемую большевиками, первый конный полк генерала Богаевского и вторую бригаду, чтобы ударить по красным отрядам сразу с двух сторон, то есть со стороны Мечетинской и Гуляй-Борисовки.

В Лежанке остался Марков с кубанским стрелковым полком и конницей Эрдели.

Под вечер на блеклом небосводе, чуть тронутом золотыми отблесками заходящего солнца, вновь начали рваться и сверкающими снопами рассыпаться снаряды красных. А с наступлением темноты звездное небо то и дело полыхало зловещими красноватыми отсветами.

На рассвете, когда едва позеленело на востоке, красноармейцы густыми цепями надвинулись на Лежанку. Пришлось на фланги бросить конницу Эрдели. Красноармейцы залегли за увалами и не подпустили к себе конницу.

С наступлением дня положение не улучшилось.

Несколько раз Марков посылал Ивлева с записками, наспех написанными на клочках бумаги, в штаб к Романовскому, требуя подкреплений.

Шли дни страстной недели. В пятницу и субботу в станичной церкви, несмотря на пальбу, шло торжественное богослужение.

Из храма выносили плащаницу. Ивлев вспомнил, с каким необыкновенным великолепием производился вынос ее в пору его гимназических лет. Сколько тогда на площади у белого собора собиралось народу, городской знати! Каким значительно-мрачным казалось богослужение! А дома уже пахло ванилью, теплом только что испеченных больших сдобных куличей. Мать вместе с прислугой и бабушкой готовила новые и новые пасхальные блюда, в большой миске красились яйца, кухарка усердно взбалтывала густую сметану с желтками, в духовке зажаривались гуси, залепленные в тесто…

Сергей Сергеевич обычно привозил в фаэтоне рогожный мешок, полный бутылок сухих и десертных вин, корзину, доверху заложенную кульками с грецкими орехами, коробками шоколадных конфет и шоколадными тортами, обвязанными золотистыми шнурками, ящики с мандаринами, итальянскими апельсинами.

Во всех комнатах уже блистали чисто вымытые полы, от легкого весеннего ветерка на окнах вздымались кружевные накрахмаленные занавески… Во дворе вытряхивались ковры. Зимнюю одежду пересыпали нафталином…

Нет, ни к одному празднику в году так не готовились, как к пасхе!

А в первый день праздника, после заутрени, под неумолчный звон всех городских церквей радостно было на улицах! За домом, в саду, необыкновенно дружно звенели разные пичуги. Улыбалось, играло солнце!

А днем по дворам ходили бродячие оркестры, играя старинные вальсы. И ликующий праздничный трезвон колоколов чудесно сплетался с протяжными и немного грустными звуками медных труб, корнетов и флейт.

Сколько во всем было яркой полноты жизни! Каким сияющим казался мир! Именно так вспоминалось теперь Ивлеву.

Недалеко от убогой сельской церкви в воздухе с треском разорвалась шрапнель, осколки и картечь посыпались на крышу храма. Небольшая толпа женщин и старух, шедшая за плащаницей, с визгом разбежалась.

Ивлев поспешно зашагал к штабу командующего. Встретив на крыльце Долинского, сказал ему:

— Какой патриархальной, мирной жизнью жили наши родители! Как далеко все это было от нашего сегодня!

— Вот из-за родительской патриархальности мы теперь и страдаем. — Долинский рассерженно бросил цигарку на землю. — В Европе ничего подобного уже не будет, потому что там интеллигенция живет иным ритмом. Их инженеры, архитекторы, врачи, педагоги давно уже перестали выращивать из своих детей революционеров разных мастей. А наши вплоть до четырнадцатого года жили гоголевскими маниловыми. И когда после отречения Николая Второго власть, как созревший плод, свалилась им в руки, они не могли распорядиться ею. Вот мы и получили в качестве возмездия за маниловскую мечтательность, за «гуманизм» прошлого века, за уродливое пристрастие к «малым делам», за слюнтяйский либерализм — гражданскую войну во всей «красе». Нет, презираю я русских интеллигентов!.. Они способны были воспитать и прославить только истерических крикунов типа Керенского!

Снаряд разорвался шагах в тридцати от дома. Из какого-то окна посыпались стекла. В коридорчик вышел Романовский и приоткрыл дверь к Деникину.

— Антон Иванович, не перейти ли вам на время обстрела в мой штаб? Он хоть в каменном доме…

Деникин, читая записку Маркова, в ответ только отрицательно покачал головой.

— Сейчас пришло от Глазенапа сообщение, — сказал он, — Егорлыкская свободна, наши соединились с донскими казаками.

— Следовательно, нам сегодня нужно будет перебазироваться со своим штабом в Егорлыкскую, — решил Романовский. Потом обратился к Ивлеву: — Маркову передайте: надо задержаться на сутки в Лежанке, а завтра пусть кружным путем идет в Егорлыкскую… Да, кстати, — прибавил он, — пусть генерал завернет на полустанок «Целина» и выбросит оттуда отряд анархистов. А чтобы анархисты не вернулись, следует поосновательней испортить путь железной дороги в нескольких местах.

— Разрешите, ваше превосходительство, идти?

— Да, идите… Но впрочем, поручик, мне пришла мысль, — вдруг остановил Ивлева Деникин, — я в вашем альбоме видел наброски лица Лавра Георгиевича. Не смогли бы вы написать хотя бы карандашом или углем небольшой портрет Корнилова?

— Могу, ваше превосходительство!

— Тогда сегодня же берем вас с собой в Егорлыкскую, — решил командующий.

* * *

Поздно вечером, покинув Лежанку, Ивлев ехал на своей Гнедой рядом с Романовским и Деникиным.

Предпасхальная ночь тихо помигивала множеством крупных и мелких звезд. Где-то далеко-далеко в темной степи, почти на горизонте, на фоне бархатно-черного неба появилось багровое полотнище пожара. Разрастаясь и ширясь, оно то стремительно вздымалось ввысь, то, кланяясь земле, медленно ниспадало.

Следя за причудливой и зловещей игрой далекого зарева, Ивлев слушал разговор Романовского с Деникиным.

— Боевое счастье вновь стало улыбаться, — говорил Романовский. — Богаевский разметал отряды большевиков под Гуляй- Борисовкой. Глазенап занял станицы Мечетинскую и Кагальницкую. Каждая из этих станиц, как сообщил Богаевский, дала но боевому полку отличных донских рубак.

Ивлев, чтобы лучше слышать генералов, чуть подогнал Гнедую.

— Вот, два месяца назад, начиная поход, — продолжал Романовский, — проходили мы этой дорогой… Когда мы оказались сильнее — тогда или теперь? Я думаю — теперь. Жизнь толкла нас в своей чертовой ступе и не истолкла. Закалились терпение и воля. И вот эта наша сопротивляемость, которая не поддается теперь никаким ударам…

— Что ж, Иван Павлович, — отозвался Деникин, глядя вдаль, — как говорит внутренний голос, мы теперь одолеем!

Гнедая неожиданно споткнулась, Ивлев едва не вывалился из седла. Однако он явственно уловил слова Романовского:

— Мне кажется, теперь выйдем на широкую дорогу. Но зависеть это будет от двух процессов, к сожалению, не подвластных нам: продолжающегося распада старого и сложения новых народных сил…

Ивлев натянул поводья, уселся в седле поудобней.

— Да, теперь, — раздумчиво заключил Романовский, — народные силы будут бороться, а мы, в зависимости от течения борьбы, одолеем их или пропадем.

Прежде подобного рода рассуждений Ивлев не слышал от генералов. «Они, оказывается, верно смотрят в корень дела. Народ многое решит. Только какими путями, какими средствами Деникин и Романовский будут привлекать на свою сторону, под свое начало народные массы? Найдутся ли у них достаточно яркие и симпатичные народу лозунги? Что будут они обещать России? В этом, конечно, уже назрела жизненная необходимость!..»

Неизвестный степной хутор тихо догорал, бросая кровавые отблески в темную степь и в звездное небо.

* * *

В полночь подъехали к станице. На въезде в Егорлыкскую в сумраке ночи обрисовались черные фигуры казачьей заставы.

— Стой! Кто едет?

Офицеры-донцы, двигавшиеся впереди, объяснили:

— Главнокомандующий со штабом.

Казаки почтительно поднесли руки к папахам и выпрямились на конях.

В станице было темнее, чем в поле, хотя почти во всех домах светились окна. Дворы были полны лошадьми, людьми. По улицам сновало немало народу.

В сопровождении большой свиты штабных офицеров Деникин и Романовский направились на центральную площадь, где всеми окнами светился храм.

Шла пасхальная служба…

У ворот церковной ограды генералы спешились. За ними в церковь через двор, полный всякого люда, проследовали адъютанты.

Сняв фуражку и войдя в храм, Деникин сказал:

— Для донцов радость светлого праздника сегодня соединилась с радостью избавления от большевиков.

Толпа молящихся широко расступилась.

Как только Деникин и Романовский стали перед царскими вратами, тотчас же вышел во всем светлом священник и громогласно молодым баритоном провозгласил:

— Христос воскресе!

Тысячная толпа разом и необыкновенно воодушевленно ответила:

— Воистину воскресе!

У Ивлева радостно дрогнуло сердце.

— Христос воскресе! — повторил священник.

Ивлев вместе со всеми радостно повторил:

— Воистину воскресе!

И ему показалось, будто на самом деле в мире произошло чудо и все русские люди во всех храмах в одно мгновение прониклись чувством братства и единения. Гонимая Добровольческая армия вновь принята в великую и родную семью соотечественников. Земля русская озарилась светом взаимной любви, и радостно благовестит всеми колоколами об этом чудесном воскресении Егорлыкская церковь. Благовест идет по земле, и ночь сменяется праздничным рассветом, тьма уступает место великому воскресному утру.

Когда же начался крестный ход и Деникин со всеми молящимися пошел вокруг церкви, все лица простых казаков и казачек, озаренные дрожащим светом колеблющегося пламени свечей, казались Алексею необыкновенно родными и необыкновенно одухотворенными единым порывом и единой верой.

— Воистину воскресе!.. Воистину воскресе! — раздавалось всюду, и в Ивлеве росла надежда и крепла вера, что отныне белое движение неотделимо от народа…

И эту веру в последующие дни подкрепляли очередные сообщения о новых и новых казачьих восстаниях против большевиков и на Дону, и на Кубани, и об отпадении от красных многих станиц. Наконец, разведка, посланная к Ростову, заметила, что на всем северо-донецком фронте красноармейские отряды проявляли странную нервозность. Их эшелоны под давлением какой- то силы поспешно отодвигались на юг.

Не сразу выяснилось, что этой силой были немцы и трехтысячный отряд полковника Дроздовского, шедший впереди немецких дивизий, занявших уже Таганрог.

Когда же пришло известие, что всего несколько дней тому назад немцы захватили Ростов, Ивлев с горячим негодованием воскликнул:

— Проворонили Ростов! И только потому, что занимались мелкими кустарными операциями…

— Да, ничто так не угнетает, как полководческая виртуозность, которая, отказываясь от высшего, тратит силы и энергию на достижение ничтожного, — поддержал Алексея Родичев, любивший выражаться витиевато-красиво.

— А я совсем не понимаю, почему Дроздовский, с ходу взяв Ростов, вдруг ушел из него? — недоуменно разводил руками Долинский, разглядывая полевую карту на столе.

— Неужто полагаешь, что немцы не выкурили бы Дроздовского из Ростова? — возразил Родичев. — Им плевать на белых и красных. Они — сила и воцаряются на русской земле с тевтонской основательностью. Если бы и мы оказались в Ростове, то и нас немцы турнули бы оттуда! Или заставили бы служить им. А мы-то все-таки должны сохранять и сейчас верность нашим союзникам. Иначе в конце концов останемся без средств для борьбы с большевиками и теми же немцами…

В комнату вошла жена хозяина дома, высокогрудая донская казачка, и, ставя на стол горячий, пышный пирог с капустой, только что вынутый из печи, нараспев протянула:

— Кушайте, господа офицеры, пирог. Счас и наливочки вишневой принесу домашнего изготовления. Кушайте вволю, не стесняйтесь.

— Спасибо, Антонина Сидоровна! — сказал Долинский, свернув карту.

— Спасибо вам! — Женщина поклонилась в пояс. — Кабы не вы, большевики сничтожили бы моего Ванюшку. Это же он поднял казаков станицы: более трех недель возглавлял войну с отрядами красноармейцев. Ванюшка-то мой — атаман станицы…

Вечером того же дня Деникин решил отправить всех раненых обозом в Новочеркасск. Узнав об этом, Ивлев побежал к Инне.

— Собирайся в Новочеркасск! Там стабилизировалась власть Донского казачьего круга, и ты со своими ранеными будешь в безопасности.

Черные ее брови недовольно сдвинулись. Устремив на Ивлева лучисто-ясные, полные укора глаза, Инна твердо отрезала:

— Как можешь ты меня отправлять в Новочеркасск! Разве я здесь не нужна?

Ивлев помрачнел.

— Война не кончилась, — продолжала Инна, — новые раненые будут, и нигде они так не нуждаются в уходе, как на тряских телегах походного лазарета. Ох, Алексей, какие крестные муки принимают покалеченные бойцы! — Плечи Инны передернулись. — Еще месяц назад планета Земля представлялась мне планетой немалых радостей. А теперь вижу совсем другое: человек хрупок, стоит повредить или застудить, скажем, седалищный нерв, и он уже не в силах ступить на ногу… А мы с поля боя приносим людей с размозженными черепами и лицами, разорванными животами, перебитыми ногами, обожженных и иссеченных горячими осколками, а потом наши хирурги вынуждены еще кромсать их без всякой милости. — Инна говорила горячо, с тоской, какой Ивлев даже и не подозревал в сестре.

Она увидела доподлинное лицо войны и, как натура впечатлительная, не могла не говорить об этом без боли и протеста. Она спрашивала: чем и когда окупятся потоки пролитой крови? Станет ли земля сколько-нибудь счастливей, если будут убиты еще тысячи молодых жизней? Кто поручится, что Россия, умывшись кровью, образумится и посветлеет?

* * *

Овладев рядом задонских станиц, Деникин решил предпринять операции против трех станций Владикавказской железной дороги — Крыловской, Сосыки, Новолеушковской.

Двадцать пятого апреля войска пошли через Кавалерийские хутора и, овладев станицами Екатерининской и Незамаевской, произвели в них мобилизацию казаков. Двадцать шестого апреля днем захватили станицу Веселую и в ночь двинулись на Сосыку.

Кубанский стрелковый полк бригады генерала Маркова шел в авангарде.

Перед рассветом, в три часа ночи, когда люди с трудом преодолевали мучительную, все сковывающую дремоту, раздались первые орудийные удары. Офицеры цепями зашагали по направлению к станции Сосыке, невидимой в ночном сумраке.

Три красных бронепоезда, стоявшие на станции, открыли убийственный огонь по цепям наступающих, хорошо освещая их яркими вспышками рвавшихся в воздухе снарядов. Застучали и пулеметы. И вот, несмотря на мелькавшую впереди белую папаху Маркова, атака захлебнулась. Наступавшие залегли. А потом, прижатые огнем бронепоездов, до полудня не могли подняться. Лишь в два часа дня, потеряв более двухсот человек екатеринодарской молодежи, Марков повел кубанских стрелков за собой и отчаянными усилиями овладел наконец станцией и большой богатой станицей Павловской. А кавалерия Эрдели — Крыловской и Новолеушковской. Из трех красных бронепоездов удалось подбить только один — у станции Сосыка-Ейская.

— Овчинка выделки не стоит, — сокрушался Марков. — Ведь ради одного этого броневого утюга я потерял столько прекрасной молодежи!..

Из товарных вагонов на станции казаки перегружали на подводы мешки с сахаром, солдатским бельем, ящики с консервами. В тупике на запасном пути обнаружили вагон со снарядами французских заводов и два — с винтовочными патронами. Когда об этом доложили Маркову, он горько усмехнулся:

— Французы давали снаряды и патроны бить немцев, а мы этими снарядами будем колотить русских… И большевики везли их к Батайску, чтобы отбиваться от германских войск. Получается, что я становлюсь невольным союзником немцев.

В павловском станичном правлении офицеры обнаружили целую гору пасхальных куличей, собранных станичниками для красноармейцев.

Усевшись во дворе правления под акацией, Родичев составлял список марковцев, погибших в бою под Сосыкой.

«…Поручик Максим Козыро, полтавец по рождению.

Прапорщик Зеленский, студент, петербуржец.

Ротмистр Виноградов, армавирец…»

Когда этот список просмотрел Марков, он не удержался:

— Теряю лучших своих бойцов!

Кубанский стрелковый полк переночевал в Павловской и, нагрузив подводы снарядами, двинулся в Задонье.

— Операцией на Сосыку я сыграл на руку немцам, — твердил Марков, — большевики готовили кулак для удара по германским войскам, захватившим Ростов, а я сорвал им эту задачу. Если бы год назад мне сказали, что я стану пособником кайзера, я тому, кто это сказал бы, плюнул в лицо… Не ведаю, куда мы еще скатимся из-за своей внутренней междоусобицы.

* * *

Вернувшись в Егорлыкскую, Марков с Ивлевым попали на совещание, проходившее под председательством Алексеева.

На совещании решено было послать три делегации — одну к генералу Краснову, атаману войска Донского, для заключения договора о взаимной поддержке, другую — на Украину, в Киев, для предварительных переговоров с гетманом Скоропадским, третью — к германскому командованию, в Ростов-на- Дону, для выяснения намерений немецких войск в отношении кубанского края. Напутствуя последнюю делегацию, Алексеев сказал:

— Нужно смело требовать, чтобы германское командование признало суверенитет Кубани и не переходило границ Кубанской власти.

В конце совещания выступил Деникин. Подводя итоги кубанскому походу, он объявил:

— Армия выступила из Ростова девятого февраля и закончила поход через восемьдесят дней. Пройден путь расстоянием в тысячу пятьдесят верст. Это был глубоко страдный путь. Немало смертельных схваток выдержали на этом пути. В кубанских степях оставлены могилы четырехсот офицеров и вождя. Вывезено полторы тысячи раненых. Следовательно, из трех тысяч, выступивших из Ростова, в строю осталась лишь одна тысяча. И эта тысяча участников первого кубанского похода оказалась костяком, который обрастает новыми мускулами…

Глава одиннадцатая

Леонид Иванович сидел в ревкоме и писал очередную сводку:

«Семнадцатого (30) апреля мятежные казаки, организованные в отряды полковником Подгорным, обложили с трех сторон Ейск. Ожесточенные уличные бои происходили в Ейске более суток.

Только подавили кулацко-офицерский мятеж в Ейском отделе, как на Таманском полуострове германское командование высадило 58-й берлинский полк. На Тамани не оказалось достаточно сил для уничтожения немецкого десанта. Белый офицер Цибульский, воспользовавшись этим, организовав пять казачьих сотен, захватил станицы Таманскую, Кордон, Запорожскую, Фонтановскую, Старотитаровскую, Голубицкую.

Против немецкого десанта и отрядов Цибульского Автономов направил на Таманский полуостров несколько полков: Екатеринодарский под командованием Демуса, 1-й Северокубанский во главе с Рогачевым, Днепропетровский, возглавляемый Матвеевым, и 1-й Ейский с командиром Хижняковым.

Три дня с переменным успехом шли бои за Таманскую, но разгромить немцев и отряды Цибульского не удалось, так как германское командование успело перебросить на Таманский полуостров крупные резервы из Керчи с орудиями и пулеметами.

В то же время чрезвычайно оживились и активизировались повстанческие казачьи силы в некоторых станицах, в лесных и горных районах Кубани. А грузинские меньшевики захватили Сочи и Туапсе.

Если и дальше так будут идти дела, — писал Леонид Иванович, — то Кубано-Черноморская республика окажется в чрезвычайно затруднительном положении. На Дону и Украине немцы. Связь с Москвой с каждым днем усложняется. Телеграфная связь с Царицыном то и дело обрывается. Деникин формирует из донских казаков новые части.

Автономов как главком слаб, он не умеет должным образом распорядиться наличными силами. Многие воинские отряды и гарнизоны ему и штабу обороны не подчиняются, своевольничают. Партизанщина и неорганизованность губят и подрывают обороноспособность Кубано-Черноморской республики».

Зеленоватый небосвод за окнами посинел. Сгустившиеся сумерки вскоре сменились вечерней тьмой. На людной и шумно-крикливой Красной улице на высоких фонарных столбах замерцали электрические лампочки, кое-где еще уцелевшие от метких выстрелов озорующих парней с Покровки и Дубинки, с марта месяца вооружившихся всевозможными револьверами, вплоть до маузеров, брошенными убежавшим за Кубань Покровским.

Изредка позванивая, стуча колесами по рельсам, пробегали трамваи, ярко освещенные внутри большими лампами, обутыми в сахарно белые стаканы абажуров из толстого узорчатого стекла.

Закончив сводку, Леонид Иванович заломил руки за шею, потянулся всем телом.

* * *

Из Новочеркасска приехал полковник Беспалов с письмом от полковника Дроздовского.

«Отряд прибыл в Ваше распоряжение, — докладывал в этом письме Дроздовский Деникину. — Отряд утомлен непрерывным походом… Но в случае необходимости готов к бою. Ожидаю приказаний».

Беспалов сидел на открытой веранде дома, в котором находился штаб Деникина, и рассказывал офицерам, как отряд Дроздовского сформировался на Румынском фронте в местечке Сокол, как энергичный организатор его полковник Дроздовский, чтобы накопить военное имущество и боеприпасы, обезоруживал солдатские части, уходившие с Южного фронта.

— А когда командование румынской армии вздумало не дать снарядов, — припомнил Беспалов, — Дроздовский навел орудия на Ясский дворец и тем самым заставил румын открыть склады.

Рассказчик толстыми, заскорузлыми пальцами, коричневыми от махорки, по-солдатски привычно свернул козью ножку и закурил от зажигалки, сделанной в форме орудийного снаряда.

— Седьмого марта, — продолжал он, — мы выступили в поход из Дубосксар, двадцать первого апреля появились под Ростовом. Шли на подводах форсированным маршем, по пятьдесят — шестьдесят верст в сутки. Обойдя с севера Таганрог, занятый немцами, мы утром двадцать первого апреля с ходу взяли Ростов.

— Почему же вы не удержали его? — спросил Ивлев. — Странно, повторилось то же, что было и с нами…

— Видите ли, — Беспалов замялся, — нам слишком легко достался этот большой город. При занятии его мы, по сути дела, потеряли лишь одного начальника штаба Войналовича. Его убили у вокзала. И легкость овладения Ростовом вызвала крайнее небреженье к противнику. Офицеры разбрелись по городу. Везде праздновался первый день пасхи, и наши забражничали, даже не выставив достаточного дозора. На другой день эшелоны красных вплотную подошли к Ростову, открыли огонь. Отряд наш был застигнут врасплох. Можно удивляться, как мы еще унесли ноги. Начавшийся уличный бой, лишенный какого-либо управления, обошелся нам дорого. Мы потеряли более ста боевых офицеров, значительную часть богатого обоза. Бросили немало пулеметов, орудий, снарядов. Уходили из Ростова в страшном беспорядке. Только в селе Чалтырь Дроздовскому с трудом удалось собрать отряд в одно целое. — Беспалов глубоко затянулся махорочным дымом и чертыхнулся: — Вот она, цена беспечности, какова. Или, вернее, зазнайства!

— А каким образом попали в Новочеркасск? — поинтересовался Ивлев.

— А на второй день пасхи в Чалтырь пришло известие о занятии донцами Новочеркасска. И мы немедленно двинулись туда. О вашей армии тогда у нас не имелось никаких сведений. Единственно, что было известно, это о полной неудаче похода на Екатеринодар и гибели Корнилова под Екатеринодаром. — Беспалов снова поднес козью ножку к губам. — Двадцать пятого апреля наш отряд занял село Крым. Там, услышав сильную канонаду, мы поняли, что под Новочеркасском разыгрался сильный бой. Действительно, красные крепко наседали на донцов. Мы двинулись им в тыл. И подошли в самый критический момент для донцов, уже готовых покинуть свои позиции. По приказу Дроздовского артиллерия открыла ураганный огонь по правому флангу противника. Наш броневой автомобиль внезапно врезался в самую гущу красной пехоты и начал расстреливать ее из пулеметов. Донцы, видя свалившуюся с неба помощь, воспряли духом и тоже перешли в наступление. В рядах красноармейцев началось смятение. Донская конница верст пятнадцать беспощадно преследовала бегущих большевиков. Мы торжественно вошли в Новочеркасск!

— Гражданская война преподносит уйму сюрпризов… — процедил сквозь зубы Родичев.

— Кстати, пожалуй, следует сообщить вашему командующему, — решил Беспалов, погасив о подошву сапога козью ножку, — что атаман Краснов уговаривает Дроздовского не идти на соединение с вами…

Ивлев понял, что полковник явно рассчитывает на то, чтобы набить цену своему отряду в глазах Деникина…

* * *

На углу Красной и Штабной Глаша неожиданно встретила Сергея Сергеевича Ивлева. Несмотря на жаркий день, Сергей Сергеевич был в черном костюме, в темной фуражке с зеленой тульей. Ворот пиджака у него был поднят и застегнут английской булавкой. С тех пор как Глаша видела его в последний раз, он заметно похудел, но сохранил пышные усы, прежнюю осанку.

— Глашенька! — искренне обрадовался он, когда Глаша поздоровалась с ним. — Я уже не чаял увидеть вас.

Глаша прямо поглядела в лицо Сергея Сергеевича, тоже не скрывая своей радости от встречи.

— Можно, я немного провожу вас по Штабной? — предложила она.

— Пожалуйста, Глашенька. Будет очень приятно.

Все же что-то беспомощное поселилось в Сергее Сергеевиче. Без привычного накрахмаленного воротника и без галстука он походил — или старался походить? — на обедневшего чиновника. Когда Глаша спросила, кто надоумил Инну очертя голову бежать к корниловцам, Сергей Сергеевич виновато развел руками и ответил вопросом:

— Вам с отцом не кажется, что в нашем городе теперь золотаревщина верховодит всем?

— Вы явно преувеличиваете, Сергей Сергеевич, — сказала Глаша. — Ведь было объявлено, что Золотарев расстрелян. Те же, кто его поддерживал, присмирели, видя, что Советская власть тверда. Жаль, что молодые люди из семей некоторых интеллигентов не помогают большевикам устанавливать революционный порядок, дают обмануть себя корниловцам…

— Видите ли, большевистски настроенная масса даже в одних воинских званиях наших молодых людей находит уже достаточно доказательств виновности перед революцией… Влияние анархистской толпы возрастает, — угрюмо продолжал Сергей Сергеевич. — И это пугает интеллигенцию. Толпа нелогична и, как правило, мыслит лишь одними образами. А образное мышление — ох, как нередко! — оказывается чрезвычайно несообразным. И хотя толпу составляют индивиды различного характера и темперамента, она нередко руководствуется коллективной галлюцинацией. В доказательство последнего я приведу вам пример из морской жизни. О нем рассказал лейтенант Жюльен Феликс. Часовой на фрегате увидел тонущий корвет, с которым фрегат был разъединен сильным ночным штормом. «Вон плот, и оттуда люди подают сигналы бедствия!» — закричал часовой. Воздух в это тихое, светлое утро после бурной ночи был прозрачен и чист. Весь экипаж фрегата во главе с адмиралом Дефоссе увидел плот с людьми. Люди, призывая спасти их, протягивали руки. Дефоссе приказал спустить и направить шлюпки на помощь потерпевшим бедствие. Шлюпки поплыли, но там, где видели плот, нашли лишь несколько ветвей с листьями, занесенных ветром и волнами с далекого берега. Значит, люди с утонувшего корвета оказались плодом коллективной галлюцинации…

— Пример конечно же любопытный, — улыбнулась Глаша, — но большевиков-то он никак не может характеризовать, не правда ли? Большевики, как материалисты, менее всего увлекаются какими бы то ни было химерами. Ведь так? Можно ли это отрицать, Сергей Сергеевич?

— А мне они как раз более всего напоминают экипаж фрегата адмирала Дефоссе. Разве будущее коммунистическое общество не предмет коллективной галлюцинации?! Или разве не химерой является идея построения социализма в России, которая всего лишь полтора года назад избавилась от царизма?

— Да русский крестьянин уже получил землю и Советы! — воскликнула Глаша. — Разве этого мало? Можно ли об этом забывать?

— Или разве мечта о мировой революции не является химерой русских большевиков? — упрямо твердил свое Сергей Сергеевич. — О ней кричат так, будто она в самом деле возможна. Все ораторы-большевики начинают и заканчивают свои речи лозунгами: «Смерть мировому капитализму! Да здравствует пожар мировой революции!» Вообще, строя планы своих действий, набрасывая и вычерчивая в сознании масс карты будущего, большевики безотчетно принимают, простите меня, картографические обозначения за живую картину будущего… А сущность всякой карты ведь лишь условно соответствует реально существующим вещам, не неся в себе ни малейшего сходства с ней.

— Я многое увидела и поняла за это время. Знаю теперь, что энергия революционной воли любую мечту превратит в реальную действительность. Большевики — профессионалы революции и смотрят на революцию как на дело, и массам они дают сразу и землю, и гражданские права, и власть…

— Но горстка профессионалов революции потерялась в океане, прошу извинить, разбушевавшегося анархизма и невежества. И большевики, фанатически исповедующие материализм, на деле оказываются самыми наивными идеалистами!.. Они убеждены, что их декреты имеют сверхъестественную силу… А я вижу, что им управлять массами не дано… Массы управляются своими инстинктами…

— Сергей Сергеевич! Ну вот пройдет год, не больше, и вы увидите, что большевики никакие не идеалисты и декреты их обуздают мелкобуржуазную стихию и положат конец всякой… архаровщине!..

Они остановились у железной ограды ивлевского двора, и Сергей Сергеевич стал упрашивать Глашу зайти к ним:

— По вас, Глаша, очень соскучилась Елена Николаевна. Зайдите хотя бы на минутку!

— Да ведь я тоже очень хочу ее видеть!..

Елена Николаевна, прежде всегда элегантно и просто одевавшаяся, теперь была в помятом бордовом платье. При виде Глаши она сразу же расплакалась.

— Как только кончились бои, пошла в район кожевенных заводов, исходила там все вдоль и поперек. Чуть с ума не сошла. В каждом убитом мне мерещился Алексей… — Елена Николаевна всхлипнула и опустила голову. — А теперь всего больше тоскую об Инне. Мучает предчувствие беды…

— Ну а зачем отпустили ее? — не удержалась от упрека Глаша.

— Она, не спрашиваясь у нас, ушла… Только на другой день, — сказал Сергей Сергеевич, — мы нашли на ее туалетном столике записку: «Я ушла к Алексею!»

— Каждый раз, как подумаю о ней, сердце сжимает такая смертельная тоска… — жаловалась Елена Николаевна. — Каждую ночь вижу Инну во сне… Она из окна нашего дома, охваченного пламенем, протягивает ко мне руки… А я, точно прикованная, стою у калитки и не могу сдвинуться с места…

— Можно мне на минуту зайти в мастерскую Алексея Сергеевича? — попросила Глаша, видя, что утешить Елену Николаевну не стоит и пытаться.

Сергей Сергеевич провел ее в мастерскую и сказал:

— Я вам сейчас принесу альбом Алексея со страницей, адресованной вам, Глаша.

Когда он вышел, Глаша быстро подошла к мольберту и приподняла простыню.

С холста, натянутого на подрамник, глядели ее глаза, синие, мартовские, излучающие счастье. «Удивительно верно он схватил выражение глаз…» — изумилась Глаша.

Она опустила простыню. Сергей Сергеевич принес потрепанный альбом:

— Вот садитесь и полистайте его.

Глаша взяла альбом и, не садясь в кресло, стоя, принялась разглядывать каждый лист.

Карандашные наброски Ивлева запечатлели исхудавших, с побитыми холками кавалерийских коней, офицеров с хмурыми лицами, заросшими колючей щетиной, трупы, валяющиеся под забором, мальчишеские физиономии юнкеров.

— Рисунки, надо сказать, невеселые, — заметил Сергей Сергеевич. — Судя по ним, закубанский поход был не из легких.

— Да, это верно, — согласилась Глаша. — Но, пожалуйста, храните эти рисунки! Они ведь показывают кусочки гражданской войны…

На последней странице Глаша нашла свой профиль, сделанный карандашом, и несколько строк, обращенных к ней.

«Может статься, — писал Алексей, — эти строки будут словами покойника, адресованными твоей жизни и отзывчивой душе.

Но и тогда, Глаша, помни, что я не был врагом тому, что дорого тебе… Я ушел от тебя за Кубань ради тебя. Я не хотел и не хочу быть врагом народа. Но народ гонит меня и подобных мне во мрак неизвестности. Однако я несу в уголке сердца светлую надежду, что все мы пройдем сквозь этот мрак, и тогда в России вновь образуется для нашей любви место под солнцем. Я вновь стану за привычный мольберт, и ты сядешь у распахнутого окна… Есть в разлуке благо — это воспоминания. И я буду пользоваться этим благом, ибо и в самые роковые минуты жизни не перестану вспоминать о тебе, благородная, славная Глаша. Алексей Ивлев».

Глаша вынула из альбома этот дорогой для нее лист и бережно спрятала его на груди.

Простившись с Сергеем Сергеевичем и Еленой Николаевной, она ушла.

Стоял жаркий день. Знакомые дома, заборы и даже полустертые кирпичи тротуара Штабной улицы напоминали обо всем, что было связано с домом Ивлевых, с Инной и Алексеем. Вот здесь не раз шагал Алексей, и, быть может, сейчас ее ноги ступают именно по тем самым кирпичам, что таят невидимые следы его ног. Все ему тут было знакомо, вплоть до ржавых шляпок гвоздей, торчащих из досок заборов. К чему только не приглядывался зоркий, все примечающий глаз художника?..

Глаша подошла к белому особняку дома Сокольских, находившемуся рядом с домом Никифораки. Из окон особняка торчали стволы пулеметов, а на подоконниках сидели и лущили семечки парни сорокинского отряда.

— Эй, молодка, чего семенишь мимо? — окликнул Глашу чубатый парень и наполовину высунулся из окна. — У нас до тебя, красотка, интерес имеется. Подойди, лясы поточим…

Глаша поправила алый бант на своей блузке и перешла через дорогу на противоположную сторону улицы.

«Ивлевы, Ивлевы… Русские интеллигенты… — размышляла она. — Они хотят видеть плоды прежде цвета и находят листья безвкусными… Им трудно понять, что все-таки лучше преодолевать колючие шипы на дороге к новому, чем бежать за тенями прошлого».

Глава двенадцатая

Приказ из Москвы о потоплении Черноморского флота, полученный ЦИКом Кубано-Черноморской советской республики, глубоко взволновал Леонида Ивановича. Не зная, чем он продиктован, и не понимая, почему флот должен самоуничтожиться как раз в то время, когда на Батайском фронте идут тяжелые бои с немцами, Леонид Иванович недоуменно разводил руками:

— Выполнить приказ — это значит не только подорвать оборонные силы республики, но и убить всякую веру в возможность дальнейшей борьбы с германскими захватчиками.

Эту мысль он высказал и командующему Кубано-Черноморской армией Автономову.

— Да, товарищ Первоцвет, — согласился с ним тот, — у нас каждая боевая единица на вес золота, и вдруг мы собственными руками должны пустить ко дну целую эскадру. Это, право, не лезет в голову. Срочно отправляйтесь в Москву, к товарищу Ленину, и от имени нашего ЦИКа и ревкома опротестуйте убийственную директиву.

— Но при нынешнем состоянии железнодорожного транспорта до Москвы не добраться и за десять дней. Сами знаете, какой хаос царит на всех путях, станциях… Да и деникинцы всюду рыщут.

— А я выделю бронепоезд, — решил Автономов. — На нем уж как-нибудь пробьетесь. Кстати, и мой политкомиссар Гуменный покатит с вами. Мы надумали просить у Совета Народных Комиссаров денег на содержание армии и военных специалистов, нужных нам в качестве инструкторов…

* * *

Ростов был занят немцами, и потому бронепоезду пришлось идти кружным путем — через Царицын.

По настоянию Гуменного в состав бронепоезда был включен классный вагон.

За окнами медленно догорал малиновый закат. Влажный ветер мягко дул в полуоткрытое окно, занося в купе запах и уголь паровозного дыма, который, вырываясь гигантскими клубами, плыл по воздуху, закрывая телеграфные столбы и провода. У самого паровоза черные клубы дыма окрашивались красноватыми отблесками.

Леонид Иванович и Гуменный сидели у окна за столиком и пили чай из большого жестяного чайника.

— Всего больше изумляет, что приказ подписан Лениным, — говорил Леонид Иванович. — Ведь Черноморский флот — плавучая крепость не только нашей Кубано-Черноморской республики, но и всей революционной России. Не может Ленин этого не учитывать!

— А может, он дезинформирован… — предположил Гуменный. — Опасается, что, находясь в Новороссийске, эскадра попадет в руки немцев. А между тем, если мы лишимся флота, немцы и турки захватят все Черноморское побережье от Батуми до Новороссийска. К тому же потопление эскадры подольет масла в огонь вражеской агитации. Враги на всех перекрестках закричат: большевикам ничто не дорого, ничто не свято!

— Об этом непременно надо сказать, — раздумчиво молвил Леонид Иванович. — Кстати, я встречался с Лениным еще в ссылке. И даже доводилось спорить с ним. Логика у него железная. Однако он никогда не считал своего мнения неопровержимым…

До Царицына бронепоезд домчал их всего лишь за двенадцать часов, а за Царицыном, где Автономов не был известен как главком, они стали задерживаться почти на каждой станции. Командиры всевозможных воинских частей не желали пропускать вперед себя кого бы то ни было. Приходилось, чтобы продвигаться дальше, тратить немало энергии.

Если к концу мая на Кубани всюду установилось настоящее лето, то за Царицыном еще только цвели сады. В Тамбовской губернии шли дожди, а в Рязанской и под Москвой березы, липы, кусты жимолости и сирени едва подернулись прозрачно-зеленой робкой листвой.

Всего год Леонид Иванович не видел Москвы, но какие разительные перемены произошли за этот период в некогда очень шумном городе!

Когда ранним летним утром поезд прибыл на Казанский вокзал, на улице не оказалось никаких извозчиков. Трамваи медленно ползли, и люди пестрыми гроздьями висели на подножках, лезли на крыши вагонов.

Магазины, лавки были закрыты, но почти на каждом углу, начиная с привокзальной площади, шла «менка». Подмосковные крестьяне за муку, крупу, сало забирали у москвичей костюмы, обувь, женские платья, мануфактуру.

— Что ж, неужто не признаёте никаких денег? — спросил Гуменный у крестьянина, аккуратно укладывавшего в мешок мужской костюм, только что взятый за две мерки ржаной муки.

— На кой ляд деньги, — ухмыльнулся в клочковатую черную бороду мужик, — коль за хлебушко возьмешь все что хошь. А хлебушка у нас, слава богу, покуда хватает.

Купив у мальчишек с рук десяток рассыпных папирос, Леонид Иванович отправился на Красную площадь.

После покушения на Ленина, еще в Петрограде, Кремль строго охранялся суровыми, неподкупными латышскими стрелками.

Добиваясь пропуска, Леонид Иванович долго и настойчиво звонил секретарю Ленина Фотиевой.

Наконец она сказала:

— Владимир Ильич очень занят, но вас он примет, поскольку речь идет о Черноморской эскадре. Приходите ровно к восьми вечера, пожалуйста, без опоздания.

* * *

Под вечер, получив пропуск, Леонид Иванович прошел в Спасские ворота и направился к корпусу, в котором размещались ВЦИК и Совнарком.

Стояли светлые сумерки. Громадный пурпурно-алый флаг на зеленом куполе здания трепыхался по ветру и еще ярко пламенел в последних лучах заходящего солнца.

Предстоящая встреча с Лениным сильно волновала, однако от зоркого внимания Леонида Ивановича ничто не ускользало. Он хорошо запомнил, как пристально-проницательно рассматривал пропуск сотрудник ВЧК, одетый в кожанку, как бдительно несли службу часовые, стоявшие на контрольных постах, как в самом здании, в длинном коридоре, у столиков, расставленных вдоль стен, сосредоточенно и быстро работали у телеграфных аппаратов молодые люди в военной форме. Такой порядок нравился Леониду Ивановичу.

Совнарком, занимая лишь шесть комнат, включая в них и кабинет Ленина, напоминал полевой штаб.

Часовой у дубовых дверей кабинета Председателя Совнаркома тоже строго-пытливо сверлил черными глазами Леонида Ивановича, но, как только прочел его фамилию в пропуске, широко распахнул дверь в комнату Фотиевой.

— Здравствуйте, Леонид Иванович, — приветствовала его она. — Очень хорошо, что пришли вовремя. Владимир Ильич готов вас принять.

Ленин сидел за небольшим письменным столом, в кресле с высокой плетеной спинкой. К его столу был перпендикулярно приставлен простой длинный стол, возле которого стояли большие кожаные кресла. Оба окна кабинета были распахнуты, и легкий ветерок шевелил полуприспущенные шторы. На столе уже горела лампа под зеленым абажуром.

«Вот где вершатся судьбы революции и страны!» Леонид Иванович с благоговением оглядел просторный кабинет с широкими простенками, заставленными вместительными шведскими шкафами, на полках которых стояли книги, тома справочных словарей.

Со времен шушенской ссылки минуло немало лет, перед Владимиром Ильичем прошли, особенно за последнее время, тысячи лиц, однако он мгновенно вспомнил Леонида Ивановича.

— А, товарищ Первоцвет! — Владимир Ильич поднялся из- за стола и протянул руку. — Я не забыл вас как первоклассного спорщика. — И, с неподдельной приветливостью оглядывая его и крепко пожимая руку, несколько откинулся назад и сузил глаза. — Да, батенька, много воды утекло со дня нашей последней встречи в Сибири, но вы-то почти вовсе не поддались времени. Все та же военная выправка!.. Даже волосы не поредели. Я этому рад! Стареть нам сейчас нельзя! В перспективе, как и в данный момент, у нас с вами тысяча дел.

Ленин предложил сесть, сел сам и положил часы на стол.

— Изложите вкратце соображения, в силу которых считаете приказ Совнаркома о затоплении флота противоречащим интересам республики.

Леонид Иванович четко и быстро выложил свои доводы и добавил:

— В телеграммах Совнаркома не обрисована политическая обстановка, не объяснено, почему вдруг так экстренно необходимо затопить эскадру. Нам многое непонятно. Если опасаемся немцев, то после взятия Ростова они остановились, дальше не идут. Если сунутся на Кубань через Батайск, войска Кубано- Черноморской республики снова дадут им отпор. Со стороны Керчи они тоже не угрожают. Даже имелись сведения, часть их войск оттуда ушла.

— А куда ушла? — быстро спросил Владимир Ильич.

— Вот это нам в Екатеринодаре пока неизвестно, — признался Леонид Иванович. — Но для защиты Новороссийска с суши Автономов может в любой момент, хотя бы даже сегодня, направить тысяч двадцать войск, имеющихся в его резерве. Он недавно ездил в Новороссийск и об этом сообщил командующему эскадрой адмиралу Саблину. Словом, из местной обстановки не вытекает тяжелой необходимости топить корабли.

— Так вот, немецкое командование перебросило из Керчи войска не куда-нибудь, а на Тамань, и они теперь уже на территории Кубани, — сообщил Владимир Ильич.

— Эскадра во главе с Саблиным и капитаном первого ранга Тихменевым поможет защищать Новороссийск…

— Э, батенька, вы мало знаете царских адмиралов, — сказал Ленин. — Где гарантия, что они не уведут корабли к немцам и не распустят их боевой состав, когда германское командование двинет с Тамани свои дивизии на Новороссийск? Да если эскадра и завяжет бой с немецкой артиллерией, то, спасаясь от расстрела, корабли должны будут уйти из порта. А куда они уйдут?

Ленин встал с кресла, подошел к большой карте, висящей на стене. Его рука скользнула по извилистой линии Черноморского побережья.

— Куда флот может уйти в случае захвата немцами Новороссийска? — повторил он свой вопрос. — Военные суда Турции, союзницы Германии, стали распространяться от Батума и Поти до Сочи. Меньшевистское правительство Грузии встречает их цветами и приветственными речами. В наших руках остается лишь Туапсе. Но в этот порт не могут войти большие суда… Значит, эскадра так или иначе обречена на гибель. Корабли погибнут, и вместе с ними несколько тысяч боевых русских матросов и офицеров. У немцев в Черном море уже немало подводных лодок и гидропланов. Они их направят на истребление русской эскадры. — Владимир Ильич вернулся за стол и сел в кресло. — Германия уже предъявила Совнаркому ультиматум о переводе всего Черноморского флота в Севастополь, занятый немецкими силами, с тем чтобы все суда были ими интернированы. Последний срок выполнения требования назначили на шестнадцатое июня, сейчас продолжили до девятнадцатого июня… Если не будет выполнен ультиматум, то Германия продолжит наступление. И, конечно, захватит не только Новороссийск, но и всю Кубань, и оттуда так же, как с Украины, вывезет весь хлеб. В силу этого Совнарком предписывает уничтожить боевые корабли. Кубанская партийная организация должна помочь комиссару флота Авилову-Глебову и члену морской коллегии Вахрамееву, откомандированному в Новороссийск, выполнить это предписание.

— Команды кораблей эскадры настроены против этого, Владимир Ильич, — пытался использовать новый аргумент Первоцвет. — Выбросят за борт в море Авилова-Глебова, Вахромеева и всех кубанских товарищей, агитирующих за потопление, но не взорвут свои корабли. Матросы перестали есть, пить, спать, круглые сутки митингуют, голосуют… С этим мы не можем не считаться. — Леонид Иванович придвинул кресло к столу и горячо продолжал: — Трудовое население города Новороссийска видит в революционных матросах своих верных защитников. До прихода эскадры анархиствующие молодчики учиняли немало безобразий в городе. Из Крыма прибыл транспорт «Евфрат» и на нем полторы тысячи анархистов. Этот громадный отряд буквально терроризировал население. Но моряки помогли установить революционный порядок в городе, разоружили анархистов, разгрузили «Евфрат», отобрали у бандитов ценности и сдали их органам власти. Кубано-Черноморская республика решила не пускать немцев на Кубань и надеется, что эскадра поддержит нас.

Все это Ленин выслушал сосредоточенно, как показалось Леониду Ивановичу, с явным интересом и как будто даже сочувственно, только правый глаз его загадочно щурился.

— Значит, руководители Кубано-Черноморской республики приказ о потоплении эскадры расценивают как антиреволюционный и преступный? — раздельно и четко спросил Ленин, грассируя больше, чем обычно.

Только теперь Первоцвет заметил, что в сощуренных глазах Ленина сверкнули молнии.

— Вы вообразили, будто двадцатью тысячами войск Автономова отстоите Новороссийск и спасете флот. Вам наплевать, что Германия двинет свои железные дивизии на Москву и Питер и раздавит неокрепшую Советскую власть. — Голос Ленина зазвучал металлически резко. — Только близорукие, ничего дальше собственного носа не видящие политические деятели, у которых от успехов местного характера началось головокружение, могут сейчас цепляться за малое, теряя все — и Советскую Россию, и жизнь всей революции.

Леонид Иванович, стараясь скрыть свой конфуз и смущение, растерянно и необдуманно бросил:

— Надо драться с немцами всеми силами, без боя не уступать им ни пяди…

— Вот-вот, знакомые фразы! — даже оживился Ленин. — Мы вдоволь их наслышались во время брестских дебатов. «Драться всеми силами». Но укажите: где эти силы? Где реальные боевые силы, способные на тысячеверстном фронте занять позиции и защитить не только Батайск, Новороссийск, но и Москву, Питер, Тулу, Орел, Нижний, всю Советскую Республику?

Леонид Иванович опустил голову, чувствуя, как остро пылает, чуть ли не горит его лицо. В самом деле, разве не разумнее бросить за борт долю груза, нежели дать утонуть всему кораблю? И Ильич вынужден втолковывать многим эту бесспорную истину!

— Для того чтобы драться, да еще всеми силами, — неумолимо продолжал Ленин, — надо отмобилизоваться и укрепиться. А для этого необходимы время и мир. Да, во что бы то ни стало мир, пусть даже самый похабный, но мир! Ту Россию, которая освободилась, выстрадала свою Советскую власть, мы обязаны спасти от уничтожения — в этом сейчас главное.

Леонид Иванович глядел на брови Ленина, решительно сдвинутые над переносицей, на подвижное лицо и сокрушался в раздражении на самого себя: «С екатеринодарской колокольни видна лишь Кубань, все остальное оказалось вне поля зрения». А отсюда, с кремлевской горы, даже ему, Первоцвету, неожиданно открылись все огромные дали.

Ленин, очевидно почувствовав перемену настроения собеседника, вдруг умолк, придвинул к себе папку с бумагами и забарабанил пальцами по столу.

Леонид Иванович взглянул на его крупную голову, склоненную набок, и с радостью отметил про себя: «А ведь Ильич со времени шушенской ссылки тоже почти не изменился. Он все такой же плотный, движения ловки и легки, только волевое начало, пожалуй, сейчас резче обозначается в нем».

Но вот Ленин выпрямился в кресле, пальцы сунул в проймы жилета.

— Вы что, товарищ Первоцвет, как будто чем-то обескуражены? Или еще хотите спорить и что-то доказывать Председателю Совнаркома? — Он заразительно засмеялся, словно перед этим и не было разговора.

— Нет, Владимир Ильич, мой кубано-черноморский запал оказался глубоко ошибочным, не стоящим того, чтобы его отстаивать. — Леонид Иванович поднялся с кресла. — После беседы с вами я стал видеть и отдаленные вехи. Мне стало ясно: надо уметь выделять главное и биться за него.

— Гм-м! Вот это верно! — Глубоко сидящие, небольшие, изумительно внимательные глаза Ленина вновь чуть-чуть сощурились, и Леонид Иванович увидел, как их живой блеск придал всему лицу Ильича особую выразительность. — Значит, приказ Совнаркома будет выполнен?

— Да! — коротко подтвердил Леонид Иванович. — Сделаем все возможное.

— Хорошо! — Ленин одобрительно кивнул. — В Екатеринодаре вам следует опубликовать предписание Совнаркома о переводе эскадры в Севастополь, как требуют немцы, а до матросов и офицеров довести наше требование — уничтожить корабли. Придется выдержать не одну словесную баталию. Но нам известно, что немало моряков-коммунистов понимают эту вынужденную необходимость. Опирайтесь на них. Вы должны помнить, что гигантская стихия революции обязана неукоснительно и неуклонно подчиняться партийному рулю… Когда флот само- уничтожится, не пойдет в Севастополь, Совнарком будет иметь основания сказать германскому командованию, что эскадра не подчинилась ему. Выезжайте немедленно, желаю вам успеха.

Ленин вышел из-за стола и, провожая Леонида Ивановича, успел еще спросить о делах и настроениях екатеринодарских большевиков.

Леонид Иванович встречал на своем веку немало умных людей, способных быть глубоко внимательными, тонко и быстро улавливать связь общего с частным, но Владимир Ильич в этом отношении далеко превосходил всех, ибо, как никто другой, точно схватывал суть даже самого сложного явления.

И сейчас, выслушав Первоцвета, сказал:

— Прежде всего очищайте руководящие органы Кубано- Черноморской республики от эсеров, меньшевиков и других политических пройдох и авантюристов.

В самом скором времени Леонид Иванович убедился, что это пожелание Ленина било в самую точку.

* * *

Адмирал Саблин и капитан первого ранга Тихменев давно уже намеревались найти для эскадры, которой они командовали, нового хозяина.

Им было известно, что атаман Краснов укрепился под защитой немецких штыков в Новочеркасске и содействует в наращивании сил Добровольческой армии. Чтобы связаться с атаманом, Саблин и Тихменев втайне от комиссара флота Авилова-Глебова отправили на Дон на вооруженной шхуне преданного им офицера мичмана Полякова.

Шхуна неприметно, в предрассветный час, выскользнула из Новороссийского порта и через Керченский пролив и Азовское море добралась до Таганрога, занятого немцами, немедленно пропустившими Полякова в Новочеркасск.

Краснов и ставший председателем Донского правительства Богаевский радушно приняли посланца адмирала Саблина, выслушали его доклад и предложили:

— Пусть эскадра немедля идет в Севастополь и сдается немецкому командованию, а с ним мы договоримся. Если не все, то хотя бы часть военных кораблей оно даст нам использовать для борьбы с большевиками.

Боясь, что мичман Поляков не сумеет морем благополучно возвратиться, Богаевский послал в Новороссийск еще девушку- гимназистку, артистически умевшую разыгрывать из себя наивно-невинного подростка. Эта гимназистка, высаженная на шхуне в Ахтарях, на другой же день оказалась на месте и связалась с Тихменевым. (Саблин для отвода глаз в это время выехал в Москву.)

Тихменев спешно отдал приказ кораблям выйти в Севастополь. Однако его преступные расчеты оправдались не полностью: большинство экипажей не подчинились приказу, и за Тихменевым 17 июня пошла меньшая часть эскадры, сданная потом германскому командованию, — линкор «Воля», вспомогательный крейсер, шесть эсминцев и несколько сторожевых катеров.

Леонид Иванович, как ни спешил, смог добраться до Новороссийска только в день, когда корабли уже покинули порт, и был тяжко огорчен, что не смог принять участия в разоблачении предательского замысла контрреволюционных офицеров. О своей встрече с Лениным и его наказе он без промедления рассказал руководству партийной организации Новороссийска, Авилову-Глебову и Вахрамееву и вместе с ними успел побывать на митингах команд.

На 18 июня было назначено затопление оставшихся кораблей. Исполнение этого сурового революционного долга возлагалось на эсминец «Керчь», которым командовал офицер Кукель.

Во второй половине дня, находясь в гавани среди обнаживших головы моряков, Леонид Иванович своими глазами видел, как после взрывов торпед, посланных с «Керчи», один за другим шли ко дну боевые корабли. Над каждым из них реял сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь». Последним, после нескольких торпедных залпов, скрылся в волнах рейда линкор «Свободная Россия».

Выполнив приказ, эсминец «Керчь» ушел в Туапсе и был затоплен там своим экипажем, пославшим с борта радиограмму: «Всем. Всем. Погиб, уничтожив те корабли Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии».

Автономов, когда Первоцвет возвратился в Екатеринодар, не пожелал с ним даже встретиться.

Глава тринадцатая

В екатеринодарском Зимнем театре открылся чрезвычайный съезд Советов Кубано-Черноморской республики.

На съезд в сопровождении собственного конвоя приехал из Тихорецкой Автономов.

На трибуне съезда один за другим сменялись ораторы. Все они горячо говорили о необходимости усилить борьбу с контрреволюцией и анархией. Делегаты от фронта решительно настаивали на том, чтобы съезд немедленно положил конец разногласиям, начавшимся между главкомом Автономовым и Чрезвычайным штабом обороны.

Часа через два после открытия съезда в президиуме появился черноволосый, смуглый, горбоносый грузин в белоснежной рубахе с высоким воротом, подпоясанной тонким ремешком.

Энергичный, подвижной, он, улыбаясь в черные пышные усы, быстро и крепко пожал руки членам президиума, уселся между председателем ЦИК республики Рубиным и председателем Совнаркома республики Яном Полуяном.

— Товарищи, — объявил Полуян, — из Москвы на наш съезд приехал товарищ Серго Орджоникидзе, который является чрезвычайным комиссаром Юга России.

Съезд бурно приветствовал посланца Москвы.

Во второй половине дня Леонид Иванович Первоцвет получил слово как председатель Чрезвычайного штаба обороны.

Поднявшись на трибуну, он спрашивал:

— Почему на территории республики развелось так много вооруженных отрядов, каждый со своим «главкомом», не желающим никому подчиняться? Бушко-Жук в Новороссийске, Одарюк в Кавказской, Гудков в Армавире, Балахонов в Баталпашинске, Чистов в районе Минеральных Вод — все эти «главкомы» не согласовывают своих действий даже с соседними отрядами! А сколько еще самозваных «командующих», именующих себя «коммунистами-анархистами», носится по кубанским станицам — Ортяниковых, Черняковых, Лиходедовых! Кто они на самом деле? Чаще всего авантюристы! — Леонид Иванович сделал паузу и еще более горячо продолжал: — Эти отряды бандитов и анархистов ведут войну не с контрреволюцией, не с Деникиным, от которого они улепетывают без оглядки, а с магазинами и продовольственными складами, мирным населением и местными Советами. А товарищ Автономов, являясь главкомом вооруженных сил республики, смотрит на все это сквозь пальцы и тем самым попустительствует преступникам! Больше того, он в последнее время не считается с постановлениями высших органов Советской власти республики, требует, чтобы штаб обороны и ЦИК не вмешивались в военные дела, не поправляли его. Дальнейшее пребывание Автономова на посту главкома становится невозможным, и штаб обороны просит утвердить постановление об отрешении Автономова от должности.

Предложение Первоцвета было встречено одобрительными репликами многих делегатов. Но тотчас же на трибуне появился Сорокин.

— Товарищи! — закричал он. — Автономова на должность главкома назначил товарищ Антонов-Овсеенко — главковерх вооруженных сил всего Юга России! А значит, снимать Автономова не имеет прав ни штаб обороны, ни Кубано-Черноморский ЦИК!

Сорокин перечислил все заслуги Автономова, напомнил, что главком создал боевой штаб красных сил на Кубани, успешно провел наступление на войска казачьей рады, заставил Филимонова и Покровского без боя сдать Екатеринодар и бежать за Кубань.

Уловив, что настроение в зале, где было немало дружков Сорокина, меняется, слова попросил сам Автономов.

Присутствовавшая на съезде Глаша даже удивилась, насколько он, несмотря на всю серьезность предъявленных ему обвинений, держался спокойно, уверенно, даже улыбался, протирая пенсне носовым платком.

— Товарищи, — негромко заговорил Автономов, — представитель штаба обороны Первоцвет обрисовал меня плохим глав комом, бессильным навести порядок в войсках. А кто, как не я, еще три месяца тому назад, в Кубано-Черноморском ревкоме настаивал на централизации военной власти, на соединении всех отрядов и частей в единую Кавказскую красную армию? Почему ревком, ЦИК и штаб не помогли мне в этом деле? А теперь на бедного Макара все шишки летят. Автономову, видите ли, не подчиняются Ортяников, Черняков, Лиходедов! А вам, товарищи из Чрезвычайного штаба, они подчиняются? Нет, не меня, а членов Чрезвычайного штаба надо объявить вне закона. Они одни повинны в том, что у нас авторитет главкома не на должной высоте.

Опытный оратор, Автономов знал, чем закончить речь: конечно же призывал к единению пролетариев всех стран, к мировой революции! И съезд проводил его с трибуны аплодисментами.

Потерявшая ориентировку Глаша ждала, что теперь скажет товарищ из Москвы.

Вдруг на трибуну взошел Серго Орджоникидзе, зал мгновенно притих.

Давно научившись безошибочно угадывать, за кем может в известные моменты пойти масса, кому отдать голоса, Серго, как большой знаток души многолюдных собраний, понял, что в случае голосования вопрос о снятии Автономова с поста главкома может провалиться, нашел верный выход из положения:

— Я согласен с Иваном Лукичом Сорокиным. Вопрос об Автономове надо передать на решение центральной власти. Пусть там объективно решат, годен ли Автономов или не годен. Предлагаю по этому поводу дебаты закончить.

Предложение Орджоникидзе было сразу же поставлено на голосование и принято съездом.

На другой день Глаша, идя с Леонидом Ивановичем по Красной, вновь встретилась с чрезвычайным комиссаром. На нем, как и вчера, была снежной белизны рубаха, подпоясанная тонким ремешком.

Он первым узнал Леонида Ивановича и, широко раскинув руки, преградил дорогу:

— Дорогой мой, рад видеть тебя… А Антонов-Овсеенко непременно отзовет Автономова… В этом можешь не сомневаться… — Глаза Серго лучились искренним дружелюбием. — Я через два часа уезжаю, — объявил он, здороваясь с Леонидом Ивановичем и Глашей за руку, — поеду во Владикавказ. А сейчас хочу пройтись по городу и пообедать. Может быть, составите компанию? Где здесь поблизости дешевый духан?

— Какой духан? — удивилась Глаша. — Пойдемте в ресторан гостиницы «Большая Московская». Там мы все столуемся.

— Нет, в ресторане не дадут настоящего кубанского борща.

— Это верно! — подтвердил Леонид Иванович. — Но я не знаю, где теперь, в какой кухмистерской варят борщи. Разве на Старом базаре, в баградовской обжорке…

— Там, конечно, борщ дадут, — перебила Глаша, — но обжорка эта всегда битком набита случайной публикой.

— Ничего! — весело воскликнул Орджоникидзе. — Только бы борщ был с помидорами и бараниной.

В облике молодого Серго было много какой-то особой самоцветности. Яркой и привлекательной приметой его была веселая улыбка из-под пышных вьющихся усов. Идя по улице, он не переставал улыбаться, шутить и смеяться. И Глаша в тон комиссару острила, на шутки отвечала шутками и наконец сказала:

— А вы, товарищ комиссар, без примеси, настоящий сын веселого грузинского народа. С вами, наверно, нигде не заскучаешь.

В баградовской кухмистерской людей было действительно много, однако Серго быстро нашел свободный стол в углу полутемного помещения и к молодому армянину-половому обратился на армянском языке. Армянин тотчас же, словно заразившись веселостью Орджоникидзе, приветливо заулыбался, проворно накрыл стол чистой скатертью и уже через минуту подал чуреки из пшеничной муки, стручковый перец, в тарелках красный, аппетитно пахнущий борщ.

Серго, подкручивая усы, ел свежий, наваристый, горячий как огонь борщ и ломал чурек с хрустящей корочкой.

— Екатеринодар многим напоминает Тифлис, а эта людная харчевня — грузинский духан. Будь здесь еще кахетинское, мы выпили бы за здоровье друг друга и процветание вашего города. Очень солнечный город!

— В Екатеринодаре, — заметил Леонид Иванович, — много такого, с чем надо поскорей кончать.

— Ничего, — сказал Серго, — коммунистам все по плечу. Если уж вы здесь против Корнилова выстояли, то анархиствующих молодчиков не нынче, так завтра приберете к рукам. Я в этом не сомневаюсь.

Наконец Серго взглянул на ручные часы:

— Через тридцать минут я должен быть в поезде. Спасибо за компанию и угощение!

На вокзале чрезвычайного комиссара ожидали почти все ответственные работники Кубано-Черноморского ЦИКа во главе с Яном Полуяном и Рубиным.

Стоя на площадке классного вагона и прощаясь, Серго живо и весело перебрасывался замечаниями с людьми, провожавшими его.

«Удивительно темпераментная и гармоничная натура», — думала Глаша, глядя на Орджоникидзе.

Глава четырнадцатая

После отступления в южные станицы Области войска Донского силы Деникина, сведенные в три бригады, оказались в своеобразной и, несомненно, благоприятной обстановке. Красные части Автономова довольствовались тем, что вытеснили добровольцев из пределов Кубани, и активности не проявляли. На Дону к этому времени уже хозяйничал генерал Краснов, ставший при поддержке германских интервентов атаманом Все- великого войска Донского. И хотя с ним еще предстояло наладить отношения, Деникин и Алексеев не без оснований рассчитывали на повышение роли Добровольческой армии в борьбе с Советской властью на всем Юге России.

Правда, надежды деникинского штаба на быстрое пополнение боевого состава пока что не оправдывались. Непросто оказалось найти замену и офицерам, покинувшим боевые части под предлогом истечения четырехмесячного срока добровольчества. Ивлев в этом убедился сам.

Поручик сопровождал генерала Маркова, выезжавшего из Мечетинской, где располагалась его 1-я бригада, в Новочеркасск, чтобы вернуть в строй бежавших туда офицеров.

Несколько дней пробыли они в столице войска Донского. Марков, не считаясь с тем, что в Новочеркасск только что приехала выбравшаяся из Петрограда его жена, все свое время тратил на служебные встречи. Поначалу Ивлеву казалось, что офицеров, особенно участников «ледяного похода», эти встречи искренне радовали: как-никак перед ними был сам Марков, истинный герой, «крылья Корнилова»!

А результат от всего был самый малый: охотников ехать в задонскую степь, к деникинцам, почти не находилось. Это выводило Маркова из себя.

— Как много здесь бездельников! — возмущался он, шагая после одной из встреч по Платовскому бульвару, забитому гуляющей публикой. — Как бараны, беспечно пасутся, не зная, когда попадут к мяснику. Большевики покажут им кузькину мать!

В Новороссийске оказался и хан Хаджиев со своими текинцами. Марков и Ивлев неожиданно встретились с ним на том же Платовском бульваре.

— Ну, хан, что поделываешь? — сухо спросил Марков.

— Ничего, ваше превосходительство, — ответил Хаджиев с невозмутимым спокойствием и прямо поглядел в недобро блестевшие глаза генерала. — Живу здесь… Жду момента, чтобы выехать в Хиву.

Холодно и коротко кивнув головой, Марков пошел дальше.

Заручившись поддержкой гарнизонного казачьего начальства, Марков попытался даже задерживать бывших корниловцев и под конвоем отправлять их в Мечетинскую. Но офицеры, узнав об этом, стали уезжать из города, прятаться либо поступать на службу в Донскую армию. Те, с кем Ивлев встречался, роптали:

— Марков прибегает к полицейским мерам, устраивает облавы на нас!

Ивлев напрасно урезонивал их напоминанием о том, что это делается во имя продолжения дела Корнилова, которому они недавно так беззаветно служили. Он и сам задумывался: не прошла ли пора боевого аскетизма, которым жил и объединял своих соратников Корнилов? Может, теперь, когда гражданская война здесь, на Юге, явно перерастала из партизанщины в фазу широкомасштабных действий, требуется не только порыв, натиск, но и политика, дипломатия?

Отсюда, из Новочеркасска, Ивлеву стало вроде бы яснее видеться, что Деникин, пожалуй, больше подходит к текущему моменту белого движения, чем это ему казалось месяц назад, когда он переживал гибель Корнилова и Неженцева. «Впрочем, — отмахивался он от своих рефлексий, — к черту всю эту философию! Скорее бы Марков заканчивал свою неудавшуюся миссию, пора возвращаться в Мечетинскую, на фронт!»

* * *

Напряженные бои, частые артиллерийские обстрелы, изнурительные ежедневные марши — все это воспринималось как нечто естественное, неизбежное, пока армия находилась в походе. Но стоило после боев в Сосыке и Крыловской расположиться на отдых, узнать, что открываются пути в места, где нет большевиков, как даже самые стойкие участники «ледяного похода» стали жаловаться на одолевшую их усталость. Многие офицеры вспомнили об окончании обязательного для них четырехмесячного срока пребывания в армии, заговорили о своем праве уйти из добровольческих рядов. Вскоре открыто заявили о себе германофилы, особенно из числа тех офицеров, которые прибывали из Киева.

— Вот атаман Краснов — умница, — твердили они. — Он правильно понял, что, покуда наши союзники, англичане и французы, соберутся помочь нам, Вильгельм проглотит Россию вместе со всеми большевиками. Нашим генералам, не имеющим ни фронта, ни тыла, ни снарядов, надо следовать примеру Краснова, заключить союз с немцами…

Капитан Дюрасов, захваченный общим недовольством, шел еще дальше.

— «Великая, единая и неделимая Россия» — это чистая фантасмагория, бесплотный лозунг, — рассуждал он. — Требуется что-то более понятное и значительное. Вот смотрите, многие офицеры стали демонстративно носить царские ордена и медали, распевать царский гимн. И с каким подъемом! Неужели Деникин не понимает необходимости именно монархического лозунга?

— Что же, — взорвался Ивлев, — по-вашему, надо вернуть на престол Николая Второго? Субъекта совершенно безвольного, но идиотски упрямого? Нет уж, избавьте нас от этой реставрации!

— Зачем прежнего Николая? — откровенничал Дюрасов. — Можно и другого. Вот, например, великий князь Николай Николаевич. Кстати, он сейчас в Крыму, в Ялте, под охраной германского командования. Все силы России могут объединиться вокруг него.

Еще труднее было Ивлеву спорить с другими офицерами. Они, случалось, переходили к прямым оскорблениям и кричали, что все русские интеллигенты неврастеники и вследствие оторванности от реальной действительности все еще тешатся фантазиями о народном благе. Намекали, что Деникин, окруженный ими, хотя и умен и образован, но излишне прямолинеен в своих взглядах и суждениях, не желает менять их, хотя бы жизнь на каждом шагу огорошивала его неудачами и жестокими разочарованиями. Понятно, что об этих настроениях офицерства стало известно Деникину. Обеспокоенный ими, он собрал на совет приближенных людей.

Первым, как всегда» высказался Алексеев.

— Немцы, — говорил он утомленным старческим голосом, — враг жестокий и беспощадный. И мы должны смотреть на них так же, как на большевиков. Это — враг исконный, всепожирающий…

— Да, но это враг культурный! — прервал генерала пожилой хмурый полковник.

— У немцев культура — для себя, — не глядя в зал, бубнил Алексеев. — Политика немцев и Вильгельма захватническая. Их цель — превратить Россию в колонию. Вы знаете, как беспощадно очищает немец крестьянские амбары и дворы на Украине. Не оставляет ни хлеба, ни скота. Все забирает под метелку. Это неминуемо приведет к голоду…

Полковник порывался что-то возразить, но Деникин жестом осадил его.

Алексеев обтер клетчатым носовым платком морщинистый лоб и продолжал:

— Если бы мы сейчас имели достаточно сил, то прежде всего должны были бы продолжать войну с немцами. Не думайте, что немцы так могучи. — После недолгой паузы генерал стал говорить о колоссальных потерях немцев в период войны, об истощении духовных и материальных сил германской нации, о малых шансах на ее победу. — Я убежден, — заключил он, — в ближайшее время наши союзники организуют против немцев и большевиков восточный фронт. Мы имеем сведения о движении чехословацкого корпуса. Повторяю: связь с немецким командованием, служба на немцев — это самое черное предательство. Вы, как военачальники, должны доказать нашим офицерам, что союз с немцами морально недопустим и политически нецелесообразен. Покуда союзники не протянули нам руку помощи, мы будем делать вид, что не замечаем немцев на русской земле, но, как только помощь явится, надо бить и гнать немцев.

Речь Алексеева понравилась Ивлеву, и он, как и другие, слушал его внимательно.

Видимо желая сразу же использовать авторитетное слово Алексеева в своих целях, из-за стола грузно-тяжело поднялся Деникин и заговорил, не скрывая раздражения:

— Была сильная русская армия, которая умела умирать и побеждать. Но когда каждый солдат стал решать вопросы стратегии, войны и мира, монархии и республики, тогда армия развалилась. Теперь у нас, по-видимому, повторяется то же самое. — Командующий недовольным взглядом окинул собрание. — Наша единственная задача — борьба с большевиками, освобождение от них России. Но этим положением многие не удовлетворены, требуют немедленного поднятия монархического флага. Для чего? Только для того, чтобы тотчас же разделиться на лагери и вступить в междоусобную борьбу? Чтобы круги, которые теперь если и не помогают Добровольческой армии, то и не мешают ей, начали активную борьбу против нас? Чтобы, к примеру, тридцатитысячное ставропольское ополчение, с которым у нас теперь идут переговоры и которое вовсе не желает монархии, усилило Красную Армию? Да, наконец, — повысил голос Деникин, — какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос о судьбах страны без ведома всех сословий русского народа? Хорошо, провозгласим своей целью восстановить монархию. Тогда придется назвать и имя будущего монарха, как это торопятся делать разные политические группы, ожесточенно споря между собой… Это нереально. Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход — вера в своих руководителей. Кто верит нам — пойдет с нами. Кто не верит — пусть оставит армию. Что касается лично меня, то бороться за ту или другую форму правления я не буду. Я веду борьбу только за Россию. И, будьте уверены, в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедленно оставлю свой пост!

Деникин сел. Ивлев с чувством неудовлетворения смотрел на него. Неужели командующему не ясно, что мыслящие люди не станут класть голову за неопределенные цели? Или у него нет собственных четких политических идеалов и ему одинаково безразличны и монархия, и Учредительное собрание? Но как же тогда считать себя вождем движения? Ведь совсем неспроста в стране разыгралась жесточайшая гражданская война. Разумные люди и в армии, и в народе жаждут более совершенных форм государственного правления, демократических учреждений. Выходит, Деникин этого не понимает?

После выступления командующего наступило молчание. Наконец с задней скамьи раздался голос капитана Дюрасова:

— Ваше превосходительство, может быть, вы хотя бы пунктирно определите будущую форму государственного правления в нашей стране…

— Нет! Я не буду делать этого, — отрезал Деникин. — Пусть народ сам скажет, чего он хочет.

— А может быть, все-таки монархический лозунг, ваше превосходительство, будет сейчас наиболее приемлемым? — не унимался капитан.

— Настроение Дона, Кубани, ставропольских казаков и крестьян хорошо известно, — отвечал Деникин. — Оно, к сожалению, далеко не монархическое. А про внутреннюю Россию мы ровно ничего не знаем.

Дюрасов опустился на скамью.

К столу подошел Марков. Ивлев посмотрел на него с надеждой: быть может, он скажет то, что надо сейчас сказать. Но Марков, блеснув глазами, ограничился, как на докладе, несколькими фразами, да и то не о главном:

— От имени своей дивизии должен объявить: мы все верим в своих вождей и безоговорочно пойдем за ними. Они лучше и яснее нас видят общее положение, лучше знают, куда и какими путями вести нас. Только вера в них приведет нас к победе!

Деникин долгим рукопожатием поблагодарил Маркова и, закрывая собрание, сказал:

— Я надеюсь, господа, вы передадите всем офицерам и бойцам нашу общую точку зрения на монархизм и германофильство, убедите их, что рыцарям «ледяного похода» не к лицу беспочвенные политические мечтания, расслабляющие волю к борьбе и победе.

Офицеры поднялись и молча разошлись.

Марков предложил командирам немедленно отправиться в свои полки и провести беседы.

А вечером того же дня Ивлев слышал, как он пытался внушить Деникину, что офицерская публика успокоилась и все идет отлично.

В действительности это было далеко не так.

Вскоре даже офицеры-марковцы стали проситься в отпуск, а некоторые и без всякого разрешения уходили из армии, уезжали в Ростов, Новочеркасск, Киев.

Встревоженный этим обстоятельством, Марков собрал офицеров во дворе штаба.

— Нынче армия вышла из-под ударов, — заявил он, — мы вновь сформировались и готовы к боям. Но в минувший тяжелый период жизни армии некоторые, не веря в успех, покинули наши ряды и попытались спрятаться в станицах и селах. Нам хорошо известно, какая постигла их участь. Они не спасли своих драгоценных шкур. Если же кто и сейчас желает уйти от боевой жизни, то пусть об этом скажет… Удерживать не стану! Вольному — воля, спасенному — рай! И-и… к черту!

Марков решительно махнул плетью и, круто повернувшись на носках, зашагал в штаб.

Офицеры стояли потупившись. Ивлеву с трудом верилось, что это были те самые добровольцы, которые без колебания и страха по первой команде любимого командира кидались в ледяную воду под Новодмитриевской, как львы дрались под Екатеринодаром. Все были сконфужены и старались не глядеть друг на друга.

Наконец Ивлев не выдержал.

— Стыдно, господа! — воскликнул он. — До чего мы докатились! Такой с нами человек, как Сергей Леонидович, а мы…

— Да, господа, — живо подхватил Родичев, — находясь под командованием генерала Маркова, гневаться на судьбу грешно.

— Корнилов называл Маркова своими крыльями! — вспомнил Дюрасов, и его рябоватое лицо чуть посветлело и помолодело. — Пусть же крылья нашего покойного вождя будут нашими крыльями!

Слова Дюрасова лучше всего в эту минуту отвечали настроению Ивлева. Как бы он хотел, чтобы и другие офицеры прониклись таким же чувством!

* * *

Предстоящее совещание Деникина с Красновым, которое намечалось провести в станице Манычской, штабные острословы заранее назвали «Тильзитом». Проводились забавные параллели, вышучивались внешние совпадения и различия в деталях декораций, в характерах персонажей столь разных исторических событий.

— Вот только неясно, на каком языке будут вестись переговоры, — острил Долинский. — Краснов-то очень пристрастился к немецкому, а наших тянет к англо-французскому…

Однако подготовка к совещанию шла полным ходом. Добровольческую армию должны были представлять Деникин, Алексеев, начальник штаба Романовский и атаман Филимонов, хотя он две недели уже жил в Новочеркасске: ему надлежало выражать интересы войска кубанского, отряды которого подчинялись Деникину.

Майский день с утра был хмурым и облачным. Задолго до приезда начальства в Манычскую нахлынуло с обеих сторон множество офицеров и чиновников. Ивлев наслушался всякого в этой возбужденной толпе.

Какой-то полковник, по выговору украинец, недавно приехавший на Дон из Киева, рассказывал о новоявленном украинском гетмане Скоропадском.

— Гетман получил позволение от германского командования на формирование украинских частей, но охотно принимает в них и русских офицеров… А украинцы тянутся к Петлюре. Многие русские офицеры рвутся на Дон, но немцы чинят всякие препятствия. Вся надежда на то, что генерал Краснов договорится с немцами насчет пропуска офицеров… — Полковник говорил медленно, словно вспоминая когда-то выученный, а теперь забытый текст. — Весьма примечательно, что Скоропадский живет в своем гетманском дворце под двойной охраной: наружная — украинцы, а в вестибюле — немцы. Выходит, германское командование не очень-то доверяет украинцам…

Ивлев так и не уловил, куда клонит этот украинец.

Назойливо старался привлечь к себе внимание штатский господин в дымчатых очках, бойко вещавший об упадке Москвы, куда недавно переехало большевистское правительство. Он перескакивал от одного к другому: от национализации торговли и возросшей от этого дороговизны к исчезновению в столице романтических деревянных домов с мезонинами, якобы пущенных на дрова, от развала дисциплины в красноармейских частях к процветанию Сухаревки… Закончил же господин вздохами о монархии.

— Народ с тоской вспоминает о порядке и законности при царе-батюшке и жаждет возвращения самодержца на престол, — выдавал он желаемое за действительное. — Николая Второго большевики сейчас держат в Тобольске в заточении, долг всех нас — вызволить его…

С неприязнью отвернулся Ивлев от этого неумного господина, неведомо зачем оказавшегося в Манычской в день переговоров. «Ему нет дела до того, — думал поручик, — что против царя не только рабочие, но и крестьяне, уже распахавшие помещичьи земли. Да и интеллигенция за год не забыла о Распутине и немецких шпионах при дворе, о бездарности последнего царя…»

К полудню облака рассеялись и появилось солнце. Толпа, стоявшая на берегу Дона, зашевелилась. Полковник Быкадоров велел почетным казакам станицы выстроиться вдоль причала. Сюда же спешил казачий оркестр.

Ивлев поднес бинокль к глазам. За крутым поворотом реки показался небольшой белотрубый пароход, на борту которого выделялось название «Вольный казак».

Пароход пришвартовался. Под звуки оркестра по сходням спустился Краснов. На плечах его сияли золотом широкие погоны, каких давно не видел Ивлев: генералы Добровольческой армии в походе носили матерчатые погоны. Крепко скроенный атаман выглядел браво.

За ним следовали Богаевский, тоже в новом кителе с золотыми погонами, и генерал-квартирмейстер Донской армии Кислов. Догоняя их, по сходням спешил Филимонов, к которому за время нахождения в Новочеркасске вернулась атаманская осанка и холеность. Светлые усы его были лихо закручены.

Деникин, Алексеев и Романовский час спустя подъехали на автомобиле прямо к дому станичного атамана, где было решено проводить совещание.

В небольшом зале стало людно, тесно. За круглым столом уселись оба атамана, Деникин, Алексеев, Романовский, Богаевский и Кислов, еще несколько человек разместились на скамьях, расставленных вдоль стен. Среди приглашенных был и Ивлев. Деникин не забывал, что поручик продолжал делать зарисовки, и при выгодном случае держал его при себе.

— Господа, — утомленно произнес Алексеев, тяжело, по- старчески облокотившись на стол, — думаю, пора начать совещание. Мы просим генерала Краснова рассказать о состоянии дел на Дону.

— Ваши превосходительства, — начал Краснов, окинув собеседников бодрым взглядом, — хочу открыть свой доклад словами из народного гимна Всевеликого войска Донского: «Всколыхнулся, взволновался православный тихий Дон», ибо Дон в самом деле всколыхнулся. Нас глубоко радует и вдохновляет, что на решительную борьбу с большевиками поднялся донской казак, то есть сам народ. Вспомните, ваши превосходительства… — атаман сделал паузу, самодовольно сверкнул своим пенсне и помял пальцами бородавку, крупно выступавшую на его левой щеке, — за Корниловым с Дона потянулась небольшая горстка растерянной интеллигенции, а за нами, за казачьим кругом спасения Дона, пошел могучий народ, умеющий воевать…

— Не стоит забывать, что в походе Корнилова закалилась Добровольческая армия, — проскрипел Алексеев. — Благоволите сообщить, Петр Николаевич, как намереваетесь воспользоваться нынешними благоприятными возможностями.

— Покуда в стане врага царит разброд, — не сбавляя пафоса, продолжил Краснов, — нам надо, не теряя времени, объединить силы и немедленно двинуться на Царицын. Оттуда мы вместе пойдем к сердцу России — Москве. На донские войска можно положиться!

— Что даст нам этот город? — спросил Деникин, перебирая пухлыми пальцами листочки бумаги, исчерканные карандашными пометками.

— Вашей доблестной армии он даст даже больше, чем нам. Захватив с нашей помощью Царицын, вы получите хорошую, чистую русскую базу. — Атаман явно намекал на то, что Деникин и Алексеев рассчитывают сейчас на поддержку Антанты. — Там пушечный и снарядный заводы, огромные запасы воинского имущества… Перестанете зависеть от Донского правительства, которое пользуется покровительством германского командования, несимпатичного вам…

— Не думаю, чтобы, отступая, большевики оставили нам в целости заводы и военное имущество, — прервал Краснова Деникин, словно не замечая его намеков.

— Тогда, Антон Иванович, оцените стратегическое значение Царицына, — не терял менторского тона атаман. — От большевистского центра будет окончательно отрезан Юг страны, наши силы сблизятся с чехословацким корпусом, который сейчас на Урале и в Сибири, с атаманом Дутовым. Можно создать единый фронт против Советов.

Планы Краснова стали ясны; не выражая им своей поддержки, Деникин и Алексеев, однако, не были щепетильными: они хотели, чтобы донцы поделились с Добровольческой армией тем, что перепадало от немцев. Надо было информировать Краснова о своих намерениях.

— Мы ставили перед собой другую цель, — заявил Деникин. — Добровольческая армия пойдет на Кубань.

— Если первый поход туда оказался роковым для Корнилова, то второй может стать роковым для всего белого дела, — сразу определил свое отношение к этому Краснов.

В разговор вступил Филимонов:

— Настроение кубанского казачества резко изменилось. Как и донцы, кубанцы дружно подымаются против большевиков. Кубань даст нам войск не меньше, чем Дон, надо только помочь ей сбросить оковы Советов…

— Как мы можем пренебречь этим призывом кубанского казачества, Петр Николаевич?! — подхватил Деникин. — Кроме того, через черноморские порты мы установим связь с нашими союзниками англичанами и французами, а они дадут нам больше, чем Царицын и все прочие волжские города. Так что считайте наш поход на Кубань делом решенным.

— Что же, — кисло проговорил Краснов, — порты вы получите, но упустите время. Большевики уже сейчас принимают чрезвычайные меры по созданию сильной армии, время неразберихи в их рядах пройдет… Но что толковать об этом, раз все решено. Искренне желаю вам успеха.

— В таком случае передайте нам хотя бы пятьдесят тысяч снарядов из тех, что получили от германцев, — бесхитростно высказал просьбу Романовский.

— Ну, такого большого количества выделить вам не могу, — снисходительно сказал Краснов. — Раз вы отказываетесь от Царицына, я должен сам взять его, а для этого потребуется немало снарядов…

— Но ведь вы в Царицыне захватите снарядный завод, — съехидничал Романовский.

— Ладно, дело у нас общее, — сделал широкий жест атаман, — дам вам тридцать тысяч снарядов и помогу подвезти их в Мечетинскую.

Алексеев объявил перерыв. Все поднялись с мест.

Ивлев распахнул окно во двор, где прохаживались казаки- донцы с винтовками. Горячее солнце стояло высоко в безоблачно-ясном небе, и в лучах его ярко блестела зеленая листва вишен.

Алексеев подошел к Краснову, стоявшему у окна, и спросил:

— Неужели вас не гнетет немецкое нашествие?

— Оно сыграло двойную роль, — ответил Краснов. — Во-первых, на территории, занятой германскими дивизиями, мы получили надежный тыл. А во-вторых, явившись сюда, немцы невольно подогрели патриотизм среди донского казачества.

Алексеев внимательно выслушал атамана и сказал:

— Нет, мы не способны на такую двойную игру, даже теперь, в положении по-прежнему тяжелом.

— Однако вы не отказываетесь от немецких снарядов… — усмехнулся Краснов.

Через полчаса совещание возобновилось и длилось почти до самого вечера.

Глава пятнадцатая

На Екатерининской улице у кафедрального собора Глаша встретила Шемякина.

— Сегодня в цирке редкое представление, — сказал он, крепко пожав руку. — Негр Роль борется с «Красной маской», Искандер с «Черной». Приглашаю в цирк.

— Спасибо. Но сегодня наконец выпал вечер, свободный от заседаний и дежурств в штабе. Хочу погладить белье.

Улыбающееся лицо Шемякина несколько помрачнело. Потом, идя рядом с Глашей, художник вдруг сознался, что люто тоскует по Маше Разумовской и ему дорого все, что сколько- нибудь напоминает о ней.

— Любила она французскую борьбу, и я ради этого зачастил в цирк… — признался Шемякин. — У писателя Сергеева-Ценского я прочел прелестную новеллу «Снег». Ее герой целует снег лишь потому, что любимая, уехав в Италию, тоскует по русской зиме, русскому снегу…

— Значит, вы из-за белогвардейки Разумовской уподобились этому герою? — усмехнулась Глаша.

— Да, представьте, мне кажется, Маша сейчас скучает по екатеринодарскому цирку братьев Ефимовых, — сказал художник и смутился, встретившись с насмешливым взглядом Глаши.

— Вот уж не думала, что автор сурового «Штурма Зимнего» подвержен таким сантиментам!

Шемякин отвел глаза и глухо пробормотал:

— Не все подвластно рассудку… Понимаю, что это не ко времени, а поделать ничего не могу.

— Ну, рассудок не стоит терять, — нарочито назидательно сказала Глаша, тут же укорив себя: «Как же мы схожи с Шемякиным! И у меня Ивлев не выходит из головы. И встреча-то эта мне приятна потому, что он — друг Ивлева».

Видя, что Глаша задумалась, Шемякин повторил свое приглашение:

— Ну хоть одно представление посмотрите, белье от вас никуда не убежит.

Трамваи, громыхая и звеня, останавливались на углу. Из вагонов, уже по-летнему открытых, выходили и шли в цирк красноармейцы, матросы.

— Пойду за билетами в очередь, — сказал Шемякин.

Глаша осталась стоять у рекламного щита, изображающего громадного атлета в красном трико и ярко-малиновой маске.

Подкатил фаэтон, запряженный парой рослых вороных коней. В нем восседал Иван Иванович Апостолов с известной в городе девицей легкого поведения Сонькой Подгаевской, золотисто-рыжие волосы которой пламенели на черном фоне кожаного сиденья.

— Куплю корзину цветов! — крикнул Апостолов со своего места.

Уличные цветочницы, обгоняя друг дружку, бросились к экипажу:

— Вот белые розы!

— А у меня чайные…

— Возьмите кубанские, пунцовые!

— Давай корзину! Триста рублей за корзину! — объявил Апостолов, отмахиваясь от протянутых к нему букетов.

Две проворные бабенки, сложив цветы в одну корзину, ринулись к фаэтону:

— Возьми, комиссар, вот полная корзина!

Апостолов кинул длинную, неразрезанную ленту керенок цветочницам и, передав корзину с розами Соньке Подгаевской, помог ей сойти с фаэтона.

Неся в одной руке сумочку из серебряных цепочек, а в другой корзину, Сонька гордо шествовала сквозь толпу, изумленно глазевшую на нее. Семеня ногами в желтых крагах и сунув руку в карман широчайших красных галифе, окантованных позолоченными лентами, Апостолов картинно придерживал Соньку за локоть. Какой-то вихрастый матросик, поглядев вслед, весело воскликнул:

— Ой, мамаша, я пропала, меня целует кто попало!

Не успела Глаша унять чувство стыда, вызванного этой нелепой сценой, как у цирка остановилось разом пять фаэтонов. Из первого экипажа выскочил и ринулся к кассе Макс Шнейдер.

— Даешь пять цирковых лож для пяти проституток! — Он растолкал публику, стоявшую за билетами.

— Почти каждый вечер здесь можно наблюдать нечто подобное, — сказал Шемякин, подойдя к Глаше с билетами, которые держал в руке, висевшей на черной ленте. — Не понимаю, почему «чрезвычайные комиссары» облюбовали для демонстрации своих забав именно цирк? Не потому ли, что здесь никогда нет недостатка в зрителях? Впрочем, эти типы еще любят гонять вскачь извозчиков по городу. «Ну-ка, от памятника к памятнику — ветром! — приказывает кто-нибудь из них. — Пшел!» И, развалясь на сиденье, тычет дулом револьвера в спину извозчика. А другой орет: «На тыщу и гони карьером в Чистяковскую рощу и обратно, в городской сад!» Кураж таких молодчиков весьма вреден.

— Ладно, пошли в цирк! — сказала Глаша.

Больше года она не была в цирке. За этот срок произошло то, что перевернуло все основы русской жизни. Все изменилось, и в цирк пришел новый зритель — рабочие, красноармейцы, матросы. Нигде — ни в ложах, ни в ярусах партера — не было прежних шляпок. Но поразило, что новая публика встречала и провожала дружными аплодисментами артистов в цилиндрах, во фраках, смокингах, лакированных туфлях, в бальных платьях, расшитых золотыми блестками, в розовых трико, в белых балетных пачках. Хорошенькие наездницы, гарцуя на холеных конях, как прежде, посылали воздушные поцелуи в публику. Униформисты в малиновых костюмах, украшенных зелеными галунами, проворно убирали и расстилали ковер, устанавливали и разбирали деревянные и металлические конструкции, гимнастические снаряды, а рыжий клоун Донати, путаясь между ними, картаво кричал в оркестр:

— Еще полпорции камаринского!

Акробаты, эквилибристы, жонглеры-эксцентрики, воздушные гимнасты так же, как и прежде, ловко проделывали свои трюки. А их с нарочитой неловкостью имитировал все тот же Донати, неутомимый любимец публики с оранжево-огненными волосами, мучным лицом и красным носом картошкой. Иногда он со всего размаха шлепался на ковер и, тут же вскочив на ноги, грозил палкой публике.

— Удивительно консервативное учреждение цирк, — поделилась своим впечатлением Глаша, — и в то же время — удивительно демократичное.

Старые марши и вальсы, хорошо знакомые артисты, повторяющие прежние номера, клоуны, щедро награждающие друг дружку трескучими пощечинами, запах конюшни — все это как будто переносило в прошлое, в детство, и Глаша, увлеченная представлением, минутами забывала о настоящем.

И только Макс Шнейдер, Апостолов и Сонька Подгаевская, кидавшие розы на ковер под ноги то гимнастов, то иллюзионистов, то китайских фокусников, напоминали о тревожных днях восемнадцатого года.

В третьем отделении началась французская борьба. Стройный гибкий атлет в красной маске схватился с черным, точно обуглившимся, негром Ролем, и Глаша, унаследовавшая от матери страстно-азартную натуру, забыла все. И когда русский атлет попадал на «двойные нельсоны» и «хомуты» негра, она крепко сжимала руки в кулаки, страстно желая, чтобы соотечественник скорее высвободился из железных тисков.

Шемякин, глядя на Глашу, сказал:

— Вы точно так же, как Маша, переживаете за борцов!

Когда пришла очередь бороться четвертой паре, арбитр посмотрел на часы и объявил:

— Ввиду военного положения в городе мы должны закончить работу цирка в десять вечера. Сейчас ровно десять. Очередная пара не будет выпущена.

Публика недовольно загудела. Вдруг из ложи поднялся Шнейдер:

— Я, как чрезвычайный комиссар, по телефону отдам указание коменданту гарнизона, чтобы цирковые билеты служили пропуском для прохождения по улицам города. Пусть борется назначенная пара.

Арбитр низко склонил лысеющую голову:

— Горячо признательны вам, товарищ чрезвычайный комиссар.

После представления, провожая Глашу по высокому тротуару Насыпной улицы в сторону Котляревского переулка, художник с горечью сказал:

— Ивлев и Маша Разумовская не возвратятся в Екатеринодар, покуда коммунисты не призовут к порядку таких типов, как Шнейдер и Апостолов.

— Это верно, — согласилась Глаша. — Но начинать лучше было бы с их высоких покровителей.

* * *

Рано поутру Глаша пришла в ревком и в коридоре встретилась с Автономовым.

— Алексей Иванович, — обратилась она к нему, — прошу зайти со мной к товарищу Полуяну.

— Зачем?

— Там объясню. — Глаша решительно взяла главкома за локоть и увлекла за собой.

В просторной комнате, полной синеватого табачного дыма, вокруг стола Полуяна сидело довольно много сотрудников, однако это не остановило Глашу.

— Ян Васильевич, — обратилась она, пропустив вперед Автономова, — вчера вечером я была свидетельницей невероятных безобразий, учиняемых на глазах публики Максом Шнейдером, одним из самых приближенных к товарищу главкому лиц.

Глаша обстоятельно рассказала, с чем столкнулась в цирке.

— Шнейдер, Как мне говорили, почти ежедневно демонстрирует то там, то здесь «широту» своей натуры, — заключила она. — Да и мне не только его цирковые похождения приходилось наблюдать.

— Я об этом слышу впервые. — Автономов хотел было закончить разговор, но Полуян пригласил его присесть к столу.

— Может, вы не знаете, что он производит изъятие ценностей у горожан? — допытывалась Глаша.

— Он в этом отчитывается передо мной, — продолжал отмахиваться от нее Автономов.

— И сколько же денег он взял у городской буржуазии? — поинтересовался Полуян.

— Сто тысяч.

— Неверно. Я была в Зимнем театре, когда Шнейдер обложил купцов на миллион, — заявила Глаша.

— Об этом миллионе я ничего не знаю.

В кабинете все разом возмущенно зашумели.

Полуян, уже не впервые слышавший об этом Шнейдере и его дружках, твердо сказал:

— Предложим ЧК проверить все, и, если факты подтвердятся, надо арестовать Шнейдера.

Автономов вскочил с места:

— Зачем торопиться с арестом? Я сам приму меры.

Полуян, однако, поднял трубку телефона:

— Соедините меня с председателем ЧК!

Глава шестнадцатая

Уныние, вызванное провалом совещания в станице Манычской, стало затихать после получения известия о скором прибытии отряда полковника Дроздовского. В разговорах штабных офицеров отряд именовался не иначе как «дивизия»: шутка ли, почти три тысячи человек! Да и хотелось всем, чтобы в составе Добровольческой армии появились наконец дивизии.

В один из последних майских дней Деникин, Алексеев и Романовский в сопровождении большого казачьего конвоя выехали за станицу Мечетинскую. Туда же в пешем строю направилась офицерская рота Корниловского полка.

Широкая степь зеленела. Солнце, окутанное кучевыми облаками, тускло поблескивало. Так же тускло поблескивали острые железные наконечники казачьих пик, а между ними на длинном древке развевалось двухцветное знамя.

Проехав с версту, кавалькада свернула вправо и остановилась шагах в двадцати от дороги.

Глядя вдаль, на северо-запад, откуда должна была с минуты на минуту появиться долгожданная колонна дроздовцев, генералы и адъютанты то и дело подносили к глазам бинокли.

Из степной дали, где все было светло, зелено, тянуло ветерком. Ивлеву казалось, что ветерок, пахнущий разнотравьем, приносил что-то большое, значительное.

Над вольготной степью низко и плавно парили острокрылые ястребы. Один из них с каким-то вызывающим криком пронесся над головами.

— Идут! — вдруг радостно крикнул Долинский.

— Нет, катят на подводах, — уточнил более зоркий Родичев.

Действительно, далеко-далеко, почти у горизонта, где ярко синела бирюза утреннего неба, двигалось что-то лиловое. Вскоре выросло серое облачко пыли, и в нем затем начали отчетливо вырисовываться силуэты подвод. В версте от встречавших их генералов передние дроздовцы сошли с подвод и мигом выстроились в пешую колонну.

Небо от кучевых облаков очистилось, засияло. Коршуны, носившиеся над степью, уплыли ввысь.

Рота офицеров Корниловского полка выстроилась вдоль дороги.

Печатая шаг и неся ружья на плечах, офицеры отряда Дроздовского не спеша приближались. Впереди колонны развевался флаг, под ним шагал стройный узкоплечий полковник.

— Это Жебрак! — узнал кто-то знаменосца. — Храбрейший офицер!

В колонне дроздовцев засверкал серебристыми трубами оркестр и, подойдя к месту встречи, разом грянул «Марш Преображенского полка».

Корниловцы взяли винтовки на караул. Генералы на конях поднесли руки к козырькам.

Подтянутые, вышколенные, одетые в новые офицерские гимнастерки, фуражки и полугалифе, дроздовцы резко отличались от встречавших их корниловцев.

— Наши в сравнении с дроздовцами — дикая орда, — огорченно заметил Романовский. — И стоят с большими недочетами в равнении и выправке.

— Ничего, — отозвался Деникин, — недочеты в одежде искупаются боевыми качествами.

Какой-то длинноногий офицер-дроздовец, отделившись от колонны, отбежал в сторону и прицелился фотоаппаратом в кавалькаду Деникина.

— А у нас и фотоаппарата до сих пор не было, — снова огорчился Романовский. — Так ничто из нашего похода и не было запечатлено!

Дроздовский особняком следовал верхом на высоком донском коне. Ивлев хорошо запомнил, как этот поджарый, худой, немного сутулый, с угловатым лицом и горбатым носом человек в полковничьих погонах, отлично пригнанных к новой гимнастерке, одним легким движением руки в черной лайковой перчатке осадил коня и, как-то строго сверкнув стеклами пенсне, отдал рапорт Деникину:

— Ваше превосходительство, пройдя путь от Ясс до Мечетинской, мой отряд в составе двух с половиной тысяч офицеров, трехсот семидесяти солдат, четырнадцати военных врачей и двенадцати сестер милосердия прибыл в ваше распоряжение.

— Горячо благодарю вас, господин полковник, за великий патриотический подвиг! — Деникин приложил руку к фуражке и картинно склонил голову. — Низко кланяюсь истинным рыцарям русского духа и вам, их благородному военачальнику!

На околице Мечетинской собралась огромная толпа добровольцев и станичников. Впереди стояла Инна с букетом пионов, и едва Дроздовский поравнялся с толпой, как она подбежала и вручила ему букет:

— Это вам от девушек-корниловок!

Оркестр из медных труб дружно бросал в воздух звонкие и торжественные звуки маршей, и кони под всадниками, чуткие к ритму, идя рысью, как бы радостно приплясывали.

За колонной кавалерии, вошедшей в станицу, пошла пехота, потом потянулись пушки, бронеавтомобили, военные повозки, автомобиль с радиотелеграфом.

Для торжественного обеда был заранее выбран обширный зеленый двор мечетинского священника с прилегающим к нему садом, обнесенным высоким забором.

Под развесистыми ветвями яблонь и груш прямыми рядами стояли столы, накрытые белыми скатертями, взятыми на этот день, как и посуда, у местных казачек.

В мисках, на тарелках и блюдах подавались пироги, куры, гуси, яйца, куски жареной свинины. От этих простых, но умело приготовленных кушаний на столах было тесно.

Алексеев и Деникин усадили полковника Дроздовского между собой за головным столом, украшенным букетами цветов.

— Мы здесь долгое время были одни, Михаил Гордеевич, — говорил Алексеев, обращаясь к Дроздовскому. — Вы первыми пришли к нам на помощь. Еще раз низко кланяюсь вам, всем офицерам-патриотам! В этот незабываемый день вы влили в нас новые, крепкие силы, новую, горячую кровь! Сердечное спасибо вам!

Алексеев горячо пожал руку Дроздовскому и троекратно расцеловался с ним.

Оркестр заиграл туш.

Долинский, сидевший рядом с Ивлевым, захлопал в ладоши, добавляя к словам генерала свой комментарий:

— По сути дела, Дроздовский спас от развала Добровольческую армию.

Ивлев плеснул себе из четвертной бутыли спирта, разведенного водой. Чокаясь с офицером-дроздовцем, сидевшим напротив, сказал:

— За все время гражданской войны это наше первое пиршество!

— А мы в Молдавии пили! — Офицер лихо подкрутил ус.

— Если бы на каждом русском фронте, — продолжил Алексеева Деникин, — нашлись полковники Дроздовские и хотя бы по две-три тысячи верных офицеров, то мы уже нанесли бы сокрушительный удар по большевикам. Нынешний день открыл новую эру Добровольческой армии, это исторический день. Честь и слава патриотам, желающим видеть Россию великой, неделимой!

Из-за стола поднялся Дроздовский:

— Мой поход по России, охваченной огнем и дымом смуты, многие на Румынском фронте считали авантюрой. Однако мы показали маловерам, как ошибались они! Наш боевой отряд соединился с Добровольческой армией. Это уже победа. Если нас большевики не раздавили, когда мы были разобщены, то теперь, в боевом содружестве, мы непобедимы! — Сознавая себя героем дня, полковник старался говорить нешаблонно, с жаром. — Господа, в феврале семнадцатого года хирургический нож, срезавший династию Романовых, оказался грязным. В стране началось общее заражение крови — гангрена. Оборвалось и рухнуло все, чему я верил, поклонялся, о чем мечтал, для чего жил, — рухнуло почти без остатка…

У Ивлева от спирта шумела голова, но он, как и все, жадно слушал Дроздовского. «Может быть, этот полковник станет Магометом белого движения, принесет с собой идеи, которые всем придутся по душе, поднимут для борьбы новые силы?..» — размышлял он.

— Разнузданные толпы заполонили Россию! — Голос Дроздовского поднялся до высоких нот. — У них один закон: око за око. А я призываю: два ока за око, все зубы за зуб! Я пью за беспощадную месть, за жестокое и поголовное истребление большевистских хамов! — Дроздовский под аплодисменты подогретых спиртным добровольцев поднял граненый стакан с алым как кровь вином.

Ивлев, мгновенно вспомнив Глашу, ее отца, Шемякина, на этот раз не аплодировал.

— А вы берете пленных? — спросил он у офицера-дроздовца.

— Нет!

Ивлев взглянул на Дроздовского уже без всякого энтузиазма и тогда в костистом горбоносом лице полковника увидел что-то явно от коршуна-стервятника, ненасытного мстителя, не способного стать ни знаменем, ни Магометом белого движения.

* * *

Через неделю после прибытия отряда Дроздовского в Мечетинскую неожиданно пришло одиннадцать сотен кубанских казаков. Привел их есаул Павлюченко, хитрый и отчаянный казак, обманно воспользовавшись данным ему советскими органами поручением проводить мобилизацию станичников в Красную Армию.

Пополнение позволило Деникину придать своим силам новую организацию. Были сформированы три пехотные дивизии, конная дивизия и конная бригада. Отряд Дроздовского стал называться 3-й пехотной дивизией и перешел в станицу Егорлыкскую.

Выполнил свое обязательство и атаман Краснов. Полученные от донцов десятки тысяч снарядов были уже развезены по полевым артиллерийским складам. В случае успеха нового кубанского похода Добровольческой армии Краснов обещал и дальше помогать ей вооружением и боеприпасами.

* * *

Марков, ставший начальником 1-й пехотной дивизии, жил на окраине станицы Мечетинской в одном доме с начальником штаба армии Романовским. Давно зная друг друга, они поддерживали тесные отношения.

Однажды генералы вели разговор о предстоящем походе.

— Что же мы теперь имеем? — спросил Марков.

— Сейчас, Сережа, у нас свыше десяти тысяч штыков и сабель, двадцать четыре орудия, три бронеавтомобиля…

— Не много же! Достаточно ли этих сил, Иван, чтобы идти в новое большое дело?

— Принимаем в расчет то, что на Кубани у большевиков сейчас большие нелады, — говорил Романовский. — Есть достоверные данные нашей агентуры, что у красных меняется командование. Автономов давно уже требовал, чтобы гражданские власти не вмешивались в военные дела и упразднили Чрезвычайный штаб обороны. Кубано-Черноморский ЦИК пожаловался на Автономова в Москву, и там решили снять его с поста главкома.

— А если будет назначен более способный военный начальник, чем Автономов? — выразил опасение Марков.

— Ничего, Сережа, он еще не успеет вступить в обязанности, как мы развернем свои силы.

* * *

У станичной кузни стоял автоброневик, на борту его еще белели слова: «СМЕРТЬ КАДЕТАМ И БУРЖУЯМ!» Однойко, орудуя малярной кистью, старательно закрашивал их густой зеленой краской.

Худощавый рябоватый Дюрасов, присев на корточки, работал у заднего колеса гаечным ключом.

— Потрудимся малость, и броневик отлично послужит против своих прежних хозяев!

Два офицера, с чумазыми лицами, по пояс голые, колотили молотками по раскаленному пруту, алым ужом извивавшемуся на звонкой наковальне. Кузнечный мех из темно-коричневой кожи, видавший виды на своем веку, по-старчески, со свистом вздыхал, хрипел, сипел, раздувая уголь.

— Это будет наш первый броневик, — довольно говорил Однойко. — Господа, а как мы наречем его?

— «Доброволец»! — предложил один из чумазых офицеров.

— А я предлагаю — «Генерал Корнилов», — откликнулся его товарищ.

Все на мгновение умолкли, размышляя, можно ли назвать бывший большевистский автомобиль именем погибшего командующего.

— «Генерал Корнилов»… Это, пожалуй, хорошо, — как старший решил Дюрасов. — Однойко, так и напиши на броне: «Корнилов».

Ивлев сидел под навесом кузни и глядел на офицеров, копошившихся у броневика.

«Сколько даже в небольшой армии, — думал он, — умельцев, золотых рук, механиков, слесарей! Как жаль, что они оторваны от настоящего дела! Эх, война, война!» Мысли Ивлева вновь и вновь возвращались к молоху войны, пожиравшему не только самих людей, но и их творения, даже замыслы. Какое зло, что миром всегда правили Чингисханы и Тамерланы, Наполеоны и Вильгельмы, а не Сократы и Толстые!

Наконец Ивлев тяжело поднялся со скамьи и бесцельно побрел по широкой центральной улице Мечетинской.

Был обычный будничный день. Всюду на привязях у охапок свежего сена стояли кавалерийские кони. На скамейках у хат сидели кубанские и донские казаки. Жаркий воздух синел от едкого и сладковатого дыма махорки.

На площади у церкви стояли пушки полковника Миончинского. По тропке, вытоптанной ногами караульных, взад и вперед ходили дежурные офицеры-артиллеристы.

Со двора во двор, из дома в дом бегали ординарцы с разными поручениями.

Ивлев отдавал честь встречным офицерам, юнкерам и казакам. Среди них было немало новых, незнакомых лиц. Вот и сейчас мимо прошел статный полковник в дымчатом пенсне, чем-то напоминавший убитого Неженцева. Потом, запыхавшись и сдвинув с потного лба офицерскую фуражку, быстро прошел пучеглазый штабс-капитан.

Вдруг перед Ивлевым точно из-под земли выросли Инна и Олсуфьев.

— Добрый день, Леша! — Инна, высвободив руку из-под локтя юнкера, порывисто бросилась и прильнула к Ивлеву.

Загорелое лицо, глаза, кончик вздернутого носа, вьющиеся каштановые волосы — все у нее как будто сияло счастьем.

— Мы только что были в степи. — Инна коснулась щеки брата горячими, пахнущими солнцем губами. — Помогали мечетинским казачкам косить и сгребать сено. Хорошо там!

— Вообще чего требует от людей природа? — философично отозвался Ивлев и сам же ответил: — Простой и легкой вещи — жить сообразно с ней, сообразно с ее радостями.

— Да, Алексей, да! — подтвердила Инна. — Чем мы ближе к земле, к травам, тем лучше нам.

Олсуфьев, увлеченный Инной, при встречах с Ивлевым говорил:

— Если бы у всех офицеров были такие сестры, как ваша, Алексей Сергеевич, то наша армия была бы вдвое сильней.

Возле небольшого кирпичного дома с приветливыми окнами, в котором квартировала Инна, в палисаднике, заросшем жасмином и сиренью, каждый вечер звенела гитара и хор молодых голосов пел:

Быстры, как волны, дни нашей жизни…

Девятнадцатилетняя Инна, казалось, сама спешила как можно ярче выразить все лучшее, что было заложено в ней. С каждым днем она становилась привлекательнее, деятельнее и сердечнее в отношениях со всеми. Это радовало и пугало Ивлева. Ведь армия готовилась к тяжелому походу, приближались кровопролитные бои. А юные и порывистые, как правило, становятся первыми жертвами боевых схваток.

* * *

В последние дни, когда раненых отправили из Мечетинской в Новочеркасск, а новых еще было мало, Инна стала чаще появляться в штабе Маркова, и Марков при виде загоревшей, окрепшей от походной жизни девушки всякий раз лихо подкручивал усы.

Однажды на улице, глядя в смуглое лицо Инны, он сказал:

— Мне так и хочется вас перевести из сестер милосердия в строевые ряды. Хотите, я попрошу главнокомандующего произвести вас в прапорщики? Тогда подле меня будут двое офицеров Ивлевых…

Инна рассмеялась, блеснув ровными зубами, и, озорно выхватив из кармана браунинг, выстрелила в телеграфный столб.

Глава семнадцатая

Сорокин быстро пробежал глазами статью «Вместо власти Советов — власть узурпаторов», опубликованную в местной газете «Известия», и ударил кулаком по столу, да так, что военный комиссар Шемов и председатель ревкома Рябов испуганно поднялись с мест.

— Коня! В капусту порубаю редакторов «Известий»!

— Иван Лукич, — робко произнес Шемов, — объясни, пожалуйста, в чем дело?

— Порубаю в окрошку, а потом объясню!

— А может, наплевать на писак? — предложил Рябов, узнав о причине гнева Сорокина.

— Это шо, хочешь, шоб щелкоперы-борзописцы безнаказанно крестили меня узурпатором, шельмовали и позорили на всю республику? А кто Екатеринодар отстоял? Забыли? Так я гадам напомню!

Сорокин сорвал со стены шашку.

— А может, лучше дать опровержение? Мы тож грамотные… — увещевал Шемов.

Темно-русые волосы на голове Сорокина разметались, глаза засверкали, лицо потемнело.

— Я им не Федька Золотарев. За моей спиной вся Советская власть в крае живет как у Христа за пазухой! А они, живоглоты, пишут, будто я имею диктаторские замашки, будто подменяю собою Советскую власть.

Сорокин вырвал шашку из ножен.

Рябов и Шемов отскочили в сторону.

— Заелись, подлюги комитетчики, одурели от собственной демагогии… Трепачи, зануды штатские, стрекулисты! Хотят, шоб мы с Автономовым были у них на побегушках. Нет, не выйдет! Сорокин — любимец революционных войск. И он не позволит свой авторитет подрывать разной чернильной тле! Да, душа из них вон! У меня в армии свой ревком. Ты, Рябов, председатель моего ревкома; ты, Шемов, мой военный комиссар! Вы — моя опора! И покуда война идет, вся полнота власти должна находиться в наших руках.

— Верно! Ве-ер-но! — восторженно поддакнул Рябов. — Но только, Иван Лукич, не спеши рубить их. Давай лучше опровержение диктуй. Мы заставим это опровержение экстренным выпуском печатать…

— Правильно, — подхватил Шемов. — Давай опровержение. Давай покажем, шо мы тож имеем политичные головы. Ты, Иван Лукич, выдающийся полководец, и революционная масса должна знать твои мысли. Зови адъютанта Круглоголового, пущай под твою диктовку пишет. А мы с Рябовым тож напишем. Твое опровержение пропустим на первой странице газеты, а наше — на второй. Сто тысяч экземпляров велим выпустить, шоб каждый боец знал, как мы громили корниловские банды, как Иван Лукич действовал… А сейчас прикажем нашим хлопцам для острастки окружить редакцию и типографию.

— Я не писать, а рубить мастак! — не унимался Сорокин.

— Иван Лукич, ты свою статью можешь озаглавить «Где узурпаторы?»! И доказать, что не мы, а комитетчики — пустозвоны и властолюбцы.

— Круглоголовый! — крикнул Сорокин.

В комнату вбежал горбоносый, поджарый, на кривых тонких ногах человек, похожий на черкеса, в мягких кавказских сапогах, перехваченных ремешками ниже колен.

— Давай чернила, бумагу и садись пиши под диктовку! — распорядился Сорокин, вешая шашку на стену…

* * *

На другой день по Красной улице мальчишки звонкими, пронзительными голосами кричали:

— Экстренный выпуск! Экстренный выпуск «Известий»!

— Читайте статью Сорокина «Где узурпаторы?»!

— Экстренный выпуск!

Горожане быстро расхватывали газету и тут же на улице читали ее.

Глаша, преградив дорогу чумазому подростку, державшему кипу газет под мышкой, купила у него номер экстренного выпуска.

Первую страницу газетного листа занимала статья, озаглавленная громадными буквами: «Где узурпаторы?» Она была подписана Сорокиным и его адъютантом Круглоголовым. На обратной стороне под таким же кричащим заголовком красовалась статья, подписанная председателем военно-революционного комитета Юго-Восточной армии Рябовым и военным комиссаром Шемовым.

В статье Сорокин и Круглоголовый в резких, запальчивых выражениях называли руководителей Екатеринодарского городского комитета партии и ЦИКа властолюбцами и демагогами, которые якобы всюду стремятся подорвать авторитет подлинных вождей революционных войск.

Значительная часть статьи была посвящена перечислению боевых заслуг Сорокина и его побед, одержанных над Корниловым и Филимоновым.

Рябов и Шемов тоже восхваляли Сорокина и Автономова, сетовали на то, что себялюбивые «комитетчики» не ценят их по достоинству, не понимают, как велик и значителен авторитет Сорокина в армии.

Екатеринодарские обыватели, читая газету, злорадствовали:

— Ага, большевики загрызлись между собой! Власти не поделили!

— Сорокин всех штатских коммунистов к ногтю прижмет, вот увидите!

Глаша сунула газету в полевую сумку и пошла в штаб.

В кабинете председателя СНК республики Яна Полуяна собрались почти все члены Чрезвычайного штаба обороны.

— Как хотите судите, — говорил Рубин, — но такие дикие и возмутительные печатные выступления в данный момент более чем преступны!

— Согласен. Если учесть, что Добровольческая армия вновь ожила, а немцы забрали Таманский полуостров, — поддержал Рубина другой член штаба обороны, Турецкий, — то выступление Сорокина и его дружков льет воду только на мельницу наших врагов. Называя нас властолюбцами и узурпаторами, Сорокин подрывает авторитет Кубанской партийной организации…

— Все это верно, — объяснял свою позицию Леонид Иванович Первоцвет, — но что прикажете делать с Сорокиным?

— Что? Арестовать! — горячился Турецкий. — Арестовать и судить военно-революционным трибуналом!

— Арестовать Сорокина не даст Автономов, так что у нас сейчас нет реальной возможности осуществить такую крайнюю меру. К тому же Сорокин и в самом деле популярен в красноармейской массе…

— Сорокин не лишен и полководческих способностей, — добавил Ян Полуян. — Я против того, чтобы на Сорокина смотреть как на Золотарева, хотя он чрезмерно самолюбив, горяч. Мне кажется, он не безнадежен. Не лучше ли для дела попытаться обломать его? Где мы сейчас возьмем военачальников? Я предлагаю заняться перевоспитанием Сорокина.

— Горбатого могила исправит, — стоял на своем Турецкий.

— Эту поговорку в отношении Сорокина я не принимаю. Сорокин не враг революции… — убеждал товарища Полуян. — Мы должны подобрать к нему ключи. Понимаю, что это не легко, но подрывать авторитет Сорокина сейчас нам не выгодно. За ним идут бойцы, в армии он сыскал себе немалую известность, на это не надо закрывать глаза…

— Верно, — поддержал Полуяна Леонид Иванович, — надо всерьез заняться Сорокиным. Белинский когда-то справедливо утверждал, что во всяком человеке два рода недостатков — природные и налепные. Нападать на первые бесполезно, а на наросты — и можно, и должно. Я вижу на Сорокине прежде всего наросты. И какие же мы будем коммунисты, если не попробуем срезать их?

— Да, умные люди всегда утверждали, — заключая обсуждение, сказал Полуян, — что надо видеть не только то, что человек сделал вчера, но и то, на что он способен завтра…

* * *

Широколицый красноармеец, стоявший на высокой паперти войскового собора, был так ярко залит солнцем, что Глаша видела на его темно-коричневом лице каждую морщинку, а на отвисшей нижней губе прилипший кусочек папиросной бумаги.

Обращаясь к собравшимся у собора рабочим, солдатам, матросам, он говорил:

— Товарищи-граждане, я недавно вернулся с Ростовского фронта. Там наши сражаются с мировой гидрой капитализма. Кайзеровская шатия было сунулась взять Батайск, но железнодорожные рабочие узла и мы, революционные бойцы, показали энтой самой шатии вот што… — Красноармеец выставил меж указательным и средним пальцами коричневый от махорки большой палец с широким крепким ногтем. — Вот что они получили! Казачьи банды, как шакалы, рыскают у нас по тылам. Значит, они заодно с кровавой мировой гидрой. А вы тут, граждане- товарищи, терпите зловредную элементу, которая дышит контрреволюцией, не очищаете город от буржуев. Нам нужно, чтоб тыл был чист как стеклышко…

Глаша видела, как сивые усы фронтовика сердито шевелились и топорщились. Пусть коряво, неловко говорит он, пусть невпопад ставит некоторые слова, переняв их у завзятых агитаторов-говорунов, но его призывы понятны простым людям.

Глаша не сразу заметила извозчичий фаэтон, вдруг подкативший к собравшемуся у войскового собора народу. В фаэтоне сидели четыре парня в матросских бескозырках. Глаша невольно вздрогнула, когда раздался грозный окрик:

— Ра-зой-ди-и-сь!

Это кричал один из парней в разорванной на груди грязной тельняшке.

— Приказываем разой-тись! А то стрелять почнем!

Красноармеец умолк, вся толпа обернулась в сторону фаэтона.

— Мы анархисты, — объявил парень в тельняшке. — Мы за анархию — мать свободы и полного равенства!

К орущему из фаэтона анархисту подошли два дружинника с красными повязками на рукавах. Глаша их знала: это были Андрей Кудинов и Григорий Буянов, оба рабочие с завода «Саломас».

— A-а! Подлюги дружинники! — заорали анархисты. — Мы плевали на ваши порядки!

Гололобый матрос, сидевший на зеленом сиденье, каблуком толкнул в грудь Буянова. Кудинов схватил его за ногу и сделал попытку стащить с фаэтона, но матрос выхватил из-за пояса револьвер. Толпа ахнула, метнулась в стороны, крепко прижала Глашу к стене собора. Раздался выстрел, и Буянов, широко взмахнув руками, упал навзничь. Глаша рывком выхватила из кобуры наган.

— Го-о-ни! — закричали извозчику анархисты.

Приподнявшись с сиденья, извозчик изо всей силы хлестнул кнутом по конским спинам.

Люди, теснившие Глашу со всех сторон, мешали целиться. Пришлось выстрелить в воздух. И когда от неожиданного выстрела многие, точно обожженные, отпрянули от нее, она направила ствол нагана на фаэтон…

— Молодец, девка, бей, бей без промашки!

Глаша выскочила вперед и еще раз выстрелила.

Гололобый матрос-анархист высоко подскочил на заднем сиденье.

— В одного попала! — восторженно заметил кто-то в толпе.

К Глаше подбежал красноармеец.

— Эх, жаль, нет со мной винтаря! — сокрушенно крикнул он. — Стреляй, стреляй, дочка!

Но фаэтон круто свернул за угол и скрылся за многоэтажным зеленым зданием.

Глаша дрожащей рукой сунула наган в кобуру и подошла к убитому. Буянов лежал на спине, запрокинув назад курчавую голову.

Присев на корточки, какая-то сердобольная седая женщина прикрыла глаза дружинника.

— Ох, господи, был человек, и нет его. Сразу жизни решили. Окаянные бандиты-хулиганы…

* * *

Сорокин лежал на кушетке, сунув руки под голову. У стола, на котором стояли вазы с яблоками и грецкими орехами, апельсинами и рахат-лукумом, бутылки с винами из атаманского подвала, сидела Сонька Подгаевская, известная среди прожженных екатеринодарских гуляк еще под кличкой Сонька Золотая Ручка. У ног ее валялось на полу шелковое японское кимоно, недавно реквизированное Максом Шнейдером в доме Богарсукова.

Не застегивая розовую блузку на высокой — груди и положив гитару на оголенные колени, она лениво перебирала струны, вполголоса подпевая себе:

Очи черные, очи жгучие,

Как люблю я вас…

— Пой с душой, — потребовал Сорокин. — Не тяни Лазаря!

— Ванечка, устала я. Давай лучше у твоих ножек прикорну, мой котик…

— «Ко-о-тик»! — презрительно фыркнул Сорокин. — Это мне не подходяще. Это говори ты буржуйчикам.

— Прости, Иван Лукич! — Сонька вскочила на ноги, вытянулась в струнку и поднесла руку к виску. — Прости, мой повелитель! Ты, конечно, не котик, а красный полководец.

— Вольно! — Сорокин улыбнулся, залюбовался стройной фигурой Соньки.

Она села на диван и вновь положила гитару на голые колени.

— И как это ты, Ваня, можешь без устали прожигать жизнь? Я от твоих ласк, как подбитая птица, едва волочу крылья. А тебе хоть бы хны. — Сонька кинула гитару на стол. — Умопомрачительно хороши денечки с тобою!

Польщенный похвалой Соньки, Сорокин, поднимаясь с кушетки, сладостно потянулся всем телом.

— Значит, говоришь, силен?

— Могуч! — Сонька перепорхнула с дивана на колени Сорокина, обвила тонкой длинной рукой его коричневую шею, а пальцы, унизанные кольцами с разноцветными камнями, глубоко запустила в кудрявую копну густых каштановых волос. — Я полюбила тебя, сокол мой грозный, за революционный героизм, за широкий размах. Ты только пристально взгляни, какая я?! — Сонька спрыгнула на пол и, бросив руки на бедра, медленно поворачивалась влево, вправо. — Ты со мной, в обрамлении моей красоты, как наиглавнейшее лицо Кубано-Черноморской республики, должен появляться на улицах и площадях Екатеринодара под торжественные звуки фанфар. Народ должен любоваться тобою, как президентом, и женщины тебе в открытую машину обязаны бросать букеты цветов, красные и белые розы. Ты заслужил всеобщее восхищение и преклонение. В честь тебя следует сочинить гимн, твоими портретами нужно украшать фасады всех больших зданий!

Сорокин удивленно слушал Соньку и не перебивал ее. Что-то затаенное, жившее подспудно в нем, походило на Сонькины мечты. Наконец он не выдержал и грубо оборвал ее:

— Довольно! Где нахваталась всей этой мерехлюндии? Говори, кто был твой батька?

— Кто бы ни был, а я твоя златокудрая президентша и говорю: «Да здравствует республика главкома Сорокина!» — И Сонька снова опустилась к ногам Ивана Лукича.

Дверь чуть приоткрылась, из-за нее появилась голова адъютанта.

— Товарищ главком, позволь войти.

Сонька поднялась с ковра и рассерженно спросила:

— Ну чего еще?

— Первоцвет из городского комитета партии на прием к главкому.

— А зачем? — спросил Сорокин.

— Говорит, шо ему треба безотлагательно с тобой балакать.

— Ну-ка, Сонька, кыш из горницы!

— Може, убрать посуду? — покосился адъютант на бутылки, стоявшие на столе.

— Ляд с ними! — Сорокин махнул рукой. — Шо я буду прятаться от каждого комитетчика!

Сонька сняла со спинки кресла и нехотя поволокла за собой длинное шелковое кимоно в соседнюю комнату.

Сорокин, не меняя позы, продолжал сидеть на кушетке. Когда вошедший Леонид Иванович поздоровался, он только слегка приподнялся.

— Однако, Иван Лукич, ты довольно беспечно проводишь время, — укоризненно оглядел стол Леонид Иванович.

— А шо я, не заслужил отдыха? — огрызнулся Сорокин. — Я ежели и выпью, то лишь на пользу революции. Я ж пью трофейные вина. Вон налей себе стакан, профессиональный революционер… Поди, век не пробовал таких.

Леонид Иванович сел к столу и внимательно посмотрел на этикетки бутылок.

— Да, вина отличные, французские. Но не они ли вдохновили тебя на экстренный выпуск газеты «Известия»?

— А шо, не по шерсти пришлось?

— Статья глупая! — вдруг раздельно сказал Леонид Иванович.

— Глупая?! — Сорокин мигом вскочил с кушетки. — Да как ты смеешь такое вякать? Статья шо надо! Ты не видел разве, как читали ее взахлеб прямо на улицах?!

— Взахлеб читали враги, видя в тебе своего пособника…

— Не я, а вы помощники контре! Вы подрываете авторитет главкома! Вы рубите сук, на котором сидите, на котором держится Советская власть на Кубани… Пусть благодарят комитетчики, борзописцы, шо не посек их шашкой!

Леонид Иванович смотрел на Сорокина и думал: «Видно, в бурные периоды истории всегда появляются такого типа вожаки… Они чаще всего неумны, необразованны, но пользуются исключительным влиянием. По-видимому, сила их в личном обаянии, а то и в демагогии… Вот Сорокин вряд ли знает психологию масс, но ему известна магия слов. В речах его нет ни глубины, ни широты мысли, отсутствует логика. Но его выступления на митингах производят поразительное впечатление на неграмотных бойцов, будто бурным потоком захватывают. Если этим бурным потоком не управлять, то он принесет немало разрушений».

— Кто первым вошел в Екатеринодар? — Сорокин горячо, с придыханием спрашивал: — Кто отстоял его от Корнилова? За каким другим командиром шли бойцы во время сражения? А сопляки, бумагомаратели объявили меня… узурпатором… На кого замахнулись? А шо, если я обижусь да позову за собой армию? Завтра же Деникин будет в Екатеринодаре!

— Мы ценим в тебе вожака, — спокойно сказал Леонид Иванович, — но хотим, чтобы ты не зарывался. Массы идут за тобой, покуда ты идешь с большевиками. Противопоставишь себя большевикам — массы не пойдут за тобой.

— Мои бойцы пойдут за мной, куда бы ни завернул я. Я в армии авторитет. Почему комитетчики хотят руководствовать мною? Будто я не командир и не могу шагу сделать без комитетских нянек?.. Во время войны все карты должны быть в одних руках. Рубить кадетов надо, а не заседать в разных чрезвычайных штабах, комитетах, подкомитетах…

— Ты и Автономов не можете управлять всей жизнью края, всей Кубано-Черноморской республикой. Ты военный, и у тебя нет времени еще заниматься строительством новой жизни, — твердо говорил Леонид Иванович. — И если вы с Автономовым не прекратите посягательств на Советскую власть, на партийные органы, то действительно окажетесь в разряде узурпаторов и вам свернут шею.

— Мне? — Сорокин изумленно сверкнул глазами.

— Да. Тебе, Сорокин!

— Кто же это посмеет сделать?

— Я! — Леонид Иванович упрямо уставился в глаза Сорокина. — Мои товарищи — большевики!

— Духа не хватит. Ты — интеллигент.

— У тебя превратные представления об интеллигентах. Вот наше требование, Иван Лукич: кончай-ка гулянки да отправляйся на фронт. Там ты нужен, как воздух. Краевая партийная организация еще раз выражает тебе доверие. Я от ее лица говорю: мы верим в твои военные способности и не хотим, чтобы ты противопоставлял себя высшим властям Кубано-Черноморской Советской республики.

Лицо Сорокина несколько посветлело.

— Так, значит, вы признаете во мне талант? — спросил Сорокин.

— Да! Признаем. Но не забывай, что не ты один талант. Ленин говорил, что великие революции в ходе своей борьбы выдвигают великих людей и развертывают таланты, которые раньше казались невозможными.

— Верно, я без революции был бы всего-навсего ротным фельдшером. Но теперь-то кем можно заменить меня?

— Руководители найдутся. Но мы не хотим, чтобы хоть один талант из народа погиб. Вот и поезжай в Ростов — там надо сдерживать австро-германцев.

— Честно говоря, у меня давно руки чешутся против немцев, — сказал Сорокин. — Да там хватает и кадетов…

— Тогда, Иван Лукич, по рукам!

— Ну, ежели ты, товарищ Первоцвет, обещаешь, что на фронте никто не будет заграждать дорогу моей личности, то я завтра же двинусь туда со своими хлопцами.

— Тебе, Иван Лукич, никто ничего не «заграждает». Напротив, мы, коммунисты, искренне желаем, чтобы ты сделал как можно больше в борьбе с контрреволюцией и интервентами.

— Ладно. Спасибо за доверие! Быть по-твоему!

Глава восемнадцатая

Вот он, ряд гробовых ступеней.

Александр Блок

Девятого июня Добровольческая армия выступила в свой второй Кубанский поход.

В центре наступающих войск была поставлена 3-я дивизия полковника Дроздовского, на левом фланге шла конная дивизия генерала Эрдели, на правом — 2-я пехотная дивизия генерала Боровского. 1-я дивизия Маркова составляла в походе боевое ядро сил Деникина.

Было раннее утро, но низкое небо над серой степью пропускало свет как будто гаснущего светила — бледный, жидкий, даже мутный. Казалось, на утреннее солнце, скрытое на востоке темной грядой тяжелых облаков, нашло затмение.

Марков, в потертой куртке, как всегда распахнутой, в белой папахе, глубоко надвинутой на темные брови, ехал на молодой караковой кобылице. Родичев, сутулясь, застегнув все пуговицы шинели, следовал за ним. У самого крайнего двора, на выезде из станицы, лошадь под Марковым сильно споткнулась.

— А, чтоб ее! — испугался Родичев, веривший в дурные приметы.

Выйдя из станицы, дивизия и ее обоз растянулись по прямому степному тракту, идущему на Торговую.

Кони, подводы, орудийные запряжки медленно ползли, поднимаясь с увала на увал.

Ручные часы Ивлева показывали уже седьмой час, но темно-пепельное небо в сплошных облаках не позволяло рассеяться предрассветному сумраку. На телеграфных проводах черными комьями виднелись встревоженно каркавшие вороны.

«Все так мрачно, как перед походом князя Игоря в половецкие степи… — невольно думал Ивлев. Он не успел позавтракать и теперь, вытащив из кармана шинели кусок серого хлеба и луковицу с салом, завернутые в обрывок старой газеты, жевал эту немудреную снедь. — Что принесет новый поход? От станиц были посланцы, заверяли, что казаки будут встречать хлебом и солью… Большевики угрожали переделом земельных участков и разонравились казакам. Но станут ли казаки сражаться под знаменами Деникина?»

12 июня дивизия Маркова атаковала станицу Шаблиевскую.

Красные упорно сопротивлялись и только под вечер начали оставлять станицу. Их бронепоезд, прикрывая отступление, медленно уходил и посылал снаряд за снарядом. В лучах предзакатного солнца кроваво багровели белые клубы паровозного пара и дыма.

Руководя боем, Марков одним из первых появился на железнодорожном переезде, у поднятого шлагбаума. Снаряды бронепоезда, падая, вскидывали в воздух черные комья земли. Осколки с визгом и жгучим посвистом вонзались в шпалы, в насыпь переезда, даже в бревно шлагбаума, но Марков держался так, будто был огражден непробиваемой броней. Он стоял неподвижно и смотрел на станицу, на улицах которой все еще шла перестрелка.

Раньше Ивлев как-то мало опасался за жизнь Маркова, верил в счастливую звезду генерала. А сейчас вдруг стал проявлять крайнюю нервозность. Ну зачем Марков торчит на переезде? Ведь его неизменная белая папаха — слишком заметная мишень…

— Ваше превосходительство, — решил вмешаться Ивлев, — из-за будки поле боя отлично видно. Прошу вас пройти туда.

— Я и отсюда хорошо вижу.

Два снаряда, один за другим, разорвались у самого переезда, и капитан Дюрасов, стоявший в пяти шагах от Маркова, взмахнул руками и упал. Один осколок начисто сорвал ему подбородок, другой рассек голову.

— Ваше превосходительство, — взволнованно проговорил Ивлев, — красные явно пристрелялись к нашей группе… Не ровен час… Сойдите, бога ради, хоть с насыпи…

Марков не шевельнулся, только брови его сдвинулись над переносицей.

Подбежал Родичев.

— Ваше превосходительство, Сергей Леонидович, — задыхаясь, проговорил он, — Шаблиевская освобождена. Поедемте посмотрим, каковы наши трофеи!

— Успеем! — сказал Марков и стремительно зашагал вперед по шпалам.

Родичев отстал от генерала и начал сетовать:

— Бой кончился, броневик почти скрылся. Надо бы…

Он не договорил, как бронепоезд послал еще один снаряд, оказавшийся роковым. Этот снаряд разорвался совсем близко. У Маркова с головы слетела папаха, и весь затылок вдруг кроваво заалел. Ноги генерала подломились резко в коленях, и Родичев едва успел подхватить его на руки.

Ивлев поднял с земли разорванную осколком генеральскую папаху, машинально сунул ее за пояс.

— Помогите же! — отчаянно закричал Родичев, стараясь удержать Маркова на ногах. — Дайте бинт!

Ивлев лихорадочно извлек из кармана шинели индивидуальный пакет и еле справился с трясущимися руками, чтобы разорвать его.

Повернув генерала вниз лицом, Ивлев и Родичев с ужасом увидели, что у Маркова был не только раздроблен затылок, но и вырвано плечо.

В бессильном отчаянии Ивлев заскрипел зубами: «Лучше было потерпеть поражение под этой Шаблиевской, чем потерять Маркова. И не в бою, а после боя. Какая нелепость!» Он не своим голосом закричал:

— Санитары!

* * *

Маркова положили в ближней к железной дороге хате.

Сумерки быстро сменились темным вечером, и Ивлев при слабом, колеблющемся свете маленькой коптилки с трудом различал генерала, лежавшего на широкой лавке. В избе, больше чем наполовину занятой громадой русской печки, уже скопился удушливый запах аптечных лекарств. Врачи, хлопотавшие около тяжелораненого, ни о чем не говорили, но при каждом стоне и вздохе его сокрушенно покачивали головой. По темному, закопченному потолку мрачной избы сонно ползали мухи.

Ивлев с Инной вышли во двор.

Небо, сплошь, густо обложенное лилово-темными облаками, изредка освещалось далекими вспышками молний. Где-то тут, во дворе, ухал и плакал филин. Ухал дико, зловеще.

— Неужели Сергей Леонидович безнадежен? — произнесла Инна, вслушиваясь в звуки ночной птицы.

— Медики говорят: затронут мозг. Он может умереть, не приходя в себя.

В лиловом сумраке на этот раз ближе сверкнула молния. При ее ослепительном блеске филин, хлопая крыльями, медленно пронесся над двором и грузно сел на камышовый гребень крыши.

— Как вестник смерти! — со страхом прошептала Инна. — Вот и не верь в тринадцатое число…

При новой яркой вспышке молнии Ивлев отчетливо разглядел филина, его торчком стоявшие уши и желтые слепые зрачки круглых глаз.

Совсем сгустилась тьма, но к хате то и дело подходили офицеры и казаки, справлялись о раненом.

В полночь Марков неожиданно открыл глаза и что-то едва слышно проговорил. Сидевший у его изголовья Родичев потом утверждал, будто генерал сказал: «То офицеры умирали за меня, теперь я умираю за них».

Это были его последние слова.

Вскоре в горле у него что-то забулькало, захрипело. Ивлев увидел, как судорожно вытянулось тело генерала. Родичев, до этого державший руку раненого, осторожно положил ее на простыню и сказал:

— Пульса больше нет.

Все, кто сидел в избе, поднялись на ноги.

Оставаться подле умершего стало невыносимо тягостно. Ивлев вышел и долго молча стоял на крыльце, прислушиваясь к кромешной тьме ночи. С неба посыпал мелкий дождь, запахло сыростью земли.

* * *

Утром, едва сквозь пелену туманных облаков просочился красноватый свет, тело Маркова вынесли на казачьей черной бурке из избы и положили на санитарную линейку.

На улице, построившись двумя шеренгами, уже стоял эскорт.

— Слу-уша-й! На кра-ул! — раздалась команда, и стрелки вскинули винтовки, а офицеры обнажили шашки.

Наступила напряженная тишина. Повернув голову, офицеры и казаки скорбно глядели на останки своего начальника дивизии. Не успели начать похода — и такая потеря.

Ивлев и Родичев, которым было приказано сопровождать Маркова в Торговую, вскочили на коней.

— Трогай! — тихо распорядился Родичев.

Возчик беззвучно чмокнул губами и шевельнул вожжами.

По пути, в селе Воронцовке, тело было уложено в гроб из толстых еловых досок.

Перед вечером процессия прибыли в Торговую, и линейку с гробом остановили у штаба главнокомандующего.

Почти тотчас же в окружении штабных офицеров на улицу вышел Деникин.

Сняв фуражку и не обращаясь ни к кому, Деникин сказал:

— Сергей Леонидович Марков в активе нашей армии один стоил целой дивизии.

После короткой литургии офицеры штаба подняли на руки и понесли гроб в Вознесенскую церковь. Там был зачитан приказ главнокомандующего, который заканчивался словами: «Для увековечения памяти бывшего командира 1-го Офицерского полка части этой впредь именоваться 1-м Офицерским генерала Маркова полком».

Когда уже совсем стемнело, в ограду Вознесенской церкви прикатили два грузовика со взводом офицеров-первопоходников, соратников покойного. На каждом грузовике по бокам за бортами стояли пулеметы.

Капитан Петров, казначей Алексеева, тут же вручил Ивлеву пакет с деньгами.

— Здесь три тысячи рублей для вдовы убитого генерала, — сказал он. — А вот письмо атаману войска Донского. В нем — просьба с почестями предать земле в Новочеркасске Сергея Леонидовича.

Ивлев забрался в кузов первого грузовика и сел у гроба.

Конусообразные снопы света от фар, вздрагивая и подпрыгивая, выхватывали из ночной тьмы то колючий кустарник, то ветви терновника, то телеграфные столбы, то кочки и траву, то серую полосу тракта, уходившего в Манычскую степь.

Долгий ночной путь от Торговой до Новочеркасска Ивлев, трясясь в кузове, провел в каком-то странном отупении. Из головы не шла мысль, что тяжелые утраты не кончились со смертью Маркова. Сколько их еще впереди!

Облокотившись о гроб, укрытый казачьей буркой, Ивлев перед рассветом впал в мучительное, бредовое полузабытье.

Открыл он глаза от сильного толчка и прежде всего увидел пшеничное поле, густо пестревшее синевой васильков, а впереди, на взгорье, — Новочеркасск, сверкающий золотыми крестами кафедрального собора и стеклами окон.

Знакомый город в час восхода солнца безмятежно-мирно красовался, раскинувшись на взгорье.

Шесть месяцев минуло с того зимнего дня, когда штабной поезд Корнилова покинул Новочеркасск. Полгода — небольшой срок, но сколько сот верст пройдено! Сколько офицеров, тогда вышедших из Новочеркасска, теперь удобряют своими телами степи Кубани и Задонья! А город стоит на прежнем месте. И если всех убьют, он так же, как и сейчас, в летнее утро, будет стоять на земле донской, лишь историкам напоминая о событиях минувших бурных лет.

Ивлев поднялся и сел на борт грузовика.

* * *

Хоронили Маркова 16 июня.

Литургия, а потом торжественное отпевание в кафедральном соборе шли почти до полудня. Служил архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан в сослужении с архиепископом Аксайским Гермогеном.

В голове гроба, покрытого коричневым лаком, стоял венок от атамана Краснова, кругом — другие венки, поменьше.

Голова Маркова, перебинтованная белоснежной марлей, покоилась на атласной подушке. Туловище было наполовину прикрыто парчой. Усы и бородку убитого кто-то тщательно расчесал гребнем. Цветной узкой лентой был обвязан лоб.

Ивлев стоял у гроба и думал о том, что этот смуглоликий генерал после смерти Корнилова был боевым сердцем армии. Одним своим появлением на поле брани он и робких бойцов настраивал на храбрость, а храбрые при нем делались храбрее. Пуля не брала его, как и Корнилова. В минуты смертельной опасности он умел шутить и, как старый капитан из толстовского «Набега», всегда делал то, что нужно.

Под печальный звон колокола в сопровождении хора певчих гроб вынесли на соборную площадь, где под прямым углом выстроились две шеренги донских казаков в белых рубахах. Эти белые шеренги, точно так же, как и ослепительной белизны облака, вперегонки бегущие по голубизне просторного неба, как шумный, встревоженный шелест глянцевитой листвы тополей, всякий раз мгновенно темневшей и терявшей свой блеск, лишь солнце скрывалось за облаками, — все в этот день, казалось, навечно входило в память Ивлева.

Большая толпа городской публики собралась на северной стороне площади, в тени собора.

Гроб, уже наглухо заколоченный, установили на лафете пушки и повезли мимо памятника Ермаку Тимофеевичу. Ивлев шагал за гробом, чувствуя себя переполненным каким-то острым, щемящим чувством скорби.

На городском кладбище, похожем на большой парк, в ветвях бурно разросшихся деревьев, равнодушные к людским скорбям, посвистывали щеглы и синицы, свиристели снегири, цыкали клесты, где-то в дальнем углу подавала голос кукушка.

Процессия под звуки оркестра, не останавливаясь, пересекла кладбище и вышла в поле, к длинным рядам новых белых крестов, уходивших далеко в степь.

Ивлев, глядя на маленькие квадратные дощечки, прикрепленные к крестам, читал: «Партизан-реалист…», «Неизвестный доброволец…», «Сестра милосердия…»

Всего шесть месяцев идет гражданская война, а уже образовалось новое и немалое кладбище. Если и дальше так будут убивать, то земля России сплошь заполнится такими кладбищами.

Сильный ветер уносил далеко в степь печальное песнопение. Яркие ризы духовенства, голубые кафтаны певчих, синие погоны донских казаков, белые шляпы дам, цветные зонтики, сине-желто-красные флаги войска Донского — вся эта мозаика красок не могла не волновать Ивлева-художника. «Если бы взяться за кисть, — думал он, — сколько можно написать картин, говорящих о драматических днях нашей жизни!»

Глава девятнадцатая

Лето 1918 года.

Во всех концах необъятной страны, еще полтора года назад называвшейся Российской империей, взрывались, бурлили людские потоки. Всюду раздавалась винтовочная стрельба, строчили пулеметы, бухали пушки. Все больше тех, кто был способен держать оружие, втягивалось в огневорот гражданской войны, в ее неукротимую ожесточенность.

Заговорщики всех политических мастей, авантюристы разных калибров ныряли в волнах бурлящего котла России — и такие «идейные», как бывший эсеровский вождь Борис Савинков, и нахраписто-наглые, как Макс Шнейдер, и велеречивый Краснов, и оголтело-жестокие «батьки», атаманы типа Дутова или Махно, и демагоги-стихийники, как Сорокин… Каждый из них, появляясь в той или другой местности, сколачивал шайки неистово преданных сподвижников, ищущих легкой и быстрой добычи, крови, убийств.

Щедро поддерживая любую антисоветчину, свою долю поживы искали в бедах страны алчные чужеземцы. Англичане и турки прибирали к рукам Закавказье, австро-германские оккупанты тиранили и грабили Украину, Крым, японцы и американцы лезли на русский Дальний. Восток, на Севере бесчинствовали английские войска…

Все это в конечном счете направлялось к одной цели — лишить народы России результатов победоносной Октябрьской революции, дискредитировать, расшатать еще не окрепшую власть Советов, вернуть к господству эксплуататорские классы.

Летом восемнадцатого года на плечи большевиков, еще не научившихся управлять Россией, легли неимоверные военные тяготы.

* * *

Чрезвычайный штаб обороны и Кубано-Черноморский ЦИК добились отстранения Автономова. Бывший главком был отозван в Царицын, а оттуда в Москву. На его место был поставлен Карл Калнин.

Новый главком решил нанести немцам сильный удар с юго- запада, овладеть Таганрогом и тем самым отрезать штаб немецкой армии, находившийся в оккупированном Ростове, от тыла. В короткое время Калнин проделал немалую работу по собиранию и организации разрозненных воинских отрядов и частей в Ейске, воодушевил бойцов верой в возможность разгрома германских дивизий.

Но, не имея ни должной военной подготовки, ни опыта руководства войсками, Калнин на первых же порах допустил ошибки. Так, по его указанию, собранные в Ейске силы на тихоходных судах, жалких рыбацких баржах были поспешно отправлены к Таганрогу. Сделать все это скрытно не удалось, десант, едва выйдя в Азовское море, был с воздуха замечен разведывательными аэропланами. Естественно, германское командование сразу разгадало, куда и зачем движется армада барж, парусников и паровых судов. Покуда она пересекала море, немцы собрали у Таганрога мощную артиллерию и, подпустив десантников на близкое расстояние, открыли ураганный огонь. Части десантников все же удалось высадиться, но и на суше красноармейцы попадали под убийственный перекрестный пулеметный огонь. Операция не удалась, обернулась большими потерями.

В результате на севере Кубани и на Ростовском фронте образовалась громадная брешь, в которую Деникин не замедлил устремиться со всей своей десятитысячной армией. Батайск, Сосыка, Староминская вскоре оказались в руках белых. Калнин со штабом вынужден был из Ейска перебраться на станцию Тихорецкая. Но и она вскоре была окружена конными частями противника. Среди ночи казачьи части ворвались в Тихорецкую, даже захватили поезд главкома.

Второй Кубанский поход Добровольческой армии получил теперь широкую и прочную оперативную базу.

Боеприпасы, тяжелое оружие стало возможным получать от Краснова по Владикавказской железной дороге. Облегчилось пополнение деникинских частей людским составом, лошадьми. Мобилизации в занятых станицах давали значительные контингенты, а вооружать казаков не было надобности: почти все они имели винтовки, шашки, а то и гранаты.

Красные воинские части, оставшись без общего руководства со стороны штаба Калнина, метались между станицами. Многие ревкомы вместе со станичными большевиками уходили на Екатеринодар.

* * *

В доме Акулова, где по-прежнему размещался Чрезвычайный штаб обороны, было так же шумно, как на улице. Много разного люда с раннего утра беспрерывно толкалось в коридорах, шныряло но всем комнатам, с криком, руганью накидывалось на членов штаба. Бесконечно звенели телефоны, городские и полевые. Затурканные, сбитые с толку разноречивыми требованиями и сообщениями от командиров разношерстных отрядов, сбежавших с фронта, члены штаба и станичные ревкомовцы беспрерывно совещались, спорили, но никак не могли составить ни картины общего положения дел, ни твердого плана действий.

Еще вчера обстановка казалась не такой грозной. Чрезвычайный штаб по предложению Яна Полуяна, которому противились Рубин и Турецкий, скоропалительно выдвинул Сорокина на пост командующего Ростовским боевым участком. Получив долгожданный мандат, Сорокин сразу же умчался на легковом автомобиле в сторону Кореновской. Надрываясь от матерной ругани, он останавливал по дороге и поворачивал назад отступающие конные и пешие красноармейские отряды и группы. Собрав достаточно сил, Сорокин с ходу напал на белых, занявших Кореновскую.

Сегодня же выяснилось, что Покровский овладел станицей Медведовской, а конница генерала Эрдели — станицей Старо- мышастовской, находящейся всего в тридцати верстах от Екатеринодара.

В момент бурных дебатов насчет дальнейших действий в штаб ворвалась шумная ватага людей в матросской форме.

— Интеллигенты, комитетчики, кошкодралы! Долго ли будете заседать? Кто из вас приказал затопить флот? — кричали вожаки толпы.

— Товарищи флотские, товарищи! — пытался урезонить их Турецкий.

— Были мы флотские, а теперь кто мы?

Парень в непомерно широких брюках клеш взял за грудь Турецкого:

— Говори, еврей, по какому такому приказу сделали морячков сухопутной пехтурой?

А моряк с приплюснутым носом выкрикнул:

— Кидай их в окна! Антеллигентные шкуры погубили нас!

Чувствуя, как от галдежа, брани, угроз мутится голова, Глаша выбежала в коридор.

— Товарищи красноармейцы, — обратилась она к группе солдат на лестничной площадке, — помогите утихомирить анархиствующих жоржиков!

— А мы что, старорежимные фараоны? — усмехнулся востроносый солдат. — Ты, барышня, поищи их в другом месте.

Под дружный гогот Глаша вернулась к себе в комнату и начала звонить начальнику гарнизона, требуя выслать в дом Акулова надежных красноармейцев.

Наоравшись, бузотеры сами покинули штаб, отчего комната наполнилась тягучей тишиной.

Глядя в окно на красное, лишенное лучей солнце, Глаша задумалась. А вдруг в самом деле, как говорил Ивлев, разбушевавшаяся стихия в России все захлестнет? Неужели большевики тщетно тратят энергию, чтобы обуздать бандитствующий элемент? Казалось, чем дальше, тем безобразнее становятся выходки стихийников. Глаша особенно больно переживала их тупые и злобные нападки на интеллигенцию. Сейчас она вспомнила, что Сен-Симон когда-то писал: «Если бы во Франции уничтожили своих первых пятьдесят ученых, пятьдесят первых артистов, пятьдесят первых фабрикантов, пятьдесят первых земледельцев, то вся нация превратилась бы в бездушное тело, обезглавленное и тупое, не способное ни творить, ни мыслить». «Как далеки, — думала Глаша, — от понимания этой, в сущности, простой истины вожаки наших доморощенных стихийников, всяческие «идейные» хулиганы! Это во многом из-за них и без того тонкий слой русской интеллигенции сторонится большевиков, в тяжелое время не вместе с народом, а группируется вокруг Деникиных и филимоновых». Глаша сердцем чувствовала, как трудно Ленину и выпестованной им небольшой когорте партийных умов вести дело к обузданию необозримой вольницы, волны которой плещутся и в Екатеринодаре.

Глава двадцатая

В эти летние месяцы во многих местах Донской области шли ожесточенные бои. Но в Новочеркасске руководители Донского правительства чувствовали себя как за каменной стеной: знали, что в случае угрозы столице Дона появятся немецкие войска и отбросят большевиков.

Над атаманским дворцом трепетал сине-желто-красный флаг Всевеликого войска Донского. В большом зале дворца на прежних местах висели портреты донских атаманов.

Создано было военное училище, приступила к занятиям Донская офицерская школа. В сентябре готовились открыть свои двери Донской, Мариинский и Смольный институты. Опять начал давать спектакли драматический театр Бабенко. По вечерам войсковой хор исполнял песни. Стихотворение в прозе донского писателя Федора Крюкова «Родной край» превратилось в официальный гимн войска Донского.

Кроме газет «Приазовский край» и «Донская речь» в Новочеркасске выходил литературно-художественный журнал «Донская волна» под редакцией известного ростовского журналиста Виктора Севского.

Кубанская рада, гетман Скоропадский, Добровольческая армия и германское командование имели в Новочеркасске постоянных представителей. Здесь же находился князь Тундутов, претендовавший на роль не то царя, не то полубога у калмыков.

В Александровском саду действовало гарнизонное собрание с льготными обедами для офицеров. На центральных улицах открывались новые бары, кафе и рестораны.

Ивлева мало привлекала суета донской столицы. Он верил, что Екатеринодар на этот раз будет взят дивизиями Добровольческой армии, и жаждал как можно скорее попасть на Кубань. Но Богаевский задерживал его в Новочеркасске.

— Я готовлю для главнокомандующего обстоятельную информацию о состоянии политических и военных дел на Дону, — говорил он. — Вы передадите ее лично ему в руки. На днях здесь будет сформирован эшелон из офицеров, пожелавших принять участие во втором походе на Кубань. Вот с этим эшелоном и вы можете отправиться.

В кабинете Богаевского над письменным столом висел небольшой портрет Каледина. Разговаривая с Богаевским, Ивлев то и дело поглядывал на портрет. Генерал перехватил его взгляд:

— Это, поручик, один из последних портретов покойного атамана. Сделан из увеличенной фотографии, которая сохранилась у Марии Петровны, вдовы Каледина.

— Такое уставшее, осунувшееся лицо я видел у генерала в канун восемнадцатого года, — объяснил свой интерес к портрету Ивлев. — Генерал уже тогда показался мне близким к отчаянию. Ведь его самоубийство — это и есть следствие преждевременного отчаяния.

— Кроме отчаяния, вероятно, было еще и семейное предрасположение, — добавил Богаевский. — Один из братьев Каледина, молодой артиллерийский офицер, застрелился, кажется, в шестнадцатом году.

— Этого я не знал. Разрешите… — Ивлев шагнул ближе к портрету, желая разглядеть роковую семейную черту в облике Каледина.

Богаевский вынул из ящика письменного стола еще одну фотографию:

— Взгляните на атамана уже мертвого.

Ивлев чуть склонился над столом. В глаза бросилась такая деталь на снимке: гроб Каледина, утопая среди больших и малых венков, стоял в войсковом соборе рядом с некрашеным, простым гробом, в ногах и изголовье которого торчало по одному жалкому бальзамину в глиняных горшках. «Невольным соседом атамана оказался, должно быть, какой-нибудь юнкер или гимназист», — подумал Ивлев и вспомнил, сколько таких юнцов провожал сам атаман на новочеркасское кладбище в жуткие месяцы прошлой зимы.

Богаевский откинулся на спинку стула.

— Краснов утверждает, что на атаманском перначе Каледина догорали последние лучи той святости, которая сияла на императорском скипетре, — с грустной усмешкой заметил он, пряча фотографию в стол. — Как видите, наш новый атаман любит нарядные выражения…

Ивлев не понял, с какой целью откровенничал сейчас ближайший сподвижник Краснова, и рад был распрощаться с ним.

На Платовском проспекте он неожиданно встретил знакомого полковника. На подвижном смуглом лице того играла улыбка.

— Могу, поручик, порадовать. Сейчас принял телеграмму из Тихорецкой. Добровольцами очищена от большевиков добрая половина Кубанской области. Не нынче завтра вы поедете в Екатеринодар прямым поездом…

— Можно считать, дела пошли в гору! — Ивлев почтительно козырнул полковнику.

Приподнято-праздничное настроение разом охватило Ивлева. Значит, кубанское казачество повернулось к Деникину… Со взятием Екатеринодара восстановится еще одна казачья столица… А там, смотришь, и третья — на Тереке… Казаки сольются в стотысячную армию! А Корнилов считал, что даже с десятью тысячами можно идти на Москву.

Ивлев свернул с проспекта на уютную улочку с особнячками, обнесенными заборами, и зашагал под тенью деревьев. Из палисадников сладко пахло розами. Ветер, такой же горячий, как и на солнечном проспекте, мягко шевелил листву развесистых лип. «Поди, уж на Кубани арбузы, дыни… Добровольцам легче будет добывать харч, нежели в первом походе». Эти мысли перемежались с другими, несравненно более волнующими. «Теперь, что бы там ни случилось, — решительно настраивал он себя, — я сделаю предложение Глаше…»

* * *

Через неделю эшелон с офицерами-добровольцами действительно выехал из Новочеркасска. Пропущенный немецкими властями через Ростов, он без задержки прибыл на станцию Сосыка. Правда, дальше поезда не шли: впереди путь оказался разобранным.

Говорили, что на восстановление пути нужно было не менее двух суток. Ивлев не хотел их терять без дела в Сосыке и отправился в станицу Павловскую, вытребовал от ее коменданта, казачьего офицера, лошадей и тачанку. Он решил нагнать конную дивизию Эрдели, шедшую на Екатеринодар через станицы Дядьковскую, Медведовскую, Старомышастовскую, присоединиться к Однойко, Олсуфьеву и Инне, находившимся в составе дивизии.

Итак, Ивлев опять катит по родной кубанской земле. Безмерный степной простор вместе с его белыми хатами-куренями, желтеющими жнивами, морем цветущих подсолнухов — весь этот прекрасный мир казался ему теперь навсегда отвоеванным, избавленным от анархиствующих шаек. Правда, где-то впереди еще идут люди, одушевленные любовью к России, чтобы и там учредить мирное бытие. Идут и одерживают победу за победой. И потому так благословенна августовская кубанская степь, так праздничен разноголосый птичий щебет и так безмятежно-спокойно пасется у куреней казачий скот, светло золотятся стога пшеничной соломы…

К вечеру Ивлев прикатил в Дядьковскую и первым делом был поражен тем, что отпущенные когда-то Деникиным заложники-большевики во главе с Лиманским сдержали слово и не допустили никаких издевательств над оставленными здесь ранеными-корниловцами. Рассказал ему об этом молодой хорунжий, только что по ранению откомандированный сюда с фронта на пост коменданта станицы. Левая рука у него была по локоть забинтована.

Комендант любезно пригласил Ивлева отужинать с ним. Неловко орудуя за столом одной рукой, он делился фронтовыми новостями:

— Под Кореновской наш поход едва не захлебнулся. Сорокин неожиданно для нашего командования собрал большие силы и внезапно навалился на дивизии Дроздовского и Казановича, накануне почти без выстрела овладевшие станицей. Казанович безудержно бросал в бой офицеров, сам выезжал в цепи на броневике. Дроздовский, видать, похитрее. Он действовал осторожно, берег людей. Но и у него, говорили, погибла треть состава дивизии. А Казанович потерял более половины марковцев-первопоходников. — Хорунжий назвал фамилии нескольких офицеров, которых он хоронил, среди них штаб-ротмистра Дударова.

Услышав имена хорошо знакомых людей, Ивлев перестал есть арбуз.

— Выходит, вопреки утверждениям новочеркасских газет, победы на Кубани и сейчас даются дорогой ценой?

— Да, — продолжал хорунжий. — Сорокин было полностью вышиб наших из Кореновской и погнал к станице Платнировской. Там у реки Кирпили мы находились на краю гибели. Многодневный бой изнурил нас до последней степени, положение было отчаянное. Сорокин наседал неистово. Я сам видел, как он на вороном коне, в алой рубахе, с клинком в руке красным дьяволом носился под пулями. Только картечью и отбивались! Чем черт не шутит, может, этот Сорокин способный военачальник… Тоже ведь из казаков.

— Так еще, возможно, и Екатеринодар ощетинится?

— Нет, на этот раз Добрармия обрастает силами, как ком снега, пущенный с горы. Одна лишь Дядьковская дала четыре сотни сабель. Да и у Сорокина потери немалые. Мы ведь упорно огрызались.

Ивлев живо представил себе побоище, разыгравшееся в районе Кореновской, и с тоской проговорил:

— Если бы русские воины, бросив истреблять один другого, соединились и двинулись на немецкую армию генерала фон Клейцера!

— Такое совершенно невозможно! — мрачно отозвался хорунжий. — Русские сцепились с русскими не на жизнь, а на смерть. В междоусобице не примиряются, а уничтожают друг друга…

* * *

Утром следующего дня Ивлев выехал из Дядьковской на добром караковом жеребце, которого получил под расписку от коменданта станицы.

Звали жеребца Ваней, и эта кличка шла к его, судя по первому знакомству, добродушно-доверчивому характеру, хотя весь он был точно изваян из великолепных бугров мускулатуры, выпиравших из-под тонкой эластичной кожи, зеркально лучившейся на солнце.

Когда во дворе станичного правления Ваню подвели к Ивлеву, конь пристально-настороженно покосился на нового хозяина блестящим агатовым глазом и всхрапнул. Но стоило нежно похлопать его по крутому, упругому крупу и огладить могуче изогнутую шею, как жеребец успокоился, дружелюбно-доверчиво замотал головой.

Прежде чем выехать со двора, Ивлев заставил Ваню пройти по кругу сначала широким шагом, потом рысью, перевел на сдержанный галоп. Недурно разбираясь в лошадях, Ивлев убедился, что жеребец будет не хуже Гнедой, которую он отдал Инне, уезжая из Торговой в Новочеркасск.

За станицей лежала степь в желтых, лиловых и зеленых полосах и пятнах, в каких обыкновенно бывает в августе, когда пшеница, ячмень, овес скошены, в полях стоит один подсолнух да на бахчах зреют арбузы, дыни, огромные белые тыквы.

Степь кубанская! После всего пережитого, после долгих мытарств и жертв она становится во сто крат дороже!

Четыре месяца назад корниловцы в этой степи были жалкой горсткой бегущих неудачников. А теперь они вновь здесь, но уже шагают не изгоями, а хозяевами. И пусть на дорогах ни души, пусть где-то, распугивая птах, еще гремят пушки — здесь, на степной дороге к станице Медведовской, дышит мир, царствует августовская безмятежность.

Как странно, подумал Ивлев, что за сравнительно короткий срок станица Медведовская в третий раз оказывалась на его пути. Предельно памятной была ночь на 3 апреля, когда Добровольческая армия чудом перевалила здесь через барьер смерти.

Ивлев направил Ваню по улице, идущей к центральной площади заречной части станицы — Прицепиловки. Белая стройная церковь жарко сияла золотом крестов. В мирных казачьих дворах долу гнулись ветви запыленных темно-синих слив.

На площади Ивлев свернул к кирпичному дому под черепицей. Богатый и знатный казак Гордей Степанович, в прошлом атаман станицы, узнав Ивлева, распахнул ворота во двор:

— Добро пожаловать! Дюже славно, шо сынок Сергея Сергеевича не погнушался навестить старого казака…

— Ну, что нового у вас в станице? — спросил Ивлев.

— Дайте поводья, я повожу коня. — Гордей Степанович, ловко расстегнув и опустив подпруги, взял ремни уздечек из рук Ивлева. — Прошлой ночью к нам тихо, без единого выстрела, вошла конная дивизия. А утром сына уже призвали. Оседлал он коня и поихав под начало генерала Покровского, — рассказывал старик, ведя по двору, в тени акаций, коня. — Сотни три казаков пополнили дивизию Покровского. Кажут, шо не нынче завтра Катеринодар будет взят.

Ивлев подошел к высокому колодезному журавлю и потянул вниз длинную жердь, скользкую и гладкую. Через минуту он жадно, с великим наслаждением пил холодную, радужно блестевшую воду прямо из деревянной бадьи.

— Справный жеребец, справный! — хвалил Гордей Степанович.

Вдруг во двор вбежала женщина в белой косынке, сбившейся на затылок, и, обращаясь к Гордею Степановичу, закричала:

— Папаша, треба зараз на ворота билый флаг! Вси сосиды вже повикидали флаги. Я счас достану из скрыни билый рушник, а вы, папаша, пристройте его на калитке.

— Это зачем же? — удивился Ивлев.

— Кажут, счас в станицу войдет дика дивизия, — отвечала женщина. — Чеченцы будут резать всих, у кого не будэ билого флага.

— Что за чепуха! — успокаивал Ивлев. — Никакой чеченской дивизии у нас в армии нет. Вы, Гордей Степанович, не слушайте эту выдумку насчет белого флага!

— Ни-ни, лучше повисить рушник, — поддержал женщину старый казак. — Дыму без огня не бувае!

— А вы, господин хорунжий, не бачили, шо диится у правления? — опять возбужденно заговорила казачка, натягивая косынку с затылка на темя. — Страх один. Наши прицепиловские бабы бигли виттиля як оглашенные и меня завернули от гребли.

— Значит, беспременно надо флаг повесить, — окончательно решил Гордей Степанович, прикрепляя белый вышитый рушник к небольшому древку. — Оно, може, и не такий страшный чертяка, як его малюют, а все ж вин поганый.

«В станице Покровский! — сообразил Ивлев. — А от него всего можно ждать».

Напоив коня и задав ему немного овса, Гордей Степанович велел невестке накрывать стол, подать арбуз, лапшу с курицей.

Быстро поев и поговорив с Гордеем Степановичем, Ивлев отправился в центр станицы.

Все еще стоял безветренный, благословенно-светлый августовский день. А станица погрузилась в какую-то жутко-выжидательную тишину. Наверное, такими вот пустынными и безмолвными выглядели улицы древних русских сел, по которым вот-вот должны были проскакать хищные татарские баскаки.

Ивлев поехал к станичному правлению.

Почти в каждом дворе у стогов сена стояли оседланные кони, ходили казаки и офицеры с оружием. В двухэтажном доме владельца кожзавода Петлюка окна были распахнуты на улицу. Несколько офицеров сидели в зале вокруг длинного обеденного стола. Во всем этом не было ничего необычного, и картина обыкновеннейшей дневки войск несколько успокоила Ивлева.

Не доезжая до красного кирпичного здания станичного народного дома, Ивлев спросил встречного казачьего урядника, где генерал Покровский.

— В доме Половинкина, ваше благородие, — ответил урядник. — Прямо поезжайте. Дом на углу, в одном квартале от правления.

Ивлеву не хотелось встречаться с Покровским, поэтому он завернул на обширный двор станичного правления, рассчитывая встретить там знакомых офицеров.

В глубине двора толпилось довольно много станичников. Еще издали Ивлев разглядел, как два молодых парня в черных шапках с красным верхом поочередно хлестали плетями человека со спущенными ниже колен штанами, положенного лицом вниз на узкую скамью.

— Пятнадцать! Шестнадцать! Семнадцать! — отсчитывал удары рыженький казак в алых погонах с белыми лычками.

— Кого и за что порют? — взволновался Ивлев и подъехал к казаку в черной черкеске, наблюдавшему за экзекуцией несколько поодаль от толпы.

— Гамселам-иногородним всыпаем по полсотни горячих, — буднично ответил казак. — Це за то, шо воны требовали делить при большевиках землю. — И, вероятно заметив, как побледнело лицо Ивлева, с усмешкой добавил: — Ци гамселы, ваше благородие, легко отделались. Другие шестеро вже на перекладине качаются.

— По чьему распоряжению? — спросил Ивлев, поняв, почему все население Медведовской попряталось по домам.

Казак вытянулся в струнку и бойко отчеканил:

— По приказу его превосходительства генерал-майора Покровского.

Рука Ивлева растерянно перебирала поводья уздечки. Что же это?.. Выходит, Добровольческая армия — карательная, а не освободительная армия… Она стремится мстить за все, нагоняет жуть даже на людей, подобных Гордею Степановичу, не причастных к большевизму. К чему же это приведет?.. Гражданская война в самом разгаре, и на той стороне — огромные силы. Добровольческая армия, по сути дела, не овладела ни одним сколько-нибудь значительным городом. Еще не окрепшая, не оперившаяся — и вдруг учиняет экзекуции!

Он понимал, что остановить экзекуцию он не в силах, и, тронув Ваню шпорами, вынесся со двора станичного правления.

На улице на высокой виселице вытянулось шесть человеческих тел с неимоверно длинными шеями, туго затянутыми веревочными петлями. Впервые в жизни Ивлев видел повешенных и похолодел.

А рядом, в зеленом дворе дома Половинкина, весело гремел духовой оркестр. Ивлев натянул поводья. Пить, пировать подле казненных — это ли не бесчеловечно?! Неужели Покровский не понимает, что слух о казнях, производимых под музыку, быстро докатится до красноармейских масс?

Оркестр разместился на скамьях, расставленных вокруг просторной веранды. Тут же за длинным столом пировали казачьи офицеры во главе с Покровским. Судя по шуму, гаму, громким выкрикам, хохоту, все успели изрядно выпить. Стоило Ивлеву войти во двор, как из-за стола выскочил и подбежал к нему рослый сотник, видать адъютант Покровского.

— Вы, поручик, к кому?

— К генералу. Доложите, что у меня неотложное дело.

— Потом, потом поговорите, сейчас он не станет слушать вас.

— Генерал хорошо знает меня как адъютанта Корнилова. Я — поручик Ивлев.

— Ну, тогда пойдемте, поручик, отобедаете с нами.

Через минуту Ивлев, привязав коня, поднялся на веранду. Покровский увидел его и махнул рукой:

— Прошу сюда!

Ивлев подошел, отдал честь:

— Здравия желаю, ваше превосходительство!

— Видишь, Ивлев, как я праздную победный поход на Кубань? — сказал Покровский, жестом пригласив поручика занять место за столом.

— Да, ваше превосходительство.

На коричневом лице пьяного Покровского проступили крупные капли пота, но серые глаза сохраняли холодный блеск.

— Напротив дома, в котором вы обедаете, вешают людей, а во дворе станичного правления идет жестокая экзекуция… — вполголоса начал было Ивлев, отодвинув подальше от себя граненый стакан, доверху наполненный самогоном.

— А пусть знают наших! — перебил Покровский и небрежно махнул широким рукавом черкески.

— Но этим самым вы превращаете наше движение в карательный поход, чреватый пагубными последствиями. Прикажите немедленно прекратить вакханалию жестокости и убрать виселицу.

— Это кто же дает мне такое указание? — Покровский сузил серо-стальные глаза и зашевелил короткими рыжеватыми усами.

— Я это прошу сделать именем наших вождей — генералов Корнилова и Маркова, — ответил Ивлев. — Наше движение должно исключить карательный террор. Вот даже большевики в Дядьковской не позволили тронуть ни одного раненого.

— Так, значит, поручик Ивлев приказывает генералу Покровскому, начальнику дивизии, превратиться во всепрощающего ангела? — Покровский откинулся на спинку стула. — Никак не предполагал, что в Добровольческой армии найдутся духоборы и что они, будучи носителями всего-навсего трех микроскопических звездочек на погонах, наберутся дерзости наставлять на путь истины генералов. Или вы, поручик, с луны свалились?

Ивлев поднялся со стула.

— Я знаю разницу в нашем положении, — твердо сказал он. — Но меня, как первопоходника, как адъютанта покойного главнокомандующего, вы не лишите права выражать самый решительный протест против беззакония, которое учиняете в станице Медведовской.

— Вы, поручик, очевидно, задались целью добиться, чтобы я приказал арестовать и отдать вас под военно-полевой суд? — угрожающе выдавил Покровский.

— Арестуйте, отдайте под суд, а я все равно буду говорить, что вы не имеете права, будучи в рядах Добровольческой армии, выступать в роли палача, ведь вы вешаете не большевиков, а белое дело. К тому же, должен доложить, я у генерала Деникина сейчас на должности офицера по особым поручениям. Надеюсь, вы будете говорить со мной официально, как с ответственным чином штаба армии.

— Тогда где же вы были, ответственный чин, когда командир 3-й дивизии полковник Дроздовский в селе Лежанке расстрелял сотню красноармейцев, взятых в плен? Или в кровавой вакханалии Дроздовского видели нечто совсем иное? Ну-ка, Куценко, подойди сюда, — позвал Покровский одного офицера и, когда тот вихляющей походкой подошел, потребовал: — Вспомни, какую и над кем учинил расправу в Лежанке Дроздовский. А то поручик Ивлев не в курсе дела…

— О-о, там, — пьяно-восторженно пропел Куценко, — полковник Дроздовский за гибель своего любимца Жебрака показал классно, как надо шлепать красноармейцев, чтобы они знали цену офицерской крови. Все заборы в селе Лежанке подпер их трупами!

— Ясно? — Покровский обернулся к Ивлеву. — Почему полковнику Дроздовскому дозволяется сотнями расстреливать пленных, а мне, генералу, нельзя вздернуть и полдюжины местных большевиков?

— И все-таки, — обескураженно пробормотал Ивлев, — я доведу до сведения высшего командования о медведовских виселицах.

— Доводите! — пренебрежительно фыркнул Покровский. — А сейчас за моим столом вам, поручик, места нет. Вы портите мне аппетит.

Оркестр заиграл польку-бабочку.

Ивлев вышел с веранды и сел на коня. «Значит, и Дроздовский превращает наш поход в поход мести и террора», — терзался он.

Стекла в окнах хат и домов тускло поблескивали, и Ивлеву чудилось, будто из-за них глядели глаза людей с укоризной: вот, мол, рыскает по станице каратель в поисках, кого еще схватить и потащить на виселицу.

Ивлев съежился, как от холода. Почему при столкновении с Покровским он оказался одиноким? Где те честные офицеры, которые должны были поддержать его? Кто, кто уберет с постов начальников дивизий палачей-вешателей? Да и было ли белое движение с самого начала чисто и свято? Разве при Корнилове в той же Лежанке не расстреливали пленных? Разве тогда наказали Посполитаки или Глазенапа? А сейчас накажет ли Деникин Покровского или Дроздовского?

Ивлев выехал на окраину, к белому одноэтажному зданию станичной школы. Вдруг из школьного дровяного сарая раздался отчаянный женский вопль. Ивлев вздрогнул, остановил Ваню. Из полуоткрытой двери сарая вышел казак, затягивая шнурком голубые шаровары. Увидя Ивлева у ворот, распахнутых настежь, он крикнул что-то в сарай, и оттуда мгновенно выскочило еще трое казаков. Все быстро убрались за сарай, в запущенный фруктовый сад.

Женские вопли продолжались. Ивлев рванул Ваню под уздцы и галопом влетел во двор.

Из сарая выбежал замешкавшийся там носатый долговязый казак. Придерживая штаны руками, он при виде Ивлева, вихрем налетевшего на него, заметался по двору.

Встретившись с блудливо бегающими глазами, округлившимися от страха, Ивлев изо всей силы хлестнул казака нагайкой по коричневой от загара шее:

— Насильничал, мерзавец!

Казак взвизгнул и побежал.

Голые волосатые ноги насильника запутались в спустившихся штанах, и он с разбега упал. Тогда Ивлев, вымещая на нем все свое раздражение, резко перегнулся с седла и принялся исступленно стегать нагайкой по голым ягодицам.

— Вот тебе, вот! — приговаривал он, видя, как белая кожа вспухает ало-фиолетовыми рубцами.

Потом, заметив четырех казаков, убегавших в сад, он рывком выхватил из кобуры браунинг.

В пылу гнева и крайнего раздражения он, наверное, перестрелял бы насильников, но они воробьями разлетелись в разные углы сада, юркнув в непролазную гущу дикой акации и терновника.

Ваня, напоровшись грудью на сучья акации, всхрапнул и остановился.

Когда Ивлев возвратился к сараю, в дверях стояла тонкая девушка в разорванной на высокой груди ситцевой блузке, в домотканой исподней юбке, измятой и окровавленной.

Трясясь всем телом, как в лихорадке, едва держась на ногах, она беззвучно рыдала.

Из домика сторожки вышел во двор бородатый кряжистый мужик.

— Шо творят, изверги! — Его глаза гневно сверкали из-под низко нависших косматых бровей. — Нас с жинкой загнали оружием в избу, дочку испоганили.

Ивлев смущенно потупился.

— Нету на живоглотов ни суда, ни управы… Одно остается — брать ружье и стрелять их, як взбесившихся псов. А я еще не хотив идти с большевиками… Ждал благородных господ офицеров. А воно, бачь, яке благородство. Единственную дочку суродовали…

* * *

На западе после заката солнца собрались тугие синие тучи. В степи зловеще потемнело. На темно-лиловом небосводе вспыхивали блеклые зарницы загадочного характера. Возможно, это уже на подступах к Екатеринодару началась артиллерийская перепалка, но раскаты орудийных ударов полностью поглощались степью, погрузившейся во тьму сумерек.

В Старомышастовскую Ивлев приехал совсем в темноте. Едва разыскал там штаб Эрдели и успел сойти с коня, как, услыша его голос, подбежала Инна и повисла у него на шее.

— Милый… милый… Завтра мы уже будем в Екатеринодаре… Олсуфьев сделал мне предложение. Значит, придем и тут же устроим свадьбу.

Даже в темноте лицо Инны, казалось, радостно сияло необыкновенным светом. Свет этот одновременно изумлял и пугал Ивлева. Он увел ее в дом.

В комнату вбежал Олсуфьев и уже по-родственному обнял Алексея.

— С успехом! Завтра будем в Екатеринодаре! — торопился он поделиться приятной новостью.

Ивлев хмурился. Инна это заметила:

— Что же, ты как будто не разделяешь нашей радости?

— А где же Эрдели? Я хочу доложить сначала ему, а потом Деникину, что творит Покровский в соседней станице. Виселицами, нагайками можно погубить все…

Ивлев принялся горячо возмущаться террором Покровского, но Инна и Олсуфьев, поглощенные своим счастьем, не понимали его.

— Алексей Сергеевич, — наконец сказал Олсуфьев, — не волнуйтесь. Лес рубят — щепки летят. Перемелется — мука будет.

Но Ивлев не успокаивался:

— Такие каратели, как Покровский, восстановят всех против нас. Главнокомандующий должен понять это и привлечь к ответственности Покровского!

Глава двадцать первая

Овладев Кореновской, Сорокин сообщил в Екатеринодар:

«Банды кадетов разбиты наголову. Бегут в панике, бросая оружие и обозы. Захвачены два бронеавтомобиля, много лошадей. Нами перебиты лучшие офицерские полки. От нашего удара Деникину не оправиться. Преследуем бегущего врага по пятам. Республика спасена».

Эта победная реляция главкома Красной Армии Северного Кавказа, как с июля стала именоваться должность Сорокина, сразу же опубликованная в газете, на какой-то момент положила конец панике в городе.

Радуясь наступившему затишью, Глаша пошла в Летний театр смотреть комедию Гоголя «Женитьба». Играли ее любимые актеры: Мартини, Казанская, Кудрявцева, Добровольская.

Дневная жара в сумерках спала. В аллеях городского сада появилась приятная прохлада, но, к недоумению Глаши, в зрительном зале только на балконе и галерке галдели подростки да в амфитеатре разместилась небольшая группа красноармейцев в шинелях и с винтовками в руках.

Глаша села в третьем ряду партера. И когда после третьего звонка поднялся занавес, ей стало казаться, будто спектакль дается лишь для нее.

Глядя в сумрак пустого зрительного зала, актеры играли вяло, вполголоса, и лишь темпераментный актер Кудрявцев, исполнявший роль Ивана Кузьмича, не скрадывал голоса.

В антракте Глаша вышла во двор. У цветочной клумбы стояли красноармейцы и о чем-то тревожно вполголоса переговаривались. Глаша обошла клумбу и свернула на дорожку, ведущую в глубь темной липовой аллеи.

У садового пригорка Глаша остановилась возле скамьи, на которой мартовским вечером сидела с Ивлевым.

Беспокойно зашелестела листва. В лицо пахнуло чем-то предосенним. Меж тем весенним и сегодняшним летним вечерами потоком бурных событий пролетела целая вечность. И все-таки через эту пропасть тянутся живые, нервущиеся нити.

Глаша вздохнула. Что же такое любовь? Может быть, она выше всякой человеческой вражды? Ивлев ушел в лагерь противника, а она отдала бы многое за то, чтобы он сейчас сидел на этой скамье рядом с ней. Теперь идут брат на брата, сын на отца, а ее влечет к чужому человеку, шагающему по противоположному берегу? Почему любовь не перечеркнута до сего часу? Или это темный срыв души? Нет, если так назвать чувство, то это будет ложь самой себе. Ивлева нельзя не любить. С кем бы он ни пошел, все равно его никто, никто не перекроит на дурной лад!

Глаша скомкала в руке платочек и зашагала обратно, к театру.

— Да, браточки, дела заворачиваются, — говорил своим товарищам какой-то сутулый красноармеец. — Придется, кажись, завтра поутру выступать на позиции.

При приближении Глаши он умолк.

Глаша вспомнила: Чрезвычайный штаб уже более трех дней не имел никаких сведений о Сорокине, находившемся в войсках под Кореновской. А вот красноармейцы с винтовками чем-то явно встревожены. Неужели они знают больше, чем сотрудники штаба?

Контролерши исчезли, оставив распахнутыми двери театра, но публики не прибавилось, и актеры, тоже почувствовав, что на город надвинулись грозные события, проборматывали слова торопливо, скороговоркой.

Глаша кое-как досидела до окончания спектакля и поспешно зашагала через безлюдный Екатерининский сквер в дом Акулова.

* * *

В зал, где заседал Чрезвычайный штаб, опять то и дело врывались начальники разных отрядов, председатели станичных ревкомов. Одни утверждали, что Сорокин окружил и в районе станиц Платнировской и Кореновской добивает добровольцев, другие — будто казачьи и офицерские части уже в Новотитаровской, Елизаветинской и Динской.

Считая, что Екатеринодар при самых худших обстоятельствах способен успешно обороняться, Иванов, теребя свою клочковатую бородку, убеждал штаб и ревком в необходимости принять самые крутые меры против дезорганизаторов и паникеров.

Вдруг к дому Акулова на взмыленных конях прискакали всадники, крест-накрест перепоясанные пулеметными лентами, в фуражках с алыми бантами.

— Где тут главкомы? Мать твою так… растак! — кричали они. — Казаки уже в Садах!

Члены штаба вынуждены были прервать заседание.

А через четверть часа Иванов, в длиннополой шинели, в серой солдатской шапке, с винтовкой за спиной, вошел в комнату Глаши:

— Жгите бумаги: город оставляем. Наши силы разбиты под Кореновской.

Глаша принялась выгребать из несгораемого шкафа и кидать в печь папки с протоколами, оперативными сводками, списками воинских частей. Бумаги горели нехотя, от дыма першило в горле.

Кое-как опорожнив сейф, Глаша наконец вышла из здания.

Обозы беженцев пестрым крикливым потоком текли по Красной улице. Между деревьями и кустами Екатерининского сквера по ветру летели какие-то бумажки. Лица встречных красноармейцев поражали суровостью и озабоченностью.

Глаша решила заскочить домой. Вдруг кто-то схватил ее за локоть:

— Куда вы? Идемте к нам… Инна и Алексей не дадут вас в обиду.

Не сразу поняв, чего хочет от нее Сергей Сергеевич, Глаша осуждающе сдвинула брови, но он не отпускал ее:

— Вы нам как родная… Зачем вам связывать свою судьбу с бегущими? Вы же интеллигентная девушка… — Он настойчиво тянул ее за угол, на Штабную улицу. — Ну что у вас общего может быть с Сорокиным и Золотаревым?

— Пустите меня!

— Но вся Кубань, весь Дон поднялись… Бессмысленно класть голову под топор. Дело большевиков проиграно.

— Напрасно так думаете! — холодно отрезала Глаша.

— Ну как можно так ослепляться? — Сергей Сергеевич смущенно развел руками.

— Это вы ослепляетесь, а не мы. Прощайте!

— Не забывайте, — обескураженно закричал вслед Сергей Сергеевич, — Алексей любит вас, и наша семья всегда встретит вас как родную!

Глаша должна была свернуть с Красной вправо и по Штабной пройти в Котляревский переулок. Однако, понимая, что без лошади далеко не уйти, побежала в городской Совет.

В здании горсовета не оказалось ни души, лишь разорванные бумаги устилали полы коридоров. Где Паша Руднякова, где отец?

Глаша вышла на Соборную площадь. Оконные стекла домов, отражая невеселые отблески вечернего солнца, казалось, с тоскливой покорностью глядели на пустынную площадь, на которой, быть может, уже завтра белые поставят виселицы. И там, где весной проходил праздничный парад красных войск, лучисто звучала «Марсельеза», начнутся казни и экзекуции.

Глаша задумалась: где же добыть коня? Юлька давно сдана Прокофьеву в милицию, и он, должно быть, ускакал на ней из города. Куда направиться?

Неожиданно со двора военкомата выехал на светло-гнедом коне маленький рыжий Голик во главе сотни всадников.

Глаша замахала руками:

— Стойте, стойте! Возьмите меня с собой!

— А вы можете верхом? — Голик строго сверкнул глазами сквозь толстые стекла очков и, не дождавшись ответа, обернулся к громоздкому широкоскулому красноармейцу: — У тебя запасная лошадь. Отдай ее товарищу Первоцвет.

* * *

Леонид Иванович стоял на крыльце дома.

— Я давно дожидаюсь тебя, — сказал он подъехавшей дочери, взяв коня под уздцы. — Ты не слезай. Я приготовил все для тебя.

Леонид Иванович метнулся в дом и вынес на улицу туго набитый вещевой солдатский мешок.

— Надевай его на плечи и скачи. В мешке вязаная кофточка, шерстяное платье, пара нижнего белья и прочая мелочь.

— А как же ты?

— Я сейчас ухожу из дому. — Леонид Иванович перекинул через руку осеннее пальто. — Не говорю тебе «прощай». Знаю: Москва устоит, и мы снова будем жить в этом милом, мирном переулке.

— Папа, — неожиданно всхлипнула Глаша, — ты остаешься, но теперь тебя слишком многие знают в городе.

— Ничего. У меня немалый опыт конспирации, и я знаю родной город как свои пять пальцев.

Леонид Иванович взял дочь за щиколотку и чуть потянул к себе.

Глаша наклонилась, сдвинула темную шляпу отца ему на затылок, поцеловала в лоб, потом в бровь, а когда он чуть запрокинул лицо — в губы.

Что-то дрогнуло под усами Леонида Ивановича. Крепясь, он тихо проговорил:

— Не забывай мать. Будь тверда…

Девушка вперила долгий взгляд в большие серые глаза отца. По скорбному их выражению она поняла, что расстается с человеком, для которого нет на свете никого дороже, чем она.

Глаша поскакала по Насыпной улице, спиной чувствуя прощальный взгляд отцовских глаз. Не доезжая до здания цирка, она оглянулась.

Прямой, высокий Леонид Иванович все еще стоял на углу переулка у глухого дощатого забора и махал шляпой.

«А что, если в последний раз вижу его?» — тревогой забилось сердце Глаши, и она, прежде чем свернуть на Екатерининскую, еще раз остановила лошадь и тоже начала махать рукой отцу, пока тот сам не скрылся.

Девушка нагнала военкоматскую сотню у железнодорожного туннеля. Ее командир Голик и еще двое красноармейцев, спешившись, укладывали на подводу какого-то человека с лицом, багровым от кровоподтеков.

— Если бы мы не подоспели, вылезшие из щелей подполья бандиты прикончили бы товарища Демуса, — сказал Голик.

— Как же он оказался здесь один? Ведь товарищ Демус командир Екатеринодарского полка и должен был уходить с полком? — не понимала Глаша.

Ответа на ее вопросы не последовало.

Уложенный на подводу между вещевыми мешками, Демус мучительно стонал.

— Ну, поехали, поехали! — торопил Голик.

Глава двадцать вторая

Умер вешний голос,

Погасли звезды синих глаз.

Александр Блок

Второго августа на рассвете конная колонна генерала Эрдели вышла из Старомышастовской и рысью пошла на Новотитаровскую. Часов в десять утра, пройдя без боя эту последнюю перед Екатеринодаром станицу, конница заняла Сады, находившиеся всего в десяти верстах от города.

Кое-кто из офицеров, приподнимаясь на стременах, пытался в полевые бинокли разглядеть расположенный в ложбине Екатеринодар.

— Дорога к столице Кубани свободна! — ликовали деникинцы.

Конные полки не спеша шли вдоль невысокой железнодорожной насыпи, пересекающей Сады. Ивлев ехал на своем Ване сбоку дороги по прямой пешеходной тропке меж живой изгороди из колючей дикой акации.

Вдруг впереди, у переезда, там, где за Садами вновь начиналась степь, раздались винтовочные выстрелы. Ивлев вздрогнул. Где Инна и Олсуфьев? Уже давно потерял их из виду.

На марше из Старомышастовской Инна проявляла крайнее нетерпение, все время подхлестывала Гнедую, вырываясь вперед.

— Скоро Екатеринодар, — твердила она, — и я первой должна увидеть его. Наши с налету возьмут город. Убеждена, сегодня вечером будем у себя на Штабной. Мама, наверное, для нас готовит пирог…

— Поумерь свою прыть, — уговаривал ее Ивлев. — Чрезмерное нетерпение не раз приводило людей к несчастью!

— Ну, взялся пугать! — усмехнулась Инна и привстала на стременах. Между шелковисто-черными бровями у нее появилась черточка явного раздражения.

Ивлев умолк. Инна тотчас же хлестнула Гнедую нагайкой и сломя голову понеслась дальше. Олсуфьев галопом пустился за ней.

Перестрелка, внезапно вспыхнувшая у железнодорожного переезда, смолкла. Конники неторопливой рысью продолжали двигаться по дороге.

Ивлев несколько успокоился, но, подъехав к переезду, увидел на пригорке Гнедую без всадника, а возле нее спешенного Олсуфьева.

— Кажись, красный разъезд подстрелил сестру милосердия, — услышал он слова какого-то казака, ехавшего позади.

У Ивлева похолодели руки. Не помня себя, он соскочил с коня.

Олсуфьев, стоя на коленях, придерживал Инну за плечи, а другой рукой неловко пытался обвязать ее грудь розовой марлей. Рот Инны был полуоткрыт. По нижней губе извилисто струилась живая алая ниточка.

«Инна! «Журчащий ручеек»! Неужели раз и навсегда оборвался твой стремительный бег?!» — не губами, а сердцем произносил это Ивлев.

С пригорка хорошо были видны сизые купола Екатерининского собора, красные заводские и мельничные трубы, разноцветные крыши городских зданий. Еще минуту назад их видела Инна. А сейчас ее глаза, искаженные выражением внезапного ужаса, боли, недоумения, уже не видели ничего.

Длинная колонна конных казаков медленно шла по пыльной дороге, и было нестерпимо думать, что сотни людей этой колонны сегодня придут в город, а Инна — нет!

Ивлев опустился возле сестры и, чтобы не смотреть на ее окровавленную грудь, зажмурил глаза.

«Не уберег, не уберег ее!..» — казнил он себя.

Олсуфьев дрожащими пальцами бессмысленно ощупывал плечи Инны.

Пришел позванный кем-то врач Сулковский, присел на корточки и взял в руки кисть Инны, тонкую, обессиленную, побелевшую.

— Доктор, ради всего святого, вы должны, вы можете… — всхлипывал, как ребенок, Олсуфьев.

Склонив набок голову, тронутую с висков сединой, Сулковский безуспешно искал пульс, но глазом опытного медика и без того уже ясно видел, что здесь все кончено. Не спеша он аккуратно расстегнул блузку девушки и лишь мельком взглянул на кровавую дырочку, зиявшую под левой грудью.

— Пуля прошила сердце… — дошли до сознания Ивлева глухо, почти шепотом произнесенные Сулковским тяжкие слова.

— Доктор, доктор, — взмолился Олсуфьев, — надо же хоть перебинтовать грудь… Вот возьмите индивидуальный пакет. Куда же вы уходите?..

Сулковский повернулся спиной к Олсуфьеву и принялся оглаживать ладонью крутую, изогнутую шею Вани.

Гнедая, стоя на пригорке, подняла голову и протяжно, с внутренним надрывом заржала.

Ивлев вспомнил, что 31 марта Инна бежала к ним в Елизаветинскую как раз через Сады. Откуда начался круг ее участия в этом жестоком, ненужном ей походе, там он и закончился. Вместе с ним замкнулся и круг ее небольшой жизни…

— Что делать? Что делать?.. — полубезумно продолжал лепетать Олсуфьев.

— Я пришлю из обоза санитарную линейку, — сказал врач и сошел с пригорка.

Солнце застряло в фиолетовом облаке и сквозь него потускневшим немигающим оком взирало на Инну, лежавшую на траве косого пригорка. Рядом с ней неподвижно сидел Ивлев, обхватив голову руками. Боль с доселе не испытанной остротой сдавливала, жгла его душу.

Будут рождаться и ходить по земле сотни тысяч прекрасных девушек, синеоких, тонких, веселых, но природа никогда не повторит Инну Ивлеву, стройную и порывистую. Только она была из той же крови и плоти, что и он, Ивлев, и уже по одному этому смерть ее была для него в миллион раз убийственнее смерти Корнилова или Маркова.

* * *

После упорных и кровопролитных боев у станиц Кореновской, Журавской, Выселки и хутора Малеванного Добровольческая армия широко развернулась для наступления на Екатеринодар. Оно велось концентрически, по радиусам железнодорожных линий, сходившихся у города.

Вдоль Приморской линии железной дороги наступала Кубанская казачья дивизия генерала Покровского, но кубанцы задержались, встретившись с упорным сопротивлением красноармейских отрядов, и, словно по иронии судьбы, ко взятию Екатеринодара не поспели. Левее двигалась 1-я конная дивизия генерала Эрдели, вдоль Тихорецкой линии — 1-я пехотная дивизия генерала Казановича, еще левее, вдоль линии, идущей от станции Кавказская, — 3-я пехотная дивизия полковника Дроздовского, 2-я пехотная дивизия под командованием генерала Боровского действовала в районе между Кавказской и Армавиром, прикрывая движение армии с востока.

Наиболее упорное сопротивление красные части оказывали под станицей Пашковской, неоднократно переходили здесь в контратаки.

Утром 2 августа 1-я пехотная дивизия, сломив оборону красных у разъезда Лорис, при поддержке справа конницы Эрдели стала продвигаться к Екатеринодару. В первой линии наступал Кубанский стрелковый полк, за его правым флангом, во втором эшелоне, — 5-й пластунский батальон. Офицерский генерала Маркова полк, составлявший армейский резерв, тоже был подтянут к разъезду Лорис.

В это время в полосу наступления 1-й пехотной дивизии прибыл Деникин. Желая лучше следить за ходом боя, он выехал к левому флангу Кубанского стрелкового полка.

Командующий армией прибыл как раз в критический момент наступления: дивизия Дроздовского в это время под натиском красных вынуждена была очистить Пашковскую и откатывалась дальше, уже миновав фланг кубанских стрелков.

Выслушав доклад Казановича и командира полка Тунненберга, Деникин приказал Кубанскому стрелковому полку нанести удар в тыл большевикам, теснившим 3-ю дивизию; туда же были двинуты два эскадрона 1-го конного полка. Артиллерия открыла продольный огонь по цепям красных.

Принятые меры оказались действенными. Полки Дроздовского перешли в наступление и вновь овладели Пашковской. Деникин усилил дивизию Казановича своим резервом — Марковским полком, чтобы развить наметившийся успех наступления на Екатеринодар.

Потерпев поражение под Пашковской, силы красных стали уходить за Кубань, и части 1-й пехотной дивизии в тот же день к восьми часам вечера заняли окраину Екатеринодара. Первым в предместье Сады вступил пластунский батальон под командованием полковника Тимонова.

Во избежание неразберихи вступление в город всех войск Деникин отложил до утра, но разъезды 1-й конной дивизии ночью проникли на екатеринодарские улицы, охваченные суетой отхода красных.

Вереницы обозов вытянулись к мостам Кубани. Телеги беженцев, загруженные домашним скарбом, женщинами с детьми, заполняли улицы и площади.

По Красной двигались группы вооруженных бойцов с вещевыми мешками и шинелями в скатках. Из лазаретов пешком тянулись легкораненые; трамваи перевозили тяжелораненых на вокзал Владикавказской железной дороги.

В час ночи сильному артиллерийскому огню белых подверглась центральная часть города и район Красной, Крепостной, Штабной, Графской улиц.

Рано утром 3 августа части Добровольческой армии вступили в Екатеринодар.

Отступая, красные взорвали железнодорожный мост на Новороссийской линии, зажгли проложенный на мосту нефтепровод. Понтонный мост также был сожжен. С левого берега красная артиллерия била по городу.

Однако задержаться на новых позициях за рекой красные части не смогли. Вскоре на левый берег деникинцы перебросили частью на лодках, частью вплавь 1-й конный полк и батальон Кубанского стрелкового полка под общим командованием полковника Колосовского.

* * *

Степь безмолвствовала…

Обоз, в середине которого находилась линейка с телом Инны, задерживался на подступах к городу. Екатеринодар тонул во тьме безветренной звездной ночи. Тяжело вздыхали уставшие кони. Полусонные возчики кое-где переговаривались приглушенными голосами.

За годы войны с Германией, за многие месяцы гражданской войны, вспоминал Ивлев, уже немало молодых жизней скосила смерть. Оглянешься и видишь нескончаемую череду их. Сердце давно должно бы привыкнуть к утратам. А вот нет: горит огнем острейшей горечи. Не сиди рядом на линейке Олсуфьев — уткнулся бы в неподвижные ноги Инны, прикрытые до колен шинелью, и рыдал бы.

Инна, родная Инна!

Ночь тянулась долго. Но едва над городской рощей, вблизи которой стоял обоз, залучилось утреннее солнце, Ивлев опять как будто бы увидел в полураскрытых глазах Инны, потускневших и сузившихся, боль, ужас, недоумение… «Надо закрыть глаза», — подумал он и все-таки не двинулся с места. Пусть это сделает кто-нибудь другой, но не он, ее брат. Закрыть глаза — значит погасить навсегда для Инны солнечные просторы жизни.

Наконец, когда совсем ободнялось, обоз двинулся по широкому, занавоженному и выжженному солнцем выгону, мимо городского трамвайного парка и бойни.

За курганом, у беленькой часовенки, к линейке подошел длинноногий незнакомый офицер с темным от загара лицом. Прикуривая у Ивлева папироску, он весело сказал:

— Поздравляю со взятием Екатеринодара!

Ивлев кивнул чугунной, странно чужой головой.

Августовское утро сияло сквозь густую листву Ростовского бульвара слепящими отблесками солнца. Будь Инна жива, как радовало бы все это! Необыкновенно милыми казались бы и аллеи бульвара, и старые липы, и оркестр, играющий впереди пехотных частей, и барышни, щедро раздающие папиросы казакам, идущим пешим строем. А сейчас все это лишь усугубляло нестерпимую горечь утраты. Равнодушно смотрел Ивлев на нарядную, празднично настроенную публику, толпившуюся по обеим сторонам улицы, на знакомого городского фотографа армянина Хитарова, старавшегося запечатлеть как можно больше сцен прихода Добровольческой армии в Екатеринодар, на полотнища белых и трехцветных флагов, свисавших из окон и с балконов домов богатых горожан…

Ивлев спрыгнул с линейки, сгорбился, понуро опустил голову.

* * *

Страшное, непоправимое несчастье вошло в дом.

Елена Николаевна, бледная, полуобезумевшая, рвалась в гостиную, где на длинном столе лежал труп дочери. Ее не могли удержать ни Прасковья Григорьевна, ни Маруся, обмывавшие и наряжавшие убитую, ни мужчины.

— Ин-на! Ин-на-а!.. Я твоя мама!.. Ты не смеешь не слышать меня! — голосила несчастная женщина. — Убили! Убили!

Елена Николаевна с невероятной силой отталкивала от себя всех и только тогда останавливалась, когда к ней подходил Алексей. Будто не веря, что сын вернулся в дом, она пристально вглядывалась в его лицо:

— Алексей, Алеша… Мой, мой родной… Ты дома, ты с нами?..

— Да, мама, да! — твердил Алексей, тихонько уводя ее в спальню.

Там у трельяжа сидел, сгорбившись, Сергей Сергеевич.

Всегда хорошо владевший собой, теперь он испуганно глядел на Елену Николаевну и беспомощно разводил руками.

Ивлев понимал: нет таких слов и дел, которыми можно было утешить родителей, и хотел лишь одного — отвести мать от безумия. И он нежно снова и снова обнимал ее за плечи:

— Мама, ты нужна мне, нужна всем нам…

И Елена Николаевна, поднимая на сына глаза, на мгновение приходила в сознание и горячо шептала:

— Алеша, родной, единственный! Не покидай нас… Будь с нами…

Она на короткое время затихала, а потом, словно пронзенная догадкой, что в лихую годину далеко не все зависит от воли сына, начинала кричать в пустоту:

— Не отнимайте все! Не отнимайте последнего…

* * *

Несмотря на крайнюю физическую и душевную усталость, Ивлев, собираясь вручить письмо Богаевского, готовился со всей решимостью доложить Деникину, что там, где проходит Покровский, вешая людей под музыку, белое движение превращается в кроваво-черное дело.

«Сейчас, после взятия Екатеринодара, — думал Ивлев, — Деникин вошел в силу. Он в состоянии не только убрать Покровского, но и твердо провозгласить, что Добровольческой армии, ведущей борьбу за свободную от террора Россию, противно всякое насилие».

На левом берегу Кубани еще стучали пулеметы, слышалась ружейная пальба, а в штабе армии, наскоро разместившемся в неказистом здании вокзала, уже царила обычная суета.

Какие-то новые сотрудники штаба, отдавая короткие приказания, то входили, то выходили из кабинета командующего. Ординарцы то и дело приносили телефонограммы и депеши.

Однако полковник Шапрон, будучи дежурным адъютантом, сразу же доложил Деникину об Ивлеве, и тот вызвал его в кабинет.

Командующий сидел в углу комнаты за письменным столом и, не читая, красным карандашом подписывал бумаги, которые ему подносил Романовский. Возле стола стоял и комендант штаба полковник Корвин-Круковский.

Держа руку под козырек, Ивлев с минуту стоял неподвижно, дожидаясь, покуда увидят его. Наконец Деникин поднял голову и кивнул ему.

— Значит, вы вернулись из Новочеркасска? Привезли письмо от Африкана Петровича?

— Да, ваше превосходительство. — Ивлев звякнул шпорами и положил на стол толстый пакет с потертыми углами. — Кроме того, я должен доложить вам, что генерал Покровский, с которым пришлось встретиться позавчера, вешает без суда и следствия, да еще под музыку, медведовских жителей.

— Как это под музыку? — не понял Романовский, стоявший рядом с командующим. — Неужели он оказался таким музыкальным, что даже во время казней устраивает концерты?

— Да, ваше превосходительство, — Ивлев обернулся к Романовскому, — Покровский обедает на открытой веранде, а на противоположной стороне улицы вешают людей…

— Ну, в этом нет ничего нового, — с веселой усмешкой произнес Романовский, сощурив серые глаза.

Ивлев в надежде, что командующий более серьезно отнесется к его сообщению, продолжал свой доклад:

— Станица Медведовская буквально терроризирована. Казаки Покровского хватают и насилуют девушек. Людей секут плетьми и шомполами среди бела дня во дворе станичного правления…

Деникин, не обращая внимания на Ивлева, аккуратно и не спеша разорвал карандашом толстый пакет и углубился в чтение письма Богаевского. Письмо было на нескольких страницах, и Ивлев, боясь, что Романовский или Корвин-Круковский предложат покинуть кабинет, встал на простенке между двумя большими окнами, выходившими на перрон.

Романовский подошел к телефонному аппарату, висевшему на стене, покрутил ручку и вызвал Тихорецкую.

— Мне нужен генерал Алексеев. Пожалуйста, попросите его к телефону.

Корвин-Круковский тоже отошел от стола и вполголоса обратился к Ивлеву:

— Вы, кажется, уроженец Екатеринодара? Не посоветуете ли, какой дом можно занять под штаб командующего? Надо, чтобы он был достаточно вместительным и находился в центре города.

Думая о своем деле, Ивлев еле понял, что от него ожидает комендант, и посоветовал:

— Для этого вполне подойдет коммерческий дом Богарсукова на Гимназической улице. Он как раз в центре, напротив войскового собора.

— А под личные квартиры генералов Алексеева и Деникина какие дома могли бы подойти? — Полковник достал из кармана френча записную книжку.

— Особняк Ахвердова на углу Борзиковской и Соборной улиц, а на Екатерининской улице прекрасный особняк Ирзы, — ответил Ивлев, глядя на огрызок карандаша, которым быстро водил по страничке блокнота комендант штаба.

Деникин дочитал письмо и, пряча его в карман, пристально посмотрел на Ивлева.

— Так… Что же вы хотите, поручик, сообщить о Покровском?

— Ваше превосходительство, — прерывающимся голосом начал Ивлев, подойдя к столу, — генерал Покровский превращает белое движение в карательную экспедицию самого черного порядка…

— Антон Иванович, — возбужденно заговорил Романовский, повесив трубку, — только что в Тихорецкой стало известно, что некий партизан-офицер Шкуро или Шкура, я точно не расслышал фамилию, с налета овладел со своей волчьей партизанской сотней Ставрополем!

Деникин, весь просияв, встал из-за стола:

— Если это подтвердится, то, право, я готов этого офицера-партизана произвести в генералы!

В кабинет вошел полковник Шапрон.

— Ваше превосходительство, — обратился он к Деникину, — явился генерал Букретов. Просит принять его как представителя тайной военной организации Екатеринодара.

Адъютант, услужливо изогнувшись, положил на стол командующего листовку с типографским текстом. Видно забыв об Ивлеве, Деникин шутливо упрекнул Романовского:

— Что-то, Иван Павлович, ты до сих пор ничего не говорил мне об этой екатеринодарской организации…

— Вероятно, потому, что эта организация начала проявлять признаки жизни только в момент нашего вступления в Екатеринодар.

— Однако надо поощрять всех, кто организуется против большевизма.

— Ваше превосходительство, — Шапрон ткнул указательным пальцем в листовку, — вы только обратите внимание, какими словами начинается эта прокламация! — И, опять галантно изогнувшись, он с расстановкой прочел: — «Долгожданные хозяева Кубани, казаки, и с ними часть ино-род-цев, неся с собой справедливость и свободу, прибыли в столицу Кубани».

Деникин приподнялся из-за стола, как бы не веря тому, что прочел адъютант, и взял листовку в руки.

— Вот оно как этот самый председатель тайной организации окрестил нас: ино-род-цы! — Командующий сердито бросил листовку на стол. — Экое тупоумие!

В кабинет вошел Долинский, одетый в хорошо отутюженный белый китель с капитанскими погонами.

— Ваше превосходительство, получена телеграмма из Тихорецкой от войскового атамана Филимонова. Атаман благодарит вас за освобождение Екатеринодара, но хочет первым официально явиться в город и, как истинный хозяин, устроить вам торжественную встречу.

— Ах эти мне истинные хозяева Кубани! — иронически протянул Деникин. — Они, видите ли, первыми хотят войти в уже занятый город. В таком случае, капитан, распорядитесь приготовить и подать автомобиль. Я сейчас поеду в город и, как говорится, сам себе покажу столицу Кубани.

Ивлев продолжал молча стоять у стола командующего. Деникин тем временем вновь обратился к Романовскому:

— А когда прибудет в Екатеринодар Михаил Васильевич?

— Генерал Алексеев обещает быть в самом скором времени.

— Да, надо основательно осмотреть первый большой город, отвоеванный нами, — подтвердил свое намерение командующий. — Если большевики начали с Петрограда, а кончили Екатеринодаром, то мы, наоборот, начнем с Екатеринодара, а кончим Петроградом.

Романовский порылся в папке и положил на стол перед Деникиным листок с цифрами.

— Антон Иванович, ознакомьтесь со сведениями разведывательного отделения о численности большевистских войск, отступивших на Белореченскую. Кстати, туда же ушло огромное количество беженцев и обозов. Я хочу приказать генералу Эрдели начать преследование их сегодня же.

— Да, посылайте конницу, — согласился Деникин, углубляясь в разведсводку.

— Ваше превосходительство, автомобиль подан, — доложил вернувшийся Долинский.

Деникин надел фуражку и в сопровождении Корвина-Круковского и Шапрона вышел на перрон, где юнкера караульной роты взяли винтовки на караул. Ивлев некоторое время еще шел за командующим. У выхода на привокзальную площадь к Деникину приблизился рослый и усатый казачий генерал в серой черкеске и высокой белой папахе.

— Ваше превосходительство, разрешите представиться: генерал Букретов!

Деникин презрительно сощурившимися глазами холодно смерил генерала с головы до ног и громко сказал:

— Вы в своем воззвании отнеслись с таким неуважением к доблестной Добровольческой армии, что говорить мне с вами не о чем!

Бросив руки за спину, Деникин зашагал к автомобилю. Тяжелое красноватое лицо Букретова, как от крепкой оплеухи, ярко заалело. Зеленоватые узкие глаза его метнули вслед Деникину недобрый взгляд.

Екатерининская улица, ее мостовая, стены домов были в оранжевых отблесках яркого солнца.

Открытый автомобиль, в который уселся командующий, сверкнул смотровым стеклом и не спеша покатил, оставив за собой сизый хвост вонючего керосинового дыма.

Ивлев, стоя на краю кирпичного тротуара, почувствовал себя полностью обманутым в своих надеждах.

* * *

Тощая, плоскогрудая мещанка, увидя Ивлева, настойчиво стучавшегося в запертую дверь, вышла из флигеля на крыльцо.

— Господин офицер, моих квартирантов нету со вчерашнего дня.

«Ушла! И может быть, безвозвратно…» Ивлев ощутил глубокую внутреннюю разбитость.

Домохозяйка подошла ближе.

— Боюсь, мои квартиранты задали лататы вместе с большевиками. Наверное, придется вскрывать замки.

— Нет, замки не трогать. Квартира Первоцвет будет находиться под моим наблюдением.

Ивлев достал из бумажника бланк штаба Добровольческой армии и написал на нем карандашом: «Квартира занята адъютантом командующего поручиком Ивлевым».

— Наклейте бумажку на двери! — сказал он явно обрадованной хозяйке.

* * *

Уже перед вечером, когда показалась межа, отделяющая земли станиц Старовеличковской и Медведовской от немецкой колонии Гначбау, Ивлев сошел с коня, отдав поводья одному из приехавших с ним на повозке казаков, и сразу же направился к деревянному кресту, сиротливо торчавшему над низеньким холмиком могилы неизвестного.

Заглядывать в альбом с планом местности не было надобности: здесь ничто не изменилось. Крест был отличным ориентиром, и Ивлев от него зашагал по стерне пшеничного поля к дереву.

«Раз, два, три…» — считал он, помня, что Корнилов был зарыт в шестидесяти шагах от дерева. Неожиданно показавшаяся среди колючей стерни полузасыпанная яма заставила его остановиться.

«За четыре месяца, конечно, гроб не мог сгнить, а земля так осесть, — подумал поручик. — Впрочем, лучше проверить… — Он торопливо извлек из полевой сумки альбом. — Вот стрелка, идущая от дерева к пашне. Над стрелкой пометка: «60». Значит, место то самое. В этом можно окончательно убедиться, если справа, в шестнадцати саженях, обнаружится могила Неженцева».

Держа альбом перед собой, Ивлев сделал вправо сорок восемь шагов и увидел среди желтеющей стерни заросшую зеленой люцерной круговину.

— Идите сюда! — Он взмахнул фуражкой, зовя казаков. — Ройте здесь! Похоже, что Неженцев на месте, а могила Корнилова разрыта. Однако ройте и там.

Не прошло и получаса, как казаки, дружно действуя лопатами, вытащили из ямы сосновый гроб, темный от чернозема.

Урядник, поддев лопатой крышку и слегка приподняв ее, заглянул в гроб.

— Бачу, воны тутечки… На них черна черкеска.

— Ладно, прикройте крышку и несите гроб на линейку, — распорядился Ивлев и пошел к месту захоронения Корнилова.

— Ну и далече заховали вы генерала! — Молодой казак обтер тыльной стороной ладони взмокший от пота лоб. — Роем, роем, а найшли тильки один обломок сосновой доски…

За дальним степным увалом скрывалось солнце. Ивлев взглянул на часы и, намереваясь хотя бы к полночи возвратиться в Екатеринодар, объявил:

— Господа служивые, все ясно: тела Корнилова нет. А ведь когда погребали его, в поле, кроме нас, не было никого. Удивляюсь, как могли большевики найти могилу…

— Эх, ваше благородие, господин поручик, — сказал урядник, — да вон из окон крайних домов немцев все видать было, что вы тут робыли. Дотуда и версты не будэ. Хиба так тайно ховают?

Глава двадцать третья

Красные войска отступали.

1, 2 и 4-я их колонны двигались от Екатеринодара в общем направлении на Армавир и далее на Невинномысскую. В районе станиц Некрасовской и Петропавловской Сорокин сделал попытку задержаться, уповая, как всегда, на свою эмоциональную предприимчивость больше, чем на сколько-нибудь продуманные меры по организации и обеспечению обороны. Разобщенные, сбитые с толку его противоречивыми приказами, красноармейские отряды не смогли сдержать здесь напор деникинцев и снова начали отходить. Сам Сорокин со штабом укатил из Петропавловской и обосновался в поезде на станции Овечка, где восемь месяцев назад организовал свой казачий революционный отряд.

Остальные красноармейские части, отходившие от Екатеринодара, сосредоточились в районе станции Белореченская. Заняв оборону на реке Белой, они более стойко противостояли натиску сил Деникина. Однако Сорокин, стягивая армию к Армавиру, куда уже переехали ЦИК Северо-Кавказской республики и краевой комитет партии, 12 августа отдал распоряжение белореченской группе войск перейти на новый оборонительный рубеж по реке Лаба. Это не помогло защите Армавира, и вскоре он был сдан. Высшие органы республики вынуждены были поспешно эвакуироваться в Пятигорск.

В тяжелейших условиях оказались советские части, находившиеся на Таманском полуострове. Отрезанные наступлением Деникина, они вынуждены были с боями прорываться на соединение с главными силами Северо-Кавказской армии по побережью Черного моря, через Новороссийск и Туапсе, а затем горными дорогами к Белореченской.

В середине августа полки и отряды, отступавшие с Тамани, были объединены в Таманскую армию. Тридцать тысяч ее бойцов, с которыми шли десятки тысяч беженцев, сметая на своем пути белогвардейские преграды, в начале сентября прорвались к станицам Дондуковской, Курганной и Лабинской и соединились с Северо-Кавказской армией. Счет подвигам таманцев после тяжелейшего похода на этом не заканчивался. По приказу Сорокина Таманская армия сразу же двинулась на Армавир и освободила его, правда ненадолго.

* * *

Желто-млечное марево, не оседая и не рассеиваясь, непрерывно колыхалось над растянувшимся на версты обозом — военными повозками, линейками, тачанками, казачьими арбами. Задыхались люди, тяжко фыркали измотанные кони. Пожухлые травы обочь дороги покрылись серым бархатом пыли.

Устало брели пехотинцы, черноморские моряки, латыши. Всюду к красноармейским колоннам присоединялись новые и новые беженцы с арбами, нагруженными узлами, перинами, подушками. За арбами плелись коровы, телята. И уже трудно было различить, где воинская часть, а где беженцы.

И какого только оружия не тащили за собой отступавшие: пушки, пулеметы, даже орудия, снятые с кораблей Черноморского флота. Красноармейцы шли с русскими винтовками, австрийскими карабинами, с офицерскими револьверами на поясах. Ничего не оставляли «кадетам», хотя и отступали поспешно.

Какая тоска шагать сквозь удушающую пыль под жгучими лучами беспощадного степного солнца!

Где Сорокин? Где Полуян? Где Иванов? Кто остановит и повернет на врага человеческий поток? Или он так и будет безудержно течь и задыхаться в непроглядном пыльном мареве?

Мучительно третьи сутки не слезать с коня, но еще мучительнее тяготиться безвестностью, не знать, когда этот поход кончится!

Терзаясь от жары, жажды и пыли, Глаша, чтобы сохранить самообладание, мысленно твердила себе: «Будь жива мама, она тоже непременно была бы здесь. И наверное, с гордостью разделила бы судьбу этих людей… Настоящий революционер — тот, который способен вынести в борьбе любые испытания… Коммунисты должны быть во сто крат выносливее любых корниловцев. Коммунисты и народ неразделимы. А народ все вынесет…»

* * *

В одной из станиц на пути к Армавиру сотня Голика нагнала Екатеринодарский полк.

Обросшие густой колючей щетиной лица бойцов, прошедших за двое суток более ста верст, были хмуры и гневны. И стоило сотне появиться верхом на конях у церковной ограды, как красноармейцы закричали:

— Вот кто продал нас!

Вокруг всадников образовалась тесная озлобленная толпа, требуя, чтобы комиссары держали ответ.

— Сами на яких породистых конях гарцуют, а нас погнали пешкодралом! Где харч?! Где боеприпасы?

— Пропади все!

Неистовые крики и матерщина неслись со всех сторон. Над головами взлетали кулаки, сверкали штыки. Солдат в черной чиновничьей фуражке, еще сохранившей на зеленой бархатной тулье следы от содранной кокарды, вскочил на задок телеги, где лежал Демус.

— Браточки! — Он бешено завертел голубоватыми белками глаз. — Скидывай комиссаров с офицерских седел! Пущай отвечают перед честным народом, за сколько сребреников гамузом продали нас кадетам!

Глаша видела: стоит промешкать мгновение, как озлобленные люди сбросят с коней и поднимут их на штыки. Она даже вспомнила доходившие до нее рассказы, как отчаянно в подобных случаях врезался на коне в бушующую толпу неприятный ей Сорокин и рубил первого попавшегося на глаза бузотера. Не думая о последствиях, Глаша изо всех сил ударила коня нагайкой и вскачь подлетела к солдату в чиновничьей фуражке.

— Провокатор! — Она взмахнула нагайкой. — Долой с подводы!

И когда тот, сбитый с ног грудью лошади, свалился с телеги, резко повернула вздыбившегося коня в сторону толпы.

— Товарищи! — закричала она не своим голосом. — Сейчас будет говорить ваш любимый командир товарищ Демус! Помогите ему подняться на ноги!

И сама первая наклонилась и потянула за рукав гимнастерки Демуса.

С опухшим, страшным, очугуневшим от побоев лицом командир полка медленно, с трудом поднялся и, уцепившись за локоть Глаши, глухим, осипшим голосом тихо заговорил:

— Товарищи, боевые друзья, вот видите, как измордовала меня белая сволочь… — Он с трудом повернул лицо в лиловых ссадинах и багрово-синих кровоподтеках сначала в одну, потом в другую сторону. Один вид командира заставил толпу притихнуть. — Кто повинен в сдаче нашего Екатеринодара? А мы сами! А почему? А потому, что безнаказанно давали всяким дезорганизаторам сеять дикие слухи, устраивать дебоши. Прямо скажу, провокаторы шныряли и между вами, а вы их покрывали и слушали. Они подняли панику и всполошили вас. Когда я догонял вас у Боброва места, вылезшие, как из щели, беляки стащили меня с коня, и если бы не подоспела помощь, то не видать бы вам больше Демуса… Сами видите, каков я сейчас…

Демус поперхнулся. На черных, растрескавшихся губах его появилась кровавая пена и окрасила русые усы. Один глаз, совсем заплывший, слезился, а другой лихорадочно блестел сквозь узкую, косую щель в бинте.

— Неча его слушать! — выкрикнул было солдат в чиновничьей фуражке.

— Заткнись, дуроглот! — цыкнул на него широкоплечий парень в рабочей униформе завода «Кубаноль». — А то штыком продырявлю!

Демус был уже не в силах стоять и опустился на колени. Глаша поднесла к его губам флягу с водой.

Бойцы молча обступили телегу с командиром. Парень- кубановец поправил на телеге сено и неуклюже помог Демусу лечь.

* * *

Армавир, ставший на короткое время местом пребывания руководящих партийных и советских органов Северного Кавказа, был переполнен войсками и беженцами.

С трудом найдя пристанище у давнего знакомого отца, преподавателя местной женской гимназии, Глаша разыскала дом, где разместился крайком партии. От председателя крайкома Крайнего и других екатеринодарских коммунистов она узнала, насколько тяжелыми оказались последствия деникинского наступления. Белые захватили Тамань и Новороссийск, Ставрополь и Владикавказ, осадили Грозный, Кизляр. Волчьими стаями рыскали в степях и горных районах всего Северного Кавказа контрреволюционные банды чуть не дюжины неизвестных полковников — Бичерахова, Серебрякова, Барагунова, Хабаева, Уручкина, Беликова, Соколова… Все они надеялись на помощь наступавших деникинских дивизий, сами оголтело рвались к ним навстречу.

В последних неудачах екатеринодарцы винили прежде всего Сорокина, явно недооценившего возможности деникинской армии и своими победными реляциями из-под Кореновской дезориентировавшего ЦИК и другие органы республики.

Соглашаясь с этим, Глаша со вниманием прислушивалась и к мнениям товарищей, с которыми она не была знакома. Один из них, большевик Подвойский, прибывший на Кавказ из Москвы, не сводил причины всех бед только к Сорокину.

— Дело в том, — говорил он, — что во многих полках и больших отрядах нет политических комиссаров, всюду не хватает даже рядовых политработников. А без них, без хорошо налаженной политработы не сцементировать войска, не поднять их морального духа.

За дни отступления вместе с бойцами Екатеринодарского полка Глаша и сама убедилась в том же. С рвением молодости она приняла поручение Подвойского вести политическую работу в красноармейских массах.

По нескольку раз в день она выступала — в казармах и лазаретах, в окопах и на дорогах, среди обозов. Глашу даже удивляло, что уставшие, измотанные в походах люди проявляли такой неподдельный интерес ко всему, даже к давнему прошлому. Буйные, несдержанные, порой ослепленные злобой в других условиях, они не шелохнувшись слушали ее рассказы о Степане Разине, Емельяне Пугачеве, о якобинцах и их вождях Дантоне, Робеспьере, о декабристах и народовольцах. Глаша не предполагала, конечно, что в этом сказывалось и то, что в свои речи она вкладывала всю убежденность молодой коммунистки, всю горячность сердца. Глаза ее вспыхивали и светились рвущимся изнутри вдохновением, которое неизменно передавалось слушателям.

* * *

Армавир Глаша покидала одной из последних. Верхом на коне она, как и другие, на ходу отстреливалась от наседавших казаков.

Деникин направил под Армавир свои лучшие войска и лучших военачальников — дивизии Казановича, Дроздовского, казачью конницу. Храбрость же и стойкость красных бойцов и на этот раз не были подкреплены умелым командованием и организованностью. Больше того, вновь проявилась гибельная партизанщина: три пехотных и один кавалерийский полки, составлявшие 3-ю колонну оборонявшихся советских войск, самовольно снялись с позиций и ушли на Невинномысскую. Сорокин пытался разоружить их, но и этого не смог сделать.

Разведка белых сразу же обнаружила отход значительной части красных сил, и дивизия Дроздовского не замедлила нанести удар по Армавиру.

Власти Северо-Кавказской республики вынуждены были покинуть землю Кубанской области.

Глава двадцать четвертая

Уже объявленное торжественное перезахоронение останков Корнилова не состоялось. Вместо него 18 августа на месте гибели генерала была отслужена панихида.

Ивлеву, сопровождавшему на церемонии приехавших в Екатеринодар жену, сына и дочь Корнилова, вновь довелось побывать возле домика молочной фермы, куда уже съехались Алексеев, Романовский, члены Кубанского правительства во главе с Филимоновым и Бычем, представитель войска Донского генерал Смагин, другие высокие чины, из которых далеко не все благоволили когда-то к вождю добровольцев.

Из речей на панихиде Ивлев узнал, что в память Корнилова решено превратить скромный домик в музей, на землях фермы разбить парк, соорудить здесь часовню, открыть библиотеку, в которую собирать все будущие книги о Добровольческой армии. Объявлялось даже о переименовании станицы Тихорецкой в Корниловск и о преобразовании ее в будущем в город.

Ивлеву невольно пришло в голову, что пышная панихида и задуманное увековечение мало вязались с аскетическим образом покойного генерала. Скорее всего, Деникин всем этим хотел внушить населению края веру в будущее Добровольческой армии, в крепость всего белого движения.

Когда церемония закончилась, Ивлева подозвал к себе генерал Романовский.

— В штаб донесли, что труп Корнилова красные возили по улицам города, — сказал он. — Разыщите очевидцев и составьте подробный акт их показаний. Вот городской голова господин Дицман, — Романовский кивнул в сторону солидного человека в шляпе и сером костюме, — вам в этом поможет.

Докучливое задание начальника штаба убедило Ивлева, что этим господам нет никакого дела до его личного горя, горя его семьи. Никто из них, даже знавших Инну, не снизошел до выражения поручику простого человеческого сочувствия…

Ивлеву нестерпимо захотелось хотя бы на несколько часов оторваться от чужих ему забот, побыть в своем, настоящем мире.

* * *

Утром Ивлев вошел в мастерскую и сдернул с мольберта простыню.

— Глаша! — Он с изумлением, даже с испугом отпрянул назад, встретившись с глазами девушки, вызывающе и задорно глядевшими с полотна.

Он вспомнил, что закончить портрет не успел, но глаза были написаны так, что кажется, полнее всего заключали все то светлое, чем горел в его памяти тот незабываемый весенний день.

Ивлев шагнул ближе к портрету.

— Глаша! — Он остановился перед мольбертом и еще раз внимательно вгляделся в дорогое лицо, во всю фигуру девушки, перебиравшей чуткими пальцами струны гитары.

Все-таки главное тогда удалось! Алексей решительно сбросил с себя китель, порывисто раскрыл ящик с красками, палитрой и кистями.

Если он любит по-настоящему, то допишет Глашу по памяти. Не любовь ли есть самый могучий поэт, ваятель, художник?!

Мысль эта увлекала его дальше. Разве одно искусство оплодотворяется любовью? Вся наша внутренняя сила опирается на любовь — и мозг, и сердце… Немощному любовь придает силу, могучих заставляет неустанно подниматься выше и выше…

Высокое кресло, в котором в тот день сидела Глаша, стояло на прежнем месте, у полуоткрытого окна. Долго, стараясь припомнить со всеми подробностями Глашу, Ивлев глядел на кресло. И к своей радости, действительно стал видеть ее так ясно, как ему хотелось.

И тогда Ивлев уверенно и размашисто начал писать, лишь иногда прерывая работу словно для того, чтобы лучше разглядеть девушку в той естественной и непринужденной позе, в которой она четыре месяца назад сидела, держа на коленях гитару.

Часов семь-восемь художник держал себя в необыкновенном состоянии предельного напряжения, пока не отложил палитру: теперь не одни глаза, а все в Глаше принималось его разгоряченным воображением.

В комнату вошел Сергей Сергеевич и изумленно замигал глазами:

— Когда же ты успел завершить портрет?

Истратив силы, уставший, опустошенный, Ивлев сидел у мольберта и молча наблюдал, как отец отошел в дальний угол мастерской и, присматриваясь к свежим, непросохшим краскам, не переставал восхищаться:

— Алеша, да ведь она как живая!

В этом возгласе Ивлеву даже почудился конец того оцепенения, в каком пребывал Сергей Сергеевич после похорон Инны. Да и сам Алексей, кажется, почувствовал, как перестала давить его грудь нестерпимая горечь его личной причастности к гибели сестры.

* * *

Ивлев докладывал Деникину и сидевшему в его кабинете Романовскому о результатах опроса многих жителей Екатеринодара, станицы Елизаветинской и Гначбау.

— Колонисты-немцы сказали красноармейцам Темрюкского полка, занявшего Гначбау, будто офицеры-корниловцы зарыли в поле сундук с кассой и какие-то драгоценности…

— Вот оно что, — заинтересовался Деникин и наклонился над планом участка захоронения, принесенным Ивлевым.

— Красноармейцы пошли цепями по полю, — продолжал поручик, — и вскоре набрели на могилы Корнилова и Неженцева…

— Но как они могли опознать Лавра Георгиевича?

— Его признала наша сестра милосердия, остававшаяся в Гначбау. Тело Лавра Георгиевича сразу же отправили в Екатеринодар.

— Значит, без наших не обошлось. — Деникин нахмурился. — Что было с трупом здесь, в Екатеринодаре, я уже знаю. Мне показывали газету красных… Могу только сказать, что Лавр Георгиевич был фатально невезучим человеком. Даже больше, чем Духонин. Убитого Духонина офицеры все-таки выкрали у разъяренных солдат, тайком увезли в Киев, где с почестями погребли на кладбище у Аскольдовой могилы…

— Ваше превосходительство, — Ивлев положил на стол фотографию, — пожалуйста, взгляните… Здесь, на углу улиц Бурсаковской и Гимназической, во дворе гостиницы Губкина, в гробу запечатлен Корнилов. Лежит он на телеге немца из Гначбау Давида Фрука.

Деникин надел очки:

— Да, на телеге Лавр Георгиевич… Эта фотография кладет конец всем сомнениям. Откуда добыли ее?

— У американского корреспондента Гана. Она была ему подарена на станции Тихорецкой неким Чистовым. Посмотрите на обратную сторону. Чистов удостоверил ее собственной печатью.

— В самом деле. — Деникин взял карточку в руки и прочел: — «На память товарищу американцу Аксею Гану от командующего Кавказской армией. Чистов 23/4 1918 г.» А в середине круглой печати означено: «ГЛАВКОМ ЧИСТОВ». Сколько же у красных главкомов? — Карие глаза генерала сощурились в легкой усмешке. — Поручик, оставьте фотографию мне. — Командующий извлек из стола туго набитый бумагами черный портфель с двумя плоскими никелированными замками. — Вот сюда я собираю самые любопытные документы русской смуты. Они пригодятся для будущих историков…

Деникин защелкнул портфель на оба замка, вернул его в ящик письменного стола.

— А когда же вы покажете нам портрет Лавра Георгиевича? — спросил он. — Его наброски вы делали еще в Мечетинской.

— Он так и остался у меня в набросках, — ответил Ивлев. — Для работы над портретом нужны досуг, уединение.

— Это я вам предоставлю. Садитесь, пожалуйста. — Деникин указал на кресло перед столом. — Хочу спросить, как вы думаете написать Лавра Георгиевича? Ведь вы, как никто другой, хорошо знали его.

Ивлев помолчал. Перед его мысленным взором возник Корнилов, рассматривающий в бинокль через окно своей комнатушки пригород Екатеринодара.

— Мне особенно памятен Лавр Георгиевич в раннее утро тридцать первого марта перед своей гибелью. Стоит он неподвижно и пристально смотрит в окно. В его узких глазах чернота, мрак…

— А может быть, вы изобразите Лавра Георгиевича, верхом объезжающего колонны войск? — предложил Деникин. — Позади него конвой из текинцев. Как и другим участникам «ледяного похода», мне он особенно памятен в эти моменты инспектирования армии. Будь я художником, то непременно изобразил бы, как по широко разлившемуся весеннему половодью вброд идет Корниловский полк. Офицеры в фуражках разных родов войск, в папахах, казачьих шапках. Вода по колено. Полы потрепанных шинелей подоткнуты за пояс. Идут, понуро опустив голову. И вдруг перед ними вырастает Корнилов. Офицеры разом подтягиваются, приободряются, глубокая вера в него воодушевляет и вливает в них силы… По душе ли вам такой сюжет?

— Видите ли, ваше превосходительство, — боясь, что его прервут, быстро заговорил Ивлев, — последнее время некоторые военачальники, такие, как Покровский, своими репрессиями низводят все наше дело к карательной экспедиции. Вера иссякает. А мы теперь не выдвигаем захватывающих идей, способных увлечь за собой и солдатские и трудовые массы…

— Ничего, поручик, не унывайте! — Генерал добродушно улыбнулся. — Мы в ближайшее время создадим огромнейшее учреждение, этакую грандиозную фабрику пропаганды. Ее листовками, плакатами, лозунгами, воззваниями забросаем всю Россию. — Деникин поднялся из-за стола. — Для работы в этом учреждении привлечем политических деятелей, лучших писателей, журналистов, художников, ученых, профессоров. Как назовем учреждение, я еще не знаю, не в названии дело. Главное — побить большевистскую пропаганду. Уже сейчас в Екатеринодаре и Ростове профессор Соколов ведет переговоры с видными представителями русской мысли и искусства. Нет, мы в самом ближайшем времени развернемся вовсю!

— Все это утешительно, — согласился Ивлев, — но, ваше превосходительство, нужно выдвинуть главную идею, за которую мы сражаемся…

— Она мною уже провозглашена: за великую, неделимую, единую Россию! Разве выше этого есть что-либо? — Деникин дал понять, что заканчивает разговор с адъютантом. — Посмотрите, как поднялось казачество Дона и Кубани… В борьбе за Россию мы вышли на большую дорогу. Первое дело теперь — умно заниматься военными делами, побеждать оружием.

Глава двадцать пятая

В сентябре умер генерал Алексеев, считавшийся верховным руководителем Добровольческой армии. А за пять дней до этого Ивлев прочитал в газете «Вольная Кубань» о кончине в Новочеркасске жены Корнилова.

А ведь еще и года не прошло после памятного вечера с пельменями и злополучным гривенником! Все, кто ел те новогодние пельмени, уже отошли в другой мир: Неженцев, Корнилов, Марков, жена Корнилова, Алексеев. Остался он, Ивлев, один. «Не витает ли смерть над каждым из нас? Не хоронят ли мертвые мертвых? — неотвязно ворошилась в голове Ивлева трагическая мысль. — Почему я надеюсь, что восемнадцатый год не будет и для меня последним?»

Гроб с телом Алексеева под протяжные звуки похоронного марша вынесли на руках и поставили на лафет пушки Деникин, другие генералы, атаман Филимонов. Процессия медленно двинулась по Екатерининской улице.

Впереди офицеры несли пять венков — от командования Добровольческой армии, от Кубанского войска и правительства, от дивизий. Венок от так называемой партии «Народная свобода» нес Родзянко вместе с каким-то маленьким темнобородым господином в черных очках.

В шествии участвовал полностью Корниловский полк, расквартированный в Екатеринодаре.

Толпа провожающих растянулась на несколько кварталов и сейчас текла пестрым потоком через кирпичные триумфальные ворота, некогда воздвигнутые на углу Котляревской улицы в честь Александра III.

Намекая на роль, какую сыграл Алексеев в отречении от престола последнего царя, Ивлев сказал шагавшему рядом с ним Олсуфьеву:

— Не символично ли, что гроб нашего руководителя не миновал царских ворот?

— Да, в этом можно усмотреть некую усмешку судьбы… — согласился Олсуфьев. — Но я думаю о другом: Екатеринодар оказался роковым для обоих создателей Добровольческой армии. Со смертью Алексеева белое движение, мне кажется, стало совсем обезглавленным. Покойный был весьма искушен и опытен не только в военном деле, но и в политике. Все знают, что последние два года войны с Германией не царь, а он, Алексеев, по сути дела, был верховным главнокомандующим…

В самом деле, соглашался про себя Ивлев со словами Олсуфьева, после смерти Корнилова, Маркова, а теперь Алексеева остается лишь Деникин. Да и не в вождях только дело. Ведь все белые газеты сплошь пестрят траурными рамками некрологов, списками «павших смертью храбрых», извещениями о бесконечных панихидах и похоронах. Даже в дни, отмеченные успехами и победами!..

Процессия, миновав Екатерининский собор, дошла до Красной, потом по тихой Базарной улице вновь вернулась прямо к собору, где у главного входа на высокой паперти стоял весь причт во главе с архиепископом.

К Ивлеву и Олсуфьеву подошел Однойко, попросил папиросу и жадно затянулся дымом.

— Сможет ли Деникин один, без Алексеева, продолжать дело? — спросил он.

— Да, двоевластие в управлении армией закончилось, — откликнулся Ивлев. — И может быть, к лучшему… Говорят, Алексеев в последнее время стал склоняться к идее монархии, а я этого боюсь.

Екатерининский собор не вместил всех желающих попасть на торжественное отпевание. Значительная часть публики осталась на площади, вокруг которой прямыми шеренгами выстроились корниловцы.

Ивлев, Однойко, Олсуфьев остановились у железной ограды, недавно возведенной у могил Галаева и Татьяны Бархаш.

— Друзья, не будем пессимистами, — продолжил Однойко им же начатый разговор. — В Деникине мы все-таки не можем отрицать опытного боевого генерала. Он более везуч, чем Корнилов. Стоило ему возглавить армию — и наши дела заметно пошли в гору. Да и помощники ему найдутся. Недели две назад из Киева прибыл генерал Врангель, что теперь командует конной дивизией. Красные терпят от него поражение за поражением. Казаки станицы Петропавловской уже выбрали его почетным атаманом. Могу добавить: Врангель и на фронтах против немцев ценился высшими военными кругами как умный кавалерийский военачальник; сами знаете, кавалерия сейчас наиболее действенный род войск. Я убежден, Врангель может стать правой рукой Деникина и в какой-то мере заменить Алексеева.

Олсуфьев, слушая Однойко, заметно повеселел.

— Что ты на это скажешь, Алексей Сергеевич? — обратился он к Ивлеву.

— Я тоже далеко не пессимист, — сказал Ивлев, — но хочу, чтобы добровольцы несли населению России радость освобождения, чтобы наша армия не допускала произвола, не воздвигала виселиц, не расстреливала пленных.

Однойко усмехнулся:

— Алексей, а не много ли ты хочешь?

— Нет, все это, наверное, лишь минимум…

На паперти собора снова появилось духовенство. Послышалось песнопение, и в дверях показался гроб, который опять несли на руках Деникин с генералами и атаман Филимонов.

Ивлев вместе с друзьями снова пошел за открытым гробом.

Долгая болезнь и смерть сделали свое дело. Грудь Алексеева глубоко запала, живот вздулся, и на нем беспомощно лежали большие старческие руки с узловатыми пальцами. Скуластое лицо, без пенсне, с побелевшими усами, с ватой в ушах, с полиловевшим носом, совсем не походило на лицо старого умного кота, освещенное светом серых проницательных глаз, каким оно запомнилось Ивлеву.

Глава двадцать шестая

Деникин сдержал свое слово: вот уже больше месяца Ивлева не требовали на службу, и он не выходил из мастерской.

Когда работа над портретом Корнилова подошла к концу, Ивлев позвал к себе Шемякина.

Сюжет, предложенный Деникиным, не мог, конечно, увлечь художника. Он изобразил Корнилова маленьким, сухоньким, с небольшой бородкой и жесткими черными усами, изрядно поседевшими. На портрете Корнилов уныло глядел на далекий пригород Екатеринодара из окна угловой комнаты.

Шемякин, давно посвященный в замысел Ивлева, долго молча смотрел на полотно.

— Что ж, — сказал наконец он, — хорошо, что ты ничего не добавляешь и не изобретаешь. Генерал у тебя получился мрачным, утомленным. Я вижу на его осунувшемся, усталом, морщинистом лице тень отчаяния. Да, он чувствует, ему не взять Екатеринодара, а может, даже начинает понимать тщетность и всех своих затей… Главное — Корнилов у тебя не герой, каким его подают теперь деникинские газеты.

Ивлев сидел на табуретке, вдали от мольберта.

— Нет, ты не во всем прав, — не очень уверенно произнес он. — Я старался изобразить Корнилова как трагического героя. Он у меня не на темном фоне, а в квадрате ярко освещенного окна…

— Лицо Корнилова, — заметил на это Шемякин, — хотя и хорошо освещено солнцем, но так угрюмо, так мрачно, что само стало черным фоном для весеннего мартовского утра.

— К такому парадоксу я не стремился! — даже вспылил Ивлев. — Я не люблю и считаю совсем неестественными лица, написанные художниками на темном фоне. Резко выделяясь на нем, они скорее напоминают видения, нежели живых людей, а я искал в герое человека!

— Вероятно, твой портрет купят для задуманного музея, — спокойно продолжал Шемякин. — Но он не послужит утверждению культа Лавра Корнилова, и я рад этому. Нет никаких оснований возводить в ранг хотя бы трагического героя того, кто даже как военачальник, не говоря уже о политике, оказался посредственностью, неудачником.

— Ну уж! — горячился Ивлев, вскочив с табуретки. — Ты слишком мало знаешь Корнилова!

— А ты, Алексей, трезво огляди весь его путь. Уже в четырнадцатом году, в самом начале войны, он потерял свою дивизию и попал в плен к австрийцам. Став при Керенском главнокомандующим, сдал немцам Ригу. После авантюры с военным переворотом позволил Керенскому арестовать себя и своих сподвижников, а потом сбежал от выручивших его текинцев. С Добровольческой армией покинул Новочеркасск, оставив Каледина без поддержки, сразу же бросил удобный для обороны Ростов и пошел брать Екатеринодар, не имевший тогда для контрреволюции большого значения. И здесь, упорствуя при осаде города, потерял лучших своих сподвижников. Так что на счет твоего героя мало что можно отнести, кроме провалов и поражений. Не буду напоминать, Алексей, сколько страданий принес Корнилов народу, сколько его крови пролил. По здравому смыслу, надо Корнилова не славословить, а проклинать, предавать анафеме, как это делают большевики.

Шемякин догадывался, что эти его слова не пропадут впустую. Он вообще считал, что неразумная связь Ивлева с белыми рано или поздно порвется, к чему, как мог, его и подталкивал.

«В самом деле, за что окружать Корнилова ореолом славы? — поймал себя на мысли Ивлев. — Даже у террориста Савинкова были какие-то лозунги и программа, своя партия, а у Корнилова ничего твердого действительно не было. Он считал себя республиканцем, но ни разу всерьез не подумал о какой-либо стройной, вразумительной политической декларации. Недаром же многие офицеры-добровольцы считали Корнилова монархистом…»

— Ну что молчишь? — спросил Шемякин.

Ивлев сокрушенно махнул рукой:

— У меня разболелась голова. Пойдем пройдемся по Красной.

Выйдя на улицу, художники долго молчали, должно быть потому, что оба созерцали прогалины необыкновенно голубого неба, среди которых в рыхлой массе разноцветных облаков желтым оком блестело октябрьское солнце. Облака тоже были светло-желтыми, а чуть подальше — серыми, с желтоватыми просветами.

— «Уж небо осенью дышало…» — нарушил тишину Шемякин.

— Да, пора быть и осени! — согласился Ивлев. — Сегодня пятое октября. Когда-то это был день войска Кубанского и его широко праздновали.

— А его и сегодня отмечают, — сказал Шемякин. — Разве ты не знаешь?

— Вот как! Тогда пойдем на площадь войскового собора, — предложил Ивлев. — Посмотрим.

— Пожалуй, поздно. — Шемякин взглянул на часы. — Уже почти одиннадцать.

— Ничего! Только надо прибавить шагу! — Ивлев взял приятеля под руку. — Помню, в этот час кончалось молебствие и начинался торжественный вынос войсковых регалий. Весьма живописное зрелище было! Может, удастся снова его увидеть?

На Красной многие фасады домов и магазинов, балконы и окна были украшены флагами.

Ивлев и Шемякин пришли на площадь как раз в ту пору, когда атаман Филимонов в парадной черкеске в сопровождении старейшего кубанского казака Щербины, атаманов и почетных стариков казаков, вызванных из всех станиц Кубани, под праздничный трезвон колоколов выходил из белого собора на площадь, на которой в торжественном строю стоял кавалерийский полк.

Солнце блеснуло в просвете гряды облаков, ярко залучились позолоченные кресты собора.

Представители станиц несли полинявшие от времени полковые знамена, куренные значки, булавы и насеки — знаки атаманского достоинства, царские грамоты.

Старики казаки, преисполненные особой важности, шли степенно и вызывали у Ивлева невольное умиление.

— Они, право, неподражаемы в своем патриархальном величии!

— Вся эта помпезная, чуть ли не запорожских времен патриархальщина меня теперь лишь смешит, — отозвался Шемякин. — Россия сокрушает все отжившее, а торжество в Екатеринодаре подобно жалкой комедии, разыгрываемой провинциальными актерами. Твои бородатые старики с атаманскими регалиями, газырями весьма схожи с ряжеными. Все это, брат, безвозвратно утратило прежнюю внушительность!

— Нет, — возражал Ивлев. — Я чертовски люблю добрые запорожские обычаи, казачьи черкески, кинжалы, кавказские папахи. Люблю и казачий трудовой быт. Казаки-кубанцы — извечные труженики, воины они поневоле.

— Но теперь они, понацепив на папахи белые ленточки, воюют довольно-таки свирепо.

— А кого не втянула гражданская война в свой огневорот? Кто теперь не взялся за винтовку?

Под звуки церемониального марша войсковой атаман с булавой в руках, члены рады и правительства с непокрытыми головами шли по Красной в сторону Крепостной площади. За ними следовал конный казачий полк.

Глава двадцать седьмая

После взятия Екатеринодара и выхода на берег Черного моря деникинцы больше месяца не могли добиться ощутимого успеха.

На белореченском участке стойко дрались красноармейские части под командованием Кочергина. Выход в этот район Таманской армии, освобождение ею Армавира упрочили здесь оборону красных, препятствуя движению Добровольческой армии на юг.

Несмотря на карательные экспедиции белых, на захваченной ими территории все шире развертывалось партизанское движение.

Деникинский штаб с тревогой оценивал донесения разведки о мерах красного командования по переформированию разобщенных отрядов в регулярные части. Так, в середине сентября Романовский докладывал Деникину, что партизанские отряды и группы в районе Ставрополя были сведены красными в две пехотные дивизии четырехполкового состава и кавалерийскую бригаду общей численностью до тридцати тысяч бойцов. И сама Красная Армия Северного Кавказа была переименована в 11-ю армию, но примеру других советских армий в ней был создан реввоенсовет. Судя по всему, Советы, укрепляя в своих войсках регулярное начало, готовились к решительным боям на Северном Кавказе.

Для штаба Добровольческой армии, однако, не было секретом и то, что красный главком Сорокин, член партии левых эсеров, мало считался с большевистскими властями, своевольничал, прибегал к жестоким репрессиям в отношении тех, кого подозревал в недостаточной преданности лично ему.

С этим не без оснований связывались определенные расчеты белых. Но то, что вскоре случилось, превзошло все ожидания деникинцев.

Наиболее активные действия советские войска вели на ставропольском боевом участке. Чтобы развить здесь наступление, Сорокин предложил сомнительный план отвода частей Таманской армии из Армавира в Невинномысскую. Кочергин и командующий Таманской армией Матвеев не согласились с ним. Кара последовала немедленно: по настоянию Сорокина Кочергин был отстранен от командования войсками белореченского участка, а Матвеев расстрелян.

Сорокин искал повода для расправы и над руководителями Северо-Кавказской республики.

В октябре в Пятигорске, в гостинице «Бристоль», где размещались ЦИК республики и крайком партии, проходило совещание командного состава 11-й армии. Угрожающе прозвучало на нем выступление командарма.

— Я из кожи вон лезу, шоб успешно руководить армией и соединиться с нашими товарищами в Ставрополе, — жаловался Сорокин, исподлобья глядя в зал, — а Крайний, Рожанский, Рубин и другие пятигорские комитетчики из ЦИКа и крайкома то и дело шпыняют меня. Сейчас они захотели подменить меня и мой штаб оперативным отделом реввоенсовета… Довольно обвинять меня в узурпаторских тенденциях! Довольно ставить на каждом шагу палки в колеса и подрывать мой авторитет в глазах армии!.. Я не позволю свою роль свести к нулю…

Слушая Сорокина, председатель крайкома партии Крайний, окончательно убедившийся, что дальнейшее пребывание этого честолюбца на посту главкома может привести дело борьбы с Деникиным к краху, написал и бросил записку председателю Пятигорской ЧК Михаилу Власову, сидевшему на другом конце стола. Двадцатилетний Крайний не подумал об осторожности, и записка упала возле Ивана Черного, ближайшего сподвижника Сорокина. Тот развернул ее и прочел:

«Мишук! Для тебя ясно, что он говорит?.. Немало помех приходится встречать в некоторых ответственных учреждениях. Не много ли? Нет, на днях должен решиться вопрос: или эта сволочь, или мы».

Черный, конечно, понял смысл записки и, вместо того чтобы передать ее Власову, спрятал в карман. Крайний, к которому в это время подсел Рубин, не заметил, как записка исчезла со стола, а потом перешла в руки Сорокина.

Сойдя с трибуны и пробежав глазами записку, Сорокин вместе с Иваном Черным покинул совещание. Через полчаса по его приказу гостиница «Бристоль» была окружена войсками и подручные озлобившегося командарма Маркарьянц и Гриненко арестовали Крайнего, председателя ЦИК Рубина, уполномоченного по продовольствию Дунаевского, председателя фронтовой ЧК Рожанского.

Это случилось утром, а в два часа дня адъютанты Сорокина Иван Черный, Гриненко и Рябов с полувзводом конвоя на грузовой машине увезли арестованных из города и под склоном горы Машук расстреляли их.

На другой день Сорокин выпустил листовку «К товарищам красноармейцам и гражданам Северо-Кавказской социалистической республики». В листовке говорилось:

«Обращаюсь к вам со следующим печальным фактом: 21 октября раскрыт заговор против Советской власти, армии и трудового народа, устроенный членами Центрального Исполнительного Комитета: Рубиным, Крайним, Рожанским, Дунаевским, которые расстреляны мною как предатели…»

Михаилу Власову удалось скрыться, но вскоре сорокинцы выследили его и тоже расстреляли.

28 октября в станице Невинномысской состоялся Второй чрезвычайный съезд Советов Северного Кавказа. По предложению большевистской фракции съезд сместил Сорокина с должности и объявил его вне закона. Председателем ЦИК республики был избран М. С. Акулов, а главкомом войск Северного Кавказа назначен Иван Федорович Федько, командовавший до этого 1-й колонной.

Сам Сорокин в Невинномысскую на открытый народный суд не явился, а с личным конвоем из Курсавки отправился в только что освобожденный таманцами Ставрополь. 30 октября здесь он был арестован и до суда заключен в тюрьму, где на следующий же день его застрелил один из командиров-таманцев.

Так революция отшвырнула с дороги одного из наиболее одиозных своих попутчиков.

* * *

О генерале Врангеле, прибывшем в Добровольческую армию в августе, уже говорили как о восходящей звезде белого движения. Барон заменил на посту начальника 1-й конной дивизии генерала Эрдели, получившего повышение.

По обязанности офицера для поручений штаба армии Ивлев имел возможность познакомиться с Врангелем.

Желая облегчить положение белых частей, оборонявших Ставрополь, Деникин торопил свои дивизии покончить с ослабленными силами красных на их левом фланге, откуда ушла Таманская армия.

Ивлев был откомандирован к Врангелю в станицу Константиновскую с директивой во что бы то ни стало овладеть станицами Бесскорбной и Урупской, форсировать реку Уруп. Барона он застал на сборе казаков, когда тот с крыльца станичного правления произносил призывную речь.

— Я приказываю вам вооружиться припрятанными про черный день винтовками, оседлать боевых коней и выйти на позиции, — услышал Ивлев слова, произносимые сипловатым голосом. — Если вы не поможете мне разгромить большевиков, они у вас отнимут все… Пришел час, когда всем надо выйти в открытое поле и вступить в бой!

Пока Врангель ораторствовал, сопровождая свои призывы резкими, повелительными жестами, Ивлев хорошо разглядел его долговязую, но хорошо скоординированную, как у всякого кавалериста, фигуру в черной черкеске. По привычке художника он отметил необычно удлиненное лицо, такую же шею, плоский затылок генерала. Все это обнаруживало в нем какую-то дисгармонию, рождавшую странный отпечаток легкомыслия. Но когда, взяв в руки пакет, Врангель взглянул на поручика, в глазах его мелькнула проницательность и хитрость.

— Ну что ж, — сказал генерал, быстро пробежав глазами письмо, — поедемте со мной сейчас на Синюхинские хутора. Садитесь в мой автомобиль.

На хуторах, стремительно обойдя линейцев и черкесов, расположившихся на привале, Врангель отдал офицерам ряд приказаний, выпил чаю и затем поехал вместе с Ивлевым к переправе, где казаки полковника Топоркова вели бой с красными арьергардами.

Полковник Топорков с темным от пыли и загара лицом наблюдал за боем, стоя на небольшом лысом кургане в окружении своих офицеров.

Два горных орудия из-за кургана поочередно постреливали по длинному глинистому оврагу, вдоль которого извилистыми цепями залегли красные бойцы. Две сотни казаков расположились за скирдами соломы, шагах в двухстах от батареи.

Не обращая внимания на посвист пуль, Врангель в сопровождении своего адъютанта Родичева и Ивлева поднялся на курган и, поздоровавшись с Топорковым, принялся подробно выспрашивать об обстановке.

И вдруг все заметили лаву красной конницы, стремительно вкатившуюся в овраг. Едва Ивлев успел поднести бинокль к глазам, чтобы получше разглядеть эту лаву, как услышал отчаянный крик:

— Наши бегут!

Действительно, казаки, повернув коней, скакали прямо на свою батарею, а за ними, уже поднимаясь из оврага, неслась густая колонна красных всадников.

— Беглый огонь! — закричал Топорков стоявшему тут же артиллерийскому офицеру. — Беглый огонь по коннице противника!

Ивлев опустил бинокль. Стало ясно: казаки уже не остановятся и сейчас противник на их плечах ворвется на батарею.

— На задки! — крикнул Топорков и побежал с кургана вместе с Врангелем и офицерами наперерез скачущим казакам. — Стойте, стойте!

Но казаки пронеслись мимо. Поддавшись панике, артиллерийская прислуга тоже бросилась врассыпную.

Сбегая с кургана, Ивлев видел, как высокий, угловатый офицер, вырвав из кармана шинели наган, выстрелил в налетевшего на него красного конника, крест-накрест перехваченного пулеметной лентой. А другой красный кавалерист, с белесыми бровями, оскалив зубы, наотмашь ударил шашкой офицера сзади.

Ивлев побежал за Врангелем к автомобилю, но шофер, съехав с дороги, врезался колесами в пахоту, растерялся и выскочил из машины.

Длинноногий Врангель, пригнувшись, побежал в сторону кукурузного поля. Справа и слева проносились на конях казаки, врассыпную бежали артиллеристы. С побелевшим от ужаса лицом Топорков и группа офицеров, собравшаяся вокруг него, рубились с красными всадниками возле орудий. Ослепительно сверкали лезвия шашек, раздавались револьверные выстрелы.

Неожиданно Ивлев увидел рядом высокую рыжую лошадь, через голову которой на полном скаку свалился молодой казак. Ивлев на бегу схватил лошадь под уздцы, вскочил в высокое казачье седло и через минуту нагнал Врангеля, быстро бежавшего вдоль кукурузного поля.

— Ваше превосходительство, возьмите лошадь.

— Не возьму! — Врангель, не останавливаясь, отмахнулся рукой. — Приказываю: скачите в хутор и быстрее ведите сюда линейцев и черкесов, мой конный конвой и лошадей.

Ивлев, пришпорив коня, понесся карьером.

Кони линейцев в Синюхинских хуторах оказались под седлами, и скоро к начальнику дивизии подоспела выручка. Казаки личного конвоя усадили Врангеля на коня, и он, не мешкая ни минуты, развернул конную бригаду и повел ее к кургану, захваченному красными.

Скоро у лысого кургана снова завязался бой. Под натиском превосходящих сил белых конница красных отошла за овраг, успев утащить за собой оба орудия и автомобиль.

После боя, уже за ужином в станице Урупской, Ивлев поинтересовался:

— Ваше превосходительство, почему вы не взяли лошадь у меня? Неужели вы больше рассчитывали на собственные ноги?

— Да, представьте себе, — подтвердил Врангель, — и вот почему…

По-волчьи умные глаза Врангеля задорно сверкнули, и генерал поведал, что отец его одно время служил в Ростове-на-Дону, а в летние месяцы имел обыкновение с семьей жить в небольшом степном имении, где по праздникам устраивал представления, актерами которых были дети и их товарищи, приезжавшие из Ростова. Праздники непременно завершались угощением деревенских мужиков-хохлов водкой и фейерверком.

— К одному из семейных праздников, — вспоминал Врангель, — мне сшили костюм чертика из лохматой материи черного цвета. На голове красовались рога, изо рта высовывался красный язык, сзади торчал на проволоке длинный хвост с кисточкой на конце. Сам восхищенный этим костюмом, я неприметно выскользнул за ворота усадьбы и побежал в поле, где не наши, а незнакомые хохлы косили пшеницу. Увидев воочию самого «биса», хохлы пустились наутек, а я с угрожающим ревом понесся за ними. К несчастью, хвост зацепился за куст колючего терновника и оторвался. Хохлы увидели, что страшный «бис» лишился хвоста, и с криком «Руби его косами!» дружно бросились в контратаку. Мне не в шутку пришлось улепетывать со всех ног… — Видно, припоминать юношеские приключения было генералу приятно, и он подробно описал свое избавление от погони. — В конце концов я укрылся за воротами усадьбы… Уже тогда я понял, что мои длинные ноги унесут меня от кого угодно. И теперь, когда бежал от красных, был совершенно уверен — меня не догонят.

В последующие дни станицы Урупская и Бесскорбная несколько раз переходили из рук в руки. Но под давлением превосходящих сил добровольцев красные все же отступили от реки Уруп на восток и северо-восток. Белые овладели здесь всем важным районом — от Армавира до Невинномысской.

Деникин получил теперь возможность направить отсюда целых три освободившихся дивизии против Таманской армии и других советских войск в район Ставрополя.

Такими тяжелыми последствиями обернулась для войск 11-й армии авантюра Сорокина.

Глава двадцать восьмая

Конная дивизия Врангеля овладела станицей Сенгилеевской и 29 октября оказалась на подступах к Ставрополю с западной стороны. Одновременно 1-я пехотная дивизия Казановича подошла к Татарке, а конная дивизия Покровского заняла гору Холодную, перерезав пути сообщения Ставрополя с Пятигорском и замкнув тем самым кольцо окружения. Казаки Покровского к тому же захватили головные сооружения водопровода, и подача воды в осажденный город прекратилась.

Однако таманцы еще две недели сопротивлялись, то и дело предпринимая отчаянные контратаки.

Ивлев приехал в дивизию Врангеля, когда она в предместье города завершила бой с частью красных, засевших за монастырскими стенами.

Дул резкий степной ноябрьский ветер. Ивлев продрог и, подняв воротник шинели, спрятался за выступ стены, у которой две молоденькие сестры милосердия перевязывали раненых казаков. Сестры напомнили ему Инну, и к холодному ознобу добавилась ноющая сердечная боль. В нескольких шагах от ворот расположился Врангель с группой штабных, разносивших его приказания.

Казаки тем временем ворвались в монастырское подворье. Оттуда через ворота навстречу вышли несколько монахинь в черном одеянии во главе с иеромонахом. Одна монашка несла тяжелую чашу с водой, другие — чайник с кипятком и белый хлеб.

Иеромонах довольно спокойно шагал вдоль стены, кропя священной водой казаков и раненых, лежащих на мерзлой земле. Монахини предлагали кипяток, сахар и хлеб. Среди них оказалась и мать-игуменья, белолицая, чернобровая, дородная женщина. Когда, держа перед собой икону, она подошла к Врангелю, плечистые и рослые монашки сбросили с себя черные платки, и перед Врангелем предстали молодые казачьи офицеры, видимо укрывавшиеся от красных в монастыре.

— Благодарю вас, матушка-игуменья! — весело сказал Врангель и поклонился. — В особенности за спасение наших воинов.

К вечеру монастырь был очищен от красных, и Врангель с охраной остался здесь ночевать.

Две хорошенькие монахини весь вечер просидели в келье, которую отвели Родичеву, ставшему теперь офицером по особым поручениям в штабе Врангеля, и Ивлеву.

Одна из монахинь, голубоглазая блондинка, выпив стакан разведенного спирта, опьянела и села на колени Родичева.

— Долгих два года была черничкой и не знала никаких мирских радостей, — лепетала она. — Довольно! Теперь уж не надену этой хламиды. — Она сбросила на пол и откинула ногой монашеское одеяние. — Я пойду с вами, белые соколы. Пойду сестрой милосердия. Мой жених, тоже поручик, убит летом шестнадцатого года. К черту великопостное существование! Да здравствует освобожденная плоть! Ну, целуй, целуй, поручик, девственницу!.. Все для тебя сберегла.

— Что же, если это так, то я в долгу перед тобой не останусь. — Родичев поднял ее на руки и отнес в дальний угол кельи, где стояла узкая монашеская койка.

Другая монахиня, рыжая грудастая Марфа, хорохорилась перед Ивлевым:

— Я буду мстить им за своего брата Дмитрия… Я тоже пойду с вами и буду, как баронесса Бодэ, собственноручно расстреливать комиссаров…

Она рассказала, что брат был схвачен красноармейцами Дербентского полка как участник неудачного офицерского восстания, поднятого братьями Ртищевыми, и не вернулся из ставропольской тюрьмы.

Ивлев, отяжелев от спирта и чувствуя разбитость во всем теле, молчал. Марфа положила ему на плечо руку, учащенно задышала, но поручик решительно отодвинулся к окну.

— Простите, голубчик, — словно спохватилась монахиня и бесшумно выскользнула из кельи.

Ивлев, чувствуя, как непреодолимо слипаются веки, лег на свободную койку.

«Черт подери, как смешалось все: и смерть, и кровь, и любовь, и бесстыдство… — успел подумать он, засыпая. — Вот-вот и я начну вместе со всеми дуть в одну дуду».

Наутро Ивлев пошел осматривать город.

Продолжал свирепо дуть восточный ветер. Кое-где на улицах еще валялись трупы убитых.

Войск в городе почти не осталось: конница Врангеля, Улагая, Покровского ушла преследовать вырвавшиеся из окружения части Таманской армии, отходившие на Петровское, Бешпагир, Спицевку.

Командируя Ивлева к Врангелю, Романовский приказал ему собрать информацию о положении дел в селах и городах, занимаемых добровольцами.

По главной улице трое казаков гнали большую группу пленных красноармейцев. Ивлев последовал за ней и через полчаса оказался у ворот тюрьмы.

Караульный начальник, которому Ивлев предъявил удостоверение, подписанное Романовским, сказал:

— Ваше благородие, я доложу о вас хорунжему Левину.

— Он, господин поручик, вчера принял тюрьму.

— А кто он? — спросил Ивлев.

— Доложите ему, что его желает видеть офицер по особым поручениям штаба главного командования.

— Слушаюсь! — Караульный начальник задвинул дощечкой квадратное оконце, прорезанное в дверях караулки.

Пленных уже увели за ворота тюрьмы. Ивлева обступила группа женщин с узелками и корзинками. Одна из них, с глазами, полными слез, запричитала:

— Господин офицер, будьте добры, прикажите принять для сына передачку. Его забрали ще вчера утром. Голодный он там…

— Как фамилия вашего сына?

— Перепилицын Василий… Семнадцать годков всего ему. Забрали-то ни за что. Он втащил в дом с улицы раненого красноармейца. Пожалел человека. А соседка Гитарова донесла…

— Я попрошу выпустить его, — пообещал Ивлев.

— Век вам буду благодарна, господин офицер. Вечно буду молиться за вас. — Глаза женщины засветились сквозь слезы надеждой.

Двери караулки распахнулись.

— Ваше благородие, проходите!

Ивлев еще никогда в жизни не видел изнутри ни одной тюрьмы. Эта, ставропольская, сложенная из дикого серого камня, со всех сторон обнесенная каменной стеной, казалась ему мрачно-внушительной. Ясно, что рассчитывалась она на сотни лет, и ее камеры, казематы, одиночки с двойными решетками в узких окнах способны были поглотить жизнь не одной тысячи людей, обратить в ничто многие человеческие чаяния.

Осматривая острог, Ивлев невольно думал: «Я вынес «ледяной поход», сидение в грязных и тесных окопах, изнурительные переходы по непролазно грязным степным проселкам, лютые морозы, недоедание, но вряд ли в состоянии мог бы долго просидеть за прутьями этих квадратных решеток…»

Хорунжий Левин, узкоплечий, с гладко причесанными на прямой пробор темными редкими волосами, сквозь пряди которых розовела плешь, производил своим темно-землистым лицом, маленькими ушами, плотно прижатыми к черепу, отталкивающее впечатление. Сухим, будто надтреснутым, голосом он спросил у Ивлева:

— Что вам угодно, господин поручик?

— Мне нужно осмотреть острог и камеры с заключенными.

— Но вы же не офицер контрразведки.

— Штабу главного командования подчинены все органы. Вот мое удостоверение.

— М-да, это точно, — промычал хорунжий, покосившись на протянутую ему бумажку, и пригласил следовать за ним.

В коридоре Левин приказал сопровождать их двум казакам.

Ивлев, обратив внимание на искривленные ноги Левина, быстро шагавшего по цементным плитам длинного коридора, подумал: «Такие поджарые, сухопарые и кривоногие люди, как правило, не отличаются мягкосердечностью…»

Действительно, стоило одному из казаков-надзирателей открыть двери общей камеры, как хорунжий с порога резким голосом крикнул:

— Встать!

В переполненной камере пленные красноармейцы сидели или лежали прямо на грязном цементном полу, воздух был до предела спертым от испарений десятков немытых человеческих тел.

— Ну, вы, живоглоты! — Левин замахнулся нагайкой на стоявших вблизи заключенных. — Чего встали бараньим стадом? Не знаете порядка? Распустились в большевистском царстве? Жи-иво стройся в шеренги!

Ивлев еле вынес всю последующую процедуру устрашения и с чувством стыда вышел из камеры.

— Хорунжий, неужели вы считаете издевательское отношение к пленным законным?

От этих слов, сказанных вполголоса, Левин передернул даже не плечами, а всей своей тощей фигурой.

— А что же, господин поручик, прикажете с большевиками разговаривать на «вы»? Довольно при Керенском цацкались с хамьем, вот и распустились все. А как они с нами, офицерами, расправляются?

— Я не знаю. Но если мы хотим победить, то не должны ни в чем уподобляться палачам… А почему так перегружена камера?

— Я быстро разгружу ее! — бросил через плечо Левин.

Ивлев, не догадываясь, каким образом хорунжий разгрузит острог, спросил:

— Кстати, освободить Василия Перепилицына вы сейчас сможете?

— Кого?

— Семнадцатилетнего парнишку Перепилицына, — повторил Ивлев.

— Перепилицын еще утром списан с довольствия, — сказал Левин.

— А его ждет мать за воротами. Почему запрещаете передачи?

— Те, кто отправляются к «генералу Духонину», в передачах не нуждаются. — Левин усмехнулся, показав черные, полу- съеденные зубы. — В «штабе Духонина» они будут пользоваться всеми благами рая.

Ивлева бросило в жар.

— Позвольте… вы что говорите? Выходит, по своему усмотрению вы казните арестованных, и даже несовершеннолетних? Вы — самозваный палач!

— Что-о?! Как вы назвали меня? — Левин потянулся к револьверу.

Но Ивлев схватил его за руку:

— Руки по швам! Я первопоходник и шутить не намерен, о вас будут знать в Екатеринодаре… А пока о порядках в тюрьме я доложу генералу Врангелю.

Через час Ивлев был принят Врангелем.

— Хорунжий в самом деле показался мне каким-то умственным недоноском, — согласился барон, выслушав поручика. — Но он назначен начальником тюрьмы ставропольским губернатором полковником Глазенаном. Вам не миновать неприятностей за вмешательство в тюремные дела.

Ивлев стоял перед Врангелем, чувствуя себя обманутым в самых лучших надеждах. В станице Медведовской — Покровский, здесь — Левин, Глазенап и даже Врангель… Все они обращают белую гвардию в банду черных стервятников. Что же делать?

* * *

В Ставрополь прибыла из Екатеринодара группа передвижного театра, носившего имя генерала Корнилова. И офицеры во главе с Врангелем были приглашены на спектакль.

Во время представления в центральную ложу с шумом ввалилась ватага пьяных офицеров. Один из них, губастый капитан в кавказской папахе, выставил на барьер ложи шесть бутылок вина и осипшим голосом затянул какую-то песню.

Врангель послал к ним Ивлева:

— От моего имени прикажите офицерам отправиться на гауптвахту.

— Господа офицеры, — сказал Ивлев, войдя в ложу, — начальник первой дивизии генерал-лейтенант Врангель считает совершенно недопустимым ваше столь непристойное поведение…

— Поручик, — фыркнул капитан, — пойдите и скажите об этом собственной бабушке, а не личному адъютанту губернатора и чинам его штаба!

— Генерал Врангель приказывает вам прекратить свинство и немедля отправиться на гауптвахту… — продолжал Ивлев.

— Он назвал нас свиньями! — вскричал капитан, и пьяные офицеры разом вскочили с кресел.

Адъютант губернатора выхватил из пожен шашку:

— Разрублю тебя надвое!..

Он вскинул шашку над головой. В это мгновение в дверях ложи появился сам Врангель с казаками личного конвоя. Увидя на его плечах генеральские погоны, офицеры вытянули руки по швам.

— Арестовать! — коротко бросил Врангель.

Казаки увели офицеров, а Врангель, узнав, что все они из свиты губернатора полковника Глазенапа, сокрушенно произнес:

— Недалеко же мы уйдем с подобными губернаторами!

* * *

По требованию Глазенапа Ивлев был отозван в Екатеринодар. А когда в штабе предстал перед Романовским, то получил от него выговор:

— Я послал вас лишь для сбора объективной информации. Вы же, превысив свои полномочия., занялись арестами чинов губернского управления, вмешивались в тюремные дела. Это, по меньшей мере, дерзость и донкихотство.

— Но позвольте, ваше превосходительство, — вспылил Ивлев, — если дать волю хорунжему Левину, то он расстреляет всех пленных красноармейцев…

— Ну и черт с ними! — прервал Романовский, не поднимая глаз на Ивлева, и раздраженным жестом передвинул на столе массивную чернильницу. — Вообще зарубите себе на носу, что вы теперь не личный адъютант Корнилова, а рядовой сотрудник моего штаба. Можете идти!

Обескураженный Ивлев не помнил, как оказался на улице. Удрученно опустив голову, он зашагал через площадь мимо белого собора.

«Так, значит, пусть Покровский вешает людей под музыку, а хорунжий Левин учиняет без суда и следствия массовые расстрелы! Пусть на глазах у добровольцев пьют и безобразничают губернаторские сатрапы! Романовскому плевать на беззакония. Он даже запрещает мне, Ивлеву, первопоходнику, впредь бороться со злом!» Терзаемый этими запоздалыми открытиями, Ивлев еще ниже склонил голову и медленно побрел в сторону Кубани.

* * *

Над городом ползли темные осенние облака и почти непрерывно сеяли холодным дождем.

После объяснения с Романовским Ивлев добыл от врача свидетельство о нездоровье и теперь почти безвыходно сидел дома.

В лютой тоске он часами без дела валялся на диване, прислушиваясь к неровному шуму капель. Нередко приходила мысль: не лучше ли отойти в сторону от всего, что называется гражданской войной?

Поднимаясь с дивана, Ивлев ходил по мастерской, иногда останавливался перед портретом Глаши. «Любимая, где ты?»

Близко ль ты или далече

Затерялась в вышине?

Ждать иль нет внезапной встречи

В этой звучной тишине?

И все же над всем в смятенной душе Ивлева вставал вопрос: что же станет с Россией? В поисках ответа на него Ивлев начал перелистывать книги о французской революции, но почему-то внимание его переключалось в них на то, какую роль в революции играли женщины.

Один из французских историков утверждал, будто французские женщины поначалу с большим энтузиазмом предались делу революции, но этот энтузиазм оказался весьма мимолетным, вроде женской моды.

Гонкур писал, что женщины увлекались революцией так же, как прежде Месмером. На время они были всецело поглощены политикой, влюблялись не в учителей музыки, а в ученых и депутатов, жертвовали спектаклями, чтобы попасть на политическое собрание. Даже торговки становились амазонками революции. По словам Гонкура, один офицер революционной армии сетовал, что революция была бы прочнее, если бы не женщины, и что в Вандее именно женщины подстрекали мужчин на контрреволюцию…

«Неужели Глаша так и останется амазонкой революции?» — опять возвращался Ивлев к дорогому образу.

Не могло помочь Ивлеву обрести равновесие и душевное состояние родителей.

Правда, Елена Николаевна постепенно возвращалась к жизненным заботам, но все еще почти ежедневно ходила на кладбище, а дома безудержно плакала при любом упоминании об Инне.

Сергей Сергеевич ходил на свою должность городского архитектора скорее для моциона, наперед зная, что в городской управе никто не дожидается его. Пойдет, посидит часок в кабинете подле телефона, позвонит домой, мол, сейчас вернусь. И действительно, через некоторое время Ивлев уже видит его в гостиной, где он, с возбужденным от вина лицом, с величественно взлохмаченными волосами, произносит свой очередной монолог об архитектуре:

— Войны сделали из архитекторов никчемных небокоптителей. А архитектура — одно из высших искусств, так как архитектор вводит в инертные предметы движение и гармонию. Строить — значит одухотворять. Да, архитектура ритмично образует материалы… Архитектор — тот же композитор, из беспорядочного камня он воздвигает нечто поэтически скроенное… Здание есть своего рода живой организм. Его окна, как глаза, вбирают в себя свет, отражают настроение дня, утренних и вечерних зорь. Двери здания должны быть великолепными выходами во внешний мир и одновременно звать человеческие души внутрь сооружения…

За эти дни Ивлев не раз слышал от отца воспоминания о прошлом.

— У нас в Екатеринодаре был отличный архитектор Мальберг, — словно перед студентами в университете, а не в пустой гостиной гремел голос Сергея Сергеевича, — в нем прекрасно сочетались поэт и инженер, и оба они работали на архитектуру. Екатерининский собор — его творение. Монументальный храм из красного кирпича, куполами вздымаясь ввысь, как будто взывает к небу, а мрачными подвалами — к преисподней… Как верно схватил суть Гоголь: «Архитектура — тоже летопись мира: она говорит тогда, когда уже молчат и песни, и предания и когда уже ничто не говорит о погибшем народе»!

Глава двадцать девятая

Кубанское правительство решило созвать Чрезвычайную краевую раду. В кругах, близких к штабу Добровольческой армии, упорно поговаривали, что на заседании рады выступит Деникин с программной речью, в которой четко определит свои взаимоотношения с кубанцами, с западноевропейскими государствами, приоткроет структуру будущей российской государственности. Кое-кто из офицеров даже уверял, что Деникин наконец предаст гласности новый политический курс белого движения, насытив его широко демократическими лозунгами.

Открытие рады совпало по времени с ожесточенными боями под Ставрополем, так что главнокомандующий мог приехать с фронта лишь несколько дней спустя, когда заседания уже начались. По случаю его прибытия было назначено торжественное заседание рады.

Разговоры о новой программе, новых лозунгах подогрели интерес Ивлева к предстоящему выступлению Деникина.

В назначенный день делегаты всех отделов и станиц кубанского казачества, другие официальные участники рады и многочисленные гости отправились в войсковой собор на торжественное молебствие, которое длилось более часа. По окончании церковной службы все перебрались в Зимний театр, фасад которого пылал от разноцветных флагов.

Ивлеву досталось место в дальнем ряду партера, отведенном для офицеров штаба армии. Впереди разместилась группа генералов, а в ложах, в качестве почетных гостей, — князь Львов, Шульгин, бывший министр иностранных дел Сазонов, Родзянко, делегация от Всевеликого войска Донского во главе с генералом Смагиным, представители от гетмана Украины Скоропадского, лидер кадетской партии профессор Соколов, братья Суворины, корреспонденты ростовских, новочеркасских, екатеринодарских газет.

Превосходно играл казачий оркестр из ста труб. Занавес красного бархата был раздвинут, стол в глубине сцены заставлен громадными букетами пышных белых хризантем и залит светом прожектора.

В амфитеатре, на ярусах балкона сидело немало дам. Многие из них, бежав из Петербурга и Москвы, лишились своих гардеробов, однако и в немодных платьях, тщательно отутюженных и подогнанных по фигурам, они выглядели довольно празднично.

Ивлев даже вообразить не мог, что совсем недавно под сводами Зимнего театра проходили съезды Советов и красноармейцы, пропахшие махоркой, станичные батраки с корявыми от мозолей руками, красные комиссары в кожаных куртках, рабочие в помятых кепках произносили здесь свои речи об уничтожении «гидры контрреволюции», радовались победе над корниловцами. И вот теперь «гидра» и корниловцы собрались, чтобы разработать стратегию и тактику борьбы с большевизмом в России. Как все изменчиво в этом мире!

Зал шумно зааплодировал, когда на сцену начали выходить и занимать места за столом председатель правительства Быч, атаман Филимонов, председатель рады Рябовол, его заместители — священник Калабухов, Иван Макаренко. Когда же из литерной ложи пригласили в президиум Деникина, овация усилилась, все встали. Деникин сел между Филимоновым и Бычем, свет на него падал так, что по-особому ярко серебрились седина его усов, погоны и зеркальная лысина большой круглой головы.

Вступительную речь держал войсковой атаман Филимонов, в пышных словах приветствовавший Добровольческую армию и ее главнокомандующего.

Тотчас же после него по приглашению Рябовола к высокой дубовой кафедре не спеша подошел Деникин.

— С полей Ставрополья, — начал он, — где много дней идет кровопролитное сражение, я приехал на несколько часов, чтобы приветствовать Кубанскую краевую раду и высказать, чем живет, во что верит и на что надеется Добровольческая армия.

Напомнив, что как раз в эти дни исполняется годовщина армии, Деникин красочно описал подвиги и лишения добровольцев в двух походах по кубанской земле.

Даже Ивлеву, участнику событий, было тяжело слушать признания командующего о потерях в войсках. Только через ряды Корниловского полка, в составе которого никогда не было более пятисот бойцов, за год прошло свыше пяти тысяч человек, — выходит, полк, обновляясь, погибал десять раз! Сейчас, в боях под Ставрополем, во второй раз гибли 2-я и 3-я пехотные дивизии, наиболее стойкие в армии.

Ивлев невольно ловил себя на мысли, что если такой ценой достаются победы, то и противник у Добровольческой армии достойный… Хорошо, хоть главнокомандующий не опускается здесь до обычного третирования красных и их командиров, иначе бы ему не свести концы с концами!

Деникин тем временем перешел к объяснению высоких целей, во имя которых он возглавил второй поход на Кубань.

— Когда в мае мы твердо решили освободить Задонье и Кубань, нас осуждали со всех сторон. И Донское правительство, и киевские военные и политические круги, и московские политические центры, и лидеры кадетов, и другие общественные деятели — все настойчиво требовали нашего движения на Север или на Царицын… — На освещенной сцене, за кафедрой Деникин стал как будто монументальнее, и низкий, баритональный голос его звучал уверенно. — Наше движение было не «частным предприятием», а велением совести, пониманием государственной необходимости… Командование Добровольческой армии глубоко верило, что на Кубани нет предателей, что, когда пробьет час, вольная Кубань пошлет своих сынов вместе с нами в глубь России, ждущей избавления.

Выразив настойчивое пожелание, чтобы Кубанское правительство не замыкалось только в свои внутренние дела, а прониклось, как и Добровольческая армия, идеей спасения всей России, Деникин довольно резко, как показалось Ивлеву, заговорил о том, будто на Кубани идет широкая агитация, преследующая цель «посеять рознь в рядах армии, особенно между казаками и добровольцами». Он обвинил в ней людей, которые «жадно тянутся к власти, не разбирая средств» и ради этого хотят привести армию в жалкое состояние, в каком она была зимой семнадцатого года.

— Мне хочется сказать этим господам, — повернувшись к столу президиума, продолжал Деникин звенящим голосом, — напрасно вы думаете, что опасность более не угрожает вашим драгоценным жизням! Борьба с большевиками далеко еще не окончена. Идет самый сильный, самый страшный девятый вал. Не трогайте армию, не играйте с огнем!

«Не все, видать, гладко в отношениях командования с правителями Кубани, — комментировал про себя эту часть речи Деникина Ивлев. — Сепаратизм, самостийность все еще питают казачью верхушку… Какая ограниченность!»

Ивлев разделял пафосные слова Деникина:

— России нужна сильная, могучая армия… Не должно быть армии Добровольческой, Донской, Кубанской, Сибирской. Должна быть единая русская армия, с единым командованием, облеченным всеми правами и ответственным лишь перед русским народом в лице его будущей законной власти!

С сильной и единой армией Деникин связывал возможность для России предстать полноправным участником в переговорах, которые подведут итоги подходившей к концу мировой войны. Недвусмысленно он давал понять, что не только вооруженные силы страны, но и «люди государственного опыта» должны собираться вокруг возглавляемой именно им армии. В речи не было и намека на прежние высказывания Деникина, что сам он готов уйти в сторону, если обстоятельства этого потребуют.

Больше всего ждал Ивлев ясного заявления о форме будущего государственного строя России. Но главнокомандующий опять ушел от ответа на этот вопрос, утверждал, что Добровольческая армия ведет борьбу за «самое бытие России», не предрешая ни формы правления, ни путей, какими русский народ объявит свою волю на сей счет. «Уж не сохраняет ли Деникин свободу рук лично для себя? — впервые Ивлева обожгла такая догадка. — Не готовит ли себя в диктаторы?» Он, однако, постарался заглушить в себе это предположение.

Повторяя свой лозунг о «единой и неделимой России», свое неприязненное отношение к неким «партийным флагам», которые бы заменили трехцветное великодержавное знамя, Деникин отдавал отчет, в какой аудитории он говорит. К концу речи он приберег слова, призванные сгладить его противоречия с кубанскими самостийниками.

— С чувством внутреннего удовлетворения я могу сказать, — объявил Деникин, — что теперь, невзирая на некоторые расхождения, выяснилась возможность единения нашего с Доном, Крымом, Тереком, Арменией, Закаспийской областью, даже с Украиной, если она сбросит с себя немецкое иго. Единение возможно потому, что Добровольческая армия признает необходимость и теперь, и в будущем широкой автономии составных частей русского государства и крайне бережного отношения к вековому укладу казачьего быта.

Эти слова, воспринятые Ивлевым как общие, намеренно неопределенные, тем не менее оживили зал. Участники рады дружно аплодировали генералу, закончившему речь пожеланиями счастья Кубанскому краю.

Едва Деникин сошел с кафедры, направляясь к своей ложе, как его перехватил вышедший из-за стола председатель рады Рябовол:

— Ваше превосходительство, мы вас просим выслушать постановление краевой рады.

Деникин подошел к рампе, а Рябовол, поднявшись на кафедру, провозгласил, что постановлением рады главнокомандующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин за боевые заслуги по освобождению Кубани зачисляется в коренные казаки станицы Незамаевской Ейского отдела, как станицы, первой восставшей в восемнадцатом году против большевиков.

Зачитав текст, Рябовол с пафосом добавил:

— Я глубоко уверен, что генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин будет лучшим нашим казаком и первым кубанцем, сделает все, чтобы наша щира Кубань и ее вольные станицы никогда уже не знали совдепии!

Деникин со своего места у рампы ответил:

— Господа! Позвольте честь, мне оказанную, отнести к доблестной русской армии, мною предводимой. Спасибо вам, господа члены рады и Кубанского правительства!

Ивлев заметил, что от этого слишком уж лапидарного обмена любезностями между новоиспеченным кубанцем и наиболее упорным самостийником веяло холодком принужденной официальности.

Как только Деникин сел в ложу, на кафедре появился Филимонов. Он в форме благодарности главнокомандующему выделил признание им «прав и преимуществ Кубани».

Потом говорили по-русски донцы, а от имени украинцев на «державной мове» — некий барон Боржинский, толстяк фальстафовского типа, и престарелый усатый кооператор батько Левицкий. Председатель краевого правительства Быч ответил им тоже по-украински. Деникину это оказалось не совсем по душе, и он скоро исчез из ложи. И тогда Быч объявил перерыв.

Выйдя в фойе, Ивлев лицом к лицу столкнулся с присяжным поверенным, кубанским кадетом Капланом, давним знакомым отца.

В черной черкеске, у газырей которой был прикреплен значок корниловцев, изображающий терновый венец и меч, держа правую руку на белой рукоятке кинжала, доморощенный кадет стал довольно громко выражать недовольство:

— Подумайте, Алексей Сергеевич, как у генерала Деникина все это неопределенно и уклончиво: армия не хочет «предрешать ни форм правления, ни способа установления их»… И ни слова о республике, федерации и Учредительном собрании, как и насчет земельной политики Добровольческой армии! Какая же это, к черту, программная речь?! Она никого не может удовлетворить, а большевистским агитаторам дает в руки козыри против нас. Да и зачем было так бестактно бросать прямо в лицо кубанским лидерам резкие и бездоказательные обвинения в измене и политическом интриганстве? А Кубань-то сейчас дает все Добровольческой армии: и бойцов, и хлеб, и коней, и оружие…

— Вы все критикуете нас? — сказал неожиданно подошедший профессор Соколов.

Ивлев, впервые так близко столкнувшийся с профессором, посетовал: «Неужели этот низкорослый, с невыразительным, каким-то серым лицом человек стал главным идейным советчиком и наставником главнокомандующего? Что могло Деникина так расположить к нему?» Воспользовавшись препирательствами кадетов, Ивлев отошел от них, как только завидел Однойко.

— Ну, сегодня Антон Иванович пронял всех! — начал восторгаться Однойко. — Его слова: «Деревянный крест или жизнь калеки были уделом многих участников корниловского похода» — сразу же станут крылатыми.

— Да, речь командующего богата эмоциями, — согласился Ивлев. — Это-то меня и удручает!

— Но позволь… — запротестовал было простодушный Однойко, но Ивлев его прервал:

— Способностью говорить ярко и эффектно он прославился еще в семнадцатом году, произнеся речь о трагическом положении русского офицерства в период керенщины…

— Дело же не только в красноречии! — не унимался Однойко. — Деникин — достойный и самый умный преемник Корнилова, это общеизвестно.

— Все это так, но, если в самом ближайшем времени настоящий политический вождь не сменит Деникина, мы проиграем все.

— Тише! — Однойко сжал локоть Ивлева. — Тут везде офицеры контрразведки.

— Неужели ты не понимаешь, — чуть сбавив голос, с досадой продолжал Ивлев, — что Деникин и сегодня явил себя круглым бедняком по части идей. Его политические часы отстали лет на пятьдесят. В дни ожесточенных схваток гражданской смуты нужен вождь, способный выражать коренные интересы широких слоев населения, а не размахивать одним трехцветным знаменем…

— Но сейчас все решается на фронте, где Деникин как боевой генерал незаменим. Разве не его заслуга, что так блестяще завершился второй Кубанский поход, а силы пашей армии выросли в десять раз? — возражал Однойко.

— Я не бракую Деникина как генерала, даже как воина, наконец, как умелого оратора, но в речах программного характера надо обращаться не к чувствам дам, а к сердцам и умам рабочих, крестьян, казаков, интеллигенции.

Друзья продолжали дискутировать до тех пор, пока громкий звонок не прервал оживленный шум в кулуарах.

На продолжавшемся заседании один за другим выступили лидеры рады Калабухов, Рябовол и Макаренко. Возвращаясь к речи Деникина, они пространно убеждали делегатов, что для более успешной борьбы с большевизмом надо расширить права Кубанского правительства, не соглашаться с сосредоточением власти в одних руках главнокомандующего Добровольческой армией.

Неожиданно для Ивлева противоположную позицию занял Покровский.

— Здесь проявились заботы о создании коллективной власти, — говорил он. — Это основное расхождение между Добровольческой армией и радой. Скажу, что для военных немыслимо видеть во главе себя коллегиальное правление, какие бы то ни было комитеты, хоть что-то похожее на совдепы. — В зале поднялся шум. Чтобы перекрыть его, Покровскому пришлось перейти на крик: — Нас может вести только один вождь, облеченный всей полнотой власти главнокомандующего! Нужен военный диктатор!

«Вот оно что! — содрогнулся при выкриках Покровского Ивлев. — То, что я посчитал своим нереальным предположением, откровенно подтверждает казачий генерал, любимец рады». Зная, однако, солдафонскую ограниченность Покровского, Ивлев решил сам разобраться в этом.

Речь Покровского возмутила большую половину зала. Поставив все на Деникина, недавний штабс-капитан порывал с теми, кто вознес его, сделал генералом.

Глава тридцатая

Еще в начале осени до Екатеринодара докатились известия, что союзные державы согласились на перемирие с Германией. А теперь, в ноябре, газеты были полны сообщений о капитуляции стран австро-германского блока, революционных беспорядках в Германии, отречения Вильгельма II и переходе там власти к социалистам во главе с Эбером.

Германскому командованию пришлось приступить к эвакуации своих войск из оккупированных районов России. В Ростов и Таганрог вместо них уже были введены части Добровольческой и Донской армий.

Деникин в этих условиях ожидал усиления помощи от англичан и французов, давно замышлявших интервенцию на Юге России.

В штаб поступило сообщение о прибытии в Новороссийск эскадры союзников.

Романовский вызвал к себе Ивлева:

— Я слышал, вы недурно владеете английским и французским языками. Немедленно отправляйтесь с чинами штаба встречать союзное командование.

Через два часа представители штаба выехали из Екатеринодара в Новороссийск специальным поездом.

Военный губернатор Новороссийска Кутепов, небольшого роста, плотный, коренастый, с темной густой бородкой, узкими татарскими глазами генерал, уже находился на пристани и придирчиво осматривал Алексеевский полк, выстроенный двумя шеренгами вдоль причала. Смуглое лицо его хмурилось: слишком уж поношены и потрепаны были солдатские и офицерские шинели у алексеевцев, а другой экипировки не было.

Чуть поодаль стояла группа отцов города и именитых граждан Новороссийска, не по погоде обряженных в черные цилиндры.

День выдался по-осеннему ветреным, и море, серое, взволнованное, казалось совсем неприютным.

Лишь белые пенистые гребни волн местами расцвечивали его.

Более пяти лет Ивлев не видел Черного моря. В последний раз он был в Новороссийске летом тринадцатого года. Тогда в порту грузились свои и иностранные торговые суда, рейд оглашался деловыми гудками. В бухту входили белотрубые пароходы, и палубы их пестрели нарядной публикой. Всюду на просторе синих вод белели паруса рыбацких шхун, баркасов, турецких фелюг. Далеко, чуть ли не у линии горизонта, означая себя клубами густого черного дыма, маячили русские военные корабли.

Теперь же, после того как минувшим летом Черноморский флот был порушен, а страны прекратили сношения с охваченной революцией Россией, в мертвом порту кое-где у причала стояли лишь старые, неуклюжие баржи с побитыми, потертыми боками. Уныние обезлюдевшего порта усугублялось мрачностью заброшенных пакгаузов.

Мрачны были и мысли Ивлева: что могут дать обескровленной России англичане и французы, отнюдь не искренние ее друзья? Не торопятся ли они к дележу лакомых кусков бывшей Российской империи?

С холодного, почти лилового моря порывисто дул влажный ветер, орошавший лица солеными брызгами. Он беспощадно трепал полы поношенных шинелей встречавших, полотнища трехцветных флагов, прикрепленных к телеграфным столбам.

Низкое ноябрьское солнце едва мерцало сквозь взвихренную мглу. В его тусклом, негреющем свете мертво торчали трубы цементных заводов и чрезвычайно убого выглядели жалкие домишки Мефодиевского поселка. От едкой мелкой пыли слезились глаза, трудно было глядеть на море, на мол, из-за которого уже поднимались клубы дыма подходившей эскадры.

Первым пришвартовался к причалу большой крейсер «Кентербери» под английским флагом, пришедший в сопровождении двух миноносцев. На его сходнях появилась большая группа офицеров.

Английскую миссию возглавлял широкоплечий, рослый генерал Пуль. Следом за ним сошли пятнадцать офицеров в новеньких френчах, с накладными карманами, в желтых ботинках на толстой подошве, с ярко блестевшими медными пистонами для шнурков.

Впереди французской миссии из семи офицеров шагали пожилой, носатый, с узкими плутоватыми глазами капитан Фуке и подвижный черноглазый лейтенант Эрлиш. Греческая миссия была и того меньше: три младших офицера.

Духовой оркестр поочередно исполнил, как полагается, все три государственных гимна — английский, французский и греческий, а вместо «Боже, царя храни» — «Марш Преображенского полка».

Пуль, обходя почетный караул, увидел на груди одного рядового офицерский Георгиевский крест и похожий на него английский офицерский крест.

— Не ошибка ли это? — спросил он у Кутепова с некоторой ехидцей.

— Нет, ваше превосходительство, — был готов к ответу Кутепов. — Рядовой этот — капитан лейб-гвардии Преображенского полка и награжден вашим орденом в шестнадцатом году. В почетном карауле — все офицеры в чине не ниже поручика.

Генерал Пуль изобразил на своем лице некое смущение и стал подавать руку всем, кто стоял в строю.

Два дня союзные миссии пробыли в Новороссийске, а затем поездом отбыли в Екатеринодар.

На вокзале их встретили помощник главнокомандующего генерал Драгомиров, войсковой атаман Филимонов и представитель Всевеликого войска Донского генерал Смагин.

Атаман пригласил союзников к себе во дворец на чай, а оттуда на торжественный обед в Кубанское войсковое собрание. На обеде выступили Филимонов, Драгомиров, Быч, старец Щербина. Заключил приветственные речи генерал Смагин, обратившийся к гостям на безукоризненном французском языке:

— Атаман Всевеликого войска Донского генерал-лейтенант Краснов поручил мне приветствовать вас, доблестные победоносные войска ваши с прибытием на землю союзного вам Российского государства. — Смагин оглядел лица сидящих за столами иностранцев и продолжил: — Вы пришли сюда — на места, прославленные героической борьбой Добровольческой армии. Поддерживая ее, вы не забудете и Донскую армию и поможете ей. Она тоже стремится к общей цели восстановления порядка в России. Принимая вас с чувством бесконечной радости и восторга, мы говорим: «Россия больна, будьте же искусными врачами и вылечите ее! Да будет благословен день и час вашего прихода! В добрый час!»

Дружные призывы к помощи не были, конечно, неожиданными для иноземных участников застолья. Поэтому генерал Пуль, отвечая на приветствия, без дипломатических обиняков заявил:

— Я послан своей страной узнать, как и в чем вам можно помочь. С большим удовольствием, с большой охотой мы вам окажем эту помощь.

На следующий день все екатеринодарские газеты исходили словами, смакуя широкий жест английского эмиссара.

Еще с утра этого дня Ивлев, сопровождавший как коренной екатеринодарец генерала Пуля в ознакомительной поездке по городу, переводил ему восторженные пассажи журналистов о торжественном обеде в войсковом собрании. Англичанина они, однако, занимали мало, как и достопримечательности кубанской столицы. Больше, пожалуй, он готов был слушать своего гида о настроениях офицерства.

Ивлев понимал, что политика Деникина впредь будет складываться под прямым влиянием главы английской миссии, и с наивностью далекого от дипломатии человека решил высказать Пулю свои давние опасения насчет неопределенности политического курса Добровольческой армии.

— Даже мы, офицеры штаба, — сетовал он, — не знаем, к чему идем — к монархии или республике, к военной диктатуре или Учредительному собранию…

Попытался он внушить собеседнику, что равнодушие к политическому просвещению офицеров, не говоря уже о солдатских массах, — старая беда русской армии.

— Знаете ли вы, господин генерал, что многомиллионное царское войско обслуживалось всего лишь одной примитивной газетенкой с символическим названием «Русский инвалид»?..

Неожиданно Пуль холодно прервал излияния своего гида.

— Я приехал сюда из Мурманска, — процедил он сквозь зубы. — Там войска Великобритании помогают генерал-лейтенанту Мурашевскому, командующему русскими силами на Севере. И то, что я говорил генералу Мурашевскому, то буду повторять и здесь. В офицерской среде не должно быть места политике. История учит: едва в армию проникает политика, в ее рядах начинается разложение, падает дисциплина. Политика подтачивает устои армии. Офицер, как бы высок ни был его чин, прежде всего солдат и не вправе сам решать, что обязан и чего не обязан делать…

— Но поймите, господин генерал, — еще артачился Ивлев, — в России идет гражданская война. У большевиков прекрасная пропаганда, а мы ничего не можем ей противопоставить.

— Великобритания могуча и не даст вас в обиду — вот и вся пропаганда! — Пуль бесцеремонно отвернулся от поручика, ставя его на место. — Мы постараемся, чтобы Деникин нашим вооружением добил большевизм в России.

Ивлев успел наслышаться от иных сослуживцев нелестных слов и едких острот в адрес «новых варягов», как уже окрестили прибывших иностранцев. Но куда, спрашивается, было уйти от суровой действительности?

В армии не хватало не только тяжелого оружия, но и винтовок, сабель, патронов, даже сапог, шинелей. Остроты остротами, но каждому в штабе было ясно, что без помощи союзников не обойтись.

Даже атаман Краснов, еще летом писавший Вильгельму о «дружбе, спаянной кровью на общих полях сражений, воинственных народов — германцев и казаков», теперь через генерала Смагина всячески старался залучить в Новочеркасск начальников союзных миссий.

Вот только мало кто в штабе задумывался, что за Пулем, за ловкими французскими офицерами, расторопно оценившими крепость кубанских вин, стояли хищники, которым вовсе не было свойственно «союзное бескорыстие». Ботинки и френчи, аэропланы и орудия, снаряды и патроны — а этого добра после капитуляции Германии у стран Антанты остались горы — все это могло быть записано только на счет русского и других народов России, стало быть, до копейки оплачено национальным богатством страны, потом и кровью ее сынов.

Чем больше Ивлев присматривался к гостям, тем чаще возвращался к этим невеселым мыслям.

28 ноября с фронта приехал Деникин и еще утром нанес официальный визит генералу Пулю, обосновавшемуся в особняке на Посполитакинской улице, в двух кварталах от Екатерининского сквера. Пробыв у Пуля около часа, главнокомандующий пригласил главу английской миссии на торжественный обед в тот же день. Приглашены были и французы с греками.

Ивлеву снова пришлось переводить на английский льстивые слова, на этот раз исходившие от самого Деникина, о «радости и безграничных надеждах, вызванных появлением на Кубани союзных миссий», а с английского — скупое, как торговая реклама, заверение о готовности оказать помощь белому движению.

Впрочем, обед у Деникина был оживлен сначала церемонией вручения Пулю казачьего кинжала, а затем спичами «крупнейших сановников России», как их представил главнокомандующий, — бывшего председателя Государственной думы Родзянко и бывшего министра иностранных дел Сазонова. Бывшие деятели царской империи старались уверить, что с великим энтузиазмом отдадут свой государственный опыт на восстановление «единой, и неделимой России». Оба, таким образом, метили снова получить места у кормила государственного правления.

Ивлев, переводя Пулю эти речи, невольно вспоминал, как еще совсем недавно жалко дрожал отвислый подбородок у того же Родзянко, когда в станице Успенской Дюрасов и Ковалевский прямо в лицо называли его бездарным политическим интриганом, виновником гражданской войны и возмущались его присутствием в армии. Увы, Деникин так и не расстался с опозорившими себя николаевскими сановниками!

Обед у главнокомандующего завершал «аккредитацию» миссий. Теперь Англия и Франция имели в своих руках механизм прямого, повседневного воздействия на каждый шаг Деникина.

Чтобы придать своему режиму видимость государственности, даже демократичности, Деникин расширил функции созданного еще в августе «Особого совещания», поручив ему разработку законопроектов, а также некоторые «правительственные» обязанности по управлению на захваченных Добровольческой армией территориях и проведению внешней политики. Так по указке извне составилось «правительство» режима деникинцев. Возглавил его помощник Деникина генерал Драгомиров.

В свою очередь Деникин сразу же использовал англо-французских представителей, чтобы в угодном ему духе разрешить давние разногласия с правителями войска Донского. Он убеждал Пуля, что атаман Краснов препятствует объединению вооруженных сил на Юге России, следовательно, осуществлению широкомасштабных операций против большевиков, что он скомпрометировал себя пронемецкой ориентацией. Екатеринодарские газеты в эти дни усердно поносили Краснова как немецкого ставленника.

Старания генерала Смагина, продолжавшего приглашать в Новочеркасск генерала Пуля и капитана Фуке, пока ни к чему не приводили. Краснов объяснял это интригами Деникина и решил завязать непосредственные отношения с союзниками, минуя миссии в Екатеринодаре. В донских газетах появились вскоре сообщения о прибытии в Новочеркасск других представителей от союзников — капитанов Бонда и Ошэна.

Генералу Пулю пришлось даже объясняться с представителями Деникина по этому поводу, что, мол, капитаны, так пышно встреченные в Новочеркасске, — второстепенные фигуры, не имеющие официальных полномочий.

Однако распри между Добровольческой и Донской армиями не отвечали интервенционистским планам стран Антанты. Поэтому Пуль продолжил попытки создать единое командование обеих армий во главе с Деникиным.

* * *

Утром 30 декабря на станцию Кущевская прибыли два специальных поезда. В одном находился атаман Краснов со свитой, в другом — генерал Пуль. Начальника английской миссии сопровождал Драгомиров. Кущевская находится на границе земель Дона и Кубани. Потому она и была выбрана для переговоров.

Пуль попросил Ивлева сообщить Краснову, что он ожидает его в своем салон-вагоне.

Строптивый атаман неожиданно отказался идти в поезд Пуля.

— Какой нелогичный человек! — усмехнулся Пуль. — Десять дней назад демонстративно выказывал почести капитанам, а сейчас встал перед главой миссии в позу индейского петуха.

— Да, атаман спесив! — подхватил Драгомиров. — Так он не раз показывал себя и в отношениях с главнокомандующим Добровольческой армией.

— Интересно все же, — продолжал заинтригованный Пуль, — чем он сейчас мотивирует свою неучтивость?

Он послал своего помощника полковника Киза к атаману.

— Генерал Пуль, должно быть, не принимает во внимание, — сказал Кизу Краснов, — что я являюсь выборным главой свободного пятимиллионного народа. Этот народ ни в чем не нуждается.

Когда Ивлев перевел эти слова, английский полковник выразил недоумение:

— Но генерал Смагин все время от вашего имени настойчиво просил у нас помощи…

— Действительно так, — подтвердил атаман. — Но помощи просил я, а не мой народ. А моему народу не нужны ни ваши пушки, ни ружья, ни амуниция. Он имеет все, и он сам прогнал от себя большевиков…

Это Ивлев перевел даже с известным удовольствием: хоть один русский генерал да выказал кое-какую гордость перед самонадеянным англичанином.

— Завтра Дон заключит мир с большевиками и будет жить отлично, — продолжал Краснов. — Но нам нужно спасать Россию — вот для чего с генералом Пулем желает разговаривать глава сильного суверенного народа, заслуживающий уважения. Я жду генерала к себе, а после этого не замедлю с ответным визитом.

— Нет, — комментировал в разговоре с Драгомировым ответ Краснова Пуль, — не Великобритания, а атаман нуждается в помощи. Пусть он за ней и приходит.

Поезда продолжали стоять рядом. Затеянная генералами игра раздражала Ивлева. Он вышел на площадку вагона посмотреть на станцию.

Звеня обледенелыми ветвями, ветер раскачивал оголенные тополя, сметал с платформы снег, обнажая цементные плиты, избитые подковами солдатских сапог. Станции! Даже самые неприметные и маленькие, сколько они всего перевидели! Если сегодня все-таки состоятся переговоры, то здесь, на этой провинциальной, вполне рядовой станции, может решиться судьба не одной Донской армии.

Ивлев вспомнил, как прошлой зимой тут под видом красного матроса залез в теплушку, как тогда был рад найти место на грязном, заплеванном полу. Продрогший, голодный, смертельно уставший, он в ту пору и подумать не мог, что на этой же станции спустя десять месяцев будет стоять на площадке салон-вагона с иголочки одетым в костюм английского образца, курить асмоловские папиросы. Неисповедимы пути человеческие, как их предугадаешь!

Было около одиннадцати часов. Декабрьский день мрачно хмурился. Остро обоняя запах свежего снега, выпавшего ночью, Ивлев старался разглядеть памятную ему станцию, у которой где-то на убогом заснеженном погосте покоится родная тетка, Мария Сергеевна, с пятнадцатилетним сыном. Кто убил их? Этого уж никогда не узнать. Бандитская станция Кущевская, бандитская!..

«Воюем, воюем, воюем… — Ивлев зябко передернул плечами. — Можно подумать, что только войной и можно все исправить. Сотни тысяч вояк с одной и другой стороны. Люди одной нации превратились в лютых врагов. Все машины войны в ходу. Фронты гражданской войны в Сибири, на Волге, на Севере, на Дону, Украине… И всюду на станциях эшелоны, пушки, кони…»

Вдруг с площадки атаманского поезда соскочил знакомый Ивлеву хорунжий и крикнул:

— Атаман приказал прицепить паровоз к поезду! Катим обратно в Новочеркасск!

— Вот как? — изумился Ивлев и поспешил сообщить об этом Пулю.

— Объявите господину атаману, — подумав, решил Пуль, — я согласен перейти для переговоров в его поезд, если атаман согласится, что завтракать будет у меня.

Через пять минут Пуль и Драгомиров перешли в вагон атамана. После короткой процедуры знакомства Пуль обратился к Краснову:

— Согласны ли вы, господин генерал, подчинить генералу Деникину войско Донское?

Краснов вспыхнул:

— Ни в коем случае!

— Почему?

— Я опасаюсь, что генерал Деникин погубит дело. Он не хочет отрешиться от старого, неприемлемого в наши дни взгляда на кубанских и донских казаков как на часть русской армии, а не как на самостоятельные армии. К тому же он и Добровольческую армию не смог поднять. Это все еще корпус, у которого нет ни точных штатов, ни определенного устава, ни сколько- нибудь четкой политической программы. Добровольческая армия плохо одета, плохо дисциплинирована…

— Разве не генерал Деникин освободил от большевиков многие донские станицы, Кубанский край, Ставропольскую и Новороссийскую губернии? — прервал атамана Драгомиров.

— Без Кубанской армии он бы ничего не сделал, — едко ответил Краснов. — А теперь он угнетает Кубанскую раду. То же главнокомандующий собирается делать на всем Кавказе, в Крыму, на Украине. Об автономии он и слышать не хочет.

— Но вы военный человек и русский патриот, — обратился к Краснову Пуль, — потому должны чем-то жертвовать. Без единого командования большевиков победить нельзя. Если вы не подчинитесь Деникину, то рассчитывать на нашу помощь не можете.

Краснов, поняв, что никакие доводы его в расчет все равно приниматься не будут, решил маневрировать.

— Войско Донское может подчиниться, но на условиях полной самостоятельности, — заявил он. — Оно готово признать Деникина командующим не иначе как через атамана.

— Нет, — возразил Драгомиров, — донцы должны войти в Добровольческую армию не как некая самостоятельная, а как вполне подчиненная ее часть. Все назначения, все распоряжения должны идти только через штаб Добровольческой армии, иначе какое же это единое командование?

— Я не согласен, — поспешил с ответом Краснов.

— Я считаю предложение атамана приемлемым, — заявил неожиданно Пуль. — Командование Донской армией вполне может осуществляться через атамана, если сам атаман будет в подчинении генерала Деникина.

Драгомиров умолк, а Пуль обратился с вопросом к Краснову о дальнейших планах.

— Я считаю, — сказал ободренный Краснов, — что путь к Москве проходит через создание единого фронта с чехословаками, Сибирской армией, с атаманом Дутовым. Надо отказаться от плана Деникина, бросающего основные силы на юг, к Баку, к границам Грузии. Сейчас необходимо движение по Волге на соединение с чехословацким корпусом и адмиралом Колчаком. Надо привлечь на свою сторону Украину, признав директорию во главе с Винниченко и Петлюрой. Только соединение всех сил принесет успех походу на Москву.

— Оказывается, и в этом мы с вами сходимся, — объявил Пуль. — Действительно, необходимо создать единый фронт от Черного моря до Сибири. В главном мы согласны, и я теперь могу приехать к вам в Новочеркасск. Пойдемте же ко мне в вагон завтракать, там договоримся о деталях.

Поезда, простоявшие весь день на станции Кущевская, в сумерках разошлись в разные стороны.

«Вот и сбили спесь с атамана, — думал Ивлев, глядя на удаляющиеся огни маленькой станции. — Деникин отныне — главнокомандующий всеми вооруженными силами Юга России. Скоро же английский генерал начал всем здесь верховодить!»

Через несколько дней Ивлеву довелось вновь сопровождать Пуля к Краснову: держа слово, английский эмиссар с сотрудниками своей и французской миссий наносил официальный визит в Новочеркасск.

К станции Станичная поезд подошел около полуночи. Небольшой станционный дом и перрон еле освещались керосиновыми фонарями. За станцией в кромешной зимней тьме тонула большая станица Кореновская. Сколько знакомых Ивлеву офицеров-марковцев полегло на подступах к ней и теперь покоится на станичном кладбище! Потом промелькнула редкими огоньками станица Выселки, напомнившая об отступлении от Екатеринодара… Тогда стоял апрель, буйно зеленела степь, ласково веял южный ветер. Возможно, потому, несмотря на поражение, на душе в те дни было светлее, в ней роились надежды… Теперь же, когда и Кубань, и Дон, Ставрополье в руках белых, силы которых подходят к ста пятидесяти тысячам, когда нашлись богатые союзники, готовые оказать большую помощь, все внутри у Ивлева пропиталось сомнениями, страхом, предчувствием, будто все катится под откос.

Ивлев разделся и лег. Вскоре под мерное покачивание вагона он задремал и проснулся в предрассветных зеленоватых сумерках.

По ту сторону Дона, скованного льдом, сверкали огни Ростова. Под вагонами загудел, загрохотал железнодорожный мост, промелькнули разноцветные фонари стрелок, заблестели серебряные нити рельсов.

За Ростовом в оврагах и на косогорах лежал девственно-чистый снег, скрывая под своим ослепительно-белым покровом все следы прошлогодних боев.

Да и не бои почему-то вспоминались. Что теперь поделывает Ольга Гайченко? Жизнь, поди, совсем забила ее… А Ида Татьяничева? Помнит ли еще поручика Ивлева?

А вот и Новочеркасск. Все крыши домов под толстым слоем снега, только шесть куполов кафедрального собора сияли позолотой.

Поезд встречали атаман Краснов, деятели Донского казачьего круга. Среди них дородностью и вальяжностью выделялся заместитель председателя круга Парамонов, известный ростовский миллионер, ставший в последнее время, как рассказали Ивлеву, влиятельнейшим политическим лицом в окружении атамана.

За время пребывания Пуля в Новочеркасске Краснов вновь попытался убедить его, что Деникин слаб на роль политического вождя, но английский генерал так и не разделил этого мнения о ставленнике Антанты.

* * *

Для проведения в жизнь договоренности в Кущевской Деникин и Краснов с ответственными чинами через неделю съехались на станции Торговая на новое совещание. В качестве некоего арбитра из Екатеринодара был прихвачен генерал Щербачев, бывший помощник командующего Румынским фронтом. Деникин уже пользовался услугами этого генерала, даже посылал его своим представителем в Бухарест, в штаб-квартиру войск Антанты в Румынии и на Юге России. Атаман же Краснов видел в Щербачеве одного из тех, кто мог бы занять пост главнокомандующего вместо Деникина.

Щербачев, сухой невысокий человек с горбатым носом, при своей внешней объективности, держал сторону Деникина и довольно настойчиво нажимал на Краснова и командующего Донской армией генерал-лейтенанта Денисова.

— Господа, надо быть выше личных симпатий и антипатий, — говорил он глухим голосом. — Союзники не дадут ни одного снаряда, ни одного патрона, если мы опять не сговоримся о подчинении Донской армии единому командованию.

— Единое командование! — горячился Денисов. — Покажите прежде донскому казаку боевые преимущества добровольческих частей, тогда он подчинится их главнокомандующему. А пока он знает стотысячную Донскую армию, слышал о тридцатитысячной армии кубанских казаков и только о десяти тысячах добровольцев — офицеров и юнкеров. И не поймет, почему он должен подчиняться не казачьим командирам, а добровольцам. С этим нельзя не считаться. А вы, ваше превосходительство, — Денисов обратился прямо к Деникину, сидевшему напротив него за круглым столом, — настолько не считаетесь с казаками, что даже не пригласили кого-либо из кубанцев на это чрезвычайное совещание.

— Кубанцы нам во всем безоговорочно доверяют! — задетый за живое, буркнул Деникин.

Вслед за Денисовым сам Краснов стал сетовать на то, что екатеринодарские газеты продолжают поносить и чернить его.

Совещание затянулось на весь день. В сумерках, когда его участники устали от пререканий, Краснов, как и в Кущевской, вынужден был смириться. Потухшим от переутомления голосом он сказал Деникину:

— Антон Иванович, я вижу, что это необходимо союзникам, и я соглашаюсь с их требованием. То есть признаю над собой ваше верховное командование, но при сохранности автономии Донской армии и подчинении ее вам только через меня.

— Тогда остается закрепить это ваше согласие в документе.

Романовский положил на стол заготовленный текст приказа о вступлении генерал-лейтенанта Деникина в должность главнокомандующего вооруженными силами Юга России.

Подписав его, Деникин протянул ручку Краснову.

Денисов вдруг встрепенулся, схватил атамана за локоть:

— Петр Николаевич, вы подписываете себе и войску смертный приговор!

Краснов, отрешенно махнув рукой, поставил на бумаге свою подпись.

Драгомиров, Щербачев, Романовский, боявшиеся, что Краснов в последнюю минуту заколеблется, облегченно вздохнули.

Глава тридцать первая

Екатеринодар и в самом деле становился столицей всего Юга России.

Сюда слетались уцелевшие деятели Государственной думы, царские министры, члены Учредительного собрания, лидеры кадетов, разных черносотенных союзов. Все они хотели делать «большую политику», правдами и неправдами лезли в сотрудники Особого совещания, Освага[1] и других деникинских учреждений.

Съезжались бывшие промышленные и торговые тузы, банкиры. Более практичные, чем безработные политические деятели, они через военные миссии мало-помалу завязывали сношения с торговыми фирмами Англии, Франции, Греции, проявлявшими интерес к кубанской пшенице, маслу, нефти, шерсти, коже, рыбе, табаку. Их усилиями оживлялись местное предпринимательство и торговля, чуть не на каждом углу открывались разные кабаре, благо что в Екатеринодар набежало немало актеров.

Причудливыми оказались денежные отношения на внутреннем рынке: наряду с николаевками и керенками в обращение пускались деникинские «колокола» и донские «ермаки».

Как грибы, множились всевозможные тыловые учреждения. В их канцеляриях оседали офицеры — сынки влиятельных папаш, тяготившиеся фронтовой службой.

Однако общественная жизнь южной столицы, бдительно опекаемая контрразведкой, оставалась захолустной, незначительной.

Ивлев однажды узнал, что в Зимнем театре предстоят публичные лекции небезызвестного Пуришкевича. Ярый монархист и черносотенец; участник убийства Распутина, он прикатил на юг, будучи, как ходили слухи, отпущенным председателем ЧК Петрограда Урицким. На Дону Пуришкевич лавров не собрал и вот теперь объявился на Кубани. В афише указывались темы двух его лекций: «Россия вчера и сегодня», «Россия завтра».

Охотников послушать столь одиозного лектора было немало, и Ивлев с трудом достал себе билет. Зал театра заполнился, а Пуришкевич так и не появился. Вместо него на сцену вышел казачий патруль, и офицер объявил публике, что лекции отменяются ввиду их «монархического содержания».

Послышались выкрики:

— Я за свое кресло в партере заплатил тридцать рублей!

— Место в бельэтаже стоило четырнадцать рублей!

Но офицер приказал закрыть сцену, а публике разойтись.

Как позже узнал Ивлев, Пуришкевич пришелся не ко двору городским властям именно за то, что слишком рьяно ратовал за восстановление монархии — это не отвечало самостийному курсу Кубанской рады.

В другой раз в кругах интеллигенции много говорили о судебном процессе над известным екатеринодарским врачом Мееровичем. Его обвиняли в сотрудничестве с большевиками, поскольку летом минувшего года он принял на себя заведование городской больницей. И хотя десятки свидетелей характеризовали врача как человека долга, знающего и отзывчивого, краевой суд приговорил Мееровича к трем годам тюрьмы. До открытого протеста против этой явной несправедливости, даже тупоумия, дело, конечно, не дошло.

Дома, когда Сергей Сергеевич ворчал на этот Шемякин суд, Ивлев горько добавил:

— Что Меерович! Мой сослуживец по Западному фронту полковник Волков с великим риском добрался наконец до Екатеринодара, а его сразу же взялась проверять контрразведка — грубо, бестактно. Не знаю еще, докажет ли он свой патриотизм…

— Однако же ваша контрразведка бессильна против большевиков-подпольщиков, — с усмешкой отозвался Сергей Сергеевич. — По утрам часто на заборах на нашей улице встречаю листовки. А сегодня в почтовом ящике обнаружил московскую газету «Правда» всего лишь двухнедельной давности. Грешен, прочитал ее. И даже не без удовольствия. Там изложена речь Ленина. Он уверяет, что Красная Армия, куда большевики направляют лучших своих работников, в ближайшем времени станет самой дисциплинированной… Доводы такие, что не хочешь, да веришь им. Вот это политик!

— Где же эта газета?

— Я тотчас же сжег ее…

— Сожалею об этом, хотя за осторожность хвалю, — пошутил Ивлев.

* * *

Шемякин работал у себя в мастерской, когда раздался звонок. Положив кисти и палитру, художник вышел в прихожую и открыл дверь.

На крыльце стоял пожилой офицер с лицом, обросшим пышной бородой, в темно-дымчатых очках, в серой папахе, заломленной назад. Забинтованная правая рука офицера висела на черной повязке.

— Здравствуйте, Иван Васильевич, — сказал звучным голосом офицер, перешагнув порог. — Я к вам на постой. Узнаёте меня?

— Голос ваш знаком, — озадаченно проговорил Шемякин, — но, винюсь, не могу припомнить, где прежде встречался с вами.

— В таком случае, разрешите представиться: капитан Звягинцев — первопоходник! — Вошедший широко улыбнулся и ловко звякнул шпорами.

— Батюшки, Леонид Иванович! Приветствую вас! — радостно воскликнул Шемякин, наконец признавший Первоцвета.

— Да ежели даже художник не сразу опознал меня, то это делает мне честь как конспиратору!

— Да-а, мастерски, ма-стер-ски преобразились, — продолжал изумляться Шемякин. — Значит, вы в Екатеринодаре?

— Да, — подтвердил Леонид Иванович. — Вот, явилась необходимость в новом надежном убежище, и я пришел к вам. Но мне убежища лишь для себя мало. Надо, чтобы ваш дом стал штабом большевистского подполья — вот с какой просьбой я обращаюсь. И это в то время, когда дела Деникина идут в гору, когда наша 11-я армия терпит поражение, когда в Новороссийск прибывают один за другим транспорты с оружием для Добровольческой армии…

— Леонид Иванович, не пугайте меня! — взмолился Шемякин. — Лучше скажите, как долго могут продолжаться эти успехи белых? Сможет ли Москва противостоять объявленному походу на нее?

Леонид Иванович сел, снял руку с повязки.

— Положение красной Москвы и Питера не из легких. Там тяжело с хлебом, с углем, населению угрожает голод. И все-таки ни белая армия, ни иностранная интервенция не победят большевиков! — убежденно ответил он на тревогу художника. — Прежде всего потому, что белое движение было и остается вне жизненных интересов русского народа.

— Значит, мне надо лишь усилить свою работу на революцию! Что бы мог я сейчас делать?

— Вы начали работать на революцию с того часу, как принялись писать «Штурм Зимнего». А теперь в подвале вашего дома мы будем печатать листовки, и вы будете иллюстрировать их своими карикатурами… Надо, чтобы листовки были выразительны. Первая наша задача — углубить ссору Деникина с Кубанской радой, поддержать неприязнь казаков к Добровольческой армии.

— Готов в этом помочь вам, — согласился Шемякин. — Доверие должно оплачиваться доверием.

Леонид Иванович поднялся и крепко обнял художника.

— Кое о чем мы подумали… Прошу вас прикрепить к парадной двери объявление: «Художественная студия живописца И. В. Шемякина. Занятия с трех до семи часов вечера». Мы условились, что под видом студийцев сюда будут заходить нужные люди из подпольщиков. В мастерской придется поставить несколько мольбертов и прочее, что надо для занятий.

— Все будет к вечеру готово, — заверил Шемякин.

— Ну а как поживает Алексей Ивлев? — спросил вдруг Леонид Иванович.

— Думаю, начинает понимать, что ему не по пути с белым движением, с Деникиным, — отозвался Шемякин. — По крайней мере, теперь не рвется на фронт, как и в адъютанты к генералам. Подвизается в скромной роли переводчика… Закончил портрет Глаши, не перестает вспоминать ее. Было бы хорошо, если бы вы встретились и потолковали с Ивлевым.

— Нет, со встречей пока повременим… Пусть художник поглубже разочаруется в тех, кого считал спасителями России. Но вы, Иван Васильевич, почаще встречайтесь с Ивлевым.

Глава тридцать вторая

На новогодний бал в атаманский дворец съезд гостей начался около десяти часов вечера.

В сумерках выпал снег, на улицах появились извозчичьи сани, запряженные тройками лошадей с бубенцами и колокольчиками.

Вход во дворец был иллюминирован, и у парадных дверей по обе стороны стояли в черных парадных черкесках казаки- конвойцы с шашками наголо.

Широкая мраморная лестница, ведущая в верхний зал, была украшена зелеными растениями, найденными где-то в оранжереях. Приглашенные на бал собирались в двух смежных комнатах, соседствующих с главным залом.

Ивлев поднимался по лестнице вместе с Однойко, Шемякиным и Разумовской. Друзья вспоминали события ушедшего года.

— Слава богу, что он минул. Слишком это был тяжелый год для Добровольческой армии, — говорила Разумовская. — Если бы мне даже в глубокой старости предложили снова пережить такой год, я решительно бы отказалась.

— Ну, это неудивительно: старость для женщины страшнее всего, — поддел Машу Однойко, с некоторой поры подчеркивавший свое скептическое отношение к прекрасному полу.

— Ты, Коля, по своему обычаю, стрижешь всех женщин под одну гребенку. Смотри, достукаешься, что ни одна девушка никогда не полюбит тебя!

Ивлев, слушая болтовню Маши и Николая, думал, что и они ожидают от нового года какого-то чуда, непременного поворота к лучшему. С такими же надеждами встречался и прошедший год, да только где это лучшее?

Филимонов под руку с женой вышел из высоких резных дверей своего кабинета ровно в одиннадцать. Полились звуки марша. Атамана сопровождала большая свита казачьих чинов, толпа приближенных. Среди них Ивлев увидел дочь Корнилова Наталию, рядом с ней — старшего адъютанта Деникина полковника Шапрона, венгра по происхождению, двух младших сестер Шкуро — Любовь и Веру.

Шествуя в зал, атаман раскланивался на обе стороны, гости потянулись за ним.

После вальса, открывшего новогодний бал, Филимонов ходил по залу и комнатам, здоровался со многими гостями за руку, перебрасывался шутками. Все шло чинно, должно быть, так же, как некогда во дворцах настоящих столиц — в Кремлевском, Смольном, Зимнем…

Чинность эта оказалась, однако, нестойкой. Как только в половине двенадцатого прозвучало приглашение к ужину в зал с накрытыми столами, гости начали по-провинциальному спешить, непочтительно толкать друг друга в дверях, стремясь занять места получше.

Ивлев не мог без горькой усмешки не отметить эту неожиданную сцену. Под впечатлением ее трагикомизма он выслушал и новогоднюю речь атамана, особенно ту ее часть, в которой предсказывалось будущее:

— Москва встретит нас радостным малиновым звоном кремлевских колоколов. Бойцы Добровольческой армии осуществят в новом, наступающем году наши высшие чаяния. Год девятнадцатый войдет в историю России как год-герой, полный великих и незабываемых свершений…

Как бы там ни было, тосты продолжались, бокалы звенели, новогоднее пиршество набирало силу.

Так как Шемякин не танцевал, Маша Разумовская все время кружилась с Ивлевым. Глядя на ее возбужденное красивое лицо, черные брови, длинные ресницы, из-под которых задорно и лукаво блестели карие глаза, Ивлев все больше поддавался праздничному, новогоднему настроению. Бал в кругу друзей в большом зале с бриллиантовым светом хрустальных люстр после всего пережитого и в самом деле представлялся ему чем-то похожим на редкий сон, светлый, звучный и опьяняющий…

Желая продолжить его очарование, Ивлев пригласил друзей пройтись пешком по городу, зайти к нему и отдать должное рислингу, припасенному Сергеем Сергеевичем.

Шли через Екатерининский сквер, в котором и земля, и деревья, и скамьи были белы от снега. Лишь посреди сквера темнели фигуры могучих запорожцев, в окружении которых возвышалась величественная Екатерина II. А над ее головой в черном небосводе грозно сияло созвездие Ориона.

— Удивительно все же, что большевики не тронули этот памятник, — заговорил Однойко.

— Не такие же они варвары, чтобы все разрушать, — осторожно отозвался Шемякин. — Скорее уж казакам сподручнее было свалить этот памятник: ведь Екатерина за свои египетские ночи платила фаворитам казачьими душами…

— Друзья, — перебила его Разумовская, — вы не замечаете, что Шемякин, прожив лето с большевиками, явно набрался коммунистического душка… — Девушка высвободила свою руку из-под локтя Шемякина.

Ивлев, желая дать другое направление разговору, быстро сказал:

— Знаете, Екатерина Первая в Петербурге привила себе оспу и тем самым рассеяла страх у верноподданных перед диковинной тогда формой лечения…

— Да, по тем временам этот шаг был подвигом, — подхватил Однойко. — Я слышал, императрица утверждала, что ее душа всегда была истинно республиканской… Но хватит об этом! Под Новый год не хочется думать о прошлом, впрочем, как и о тревожном будущем…

— Вот это верно, — поддержал его Шемякин. Он сожалел, что дал повод Маше обидеться на него.

Прогулка по городу освежила, отрезвила друзей, и вся компания, придя в дом Ивлева, с жадным аппетитом молодости принялась вновь есть и пить.

Сергей Сергеевич, заняв за столом привычное место тамады, то и дело предлагал тосты за юность, которая проходит быстро, за любовь, побеждающую смерть, за женскую красоту, воплощенную в Маше Разумовской…

Разумовская действительно превращалась в женщину броской красоты, которая даже подчеркивалась ее обветренным на фронте, чуть огрубевшим лицом.

Подвыпив, она весело смеялась, во время танцев крепко сжимала руку Ивлева, нарочито долго смотрела ему в глаза. Зато к Шемякину она как-то сразу переменилась, выказывала к нему равнодушие, даже враждебность, словно только теперь угадала меру его неприятия белого движения.

— Я хотела бы, чтобы на месте портрета Глаши Первоцвет висел мой портрет, — сказала она, танцуя с Ивлевым. — Вообще не понимаю, как можно питать какую-либо симпатию к тем, кто является виновником всех наших бедствий?

Ивлев, считая это чудачеством, не придавал никакого значения словам Разумовской. Та, однако, продолжала свое, нападая на Глашу.

Но вот Сергей Сергеевич погасил электричество, и тогда все увидели, как уже светло на улице.

— Пора по домам! — Однойко поднялся из-за рояля.

Шемякин оделся первым, принес в гостиную шинель Разумовской с погонами прапорщика.

— Я не пойду с вами, — объявила она и тут же обратилась к Сергею Сергеевичу: — Разрешите у вас на диване прикорнуть?

Когда же Шемякин вместе с Однойко ушли, она сказала:

— А теперь, Алексей Сергеевич, проводите меня, пожалуйста, домой.

— Что это у вас семь пятниц на неделе? — заметил Ивлев. — Ведь для вас уже устроена постель на диване.

— А как вы, доброволец-первопоходник, терпите подле себя художника, который своими полотнами славит комиссародержавие? — надев шинель, зло сказала Разумовская.

— Если вы говорите о полотне «Штурм Зимнего», то мой друг выступает здесь объективным историографом, и только, — попробовал взять под защиту Шемякина Ивлев.

Разумовская вспыхнула:

— Я женщина, но последовательнее вас, Алексей Сергеевич! Глаша была моей подругой, одно время самой близкой, но, если она встретится со мной, я без всякого колебания разряжу в нее браунинг.

— Маша, это в вас говорит выпитое вино!

— Нет, не вино, а преданность нашему делу, — хорохорилась Разумовская. А когда вышли на улицу, она добавила: — Знаю, что я хороша. И могу сейчас в Екатеринодаре воспользоваться всеми благами тыловой жизни. Но я завтра же снова отправлюсь на фронт. Я полюбила пулемет и подле него готова умереть так, как Татьяна Бархат. В наши дни нельзя быть беспринципной, это приведет к душевному банкротству…

«Как ожесточаются сердца!» — с тоской подумал Ивлев, теперь уже серьезно взглянув на твердо очерченный профиль Разумовской.

Солнце, еще невидимое за домами, окрашивало розовым белые крыши, и снег под ногами на тротуарах таял, превращаясь в серую жижу.

На углу Штабной и Красной им встретился капитан Ковалевский.

Поздравив с наступившим Новым годом, он сообщил, что сейчас, будучи дежурным по штабу генерал-квартирмейстера, узнал о смерти от ран Дроздовского, последовавшей ранним утром в клинике профессора Напалкова в Ростове.

— Вот так новогодняя новость! — обескураженно протянула Разумовская.

Ивлев зябко передернул плечами.

Часть третья

ЗАКАТ В КРОВИ

Глава первая

В Екатеринодар прибыл Шкуро, недавно произведенный в генералы. В одной из газет была опубликована его краткая биография. В ней говорилось, что генерал-майор Андрей Григорьевич Шкуро уроженец станицы Пашковской, сын кубанского казака-подъесаула. Родился 7 января 1887 года.

Значит, ему сейчас 32 года, подсчитал Ивлев, просматривая газету.

Окончил Шкуро Московский кадетский корпус и Николаевское училище. В 1915 году, будучи сотником, Шкуро создал партизанский отряд в 600 сабель и действовал на австрийском фронте.

Для партизан-казаков он придумал особый значок: на черном поле была изображена оскаленная волчья пасть.

Шкуро делал неожиданные налеты на тылы и обозы противника.

В начале 1918 года был арестован большевиками в Кисловодске, сидел во владикавказской тюрьме. Однажды ночью, когда тюремная администрация вызвала с вещами матроса Шкуро, отбывавшего арест за пьяный дебош, сотник Шкуро вышел вместо него.

Оказавшись по чистой случайности на свободе, Шкуро тотчас же бежал из Владикавказа в Баталпашинский отдел, где собрал из бывших своих партизан «волчью» сотню. Вскоре он сделал набег на Кисловодск и увез оттуда свою жену.

Эти сведения из биографии Шкуро газета сопровождала восторженными отзывами о боевых действиях молодого генерала и его «волков», которые якобы наводят страх на красноармейцев одним своим видом и волчьим завыванием.

Вечером, гуляя по Красной, Ивлев увидел группу верховых казаков с волчьими хвостами на бунчуках и волчьими пастями на широких рукавах черкесок.

На углу Екатерининской улицы Ивлеву встретился Однойко и потащил его в Кубанское войсковое собрание. На втором этаже в общем зале ужинали офицеры, жившие в номерах здешней гостиницы. За столиком в углу ресторана сидел капитан Ковалевский, уже слегка подвыпивший.

— Алексей Сергеевич, прошу ко мне! — пригласил он и тотчас же потребовал кахетинского.

— Хорошо, что забрели в ресторацию. — Капитан радостно потирал руки. — Вино без друзей вгоняет в тоску, а в компании — просветляет. Вообще когда пью один, то с грустью думаю: «Все для меня, я ни для кого». Словом, сам себе представляюсь исключительным эгоистом. А эгоизм подобен дереву, на котором гниют плоды, никого не питая.

— Нередко слышишь, — перебил словоохотливого капитана Однойко, — что эгоизм неистребим в человеческой натуре.

— К сожалению, это так лишь кажется, — оживился Ковалевский, разливая вино по бокалам. — Но я убежден, что абсолютный эгоизм встречается редко. Ведь жизнь только для себя — глупая утопия.

— Ну, поскольку мы враги эгоизма, — сказал Однойко, как всегда улыбаясь одними темными глазами, — то поднимем бокалы за дружеские руки, не боящиеся разжаться при трудных обстоятельствах.

— Да, за взаимную щедрость! — согласился Ковалевский.

От первого бокала, выпитого залпом, слегка зашумело в голове, и Ивлев весело сказал:

— Жить для одного себя — это даже непредставимо! Недаром Людвиг Фейербах писал: «Есть лишь одно зло на свете — эгоизм».

— А я думаю: невежество страшнее эгоизма! — заявил Однойко. — Невежество обращает все в жестокость. Будь, например, русский народ просвещенней, разве происходила бы такая кровавая свистопляска, в какой мы невольные участники сейчас?!

— Всегда ли просвещение благо? — спросил Ковалевский.

— Невежество во всех случаях — зло! — решил Однойко. — А просвещение — лишь тогда, когда оно преподносится человеконенавистниками.

— Вы согласны с этим, Алексей Сергеевич? — обратился к Ивлеву Ковалевский.

— Да, — ответил Ивлев. — Я пошел воевать с большевиками только потому, что они превращают Россию в безотрадную интеллектуальную пустыню.

— Значит, если бы большевики защищали права интеллигенции, охраняли ее от посягательств невежественной толпы, то вы не видели бы в них врагов жизни? — Ковалевский уставился сузившимися глазами в лицо Ивлева. — Так я вас понял?

— Именно так, — подтвердил Ивлев. — В революции меня испугало и пугает жестокое истребление наиболее деятельных интеллигентных элементов. Русская революция подобна дикому урагану. Она валит не только мертвые деревья, но и молодые, плодоносящие.

— А идеи социализации и коммунистического общежития вас не пугают? — продолжал допытываться Ковалевский.

— Этот вопрос излишен. — Однойко по-дружески толкнул в плечо Ковалевского. — Ты, Елизар Львович, скажи: во что больше веришь — в бога или черта? Я, например, хотел бы, чтобы в России была не революция, а эволюция, способная вызвать равномерное поднятие жизненных соков, нужных для яркого цветения нации.

Ковалевский выпил еще и блеснул зеленоватыми глазами.

— Я буду драться с социалистами, даже если они будут сверхинтеллектуалами. Потому что в моем представлении социализм — это идеальный бюрократизм. А я не родился чиновником.

— Елизар Львович, а что читал ты о социализме? — спросил Однойко.

— Почти ничего…

— Тогда не надо бухать в колокола, не заглянув в святцы, — бросил Однойко. — Вся беда офицеров Добрармии, что они по лености ума или, вернее, из-за дурацкого высокомерия даже не заглядывали в труды Маркса или Плеханова. Потому, осуждая идеи коммунизма, стреляют мимо цели. А что хуже всего, верховный наш главнокомандующий, претендуя быть политическим вождем, даже в своих программных речах не может выдвинуть ни одной значительной исторической идеи. И белое движение воодушевляется лишь эгоизмом всепоглощающей воли одного деникинского «я».

— Э, Однойко, кажется, уже всерьез пропитался духом кубанских самостийников, — засмеялся Ковалевский. — Недаром он кубанский казак.

— А казак, по-твоему, что — не русский? — спросил Однойко. — Должен сказать: самостийников в кубанском правительстве Деникин выдумал. Вообще ему не командовать умами. Привлекательную яркость белому движению может придать человек-бог!

Три бутылки вина были скоро распиты, и Ивлев достал бумажник, чтобы рассчитаться и уйти. Но вдруг под окнами воинского собрания грянул оркестр духовой музыки и в зал вихрем ворвалась шумная ватага подвыпивших офицеров.

— Шкуро! — сказал Ковалевский.

Ивлев с интересом оглянулся.

Шкуро оказался молодым курносым человеком небольшого роста, с волнисто-русой копной волос, на которой едва держалась серая шапка-кубанка, лихо сдвинутая на затылок. Прежде чем сесть за столик, он быстро распахнул настежь окна и крикнул на улицу:

— Маэстро, кубанский гимн!

Раздались первые звуки труб, Шкуро встал в кружок офицеров и запел:

Ты, Кубань, ты наша родина,

Вековой наш богатырь!..

Ивлев хотел было немедленно покинуть ресторан, где официанты проворно начали сдвигать столы, но Однойко и Ковалевский стали упрашивать:

— Алексей, подожди, посмотрим, как будет кутить Шкуро. Кстати, он всех приглашает за свои столы.

В самом деле, Шкуро кричал:

— Прошу, прошу, господа, ко мне!

В зал ввели песенников местного гвардейского дивизиона, и, когда все уселись за сдвинутые столы, они начали исполнять казачьи и украинские песни. Если хор умолкал, тут же начинал греметь оркестр, расположившийся на улице перед распахнутыми настежь окнами.

— Пусть знают, как гуляет начальник легендарной сотни! — хвастливо-вызывающе говорили офицеры-конвойцы.

Часу в двенадцатом они подбрасывали Шкуро на руках к потолку. Тот, как только его перестали «качать», захлопал в ладоши:

— Женщин! Женщин!

Тотчас в зале появилось десятка три расфуфыренных особ. С улицы поднялся оркестр. Под его звуки бешено завертелись пары. А те, кто не танцевал, бросал пустые бутылки под ноги танцующих. Вдруг Шкуро вышел на середину зала в обнимку с Сонькой Подгаевской, блиставшей белой, оголенной до пояса спиной.

Оркестр заиграл Наурскую. Офицеры образовали большой круг, захлопали в ладоши, дружно закричали:

— А-са! А-са!

Шкуро свистнул, гикнул и, лихо встряхнув копной русых волос, пошел на носках. Сонька Подгаевская тоже выскочила на круг и по-цыгански затрясла высокой стоячей грудью, которую с трудом удерживал шелк черного бюстгальтера.

Отплясав лезгинку, Шкуро потребовал кахетинского.

В самый разгар бесшабашного веселья в дальнем углу вспыхнул скандал и раздался короткий револьверный выстрел.

Девица-гречанка пронзительно взвизгнула. Конвойцы ринулись к стрелявшему. Оркестр оборвал падекатр.

Шкуро поднялся из-за стола:

— В чем дело?

К нему мгновенно подбежал казачий офицер и отрапортовал:

— Ваше превосходительство, наш офицер-конвоец застрелил офицера татарского дивизиона, первопоходника!

— Тьфу, шут гороховый! — Шкуро плюнул и быстро прошел к месту, где лежал сраженный насмерть.

— Убрать немедленно! Трупы следует выбрасывать скорей, чем навоз. А этого… нашего арестовать и отправить ко мне в штаб.

И как только конвойцы волчьего дивизиона вынесли убитого, Шкуро распорядился:

— Капельмейстер, даешь Наурскую!

— Что же это такое? — Ивлев дрожащей рукой полез в карман за браунингом, и, если бы Однойко не схватил его за кисть руки и не усадил на место, он непременно выстрелил бы в Шкуро. — Он же кутила, бандит!.. Как смеет он веселиться, убив первопоходника?

— Постой, постой, Алексей! — Однойко силой вырвал револьвер из руки Ивлева. — Ты этим выстрелом погубишь себя.

— Да, да, Алексей Сергеевич, — всполошился и Ковалевский, удерживая Ивлева за руки. — Ты лучше глотни вина. Пусть Деникин наказывает распоясавшегося гуляку… Я утром сам доложу Романовскому обо всем случившемся.

— Нет, я должен убить его. — Ивлев рвался из рук друзей.

— Ты убьешь или не убьешь, а нас и тебя эта шатия наверняка изрешетит. — Ковалевский старался влить стакан кахетинского в рот Ивлева. — Глотни хоть немного. Деникин завтра же раскассирует вдрызг Шкуро…

Не привыкший много пить, Ивлев тяжело охмелел…

На рассвете казаки волчьего дивизиона подогнали к Войсковому собранию ночных извозчиков. Пьяные офицеры усадили в фаэтон девиц и в сопровождении конных трубачей с гиком, посвистом помчались по Красной.

Кто-то впереди стрелял в воздух, кто-то кидал бутылки в магазинные витрины.

Обыватели, разбуженные выстрелами, музыкой, визгом, испуганно захлопывали форточки.

* * *

После бурно проведенной ночи Ивлев проснулся в полдень с болью в висках и мутью в голове. Однако он отчетливо помнил, как вместе со всеми, в конце концов одурев от вина и водки, дико орал песни, как вскочила к нему на колени черноокая гибкая гречанка и как, будучи решительно сброшенной на пол, она изумленно округлила черные глаза:

— Ты, корниловец, не белены ли объелся, ежели так поступаешь с Пупочкой Попандопуло?

— Ты такая же, как все! — пьяно пробормотал Ивлев.

— И вовсе не такая! Стоит мне лишь раз заглянуть прямо в твои глаза, и ты тоже приземлишься у моих колен.

Пупочка выпрямилась и самонадеянно уставилась агатово блестевшими глазами в глаза Ивлева.

— Вот и ты теперь из-за меня любого офицера ухлопаешь, ежели я того захочу.

Она задорно и самоуверенно вскинула голову и пошла на середину зала.

Ивлев неожиданно для себя ринулся за ней:

— Пупочка!

Она не спеша обернулась.

— Приглашаю на вальс, — смущенно пролепетал Ивлев.

— Значит, уже попался на крючок моих жгуче-угольных глаз, — решила гречанка. — Ладно, я с тобой станцую танго страсти.

Пупочка взяла Ивлева под руку и вернулась к столику, за которым сидели Однойко и Ковалевский.

— Нужно, господа, уединиться, — по-деловому предложила она. — Припасите полдюжины шампанского и везите меня туда, где есть рояль. Я возьму с собой подружку Клавку Павлову…

— Поедемте ко мне. У меня на квартире рояль, — пригласил Ковалевский.

Сидя в фаэтоне меж Однойко и Ивлевым, Пупочка обвивала длинными руками шеи обоих и сильным грудным голосом пела:

Гай-да, тройка! Снег пушистый…

Однойко восторженно целовал кисти ее рук.

— Пупочка-дьяволенок!

Кони скакали галопом. Экипажи обгоняли один другой. Сырой предрассветный ветер остро холодил разгоряченные лица. Ивлев, захваченный быстрой ездой, хотел, чтобы еще отчаяннее несли кони, пронзительней визжали девицы и ветер резче хлестал в лицо.

Когда на квартире Ковалевского Пупочка, сбросив платье, вскочила на зеркальную крышку рояля и под мерные звуки танго принялась изгибаться телом, Однойко, колотя пальцами по клавишам, кричал:

— Алексей, возьми карандаш и картон. Запечатлей, пожалуйста, это юно-змеиное тело. Может быть, оно девственнее тела монахини. Слишком открытое бесстыдство перестает быть бесстыдством, ежели оно абсолютно естественно в своих желаниях… и зовущих движениях. Ну, вспомни:

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала

И, бросая, кричала: — Лови! —

А монисто бренчало, цыганка плясала

И визжала заре о любви.

Ивлев сидел неподвижно, глядя в черное зеркало лакированной крышки рояля, в котором прихотливо отражалось смуглое изгибающееся тело гречанки.

Ты взглянула. Я встретил смущенно и дерзко

Взор надменный и отдал поклон.

Обратясь к кавалеру, намеренно резко

Ты сказала: «И этот влюблен».

Ивлев пьяно встряхнул головой. Неужели и у Блока, у лучшего поэта двадцатого века, было нечто подобное?

— Я недавно кутила с генералом Покровским! — объявила Пупочка. — Он не чета вам, бедные корниловцы! Когда Виктор пьет, в нем просыпается нечто жуткое, мстительное, звериное. Видите, шрам, вот выше колена. Это он укусил меня.

Пупочка подняла ногу и указательным пальцем ткнула в бедро, означенное синим кровоподтеком.

— Укус этот обошелся Виктору не дешево. Я получила от него перстень с бриллиантиком цистой воды. Правда, ярко сверкает!

Закинув руки за голову, Пупочка вновь принялась изгибаться. Утомясь, она легко спрыгнула с рояля и легла на кушетку.

— Я страшно люблю, когда из-за меня смертельно дерутся. Клянусь, из-за моих глаз произойдет еще не одно кровопускание.

— Знает, зна-ет цену себе этот змееныш, — восторженно взревел Однойко. — Знает, что ее естество полно притягательного нектара любви… Нет, Алексей, ты увековечь ее своей кистью. И святая Тереза могла быть такой же великой соблазнительницей человеческих душ.

Капитан Ковалевский, сидя за столом рядом с пышнотелой, густоволосой блондинкой Клавкой Павловой, пьяно бессвязно бормотал:

— Ну до чего ж бесстыжа девка! Разве мужик мог бы лежать голым перед тремя бабами?! А она, как гадючка, разлеглась. А идиот конвоец застрелил из-за нее нашего первопоходника. Нет, по мне, мужчины благороднее… И мужская дружба вернее женской любви. Выпьем же, друзья, за целомудрие мужского взаимопонимания…

Зажав бутылку между колен и ловко вырвав пробку, Ковалевский принялся разливать по бокам шипучее вино.

Ивлев сел у ног Пупочки.

— Кажется, Иван Бунин утверждает, что у женщины самое страшное — это ноги…

— Ху-до-жник, — пренебрежительно тянула Пупочка. — Какой же ты к черту художник. Ты должен воспевать наши ножки. Женщина без красивых ножек что бабочка без крыльев…

* * *

Об убийстве, произошедшем в Войсковом собрании, узнал Сергей Сергеевич и возмущался:

— Ну чем Шкуро лучше конокрада Золотарева? Своими дикими кутежами он не только разлагает офицерскую молодежь, но и позорит всю Добровольческую армию. Мы клянем большевиков, однако они расстреляли без всяких колебаний Золотарева. А Шкуро, несмотря на убийство первопоходника, после ночных попоек снова и снова безнаказанно носится по Красной с трубачами, выстрелами, разбойничьим свистом. И это под боком у Ставки. Дивизион Шкуро представляет собой не воинскую часть, а типичную разбойную вольницу.

Ивлев мрачно молчал. Значит, чем больше под руководство Деникина попадает вооруженных сил, тем бессмысленней управляет он ими. Все чаще выползают на поверхность паши, которым все дозволено. А в контрразведках придерживаются принципа не замечать кутил с надтреснутыми мозгами. Где же новые неженцевы и марковы? Их место в армии заняли покровские и шкуро…

Ивлев не хотел вспоминать о Пупочке, а между тем, на что бы он ни глядел, что бы ни делал, ни думал, перед мысленным взором его изгибалось змеино-ловкое тело гречанки, пляшущей на черной крышке рояля.

Никакой любви он не испытывал по отношению к Пупочке, но воспоминания о неистовых пьяных ласках ее вызывали тоску, особенно в часы, когда в круглое окно строго блистала полная луна, залившая молочным светом портрет Глаши, глаза которой как будто с укором говорили: «Тот, кто не владеет собой в достаточной мере, тот имеет все основания презирать самого себя».

Стараясь оправдаться, Ивлев твердил: «Нельзя же до бесконечности уповать на встречу с Глашей, которую ничто не обещает. Может быть, Глаша давным-давно сложила свои кости в холодных песках Астраханской степи. И теперь только душа ее витает в сумраке моего сердца».

— В конце концов, — вслух решил Ивлев, — ненормально считать себя чудовищем только потому, что ты не устоял перед бойкой потаскушкой.

В памяти возникло полузабытое изречение какого-то мудреца: «Те, кто изобрели монаха, хотели упростить человеческое существо, а успели только исказить его».

* * *

Еще в декабре 1918 года Кавказская армия, руководимая Врангелем, начала решительное наступление на Одиннадцатую Красную Армию, но только 6 января заняла город Георгиевск, а 7 января корпус генерала Ляхова овладел одновременно Ессентуками, Кисловодском, станцией Минеральные Воды и, наконец, Пятигорском.

12 января Шкуро взял город Нальчик.

Сообщая о победах, одержанных на Северном Кавказе, екатеринодарские газеты умолчали, что 2 января советские войска овладели городом Ригой в Прибалтике.

Ивлеву об этом сказал лейтенант Эрлиш.

— Победа красных на Западе, — заметил он, — пожалуй, куда значительней побед на Северном Кавказе. Да, — наконец вспомнил Эрлиш, — Германия по условиям перемирия, продиктованным ей Антантой, передала во французский банк триста двадцать миллионов рублей русского золота, захваченного немецкими войсками в России.

— Значит, теперь в счет этого золота вы сможете выдавать нам вооружение? — спросил Ивлев.

— Нет, наше правительство и правительство Великобритании решили взятое у немцев золото разделить поровну и удержать в счет «обеспечения русского долга», — сообщил Эрлиш.

— Однако же у ваших правительств аппетиты, — обескураженно протянул Ивлев и с невольной ненавистью поглядел на самодовольно-лоснящееся лицо француза.

Глава вторая

Ивлев сидел у зеркального окна салон-вагона и зарисовывал в альбом станции, поврежденные снарядами, брошенные орудия, военные повозки, походные кухни, санитарные двуколки и линейки, трупы людей и лошадей, полузанесенные снегом и часто валявшиеся под откосами по обе стороны железнодорожной насыпи.

Все это наглядно свидетельствовало о тяжелом, мучительном отступлении Одиннадцатой Красной Армии.

Начиная от Узловой все станционные дома, пакгаузы и другие служебные и складские помещения были набиты сыпнотифозными больными.

Французские и английские офицеры, которых сопровождал Ивлев, на станциях выходили из салон-вагона и фотографировали все — и железнодорожных служащих, и оставленное военное имущество, и казаков.

— Что делает сыпной тиф! — не то восхищался, не то ужасался долговязый француз офицер Дени Франс. — Не тиф, а гигант. Валит целые армии.

Дени Франс, расхаживая по платформе, ежился. Длинная фигура его сгибалась в пояснице от пронизывающего северного ветра.

Вспоминая бегство наполеоновской армии из Москвы в двенадцатом году, он уверял:

— Нет более лютой зимы на всем земном шаре, чем в России.

Причем, сравнивая русскую революцию с французской, Франс говорил:

— По мнению Лапужа, французская революция уничтожила антропологическую аристократию среди дворянства и буржуазии, а ваша, по-видимому, уничтожит рабочий класс и основную массу солдат.

— Да, — невольно соглашался Ивлев, — разгром Одиннадцатой армии красных в районе Северного Кавказа всего лишь эпизод в необозримо громадной русской революции.

Поезд со специальным вагоном для офицеров французской и английской военной миссий, выехавших знакомиться с результатами победы, шел от Моздока совсем медленно.

По студеному небу низко над заснеженными полями плыли темно-серые, местами почти черные облака. Поля имели пепельно-мрачный вид. По ветру косо неслись хлопья, скользя по зеркальным стеклам вагонных окон. То там, то здесь из снега торчали обледенелые руки и ноги, белые от инея головы. Несмотря на сильный ветер, ледяную стужу, то и дело встречались толпы пленных, разутых казаками. Покачиваясь от истощения, они неловко ступали босыми ногами по снегу. Свирепый ветер трепал полы изодранных шинелей, густо белил снегом согбенные спины.

Ивлев с нарастающей в душе тоской пристально вглядывался в землистые, зеленые, исхудавшие, опухшие лица людей. А вдруг среди них Глаша или ее отец? Сумеет ли он вызволить их из этой толпы?..

А Дени Франс, глядя на пленных, говорил:

— Русские с русскими обращаются с такой поразительной беспощадностью, что с трудом верится, что они являются соотечественниками.

На станции Макенской поезд едва тронулся, как вдруг его резко затормозили. По перрону к паровозу побежали люди. Вскоре в голове поезда образовалась толпа. Ивлев с трудом протиснулся сквозь нее. Помощник машиниста и кочегар из-под передних паровозных колес вытаскивали двух зарезанных красноармейцев, кинувшихся под поезд.

Ивлев, глядя на растерзанные колесами тела, думал, что они покончили с собой, дойдя до предела человеческих страданий.

А в ярко освещенном салоне за круглыми столами, покрытыми белоснежными накрахмаленными скатертями, обедали иностранные офицеры.

Хорошенькие нарядные официантки в белых коротких передниках, отороченных кружевами, подавали горячий суп с гренками, подрумяненные пирожки с мясом, белое сухое вино, ноздреватый голландский сыр, черную зернистую икру.

Кивнув стриженной под бобрик головой в сторону французского стола, английский капитан Монд сказал:

— Мне, канадцу, нравится приятная манера французов быть вечно в приподнятом настроении.

— Даже в самые безрадостные периоды, — живо отозвался Эрлиш, — одна звучная фраза, удачное остроумное замечание могут вмиг перестроить нас, французов, на мажорный тон. Известно, какое веселье вселила в солдат французской армии в Египте знаменитая надпись на придорожном столбе: «Дорога в Париж». А ведь солдаты в тот момент были измучены голодом. А как оживлялись французские солдаты, когда говорили о генерале, лишившемся ноги на Рейне: «Он все же стоит одной ногой во Франции». И революция была не менее ужасной, чем та, которую мы сейчас наблюдаем в России. Однако французы о ней вспоминают с веселостью, для которой, например, у немцев нет специального слова. Да, да, большинство вспоминали об эпохе революции, как о времени, когда чувствовался недостаток в топливе и освещении, когда соседи поочередно собирались друг у друга, принося вязанки хвороста, чтобы поболтать при огне. Французу, говорит один философ, необходимо болтать даже тогда, когда ему нечего сказать. В обществе он считает неприличным хранить молчание хотя бы несколько минут.

Англичане рассмеялись. Эрлиш поднял бокал:

— Джентльмены, предлагаю тост за французскую дружбу. Французы защищают своих друзей, не жалея крови.

Ивлев ел суп, хмурился. Здесь, в чистом, теплом, комфортабельном салоне, иностранцы наслаждаются уютом, изысканной пищей и винами, а за стенами вагона в лютой стуже коченеют, корчатся тысячи русских. Для одних — все блага, для других — лишь нечеловеческие страдания.

Поезд остановился на глухом полустанке. После обеда Ивлев вместе с Дени Франсом, выйдя из вагона, прошел до конца заснеженной платформы. Франс заглянул в железнодорожную будку. Внутри нее на цементном полу, плотно прижавшись друг к дружке, лежали тифозные красноармейцы.

— Послушай, — обратился Ивлев к лежавшему у порога, — как твоя фамилия?

Красноармеец молчал. Франс осторожно тронул его носком желтого ботинка. С лица солдата свалилась шапка, и тогда Ивлев увидел бессмысленно выпученные глаза на синем застывшем лице.

Рядом с мертвецом лежал другой с лиловыми толстыми губами. Франс посчитал тифозных, лежавших в будке, и сказал:

— Так погибать безропотно могут только русские. И когда ставят офицеры солдат к стенке, они умирают молча, понуро. Я не знаю, почему так умирают? Привыкли за несколько лет к смерти, что ли?

Вернувшись к вагону и поднявшись на площадку, Франс тщательно вытирал остроносые ботинки жидкостью, пахнущей карболкой.

Глубоко подавленный всем виденным, Ивлев глядел в окно и хмурился.

Клубясь, темнели облака. Изредка в их просветах появлялось студеное, неправдоподобно сузившееся солнце. Степной ветер порывисто гудел между вагонами. Где-то на востоке неумолчно раздавались орудийные раскаты, приглушенные шумом ветра.

Англичане и французы, дымя сигарами, играли в шахматы.

На следующий день утром на одной из станций Ивлев с иностранцами осмотрел огромный состав санитарных вагонов. В мертвом поезде не оказалось ни одной живой души. Даже врачи и сестры милосердия, помещавшиеся в классном вагоне, были мертвы.

По приказу генерала Покровского особые отряды, собранные из пленных, производили очистку станций от тифозных трупов. Они брали мертвецов за руки и ноги и кидали, как дрова, на ручные вагонетки.

«Как обесценен русский человек! — внутренне содрогался Ивлев. — А ведь он великий пахарь, и умелец на все руки, и отличный воин. Ах, Россия, Россия, чем кончишь ты?»

От станции Качалинской потянулись сплошной лентой брошенные воинские составы, орудия легкой, тяжелой и осадной артиллерии, броневые и грузовые автомобили, брички, фаэтоны, двуколки, набитые разной одеждой, патронами, снарядами, пушками, седлами, винтовками, ручными гранатами.

Неподалеку от Кизляра в одном из красных поездов взорвались снаряды. По полю сильным взрывом разбросало человеческие тела, без голов, рук, ног. Теперь зима старательно присыпала их снегом.

Ивлев сокрушенно качал головой, думая, что русскому народу приходится за все жестоко расплачиваться слезами, кровью, тысячами жизней.

Поезд с иностранцами прошел до станции Самалинской, Михайловской и Слепцовской. На этих станциях стояли бронепоезда, захваченные у красных.

Перед Ивлевым, проехавшим по пути отступления 11-й Красной Армии, во всем великом ужасе предстали результаты неимоверно жестокой войны, не знающей милосердия. Вообще поездка по местам недавних сражений утвердила в сознании, что до окончания гражданской войны еще далеко-далеко и что самое сложное и тяжелое — впереди, оно еще только начинается. Резервы большевиков чрезвычайно велики, и разгром одной их армии ничего решающего не означает. А между тем только на борьбу с Одиннадцатой армией ушло более полугода. И это тогда, когда на нее были брошены главные силы.

А в Екатеринодаре, залитом южным солнцем, на многих зданиях белели, краснели, синели флаги. Газеты выходили со статьями, восхвалявшими Врангеля, Шкуро, Покровского.

Открывались новые кафешантаны, бары, рестораны, в которых выступали с модными песенками Виктор Хенкин и Петро Тарахно.

Шуточная песня Хенкина «Кинто» распевалась всеми. Вскоре на подмостках кино и театров появился Вертинский с романсами собственного сочинения, часто схожими со стихами Игоря Северянина.

На Красной улице, теперь всегда необыкновенно людной, блестя крагами, совсем по-хозяйски расхаживали офицеры иностранных военных миссий.

В офицерских кругах все чаще упоминалось имя Врангеля, руководившего Кавказской армией, ликвидировавшей силы красных на Северном Кавказе.

Глава третья

Под колесами скрипел снег, смешанный с песком. Отощавшие кони едва волокли санитарную двуколку. В задке сидела Глаша. Рядом с ней — Петр Васильевич Букатов, молодой врач с бледным, тонким осунувшимся лицом.

С этим тихим, задумчивым человеком Глаша познакомилась и подружилась в городе Георгиевске, куда откомандировали ее для борьбы с эпидемией тифа Чрезвычайный уполномоченный Одиннадцатой армии и ЦИК Северо-Кавказской республики по организации прифронтовой полосы.

Для того чтобы разместить в городе 12 тысяч сыпнотифозных красноармейцев, пришлось из Георгиевска выселить в станицу Незлобную шесть тысяч человек населения.

Эпидемия тифа безудержно косила армию. Едва успевали рыть длинные рвы и укладывать мертвецов плечо к плечу, сверху только слегка присыпая землей.

Грянули лютые морозы, и началось отступление.

Букатов добыл для Глаши мужское пальто на вате с высоким каракулевым воротником, в которое она сейчас зябко куталась.

Новое отступление войск мало походило на августовское из Екатеринодара. Тогда если оно и происходило стихийно, то лошади и люди находили в каждом селении достаточно пропитания. Теперь же, за пределами Терской области, в редких поселках и заимках Астраханской степи уже не было ни хлеба, ни сена, ни крова. Голодные кони падали, отощавшие люди оставляли на дорогах орудия, пулеметы, походные кухни. Передохнуть под крышей и в тепле было почти невозможно. Все хаты в редких хуторах до отказа забивались беженцами, а во дворах часто некуда было приткнуть даже двуколку.

В степи почти непрерывно свирепствовали снежные бураны. Одежда, намокнув от снега, коробилась и не успевала просыхать. Уже не раз, выбившись из сил, Глаша валялась в тесных хатах на земляном полу среди обовшивевших людей. Теперь шея, поясница и в особенности ноги в валенках нестерпимо зудели.

— Заели паразиты, — жаловалась она и мечтательно добавляла: — С каким удовольствием сняла бы с себя всю одежду и утюжила докрасна накаленным утюгом.

— К сожалению, это осуществимо лишь в Астрахани, — мрачно говорил Букатов.

С каждым новым днем бесприютнее становилась Астраханская степь, со студеными ветрами, снежными буранами, бесславно и бесследно поглощавшая все живое.

Стотысячная армия с непостижимой быстротой таяла. Заметно редели полки пехоты, короче становились обозы, уменьшались конные группы. Астраханская степь для Одиннадцатой армии превращалась в бескрайний погост без крестов и могил.

Лошади под красными всадниками прошли уже не одну сотню верст и сейчас в заснеженной степи от бескормицы, в изнурительно долгих переходах истратив последние силы, одна за другой выбывали из строя. Иная лошадь, превратившись в скелет, обтянутый сухожилиями и кожей, напрягается из последнего и вдруг, будто чем-то изнутри подрезанная, останавливается. Понукает ее всадник поначалу слегка, потом хлещет нагайкой, но лошадь, словно утратив чувствительность к боли, стоит, даже хвостом не шевелит. Исколи шпорами ее до крови, воткни штык в ребра, все равно не сдвинется с места. Выдохлась она.

Всадник, отчаявшись, спрыгивает на землю, разнуздывает лошадь, снимает седло и уходит за своей колонной.

Куда ни глянь, кругом безбрежная, холодная, песчаная степь, неумолимо дует студеный ветер, несется колючая снежная поземка.

Брошенная лошадь, подогнув усталые ноги, стоит, низко опустив отяжелевшую голову. Остановилась она в этой холодной степи, чтобы навечно сложить здесь кости. Тянется обоз, мелкой рысью топает еще одна группа всадников на таких же истощавших конях, как она, готовых вот-вот остановиться. Вся Астраханская степь, как вехами, была уставлена лошадьми, вышедшими из строя.

Другой сердобольный кавалерист, покидая боевого друга, выложит перед ним из сумы последнее сено. Возьмет конь клок его в зубы и стоит, не жуя, уныло провожая блестящими, все понимающими глазами уходящего от него хозяина. Смотрит долго, упорно, будто надеясь, что хозяин вернется. Ведь сколько с ним пройдено страдных дорог. Сколько раз на себе выносил его из-под огня вражеских пушек и пулеметов. Вместе делили тяготы и муки войны, радость победы и горечь поражений. Мокли под проливными дождями, дрогли от лютой стужи, обливались потом в дни знойного лета! Вязли в непролазной грязи.

Или хозяин забыл безумие и бешенство кавалерийских атак, когда с выстрелами, гиканьем, исступленными воплями, пронзительным ржанием с ходу лоб в лоб сталкивались с полчищами вражеской конницы, звенела сталь скрещивающихся клинков, вздыбивались лошади, лилась конская и человеческая кровь, падали под копыта срубленные головы…

Но вот произошел роковой безвозвратный расход сил, обессилело сердце, непреодолимая усталость взяла верх над всем, ноги будто вросли в землю. До капли истрачена жизненная энергия. А хозяин уходит все дальше и дальше, будто и не было многолетней службы, будто и не делил с ним тысячу невзгод…

Из груди вырвалось тихое, прощальное призывное ржание, и ложится на холодный снег лошадь, чтобы уже больше никогда не встать.

Снегом и песком занесет ее, и потом, когда время и черви обглодают кости, какой-нибудь будущей весной в благородном конском черепе поселятся ничтожные степные твари, а может быть, ползучий гад обратит череп в свое обиталище и будет из пустых глазниц остро высматривать добычу.

Нередко и хозяин упавшей лошади уходил недалеко. Без нее теряет он веру в возможность одолеть бескрайность голодной пустыни, а вместе с верой и волю к жизни. Или сыпной тиф отравит страшным ослабляющим ядом его сердце, сознание и уложит в снег и песок…

Голод и стужа усиливали сыпнотифозную эпидемию.

Со вчерашнего дня и у Глаши начался озноб.

Заметив на ее щеках неестественно яркий румянец и странный блеск в глазах, Букатов сказал:

— Глаша, я сойду с двуколки. А вы ложитесь в нее и спите. Вам надо отдохнуть…

— Нет, нет, — глухим голосом запротестовала она и вдруг впервые за все время тяжких дорожных мытарств всхлипнула: — А вдруг у меня сыпняк?

— Не бойтесь. Теперь уж скоро доберемся до берегов Каспия, — сказал Букатов и соскочил с двуколки, взяв из рук Глаши вожжи.

Превозмогая лихорадку и муть в голове, Глаша еще некоторое время крепилась, а потом, когда силы ее покинули, со стоном свалилась на дно двуколки.

Букатов, не останавливая лошадей, на ходу сбросил с себя шинель и прикрыл больную.

— Господи, — отчаянно прошептал он, — как же все это ужасно!

Заснеженная степь с бредущими по ней тысячами людей не кончалась. Восточный ветер становился злей.

Букатов тяжело шагал рядом с двуколкой и с невыразимой тоской поглядывал на Глашу, вздрагивающую и трясущуюся под пальто и шинелью.

Девушка подобной красоты где-нибудь во Франции или Швейцарии слыла бы за первую красавицу, раскатывала бы в изящных лимузинах. Плечи ее украшал бы голубой песец, пальцы — бриллианты. А в России она валяется на дне грязной двуколки. Ее поедом едят сыпнотифозные вши… Для нее нельзя добыть даже белого сухаря…

Впрочем, будь Глаша Первоцвет не с большевиками, то сейчас в теплом Екатеринодаре пленяла бы деникинских поручиков. Ведь сама она рассказывала о блестящем корниловском адъютанте Ивлеве, писавшем с нее портрет.

Черт побери, по-видимому, русские — не то что француженки или англичанки. Еще сто лет тому назад женщины высшего света бросали роскошь княжеских дворцов и бестрепетно шли в необжитую далекую Сибирь за мужьями-декабристами, закованными в каторжные кандалы.

И потом, в скольких политических процессах фигурировали русские женщины! Вот, например, в каком-то деле социалистов пять русских женщин принадлежали тоже к весьма богатым, знатным семьям. Между ними была жена блестящего полковника Гробишева, умница и красавица.

А в знаменитом процессе 1 марта на шесть обвиняемых было две женщины, и душой заговора оказалась Софья Перовская, дочь губернатора.

И разве не русская женщина Вера Засулич подала сигнал к началу революционного террора в России, отважно выстрелив в генерала Трепова.

Вероятно, подвижничество, героизм, самоотверженность в крови русских женщин. Ведь и у Глаши Первоцвет мать была отчаянной революционеркой.

Впервые в жизни Глаша болела тяжело и временами как бы переносилась в удивительные пространства потустороннего мира, в самую беспредельность… И там становилась лишь точкой, готовой совсем раствориться в бескрайности вселенной. Краем сознания еще угадывалось, что ей, чтобы удерживаться в ящике тряской двуколки, не исчезнуть в ледяном холоде бесконечности, надо напрячь все силы…

Делая огромные, почти нечеловеческие усилия, она открывала глаза. В низком небе серыми удавами ползли облака, в разгоряченное лицо веяло ледяной стужей. Мир, населенный сумрачными, хаотическими видениями, холодно озарялся мрачным светом. Голова и лицо жарко пылали, а ноги и руки стыли в адском холоде. Вокруг и по дороге странно-отчужденными голосами переговаривались стучащие колеса повозок, звякали стремена, натруженно переругивались возчики в обозе.

В мире разлохмаченных видений лишь один Букатов был реален. Он часто наклонялся над ней и на короткое мгновение вырывал сознание из адского пламени, в котором то все горело, то пронзительно стыло.

Слабой вымученной улыбкой встречала Глаша милое озабоченное лицо Букатова, но оно тут же терялось среди нелепо-безобразных образов, мелькавших в клубящихся змеевидных облаках. Вместо бледного тонкого лица Букатова появлялось нечто бегемотообразное, тяжелое, давящее, не знающее пощады, и Глаша вновь теряла сознание…

Иногда в двуколку заглядывали красноармейцы и говорили:

— Помрет комиссарша…

Но Букатов не желал уступить Глашу без борьбы… Он разжимал ей зубы, вливал в рот по нескольку капель спирта из пузырька, чудом сохранившегося в походной аптечке. Потом, разжевывая темные крепкие, как камень, кусочки ржаных сухарей, кормил ее с рук.

У Каспийского моря началась оттепель.

Чуя запах оттаявшего снега, Глаша изредка глубоко вздыхала, жадно вбирая в грудь живительный воздух.

По берегу образовалась непролазная грязь, подводы покатили по кромке льда, покрытого сверху талой водой.

Шагая впереди лошадей, впряженных в двуколку, Букатов то и дело в подозрительных местах прощупывал лед длинным шестом.

Уже нередко попадались широкие полыньи.

Как-то под вечер одна лошадь ввалилась в глубокую ледяную прорубь, другую Букатов удержал под уздцы.

Однако двуколка, увлекаемая провалившейся лошадью, зачерпнула краем ящика воды. Букатов отчаянно закричал. На помощь подбежало несколько красноармейцев, помогли вытащить ее из полыньи.

Два конника положили Глашу на казачью бурку и рысью повезли в село Раздольное.

Бросив двуколку, Букатов побежал за ними.

В селе, в первой избе, куда внесли Глашу, он, не мешкая ни минуты, стащил с нее мокрую одежду, вплоть до нижней сорочки, и принялся обеими руками изо всех сил растирать озябшее тоненькое девичье тело.

Только бы к тифу не прибавилось крупозное воспаление легких!

Он старательно укутал Глашу в хозяйские овчинные тулупы и уложил на жарко натопленную русскую печь.

Селом Раздольным кончился крестный путь через голодные Астраханские степи.

Здесь Букатов срезал с головы больной волосы.

Одну вьющуюся прядь темно-каштановых волос он украдкой от красноармейцев, заполнивших избу, завернул в марлю и сунул в грудной карман гимнастерки.

Глава четвертая

С февраля 1919 года Добровольческая армия начала получать через Новороссийск английское обмундирование, боеприпасы, орудия, танки.

Первые двенадцать танков были доставлены в Екатеринодар, и тотчас же английские инструкторы на полигоне у городской рощи принялись обучать офицеров Добровольческой армии вождению.

Для операции против Царицына была сформирована Кавказская армия во главе с Врангелем.

Генерал Май-Маевский был назначен командующим Добровольческой армией, состоявшей из так называемых «цветных войск» (так с некоторой поры кубанцы стали именовать дивизии имени Корнилова, Алексеева, Маркова, Дроздовского).

С начала марта, получив танки, английские орудия и снаряды, «цветные войска» активизировались в направлении Луганск — Дебальцево.

* * *

Отлично владея русским языком, лейтенант Эрлиш чаще всего обходился без Ивлева как переводчика. И последний, пользуясь досугом, сидел дома, читал Блока, думал о Глаше, о революции и наконец взялся писать юнкеров-пулеметчиков, оставленных во главе с капитаном Огневым на кожзаводах.

«Эти молодые люди, — думал Ивлев, — встав насмерть, должны звать к самопожертвованию, родить в груди каждого горячую решимость… В людей вложено чувство соревнования. Многие не могут слышать без сердечного волнения рассказы о проявлениях героизма. От этих рассказов воспламеняются и испытывают сильную жажду в чем-то повторить героев. Значит, и мои юнкера-марковцы, возможно, будут возвышать стремление ко всему высокому…»

Повторяя слова Гераклита: «Павших на войне почитают боги и люди» Ивлев в последние дни почти не отходил от мольберта. Пришел Шемякин. Ивлев тотчас же, чтобы друг не увидел незаконченную работу, повернул полотно лицом к стенке.

Шемякин нахмурился.

— Не обижайся, — сказал Ивлев, — как только завершу вещь, покажу ее тебе первому. Ты скажешь, удалось ли мне возвеличить подвиг юнкеров-смертников? Это надо сейчас сделать во что бы то ни стало. Момент требует героически-вдохновляющего произведения.

— Видишь ли, — продолжал хмуриться Шемякин, — русская буржуазия полна непрошибаемого эгоизма. Ты сам говорил и возмущался тем, что ростовские толстосумы, самые богатые на Юге России, дали на содержание Добровольческой армии всего-навсего две тысячи рублей, намного меньше того, что вскоре, в том же 1918 году, взял с нее Макс Шнейдер в свое личное пользование.

— Значит, ты хочешь сказать, что нет смысла сражаться за шкурников-жмотов? — спросил Ивлев.

— Нет, я хочу сказать больше. Мне хочется подчеркнуть, что рабочий класс щедрее в отношении своей Красной Армии. Да, он всегда более способен на самопожертвование, нежели буржуа. Он все отдает гражданской войне. А богарсуковы и тарасовы, квасовы и посполитаки скаредны, обжорливы и даже теперь пекутся прежде всего о наращивании капиталов. Больше того, втягивают в свои спекулятивные махинации боевых офицеров, заставляя их сбывать партии военных сапог, шинелей и прочего обмундирования…

— Каждое растение имеет своих паразитов, но большинство растений дает плоды, — упорствовал Ивлев. — Добровольческая армия, несмотря на червоточину, среди хаоса пролагает путь вперед. Нашей молодежи не хватает лишь вдохновляющих речей и веры. Вообще она хочет идти и жить с теми, кто выше нас…

— У белого движения великих идей не было и не будет! У него нет и великого вождя.

— Почему? — Ивлев поднялся со скамьи и подошел вплотную к Шемякину.

— Величие вождя определяется величием идеи, которую он воплощает и несет, — раздельно проговорил Шемякин.

— А разве у белых не может родиться великой идеи? Нет, я живу сейчас в предчувствии появления выдающегося ума. Он не может не появиться. Он необходим…

— Я согласен, что он необходим. Но контрреволюционная партия не может выдвинуть из своей среды человека со всеобъемлющим сердцем, исполненным стремлений ко всему новому. Она не способна дать вождя, который был бы не враждебен общему благу, потянул бы за собой миллионы, стал бы выразителем лучших чаяний народа.

— А у большевиков есть ли такой вождь? — спросил Ивлев.

— Тебе, человеку, политически не слепому, этого можно было и не спрашивать. Ты сам отлично чувствуешь, что он у них есть. Его творческий дух вбирает в себя всю свою эпоху, магнетизирует массы, действует миллионами рук, воплощается во многих лицах. И у него есть крепкие соратники-единомышленники, целая партия единомышленников, целеустремленных, глубоко преданных своей идее, верящих в собственные силы и будущее!

— Ого, это уже целый дифирамб! — воскликнул Ивлев.

— А разве ты мечтаешь не о таком многогранном вожде? — спросил Шемякин. — Разве тебе не хочется видеть впереди себя такого мудрого, для ума которого открыта вся земля?

Ивлев смущенно опустил голову.

* * *

13 февраля Кубанская рада постановила не позже марта созвать в Екатеринодаре конференцию из представителей Дона, Кубани, Терека, Дагестана, Крыма, Армении, Азербайджана.

Кубанцы решили, если Деникин своей односторонней политикой, не учитывающей интересов отдельных народов, отпугивает многих, то они, создав своеобразную федерацию Юга России, сумеют привлечь к белому движению и армян, и азербайджанцев, и крымских татар, и чеченцев, и ингушей, и осетинов…

— Нашим лозунгом будет «через федерацию к единой России», — говорили лидеры рады.

Однако, опасаясь за свое «единоначалие», Деникин категорически запретил созыв намеченной конференции.

— Он совершает одну роковую ошибку за другой! — негодовал Ивлев.

— Но благодаря Деникину на сегодняшний день численность Добровольческой армии простирается до сорока тысяч штыков и сабель, — заметил Однойко. — Имеется в армии около двухсот орудий, 8 бронеавтомобилей, 7 бронепоездов и 29 самолетов… Все эти данные я видел собственными глазами в сводке Романовского, адресованной атаману.

— Всего этого ничтожно мало! — Ивлев безнадежно махнул рукой. — У красных в двенадцати армиях насчитывается по данным нашей разведки 880 тысяч бойцов. Это значит, вооруженных сил у них больше, чем у нас, почти в двадцать раз… Как же можно отказываться от союза с горскими и закавказскими народами?

* * *

В то время как в голодных степях Астрахани катастрофически гибли остатки Одиннадцатой Красной Армии, на севере Донской области успешно развивалось наступление советских войск.

Атаман Краснов писал Деникину: «На Севере нас побеждает не сила оружия противника, но сила его пропаганды».

В январе на Дону начались жестокие морозы, со снежными вьюжными днями и метелями по ночам, и 30 января еще 4 полка донских казаков перешли на сторону красных.

Утешая Краснова, Деникин говорил:

— Против большевистской пропаганды мы устроим контрпропаганду, особый отдел, целое министерство агитации и пропаганды.

— Интересно, какие идеи предложит Деникин пропагандировать? У него же за душой ничего, кроме «Единой неделимой», — иронизировал в кругу своих близких Краснов.

Сыпной тиф начал основательно пощипывать и ряды Добровольческой и Донской армий. Нужна была частая смена белья, но его не было, нужно было мыло, но интенданты не довозили его до армии, нужны были лазареты, но их не успевали открывать и оборудовать.

Сыпным тифом болели не одни рядовые казаки, офицеры, от тифозной вши не уберегли даже командующего Кавказской армией барона Врангеля, а на Дону — генерала от инфантерии Иванова…

И 29 января в Новочеркасске, когда торжественно служили панихиду по поводу годовщины со дня смерти атамана Каледина, тут же рядом в кафедральном соборе шло отпевание умершего в тифозной горячке старого генерала Иванова, во время мировой войны командовавшего Юго-Западным фронтом.

Красная Армия к этому времени заняла весь Верхне-Донской округ, вошла клином в Донецкий округ, весь Хоперский округ и северную часть Усть-Медведицкого округа…

* * *

Побывав в Новочеркасске, генерал Пуль вскоре уехал в Лондон и там, после доклада в военном министерстве, был немедленно отстранен от ответственной должности начальника английской миссии при Добровольческой армии. Черчилль, военный министр, дал понять, что Англии нужен в России более строгий и более требовательный представитель, нежели Пуль. 3 февраля в Екатеринодар прибыл сухой и точный бригадный генерал Бриггс, и вслед за ним 6 февраля в Новороссийск пришло одиннадцать английских судов с грузом в 60 тысяч тонн.

Вместе с танками, орудиями, самолетами было доставлено немало шинелей, френчей, брюк, ботинок.

Английские войска под командованием Томсона, находившегося с ноября в Баку, в январе заняли Петровск.

Деникин, боясь, что Томсон захватит богатый нефтью район, поспешил двинуть войска на город Грозный.

* * *

23 января был взят Грозный, а через шесть дней после ожесточенных боев — Владикавказ.

Глава пятая

Английская миссия, кроме Екатеринодара, обосновалась в Тифлисе во главе с генералом Форестье Уоккером, которому подчинялись миссии: в Закаспии генерала Моллисона, в Баку генерала Томсона и в Батуме генерала Коллиса.

Всеми этими миссиями управлял из Константинополя генерал Мильон — главнокомандующий английскими войсками на Востоке.

Деникин говорил: «Явственно наметились две совсем несхожие линии английской политики — екатеринодарская и тифлисская, русофильская и русофобская. Несомненно, эти линии диктовались военным министром Англии Черчиллем для проведения двойственной политики — преграждения большевистского потока, угрожающего Европе, и экономического владычества в Закавказье».

Но Деникин ошибался. У Черчилля была одна твердая и определенная линия установления английского владычества на Юге России.

* * *

Капитан генерального штаба Фуке, прибыв в Екатеринодар, пожелал тотчас же сделать себе карьеру и с этой целью составил от имени главнокомандующего вооруженными силами Юга России рапорт с перечислением всех своих боевых заслуг как начальника французской миссии.

В рапорте в самых выспренних выражениях говорилось, что капитан Фуке за короткий срок пребывания в должности начальника миссии тщательно ознакомился с общим военным положением, неоднократно выезжал на фронт, бесстрашно вел себя на передовых позициях, постоянно помогал дельными советами и указаниями командованию Добровольческой армии.

Заканчивался рапорт-дифирамб ходатайством перед генералом Франше д’Эспере о производстве капитана в следующий чин.

Деникин скрепя сердце подписал этот рапорт.

А через день, отправив рапорт генералу Франше д’Эспере, капитан Фуке потребовал через генерала Смагина от атамана Краснова выслать за ним специальный поезд с конвоем донских казаков.

— Я как официальный и особо ответственный представитель свободной Франции, — сказал он, — должен быть встречен в Новочеркасске с подобающим почетом.

26 января вечером специальным поездом капитан Фуке отправился со своими офицерами в Новочеркасск.

Вместе с французами выехал Ивлев и английский капитан Кользет.

Последний должен был осмотреть железнодорожные платформы для перевозки танков, которые, по его словам, обязаны были прибыть в новороссийский порт.

* * *

Рано утром на ростовском вокзале в поезд сел французский консул — откормленный, толстощекий господин Гильмонэ, имевший постоянную резиденцию в Ростове.

Капитан Фуке тотчас же уединился с ним в купе и о чем-то долго и обстоятельно договаривался.

Атаман Краснов и на сей раз устроил довольно помпезную встречу, хотя и не столь грандиозную, как месяц назад капитанам Бонду и Ошену.

После парадного обеда капитан Фуке, прихватив с собой Ивлева, весь вечер просидел у Краснова, выспрашивая о положении дел на фронте.

— Казаки Дона уже второй год воюют, — рассказывал атаман, — и сейчас, чтобы подбодрить их, надо немедленно показать им хотя бы одну дивизию союзных войск. Кстати, эта дивизия даст понять и красным, что против них не только донские казаки, Кубань, но и вся Европа.

Развалившись в мягком кресле и закинув ногу за ногу, Фуке слушал, не перебивая Краснова.

— Вы понимаете, — наконец сказал он, — французские солдаты не могут жить и воевать в тех варварских условиях, в каких находятся ваши. Они требуют хороших теплых казарм, жизни в благоустроенном городе и вполне обеспеченную коммуникацию, чтобы иметь связь со своим тылом, госпиталями и базой снабжения. Укажите мне такой город у вас на Дону, и я велю двинуть французские войска.

Краснов молчал: условия, выдвигаемые начальником французской миссии, были почти невыполнимы. Однако, опасаясь, что французы вообще откажутся от какого-либо участия в войне с большевиками, сказал:

— Хорошо. Я предоставлю в ваше распоряжение город Луганск.

Атаман подошел к висевшей на стене карте и ткнул острием карандаша в кружок, означавший Луганск.

— В нем ваши войска найдут отличные зимние казармы и все прочие удобства городской жизни, вплоть до кинематографов и ресторанов.

— Отлично! — воскликнул Фуке, даже не взглянув на карту. — Завтра по указанию, которое я отдам по телефону, будет отправлена в Луганск бригада французской пехоты через Мариуполь.

— Ну, если так, — Краснов радостно засверкал стеклами пенсне, — тогда под Луганском высвободится отряд генерала Коновалова, и я переброшу его на север, в Хоперский округ, где сейчас особенно напряженно.

Атаман тотчас же приказал подать шампанское.

— Выпьем за прекрасную Францию!

Осушив кряду два бокала игристого красного вина, Фуке закурил сигару.

— Верьте мне, мой друг, — фамильярно-покровительственным тоном говорил он, — только свободная Франция является вашим искренним союзником. Только она окажет несчастной России действительную помощь.

Ивлев недоумевал, почему ничего подобного не сулил начальник французской миссии Деникину? Чем это вдруг Краснов расположил его?

Чрезвычайно развязная манера французского капитана не могла не коробить гордого атамана, и Ивлев, чтобы меньше смущать его, дважды пытался уйти, говоря:

— Петр Николаевич не нуждается в моем посредничестве: он великолепно изъясняется на французском языке.

Но всякий раз Фуке, которому, по-видимому, доставляло особое удовольствие именно в присутствии русского офицера держать себя развязно по отношению к главе «суверенного донского народа», решительно удерживал:

— Поручик, вы мне еще очень понадобитесь.

Часу в одиннадцатом, когда была распита вторая бутылка шампанского, Фуке, наконец поднимаясь с кресла и прощаясь, спросил у Краснова:

— Не зайдете ли вы завтра ко мне в десять утра? Мы закончим наше дело. Кстати, я сообщу вам уже сведения о движении французской бригады.

— Хорошо, — согласился Краснов, почтительно провожая капитана за порог кабинета.

* * *

Фуке остановился в центральной гостинице, памятной Ивлеву по тому времени, когда в ней размещался штаб Алексеева, приехавшего в Новочеркасск организовать Добровольческую армию.

Часов в восемь утра Фуке попросил Ивлева зайти к нему в номер люкс.

— Поручик, — распорядился он, — садитесь и пишите под диктовку господина Гильмонэ на русском и французском языках в четырех экземплярах следующие условия атаману войска Донского генералу Краснову.

«Мы обязаны всем достоянием войска Донского заплатить все убытки французских граждан, проживающих в угольном районе «Донец» и где бы они ни находились, происшедших вследствие отсутствия порядка в стране, в чем бы они ни выражались — в порче машин и приспособлений, в отсутствии рабочей силы. Мы обязаны восполнить потерявшим работоспособность и также семьям убитых вследствие беспорядков и заплатить полностью среднюю доходность предприятий с причислением к ней пятипроцентной надбавки на все время, когда предприятия эти почему-либо не работали, начиная с 1914 года, для чего составить особую комиссию из представителей угольной промышленности и французского консула».

— Вряд ли столь кабальное обязательство подпишет атаман, — сказал Ивлев и с ненавистью поглядел в плутоватые глаза Гильмонэ.

— Тогда мы не дадим ни одного солдата и ни одного патрона, — объявил Фуке.

Ровно в десять утра в гостиницу явился Краснов, и Фуке тотчас вручил ему текст обязательства. Быстро пробежав его глазами, атаман с изумлением воззрился на французов.

— Это все?

— Все! — без всякого смущения подтвердил Фуке и со вчерашней развязностью хлопнул атамана по плечу. — Без этого вы не получите от нас ничего…

— Замолчите! — вспыхнул генерал. — Эти ваши сверхфантастические условия я должен довести до сведения управляющих отделов Донского правительства, я сообщу их всему кругу. Пусть все знают, как «помогает» нам благородная Франция.

— Попутно вы можете сообщить, — небрежно бросил Фуке, — и о том, что в декабре этого года генерал Деникин заключил на станции Торговой договор, по которому американские и английские монополии могут беспошлинно продавать свои товары на внутренних рынках Юга России. Кроме того, в качестве гарантии за помощь Деникин подписал следующие условия: первое — Америка, Англия и Франция получают концессии на нефтяные месторождения сроком на пятьдесят лет. Второе — после захвата власти во всей России уплатить часть царских долгов. Третье — оплатить займы, полученные царской Россией во время империалистической войны. Наконец, я вам могу доложить, что за военные поставки только в Америку уже отправлено более двухсот пятидесяти тысяч пудов кубанской пшеницы. Еще больше хлеба отправлено в Великобританию.

— Так что же получается, — сказал Краснов, вдруг несколько стушевавшись, — члены английских и американских военных миссий являются ловкими бизнесменами?

— А вы, мой друг, разве этого до сих пор не знали? — усмехнулся Фуке. — Почему главнокомандующий не счел нужным проинформировать главу донского народа? Вот этого я не понимаю. Да и, наконец, вы сами должны понимать, что бескорыстная помощь в век великих коммерческих сделок немыслима. Больше того, вы ее должным образом и не оценили бы.

— Но Франция обязана помочь нам хотя бы потому, что во время войны корпуса русских солдат, отправленные во Францию, спасли Париж от кайзеровских войск! — воскликнул Краснов. — Долг платежом красен.

— Но вы-то, господин Краснов, атаман не России, а всего лишь войска Донского, которому Франция ничем не обязана, — напомнил Фуке. — И вам не дано никаких прав говорить от имени России.

Атаман точно ошпаренный выскочил из номера.

Фуке после завтрака поехал в сопровождении Смагина в военное училище, оттуда — в Донской кадетский корпус, там лейтенант Эрлиш, выступая перед кадетами и юнкерами, говорил:

— Вы можете рассчитывать твердо на бескорыстную помощь великой Англии и свободной Франции. Мы ваши настоящие союзники и самые искренние друзья. Я глубоко убежден, что скоро благодаря нашей дружеской поддержке белая армия водрузит на высоких башнях древнего Кремля славное трехцветное знамя великой единой неделимой России. Мы верны союзническим обязательствам…

Вслед за Эрлишем выступал Смагин:

— Мы всегда шли на помощь Франции, теперь она протягивает нам руку. Какая же это благодарная и благородная нация! Да, в союзе с Францией мы сбросим с кремлевских башен красный флаг, забрызганный кровью многочисленных жертв. Мы вечно будем признательны бескорыстному и великому союзнику…

Ивлев, помня о неимоверных требованиях Фуке и Гильмонэ, думал: «Наивная любовь белых генералов к французам — это односторонняя неразделенная страсть».

29 января Фуке вернулся в Екатеринодар и дал Краснову телеграмму о том, что он не пошлет в Луганск ни одного французского солдата.

Глава шестая

Тем временем на станции Минеральные Воды состоялось совещание Деникина с военачальниками Добровольческой армии.

На совещании Врангель предложил Кавказскую армию немедленно перебросить под Царицын, дабы, овладев важным стратегическим пунктом на Волге, протянуть руку Колчаку, тогда подходившему к поволжским губерниям.

— Соединив силы с Сибирской армией и образовав единый фронт, — говорил он, — мы начнем движение на Москву.

— Нет, — заявил Деникин, — положение требует удержать Донецкий бассейн, этот угольно-промышленный район важнее Царицына. Я переброшу туда дивизии.

В середине января, когда началась переброска войск с Кавказа в Донецкий бассейн, в городе Пятигорске образовалось правительство терского казачества во главе с войсковым атаманом Вдовенко и председателем Губаревым.

Главнокомандующим от Добровольческой армии в Терской области был назначен генерал Ляхов — человек крутого, властного характера, чрезвычайно резкий в обращении с людьми.

28 февраля Колчак овладел Уфой, а через месяц уже был в ста верстах от Симбирска и в шестидесяти верстах от Самары.

Армия атамана Дутова была в восьмидесяти верстах от Казани.

«Вот если бы Деникин послушался Врангеля, — думал Ивлев, — мы сейчас, вероятно, имели бы возможность соединиться с силами Колчака. Теперь же наши лучшие добровольческие части заняты в Донбассе мелкими кустарными операциями. Донцы выдохлись. Красные выбили их из Луганска, подошли к станции Чертково».

1 февраля в Новочеркасске состоялось заседание Большого войскового круга.

Круг подверг жестокой критике стратегию генералов Денисова и Полякова и потребовал их отставки.

Атаман всячески защищал своих ставленников, и тогда круг решил лишить Краснова атаманского пернача.

3 февраля в Новочеркасск должен был приехать Деникин, и Краснов в надежде, что главнокомандующий Добровольческой армией вступится за него, выехал ему навстречу.

Встреча состоялась на станции Кущевской.

— Как жаль, что меня не было на круге, — с притворным сожалением воскликнул главнокомандующий, — я бы не допустил отставки. Вы сделали немало для Дона и вложили огромный вклад в дело борьбы с большевизмом. Благодаря вам Добровольческая армия могла успешно начать и провести второй кубанский поход. Я все это, конечно, напомнил бы кругу.

— Но, ваше превосходительство, — обрадовался Краснов, — вы и сейчас можете все исправить. Настроение круга и войска таково, что всякое желание ваше будет исполнено.

— Однако, — протянул Деникин, — однако, я думаю, вам следует отдохнуть… Поезжайте, пожалуйста, Петр Николаевич, в Крым.

Краснов понял, что он совершенно неугоден Деникину, и укоризненно покачал головой.

— Ну, если вы находите, что мне делать больше нечего на Дону, то разрешите отправиться на отдых в Батум, там мне будет спокойней.

— Хорошо, поезжайте, — милостиво согласился Деникин. — Там вы действительно сможете хорошо отдохнуть.

3 февраля Деникин выступил в Новочеркасске с речью, и круг избрал атаманом Всевеликого войска Донского Богаевского, человека, по взглядам и убеждениям близкого Деникину.

Богаевский, в свою очередь, выдвинул на пост командующего Донской армией генерала Сидорина, родом из станицы Есаульской, окончившего в свое время Академию Генерального штаба, участника Степного похода.

— Вы знаете Сидорина, — сказал Богаевский. — Он был начальником штаба походного атамана, и его называли донцы «душой и умом степной борьбы». Теперь он будет душой и сердцем всей Донской армии. Во время войны с Германией Сидорин служил в Кавказском корпусе Ирмана, он опытный военачальник.

Круг зааплодировал.

Начальником штаба армии был назначен генерал Кильчевский.

Таким образом, Деникин с помощью Большого войскового круга покончил с теми, кто недавно противился подчинить Донскую армию единому командованию.

Деникин и Колчак начали обмениваться письмами. В одном из последних писем Колчак горько сетовал:

«Крайне тяжелое положение Дальнего Востока, фактически оккупированного японцами, ведущими враждебную политику хищнических захватов».

И далее: «Большевизм еще не изжит в Сибири, и вспышки его постоянно приходится подавлять.

В двадцатых числах декабря была попытка восстания в Омске, но ее удалось подавить в несколько часов».

Деникин, прочитав письмо, сказал:

— Большевизм и у нас на Юге России не изжит. Недавно в Екатеринодаре по указке подпольщиков-большевиков была устроена на заводе «Кубаноль» рабочая стачка. В Ростове-на- Дону то и дело в рабочих районах вспыхивают перестрелки. Хорошо вооруженные партии ростовских подпольщиков нападают на наши патрули.

Романовский, выслушав главнокомандующего, сел за письменный стол и сказал:

— Я не знаю, как помочь Донской армии, прежде доходившей до станции Лиски, Поворино и Камышина, а теперь быстро откатившейся к Северному Донцу и Салу. Она упала духом, часто бросает артиллерию, обозы со снарядами и патронами. На царицынском направлении под натиском конницы Думенко донцы так же безостановочно отступают к Манычу. Может быть, Антон Иванович, разрешите перебросить на царицынское направление хотя бы одну дивизию кубанцев?

— Нет, ни в коем случае! Продолжайте переброску войск с Кавказа в Донецкий район. Там генерал Май-Маевский должен прикрыть ростовское направление и, согласно моей директиве, ударить по советским войскам на фронте Дебальцево-Гришино.

Вскоре советские войска перешли в решительное наступление на всем пространстве между Азовским морем и Донцом.

Завязались жестокие сражения.

В Екатеринодаре открывались новые и новые лазареты.

Под Дебальцевым был ранен в плечо Олсуфьев, и, теперь произведенный в подпоручики, он лежал в здании 1-го екатеринодарского реального училища, превращенного в госпиталь.

Ивлев пришел навестить его. В коридорах он встретил санитаров в белых, испачканных кровью халатах, тащивших на носилках труп, прикрытый серой простыней в желтых пятнах.

«Отвоевал свое! — подумал об умершем Ивлев. — Теперь ему все пустота, ничто, вечность. А те, что здесь всюду лежат на жалких соломенных матрацах, продолжают воевать с государыней смертью, хватающей их державными когтями».

В помещении, сплошь заставленном койками, царило смрадное удушье от разлагающихся человеческих тел.

Олсуфьев лежал у окна, затянутого марлей. Бледный, исхудавший, обессиленный, он с трудом дышал и не выразил почти никакой радости при виде Ивлева.

Ивлев сунул под подушку раненого кулек с мандаринами.

Олсуфьев пожал руку Ивлеву и начал жаловаться:

— Ампутированные, изрезанные день и ночь бредят, мечутся в жару. Я почти не сплю.

— Воздух у вас тут — хоть топор вешай! — заметил Ивлев.

— Да, — согласился Олсуфьев. — Мне кажется, ежели бы денька три полежал в комнате один, подышал чистым воздухом, раны мои тотчас же зарубцевались.

— У нас в доме найдется для вас свободная комната, — сказал Ивлев. — Просите врачей о выписке из лазарета.

— Спасибо! — Раненый засиял глазами. — На днях приду к вам.

— Ну, а как дела там? — спросил Ивлев о фронте.

— В Донецком бассейне, — ответил Олсуфьев, — мы вели «железнодорожную войну». То есть, пользуясь густой сетью дорог Донбасса, главным образом оперировали бронепоездами. Май-Маевский бросал нас в угрожающие направления с тем, чтобы на другой день или даже в тот же, нанеся огневой удар по противнику, перебросить в противоположный конец фронта. Наши занимали станции небольшими отрядами, и некоторые важнейшие железнодорожные узлы переходили из рук в руки по нескольку раз.

— Значит, тратили силы на мелкие операции, — уточнил Ивлев.

— На днях советская армия нажала как следует, и мы сразу оставили Юзово, Долю, Волноваху и даже Мариуполь, — сообщил Олсуфьев. — Не помогли нам и особые методы тактики Май-Маевского. Вообще этот тучный, лысый генерал не понравился мне. Говорят, что он запойный алкоголик. И правда, нос у него сизый, как у завзятого пьяницы. И откуда взял его Деникин?

— Не знаю, — ответил Ивлев. — Одно я вижу, что он не старается выдвигать сколько-нибудь умных, даровитых офицеров и генералов на значительные посты.

Вонючий воздух лазарета все более и более удручал. Ивлев вспотел и думал, если бы его, совсем здорового, заперли сейчас здесь, то он без болезни и ранения, от одной лазаретной вони, захворал бы.

Олсуфьев заметил пот, проступивший на лице Ивлева, и сказал:

— Алексей Сергеевич, идите домой. Незачем вам тут сидеть и глотать отвратительный воздух. Дня через два-три я выпишусь и мы увидимся.

Глава седьмая

Утром 31 марта верхом на коне Ивлев отправился на ферму, где по поводу годовщины со дня смерти Корнилова должна была состояться торжественная панихида.

Он полагал, что при посещении памятного домика опять испытает нечто высокое, благоговейное, граничащее с обожанием и жгучей болью в сердце.

Помня, что снаряд, убивший Корнилова, разорвался в 7 часов 30 минут, он подгадал приехать именно к этому времени на ферму.

Привязав коня в зеленеющей рощице к тому грабу, к которому в прошлом году привязывал Гнедую, он поспешил к белому домику, превращенному в музей.

В крохотной угловой комнате у печи стоял столик, за которым сидел Корнилов в свой смертный час, в простенке между окнами был повешен портрет покойного, возле, упираясь в стену, полулежал массивный дубовый крест с прикрепленным к его поперечной перекладине изваянием белого голубя.

Этот крест, герани и бальзамины в глиняных горшках, окно, наглухо закрытое ставнями, лавровый венок, повешенный на раму портрета, и голубь с расправленными крыльями как бы в полусумраке комнаты остановили время, утвердив здесь нечто навеки завершившееся.

Однако декоративная музейная обстановка не мешала видеть все, что здесь было утром 31 марта 1918 года.

Ивлев снял фуражку и спросил самого себя, что было бы, если вдруг Корнилов остался жив? Привел бы он Добровольческую армию к гибели или победе?

Разглядывая портрет, которого полгода не видел, Ивлев странно чужими глазами уставился на маленького смуглого генерала с небольшой бородкой, жесткими черными усами и лицом азиатского строения.

Именно таким был Корнилов год назад, всего за полчаса до роковой минуты.

«А вокруг все сильней сгущается мрак. Непроницаемый мрак». Вместе с этим признанием, прежде не свойственным командующему, в памяти ожил усталый голос генерала, утомленный взгляд его черных глаз и все то, что тогда вызвал в душе Корнилов. Но сейчас вместо прежнего смятения сердце заполнял какой-то неопределенный холодок.

Неужели же изменилось отношение к некогда обожаемому военачальнику?

Ивлев с некоторым раздражением на свою внутреннюю холодность вышел из комнаты.

На дворе было светло и людно. С подошедшего парохода, пришвартовавшегося к высокой круче, сходило много офицеров, нарядных дам, гимназистов и гимназисток.

Из легковой машины, подкатившей к самому крыльцу дома, вышла дочь Корнилова с девятилетним братом Юрой, одетым в матроску.

Отвечая на приветствие Ивлева, она улыбнулась черными узкими глазами такого же раскосого разреза, как и у Корнилова.

Суровые черты ее отца-генерала нашли свое место на ее янтарно-смуглом лице, но, смягченные юностью и женственностью, только отдаленно напоминали о них.

Одна из дам, лорнируя дочь Корнилова, сказала:

— А Наталья Лавровна, несмотря на свое калмыковатое лицо, очень мила!

Сопровождаемая мешковатым пожилым полковником-венгром Шапроном и женой покойного Алексеева, Наталья, взяв брата за руку, направилась к двум белым крестам, торчавшим на самом краю обрыва. Один крест был водружен на месте смерти Корнилова, другой — на могиле его жены, прах которой недавно был доставлен сюда из Новочеркасска. Когда Наталья с братом остановились у крестов, Ивлев подумал: «Вот все Корниловы собрались…»

Прошлой осенью вокруг белого домика и усадьбы фермы высадили тополя, и теперь их тоненькие ветви уже ярко зеленели полураспустившимися листочками.

Наконец в открытых автомобилях прикатили Деникин, Романовский, Драгомиров, Филимонов, члены Кубанского правительства — Рябовол, Кулабухов, Макаренко. Тотчас же, словно из-под земли, выросла большая группа священников в длинных черных рясах и подошел хор певчих войскового собора.

Началась торжественная панихида…

Жизнь пестрит контрастами. Давно ли тело Корнилова подвергалось надругательствам, а сейчас даже место, где оно лежало, священно. Возле него благоговейно стоят сотни людей, почтительно склонив головы. Да, в человеческом обществе все изменчиво. Нет незыблемых кумиров. Одни создаются, другие ниспровергаются. То, что сегодня возносят, завтра вновь может быть втоптано в грязь. И есть еще суд будущего. Какой вынесет приговор он? Кого запишет на скрижали истории?

А Кубань, что бы ни было, и через тысячу лет, изогнувшись крутой дугой, будет здесь течь и по-сегодняшнему живо сверкать.

Мертвых иной раз больше чтят, чем живых. И не потому ли, что мертвые налагают на живых незримые, но прочные обязательства? Заблуждения умерших продолжают нести в себе живые, не замечая их свинцовой тяжести, влекущей ко дну всех и все… И как несказанно трудно одолеть молодой поросли окаменевшие заветы мертвецов!

Корнилов является учителем живых! Но что завещано им?

Шемякин видит в Корнилове сплошного неудачника, которого вовсе и чтить не за что. А вдруг он прав? Год, прожитый без Корнилова, показал, что прежний командующий, уйдя из жизни, не оставил никаких высоких заветов. И был ли он Магометом белого движения в высоком значении этого понятия? Скорее всего — нет… Его, пожалуй, можно сравнить с тараном, который, свершая удары, чаще всего попадал мимо цели. В нем не оказалось того, что можно было бы выставить перед светом как образец для руководства и подражания. Он не сумел посеять зерен, обладающих способностью прорастать вехами, указующими новые пути. Не будучи ни творцом, ни мыслителем, он не сказал того, что развивало бы стремление к высшим идеалам, помогало бы искоренять низменные инстинкты, одухотворяло святым духом красоты и благородства…

Вокруг фермы широко простерлись поля, вызывающие печальную память и в то же время неповторимо прелестные, в молодой пшеничной поросли.

Белые крылатые облака вытягивались все выше, все выше и как бы таяли в ярком сиянии утреннего мартовского солнца.

Окончилась панихида, умолк хор певчих.

У креста Корнилова встал Деникин и, сняв фуражку, произнес следующую речь:

— Господа, тридцать первого марта восемнадцатого года русская граната, направленная рукою русского человека, сразила великого патриота. Труп его сожгли и прах развеяли по ветру.

За что? За то ли, что в дни великих потрясений, когда недавние рабы склонились перед новыми владыками, он сказал смело и гордо: уйдите, вы погубите русскую землю.

За то ли, что, не щадя жизни, с горстью войск, ему преданных, он начал борьбу против стихийного безумия, охватившего страну, и пал поверженный, но не изменил своему долгу перед Родиной?

За то ли, что крепко и мучительно любил он народ, его предавший, его распявший?

Пройдут года, и к высокому берегу Кубани потекут тысячи людей поклониться праху мученика и творца идеи возрождения России. Придут и его палачи.

И палачам он простит.

Но одним не простит никогда.

Когда верховный главнокомандующий томился в Быховской тюрьме в ожидании Шемякина суда, один из разрушителей русской храмины сказал: «Корнилов должен быть казнен; но когда это случится, приду на могилу, принесу цветы и преклоню колени перед русским патриотом!»

Проклятие им — прелюбодеям слова и мысли! Прочь их цветы! Они оскверняют светлую могилу.

Я обращаюсь к тем, кто при жизни Корнилова и после смерти его отдавали цветы души и сердца ему, свою судьбу и жизнь.

Средь страшных бурь и боев кровавых останемся верны его заветам! Ему же — вечная память!

Возвращаясь с фермы верхом и перебирая в памяти короткую речь Деникина, Ивлев думал: «Я не Керенский, которого предавал анафеме главнокомандующий. Я тот, кто при жизни Корнилова отдавал ему и душу, и жизнь. Но мне все-таки мало того, что Корнилов был патриотом. Я хочу чтить его как вождя, но, к сожалению, он не был таковым. И напрасны эти торжественные панихиды и речи, цветы и церковные песнопения. Нельзя медную монету обратить в золото, как ни три ее».

Южный ветер, мягкий и влажный, веял в лицо. Солнце сияло над ярко зеленеющими полями. Конь, широко раздувая ноздри и екая селезенкой, шел размашистым шагом. Все вокруг было светло, ясно, и только в душе рос темный камень, как бы кладя конец всем прежним возвышенным представлениям о Корнилове.

* * *

Затем Ивлев брел по Красной как будто без определенной цели, одинокий в несметной толпе, от тесноты медленно двигавшейся по улице, но глаза его искали Пупочку Попандопуло.

Только бы встретилась она. Уж слишком нестерпимо нести в себе груз свинцовой тяжести!

Он прошел несколько кварталов и вдруг увидел гречанку в двухконном экипаже с каким-то усатым офицером, пьяно обнимавшим ее за плечи.

Ивлев остановился на краю тротуара. Пупочка увидела его, сверкнула из-под кокетливо-затейливой шляпки порочно-черными глазами и даже махнула рукой, обтянутой тугой лайковой перчаткой. Пьяный офицер крепче сжал ее, и она покорно свесила змеиную головку на его плечо.

— Идиот! — выругал самого себя Ивлев. — И зачем мне было искать эту продажную девчонку?

Озлившись на себя, он круто повернул назад и быстро зашагал в сторону городского сада.

Знакомая скамья у горки стояла на прежнем месте. Ничто вокруг здесь, в саду, не изменилось. Даже в небе, теплом и сумрачном, лежали как будто все те же прошлогодние сиреневые тучки.

Ивлев вспомнил, как он сидел на скамье с Глашей, и, притронувшись к спинке скамьи, почувствовал себя глубоко виноватым перед тем, что было здесь год назад.

Глава восьмая

Апрель на Кубани шел голубыми днями. С утра и до ночи каждый день было много света и солнца. Изредка перепадали душистые дожди. Омытые деревья в молодой листве и цвету сияли особым блеском юности.

Распахнув все окна мастерской настежь, Ивлев работал над картиной «Юнкера стоят насмерть»!

Врангель, отболев тифом в Кисловодске и отдохнув в Сочи, приехал наконец в Екатеринодар.

Вечером 14 апреля лейтенант Эрлиш попросил Ивлева проводить его к Врангелю, имевшему квартиру на Графской улице, неподалеку от атаманского дворца.

На звонок выглянула из-за двери, взятой на цепочку, смазливая черноокая горничная.

Узнав, что Ивлев пришел с представителем французской миссии, она проворно доложила об этом генералу.

Одетый в черную черкеску, высокий, исхудавший Врангель усадил Ивлева и Эрлиша за круглый стол, покрытый вязаной скатертью, и принялся рассказывать о том, как тяжко и мучительно болел, как в тифозном бреду непрестанно командовал кавалерийскими дивизиями, как жестоко терзали его видения убитых в боях солдат.

— И знаете, меня больше всего угнетала одна и та же картина, — живо продолжал Врангель хрипловатым голосом. — Вот сквозь белесую пелену тумана луна озаряет зеленоватым светом белые хаты-мазанки, широкую улицу, лужи и в лужах трупы людей и лошадей. Я один, без адъютантов, еду верхом. Вдруг конь испуганно шарахается: у самых ног его, из лужи, смотрит лицо мертвеца. Труп затянуло в грязь, и торчит одно лицо, оскалив зубы. Я наклоняюсь и вижу, что это лицо Николая II. Я хочу объехать его, но конь храпит, вздрагивает и не идет никуда.

Врангель умолк, темные брови его как-то нервно-болезненно изогнулись.

— Болея, я в минуты просветления давал клятвенное обещание, если бог пошлет мне выздоровление, отойти в сторону от участия в братоубийственной войне: уж слишком много крови на мне…

— Но сейчас, после длительного отдыха на Черноморском побережье, вы, ваше превосходительство, как себя чувствуете? — спросил Эрлиш.

— Слава богу, окреп и душой, и телом, — ответил Врангель.

Звеня шпорами, в комнату вошел адъютант:

— Ваше превосходительство, к вам — начальник штаба генерал Романовский и генерал-квартирмейстер Плющевский-Плющик.

— Проси! — Врангель поднялся и быстро пошел навстречу входившим в гостиную генералам.

Ивлев и Эрлиш поднялись с кресел.

Через минуту, как только уселись за стол, на котором стояла высокая, с широким абажуром в розовом кружеве лампа, Романовский сказал:

— Мы, Петр Николаевич, по поручению главнокомандующего пришли просить вас немедленно вступить в командование Кавказской армией.

— Да, — подхватил Плющевский-Плющик, низко склонив гладкий, словно вылощенный, череп, который, казалось, нарастал поверх остатков коротких рыжеватых волос, слегка обрамлявших голову с висков и затылка. — Общее положение требует, чтобы вы безотлагательно выехали в армию.

Темные брови на бледном лице Врангеля опять болезненно изломались.

— Меня во время болезни без роздыха терзали угрызения совести, — вновь вспомнил Врангель, но генерал-квартирмейстер тотчас же перебил:

— Ваше превосходительство, Петр Николаевич, вы знаете, какое безлюдие царит у нас в Ставке среди старшего командования…

— Я рекомендую на пост командующего Кавказской армией молодого генерала Улагая. Это честный, благородный, с большим военным чутьем военачальник, — сказал Врангель.

— Вы забываете, Петр Николаевич, — перебил Плющевский-Плющик, — Улагай имеет очень нервозный характер и до болезненности самолюбив.

— К тому же, — добавил Романовский, сощурив сонные миндалевидные глаза, — Улагай имеет способность легко переходить от высокого подъема духа к безграничной апатии. Я достаточно наблюдал его во втором кубанском походе.

— Но он всегда близко стоит к своим войскам, живет с ними одной жизнью, — стоял на своем Врангель.

— Нет, — решительно отрезал Романовский, — Антон Иванович не утвердит Улагая в должности командующего армией. Найдет его слишком молодым для такого высокого положения. Только вы, Петр Николаевич, единственная кандидатура, которая устроит и армию, и главное командование. Мы вас просим завтра же выехать в Ростов в штаб Кавказской армии.

В комнату вошла баронесса в черном строгом платье.

Ловкая, небольшая, энергичная, она, улыбаясь и всем поочередно подавая руку, бойко говорила:

— Я лишена, господа, возможности не слышать вашего разговора, так как наша квартира состоит всего из трех смежных комнат. Я уж лучше буду здесь открыто присутствовать, нежели скрытно за дверными занавесками. Я должна сказать: Петр Николаевич едва оправился. Он еще нуждается в домашнем уходе и моем присмотре.

— Мы вам верим, Ольга Михайловна, — сказал Плющевский-Плющик, — но один из донских корпусов ушел за Дон, сдав станицу Богаевскую, которая находится всего лишь в одном переходе от Новочеркасска. Советские войска переправились на левый берег Маныча, угрожают Владикавказской железной дороге, тылу и сообщениям Кавказской и Добровольческой армиям. Нужен сильный, авторитетный полководец, чтобы выправить положение.

— Завтра сам главнокомандующий выедет в Тихорецкую для непосредственного командования на царицынском направлении, — сообщил Романовский. — Вы должны отпустить Петра Николаевича.

Романовский, вопреки привычке не смотреть в лицо собеседника, говоря с баронессой, глядел прямо ей в глаза.

— Но ведь Петр Николаевич дал обещание устраниться от гражданской войны, — напомнила баронесса.

— Если люди, подобные Петру Николаевичу, станут уходить с поля брани, — сказал Романовский, — тогда на кого же рассчитывать?

— Но неужели уже завтра необходимо выехать?

— Да, всякое промедление сейчас смерти равно.

— Мадам и ваше превосходительство, — вдруг обратился к чете Врангель Эрлиш, — я, как представитель Франции, от имени ее и лично от себя тоже смею почтительно просить вас выполнить великий долг как перед вашей истерзанной родиной, так и перед ее верными союзниками.

— Хорошо, я завтра выеду в Ростов, — решил Врангель.

Глава девятая

Начало мая 1919 года было резким поворотным моментом в истории вооруженных сил Юга России. Советский фронт дрогнул, и все белые армии от Каспийского моря до Донца и от Донца до Черного моря двинулись в решительное наступление.

Улагай, к которому благожелательно относился Врангель, наступал царицынским шляхом севернее Маныча, продвинувшись более чем на сто верст, достигнув станции Торговой на реке Сал, и в боях у Приютного, Ремонтного, Гребневского нанес сильный удар 10-й армии, захватив обозы и тридцать орудий.

Командующий Царицынским фронтом Егоров направил на Улагая шесть полков конницы Думенко, но она была замечена белой авиацией и рассеяна бомбовыми ударами с воздуха.

Конная группа Врангеля переправилась через Маныч и после ожесточенных боев, длившихся трое суток, овладела Великокняжеской.

Кавказская армия с 8 мая под командованием Врангеля начала усиленное продвижение к Царицыну.

В боях с 20-го по 24 мая развернувшаяся в степях Кавказская армия, и особенно 1-й корпус, понесла тяжелые потери как в казаках, так и в командном составе. Был тяжело ранен в голову генерал Бабиев — тоже любимец Врангеля. И даже авиаглав армии полковник Ткачев, производя воздушную разведку, получил ранение винтовочной пулей в руку и на своем одноместном самолете, руля одной рукой, едва дотащился до степного железнодорожного полустанка, занятого белой конницей.

В начале июня войска Кавказской армии атаковали царицынские укрепления. Двухдневные кровопролитные атаки окончились большой потерей сил и отходом частей Кавказской армии к реке Червленой.

Врангель потребовал от Деникина подкреплений не только войсками, но и бронепоездами, танками и авиацией.

* * *

Третью неделю в доме Ивлевых в комнате Инны жил Олсуфьев, оправляясь от ранения.

Утром 30 мая он прочел в газете «Великая Россия», издаваемой Шульгиным в Екатеринодаре, приказ главнокомандующего Вооруженными силами Юга России № 145:

«Безмерными подвигами Добровольческих армий, Кубанских, Донских и Терских казаков, и Горских народов освобожден Юг России, и русские армии неудержимо движутся вперед к сердцу России.

С замиранием сердца весь русский народ следит за успехами русских армий с верой, надеждой и любовью. Но наряду с боевыми успехами в глубоком тылу зреет предательство на почве личных честолюбий, не останавливающихся перед расчленением Великой Единой России.

Спасение нашей Родины заключается в единой Верховной власти и нераздельным с нею единым Верховным Командованием.

Исходя из этого глубокого убеждения, отдавая жизнь свою на служение горячо любимой Родине и ставя прежде всего ее счастье, я подчиняюсь адмиралу Колчаку как Верховному Правителю Русского Государства и Верховному Главнокомандующему Русских армий.

Да благословит Господь его крестный путь и да дарует спасение России.

Генерал-лейтенант Деникин».

Прочитав приказ, Олсуфьев недоуменно уставился на Ивлева:

— А говорили, что Деникин чуть ли не претендует на престол царя. А тут вдруг этот приказ, добровольное признание Колчака верховным правителем России…

— Оказывается, совсем немного надобно, чтоб обмануть нас, — усмехнулся Ивлев, стоя за мольбертом. — Идея подчинения адмиралу Колчаку принадлежит вовсе не Деникину: она продиктована Парижским совещанием, где под крепким нажимом союзных правительств было решено немедленно подчинить Деникина Колчаку.

— Откуда тебе это известно? — не поверил Олсуфьев.

— А еще три дня тому назад из Парижа приехали генерал Щербачев, Аджемов и Вырубов и поставили этот вопрос перед Антоном Ивановичем в категорической форме.

— Но ведь он мог бы не подчиниться. Тем более что сейчас у Деникина больше шансов прийти в Москву первым, нежели у Колчака, армии которого начали отступать в глубь Сибири.

— Атаман Краснов тоже мог не подчиниться Деникину, но тогда Донская армия немедленно лишалась бы всякой помощи со стороны союзников, — сказал Ивлев.

— Что же получается? — Олсуфьев развел руками. — Наши командующие всего лишь послушные марионетки в руках иностранных миссий?

Ивлев молча кивнул и, подумав, сказал:

— Однако меня весьма радует, что главным лицом белого движения отныне будет Колчак. Говорят, он во всех отношениях полная противоположность Деникину. По крайней мере, стократ темпераментней. Возможно, он сделается истинным вождем. Одного лишь не представляю, как из далекой Сибири он будет связываться с нами, как осуществлять общее руководство? Но, во всяком случае, у меня в сердце вновь ожили светлые надежды. Только бы Колчак оказался великим на деле, а не на словах!

* * *

Вечером в атаманском дворце состоялся торжественный обед в честь уезжавшего в Англию начальника английской миссии генерала Бриггса.

На обеде присутствовали четыре атамана четырех казачьих войск — Филимонов, Богаевский, Вдовенко и Ляхов — от астраханских казаков.

Деникин на этом вечере, прощаясь с Бриггсом, прочел свой приказ.

Архиепископ Гермоген, подняв в небо чару с вином, громоподобным басом на весь зал провозгласил:

— Державе Российской и благоверному Верховному правителю ее — адмиралу Колчаку — у-ра!

Глава десятая

Когда Глаша начала выздоравливать, в Астрахани уже жили впроголодь. Хлебный паек выдавался ничтожный.

Букатов и Глаша перебивались воблой.

В кругах коммунистов с нарастающей тревогой говорили об успехах адмирала Колчака, захватившего почти всю Сибирь, Урал и быстро приближающегося к Волге.

Знакомые екатеринодарские коммунисты, встречаясь с Глашей, сокрушались:

— Какую непростительную оплошность сделали мы, не уйдя вовремя в Царицын. Он все еще стоит. И если даже Колчак доберется до Волги и соединится с Деникиным, то и тогда мы могли бы вместе с царицынскими войсками пробиться к Москве… А если Колчак и Деникин овладеют поволжскими городами, то мы в Астрахани окажемся как в мышеловке. Куда отсюда подашься?

Мало-помалу опасения и тревоги возымели действие и на Глашу, и она обеспокоилась. Вдруг в самом деле Астраханский край окажется отрезанным от Центральной России. Долго ли здесь на одной вобле удержишься?

31 мая Глаша получила приглашение на пленум Астраханского городского Совета и пришла туда с большим опозданием.

На трибуне стоял Киров и, видимо завершая прения, по- юношески звучным голосом говорил:

— Опыт полуторагодичной борьбы убеждает нас, что мы ведем борьбу действительно не на живот, а на смерть. И нельзя забывать: если мы многому научились в ходе этой борьбы, научились организовываться, то научились этому и наши противники; если мы, уверенные в своем правом деле, никогда не сдадимся на милость Колчака, то белогвардейцы тоже не будут нам сдаваться. Борьба все разгорается.

Глаша впервые видела Кирова на трибуне. Лицо у него было открытое, широк и просторен его лоб, из-под которого зорко и лучисто поблескивали умные глаза.

Сначала оратор поставил вопрос: чем сильны наши противники? Отвечая на него, он напомнил о возрастающей поддержке Деникина и Колчака со стороны Англии, Америки, Франции, о горах оружия, которое от них поступает, указал на опасность соединении или координации действий сил обоих ставленников Антанты, о попытках вооружения и использования против Советской власти русских военнопленных, находившихся главным образом в Германии. Затем понятно и доказательно раскрыл источники наших сил, поставленных Лениным и большевистской партией на службу революции.

Глаша с удовольствием наблюдала, как от простых и ясных аргументов Сергея Мироновича светлели хмурые лица красноармейцев и матросов. А когда Киров закончил свое выступление словами: «Победа — вот наш лозунг!» — раздался гром рукоплесканий.

Почти сразу же официальный порядок заседания нарушился. Крепкий, коренастый Киров сошел со сцены и был плотно окружен людьми. Ему задавали вопросы о боях под Царицыном и на других фронтах, о военном положении Астраханского края.

Сунув руки за широкий ремень, туго опоясавший его гимнастерку, Киров обернулся к тому, кто опасался за положение своего края.

— Деникин ведет наступление на Астрахань со стороны степи. Но пройти четыреста верст по сыпучим пескам от Кизляра не так-то легко, как бы белогвардейцы ни были хорошо вооружены и снабжены. Деникин, зная это, посылает сюда лишь партизанские отряды, чтобы отвлечь наше внимание от других, более важных участков фронта. Серьезного военного значения эти отряды не имеют. А из похода сюда больших сил могло бы выйти то же, что вышло из похода нашей 11-й армии.

— Но белогвардейцы в степях вооружают и науськивают на нас калмыков-кочевников…

— Из калмыков опасной для нас военной силы они тоже не создадут.

— А если Деникин возьмет Царицын, перережет Волгу, перехватит железную дорогу, соединяющую нас с Саратовом, — выразил опасение председатель горсовета, — то мы окажемся в самом тяжелом положении.

— А вот этого мы и не должны допустить, — разъяснял Киров. — Мы обязаны всеми силами помогать защитникам Царицына. Я считаю необходимым в самые ближайшие дни снарядить и отправить в Царицын несколько судов с бойцами и вооружением.

Возле Кирова, отвечавшего на вопросы товарищей, Глаша еще полнее почувствовала, как этот малознакомый ей товарищ заряжает ее самое энергией, бодростью, убежденностью. Она неожиданно ощутила себя избавленной от долгой болезни, готовой к новой работе. Да, она поедет в Царицын, но не для того, чтобы вырваться из мышеловки, какой ей до этой встречи казалась Астрахань, а для борьбы на более важном участке фронта!

Глава одиннадцатая

Покуда шла работа над «Юнкерами», Ивлев не чувствовал желания показывать их в незавершенном виде. Но едва картина получила полное завершение, то есть художник уже не мог ничего изменить в ней, тотчас же возникло неодолимое желание узнать, что скажет о полотне Шемякин.

Шемякин пришел ровно в полдень, когда ярко светило солнце и картина, поставленная против южных окон, наиболее полно освещалась.

От глаз Шемякина не ускользнуло то волнение, с каким Ивлев дожидался его прихода. И, входя в мастерскую, он боялся, что нужно будет сказать, быть может, горькую правду о новом творении друга. Главное, пугала мысль, что Ивлев, отдаваясь душой и сердцем белому движению, создал нечто ура-корниловское. Ведь он все время уверял, что пишет полотно, которое должно внушать веру в непобедимость и стойкость корниловцев, показать их высокое благородство, герои картины, юнкера, должны звать к делам возвышенным, своим подвижничеством осуждать тех, кто подобно Покровскому и Шкуро превращает белое дело в нечто реакционно черное и кроваво карательное.

Но уже при первом взгляде на полотно Шемякин увидел, что в картине с названием «Юнкера стоят насмерть» есть что-то неожиданное, вовсе несхожее с тем, что обещал написать Ивлев. И это прежде всего заставило остановиться перед полотном, туго натянутым на подрамнике, и пристально, придирчиво взирать на него.

Вся картина была написана нервными, рваными мазками, соответствующими ее бурному, драматическому содержанию.

Но Шемякин, будучи поглощенным первым сильным впечатлением от полотна, пока что не замечал никаких отдельных мазков.

На первом плане была расположена небольшая группа юнкеров, торопливо, лихорадочно стрелявших во все стороны из винтовок, револьверов, пулеметов. Красные бойцы были где-то за ближайшими обывательскими домами, в перспективе широкой Кузнечной улицы, за дощатыми заборами, пробитыми пулями, во дворах, на подступах к артиллерийским казармам, даже в предзакатном облачном небе, где огненно рвалась шрапнель и вот-вот должна была погаснуть последняя желто-оранжевая полоска.

Юнкера расстреливали последние патроны. Позади возвышалась глухая казарменная стена, во многих местах выщербленная осколками и пулями. К ее кирпичам обессиленно прильнул спиной пожилой штабс-капитан в пенсне, судорожно зажав в руке браунинг. В квадратных стеклах его пенсне отражались тысячи малиновых полосок, которые он видел, вероятно, на фуражках и солдатских шапках красноармейцев. В расширившихся полубезумных зрачках смертельная тоска, напряженное ожидание последнего удара. Он обречен так же, как и те, кто еще стреляет. Его лицо, бледное и заострившееся, исказилось гримасой отчаяния.

Очень мрачный, почти зловещий свет был разлит вокруг юнкеров, и трудно было понять, откуда он шел: то ли от узкой ядовито-желтой меркнущей полоски в небе, то ли от огненных вспышек рвущейся шрапнели, то ли от мальчишески тонких фигурок, тщетно пытающихся сдержать силы красных, неотвратимо надвигающихся со всех сторон.

Долгим показалось время, покуда наконец Шемякин ознакомился с картиной.

— Не понимаю, как из-под твоей кисти выскочила совсем неожиданная вещь! — наконец воскликнул он. — И тем более сейчас, когда широко развилось наступление армий Юга России, генерал Май-Маевский взял Харьков, корпус Шкуро разбил Махно под Гуляйполем, дивизия генерала Топоркова овладела Купянском, Кавказская армия Врангеля не нынче завтра войдет в Царицын?

Он обернулся к Ивлеву и изумленно развел руками.

— А ты лучше прямо скажи, удалась ли вещь? — Ивлев нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Да в том и дело, что удалась! И удалась на славу! — восторженно засверкал черными очами Шемякин. — И только потому удалась, что художник Ивлев в этой работе совершенно отделился от Ивлева-поручика, адъютанта Корнилова.

— Как отделился? Ты, Иван, говоришь что-то бездоказательное.

— Нет, абсолютно доказательное!

— Ну, довольно каламбурить. Говори всерьез, — потребовал Ивлев. — Работая над картиной, я одновременно оставался и поручиком, и художником, то есть не раздваивался.

— Но ты сам же говорил, что картина должна внушать героические мысли, возбуждать чувство уверенности, воодушевлять на высокие подвиги тех, кто борется с большевизмом…

— Да, а разве она вызывает противоположное? — обеспокоился Ивлев.

— Доподлинный художник любит выказать правду и, покуда следует своему истинному призванию, не изменяет совести, из-под его кисти выходят впечатляющие художественные образы, — начал издалека Шемякин, но Ивлев замахал на него руками:

— Нельзя ли покороче?

— Ну, одним словом, — сказал Шемякин, — твои юнкера сыграли с тобой штуку, схожую с неожиданным выходом замуж Татьяны Лариной. Помнишь, как этому обстоятельству удивился сам Пушкин?

— Не понимаю, при чем тут Пушкин и его Татьяна?

— Я говорю, у героев, рожденных воображением, нередко образуется своя судьба, не зависящая от воли художника или писателя.

— Довольно об этом! Говори, какое впечатление производят юнкера?

— Изволь. Они, несмотря на свою одержимую пальбу по красным, всего-навсего жалкая, осиротевшая горстка обреченных людей. Миллионы, в которых они строчат из пулеметов, неминуемо сотрут их с лица земли. Миллионы за ближайшими и дальними домами, заборами, в перспективе широкой улицы. Не отбиться от них ничтожной кучке героев, прижатых к глухой казарменной стене. Бежать им некуда. Они на Голгофе и уже распяты. Отчаянная пальба из винтовок и пулеметов — предсмертные конвульсии. Это понимает их командир штабс-капитан. Подогнув колени, он ждет последнего удара.

— Вот как! — обескураженно крякнул Ивлев и вдруг сам увидел, что картина утверждает безнадежность и тщету борьбы.

Но не это хотел показать он! Не это! Как же, в самом деле, родилось произведение, столь далекое от первоначального замысла? Лучше уничтожить его!

Ивлев решительно шагнул вперед и принялся срывать полотно с подрамника.

— Стой! — Шемякин схватил приятеля за плечо.

— Оно мое детище, и я вправе сделать с ним все что угодно! — запальчиво воскликнул Ивлев.

— Нет, твое детище, родившись, стало теперь не только твоим, но и моим. Ты не смеешь поднимать на него руку.

— А ты же посмел уничтожить «Гибель «Варяга», — напомнил Ивлев.

— Мой безумный поступок навсегда останется черным и позорным пятном на моей художнической совести… К тому же, будь в тот день, в тот час рядом ты, я отступился бы от своей дикой затеи… Я был в невменяемом состоянии.

— Я не хочу, чтобы существовало произведение, убивающее веру в возможность борьбы…

— Гражданская война не вечна, и если ты не хочешь выставлять на публику произведение, которое, по твоему мнению, не внушает надежд, то разреши мне взять его. Пусть оно побудет у меня.

— Я не вижу смысла сохранять полотно, — упрямо твердил Ивлев, пытаясь высвободить плечо из-под руки Шемякина.

— Послушай, Ивлев, не вижу никакой трагедии в том, что твои идеи, воплотившись в живописные образы, заговорили собственной речью. Поручик Ивлев хотел изнасиловать большое дарование художника Ивлева. Но это дарование, сильное и зоркое, не поддалось и помимо воли Ивлева-корниловца создало обобщающее художественное творение. Строго рассчитанный чертеж, по которому первоначально строилась картина, был вытеснен правдой действительности. Да, помимо воли, вопреки замыслу, ты выделил самое главное и сказал то, что надо было сказать.

— Чепуха! Я сказал как раз не то, что хотел!

— Довольно, Алексей, тебе носить дурацкий колпак: ты вошел во врата истины. Художник, живущий в тебе, оказался настоящим провидцем.

— Ты приписываешь мне слишком высокий титул!

— Нет, — горячо продолжал Шемякин, — я не стал бы удерживать тебя от уничтожения «Юнкеров», если бы ты выразил ими что-нибудь лживое, ура-корниловское. Но художник Ивлев, будучи глубоко субъективным, создал вещь глубоко объективную. Он сказал, что антинародное дело, если за него будут стоять насмерть даже юнкера-марковцы, все равно обречено. Пройдут года, утихнут бури, кончится гражданская война, но вещь, выплавленная из однородного художественного материала, будет жить как яркое свидетельство современника, который, обозревая огромное поле битвы, сам участвуя в жестокой схватке, запечатлел и подчеркнул самое характерное — обреченность тех, кто становится на пути у революционного народа. Твое полотно, выхваченное из самой жизни, из пламенной действительности, вряд ли смог бы написать тот, кто не участвовал в великом водовороте событий.

Ивлев кусал губы. То, что говорилось Шемякиным, нисколько не утешало. Он вложил в полотно немало сил, чтобы восславить подвиг вставших насмерть. Нет, не обреченность, не тщету, не безнадежность должны были утверждать фигуры юнкеров. Он представлял, что, глядя на юнкеров, каждый захочет примкнуть к ним, прийти к ним на помощь, встать рядом с ними. Он стремился к тому, чтобы художественное полотно было верно, жизненно и вдохновляло на самоотверженную борьбу.

Неужели же в нем не нашлось внутренних весов, способных в точности отвесить материал действительности в такой мере, чтобы он подчинился художническому разуму? До сих пор он был господином своего языка и знал законы ремесла, а тут вдруг сказал не то, что желал сказать. Почему?

Ивлев поднял голову и пристально вперил глаза в картину.

Она в самом деле уже жила собственной жизнью, независимой от него, ее автора. Сформировавшись по какой-то особой внутренней логике, ее образы, как бы вырвавшись на простор, двигались дальше собственными путями, издавая свое звучание.

— Так, значит, я унизил героизм, самоотверженность и жертву! — с тоской молвил Ивлев. — Значит, я в данном случае уподобился тому мудрецу из фетовского стихотворения, который говорит: «Хочу и не могу». Это же позорно для настоящего художника. Художник должен хотеть и мочь… Забирай к черту эту дрянь, иначе изорву ее в клочья!

— Заберу и сохраню, — сказал Шемякин. — Сохраню хотя бы потому, что это полотно создано не художником-историком, которому, как правило, при воссоздании того или другого значительного исторического события упрямо мешают целые библиотеки фальсифицированных свидетельств, тенденциозно изложенных показаний, субъективно написанных мемуаров. Между тобой и тем, что ты изобразил, ничего этого не было. Тебе не надо было пробиваться к правде сквозь окаменелые напластования легенд и преданий. Твои юнкера — твои современники, и они будут жить в назидание потомкам и тем нациям, которым еще предстоит пережить то, что в настоящий момент переживает Россия.

Шемякин подошел, взял с мольберта полотно вместе с подрамником.

— В заключение я, однако, должен сказать, что твои «Юнкера» — это большое достижение Ивлева-художника, реалиста. Повторяю: то, что не увидел Ивлев-корниловец, узрел и прекрасно запечатлел Ивлев-живописец. С чем и поздравляю моего брата по искусству!

Глава двенадцатая

Глаша стояла на палубе, залитой горячим солнцем.

Одетая в солдатскую рубаху, в короткую юбку цвета хаки, она сейчас походила на безусого мальчугана. Кстати, и волосы, не успев отрасти, позволяли делать лишь мальчишескую прическу.

Небольшой однотрубный пароход, шлепая плицами по воде, медленно шел вверх по течению.

Волга была безлюдна. Редкие селения казались вымершими. За Волгой лежали широкие степи, объятые зноем.

Безоблачный свод небес, почти бесцветный, дышал раскаленным солнцем и казался таким же горячим, как палуба.

Красноармейцы, ехавшие на пароходе, сидели и лежали на корме, прячась от жгучего солнца под брезентовым тентом, во многих местах пестревшим серыми заплатами.

Пароход вез из Астрахани оружие и патроны в Царицын.

Волга для Глаши была не только великой русской рекой, но становым хребтом России, который сначала атаман Краснов, а теперь Врангель, командуя Кавказской армией, хотел переломить у Царицына.

Стоя у борта, Глаша припоминала из истории все сколько-нибудь значительные события, связанные с Волгой. Перед мысленным взором возникали те далекие времена, когда по Волге ходил на разноцветных стругах Степан Разин, а безлюдными берегами еще в более мифические дни шли орды монголов и татар.

Здесь, где-то под Царицыном, потом обосновалась столица Золотой Орды… Вдоль Волги скакали на выносливых азиатских конях татарские баскаки на Русь за данью… Сколько россиянок замучено, сколько русских юношей замордовано в татарском полоне!

Не случись нашествия азиатских орд, не попади русский народ под иго Батыево, как далеко ушагала бы Русь!

Не было бы ей равного по силе и богатству государства в мире! Давно бы пустынные заволжские степи были бы сплошными садами и виноградниками! Давно бы берега Волги украшали великолепные города и села! И не надо было бы сейчас русским убивать русских. Быть может, Россия давно стала бы страной самых высоких свобод и демократий.

О болезни сыпным тифом теперь Глаша вспоминала как о нелепо-мучительном странствовании в какие-то потусторонние пределы. И как было удивительно радостно возвращаться в милую, хорошо знакомую земную юдоль! С каким непередаваемым удовольствием в дни выздоровления она грызла сухую вяленую воблу и ржаной хлеб, которые добывал для нее Букатов у разных начпродов сверх скудного красноармейского пайка, часто состоявшего лишь из десятка ржавых килек и осьмушки остистого хлеба.

Как много сделал этот прекрасный человек и врач, чтобы поставить ее на ноги. Единственно благодаря его самоотверженности она вынесла сыпной и возвратный тифы.

А вот он сгорел в одночасье от злокачественной лихорадки, приключившейся с ним месяц назад в Астрахани. Слишком истощен был молодой человек. В гроб положили скелет, обтянутый пергаментно-сухой блеклой кожей. А было ему всего двадцать шесть лет.

Глаше представилось худое, остроносое лицо, черные ресницы, которыми были полуприкрыты глаза умершего Букатова, и она торопливо смахнула со щек крупные, как горох, слезы. Это были уже не первые слезы о человеке, который почти вытеснил из души память об Ивлеве.

После всего пережитого в гибельных песках Астраханских степей Глаша научилась владеть собой и об Ивлеве в последнее время вспоминала редко, он как бы отошел в прошлое. Но сейчас, в самое неподходящее время для воспоминаний, вновь явилась мысль о нем.

А вдруг он вместе с Врангелем наступает на Царицын и она увидит его в офицерских цепях, идущих на красноармейские окопы.

Хорошо, если б он увидел ее! А еще лучше встретиться бы с ним лицом к лицу. Многое теперь она сумела бы сказать. И не преминула бы поведать о таком большевике, как Сергей Миронович Киров, с которым перед отплытием из Астрахани почти всю ночь проговорила о революции, об интеллигенции, о страшных, роковых ошибках, совершаемых молодыми людьми, идущими за Колчаком и Деникиным.

Большевики, подобные Кирову, сумеют организовать во всех и самых отдаленных краях Советской республики все духовные и материальные ресурсы народа не только для того, чтобы отстоять Россию от захвата белыми армиями и интервентами, но и внедрить те великие социальные принципы, которые рано или поздно должны осуществиться.

Вот уже десятый месяц обороняется Царицын, и стойкость царицынского пролетариата — ярчайшее доказательство непобедимости революционного народа.

Вдруг на высоком берегу показалась группа всадников. Один из них, поблескивая серебристыми полосками погон, что-то закричал, приставив руки рупором ко рту. Остальные замахали нагайками: мол, причаливайте, иначе откроем огонь по пароходу!

Из-за прибрежного кустарника блеснул щиток станкового пулемета.

— К ружью! — изо всей силы закричала Глаша, подбежав к красноармейцам, находившимся на корме.

Почти одновременно хлестнули выстрелы с берега.

— Полный, полный ход! — требовал с капитанского мостика командир судна, кряжистый одноглазый балтийский матрос.

Из трубы парохода повалил густой черный дым. Красноармейцы, расхватав винтовки, стоявшие в козлах, быстро ложились на палубу и, лежа на животах, стреляли по казакам, крутившимся на высоком берегу.

Когда же с берега затакал пулемет, Глаша, встав за капитанскую рубку, тоже взяла в руки карабин.

С полчаса казаки стреляли по пароходу, а потом, потеряв двух всадников и одного коня, отстали, и берег опустел.

* * *

На другой день пароход прибыл в Царицын. Едкий темный дым клубился в стороне от пристани. Это горели лесные склады.

Вся жизнь Царицына, казалось, сосредоточилась у причалов, где грузились и разгружались десятки пароходов, буксиров и барж. Беженцы покидали город, а новые красноармейские части прибывали из Астрахани и Черного Яра.

Кавказская армия Врангеля, усиленная английскими танками и аэропланами, вновь наступала на Царицын, и где-то совсем близко часто бухали пушки. Красноватое солнце, блестя сквозь дым и пыль, уже с утра немилосердно жгло. В городе, куда Глаша отправилась, стоял тяжелый смрад.

Всюду на улицах встречались пешие, конные красноармейцы, обозы, пушки, на лазаретных линейках везли раненых. Все лавки и магазины были закрыты.

Желая прежде всего увидеться с Мининым, Глаша пошла в Царицынский исполком.

На улице у здания исполкома теперь стоял бронеавтомобиль, у парадных дверей — два матроса и два красноармейца с винтовками. Они строго и тщательно проверяли документы и без дела в здание не пропускали никого.

Внутри исполкома царила деловая, строгая атмосфера. По коридорам и лестницам бегали подтянутые молодые люди в военных френчах, с револьверами на поясах. Во всем чувствовалось, что исполком превратился в боевой штаб обороны.

В кабинете Минина находились председатель Царицынского исполкома, бывший рабочий орудийного завода Панин, и председатель губернского ревкома Литвиненко. Узнав, что Глаша прибыла из Астрахани, они тотчас же приняли ее.

— Сейчас, когда Врангель перешел в решающее наступление на Царицын, — сказал Литвиненко, здороваясь с Глашей за руку, — мы рады каждому новому штыку. Спасибо, Сергей Миронович о нас не забывает, все шлет и шлет подкрепления…

— А где же Сергей Константинович? — спросила Глаша.

— А его у нас Москва отобрала, — сказал Панин. — Сейчас он работает у Дзержинского членом коллегии Всероссийской ЧК…

А Литвиненко, заметив на лице Глаши выражение огорчения, живо подхватил:

— Мы сами очень жалеем, что товарища Минина в данный момент нет в Царицыне. Он как председатель штаба обороны и член реввоенсовета 10-й армии был незаменим.

— Да, — подтвердил Панин, теребя рукой темную бородку, — Минин, как никто другой, был популярен в войсках Царицынского фронта. По сути дела, в прошлом году, осенью, полчища Краснова под Царицыном потерпели поражение и были далеко отброшены исключительно благодаря энергии Сергея Константиновича Минина. Да и сейчас мы держимся и обороняем город на тех позициях, которые еще в восемнадцатом году предусмотрительно воздвиг и укрепил товарищ Минин.

— Сейчас, когда над Царицыном нависла новая смертельная угроза, — объявил Литвиненко, — мы решили настоятельно просить возвратить Минина в Царицын. Он необходим здесь как воздух.

В кабинет без доклада стремительно вошел коренастый человек лет тридцати, с лицом, заросшим курчавой бородой.

— Это товарищ Егоров — наш крупный военспец, недавно прислан Москвой на оборону Царицына, — представил его Панин.

Чуть сощурив карие глаза, лучившиеся веселой, умной улыбкой, Егоров крепко пожал руку Глаши.

Почти тотчас же вслед за Егоровым вошел человек в широкополой черной шляпе и черном плаще.

— Добрый день!

— Хо! Хо! Сам великий инквизитор пожаловал, председатель Царицынской ЧК, — приветствовал его Егоров.

— А вы, товарищ Первоцвет, снова к нам, в Царицын, — сразу же узнал председатель ЧК Глашу и протянул ей длинную цепкую руку.

— Товарищ Иванов, — обратился к нему Панин, — баржу с арестованными разгрузил?

— А зачем? Я объявил всей контре, что переведу ее на берег, в тюрьму, когда мы шуганем врангелевскую шатию от Царицына верст на двести… А сейчас пусть посидят на барже…

— Но они нам жалуются на условия, — заметил Литвиненко.

— Условия? — вспыхнул Иванов, встряхнув всклокоченными длинными волосами. — А какие условия прикажете предоставить белогвардейщине? Больных на барже не держим. Подаянку разрешаем. Тесновато на одной барже, добуду вторую баржу, но из Царицына увезу, не оставлю ни одной гниды Врангелю…

— Ладно, пойдемте, товарищи, пообедаем. Уже третий час, пошли, — пригласил Панин.

Все спустились в цокольный этаж, в небольшую, уютно обставленную столовую.

После голодного астраханского пайка обед у председателя Царицынского исполкома показался Глаше царственным пиршеством. А между тем состоял он всего из трех блюд: борща с говядиной, гречневой каши, сдобренной сливочным маслом, и молочной лапши.

Глаша ела все с аппетитом, и в особенности свежий, белый, настоящий пшеничный хлеб.

Егоров сидел рядом с ней и говорил:

— Деникинцы называют меня, как бывшего полковника Генерального штаба, продавцом шпаги… А сами-то они кто? Сами-то получают у англичан танки и аэропланы не за голубые глаза. Они продают Россию по частям… Я же остался с армией русских солдат, которые никому ничего не продают… и сражаются с японцами на Дальнем Востоке, на Севере — с англичанами, на западе — с польскими панами… Нет, не я, а деникинцы и колчаковцы продавцы шпаги… продавцы отчизны…

— А вас не смущает недисциплинированность и партизанщина некоторых наших частей?.. — поинтересовалась Глаша.

— Коммунисты, красные комиссары с этим злом почти покончили, — сказал Егоров. — По крайней мере, здесь, на Царицынском фронте, никто из командиров не жалуется на красноармейцев… Да вот я только что вернулся из района расположения Стальной дивизии. Сорокин в свое время часто жаловался на жлобинцев, писал сюда, в Царицын, что они не подчиняются его приказам… Но вы поглядели бы, что собою теперь представляют жлобинские «лыцари»! У многих порваны штаны и рубахи. Видны голые ноги и животы. А на конях сидят как припаянные. Команду исполняют лихо, дружно. За своим командиром, товарищем Жлобой, несутся лавиной в огонь и воду. Старшим отдают честь…

— Царицын, однако, готовится к сдаче, — сказала Глаша. — Я видела на пристани пароход с семьями коммунистов, массу беженцев на баржах…

— Город будем защищать до последней возможности, — ответил Егоров. — А эвакуация все-таки необходима, хотя бы с тем, чтобы не было излишних жертв от вражеских бомбардировок. В последние дни дальнобойные деникинские орудия все чаще бьют по городу, да и аэропланы сбрасывают на жилые кварталы бомбы.

— Ну а как царицынские рабочие? — спросила Глаша.

— Молодцы. Идут охотно на фронт, дерутся как львы. Правда, мы обучаем их наспех… Впрочем, на позициях они быстро усваивают все повадки старых фронтовиков. Но самое главное — у царицынских рабочих золотые руки. Благодаря им все семнадцать наших бронепоездов все время в действии. Как ни повредят их в боях, а уже через два-три дня броневик отремонтирован и — снова на линию… В конце концов у белых составилось впечатление, что у нас несчетное количество броневых поездов и автомобилей.

Глава тринадцатая

Корпус белых войск под командованием генерала Родзянко в середине мая перешел в наступление в петроградском направлении, разбил 7-ю советскую армию и при содействии эстонской дивизии, занявшей город Псков, продвинулся к Красной Горке и серьезно угрожал Гатчине и Луге.

Об этом в екатеринодарских газетах сообщалось с большим опозданием, так как информацию о событиях на севере России они получали через Париж, от командированных туда сотрудников Освага.

Однако это не мешало подавать последние известия в самых ликующих тонах.

7 июня в Екатеринодаре происходил съезд представителей главного командования и казачества. В совещании участвовали Деникин, Романовский, Драгомиров, Лукомский, атаманы казачьих войск: от Дона — Богаевский, от Кубани — Филимонов, от Терека — Вдовенко, от астраханского казачества — Ляхов. Присутствовали представители Донского, Терского и Кубанского правительств.

Вечером в атаманском дворце состоялся парадный официальный обед. За богато сервированным столом сидело около двухсот человек.

Во время обеда играла музыка, исполнялись войсковыми хорами казачьи гимны — кубанский и донской.

На столах было немало шампанского Абрау-Дюрсо, на блюдах краснели уже хорошо созревшие кубанские помидоры, и вазы были полны спелой желтой черешни.

Все участники обеда были настроены чрезвычайно оптимистично, утверждая, что на днях падет красный Питер, что Колчак получил значительную помощь из Америки и вновь перейдет в наступление.

Рябовол, как председатель Кубанской рады, держал речь на украинской мове и не преминул подчеркнуть, что кубанское казачество сыграло решающую роль в деле разгрома красных сил на Северном Кавказе.

Деникин был не в духе, недовольно морщился, почти ничего не пил. Во время речи Рябовола, которого считал прожженным самостийником и своим личным врагом, совсем помрачнел. И едва Рябовол сел, живо поднялся и совершенно неожиданно произнес следующую речь:

— Вчера здесь, в Екатеринодаре, царили большевики. Над этим зданием развевалась красная тряпка, в городе творились безобразия. Проклятое вчера…

Деникин сделал паузу и, окинув взглядом праздничный стол, раздельно сказал:

— Сегодня здесь происходит что-то странное — слышен звон бокалов, льется вино, поются казачьи песни, слышатся странные казачьи речи, над этим домом развевается кубанский флаг… Странное сегодня… — Холеное лицо главнокомандующего вдруг гневно побагровело, и он повысил голос: — Но я верю, что завтра над этим домом будет развеваться трехцветное национальное русское знамя, здесь будут петь русский наш гимн, будут происходить только русские разговоры… Прекрасное завтра! Будем же пить за это счастливое, радостное завтра!..

С этими словами, произнесенными при гробовом молчании всего зала, Деникин залпом осушил высокий бокал шампанского.

Речь его вызвала явное замешательство среди участников праздничного обеда. Она не родила энтузиазма даже у самых ближайших сподвижников Деникина. «Ура», которое раздалось с явным опозданием, получилось чрезвычайно жиденьким. А Рябовол, Калабухов, Макаренко и ряд других членов Кубанского правительства демонстративно поднялись и ушли из-за стола.

Даже Богаевский несколько смущенно сказал:

— Не рано ли Антон Иванович пошел с открытым забралом на подавление местных правительств? Да и вряд ли стоило на таком представительном собрании оскорблять самолюбия.

И только Романовский встал и крепко пожал руку главнокомандующему: мол, ничего, дела наши идут в гору, и мы можем уже теперь не очень-то стесняться.

У Ивлева от речи Деникина остался в душе отвратительный осадок.

«Этот дикий и запальчивый выпад главнокомандующего, — думал он, — делает его истинно бестактным. Как можно ущемлять тех, кто тебя подпирает плечом? Это по меньшей мере неблагодарно и неразумно. Или у Деникина окончательно вскружилась голова от успехов? Или он думает, если кубанские казаки пошли за Добровольческой армией, то уже их вожди, руководители рады, ничего не значат? Можно безнаказанно попирать их права? А между тем тот же Рябовол сейчас достаточно популярен, и не только в Кубанском правительстве, но и среди широких масс станичников. Вызвать в нем, в Калабухове, Макаренко недовольство — это вызвать недоброжелательство и среди казаков-офицеров на фронте. Это значит поссорить Добровольческую армию с казачеством, которому, безусловно, симпатичны идеи самостийности, пропагандируемые радой.

Нет, не политик, не дипломат Деникин. Он рубит сплеча сук, на котором сидит. И без этой речи, оскорбившей кубанцев, было достаточно обид у лидеров рады. А теперь конфликт, несомненно, созреет. Последняя речь явится каплей, переполнившей чашу терпения! Этого не может не чувствовать лишь совершеннейший политический слепец».

Глава четырнадцатая

На Никольской улице, в здании Донского биржевого клуба, в великолепном помещении обосновался ресторан «Орион».

13 июня здесь играл известный в Ростове румынский оркестр под управлением Солданеско.

Несмотря на полночь, зал ресторана переполняли ростовские коммерсанты и их дамы. Настроение публики было чрезвычайно приподнятое. Главное командование вооруженных сил Юга России сообщило о взятии добровольческими войсками города Белгорода.

Сидя за столиками, посетители ресторана читали газету «Вечернее время», в которой была помещена последняя сводка военных действий.

Молоденький чернобровый офицер Донской армии, шурша газетным листом и обращаясь к своей даме, высокогрудой, полной брюнетке, восторженно восклицал:

— Через неделю наверняка возьмем Курск! Корпусом добровольцев командует генерал Кутепов!..

Леонид Иванович Первоцвет приехал в Ростов вчера, чтобы завязать сношения с большевиками-подпольщиками Дона, и попал в «Орион», куда в это время закатился с двумя ростовскими дамами Рябовол, принимавший участие в заседаниях Южно- русской конференции как председатель Кубанской краевой рады.

По-видимому, этот курносый деятель Кубани, одетый в новую щегольскую черкеску, решил вдали от Екатеринодара и семьи тряхнуть стариной и сейчас весьма усердно потчевал коньяком и шампанским пышноволосых, пышнотелых блондинок с угольно-черными бровями и подведенными глазами. Сам же председатель рады то и дело прикладывался к водке, закусывая салатом из свежих огурцов.

Оркестр темпераментно исполнял попурри из опереток.

В Екатеринодаре Леонид Иванович появлялся на улицах с костылями в руках, в дымчатых очках. В Ростове, сняв очки, бросив костыли, держался молодо, прямо, и хотя пил мало, но весь стол заставил бутылками кахетинского, чтобы походить на офицера-выпивоху.

В кармане френча лежал браунинг и наган, к ним но полсотни патронов, под френчем, на поясе — ручная граната. Леонид Иванович решил, если контрразведчики при проверке документов усомнятся в их подлинности, будет отстреливаться до последнего, а в случае безвыходного положения подорвет гранатой и себя, и офицеров контрразведки.

«Для того чтобы хорошо умереть, — думал Леонид Иванович, — надо страстно желать того, чтобы жизнь не даром потерять. Всякий невроз и сомнение мешают действовать стремительно и без колебаний. Холодный, почти математический расчет должен руководить подпольщиком. Конечно, невозможно предусмотреть всего. Судьба на голову конспиратора вываливает ворох непредвиденного».

Леонид Иванович любил жизнь и, однако, внушал себе: какой смысл прожить, скажем, девяносто или сто лет и не сделать ничего значительного? Получить в удел лишь долголетие — это может устраивать не борца, а только себялюбивого эгоиста. Тот прожил яркую жизнь, кто презирал удары судьбы и выполнял все данные жизнью обязательства.

О том, кто хорошо распорядится днями своей жизни, пожертвует собой ради общего дела, перешагнет через страх за собственное «я», сохраняется добрая память в тысячах человеческих сердец.

Так думать сейчас ничто не мешало — ни шум, ни музыка, ни громкие разговоры подвыпивших соседей.

Облокотившись на стол, Леонид Иванович поглядывал сквозь бутылки на Рябовола, сидевшего недалеко от него.

Курносый политикан, с коком светлых волос над покатым лбом, подвыпивший, вспотевший, был по-особому возбужден. Он что-то настойчиво доказывал блондинкам, пил рюмку за рюмкой, размахивал широкими рукавами черкески. Были мгновения, когда его узкие глаза слепли, становились как будто незрячими. И Леониду Ивановичу вдруг однажды, в самый разгар ресторанного вечера, в незрячем взгляде рябоволовских глаз почудилось что-то схожее с пустыми дырами вместо глаз в черепе смерти.

«А может быть, Рябовол вообще сегодня последний раз в жизни пьет?» — почему-то подумалось Леониду Ивановичу, но он тотчас же отбросил эту мысль, решив, что контрразведчики, должно быть, достаточно бдительно охраняют главу Кубанской рады, к тому же никому не дано видеть тень приближающейся смерти, даже на лицах близких и знакомых.

Леонид Иванович наполнил бокал кахетинским и, вновь кинув взгляд на Рябовола, вдруг вспомнил, что Лермонтов в рассказе «Фаталист» утверждал, будто видел зловещий отблеск смерти на лице офицера, которого вскоре зарубил пьяный казак, встретившийся ему в ту ночь на улице станицы.

«С чего бы эти мысли полезли в голову? — удивился Леонид Иванович. — Я-то не фаталист и не Лермонтов, которому, с тем чтобы занять и поразить воображение читателя, надо было украшать повествование художественным вымыслом».

Рябовол подозвал официанта, бросил на поднос несколько деникинских «колоколов» для Солданеско.

Управляющий оркестром, черноглазый, черноусый румын, взяв с подноса деньги, поклонился Рябоволу, очевидно знакомому ему по прежним кутежам, и, повернувшись к музыкантам, тотчас же взмахнул руками. Оркестр заиграл кубанский гимн.

Рябовол умиленно-пьяно замигал глазами.

Оркестр умолк, и на подмостках появился известный на Юге России куплетист Петруша Тарахно.

Сунув руки в карманы широких клетчатых брюк и стуча высокими каблуками лакированных туфель, он прошелся по подмосткам и под аккомпанемент рояля запел новую сатирическую песенку, в которой с веселым юмором говорилось, как радостно всполошились ростовские дамы-модницы, прослышав о прибытии в город офицеров Франции и Англии.

Каждый новый куплет публика встречала аплодисментами, и Тарахно, отбивая чечетку, пел:

То моряк французский снится,

То изящный англичанин.

Вместе с транспортом из танков

Даже ждут в Ростов испанца.

Куплетист звонко защелкал пальцами и бойко продолжал:

Оживленье так же в клубах,

Там облизывают губы:

Ну, теперь придут омары,

Финь-шампань, клико, сигары,

Эшелон с английской горькой,

Чтоб в былом огне азарта

Шмендеферить вплоть до зорьки

Вновь на новенькие карты…

Тарахно кончил петь, поклонился в пояс. Рябовол, взмахнув широким рукавом черкески, кинул под ноги артиста пару донских «ермаков». Блондинка с темными очами, густо подведенными синевой, порывисто чмокнула Рябовола в щеку. Глава Кубанской рады гордо приосанился.

«Оказывается, он не только политический интриган, но и большой позер!» — решил Леонид Иванович.

Обе блондинки были уже на «высоком взводе», но Рябовол снова и снова наполнял бокалы шипучим.

В третьем часу Рябовол подозвал официанта и попросил счет.

Леонид Иванович последовал его примеру и поспешил к выходу.

Правая рука так сжала рукоять нагана, что заныли пальцы в суставах. Но в парадном подъезде и на улице было пусто, безлюдно. Только два фаэтона стояли на противоположной стороне улицы. В один из них уселся и укатил с дамами Рябовол.

Леонид Иванович, вынув руку из кармана, не торопясь зашагал в сторону Большой Садовой.

Извозчичий фаэтон с Рябоволом быстро скрылся за углом.

Мимо пронесся порожний вагон трамвая с открытой платформой, загруженной старыми шпалами.

Большая Садовая, на которую вскоре вышел Леонид Иванович, тоже была безлюдна. Изредка встречались запоздавшие офицеры.

Над крышами домов высоко в небе торчал ущербленный месяц. У магазинов с ярко освещенными витринами сидели и дремали ночные сторожа. Леонид Иванович, прислушиваясь к ночной тишине большого города, зашагал походкой человека без дела по правой стороне улицы.

Вдруг он увидел, что фаэтон с Рябоволом остановился у подъезда центральной гостиницы «Палас-отель», освещенного двумя круглыми фонарями-шарами.

Рябовол первым сошел на тротуар, помог дамам сойти и, взяв их под руки, скрылся за дверьми вестибюля.

Извозчичий фаэтон, подмигивая фонарями, под стук конских подков укатил в даль пустынной улицы.

Тишина глухой полночи снова воцарилась на Большой Садовой, но внезапно разорвалась двумя револьверными выстрелами. Из вестибюля гостиницы раздался пронзительный женский визг, вспугнувший непрочную немоту безлюдной улицы.

Распахнулись двери, и на улицу выбежал офицер с белым, как бумага, лицом. Держа перед собой шашку наголо, он слепо, не видя Леонида Ивановича, пробежал мимо. У него были такие же сузившиеся незрячие глаза, как давеча в ресторане у Рябовола. Это так поразило Леонида Ивановича, что он даже вздрогнул. А офицер вскочил на коня, стоявшего у фонарного столба, и, плашмя ударив шашкой по конскому крупу, галопом поскакал в темный проулок.

Душераздирающий женский вопль из вестибюля привлек внимание нескольких прохожих, и Леонид Иванович вместе с ними ринулся в вестибюль.

Вопили дамы Рябовола, вбежав на верхнюю площадку лестницы, а сам председатель Кубанской краевой рады распростершись валялся внизу в бордовой луже крови, растекшейся во все стороны по разноцветным плиткам блестящего паркета.

Рыжебородый, толстоплечий швейцар гостиницы, как бы оправдываясь, растерянно, бессвязно лепетал:

— Их благородие… неизвестный офицер, едва господин Рябовол показался в вестибюле, выхватил револьвер, вон даже дамочки, которых они держали под ручку, не успели отскочить в сторону. Вишь, все платья в крови…

Пробитая наискось двумя пулями голова Рябовола уткнулась в ступеньку лестницы, а тело, вытянувшись на полу, уже не трепыхалось.

Через полчаса Леонид Иванович сидел на квартире врача Веры Николаевны Гончаровой, члена ростовского подпольного коммунистического комитета, и удивленно разводил руками.

— Вы представьте себе, какие фантастические сюрпризы иной раз выкидывает жизнь! Просто изумительно! В ресторане «Орион» я лишь подумал, что, может быть, Рябовол в последний раз пьет, тут же высмеял себя за чрезмерность интуиции, которая якобы годится для таких рассказов, как лермонтовский «Фаталист», и вдруг на тебе: точно по мановению волшебной палочки, выискался офицер и чуть ли не на моих глазах прикончил Рябовола. Выходит, прав был Лермонтов, утверждая, что отблески близкой смерти на лике человека от зоркого взгляда не ускользают. Впрочем, не это основное. Важно, что убийство Рябовола офицером Добровольческой армии сыграет нам на руку в деле раскола белого движения на Юге России… Нужно только усиленно муссировать слухи, что офицер, убивший Рябовола, агент деникинской контрразведки. Да, да, об этом надо писать в наших листовках. И кубанцы никогда не простят Деникину этой зверской расправы над главой их правительства и рады…

Глава пятнадцатая

15 июня 1919 года во всех екатеринодарских газетах появилось объявление в траурной рамке:

«В 3 часа ночи 14 июня с. г. в Ростове неизвестными злоумышленниками убит председатель Кубанской краевой рады НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ РЯБОВОЛ».

На другой день Совет рабочих профессиональных союзов в связи со зверским убийством Рябовола постановил выразить раде свое горячее сочувствие и объявить в день похорон всеобщую забастовку.

Краевая Кубанская рада объявила трехдневный траур, и в Екатеринодаре на три дня были закрыты все театры, кинематографы и другие увеселительные места.

19 июня после торжественных похорон в газетах была опубликована последняя речь Рябовола, произнесенная 13 июня в Ростове на конференции по созданию Южно-русского союза.

Во всех станицах и войсковых казачьих частях проходили панихиды по Рябоволу.

Убийцу Рябовола, несмотря на все меры, принятые Донским правительством, не обнаружили.

Леонид Иванович в своих прогнозах не просчитался.

Невзирая на то что в эти дни газеты заполнялись сводками и победными реляциями главного командования, в которых красочно расписывались боевые действия корпуса Кутепова, сумевшего правой колонной 10 июня внезапным налетом захватить Белгород и тем самым прервать сообщение Харькова с Курском, а 11 июня, после пятидневных боев, носивших ожесточенный характер, ворваться в Харьков и занять его, Калабухов, Макаренко, Быч и другие руководители Кубанской рады, предав с известными почестями земле Рябовола, в прощальных речах почти без всяких обиняков говорили, что, вероятно, Деникин с помощью тайных агентов контрразведки покончит и с другими лидерами кубанских казаков.

На заседаниях рады, посвященных памяти Рябовола, они настоятельно требовали продолжить самое тщательное расследование убийства и утверждали, что виновные понесут строжайшее наказание, кто бы они ни были…

На страницах газеты «Голос кубанца» одна за другой стали появляться статьи членов рады, в которых довольно открыто писалось, что убийство Рябовола нетерпимый акт, глубоко парализующий всякую свободную мысль, всякую неприкосновенность избранников народа…

Кто-то неизвестный сложил скорбную песню о Рябоволе на украинской мове.

Песня пошла по станицам. Вскоре запели ее и казаки на фронте.

Леонид Иванович, вернувшись в Екатеринодар, писал и печатал в подвале дома Шемякина листовки, в которых объяснял казакам, почему деникинские контрразведчики убили Рябовола как главу краевой рады.

«Он, Рябовол, был против военной и гражданской диктатуры главы Добровольческой армии, — говорилось в листовках. — Он подвергал справедливой критике узурпаторские наклонности Деникина, не признающего никаких прав за краевой Кубанской радой».

Листовки успешно распространялись как в городе, так и в станицах. Они писались нарочно в стиле речей лидеров рады, самостийно настроенных, и углубляли водораздел между Деникиным и радой.

* * *

В начале июня восстановили железнодорожные мосты по линии Тихорецкая — Царицын, и Врангель начал по железной дороге получать бесперебойно боеприпасы из Новороссийска. Вскоре в его распоряжение поступило шесть танков, четыре бронепоезда, несколько новых английских аэропланов. Туда же была переброшена из Ростова, в ущерб главному направлению, единственная дивизия Добровольческой армии, еще не втянутая в боевые операции. Это была 7-я дивизия, бывшая бригада генерала Тимановского, в конце апреля прибывшая из Румынии без обоза и артиллерии. После долгих мытарств, которые ей пришлось претерпеть после сдачи Одессы и бегства в Румынию, ей дали хорошо отдохнуть, переформироваться в дивизию, во главе которой встал генерал Бредов. Теперь офицеры этой дивизии, так же, как и солдаты, одетые в новенькую английскую форму цвета хаки и металлические шлемы, выглядели весьма внушительно. Дивизия была хорошо вооружена станковыми пулеметами и пушками разных калибров.

Вместе с этой дивизией конные массы Кавказской армии, поддерживаемые с воздуха авиацией, 16 июня по приказу Врангеля начали новое решительное наступление на Царицын.

Танки, бронепоезда, бронеавтомобили прорвали передовые позиции советских войск. В образовавшуюся брешь хлынула 7-я дивизия и кавалерия. Но красные бойцы, несмотря на сильный огонь белой артиллерии, держались стойко, дрались отчаянно, то и дело переходя в рукопашные схватки. Однако на сей раз силы были неравными.

17 июня войска группы генерала Улагая стремительным кавалерийским броском ворвались в Царицын с юга. К этому моменту конные корпуса генералов Покровского и Шатилова обошли город с запада.

Начались кровавые уличные бои, длившиеся около суток.

Опасаясь полного окружения, красные войска вынуждены были оставить многострадальный Царицын. Стоил этот успех Врангелю немалой крови. В одном командном составе убитых и раненых было пять начальников дивизий, два командующих бригадами и одиннадцать командиров полков.

Умалчивая о громадных потерях Кавказской армии, ростовские и екатеринодарские газеты начали с чрезвычайным усердием расписывать значение победы, одержанной Врангелем в Царицыне.

Одновременно с Царицыном 16 июня «волками» Шкуро был захвачен Екатеринослав, а войска Донской армии вышли на линию Балашов — Поворино — Лиски и вели особенно ожесточенные бои на воронежском и балашовском направлениях с переменным успехом.

Конный отряд донского генерала Секретева наконец соединился с давно восставшими казаками Верхнедонского округа.

В Екатеринодар прибыл новый глава британской миссии генерал Хольман с письмом военного министра Черчилля, в котором обещалась всяческая поддержка Деникину путем доставки военного снаряжения и специалистов-экспертов.

Встреченный на вокзале музыкой и цветами, генерал Хольман, стоя на площадке классного вагона, заявил:

— Находясь здесь, я считаю себя прежде всего офицером штаба генерала Деникина, с которым должен работать на пользу России, как работал во время войны во Франции.

* * *

На четвертый день после взятия Царицына Деникин с главами французской миссии в штабном поезде, охраняемом бронепоездами, отправился в город на Волге.

Ивлев запомнил мост через реку Сал, по которому штабной поезд медленно, осторожно полз, ибо железные фермы держались на устоях из шпал, положенных крест-накрест. У моста на зеленой поляне была сооружена виселица, на которой уже несколько дней раскачивались три трупа коммунистов, повешенных по приказу Врангеля за то, что они, работая среди пленных красноармейцев, подожгли один из деревянных устоев моста.

Потом промелькнула станция Челеково со зданием, разбитым артиллерийскими снарядами, с множеством крестов, торчавших над прямыми рядами свежих холмиков земли, убегающими от станционного садика и полотна железной дороги далеко в степь.

— Это все наши похоронены, — со вздохом сказал полковник Шапрон, адъютант Деникина, встав рядом с Ивлевым у распахнутого окна. — Побоище здесь было Мамаево.

В синем просторе небес плыли высокие легкие белые облака. Пенилось марево над волнистой линией далекого горизонта, за которым уже чувствовалась близость Волги.

Почти всюду вдоль насыпи железной дороги в кустах и травах, порыжевших от крови, валялись еще не убранные трупы красноармейцев в защитных штанах и рубахах. Судя по положению трупов с головами, рассеченными шашками, здесь казачья конница настигла и рубила бегущих красных бойцов.

Особый интерес у офицеров, ехавших в штабном поезде, вызвала станция Гнилой Аксай. Из сводок и газетных сообщений было известно, что тут у красных были отлично подготовленные позиции, густо оплетенные колючей проволокой.

Действительно, колючая проволока, как паутина, перекрывала подступы к высотам, которые были изрыты глубокими траншеями.

— На высотах этих позиций, — сказал полковник Корвин- Круковский, — когда-то стоял Потемкин — князь Таврический.

Один из запасных путей станции занимал английский авиационный поезд, в окнах которого мелькали бритые лица летчиков в распахнутых на груди рубашках. Летчики только что вернулись на своих аэропланах от Дубовки, где метали бомбы в отходящие от Царицына красные части. Многие сейчас сидели за столиками и пили виски с сельтерской водой.

На станции Абганерово Ивлев заметил огромный разорванный бак для воды. Его подорвали большевики, оставляя станцию.

Наконец Сарепта, которая два раза была в руках донцов. Чистенькая, веселая станция осталась невредимой, и теперь по ее платформе ходили барышни в белых платьях, белых туфлях, с зонтиками в руках.

Хорошо запомнилась и станция Ельшанка — место особенно сильных боев и кровавых штыковых схваток. Здесь валялось много поковерканных снарядами походных кухонь, санитарных линеек, бричек. На пригорке торчало орудие с перебитым стволом, разбросаны были лошади со вздутыми животами. Но трупы людей здесь были убраны, и в поле образовалось новое кладбище с редкими крестами над длинными, братскими могилами.

Под вечер поезд прибыл на вокзал юго-восточной дороги, который находился в предместье Царицына, называемом Дар- Горой. Вокзал еще был пуст, но вход в него был украшен трехцветными флагами. Юркие армяне-буфетчики, достав уже откуда-то цветы и белые скатерти, гремели посудой; работала кухня.

Врангель в черной черкеске, в высокой черной кавказской папахе, сопровождаемый небольшой группой штабных офицеров, встретил главнокомандующего и, докладывая о взятии Царицына, показал телеграмму председателя Царицынского исполкома Павина, перехваченную контрразведкой.

— Очень любопытная депеша.

Деникин взял телеграмму и прочел вслух:

«СОВЕТ ОБОРОНЫ, тов. ЛЕНИНУ.

РЕВВОЕНСОВЕТ РЕСПУБЛИКИ, ВЦИК, ЦК ПАРТИИ, ВАЦЕТИСУ, НАРКОМВНУДЕЛ ДЗЕРЖИНСКОМУ И МИНИНУ.

(По прямому проводу).

Банды черных царских генералов пытаются нанести смертельный удар красному Царицыну — оплоту нашей Республики и мировой революции.

Уже полтора года рабочие и солдаты Царицына с упорством верных сынов революции отражают яростные удары врага. Ни длительная осада, ни жертвы, ни голод не могли сломить революционной стойкости пролетарского города.

Президиум Царицынского исполкома и губревкома, уверенные в том, что они точно выражают волю и настроения рабочих и красных бойцов фронта, и учитывая мощную поддержку Волго-Каспийской флотилии в обороне нашей твердыни, считают своим долгом настойчиво просить Совет Обороны и Революционный Военный Совет Республики издать приказ но армии фронта с категорическим запрещением сдачи красного Царицына даже в том случае, если Царицын окажется окруженным со всех сторон и на его долю вновь выпадут все ужасы осадного положения.

В последний раз из последних сил ведет свой натиск белогвардейская орда на гордость революционной России — красный Царицын.

Здесь должен быть задержан и разбит шквал контрреволюции. Сложившаяся боевая обстановка, учет вражеских сил и наших возможностей обороны повелительно обязывает нас просить верховные органы Республики о немедленном проведении в жизнь указанной нами меры.

Успешности обороны Царицына значительно будет содействовать приезд в Царицын тов. Минина, пользующегося любовью, доверием и авторитетом в рядах царицынского пролетариата и войск.

Председатель Царицынского исполкома ПАВИН

Председатель губернского ревкома ЛИТВИНЕНКО».

Деникин дочитал депешу и, улыбаясь, сказал:

— Следует, пожалуй, этот документ сохранить для будущего, в частности для историков. По крайней мере, последние извлекут из него сведения, кто был в красном Царицыне наиболее популярным большевиком. А этот товарищ Минин, которого просят в самый критический момент возвратить в Царицын, по данным нашей агентурной разведки, безусловно, немало значил в деле организации защиты.

— Да, ваше превосходительство, это он, Минин, превратил Царицын в красную крепость, — вдруг подтвердил полковник Корвин-Круковский. — Причем он еще до свержения Временного правительства Керенского, в первых числах октября семнадцатого года уже установил в Царицыне Советскую власть. Но одно время Минин был в моих руках…

— Каким же образом? — заинтересовался Деникин.

— Временное правительство направило меня тогда в Царицын во главе карательного отряда, и мне удалось под Саратовом в поезде арестовать Минина, ехавшего в Петроград в качестве делегата на съезд большевиков.

— Что же вы не шлепнули его? — спросил Врангель.

— Видите ли, — несколько стушевался Корвин-Круковский, — едва весть об аресте дошла до Царицына, как тотчас же вспыхнула в этом городе всеобщая забастовка, на улицы вышли колонны рабочих, солдат. Они окружили здание, в котором я находился с горсткой юнкеров, и потребовали немедленного освобождения Минина. Мало этого, солдатский комитет 141-го полка объявил, что если я не подчинюсь требованиям царицынских трудящихся, то они двинут полк к городской тюрьме.

— И все-таки надо было шлепнуть Минина, — сказал Врангель. — Если бы вы, господин полковник, это тогда сделали, то донцы атамана Краснова наверняка взяли бы Царицын еще осенью восемнадцатого года…

— Виноват, ваше превосходительство, — сконфуженно опустил голову Корвин-Круковский. — Виноват, но Временное правительство связывало меня по рукам и ногам. Я без его санкции не имел права казнить этого главного царицынского большевика.

— Петр Николаевич, — Деникин взял за локоть Врангеля, — прошу, пожалуйста, ко мне в салон-вагон.

Вечерние сумерки по-южному быстро сгустились. Дар-Гора была мрачна и безмолвна. Ни одно окно не светилось в ее домишках. Зато множество фонарей вспыхнуло в городе. Сегодня первую ночь Царицын озарился электрическими огнями.

* * *

На другой день, 20 июня, в Царицыне по случаю прибытия главнокомандующего решено было устроить парад и смотр войск Кавказской армии.

С раннего утра торжественно забухали церковные колокола. Воинские части, конные и пехотные, потянулись колоннами на центральную площадь к кафедральному собору.

Ивлев вместе с Эрлишем отправился в автомобиле осматривать город.

Высокий мост над рекой Царица, текущей в глубоком овраге, красные не взорвали. Теперь по мосту ползли к месту торжества неуклюжие английские танки.

Летнее солнце нестерпимо жгло. Из-под колес автомобиля вздымалась едкая, мелкая, сухая, белесая пыль.

Витринные стекла пустых неторгующих магазинов, кирпичные стены домов, вылинявшие вывески, железные крыши белели от известковой пыли. Трупы с замусоренных улиц были убраны, но трупный смрад все еще крепко держался в мреющем жарком воздухе, и даже бензиновая гарь не в силах была заглушить его.

Немало домов и зданий было повреждено снарядами, крыши зияли дырами. О том, какие яростные схватки происходили на некоторых перекрестках, красноречиво свидетельствовали стены, сплошь истыканные пулями и осколками снарядов.

Никакого возрождения жизни в городе не чувствовалось.

Когда-то живописный царицынский базар, где множество лотков ломилось от красной рыбы, паюсной икры, фруктов, зелени и белого хлеба, представлял теперь собой ряды наглухо заколоченных лавочек, между которыми бродили худые одичавшие псы.

Особенной пустынностью и молчанием поражала Волга, оставаясь без веселых пароходов, плотов и огромных барж, некогда бороздивших ее вдоль и поперек.

Красные угнали все суда, и осиротелая река, не волнуемая ни гудками, ни сиренами кораблей, ни криками команд, молчаливо катила свои воды.

— Если все города, сколько-нибудь значительные, будут оказывать белой армии такое же упорное сопротивление, как Царицын, — сказал Эрлиш, — то, право, гражданская война в России затянется на десятилетия.

— Да, Царицын долго огрызался, — согласился Ивлев, чихая от пыли, забивавшей и щекотавшей ноздри.

Автомобиль остановился у серого двухэтажного дома, занятого штабом Кавказской армии.

Когда все собрались в просторном кабинете Врангеля, Деникин, сев за письменный стол, покрытый зеленым сукном, вдруг объявил:

— Господа, сегодня здесь, в Царицыне, я отдаю армиям следующую директиву. — Деникин развернул папку, услужливо положенную перед ним адъютантом Шапроном, и, поднявшись с кресла, окинул всех каким-то особенно торжествующим взглядом. — «Имея конечной целью захватить сердце России — Москву, — начал читать главнокомандующий, — я приказываю:

1. Генералу Врангелю выйти на фронт Саратов, Ртищево, Балашов, сменить на этих направлениях донские части и продолжать наступление на Пензу, Рузаевку, Арзамас и далее — на Нижний Новгород, Владимир, Москву.

2. Генералу Сидорину правым крылом, до выхода войск генерала Врангеля, продолжать прежние задачи по выходу на фронт Камышино, Балашов. Остальным частям развивать удар на Москву в направлениях: а) Воронеж, Козлов, Рязань и б) Н-Оскол, Елец, Кашира.

3. Генералу Май-Маевскому наступать на Москву в направлениях Курск, Орел, Тула. Для обеспечения с запада выдвинуться на линию Днепра и Десны, заняв Киев и прочие переправы на участке Екатеринослав — Брянск.

4. Генералу Добровольскому выйти на Днепр от Александровски до устья, имея в дальнейшем занятие Херсона и Николаева.

5. Черноморскому флоту содействовать выполнению боевых заданий блокировать порт Одессу».

Деникин закончил чтение директивы и хвастливо добавил:

— Да, вот как мы стали шагать. Для этой директивы мне пришлось использовать стоверстную карту.

Слушая директиву, Ивлев внимательно следил за выражением лиц Врангеля и его начальника штаба Юзефовича.

Поразило, что они, кроме обычной почтительности, ничего не выражали. А Врангель по прочтении директивы даже опустил голову. Но Деникин, по-видимому чрезвычайно довольный общим положением дела и своим «произведением», свернул папку и, весело улыбнувшись, предложил тотчас же отправиться в кафедральный собор на торжественное молебствие.

На улице стало еще жарче, чем было час назад. В соборе, несмотря на то что публики собралось немного, было душно.

Деникин стоял впереди всех и, поднимая глаза на иконостас, изредка осенял себя крестом.

По окончании обедни он в сопровождении Романовского и целой свиты штабных офицеров вышел на соборную площадь, где екатеринодарский фотограф Хитаров, прихваченный штабными офицерами в Царицын, торопливо нырнув головой под черное покрывало, сфотографировал главнокомандующего, идущего сквозь расступившуюся толпу царицынских обывателей, стоящую у паперти собора.

А на площади, принимая парад войск, Деникин стоял в одном ряду с высоким, длинноногим Врангелем. Плотнотелый, приземистый, он в сравнении со стройным бароном казался весьма мешковатым. Глядя на него, Ивлеву с трудом верилось, что сейчас по директиве этого на вид степенного и плотного человека с маловыразительным лицом, полуседыми усами должны будут двинуться к Москве целые армии, что именно по его воле произойдут решающие схватки гражданской войны в России и сотни тысяч людей, не жалея жизни, сложат головы на Волге и Днепре, под Курском и Одессой, под Воронежом и Тамбовом, на полях Украины и верховьях Дона…

В другом конце соборной площади стояли горожане в косоворотках, картузах, истоптанных штиблетах. Здесь не было нарядной публики, какая обычно собиралась в Екатеринодаре в подобных случаях. Никто не бросал под ноги офицеров и казаков букетов цветов. И в лицах горожан чудилась какая-то недоверчивая настороженность. Будто они не верили в долгое пребывание офицеров и казаков в Царицыне, недавно покинутом красными войсками.

Ивлев не мог избавиться от этого навязчивого впечатления, и, может быть, поэтому Царицын, его улицы, залитые слепящим солнцем, казались необжитыми, ненадежными, не сулящими ничего доброго.

После парада войск, закончившегося демонстрацией танков, Врангель пригласил главнокомандующего на обед.

Желая обозреть город, Деникин отказался от автомобиля и со свитой штабных офицеров шагал посреди улицы, живо рассказывая Врангелю о событиях последних дней в Екатеринодаре и на фронтах.

— Я думаю, все эти кубанские демагоги-самостийники теперь, ввиду наших колоссальных успехов, прикусят языки, — говорил он.

В длинном зале, где был устроен обед, окна распахнули настежь. Сквознячок гулял по залу, однако обедавшие изнывали от жары.

Врангель провозгласил тост за здоровье главнокомандующего, но почему-то ни словом не обмолвился о его директиве. Тогда Деникин, отвечая на его речь, снова подчеркнул значение сегодняшнего дня, сказав:

— Сегодня, 20 июня 1919 года, особый день. Сегодня мною отдан приказ армиям идти на Москву. Дата 20 июня навсегда войдет в анналы истории. Не далее октября месяца мы покончим с обанкротившейся совдепией и войдем в белокаменную Москву…

Вечером главнокомандующий отправился в Харьков, а Ивлев остался с Эрлишем на сутки в штабе командующего Кавказской армии.

— Как вам понравилась директива главнокомандующего? — спросил Эрлиш у Врангеля.

Генерал отодвинул чашку с чаем на середину стола и вдруг сказал:

— Меня и моего начальника штаба Якова Давыдовича Юзефовича она буквально ошеломила. В директиве все принципы стратегии предаются забвению. Выбор главного направления, сосредоточение на этом направлении главной массы сил, маневр — все это почему-то отсутствует. Каждому корпусу просто указывается идти на Москву…

— Гражданская война имеет свои специфические особенности, — заметил Эрлиш. — Я думаю, генерал Деникин учел их, составляя директиву.

— Но он вряд ли учел, что Красная Армия лета 1919 года — это уже не армия восемнадцатого года, — быстро отпарировал Врангель. — Я это хорошо почувствовал в сражении за Царицын. У меня в Кавказской армии колоссальные потери. Было гораздо легче разгромить прошлой зимой двухсоттысячную армию Сорокина на Северном Кавказе, нежели изгнать теперь армию, защищающую Царицын. А эта армия была намного меньше северо-кавказской. При этом в моем распоряжении были и танки, и аэропланы, и бронепоезда, и отличная артиллерия, обильно снабжаемая снарядами…

* * *

По настоянию Эрлиша Врангель устроил пресс-конференцию для группы иностранных корреспондентов, во главе которых оказался уже знакомый Ивлеву американский журналист Ган.

— О вас как о герое Кавказа и Царицына, — обратился Ган к генералу, — европейская и американская публика жаждет знать все. Можно ли вам задавать вопросы на английском языке?

Врангель утвердительно кивнул.

Первым задал вопрос корреспондент старинной лондонской газеты «Таймс», тощий англичанин в пробковом шлеме на голове и в роговых очках с толстыми стеклами.

Он попросил генерала прежде всего рассказать о своем происхождении, о предках и сообщить хотя бы вкратце основные факты из боевой биографии.

Иностранные корреспонденты были вооружены фотоаппаратами, и, поскольку они то и дело щелкали ими, Врангель, явно позируя, то садился за письменный стол, заставленный полевыми телефонами, то поднимался и подходил к картам, висевшим на стене.

Щеголяя безукоризненным английским произношением и держа левую руку на белой рукоятке казачьего кинжала, он говорил, что Врангели по происхождению из шведов, что один из сыновей известного шведского фельдмаршала Карла Густова переселился еще в семнадцатом веке в Россию, приняв русское подданство.

— В моих венах, пожалуй, можно найти кровь, родственную великому русскому поэту Пушкину, — не преминул щегольнуть Врангель. — Одна из моих прабабок — темнокожая дочь генерала-аншефа Петра Ганнибала, прадеда Пушкина, — приняла православную веру. Один из моих дедов, еще будучи молодым и служа прокурором в Семипалатинске, близко сошелся с писателем Федором Михайловичем Достоевским и написал о нем интересные воспоминания, целую книгу мемуарного характера. А мой родной брат Николай вообще целиком посвятил себя литературной деятельности. Он замыслил и начал было большой исторический труд, затрагивающий мировые проблемы. Он получил довольно основательное философское образование, изучал всемирную историю. Он не был офицером, но в тысяча девятьсот четырнадцатом году добровольцем пошел служить в санитарный поезд и, находясь в Варшаве, умер.

Лицо Врангеля на мгновение обрело скорбное выражение. После минутного молчания он пошел за стол и сел в кресло.

— А вообще традиции нашей семьи военные, — продолжал Врангель, — а традиции, что ни говорите, входят в кровь. Мы насчитываем в нашем роду пять фельдмаршалов, многих боевых генералов и офицеров.

— А за что вы получили офицерский Георгий? — спросил Ган.

— Я участвовал в атаке третьего эскадрона конного полка на германскую батарею, — ответил генерал и опять со скорбной ноткой в голосе добавил: — Батарея была взята, но от ее убийственного огня погиб цвет русской гвардии. Последним выстрелом из орудия, почти в упор, была убита лошадь подо мной. Воздушной волной меня выбросило из седла и перекинуло через пушку.

Врангель притронулся кончиками длинных пальцев к золотому Георгию, висевшему у ворота:

— Это единственный знак отличия, который я сейчас ношу. Все остальные знаки отличия царской армии, кроме Георгиевских крестов, офицерских и солдатских, в Добровольческой армии к ношению не дозволены.

— Где ваш отец? — спросил английский корреспондент.

— Он сейчас находится в Финляндии и пишет книгу о своей жизни.

— Господин генерал, — обратился Ган, — вот здесь, под Царицыном, во весь рост, с винтовками на руку, одетые в белую летнюю форму, шли матросы на офицерские пулеметы, беспощадно косившие их. Они падали как снопы, но остальные продолжали идти. Чем вы объясните такое изумительное мужество красных матросов?

— Мужество это коренится уже в самой природе не только красных, а всех русских матросов. Опасность на суше в сравнении с опасностями на море кажется им ничтожной, — ответил Врангель.

Глава шестнадцатая

«Дорогой Алексей!

Как только наладится почтовая связь с Екатеринодаром, это письмо перешлет тебе хозяйка той квартиры, на которой я жила в Царицыне.

Сейчас мы оставляем Царицын, однако наше положение вовсе не такое критическое, какое было у корниловцев при отходе от Екатеринодара 31 марта 1918 года.

Почему я решила написать тебе?

А прежде всего потому, что уверена: Ивлев, художник- гуманист, человек здравого смысла и чуткого сердца, теперь уже не может не видеть, как далеко белое дело от высоких, передовых, животворных идеалов.

Деникин! Он не Пестель, не Рылеев, не Герцен, не Чернышевский. В нем нет ничего такого, чтобы он стал твоим духовным вождем. Он даже и для членов Кубанской рады не идеал. И в Наполеоны ему далеко. Адмирал Колчак именуется теперь «верховным руководителем белой России»! А где он? Сибирские армии почти вдребезги разбиты и вряд ли соберутся с силами для новых наступлений.

Ах, Алексей, если бы ты видел, как стойко стояли советские бойцы за Царицын, то понял бы: все золотаревски-сорокинское отпало, как шелуха, от могуче-крепнущего тела Красной Армии, а новые натиски деникиных и колчаков, юденичей и петлюр лишь закаляют и цементируют революционные массы и их волю к борьбе. Могу сообщить: коммунисты почти полностью ликвидировали прежнюю добровольческую и партизанскую систему комплектования армии, перешли повсеместно к общеобязательной воинской повинности и регулярным нормам организации. В декабре 1918 года в Москве прошел военный конгресс, внесший постановление о всеобщем военном обучении, которое, по заявлению товарища Подвойского, очень скоро даст возможность иметь в рядах Красной Армии до трех миллионов бойцов.

Я здесь, в Царицыне, на днях просмотрела целую кипу белых газет и листовок Освага.

Белогвардейская агитационная канцелярия не может дотянуть нитей своих идей до сердец миллионов, ибо эти идеи чужды общенародным интересам.

Я сейчас еще больше, чем прежде, верю в твое духовное перерождение и потому снова призываю тебя сменить меч на кисть…

Далеко не всех художников природа наделила редким, драгоценным даром проникновенно видеть людей с самых живых характерных сторон, и тот, кто носит в себе этот дар, должен употреблять его на создание бессмертных творений.

Я не пророк, но твердо убеждена: не пройдет и года, как контрреволюционные вооруженные силы Юга России потерпят полный крах. Духовное малокровие белых генералов тому верная порука.

Наши последние части уходят из города. На этом вынуждена оборвать письмо…

Дарвин имел интимного друга в лице священника своей деревни, что не мешало им всю жизнь быть различными во взглядах на всё.

Я и ты в разных армиях, но мы не враги друг другу. Я тебе — художнику — по-дружески протягиваю руку, искренне желая спасти для России.

Поклон нашему общему другу Ивану Васильевичу Шемякину!

Привет Сергею Сергеевичу, Елене Николаевне, Инне!

Сердечно преданная и верящая в тебя Глаша.

Царицын, 16 июня 1919 года (использую, как у вас принято, старый стиль)».

Ивлев жадно, взволнованно читал и перечитывал письмо. Перед его мысленным взором стояла Глаша, милая, убежденная в своей правоте, благородная и целеустремленная. Она протягивала руку, призывала задуматься над вопросом, где его настоящее место. Она пела отходную белым армиям, как бы не видя, что против Советов ополчились почти все государства Западного полушария. Как жаль, что нельзя написать ей. В ответном письме сказал бы, что, вопреки всему, любит ее, верит в возможность доброй встречи и сейчас хочет, чтобы она была рядом с ним.

* * *

После оставления Царицына Глаша отступала с колонной войск, уходивших степными дорогами к Балашову. Дороги эти были похожи на песчаные проселки Астраханских степей. Целыми днями палило знойное солнце, и красноармейцам приходилось долгими часами двигаться без глотка воды. Истощенные кони падали. На десятый день отступления их выбыло столько, что когда Глаша принималась считать конские трупы, лежавшие обочь дороги у телеграфных столбов, то всякий раз получались цифры с нулями.

Печальное зрелище это наводило на мысль: с чем же останется русский пахарь после гражданской войны? Лошадки- кормилицы тысячами падают.

Вновь переживая горечь и тяготы отступления, Глаша всячески стремилась вместе с другими коммунистами подбадривать красноармейцев, содействовать сохранению военного имущества и боеприпасов. Но нередко при появлении в степи казачьих разъездов возникала беспорядочная пальба и бросалось много телег с военным добром. Потом то там, то здесь брошенные обозы преграждали путь отступающему потоку. А на железнодорожных станциях горели составы, раздавались глухие снарядные взрывы.

Но самое худшее — это ночная паника. Иной раз она возникала неожиданно, почти беспричинно. Так, например, однажды паника началась лишь потому, что обоз остановился, наткнувшись на телегу, в которой уснул возчик. Если бы в это время конница Покровского налетела, ничего не осталось бы от обоза, растянувшегося по степи на несколько верст.

У Глаши оторвалась подошва от сапога. Она сбросила сапоги, пошла босиком и уже к вечеру так сбила ноги, что вынуждена была сесть в телегу к раненым.

Один из раненых солдат, пожилой, тощий, морщинистый, облизывая языком почерневшие, запекшиеся губы, сердобольно говорил:

— Ты, дочка, теперь наперед знай, что переходы следует делать в добротных ботинках али сапогах. А босиком можно ходить разве дома за гусаками по травке-муравке.

На другой день после долгой дневки этот солдат отдал Глаше свои ботинки.

— Они теперь, кажись, ни к чему мне. Хотя я удивительно двужильный. Я уж переболел тифами, сыпными, возвратным, брюшняком, делали мне операцию аппендицита и вскорости вправляли грыжу паховую, имел переломы ног, обеих лодыжек, а сейчас у меня туберкулез позвонка и язва двенадцатиперстной кишки, а кроме того, язва дна желудка. И это еще не все. Было и воспаление среднего уха, и плеврит, и многократное сотрясение мозга. От этого три месяца язык плохо ворочался. А сейчас слабая психика и шибко расстроенные нервы. Лекаря находят у меня смещение позвоночных суставов и сужение кровяных сосудов. На этом мои болячки не кончаются. Ношу свою грыжу в паху… Три раза тонул и во время ледохода был подо льдом. Полгода плохо видел, недавно пятнадцать зубов удалил и весь в чирьях был. А в Царицыне обе ноги пулеметной очередью прошило. Лекпом сказал, что газовая гангрена началась. Вот такой я живучий, что и передать невозможно! А на сей раз боюсь, дуба дам. Шибко долго в телеге на солнце трясусь, голова болит, как бы кровоизлияние в мозг не произошло…

От жары животы павших коней неимоверно раздувались, распространяя вокруг тяжелый тошнотворный смрад.

В Балашове, на который с одной стороны надвигались донцы, с другой — кубанская конница, долго не задержались.

Назначенная комиссаром в стрелковую часть, Глаша погрузилась с бойцами в длинный товарный поезд и после пятидневного путешествия по железной дороге прибыла в Рязань.

Здесь так же, как в других городах центральных губерний, охваченных огнем девятнадцатого года, ЧК ловила офицеров и дезертиров. По ночам раздавались выстрелы. А когда Мамонтов захватил Козлов и город перешел на военное положение, нередко происходили и целые перестрелки. Однако близость Москвы сказывалась во всем. В Рязань то и дело наезжали крупные деятели партии и наркомы. Здесь Глаша вновь встретилась с Подвойским. Собрав военачальников в городском театре, он говорил:

— Товарищи, мы сделали уже немало, чтобы преобразовать революционные войска в регулярную, дисциплинированную армию, но, видимо, не все командиры и комиссары учитывают особенности гражданской войны. И этим прежде всего объясняются наши сегодняшние поражения на Юге России. В гражданской войне сплошного фронта нет. Есть отдельные боевые участки, а вернее, даже не участки, а боевые места. Это вызывает необходимость непрерывного маневра. Каждое такое «боевое место» постоянно перемещается, бродит, как блуждающая почка, ускользая от взора командующего фронтом или армией. Бездорожье и скудость средств связи еще более затрудняют управление, в особенности на тысячеверстных расстояниях. Со стороны командующих армиями, дивизиями и другими большими воинскими соединениями требуется максимум сообразительности, точного расчета и смелости в операциях. По примеру белогвардейских генералов мы должны создать свои конные армии. Ибо совершенно ясно: конница сейчас — наиболее оперативный род войск. И мы бросаем лозунг: «Красный боец — на коня!»

Почти год Глаша не видела Подвойского. Высокий, статный, он по-прежнему был строго подтянут, говорил энергично. Почти никаких перемен в его облике не произошло. Только речь этого умного, волевого, деятельного большевика стала еще более выразительной.

— Армия цементируется в одно целое, главным образом, настроением, — продолжал Подвойский. — А поэтому красным комиссарам, политическим руководителям, командирам, коммунистам следует почаще говорить с бойцами и в самые трудные моменты всячески подбадривать, одушевлять их. Внуши воинам веру в свои силы, убеди бойцов горячими словами в возможность победы. Когда это достигнуто, остается только повелевать, приказывать и давать всем пример, ибо последний действует подобно внушению, чем обычно и пользуются все выдающиеся военачальники.

Подвойский на минуту умолк и, как бы собираясь с новыми мыслями, прошелся вдоль рампы, поблескивая высокими голенищами, в которые были вправлены синие брюки полугалифе.

— Пример командира решает много, — наконец сказал он. — Помните, как солдаты великого русского полководца Суворова при героическом переходе через Альпы, выбившись из сил, страшно истомленные, измученные холодом и голодом, остановились. Казалось, они уже были не в силах сделать ни шагу вперед. Когда об этом сказали Суворову, он тут же приказал рыть могилу в заснеженных горах, чтобы самому лечь в нее. Этот приказ тотчас стал известен солдатам и так встревожил войско, так взволновал, что о собственной усталости и голоде все они как будто забыли. Решили во что бы то ни стало шагать вперед. Поход продолжался с какой-то одержимой целеустремленностью и завершился блестящей исторической победой. Таким образом, личный пример решает все!

Зал загрохотал от оваций.

На подмостки вышел Егоров.

Улыбаясь сквозь усы и темную курчавую бородку, чуть щуря бойкие, веселые глаза, он встал за высокую трибуну.

— Мне, бывшему царскому полковнику Генерального штаба, добровольно вступившему на службу в ряды Красной Армии и в партию коммунистов, — сказал он, — сейчас прежде всего хочется безраздельно отдать свой опыт военного специалиста молодым красным командирам. Вот почему я решил выступить с этой кафедры перед вами.

В зале раздались одобрительные хлопки.

— Я только что вернулся из Царицына, — начал рассказывать Егоров. — Там я наблюдал немало героического, видел много незабываемого. Но Царицын сдан. Мы отступили и во время отступления потеряли немало материальных ценностей. И это произошло прежде всего потому, что в красных частях еще нередко окружают рабским преклонением и восторгом тех, кто в действительности являются злыми «гениями» армии. Этими злыми «гениями» чаще всего бывают те самозваные командиры-честолюбцы, которые, ослепляясь собственным «авторитетом», действуют вопреки воле и распоряжениям штабов армии и фронта. Они видят в наших командармах предателей, паникуют, уводят с фронта свои части, бронепоезда, эшелоны. Коммунистам, красным комиссарам в первую голову надо избавить армию от честолюбцев, самовольничающих и не отрешившихся от партизанских повадок восемнадцатого года.

Говорил Егоров не спеша, вдумчиво, карие глаза его не теряли веселого блеска. Чувствовался в нем человек неиссякаемого жизнелюбия и здоровья.

— Я согласен с товарищем Подвойским, — сказал он, — что вера в победу играет великую роль в боевых делах армии. Но необходимо чувство меры и осторожность, чтобы эта вера не подрывалась на каждом шагу, как это было в период русско-японской войны. В Манчжурской армии почему-то смотрели на обман как на одно из средств для подъема духа. Перед сражением нередко объявляли, что отступления не будет, затем отдавали приказ об отходе, сообщали об одержанных победах, которые вскоре оказывались поражениями, пускали слух о смерти Куроки и Ойяма (первый умирал три раза), о громадных потерях и повальных болезнях в рядах японской армии. Но ложь быстро обнаруживалась, и престиж командования резко падал.

Значит, нашим политработникам особенно предусмотрительно нужно пользоваться сообщениями о победах, чтобы не получалось так, как в японскую кампанию.

В заключение митинга, устроенного в театре, выступил представитель местного комиссариата просвещения — молодой узкоплечий человек, одетый в черную учительскую тужурку.

— Мы относим к одному из нетерпимых явлений данного момента, — сказал он, — тот вандализм, который обнаруживается со стороны наших крестьян, рабочих-пролетариев и иной раз красноармейцев к ценнейшим творениям искусства. В огне гражданской войны без всякой надобности и пользы для революции растаскиваются или даже совсем уничтожаются драгоценные для всего человечества художественные произведения. Делается это вопреки воле коммунистической партии и ее вождей. Контрреволюционеры говорят, что русские большевики варвары, ничего не щадят. Что этот вандализм явление чисто русского порядка. Но известно, что в период французской революции Конвент принимал немалые усилия, чтобы уберечь творения художественных умов, дать народу все, что до той поры было лишь доступно аристократии… Для этого деятели Конвента устраивали грандиозные публичные торжества, и, однако, стихийно разбушевавшиеся толпы французов без всякой жалости крушили предметы искусства. Это же самое мы наблюдали и наблюдаем в некоторых местах России. Мы сейчас стараемся приобщить пролетариат к искусству, привить ему понятия о ценности и красоте исторических памятников, художественных полотен, библиотек, дворцовых зданий… Луначарский и другие видные деятели партии читают лекции о литературе, о театре, о скульптуре, в Петрограде и Москве бывшие царские дворцы и княжеские особняки превращаются в музеи.

Рязанский комиссариат просвещения в свою очередь занялся этим, и в данном случае в городе функционирует выставка картин известного русского живописца и графика Малявина. Такой выставки еще никогда не знала Рязань. Комиссариат просвещения приглашает ваши воинские части посетить ее.

Митинг закончился пением «Интернационала».

При выходе из театра Глашу нагнал Подвойский и, посадив в легковую открытую автомашину, повез в столовую губисполкома.

Он был хорошо настроен, с большим внутренним подъемом говорил:

— Здесь, в Рязани, как и в других городах Центральной России, не то что в Армавире или Пятигорске. На наших митингах нет места горлопанам. Вообще в воинских частях комиссары пользуются непререкаемым авторитетом. Анархиствующих типов мгновенно укрощаем. Рестораны и прочие питейные заведения на замках. Пьяный красноармеец или матрос стал чрезвычайной редкостью. А если он где появляется, то строгий красноармейский патруль тотчас же его уберет. Это уже немалое достижение. Да, Красная Армия быстро начала преобразовываться.

В то время как на Юге России белые армии одерживают новые победы, в Москве началось нечто совершенно неожиданное для самого горячего и самого страдного периода гражданской войны, — вспомнил Подвойский. — А именно: коммунисты московского узла Казанской железной дороги постановили, чтобы каждый член партии по окончании трудовой недели, в субботу, проработал сверх нормы и без какого-либо вознаграждения два часа. Таким образом был организован первый субботник, который Ленин расценил как «великий почин» в созидательной работе новой жизни.

По-видимому опасаясь, что Глаша не в полной мере поймет значение первых субботников, Подвойский говорил:

— Дело в том, что в начале революции на заводах, фабриках и транспорте наблюдалось стихийное бегство от труда. Было немало таких рабочих, которые решили, что с установлением власти пролетариата они полностью освобождаются от обязанности трудиться у станков. Что отныне буржуазия трудится, а они, пролетарии, будут лишь командовать. Вследствие бегства рабочих от станков многие фабрики, заводы остановились, транспорт изнашивался и выходил из строя. А сейчас почин казанцев подхватили рабочие и служащие Московско-Александровской железной дороги. Выйдя 17 мая на субботник, они повысили производительность труда в три раза. Идея субботников, одобренная и подхваченная Лениным, почти с молниеносной быстротой распространилась но республике… В это замечательное движение включились Саратовская железная дорога, мастерские Разуваевки, заводы Тулы и Сормова… Если труд вплоть до Октября был подневольным, вынужденной необходимостью, а потому тяжелым, безрадостным, то сейчас на субботниках зародилось совсем новое отношение к труду… Трудятся дружно, самоотверженно, с искренним энтузиазмом, захватывающим и преодолевающим все невзгоды. Это нас, коммунистов, не может не радовать… Произошел перелом, обещающий положить конец разрухе, расхлябанности…

В столовой губисполкома вскоре появился и Егоров. Подвойский пригласил его за свой стол.

— Я сейчас буду всюду ратовать за немедленное создание красной конницы, — сказал Егоров, усевшись рядом с Глашей. — Конница теперь у белых стала главной силой. Еще Карамзин в своей знаменитой «Истории государства Российского» писал: «Пехота не могла с успехом действовать в степях против неприятелей конных».

Егоров вытащил из полевой сумки и положил на стол толстый томик в плотной темно-зеленой обложке.

— Вот что буквально рассказывает великий историк о русской коннице. — Егоров развернул книгу и разгладил отвернутый уголок нужной ему страницы. — Послушайте, это очень поучительно. «Конница составляла главную силу русских, — раздельно начал читать Егоров. — Оружием были стрелы, лук, секира, кистень, длинный кинжал, иногда меч, копье. Знатнейшие имели кольчуги, латы, нагрудники, шлемы. Пушки не считались весьма нужными в поле: вылитые итальянскими художниками для защиты и осады городов, они стояли неподвижно в Кремле на лафетах. В битвах мы надеялись более на силу, нежели на искусство; обыкновенно старались зайти в тыл неприятелю, окружить его, вообще действовать издали, не врукопашь; а когда нападали, то с ужасным стремлением, но непродолжительным. «Они, — пишет Герберштейн, — в быстрых своих нападениях как бы говорят неприятелю: беги, или мы сами побежим». И далее: «Обозов почти не было: возили все нужное на вьючных лошадях. Каждый воин брал с собой в поход несколько фунтов толокна, ветчины, соли, перца…»

Егоров закрыл и положил книгу обратно в сумку.

— Да, — подтвердил Подвойский, — Кавказская армия белых под командованием Врангеля в основном конная. Всадники ее, кубанские и терские казаки, — врожденные конники. Да и сам Врангель кавалерийский генерал. Донская армия тоже складывается в основном из конных полков и дивизий. И донцы, как древнерусские конники, действуют не только саблей, но и копьем-пикой, а кубанские казаки — кинжалами. Вот только без обозов они не обходятся, особенно конница Мамонтова. Награбленным добром их нагружают.

— Значит, мы свою конницу должны без обозов создавать, — живо вставил слово Егоров и засмеялся. — Впрочем, красные всадники грабежами заниматься не будут. Однако лучше, пожалуй, иметь вьючных лошадей по примеру наших славных предков. Вьючный конь при нужде может заменить и строевого.

— Это тоже идея, — подхватил Подвойский. — Да, как это ни странно, но вот и в двадцатом веке гражданская война, с ее специфическими сторонами, возродила и возвела на первое место конницу.

— Это совершенно естественно, поскольку позиционной войны нет, если исключить оборону красного Царицына, — сказал Егоров, — где мы имели окопы полного профиля. Однако белая конница обошла окопы и вышла в тыл силам, обороняющим город…

— Я буду вас поддерживать и войду в Совет Народных Комиссаров с настоятельным требованием создать красную кавалерию, — пообещал Подвойский. — Опыт противника надо не только учитывать, но и перенимать.

Смуглое лицо Егорова, его веселые черные глаза обрадованно просияли.

— Ну а чем нас будут сегодня потчевать?

— А вот несут пшенный суп.

— В Царицыне мы лучше питались. В последние дни, — вспомнил Егоров, — хотя и находились в осаде, даже астраханские первые арбузы ели. Целую баржу арбузов из Астрахани получили…

* * *

На другой день Глаша с большой группой красноармейцев отправилась на выставку картин Малявина.

Выставка была размещена в самом центре города в просторном двухсветном зале здания бывшего губернского земства.

Красноармейцы были в основной массе малограмотными солдатами-фронтовиками из крестьян, однако сосредоточенно разглядывали малявинских крестьянок в ярких, цветистых одеждах, платках, полушалках; они не ослеплялись потоком бегущих радужных красок и довольно деловито перебрасывались меткими замечаниями вроде следующих:

— А веселые ж наши рязанские бабы!

— И ядреные…

— Наши курские тож верткие, — с доброй ухмылкой заметил рыжебородый красноармеец. — Как пойдут плясать, от рязанских не отстанут…

Глаша задержалась у этюда знаменитой малявинской картины «Вихрь». Необыкновенная жажда к эффектным сочетаниям красок и света настойчиво напоминала ей манеру письма Ивлева.

«Малявин — член Академии художеств, ученик Репина, а не побежал в стан белых, — думала она. — Вот если бы Ивлев видел эту выставку и красноармейцев у картин Малявина, то понял бы, что большевики делают все, чтобы привить вкус к художественным творениям даже тогда, когда Мамонтов в Козлове… Деникин объявил поход на Москву, а мы тут, в Рязани, водим бойцов в выставочные залы. Разве это не говорит о нашей уверенности и силе?!»

Вдруг возле красноармейцев появился среднего роста, плотный, коренастый человек, грудь которого блистала белоснежной накрахмаленной сорочкой, черным шелковым галстуком. Его элегантная фигура резко контрастировала с толпой плохо одетых пролетарских бойцов, но он уверенно шагал меж красноармейцами, громко поскрипывая лакированными ботинками, распространяя вокруг аромат каких-то тонких дорогих духов. И красноармейцев нисколько не возмущал ни его отлично сшитый и выутюженный костюм, ни галстук, ни золотые запонки. Больше того, они весьма почтительно расступались перед ним, по-видимому догадываясь, что в зал вошел сам создатель всех собранных ценностей. Глаше это понравилось, и она, подойдя к Малявину, крепко пожала ему руку.

— Я вас благодарю как одного из тех, кто первым из видных русских живописцев пришел помогать нам нести культуру в гущу революционных бойцов…

Малявин несколько опешил перед синеокой юной комиссаршей, одетой в солдатскую гимнастерку, однако тут же живо заговорил о том, что выставка дала ему хорошо почувствовать, что простой народ не лишен эстетического чувства и о многом судит более здраво, нежели прежние господа.

— А то случалось, — добавил он раздумчиво, — едешь из Москвы в Рязань курьерским, а какая-нибудь бонтонистая дамочка лорнирует рязанских баб, бредущих по пыльному проселку, и умиленно цедит сквозь зубы: «Ах, как праздничны малявинские пейзанки! А вот каковы они в действительности…» Красноармейцы на моей выставке удивляют меня, — воодушевленно продолжал Малявин. — Мне даже не верится, что это они по барским усадьбам расхищают и подвергают порче разные художественные сокровища. Откуда у них там берется такая ненависть к картинам в золотых рамах, бюстам, даже к книжным шкапам?..

— Видите ли, — сказала Глаша, — не предметы искусства вызывают дикую ненависть и злобу, а все то, что напоминает помещичье барство, привилегию дворян, прошлый уклад. Недаром французская революция периода Конвента издала декрет об уничтожении всех оставшихся королевских памятников, гробниц и усыпальниц, которые возмущали народные чувства… Мы же, русские большевики, принимаем чрезвычайные меры, чтобы сохранить все, что сколько-нибудь ценно.

Видя, что Малявин с неподдельным интересом слушал ее, Глаша вспомнила все, что вчера говорил Подвойский о субботниках, и сказала:

— А вообще период вольницы в нашей революции окончился. В связи с распространением субботников по Советской России начинается шествие труда, свободного, коллективного, бескорыстного, которое заражает все здоровые элементы страны.

— Но ведь демократический принцип всякого труда — его полная оплата, — заметил Малявин. — А здесь нет никакой оплаты.

— Труд по субботам если и не оплачивается деньгами, — поправила Глаша, — то вознаграждается радостным сознанием бескорыстного служения общему делу. Субботники — это реакция на разруху, противодействие ей, это яркие проблески будущего. Они сплачивают всех тех, кто не потерял веры в жизнь, и закладывают первые краеугольные камни новой эры. В этом их особенное значение. Этот трудовой порыв коммунистов и беспартийных, названный Лениным Великим почином, показывает, как надо служить заре великого будущего.

Глава семнадцатая

Ивлеву стало известно, что в Ростове обосновались на жительство художники Лансере и Билибин, сбежавшие из Петрограда на Юг России.

В прошлом он был с ними хорошо знаком и сейчас, выйдя из поезда, решил разыскать их.

Интересно, что они делают, чем перебиваются в это трудное для людей искусства время? Говорят, и Билибин, и Лансере сотрудничают в Осваге. Состоят служащими его художественной части… Надо, пожалуй, туда и пойти. Может быть, окажутся как раз там. Оригинальные и своеобразные были живописцы.

Ивлев вышел на широкую, светлую, необыкновенно оживленную Большую Садовую. По улице, лавируя между пешеходами, шныряли мальчишки с кипами газет и наперебой выкрикивали:

— Мамонтов в тылу у красных!

— Читайте новые сообщения о героическом рейде генерала Мамонтова по тылам красных!

— «Приазовский край»!

— «Донская речь»!

— Покупайте новую газету Пуришкевича «Благовест»!

— Читайте «Новую Россию»! Здесь все новости!

— Вот «Вечернее время»! Вот «Вечернее время»!

— Вышла «Заря России»! Вышла «Заря России»!

— Покупайте, покупайте «Народную газету»!

— Экстренный выпуск газеты «На Москву»! Экстренный выпуск!..

Ивлев прибавил шагу.

Ростов живет более шумно, чем Екатеринодар. Вон одних газет сколько! И кто только не издает их? И Шульгин, и Борис Суворин, и Пуришкевич. Да, правы те, кто сейчас называет Ростов столицей белого Юга России. И публики здесь много!

Рекламные щиты пестрели афишами разных театров, именами известных русских актеров, балерин, певцов: Найденовой-Долиной, Оринчаевой-Гончаровой, Снежиной, Шагорина, Юровской, Штенгель, Бартенева, Брянского, Вивьен, Гаммова, Вавича.

В театре-кино «Палас» демонстрировался фильм «Умирала цветущая роза, осыпались ее лепестки» с участием Римского и Орлова, в синематографе «Возрождение» историческая картина «Венецианский лев» и боевой шедевр «Черные вороны», в Художественном кинотеатре кинодрама «И сердцем, как куклой, играл, он сердце, как куклу, разбил», в большом театре Машонкина оперетты: «Шалунья», «Веселая вдова», «Мартын Рудокоп» при участии Вавича, Рафальского, Драгош, Соколовой.

На углу Таганрогского проспекта и Садовой в громадной витрине висела карта военных действий, и ярко-желтый шнур показывал капризы и колебания гражданской войны.

Немало праздной публики разглядывало карту. Ивлев тоже остановился у витрины.

Деникин рассредоточил войска на огромные пространства! Разумно ли это? Стратегия прошлой войны не допускала разброски сил, требовала соразмерной им величины фронта. А сейчас на западе добровольцы уже в Полтаве, в низовьях Днепра, в Одессе, на востоке Казанская армия овладела Камышином и уже в 80 верстах от Саратова, Мамонтов скачет на север — побывал в Тамбове, Козлове, Лебедяни, Ельце, Грязях, Касторной и Воронеже. Но почему-то не может нигде крепко обосноваться. А вот газеты сделали его «народным героем». Май-Маевский движется на Курск. Под его началом наиболее надежные войска — марковцы, алексеевцы, дроздовцы, корниловцы… Да, Добровольческая армия разбросалась на необозримых пространствах… А Северный Кавказ уже истощен многими мобилизациями и не может сейчас пополнять армию новыми контингентами войск… Вчера в Таганроге Романовский жаловался Деникину на то, что Кубань перестала давать пополнения. Появились казаки, которые самовольно покидают фронт. В Донской армии стал остро ощущаться недостаток в опытных офицерах. Кадровых офицеров почти не осталось. Города Центральной России дают незначительное их число… Главные органы снабжения Ставки не справляются со своими задачами.

Ивлев закурил и зашагал дальше. Во многих витринах магазинов аляповатые плакаты, скудоумные, лишенные всякой остроты лубки.

«Какая пошлость! Чепуха! — морщился Ивлев. — Не плакаты, а дикие ярмарочные полотна паноптикумов».

Осваг разместился на Большой Садовой, 60, заняв все четыре этажа громадного здания центральной гостиницы. Неподалеку от парадного входа на обширном плакате были изображены Советская Россия в виде красного извивающегося спрута и белая Россия в виде откормленной молодицы в высоком кокошнике, совсем не подходящем к ее круглому и румяному лицу.

Ивлев прошел мимо солдат, грузивших на дороги тяжелые тюки с литературой, и откозырнул молодым офицерам, одетым в щегольские френчи, присланные Ллойд Джорджем.

Пройдя через великолепный вестибюль, он поднялся на второй этаж и на лестничной площадке лицом к лицу столкнулся с самим главой Освага — проворным темнолицым профессором Соколовым.

— Ба-а! Поручик Ивлев, какими судьбами? Вы ко мне? — Соколов преградил дорогу. — Вот кстати! Я как-то совсем недавно думал о вас. Пойдемте в кабинет. У меня есть к вам предложение…

Он взял Ивлева под руку и ввел в просторный кабинет, полный южного солнца, воздуха и легкого запаха высокосортных папирос.

— Садитесь, пожалуйста! — указал он на мягкое кресло, стоявшее перед большим дубовым письменным столом. — Ну, видите, как мы комфортабельно разместились в Ростове. Это не то что в вашем тихом уютном Екатеринодаре. Там у нас было всего четыре крохотных комнаты, а здесь четыре этажа. И представляете, для нашего многолюдного, трудового, деятельного учреждения и этого мало. Мы теперь не просто осведомительное агентство, а целое министерство пропаганды. В нем есть всевозможные отделы и части. Агитационный, информационный, литературный, художественный. Может быть, вы как художник пойдете работать в последний отдел? Я сейчас же свяжусь по телефону с Антоном Ивановичем и попрошу освободить вас от обязанностей переводчика при французской миссии.

— Нет, уж избавьте меня от писания лубочных плакатов и картинок, — решительно запротестовал Ивлев.

— Но у нас в художественной части сотрудничают такие выдающиеся мастера русской живописи, как Лансере и Билибин, — сказал Соколов.

— Однако те плакаты, карикатуры, которые выставлены в витринах Освага на Садовой, лишены сколько-нибудь здоровой выдумки. Вряд ли они выпущены при участии Лансере или Билибина.

— А кто же писал их? — спросил Соколов.

— Художники, дотоле ничего не рисовавшие, — ответил Ивлев и со злой усмешкой добавил: — Если эти плакаты окажутся рядом с большевистскими из «Окон РОСТА», то мы мало выиграем.

— Критиковать, поносить работу Освага умеют все, — обиделся Соколов. — А сами принять участие в его работе считают ниже своего достоинства.

— Я вижу, вся грандиозная осважская пропаганда не даст никакого эффекта до той поры, покуда не будет разумно разрешен земельный вопрос, — сказал Ивлев. — Почему вы вместе с главнокомандующим откладываете в долгий ящик эту проблему проблем? А помещики не зевают, неотступно идут по пятам частей Добровольческой армии и с помощью контрразведчиков отбирают у крестьян землю; надо по революционному решать вопрос о земле.

— Значит, вы хотите легализовать земельные захваты, произведенные крестьянами в 1918 году?

— Да, иначе нас погонят обратно!

— Но легализация земельных захватов — экономически бессмысленна и в политическом отношении морально предосудительна. К тому же она не гарантирует нам беспроигрышного успеха хотя бы потому, что крестьяне вряд ли поверят нашей легализации.

— Поверят, если мы будем блюсти и строго осуществлять земельную политику в освобожденных районах.

— Нет, главнокомандующий сейчас ни за что не утвердит легализации захватов земли, прежде всего, из-за отвращения к революционным методам, во-вторых, из-за юридической корректности и размеренной солидности. К тому же он еще 24 марта 1919 года в своем программном письме, направленном в Особое совещание, сказал о сохранении за собственниками прав их на землю.

— Вон оно как! — обескураженно протянул Ивлев и нервно забарабанил пальцами по столу.

— Так, значит, вы отказываетесь от моего предложения перейти на работу в художественный отдел Освага? — еще раз спросил Соколов.

Ивлев поднялся с кресла.

— Найду ли я сейчас в художественной части Лансере или Билибина? На каком этаже размещается эта часть?

— На четвертом! — сухо бросил Соколов.

* * *

Ни Лансере, ни Билибина не оказалось в комнатах художественной части, зато Ивлев там попал в объятия шумного, порывистого, дружелюбного художника-футуриста Голубова-Багрянородного.

— Неужто к нам в часть захотел, под начальство барона Рауша? Нет, ты уж, пожалуйста, продолжай воевать шпагой. Тут у нас собралась бесталанная, серенькая, безынициативная интеллигенция. Но сейчас она глядит гордо, говорит гордо. Мол, бьем большевиков. Скоро в Москве будем! — Голубов-Багрянородный хлопнул по плечу Ивлева. — Я рад встрече, дружище! Пошли, угощу завтраком. Здесь за нашим ковчегом, рядом, на углу Большой Садовой и Николаевского переулка, отличный кабак с названием «Яр». Хватим за встречу по бокалу цимлянского. Кстати, там почти всегда имеется отменная севрюга.

Несмотря на будничный день, зал ресторана был уже полон офицеров и праздной публики. Время от времени играл армянский оркестр.

— Черт знает что творится в кафе, барах, ресторанах Ростова и Екатеринодара! — возмутился Ивлев. — Кругом дым коромыслом. Какой-то пир во время чумы. Пьют, кутят и малые, и высшие чины… И это в то время, когда фронт требует предельного напряжения всех сил. Ну до чего же безнравственна стала наша публика!

— Она всегда у нас была такова, — перебил Голубов-Багрянородный. — Некогда иностранцы так же, как ты, возмущались, почему в трагические дни катастрофы русского флота под Цусимой в Петербурге и Москве театры и кафешантаны ломились от публики, ревела музыка и вина лились рекой? Тебе кажется, что в связи с кровавыми событиями гражданской войны вся жизнь должна перевернуться на особый военный лад? И разгул в ресторанах относишь за счет безнравственности русской публики? А я тебе скажу: разгул происходит в силу неписаных законов компенсации. Люди стараются наверстать упущенное, вознаградить себя за ужасы пережитого… И это стремление компенсировать себя удовольствиями присуще не только русской публике, а и всем другим публикам. Во времена французской революции было точно так же. Даже в самые суровые и грозные дни, когда на эшафотах от гильотины гибли тысячи людей, не только увеселительные учреждения переполнялись народом, но даже в тюрьме в Париже творилось нечто совершенно неслыханное до той поры. Один из современников того периода рассказывает. В этой тюрьме во время свиданий с заключенными, пройдя первую решетку (а их было четыре), люди попадали в пространство, окруженное со всех сторон железными цепями. Здесь было место свиданий. Женщины главным образом приходили в тюрьму. Их встречали особенно ласково. Мужья, прежде холодные и суровые для жен, сейчас становились нежными любовниками, а любовники удваивали свою нежность. Все, все без какого-либо договора твердо условились не обращать внимания на ранее действовавшие законы общественных приличий. Здесь никто не откладывал излияний любви и нежностей до другого, более удобного места и случая. Во время свиданий целовались и обнимались без всяких-яких! А под покровом сумерек или просторного платья смело удовлетворялись самые горячие порывы. Когда проводили через этот круг приговоренных к смерти, все стремились ласками и объятиями, нежнейшими поцелуями и другими любовными удовольствиями компенсировать себя за отнятое тюрьмой и приговорами трибунала.

Выпив стакан вина и расстегнув ворот вышитой рубахи, Голубов-Багрянородный заговорил с новым воодушевлением:

— Помнишь, как талантливо писал в сатирическом духе Иван Николаевич Билибин? Ловко использовал сатирические образы для сатиры! Незабываемы его карикатуры на самодержца. А теперь что? У нас тут военная бюрократия погубила всякое озарение духа. В результате лучшая работа Билибина: Россия — белая молодица в кокошнике. Пошлость! И ничего более яркого знаменитый график-художник, замечательный иллюстратор былин о русских богатырях не выжал из себя… А Лансере?! Он совсем поблек. В Ос ваге делают плакаты мазилы, прежде писавшие лубочные картины для Хитрова рынка. Агитация хороша, когда она дерзка, молода, напориста. Вот у большевиков за бронепоездом идет агитпоезд. Все стены вагонов в ярких карикатурах на буржуев, белых генералов. А у нас никакой агитации сердцем. И писатели в Осваге, находясь в подчинении полковника Житова, совсем выдохлись и сочиняют верноподданнические брошюры о генералах. А здесь и Евгений Чириков, и Илья Сургучев, и Владимир Эльснер, и Амфитеатров, и Александр Дроздов, и Игнатий Ломакин, и старик Евгений Венский. А что они написали и пишут? Брошюрки о белых генералах, написанные порочным псевдонародным языком… А Чириков — старый литературный ветеран — больше заседает в театральной секции и разрешает к постановке «Ревизора» Гоголя. Гораздо лучше было, если бы не шли в Осваг, а так же жили, как Мариэтта Шагинян, которая, оставаясь в надменном одиночестве, пишет рассказы о любви. Вообще русская интеллигенция пришла к Деникину, неся в руках разбитые скрижали со всеми своими десятью заповедями. В большей части она выглядит как-то непартийно. Недаром ее презирают головорезы типа Шкуро. Надо сейчас в угол зрения ставить шпагу красную или белую. Что-то выбирать одно… Лишь немногие русские интеллигенты почувствовали, что среди крови, в звоне и лязге братских скрещенных клинков должны родиться новые мессии и из семян, брошенных рукой революции, должны вырасти стебли нового, стебли небывалой чистоты и яркости…

Подали отварную севрюгу, густо посыпанную зеленым луком, и Багрянородный вновь наполнил бокалы алым шипучим вином.

— Выпьем, Ивлев, за тугую волю к беспощадной борьбе до конца! Если бы этой воли было в достаточной дозе в каждом русском интеллигенте в 1917 году, мы теперь бы ходили победителями по хребту поверженной Германии и никакой социалистической революции не знали. Безвольного Николая Второго сняли с престола, а сами оказались еще более безвольными. Явились большевики и не за понюх табаку взяли из наших рук все! Шляпы, ротозеи мы! Поделом лупят нас. Главное, навсегда и невозвратно потеряли право на управление Россией. И теперь не можем из своей среды выдвинуть на руководство белым движением ни одной значительной личности. Слюнтяйство! Пакостное слюнтяйство! Леониды Андреевы и Сологубы воспитали нас беспочвенными, малодейственными, не способными отстаивать святая святых!

Выпив второй бокал цимлянского, Багрянородный принялся за севрюгу. Наконец, быстро разделавшись с ней, сказал:

— Кстати, сегодня суббота. А по субботам у Чирикова собирается вся художественная интеллигенция. Пойдем, представлю тебя всем. Посмотришь на прежних корифеев мысли, кисти и резца. У Чирикова дочь Людмила — наша коллега, художница. Очень мила и талантлива как пейзажистка. А жена — актриса Иолшина — гостеприимнейшая хозяйка… Ну, пойдешь?

Ивлев кивнул.

* * *

Давным-давно он не имел возможности находиться в среде близкой, понятной, симпатичной и потому, попав на очередной субботний вечер Чирикова, поначалу сравнивал себя с той счастливой рыбой, которая, побывав в сетях рыбарей, вдруг вновь очутилась в родной стихии…

С радостным умилением он расписался в журнале, который велся в литературно-художественном кружке Чирикова и назывался «Ежевозможник «Питекантроп». А когда молодая художница — дочь писателя — попросила нарисовать что-нибудь на память на одной из страниц журнала, Ивлев мгновенно набросал угольным карандашом профиль Глаши Первоцвет и под наброском написал: «У каждого живописца так же, как у Данте, должна быть своя Беатриче».

Людмила Евгеньевна, взглянув через плечо Ивлева на профиль Глаши, подозвала поэтессу Никитину и живо сказала:

— Вот вы, русская феминистка, как полагаете, можно ли на земле встретить девушку с таким идеально римским профилем?

Чуть сощурив светло-сиреневые глаза, Никитина полушутя- полусерьезно воскликнула:

— Источник жизни бездонен и неистощим! Но главная цель ваятеля и живописца творить живые тела и пополнять ими жизнь.

Голубов-Багрянородный подвел к Ивлеву мешковатого, сутулого, неловкого господина в потертом пиджаке.

— Знакомьтесь, Алексей, с моим другом, прозаиком-романистом Игнатием Ломакиным, полушутя прозванным у нас в кружке графом Ломакиным за его «внушительную внешность» и «светскую изысканность манер».

Крепко пожав руку Ивлеву, сутулый Ломакин зычным голосом раскатисто пророкотал:

— Я слышал, вы близки к высшим кругам командования, и потому сразу прошу вас вступиться за писателя Ломакина, если его вновь начнут теребить ростовские контрразведчики.

— Да, кстати, — живо подхватил Багрянородный, — из Крыма месяца два тому назад от красных бежал известный столичный артист и режиссер Мейерхольд. Так его за этот подвиг в городе Новороссийске контрразведка допрашивала, судила и сейчас еще таскает. Просим тебя замолвить о Мейерхольде перед власть имущими доброе слово.

— Вообще надо сказать, — заметил Чириков, — писатели, артисты, художники, бегущие от Советов на Юг, являются лакомой дичью для охотников за черепами из контрразведочных отделений… А большевики-подпольщики, с которыми они призваны бороться, у них под носом творят прямо-таки чудеса. Вот изволите видеть: из Освага посылаем литературу в тот же Новороссийск, где контрразведчики, проявляя сверхбдительность, подозревают даже в Мейерхольде агента большевизма… И что же? Когда тяжелые тюки, хорошо запакованные нами, вскрывают работники местного отделения Освага, то вместо наших книжек находят — коммунистические брошюры…

— Господа, — объявила жена Чирикова, — сегодня мы послушаем воспоминание об осаде Зимнего дворца.

— Да, — подтвердил Чириков, протерев стекла очков белоснежным носовым платком. — Автор воспоминаний — министр времен Керенского. Он находился в Зимнем во время взятия его большевиками. Но прежде чем занять пост министра, он шестнадцать лет отбыл на царской каторге. От кандалов до сих пор у него на ногах косточки обнажены.

Бывший министр Временного правительства Никитин оказался человеком с широким умным лицом, изрезанным глубокими складками у рта и губ.

Воспоминания его, написанные отличным литературным языком, изобиловали характерными реалистическими деталями и как-то невольно ассоциировались с полотном Шемякина «Штурм Зимнего».

«Поразительно, как же ничтожно мало оказалось защитников у Зимнего! Две-три сотни безусых юнкеров да батальон ударниц во главе с женщиной-прапорщиком, — думал Ивлев. — А ведь в ту пору в Петрограде было несколько тысяч офицеров и несколько полков казаков… А большевики сумели отогнать генерала Юденича от Питера… И адмирала Колчака гонят в глубь Сибири, не обращая внимания на Май-Маевского, идущего на Курск и Орел».

Писатель Борис Лазаревский в своей неизменной черной куртке, с насупленным лицом слушая воспоминания, беспокойно вышагивал из угла в угол гостиной, то снимая, то надевая пенсне.

Художник Иван Яковлевич Билибин сидел рядом с Ивлевым и не торопясь зарисовывал в «Ежевозможнике «Питекантроп» Никитина, читавшего рукопись, прежде выписав сбоку его фигуры высокий черный крест.

Лансере, откинувшись на спинку кресла, курил папиросу за папиросой. Иногда в глазах его появлялся слезный блеск.

Багрянородный мрачно хмурился.

После чтения, когда перешли в столовую и принялись за пироги и печенья, изготовленные руками Иолшиной, Лансере сказал:

— Господа, мне кажется, в истории человечества дикое варварство периодически возвращается. Оно подобно той злой фурии, которая всякий раз скатывает вниз камень, внесенный Сизифом на вершину горы.

— А вы не думаете о том, что в словах «демократия», «социализм», «равенство», «свобода» заключается магическая притягательность? — спросил Багрянородный. — Против них нет сил бороться убеждениями и рассудком.

— Есть ли в Осваге агитаторы с политическим образованием и сильным темпераментом? — неожиданно задал вопрос Билибин, положив на тарелку кусок пирога с яблоками.

— Есть, — ответил Багрянородный, — но они лишены светлого воодушевления…

— Господа, мы условились на наших субботниках не разговаривать о политике, — запротестовала жена Чирикова.

— Давайте философствовать на отвлеченные темы, — предложила Никитина. — Будем говорить о жизни, о смерти. Нет ничего на свете дороже недолговечной жизни и нет ничего неизбежней смерти.

— У меня возникла мысль открыть свое книгоиздательство, — вдруг сказал Чириков и характерным волжским говорком добавил: — Начнем издавать литературно-художественные альманахи. Сейчас же в Ростове собралось немало пишущей братии, и живописцев и журналистов. Всем надоела серая газетная тарабарщина, которой они заняты в осважских органах. Да и мы окончательно расплюемся с этим бездарнейшим учреждением, которым управляет профессор Соколов со своими помощниками — профессором Эрвином Давидовичем Гриммом и полковником Энгельгардтом, бывшим владельцем скаковых конюшен.

— Нашему альманаху придется конкурировать с журналом «Донская волна», издающимся Виктором Севским, — заметила жена Чирикова, — к тому же — с осважским «Орфеем».

— «Орфей» тотчас же прекратит существование, как только мы перестанем в нем сотрудничать, — сказал Чириков. — А «Донская волна» нам не конкурент, так как этот журнал все более и более становится военно-политическим официозом. Он, так же как «Пути России», заполняется от корки до корки публицистическими статьями. Остается лишь «Лукоморье». Но его забьем!

— А что же будем писать для альманаха? — спросил Багрянородный.

— Наш альманах от начала до конца должен заполняться художественным материалом без всякой политики. — Чириков решительно тряхнул длинными волосами.

— Значит, будем из жизни создавать что-то вроде веселой панорамы, — усмехнулся Багрянородный.

— И все-таки это лучше, чем славословить мертворожденные попытки воскресить останки сгинувшей монархии, — сердито бросил Чириков.

К Ивлеву подсел Билибин.

— Мы все спорим, переживаем события, оплакиваем друг друга и недавнее прошлое русской интеллигенции в целом, — сказал Билибин. — А ведь художники должны доставлять истории плодотворнейшие документы. Я недавно в Новочеркасске познакомился с донским художником-баталистом Митрофаном Грековым. Он участвовал в качестве рядового в войне с Германией, на фронте делал массу зарисовок. Он молодчага! Несмотря ни на что, работает во весь мах творческой души. Прошлое лето Греков прошел по местам первого похода корниловцев от Ростова до Екатеринодара, в результате из-под его энергичной кисти явилась значительная картина «Корниловцы». Он знает, что всякая правда в искусстве, если она выражена в глубоко-продуманных, впечатляющих образах, прекрасна. Он понимает: верховные события истории должны находить свое полное и живое выражение в реалистических творениях. Вот, Алексей Сергеевич, советую поменьше переживать и побольше творить. Вы видели не меньше Грекова и даже сами — участник первого и второго кубанских походов, следовательно, пишите полотна из истории гражданской войны, старайтесь проникновенно запечатлеть все, что характерно. Правдивые творения переживут век, в котором они родились. Это я думал, глядя на «Корниловцев» Грекова.

Рассказ Билибина о художнике Грекове взбудоражил Ивлева и привел к мысли, что полотно «Юнкера стоят насмерть», может быть, окажется в ряду как раз тех художественных документов, которые Билибин называет «плодотворными для истории».

К концу вечера к Ивлеву подошел Чириков. Ивлев тотчас же спросил:

— Как вы попали к нам на Юг?

— Это длинная история, — ответил писатель. — Коротко скажу: после того как пал Зимний, я поехал по городам: Рыбинск, Сормово, Нижний Новгород, — читал лекции о большевизме и интеллигенции. Я утверждал, что большевизм безжалостно надругается над элементарными правами человека, потопчет все конституционные и парламентские идеалы русской передовой интеллигенции. Я тогда был убежден, что интеллигенция является солью земли русской и организуется для решительной борьбы. Вступал в диспуты с местными большевиками… В Сормове был арестован латышами и едва спасся от «стенки». Уехал в Крым. Из Крыма в Тамань. Из Тамани в Новороссийск. Из Новороссийска в Екатеринодар. И ваш Екатеринодар в лето восемнадцатого года показался мне сумасшедшим домом. В Екатеринодаре я узнал о раненых корниловцах, оставленных в Дядьковской. Там нашел сына, а когда пришли деникинцы, то вместе с ранеными отправился в Кореновскую, Тихорецкую, наконец, Новочеркасск… А здесь сейчас возмущаюсь, что у Деникина такие идейные помощники, как профессор Соколов и генерал Лукомский, которые на все смотрят сквозь призму своего прошлого. И не видят, что в России повернулось колесо истории в сторону нового и приверженцам старого нужно стремиться не к реставрации прошлого. Я считаю, что настала пора привлечь к делу борьбы с большевизмом такой русский элемент, который лишь начал появляться, но которого власть имущие не хотят замечать и ставить вместо себя, вместо петербургского доцента Константина Соколова, революционного коменданта Энгельгардта, подвизающегося в роли главного пропагандиста Освага…

Чириков взял Ивлева под локоть и, с тем чтобы уединиться, отвел его в дальний угол гостиной и уселся с ним в мягких креслах.

— Какая странная штука, — сконфуженно развел руками Ивлев. — Я корниловец — и тоскую по девушке-большевичке. Партийная ненависть должна убивать во мне всю тягу к ней.

— Нет, любовь иногда бывает сильней «партийной злобы», — возразил Чириков и вдруг, необыкновенно оживившись, добавил: — Прекрасным примером тому может служить эпизод, некогда рассказанный историком французской революции Минью. Эпизод весьма любопытен. Хотите, я воспроизведу его?

Ивлев утвердительно кивнул.

— Ну так слушайте! — начал Чириков, подсев ближе. — Были дни якобинской расправы над вандейцами. В Нанте без устали работала гильотина. Но гильотина потребовала восьмичасового труда. Тогда начали очищать нантские тюрьмы упрощенным способом: пленных повстанцев грузили на баржу, вывозили на реку и связанных партиями топили… Был среди членов местного революционного трибунала бурно-пламенный революционер по имени Лямберти — молодой красавец и отменный якобинец. Без всякой пощады он расправлялся с контрреволюцией. И вот однажды при обходе тюрьмы, в которой свирепствовала холера, Лямберти увидел в углу молодую женщину в шелковых лохмотьях. Она была как измятый, увядающий цветок в навозе. Лицо этой женщины поразило якобинца. Несмотря на кошмар обстановки, оно было гордо-прекрасно и сразу изобличало аристократку. Когда Лямберти заговорил с ней, она облила его гордым презрением. Это была женщина из свиты Шоммера, бывшая придворная дама, приставшая к вандейскому восстанию после казни короля. Она безумно любила дофина. И когда несчастный мальчик был отдан на перевоспитание сапожнику, убежала в стан повстанцев. Мстя, она собственноручно выкалывала глаза булавкой от шляпы пленным республиканцам. Но Лямберти воспылал к ней. Возможность воспользоваться ласками прекрасной аристократки смутила его, как смущала многих, у которых этими ласками иногда покупали жизнь «дамы общества». Он вывел прекрасную ненавидящую его женщину из тюрьмы и поселил в своем доме. Оказалось, что эта дама особенная: свою жизнь ценила ниже унижения перед политическим врагом. Лямберти вместо ласк встретил лишь презрение. И гордая аристократка несколько дней оставалась мимозой. А пылкий Лямберти горел все сильней, и чувство его начинало принимать новую форму: чистого обожания, настоящей человеческой, а не звериной любви… И гордая раба превратилась в господина, а господин — в раба… Забыты «проклятые шуаны», забыта гильотина, забыты «интересы республики». Ненавистная аристократка превратилась в божество, перед которым склонился страшный якобинец. А был он красавец, был молод и прекрасен…

Чириков сделал выразительную паузу, вздохнул и, вдохновенно поблескивая глазами из-за стекол очков, продолжал рассказывать:

— «Я люблю тебя, — твердил Лямберти, — скажи же твое имя!»

Она презрительно улыбалась и молча отрицательно качала своей златокудрой головой.

«Я готов отдать за тебя жизнь! Убежим и пойдем навстречу счастью».

«Если ты готов отдать за меня жизнь, то зачем же предлагаешь бежать?»

Она заговорила наконец, эта гордая аристократка. Иногда она останавливала на нем долгий, грустный взгляд, и часто через стену среди ночи до Лямберти доносился ее глубокий затаенный вздох.

Враги донесли на Лямберти. Однажды ночью пришли в дом, чтобы арестовать и увести аристократку. Лямберти схватил саблю и не дал любимую женщину. Разве этим он не доказал, что любит ее больше жизни.

И в эту ночь свершилось чудо: непримиримые враги стали любовниками. Наутро они были арестованы, но Лямберти вымолил у верных и суровых якобинцев три дня и три ночи. В течение этих трех суток любовники были неразлучны. И быть может, в эти три дня и три ночи во всей Франции не было такого глубокого и полного счастья, как в доме Лямберти, который уже сторожила смерть. Оба они были преданы казни по истечении трех суток…

Чириков окончил рассказ и, сверкая стеклами очков, улыбнулся.

Ивлев тоже улыбнулся.

— В вареве гражданской войны чего только не бывает!

— Да, — подтвердил Чириков, — страшное ожесточение иной раз перемежается с самыми нежными чувствами.

Писатель умолк, задумался, потом вдруг совершенно неожиданно вспомнил о том, что весной восемнадцатого года он в поисках сына Евгения, тяжело раненного под Афипской, попал в станицу Дядьковскую.

— Там я заглянул в лазарет корниловцев — студентов и даже гимназистов, — продолжал он. — В белых балахонах и белых перевязках, кто с перебинтованной рукой или совсем без руки, кто без ноги или с перебитыми голенями, на клюках, как подстреленные молодые лебеди! Скакали, ковыляли и, представьте, не роптали на злой рок!.. Все верили в сказку воскресения! А были они голы, как нищие: редко у кого были целы подштанники и рубашка… И знаете, я тогда тоже проникся их необыкновенным настроением… А пожил в Ростове среди буржуазии — и потускнела вера в воскресение. — Чириков гневно засверкал стеклами очков. — Туго набитый карман — вот родина ростовских буржуев. Хамское безучастие, холодное отношение к судьбам окровавленных и изуродованных белых лебедей — вот главная черта местных толстосумов, торгашей и промышленников. А сколько бездушных, притворных вздохов и фальшивых слез, оплакивающих родину! — Чириков порывисто поднялся с кресла и запальчиво воскликнул: — И эти стяжатели, себялюбы в конце концов разложат белую гвардию, обратят ее в нечто преступно-безобразное. Вот посмотрите, что творится на ростовских рынках и в магазинах! Торгуют всем, даже значками первопоходников…

* * *

На другой день, прежде чем уехать из Ростова, Ивлев решил повидаться с Идой Татьяничевой.

Купив в цветочном киоске на Большой Садовой букет белых роз, он направился на улицу Пушкина.

Едва уловимая желтизна уже обозначилась в листве лип и кленов городского центрального сквера.

Светлый сквер трепетал, струился в солнечном блеске.

«Если Ида та же, что была прежде, останусь в Ростове еще на несколько дней», — решил Ивлев, пересекая сквер.

Когда же мать девушки, полногрудая, полнотелая женщина с усталыми серыми глазами, приняла от него розы и сказала, что Ида на целую неделю уехала в станицу Урюпинскую к подруге, Ивлев тотчас же отправился на вокзал и сел в курьерский поезд Ростов — Новороссийск.

Ростовские впечатления убедили в том, что русская интеллигенция в лучших своих представителях далека от симпатий к Деникину, живет она без руля и ветрил: с одной стороны, боится большевиков, видя в них красных печенегов, с другой — опасается возрождения монархизма со всеми его атрибутами.

«Она заблудилась между революцией и контрреволюцией, — думал Ивлев, глядя в открытое окно и подставляя лицо упругому, горячему степному воздуху. — Разумом ненавидя большевиков, она бежит от подвалов ЧК и попадает на допросы в застенки контрразведки. И здесь, оставаясь чужой белым генералам, сидит между двух стульев. Нося в душе «белую мечту», она не находит ничего белого в белом движении. В этом ее драма».

Глава восемнадцатая

Наступление Добровольческой армии шло, Оно прикрывалось с запада движением группы генерала Юзефовича на Киев, 3-го отдельного корпуса генерала Шиллинга на Одессу.

5-й кавалерийский корпус захватил Конотоп и Бахмут, прервав прямую связь Киева с Москвой.

17 августа войска генерала Бредова, переброшенные из-под Царицына на Украину, форсировали Днепр и вошли в Киев одновременно с галичанами Петлюры, наступавшими с юга.

В ночь на 10 августа белая эскадра внезапно появилась у Сухого Лимана и, высадив десант, который соединился с восставшими офицерскими организациями, при могучей поддержке судовой артиллерии, захватил город Одессу.

Главные силы Добровольческой армии, несмотря на то что Май-Маевский предавался в Харькове гомерическим кутежам, успешно двигались на Москву.

7 сентября 1-й армейский корпус генерала Кутепова взял город Курск.

30 августа войска первого корпуса овладели Орлом и начали стремительно продвигаться к Туле.

Все екатеринодарские и ростовские газеты захлебывались от восторга, крича о скором и неминуемом падении красной Москвы.

В Таганроге, в конюшне Ставки, появился белый конь арабской породы, добытый с богатого Провальского племенного завода генерала Бобрикова и привезенный в Таганрог в специальном вагоне. На этом коне Деникин уже собирался въехать в Москву на Красную площадь под малиновый перезвон кремлевских колоколов.

В начале октября 5-й кавалерийский корпус Юзефовича захватил Новгород-Северский…

Осенью 1919 года военные действия вооруженных сил Юга России приобрели азартный характер.

* * *

Деникин требовал неукоснительного выполнения «московской директивы» и слал приказ за приказом командующим конных корпусов во что бы то ни стало двигаться вперед и вперед, а они, потворствуя низшим инстинктам казаков, топтались на месте, грабя воронежских крестьян…

В конце сентября группа войск 10-й армии под командованием Клюева атаковала Царицын и только после ожесточенных, изнурительных боев, длившихся почти десять дней, контратакой Врангеля была отброшена на семьдесят верст к северу.

Донская армия вновь вышла к железной дороге на линию Поворино — Царицын.

О тяжелых кровавых боях под Царицыном белые газеты почти ничего не писали, все страницы посвящая успешному продвижению Добровольческой армии к сердцу России. Умалчивали и об успехах советских войск в Сибири, добивающих армию Колчака, и о беспрепятственном и систематическом ограблении жителей центральных черноземных губерний донскими и кубанскими казаками, и о том, что некоторые офицеры в моменты, требующие особого напряжения сил, думают о спасении личного добра, а не о спасении пушек, пулеметов, боеприпасов.

И ни одна ростовская газета не обмолвилась ни словом о том, что поезд Шкуро, поезд-гигант, состоявший из нескольких составов, груженных мануфактурой, сахаром, рабочими лошадьми, отнятыми у воронежских крестьян, буквально забил все пути ростовского железнодорожного узла. И покуда эти составы вне очереди не проследовали на Кубань, «волки» не позволили начальнику станции отправить ни одного другого поезда.

Деникин, став «таганрогским затворником», старался не замечать, что на огромной территории, занятой Добровольческой армией, фактически не чувствовалось его воли. Там полными царьками стали мелкие сатрапы, начиная от губернаторов и кончая войсковыми начальниками, комендантами и контрразведчиками. Каждый действовал по собственному усмотрению, к тому же в полном сознании безнаказанности, ибо понятие о законности почти совсем отсутствовало.

Несмотря на громадные естественные богатства районов, захваченных Добровольческой армией, денежные знаки, выпускаемые Деникиным и Донским правительством, безудержно обесценивались.

Жалование, которое получали офицеры, не могло сколько- нибудь реально обеспечить их семьи, и боевые офицеры если не занимались прямым грабежом, то втягивались во всевозможные спекуляции, везя из Харькова коробки с монпансье и мешки с сахаром сбывать втридорога на Кубани и Тереке.

Многие тысячи екатеринодарских, ростовских, новочеркасских торгашей и просто обывателей щеголяли в новеньких френчах, брюках галифе английского производства, а войска, действовавшие на фронте, вынуждены были обмундировываться за счет населения фронтовых районов.

Награбленное имущество и ценности офицеры полушутя называли реалдобом.

Тыловые войска из военнопленных оставались совершенно раздетыми… Взяточничество, воровство, спекуляция глубоко проникли во все поры военных учреждений, во все отрасли гражданского управления, во все круги Добровольческой армии. За определенную мзду можно было обойти любые распоряжения главного командования и откупиться от самого строгого суда.

Плохо снабжаемая армия питалась исключительно за счет населения, становясь для него непосильным бременем. А огромные поставки из Англии неудержимо расхищались.

Шкуро и Мамонтов не только разрешали войскам «реквизировать» у крестьян все, что попадало под руку, но и всячески поощряли к этому ближайших помощников.

Деникин не доверял никому, кроме Романовского и профессора Соколова, опасался приближать к себе сколько-нибудь умных людей, авторитетных в армии и политических кругах.

Романовский, не желая делить ни с кем своей исключительной близости к командующему, полностью очистил Ставку от тех, кто мог затмить его, рассадив вокруг себя множество бездарных ничтожеств.

На месте погибших Корнилова, Неженцева, Маркова, Алексеева, Дроздовского теперь действовали во главе основных сил армии Май-Маевский, страдающий затяжными запоями, Шкуро, позволяющий своим «волкам» раздевать пленных и грабить русских крестьян, Покровский, продолжавший отмечать всюду свой путь виселицами.

А в деникинском Талейране, профессоре Соколове, по сути дела, не было ничего глубокого, основательного, государственного.

Называя Деникина в своем кругу «царем Антоном», Соколов почти во всем одобрял военно-диктаторские замашки главнокомандующего и в политических прожектах, подаваемых на утверждение Деникина, не обнаруживал даже намеков на создание сколько-нибудь высокой идейной белой программы, способной зажигать сердца и привлекать симпатии широких масс.

Деникин мечтал не позже октября въехать в Москву, но, сидя в Таганроге, ставшем далеким от действующих армий, не мог нажимать на все педали.

Его командование в этот период не походило на спокойную уверенность опытного шахматиста, бесстрастно оценивающего шансы сторон и систематически передвигающего нужные фигуры. Это была скорее азартная игра и вера счастливого карточного игрока, смело делающего ставку за ставкой. А главное, он ослеплялся стремительным продвижением вперед некоторых добровольческих дивизий и поэтому нередко чрезмерно благодушествовал.

Глава девятнадцатая

Сидя за вечерним самоваром, Шемякин долго и внимательно листал целую кипу газет, наконец, обращаясь к Леониду Ивановичу, сказал:

— В связи с огромными успехами Добровольческой армии мне все чаще приходит мысль, что русские крестьянские массы начинают разочаровываться в большевизме. Ведь нет обещанного мира, нет промышленных товаров, разруха и бесхозяйственность все более поражают все стороны жизни Советской России. Дивизии добровольцев уже находятся в двух-трех переходах от Тулы… Очевидно, у большевиков действительно нет здоровой государственности и здоровых коллективных сил, способных осуществлять созидательную работу в необходимых масштабах. Например, мы здесь с вами пишем и распространяем листовки. Погибла некогда Парижская коммуна, погибнет и Московская коммуна.

Леонид Иванович, не перебивая, выслушал художника и спокойно сказал:

— Не уподобляйтесь, мой друг, Шатобриану, который в своем «Опыте о революциях» развивал пространную параллель между революциями английской и французской, забавляясь самыми поверхностными сопоставлениями. Нельзя сравнивать французскую революцию с русской даже по одному тому, что французская революция началась в мирное время, а русская вспыхнула в разгар мировой бойни.

— Ну, если французская революция вспыхнула в мирное время, — быстро заметил Шемякин, налив из самовара в стакан кипятку, — то она имела возможность в полной мере использовать неизрасходованную на четырехлетнюю войну энергию народа. Следовательно, она была в более выгодном положении. А как заставить русских крестьян вновь воевать после тяжелой, изнурительной мировой бойни? Боевой запал у русского народа исчерпан, и исчерпан не сейчас, а еще в семнадцатом году. Примечательно, что уже в ту пору все партии, которые призывали к войне до победного конца, были решительно отвергнуты солдатскими массами. И даже когда Керенский, уговаривая фронтовиков, обещал свободу и землю, один солдат крикнул ему совершенно резонно: «А на что мне твоя земля, ежели меня сейчас убьют на фронте?! Нет, ты давай мир, а потом — землю!» И, наверное, сейчас точно такой же солдат кричит красным комиссарам, призывающим к борьбе с Деникиным: «Давай замирение, а потом Советы».

— А вот вы не задавались вопросом, — вдруг спросил Леонид Иванович, — почему из трехтысячного отряда Корнилова в конце концов выросла почти трехсоттысячная белая армия?

— Нет, — ответил Шемякин, — но вопрос этот интересен. Может быть, вы сами ответите на него?

— Пожалуйста, — охотно согласился Леонид Иванович. — Контрреволюция удесятерила свои вооруженные силы на первых порах гражданской войны потому, что первоначальное революционное течение всегда, как все новое, неожиданное, встречает резкий отпор со стороны значительной части населения, но мало-помалу приобретает большее и большее число приверженцев. В России, например, можно проследить полный переворот в воззрениях умов в течение какого-нибудь одного или двух поколений. Что это так, вспомните, как бросал комья грязи в казнимых на виселицах Перовскую, Желябова и других народовольцев питерский люд. Это было при Александре III, а уже в феврале 1917 года этот же питерский рабочий стал обоготворять имена Перовской и Желябова. Чтя память их, торжественно шествовал с красными знаменами по той самой площади, где казнили убийц Александра III. А сейчас, когда Покровский вешает коммунистов, разве кто-нибудь из рабочих или крестьян швыряет камнями в судорожно корчащиеся на виселицах тела? Нет, напротив, все клянут палача Покровского.

— Все это так, — перебил Шемякин, — по белые силы растут. Это факт, и никуда от него не уйдешь.

— А красные силы разве не растут? Известно, что в марте 1918 года Корнилов считал, что достаточно иметь ему всего десять тысяч штыков, чтобы успешно совершить поход на Москву. И в самом деле, его поход мог бы стать весьма эффектным, насколько в ту пору мы были неорганизованны в военном отношении. Что это было так, об этом доказательно свидетельствует то положение, что кубанские коммунисты тогда были не в состоянии догнать и добить уходивших от Екатеринодара корниловцев… А теперь уже справились со стотысячной армией Юденича под Петроградом, с двухсоттысячной армией адмирала Колчака в Сибири… Бегут же колчаковцы, несмотря на то что им помогают японцы и американцы…

— Но деникинцы уже под Тулой, — напомнил Шемякин. — Значит, лозунг «Великая, единая, неделимая Россия!» действенен и притягателен…

— Да, практическое приложение этого лозунга должно было стать громадным, если бы он не превратился в мертвую вывеску, — сказал Леонид Иванович. — Лозунг этот был рассчитан на патриотизм. Но Деникин забыл, что патриотизм в русском обществе систематически истреблялся. Даже в царской армии твердили: «Умирай за царя, веру и отечество!» Видите, отечество всегда стояло на последнем месте. Царь скомпрометировал себя Гришкой Распутиным до последней степени. Его могут теперь желать лишь такие выжившие из ума мастодонты, как генерал Лукомский. Невежественные русские попы подорвали веру. Можно удивляться, что еще в некоторой части русского офицерства живет любовь к России. Этой любви дореволюционная школа почти не воспитывала, ибо в ее программах не было отечествоведения… Народ был решительно удален от самоуправления. В широкой публике на политические темы рассуждали единицы, а у высшей интеллигентной прослойки по причине ее оппозиционной настроенности к самодержцу и царским сатрапам понятие «патриотизм» отождествлялось чуть ли не с черносотенщиной. Да, это понятие было монополизировано гнусными приспешниками царского дворца. В их трактовке патриотизм опять-таки должен был выражаться в безоглядной любви к монарху. Наконец, необозримые просторы России, раскинувшейся на две части света, не давали ощущать близкой опасности со стороны внешнего врага. Рассуждали, мол, матушку-Россию не пройдешь, не завоюешь. Велика и необъятна она. И в конечном счете у русской интеллигенции не выработалось настоящего горячего патриотизма. И потому почти никакой боли ни у кого не вызывает отторжение от России Польши, Литвы, Курляндии и всего Прибалтийского края. Впечатление такое, будто расчленяют не живой государственный организм, а бездыханный труп, которому безразлично, есть или нет у него руки, ноги, голова. И недаром даже в коренных русских областях, занятых Деникиным, налицо движение сепаратистов — кубанских, крымских, донских. И оно все более усугубляется.

— Большевики, и малые и большие, еще уповают на пожар мировой революции, а почему-то начавшаяся в прошлом году германская революция остановилась на пол пути. А между тем, — сказал Шемякин, — она началась так же, как и в России, в войсках. И немецкие товарищи преследовали своих офицеров и образовывали солдатские Советы… Появился у немцев и собственный Корнилов в лице Гинденбурга, возглавивший контрреволюционную клику. И все-таки гражданская война не развернулась в Германии…

— Да, в Германии, и в частности в ее войсках, поначалу происходило почти то же, что и у нас, — подтвердил Леонид Иванович, — больше того, там появились и большевики в лице спартаковцев, и свой вождь в лице Либкнехта, свое июльское восстание — декабрьские дни в Берлине. Но революция не устояла на ногах прежде всего потому, что германская военная реакционная клика оказалась весьма организованной, во-вторых, Гинденбург пользовался колоссальной популярностью, наконец, у немецких революционных масс во главе нет такой могучей и деятельной коммунистической партии, какая имеется в России…

— Я уже не первый раз спорю с вами, Леонид Иванович, — сказал Шемякин, — и спорю главным образом с тем, чтобы с помощью ваших доводов сохранить в себе веру в непобедимость революции. На противника надо нападать с твердой уверенностью, что непременно сразишь его, а без должной уверенности сам окажешься поверженным.

— Да, уверенность придает силы, — согласился Леонид Иванович. — А белую армию мы победим хотя бы потому, что, чем больше одерживает она побед, тем глубже разлагается. Вы поглядите, что делает Шкуро, прославляемый белыми газетами: по всяким подходящим и неподходящим поводам устраивает пышные обеды и ужины, произносит бредовые речи, берет широкой рукой пожертвования на армию и завидно щедро поит жертвователей. В городах, занимаемых его «волками», учиняются бесконечные гулянки, творятся небывалые дикие бесчинства. Шкуро самостоятельно налагает контрибуции, которые идут на покрытие самых фантастических расходов. И это делает Шкуро на виду у всех и на глазах подчиненных. Штаб его корпуса не лишен «экзотики». В нем есть так называемый «малый круг», и начальники штаба — члены этого круга — именуют друг дружку министрами… В Красной Армии ни одного часа не потерпели бы на должности крупного военачальника такого гуляку-партизана, героя «малой войны». ЧК немедля расстреляла бы Шкуро, как мы в свое время здесь — Федора Золотарева… Мало чем от Шкуро разнится и донской «герой» Мамонтов. Там, где он проскакал с казаками-донцами, население уже не станет встречать деникинцев хлебом-солью. А сколько малоизвестных мамонтовых и шкуро в белой армии и сколько безобразий творится на территории, захваченной Деникиным…

Слушая Леонида Ивановича, Шемякин повеселел и, поднявшись из-за стола, воскликнул:

— Значит, можно предполагать, что не нынче, так завтра белогвардейщина полетит кувырком с горы под откос.

— За это головой можно ручаться, — подтвердил Леонид Иванович.

Глава двадцатая

Комиссара Глафиру Первоцвет с группой санитаров из Рязани командировали в военсанотдел Наркомздрава, а оттуда в Петроград за медикаментами и перевязочным материалом, в которых крайне нуждались прифронтовые лазареты.

Петроград лета девятнадцатого года, с его наглухо закрытыми магазинами, с пестревшими повсюду революционными плакатами, поражал безлюдьем улиц и площадей, кучами мусора у ворот, строгостью и суровостью красноармейских патрулей, то и дело проверявших документы.

Вечерами над широкой Невой рдели оранжевые, медленно угасающие зори — остатки поры белых ночей. По пустынному Невскому лишь изредка проносились с грохотом военные грузовики да легковые автомобили Смольного, оставляя за собой сизые клочья керосинового дыма.

Глаша с мандатами и письмами к видным партийцам и медикам Петрограда, полученными в Рязани и Москве, напористо атаковала различные учреждения. Добывая бинты, бутылки с перекисью водорода, хирургические инструменты, она, если к тому понуждали обстоятельства или чиновничье упрямство служащих, могла опереться и на внушительные телефонные звонки из Смольного.

Так было днем. А вечерами Глаша ходила в театр.

В здании консерватории, где играла труппа бывшего Суворинского театра, шла трагедия Шиллера «Дон Карлос». Замечательный актер Монахов мастерски исполнял роль Филиппа, короля испанского. Увлеченная его игрой, Глаша с большим интересом смотрела спектакль. Она и не заметила, когда в директорской ложе появился человек. Случайно взглянув на него, Глаша даже удивилась, что его лицо было ей так знакомо.

Парочка, сидевшая справа, зашепталась, и Глаша услышала: «Александр Блок».

Прежде чем погас свет, она успела отчетливо разглядеть поэта, даже мысленно сравнить его с портретом, написанным Ивлевым, которым она когда-то любовалась. Курчавая шапка рыжеватых волос, видимо, поредела, отчего лоб стал еще выше, складка, прорезавшая его, обозначилась резче. Кожа на лице будто обветрена, обожжена, словно у финского рыбака. Поверх белого свитера с высоким воротником на поэте был поношенный черный пиджак.

И все-таки на небольшом возвышении консерваторской ложи перед Глашей сидел тот же гордый Блок, похожий на Аполлона, что был изображен и на портрете Ивлева.

Почему же при его появлении никто не зааплодировал, не поднялся с кресла? Глаша в недоумении даже оглянулась: разве они не знают, кто такой Александр Блок? Ей не было ведомо, что Блок, одним из первых призвавший интеллигенцию к совместной работе с большевиками, возложил на себя многие практические обязанности. Как управляющий Большим драматическим театром, он был частым гостем на спектаклях, и к этому публика уже привыкла.

Зрительный зал тем временем погрузился во мрак. Бархатный занавес раздвинулся, и со сцены снова темпераментно заговорил Монахов. А Глаша теперь то и дело переводила взгляд на директорскую ложу, где в полумраке сидел Блок, положив длинную руку на бархатный подлокотник барьера.

Где-то в самой глубине души звучали строки его поэмы «Двенадцать», которую Глаша восприняла со всем жаром участника увековеченного поэтом марша в новую эру. Штормовой ветер, сопровождавший марш, напугал Ивлева, но и он когда- нибудь поймет, что Блок лучше, глубже постиг музыку грозного времени, чем сам Ивлев. И вообще как это хорошо, что Блок разделил судьбу революционного Петрограда, что он сейчас здесь!

Не боясь по молодости лет встреч с великими людьми, Глаша решила сразу же после занавеса подойти к нему, хотя бы для того, чтобы сказать ему простое красноармейское спасибо.

Блок не услышал, как отворилась дверь и Глаша вошла в ложу. Но свет из фойе скользнул по малиновому бархату барьера и заставил его обернуться.

— Простите, Александр Александрович! — Глаша очень взволнованно, на одном дыхании выпалила: — Я решила, прежде чем вернуться на фронт, во что бы то ни стало поблагодарить вас за то, что вы есть в России, что вы с нами…

Блок, глядя на смущенную девушку в армейской одежде, почувствовал, что к нему пришла не просто рядовая поклонница его поэзии, и протянул руку.

Когда в зале вспыхнули люстры, Глаша несмело продолжила:

— Боюсь даже сказать, что знаю вас не только по стихам. У меня есть друг, Алексей Сергеевич Ивлев, может быть, вы его помните…

— Художник? — Лицо Блока, скупое на мимику, будто слегка озарилось. — Да, помню. В последний раз виделся с ним в шестнадцатом году в Пинских болотах… Где же он сейчас?

— Он теперь… — Глаша запнулась, но, преодолев себя, ответила прямо: — Он с белыми, у Деникина.

— С белыми? А тогда, на фронте, он негодовал против распутинщины, против самодержавия, и вот… — Блок развел руками, удивленно вскинул брови и, словно вступая в спор с Ивлевым, убежденно произнес: — Крестьянин будет драться до последнего против Деникина, не поверит, что белый генерал стоит за его интересы. Вообще нельзя допустить, чтобы белые возвратили Россию к старому!

— И Ивлев этого не хочет, — вставила Глаша. — Он и сейчас не монархист…

— Узнаю сбитого с толку интеллигента! — подхватил Блок. — А ведь Ивлев серьезный художник… Говорю это не потому, что он писал мой портрет, который так понравился моим близким. Кстати, вы видели этот портрет?

— Благодаря ему я сегодня вас и узнала, — ответила Глаша. — Ивлев передал живой ритм вашего лица.

Глаша не заметила, как опустел зрительный зал. И только когда начали гасить свет, спохватилась:

— Александр Александрович, извините… Вам пора домой.

— Да, к сожалению. К тому же трамваи не ходят и надо идти пешком. — Блок взял из-под кресла сумку, в которой лежала пайка темного хлеба и полкочана капусты, и, видя, что Глаша собиралась последовать за ним, добавил: — Я живу у речки Пряжки, на Офицерской улице. А там сейчас безлюдно…

— Мне это не страшно. — Глаша притронулась к кобуре на своем поясе. — Приходилось одной бывать и не в таких условиях. А о встрече с вами я расскажу красноармейцам и, надеюсь, художнику Ивлеву.

Блок еще раз внимательно посмотрел на Глашу. Да, она совсем не похожа на жеманных почитательниц, которые так докучали ему… От нее еще пахнет порохом.

— Пожалуйста, как вас зовут и что нового на вашем Южном фронте? — серьезно спросил он.

Когда они вышли из театра, Глаша рассказала поэту, что наступление Кавказской армии на Саратов остановлено и что наша 10-я армия, конница Буденного и корабли Волжской флотилии понудили врангелевцев оставить Камышин и отступить к Царицыну…

— А казаки корпуса Мамонтова, — продолжала Глаша, — во время своего рейда без зазрения совести грабили мирное население, набивали подсумки добром. В конце концов корпус, обремененный обозом, едва унес ноги…

Выслушав Глашу, Блок сказал:

— Все это бешеная агония павшего строя. Конвульсии белогвардейщины чудовищны!

— Значит, вы верите в скорую нашу победу?

— Да, — без раздумий подтвердил Блок. — Большевики уже бьют Юденича, Колчака, дойдет очередь и до Деникина. В красных воинах, если вы поймете мое поэтическое иносказание, я ценю решительность скифов.

Глаша с радостью слушала поэта, любовалась легкостью его походки, скупостью жестов, стройностью фигуры. «Удивительно, — думала она, — что такой человек тоже, как и все, живет впроголодь, таскает в хозяйственной сумке капусту и весь свой скудный паек…» Глаша спросила, не сожалеет ли он о комфорте довоенной жизни, о своем Шахматове.

— Как это ни странно, — отвечая, Блок укоротил шаг, — но я всю жизнь ощущал себя выброшенным из домашнего уюта, потому о Шахматове не тужу. И голодовку переношу сравнительно легко, вероятно, потому, что все же раньше накопил некоторый запас здоровья… А главное, теперь я все время живу в каком-то приподнятом состоянии. Сегодня днем участвовал в разгрузке дров для театра и могу похвастать: легко, охотно справился со своей долей. Но кое-что меня раздражает: нет домашнего телефона, электричества, а всего больше — глупые, бесцельные ночные дежурства, введенные домовым комитетом!

— Будем считать эти неприятности временными, — сказала Глаша.

— Да, но они мелки и докучливы, — сетовал поэт. — Я легче отнесся к тому, что меня однажды трое суток держали под арестом.

— Вас? За что же?

— Когда-то печатался в левоэсеровской газете «Знамя труда», — просто ответил Блок. — Вот за это меня и потянули к объяснению. Но в ЧК быстро разобрались, что с газетой я имел чисто литературные отношения, а не идейное сотрудничество, и сразу же отпустили.

— И все же, Александр Александрович, вы, наверное, были огорчены этим арестом? — допытывалась Глаша.

— Видите ли, — опять спокойно заговорил Блок, — многие интеллигенты находят в революции одни лишь жестокости, вопят об ужасах чрезвычаек и красного террора. Они не берут в расчет, что в условиях разрухи, голода, гражданской войны совершенно новый мир одной деликатностью не создашь.

«Как хорошо было бы, если бы все это слышал Ивлев!» — подумала Глаша.

А Блок продолжал говорить о том, что нужно питать постоянную ненависть к заплесневевшей косности, к уродству отжившего мира.

Набежала тучка, забрызгал дождь. Блок и Глаша встали под арку каменных ворот высокого дома. Отсюда было видно, как дождевые струи, подобно длинным иглам, вонзались в воду речки Пряжки, отсвечивая желтизной зари.

Блок раздумчиво молвил:

— Русская революция… Вот музыка, которую имеющий уши художник должен слушать! С ней мир вступает в новую эпоху.

Иглы дождя замелькали реже, спокойнее стало ребристое зеркало Пряжки.

— В том доме на Офицерской улице во втором этаже моя квартира! — Блок рукой показал на четырехэтажный дом и вышел из-под арки.

— Значит, мы должны расстаться? — Глаша с нескрываемым сожалением взглянула на Блока. — А после дождя все так блестит!

— Готов продолжать прогулку. — Блок взял девушку под руку. — Мы пройдемся моим любимым путем — по проулку, затем по набережной Пряжки через мостик до самой Невы.

— Вот спасибо! — обрадовалась Глаша.

— Значит, вы, коммунистка, считаете своим другом художника Ивлева, хотя он пока что на той стороне баррикады? — Блок заглянул ей в лицо.

— Да, — подтвердила Глаша. — Он вас очень любит и верит вам. И если он узнает, что вы в Петрограде и помогаете большевикам, то быстрее отойдет от белых.

Шли вдоль Невы. Ее широкодержавное лоно отражало отблески разгоравшейся зари.

Глаша начала рассказывать об Астрахани, об отступлении из Царицына, о тех больших людях революции, с какими довелось встречаться.

Блок внимательно слушал.

— В бурном течении революции формируется совсем новый человек, — по-своему оценил он слова Глаши. — И вас можно считать одной из первых представительниц этой новой человеческой формы… Вы юны, как сама революция. И среди вождей ее нет стариков.

Прогулка завершилась. Глаша испытывала глубокую радость, что ей выпала возможность увидеть и слушать Александра Блока.

Когда, попрощавшись, поэт ушел в свой высокий серый дом, Глаша вновь пошла по берегу Пряжки.

Над молчаливыми громадами домов, тянущихся вдоль набережной, реял зыбкий полусвет. Лишь в окнах, обращенных к западу, еще таились остатки минувшей ночи.

Глаша понимала: в ее жизни произошло особое событие. И оно укрепило ее решимость до конца бороться за Ивлева, сделать все, чтобы вывести его на дорогу Блока.

Глава двадцать первая

Левая рука спорила с правой, или один Ивлев — с другим. Причем был и третий Ивлев, который, подобно арбитру, следил за спором обоих Ивлевых и мучительно галлюцинировал.

В горячо пылающей голове возникали видения, более яркие, чем сны. И тогда при дневном свете появлялся Деникин.

— Ваше превосходительство, — говорил Ивлев. — Вы не способны справиться с выпавшей на вашу долю огромной государственной задачей. Себялюбивый, надменный Романовский ревниво ограждает вас от людей светлого ума. Вы почти всю силу власти передоверили ему. И теперь вам не разобраться в искусно плетущейся вокруг вас сети политических интриг.

— Замолчите, поручик! Вы слишком ничтожная тля, чтобы иметь собственное суждение. Моя «московская директива», вопреки всем кликушам, успешно осуществляется. Киев, Полтава, Кременчуг — наши, Харьков, Белгород, Курск, Орел — тоже.

— А почему, несмотря на огромное число городов и районов, занятых вами, дисциплина в рядах Добровольческой армии ослабляется?

Деникин не отвечал, а Ивлев, силясь приподняться с постели, с трудом отрывал голову от жаркой сбившейся подушки.

— Почему, — тихо спрашивал он, — несмотря на внешние стратегические успехи, престиж Добровольческой армии стремительно падает?

В комнате появилась Елена Николаевна, и Деникин тотчас же ушел сквозь нее.

— Алеша, ты опять очень громко разговаривал сам с собой!

— Нет, мама, я молчал…

— Выпей морковного сока.

— Спасибо. Он мне опротивел. — Ивлев сбросил с груди одеяло. — В походах питался бог знает чем! Воду, случалось, пил из занавоженных луж, и ничего дурного не было со мной. А тут, дома, вдруг схватил брюшной тиф. Какое же проклятое невезение!

В комнату вошел исхудавший, в одних кальсонах, подвязанных чуть ниже колен, Сергей Сергеевич. Держа в руках развернутую газету, он сел у стола.

Ивлев заметался с боку на бок, закидывая руки за остриженную голову, кусая пересохшие губы.

— Ни пули, ни штыки не сразили, а такая пакость, как брюшнотифозная палочка…

Сергей Сергеевич бросил газеты на стол. Глубоко ввалившиеся глаза его скорбно заблестели.

— Ты, Алексей, по молодости выкарабкаешься… А моя песенка спета. На столике у кровати — с любимым рислингом и виноградным соком кисели из клубники и вишен, а мне даже и капля воды хуже острого клина. Ничего не пропускает пищевод… Пропадаю я!

Ивлев перестал метаться, внимательно поглядел на отца.

Есть смысл страдать, когда возможно выздоровление. Но какая жестокая бессмысленность проходить через свирепый цикл изнуряющих мук, чтобы в конце концов неминуемо обратиться в ничто!

Звезды гаснут, но свет, некогда излучаемый ими, еще долго живет в пространстве. А какой свет или даже тень останется после нас? Проклятые войны — одна, другая — не позволили создать ничего примечательного, ничего бессмертного. Были Ивлевы — исчезли Ивлевы!

— И все-таки невыразимо обидно валиться в яму. — Сергей Сергеевич горестно вздохнул. — Почему мы так бессильны и хрупки? Почему не можем спасти ни себя, ни России? Почему должны владеть одним голосом и не распоряжаться целым оркестром?

Ивлев положил руки на лоб.

Невыразимо скорбно глядеть, как родное, с детских лет знакомое лицо час за часом иссыхает, мертвеет, как округляются и уходят куда-то под лоб глаза, как блекнут губы, и уже совсем больно слышать, как из уст, готовых скоро навеки сомкнуться, выходят простые, житейские слова…

Ивлев, чтобы не видеть взора отцовских глаз, устремленных в смерть, натянул на голову простыню, и вдруг Глаша вышла из рамы своего портрета и живая села у ног. Вся ее фигура выражала озабоченность и внимание.

Ивлев сознавал, что Глаша — это лишь плод его воображения, и тем не менее ему захотелось притронуться хотя бы к складкам ее юбки, едва прикрывавшей округлые колени. Тихо, осторожно он высунул руку из-под простыни и, ожидая, что от первого прикосновения Глаша исчезнет, слегка тронул кончиками пальцев одну складку юбки. И о чудо! Когда явственно ощутил скользкий, прохладный шелк, она повернулась к нему:

— Ты думал, я — видение?! Нет, я вся из плоти и крови. Я дышу и гляжу на тебя, как глядела в день, когда ты писал меня…

— А наступление Добровольческой армии на Тулу и Москву приостановлено, — вдруг сказал Сергей Сергеевич, развернув газету. — Советские войска перешли в решительное контрнаступление. Это начало конца деникинской авантюры…

— Добровольческая армия отразит атаки советских частей, — возразила правая рука. — Мы еще не разбиты…

— Мамонтовщина и шкуровщина разложили белую армию, — сказала Глаша. — А мы, большевики, теперь уже полностью покончили со всякой золотаревщиной, прежде вредившей Красной Армии…

Ивлев с тоской посмотрел на Глашу и левой рукой потянулся к кисти ее руки:

— Как могла прийти ты с другой стороны?

Снова в комнату вошла Елена Николаевна, и Глаша сквозь нее ушла в раму картины, висевшей на стене.

— Алексеев говорил, — вспомнил Сергей Сергеевич, — что Добровольческая армия есть его последнее дело на земле. А у меня и дел нет никаких… А не кажется ли тебе, Алексей, что войны, междоусобицы, революции и другие обширные общественные обострения рождаются в годы усиления солнечной активности? В 1917 году были отмечены на земле сильные магнитные бури. И не потому ли в тот год ветер безумия охватил русские умы? Это обстоятельство нельзя считать простым совпадением. Пульс человечества, скорее всего, бьется в унисон с биением космического сердца нашей планетной системы…

* * *

Прошло еще две недели. Ивлев продолжал жить в расслабленном, полубредовом состоянии.

Как-то под вечер, уже в сумерках в комнате появился Однойко.

— Ну, что на фронте? — спросил Ивлев.

— Плохо. Конная группа Буденного неожиданно ворвалась в Воронеж, — сказал Однойко. — Шкуро, конечно, гулял и поэтому почти без боя сдал город. Говорят, сам он чуть ли не в одних подштанниках бежал из гостиницы на вокзал, в свой штабной поезд…

— Вот если бы я тогда в Воинском собрании пристрелил его, — вспомнил Ивлев, — может быть, теперь все было иначе…

— Двадцать четвертого октября Буденный атаковал Касторную и погнал наших на линию Конотоп — Дмитриев, — продолжал рассказывать Однойко. — Вся Донская армия отошла за Дон. В тылу у добровольцев ожил Махно.

— Слыша эти сообщения, — признался Ивлев, — у меня в душе зародилось нечто вроде желания уже больше не подниматься с постели.

— Гражданская война наглых людей делает совсем наглыми, — сказал Однойко. — Благодаря наглости и нахрапистости Шкуро стал генерал-лейтенантом.

— А это все потому, что Деникин не наделен проницательностью. Он слишком подозрителен в отношении умных людей и бесконечно доверчив в отношении разных ничтожеств. В результате на ключевых позициях во главе основных сил Добровольческой армии оказались Шкуро, Покровский, Мамонтов. А вот Врангеля он держит все еще на обороне Царицына…

— Да, на днях начальник английской миссии генерал Хольман, — вспомнил Однойко, — ездил в Царицын торжественно вручать Врангелю от английского короля ордена святых Михаила и Георгия. При этом он просил возможно торжественнее обставить вручение орденов. Поэтому в Царицыне, на центральной площади, был устроен парад войск. В воздухе кружились аэропланы. Был произведен троекратный салют из пушек. Сам Хольман, вручая Врангелю ордена, произнес речь на чисто русском языке. На параде присутствовала английская авиационная команда. Врангель в благодарственном слове, обращенном к Хольману, отметил блестящую работу английских авиаторов в рядах Кавказской армии. Вечером в честь Хольмана и английских офицеров был дан большой обед, на котором Врангель просил начальника английской миссии принять от него в дар старинную кавказскую шашку.

— А что, если бы Врангель сменил Деникина? — спросил вдруг Ивлев. — Неужели дела не пошли бы на поправку? Ведь Врангель куда образованнее и энергичней Деникина!

— Но кто имеет право сменить главнокомандующего? Должность-то эта не выборная, — заметил Однойко.

— Да, не выборная. Но ради спасения дела почему бы не пристрелить Деникина?

— А кто поручится, что главнокомандование после его смерти перейдет к Врангелю, а не к Романовскому? — спросил Однойко. — Кстати, давно ходят слухи, что в несгораемом сейфе Ставки хранится завещание, написанное рукой Деникина, в котором говорится, что он, Деникин, в случае смерти назначает главнокомандующим вооруженными силами Юга России Ивана Павловича Романовского.

— Вот как! — обескураженно крякнул Ивлев и устало закрыл глаза.

* * *

Критические, переломные события в ходе гражданской войны неизменно выдвигали на первый план подлинных народных героев — Чапаева, Блюхера, Ковтюха, Щорса, Котовского…

Огонь октябрьских сражений девятнадцатого года особенно ярко высветил фигуру командира красной конницы Семена Михайловича Буденного.

В кругу своих боевых товарищей Буденный и до этого был известен как сказочно отважный и решительный вожак. В нем, бывшем вахмистре, постоянно окруженном земляками из станицы Платовской, красноармейцы видели врожденного храбреца воина, разделявшего с ними ратные трудности. Он мог по трое суток не слезать с коня, спать на голой земле, укрывшись буркой. Ценили в Буденном и поразительную сметку, позволявшую ему разгадывать хитроумные замыслы деникинских военачальников.

Но вот два наиболее известных и опытных в вождении конницы белых генерала, Мамонтов и Шкуро, в ходе успешного наступления после захвата Воронежа решили окружить и разгромить корпус Буденного, чтобы окончательно расчистить путь на Козлов, Рязань, Серпухов. Для двух конных корпусов эта задача им представлялась вполне посильной, и генералы за рюмкой водки уже раззадоривали друг друга перспективой первыми прискакать на Красную площадь в Москве — раньше самого Май-Маевского или Кутепова.

Не суждено было сбыться этим честолюбивым замыслам! Буденный не стал ждать генералов, а неожиданно для них ударил главными силами своего корпуса по белоказачьим конным корпусам и отбросил их, а в последующих боях, взаимодействуя с частями красной пехоты, добил в районе Касторного их остатки.

Даже в белых газетах тогда замелькали сожаления, что в деникинской армии не было генералов, даже из числа окончивших академию Генерального штаба, которые бы управляли конницей так, как этот бывший вахмистр!

* * *

Болезнь — коварный палач. Казня человека, она исподволь убивает в нем волю к сопротивлению, с тем чтобы тот в конечном счете почувствовал себя глубоко приниженным перед ее величеством смертью.

Талант, знания, нравственные качества человека для болезни ничего не значат. Она обращается с больным, как со всякой земной тварью, без малейшего уважения.

В самых жестоких боях под Екатеринодаром и под Медведовской и прежде на фронтах империалистической войны Ивлев никогда не чувствовал себя таким жалким, как теперь, во время брюшного тифа.

Покоренный болезнью, он, казалось, разлагался, уменьшался, распадался на кусочки, сокращался духовно и телесно. Если бы болезнь теперь вдруг отпустила, он вряд ли сразу смог бы найти в себе силы, чтобы вновь идти к неизвестному горизонту.

Сергей Сергеевич уже больше не входил к нему в комнату. Он вообще уже не поднимался со смертного одра. Умирал медленно, тяжело. Последнее время даже большие дозы морфия не облегчали его страданий.

Особенно плохо ему было прошедшую ночь, а утром до слуха Ивлева дошли приглушенные рыдания Елены Николаевны, а несколько позже — чужие женские голоса.

— Ма-ма! Ма-ма! — закричал Ивлев, поняв, что в доме произошло нечто непоправимое.

В комнату вошла бледная, испуганная Маруся, в черном платье, со сбившимися на голове каштановыми волосами.

— Что с отцом? — спросил Ивлев.

— Дяде было очень плохо, — начала говорить Маруся и запнулась.

— Я слышу из гостиной незнакомые женские голоса… Что за возня там?

— Алеша, может быть, подать тебе чаю или молока?

— Ты не пытайся от меня ничего скрывать… Ведь он в последние недели не мог пить даже воду…

— Алеша, — всхлипнула Маруся и беспомощно опустилась в кресло подле кровати.

Ивлев порывисто сбросил с груди одеяло, приподнялся.

— Он зовет меня. Я должен проститься с ним…

Ивлев спустил с кровати голые ноги, собрался с силами, встал, но, прежде чем двоюродная сестра успела поддержать его, грохнулся плашмя на пол.

Из груди перепугавшейся Маруси раздался отчаянный вопль.

В комнату вбежала Прасковья Григорьевна и принялась помогать Марусе укладывать на кровать Алексея.

* * *

Отец был не только отцом, но и другом единомышленником.

Возле него, как вокруг могучего дуба, ветвилась семья.

Подле отца и слабая, убитая горем мать не была одинока.

В последние два года умерло много дорогих, близких людей.

После смерти Инны в семье зияла ничем не восполнимая брешь, и, однако, при отце ивлевский дом еще жил, еще был полон. А теперь, с уходом Сергея Сергеевича, осиротела Елена Николаевна, осиротел Ивлев, опустел дом…

В полдень в комнату, где лежал Ивлев, даже сквозь плотно прикрытые двери начал проникать панихидный запах ладана, говоривший о том, что в гостиную, где на большом обеденном столе лежал обмытый, одетый в черный костюм и крахмальную белую сорочку Сергей Сергеевич, пришли священнослужители, чтобы проводить усопшего в последний путь.

Все существо Ивлева переполнялось обостренным двойственным ощущением жизни и смерти.

Он глядел в окно, на пожелтевшую листву пирамидальных тополей, а видел Сергея Сергеевича на домашнем балу, в первой паре с Машей Разумовской, вспоминал пронизанный тревожной мутью февраль восемнадцатого года, тогдашний свой повышенный душевный строй и чувствовал, что Сергей Сергеевич, блистая лаком остроносых бальных туфель, уходил из дома навсегда, настойчиво увлекая за собой:

— Алексей, пошли, пошли! Помнишь, как в детстве ходил со мной? Дай я возьму тебя под руку… В период великой смуты — вся жизнь дурной сон. Звезды угасают. Но кто знает, быть может, угасают с тем, чтобы возродиться для новой плодотворной жизни. Великая отрада в смерти — уйти из жизни вместе со всеми своими земными идеалами. Не дай убить их вместе с собой. Движение вперед во всякой сфере требует своих жертв. Пошли, Алеша, пошли!

* * *

Когда хороним друзей, близких, любимых, то разве вместе с ними не предаем земле и самих себя, свои привязанности, радости, дружбу и счастье дружеских общений, не рвем живые нити, связывающие нас с теми, кто делал наше бытие полным?

И не весь ли земной путь даже и самых благополучных людей состоит из неизбежных и безвозвратных утрат, неуклонно ведущих к сиротству?

И эти люди, считающиеся счастливыми, в конце концов остаются без тех, кого любили, кто любил их в златую пору юности, когда дружба и любовь были высоко святы и глубоко скреплены неподдельной горячей искренностью.

А вдруг, пережив всех близких, родных, друзей, и ты придешь в глухую старость совсем один? Кто тогда поверит, что когда-то был молод, жил искрометной жизнью, любил и был любим, шагал в окружении целого сонма преданных и милых сверстников и единомышленников?

* * *

Еще несколько дней изнуряюще тянулась томительно-нудная болезнь.

Снова пришел проведать Однойко.

Как всегда немного сутулясь, он сидел у постели и растерянно-уныло бубнил:

— Мы верили в подснежники на кладбищенских тропах, а весна сменилась холодной осенью. Мы встречали тучи там, где ждали солнца.

Потом Однойко поднял голову и сказал:

— Добровольческая армия теперь уже повсюду отступает и настолько стала нераспорядительной, что Махно со своими бандами начал свободно разгуливать по всем районам Екатеринославской губернии, грабя и сжигая наши тыловые склады, парализуя важнейшие железнодорожные узлы. А на днях ворвался в Мариуполь и был всего в восьмидесяти верстах от Таганрога. Только с помощью бронепоездов, вызванных с фронта, удалось отогнать его от города, занимаемого деникинской Ставкой. Отогнали, а он ринулся в Екатеринослав, перебил там несколько сот офицеров, захватил орудия и снаряды.

Ивлев слушал друга и думал об отце. Оказывается, не зная, что болен раком пищевода, он до последнего часа терпеливо ждал исцеления. И даже в утро своей кончины, за несколько минут до смерти, когда вдруг на губах его появилась струйка крови, он поверил Елене Николаевне, сказавшей ему в утешение: «Ну вот, Сергей, теперь ты наконец начнешь поправляться. Кровь у тебя на губах потому, что прорвался нарыв в пищеводе». «Правда, Леночка?!» — искренне обрадовался он и, преодолев смертельную слабость, приподнялся и сел.

Елена Николаевна обвила рукой его исхудавшие плечи и отчетливо расслышала, как судорожно, из последних сил заколотилось сердце больного. Потом оно словно оборвалось.

Милый, родной, доверчивый! Сколько в тебе было размаха и таланта, жизнелюбия и большого человеческого сердца! Живя в другую эру, быть может, оставил бы на земле не одни особняки богарсуковых и никифораки. Тебе, архитектору зоркого глаза, широкой натуры, по плечу были дворцы, подобные кремлевским. Но, начиная с четырнадцатого года, ты жил кораблем с опущенными парусами, поставленным в затон екатеринодарского обывательского бытия, всегда убийственного для натур огромных возможностей и неистраченной энергии. И не тоска ли по большой творческой деятельности зародила узлы злокачественного рака?..

Однойко, заметив, что Ивлев плохо слушает его, умолк.

В комнату вошла Елена Николаевна и села у ног сына.

— Коля, — обратилась она к Однойко, — я знала, что Сергею Сергеевичу не подняться, и потому все внимание переключала на Алешу. А сейчас, когда выходила его, то чувствую себя бесконечно виноватой перед умершим. Почему я не настояла на операции?

— Не убивайтесь и не казните себя напрасно, — сочувственно молвил Однойко. — Операция, как правило, не надолго отодвигает смерть.

— Все равно, пусть Сергей Сергеевич прожил бы еще хоть три месяца, хоть полгода…

— А вам известно, что советские войска взяли Омск — столицу Колчака? — вдруг спросил Однойко.

— Но это все так далеко от главного, — сказала Елена Николаевна…

— Разгром колчаковской армии вызвал выступление Ллойда Джорджа… — Однойко вытащил из кармана френча свернутую вчетверо газету и, развернув ее, прочел: — «Я не могу, — говорит Ллойд Дожродж, — решиться предложить Англии взвалить на свои плечи такую страшную тяжесть, какой является водворение порядка в стране, раскинувшейся в двух частях света, в стране, где проникавшие внутрь ее чужеземные армии всегда испытывали неудачи.

Я не жалею об оказанной нами помощи России, но мы не можем тратить огромные средства на участие в бесконечной гражданской войне… Большевизм не может быть побежден оружием, и нам нужно прибегнуть к другим способам, чтобы восстановить мир и изменить систему правления несчастной России».

— На что ж теперь надеяться? — испуганно воскликнула Елена Николаевна. — Отныне Добровольческая армия оставлена на произвол судьбы.

— Самое худшее, что речь английского премьера опубликована в наших газетах, — заметил Однойко. — Она воодушевит большевиков и убьет надежды в наших воинах.

— Алеша, — обратилась Елена Николаевна к сыну, — может быть, тебе взять свидетельство от врачей о непригодности для дальнейшего несения воинской службы?

— Как всё это вдруг разом… — с тоской проговорил Ивлев. — Прекратить борьбу?.. А за что же уложено в могилы столько молодости, добросовестной веры, горячего упоения?!

— Алеша, я пойду вскипячу чайник. Может быть, ты с Колей чаю выпьешь?

Утирая платком слезы, от которых блестели глаза, Елена Николаевна вышла из комнаты.

— Теперь против Деникина и в рядах Добровольческой армии началось сильное оппозиционное движение, — сказал Однойко. — Многие возмущаются его рутинным характером. Негодуют на то, что он своевременно не добился достаточной материальной поддержки со стороны Англии, не завязал крепких уз с Францией. Ни о чем основательно не столковался с горскими народами…

— Какая же тоска обо всем этом слушать, — признался Ивлев. — Хорошо бы сейчас лет на десять уснуть или очутиться где-нибудь на краю света…

— Алексей! — вспыхнул Однойко. — Ты, как первопоходник, не смеешь отчаиваться. Мы должны сделать все, чтобы генерал Врангель, как герой Кавказа и Царицына, сместил Деникина. Кстати, молва утверждает, что он резко разошелся со Ставкой в понимании стратегических задач вооруженных сил Юга России. В самом деле, он и весной и летом настаивал на движении на восток, на соединении с Колчаком.

— Да, это верно, — вспомнил Ивлев. — Он резко критиковал Деникина и Романовского за директиву, которая называлась «московской», за растягивание фронта на запад к Киеву и предупреждал об опасности форсированного марша на Москву.

— Ты, Алексей, — перебил Однойко, — близок к иностранным миссиям. Там надо подсказать, что только Врангель в состоянии выправить положение, что он должен по крайней мере поначалу сменить Май-Маевского. Врангель популярен в войсках и высоко оценивается представителями английской миссии. Недаром генерал Хольман ему, а не Деникину вручил ордена от своего короля… К тому же ты хорошо знаком с Врангелем, и он может взять тебя в адъютанты. Став адъютантом, ты сможешь многое подсказать генералу…

Ивлев слушал Однойко и молчал. Конечно, Врангель куда энергичнее Деникина. Блестящий, декоративный, он и на солдат производит большее впечатление. Фигура его эффектнее. Вообще он гораздо ближе к войскам, нежели Деникин. Нет сомнения в том, что, сменив Деникина, Врангель изменит многое. По крайней мере, Шкуро и Мамонтов будут сменены такими блестящими молодыми генералами, как Улагай, Бабиев…

— А вдруг и Врангель не оправдает наших надежд? — сказал Однойко, придвинувшись к кровати.

— Нет, будучи полной противоположностью политически мертвому Деникину, он начнет новый ряд дел, качественно иной, — горячо возразил Ивлев. — Я помню, как он негодовал на Глазенапа, на поведение глазенапского адъютанта в ставропольском театре. Он понимал, что грабежи, насилия, самодурство военачальников не только дискредитируют армию, но и ведут ее к разложению. Поэтому он всячески боролся против раздевания пленных и даже смело ставил красноармейцев в строй.

— Тогда, — оживился Однойко, — надо все поставить на Врангеля! Это последний наш козырь!

* * *

Каждый день под вечер Елена Николаевна носила на кладбище астры, георгины, хризантемы. Легкая, исхудавшая, с глазами, выцветшими от слез, она возвращалась домой лишь поздними сумерками.

Когда Ивлев начал вновь ходить по квартире и немного окреп, он тоже захотел пойти на могилу отца.

— Да, — живо подхватила Елена Николаевна, — ты не хоронил отца, но теперь непременно и безотлагательно иди на кладбище и поклонись его праху. Завтра же пойдем вместе…

На городском кладбище, среди надгробий, крестов, памятников поздняя осень почти все деревья оголила, свалив полузеленую, желтую, коричневую листву ворохами на могильные холмики, дорожки, и теперь от листвы, шуршащей под ногами, исходил густой запах влаги и тлена.

Елена Николаевна, придя к могиле Сергея Сергеевича, наклонилась, достала веник, спрятанный под куст еще зеленевшей сирени у холмика Инны, смахнула с могил опавшую листву, выбросила из кувшинов увядшие цветы, поставив на их место свежие белые астры.

Ивлев снял фуражку, остановившись перед крестом из витого железа, к которому была прикреплена цинковая пластинка с надписью:

СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ ИВЛЕВ (архитектор)

(Род. в мае 1870 г. — Умер в октябре 1919 г.)

Мир праху твоему, дорогой муж и отец!

Какой широкий, щедрый, большой, размашистый человек был отец! Сколько было им скоплено знаний, мыслей, мудрости, жизненного опыта, впечатлений. И все это теперь превратилось в небольшой бугор кубанского чернозема. Здесь конец, здесь все обратилось в прах.

Ивлев тыльной стороной ладони обтер испарину, выступившую от слабости на лбу, и надел фуражку.

Елена Николаевна скорбно склонилась над могилой. Половина ивлевской семьи уже погребена.

Солнце только что село, но оттого, что с запада поднялось и росло сизое хмурое облако, на кладбище быстро темнело.

— Пойдем домой, — предложила Елена Николаевна. — Иначе нас застигнет непогода.

— Иди, мама. Я немного посижу.

Ивлев опустился на скамью подле отцовской могилы.

— Напрасно задерживаешься. Видишь, как густеют сумерки. — Елена Николаевна зябко запахнула на груди черный вязаный платок и заторопилась к выходу.

Ивлев достал папиросу из портсигара.

За время болезни разучившись курить, он теперь робко втягивал в себя дым и тут же выдыхал его. Однако даже короткие затяжки почти мгновенно одурманили. Боясь ослабеть, Ивлев бросил папиросу, не докурив даже до половины.

Идеал для любящего — бессмертие любимого, близкого…

Но поскольку этот идеал недостижим, то надо стремиться хотя бы к тому, чтобы сберечь во всей силе любовь к ушедшим за орбиту жизни, бережно сохранять их отражения в памяти так, чтобы они не теряли своих живых очертаний.

Любовь тогда становится сильней смерти, когда она собственной силой одухотворяет тени ушедших. Умерший воскреснет, дабы жить в тебе, когда его «я» сольется с твоим в нечто единое. Отражение дорогого лица следует носить в сердце как высшую драгоценность. Надо на крыльях любви поднимать его выше тлена. Не об этом ли думал Сергей Сергеевич, когда говорил об умерших звездах, продолжающих жить в пространстве Вселенной в виде света, излученного некогда их пламенеющими телами?

Ивлев внимательно поглядел на могильный холм. Все ли кончилось здесь? Так ли смерть всевластна, как кажется?

В мире не бывает ничего изолированного, не связанного одного с другим если не любовью, то множеством иных невидимых уз. Мир есть огромное сообщество живых и мертвых. Все есть во всем! А раз это так, то Сергей Сергеевич и Инна не выпали из общего круга.

В самом деле, о них думают, скорбят. Их лица сохраняются в душе. Они снятся и каждой вещью, оставленной ими, напоминают о себе.

Ивлев поднялся со скамьи, подошел к могиле Инны.

Вот кого смерть скосила на ранней зорьке. Но нужно сделать все, чтобы ее «журчащий ручеек» звучал в воспоминаниях.

* * *

Возвращался Ивлев домой, когда совсем сгустилась тьма, началась непогода холодным дождем глухой осени. На Медведовской улице почему-то не горели фонари, и в темноте то и дело приходилось попадать в лужи. Шинель быстро намокла, оттягивала плечи. Отяжелевшие ноги подгибались. Разгоряченную голову сжимали ледяные обручи. Дождь хлестал резче, холодней, целые потоки воды мчались по улице.

Не имея сил идти без отдыха, Ивлев часто останавливался у заборов и стен домов. Было ясно, если упадешь, то вряд ли поднимешься. Путешествие на кладбище оказалось не по силам. В конце Медведовской, спускаясь по крутому косогору, Ивлев свалился в какую-то яму и тщетно пытался выкарабкаться на тротуар, состоявший из затоптанных в грязь скользких кирпичей, положенных узенькой тропочкой.

Наконец после невероятных усилий, сделанных в крайнем отчаянии, Ивлев выбрался из рва, дошел до булыжной мостовой. Стало понятно: нет на свете ничего унизительней и позорней слабости.

Дрожа от перенапряжения, весь мокрый, в грязи, он едва взобрался по склону Штабной улицы к своему двору.

Ближайшее будущее рисовалось теперь темным, слякотным, ветреным, похожим на этот мокрый, грязный, темный вечер поздней осени…

Глава двадцать вторая

27 октября Ивлев наконец вернулся к исполнению обязанностей переводчика во французской миссии и вечером того же дня вместе с лейтенантом Эрлишем отправился на вечернее заседание рады, происходившее в Зимнем театре.

Обычно вход в театр в таких случаях охранялся лишь двумя казаками-конвойцами, а сегодня почему-то на улице Гоголя у театрального подъезда был выстроен целый дивизион Таманской дивизии.

Казаки этого дивизиона в черных черкесках и с саблями наголо стояли в вестибюле по обе стороны лестницы.

Заседание рады открыл Калабухов и первое слово предоставил атаману.

Филимонов встал за кафедру и сказал, что он должен огласить приказ главнокомандующего вооруженными силами Юга России, только что переданный по телеграфу из Таганрога.

Атаман взволнованно глухим голосом начал читать:

— «В июле текущего года между правительством Кубани и меджлисом горских народов заключен договор, в основу которого положена измена России и передача кубанских войск Северного Кавказа в распоряжение меджлиса, чем обрекается на гибель Терское войско. Договор подписан Бычем, Савицким, Калабуховым и Намитковым с одной стороны и Черномоевым, Гайдаровым, Хадзагоровым и Бамматом — с другой. Приказываю: при появлении этих лиц на территории вооруженных сил Юга России немедленно предать их военно-полевому суду за измену».

Зал встревоженно загудел. Круглое лицо Калабухова вытянулось, побелело.

— Господа! — вскочил с места Иван Макаренко. — Быч, Савицкий, Калабухов и Намитков избранники народа, избранники и лучшие сыны кубанского казачества, лидеры нашего правительства. В июле они нами были посланы в Париж и до сих пор, за исключением Калабухова, ратуют там за наши дела. Арестовывать их никто не смеет как дипломатических посланников нашего суверенного народа. Калабухов, как председатель рады, должен пользоваться всеми правами неприкосновенности. Мы должны всеми средствами и силами ограждать его от каких-либо посягательств. Нет, мы не выдадим нашего Калабухова!..

— Правильно! Правильно! — понеслись возгласы из зала.

Вслед за Макаренко выступили; Бескровный, Манжула, Омельченко, Балабас, Воропинов, Феськов, Роговец, Жук, Подтопельный и Гончаров.

Все они резко осудили приказ главнокомандующего и горячо настаивали на том, чтобы рада потребовала срочной отмены приказа.

Часу в десятом вечера за кафедрой вновь появился атаман.

— Наша парижская делегация превысила свои полномочия, — сказал он. — Она не имела прав без ведома Кубанскогс правительства и атамана заключать договор с меджлисом. Сейчас рада должна осудить делегатов и об этом довести до сведения главнокомандующего…

Конец речи Филимонова потонул в гуле негодующих голосов.

Четыре последующих дня рада продолжала заседать. Калабухов приезжал и уезжал из Зимнего театра под усиленным конвоем казаков Таманского дивизиона, преданных самостийной группе.

31 октября Деникин, получив полную информацию о настроениях, царивших на заседаниях рады, послал в город Кисловодск телеграмму Врангелю следующего содержания:

«Приказываю Вам немедленно привести в исполнение приказание мое — 0167229 и принять по Вашему усмотрению все меры к прекращению преступной агитации в Екатеринодаре, входящем в ваш армейский район».

1 ноября на утреннем заседании рады слово взял офицер из штаба Покровского.

— Командующий тылом генерал Покровский, — объявил офицер, — во исполнение приказа командующего Кавказской армией генерала Врангеля требует немедленно удалить в казармы Таманский дивизион и выдать мне Калабухова. Я должен арестовать его и придать военно-полевому суду как изменника…

В зале произошло сильное движение.

— Нет! Нет! Калабухов наш избранник!

— Мы не выдадим его!

— Но приказ командующего Кавказской армией и распоряжение главнокомандующего должны быть исполнены! — бросил офицер, уходя со сцены.

В полдень выступил с речью Калабухов. Он утверждал, что Деникин своим приказом дискредитирует не только верхушку рады, руководителей ее, но и войскового атамана.

— Приказ об аресте нас, — сказал Калабухов, — это новый террористический акт! Я надеюсь, вы — хозяева Кубани — не допустите свершить над собой и нами насилия. Я предлагаю избрать председателем рады нашего верного кубанца, стойкого, принципиального бойца за наши высокие политические права Макаренко. Он будет так же, как наш незабываемый друг Рябовол, героически бороться!

К вечеру того же дня Иван Макаренко был избран председателем рады и, заняв председательское место, тотчас же обратился к собранию с речью:

— Сегодня здесь утром, с подмостков этой сцены офицер, уполномоченный Покровским, выступил с ультимативным приказом убрать от здания театра Таманский дивизион. Это ту силу, которая нас охраняет от произвола. Нет! — сказал я. Мы не уберем таманцев. Больше того, мы призовем на свою защиту весь народ Кубани, все казачество! А сейчас, дабы могли спокойно заседать и работать, я приказал не только охранять здание с улицы, но и ввести в театр и поставить за кулисы сотню гайдамаков, выставить усиленный караул у всех выходов и входов. Если же Покровский сделает попытку арестовать кого- либо из нас, мы немедленно обратимся к населению с призывом: «Отечество, вольная Кубань в опасности! Берите, кубанцы, оружие в руки, становитесь на защиту Кубанского края, на защиту своего родного правительства».

5 ноября Покровский вновь через офицера своего штаба предъявил требование о выдаче Калабухова, и Филимонов предложил подчиниться этому требованию.

Тотчас же поднялся Макаренко и закричал:

— Вы слышите, атаман рекомендует нам подчиниться незаконному приказу, незаконному, а значит — преступному, унижающему высокое правительство Кубани. Из этого явствует, что войскового атамана у нас нет. Поэтому я предлагаю: передать власть президиуму краевой рады.

— У нас есть атаман… Нужно сменить председателя! — закричал какой-то казачий офицер с балкона.

Лейтенант Эрлиш давно отказался от посещений заседаний рады и почти каждый день посылал Ивлева в Зимний театр с тем, чтобы иметь из его уст полную и правдивую информацию о происходящем в кубанском «парламенте».

Несмотря на то что вход в театр охранялся усиленным караулом, президиум рады, желая придать широкую огласку собственным оппозиционным настроениям и речам, приказал беспрепятственно пропускать на свои заседания публику, жаждущую политических сенсаций и зрелищ. И лица обоего пола переполняли места, отведенные для нее, а также представителей печати.

Однажды после председательского звонка, открывавшего утреннее заседание, к барьеру музыкального ящика подошел высокий согбенный человек в солдатской шинели, с вещевым мешком за спиной и солдатским крестом на груди, с евангелием в руках. Подняв его над головой, он завопил:

— С нами бог, разумейте, языцы! Деникин дракона объявил вне закона… На Колчака мертва голова…

В зале произошло движение. Публика в амфитеатре встревоженно загалдела. Макаренко метнулся за кулисы.

Крикуна, приняв за юродивого, двое казаков из рядовых членов рады, подхватив под локти, торопливо вывели из зала.

3 ноября Покровский отдал свой приказ № 1, в котором извещал о включении Кубанского края в тыловой район Кавказской армии и о своем вступлении в обязанности командующего войсками тылового района.

Деникин назначил его на новый пост специально для того, чтобы он мог привести в исполнение приказ об аресте членов рады.

Покровскому было известно, что в гарнизоне Екатеринодара войска были ненадежны: технический полк, учебный батальон, учебно-кадровая батарея были на стороне рады. Единственно надежными частями в городе были Кубанское Софийское военное училище и ударный корниловский батальон, состоявший из ста офицеров-первопоходников.

4 ноября Покровский в срочном порядке выделил и отправил на фронт маршевые роты из неблагонадежных.

А Кубанская рада все заседала, охраняемая довольно сильным караулом из кубанцев. Она заседала не только днем, но и по вечерам до поздней ночи. Командиру ударного корниловского батальона полковнику Подчасову Покровский приказал неусыпно следить за зданием Зимнего театра и всеми действиями руководящих лидеров черноморцев. И теперь Подчасов под покровом ночи с потушенными фарами в автомобиле сопровождал машины, развозившие тех по квартирам.

Сам Покровский поселился со своим штабом на Соборной улице, в особняке Фотиади, в котором до выезда в Таганрог жил Деникин.

Юнкера военного училища строго охраняли особняк.

3 ноября Калабухов, продолжая свой доклад, начатый 1 ноября, огласил меморандум Быча, который, находясь в Париже, обратился с просьбой принять Кубань в Лигу Наций как самостоятельное государство.

— Кто и когда, господин Калабухов, уполномочивал вас и господина Быча подавать этот меморандум? — спросил Филимонов.

Высокий, согбенный, с белым, без кровинки, лицом, Калабухов, не снявший сана священника, однако сменивший рясу на черкеску и опоясавшийся казацким поясом с кинжалом, вздрогнул и, прямо стоя на трибуне, тонким, надтреснутым голосом воскликнул:

— А разве Кубань не суверенная республика? И разве делегация от ее правительства во главе с председателем Кубанского правительства должны у кого испрашивать позволения на какие-либо меморандумы?

— Однако же, — сказал Филимонов, — вам не кажется, что вы в Париже слишком увлеклись политическими и дипломатическими «откровениями»?

Лицо Калабухова сделалось совсем меловым.

— Господа, — вдруг сказал он, — мне некоторые «друзья» в кавычках советуют скрыться от якобы грозящей мне опасности в связи с приказом генерала Деникина. Но ничуть не бывало. Я останусь и буду продолжать отстаивать интересы Кубани…

Линейцы, ставленником которых был войсковой атаман Филимонов, все эти дни занимали пассивное положение. Но стоило Ивану Макаренко предложить лишить Филимонова атаманской булавы и поставить на голосование вопрос о передаче власти президиуму краевой рады, линейцы активизировались и решительно потребовали прекращения травли атамана. Когда же последовало голосование, они, выражая полное доверие Филимонову, единодушно проголосовали за него.

Макаренко понял, что он зарвался, внес раскол в ряды рады, и тогда выступил с внеочередным заявлением:

— Ввиду непонятного поведения рады, не оценившей по достоинству моего предложения о передаче власти президиуму, я вынужден сложить с себя полномочия председателя.

Вскоре стало известно, что Макаренко бежал из Зимнего театра, а потом вообще из города, скрывшись в какой-то станице.

Деникин, получив от Покровского полную информацию о настроениях, царивших на заседаниях рады, послал телеграмму в город Кисловодск генералу Врангелю.

Утром 6 ноября, с тем чтобы произвести успешно «хирургическую операцию», Покровский назначил смотр войскам Екатеринодарского гарнизона, и в десять утра войска были выведены в особом, заранее определенном порядке: на правом фланге по Красной улице от площади белого собора до театра выстроился вдоль одного квартала конвой Покровского, против театра но улице Гоголя двумя шеренгами встали юнкера и офицеры- корниловцы с пулеметами, по Рашпилевской улице от угла Гоголя и до угла Дмитриевской улиц — части, вызванные из станицы Пашковской, на самой Дмитриевской — кубанцы на конях. Таким образом, весь район Зимнего театра был обложен со всех сторон войсками, якобы выстроившимися для смотра.

И ровно в десять часов утра на сцене появился сам Покровский.

— В третий и последний раз я повторяю требование о выдаче мне тех двадцати главарей самостийной группы, которые, вдохновляемые Калабуховым и бежавшим демагогом Макаренко, в течение десяти дней противились исполнению приказа главнокомандующего. Если к одиннадцати часам не будет исполнено мое требование, тогда я начну действовать со всей решимостью, присущей мне.

Покровский положил на кафедру листок и перечислил лиц, подлежащих выдаче.

Ивлев вышел из театра купить папирос. В табачном магазине за углом Красной он не задержался, однако когда вновь вышел на улицу, то у Зимнего театра гайдамаки, окруженные юнкерами, растерянно метались вдоль стен театрального здания.

Из-за угла вынесся верхом на сером коне Долинский. Поблескивая новенькими полковничьими погонами, он осадил коня на всем скаку посреди улицы и звонким голосом отрывисто прокричал:

— Именем командующего Кавказской армией генерал-лейтенанта Врангеля приказываю караулу рады разоружиться! При малейшем сопротивлении будет открыт огонь.

Ивлев оглянулся. Несколько пулеметных стволов торчало из окон ближайших домов.

Передняя шеренга юнкеров, держа винтовки наперевес, ринулась на казаков.

— Руки вверх! — скомандовал Долинский. — Жива-а!

Казаки подняли руки, юнкера начали срывать с них шашки и кинжалы вместе с казачьими поясами.

Разоружив гайдамаков на улице, Долинский, спрыгнув с коня, повел юнкеров в здание театра. Рада при появлении юнкеров в зрительном зале тотчас же подчинилась требованию Покровского.

Один за другим выходили и становились в ряд Роговец, Гончаров, Манжула, Омельченко, Воропинов, Петр Макаренко, брат сбежавшего незадачливого председателя рады… Все в черкесках, но уже без кинжалов, с опущенными головами, испуганными бледными лицами.

Через минуту они были выведены из театра и отправлены в атаманский дворец.

Калабухов уже находился там. Он еще в десять часов утра был вызван атаманом и посажен в небольшую комнату.

Арестованные, приведенные из театра, были помещены в большой комнате, отделенной от маленькой коридором, напротив уборной.

Когда Покровский явился во дворец, Филимонов обратился к нему:

— Виктор Леонидович! Я беру на довольствие арестованных и на это дело буду отпускать деньги из войсковой суммы, а посему позвольте получать им обеды из ресторанов. И прикажите, пожалуйста, караульным обращаться с арестованными с должной корректностью…

— Уважаемый Александр Петрович, — раздельно проговорил Покровский, — прошу вас не делать мне указаний, как обращаться и как кормить арестантов.

И, повернувшись резко боком к атаману, Покровский, обращаясь к офицерам, стоявшим позади него, с нескрываемой усмешкой обвел пальцем вокруг шеи:

— Я их накормлю!

Вечером во дворце состоялся военно-полевой суд под председательством полковника Комянского над Калабуховым.

— Я не могу признать себя виновным, — твердил Калабухов на суде. — Я действовал в соответствии с инструкцией, данной краевой радой для парижской делегации. Если я сделал что-либо не согласно с инструкцией, то пусть судит меня рада… Договор с горским меджлисом был подписан мною, Бычем, Савицким и Намитковым лишь как черновик. Он может войти в силу лишь после рассмотрения и утверждения радой…

Ровно в полночь военно-полевой суд вынес приговор: за измену к повешению.

До приговора Калабухов держался спокойно, с достоинством. После приговора стал просить полковника Подчасова дать ему увидеться с Покровским.

— Скажите, что я не желаю разговаривать со сволочью! — ответил по телефону Покровский Подчасову. — Готовьте скорей на Крепостной площади виселицу.

Узнав, что Покровский отказал ему в свидании, Калабухов попросил бумагу и чернил, чтобы написать прошение о помиловании Деникину.

В прошении он просил во имя старушки матери, двух дочерей, во имя спасенных им от расстрела на станции Кавказской офицеров, которые в настоящее время в рядах Добровольческой армии, смягчить приговор и клятвенно обещал в будущем защищать идеи и интересы «великой и неделимой России».

Подчасов передал прошение Покровскому, и тот вынужден был в час ночи поехать на телеграф и связаться по прямому проводу с Романовским, находившимся в Таганроге.

Около трех часов из Таганрога пришла телеграмма за подписью Романовского.

Держа ее в руке перед собой, Подчасов вошел в комнату Калабухова, беспокойно ходившего вокруг стола.

— Ну, что решил Деникин? — Калабухов вопрошающе уставился лихорадочно блестевшими глазами в лицо вошедшего.

Подчасов тихо, вполголоса прочитал:

— «По докладу главнокомандующему на прошение Калабухова о помиловании положена резолюция: в помиловании отказать!»

Расширившиеся от ужаса глаза Калабухова остекленели. Долгую минуту Калабухов стоял в полном оцепенении, потом, сутулясь и горбясь, тяжело опустился на табурет у стола.

— Я же первопоходник… священник… — бессвязно лепетал он.

— Может быть, вы желаете передать или завещать что-либо родным, жене, детям? — сочувственно спрашивал Подчасов.

— Бога ради, дайте мне всего полчаса, — взмолился приговоренный, — я напишу письмо жене.

— Пожалуйста, пишите, — милостиво согласился Подчасов.

«Дорогая Мэри! — писал Калабухов, не видя пера, нервно и стремительно выводившего букву за буквой. — Я должен умереть: такова судьба, и от нее не убежишь. Ты же должна жить, жить ради детей. Твой и за гробом Алексей».

Едва смертник окончил писать, в комнату в сопровождении есаула Романенко вошел полусонный, полуодетый фотограф Хитаров. Есаул поднял его прямо с постели и, не дав как следует одеться, привез во дворец.

— Вам надлежит сфотографироваться, — объявил Подчасов. — Приготовьтесь!

И покуда Хитаров устанавливал на треножнике аппарат, Калабухов тщательно на все пуговицы застегнул бешмет, надел серую черкеску и выпрямился.

Направив зеркальный глазок аппарата на него, Хитаров взял в руку резиновую грушу и привычно сказал:

— Спокойно, снимаю!

Принимая позу, Калабухов заложил руки за спину.

Ярко-ослепительно вспыхнула лента магния. Коротко щелкнул аппарат, раздался резкий треск. Это раскололся стакан, в котором сгорел магний. Бледное, как платок, лицо Калабухова вытянулось, исказилось судорогами и мгновенно померкло.

Есаул Романенко принял от Подчасова Калабухова и в сопровождении казаков-конвойцев повез к месту казни на Крепостную площадь, где при свете факелов у двух столбов с перекладиной был выстроен батальон корниловцев.

Утром на стенах домов, на заборах и рекламных щитах был расклеен приказ командующего Кавказской армией генерала Врангеля № 557:

«6 ноября 1919 года.

г. Кисловодск.

Прикрываясь именем кубанцев, горсть предателей, засев в тылу, отреклась от матери-России.

Преступными действиями своими они грозили свести на нет все то, за что десятки тысяч кубанцев пролили кровь. Некоторые из них дошли до того, что заключили преступный договор с враждебными нам горскими народами, предавая младшего брата Кубани — Терек. Пытаясь развалить фронт, сея рознь в тылу и препятствуя атаману и правительству в деле снабжения и пополнения армии, преступники оказывали содействие врагам России. Как командующий Кавказской армией, я обязан спасти армию, не допустить смуты в ее тылу.

Во исполнение моего указания командующим войсками тыла генералом Покровским взяты под стражу и преданы военно- полевому суду в первую голову ДВЕНАДЦАТЬ изменников: Калабухов, Бескровный, Макаренко, Манжула, Омельченко, Балабас, Воропинов, Феськов, Роговец, Жук, Подтопельный, Гончаров.

Пусть помнят об этом те, кто пытался идти по их стопам!»

* * *

Утро 7 ноября выдалось ясным и солнечным.

К одиннадцати часам на перроне вокзала Владикавказской железной дороги появился войсковой атаман в сопровождении чинов войскового штаба в нарядных черных черкесках. Среди них особо выделялся своим высоким ростом скуластый, с грубыми чертами лица походный атаман Науменко.

Вдоль перрона в качестве почетного караула были выстроены в безукоризненную нитку сто человек от гвардейского дивизиона. Это были казаки, все, как на подбор, молодцеватые, подтянутые, прямые, в черных черкесках, ловко подогнанных к их статным фигурам, в черных круглых шапках с красными верхами, геройски сдвинутыми на затылки, с белыми башлыками за спинами.

Позади гвардейского дивизиона поставили большой духовой оркестр, серебристые трубы которого ослепительно сверкали на солнце. У здания вокзала яркими разноцветными пятнами пестрели дамские платья, зонтики и шляпки.

Все с явным нетерпением поглядывали в голубую солнечную даль, откуда должен был с минуты на минуту показаться штабной поезд командующего Кавказской армией.

Вскоре на перрон пришла баронесса Врангель с тонкими, стройными девочками-подростками, державшими перед собой букеты астр.

Почти тотчас вслед за их появлением вдали, за северным семафором тонко и длинно засвистел паровоз.

— Смирно! — раздалась команда.

Трубачи духового оркестра засуетились, выравниваясь и готовясь заиграть, старательно откашливались.

Ивлев уже не впервые был свидетелем парадных встреч, и, однако, какая-то сладкая, дух перехватывающая волна невольно поднялась в его груди, когда штабной поезд из пяти классных блестящих вагонов, сияя зеркальными стеклами окон, подкатил к перрону, раздались звонкие, резко воинственные звуки марша и на передней площадке третьего вагона показалась длинная фигура Врангеля.

Поезд остановился, и Ивлев вдруг почувствовал себя окончательно оправившимся от болезни, опять здоровым и радостно молодым.

Приняв рапорт от Покровского как командующего тылом, Врангель в сопровождении воинского и походного атаманов, генералов Шатилова и Покровского, легким стремительным шагом прошелся вдоль длинной шеренги казаков-гвардейцев, державших шашки наголо, потом — вдоль толпы многочисленных делегаций.

Долговязая фигура Врангеля возвышалась над группой штабных чинов на целую голову. Вдруг все чины штаба, окружавшие его, расступились. К Врангелю подбежали его дочери. Здороваясь с ним, они приподнимались на носки и тянулись к губам.

Чувствуя себя главным виновником всего этого торжества, Врангель со счастливым улыбающимся лицом расцеловал юных баронесс и, вскинув высоко голову, встал у стены вагона.

Тотчас же раздалась команда:

— Дивизион, смирна-а! Музыканты, на линию-у!

Оставался церемониальный марш. Весь дивизион мигом свели в тесную, сомкнутую колонну.

Приложив руку к козырьку фуражки, командир дивизиона радостно и отчаянно прокричал:

— Шагом… арш!

Оркестр снова залил перрон медными грубо-воинственными звуками. Казаки-гвардейцы, проходя по платформе, высоко поднимали вверх ноги и с силой бросали их на землю.

На этом торжество встречи не окончилось.

За вокзалом Врангелю подвели вороную лошадь, гарцующую белыми до колен ногами.

В сопровождении своего начальника штаба Шатилова и Покровского, а также других чинов Врангель поехал по Екатерининской улице, по обе стороны которой шпалерами были выставлены войска — бригады полковника Буряка, юнкера военных училищ, части местного гарнизона.

Вслед за свитой Врангеля следовал оркестр, посаженный на коней. Под звуки труб кавалерийские лошади, круто выгнув шеи, шли частым, танцующим шагом.

Покровский пригласил командующего к себе на квартиру.

Угостившись чаем, Врангель тотчас же поехал в Зимний театр, где его ждала рада.

Атаман и председатель правительства вышли встретить генерала в вестибюль театра, и потом вся рада стоя приветствовала и стоя слушала речь его.

— Господа, — сказал Врангель, — давно хотел поведать я о подвигах моих орлов, но, к сожалению, не от меня зависело, что голос армии не мог дойти до вас. Не мог дойти оттого, что были люди, которым было это на руку. Не раз уже я хотел быть у вас в минуту наиболее тяжелую, когда, истекая кровью, выбиваясь из последних сил, кубанские орлы, прикрывая грудью родную землю, удерживали напор в десять раз сильнейшего врага. В ту минуту мы не получали тех подкреплений, которых ждали…

Высокий Врангель в черной черкеске с белыми газырями вышел из-за кафедры на середину ярко освещенной сцены и, принимая картинную позу, положил руку на белую рукоять кинжала и выставил вперед ногу.

Говорил он не в пример Деникину темпераментно. При этом пристально вглядывался в лица слушавших его людей. В патетических моментах он несколько театрально взмахивал широким рукавом черкески. Хрипловатый голос его переходил на самые высокие ноты.

«Умеет, умеет говорить!» — думал Ивлев, следя за стремительной речью Врангеля, которая почти ежеминутно прерывалась то возгласами восторга, то гневными выкриками в адрес самостийников.

— Никогда здесь не устраивали Деникину подобных оваций, — шепнул Ивлев на ухо лейтенанту Эрлишу. — И это лучше всего свидетельствует, что в настоящий момент во Врангеле все ищут замену Деникину.

Призывая к единению, Врангель сказал:

— Во время боев на фронте мы не знали, что такое черноморцы и линейцы. Мы знали одних сынов Кубани, и сейчас, когда черноморцы и линейцы смешивают кровь свою на полях сражений и делятся друг с другом последним куском, — в это время здесь сеется рознь между черноморцами и линейцами, будто бы все они не сыны Кубани и великой России.

Как только Врангель окончил речь и отгремело в честь его «ура», на трибуну взбежал Филимонов.

— Ваше превосходительство, — сказал он вздрагивающим от волнения голосом, — глубокоуважаемый Петр Николаевич, от имени Кубанского края я, как глава этого края, от всей души горячо приветствую вас, наш славный, любимый вождь Кубанской армии!

Опять весь зал задрожал от громкого «ура».

Общий неудержимый восторг будоражащим холодком пробежал по спине Ивлева, и в радужном, почти восторженном состоянии души он решил: «Врангель — это не Деникин! Он действительно может стать вождем. В нем есть то, чего не имеет Деникин. Он спасет положение, если займет место главнокомандующего всеми вооруженными силами Юга России».

Вечером атаман в честь Врангеля дал обед.

После обеда Врангель долго беседовал с Покровским и походным атаманом Науменко. Ивлев убедил Эрлиша подойти и спросить у Врангеля, что он думает о неудачах на главном направлении и можно ли сейчас приостановить наступление советских сил?

— В настоящий момент фронт Добровольческой армии, — ответил Врангель, — проходит через Сумы — Лебедянь — Белгород — Новый Оскол, вплоть до параллели Донского фронта (Лиски). В ближайшем тылу Добровольческой армии разрастаются восстания. Силы повстанцев растут. Для усмирения их требуются новые и новые силы… Я предлагал главнокомандующему ради спасения положения принять следующее решение, а именно, я видел спасение в срочной переброске из состава Кавказской армии нескольких конных дивизий в район Купянска для того, чтобы усилить действия пятой конной группы… Но Деникин отверг мое предложение.

— А способен ли генерал Май-Маевский в короткий срок перестроить Добровольческую армию таким образом, чтобы она, сдержав натиск красных сил, вновь перешла к наступательным операциям? — спросил Эрлиш.

— Май-Маевский? Нет. Он как военачальник совершенно безнадежен, — сказал Врангель.

— Тогда военная французская миссия, — решил Эрлиш, — будет просить главнокомандующего немедленно сменить Май- Маевского новым лицом. Будет очень хорошо, если вы, ваше превосходительство, согласитесь встать во главе Добровольческой армии.

В кабинет вошел атаман Филимонов.

— Я, ваше превосходительство, — обратился он к Врангелю, — пришел просить вас смягчить участь арестованных. Они все искренне раскаиваются в своих выступлениях. Оппозиция Быча, Савицкого и других лидеров черноморцев выросла не столько на почве политической и партийной борьбы (какой там Савицкий партийный деятель!), сколько под влиянием постоянно уязвляемого самолюбия во время первого кубанского похода.

— Но чем могло быть унижено их достоинство? — удивился Врангель.

— Я был постоянным свидетелем бешенства их по поводу недостаточно внимательного отношения к «избранникам народа» со стороны генерала Деникина и со стороны чинов его штаба. Они жаловались на презрительное к ним отношение и Романовского, и Глазенапа, и чувство мести, главным образом, толкнуло Быча и его сподвижников на преступную работу…

— А генерал Покровский утверждает, будто это Калабухов, Быч и другие организовали убийство председателя военно-окружного суда Лукина, — сказал Врангель.

— За что же они могли убить его? У генерала Покровского нет никаких оснований подозревать в убийстве лидеров черноморцев. Кубанские следственные органы не обнаружили лиц, совершивших убийство.

— Вот в том и дело, Александр Петрович, — живо подхватил Врангель. — Это-то обстоятельство и дает основание Покровскому и главнокомандующему думать, что убийство совершено на политической почве. Известно, что Лукин, первопоходник, приверженец Деникина, ездил в Ростов с докладом о росте украинско-сепаратистского движения на Кубани и прибытии на Кубань тайной петлюровской делегации.

Атаман, слушая Врангеля, болезненно морщился.

— Позднее в руки главнокомандующего попала «диспозиция на случай тревоги», составленная кубанским комендантом Екатеринодара полковником Ледовским и кубанским «военным министром» полковником Савицким. В ней указывалось подробно занятие городских кварталов «верными правительству» кубанскими запасными частями, которым в обязанность вменялось встречать пулеметами всякую воинскую часть, появившуюся на улицах города. Вам эта диспозиция известна? — Врангель уставился на Филимонова пристальным, допытывающимся взглядом.

— Да, я что-то слышал о ней, но только краем уха, — смущенно пробормотал Филимонов.

— А раз слышали, то должны были, как войсковой атаман, информировать об этом главное командование. Вы же отлично понимали, что даже случайный выход корниловского полка на учение мог бы вызвать роковые последствия для взаимоотношений Добровольческой армии с кубанцами…

— Но меня-то никак нельзя заподозрить в какой-либо крамоле! — обиженно воскликнул Филимонов. — Почему Антон Иванович в последнее время стал относиться ко мне крайне недоброжелательно?

— А после всего происшедшего трудно требовать от него доверия к вам, — отрезал Врангель и холодно добавил: — Дальнейшее ваше пребывание во главе края, я считаю, отрицательно отзовется на отношении генерала Деникина к Кубанской краевой раде.

— Что же мне делать? Как поступить? — У Филимонова нервно задергались светлые усы.

— Вам следует сегодня же отказаться от атаманской булавы, — с беспощадной раздельностью подсказал Врангель.

Филимонов, никак не ожидавший такого крутого оборота, весь как-то увял, и усы его, обычно ярко поблескивавшие сединой, потускнели.

— Ну что ж, ну что ж, — растерянно пробормотал он дрогнувшим голосом, — я попрошу раду освободить меня от булавы.

Врангель, делая вид, что вполне удовлетворился согласием Филимонова об уходе с поста атамана, тотчас же отвернулся от него.

— Поручик, — обратился он к Ивлеву, стоявшему рядом с Эрлишем, — как ваше здоровье? Пишете вы сейчас что-нибудь?

— Я, ваше превосходительство, — обрадованно отозвался Ивлев, — уже чувствую себя отлично. Будто и не болел брюшняком. И мне хочется в дело к вам, в Кавказскую армию. Роль переводчика среди членов французской миссии меня совсем не устраивает, тем более что почти все они, как и лейтенант Эрлиш, достаточно хорошо владеют русским языком.

— Я с превеликим удовольствием возьму вас к себе, если лейтенант Эрлиш не будет возражать.

— Я, ваше превосходительство, не посмею боевого офицера удерживать, — тотчас же сказал Эрлиш.

— Хорошо! Тогда, поручик, через неделю приезжайте ко мне в Царицын. Дело для вас найдется.

Провожая Эрлиша на квартиру, Ивлев, будучи чрезвычайно доволен решением Врангеля, говорил:

— Руководители французской миссии должны сделать все, чтобы Врангель сменил не только Май-Маевского, но и Деникина. Вы, господин Эрлиш, сегодня собственными глазами видели, как популярен он среди кубанцев, с каким энтузиазмом встречалось каждое его слово, как решительно он ликвидировал так называемое «кубанское действо». У энергичного Врангеля есть все данные стать наконец нашим Моисеем. Он единственный из всех известных генералов способен выправить положение. Только он вдохнет новые силы в белое дело.

— Да, пожалуй, это верно, — согласился Эрлиш. — По крайней мере, он внешне куда импозантней, эффектней Деникина. Вообще Деникин неповоротлив или, как говорят у вас по-русски, тяжеловесен и рыхл.

— Как боевой генерал он вовсе не плох, — поправил Ивлев. — Но как политик действительно рыхл и неуклюж. Политика — не его стихия. А в гражданскую войну полководец должен быть прежде всего политиком, проницательным и глубоко темпераментным. Ведь эта война — война идей.

— К тому же, — живо добавил Эрлиш, — когда толпа любуется вождем или когда армия восхищается своим полководцем, она любуется сама собой. В период наполеоновских войн и побед каждый француз, в свою очередь, считал себя Наполеоном. Большой Наполеон командовал сотнями тысяч маленьких наполеонов. И в этом была его сила и слава!

Когда во всех екатеринодарских газетах появилась речь Врангеля, произнесенная в краевой Кубанской раде, и описания его встречи на вокзале и восторженные отклики на речь, а потом последовал приказ о назначении Врангеля на пост командующего Добровольческой армией, действовавшей на главном направлении, публика довольно открыто принялась утверждать, что добровольцы наконец нашли авторитетного вождя, который все дело повернет лицом к победе.

* * *

— Напрасно уповают на Врангеля, — с усмешкой сказал Леонид Иванович, листая свежие газеты, принесенные Шемякиным с улицы. — Контрреволюция не в силах создать авторитетного вождя, способного за собой повести массы.

— Не понимаю, почему вы утверждаете это в столь категорической форме? — поразился Шемякин. — Судя по речи, напечатанной в газете, Врангель довольно красноречив и, так же как в свое время Керенский, умеет воздействовать на чувства.

— Ну, Врангель в этом отношении Керенскому и в подметки не годится. Кстати, на примере Керенского можно нагляднее всего убедиться в правоте моего мнения. Вспомните, что Керенский в свое время считался героем февральской революции. Волею судеб он, бывший помощник присяжного поверенного, стал вожаком партии трудовиков в Государственной думе, почти мгновенно выскочил на авансцену политической жизни. Потом стоило Николаю Второму отречься от престола, как Керенский занял кресло министра юстиции. И чуть позже с какой-то почти сказочной быстротой он пересаживается в кресло министра-председателя, военного и морского министра и становится неограниченным владыкой Временного правительства. На нем сосредоточились внимание и надежды почти всех мыслящих русских кругов. Каждое слово расценивалось на вес золота, каждый шаг славословился. Печать приходила в восторг, даже если он подавал руку сторожу. Обладая талантом незаурядного краснобая, умевшего и так, и эдак жонглировать словом и мыслью, он в ту пору своими демагогическими речами, что называется, сражал наповал буржуазную публику. Всякое его выступление с трибуны встречалось с неизменным восторгом. Дамы забрасывали его цветами. А он выступал, выступал и выступал. Пресса была переполнена речами Керенского. В это же время, став товарищем председателя в Совете солдатских и рабочих депутатов, он и там сделался популярнейшей фигурой. Когда же первый председатель Совета министров князь Львов оставил свой пост, его кресло тут же занял Керенский. И все считали это совершенно закономерным.

Леонид Иванович говорил с присущими ему живостью и чуть приметной иронией. Шемякин внимательно слушал его и радовался, что сумел «завести» умного, опытного большевика говорить на тему, связанную с выдвижением Врангеля на ведущее положение в белой армии.

— Потом, когда Гучков, — продолжал Леонид Иванович, — увидел катастрофический развал дисциплины в русской армии и во всеуслышание заявил, что лишь одно чудо может спасти Россию, вновь все взоры устремились на везде успевающего Керенского. И, как теперь во Врангеле, так тогда в нем общественные круги находили единственное лицо, способное преобразовать армию, спасти Россию. Важнейший и решающий для той поры пост военного министра тотчас же оказался в руках Керенского. Он отправляется в Могилев, в Ставку, потом выезжает на фронт. Там бросает лозунг «Война до победного конца!», непрерывно произносит речи перед войсками, призывая их показать всему миру, на какие великие подвиги способны революционные солдаты. И, представьте себе, русские воины, матерые фронтовики, которые после издания декларации прав солдата то и дело митинговали, вдруг поддались магии его слов и 18 июня на Юго-Западном фронте перешли в наступление в направлении города Львова.

В результате германские войска в Галиции понесли ряд значительных поражений. День 18 июня стал днем наивысшего триумфа Керенского. Все преклонялись перед «гением» нового военного министра. Военные полки подносят ему Георгиевский крест, газеты захлебываются, славословя «вождя» революционных масс. Публика в театрах и во всех других общественных местах при одном упоминании имени Керенского приходит в неистовое восхищение. Керенский становится этаким русским Наполеоном, безраздельным диктатором и властелином. Теперь по мановению его руки кувырком летят с командных высот министры и самые видные и заслуженные генералы.

Леонид Иванович посмотрел на Шемякина, вставшего у окна. На улице шел игольчатый быстрый дождь, вероятно очень холодный и с ветром, потому что прохожие зябко втягивали головы в шею, воротили в сторону лица, пряча их за поднятые воротники пальто. Колючие оголившиеся ветви уличных акаций гнулись и раскачивались.

— За чрезвычайно короткий период, — помолчав, живо продолжал Леонид Иванович, — Керенский сместил с постов наиболее опытных командующих фронтами и армиями — генералов Алексеева, Брусилова, Рузского, Юденича, а Корнилова даже упрятал в быховскую гимназию. Очевидно, этих известных генералов он очень боялся, видел в них людей, способных встать в оппозицию по отношению к нему и Временному правительству.

Примечательно, что пресса единодушно одобряла его решения, даже самого нелепого и фантастического характера. Газеты продолжали именовать Керенского «жемчужиной революции». Страх перед генералами, в лице которых Керенский видел жестоких бурбонов, сторонников черной реакции, привел к тому, что Временное правительство, неприметно для себя и вопреки всякой логике, выдвинуло на первое место авторитет солдата и своих комиссаров. Недаром Маклаков тогда выступил с фельетоном о дорогой матери в автомобиле, которым управляет сумасшедший. Под именем матери он разумел Россию, а в неврастенике Керенском — сумасшедшего. А русская интеллигенция, воспитанная в преклонении перед властным меньшинством критически мыслящих личностей, продолжала благоговеть перед Керенским. И только после того, как началось отступление русских войск в Галиции и Рига была отдана немцам, всем стало ясно, что никакими речами премьера Временного правительства, даже если они будут расцвечены блестками самого роскошного красноречия, развала русской армии не остановить. Нечего говорить, что мы, большевики, с самого начала видели в нем врага социалистической революции, что наглядно и подтвердилось событиями 3-го и 5 июля.

Леонид Иванович, как бы давая передохнуть себе, сделал минутную паузу и негромко забарабанил пальцами по столу. Когда он говорил, Шемякин не просто с интересом слушал его, а пристально и вдумчиво приглядывался к его энергичному, четко очерченному, умному лицу и вновь с искренней радостью убеждался, что видит на редкость одухотворенного человека. Другого подобного, казалось ему, он никогда не встречал.

Преждевременная седина густых, слегка изогнутых бровей подчеркивала юношеский блеск живых, смелых карих, почти темных, глаз. Глаза эти то светились убийственной иронией, то вспыхивали веселыми усмешками, лучисто распуская от своих углов резкие морщины. Иногда между бровями у переносья появлялись две вертикальные складки, и тогда взгляд приобретал углубленно-сосредоточенное выражение. Леонид Иванович привычным жестом левой руки приглаживал ежик седых волос, торчавший над его высоким, чистым и благородным лбом.

Горячо и стремительно развивая свои мысли, Леонид Иванович нередко поднимался из-за стола и, стройный, худощавый, мерил комнату большими уверенными шагами. В его живой, увлекательной, непринужденной речи, сопровождаемой точными, выразительными жестами, ярко ощущался человек несокрушимой воли и энциклопедических познаний. Шемякина удивляла железная логика Леонида Ивановича и поражало то, что он неизменно обнаруживал себя эрудитом в вопросах истории, военного искусства, политической экономии, естественных наук, музыки, живописи.

— Так померкла и закатилась фееричная звезда Керенского, при котором вся Россия превратилась в сплошную говорильню, — продолжал Леонид Иванович. — Этот неврастеник от политики, пораженный особой болезнью — гамлетовщиной, между прочим, всего ярче выражал и олицетворял собой русскую интеллигенцию, оппозиционную по традициям, беспочвенную по причине извечной отрешенности от народной жизни, тешившую себя мечтами о народном счастье, невластную и негосударственную. Делать политику в союзе с Керенским и Чхеидзе означало предаваться безоглядной авантюре. Мы — большевики-ленинцы — сразу это увидели. Керенскому можно было доверить лишь пост члена окружного суда в захолустном городе, а князь Львов под восторженное рукоплескание своих единомышленников уступил ему место премьера правительства. При Керенском решительно все приняли посильное участие во всестороннем разложении армии. Чрезвычайно знаменательно, что в финале, 25 октября 1917 года, Временное правительство, заседая в Зимнем, так же, как и Николай Второй, не нашло себе защитников, хотя весь Петроград кишмя кишел офицерами. Всего две сотни юнкеров и рота женского ударного батальона во главе с женщиной-прапорщиком охраняли последнюю цитадель буржуазных министров. Керенский бежал в автомобиле в Гатчину. Оттуда при помощи Краснова пытался двинуть конные казачьи полки на Питер, но казаки, встретившись с красногвардейскими отрядами и балтийскими матросами Дыбенко, далеко не пошли. После коротких и незначительных стычек они согласились на мирные переговоры. Краснову пришлось прятать бывшего премьера от казаков и матросов, а потом, переодетого в женское платье сестры милосердия, вывести из гатчинского дворца и посадить в автомобиль. Словом, пока интеллигенция во главе с Керенским рассуждала об «углублении революции», большевики во главе с Лениным организовали питерский пролетариат для свержения власти буржуазии.

Леонид Иванович засмеялся и вновь забарабанил пальцами по столу.

— Вообще надо прямо сказать, — снова заговорил Леонид Иванович, — русская интеллигенция, морально неустойчивая, корнями не связанная ни с крестьянством, ни с рабочим классом, в период керенщины, как никогда, ярко выказала свою беспомощность, безвольность, демагогичность и неспособность к управлению. И мы, большевики-ленинцы, поняли, что такая хилая интеллигенция не могла принести народу и стране ничего крепкого и полезного. Она существовала сама по себе и пыталась творить жизнь по теоретическим схемам, чуждым народу. Она не понимала, что нельзя начинать с конца, не сделав середины и начала.

Шемякин взглянул в окно. По стеклам с прежней стремительностью катились и растекались крупные капли холодного зимнего дождя. Быстро вечерело, за оголенными ветвями деревьев мрачно хмурилось небо, медленно клубившееся серыми, отяжелевшими от влаги облаками.

— Однако, — спохватился Леонид Иванович, — нам к семи вечера надо подготовить хлесткую листовку и иллюстрировать ее выразительной карикатурой на Врангеля. В листовке следует напомнить, что генерал Врангель — барон, имеет несколько тысяч десятин земли в Таврической губернии. Изобразите-ка, Иван Васильевич, Врангеля этаким черным вороном с длинным кинжалом на поясе, в кавказской папахе, в темной черкеске.

— В листовке, пожалуй, не дурно будет намекнуть, что известные круги Добровольческой армии и кубанцы видят во Врангеле лицо, достойное стать главнокомандующим вооруженными силами Юга России, — сказал Шемякин, беря со стола карандаш и альбом.

— Да, это будет не лишним, — согласился Леонид Иванович. — Авось листовка попадет в руки Деникина. И он, возможно, примет меры, чтобы подальше задвинуть Врангеля. Словом, давайте приниматься за дело. К семи вечера зайдет к нам товарищ, который имеет возможность сегодня же ночью отпечатать листовку в типографии газеты «Вольная Кубань».

Глава двадцать третья

Чем дальше штабной поезд Врангеля продвигался на север, тем мглистей становился воздух, чаще сеял ледяной дождь, сумрачней делались серые осклизлые дали.

На станции Лихой, пути которой были забиты воинскими эшелонами, санитарными поездами, броневиками, дождь то и дело сменялся хлопьями мокрого густого снега, тающего на угольно-темных железнодорожных насыпях и крышах вагонов.

Ивлев так же, как все штабные офицеры, сопровождавшие Врангеля, выехавшего из Ростова 25 ноября на смену командующему Добровольческой армией генералу Май-Маевскому, хотел верить, что дело, попав в твердые руки популярного военачальника, выправится.

Правда, за последние две недели стратегическое положение резко ухудшилось. Конница Буденного на стыке Добровольческой и Донской армий, оттеснив белые части, глубоко вклинилась во фронт, угрожая тылу. В середине ноября был оставлен Курск. 1-й корпус, поспешно отходя, сдал Белгород. Фронт быстро приближался к Харькову. Юденич, разбитый под Петроградом, с остатками своей армии ушел в Эстонию.

Май-Маевский еще сидел в Харькове, но как только Деникин издал приказ о его смещении, со всех сторон — от гражданского сыска, от случайных свидетелей, от больших и малых чинов его штаба — посыпались доклады, письма, рассказывающие о безобразной пьяной жизни генерала, страдающего недугом запоя, о самоуправстве и разврате, происходивших вокруг него в тылу, о распущенности войск, о том, как он всюду: и в Белгороде, и в Курске, и в Орле — беспардонно ронял престиж белой власти.

По требованию Врангеля Деникин сместил не только Май- Маевского, но и генерала Ефремова, начальника штаба, и генерала Бутчика, являвшегося помощником Май-Маевского по гражданской части, и начальника санитарной части.

На их места Врангель поставил своих проверенных людей, с которыми руководил Кавказской армией. Только на должность заместителя по гражданской части он взял нового для себя человека — воронежского губернатора Тверского.

Командовать Кавказской армией Деникин назначил Покровского, хотя у того не было ни должного опыта, ни достаточных знаний. Но после операции, произведенной в Екатеринодаре над кубанскими самостийниками, Покровский стал казаться Деникину самым надежным человеком.

Впрочем, назначая Покровского на высокий пост руководителя Кавказской армией, Деникин вслух сознался, что опасается, как бы он не обобрал армию как липку.

Приняв командование Добровольческой армией, Врангель почти тотчас потребовал сменить генерала Мамонтова.

— Я не могу терпеть присутствие в Донской армии одного из главных виновников расстройства конных корпусов донцов, — заявил Врангель. — Я прошу на место Мамонтова назначить генерала Улагая.

— Ладно, — согласился Деникин, — но, я боюсь, за Мамонтова вступятся Богаевский и Сидорин.

Царицын уже ежедневно подвергался артиллерийскому обстрелу красных с левого берега Волги.

Ивлев покинул Екатеринодар в тот день, когда рада избрала вместо Филимонова войсковым атаманом Николая Михайловича Успенского — генерала Генерального штаба, большого доброжелателя Деникина, а председателем рады — Скобцова.

Власть перешла к «линейной группе» казачества, и Деникин этим обстоятельством, казалось, был удовлетворен.

На станции Лихой, куда поезд пришел в сумерках, Ивлеву и полковнику Артифексову, состоявшему при Врангеле генералом для поручений, пришлось потратить немало сил, чтобы понудить железнодорожное начальство без задержки пропустить поезд командующего.

Начальник станции с красными, воспалившимися от бессонницы глазами, чуть не плача жаловался:

— Я не знаю, кого слушать? Теперь у нас на железной дороге то же, что творилось в самые страшные месяцы восемнадцатого года. Меня заставили загнать в тупик три санитарных поезда. Они стоят уже неделю. Раненые мрут от голода и сыпной горячки. Все откосы завалены трупами. Санитары с поездов сбежали. Врачи совершенно беспомощны. Половина из них больна тифом.

Было уже совсем темно, когда поезд Врангеля, сопровождаемый броневиком, отправился к Лихой.

Дождь сменился снегом и сильным ветром. Ивлев стоял в тамбуре. Каждый раз, когда ветер с яростной силой бросался на стекла дверей, залепляя их хлопьями мокрого снега, он невольно передергивал плечами и с ужасом представлял страдания людей, отступающих в эту вьюжную ночь по грязным разбитым грунтовым дорогам.

«Расстройство тыла увеличивается с каждым днем: фронт армии генерала Май-Маевского ежедневно откатывается на 20–30 верст, — с тоской и тревогой думал Ивлев. — Найдет ли Врангель такие решения, с помощью которых фронт сможет стабилизироваться?»

Всю ночь Врангель совещался с начальником штаба генералом от кавалерии Павлом Николаевичем Шатиловым, которого по-дружески называл Павлушой. А тот, будучи очень тактичным и воспитанным человеком, неизменно именовал его полностью по имени и отчеству: «Петр Николаевич».

Шатилову было немногим больше сорока лет, но он выглядел моложаво и в противоположность Врангелю, хотя иногда и надевал черкеску, никогда не принимал театральных поз.

Светлый шатен, почти блондин, с правильными чертами продолговатого лица, он отличался необыкновенной работоспособностью и был строго требователен к себе и штабным офицерам, и все у него шло удивительно просто и легко.

Ивлев знал Шатилова давно, помнил, что он был сыном помощника наместника Кавказа, окончил Тифлисский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище и Академию Генерального штаба, всю войну провел на фронте.

Вчера в Ростове пришла на вокзал провожать его жена, Софья Николаевна, которая всем штабным офицерам показалась весьма премилой блондинкой.

Ночью поезд останавливался почти на каждом разъезде. Шатилов то и дело посылал Ивлева узнавать, какими поездами забиты пути, куда они следуют, а Врангель вызывал к себе в вагон начальников эшелонов, командиров частей. Подробно опрашивал их, внимательно выслушивал рассказы о настроениях, царивших в войсках на фронте. Из многих показаний, рассказов, ответов, жалоб, просьб вырисовывалась безотрадная картина хаотического, беспорядочного отступления армии.

Начальник санитарной части штаба доктор Лукашевич на многих станциях находил целые составы с ранеными и больными, которые так же, как и на станции Лихой, давно мариновались в тупиках.

Ординарцы расклеивали на стенах вокзалов приказ Врангеля, в котором говорилось, что, вступив в командование Добровольческой армией, он, Врангель, будет расстреливать, невзирая на чины и положение, лиц, замеченных в грабеже местного населения, в спекуляции, мародерстве, нарушении воинской дисциплины, и не допустит никакого разгильдяйства и ослушания.

Тут же, пытаясь навести порядок на дороге, Врангель приказал некоторым воинским эшелонам возвращаться на фронт. Однако чем дальше продвигался штабной поезд, тем труднее становилось ориентироваться в той массе воинских частей, беженцев, которые сливались и скапливались на станциях. Они всеми способами и средствами старались пробиться, подальше укатить от грозно приближавшегося фронта. Всюду сказывалась поспешность и беспорядочность эвакуации. Все хотели скорей оказаться на теплой богоспасаемой Кубани. Было немало и таких, которые бежали куда глаза глядят. Многочисленные поезда были заполнены войсковыми и частными грузами, беженцами из центральных губерний вперемежку с офицерами, стремившимися в тыл под разными предлогами. При тщательной проверке на руках оказывались фальшивые документы и отпуска. Часто вполне здоровые люди, прекрасно одетые и вооруженные, недавно проявлявшие себя храбрецами в боях, теперь приходили в ужас от одной мысли, что их снова вернут в строй.

— Солдаты и казаки вышли из-под нашего повиновения. Мы на фронте уже ничего не значим. Нам стреляют в спину.

Кубанцы говорили, что донцы не хотят воевать, донцы утверждали, что кубанцы разложились и бегут с фронта.

На самом деле и тех, и других было немало в потоке бегущих.

Уже двое суток в штабном поезде почти не спали.

По проводам телеграфа со всех станций командующий отправлял в корпуса и дивизии всевозможные запросы и указания самого категорического характера. Однако на большую половину запросов никаких ответов не поступало. Телеграммы не находили своих адресатов.

Поток отступающих становился гуще.

Под Харьковом уже запахло крутой русской зимой. Дул ледяной ветер.

27 ноября на станции Змиев, куда прибыл штабной поезд, была получена телеграмма, что штаб Май-Маевского уже оставил Харьков.

Через десять минут после того, как об этом было доложено Врангелю, с севера подошел поезд Май-Маевского с белыми от снега крышами классных вагонов.

Врангель в сопровождении Шатилова, Артифексова, Тверского, Лукашевича, Ивлева прошел в вагон Май-Маевского.

Грузный, с тяжелой кувшинообразной физиономией, Май-Маевский как-то боком поверх стекол пенсне поглядывал на вошедших.

— Вот оно, господа, — сетовал он, — какая благодарность выпала на мою долю. Где же, спрашивается, справедливость? Ставка не умеет ценить людей, душой и телом преданных делу. Это Мамонтов и Шкуро прозевали Буденного. Это они прошляпили Воронеж, предаваясь кутежам и разгулу. Их застал Буденный врасплох. А я успешно продвигался к Москве. Передовые части уже были под Тулой… И вдруг все насмарку. Воронеж в руках красных. Естественно, Добровольческая армия вынуждена была отступать под прямой угрозой глубокого охвата конной массой противника правого фланга. Воронеж сдан когда? Уже более двух месяцев. А Добровольческий корпус Кутепова еще и сейчас ведет упорные бои, прикрывая Харьков. Нет, нет, отчислен я незаслуженно!..

— Но вас отзывают в Ставку с зачислением в распоряжение самого главнокомандующего. Вы будете окружены должными почестями, — мягко заметил Врангель.

— Нет, уж спасибо за такие почести, — вспыхнул Май-Маевский и сел, взволнованно подтянув руками широкие голенища громадных сапог, похожих на болотные охотничьи.

— Я считаю, вы были недостаточно строги и взыскательны по отношению к подчиненным, позволявшим себе в захваченных районах слишком многое, — строго сказал Врангель.

— Помилуйте! — тотчас же воскликнул Май-Маевский. — На гражданской войне для достижения цели и успеха начальник должен использовать все: не только одни положительные, но и отрицательные побуждения подчиненных. Настоящая война исключительно специфична. Если вы будете требовать от офицеров и солдат, чтобы они были аскетами, они и воевать не станут.

Врангель возмутился:

— Ваше превосходительство, какая же разница при этих условиях будет между нами и, скажем, махновцами?

Карикатурно-тяжелая физиономия Май-Маевского помрачнела.

— Что бы ни говорили, — сказал он в упрямом и озлобленном самолюбии, — а на главном направлении под моим руководством наступление на Москву не застопорилось бы, если бы донцы и кубанцы, Шкуро и Мамонтов не бежали от Воронежа. К тому же наша Ставка, гоняясь за пространством, в нитку растягивала силы на запад и восток. Желая все удержать и всюду быть сильными, мы по вине Ставки оказались всюду слабыми и ничего не удержали.

— Мы вас просим, — обратился Шатилов к генералу Ефремову, — хотя бы вкратце осветить общее положение фронта!

— Бои идут под самым Харьковом, — начал Ефремов, — нас теснят восьмая и девятая армии советских войск… Конница Буденного преследует конные части Мамонтова и быстро продвигается к югу, разрезая добровольческие и донские части.

На западе, к югу от города Белгорода, заняв широкий пятисотверстный фронт, растянулись части пятого кавалерийского корпуса генерала Юзефовича и терские казаки генерала Агоева. Город Полтаву занимает сборный отряд из запасных кавалерийских и пехотных частей генерала Кальницкого. Закончилось сосредоточение четвертого донского, второго и третьего кубанских корпусов, расположенных в треугольнике между железнодорожными линиями Валуйки — Купянск — Волчанск.

— Сколько же времени сможет Кутепов оборонять Харьков? — спросил Врангель.

— Бои уже идут в предместьях Харькова. Мы начали эвакуацию города, — ответил Май-Маевский.

Ивлев смотрел на толстую фигуру генерала, которая, казалось, без слов с мрачной выразительностью говорила об огромном количестве выпитого вина, спирта, пива ее тучным, обрюзгшим, пучеглазым обладателем.

В мягком сумраке, заполнявшем вагон, Ивлеву ничего не мешало с какой-то проникновенной ясностью представлять, как с утра до поздней ночи пил Май-Маевский в ту пору, когда шли ожесточенные бои за Курск, Орел, Кромы. Толстый, плотный, одетый в черный суконный френч, вечно отуманенный парами алкоголя, мог ли этот лысый фальстаф с генеральскими погонами отдавать нужные и вразумительные распоряжения? И это раздувшееся чудовище, сердитое, тяжелое, не желавшее понимать всего значения исторического момента, невозвратимо проигравшее битву за Москву, теперь еще негодует на Ставку! А можно негодовать лишь на то, что она только сейчас сменила пропойцу-командующего на трезвого Врангеля.

Через полчаса, не задерживаясь в Змиеве, Май-Маевский и Ефремов проследовали дальше, направляясь в Таганрог.

Вернувшись к себе в поезд, Врангель решил немедленно паровозом отправить Артифексова в Харьков и сказал:

— Если бои идут уже в предместьях Харькова, нам туда со штабом вовсе незачем забиваться.

— Но с оставлением харьковского узла, — заметил Шатилов, — телеграфная связь с войсками чрезвычайно затруднится.

— Что ж поделаешь? — Врангель развел руками. — Если Харьков уже обречен на сдачу.

Когда в салон-вагоне зажглось электричество, Врангель принялся диктовать Ивлеву следующий приказ:

«Для того чтобы срочно навести порядок в тылу, приказываю:

1. На узловых станциях Временное, Лиман, Лозовая и других пунктах учредить особые комендатуры, во главе с генералами или штаб-офицерами, при коих состоят особые военно-полевые суды.

2. Все следующие на юг эшелоны должны осматриваться, имущество их разбираться и браться на учет.

3. Из боеспособных воинских чинов, уходящих с фронта, немедленно формировать маршевые команды для отправки на фронт.

4. Уличенных в грабежах, ослушании и дезертирстве приказываю немедленно предавать суду и, по утверждению приговора комендантом, таковой безотлагательно приводить в исполнение.

5. Немедленно послать офицеров Генштаба для производства рекогносцировки позиций — узлов сопротивления, долженствующих прикрыть узлы железных дорог и грунтовых дорог, и в первую голову станций Лиман, Барвенково, Лозовая.

Генерал Врангель».

Ночью, загасив свет в вагонах, штабной поезд переехал в Славянск. Утром оттуда Шатилову удалось по телеграфу связаться с Кутеповым, Юзефовичем, Кальницким, оставившим город Полтаву.

А Мамонтова, несмотря на самые энергичные розыски, принятые Шатиловым, обнаружить не смогли ни с одного телеграфного пункта, близкого к фронту.

Вокзал в Славянске был переполнен беженцами и больными, женщинами и детьми. С утра хлестал холодный дождь. Несколько женщин, озябших, мокрых, в затрепанных пальто, окружили на перроне Ивлева и умоляли доложить Врангелю о том бедственном положении, в которое попали они, жены офицеров, бежавшие из Харькова.

— Вот уже который день здесь без денег, без куска хлеба и крова, — рассказывали женщины, трясясь от холода, — нам не дают ни вагонов, ни пищи. Дети умирают от воспаления легких и истощения.

— Непременно доложу обо всем командующему, — обещал Ивлев. — Да вот он и сам идет.

Женщины бросились к генералу.

К Ивлеву подошел доктор Лукашевич и предложил вместе с ним осмотреть санитарные теплушки, стоявшие в тупике.

В одном из первых товарных вагонов, где прямо на полу, без всякой подстилки, лежали тяжелораненые, на небольшом крюке, вбитом в стену вагона, в темном углу висел офицер.

К карману его потрепанного френча была приколота английской булавкой серая бумажка, на которой тупым карандашом было написано:

«Я, штабс-капитан Немце-Петровский, первопоходник, марковец, раненный снарядным осколком в ногу под Белгородом, повесился потому, что не в силах сносить мук голода. Нас бросили в санитарный вагон на съедение вшам и на смерть от тифа.

Будьте же вы все — Мамонтовы, Шкуро и Май-Маевские, прокляты!»

Самоубийца висел неподвижно, беспомощно вытянув вдоль туловища длинные руки с темными скрюченными пальцами. Серые остекленевшие глаза, чуть выкатившиеся из орбит, были устремлены вперед с каким-то пронзительно-строгим укором. В темных, неимоверно расширившихся зрачках, уже не реагировавших на свет, казалось, сосредоточилась нестерпимая тоска по тем, кто тысячами погибали, не ведая, за что и за кого.

«Вот так со мной могло произойти!» — подумал Ивлев, вздрогнув от лязга и грохота, раздавшегося на соседних путях, где маневровый паровоз передвигал вагоны воинских составов.

Лукашевич осторожно отцепил записку от френча удавившегося офицера.

— Покажу командующему. И надо доложить ему, что здесь, неподалеку от станции, в корпусе какого-то заброшенного завода, оставлен на произвол судьбы, без всякого продовольствия, целый лазарет.

Прислушиваясь к протяжным и коротким паровозным гудкам и глядя на самоубийцу, Ивлев почувствовал, что вся его душа заполняется темным, почти нечеловеческим раздражением.

Труден, мучителен был первый кубанский поход, названный «ледовым походом», но теперь он представлялся Ивлеву триумфальным. Каждый в ту пору готов был без трепета погибнуть, пожертвовать собой, ибо, несмотря ни на что, у небольшой горстки первопоходников была вера в будущее, в правоту своего подвига. Тогда прославленные генералы шли в ногу с рядовыми бойцами и разделяли одни и те же невзгоды. Все были на равном положении — Олсуфьев и Марков, Ивлев и Корнилов… А сейчас одни в комфортабельных классных вагонах, пользуясь услугами прислуги и ординарцев, не знают почти никаких неудобств, а другие коченеют от стужи и мрут от голода. Все разобщены, никто ни в кого не верит. Дух сломлен. И вот даже испытанные первопоходники проклинают и предают все анафеме. Как же можно преодолеть жуть почти полного развала и безудержного скольжения в пропасть?..

В полдень на станции появился новый поезд, состоявший весь из пульмановских классных вагонов, охраняемых часовыми корниловского ударного полка.

В светлом, чистом салон-вагоне, комфортабельно обставленном креслами и пианино, кто-то беззаботно наигрывал веселую арию из оперетки «Птички певчие». Целая компания офицеров-корниловцев, рассевшись вокруг стола, перебрасывалась картами.

Врангель долго глядел на эпикурействующих щеголей и, обращаясь к Шатилову, сказал:

— Гражданская война для подобных молодчиков обратилась в праздничное времяпрепровождение. Видите, с каким комфортом едут. Даже мягкую мебель и музыкальный инструмент тянут за собой…

— Да, — живо подхватил Шатилов, — по-видимому, довольствие местными средствами обратило войну в грабеж и спекуляцию.

— Конечно, — согласился Врангель. — Во время летнего успеха по примеру Шкуро, Мамонтова каждая часть спешила захватить побольше. Бралось все, отправлялось в тыл для товарообмена и обращения в денежные знаки. Недаром же подвижные запасы войск достигли гомерических размеров, и сотни офицеров находились в длительных «командировках» по реализации военной добычи…

* * *

29 ноября советские войска вошли в Харьков. Вечером в штабной поезд из Харькова вернулся Артифексов.

— Ваше превосходительство, Петр Николаевич, — докладывал он, — я слышал немало о возмутительном поведении чинов частей генерала Шкуро, но то, что они творили в Харькове, превзошло все границы возможного. Офицеры штаба корпуса Кутепова были свидетелями фантастических пьянок, учиняемых ими безобразий, которым нет даже названия… А как настал час боя за Харьков, ни одной сотни из корпуса Шкуро не оказалось на позициях. И сам Шкуро сейчас в Екатеринодаре… Жители Харькова без ужаса не могут вспоминать о бесчинствах, творимых «волками»…

— Поручик, — сказал Врангель, лицо которого все запылало алыми пятнами гнева, — запишите и немедленно отправьте телеграмму на имя генерала Деникина.

Ивлев взял карандаш, развернул служебный альбом, а командующий, нервно зашагав длинными ногами по вагону, отрывисто продиктовал:

«Армия разваливается от пьянства и грабежей. Взыскивать с младших не могу, когда старшие начальники подают пример, оставаясь безнаказанными. Прошу отстранить от командования корпусом генерала Шкуро, вконец развратившего свои войска.

Врангель».

Когда Ивлев вышел из вагона, направившись в вокзал давать телеграмму в Таганрог, Врангель, все еще кипя и негодуя на Шкуро, сказал:

— Надо расстреливать и вешать на каждом телеграфном столбе мамонтовцев и негодяев Шкуро.

— Но, Петр Николаевич, — осторожно заметил Шатилов, — расстрелами и вообще смертными казнями сейчас злоупотреблять нельзя. Если в мирное время они производят впечатление, то в военное, при условии наблюдаемого нами развала, даже массовые казни не вызовут особой реакции.

— Но что в таком случае, что предпринимать для спасения положения?

— В данный момент необходима хотя бы незначительная победа, пусть даже местного характера, на узком пространстве фронта, — быстро сказал Шатилов. — В дни больших успехов малые победы, как правило, не воодушевляют, а при полном отсутствии успеха и небольшая победа расценивается, как огромное достижение. Поэтому следует думать, где и какими силами мы можем в ближайшее время произвести сколько-нибудь удачную операцию…

Через два дня по распоряжению Врангеля штабной поезд из Славянска передвинулся в Юзовку.

Здесь поздно вечером в вагон к Шатилову поднялся калмыцкий генерал Бузин.

Блестя черно-смородиновыми узкими глазками, слегка подвыпивший генерал утверждал, что не все донские части «потеряли сердце», что на днях на Новочеркасском направлении под Провальскими конными заводами были удачные бои и части Буденного будто бы понесли немалый урон.

Потом, хлебнув из фляги еще немного спирта, Бузин сказал:

— А здесь, в Донецком бассейне, идет не эвакуация, а само- разгром. У всех военачальников потеряна вера в стойкость частей, вера в себя и командование. Говорят, будто и генерал Врангель «отдался на волю волн». Корниловцы стали подобны преторианцам, думающим только о себе. Меня командование направило сюда с моими верными калмыками, чтобы я карал, шлепал на месте дезертиров, но как тут разберешься, где дезертиры, если идет сплошное бегство? И налицо исключительное по интенсивности нарушение условий морали. Я не узнаю русских офицеров.

Шатилов облокотился на столик и слушал Бузина, не перебивая.

— В Ростов привезли семь тысяч тифозных солдат, офицеров, и никто их не выгружает. Погибает народ, — продолжал сокрушаться Бузин. — И ползут новые поезда с ранеными, сыпными, убитыми. Прямо-таки не верится, что всего четыре месяца тому назад я вместе с Мамонтовым носился по тылам красных. Господи, раздолье-то какое было! Третьего августа ворвались в толстопятую Тамбовскую губернию. И пошло, что твой карнавал. Днем спим, гуляем, гусей жрем, самогон хлещем, а ночью по прохладе скачем дальше. Скошенное сено от росы блестит и пахнет. Луна блещет такая, что вынимай деньги и считай. В одну пачку николаевские, в другую — керенки, в третью — наших донских «ермаков». Благодать! Мамонтов во главе колонны, и усищи у него, как у Юденича, видны за полверсты! Каждый день — новый город! Каждый день — праздник! Донским казакам полная волюшка дана: партизань, веселись, грабь, бери что хошь. До Козлова доскакали, а Москву брать не стали «по стратегическим соображениям». — Бузин громко усмехнулся. — Я говорю Мамонтову: «Есть директива Деникина — «На Москву!». Пошли возьмем первопрестольную!» А он мне: «Эх, друг степей калмык, рад бы в рай, да грехи не пускают. Ты взгляни на наших казаков. Обарахолились они до высшего предела. У каждого лошадь разным добром навьючена. И разве это добро потащит казак в Москву? Да ни за какие шиши! Надо дать казаку отвезти свою добычу на Дон, в родные хутора и станицы. Уж вторым рейдом пойдем прямо на Москву». И потекли казаки на Дон. Почитай, за каждым всадником покатила тяжело нагруженная телега. И чего не тащил казак! И сундуки, и мужичьи тулупы, и бабские кофты, и кровати, и граммофоны, и даже пианино. А сейчас у Мамонтова от августовских трофеев остался один английский бульдог, найденный в Тамбове, в захваченном поезде Троцкого. С этим бульдогом генерал и поехал в тыл.

Бузин умолк, допил из фляги спирт и, прощаясь с Шатиловым, спросил:

— Попадалась ли вам саркастическая листовка красных: «Вы два года шли к нам на танках, мы к вам пришли за месяц на салазках».

Шатилов отрицательно мотнул головой, а калмыцкий генерал засмеялся:

— Однако же сказано верно! Галопом отступаем. Англия дала нам орудия, снаряды, танки, аэропланы, а у нас пропала охота воевать.

— Да, как награбили казаки Мамонтова и Шкуро разного добра, так и пропал для них смысл войны. А для тамбовских, рязанских и воронежских мужиков Мамонтов и Шкуро стали с их казаками хуже татарина. Превратили они белую армию в грабармию. Что и говорить!..

Глава двадцать четвертая

В ненастные хмурые сумерки в штаб ударного батальона красных курсантов, который помещался в небольшой крестьянской избе, на самой околице села Ивня, вбежал стрелок Полотенцев.

— Товарищ комиссар! — обратился он к Глаше Первоцвет, сидевшей под образами в красном углу избы. — От белых перебег, кажись, латыш с пулеметом, да еще и казака привел.

— Пригласите его сюда! — распорядилась Глаша.

Два курсанта с винтовками за плечами ввели в горницу худого, долговязого, белобрового латыша в английском френче, в желтых ботинках и крагах. Из-под мышки его левой руки торчал ручной пулемет системы «люис».

Войдя в избу, он коротко кивнул Глаше, положил на стол пулемет и, обернувшись в полуоборот назад, крикнул:

— А кубанец где? Пусть он тоже идет сюда!

На пороге тотчас же показался молодой безусый казак в черной поношенной черкеске. Горбясь, втягивая голову в плечи, он робко прижался спиной к дверному косяку.

Презрительно глядя на него, латыш усмехнулся:

— Ну, вояка, чего скис? Встань как следует. Я тебя в обиду не дам.

Оробевший казак мгновенно вытянулся в струнку, и глаза его заблестели надеждой.

Глаша с любопытством всматривалась в перебежчика и, когда он повернулся к ней, спросила:

— Вы кто?

Латыш поднял на нее серые, очень холодные глаза и не торопясь протянул пожелтевшую бумажку, сложенную вчетверо:

— Извольте прочесть!

Глаша развернула протертую по углам бумажку и быстро прочла:

«Дано настоящее удостоверение прапорщику Ансису Яновичу Угарсу в том, что он действительно является начальником пулеметной команды стрелковой Железной дивизии.

Начальник штаба генерал-лейтенант Марков».

— Значит, вы марковец?

— Нет! — отрицательно мотнул головой Угарс. — Это удостоверение было выдано еще в шестнадцатом году, когда я был на германском фронте.

— Как же в таком случае вы перешли с пулеметом с той стороны?

— Я жил в Луганске и оттуда пробирался сюда, — глухим голосом ответил Угарс. — Доехал поездом до Белгорода. А из Белгорода зашагал навстречу вам. В двух верстах от этого села, у сахарного завода, напоролся на казачью заставу.

— Как же прошли сквозь нее?

Угарс достал из бокового кармана френча небольшую табакерку из карельской березы, раскрыл ее, сунул в ноздри по маленькой щепотке табака, чихнул и с каким-то странным безразличием сказал:

— На заставе я отнял эту штуку, — кивнул он на пулемет, — и еще прихватил кубанца.

В горницу начали входить сотрудники штаба, до слуха которых уже дошла молва о латыше, сумевшем якобы вырезать целую сотню казаков и единолично завладеть трехдюймовой пушкой.

Вскоре явился командир батальона Чумаков, с утра объезжавший окрестности села в целях ознакомления с местностью.

— В чем дело? — заинтересовался он, усевшись за стол рядом с Глашей.

Когда же Глаша быстро и коротко объяснила, он с нескрываемым любопытством принялся всматриваться в небритое, равнодушное лицо латыша, щеки которого серебрились иглистой сединой.

— Не верю, чтобы один мог напасть на заставу, — сказал Чумаков.

До того молчавший казак вдруг встрепенулся и с неожиданной живостью проговорил:

— Так точно! Як есть одни напали. Сидимо це мы втроем под пулеметом. Бачимо, воны идуть. На плечах погоны поблескивают. Пидышли к нам и спокойно кажуть Хфедьке (вин у нас за старшего був): дурак, левольверту не можешь носить, хиба она тутечке должна висеть? И туж минуту взяли воны у Хфедьки левольверту и ею его по потылице. Миколай втикать, а меня воны, значит, забрали, потому я був дюже удивившись. Як есть одны, товарищ красный комиссар, ей-ей! — побожился казак как будто с некоторой гордостью за Угарса.

К показаниям пленного казака Угарс отнесся с полным равнодушием, точно они вовсе не касались его.

Глаша и Чумаков, выслушав казачий рассказ, рассмеялись.

— Ну что ж, значит, вступаете в ряды нашего батальона?

— Да, — подтвердил Угарс.

— Товарищ Первоцвет, — сказал Чумаков, — запишите его… ну хотя бы в четвертую роту… Вам все равно, товарищ Угарс?

— Нет, — вдруг заявил тот, — не все равно… я хотел бы так…

— То есть как «так»? Не нравится четвертая рота, тогда направляйтесь в первую…

— Я бы, знаете, лучше так! — стоял на своем странный латыш. — Не хочется мне в эти роты…

Чумаков недоуменно вздернул плечами.

— Ах да, понимаю: вы, очевидно, хотите в пулеметную команду?

— Да нет же, — отрицательно замотал головой Угарс. — Я бы так, один… один желаю воевать.

— Мы не понимаем, как это можно одному воевать, — насупил недовольно косматые брови Чумаков. — Разве вам неизвестна истина, что один в поле не воин?

Светлые стальные глаза Угарса глядели безучастно, устало и почти отрешенно. Судя по их выражению, ему было совершенно безразлично и его нисколько не смущало недовольство командира батальона. Не глядя ни на кого, он твердил:

— Я могу один с этим «люисом». — Тонкие красноватые ноздри его нервно раздувались.

— Нет, мы зачислим вас в первую роту! — решил Чумаков и, отпустив Угарса, сказал: — Какой странный субъект!

Через три дня под Обоянью, верстах в двух к юго-востоку от железнодорожной станции, под ураганным огнем белого бронепоезда «Офицер-1» стрелковая цепь красных курсантов залегла. Пулеметный и артиллерийский огонь не давал головы поднять.

Наступил тот критический момент боя, когда наступающая часть теряет веру в успех и обращается в бегство. И в это время Глаша увидела, что Угарс, лежавший в стороне от цепи, понюхал табакерку, зарядив обе ноздри щепотками табаку, почихал и вдруг, взяв в руки пулемет, поднялся во весь рост. Потом, чуть согнувшись, решительно двинулся неторопливым шагом к станционным постройкам, из-за которых постреливали дроздовцы.

Глаша замерла. Огонь со стороны станции усиливался. Рядом с Угарсом упала граната и черным столбом земли, дыма и пыли закрыла его долговязую фигуру. Но через мгновение Глаша увидела Угарса вновь.

Свернув дугой левую руку для опоры пулемета, он шагал к станции с прежней решимостью.

Чумаков, лежа рядом с Глашей и следя через цейсовский бинокль за удалявшимся Угарсом, вдруг обеспокоился:

— Кажись, латыш-прапорщик хочет уйти от нас. Надо открыть по нему огонь.

Но в это время Угарс открыл огонь по дроздовцам: минутами было видно, как выбрасывал он на ходу пустые диски и закладывал новые.

— Да нет же, — сказала Глаша, которая и без бинокля отчетливо видела все. — Нет, он не уходил от нас. Он сумасшедший. Его просто нужно вернуть. Разрешите приказать командиру первой роты сделать это.

Но пример Угарса оказался заразительным. Слева и справа поднимались с земли курсанты и, крича «ура», решительно устремлялись к станции.

Дроздовцы не выдержали дружного натиска, серые фигурки их побежали к городу.

Не прошло и четверти часа, как станция Обоянь была взята.

Угарс привел двух пленных офицеров.

— Захватил в комнате телеграфа.

— Спасибо! — поблагодарил его Чумаков и пронзительно поглядел в усталое лицо Угарса: — Понимаешь ли, кто явился виновником нашей сегодняшней победы? Придется доложить о тебе самому комдиву.

— Как хотите, — равнодушно промолвил Угарс. — Но если проверкой установите, что приведенные офицеры-контрразведчики каты, то отдадите их мне…

— Ладно.

Когда же через два дня полевая чрезвычайная комиссия после опроса многих пленных, захваченных в городе Обояни, пришла к выводу, что оба офицера, взятые Угарсом в комнате телеграфа, являются матерыми контрразведчиками, от рук которых пало в городе Орле немало красноармейцев, и вынесла им смертный приговор, серое хмурое лицо Угарса стало строго красивым какой-то особо неумолимой красотой.

— Я вообще против смертных казней, — сказал он, — но я дал клятву без всякой жалости истреблять тех, кто занимается кровавым палачеством.

Тут же, повернувшись к приговоренным, коротко бросил:

— Пойдемте!

Через минуту за длинным сараем с дровами раздалось отрывистое таканье пулемета. А потом Угарс вошел в штаб, держа «люис» под мышкой, и лицо его опять было серо, равнодушно, лишь одни стальные глаза чуть сузились, стали сосредоточеннее и темней.

* * *

Угарс действительно оказался странным человеком. Во время боя Глаша всегда видела его впереди цепей. С пулеметом он никогда не расставался, даже спал в обнимку с ним. Жил и воевал он «один». Один неожиданно поднимался с земли, один наступал, идя прямо на врага и расстреливая диск за диском. Нередко один отправлялся в ночные разведки. В батальоне он никого не сторонился, однако ни с кем из курсантов не сходился на короткую ногу. Был обыкновенно угрюм, молчалив и, лишь нюхая табак, громко и часто чихал.

Курсанты поначалу посмеивались над ним, считали его не совсем нормальным, однако величайшее презрение к свисту вражеских пуль, бесстрашное поведение на поле брани внушали к нему все большее и большее почтение. Мало-помалу привыкли к его долговязой фигуре, частому чиханию, мрачной молчаливости и стали относиться к нему даже по-дружески.

И Чумаков, скупой на похвалы, вспоминая об Угарсе, неизменно говорил:

— Непонятный человек, но пулеметчик дельный.

А курсанты, когда во время вынужденного лежания в цепи вдруг где-нибудь раздавалась, как всегда, неожиданная очередь из пулемета «люис», с некоторым восхищением восклицали:

— Ага, пошел наш Угарс вперед!

И действительно редко ошибались. Это он, несмотря на огонь противника, решительно поднимался и одержимо шел вперед, часто увлекая за собой всех бойцов батальона. А во время наступления на Белгород, где приходилось сражаться с отборными добровольческими частями, он, засев где-нибудь в стороне от батальона, с изумительной настойчивостью строчил из своего «люиса».

Овладели Белгородом, стали продвигаться к Харькову. Угарс к этому времени вдрызг износил английские ботинки, но однажды среди ночи пробрался в село Прохоровку, занятую офицерами Алексеевского полка, и вернулся оттуда в новеньких шевровых сапогах и с отличным чемоданом крокодиловой кожи.

Чемодан подарил военному врачу для содержания в нем медикаментов и перевязочных средств.

С этого часа курсанты с гордостью говорили:

— О, с Угарсом можно и к самому Деникину сходить за новыми ботинками.

И теперь, когда Угарс поднимался и один шагал впереди цепи, строча из пулемета, курсанты, посмеиваясь, говорили:

— Пошел за ботинками!

Однажды в теплушке несколько бойцов скуки ради начали высмеивать Угарса за непрестанное чиханье, и кто-то подсыпал ему в табакерку молотого черного перца. Угарс долго отмалчивался, а потом вдруг вынул обойму винтовочных патронов и бросил в горящие угли печки-«буржуйки», топившейся среди вагона.

Патроны с треском начали рваться, и пули засвистели по теплушке.

Красноармейцы ринулись из вагона. (Хорошо, что поезд стоял.) А Угарс, держа пулемет на коленях, как ни в чем не бывало продолжал невозмутимо сидеть у печи.

С этого дня уж никто больше не отваживался подшучивать над ним. Со своей табакеркой он так же, как с пулеметом, никогда не расставался. И в боях, и в часы бездействия на его лице сохранялась совершеннейшая невозмутимость, граничившая с кажущимся холодом и равнодушием ко всему. Но стоило полевой чрезвычайной комиссии среди пленных белогвардейцев обнаружить вешателей-палачей, как лицо Угарса обретало выражение неумолимой решимости и твердости.

Никому и никогда Угарс не говорил, что в Луганске «волки» Шкуро вместе с палачами из контрразведочного отделения зверски расстреляли его родного брата, сестру и изнасиловали невесту. И поэтому многие недоумевали, откуда у равнодушного Угарса не совсем обычное чувство мщения по отношению к белым катам.

Когда Глаша заговорила с ним, стараясь разгадать, что же именно толкнуло этого человека на кровь, смерть и сделало неумолимым при исполнении смертных приговоров, в глазах Угарса, серо-стальных, иной раз вдруг вспыхивало нечто трогательно-наивное, детское, непосредственное. Как бы смущаясь и конфузясь перед молодой красивой девушкой-комиссаром, он усиленно поглаживал ствол пулемета и, улыбаясь наивной улыбкой большого ребенка, которому в руки попала запрещенная игрушка, приговаривал:

— Не люблю, знаете, винтовку или шашку. А вот эта штука производит впечатление.

И действительно, «люис» производил впечатление. Иной раз Угарс с помощью его многое предопределял в боевых операциях батальона.

Но однажды, когда в бою на подступах к Шебекину Угарс кинулся поднимать раненого красного курсанта и бросил пулемет, осколок разорвавшейся гранаты перебил его ствол пополам. Угарс сокрушенно смотрел на перебитый ствол несколько долгих мгновений, потом, круто повернувшись, побежал в сторону белых, увлекая за собой бойцов первой роты. С этого дня жизнь Угарса превратилась в лихорадочные поиски нового пулемета. (Все наши ручные пулеметы и все трофейные ему не нравились.)

Теперь Угарс ночами ходил в стан врага не за новыми ботинками; он делал отчаянные вылазки, чтобы добыть во что бы то ни стало пулемет «люис». Но все было тщетным, он перетаскал с десяток пулеметов, но все они оказывались для него неподходящими. Он похудел, даже перестал чихать, поднося табакерку к нервно вздрагивающим ноздрям. Однако не прекращал охоты за новым «люисом».

Наконец, уже под Харьковом, ему удалось захватить «свой» пулемет, и с ним он одним из первых ворвался в большой город, оставляемый дивизией генерала Кутепова…

— Ну теперь, — сказал Чумаков, — он докажет, что и один в поле воин!

Глава двадцать пятая

Через три дня после сдачи Харькова Шатилов от Кутепова получил телеграмму о том, что теперь весь 1-й Добровольческий корпус состоит всего из 2600 штыков. Некоторые полки сведены в батальоны: два марковских полка и Алексеевская дивизия так же, как Особая бригада, почти полностью уничтожены. 5-й корпус состоит всего из одной тысячи сабель, в отряде генерала Кальницкого осталось всего 100 штыков и 220 сабель.

От нервного переутомления у Врангеля начались приступы лихорадки. Кутаясь в шинель, не снимая шапки, он ходил по салон-вагону и говорил:

— Как мало мы значим, когда течение оборачивается против нас.

2 декабря штаб генерала Драгомирова оставил Киев.

Шатилову наконец удалось связаться с Мамонтовым и заставить его стянуть свои части в район Панасовки-Таволжанки. Однако Мамонтов, несмотря на категорические приказы Врангеля, бездействовал и дал красной коннице глубоко охватить правый фланг Добровольческого корпуса, удерживающего линию рек Можь и Гнелица.

5 декабря генерал Улагай наконец прибыл в штабной поезд, стоявший уже на станции Рубежная. В тот же день Врангель в распоряжение Улагая предоставил бронепоезд, с тем чтобы он в Купянске сменил Мамонтова. Буденный продолжал довольно быстро продвигаться в разрез между Добровольческой и Донской армиями, заняв Старобельск и село Евсук. В силу этого Улагай на бронепоезде дальше станции Кабанье не смог продвинуться.

Мамонтов, глубоко обиженный заменой его Улагаем, сказался больным и выехал в штаб Донской армии, не дождавшись прибытия Улагая.

Всегда ровный, выдержанный, умеющий владеть собой, Шатилов теперь с явным раздражением сетовал:

— При нынешнем положении все наши стратагемы, всесторонне обдуманные, никем не выполняются. Донские части вконец распустились и отступают, отступают, не желая нигде задержаться.

Шкуро, отстраненный по настоянию Врангеля от командования корпусом, через несколько недель, когда Кавказская армия по требованию Кубанской рады была переименована в Кубанскую, был назначен ее командующим.

Узнав об этом, Врангель сказал:

— У Деникина совсем мозги пошли набекрень!

В декабре, несмотря на все меры, принимаемые энергичным и крутым Врангелем, несмотря на работу военно-полевых судов, Добровольческая армия не могла сколько-нибудь прочно задержаться ни на одном из намеченных рубежей.

В Донском бассейне днем часто шли необычные для этой местности дожди. Ночами мороз крепко схватывал лужи и землю, образуя на дорогах гололед, убийственный даже для подкованных коней.

Кавалерийские начальники доносили, что все дороги сплошной лед, лошадь стала обузой для всадника: она на каждом шагу скользит, падает; вспаханные же поля для передвижения невозможны. Многие части растеряли обозы, артиллерию, санитарные повозки. Участились случаи сдачи в плен целых казачьих сотен. Улагай, на которого Врангель возлагал особо большие надежды, доносил, что кавалерийская армия катастрофически разлагается. Несколько красных эскадронов могут безнаказанно гнать целые дивизии. Донские части хотя и большего состава, однако не выдерживают и самого легкого нажима красных.

Доктору Лукашевичу стало известно, что к 1 декабря в военных лечебных заведениях Дона и Кубани уже состояло 42 700 больных и раненых. Когда об этом доложили Врангелю, тот сказал:

— Армии как боевой силы нет!

— Да, дезертирство кубанцев приняло массовый характер, — добавил Шатилов.

11 декабря на станции Ясиноватой сошлись поезда Врангеля и Сидорина. Командующий Донской армии со своим начальником штаба генералом Кильчевским явились в салон-вагон командующего Добровольческой армии.

Врангель, которого в это время терзал жестокий приступ лихорадки, набросив на плечи романовский полушубок и спрятав руки под него, сидел, согнувшись, у стола. Он долго молча слушал Сидорина, жестоко критиковавшего стратегию и политику Ставки. Потом вдруг выпрямился и, сбросив с плеч полушубок, крикливо заговорил о том, что в эти трагические дни лишь твердость, решимость и спокойствие духа сильного волей и проницательного умом полководца могут спасти положение. Но эти спокойствие духа и твердость не может иметь Деникин, ибо ему не верят войска и в нем разочарованы почти все военачальники.

— Но, к сожалению, Деникина никто не смеет сменить, — заметил Сидорин. — А он лишен как политический руководитель ясного взгляда и сильного голоса.

— Да, — живо жестикулируя, горячо сказал Врангель. — Деморализация, разложение, внутренний паралич белой армии — все это произошло оттого, что не было вразумительной цели движения. За Родину, за спасение государственности?.. Это слишком абстрактно, недоступно солдатскому пониманию. Нужен ясный стимул, нужен новый вождь!

— А что, если нам, командующим армиями, собраться в Ростове и решить вопрос о немедленной смене Деникина? — тихо, вкрадчивым голосом спросил Сидорин, с опаской покосившись на Ивлева.

— Не беспокойтесь. Этот поручик-первопоходник давно разочарован в Антоне Ивановиче. А я должен вам честно и открыто сказать, что считаю наше дело проигранным. Нужно подумать о нашем будущем.

— Я не совсем с вами согласен.

— Как же вы со мной не соглашаетесь! — горячо запротестовал Врангель. — За время пребывания на посту командующего Добровольческим корпусом для меня стало совершенно очевидным, что дальнейшая борьба немыслима. На фронте находится лишь три-четыре тысячи человек, которые самоотверженно дерутся, а все остальное — это колоссальный тыл, развращенный до последней степени. Гвардейское офицерство и то занимается спекуляцией. Органы контрразведки давно превратились в притоны прожженных проходимцев. Они лишь способствуют спекулянтам отправлять военную добычу в тыл и реализовать ее на рынке. Май-Маевский развратил и «цветные войска», не организовал запасных частей для подготовки пополнений, допустил махровым цветом развернуться всем тыловым безобразиям, особым центром которых был Харьков как резиденция Май-Маевского. Почти год назад сам Деникин в своем циркуляре от 1 января 1919 года говорил следующее. — Врангель развернул папку с подшитыми в ней бумагами. — «Пьянство, разбой, грабежи, беззаконные обыски и аресты продолжаются, — отрывисто и четко читал Врангель. — Многие офицеры не отстают от казаков и солдат.

Растление нравов принимает угрожающие размеры. Имя Добровольческой армии, приобретенное безмерными усилиями, будет забрызгано грязью.

Я не нахожу поддержки в начальниках: почти всюду попустительство. Дальше этого терпеть нельзя. Самые высокие боевые заслуги не остановят меня перед преданием суду начальника, у которого безнаказанно совершаются безобразия». И этот циркуляр Деникина остался гласом вопиющего в пустыне. — Врангель закрыл и бросил папку на середину стола. — Если год назад, когда Добровольческая армия еще наступала на Москву, а не бежала, приказы главнокомандующего не исполнялись ни Май-Маевским, ни Шкуро, ни другими военачальниками, к которым они адресовались, то теперь и мечтать ни о чем подобном не приходится. Все забрызгано грязью!

— И все-таки, — не сдавался Сидорин, — я считаю, что главной причиной тяжелого, почти критического нашего положения явилось слишком быстрое наступление, нужно было в первую голову заняться устройством тыла, то есть основательно подготовить его для дальнейшего натиска. Больше того, я даже предлагал увести зарвавшиеся войска на юг, жертвуя Харьковом. Но Деникин считал, что быстрое продвижение спутает карты большевиков. Сейчас же, поскольку наши войска отведены на юг, Харьков сдан, мы можем наконец заняться именно тем, чем надо было заниматься полгода тому назад. Тем более что основные контингенты войск сохранились. У меня в Донской армии около сорока тысяч штыков и шашек на фронте и в резерве тысяч двадцать. У вас, я думаю, тоже в конечном счете окажется не менее двадцати тысяч дроздовцев, алексеевцев, марковцев, корниловцев, способных драться. Их следует сосредоточить в Ростове и Таганроге. Нет, отчаиваться рано. У нас еще немало народу. Полагаю, нужно немедленно сменить руководство Освага, которое бездарно копировало большевистские способы агитации и пропаганды.

— Да, пошлость, бессодержательность, тупая ограниченность были характерны для работы Освага, — подхватил Врангель. — У нас была сила, но правды не было: была борьба силы против силы, а не борьба правды против силы, а потому были успехи, но победы не было.

— Сейчас с особой остротой ставится вопрос о целях и смысле дальнейшей борьбы, — согласился Сидорин. — И я уверен, что умные люди, встав во главе Освага, докажут, что идейное содержание войны с большевиками далеко не исчерпано.

— Пожалуй, это очень верно! — Врангель оживился, и его волчьи глаза сверкнули оранжевыми огоньками. — Мне кажется, если мы создадим новый идейный кодекс борьбы, во имя которого можно самоотверженно идти в огонь и на смерть, то незамедлительно появятся и новые герои, и героический энтузиазм. Надо во что бы то ни стало создать такой кодекс. Он воодушевит офицеров, солдат, казаков верой в святую правду и правоту дела. Действительно, добровольцы в массе воевали как хорошие профессионалы, как воевал тот же Марков — больше по инерции и безвыходности своего положения, нежели но идейным побуждениям. Пусто было в душах. Обо всем этом нам надо всерьез и углубленно потолковать вкупе и влюбе с другими крупными военачальниками. Считаю необходимым послать во Францию, Англию, Америку умных людей, способных доказать государственным деятелям этих стран, что уже сейчас перед всем культурным миром стоит красный призрак воинственного коммунизма, что в недалеком будущем, если коммунизм крепко воцарится в России, его микробы переползут и в другие государства.

— Итак, решено: мы соберемся в Ростове на наш съезд. — Сидорин поднялся, протянул руку Врангелю, а потом Ивлеву, который с жадным вниманием и волнением слушал беседу двух генералов.

* * *

Дальнейшее отступление армии, поезда с беженцами, станции, переполненные несчастными, голодными, замерзающими солдатами и казаками, женщинами и детьми, живо напоминали Ивлеву все то, что год назад довелось видеть на Северном Кавказе, когда с иностранными офицерами он ехал от Моздока до станции Наурской и Калиновской, где был завершен разгром 11-й советской армии. Поэтому сейчас хаос отступления — трупы умерших от сыпнотифозной горячки, часто валявшиеся на станционных платформах, брошенные орудия и повозки — казался назойливо повторяющимся кошмаром.

Врангель, отчаявшись содержать натиск советских войск в Донецком угольном бассейне, вместо того чтобы собрать части под Ростовом, отдал приказ об отводе кадровых кубанских дивизий в глубокий тыл. И вот целые полки кубанских казаков, теперь уже ничем не сдерживаемых, покатили за Дон, домой, вызывая озлобление в «цветных» добровольческих и донских полках.

Деникин не разрешил Врангелю собрать съезд командующих армиями в Ростове, очевидно учуяв в этом нечто недоброе для себя. Он вызвал Врангеля в Таганрог.

Лицо Деникина, сделавшись одутловатым, как после долгой болезни, казалось совсем потухшим. В самом деле, Деникин резко и приметно сдал, осунулся, и даже серебристая бородка его потускнела.

Сдвинув на нос большие очки в серебряной оправе, которых прежде не надевал, он неподвижно сидел за небольшим письменным столом. Врангель без всякой жалости рисовал перед ним картину полного развала фронта, а он, понуро опустив лысую голову, с безнадежной подавленностью молчал.

— Добровольческая армия, — сказал в заключение Врангель, — дискредитировала себя грабежами и насилиями. Здесь все потеряно. Идти во второй раз по тем путям и под добровольческим флагом нельзя. Нужен какой-то другой флаг.

— Неужели нужен монархический флаг? — робко спросил Деникин.

— Я не знаю, какой должен быть флаг, — уклонился от прямого ответа Врангель, — но земельный вопрос должен быть немедленно решен положительно. Черные страницы затмили белую идею…

* * *

Под вечер Врангель, вместе с Ивлевым возвращаясь на вокзал в собственный поезд, прислушиваясь к грустному, тягучему похоронному звону, медленно плывшему над сумеречным городом, сказал:

— Какой невзрачный городишко этот Таганрог. А между тем в нем скончался император Александр Первый… и бесславно завершил свой жизненный путь писатель Кукольник, переживший свою известность и успех… Вы это, конечно, поручик, знаете…

Мороза не было. Капель летела с белых заснеженных крыш. На привокзальной площади снег, исполосованный колесами и полозьями саней, став из белого угольно-грязным, превратился в жижу. Всем уже было известно, что Деникин и Романовский час тому назад срочно покинули Таганрог. Это обстоятельство встревожило всех служащих учреждений. На вокзале началась паническая суета беженцев. Люди бежали с чемоданами, баулами, солдатскими мешками за плечами к товарным вагонам, с бою брали места в них. На голых верхушках пирамидальных тополей, росших вдоль станционной платформы, грачи, обеспокоенные криком суетившихся людей, встревоженно гомонили и орали с какой-то зловещей настойчивостью и неугомонностью.

Все это — и угольно-темные паровозы, и тягучий заунывный звон таганрогских церквей, и разжиженный снег, и пронизывающая сырость, и безумолчный крик галок, и паническая суета на вокзале — говорило о катастрофе, которую никто не в силах предотвратить. Оставалось лишь покорно дожидаться ее или безоглядно бежать от нее.

* * *

Этот тревожный час таганрогских сумерек Ивлеву глубоко запомнился еще и тем, что на перроне встретился Олсуфьев. В первое мгновение Ивлев не узнал его, настолько он исхудал, посерел и даже ссутулился.

— Алексей Сергеевич, — сказал он, обняв Ивлева за плечи, — вы видите, какая разруха в тылу. И мы ее чувствовали на фронте. Нам было стыдно смотреть в глаза солдатам. В их глазах, обращенных к нам, мы читали мучительный вопрос, на который у нас не было ответа. Мы ждали подкреплений. А их не было. Мы делали тяжелые пятидесятиверстные переходы, а здесь, в тылу, высокие чины набивали себе карманы деньгами, грызлись из-за доходных мест. — Большие, лихорадочно блестевшие, глубоко ввалившиеся глаза Олсуфьева были полны слез. Простуженный, осипший голос срывался. — Словом, нас пустили в распыл, прощайте, Алексей Сергеевич! Я никогда не забуду вашу сестру Инну… И теперь, когда мы все валимся под откос, еще горше думать о ее гибели… Спрашивается, за что она жизнь потеряла?.. За то, чтобы мы теперь наблюдали эту катастрофу?

Поцеловав Ивлева в щеку, Олсуфьев побежал к солдатам своей роты, грузившимся в товарные вагоны.

* * *

Когда Врангель вернулся в свой штабной поезд, в вагоне Шатилова сидел коренастый молодой офицер с сумрачным, обветренным, почти коричневым лицом.

Представляя его Врангелю, Шатилов сказал:

— Это посланец из далекого Омска — поручик Комаров. Путь его к нам был очень долог. Поручику пришлось пробираться через Гурьев, Каспий, Баку, Грозный…

— Ну-ну, поручик, садитесь, пожалуйста. — Врангель указал на венский стул у стола. — Давно ли из Омска?

— Ровно месяц… Когда я уезжал оттуда, Омск уже был накануне падения. Армия безудержно отступала.

— Разве что коренным образом изменилось в настроении сибирского народа? — живо спросил Врангель.

— Сибирские крестьяне говорят: «Мы против коммунии, но нынче пленные красноармейцы бают — коммуния начисто отменена». — Комаров улыбнулся широко, непринужденно.

— А офицеры-колчаковцы что говорят?

— Они твердят: «Генерал Брусилов против нас». И этот их вопль — начало многих переоценок.

— Да, Брусилов на службе у Московского Кремля, — подтвердил Врангель.

— И беда, что он не один, — подхватил Шатилов, стоя у окна. — С Брусиловым генералы Клембовский и Гутор, Сытин и Лебедев, Кузнецов и Лукирский, Ларский и Бонч-Бруевич, и даже такой блестящий и эрудированнейший генерал, как Зиончаковский. Это по их подсказкам полковник Долматский создал красную конницу…

— Но адмирал Колчак, — начал возражать Врангель, — исключительно талантливая личность. И военачальник первоклассно образованный. Ведь он автор серьезных научных трудов. К тому же в период войны с Германией он первый разработал тактику борьбы с подводными лодками. Даже английские адмиралы приезжали к нему учиться.

Врангель умолк, опустил голову, задумался.

— Все-таки не могу понять, — сознался он, — почему Колчак пошел под откос? Ведь в Сибири большевистский лозунг «Вся земля крестьянам» не имеет существенного значения, поскольку она там вся у крестьян.

— Кроме того, — быстро добавил Шатилов, — Колчаку помогали не одни англичане. Ему оказывали помощь и американцы, и японцы, и французы, и итальянцы, и весь шестидесятитысячный чехословацкий корпус. Однако фронт Верховного правителя, доходивший почти до Волги, вдруг катастрофически быстро развалился. Это прямо-таки непостижимо!

— А нет ли в самой личности адмирала Колчака чего-то от рока? — вдруг спросил Врангель. — Стоило ему возглавить Черноморскую эскадру, как в Севастополе взорвалась «Императрица Мария», а через год, несмотря на то что адмирала любили матросы и офицеры всего флота, произошел невероятный кавардак и Колчак перед многотысячной матросской массой эффектно ломает и бросает за борт золотое оружие. Непримиримый, оскорбленный, покидает Черноморский флот, а затем и Россию, чтобы через несколько месяцев возвратиться на американском крейсере во Владивосток. К этому часу почти вся Сибирь очищена от большевиков, города Екатеринбург, Симбирск, Уральск, Уфа — тоже. Но стоило Колчаку приехать в Омск, как один за другим сгорают два дома, в которых он поселяется. Тут же в Омске неожиданно вспыхивает вооруженное большевистское восстание, которое крайними усилиями удалось ликвидировать. Ленин объявляет колчаковский фронт наиболее опасным для жизни Советской власти. Деникин отдает приказ о том, что отныне подчиняется адмиралу Колчаку как Верховному правителю. Но едва Верховный выехал из Омска и его строгий профиль мелькнул вблизи фронта, как могучая сибирская армия обратилась в бегство. И он, адмирал, обладающий волей бесстрашного и умного лоцмана, попадает в поток панически бегущих, отступающих войск. Таким образом, Колчак не оправдывает ничьих надежд. Четкая тень от его профиля, строгого и орлиного, вносит в грандиозное антибольшевистское сибирское движение расщеп и зловещий отсвет обреченности. Бегут оренбургские и уральские казаки со своими атаманами, утекают эшелоны с чехами на восток, сдают без боев город за городом каппелевцы и унгерновцы. Оставлен Омск, и Верховный правитель больше не верит в возможность борьбы под его командованием. Не верят в него и те, кто совсем недавно видели в нем спасителя России, охотно признавали в нем Верховного правителя и считали его чуть ли не достойным русского престола.

Врангель вскочил с кресла и заходил по салону.

— Все кончено для Колчака. Ему остается списать себя со штабного поезда подобно тому, как он сделал это в молодости, будучи лейтенантом. Если вы помните, тогда, во время экспедиции по Северу, по его требованию самого категорического характера он был списан с корабля в устье Енисея. Он взял мешок с продуктами, винтовку и на простой шлюпке совершил беспримерный рейс до Красноярска. Теперь же Колчак, пожалуй, должен повторить этот рейс, но в обратном направлении: с верховья великой сибирской реки к ее низовью — и у льдов Северного Ледовитого океана найти себе пристанище у бедных чукчей.

Врангель оборвал свою импровизацию и взволнованно сел. Потом, глядя в окно, тихо, раздумчиво, как бы обращаясь к самому себе, проговорил:

— Каждому из нас никогда не следует забывать, что в армии всегда найдутся солдаты и офицеры, которые при малейшей неудаче бросают оружие и бегут. Примеров такого бегства военная история знает немало. И когда армия превращается в бегущее стадо, тогда и Наполеон становится ничем, ибо он притягателен и велик, пока руководит наступающими, идущими вперед силами…

— О чехах я должен сказать следующее, — сказал колчаковский офицер. — Они были воинственны в волжских городах, когда их пятидесятитысячный корпус на своем пути встречал разрозненные красноармейские отряды, застигнутые врасплох. Но стоило большевикам организоваться и двинуть серьезные силы на Казань, занятую чешскими легионерами, как они побежали. В чешском корпусе началась деморализация. В волжских городах они разграбили громаднейшие склады с казенным военным имуществом, созданные Россией во время мировой войны. Да и другим имуществом они не брезговали. Каждый чешский легионер обзавелся вагоном, полным добра. Идти снова на фронт, в бой с большевиками — это означало расстаться с богатыми трофеями. Не только рядовые легионеры, но и офицеры превратились в хапуг. На великом сибирском железнодорожном пути они захватили более двадцати тысяч вагонов и почти все паровозы для своих эшелонов с русским добром. Я был свидетелем, как один чешский полковник по фамилии Швец, тщетно старавшийся сохранить полк от разложения и деморализации, безуспешно посылал легионеров занять позиции для защиты Челябинска. Уговаривая солдат, он произнес горячую речь. Потом грозил полку всякими карами. В конце концов, убедившись в своем бессилии что-либо изменить в настроении легионеров, пошел в штабной вагон и пустил себе пулю в лоб. В Челябинске вместе с ним торжественно хоронили последние надежды на то, что чешский корпус окажет где-либо на фронте должную помощь Сибирской армии адмирала Колчака.

— Неужели адмирал не мог высадить их из поездов? — возмутился Шатилов.

— Мог бы, но этого не позволяли начальники союзных миссий. В частности, французский генерал Жанэн, — ответил офицер. — Будучи старшим среди начальников миссии, он в первую голову ублажал чехов и всячески потворствовал их тунеядским наклонностям. Вообще все эти высокопоставленные начальники союзных миссий, прибывая в Сибирь «спасать бедную разоренную Россию», быстро настраивались на чешский лад. Все они завели себе собственные поезда, составленные из лучших классных вагонов, с кухнями, ванными, пианино, коврами, электричеством. Особенно роскошны были поезда Жанэна, английского генерала Нокса и чешского Павлу. Роскошь этих поездов была просто умопомрачительна, она была бы недопустима даже в их богатых странах. И там вряд ли ее разрешили бы. Все это, конечно, возмущало не только трудовое население Сибири, но и нас, русских офицеров, вынужденных отправляться на фронт на открытых платформах или на крестьянских телегах. Все это сыграло на руку большевикам.

Теперь и Врангель, и Шатилов, не перебивая, слушали рассказ офицера из Сибири, и тот, уже не стесняясь в выражениях, довольно красочно живописал всевозможные безобразия, учиняемые легионерами и офицерами чехословацкого корпуса. По его словам, весь корпус превратился в сброд отъявленных торгашей, охваченных вакханалией спекуляции, торговых сделок, пьянок, разврата, обжорства, безделья, бандитизма, грабежей.

— Недаром в Сибири всюду поется популярная частушка:

Друг с другом русские воюют,

Чехи сахаром торгуют…

Офицер пропел последние слова частушки и добавил:

— На стенах и заборах мелом и углем сибиряки пишут: «Бей чехов! Спасай Россию!» А толпы чешских легионеров заполняют базары, главные улицы сибирских городов, перроны вокзалов. Ни у кого из них я не видел военной выправки. Разъевшись на сибирских хлебах, они отпустили волосы и со всклокоченными, непричесанными головами ходят вразвалку. И в то время, когда мы, русские офицеры, в старом, поношенном, даже латаном тряпье, они — в новеньких и щеголевато сшитых шинелях и мундирах из русского сукна, в шевровых сапогах и наших фуражках, но без погон и кокард. Вооружены они тоже нашими русскими винтовками, пулеметами, пушками. Лето и осень девятнадцатого года железнодорожная магистраль великого сибирского пути охранялась чехами. Охранную службу они взялись нести только потому, что им нужно отправлять поезда с накраденным добром во Владивосток и Харбин. Однако, как только они стали нести караульную службу, на дороге усилилась порча путей и мостов. У населения Сибири удвоилась ненависть к дармоедам. Значительная часть легионеров больна секретными болезнями и беспощадно заражает наших женщин и девушек.

Рассказ сибирского офицера явно удручал Врангеля и Шатилова.

— Черт знает что! — наконец не выдержал Врангель. — Мы не хозяева положения в своей стране! А вот большевики держат свои интернациональные подразделения, в частности дивизии латышских стрелков, в образцовом порядке. И главное, в боевом отношении они не хуже русских красноармейских частей.

— У меня составилось такое впечатление, — подхватил Шатилов, — что союзники совсем не стремились к укреплению России. Они желали продолжения русской анархии и энергично поддерживали процесс разграбления России.

— И раздробления ее, — добавил Врангель. — Да это и сам Ллойд Джордж совсем недавно на одном из заседаний палаты общин подтвердил, обмолвившись фразой, ставшей теперь крылатой в Англии: «Сильная Россия для Великобритании не подходит». Поэтому англичане всячески содействовали отделению Прибалтийских республик от России, французы — Польши, и те же англичане все сделали, чтобы меньшевистское правительство Грузии было независимо от вооруженных сил Юга России.

— А на Севере, — еще добавил Шатилов, — англичанам была выгодна деятельность правительства Чайковского, которое преследовало не общегосударственные цели, а узко партийные.

— Позвольте, ваше превосходительство, спросить, — обратился Ивлев к Врангелю, — для чего же они все-таки помогали нам вооружением?

— В наших белых армиях они видели щит, удерживающий русский большевизм от распространения на Индию, Персию, Афганистан, Венгрию, Германию. К тому же им хорошо известно, что гражданская война не укрепляет, а обессиливает внутреннюю экономику страны, увеличивает разруху… Я не досказал о весьма своеобразной помощи англичан на Севере, — напомнил Врангель. — Они отправили в Архангельск офицеров-специалистов, которые только по званию числились офицерами, а на самом деле были представителями промышленных фирм и знатоками разных отраслей торговли и экономики. С помощью этих «офицеров» они вывозили из Архангельска запасы пеньки, смолы, строевого леса, даже успели вывезти весь знаменитый холмогорский скот. И Чайковский, который запродал массивы лесных богатств Севера, получил от англичан на свое имя в швейцарские банки несколько тысяч фунтов стерлингов…

— А сейчас, когда мы всего больше нуждаемся в материальной и моральной помощи, Ллойд Джордж во всеуслышание объявил, что большевиков не одолеть путем войны, — вспомнил Шатилов и добавил: — Это же нож в спину. И обо всем этом мы можем говорить лишь в узком кругу и только полушепотом: стоило тому же генералу Краснову возмутиться против кабальных требований Эрлиша — и его лишили атаманского пернача и предложили удалиться за пределы Юга России. Все его заслуги по созданию Донской армии преданы забвению…

— Адмирал Колчак, — снова заговорил сибирский офицер, — приехав на фронт, к нам в дивизию, посмотрел на солдат и офицеров и сказал: «Вы подумайте, как войска одеты! Вернее, как они раздеты, эти герои. И никакого ропота. В шестом корпусе мне был выставлен караул босиком, без сапог».

Глава двадцать шестая

Краснела сквозь обледенелые ветви ясеня вечерняя заря. Махорочный дым сизым войлоком заполнял небольшую шахтерскую хату. На столе кипел большой медный самовар, окрашенный алыми отблесками холодной зари. Стоя у стола, Глаша разливала по кружкам кипяток.

Со двора вошел высокий, подтянутый, строгий Чумаков и, отдирая от седеющих усов ледяные сосульки, попросил кружку чая.

— А у меня заяц, — сказала Глаша и торжественно показала на зверька, лежавшего на единственной в хате деревянной кровати, покрытой серым одеялом в заплатах. — Вишь, как замерз, бедненький.

— Заяц? — удивился Чумаков, принимая из рук Глаши жестяную кружку с кипятком. — Откуда он взялся?

— А сегодня утром, когда наступали на этот поселок, он, глупенький, тоже наступал, и курсанты поймали его…

К зайцу подошел армянин Ашот Балаян и потянулся рукой к длинным стоячим ушам.

— Ай, да не трогайте вы его! — сказала Глаша.

— Зарэзать и зажарэть! — предложил Ашот. — Очень кароше жаркое бывает. А она его в постэль. Пфа!

— Пожалуйста, пожалуйста, — обиделась Глаша, — это мой заяц, а не ваш.

— Твой-мой, все равно жарэть надо, — решил Ашот, — шкура на шубу тэбе. И тогда мерзнуть в степи не будэшь.

— Очень нужно. Я к холоду привыкла, — отпарировала Глаша. — Слава аллаху, прошлую зиму Астраханские степи прошла.

— И ничего, кроме ревматизма, не получила, — добродушно съязвил Миша Славин.

— У всякого порядочного комиссара должен быть ревматизм, — живо отозвалась Глаша.

— Ох-хо-хо! — притворно жалобно застонал курсант-артиллерист, лежавший в темном углу на полу. — Хотя бы до утра здесь остаться… Ветрище на ночь разыгрывается черт-те какой!

— Не хочу до утра, — запротестовала Глаша. — Хочу к своим на батарею. Артиллеристы из-за обоза сегодня остались без обеда.

— А зайца рэзать не хочэт, — снова напомнил Ашот.

Заря вечерняя угасла. В хате стало темно. Глаша начала различать красневшую решетку самовара. От сильных порывов восточного ветра крыша гудела и хата вздрагивала. В протяжных завываниях порою чудился дальний колокольный набат.

Глаша присела на кровать подле зайца.

Чумаков, поглядывая на серый квадрат окна, в сумрачный ветреный мрак, сказал:

— Двигаться надо, нечего разговаривать. К утру должны добраться. Белым нельзя давать передышки. А то, чего доброго, они вновь оправятся, начнут огрызаться. Впрочем, под Новочеркасском и Ростовом должны произойти решающие схватки. Там донцы и добровольцы сосредоточивают силы.

— А я думаю, они от своего драпанья опомнятся лишь на той стороне Дона, сдав Ростов, — сказала Глаша, поглаживая узкий лоб зайца.

— Почему в гражданской войне все так переменчиво? — раздумчиво протянул Славин. — То мы, казалось, в Сибири безудержно драпали от адмирала Колчака, потом он от нас, а здесь наши отступали от Деникина почти до самой Тулы, а теперь — деникинцы бегут. Вот в империалистическую таких разительных отступлений и наступлений вроде не было. Бывало, целыми месяцами ни одна, ни другая сторона не двигалась с обжитых позиций.

— Война войне рознь. То была в основном позиционная война, а теперь она как будто вся складывается из кавалерийских рейдов то Мамонтова, то Буденного, — сказал Чумаков. — В войне с немцами кавалерия не играла почти никакой роли, а теперь почти все решает она.

— Да, шашка и конь стали главными орудиями, — согласился Славин.

В хату вошел начальник обоза.

— Товарищ комбат, — обратился он к Чумакову, — запрягать?

— Запрягайте, — распорядился тот.

— Эх, попадем дроздовцам в зубы, — пробормотал лежащий на полу курсант, которому не хотелось вставать с пригретого места. — Неужто нельзя хотя бы до рассвета обождать?

— Товарищи, — неожиданно объявила упавшим голосом Глаша, — у меня заяц умер!

— Це-це-це! — укоризненно зацокал Балаян. — Гаварил тебэ: давай зарэжу. Жаркое пропало. Всэгда мэня слушай.

— Это вы испугали его, он и умер от страха, — сказала Глаша, сняв с мертвого зайца платок, и обвязала им плечи.

Через минуту все вышли во двор и погрузились в холодную, ветреную заметь.

В первые мгновения Глаша ничего не видела. Ледяной ветер ослеплял и пронизывал до костей. У кого-то из курсантов сорвало с головы буденовку.

— Тппррр… стой ты, дьявол! — кричал ездовой на дрожащих и фыркающих коней.

Глаша, наткнувшись в темноте на круп лошади, остановилась, потом нащупала рукой шину переднего колеса и, подпрыгнув, уселась на повозку. Наконец, закутавшись в бурку, она начала различать вокруг себя черные фигуры людей и силуэты лошадей. Где-то на соседнем доме оторвавшийся кусок кровельного железа отчаянно захлопал о крышу.

— Нырнем в яр, там и заночуем, вишь, ни зги не видать, — сказал ездовой, трогая с места.

— Гляди не завези нас к дроздовцам, — предупредил его Миша Славин, вскочив в задок крестьянской телеги.

— Они теперь сплять. Рази офицеры станут в буран ходить по степу, — проворчал недовольный ездовой. — Ни в жисть… Это одни мы можем. Угомону на нас нету-те…

Запрыгали по твердым мерзлым кочкам колеса, покатились по улице телега за телегой.

Глаша не приметила, как выехали из темного поселка и очутились в открытой степи, где еще свирепее разгуливал дикий ветер. Под его напористыми порывами большая казачья бурка казалась дырявой, а шинель — тонкой. Сперва Глаша ежилась, подтыкала под себя бурку, пошевеливала пальцами в ботинках, глубоко прятала руки в рукава. Потом, вся точно пронизанная ледяными копьями, замерла, собравшись в комок, чтобы не упустить последнего тепла, которое собралось и сосредоточилось где-то под самым сердцем. Губы одеревенели, колени застыли.

Обоз с грохотом и стуком катился по овражистой донецкой степи, Глаша старалась не замечать времени… Она вся была поглощена одним инстинктивным стремлением удержать в себе остатки жизненного тепла, без которого жизнь невозможна.

А ветер, не уменьшая ярости, дул и дул, как бы задавшись целью до конца все остудить.

Какие же крестные муки принимают сотни тысяч людей, втянувшись в небывалую войну. Сколько в эту бесприютную ночь терзается и дрогнет на пронизывающем ветру человеческих душ! А где Ивлев? Может быть, и он в этой степи трясется на такой же, как она, крестьянской телеге. Как должно быть ему и жутко, и сиротливо! Ведь он находится в стане обреченных. В стане тех, кого Россия изгоняет без всякой пощады за свои пределы. Вот если бы можно было вырвать его оттуда! Ведь он не черносотенец, не монархист, не каратель, не контрреволюционер. Он прежде всего жертва собственной впечатлительности. Он, как многие другие писатели, художники, невольно связал себя с теми, кто хочет повернуть колесо истории вспять. Он не увидел силы за большевиками и поверил в тех, кто идейно опустошен и не создаст ничего плодотворного. А как бы стало прекрасно, ежели бы он оказался в рядах железной когорты выдающихся преобразователей, которые в короткий срок способны поднять уровень людского океана выше, чем другие успеют поднять его в столетие.

Долгой, мучительной была ледяная ночь… К рассвету яростный ветер стал еще резче. Темное звездное небо сделалось серо-пепельным. На юго-востоке обозначился тонкий скользящий серпок ущербленной луны, похожей на кусочек льда. В предрассветном сумраке вдали за косогором показалось какое- то большое селение. Спустя некоторое время его прямые широкие улицы и даже отдельные избы начали различаться с утренней четкостью и определенностью. В ближайшей хате мерцал огонь керосиновой лампы.

Вдруг обоз остановился. Верхом на высоком крутозадом коне подскакал к телеге Чумаков:

— Живы, не замерзли?

— Живы, — отозвалась Глаша странно-звонким голосом. — Но ни ногой, ни рукой не шевельнуть.

— Потерпите немного, войдем в село, обогреемся. Послал двух верховых курсантов осмотреть селение. А то, может, оно занято дроздовцами.

— Едемте, — жалобно пищит Миша Славин. — Совсем окоченели.

Медленно бледнело, расширялось, светлело пепельно-серое небо. Чистый воздух остро обжигал лицо.

Прошлое полчаса, а разведчики не возвращались. Не напоролись ли на вражескую заставу?

— Хоть бы выстрел дали, черти драповые! — ругался Чумаков и наконец, потеряв терпение, отдал команду: — Трогай! Приготовь ружья!

Снова застучали по железной земле. Замерзшей рукой Глаша попыталась было вытащить наган из кобуры и не смогла: пальцы не сгибались.

На околице селения снова остановились. Здесь ветер не так вольно разгуливал, как в степи. И воздух казался теплее. Во дворах уже в третий раз пели петухи.

За воротами крайней избы показалась старуха. Чумаков спросил у нее:

— Кто у вас в селении: белые или красные?

— А кто их разберет, — ответила она. — Давеча были казаки, а нынче ночью вроде красные пришли. Не знаю, родимые. Ничего не знаю. Поросенок у меня пропал, поросенка взяли, и не знаю, кто взял.

В перспективе длинной широкой улицы показались скачущие во весь мах курсанты-разведчики и издали весело закричали:

— Наши, наши в селе!

Глава двадцать седьмая

20 декабря на станции Нахичевань в Ростове, где стоял поезд Ставки, в салон-вагоне Деникина собрались на совещание Врангель, Романовский, Сидорин, Кельчевский, Топорков и другие генералы.

Романовский, простуженный и угрюмый, поминутно кашляя и чихая, коротко доложил обстановку. Тотчас же Деникин тяжело поднялся из-за стола и, подойдя к карте, висевшей на задней стене вагона, сказал:

— Я решил упразднить Особое совещание и заменить его правительством при главнокомандующем. Это первое. Второе: Добровольческую армию свести в отдельный Добровольческий корпус. Во главе его ставлю старого добровольца генерала Кутепова. Пусть он железной рукой наведет в корпусе порядок. Генералу Врангелю, которого освобождаю от командования Добровольческой армией, поручаю устроить сполох на Кубани и Тереке и посадить на коней двадцать тысяч кубанцев и терцев. Все тыловые учреждения подлежат немедленному переформированию и передаче корпусу Кутепова. Общее командование войсками на новочеркасской и ростовской позициях вручаю командующему Донской армией Сидорину, который ввиду объединения фронта будет в оперативном отношении подчинен Кутепову. Генерал Сидорин должен срочно развернуть войска, Ростов прикрыть добровольцами, Новочеркасск — донцами. В центре на уступе, — Деникин ткнул пальцем в карту, — вот здесь, поставить конный корпус генерала Топоркова и конный корпус Мамонтова, который по настоянию донского атамана и Донского круга возвращен на свое место. Да, генерал Улагай заболел и отправлен в Екатеринодар.

Всякое давление политических партий будет решительно отметаться. Всякое противодействие — справа и слева — караться. Постараюсь привлечь к русской государственности Закавказье…

* * *

Ивлев пошел прогуляться по Ростову. На Таганрогском проспекте творилось нечто невообразимое. Во всю ширь его четырьмя потоками шли повозки, санитарные двуколки, тачанки.

Между ними ехали верховые казаки, донские и кубанские, а по тротуарам, шлепая растоптанными ботинками по разжиженному снегу, шагали пехотинцы толпами. Все тянулись к мостам через Дон. На подводах было немало женщин с домашним скарбом и детьми. Калмыки за своими черными лакированными кибитками гнали коров красной калмыцкой породы, табуны степных коней.

Тяжелой серой мглой над городом повисло зимнее небо, затянутое сплошным сукном облаков.

У вокзала пылали военные склады. Клубы курчавого густого дыма низко распластались над крышами домов.

По всему чувствовалось: в Ростове начались обычные судороги власти, предшествующие сдаче города.

По Большой Садовой к вокзалу мчались фаэтоны, линейки, дроги, нагруженные чемоданами, детьми, дамами. На углах офицерские патрули задерживали дезертиров, проверяли документы у подозрительных и тащили солдат в комендатуру.

Где-то на окраинах, в рабочих районах, раздавалась винтовочная стрельба.

«Город агонирует!» — понял Ивлев, направляясь к зданию гостиницы, занимаемой Освагом.

Несколько подвод стояло у главного входа. Солдаты торопливо нагружали их кипами каких-то бумаг, брошюр, пишущими машинками.

Сотрудники Освага в длиннополых пальто, с винтовками, болтавшимися за спинами, бестолково толкались у парадного подъезда.

Ивлев вошел в вестибюль, уже захламленный брошенными бумагами, папками, разорванными плакатами.

— Ба-а! Дружище! Какими судьбами? — вдруг услышал Ивлев позади себя знакомый голос Голубева-Багрянородного. — Видите, разбегаемся, точно крысы с тонущего корабля. Со вчерашнего дня эвакуация приняла характер бегства. — Басисто- голосый художник обеими руками цепко облапил его и, дыша перегаром сивухи, рокотал: — У нас тут, в Ростове, с начала октября было введено обязательное военное обучение всех служащих Освага и других правительственных учреждений. Нас обучали владеть винтовкой, штыком и даже пулеметом. А 26 ноября, в Георгиевский праздник, был даже устроен парад ростовской обороны. По Большой Садовой шло чиновничье войско в потрепанных пальто и стоптанных штиблетах. Сам генерал Лукомский производил смотр сил и, кажется, выразил полное удовлетворение. Наши газеты трубили, будто противник выдохся, — продолжал Багрянородный, — и что наступает, собственно, только небольшая группа Буденного, лошади которой измотаны до последней степени. Красная пехота еще далеко, под Харьковом, и подтянуть ее в короткий срок невозможно. Ростов не сдадут. Он, мол, укрепляется, а мы в качестве народного ополчения все как один выйдем на защиту города. Но лишь дело повернулось острым концом, как тотчас же ростовская буржуазия оказалась «на ходу». Подсчитала, уложила валюту в чемоданы и умотала в Екатеринодар и Новороссийск. — Багрянородный усмехнулся и со злым сарказмом продолжал: — А «доблестные» ополченцы сейчас с боем втискиваются в последние пассажирские поезда, примащиваются к беженским эшелонам или всеми правдами и неправдами раздобывают места в привилегированных составах разных военных учреждений. За особое счастье считается попасть в теплушку. Дело в том, что в ней можно просидеть и день, и два, греясь у печки, покуда для беженского состава найдется паровоз. Я уже проводил и Чирикова, и Билибина, и Лансере. А сам пошагаю с этими подводами. В Батайске стоит наш второй агитационный поезд имени генерала Каледина. И там сяду…

Багрянородный бросил на тротуар недокуренную погасшую папиросу.

— Если хочешь, Ивлев, я на прощание могу остаканить тебя спиртом. Может статься, что больше не свидимся. Все пошло кувырком! Я говорил и говорю, если бы остался жив Корнилов, все было бы по-другому. Он понимал, что всякая война глубоко интенсивно разрушает условия морали, разлагает нравы, а гражданская война — в особенности. Если можно убивать соотечественников, то, значит, все дозволено! Корнилов, конечно, чистил бы Добровольческую армию, как во время первого похода чистил обоз. Держал бы твердой рукой в жестких шорах…

— А я убежден, — перебил Ивлев, — твердой руки и Корнилова сейчас было бы мало. Теперь для противодействия стихийной силе всех внешних обстоятельств потребовалась бы не одна, а десятки тысяч корниловских рук. А Корнилов уже под Екатеринодаром почувствовал лед и мрак в душе и утратил ту гипнотическую силу, которая увлекала и бросала на смерть без рассуждений. Я помню, даже неукротимый Марков на последнем военном совете при Корнилове сказал: «Город мы не возьмем, а все погибнем». Когда Корнилов это услышал, то уселся в угловой комнате, чтобы дождаться неминуемого снаряда. Он отлично видел, что дом на ферме уже взят в вилку красными артиллеристами.

Наконец собираясь расстаться с Багрянородным, Ивлев сказал:

— А сейчас я имел возможность в течение нескольких недель быть при Врангеле и убедиться, что этот генерал, наделенный не в меньшей мере, чем Корнилов, волей и внутренним порывом, был совершенно бессилен противодействовать движению вспять.

— Ну ладно, пойдем пить спирт, — мрачно буркнул Багрянородный.

— Спасибо. Спирт я не пью.

Ивлев распрощался с художником и пошел к Иде Татьяничевой.

Впустив его в знакомую прихожую, по-прежнему пахнущую старинными духами, нафталином и как будто горячими пирожками, которыми девятого февраля восемнадцатого года он здесь угощался, Ида испуганно отпрянула назад.

— Боже, — воскликнула девушка, — вы опять пришли в последний час перед сдачей Ростова! Как два года назад. Почему?.. Впрочем, все равно. Теперь это уж и не так важно, как было тогда. Нынче я смотрю на многое по-другому. Я, право, не чаяла вас больше видеть. А в свое время молила всевышнего о вас… А вы как в воду канули…

Ивлев снял шинель и стоял, глядя на девушку несколько недоуменно и тоже почти испуганно.

— На сей раз вы тоже пришли сказать лишь одно, что уходите, — вдруг засмеялась Ида. — Но теперь вы уходите навсегда… Хотя вас сейчас в тысячу раз больше, чем было в ту пору, когда вы уходили из Ростова впервые. Сейчас вы слабее, чем были. Ну что ж! Таков рок!

Ида взяла Ивлева под руку:

— Пожалуйте, проходите в гостиную. Я познакомлю вас с двумя петроградками. Они бежали к нам в прошлом году. Валя! Катя! — закричала Ида. — К нам пришел неотразимый поручик…

На крик Татьяничевой в прихожую вбежали две черноокие брюнеточки, очень похожие одна на другую.

— Скажите, возьмут Ростов красные или отстоите его?

— Неужели нам бежать?

— Мы уже отчаялись узнать правду.

Усадив Ивлева на кушетку, девушки наперебой спрашивали его о том, как далеко Буденный, почему до сих пор Врангель не дал решительного боя красным.

Ивлев, болезненно переживавший события, старался, однако, всячески ободрить петроградских беженок, говорил, что оборона Новочеркасска и Ростова в надежных руках Сидорина и Кутепова и они здесь устроят красным «Бородинское сражение».

— А я не верю вам, — вдруг сказала Ида, закурив папиросу. — Ваши генералы похожи на рудокопов в угольных шахтах, где освещено лишь то, что непосредственно нависло над головой. Вообще все вы панурговы овцы, слепо бросающиеся в ямы.

— Позвольте, — попытался возражать Ивлев, — у нас есть Врангель, и, если он заменит Деникина, все круто изменится.

— Все, кто не хочет видеть близкого конца, уповают на Врангеля, — усмехнулась Ида. — Это пристрастие к Цезарям и Наполеонам выдвигает на первое место Врангеля. А Цезари и Наполеоны лишь тогда обретают притягательную силу, когда в них узнают самих себя тысячи рядовых соотечественников.

— Ида, ты нас убиваешь! Пощади! — взмолилась Валя. — Поручик, она уговаривает нас не бежать из Ростова, от большевиков.

— Да, я говорю, спирт можно с таким же успехом пить не только с деникинскими офицерами, но и с красными комиссарами.

— Как тебе не стыдно! — сказала Катя. — Что о нас подумает Алексей Сергеевич?

— Красота для женщины есть верное средство для того, чтобы занять свое место в любом обществе. Вы обе достаточно красивы и молоды, чтобы нравиться красным комиссарам.

— Мы дочери генерала, расстрелянного чекистами, — сказала Валя и по-детски надула пухлые губы, чуть тронутые розовой помадой.

— Да, — подхватила Катя. — Мы лучше в Париже будем официантками, нежели здесь ублажать убийц нашего отца. Мы никогда не поступимся своей гордостью.

— Ладно, — вдруг сказала Татьяничева. — Вы можете бежать хоть в Африку, а я останусь здесь. То, что в Ростове учиняли мамонтовские молодчики, «волки» Шкуро и разные рыцари кошелька и шпаги, было гораздо хуже того, что творили в восемнадцатом году уголовники, разбежавшиеся из тюрем. По крайней мере, комиссары расстреливали тех, кто выходил из рамок дозволенного, а белые генералы сами подавали пример бесшабашного поведения своим подчиненным. Марковцы таскали меня на лукулловые пиршества, учиняемые Май-Маевским в ресторане на Большой Садовой. Однажды генерал — эта тучная пьяная свинья — потребовал, чтобы я голая плясала перед ним на столе. И офицер-марковец, влюбленный в меня, в угоду генералу пытался сорвать с моих плеч платье. Я плюнула ему в лицо…

— Та-ак! — подавленно крякнул Ивлев.

— Да, так, — подтвердила Ида, зло сверкнув черными очами. — А офицеры контрразведки! Какие выхоленные, упитанные, с розовыми ногтями на белых, не знавших никакого труда пальцах. Они, право, скорее походили на сутенеров или шулеров высокой марки. А как надменно, недоступно держались. На руках носили драгоценные кольца, даже браслеты. Курили из золотых портсигаров. Не знали счета деньгам! И вместо того чтобы решительно бороться с дезертирами и мародерами, пресекать спекуляцию военным обмундированием, чистить тыловые учреждения от паразитирующих элементов, наводить порядок в разложившихся частях, они праздно шлифовали тротуары Большой Садовой да охотились за взятками от крупных дельцов, вагонами сбывавших продукты и медикаменты, предназначенные для фронта и лазаретов. В то время как ЧК без всякой пощады расправлялась с бандитствующими архаровцами и авторитет чекистов рос, у нас офицеры контрразведки снискали со стороны боевого офицерства самое презрительное отношение к себе. Да и как могли уважать этих себялюбивых развратных господ из карательных органов те, кто честно сражался с большевиками. Если ЧК помогала дисциплинировать Советскую Армию, то контрразведчики прежде всего способствовали разложению Добровольческой армии. Это они сеяли недовольство среди населения тыловых районов, помогая помещикам собирать имущество, в свое время растащенное из усадеб. Тут уж эти новоявленные жандармы усердствовали сверх всякой меры. Шкурники, отъявленные монархисты, дезертиры в офицерских и полковничьих погонах, грабители воинских касс прежде всего находили в лице контрразведчиков первых себе покровителей и вместе с ними предавались безудержной вакханалии наживы и карьеризма, диким оргиям и разгулу. Немало было контрразведчиков в Ростове, Новочеркасске, Новороссийске, Екатеринодаре, Таганроге, Харькове, а англичане вынуждены были самолично развозить обмундирование в воинские части, чтобы оно не было раскрадено и распродано по дороге. Вы обратите внимание, если Чрезвычайную Комиссию возглавил один из наиболее идейных и близких соратников Ленина Дзержинский, которого большевики по праву называют безупречнейшим рыцарем революции, то у Деникина во всей Добровольческой армии не нашлось ни одного генерала с именем, который согласился бы стать во главе белой контрразведки.

— Вот это верно. И как это обстоятельство до сей поры сколько-нибудь серьезно не озаботило ни Деникина, ни Романовского? — удивился Ивлев, а Ида еще более разгорячилась.

— Не раз близкие мне офицеры-фронтовики, — продолжала она горячо, — говорили, что Добровольческая армия состоит из «князей», «княжат» и прочей сволочи. Князья — генералы, с которыми Деникин бежал из Быхова, княжата — участники «ледяного похода». В самом деле, Романовский, Лукомский, Эрдели у Деникина были первые скрипки. Участникам «ледяного похода», пусть даже и самым в ту пору посредственным по боевому поведению, неизменно предоставлялись всевозможные привилегии и тепленькие места в штабах. Им любое преступление прощалось. Недаром же Деникин начал с того, что в него не верила армия, и кончил тем же недоверием. Ваша, поручик Ивлев, великая, единая, неделимая Россия так же похожа на великую, единую, неделимую Россию Деникина и Соколова, как Швеция — на Занзибар. В Добровольческой армии волею судеб оказались в одном ряду вешатель Покровский и гуманнейший художник Ивлев, простейший Деникин и подлейший Соколов, гвардейская махновщина и мечтательно-наивная интеллигенция, «волки» Шкуро и глупо-романтические юнцы из гимназий. А в результате ничего цельного, ничего единого. И те, кто пошли сюда как на высшее служение, попали в положение пасынков.

Их оставили без шинелей, без сапог, в то время как офицеры контрразведки щеголяли в новых отличнейших английских френчах и ботинках. А эти петроградские девчонки и по сей час готовы с контрразведчиками стаканами лакать спирт!

— Ну, Ида, это уже превосходит все! — Обе девушки вскочили с кушетки.

— А не вы кричали, обезумев от спирта: «Давайте сгорим в огне вакханалии!»?.. Вам кажется, что нельзя устоять в великом крушении… Врете, устоять можно!

— Вы, поручик, не слушайте ее! — взмолились сестры. — Она клевещет на себя и на нас.

— Впрочем, — горячо продолжала Татьяничева, — я сама прежде не могла без благоговейного чувства думать о юнкерах, о поручиках, шедших за Корниловым. Мне в ту пору они казались рыцарями высокого долга и чести. Я видела в них цвет нации. Я молилась о трехтысячном отряде, уходившем в степи Кубани. Плакала о той дивной молодежи, которая без страха с боями шла в неизвестность. Радостно и восторженно изумлялась героизму бескорыстных юнцов. Впрочем, они, конечно, были вовсе не похожи на нынешних горе-вояк, тысячами бегущих через Ростов от вахмистра Буденного. Вы говорите: двухлетний труд Деникина был трудом паука. Вместо медовых сот он выткал гнилую паутину, которая рвется всюду. Никому этой паутины не обратить в стальные пружины. А вы-то сами что делаете? Вы куда бежите?..

Ивлев, не ожидавший от Иды такой горячей тирады, втянул голову в плечи и с невыразимой тоской глядел себе под ноги.

Она права: в белой армии развился безграничный эгоизм, родственный безоглядному шкурничеству. Каждый стал заботиться лишь о себе.

— Теперь, — вспомнила Ида, — говорят о бронепоездах, которые якобы будут двинуты по Екатерининской и Юго-Восточной железным дорогам, об английских танках, которые якобы выкатят навстречу коннице Буденного. Чепуха! Этими лживыми версиями утешают ростовских обывателей. А полки за полками уходят за Дон. Одной десятой ушедших туда достаточно было бы, чтобы наголову разбить Буденного. Нет, белая армия — это армия без позвонка и головы.

Сколько бы еще говорила Татьяничева, неизвестно, но вот с парадного раздались один, другой звонки, и через минуту гостиную заполнила целая ватага молодых офицеров Донской армии. Сбросив шинели, полушубки прямо на пол в углу комнаты, каждый из них выставлял на стол бутылки со спиртом, вином, выкладывал куски сала, окороков, завернутые в бумагу.

Усатый есаул, увидев на Ивлеве черные погоны с белыми кантами, почтительно звякнул шпорами:

— Приветствую офицера-марковца! Простите нас за шумное вторжение, но решили, что называется, под занавес учинить пирушку на паритетных началах. Все кабаки в Ростове закрыты. Надеюсь, вы не откажетесь разделить с нами трапезу. Нам, донцам, и вам, добровольцам, одна дорога — к Черному морю.

Ивлев поглядел на ручные часы. Шел уже девятый час вечера. Остаться с донскими офицерами значило отстать от поезда Врангеля. Нет, еще рано складывать крылья. Может быть, Врангель еще станет во главе всего дела. Ведь недаром же он согласился отправиться на Кубань поднимать сполох…

Ивлев встал с кушетки и сказал:

— Благодарю вас, господин есаул, за любезное приглашение, но к десяти часам вечера я должен быть на вокзале.

* * *

Когда он вышел на улицу, хлопья талого снега валили сплошной стеной. Редкие фонари, горевшие на Большой Садовой, как- то уныло-жалко и тревожно помигивали.

Ивлев поднял воротник шинели, сунул руку в карман и зажал в ладони холодный браунинг.

Снова он покидает Ростов. Кто знает, быть может, на сей раз безвозвратно. Снова впереди тьма, мглистая тьма, и когда ее прорежут маячные огни, зарницы предрассветные?

У здания гостиницы, прежде занимаемой Освагом, ходили, как тени, уличные проститутки. Одна из них в вымокшей шляпке с жалкими цветами, приколотыми к груди, преградив дорогу, простуженно-осипшим, пропитым голосом спросила:

— Ну что, корниловец, не весел? Угости папиросой…

А взяв папиросу и закурив, не то насмешливо, не то сочувственно сказала:

— Неужто на улице развлечения ищешь? Хочешь, сведу в злачное место, где спиртиком можно побаловаться. А то тут, на снегу, вся внутренность отсырела. Ну, что молчишь, али «ермаков» или «колоколов» нету-те?

— Извини меня, милочка, — в тон проститутке проговорил Ивлев, — но я не ходок по злачным местам.

— Ну и невезучая я! — пожаловалась девица и отвернулась.

Ивлев зашагал быстро по улице.

Эх, яблочко, вода кольцами,

Будем рыбу кормить добровольцами!..

Это кто-то весело и задорно запел в темном переулке. У Ивлева тоскливо сжалось сердце. Раз уже в центре Ростова поют так, то можно считать, что город сдан. Надежд отстоять его — нет!

Глава двадцать восьмая

Утром Ивлев снова увидел Екатеринодар, но теперь родной город уже ничем не радовал. Улицы, знакомые дома стояли на прежнем месте, а жил Екатеринодар совсем не так, как два месяца тому назад.

Вокзал был переполнен беженцами, солдатами и казаками. Все железнодорожные пути, сплошь заставленные составами воинских и беженских поездов, были загрязнены соломой, конским навозом, калом, мочой. Косые сугробы снега, запорошенные угольной пылью, мрачно чернели. По широкой привокзальной площади, пустынной и тоже страшно замусоренной, гулял какой-то свирепо-шальной ветер. На улицах встречались люди с посиневшими от стужи лицами. Трамваи были редкими и едва передвигались, подолгу простаивая на каждом углу. Цирк Ефимовых, не прекращавший работы даже в лето 1918 года, закрылся ввиду сыпнотифозной эпидемии. Кинематографы по распоряжению войскового атамана были заняты лазаретами. Все лавки и магазины, кроме хлебных, прекратили торговлю. Фруктовые киоски на углах наглухо заколочены.

Родной дом, прежде всегда по-родственному приветливый, добрый, полный притягательного семейного тепла и милого уюта, теперь угрюмо, осиротело глядел печальными окнами на нерасчищенную дорожку.

В снегу видны были лишь редкие следы от материнских ботиков, тоже совсем осиротелые, идущие от крыльца к железной калитке, распахнутой настежь.

Все это: и дом, и крыльцо в снегу, и одинокие материнские следы на дорожке, и даже пирамидальные тополя с обледенелыми ветвями и голыми сучьями, раскачиваемые студеным ветром, снежная пыль, летящая с белой крыши, — казалось уже заброшенным и обесцененным той неизбежностью, которая неумолимо грядет.

Исхудавшая, совсем седая Елена Николаевна, одетая в старую вязаную кофту, кутая зябко плечи теплой шалью, быстро провела Ивлева по опустевшим, холодным комнатам в маленькую девичью комнатушку, прежде занимаемую прислугой.

— У меня нет средств отапливать весь дом, — как бы оправдываясь, говорила она. — Вот и живу в этой крохотной комнате, да и вообще много ли надо одной? И тут тяжелые сердечные приступы одолели. Спасибо, хоть Маруся иногда навещает. После приступов по три-четыре дня не могу подняться.

Чувствуя перед матерью глубокую вину, Ивлев молчал. И что мог сказать он в утешение? Под ногами не осталось и пяди надежной почвы.

— Екатеринодар до отказа забит бегущими от красных людьми. Деньги вовсе ничего не стоят, — рассказывала Елена Николаевна. — Я, кажется, не позволяю себе ничего лишнего. Покупаю фунт хлеба, бутылку молока на день, раз в неделю варю бульон из курицы, и все равно денег, присылаемых тобой, не хватает. Снесла на толкучку персидские ковры… А самое тяжелое — одиночество. После смерти Сергея Сергеевича не приходит никто из прежних знакомых. Да и сама не хожу ни к кому. В каждой семье кто-нибудь убит, сыпной тиф косит всех. А зима, как на беду, выпала с лютыми холодами и ветрами. Многие екатеринодарцы уезжают в Новороссийск. Хорошо, у кого золото, бриллианты. Им и за границей будет сытно. А что ты там будешь делать?

Елена Николаевна горестно вздохнула и села за стол.

— Я недавно собрала все, что у нас есть ценного. Оказалось, всего два обручальных колечка, мои сережки да испорченные дамские часы с золотыми крышками. Вот все! Возьми. Я зашила в мешочек. Можешь надеть его на шею вместо нательного креста. Я-то останусь. С больным сердцем далеко не уедешь.

На глазах у Елены Николаевны заблестели слезы.

— Нет, мама, — удрученно молвил Ивлев, — я тебя не оставлю. Уедем вместе. А впрочем, я думаю, до полного разгрома не дойдет. Сейчас Врангель должен сменить Деникина. Генералы Сидорин, Кильчевский, Топорков, Улагай, Кутепов затеяли заговор против Деникина. Прошлую ночь в поезде при моем участии разработали план «дворцового переворота». Только, мама, об этом ни гугу. Все произойдет в ближайшие дни. Остается лишь договориться с терским атаманом Вдовенко и генералом Эрдели.

— Но неужели Врангель в состоянии изменить все? — спросила Елена Николаевна, ставя на стол перед Ивлевым тарелку с хлебом и тарелку с двумя картофелинами, сваренными в мундире.

— Людей у нас под ружьем достаточно. Десятки тысяч, — сказал Ивлев. — Только вернуть бы им дух и веру. И Врангель вернет! В нем нет ничего рутинного. Обладая должной политической эрудицией, он обещает новую белую программу. В гражданской войне побеждают те, кто выдвигает сильные идеалы. Врангель на нашем корабле поднимет новые мачты и паруса. Начнется возрождение… А денег я раздобуду, — наконец вспомнил Ивлев о бедственном положении матери. — Продам несколько полотен Эрлишу. У него большой интерес к кубанским пейзажам и денег куры не клюют. Эта изрядная бестия успешно занимается крупными торговыми махинациями. Так что, мама, тужить пока рано. Послезавтра, 23 декабря, я выеду с Врангелем в Пятигорск к войсковому атаману терского казачества Вдовенко.

Глава двадцать девятая

В Ростове, во дворе особняка Парамонова, среди белых солдат, попавших в плен, Глаша опознала Ковалевского.

В потрепанной английской шинели без погон, в измятой фуражке, он сидел на бревне, опустив голову. Глаша остановилась возле него:

— Елизар Львович!

Он вздрогнул и поднял бледное, осунувшееся лицо, густо заросшее рыжеватой щетиной.

— Пойдемте в штаб.

В одной из отдаленных комнат особняка, некогда служившей Корнилову спальней, оставшись с глазу на глаз с Ковалевским, Глаша спросила:

— Вы, очевидно, выдаете себя за рядового солдата? И встреча со мной вас не радует.

Заросшее лицо Ковалевского болезненно искривилось, однако он довольно внятно проговорил:

— Я не первый и не последний русский офицер, который попал в руки красных. Но если мы побеждены, то жизнь не стоит того, чтобы из-за нее замирало сердце. Можете идти и заявить, что я штабс-капитан!

— Значит, вы разуверились во всем? — Глаша прямо поглядела в темные глаза бывшего учителя гимназии.

Ковалевский вновь опустил голову.

— А мне казалось, вашему сердцу всегда будут дороги революционные демократы Чернышевский, Добролюбов, Писарев, о которых некогда довольно проникновенно рассказывали нам, гимназисткам, — вспомнила Глаша.

— А почему вы решили, что теперь они не дороги мне? — встрепенулся Ковалевский.

— Вы же связали себя со станом монархического отребья…

— Я взялся за оружие, чтобы спасти от большевистского истребления именно революционно-демократическую русскую интеллигенцию, воспитанную на лучших идеалах Белинского и, Чернышевского.

Ковалевский выпрямился, застегнул на все крючки шинель.

— А не кажется ли вам, что общество меняется, вырастает и разрывает старые, изношенные пеленки? — быстро спросила Глаша. — И оно должно уничтожить на своем пути обломки, загораживающие дорогу новому?

— Не найдется ли у вас какого-нибудь курева? — вдруг спросил Ковалевский.

— Подождите, попробую раздобыть, — сказала Глаша и через минуту принесла пригоршню махорки и клочок газеты.

Грязными, давно не мытыми, трясущимися пальцами Ковалевский неловко свернул неуклюжую цигарку. Однако после второй-третьей глубокой затяжки позеленел.

— Проклятие! — задохнулся и закашлялся он. — Красноармейская махорка не по мне.

— Простите, Елизар Львович, но высокосортных папирос у наших бойцов нет. — Глаша усмехнулась. — А может быть, вы голодны и потому вам дурно?

— Да, со вчерашнего дня во рту ни росинки, — вдруг сознался Ковалевский и жалко улыбнулся.

Глаша тотчас же отправилась за котелком красноармейского супа.

К голодному, измученному Ковалевскому она испытывала двойное чувство — жалость и раздражение. Почему он, прежде горячо любивший передовых людей русской литературы, внушавший своим питомцам по гимназии симпатии ко всему революционному, теперь повторяет бредовые осважские вымыслы о большевиках? Или он не знает, что даже Блок прекрасно ужился с диктатурой пролетариата. И сотни высших царских офицеров, в том числе офицеров Генерального штаба во главе с Брусиловым, служат в Красной Армии, в ее штабах…

Красноармейский суп, заправленный свиным салом и пшеном, Ковалевский ел торопливо, жадно, обжигаясь, чмокая губами.

— А знаете, — сказала Глаша, — многие офицеры, попавшие к нам в плен, еще могут встать в ряды Красной Армии.

— Я не князь Курбский и не Мазепа. — Ковалевский отрицательно мотнул головой. — Роль перебежчика меня не прельщает. К тому же, если большевики окончательно одолеют, жизни для меня не будет.

Быстро опорожнив и поставив котелок на подоконник, Ковалевский заговорил более твердо:

— Еще поэт Гейне писал, что при господстве коммунизма нельзя будет воспевать ни роз, ни любви… Предметом поэзии станет лишь демократическая картошка… А я, кстати сказать, ее так же плохо перевариваю, как и махорку. В казарме коммунизма всех будут кормить картошкой и, по утверждению Гейне, великан будет получать такую же порцию картошки или черной чечевицы, какой довольствуется карлик. «Нет, благодарю покорно, — говорил Гейне. — Мы все братья, но я большой брат, а вы маленькие братья, и мне полагается более значительная порция».

— Так, значит, вы, Елизар Львович, мыслите коммунизм как общество, где все будет построено на принципах кухонного равенства? — Глаша расхохоталась.

— Так себе представлял коммунизм и великий Гейне.

— Но позвольте заметить, что так превратно и примитивно коммунизм рисовался поэту лишь до встречи с Карлом Марксом, — заметила Глаша. — Маркс доказал Гейне, что кухонное равенство вовсе не обязательно для членов коммунистического общества. Напротив, распределение жизненных благ будет происходить по принципу «работай по способности, получай по потребности». А следовательно, высокосортные папиросы вы будете курить и при коммунизме.

— Но коммунисты будут смотреть на живых людей, как механики на машины. А я вовсе не машина. Я живой организм, склонный и к разочарованиям, и к пессимизму, и воспеванию роз, и мышлению на свой лад. К тому же захочу передвигаться по собственному вкусу и наклонностям…

— Ага! — воскликнула Глаша. — Боитесь, что в высокоорганизованном коллективе вас, крайнего индивидуалиста, скуют по рукам и ногам. А на самом деле именно тогда вашим индивидуальным наклонностям будет дан идеальный простор, вы получите полную возможность воспевать любовь и розы…

— Нет, не верю в это! — стоял на своем Ковалевский. — К тому же, прежде чем вы создадите коммунистическое общество, я должен буду жить под прессом военного коммунизма, а он раздавит, обескровит вольнолюбивую русскую интеллигенцию, а значит, все знания, все высшие способности нации…

— Старая русская интеллигенция не может жить подобно волу, покорно шагающему по одной борозде с плугом, — заметила Глаша. — Ей надо следовать за человечеством, которое, подобно птице, меняет оперение, стремясь подняться к высшим звездам. А вы и схожие с вами интеллигенты, Елизар Львович, хотите до бесконечности ехать в старом дилижансе, в котором уже нельзя делать длительных путешествий. Мы, коммунисты, пересадим русскую интеллигенцию в новый, переоборудованный экипаж с электрическим двигателем…

— Глаша — разрешите называть вас так, как в гимназии, — вы очень образно выражаетесь, но забываете при этом, что никогда нельзя утверждать, родится ли жизнеспособный ребенок. Вы мечтаете о создании идеального общества, а что, если получится бесполый гермафродит, страшно далекий от ваших мечтаний? Ведь как часто у хороших родителей рождаются уродливые дети…

— Какое же будущее принесут осважские политиканы и деникинцы? — спросила Глаша. — Те идеи, которые они пытаются выдать в свет, похожи на плохо наряженных уличных девиц с подведенными глазами. Неужели вы верите им? А потом, видеть свое «я» центром и целью всего мироздания — это, по меньшей мере, не понять его истинного назначения. Такое слишком драгоценное «я» становится сверхбесценным.

Глаша спорила с Ковалевским, все время думая об Ивлеве. Хотелось узнать, встречался ли он в Екатеринодаре Ковалевскому? Наконец, отчаявшись найти подходящий предлог, чтобы заговорить об Ивлеве, просто сказала:

— Знаете, все, что сейчас говорите вы, в свое время утверждал екатеринодарский художник Ивлев.

— Ивлев?! Алексей? — Ковалевский даже подскочил на месте. — Это же мой большой приятель! Отличный живописец…

— Он и мой друг, — сказала Глаша.

— Вот как! — Лицо Ковалевского радостно просияло. — В самом деле?.. Впрочем, впрочем… — Ковалевский сощурил глаза и почти восторженно всплеснул руками. — Ну конечно же! Это ваш портрет я видел в его мастерской… Какая это бесподобная вещь! Как я мог забыть о нем? Портрет — настоящий шедевр живописи! И кажется, если память нс изменяет, Ивлев написал его без вас, но памяти… Ах, Ивлев!..

— А где он сейчас? — спросила Глаша.

— Полагаю, в Екатеринодаре.

— Но, очевидно, теперь он подполковник или полковник?

— Какое там пол-ко-вник! Всего-навсего поручик! Ну, безусловно, мог бы давно стать и полковником. Он был адъютантом Корнилова. Это кое-что означает! Но Ивлев слишком честный, гуманный, и если бы белая армия состояла вся из офицеров, подобных ему, то, даю голову на отсечение, не я, а вы, Глаша Первоцвет, были бы в плену у нас. Я называю Ивлева Дон Кихотом белой гвардии. И потому он и в чинах нисколько не повысился…

Ковалевский сел и подробно поведал, как едва не застрелил Ивлев генерала Шкуро в Воинском собрании, как горячо сцепился с Покровским в станице Медведовской, как арестовал, на свой страх и риск, в ставропольской тюрьме садиста, палача хорунжего Левина…

— Так неужели же после всего этого Ивлев еще у белых? — взволновалась Глаша. — Он же враг шкурничества, спекуляции, эгоизма, бандитизма, карьеризма, монархизма, жестокости… Неужели еще и за границу потечет вместе с остатками деникинцев?

— Конечно! ЧК не пощадит его — бывшего корниловского адъютанта…

— А вдруг пощадит?! Он — Живописец с большой буквы и не палач… — Глаша поднялась и быстро зашагала по комнате. — Надо все предпринять, чтобы он не бежал за границу. Его таланту место в новой России. Но кто, кто удержит его?..

Глаша вдруг остановилась против Ковалевского и, будто осененная новой идеей, живо спросила:

— А что, если вас, Елизар Львович, отпустить в Екатеринодар под честное слово?

— Как отпустить? — не понял Ковалевский, но глаза его засветились робкой и радостной надеждой.

— Очень просто: вы дадите слово непременно увидеться с Ивлевым и передать ему мое письмо. А я напишу большое и убедительное письмо. К тому же и вы кое-что тогда сможете рассказать о нас… обо мне…

— Вы это всерьез или решили напоследок пошутить над бывшим вашим учителем? — Ковалевский ближе шагнул к Глаше. — Если да, то это очень жестокая и нелепая шутка. Но если всерьез надумали отпустить, то я, пожалуй, дам слово не только обязательно встретиться с Ивлевым, отдать ему письмо любого содержания, но и со своей стороны сказать, что ему коммунисты гарантируют как художнику полную неприкосновенность…

— Больше того, — радостно подхватила Глаша, — они вручат ему охранную грамоту за подписью наркома просвещения. Такие грамоты у нас имеют многие деятели искусства…

— И значит, ЧК не посмеет арестовать его без ведома наркома просвещения? — спросил Ковалевский.

Глаша утвердительно кивнула.

— Ну а теперь я пойду договорюсь о вас с командармом Левандовским. — И она решительно вышла из комнаты.

Это был как раз тот час, когда молодой командарм отдыхал. Худой, высокий, в синей гимнастерке, он сидел у окна и читал на французском языке труд Жомини.

— Товарищ командарм, — обратилась к нему Глаша. — Мне нужно, чтобы вы приказали отпустить из плена моего бывшего учителя гимназии Елизара Львовича Ковалевского. Кстати, он пообещал больше не воевать с нами.

Левандовский положил книгу на подоконник, встал с кресла, спросил, в каком чине Ковалевский, узнав, что тот штабс- капитан, нахмурил темные брови.

— Почему не хочет служить у нас?

— Он, видите ли, — ответила Глаша, — покуда что имеет превратное представление о нас, большевиках. Но поможет удержать от бегства в эмиграцию моего друга — художника Ивлева.

— Ивлева? — переспросил командарм. — Он что, еще молод, малоизвестен?.. Я, например, ни одной картины его не знаю…

— Да, Ивлев молод. Ему примерно столько же лет, сколько вам, товарищ командарм, — сказала Глаша. — Но он истинно талантлив. И я верю: если ему удастся порвать с белогвардейщиной, то он не обманет моих надежд. Правда, Ивлев уже давно блуждает в стане деникинцев, но далеко не закоснел в своих ошибках… Об этом свидетельствует и штабс-капитан Ковалевский.

Неразговорчивый командарм не перебивая выслушал Глашу и сказал:

— Да, выправить можно даже кривые дубы. Я видел в юности, как на лесопилке теплом расправляли кривые бревна…

Левандовский сунул руку за борт синей гимнастерки, подошел к окну.

«На кого он похож?» — спросила себя Глаша, невольно залюбовавшись высоким, статным командармом, и вдруг, когда Левандовский встал в профиль, решила, что — на князя Андрея Болконского.

— Вытаскивать русских интеллигентов из болота белогвардейщины следует чаще, — раздумчиво сказал командарм, глядя в окно. — Чем больше вытащим, тем скорее окончится междоусобица. Я, например, когда в восемнадцатом году в Пензе формировал Первую армию, то вызвал к себе в штаб на вокзал всех бывших офицеров и предложил им служить в Красной Армии. Большинство после некоторых колебаний пошло к нам, и они как офицеры вполне оправдали себя. Больше того, в Пензе, как известно, после моей вербовки не произошло ни одного контрреволюционного мятежа. А художников, писателей, композиторов — людей интеллигентных, можно вербовать еще смелее. Они-то скоро поймут, что пролетариат уже сейчас хочет быть грамотным, обладать достаточно широким кругозором, отличаться определенной нравственной стойкостью, иначе говоря — быть достаточно интеллигентным, чтобы стать мозгом страны. Художники, писатели, учителя, инженеры, профессора обязаны почувствовать здоровые устремления пролетариата и помочь ему дорасти до высокого умственного и нравственного развития…

Глава тридцатая

Утром, когда Ивлев пришел в штабной поезд, в салон-вагоне нашел Шатилова, Улагая и походного кубанского атамана Науменко.

— Вот кстати подошли, — сказал Врангель, ответив кивком на приветствие Ивлева. — Рядом с нашим поездом — поезд Шкуро. Пойдите и от имени Шатилова пригласите Шкуро в наш поезд. Или лучше будет, если скажете, что его желает видеть генерал Шатилов. А ты, Павлуша, как только Шкуро попросит к себе, — Врангель обернулся к Шатилову, — пойди и подготовь его к встрече со мной. Скажи, что я был неверного мнения о нем как о военачальнике и потому-де, мол, недооценивал. Но сейчас, имея полную информацию, изменил свой взгляд. Хочу с ним познакомиться ближе и ввиду тяжелой ситуации на фронте и общей опасности объединить силы для спасения дела. Шкуро тщеславен, самолюбив, и, я полагаю, нетрудно будет столковаться с ним. Тем более что в нашем деле я пообещаю отвести ему видную роль.

Ивлев нашел Шкуро сидящим в салоне. Вагон курносого, рыжеватого генерала был обставлен креслами красного дерева, пол устилал красный текинский ковер, на окнах висели шелковые шторы оранжевого цвета. Шкуро сидел за круглым полированным столиком, заставленным полевыми телефонами.

Как только Ивлев доложил о Шатилове, Шкуро тотчас же приказал просить его.

Врангель продолжал беседовать с Науменко и Улагаем, покуда Шатилов не возвратился в вагон, ведя за собой Шкуро, нарядившегося в новую черкеску черного сукна.

После обычных приветствий, Врангель усадил гостя рядом с собой.

— Вы, Андрей Григорьевич, безусловно, один из прославленных наших героев, — начал он. — Такого мнения все здесь присутствующие… И я хочу извиниться за прошлое…

— О, я не злопамятен, — живо отозвался Шкуро и приосанился.

— Петр Николаевич, — вдруг поднялся Улагай, — у меня, кажется, высокая температура. Голова пылает. Я не могу больше превозмогать себя. Разрешите удалиться. Боюсь, у меня разыгрывается тиф. От всей души и сердца желаю вам успеха в нашем деле!..

— Идите, голубчик, идите, постарайтесь преодолеть болезнь. — Врангель подошел и по-отцовски поцеловал своего любимца в лоб. — Да-а, голова у вас как огонь. Но не отчаивайтесь, если это даже и тиф… Вызывайте к себе профессора Юрьевича, лечившего меня. Это опытный лекарь.

Вслед за Улагаем почти тотчас же собрался и ушел бравый атаман Науменко.

— Вы какое вино предпочитаете? — спросил Врангель, собираясь продолжить беседу со Шкуро.

— Я из всех легких напитков предпочитаю коньяк и водку, — попытался сострить Шкуро и рассмеялся.

— Ну что ж, прикажем подать и того, и другого, — снисходительно улыбнулся Врангель. — А пока расскажите, каково настроение кубанского казачества? Любят ли они нашего главнокомандующего? Популярен ли он среди станичников? Что говорят о нем?

— Видите ли, — уклончиво начал Шкуро, — со мной, как с генералом, они не очень-то откровенничают. Но, могу вас уверить, удар по кубанским демагогам затронул казачество лишь косвенно. О Калабухове, которого вздернул Виктор Покровский, они редко вспоминают. А Иван Макаренко, которого надо было первого повесить, избежав ареста, сейчас, после нескольких недель скитания по хуторам и плавням, получил из Ставки через третьих лиц гарантию безопасности и вернулся в Екатеринодар. Я как раз был у начальника военного управления, когда он к нему явился и поведал о том, что много пережил, передумал и решил навсегда отойти от всякой политики. И обещание сдерживает. Нигде не показывается.

Буфетчик штабного поезда выставил перед Шкуро графинчик с водкой и бутылку коньяку, а Врангелю в бокал налил рислинга.

— Итак, Андрей Григорьевич, — сказал Врангель, подняв бокал с вином, — за ваше здоровье. Я, к сожалению, ничего не могу пить, кроме сухого вина.

— Вот потому-то и поносили меня за мои выпивки, — усмехнулся Шкуро и лихо опрокинул рюмку коньяку в рот.

— Ну, вы уж слишком! Сверх всякой меры! Ваши кутежи намозолили всем глаза, — начал было выговаривать Врангель, но Шкуро тотчас же перебил его:

— Сам знаю, что виноват. Грешный человек. Люблю погулять! — Он наполнил себе вновь рюмку коньяком и с напускным простодушием продолжал: — Каждому из нас палка нужна. Треснули бы меня по голове, я бы и гулять бросил, а то гляжу — сам командующий армией, наш Май, гуляет. Ну а нам, людям маленьким, и сам бог велел.

— Да, Антон Иванович слишком снисходительно смотрел на все ваши вольности, — подтвердил Врангель. — Даже старался не замечать их. Как сейчас не понимает всей серьезности положения и тем самым ведет нас к полному разгрому. А между тем возможности борьбы далеко не исчерпаны. Посмотрите, сколько сил стеклось на Кубань! Их бы переформировать, воодушевить именем и словом вождя. Настоящий авторитет, истинный вождь должен найтись среди нас. Не оскудела же земля русская.

Шкуро отодвинул рюмку, наполненную коньяком, на середину стола и сразу как будто протрезвел.

— Послезавтра рождество, — вдруг вспомнил Врангель. — Жена предлагает поехать на два-три дня в Кисловодск на нашу дачу и немного отдохнуть.

Шкуро вновь придвинул к себе коньяк.

— Что ж, поедемте вместе. Моя жена и сестры сейчас, кстати, в Кисловодске. Я приглашаю вас и вас, Павел Николаевич, с вашими супругами встретить сочельник у меня.

— Благодарю, — сказал Врангель, — мы с Павлушей захватим жен и непременно будем у вас. Вы когда отправляетесь?

— Завтра утром.

— Ну и мы завтра.

— Тогда, может быть, соединим свои поезда? — предложил Шкуро.

— Мы не против.

Врангель встал и протянул руку Шкуро:

— Итак, до завтра!

* * *

Ивлев пошел провожать Врангеля в город на квартиру.

— Петр Николаевич, — спросил Ивлев, — есть ли смысл посвящать Шкуро в наши намерения? Мне кажется, этому «герою» живется весело, вольготно исключительно из-за мягкотелости Деникина. И Шкуро отлично понимает, что при другом главнокомандующем вряд ли возможны были бы его гулянки. Кстати, он сам об этом сегодня сказал. Будьте с ним, бога ради, осторожней. Среди сподвижников Шкуро есть два брата Карташевы. Они являются тайными осведомителями Деникина. Один из них на днях в Ростове предлагал полковнику Артифексову стать на службу осведомителя… Артифексов вам об этом докладывал.

— Да, — подтвердил Врангель, широко шагая по заснеженной улице.

— Право, чрезвычайно рискованно привлекать Шкуро к делу.

— Но если я не сумею привлечь его на нашу сторону, он — этот отчаянный головорез и авантюрист — может оказаться на стороне, действующей против нас.

— Но ведь он может немедленно донести.

— Спасибо, поручик, за предупреждение, — на ходу бросил Врангель и, прощаясь у крыльца квартиры, протянул Ивлеву руку.

Ивлев пошел по Графской в свою сторону. Сильный восточный ветер, свирепо дующий в спину, вздымал облака снежной пыли. Старые липы, развесистые грабы, акации, клены, по зимнему голые, гнулись и раскачивались. Весь Екатерининский сквер, безлюдный, засеянный снежными хлопьями, мрачно и гулко гудел. В небе, затянутом белесыми облаками, несущимися по ветру на запад, нельзя было разглядеть ни лучика, ни отблеска солнечного. Что-то зловещее чудилось в сумеречном, ветреном, ледяном дне.

Ивлев, гонимый ветром, поглядывал на памятник Екатерины Второй, облепленный с одной стороны липким снегом, и думал: «В ее время нашелся граф Орлов, силач и красавец, который избавил Россию от великого несчастья иметь на русском престоле умственного недоноска Петра Третьего. Почему же сейчас Врангель не может избавить нас от неповоротливого Деникина?»

* * *

Вечером 23 декабря поезда Врангеля и Шкуро, соединившись в один состав, двинулись на Кавказскую.

Имя Шкуро приводило в трепет начальников станций и железнодорожных служащих, поэтому поезд шел без единой остановки до самой Кавказской. А на этой большой узловой станции, покуда менялась паровозная бригада, набиралась вода в оба паровоза, Ивлев вышел вместе с женами Врангеля и Шатилова прогуляться по перрону.

Обе дамы, узнав, что он художник, просили разрешить им по возвращении в Екатеринодар посетить его мастерскую.

— Но я за долгий период двух войн почти ничего не писал, — уверял Ивлев. — А все, что было написано до четырнадцатого года, теперь, право, выглядит анахронизмом.

— Ну покажете нам альбомы военных лет. Меня, например, — сказала Софья Николаевна Шатилова, взяв Ивлева под руку, — очень интересует все, что было связано с легендарным «ледяным походом». В ту пору у первопоходников, в особенности, когда они уходили уже без Корнилова от Екатеринодара, не оставалось ничего, даже клочка земли для могил своих героев.

— А тем не менее у них оставалась непреклонная воля к борьбе, — заметил Ивлев. — У одной тысячи воинов тогда было больше энтузиазма, нежели сейчас у ста тысяч.

— Да, они не вложили меча в ножны, — поддержала баронесса Врангель. — Люди знали, что могут потерять жизнь, и всегда были готовы к этому. Они в подвиге видели свой долг.

— Именно поэтому я и хочу видеть первопоходников в альбомах живописца, а потом и на полотнах, — сказала Софья Николаевна. — Энтузиасты гражданской войны.

— Человеку вообще необходим энтузиазм — этот гений толпы! — подхватила Врангель. — Он придает воинам энергию и мужество. Причем в каждом искреннем энтузиасте всегда можно обнаружить избыток энергии.

Когда Ивлев распрощался с дамами и вернулся в салон- вагон, Врангель беседовал со Шкуро.

— Самое великое можно с виду превратить в ничтожество, но почти никогда ничтожное не превращается в великое, — говорил Врангель. — Точно так же, как из бездарности и тупицы никогда не получится прозорливого полководца, стратега и тем более — политика. Присутствие Романовского на посту начальника штаба Ставки даже преступно. Деникин не замечает, что Романовский — злобный, завистливый честолюбец и во главу всего ставит свое «я». Деникин — мягок, образован, но он плоть от плоти штабной генерал, рутинный, привыкший к спокойной тыловой работе. Много в нем, однако, и бесталанности. А бесталанность на все накладывает печать могилы. Разве вы не замечаете, что вся общественность и армия в лице ее старших представителей окончательно изуверились в Деникине и ненавидят Романовского. Вспомните, как некогда звучали имена Корнилова, Алексеева, Маркова… И по сию пору офицер, юнкер, попадающий в полки имени прославленных генералов, как правило, становится отличным бойцом.

Шкуро, подперев кулаком тяжелый подбородок скуластого, почти квадратного лица, слушал Врангеля с необыкновенной почтительностью.

Врангель продолжал настойчиво доказывать, что если в ближайшие три — семь дней в Ставке не произойдет коренных изменений, то будут потеряны не только Ростов, но и все надежды на дальнейшую борьбу.

— Необходимо, чтобы Деникин безотлагательно сдал командование другому лицу! — наконец сказал Врангель и вдруг понизил голос до шепота — Я скажу вам по секрету, что к этому выводу пришел не я один: этого же мнения командующий Донской армией Сидорин и его начальник штаба Кильчевский, кубанский войсковой атаман и донской атаман Богаевский, кубанские генералы Покровский, Улагай, Науменко, видные члены рады и Донского круга. Со многими из них я переговорил, и все они вполне разделяют общую точку зрения, что Деникину следует предъявить ультимативное требование немедленно уйти с поста главнокомандующего. Теперь остановка лишь за вами, Андрей Григорьевич, и терским атаманом Герасимом Андреевичем Вдовенко. Как только вы с ним дадите согласие, мы немедленно соберемся в Екатеринодаре и объявим свое решение. В случае отказа Деникина подчиниться общей воле мы ради спасения великого дела не остановимся ни перед чем. История оправдает нас.

— Я-то не знал ничего, — протянул Шкуро, избегая прямого взгляда Врангеля. — Мне и в голову не приходило, что такое возможно.

— Дело это не только возможно, оно решено, — сказал Врангель. — И если вы вступите в союз с нами, мы вам отведем в этом деле немалую роль.

— Я, Петр Николаевич, не политик, я — рубака! Мне что прикажут старшие, то я и делаю. Вы уж лучше об этом толкуйте с атаманами и председателями правительства. Я даже и не Покровский, у которого яд и палач всегда наготове. Он, Виктор, мастак на форс-мажоры.

— Значит, вы хотите остаться в стороне? Так я вас понял?

— Нет, почему же? Я просто сейчас не могу сразу собраться с мыслями. Вы так неожиданно, как снег на голову… Да мы завтра вечером встретимся у меня на даче и потолкуем. Вы к тому времени переговорите с Герасимом Андреевичем. А сейчас дайте мне помозговать. Утро вечера мудренее. Ну, словом, за мной дело не станет. Лишь бы Вдовенко согласился…

Шкуро проворно собрался и, пожелав Врангелю доброй ночи, удалился в свой вагон.

— Видали, как юлил этот прохвост, — сказал Шатилов. — Пожалуй, и впрямь не стоило посвящать его в наши замыслы.

Врангель, очевидно поняв, что сделал непростительную оплошность, связавшись со Шкуро, с нескрываемой досадой сказал:

— Нет у меня никакого опыта играть в заговорщики. Привык идти с открытым забралом… Ну, не будем спешить разочаровываться. Я думаю, Шкуро не посмеет все-таки перебежать нам дорожку. Он должен видеть в нас силу и бояться за свое будущее. В нем немало карьеризма. Вспомните, как выпрашивал он себе чин генерал-лейтенанта у Май-Маевского.

* * *

Вагон трясся, мотался из стороны в сторону, ухал, гремел, скрипел, стучал колесами, звякал сцеплениями.

Ивлев сел у столика и, загасив свет, глядел из окна купе в мутно-сумеречную снежную даль. Изредка мимо проплывали какие-то маленькие станции с ярко освещенными окнами телеграфа, с одинокими фонарями, скупо льющими желтый свет керосиновых ламп на смутно белеющие от снега платформы со стрелками, сонно мерцающими в ночной тьме малиновыми и зелеными огоньками.

Низко склонившись и обхватив руками отяжелевшую голову, Ивлев, когда дрема смеживала глаза, вдруг чувствовал себя куда-то проваливающимся и падающим. Внутренний трепет заполнял невольно все существо, и Ивлев открывал глаза от ужаса, будто вместе с вагоном и поездом, несущимся сквозь ледяную ночь, валится в тартарары и Врангель, и Шатилов, и он сам со всеми своими помыслами, тоской, надеждами…

* * *

Ранним утром, подъезжая к Пятигорску и поглядывая на громаду Машука, Врангель говорил:

— Не могу без содрогания думать об участи генералов Рузского и Радко-Дмитриева, которых здесь изрубили. Если бы большевики пощадили их, то они так же, как мы, стали бы ведущими фигурами белой армии. В начале восемнадцатого года в Ялте я был помилован крымскими коммунистами. Не угадали они во мне одного из самых энергичных деятелей антикрасного движения.

Склоны Машука и Бештау розовели снегом, озаренным лучами низкого утреннего солнца. Крыши пятигорских домов и зданий, нахлобучив на себя пышные шапки снега, тоже розовели. И сизый дым, прямо вздымаясь из труб в чисто-прозрачное небо, слегка окрашивался розовым. Все деревья в это морозное утро, светлое и звонкое, сверкали яркими блестками инея.

Как только поезд остановился у перрона вокзала, в салон-вагон пожаловали два редактора пятигорских газет, и один из них, в енотовой шубе, в высокой черной каракулевой шапке, в золотом пенсне, обращаясь к Врангелю, сказал:

— Ваше превосходительство, сейчас наступил такой критический час, когда мы все нуждаемся в ободряющем слове авторитетного военного лица…

Врангель сунул руку за кавказский пояс, которым в талии была туго стянута его черкеска, и начал диктовать редакторам:

— Под Ростовом и Новочеркасском мы сейчас имеем безусловное превосходство над противником в технике и в силах конных войск…

Между тем Шкуро не мешкал. Отцепив свои вагоны от поезда Врангеля и оседлав коня, он галопом понесся к терскому атаману, чтобы рассказать о «генеральной революции», затеваемой Врангелем.

Вдовенко внимательно выслушал Шкуро и, поняв, что он боится Врангеля и сделает все, чтобы предупредить Деникина о предстоящем движении против него, тотчас же вызвал к себе председателя Терского круга Губарева, человека ему послушного и крайне осторожного.

Шкуро, повидавшись с Вдовенко, тут же отправился на станцию и укатил в Кисловодск.

* * *

Терский атаман принял Врангеля любезно, но нарочно повел беседу с ним в присутствии Губарева.

— У донцов и кубанцев, — объявил Врангель, — возникла мысль о коренной реорганизации власти на Юге России. Власть эта мыслится как власть общеказачья. Между тем Деникин из-за своего рутинерства не соглашается на создание этой власти. Ему всегда недоставало широты взглядов и смелости государственного человека.

Вдовенко, приглаживая длинные, свисающие вниз запорожские усы, упорно отмалчивался.

— А генерал Деникин не уведет Добровольческую армию за собой? — спросил Губарев.

— Нет, этого не случится, Петр Дементьевич, — стал уверять Врангель. — Мы не допустим увода армии. К тому же армия недовольна Деникиным и Романовским.

— Значит, судя по вашим словам, кубанцы уже согласились признать вас своим вождем, согласие у донцов обеспечено? — продолжал допытываться Губарев.

— Это вам, Петр Дементьевич, подтвердит мой начштаба, — явно нервничая, сказал Врангель и, обращаясь к Шатилову, добавил: — Не правда ли, Павлуша?

Шатилов утвердительно кивнул.

Наконец Вдовенко, от внимания которого не ускользнуло чрезмерное волнение Врангеля, пытавшегося склонить его на свою сторону и, очевидно, знавшего, что на Кубани и Дону далеко не все верят в возможность смещения Деникина, сказал:

— Я думаю, что в такой тяжелый момент, который сейчас наступил для армии, смена главнокомандующего революционным путем может послужить усилению развала. Крайне сожалею, что войсковые атаманы и командование Донской армии не думают об этом.

— Герасим Андреевич, — взмолился Врангель, — нет, вы во имя спасения общего дела должны примкнуть к нам! Медлить со сменой Деникина нельзя ни часу. Дело стоит лишь потому, что мы не заручились вашим согласием. Не правда ли, Павлуша?

— Да, остановка только за вами, — подтвердил Шатилов.

— Нет, терцы на это не пойдут! — вдруг отрезал Вдовенко и, давая понять, что на эту тему он больше не намерен разговаривать, поднялся из-за стола.

— Может быть, Петр Николаевич и Павел Николаевич, вы у меня отобедаете?

— Спасибо, Герасим Андреевич, — обиженно протянул Врангель, — нас в Кисловодске ждет к себе генерал Шкуро. Мы дали обещание встретить сочельник у него на вилле. Кстати, там дожидается нас и генерал Эрдели.

Едва Врангель, Шатилов и Ивлев оставили атамана, он тотчас же позвонил начальнику Пятигорской станции, чтобы тот немедленно подготовил экстренный поезд для отправки в Батайск.

— Покуда не опередил нас Шкуро, — сказал Вдовенко, — вы, Петр Дементьевич, мчитесь этим поездом к главнокомандующему и подробно сообщите ему весь наш разговор с бароном. Собирайтесь. А я сейчас напишу короткое письмо генералу Романовскому… Пусть он примет соответствующие контрмеры.

* * *

Шкуро, встречая Врангеля в Кисловодске, выстроил на перроне в качестве почетного караула сотню своих «волков» и оркестр.

Как только поезд остановился и Врангель с Шатиловым появились на площадке вагона, раздались вызывающие, резкие звуки дореволюционного марша «Под двуглавым орлом».

Шкуро, окруженный свитой своих офицеров, мгновенно выступил вперед и, держа руку под козырек, отрывисто начал рапортовать:

— Ваше превосходительство, гарнизон города Кисловодска и войска вверенной мне «волчьей дивизии»…

Сестры Шкуро тоже были на перроне. Завидя на площадке салон-вагона жен приехавших генералов, они подбежали к ним и преподнесли громадные букеты белоснежных хризантем.

А за вокзалом всех дожидались великолепные тройки лошадей, запряженных в ковровые сани.

Дача Шкуро была недалеко от вокзала, и поэтому, чтобы хорошо прокатить гостей, он велел ехать кружным путем. Сначала тройки бешено скакали главной улицей города, потом — широкой аллеей парка, и когда показалась вилла с огромными, ярко сияющими окнами, то помчались по дороге, теснимой с обеих сторон высокими темными елями, ветви которых были отягчены снегом.

Так как был восьмой час вечера, то сразу же начался обед. И обед этот, оказавшись поистине царским, проходил под звуки пленительных, вкрадчиво-лукавых и немного грустных старинных русских вальсов, которые исполняли музыканты, устроившиеся со своими трубами на большой застекленной веранде богатой дачи, недавно приобретенной Шкуро за пятьсот тысяч николаевскими деньгами. В памяти Ивлева, пившего и коньяк, и водку, и шампанское, остались тосты, которыми взаимно очень любезно обменивались Шкуро и Врангель, — остались прежде всего потому, что ни тот, ни другой при этом даже словом не обмолвился о том, что занимало их. Когда явился Эрдели, Врангель тотчас уединился с ним в соседней комнате и долго не возвращался к обеденному столу.

Сестры Шкуро, Катя и Вера, между которыми сидел Ивлев, довольно усердно потчевали его всевозможными яствами, в особенности мандаринами, грушами и душистыми дынями-зимовками. Вообще они оказались довольно задорными и веселыми.

Под конец обеда все перешли на шампанское, залили им всю скатерть. Густой веселый туман обволок сознание Ивлева, и он, увлекаемый то Катей, то Верой, выбегал в соседнюю просторную залу, на стенах которой горели бра, и напропалую кружился в танцах.

Потом, как во сне, припоминал он глубокую полночь, когда Шкуро проводил Врангеля, Эрдели, Шатилова с их супругами и, оставшись в кругу своих, пустился в пляс под звуки «Наурской», после стрелял с балкона в звездное небо, а Вера, доверчиво прижимаясь к нему оголенным плечом, говорила:

— Брат, право, с сумасшедшиной в голове. Он не может веселиться без шума и выстрелов. Когда он ухаживал за своей будущей женой, будучи еще юнкером Николаевского училища, он нередко являлся среди ночи к окнам ее дома с оркестром духовой музыки и закатывал на улице целые концерты. Таким он и остался.

В середине ночи откуда-то были привезены на дачу цыгане с гитарами, бубнами. Под их песни и пляски почти до трех ночи шла пьяная неразбериха.

Ивлев смутно помнил, как шел он через темный парк на вокзал и как белые от снега и темные от зелени ели то нежно склонялись над ним, то высоко вскидывались в небо.

Серебристая ущербленная луна, охваченная радужно-туманным кольцом, как бы скользя по звездному, обледенелому от мороза небу, блестела то слева, то справа…

Ивлев останавливался и с невыразимой скорбью глядел на высокую луну, понимая, что все безудержно валится в пропасть, что затея Врангеля обречена на провал, что в эту морозную рождественскую ночь донцы сдали Новочеркасск.

— Да, уже нет того огня, который бы спаял Донскую, Кубанскую и Добровольческую армии, зажег бы в умах одну мысль, породил доподлинный энтузиазм.

Все остальное уплыло из памяти.

Проснулся Ивлев в купе вагона, когда поезд уже мчался в Батайск, куда телеграммой Романовского был вызван Врангель.

Голова от вчерашнего была тяжелой, и жутким казался стремительный бег поезда. Грохот вагона не обещал ничего отрадного.

В Батайск прибыли поздно вечером, там тотчас стало известно, что конница Буденного почти полностью уничтожила терскую пластунскую бригаду, поставленную в центре добровольцев, и опрокинула конницу генерала Топоркова, который бросил фронт и спешно ушел на левый берег Дона.

Утром 26 декабря Деникин принял Врангеля и дал понять, что ему все известно.

Уяснив, что Шкуро и Вдовенко проинформировали Деникина, Врангель вскипел:

— Ваше превосходительство, Шкуро, Науменко и Вдовенко предатели. Они уверяли, что я сохранил популярность на Кубани, а теперь говорят, что мое имя стало одиозно среди казачества и мне нельзя встать во главе казачьей конницы. Считаю поэтому дальнейшее свое участие в ее формировании невозможным.

— Да, вы потеряли свой престиж на Кубани, — подтвердил Деникин. — Вам следует немедленно оставить пределы Кубанского края. Поезжайте в Новороссийск. Займитесь пока укреплением новороссийского района. Благодарю вас за верную службу. Прощайте!

26 декабря Добровольческий корпус вел ожесточенный бой за Ростов, но советские войска из Новочеркасска вышли ему в тыл.

Дроздовцы и корниловцы начали отступать. Одновременно с ними в Ростов входили красные конные и пехотные части. Добровольцам пришлось с боем пробиваться на левый берег Дона.

Кавказская армия оставила Царицын и сосредоточилась за рекой Сал.

29 декабря Врангель со всей семьей прибыл в Новороссийск. На вокзале он был встречен генералом Корвин-Круковским, суверенно управлявшим Новороссийском.

Три дня Ивлев прожил в городе, который насквозь продувал злой, леденящий норд-ост.

Сыпной тиф и здесь свирепствовал. Из прибывающих в Новороссийск поездов не успевали разгружать больных и раненых. Под пакгаузами, на перроне, вокруг вокзала, прямо на насыпи, между вагонами из-под брезентов и рогож торчали окоченевшие руки, ноги, лица мертвецов.

Кругом города, в горах, действовали «зеленые».

Вслед за Врангелем со своим поездом прибыл генерал Лукомский и в качестве главноначальствующего обосновался на Воронцовской улице.

В большом доме министерства внутренних дел на Дмитриевской улице стоял настоящий табор ведомственных беженцев. Ивлев заглянул в зал эмиграционного бюро, полный разношерстной публики.

Получая визы на выезд, здесь, в одной толпе, оказались богач граф Шереметьев в роскошной дохе и Суворин в потрепанном летнем пальтишке, маленький рыженький Лэндлорд и громоздкий, хотя и сильно исхудавший Родзянко, степенный и обходительный ректор Петроградского университета профессор Гримм и суетливый попик в черной рясе, спасающийся от своей паствы, холеные молодые люди, избежавшие всяких мобилизаций, и безногие, безрукие офицеры в измятых английских шинелях, уже порванных в локтях, худенький и нервный генерал от инфантерии Шкинский, корректный и умный профессор Мигунов и маленький, горбатенький генерал Стахович, жалкие, истощавшие чиновники в старых, вылинявших фуражках с кокардами и знаменитый архимиллионер Венгеров в бобровой шапке, известная общественная деятельница Москвы графиня Бобринская и обовшивевшие, опустившиеся институтки харьковского и донского институтов, высокая, статная, похожая на скитскую послушницу Маргарита Дурново, имя которой фигурировало в связи с последними днями жизни царской фамилии, либеральный журналист Яблоновский и курский черносотенный губернатор, барыни в великолепных мехах и оборванные грязные полковники с заросшими, небритыми лицами, иконописный и деликатный Римский-Корсаков и нахальный, ловкий финансист Чэмберс, породистый князь Васильчиков с серьгой в ухе и моноклем и известный куплетист Хенкин, бывшие губернаторы без копейки денег в кармане и ростовские торговые тузы с чемоданами, набитыми иностранной валютой, больные, покалеченные прапорщики с костылями и деревяшками вместо ног и безукоризненно одетые во все английское офицеры, удачно примазавшиеся к заграничным миссиям…

Все эти люди, молодые и старые, знаменитые и никому не известные, олицетворявшие собой разгромленную старую Россию, толкались в длинных очередях к разным столам.

Продовольствия в городе было достаточно, но денежных знаков в обращении было несметное множество. Цены росли неудержимо. Обед в ресторане уже стоил триста рублей. Побриться в парикмахерской — сто рублей.

За хлебом у пекарен по утрам выстраивались длинные очереди, которые часто расходились ни с чем: подкатывали военные повозки и весь только что испеченный хлеб забирали для воинских частей.

Особенно худо дело обстояло с жильем. Все квартиры были до отказа забиты беженцами. Несмотря на холода, люди ютились на чердаках и в сараях.

Корвин-Круковский по тайному указанию Деникина оставил Врангеля не у дел и вскоре намекнул барону, что ему вообще следует покинуть пределы Юга России.

Хмурым зимним полднем Врангель, собрав в вагон-салон офицеров штаба и поблагодарив их за верную службу, покинул поезд.

Вместе с ним покинули поезд и сели в автомобиль его жена, две дочери и горничная.

— Я первым же английским пароходом, — объявил Врангель, — уеду. Отныне мы становимся людьми, потерявшими отечество.

«Хуже, хуже, — подумал Ивлев. — Мы полные и окончательные изгои. Для отечества мы стали инородным телом».

Ударили лютые морозы. Задул ледяной норд-ост, вытрясший мелкий снег из охвостьев разлохмаченных туч, а потом налетел ураган. Срывались суда с якорей, поднимались в воздух будки с часовыми, перекидывались через новороссийский мол громады бурно вспенившейся воды, которые, свирепо кидаясь на пристань, разбивались вдребезги о прибрежные скалы и камни. Соленые брызги морской воды мгновенно замерзали в воздухе и, несясь по ветру, засыпали ледяной крошкой крыши городских зданий и домов даже на центральных улицах.

Новые составы с сыпнотифозными забили все ближайшие и дальние пути, и под вой норд-оста бредящие солдаты и офицеры либо умирали от жажды и голода, либо замерзали от холода, пробиравшегося сквозь дощатые стены товарных вагонов.

Вместе с норд-остом в городе, переполненном беженцами, разыгралась и эпидемия тифа. Заболел и умер Пуришкевич, в декабре читавший в Новороссийске свои монархические лекции.

Ивлев, идя по Серебряковской улице, мельком видел похоронную процессию, шедшую за гробом, в котором лежала оболочка некогда очень желчного и красноречивого лысого демона бестактности, прославившегося на весь мир участием в убийстве Распутина.

Не было ни оркестра, ни венков. За жалким катафалком с наглухо заколоченным гробом шагали попы, надевшие траурные ризы поверх меховых шуб, да небольшая группа дроздовцев, корниловцев, марковцев. Позади всех, мелко семеня ногами, шел князь Евгений Трубецкой в оборванной медвежьей шубе с длинными рукавами, волочившимися по булыжной мостовой, обледенелой и скользкой. Он сам был уже болен тифом и потому глядел вперед мутными, ничего не видящими глазами…

Посмотрев вслед уходящим, Ивлев понял, что все они у последней черты, и подумал: «Может быть, вся трехлетняя история белого движения будущим трезвым умам историков покажется сплошным похоронным движением, начавшимся в Новочеркасске с похорон гимназистов и кончившимся похоронами Пуришкевича в Новороссийске. Все время мы хоронили своих вождей, бойцов, свое дело. Хоронили свое прошлое, настоящее и будущее. Мертвые — мертвых. Напрасно горячие головы сравнивали белое движение с Вандеей. Ничего похожего! Вандея — это когда тысячи крестьян вооружаются вилами и рогатками, лезут на пушки и штыки солдат, защищающих революцию. А в России, наоборот, на «вандейские» пушки и танки кидались оборванные и безоружные революционные мужики. В список умерших надо было отнести идею восстановления старого. Вообще ни одному русскому офицеру не стоило откликаться на призыв Алексеева. Большевики справились бы с анархиствующим смерчем. Самое чудовищное заключается в том, что русские дисциплинированные офицеры, встав под белое знамя для борьбы с невежественной стихией, создали у себя в Добровольческой армии военный анархизм. А большевики, вопреки всем прогнозам и предсказаниям, разделались и со стихийными, и с «белыми» анархистами».

Простившись с Врангелем, он распростился со всеми своими наивно-аркадскими мыслями, связанными с этим военачальником. Стало ясно: нет такого руля, которым можно было бы повернуть разбитый корабль на новый курс. Надо или бежать с Врангелем за границу, или, закрыв глаза и сложив руки, покорно тонуть.

Не оставалось никакого смысла служить Деникину. И Ивлев из бывшего штабного поезда Врангеля перекочевал в почтовый, идущий в Екатеринодар.

«Вот и конец белой эпопее, — думал он, — завершился девятнадцатый год».

* * *

Почтовый поезд, в который Ивлев перебрался из бывшего врангелевского, пропуская воинские эшелоны, подолгу задерживался на станциях. Офицеры, ехавшие в одном вагоне с Ивлевым, говорили, что всего три дня назад у станции Северская потерпел крушение такой же поезд. «Зеленые» разобрали путь и обстреляли состав. Дерзкие вылазки «зеленых», точнее, «красно-зеленых», как называли себя партизаны, возглавляемые большевиками, в последнее время стали частыми и в других местах.

Пожилой, с бельмом в глазу войсковой старшина, подсевший в Крымской, связывал активизацию «красно-зеленых» с общим положением в станицах.

— В Екатеринодаре призывают к продолжению борьбы с большевиками, для чего хотят сформировать новое правительство, — бубнил он густым, простуженным голосом. — А в станицах вопрос о борьбе с большевиками, пожалуй, уже решен — не пойдут казаки за нами, за любым нашим правительством!

Войсковой старшина прокашлялся и продолжал:

— Мыкался я понапрасну по станицам, зачитывая на станичных сборах о мобилизации постановление рады. Был похож на никому не нужного Дон Кихота…

Ивлев слушал войскового старшину и, глядя на офицеров, думал: «Все мы тени-призраки. Все отвержены. И донкихотство наше действительно народу не нужно. Не будет новых кубанских полков и кубанского похода. Разочаровались в нас казаки. И поделом. Уж больно мы символичны. Русская интеллигенция в стане белых оказалась настроенной мистически и сентиментально, не способной ни на какое государственное строительство.

И пожалуй, основное зло не в идейном пигмействе Корнилова, Алексеева, Деникина, а в том, что старое, отжившее, цепляясь всеми когтями за прошлое, лишено было возможности создать что-либо новое, животворное. Нет сомнений, белое движение неминуемо потерпело бы крах, если бы даже возглавил его гений, подобный Марку Аврелию. Вливая молодое вино в старые мехи, он тоже не достиг бы ничего доброго. Непростительно, что я этой истины не уяснил вовремя. Слишком долго уповал на то, что появится кто-то, способный настроить всех на возвышенный лад. Вот и оказался в преисподней белого хаоса…»

— Когда стремительно покатились от Тулы и Воронежа, — разглагольствовал войсковой старшина, — не было людей, которые останавливали бы бегущих, приводили в порядок уходящие в тыл части, не было даже попыток к прекращению общего бегства: все разбегались по домам, кроме тех, у кого дома остались во власти большевиков. Почти все кубанские казаки уже у себя на завалинках хат сидят…

Более пяти часов поезд шел до Екатеринодара. Только в половине двенадцатого ночи, за полчаса до наступления нового, тысяча девятьсот двадцатого года, Ивлев вышел на перрон екатеринодарского вокзала. Несмотря на полночь, трамваи еще ходили, и он доехал до Красной.

Без четверти двенадцать Ивлев подошел к родному дому. Во всех окнах царила кромешная тьма. Отсутствие Инны, Сергея Сергеевича придавало темному дому невыразимо скорбный вид.

«Да, вместе с ними отсюда ушла жизнь», — подумал Ивлев и с тоскливым предчувствием какой-то новой беды, нависшей над ним, поднялся на крыльцо.

Он поначалу тихо, а потом громко и настойчиво стучал и звонил, но почему-то никто не откликался ни на стук, ни на долгие и частые звонки.

Глава тридцать первая

Что случилось? Или у мамы тяжелый сердечный приступ?

Ивлев торопливо обежал вокруг дома и стал осторожно, чтобы не перепугать Елену Николаевну, стучаться с черного хода.

Здесь дверь была заперта лишь на один крючок, который еще в юности, поддевая перочинным ножом, Ивлев умел извлекать из петли.

Где-то за забором в соседнем дворе протяжно завыла собака. Сделалось жутко. Ивлев приналег плечом на дверь. Потом в щель, образовавшуюся между косяком и дверью, просунул конец шашки. Крючок слетел с петли. Дверь распахнулась. Из кухни в лицо повеяло теплом недавно протопленной печи, и недоброе предчувствие сменилось надеждой: мама жива, но, может быть, ушла куда-нибудь на встречу Нового года или поехала к Прасковье Григорьевне и Марусе на кожзаводы.

Он быстро прошел через кухню и, войдя в прихожую, нащупал слева на стене выключатель.

При неярком свете лампочки, вспыхнувшей под гофрированным куполом оранжевого абажура, Ивлев заглянул в полуоткрытую дверь темной комнатушки, где мирно и ровно тикали ходики.

— Мама! — еще не видя ее, позвал он негромким, чуть дрогнувшим голосом.

Пугаясь странного безмолвия, которое царило в сумрачном углу комнаты, принялся шарить по столику, приткнутому к стене. Настольной лампы на месте не оказалось, но, уже привыкнув к сумраку, Ивлев явственно стал различать седую голову матери с прямым, тонким носом, остро торчавшим над неподвижным лицом.

Ступая на носки, он подошел к кровати и, боясь испугать мать, слегка притронулся к ее плечу:

— Мама!

Настольная лампа стояла на стуле, у изголовья кровати.

Яркий свет ослепительно озарил комнату, и в глаза прежде всего бросилась высохшая, узловатая, с полусогнувшимися пальцами рука матери, выпавшая из-под одеяла.

Преодолевая какой-то странный, почти ребяческий страх и понимая, что так обессиленно и неподвижно может лежать только рука умершей, Ивлев взял руку за кисть и спрятал под одеяло, отороченное белым пододеяльником.

Стук маятника, казавшийся мирным и тихим, теперь буквально оглушал. Полагая, что он мешает слышать дыхание матери, Ивлев потянулся к ходикам, висевшим в простенке между окнами, и тут только увидел, что минутная и часовая стрелки, соединившись вместе, стояли на цифре двенадцать.

Ивлев ткнул пальцем в ходики, остановил маятник. Тишина, внезапно вошедшая в комнату, оказалась какой-то напряженно звенящей, мертво-железной, неумолимо утверждающей конец всему самому родному и дорогому.

Ивлев опустил руки. Глаза его не могли не видеть тонкого, чуть загорбившегося носа матери, ее седых волос, лица, повернутого к нему, темных губ, искривленных горьким недоумением. Сквозь сухую кожу материнского лба, ставшего необыкновенно высоким, проступили бугры черепа, каких прежде не бывало. Лоб теперь походил на лоб мудреца, а не женщины. Сколько же горечи накопилось в нем?

Не веря, что мать умерла, Ивлев схватил с туалетного столика зеркало и поднес к материнскому подбородку. Стекло не покрылось туманной влагой. Ивлев сам погляделся в него и увидел побледневшее, страшно осунувшееся лицо с неимоверно расширившимися темными зрачками.

В висках что-то остро стучало.

Ивлев положил зеркало на столик и, слушая ночную тишину, обступившую темный дом со всех сторон, низко склонил голову.

Как примириться с сознанием, что исчезло, умерло, пало дерево, под сенью которого рос, обретал мускулы, кровь, плоть, характер? Кто заменит ту, которая даже к возведенному на эшафот, презираемому всеми протянула бы руку, пришла бы на помощь, приняла бы на свою грудь удары, нацеленные в твое сердце? Ее всегда волновал и радовал, пугал и вдохновлял каждый твой шаг на земле, твои взлеты и падения, горечи и радости, и она, когда все валится, все уходит из-под ног, была бы последним убежищем и защитой, ибо ее любовь выше всех законов и предписаний времени. Все у матери было для тебя. И она тысячу раз умерла бы, чтобы ты жил светло, не ведая обид, неудач, недугов. А ты — здоров, молод, силен и ничего, ничего не предпринимаешь, чтобы поднять, поставить ее на ноги. А ведь она — это ты в прошлом. В ней ты зародился и набрался жизненных соков. Почему же теперь ты, никому не нужный, обманутый и во всем просчитавшийся, стоишь, опустив руки? Даже не плачешь. Будто не понимаешь, что ушло существо, всего больше любившее тебя, что никто не заменит ее. А она в этом пустом темном доме, коротая долгие зимние ночи в полном одиночестве, думала только о себе, даже ставен не закрывала. Надеялась — придет утро и придешь ты. Напряженно и напрасно ждала. Ты не спешил к ней. И в час, когда к ней подходила смерть, ты, сидя в поезде, куря папиросу за папиросой, думал о себе, о своем положении, но не о той, которая тебя ждала. Она умерла в заброшенном доме в одиночестве. Однако в неподвижных чертах ее лица сохранилось величие, вся целеустремленность самоотверженной, неугасимой материнской любви к тебе… Ты не можешь не видеть этого! Но чем ты оплатишь горести, принятые ее сердцем? Чем искупишь бесконечную вину перед ней?

Ивлев с трудом поднял голову. Все в голове как будто окаменело. Все обратилось в сухое ожесточение. Но вот что-то жгучее, острое, неудержимое подступило к горлу. Ноги подогнулись, и он тяжело грохнулся на колени, уткнулся лицом в подушку, на которой покоилась седая материнская голова, и беззвучно разрыдался…

Глава тридцать вторая

Как не бросить все на свете,

Не отчаяться во всем,

Если в гости ходит ветер,

Только дикий черный ветер,

Сотрясающий мой дом…

А. Блок

Январь 1920 года.

На Кубани иногда случается, что стены домов, крыши, деревья, заборы, колокольни церквей, кресты и купола, стекла в окнах после заката солнца, уже в сумерках, продолжают сохранять пылающий, красноватый, интенсивный цвет. Солнца давно нет, и западный небосвод уже почти полностью померк, а предметы, отражая последние, почти неприметные отблески быстро темнеющего неба, все еще живут так, будто настоящее солнце озаряет их прощальными розовыми лучами. И это странно печальное зрелище нередко продолжается долго, даже тогда, когда луна поднимается и ее мертвенно-призрачный неопределенный свет воцаряется над землей.

Похоронив мать, Ивлев остался совершенно одиноким в своем родном доме, как будто забытом всеми. Ни Шемякину, ни Однойко он не давал о себе знать. Он чувствовал себя потухающей лампадой и не хотел, чтобы в нее кто-нибудь подливал живительного масла. С холодным равнодушием он листал газеты, следил за оперативными сводками, делая это лишь по инерции и потому, что прощальный свет угасшего солнца еще отражался в потемках его души, готовящейся утонуть в черноте ночи.

Он перестал бриться, целыми днями в измятом костюме валялся на диване или бесцельно бродил по опустевшему дому, натыкаясь на туфли, галоши, костюмы Сергея Сергеевича, Инны, Елены Николаевны. Все эти вещи как бы с немым укором ему говорили: «Теперь ты один, неприкаянный. А если бы не связался с Корниловым и Деникиным, не участвовал в «ледяном походе», не уходил с отрядами Покровского и Филимонова за Кубань, не отступал с остатками корниловцев в Задонье, не был адъютантом Маркова, не выполнял ответственных поручений Романовского и Врангеля, то дом был бы еще полон жизни, не погибла бы Инна, не ушла бы Глаша из Екатеринодара, не умерла бы в одиночестве мать и даже Сергея Сергеевича, может, не скосил бы страшный недуг».

Тягостны и сиротливы были дни, еще тягостнее часы, когда за квадратными окнами тянулись зимние ночи. В ночные часы, страдая от бессонницы, Ивлев невольно припоминал тернистые пути последних лет и, куда ни устремлял взор памяти, всюду видел людей, корчившихся от ранений и сыпнотифозной горячки.

Он мало ел, мало пил, зато много курил. За папиросами и хлебом выходил на базар не в офицерской шинели, а в потрепанном отцовском костюме, поношенном пальто и старомодной фетровой шляпе. Офицерам комендантского патруля, проверявшим документы, он предъявлял удостоверение о том, что является переводчиком при военной французской миссии.

Полагая, что его нет в Екатеринодаре, никто не приходил, не звонил ему. И как было тут не одичать? Не опуститься? И вообще как было дальше жить? Для чего, для кого? Казалось, не осталось никакой привязанности к жизни…

В доме была библиотека из нескольких тысяч книг. Она занимала довольно большую комнату. Ивлев однажды зашел сюда.

И прежде всего обратился к шкафам, плотно заставленным томами сочинений русских и мировых классиков. Все они давно были прочитаны, и в тоскливые дни, казавшиеся последними днями жизни, перечитывать Льва Толстого, Бальзака, Шекспира, Тургенева, Гоголя не хотелось. Ивлев искал непрочитанного и распахнул дверцы соседнего шкафа, доверху забитого трудами философов, начиная от Аристотеля и кончая Шопенгауэром. Он переставлял хорошо знакомые книги и удивлялся тому, что в юности успел прочесть такую уйму книг.

Ивлев ни с чем отошел от книжных полок с философами и направился к шкафам, стоявшим у противоположной стены, где хранилась целая бездна русской и западноевропейской беллетристики.

В поисках значительного, умного, талантливого он настойчиво листал одну книгу за другой, поражаясь, как ничтожно мало на свете Пушкиных, Лермонтовых, Достоевских, Буниных, Флоберов.

Если среди миллиардов умерших людей была лишь небольшая горстка великих умов, если в искусстве и философии не скопилось обилия гениев, то откуда ему взяться среди государственных мужей и политиков! Следовательно, чрезвычайно наивно уповать на встречу с ними в России, превратившейся в бурлящее горнило огня и крови.

Гений в политике осуществляет свое высшее предназначение не только решительными действиями, как Петр Первый или Наполеон, но и тем, что, вбирая в себя миллионы желаний и мнений, творчески распоряжается этим колоссальным хором. Работая над собранием идей и чувств своей эпохи, гений создает новые кодексы для настоящего и будущего. Его великая душа знает, куда вести род людской. И потому даже тень великого человека ярче живой посредственности. Она и из-за могильного бугра зовет и увлекает. А что, если таким гением и всевластным дирижером русских сердец стал Ленин?

Ивлев медленно отошел от книжного шкафа и, глубоко пораженный этой мыслью и тем, что она подкрепляется всеми основными событиями революции и гражданской войны, остановился у окна. Он чувствовал себя человеком, беспощадно обворовавшим самого себя.

Когда в лето девятнадцатого года Мамонтов скакал по тылам красных, то почти все газеты белого Юга захлебывались от восторга, расхваливая его кавалерийский рейд. Даже «Таймс» отвел ему передовую статью как герою рейда, якобы беспримерному по дерзости и стремительности. Мамонтов мгновенно стал наиболее популярным из белогвардейских генералов. Бойкие журналисты, сведущие в военной истории, сравнивали рейд Мамонтова с лихими набегами Мюрата и не скупились на хвалебные эпитеты.

Ростовские, новочеркасские, екатеринодарские и таганрогские газеты утверждали, ссылаясь на «верные источники», будто в Москве на Курском и Казанском вокзалах у перронов стоят под парами паровозы со специальными поездами Совнаркома и ЧК. Мол, у большевиков нет никакой гарантии, что Мамонтов неожиданно не окажется на Красной площади у стен Кремля. Ведь он уже в Козлове, а его передовые разъезды вокруг Рязани. Ровно три недели мамонтовский рейд не сходил со страниц белой прессы.

Когда же сейчас в Екатеринодаре от сыпного тифа умер Мамонтов, имя которого давно было предано забвению, то из всех газет, некогда безмерно восславлявших его, лишь «Вольная Кубань» посвятила ему всего шесть коротких газетных строк.

Ивлев прочел их и подумал: «Вот и вышел из игры трехнедельный герой девятнадцатого года. Без всякой помпы отправили его на екатеринодарский погост. Там ему и место. Вообще всего лучше, если бы никогда и не было никакого Мамонтова. Никто так не напакостил белому делу, как этот наиболее типичный представитель белогвардейской хлестаковщины».

А Екатеринодар кишмя кишел дезертирами. Офицеры-дезертиры тоже, как Ивлев, рядились в штатские пальто, кепи, шляпы. Их также называли «зелеными».

Заразившись сыпным тифом, умер войсковой атаман Успенский. После него Кубанская рада избрала атаманом врага Деникина генерала Букретова, недавно состоявшего под следствием по обвинению в злоупотреблениях.

Председателем рады стал Тимошенко, председателем правительства — некий Иванес. Все они были лидерами черноморцев. С возвращением самостийной группы к власти процесс разложения края и кубанских войск пошел быстрыми темпами. Началось массовое бегство кубанских казаков с фронта.

В январе в кубанской столице сосредоточились все корифеи казачьего политического мира. Непрестанно заседали Верховный круг во главе с Богаевским, обе Кубанские рады и Донской круг.

Верховный казачий круг, который приступил к «установлению независимого союзного государства», объявил себя «верховной властью по делам, общим для Дона, Кубани и Терека».

Деникин в штабном поезде сидел в Тихорецкой.

Его ближайшими помощниками, сотрудниками и советчиками по-прежнему оставались Романовский, генерал-квартирмейстер Плющевский-Плющик, докладчик по оперативной части полковник Колтышев и бывший адъютант Алексеева генерал Шапрон. С ними главнокомандующий работал и в их кругу переживал все неудачи.

12 января Деникин созвал в Тихорецкую на совещание атаманов, председателей правительств и командующих армиями: Сидорина, Кутепова, Покровского и Шкуро — и выяснил картину положения и настроения фронта.

А через четыре дня, 16 января утром, поезд Ставки прибыл в Екатеринодар, и Деникин по приглашению Тимошенко выступил со своей последней большой речью, которую назвали «лебединой песней», на торжественном заседании Верховного казачьего круга.

Теперь, дожив до последнего акта трагедии, он, что называется, под занавес обещал дать автономию окраинам и казачьим войскам, широкое самоуправление губерниям и областям, создать правительство, ведающее общегосударственными делами, выбросить лозунг «Земля — крестьянам и трудовому казачеству!», наконец, широко обеспечить профессиональные интересы рабочих…

Однако в заключительной части речи он не преминул повторить, что вопрос о форме правления будущей России остается для него второстепенным, что он считает одинаково возможным служить России при монархии и республике.

Председатель круга Тимошенко в ответной речи сказал:

— Два года длится упорная, ожесточенная борьба во имя обесчещенной Родины, борьба, в которой рука об руку сражаются казаки и добровольцы. Мы уже далеко продвинулись в этой борьбе и были около Москвы. И что же?

Наши войска, предводимые блестящей плеядой полководцев, окружающих главнокомандующего, вахмистры Буденный и Думенко отбросили к исходным позициям. Великую идею освобождения России, этот драгоценный сосуд, можно принести в Москву только с народом и только через народ. Мы ценим талант главнокомандующего и его соратников, но в гражданской войне кроме таланта стратегического и учета обстановки военной нужно учесть и сторону политическую. Гражданская война — не племенная борьба, это борьба за формы правления. И поэтому воссоздать Россию мы можем лишь такой политикой, такими лозунгами, которые близки и понятны народу. Мы приветствуем заявление главнокомандующего о том, что земля должна принадлежать трудовому народу и казачеству, но мы думаем, что этот лозунг надо было написать на нашем знамени еще в самом начале борьбы. Мы приветствуем лозунг, провозглашенный сегодня главнокомандующим об Учредительном собрании, но мы думаем, что этот лозунг нужно было провозгласить еще в самом начале борьбы, при выходе из Екатеринодара. Диктатурой России не победить. Я должен сказать, что Кубань одна из первых создала ядро, с которым Добрармия пошла на север. Мне тяжело об этом говорить, но я должен сказать, что всего два месяца назад на Кубани произведена тяжелая операция изъятия ее политических вождей. Кубань много понесла жертв и много еще понесет, но Кубань не мыслит себе диктатуры, не мыслит такого положения, когда народ безмолвствует. И с диктатурой, то есть властью насилия, Кубань не примирится. И расценивать нынешнее народное движение по-старому, как смуту, клеймить его предательством и изменой, как прежде, — это крупная ошибка. Мы пойдем сражаться, но не как рабы, а как свободные граждане, которые не подчиняются никакой диктатуре, как бы велик диктатор ни был…

Ивлев, прочитав речи Деникина и Тимошенко, скомкал и бросил газету на пол.

Как умны вдруг стали! Да только ум, который является задним числом, — это уже не ум!

* * *

В родном доме Ивлев чувствовал себя перелетной птицей, на минуту присевшей у дорогого очага, милого и трогательного своим прошлым, скорбного и пустого своим настоящим.

Он решил уже не вмешиваться в борьбу, но чувствовал, что ураганом гражданской войны вот-вот снова будет оторван от родного гнезда.

Куда занесут его новые события, он представлял смутно.

Тридцатого января Ивлеву стало известно, что 1-я Конная армия Буденного перебрасывается вверх по Манычу на тихорецкое направление. 10-я советская армия пошла вверх по реке Большому Егорлыку в тыл Торговой.

Ивлев взглянул на карту и понял: красное командование, вероятно, намерено нанести главный удар от Великокняжеской на Тихорецкую силами десятой и 1-й Конной армий. Это, очевидно, поняли и в Ставке, ибо генерал Сидорин выделил большую группу конницы генералу Павлову, в 12 тысяч сабель. Совместно с 1-м корпусом Павлов должен был ударить во фланг коннице Буденного.

Третьего февраля Павлов, опрокинув на нижнем течении Маныча корпус Думенко и отбросив его за реку, двинулся на Торговую, уже оставленную кубанцами.

Все эти дни по Дону и Нижнему Манычу, на всем фронте, шли бои.

Глава тридцать третья

Седьмого февраля начальник контрразведочного отделения полковник Посполитаки совершенно неожиданно вызвал к себе Ивлева.

— Мы два года не встречались с вами, — начал он весьма дружелюбно. — Садитесь, Алексей Сергеевич, пожалуйста. Да, сколько воды за это время утекло! Сколько событий минуло! А вы, что, конечно, очень странно, почему-то застряли на чине поручика. Ваш коллега, бывший адъютант Корнилова Долинский, давно в полковниках, а Шапрон — генерал.

— Лучше оставаться в поручиках, нежели слыть генералом Шкуро, — равнодушно бросил Ивлев.

— Значит, вы так и не избавились от интеллигентского либерализма, — решил Посполитаки, продолжая любезно улыбаться.

— Думайте что хотите, — безразлично ответил Ивлев. — Однако либерализм во всех случаях лучше бандитизма. Будь Шкуро, Мамонтов, Покровский, Глазенап либеральней, мы, быть может, уже расхаживали бы по Московскому Кремлю…

— Но коммунисты не очень-то жалуют либеральных интеллигентов. Поди, в той же Москве все подвалы чрезвычаек полны ими.

— А вы почему большевиков ставите в пример? — несколько оживился Ивлев. — Или они очень вам импонируют?

— Видите ли, поручик, в последнее время большевики довольно ловко обращают известных русских либералов в орудие своей пропаганды. Я, как начальник контрразведочного отделения, имею возможность читать совдепские газеты. На страницах одной из них большевистский нарком просвещения Луначарский весьма похвально отозвался о знаменитом поэте Александре Блоке, который якобы воспел октябрьский переворот в новой поэме, названной «Двенадцать»… Вы улавливаете намерение большевиков использовать в целях борьбы с нами даже поэтические творения? Этим самым они хотят обратить в свою веру русских интеллигентов, в том числе поэтов, художников.

Ивлеву, нисколько не боявшемуся начальника контрразведки, стало нестерпимо скучно, и он, откровенно зевая, сказал:

— Господин полковник, вести разговоры на отвлеченные темы интересно, но, право, не нынче. Говорите прямо: зачем вызвали меня?

— А я-то и начал прямо с дела, — обиделся Посполитаки и сказал: — Мне стало известно, что одно ваше творение пришлось на руку и по вкусу главе большевистского подполья города Екатеринодара.

— Ну, знаете, — неожиданно для себя вспылил Ивлев, — это ваша выдумка! У меня нет картины, которая могла понравиться красным.

— Вы это утверждаете в категорической форме? Тогда, значит, — решил Посполитаки, — автором полотна «Юнкера стоят насмерть» является художник Шемякин. Я и сам не верил, как это мог написать столь пессимистическое произведение доблестный адъютант генералов Маркова и Корнилова…

— Скажите, пожалуйста, господин полковник, а более серьезные претензии ко мне, как автору этой картины, у вас есть?

— A-а, так, значит, все-таки вы написали «Юнкеров»! — Посполитаки откинулся на высокую спинку кресла. — Так это, значит, вы решили наглядно показать, что, как бы отчаянно ни дралась горстка юнкеров, она бесповоротно обречена…

— Ну и что из этого? — опять с прежним безразличием спросил Ивлев.

— А то, что ваше полотно не только радует коммунистов, но даже воодушевляет их! — пояснил Посполитаки. — Вы своей картиной льете воду на их мельницу. А раз так, то ваших «Юнкеров» надо немедленно сжечь.

— Но, но… — Ивлев метнул на Посполитаки взгляд, полный холодного презрения. — Не много ли вы, господин полковник, берете на себя, решившись судить об идейном содержании и направленности художественных творений живописцев?

— Идет битва не на жизнь, а на смерть, а вы, поручик, словно не понимая этого, отдали своих «Юнкеров» прямо в осиное гнездо! — горячо начал выговаривать Посполитаки. — И недаром они там нашли себе место рядом со «Штурмом Зимнего».

— Я отдал полотно на хранение своему другу, живописцу Шемякину, а не в осиное гнездо, как вы изволите выражаться, — заметил Ивлев.

— А вам известно, что дом Шемякина, вашего друга, стал штаб-квартирой екатеринодарских подпольщиков? — спросил Посполитаки. — Там большевистские диверсанты свили осиное гнездо и вдохновлялись вашим творением.

— Подпольщики — ваша выдумка, фикция! — бросил Ивлев.

— Выдумка?! — Посполитаки вскочил с кресла, и его смугло-оливковое лицо полиловело. — Да как вы смеете оскорблять контрразведочный орган Добровольческой армии? Как смеете не верить нам?

— Я на слово никому не верю, — сказал Ивлев. — Мне нужны доказательства самого конкретного характера.

— Ваш друг Шемякин изрядная бестия! — продолжал кричать Посполитаки. — Не думайте, что нам легко было раскусить этот фокус с вывеской «Художественная студия живописца Шемякина», которая для маскировки красовалась на парадной двери его дома. А как пышно размалевал он на громадном холсте революционный порыв матросни, солдатни и прочего питерского сброда… берущего Зимний! Кстати, у нас зафиксированы те оценки, которые давал «Штурму Зимнего» и вашим «Юнкерам» глава подполья, матерый диверсант Первоцвет, которого скрывал у себя ваш Шемякин…

При упоминании фамилии отца Глаши Ивлев невольно вздрогнул, и Посполитаки это, по-видимому, заметил.

— Ага! — воскликнул он. — Вам фамилия эта небезразлична.

— Ну, это черт знает что! — выругался Ивлев и, не желая больше выслушивать нареканий со стороны Посполитаки, поднялся на ноги и очень раздельно сказал: — Значит, вы арестовали вместе с Шемякиным и мое полотно. Но ставлю вас в известность, что оно хорошо известно лейтенанту Эрлишу, заместителю начальника французской военной миссии.

— А вы какое теперь имеете отношение к господину Эрлишу? — спросил Посполитаки.

— Лейтенант Эрлиш большой знаток живописи и мой меценат, — быстро без запинки ответил Ивлев.

— Ну и что же из этого следует?

Греческое лицо Посполитаки изобразило явное непонимание.

— Лейтенант Эрлиш не позволит вам сжечь ни моих «Юнкеров», ни «Штурма Зимнего». И то и другое полотно он возьмет под защиту и поможет мне увезти за границу.

— Шемякинское творение мы ему не отдадим, — сказал Посполитаки. — Да и о ваших «Юнкерах» еще поговорим. Первоцвет в кругу подпольщиков сказал: «Я готов простить художнику Ивлеву его службу в белой армии за одно это произведение».

«Неужели Посполитаки говорит правду?» — почему-то обрадованно подумал Ивлев, но тут же, чтобы отбить атаку контрразведчика, решительно отрезал:

— Мне совсем наплевать на то, что говорит Первоцвет о моей картине. Но вы сейчас же распорядитесь выдать ее мне на руки. В противном случае вы будете иметь дело с французской миссией.

— Послушайте, — вдруг очень мягко проговорил Посполитаки, не сводя черных, как маслины, глаз с лица Ивлева. — А почему бы вам, первопоходнику, корниловцу, большому живописцу, не создать другого, вдохновляющего, зовущего на борьбу полотна? Тот велик, кто вселяет веру в победу. Да, я вот, кстати, только сейчас получил радостное известие: Добровольческий корпус нанес поражение 8-й советской армии и стремительной атакой овладел Ростовом и Нахичеванью. Так же удачно началось наступление донского корпуса генерала Гусельщикова. На путях к Новочеркасску он захватил станицу Аксайскую. Группа генерала Старикова дошла почти до станицы Богаевской. Так что полоса наших неудач минула. Армия наша воскресает…

— Благодарю за добрые сообщения, — сухо сказал Ивлев. — Но разговор о живописи с вами разрешите не возобновлять.

— Ладно. — Посполитаки недовольно кивнул. — Но имейте в виду, поручик, у меня о вас составилось резко отрицательное мнение. Как бы оно не имело известных последствий… К нам прислушиваются в Ставке… А вы, кажется, в последнее время слишком близки были к свите Врангеля…

— Я ожидаю вашего распоряжения о «Юнкерах», — перебил Ивлев. — И второе, не вздумайте применять никаких фокусов пыточного характера к художнику Шемякину. Он обладатель огромного таланта и будет взят на поруки значительными лицами.

— Шемякина я не отдам на поруки никому, — вспылил Посполитаки. — И, несмотря на его дарование, он понесет должную кару. Крушение почтового поезда под Северской — это дело рук Первоцвета.

— Но я убежден, что Шемякин не знал, кто именно проживал у него на квартире, — не сдавался Ивлев.

— Можете идти! — с раздражением бросил Посполитаки. — «Юнкеров» я велю сейчас выдать вам на руки. А о Шемякине, если вы не хотите навлечь на себя значительных подозрений, советую не хлопотать. Только из-за него Первоцвет ускользнул из наших рук.

* * *

«Значит, Шемякин был связан с отцом Глаши, — думал Ивлев, направляясь домой, после того как ему тут же, в контрразведке, отдали его картину. — Посполитаки может его расстрелять и уничтожить «Штурм Зимнего». Ведь он еще в бытность Корнилова, в Лежанке, после боя занимался палачеством. Что можно предпринять? Как вырвать Шемякина из рук контрразведки? Кто, в самом деле, может взять его на поруки? В крайнем случае надо хотя бы спасти «Штурм Зимнего». Хорошо, что хоть отец Глаши ускользнул… И неужели в самом деле моих «Юнкеров» он оценил высоко? Хорошо бы сейчас встретиться с ним. Может, вместе что-нибудь придумали бы».

Впервые за столько дней после смерти матери Ивлев по- настоящему взволновался. Впрочем, он нисколько не беспокоился о себе, не придавал никакого значения угрозе, высказанной Посполитаки в его адрес. Но о положении Шемякина, запрятанного в подвал контрразведки, не мог не тревожиться.

Домой идти и сидеть в одиночестве он сейчас не хотел и потому завернул вдруг в кинематограф «Мон плезир», где демонстрировался фильм «Отец Сергий», а по окончании сеанса выступал Вертинский…

Глава тридцать четвертая

Глаша в меховой шапочке, в шубке, сунув руки в муфту, шла по Большой Садовой улице.

В этот холодный, морозный ветреный февральский день от быстрой ходьбы и студеного ветра она чувствовала, как ярко разрумянилась, как к лицу ей черная шапочка, короткая шубка. Недаром встречные офицеры, даже самые торопящиеся и озабоченные, оглядывались на нее…

Муфту отяжелял наган, большой палец лежал на курке.

Быть всегда готовым к схватке и смерти! Таков должен быть девиз бойца, находящегося в стане противника.

И, однако, как хорошо ощущать себя юной, здоровой, твердо идущей по земле! Опасность, пожалуй, лишь удваивает цену каждой минуты жизни…

По заданию командарма Тухачевского и Северокавказского краевого комитета РКП(б) Глаша была оставлена в Ростове, захваченном Добровольческим корпусом Кутепова.

Находясь в Красной Армии, Глаша за два года гражданской войны настолько привыкла отождествлять белых офицеров с самыми лютыми врагами русского народа, что теперь в Ростове даже несколько удивлялась, что у них русские физиономии и на английских френчах и шинелях русские погоны. Если бы из уст офицеров раздавалась иностранная речь, то и это не казалось бы странным.

Будучи совершенно уверенной в том, что добровольцам долго не удержаться в Ростове, она, проходя по улице, несколько свысока поглядывала на марковцев, корниловцев, алексеевцев, дроздовцев. Их лица, отмеченные печатью глубокой усталости, надлома и обреченности, казались какими-то малокровными в сравнении с лицами красных командиров и комиссаров, уверенными, дышащими здоровьем, внутренней крепостью.

Особенно же в нее вселяло чувство превосходства над белыми офицерами только что полученное сообщение, что форсированный марш конной группы генерала Павлова на Торговую погубил эту группу. Сама природа постаралась парализовать белую конницу. В донских степях разыгрались невероятной силы снежные бураны с жестокими морозами. А левый берег реки Маныч, по которому пошел генерал Павлов, с редкими хуторами и зимовками, будучи не в состоянии дать крова и корма большой массе людей и лошадей, превратился для белых конников в то, чем была Астраханская степь в восемнадцатом году для отступающих красных бойцов.

Потеряв без боя большую половину состава, конница Павлова к 5 февраля, изнуренная и голодная, обмороженная и угнетенная духом, после неудачной попытки захватить Торговую, ушла со своими жалкими остатками в район станицы Егорлыцкой в село Лежанку.

Главные силы конницы Буденного теперь беспрепятственно сосредоточивались в селе Лопанке, с тем чтобы, двигаясь вдоль железной дороги Царицын — Тихорецкая, выйти в глубокий тыл белых и захватить важный в стратегическом отношении железнодорожный тихорецкий узел.

Товарищи из Северокавказского комитета партии, оставляя Глашу в Ростове, советовали ей выдавать себя за жену офицера и для этого нарядили ее соответствующим образом, снабдив настоящим паспортом. Причем в этом паспорте, по ее просьбе, она была названа Глафирой Леонидовной Ивлевой, ибо она решила при проверке документов именовать себя женой поручика Ивлева, бывшего адъютанта Корнилова и Маркова.

Эту мысль одобрили опытные конспираторы и поместили Глашу на квартире врача Гончаровой Веры Николаевны, у которой прошлым летом, в момент убийства Рябовола, находил себе пристанище Леонид Иванович.

Идя по Большой Садовой, Глаша думала об Ивлеве, которому отправила с Ковалевским письмо.

Если он и не в Екатеринодаре, не дома, то Ковалевский обещал разыскать его через штабы. Авось Ивлев, разочарованный в белых генералах, отойдет от борьбы. Вообще как жаль, что он в восемнадцатом году не сумел провести границы между передовыми революционерами и анархиствующими элементами. Не увидел в коммунистах людей большой организующей воли. Сама Глаша в ту пору если и чувствовала порой себя очень малой частицей, то Леонид Иванович всякий раз укреплял ее в сознании необходимости при всех ситуациях оставаться стойкой, не поддаваться силе впечатлений. Благодаря этому, пройдя через самые острые испытания, Глаша теперь ощущала себя полноценной частью мощного и многогранного организма, который сложился в революционной России из многих тысяч коммунистов.

Боевые успехи Добровольческого корпуса Кутепова в районе Ростова мало смущали Глашу. Она смотрела на них как на последние конвульсивные судороги смертельно раненного зверя…

Большая Садовая имела обшарпанный и опустелый вид. Выбитые стекла в магазинных витринах, клочья театральных афиш и плакатов, конский навоз на тротуарах и мостовой, стены домов, пробитые пулями, — все это говорило о безвозвратности того, что здесь было при белой власти. А офицеры, быстро пробегавшие по улице, казалось, и сами мало верили в то, что им удастся сколько-нибудь надолго задержаться в Ростове.

Укатившая на Кубань и в Новороссийск буржуазия не возвращалась в Ростов. Обыватели, редко появлявшиеся на улице, имели глубоко растерянный и пришибленный вид. Рабочий люд почти совсем не встречался в центральной части города. Базары были закрыты. И даже мальчишки, торговавшие с рук рассыпными папиросами, исчезли с людных перекрестков. С наступлением сумерек в городе воцарялась угрожающая, жуткая тишина.

На углу Таганрогского проспекта Глаша увидела армянина- фотографа, снимавшего группу казаков в волчьих папахах и с волчьими пастями, нашитыми желтыми нитками на рукавах шинелей и полушубков. Все они, кто стоя, кто сидя на корточках, кто став на одно колено, целились из винтовок, карабинов, маузеров, наганов в перепуганного фотографа, суетившегося у своего аппарата, поставленного на треножник.

Глаша, взглянув на скуластые, обветренные, коричневые физиономии бандитов Шкуро, сходство которым придавали черты тупости и дикого озверения, поняла: целая пропасть между Ивлевым, человеком гуманнейших устремлений, высоких проявлений человеческого духа, и ими, ринувшимися за наживой в разбой. Да, непроходимая пропасть между художником, который пошел за Корниловым как на высшее служение, который подчинил все строгим началам высокой морали, благородного аскетизма и, пожалуй, романтической самоотверженности, и этими отъявленными головорезами и катами, не признающими ничего, кроме грубой силы, законченными бандитами, бездумно помчавшимися за Шкуро ради безнаказанных грабежей, пьяного бесшабашного гульбища, беспощадной братоубийственной резни и волчьего мародерства.

Глава тридцать пятая

Окончилась демонстрация фильма, и почти тотчас же перед белым полотном экрана, ярко озаренным конусообразным светом, появилась фигура в костюме Пьеро.

Офицеры, заполнявшие ряды партера, неистово захлопали в ладоши.

Вертинский-Пьеро начал посылать воздушные поцелуи в рукоплещущий зал.

Плоскогрудая дама с полуседыми волосами, уложенными в высокую прическу, решительно ударила по клавишам рояля.

Шум рукоплесканий оборвался.

Вертинский взмахнул широкими рукавами кофты и простер вперед руки. Раздались первые звуки романса:

Ваши пальцы пахнут ладаном,

И в ресницах спит печаль…

Вертинский не пел, а лишь под аккомпанемент рояля медленно и негромко выговаривал слова. Вытянув руки и выразительно шевеля длинными, гибкими пальцами, как бы настойчиво и тонко ткал сеть глубокой скорби, нити которой незримо тянулись в громаду зала, тонущего в полумраке.

Он пел романс за романсом из того своего репертуара, который сложился еще задолго до революции, и тем самым переносил в безвозвратную пору давно минувшего, невольно воскрешая в памяти грустно милую безмятежность предвоенных лет. Слова романсов, безукоризненно произносимые устами Пьеро, вдруг становились как бы слезами о том, что было и уже никогда не будет. Вся прошлая жизнь, будто собранная в некий кристалл, теперь звучала в мелодиях и каждой фразе.

Потом Вертинский-Пьеро с величайшей грустью запел о том, как вместе с какой-то женщиной на похоронах «целовал мальчиков в посиневшие губы», как забрасывали «ямки могил грязью», с неотвратимым упреком твердил:

И никто не додумался просто стать на колени

И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране

Даже смертные подвиги — это только ступени

В необъятную пропасть…

Ивлеву вдруг стало так нестерпимо больно, что он, удерживая слезы, закрыл глаза. Он опять вспомнил юнкеров, обреченно паливших в тех, кто был их сильнее…

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть недрожащей рукой…

Пропев последние слова, Вертинский раскинул в стороны длинные руки и, как крест, неподвижно стоял перед незримой могилой…

Наконец в зале вспыхнул свет. Наваждение сумеречно-похоронных песнопений рассеялось. Публика в каком-то отчаянном исступлении зааплодировала. Молодые офицеры-корниловцы ринулись к подмосткам и под шум, грохот неистовых рукоплесканий подняли на руки Вертинского. Держа, как нечто необыкновенно хрупкое и драгоценное, буквально на одних кончиках пальцев, они бережно понесли его через зал… Куда? Вероятно, в ближайший кабак, чтобы там вместе с Пьеро, ставшим певцом их обреченности, утопить жуткое сознание неизбежного краха в спирте и бесшабашном разгуле…

Ивлев пришел домой внутренне совсем раздавленным, в мастерской аккуратно развесил на стене полотно «Юнкера стоят насмерть» и, достав из кладовой четвертную бутыль терпкого, выдержанного рислинга, припасенного Сергеем Сергеевичем «про черный день», тяжело опустился за стол.

Белое движение обратилось в гигантскую мистификацию. Оно много обещало и мало содержало. Все рухнуло, даже основа и почва. Под ногами ничего. Может быть, все в жизни, как в большом, так и малом, сплошной обман. Счастье постоянно находится или в безвозвратном прошлом, или недостижимом будущем. Сейчас же, когда будущее безнадежно черно, все устремления бесплодны. А прежние утраты, борьба, жертвы ничем не окупимы. Как же при всем этом тянуть нить жизни? Ведь она в конце концов заставит нести кару за всех тех, кто обратил армию в сброд тифозных больных и духовных калек, опустошенных, обанкротившихся, разуверившихся во всем, утративших способность сражаться…

Тупо, остервенело он пил вино стакан за стаканом и безотрывно смотрел на тонкие, сиротливые в своей обреченности фигуры юнкеров.

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть недрожащей рукой…

Вино в бутыли быстро убывало, но вместо забвения росло угрюмое озлобление.

Пришла ночь.

Ивлев не зажигал электричества, сидел в кромешной тьме с помутившейся головой.

Наконец выпив последний стакан рислинга, достал из кармана и положил возле порожней бутыли браунинг.

Хотелось сразу же поднести дуло револьвера к виску, нажать на гашетку, но в ту минуту, когда рука легла на браунинг, пришла мысль о Шемякине… Кто же выручит его? Кто спасет «Штурм Зимнего»?

Посполитаки, если не принять чрезвычайных мер, уничтожит и картину, и художника. Ни русский талант, ни русский человек беспощадному изуверу не дороги. А Шемякин, что бы ни было, явление громадное! И почем знать, быть может, при большевиках, поскольку он стал коммунистом, ему найдется место под солнцем. Ведь Леонид Иванович жив.

Ивлев отодвинул браунинг от бутыли, и вдруг безразличие к жизни, неодолимо тянувшее покончить разом со всем, сменилось состоянием, близким к необоримому опьянению. Все тело налилось свинцовой тяжестью. Захотелось спать. Ивлев оперся локтями на стол, голова свесилась долу, наполнилась нестройными ошеломляющими звуками. Глаза слиплись, и он внезапно провалился в эластичную, мягкую, спасительную тишину…

Глава тридцать шестая

Рано утром он пробудился от какого-то настойчивого и быстрого стука в парадные двери. Но не сразу удалось разогнуть спину, онемевшую в пояснице от того неудобного положения, в котором уснул, сидя у стола. Однако упорно продолжавшийся стук заставил выпрямиться и встать.

За дверьми парадного оказался Ковалевский.

— Ну и спишь, чертушка! — выругался он, сутулясь и горбясь. — Хоть из пушки стреляй. Полчаса стучался. А сам едва на ногах держусь. Я прямо с вокзала. Целую неделю добирался из Ростова. Дьявольски простыл, а то, может, и того хуже — схватил сыпняк. Всего меня корежит.

В самом деле, Ковалевский весь трясся, и лицо его, болезненно отекшее и осунувшееся, было землисто-зеленым.

— Ну так заходи, передохнешь у меня! — Ивлев взял больного за локоть.

— Нет, нет, — уперся Ковалевский. — Если зайду в дом, то уже не выйду. Надо скорей и во что бы то ни стало добраться до квартиры матери. Одна она сумеет выходить меня… Вот, тебе привез, бери…

Ковалевский трясущейся рукой из-за полы страшно потрепанной шинели вытащил и протянул серый, со сломанными углами, склеенный из грубой оберточной бумаги конверт. На нем синими чернилами было написано:

«Гор. Екатеринодар, ул. Штабная, дом № 17/1, Ивлеву Алексею Сергеевичу».

Ивлев мгновенно узнал тонкий, стремительный почерк Глаши и прижал конверт к груди.

— Непременно постарайся сегодня же ответить ей, — сказал Ковалевский. — Она человек великого сердца. Это благодаря ей я отпущен. Передай мой поклон. Я пошел. Прощай…

— Разреши проводить тебя. — Ивлев было двинулся за Ковалевским, но тот самым решительным жестом отмахнулся от него.

— Не надо. Сам добреду быстрей. До дома матери осталось всего полквартала. Иди читать письмо. И одно скажу напоследок! Послушайся Глашу, не убегай, дождись ее прихода!

Едва Ковалевский скрылся за калиткой, как Ивлев дрожащими от волнения пальцами вскрыл конверт и, захлопнув двери на французский замок, жадно набросился на дорогие, милые строки из прямых крупных букв Глаши.

«Дорогой Алексей!»

Это простое дружеское обращение он дважды кряду перечитал, еще находясь в полутемной прихожей. А потом, войдя в светлую мастерскую, — в третий раз и в порыве радости прижал письмо к губам.

«Людям разных лагерей трудно обменяться письмами. Но сделать это необходимо. Это я поняла из разговора с Ковалевским.

Летом прошлого года я была в Петрограде и там увидела, что русская интеллигенция в своей наиболее здравомыслящей части уже с коммунистами.

Недавно одна из буржуазных газет спросила Александра Блока:

«Может ли интеллигенция работать с большевиками?»

«Может и обязана, — ответил великий поэт. — Декреты большевиков — это символы интеллигенции».

Больше того, в январе 1918 года, когда генералы Алексеев и Корнилов в Новочеркасске организовали Добровольческую армию, Блок в статье «Интеллигенция и революция» призывал русскую интеллигенцию «всем телом, всем сердцем, всем сознанием слушать Революцию».

Уверена, если бы решительный призыв поэта дошел до тебя в ту пору, ты вряд ли стал бы участником «ледяного похода».

В Петрограде я подошла к Блоку и говорила о тебе. Он назвал тебя талантливым живописцем и, когда узнал, что ты с корниловцами, сказал буквально следующее:

«Желаю вам, Глаша, вернуть к нам Ивлева, у которого просто-напросто не хватило перспективы, необходимой для того, чтобы хорошо увидеть и оценить все содеянное большевиками». И далее: «Мы, поэты, должны найти и слышать душу революции. Она прекрасна!» И я после встречи с Блоком решила приложить все силы, чтобы ты перестал быть прихлебателем буржуазной своры и присоединился к тому миру, в котором живет и творит Александр Блок.

Если даже Блок нашел настоящее свое место в революции, то ты, безусловно, тоже найдешь. Из высказываний Блока, из всего того, что я видела в Петрограде, Рязани, на выставке картин живописца Малявина, из бесед с Кировым, Мининым, Подвойским и Тухачевским, мне стало ясно, что ты как художник должен и сможешь участвовать в организации и выращивании сил революции.

На днях в Ростове я нашла в здании, которое занимал Осваг, подшивки белых газет со статьями кадета профессора Соколова. Из них явствует: идеолог кадетской партии, ставший главным советчиком Деникина, пороха не выдумает, а из всех реакционных нелепостей будет выбирать и предлагать наиболее нелепые.

Тебя, Алексей, перепугала кажущаяся стихийность революции и революционных масс, но в ходе гражданской войны коммунисты очистили Красную Армию от золотаревщины, сорокинщины, анархиствующих башибузуков, а вот белая «гвардия» с катастрофической быстротой разложилась, и офицеры ее во главе с мамонтовыми, шкуро, Покровскими, проявляя себя в худших инстинктах, обратились в торгашей, спекулянтов, карателей, в лучшем случае — в нравственных импотентов.

Ты лишь по инерции можешь еще пребывать среди них.

Алексей, не раздражайся, что я пишу о вещах, тебе известных. Не думай, что ты представляешься мне человеком, не видящим ничего. Елизар Львович мне поведал о многом, о всех твоих схватках с карателями и мстителями… Я просто считаю не лишним еще раз напомнить о том, что нет смысла торчать на белом корабле, хотя в команде его ты в свое время занимал не последнее место. Этот корабль безнадежно оброс гнилью и все разъедающей ржавчиной. Да, да, повторяю, бессмысленно подпирать стены, которые утратили опоры, с грохотом погребают все честное, доблестное, что было на корабле.

А впрочем, было ли оно?

Ты должен помнить, как я умоляла тебя не уходить с филимоновцами на Кубань. Почти два года минуло с той поры. Но я вновь готова, несмотря ни на пропасть разлуки, ни на огромный водораздел, лежащий между нами, просить тебя, художника, не отрываться от родной почвы, не бросать край отцовский.

Ну зачем тебе быть беглецом, влачить тоскливую и бесплодную жизнь среди народов, тебе чуждых?

Только в России, оставшись с русскими и среди русских, ты создашь полотна в память о мертвых и во славу жизни.

А там, на чужбине, ты станешь мертвецом среди жизни, к которой вряд ли ты, русский живописец, будешь по-настоящему душой и сердцем причастен.

Приспосабливаться к англичанам или французам, к их вкусам, интересам не позволит тебе твоя гордая русская душа!

Да и что там писать и для кого?

Все русское для европейцев чуждо и не дорого.

Нет, я верю, ты не оскудел ни в таланте, ни в интеллекте, ни в сердце, а потому, сейчас или позже, неминуемо по-блоковски узришь в декретах коммунистов «символы интеллигенции».

Ковалевский сказал, что ты без меня дописал мой портрет, и мне этот факт внушил мысль, что ты по-дантовски способен хранить в памяти лучшее, что было у нас с тобой. Много было горечи почти безнадежной разлуки, и все-таки я протяну тебе руку с тем, чтобы ты, оторвавшись от остатков белогвардейщины, как человек и художник обрел среди соотечественников свое место.

Если ты этого желаешь, если ты окончательно развенчал тех, за кем шел, то напиши мне по адресу: гор. Ростов, Большая Садовая, 21, Гончаровой Вере Николаевне. Она передаст письмо мне. Пиши немедля.

Я написала немало, но почти ничего не сказала о своих чувствах к тебе. Пусть это не смущает. Я в этом письме адресуюсь не к сердцу, а к твоему разуму. И, пожалуй, было бы слишком самонадеянно утверждать, что мы не растратили того, что испытывали в мартовский вечер в городском саду, у садовой горки, на скамье…

С тех пор минуло почти два года, да и каких года! Единственных в истории России, огненно вихревых, полных сокрушающих событий, перевернувших почти все! Однако отваживаюсь сказать: если в самом деле неспроста, не для упражнения руки ты писал меня в дни нашей долгой разлуки, если так же, как я, не забыл нашего мартовского вечера, мы вновь вернем его. Но если в твоем сердце выветрилась Глаша, любившая тебя первой любовью, то и в этом случае я как коммунистка считаю долгом протянуть руку тебе как русскому живописцу, дабы ты не стал мертвецом среди живых, не влачил гнусное и бесплодное существование среди изгнанников. В этом поддержат меня мои товарищи-коммунисты, с которыми приду в Екатеринодар.

Итак, до скорой встречи! Верю, она должна состояться!

Глаша.

7 февраля 1920 года.

Город Ростов-на-Дону.

Датирую по новому календарю, к которому и тебе надо приучаться».

— Да, да! Должна состояться!.. Должна! — воскликнул Ивлев, дочитав письмо и ощутив радостную теплоту внутри себя. Не зная, как и с кем можно будет отправить ответное письмо в Ростов, тут же схватил альбом, карандаш и начал лихорадочно и размашисто писать:

«Дорогая, славная Глаша! Мой свет земли!

Черная волна отчаяния меня совсем было захлестнула…

Я чувствовал себя обреченным среди обреченных… Вчера вечером уже положил перед собой на стол браунинг… И вдруг твое письмо! Меня при чтении охватывали то слезы, то надежда, то вера, то жгучее позднее сожаление… Я еще болен душой, болен сердцем, дрожу от холода… в голове жар, огонь, лихорадка… Но письмо твое заставило взглянуть на мир глазами узника, которого подвели к дверям, распахнутым в жизнь…

Глаша! Одна из самых светлых и радостных мыслей — это мысль о том, что ты во всем выше меня! Вот моя жизнь, возьми ее! Я буду ждать и буду молить судьбу, чтобы ты поскорей появилась в Екатеринодаре… Я не знаю, успеет ли мое письмо прийти в Ростов до той поры, покуда этот город в руках добровольцев? Но постараюсь отправить его сегодня и, конечно, не почтой…

Глаша, я люблю тебя, а теперь в особенности. И вижу: лишь рядом с тобой смогу жить. Без тебя я уже не сделаю ни одного шага! Жду тебя!

Бесповоротно твой Алексей».

Не перечитывая написанного, Ивлев быстро склеил конверт и вложил в него письмо.

Радостный подъем сил, какого давно не было, овладел Ивлевым. Письмо Глаши возвратило его к жизни.

Теперь надо было во что бы то ни стало отправить письмо в Ростов. Ивлев решил обратиться за помощью к доброму малому Однойко и позвонил.

— Так ты дома, в Екатеринодаре?! — изумился тот. — А я полагал, что ты укатил с Врангелем в Турцию…

— Послушай, Коля! — закричал в телефонную трубку Ивлев. — Глаша Первоцвет в Ростове! Помоги изыскать способ переслать ей письмо. Нужно, чтобы она получила его сегодня или завтра. Покуда наши не оставили Ростов.

— Глаша? Первоцвет? — еще более изумился Однойко. — Что же делает она в Ростове? Вот чудеса!.. Мы-то считали ее…

— Узнай, пожалуйста, — перебил друга Ивлев, — не едет ли кто из офицеров в Ростов? Я буду ждать твоего звонка… Понимаешь, моя жизнь зависит от того, как скоро получит она письмо…

— Ну, не преувеличивай! — засмеялся Однойко. — Впрочем, я на твоем месте говорил бы то же… Но, слава аллаху, избавлен от безумных увлечений.

— Коля, — взмолился Ивлев, — не теряй время, звони по штабам. Иначе я сам помчусь в Ростов. А это в моем положении, когда я вне службы, и при нынешней ситуации может окончиться для меня плачевно… Понимаешь, могут счесть твоего покорного слугу за…

— Ладно, не болтай лишнего по телефону, — быстро оборвал Ивлева Однойко. — Я постараюсь сейчас связаться со знакомыми авиаторами. Может быть, кто-нибудь, на твое счастье, полетит в Ростов по заданию атамана или штаба Кубанской армии…

— Вот это идея! Значит, я жду твоего звонка.

Ивлев повесил трубку на рычажок и, надев френч, протер носовым платком запылившиеся погоны, потом, ощупав густую щетину, решил побриться.

Едва он успел намылить и очистить левую щеку, как раздался телефонный звонок.

Ивлев поднес трубку. Говорил Однойко:

— На твое счастье, через час в Ростов с письмом Покровского летит мой закадычный приятель — полковник Ткачев. Поезжай немедленно к Чистяковской роще, на аэродром. Ткачев возьмет у тебя письмо к Глаше. Это лучший кубанский авиатор, в прошлом авиаглав русской армии. Да ты должен знать его.

Ивлев кое-как, на скорую руку, соскреб щетину с правой щеки и побежал к трамваю на Красную.

Через час, возвращаясь с аэродрома, где полковник пообещал сегодня же доставить письмо по указанному адресу, Ивлев надумал немедля обратиться к лейтенанту Эрлишу с просьбой вызволить Шемякина из подвала контрразведки. И, не заезжая домой, отправился на Графскую улицу, где в большом двухэтажном доме, наполовину занятом военно-политическим отделом Добровольческой армии, имел просторную квартиру Эрлиш.

Ивлев застал его в обществе Соньки Подгаевской. Эта златокудрая куртизанка, переходя из рук в руки, наконец оказалась у главы французской миссии.

Опытная во всех отношениях, отлично знавшая цену своей яркой красоте, изобретательная мастерица любовных радостей, она сумела пленить и бывшего парижского адвоката, жившего в Екатеринодаре на широкую ногу.

Когда Ивлев рассказал о Шемякине, о «Штурме Зимнего» и стал упрашивать взять художника на поруки, Эрлиш состроил кислую физиономию.

— Мон ами, поручик, — тянул он, — мне неудобно вмешиваться в дела контрразведки. Я нахожусь в некотором роде на положении дипломатического представителя… Будь еще ваш друг французским подданным, тогда уж куда ни шло…

— Но я не останусь у вас в долгу… Я подарю вам любую картину, — твердил Ивлев. — Что захотите, то и возьмете…

Эрлиш морщился. Вдруг Сонька Подгаевская спросила:

— А вы смогли бы написать за неделю мой портрет?

— Да!

— Ну тогда я вызволю вашего друга! — решила она. — Идиот Посполитаки давно влюблен в меня… Мне лишь только стоит позвонить ему.

— Нет, уж лучше я позвоню, — всполошился Эрлиш, очевидно ревновавший Соньку к начальнику контрразведочного отделения. — Зачем тебе перед ним обязываться? Пусть поручик

Ивлев напишет тебя а-ля натюрель, и я сам договорюсь с Посполитаки обо всем.

Эрлиш обернулся к Ивлеву и, улыбаясь, любезно сказал по-французски:

— Я хочу увезти портрет Софи в Париж. У нее необыкновенное тело. Пишите ее здесь, на фоне этого роскошного армянского ковра. Можете сегодня же приступать к работе…

* * *

Наступили мартовские дни, полные весеннего блеска.

Ивлев часами писал Соньку Подгаевскую.

Обнаженная, она лежала на медвежьих шкурах, одну ногу согнув в колене, другую, словно в сладостной истоме, вытянув во всю длину. Руки, заломленные за голову, по локти утопали в червонной пышности рыжих волос.

Лейтенант Эрлиш безотлучно находился подле Соньки.

— Кто-то сказал, что без покрова нет красоты, — говорил он, сидя у ее ног. — А вот, оказывается, есть! Тело Софи, ничем не покрытое, погружает нас в зачарованную бездну. У нас в Париже, — патетически продолжал лейтенант, — немало красоток, но и там я не видел такой сияющей, гордой, покоряющей красоты! Именно покоряющей красоты тела… Скажите, художник, в силах ли творческая фантазия выдумать более правильные, безукоризненные линии ног, рук? Вы посмотрите, — он притронулся пальцем к бедру Подгаевской, — как чиста, изумительна эта линия, идущая от бедра к колену, и эти, что опускаются, может быть, еще упоительнее к икрам и ступням с высоким подъемом.

В самом деле, Сонька была хороша. Особенно в часы, когда в южные окна широко лился яркий солнечный свет, ослепительно золотя ее рыжие волосы, придавая телу розоватый оттенок. В эти часы тонко алели соски ее грушевидных грудей. Слегка обведенные тушью глаза сияли золотыми точечками. Хорошенькая черная родинка у рта делала вызывающе задорными чуть влажные полураскрытые губы.

Желая скорее увидеть друга на свободе, Ивлев писал энергично, к счастью, Сонька позировала с большой охотой и весьма терпеливо.

На шестой день работа в основном была закончена.

Стоя у мольберта, Ивлев стремительными мазками дорабатывал фон. А когда лейтенант Эрлиш куда-то на минуту отлучился, Сонька Подгаевская мгновенно вскочила со своего ложа. Долго молча, жадно глядела она на полотно. Наконец сказала:

— Здорово получилось, художник! Теперь сама вижу, что красоты не утратила. А мне тридцать! К тому же прошла и Рим, и Крым, и медные трубы. Впрочем, не задарма. Заработала бриллиантики и кулоны с дорогими камушками. Поднакопила долларов и франков. Значит, могу махнуть и за границу. Эрлиш на днях оформит на меня визу. Художник, ты, кажется, вполне владеешь французским и английским языками? А я ни в зуб ногой. Хочешь, за границей сделаю тебя моим благородным чичисбеем?

Голая Сонька вдруг прижалась упругим бедром к плечу Ивлева, присевшего на скамейку перед мольбертом. Ноздри ее расширились, затрепетали, и она тихо, вкрадчиво спросила:

— Ну, хочешь?..

Ивлев, втянув голову в плечи, упрямо и решительно отмалчивался.

Сонька положила руку на его плечо:

— Неужели, глядя на мое тело, рожденное для любви и живущее любовью, не воспылал ко мне?

Крепко зажав в пальцах кисти, Ивлев упрямо молчал.

— Или думаешь: Сорокин, Шкуро, Эрлиш взяли всё у меня? Нет! Сам видишь — нет! Скорее я выпотрошила их!

Сонька, как сильный зверь кошачьей породы, любуясь собой, на шаг отошла от мольберта.

— Мое тело от любовей только лишь отшлифовалось. Так, по крайней мере, оно выглядит на твоем полотне.

Темные брови куртизанки сдвинулись, длинные глаза сузились.

— Хочу спросить: не заключается ли вся радость, вся цель жизни каждого мужчины, чтобы владеть женщиной, подобной мне? Не из-за нас ли учиняются междоусобицы? Каждый, кто к власти приходит, тот у моих колен. Сорокин, Апостолов, Шкуро и даже холодно-надменный английский глава миссии Бриггс, а теперь — Эрлиш… — Сонька вдохновенно сверкнула очами. — Не ради ли обладания королевами красоты, русские и нерусские, образованные и необразованные, вы рветесь к диктатуре?

Подгаевская вновь приблизилась к Ивлеву.

— Пойми свое счастье, художник. Я себя предлагаю тебе, а не Покровскому и Посполитаки… Сегодня Эрлиш возьмет твоего друга на поруки. Я сейчас же велю позвонить Посполитаки… Ступай домой и жди приятеля. А за твою работу прикажу прислать тебе на дом ящик французского шампанского. Ну помни: через неделю выеду в Новороссийск, и ты туда не мешкая приезжай… Виза для тебя будет…

В соседней комнате раздались торопливые шаги Эрлиша. Сонька ловко отскочила в сторону и легла на медвежьи шкуры…

* * *

В десятом часу вечера Иван Шемякин пришел к Ивлеву и притащил свернутый в трубу холст «Штурма Зимнего».

— Не знаю, кому обязан неожиданным освобождением.—

Он обнял Ивлева. — Ни черта не понимаю! Посполитаки, все время обещавший меня расстрелять, почему-то сегодня вдруг распорядился отпустить домой и, больше того, отдал мне ненавистный ему «Штурм Зимнего». «Иди, — сказал он, — и на глаза не попадайся». Чудеса! Или это потому, что вчера добровольцы оставили Ростов?..

— А где отец Глаши Первоцвет? — спросил Ивлев.

— Он ушел в горы организовывать из «зеленых» красные отряды.

Ивлев закурил, стал у окна.

— Думаю, тебе нетрудно будет снова связаться с екатеринодарскими подпольщиками, — сказал он. — Я на твоем месте, Иван, кое с кем из них договорился бы о налете на подвал контрразведки… Не позже как через неделю в Екатеринодаре начнутся последние судороги власти. Могу сообщить: конная группа генерала Павлова, атаковавшая конницу Буденного у Горькой Балки, потерпела полный разгром… Добровольческий корпус снова начал отступать. Советские войска уже в полупереходе от Тихорецкой… Поезд Деникина перешел на Екатеринодарский вокзал… Не нынче, так завтра отбудет в Новороссийск. В момент неизбежной неразберихи и хаоса возможны любые налеты и диверсии.

Шемякин с некоторым недоумением глядел на Ивлева. На-, конец поняв, что Ивлев говорит всерьез, вплотную подошел к нему.

— А ты советуешь дело! Пожалуй, кое-что надо намотать на ус. Да, я сегодня ночью уйду в подполье. Может, и впрямь мое знание расположения подвала и двора контрразведки пригодится…

— Передай Леониду Ивановичу, — сказал Ивлев, — Глаша жива. На днях от нее получил письмо.

— Вот как! — радостно воскликнул Шемякин. — Ну, это новость!

— А тебе в самом деле лучше скрыться. Полковник Посполитаки, едва французская миссия отбудет в Новороссийск, снова схватит тебя и уж живым не выпустит.

— При чем тут французская миссия? — спросил Шемякин.

— После как-нибудь расскажу. А сейчас давай ухлопаем бутылку шампанского, тоже полученную от главы французской миссии, — предложил Ивлев.

— Ну а ты что решил? — спросил Шемякин.

— Мне сегодня одна гетера высшего полета предложила в категорической форме укатить вместе с ней за границу в качестве ее чичисбея, — усмехнулся Ивлев и, вытащив из ящика бутылку, выстрелил в потолок пробкой.

— Значит, ты остаешься, — вдруг понял Шемякин и поднял стакан с шипящим и пенящимся вином.

— Я люблю Глашу, — ответил Ивлев. — И люблю, кажется, той странной любовью, которая в отдалении от любимой не гаснет, а все сильней разгорается. А такая любовь, утверждают арабские поэты, кончается не иначе как со смертью. Я постараюсь свидеться с Глашей.

— Ну-у, — с искренним восторгом протянул Шемякин и порывисто здоровой рукой обхватил Ивлева за плечи. — Пью за великое озарение души! За святость нерасторжимой дружбы. Угадываю, ты вызволил меня. Спасибо!

Выпив бокал шампанского и влюбленно глядя на Ивлева, Шемякин сказал:

— Ты, Алексей, человек благородного склада и высшего дарования. Беда лишь в том, что ты свои помыслы и устремления приписывал чуть ли не всем офицерам Добровольческой армии и мерил и судил их на собственный аршин. Ты, конечно, просчитался, полагая, что они будут мыслить и действовать в соответствии с твоими идеалами. Между тем они в основной своей массе, будучи вовсе не одаренными твоими умственными и нравственными началами, учиняли нечто глубоко противное твоему сердцу.

— И все-таки не стриги всех русских офицеров под одну гребенку, — запротестовал Ивлев. — Русские офицеры как воины не знают себе равных. А учиняли они безобразия потому, что идеологи белого движения завели их в тупик. Белое движение шло по ложному пути и потому оказалось морально и исторически обреченным. Русским же офицерам со времен декабристов не чужды были революционные настроения. А белые генералы в период гражданской войны превращали их в карателей. Лишенные высоких идейных устоев и политической проницательности, белые главари укрепили в сознании офицеров чувство безнаказанности за произвол. Гангренозный процесс разложения в организме белой армии был результатом той вольницы, какая дана была офицерам.

— Алексей, тебе было дано больше видеть, чем другим. Однако ты с трудом освобождаешься от химер, иллюзий и идеализаций, закрывавших твои глаза на истинную сущность происходящего, — заметил Шемякин.

— Зато я имел условия и время, чтобы со всех сторон рассмотреть и обдумать многие явления и через это уяснить во всей глубине коренные причины поражения контрбольшевистского движения.

Ивлев вновь наполнил шипучим вином бокалы.

— Чтобы составить полное представление обо всем том, что произошло и происходит, пришлось сопоставить все звенья, связующие события первостепенной важности.

— Но неужели, — быстро спросил Шемякин, — ты и теперь, когда перед тобой предстала картина в частностях и в совокупности, не уяснил самого главного? А именно: гражданская война и революция в России — целесообразны не только для нашей отчизны, но и для миллионов трудящихся всех стран. В этом ее мировое значение.

Ивлев залпом выпил из своего бокала шампанское.

— Я покуда о мировом значении Октябрьской революции не думаю, — сказал он, — я думаю о судьбе мне подобных интеллигентов и вижу: если идешь и ищешь чего-то на ложном пути, то в конце концов не находишь ничего, кроме разочарования. Мне преподан поучительный урок. И, вероятно, он будет в высокой степени поучителен для значительной прослойки интеллигенции и Западного полушария. Мои химеры разлетелись прахом… Я радикально исцелился от них. Каково мое будущее — не знаю. Зато мое прошедшее замкнулось, и замкнулось не затем, чтобы когда-либо вновь воскреснуть. Теперь мне ясно, что русская интеллигенция, на которую я возлагал непомерные надежды, была глубоко чужда реальной действительности, жила абстрактными понятиями и формулами, вычитанными из книг, не имела никакого определенного представления о том, как управлять государством, притом таким колоссальным, как Россия. Идеализм отравил русскую интеллигенцию и лишил делового, рационального, творческого пафоса. В ней было мало практицизма. Вместо того чтобы учить крестьянство интенсивным методам земледелия, рабочих — высокой организации труда, она тех и других побуждала к бунтарству, звала «к топору».

— Да, к сожалению, русская интеллигенция с букетами цветов декадентской поэзии шла с проповедью социализма в массы, — согласился Шемякин.

Глава тридцать седьмая

Уже третий день, стремясь скоротать время, отделяющее от предстоящей встречи с Глашей, Ивлев с утра уходил из дому и до вечера бродил с этюдником по окрестностям Екатеринодара, по знакомым с юных лет полям, рощам, садам.

Он старался спрятаться от настоящего ради будущего. А свое будущее он мечтал вручить в руки Глаши.

Когда удавалось забраться в наиболее отдаленные и безлюдные места, он прислушивался к предвесеннему ветру. Этот ветер, раздольно разгуливавший в полях, казалось, ускорял полет времени, и Ивлев благословлял и жаждал его.

Уединение в эти дни было необходимо, естественно, и он почти инстинктивно избирал его, чувствуя, что дальнейшее общение с теми, кто доживал последние дни в России, может оказаться гибельным.

Пейзаж Кубани! Он неизменно связывался с воспоминаниями недавнего и далекого прошлого, часто с историей и грозными событиями, уже ставшими легендой.

Лик земли родной! Один лишь лик матери может сравниться с тобой. Все черты твои дороги! Всё, о чем они напоминают, живо будят чувства!

Родной пейзаж!

Художник, не лишенный внутреннего зрения, должен видеть в тебе следы истории, облитые кровью, и воспроизвести их так, чтобы они волновали русское сердце.

Нельзя забывать того, что было.

Февраль кончался, но еще кое-где в перелесках белели клочки зернистого снега… Голубые фиалки, по утрам покрытые кристалликами инея, ломались в руках. Голодные синицы и клесты свирепо теребили репейники. Из ручьев, извилисто бегущих по колеям проселочных дорог, образовывались целые озера.

Под ногами хрустели последние льдинки… Ночные морозы слегка схватывали землю, а солнце днем быстро все разжижало, и тогда липкая черноземная грязь вязко и неотрывно тянулась за сапогами.

Поля, тропки в полях, низинки, заросшие кустами колючего терновника, едва позеленевшие бугры, за которые некогда отчаянно дрались, теперь как будто были заброшены и забыты. И лишь один Ивлев живо видел тех, кто здесь стрелял, кричал, падал, истекая кровью.

Находя ячейки одиночных окопов, некогда тянувшихся по широкому выгону прихотливыми цепочками, он вспоминал трехдюймовые орудия полковника Миончинского, стоявшие в версте от фермы, грозные красные бронепоезда, непрерывно курсировавшие между Садами и Черноморским вокзалом и посылавшие сюда снаряд за снарядом.

Он останавливался, глядел на белые стены Самурских казарм, на изгороди из красного кирпича вокруг городского кладбища и казарменных корпусов и опять живо видел три ряда красноармейских окопов, по вечерам мигавших огнями винтовочных выстрелов, и казачьи арбы с ранеными, тянувшиеся по дороге к Елизаветинской, и Маркова, бегущего по берегу Кубани впереди Офицерского полка, и Корнилова, шагающего в сопровождении хана Хаджиева от батареи к батарее…

Нашел Ивлев и то место на дороге, где лежала сраженная осколком снаряда в грудь милая девочка, любимица офицеров Партизанского полка Вавочка Гаврилова. Ходил и на курган Неженцева, где полегли офицеры корниловского полка и был скошен пулеметной очередью известный екатеринодарский полковник Рашпиль.

Ходил Ивлев и мучил себя видениями прошлого, искал и находил неприметные следы, того, что здесь отгорело, отстреляло, отгрохотало… И потом, присаживаясь на раскладной стульчик, делал этюды, старательно запечатлевая на кусках холста то вид Екатеринодара, то белый домик Корнилова, то курган Неженцева, то красневшее кирпичом здание Черноморского вокзала.

Все это — каждый уголок, каждое место — было чем-то дорого для него, имело особый смысл, хранило невидимый отпечаток исторического разгрома корниловцев под Екатеринодаром.

Человек по-настоящему глубоко и проникновенно начинает любить землю, солнце, весну, каждое дерево и каждую травинку, когда, тяжело переболев, перестрадав и многое переоценив, вновь хочет жить, и жить в той чудесной гармонии, без которой не могут быть сердце и разум.

Глава тридцать восьмая

Глаша раз и другой очень внимательно перечитала письмо, доставленное в Ростов летчиком-полковником, и села у окна.

Искреннее, полное откровенных признаний, оно волновало. За стремительными строками, написанными нервным острым почерком, она увидела Ивлева, ищущего в ней свое спасение. Он уже доходил до грани отчаяния, и если бы Ковалевский не доставил письма, то он бы погрузился во мрак. Слишком чудовищным, безнадежным и мрачным представлялся художнику мир!

Глаша оперлась локтями на подоконник и задумалась. Что теперь предпринять?

По улице, грязной, сумеречной, с грохотом катились военные повозки. Шли солдаты в потрепанных английских шинелях.

Скоро наступит весенняя распутица. Немощеные грунтовые дороги Кубани утонут в непролазной грязи. Даже конница не в состоянии будет делать в день более пятнадцати — двадцати верст. Значит, и при полном успехе наступательных операций ранее марта Екатеринодар не освободится.

Глаша встала, заходила по комнате из угла в угол.

Вечером на квартиру Гончаровой пришел член бюро ростовского большевистского подполья.

— Завтра наши будут в Ростове, — сказал он, усевшись у самовара. — Вы слышите, недалеко от Балабановской рощи идет перестрелка.

— Товарищ Никифоров, — обратилась Глаша к нему, — нельзя ли вместе с белыми уйти из Ростова?.. Я жажду поскорей попасть в родной Екатеринодар… Там у меня…

— Нет, с Екатеринодаром надо повременить, — сказал Никифоров и сквозь тонкие стекла очков пристально посмотрел на Глашу. — Вообще этот город теперь никуда от нас не уйдет.

— Но, — возразила Глаша, — не исключена возможность, что Деникин начнет по реке Кубань организовывать оборону. Почему бы нам не разведать, где и какие части расположатся? Форсировать по весне широко разливающуюся Кубань вслепую будет нелегко.

— Это верно, — Никифоров кивнул кудлатой головой, — но есть ли смысл рисковать?

Рябоватое лицо его сделалось угрюмо-замкнутым.

— Мы с вами здесь, в Ростове, провернули немало рискованных дел. Вы вполне заслужили право на отдых… А в Екатеринодар сейчас добираться будет дьявольски трудно. Придется на телеги в обозах примащиваться, а то и собственными ногами месить кубанскую грязь.

— Мне к этому не привыкать, — стояла на своем Глаша. — А к работе в тылу врага я лишь разохотилась.

— Товарищ Никифоров, такова была и мать Глаши, моя подруга, — вдруг вспомнила Гончарова. — Ей тоже все было нипочем. Так и рвалась в дело!.. Уж лучше не удерживайте Глашу. В Екатеринодаре ее отец…

— Хорошо, — наконец согласился Никифоров. — Но предварительно дайте мне сегодня кое с кем из наших поговорить.

* * *

На другой день, едва забрезжил рассвет и где-то на подступах к Ростову забухали пушки, Глаша, получив от Никифорова разрешение на уход из города, взяла солдатский мешок и пошла через Дон.

Несмотря на ранний час, обозы тянулись по мосту за реку. Над степью вдали мрачно хмурилось серое небо, изредка сыпавшее колючей порошей.

В зиму 1918 года Глаша отступала со своими в Астраханские степи, в лето 1919 года — от Царицына к Балашову, а теперь вот, с белыми, — от Ростова на Кубань.

Быть в рядах отступающих нелегко. Поезда с беженцами безнадежно застревали на станциях, их обгоняли штабные составы, эшелоны с особыми частями Добровольческого корпуса.

Более трех недель Глаша провела в пути с беженским обозом и в полном объеме увидела, что означает упадок духа армии.

Два года назад в бесприютных Астраханских степях люди мерзли, падали от голода и тифозной вши, конница Покровского преследовала их по пятам, и все равно красноармейцы мужественно преодолевали стужу, пески, с тем чтобы в далекой Астрахани набраться сил и дать сокрушающий отпор противнику.

А сейчас от Ростова на Кубань нередко уходили вовсе не разгромленные части, хорошо вооруженные и обмундированные, но ни кубанцы, ни донцы, ни добровольцы даже не думали о продолжении борьбы.

В станице Кущевской на одной квартире с беженками из Ростова оказался худой, тонколицый поручик по имени Нил Абрамович. Весь вечер, сидя за общим столом и набивая желтым волокнистым табаком гильзы, он говорил:

— Сейчас каждого офицера гложет опасение не попасть на пароход. Страх за собственную шкуру стал превыше всего. Краснов и Деникин подняли против красных сотни тысяч, но не смогли в белую армию вдохнуть сколько-нибудь здорового начала. Генералы, конечно, первыми укатят за границу. А мы — рядовые офицеры, брошенные на произвол судьбы, будем расхлебывать кашу. Красные с нас спросят за все генеральские делишки. А большинство офицеров менее всего повинны в том, что творили Мамонтов и Шкуро.

За Кущевской на станциях Сосыка и Крыловская стояло немало отличных бронепоездов, на открытых платформах — новенькие орудия, бронеавтомобили.

По дороге на Староминскую шли дивизии кавалерии донских казаков. У многих конников за седлами болтались ручные пулеметы. Отступала немалая армия, но сейчас она была подобна бесформенной, разложившейся массе, которую никто из белых генералов уже не мог преобразить на сколько-нибудь боевой лад.

Лили жестокие дожди. Глаша промокала до нитки, дрогла на холодном февральском ветру, но, претерпевая тяжкие, изнуряющие невзгоды конно-пешего передвижения, крепилась.

В станице Тимошевской офицер инженерных войск, брюнет, красавец с полковничьими погонами, столкнувшись с ней, восхищенно округлил глаза и остановился.

— Простите меня, — сказал он, преградив ей дорогу. — Но если вы пробираетесь в Новороссийск с обозом, я смогу вам предоставить место в бронеавтомобиле… Мы туда докатим за сутки… А с обозом вам еще мыкаться не менее двух недель…

— Я очень тронута вашим любезным предложением, — живо ответила Глаша. — Но меня в Екатеринодаре ждет муж. Я с ним уж как-нибудь доберусь до Новороссийска.

— А что вы с вашим мужем будете делать за границей? — усмехнулся полковник. — Я, например, инженер с крупным именем. Меня знают во Франции на пушечных заводах.

— А мой муж известный художник, — быстро отпарировала Глаша.

— Русские живописцы на чужой почве быстро увядают.

— Я то же самое думаю, господин полковник, а поэтому постараюсь уговорить мужа остаться в России, — вдруг вызывающе выпалила Глаша и задорно сверкнула глазами.

— Ну, тогда я — пас и ретируюсь! — Полковник галантно расшаркался перед Глашей и зашагал через площадь к своему бронеавтомобилю.

Многие беженки и офицеры, заболевая сыпняком, умирали на подводах, не желая остаться в маленьких станичных больницах, до отказа забитых больными…

Особенно бедствовали семьи донских казаков, чаще всего они в попутных кубанских станицах не могли получить ни крова, ни корма для себя и своих отощавших коней и коров. Нередко, ночуя в оголенных полях под открытым небом, они болели и умирали без всякой помощи со стороны. Скот и лошади падали…

Глаша пробовала и не могла допытаться, кто напугал «красными дьяволами» стариков, старух, женщин. Почему вдруг они потянулись целыми семьями за отступающими частями Донской армии?

Иногда, улучив удобный момент, она подходила к старикам казакам и говорила:

— Офицеры вас не пустят на пароходы с вашими телегами, коровами и лошадьми.

— Ну тогда большевик нам сделает секир башку, — твердили старики.

— Возвращайтесь лучше в родные хутора и станицы.

Но старики в ответ отрицательно мотали головами.

— Нет, нам надо идти за своими до конца. Куда наши сыны — туда и мы.

Ранним ясным утром, когда чистое, погожее солнце, поднявшись над Чистяковской рощей, посылало лучи червленого золота сквозь ветви сосен, Глаша увидела родной город и соскочила с подводы.

На подступах к Екатеринодару не было видно окопов, не было и траншей…

Воинские части проходили город: улицы были забиты телегами беженцев, конницей, калмыцкими кибитками, санитарными двуколками.

Все это неодолимо тянулось к мостам.

Ясно было: Деникин не будет обороняться на берегах Кубани, не будет драться за Екатеринодар. Имейся сейчас не два, а двадцать, тридцать мостов через реку, в городе давно не осталось бы ни одной боевой части. Только малая пропускная способность двух мостов затормаживала поток отступающих.

Все это Глаша тотчас же сообразила, однако решила прежде пойти к художнику Шемякину, который, как было сказано Гончаровой, скрывал у себя Леонида Ивановича.

Простившись с двумя дамами-беженками, ехавшими с ней в одной телеге, она бросила под скамью в аллее Ростовского бульвара солдатский мешок и направилась через площадь Сенного базара на Медведовскую улицу.

В родной город она пришла одна, без Красной Армии, и все равно по знакомым улицам шагала как победительница, полная внутреннего ликования. Ведь белогвардейцы уже не сумеют отстоять Екатеринодара. Они бегут.

Вот и дом Шемякина. Крутая лесенка к парадным дверям. Всё как прежде. Только бы художник был дома.

Глаша решительно дернула ручку подвесного звонка.

Вскоре в сенях звякнула цепочка, приоткрылась дверь. На улицу выглянула мать Шемякина.

— Ай! — узнала она Глашу и испуганно отпрянула в глубь сеней. — Да как же это ты вдруг так?.. Белые еще в городе…

— Здравствуйте, Александра Петровна, — весело проговорила Глаша и перешагнула порог двери. — Дома Иван Васильевич?

— Тише! — поднесла палец ко рту Александра Петровна. — Тише, родная. Нас услышит господин Черноухин… Этот черт однорукий, наверное, специально вселен к нам контрразведкой.

— Чепуха! — Глаша пренебрежительно махнула рукой. — Теперь контрразведке не до нас…

— Ох, напрасно думаешь так, — не успокоилась Александра Петровна. — Нет ночи, чтобы они не наведывались ко мне. Все допытываются, где Ваня.

— Он мне тоже нужен, — сказала Глаша. — Где он сейчас?

— Не знаю, милая. Скрылся, как только вырвался из рук Посполитаки… И хорошо сделал… Давно бы его снова взяли. А ты сейчас попадешь к ним как кур в ощип. Однорукий непременно доглядит тебя. Черноухин интересуется всеми, кто ко мне заходит. И как выпроводить тебя, чтоб он не заметил?..

— Не беспокойтесь. Я сейчас уйду. Скажите, я беженка, просилась на квартиру. До скорой встречи, Александра Петровна. Через неделю наши будут в Екатеринодаре…

Глаша вышла на улицу. По мостовой катили подводы с беженцами. Она пошла рядом с ними.

Пройдя квартал, нагнулась и, делая вид, что шнурует ботинки, оглянулась: не увязался ли Черноухин? Нет. Позади шли солдаты с усталыми серыми лицами.

Глаша выпрямилась, круто свернула за угол, пошла по Екатерининской улице.

«Контрразведчики, как правило, первыми убегают из оставляемых городов. Поди, и екатеринодарские давно в Новороссийске», — думала она.

На старом базаре, точно так же, как и на Сенном, лавки и ларьки были закрыты.

До дома Ивлевых оставался один квартал. Глаша прибавила шагу и почувствовала, как растет в ней волнение. С трудом переведя дыхание, она вошла во двор, такой памятный по многолетней дружбе с Инной.

Как мил, приветлив дом с белыми колоннами на полуверанде и как хорошо, что в его облике ничего не изменилось и даже на окнах прежние светлые занавески.

Глаша почти бегом устремилась по цементной дорожке к уютному знакомому крылечку, быстро ткнула пальцем в белую пуговку электрического звонка. Когда в глубине коридора прозвенел звонок, она увидела на противоположной стороне улицы худого, согбенного, однорукого человека в котиковой шапке, глядевшего на нее.

«Черноухин!» — поняла Глаша и сунула руку в муфту, в которой лежал наган.

Глава тридцать девятая

Да, ночные пути роковые,

Развели нас и вновь свели…

А. Блок

Когда Ивлев раскрыл двери и увидел перед собой Глашу, то так же, как и мать Шемякина, отпрянул назад.

Всего пять минут прошло, как Однойко сообщил по телефону, что советские войска находятся еще в шестидесяти верстах от Екатеринодара, что командующий Донской армией Сидорин назначил вместо Павлова командовать конницей генерала Секретова и части донского корпуса в районе Кореновской должны ударить по Буденному, что Добровольческий корпус сдерживает противника у станиц Тимошевской и Медведовской…

И вдруг на крыльце Глаша! Словно не веря тому, что взаправду видит перед собой ее сине-сиреневые глаза, смугло-юное лицо, строго-ясный росчерк своевольно изогнутых черных бровей, он схватил ее за руку:

— Ты?!

Она улыбнулась. Ивлев радостно сжал ее кисть и потянул в глубь прихожей. А потом, словно боясь, что она упорхнет, стремительно захлопнул дверь на французский замок.

— Глаша! Какое же это чудо! — Он порывисто, неистово прижал ее к себе. — И все-таки это ты… ты… Глаша!

— За мной, кажется, увязался контрразведчик, — сумела сказать она, но, увлекая ее за собой по коридору в светлую мастерскую, он, казалось, ничего не слышал.

Сколько мечтал о ней! Сколько ждал! И вдруг она рядом, и от нее веет ароматом утреннего воздуха, прядь темно-каштановых волос выбивается из-под шапочки.

— Глаша! — повторял он. — Глаша!

Он задыхался, вглядываясь в нее. За что это ясное мартовское утро так одарило его?.. В восторге он обхватил обеими руками ее плечи.

Ее взгляд остановился на собственном портрете, висевшем на самом видном месте в мастерской, потом она заметила шемякинское полотно и «Юнкеров» Ивлева.

— Ну дай же хоть муфту положить…

— Да, да, раздевайся, — всполошился он и нетерпеливо начал стягивать шубку с ее плеч. — О контрразведчиках не думай. Мой дом вне подозрений.

Глаша положила муфту на диван. И, сев подле нее, вопросительно прислушалась к тишине дома.

— Ни-ко-го уж нет?

Не желая омрачать первую минуту встречи, Ивлев промолчал.

— Мы сейчас позавтракаем… Есть консервы и даже шампанское.

Ивлев торопливо извлек из ящика вино. Когда же Глаша начала помогать накрывать стол, стоявший в гостиной на прежнем месте, расставлять тарелки, бокалы, он, прислушиваясь к шороху ее юбки, дробному стуку высоких каблуков, звукам голоса и дыханию, понял: отныне дом Ивлевых вновь воскресает. Значит, даже один человек, если он любим и дорог, способен восполнить утраты.

За завтраком он слегка опьянел, но не от шампанского, а от будоражаще-радостного сознания, что Глаша рядом.

— Мне даже страшно, что я сегодня так неимоверно счастлив! — произнес он. — Я гляжу на тебя и думаю, что моя жизнь в тебе. А по городу, по всем улицам тянутся повозки с несчастными беженцами. И когда вспоминаю о них, мое счастье кажется неправомерным. Нельзя быть таким счастливым! Кругом столько бедствий. Гражданская война косит людей хуже черной оспы…

— Гражданская война не черная оспа, она удаляет лишь часть тела, пораженного раковой опухолью, — сказала Глаша. — Не бойся быть счастливым… Право на счастье тобой выстрадано…

— И все-таки гражданская война — не благо! Она стоит слишком большой крови!

В парадную дверь кто-то сильно постучал.

Глаша схватила в руки муфту.

— Это он!

Она вытащила наган.

— Встань за шкаф, — приказал Ивлев и, положив в карман френча свой браунинг, не спеша вышел из комнаты.

На крыльце стоял прапорщик с двумя казаками, державшими винтовки на изготовку. Ивлев широко распахнул парадные двери.

— В чем дело, господин прапорщик? Почему так нетерпеливо грохочете?

У прапорщика под левым карманом английского френча поблескивал значок первопоходника. Увидев такой же значок на груди Ивлева, он почтительно поднес руку к козырьку фуражки.

— Простите, господин поручик! Я, право, не знал, что вы проживаете здесь… Однако дело чрезвычайное… Скажите, пожалуйста, кроме вас кто еще квартирует в этом особняке?

— Сейчас ни души! — ответил Ивлев и прямо поглядел в серые, блестящие глаза молоденького офицера.

— Странно! — несколько озадаченно протянул прапорщик.

— Что странно? — сухо спросил Ивлев и выпрямился, делая вид, что оскорблен недоверием.

— М-м, — смущенно замялся прапорщик. — Я не смею вам не верить… Но осведомитель контрразведочного отделения утверждает, будто… будто… Впрочем…

Прапорщик оглянулся на казаков.

Но это были довольно простодушные станичные парубки, по-видимому совсем недавно мобилизованные. Впрочем, винтовки держали они ловко, по всем правилам.

— Я разрешаю вам осмотреть квартиру, весь мой дом, — сказал Ивлев, а сам крепко сжал рукоять браунинга.

Если прапорщик войдет в прихожую, он выстрелит ему в затылок, а казаки?.. Может быть, одного из них успеет уложить…

— Ну, что стоите как олухи царя небесного? — вдруг закричал на казаков прапорщик. — Ружья к ноге! Смирно! Отдать честь офицеру-первопоходнику!

Казаки с грохотом приставили винтовки к ноге и вытянулись.

Ивлев, поняв, что прапорщик не войдет в дом, вынул руку из кармана френча и небрежно махнул казакам.

— Извините, господин поручик, — проговорил прапорщик. — Мы считаем, что обыск у вас излишен, и пойдем лучше пошарим по соседним домам.

— Пожалуйста! — бросил Ивлев и вернулся в дом.

— Право, хорошо, что прапорщик оказался первопоходником.

Глаша вышла из-за шкафа, обняла его.

— Радость моя!

Потом они снова сидели за столом и говорили о революции, о гражданской войне, о Шемякине, о причинах разгрома белых, о Ленине, Блоке, о Леониде Ивановиче, вспоминали Инну, Сергея Сергеевича, Елену Николаевну.

Глаша рассказала об Астрахани, о Букатове, о Кирове, о своей встрече в Рязани с художником Малявиным, о том, как нашла среди пленных Ковалевского, как добралась до Екатеринодара.

Утром содрогающийся мир напомнил им о себе звонком Однойко.

— Алексей, сегодня атаман Букретов со всеми домочадцами покидает Екатеринодар. Самое позорное — он бросил Кубанскую армию, отступающую на Туапсе… А донцы не оказывают Буденному должного сопротивления. Сегодня ночью правый фланг Донской армии после неудачного боя под Кореновской откатился к Пластунской. Так что красные теперь всего в тридцати верстах… Собирайся, пора в Новороссийск… Я буду дожидаться тебя в атаманском дворце с лошадьми.

— Коля, меня не ожидай, — сказал Ивлев, — Я на сей раз никуда бежать не буду. Это мое окончательное решение. Желаю тебе счастья!

Глаша стояла рядом.

— Я слышала все, — сказала она. — Значит, нашим остается сделать один переход, чтобы прийти в Екатеринодар.

* * *

В этот светозарный весенний день в палисаднике на солнечном припеке расцвело юное, с розовато-коричневатыми ветвями абрикосовое деревце, некогда посаженное перед окнами Инной.

Глаша и Ивлев, распахнув настежь окна, долго любовались цветами, которые отчетливо рисовались на бледно-синем небе. Деревце, доверчивое и по-девичьи тонкое, верило, что зима уже миновала и что настала пора надевать подвенечный наряд.

— Пойдем к реке! — предложила Глаша.

— Сейчас лучше на улице не показываться, — сказал Ивлев. — Мало ли на кого можем наткнуться.

— Мы лишь походим у Кубани, — настаивала Глаша. — Там ведь безлюдно.

— Ну хорошо, — наконец уступил Ивлев.

Река, очистившаяся ото льда, стремительно несла глинисто-коричневые воды.

Ивлев и Глаша шли по дамбе к железнодорожному мосту.

Влажный ветер дул с юга и гнул долу прибрежные ветлы и призрачно зеленевшие кусты ивняка. Это был ветер весны. Он нес в ярко-синий простор неба сиреневые облака. Пятна легких теней и широкие полосы света пестрили реку и закубанские дали. Горы Кавказского хребта, проступавшие на юге, были окутаны голубой дымкой.

— Когда я сказал Однойко «прощай», — вспомнил Ивлев, — я будто оборвал последнюю нить, связывавшую меня с прошлым, со всем, что ищет спасения нынче в Новороссийске. Откровенно признаться, от новизны собственного положения мне даже жутко…

— Милый, — сказала Глаша и крепко сжала его руку. — Эта новизна весенняя…

Примерно в полуверсте от железнодорожного моста через Кубань они остановились. Площадка перед мостом, забитая повозками, экипажами и линейками, гудела и шумела встревоженным табором.

И кого только не было в этом громадном скопище людей?! Кубанцы в бараньих шапках, разноцветных башлыках, в овчинных тулупах и теплых черкесках, бурках и английских шинелях, марковцы с черными погонами, корниловцы — с малиновыми, донцы с красными лампасами на синих штанах, донские и кубанские казачки с детьми, стариками, старухами… На подводах сидели и лежали тифозные и раненые офицеры и солдаты с землистыми, исхудалыми лицами. Белели перебинтованные головы, руки, ноги. Здесь же толклись штатские чиновники и дамы в измятых шляпках. Устремляясь к мосту, все суетилось, орало, кричало…

Воинские части прорывались к мосту с гиком, напролом, разбрасывая и ломая повозки, хлеща направо и налево нагайками.

— Тут смешалась Европа и Азия. Какая отчаянная сумятица!

Вдруг сотня «волков» на полном скаку врезалась в табор беженцев. Рослый, в косматой бурке командир сотни, привстав на стременах, вырвал из ножен шашку и закричал:

— Сабли наголо! За мной, руби эту сволочь!

Над головами засверкали лезвия шашек.

Перепуганные казачки и калмычки, бросая телеги, хватая детей на руки, побежали прочь, некоторые с высокой кручи падали в реку.

Ивлев судорожно, до боли сжал руку Глаши, подбородок его задрожал.

— Ну пойдем, пойдем отсюда, — обеспокоилась Глаша. — Я тоже не могу больше смотреть на этот ужас…

Она с силой повлекла за собой Ивлева.

Южный ветер по-прежнему веял теплым ароматом нагревшейся земли и победно нес на широких крыльях раннюю весну, сияющую ярким солнцем и белизной облаков.

Ивлев оглянулся. Еще было далеко до вечера, но в глазах художника солнце побагровело и облака вдруг заалели, образовав дрожащий, зыбкий, пунцово-кровавый пожар заката. В лихорадочных отблесках, в огненно-извилистых отсветах начало утопать скопище людей, и повозок, и лошадей вместе со всадниками. Все это, отражаясь в бегущих водах Кубани, стало уменьшаться, удаляться и поглощаться багровой зыбко-меркнущей далью.

Глаша вновь решительно повлекла за собой Ивлева, но перед его взором еще долго стоял воображаемый закатный пожар, и он понял: это кровавый исход белого движения.

* * *

Вечером огня в доме не зажигали.

Ивлев лежал на диване, курил, переживал увиденное. Перед его мысленным взором все еще металось, орало, копошилось скопище беженцев у железнодорожного моста.

Когда же совсем стемнело и в небе засеребрились дрожащие звезды, он поднялся и подошел к окну. Глаша, встав рядом, распахнула обе створки. Из палисадника в комнату потянуло теплом и сыростью вечернего воздуха.

— Знаешь, Глаша, — вдруг сказал Ивлев, — все, что мы сегодня наблюдали, просится на полотно… Я не могу не писать этот закат в крови… Он будет концом «ледяного похода».

Глава сороковая

После того как красные войска взяли Тихорецкую, Деникин отбыл в Новороссийск, а в Екатеринодар, на Черноморский вокзал, перекочевал со своим штабом из Тимашевской командующий Донской армией Сидорин. Своим приказом от 1 марта старого стиля он объявил город на осадном положении. Еще один курьез гражданской войны: столицу Кубани намеревались отстаивать растрепанные донские корпуса, в то время как Кубанская армия, еще сохранявшая организованность и способность к сопротивлению, была оттеснена и изолирована красными далеко на востоке, в районе Армавира и Ставрополя.

Организацию обороны генерал Сидорин возложил на инспектора артиллерии своей армии генерала Майделя. Но ничего из генеральской затеи не получилось.

Майделю даже не удалось заставить конные части донцов спешиться и занять позиции в Садах и Пашковской, чтобы прикрыть город с наиболее уязвимой северо-восточной стороны. Тут курсировали только бронепоезда.

А паника катастрофически нарастала, войска и беженцы безудержно рвались за Кубань, на Новороссийскую дорогу. Генералы приняли решение навести деревянный мост около железнодорожного, но время было упущено, и потому у переправы продолжалось вавилонское столпотворение.

Сам Сидорин с начальником штаба Кильчевским поспешили на бронепоезде укатить на станцию Георгие-Афипская.

Тем временем красные заняли станции Новотитаровскую и Динскую, и разъезды их передовых частей стали появляться у Пашковской и Садов.

Утром 4 марта деревянный мост был кое-как достроен, и за Кубань устремились два потока.

Но в это время в район, прилегающий к мостам, проникли красные партизаны, приведенные Первоцветом и Шемякиным. Расположившись в ближайших домах, они открыли из окон стрельбу по белоказакам. Огонь со стороны города усилил панику на переправах — казаки бросали повозки, даже оружие и сломя голову бежали куда попало. Майделю пришлось снять с фронта бронепоезд «Генерал Корнилов», чтобы подавить пушками дерзкую вылазку партизан.

В полдень Ивлев с Глашей вышли из дому и смешались с группами любопытных.

Теплый воздух веял в лицо. Сизые облака плыли в голубой выси весеннего неба, и тени от них скользили по крышам, мостовым, стенам, заборам. Со стороны Пашковской явственно доносились звуки перестрелки, разрывов снарядов, на которые нервозной суетой реагировали конные и пешие колонны белоказаков и затесавшиеся между ними повозки беженцев.

— Чувствую, красные конники вот-вот нагрянут, — сказала Глаша.

— Тогда вернемся домой, — забеспокоился Ивлев. — Опасно оставаться на улице, когда конница берет город.

Ивлев сейчас дышал одной Глашей. В его жизни лишь она имела смысл. Теперь, видя, как переполняет ее уверенность в близком торжестве, он невольно сравнивал ее с Инной, жаждавшей первой прискакать в родной город в далекий августовский день восемнадцатого года, когда они со стороны Садов приближались к Екатеринодару с частями генерала Эрдели.

— Глаша, — встревожился он, вспомнив гибель сестры, — нам, право, незачем ходить по городу.

— Дойдем лишь до угла Гимназической, взглянем на Соборную площадь и вернемся, — пообещала она, взяв Алексея за локоть.

Красную улицу заполонили телеги, санитарные линейки, тачанки, экипажи, походные кухни, казачьи арбы, всадники, пешие беженцы и солдаты.

На углу Штабной в непролазном скопище обозных повозок застрял высокий, усатый генерал. Стоя в тачанке, он размахивал нагайкой, кричал, матерился, но никто не слушался, и офицеры его свиты бессильно разводили руками. Образовалась пробка. Все вопили, неистовствовали, кони под всадниками вздыбливались, телеги ломались и опрокидывались. Ездовые пускали в ход приклады винтовок, всадники шашки.

То в одном, то в другом районе города раздавались выстрелы, которые часто переходили в сплошную беспорядочную пальбу. Стреляли многие неизвестно почему и не зная куда.

Подвалы водочного завода и винные склады, по-видимому, грабили воинские части. Ивлев и Глаша всюду видели казаков на конях с целыми бутылями спирта и вина. Пьяные, шатаясь по улицам, своим безобразным видом, истошными воплями, сумасшедшей пальбой из винтовок и револьверов усугубляли общую панику. Какие-то подозрительные типы вкупе с обывателями и женщинами с Покровки и Дубинки тащили из учреждений стулья и столы, из лазаретов — койки, тумбочки, белье и ящики с медикаментами.

В людском водовороте металась девушка-прапорщик, похожая на Машу Разумовскую, и истерически вопила:

— Я первопоходница! Мне нельзя оставаться. Бога ради, пропустите!..

Раненный в ноги полковник в черной папахе приподнялся с телеги и поднес к седому виску дуло нагана. Раздался короткий выстрел.

Молодая донская казачка с ребенком на руках попала под колеса калмыцкой кибитки и отчаянно взывала:

— Ратуйте, ратуйте, люди добрые!

Бронепоезда в стороне городского сада вновь открыли орудийную пальбу. Догадавшись о близости красных, люди бросали подводы и бежали в сторону Кубани, напрямик через дворы.

Страх и тревога нарастали, однако Глаша, не внимая просьбам Ивлева, решительно влекла его вперед.

На обширной площади у белого собора был затор из обозных повозок и калмыцких кибиток, которым никак не удавалось выехать в улицы, переполненные такими же подводами и кибитками. Ивлев решительно остановил Глашу:

— Пошли восвояси. Не ровен час, попадем в какую-нибудь неприятную историю.

Глаша согласилась, и они зашагали назад.

Рыжая кобылица, выскочив из-за железной ограды реального училища, преградила дорогу. Верхом на ней сидел Посполитаки. Горбоносое, оливково-темное лицо его было искажено бешеной злобой. Откинувшись назад, так что мундштук разрывал губы лошади, он крикнул:

— Ты, Ивлев, уже перекрасился?!

В руке его блеснул небольшой револьвер, и, прежде чем Ивлев успел что-либо сообразить, Глаша ринулась на выстрел.

Рыжая кобылица, шарахнувшись, поднялась на дыбы.

Глаша схватилась руками за грудь, пошатнулась. Одной рукой подхватив ее, Ивлев вырвал из кармана пальто браунинг и, не целясь, нажал на курок. Выстрела будто и не последовало, но Посполитаки, выпустив из рук поводья, неловко сполз с седла и нырнул головой под колеса телеги, тянувшейся за обозом.

Глаша уже не могла стоять и висела в руках. Он же вглядывался в ее лицо и бормотал что-то в отчаянье.

К ним подбежал веснушчатый гимназист:

— Дядя, что вы стоите? Несите ее к доктору! Вот за угол, на улицу Гоголя…

Ивлев стремительно зашагал вслед за ним с раненой на руках, потом побежал, задыхаясь.

Наконец добрались до большого кирпичного дома, у парадного крыльца которого стояла санитарная линейка с чемоданами.

— Вот сам доктор! — Гимназист показал на высокого сурового человека, сходившего по ступенькам крутого крыльца с саквояжем.

— Господин доктор… — окликнул Ивлев.

— Что такое? — Серые холодные глаза Платонова, блеснув из-под папахи, выразили крайнее раздражение. — Убита?.. Ранена?.. Все равно не могу задерживаться. Красные у ворот…

— Доктор, вы знали архитектора Ивлева? Я его сын. Это моя жена…

— Господи, вы адъютант Корнилова! — всполошился Платонов. — Вам тоже надо бежать… Куда она ранена?

Он слегка отвернул полу пальто, мокрую от крови.

— Ее жизнь — моя жизнь, — лепетал Ивлев. — Спасите!..

— Но вот-вот буденовцы…

— Доктор, ни один волос не падет с вашей головы! Это дочь главы большевистского подполья Екатеринодара… Она и сама красный комиссар!..

— Это нечто явно бредовое, — рассердился Платонов. — Как может корниловский адъютант оказаться мужем большевички? Вы лжете!

— Доктор, не лгу. Помогите! — повторял Ивлев.

— Черт знает что! — озадаченно бормотал Платонов.

— Доктор, доктор!

— Ладно! — Платонов махнул рукой. — Несите в дом, в кабинет, на операционный стол… Я позову хирургическую сестру…

Присутствовать на операции ему не позволили, и теперь, прислушиваясь к каждому звуку, Ивлев стоял возле белых дубовых дверей.

Смерть! Она уже вырвала из жизни Инну, Сергея Сергеевича, Елену Николаевну. Теперь замахнулась своей косой на последнего близкого человека.

Из-за дубовой двери послышался грубый нетерпеливый окрик Платонова, требовавшего что-то от своей помощницы.

Если Глаша не встанет с хирургического стола, то лучшим выходом из тупика будет пуля в лоб. Ивлев сунул руку в карман, судорожно сжал браунинг.

Где-то уже совсем близко ухнул раскатистый орудийный удар. В окнах тонко зазвенели стекла.

— Господи! — шептал Ивлев. — Господи, помоги же!

Он теперь готов был молиться за спасение Глаши.

Неожиданно распахнулась дверь, в прихожую вышел Платонов в белом халате, кое-где алевшем пятнами крови. Крупное носатое лицо врача поблескивало бисером пота…

Ивлев шагнул навстречу, но, увидев перед собой серо-стальные строгие глаза, похолодел.

Платонов разжал кулак. На широкой ладони поблескивала пуля.

— Извлек, пожалуйста… — сказал он. — А теперь прощайте. Меня ждет линейка…

— Как же Глаша? — наконец обрел дар речи Ивлев.

— С ней остается хирургическая сестра.

Ивлев ринулся в кабинет, отстранил пожилую женщину в белом халате, кутавшую серым одеялом ноги Глаши. Потом, стараясь уловить в бледном, почти меловом лице хотя бы малейший признак жизни, низко склонился над ней.

За окнами ослепительно сверкнуло. Дом вздрогнул. И тогда черные ресницы снежной маски ее лица чуть-чуть вздрогнули.

— Глаша, — робко позвал он, опускаясь перед ней на колени. Снова вблизи грохнул снаряд. Звонко ударили в кирпичный дом осколки.

— Тебе плохо, Глаша? — испугался Ивлев, заметив, как страдальчески искривились ее губы.

— Нет, ни-че-го! — едва слышно отозвалась она.

Ивлев склонился ниже, и она повторила:

— Ни-че-го, милый, все хорошо.

На улице галопом уже скакал первый эскадрон красных всадников. За окном промелькнули островерхие буденовки с ярко-малиновыми пятиконечными звездами и стальные клинки, вознесенные над головами.

Примечания

1

Осваг (Осведомительное агентство) — орган, координировавший идеологически-диверсионную деятельность режима Деникина.

Content

Георгий Степанов
ЗАКАТ В КРОВИ
Роман

Предисловие

Часть первая ЛЕДЯНОЙ ПОХОД

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Часть вторая ДЫМНЫЕ ТУЧИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Часть третья ЗАКАТ В КРОВИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Примечания