Ирина Грин

Эффект прозрачных стен

© Грин И., 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Глава 1

Кристина толкнула дверь с до блеска отполированной латунной табличкой, украшенной строгим логотипом и надписью с названием фирмы. Приветственно звякнул колокольчик. В офисе стоял насыщенный аромат свежезаваренного кофе. К сожалению, это была лишь верхняя нота аромата. В следующую секунду нос уловил среднюю ноту офисного духа – тягучий аромат дешевого фастфуда: гамбургеров, чизбургеров, картошки фри, чипсов, луковых колечек и иже с ними. Но запах этот не мог испортить настроения. Это был ее офис, офис агентства «Кайрос», основанного совсем недавно Кристиной и тремя ее друзьями: Тимуром Молчановым, Иваном Рыбаком и Асей Субботиной. Чуть позже к ним примкнул Федор Лебедев, талантливый программист, способный отыскать в Интернете любую, даже наисекретнейшую информацию. Именно он, а точнее, его стол, постоянно набитый всякой снедью, и служил источником раздражающего запаха. Вопреки расхожему мнению, уничтожая килограммами вредные продукты, Федор был весел, энергичен, иногда даже чересчур, и худ, словно велосипедная рама. Вот и сейчас, едва завидев Кристину, он вскочил и радостно завопил:

– Опаздываете, Кристина Сергеевна!

Кристина поморщилась – ей не нравилось, когда ее называли по отчеству, словно тетку предпенсионного воз-раста.

– А вот и нет, – она бросила взгляд на часы на запястье.

– А вот и да! Звонили из «Железобетона», курьер в отпуске, и за отчетом заедет сам Тарасов. – Последние два слова Лебедев произнес той особой интонацией, которой медиумы сообщают внимающим им слушателям о явлении представителя потустороннего мира.

– Ну и что? – Кристина пожала плечами. – Отчет готов, лежит у меня на столе. Какая разница, кто его заберет – мальчик на побегушках или генеральный директор фирмы? Ты бы и сам прекрасно справился.

– Ну нет! Генеральный директор, в отличие от мальчика, должен общаться с генеральными директорами. И потом, вы не слышали, как трепетала в трубке секретарша. Как будто это не генеральный директор, а сам папа римский собирается посетить наш офис.

Кристина хмыкнула – трепет перед начальством, тем более чужим, никогда не входил в ее привычки, – но тем не менее повернула ручку жалюзи, впуская в помещение свет апрельского утра, и приоткрыла окно на проветривание.

Возглавляемый Прохором Тарасовым «Железобетон» был одним из крупнейших среди пока еще немногочисленной армии клиентов детективно-консалтингового агентства «Кайрос». Несмотря на то что слово «детективное» было первым в названии агентства, занималось оно в основном консалтингом. Клиенты, которых отыскивал Тимур, бывший владелец банка, передавали «Кайросу» на аутсорсинг часть задач внешней безопасности предприятия, таких как проверка контрагентов, внешний аудит безопасности предприятия, конкурентная разведка. На бумаге это звучало очень внушительно, но на деле сводилось, как правило, к проверке кандидатов при приеме на работу и функциям «тайного покупателя». Более близко подпускать к контролю за бизнесом сторонних сотрудников, доверять им сведения, являющиеся коммерческой тайной, компании даже с идеально прозрачной налоговой историей не рисковали.

Если с кандидатами на работу дело обстояло достаточно благополучно, то для «тайного покупателя» в «Кайросе» подходящей кандидатуры не было. В Тимуре, даже переодетом в самый что ни на есть демократичный наряд, невооруженным взглядом угадывался человек из контролирующих органов, поэтому обвешивать, обсчитывать его или грубить ему никто не рисковал. Как, впрочем, и Ивану Рыбаку, здоровяку ростом под два метра с выпирающими из-под пиджака бицепсами, нахамить которому мог бы только полный идиот. Здесь бы идеально подошла Ася Субботина, у которой прямо-таки на лбу написано: «Обманите меня, пожалуйста! Заранее огромное спасибо!» Но после первого опыта детективной работы Ася поняла, что не приемлет не очень честных методов работы частного сыска[1]. Мало того, этот опыт поссорил Асю и Ивана, питавших друг к другу особые чувства.

Кристина была уверена – все наладится. Нужно только немного потерпеть, и Ася успокоится, вернется в их ряды, помирится с Иваном. «Кайрос» начнет заниматься детективной деятельностью. Начнет и обязательно выиграет.

Звякнул колокольчик. Кристина мысленно поправила прическу и обернулась, готовясь увидеть генерального директора «Железобетона». Но в офис вошел Тимур Молчанов. Как всегда, собранный и серьезный, он поздоровался с Кристиной, пожал руку Федору и уселся на кожаный диван.

– Ну, что у нас новенького? – спросил он, закидывая ногу на ногу.

– Сейчас «Железобетон» придет за отчетом, – важно сообщил Федор. – Сам генеральный.

– Сам? С чего бы это? Сто лет его не видел. Интересно будет встретиться. Может, пока кофе? – вопрос был адресован Кристине, но Федор радостно заявил:

– Ага! Мне двойной, пожалуйста.

– Будет сделано, – Тимур легко поднялся с дивана и принялся колдовать с кофемашиной.

В это время офисная дверь распахнулась, и в помещение быстрым шагом вошел мужчина лет тридцати пяти – сорока с кожаной папкой под мышкой. Он совсем не был похож на генерального директора солидной фирмы, скорее на курьера. Вот только курьеры не ходят в костюмах bespoke[2].

Мгновенно оценив обстановку, он прямиком направился к Тимуру, очевидно признав его за начальника. В следующую секунду лицо его озарила улыбка узнавания.

– Михалыч? Приветствую!

– Здравствуй, Прохор! – Молчанов протянул посетителю руку. – Тебя каким ветром занесло в наши края? Курьера уволил?

Шеф «Железобетона» изобразил вежливую улыбку:

– Нет, решил временно узурпировать его место. А если честно, тебя искал. Мы можем где-нибудь поговорить? – он покосился на дверь переговорной.

– Давай уточним: это касается работы, или тебе просто хочется вспомнить годы молодые?

Тарасов задумался, и на мгновение в офисе «Кайроса» воцарилась тишина, нарушаемая надсадным «кашляньем» кофемашины.

– Просто если предаться воспоминаниям, – пришел на помощь старинному приятелю Молчанов, – тут неподалеку есть неплохое кафе. Рабочие же вопросы мы обсуждаем в переговорной. Кристина Сергеевна – наш генеральный директор, и мы с удовольствием выслушаем тебя.

– Кристина Сергеевна? – гость посмотрел на Кристину так, как будто впервые заметил, что в офисе, кроме него с Тимуром, кто-то находится.

– Можно просто Кристина, – Кристина шагнула вперед и протянула руку.

Тарасов ответил на рукопожатие. Идеально выбритое лицо хранило полную невозмутимость, но в небрежном движении руки читалось явное неодобрение происходящего. Очевидно, генеральный директор «Железобетона» принадлежал к разряду мужчин-шовинистов, отрицающих наличие у женщин логики как таковой.

Колебался Тарасов недолго.

– О’кей! Пусть будет Кристина Сергеевна, – кивнул он.

– Может, кофе? – спросил Тимур, открывая перед гостем дверь переговорной.

– Нет-нет, – замотал тот головой, проходя вперед и осматриваясь.

– Я не понял, а где мой кофе? Двойной! – довольно громким шепотом возмутился Лебедев. – Тимур Михайлович!

– Момент, Федор Андреевич! – излишне виноватым тоном отозвался Молчанов. – Сейчас будет готово!

Пока Молчанов возился с кофемашиной, Кристина прошла за Тарасовым в переговорную.

Тимур считал момент эстетики очень важным. И пусть денег у фирмы пока нет, клиенты не должны об этом догадываться. Большой дубовый стол со скругленными углами, восемь (по четыре с каждой стороны) черных кожаных кресел с хромированными крестовинами и высокими эргономичными спинками, кожаные папки с бумагой для записей, большой экран с изображением логотипа фирмы – все смотрелось добротно и основательно. Напротив двери – огромная, почти во всю стену, картина, названная автором «Город в тумане». Выполненная сепией, она пришлась по душе всем сотрудникам «Кайроса», хотя, по мнению Кристины, тумана было слишком много. Картина не только украшала стену, но и служила своеобразной шторой, надежно заслоняющей переговорную от любопытных глаз уличных прохожих. Мягкий свет, проникавший в комнату из-за картинной рамы, создавал в помещении доверительную атмосферу. Усевшись в удобное кресло, клиент, сам того не ожидая, проникался ею и порой рассказывал хозяевам офиса чуть больше, чем изначально планировал.

Обычно гости, осмысленно или руководствуясь интуицией, предпочитали сидеть спиной к картине и к свету. Тарасов же, не дожидаясь приглашения, сел к ней лицом.

– А неплохо живут господа аутсорсеры, – сказал он, обращаясь к вошедшему в переговорную Молчанову. – Мне всегда казалось, что аутсорсинг несколько противоречит российскому менталитету.

– И это говорит клиент аутсорсинговой компании, – улыбнулся Тимур и, предвосхищая возражения Тарасова, добавил: – Знаю, знаю, ты у нас с детства по заграницам, поэтому российским менталитетом не испорчен.

– Менталитет – такая штука, которая существует в тебе независимо от страны проживания. И потом, ты же знаешь, большую часть существования «Железобетона» им руководили именно аутсорсеры. Отец лишь создал фирму, разработал бизнес-стратегию, нашел первых покупателей и…

– И?.. – вмешалась в разговор Кристина.

– И умер. Сорок лет. Инфаркт.

– Извините, – пробормотала Кристина, ругая себя за бестактность.

– Это было давно. Мне только исполнилось двенадцать. Отец мечтал, чтобы я пошел по его стопам, и в десять лет отправил учиться в колледж в Швейцарию. Потом Оксфорд, стажировка в Штатах – и вот я здесь, – Тарасов развел руки, словно пытаясь загрести ими понравившееся помещение. – Если честно, наемные управляющие были более эффективны, чем я, несмотря на элитное образование.

– Кстати, ты можешь поручить нам, и мы с удовольствием найдем места, в которых ты не проигрываешь в эффективности предыдущим управляющим, – сказал Тимур. – Кристина Сергеевна у нас в этой теме прямо-таки ас.

Он сел за стол напротив гостя. Кристина устроилась рядом, раскрыла папку, достала лист бумаги.

– Я подумаю над твоим предложением. Сейчас меня беспокоит другое…

Тарасов замолчал, Кристина внимательно изучала клеточки на бумажном листе. С улицы доносилась негромкая птичья трель.

– Мне нужен детектив, – после долгого раздумья заявил Тарасов. – Частный детектив. Хороший. Я хочу, чтобы ты занялся. Ну, или подыскал кого-нибудь толкового.

– Детектива? – сказано это было таким тоном, что не знающий Тимура человек решил бы, что частный сыск – его конек. Но Кристина знала Тимура. Не то чтобы прямо досконально, до кончиков ногтей, но достаточно, чтобы понять, что Тимур сомневается. Опыта настоящей детективной деятельности у агентства не было. Да, у них есть Рыбак – бывший опер, с оставшимися со времени службы знакомствами и связями. Есть Федор, способный выудить любую информацию. Но это все. С другой стороны, нужно же им хоть с чего-то начать. Хоть с самого маленького дела… – Давай так, – наконец решился Тимур, – ты изложишь суть, мы займемся, а если нужно будет, подключим дополнительные ресурсы.

– Я надеюсь, понятие конфиденциальности вам не чуждо?

– Можешь не сомневаться, – уверил клиента Тимур. – Все сказанное останется строго между нами. Привлекаемые сотрудники будут знать только то, что им положено. Договор составим с самыми обтекаемыми формулировками.

– Договор? Зачем договор? При чем тут договор? Понимаешь, это дело – из разряда сугубо личных. И я не хочу никаких бумаг. Мне достаточно твоего слова. – Тарасов покосился на Кристину, по-прежнему не отрывавшую глаз от пустого листа, и добавил. – Вашего слова.

– Ну что ж… – Тимур свел ладони домиком и вопросительно посмотрел на клиента.

Тарасов заговорил не сразу. Он посмотрел на свои ладони, перевел взгляд на картину, а потом словно в прорубь нырнул:

– Я хочу, чтобы вы нашли мою дочь.

Кристина почувствовала, как внутренне напрягся сидящий рядом Тимур. «Это не к нам, это в полицию, – захотелось сказать ей, – причем срочно». Но она лишь оторвала взгляд от бумаги и в упор посмотрела на Тарасова:

– Вы не против, если наша беседа будет записываться?

– Нет, – он покачал головой и перевел взгляд на картину за ее спиной.

Глава 2

От Тарасова-младшего, приступившего к руководству отцовской фирмой после окончания учебы, ожидали всего – от радикальной смены топ-менеджеров до столь же радикальной смены сферы деятельности. Но он был на удивление осмотрителен и даже деликатен. Все его действия были понятны и логичны. Кроме одного – женитьбы на дочери вахтера. Студентка института культуры, будущий библиотекарь, она была умна, начитанна. На этом плюсы заканчивались. Особой красотой девушка не отличалась. Да, она была высокой и стройной, густые золотисто-рыжие волосы до плеч, выразительные глаза. Но кого сейчас этим удивишь? Вероятно, в тот день, в тот самый час, когда она забежала к отцу на работу, чтобы принести ему обед, судьба решила уравнять шансы.

Воспользовавшись тем, что босс недавно покинул офис, отец девушки усадил ее на свое место, в стеклянную будку, все оборудование которой состояло из удобного высокого кресла и монитора, куда выводились изображения с камер слежения. Он строго-настрого запретил кого-либо пропускать на вверенный ему объект и поспешил на кухню – разогреть еду. Кухня находилась совсем рядом – в каких-то двух метрах от дежурки. Но шум одновременно включенных микроволновки и чайника помешал стражу порядка услышать шум подъезжающей машины.

Тарасов, вернувшийся за какой-то безделицей, был сражен вопиющим несоответствием хрупкости охранницы и величиной ответственности, возложенной на ее плечи. Первым желанием было немедленно расторгнуть договор с фирмой, поставляющей таких неполноценных секьюрити. Но попытка проникнуть в офис заставила Тарасова изменить свое мнение о девушке.

– Вам придется подождать! – заявила она, строго глядя на Тарасова большими зелеными глазами из-под нелепой пушистой челки.

Он не стал кричать, топать ногами, отстаивая право прохода на запретную территорию. Вызвал по мобильному Крылова, своего зама по общим вопросам, и, скрестив по-наполеоновски руки на груди, с нарочитым спокойствием взирал на девушку. Лишь слегка побледневшие скулы могли выдать внимательному наблюдателю бурю, бушевавшую в его душе. Крылов не заставил себя ждать. Высокий, полный, чем-то напоминавший своего знаменитого однофамильца, он прибежал, громко топая ногами.

– Немедленно откройте! – задыхаясь от быстрой ходьбы, потребовал он.

В ответ девушка лишь слегка покачала головой и посмотрела на Тарасова. В зеленых глазах стоял вызов. В этот момент на шум прибежал настоящий охранник с дурацким пластиковым судком в руках. Увидев бледного от гнева Тарасова, он покраснел, выронил из рук судок, и по проходной поплыл запах домашних котлет с чесноком. Тарасов поморщился – по роду деятельности ему приходилось помногу общаться с людьми, и он предпочитал пищу с нейтральным запахом. Во всяком случае, в рабочее время.

– Лада, открой! – охранник сокрушенно уставился на испорченный обед.

Девушка с независимым видом нажала на кнопку на пульте управления, и Тарасов наконец-то смог попасть на собственную фирму. Он стремительно шел по коридору к своему кабинету, стараясь опередить чесночный запах, который несся за ним по пятам. Позади пыхтел безнадежно отставший Крылов.

– Прохор Сергеевич? – секретарша, листавшая косметический каталог и одновременно слушавшая музыку, быстрым движением сдернула наушники и бросила их в открытый ящик стола, следом полетел каталог.

Тарасов на секунду остановился, глядя в глаза, полные подобострастного трепета, и рванул дальше. В кабинете он наконец смог дать выход охватившей его злости: пнул директорское кресло – роскошное, зеленой кожи с латунными заклепками на латунной же крестовине. Кресло покачнулось и медленно развернулось к окну, словно подсолнух к солнцу. От заклепок разбежались по кабинету солнечные зайчики.

– Ладно тебе, – примиряющим тоном сказал Тарасов, проведя пальцами по подлокотнику. Кресло свое он любил – оно служило еще его отцу, когда тот только начинал свой бизнес. Один из первых покупателей за неимением денег рассчитался мебелью.

– Прохор!.. – В кабинет ввалился Крылов, сел на диван напротив стола молодого шефа и, достав из кармана огромный платок в сине-зеленую клетку, принялся вытирать пот со лба. Лоб, как и платок, был огромным. Наверное, из-за внушительных залысин, а может, из-за того, что Крылов был мужиком очень умным. – Прохор Сергеевич! Все в порядке. Охранник уволен…

В кабинете стоял густой чесночный дух. Тарасову внезапно сделалось жарко. По примеру Крылова он вытащил из стоящей на столе салфетницы одноразовый платок и промокнул со лба непонятно откуда взявшуюся испарину. А потом, совершенно иррационально, потребовал у Крылова принести ему личное дело охранника. Наверное, где-то в клетках подкорки его мозга – считается, что именно там рождаются наши инстинктивные решения, – запах чеснока пробудил генетические воспоминания его деда по материнской линии и тезки, Прохора Калашникова, пешком добравшегося в далеких тридцатых годах в Москву поступать в Плехановский институт. А может, причина была в чем-то другом. Но вечером следующего дня Тарасов и девушка с былинно-песенным именем Лада сидели за столиком его любимого кафе в Елочном переулке.

Кафе (оно так и называлось «Кафе») было маленьким, располагалось в непроходном месте, но штрудель, настоящий яблочный штрудель по-венски, здесь подавали отменный – сочный, но не промокший, с тончайшим тестом и хрустящей корочкой. К нему полагался шарик мороженого. Теплый золотистый штрудель, слегка припорошенный сахарной пудрой, и холодный упругий шарик мороженого. Почти как у Пушкина – лед и пламень. Жуть как вкусно! А Тарасов, хоть и скрывал это, был отчаянным лакомкой. Наверное, не доел сладкого в детстве – в швейцарском колледже с этим было строго. И пусть маленькому, на двоих, столику, за которым они сидели, очевидно, не раз пришлось бывать участником битв, о чем свидетельствовали шрамы на пластиковой, под малахит, столешнице, и сама обстановка кафе была лишена каких-либо изысков, но штрудель всегда оказывался на высоте.

Первое свидание оказалось на редкость скучным – Лада поддерживать разговор не стремилась, держалась настороженно и большей частью смотрела в одну точку, чуть выше тарасовского плеча. Мороженое в ее тарелке поскучнело, обмякло, словно мартовский снеговик, штрудель остыл. Тарасов не выдержал, оглянулся – что, в конце концов, ее так приворожило? На стене висела картина. Картина как картина. Что-то вроде той, что украшала молчановскую переговорную: расплывающиеся кляксы на сером фоне. Тарасов посмотрел на Ладу и убедился: ее взгляд, несомненно, прикован к картине. Что привлекло ее внимание к этой пятнистой абракадабре? Повернулся, присмотрелся внимательнее.

– Здорово, да? – тихо, словно боясь спугнуть кого-то, спросила Лада.

Тарасов понял, что речь идет о картине, лихорадочно начал вспоминать, что принято говорить в таких случаях. Концептуально, что ли? Или как? Чтобы не выглядеть идиотом, решил просто кивнуть.

Он проводил ее до подъезда, мысленно пообещав себе никогда больше…

Где-то через неделю Тарасов вдруг почувствовал странное и непреодолимое желание посетить кафе в Елочном переулке. Странное, потому что «накрыло» оно его утром, перед работой. В распорядок дня, словно в маршрутку в час пик, было втиснуто множество мероприятий – нужных и не очень, объединенных одним свойством – все они требовали его всенепременного присутствия. Утром три встречи в офисе, затем переезд на завод, куда должны прибыть представители завода-изготовителя для производства пусконаладочных работ нового программируемого логического контроллера управления смесительным модулем, и в завершение дня, так сказать на сладкое, юбилей фирмы «Стройинвестхолдинг» – одного из крупнейших покупателей «Железобетона». По этому поводу организован банкет с «цыганами и медведями». Форменное убийство вечера, но идти надо. Такие клиенты, как «Стройинвестхолдинг», на дороге не валяются, они по ней ездят – курсируют между объектами. Встретиться с ними на подобной тусовке – редкость. Это еще отцовские друзья, бойцы, проверенные годами совместной работы. Хотя, если отцовские, вполне может сойти Крылов. Тарасов уже собрался было позвонить Крылову, как вспомнил, что тот с раннего утра «окучивает» Кулибиных, смастеривших тот самый контроллер, который будут сегодня после обеда запускать на заводе. Крылов лично встречал их в аэропорту, устроил в гостинице, откуда в полдень должен забрать, покормить где-то в городе и доставить на завод.

Завод Прохор Тарасов не любил. Понимал, что только благодаря ему он стал тем, кем стал. Но не любил. Да что там любить? Развалюху-завод, который Тарасову-старшему и Крылову удалось купить за совсем смешные деньги при развале Советского Союза? Вернее, тогда завод уже умер, и друзьям достались изрядно обглоданные кости. И до сих пор Крылов, а теперь и Тарасов-сын делают на этих костях бизнес. Причем очень успешно. Конечно, поначалу беспрестанные денежные вливания в ремонт были оправданны. Но теперь? Сколько можно устанавливать современные заплатки на допотопные подштанники? Почему не утилизировать имеющееся оборудование, не купить пару модульных быстромонтируемых заводиков? Так нет же. Крылов боится потери качества. И сколько ни доказывай, что качество по большому счету зависит не от оборудования, а от инертных материалов и цемента, у Крылова свои аргументы – из русской печи пироги вкуснее, чем из газовой. Но далеко бы ушел прогресс, если бы мы до сих пор сидели на русской печи! Емеля, черт его дери, – национальный герой! Эта поддержка отечественного производителя больше смахивает на неуклюже закамуфлированную благотворительность. Мать, та в открытую ею занимается – какие-то центры медицинские спонсирует, хотя тоже не без умысла: попутно открыла в Липовске дом престарелых для VIP-клиентов. На каждого пациента – две санитарки и медсестра. Врачи только высшей категории. Ценник – как на пятизвездочном курорте. Еще один проект – клиника красоты. Опять же страшно дорогая. Наверное, она и сама ею активно пользуется, потому что в свои шестьдесят выглядит просто замечательно. Нет, конечно, никаких силиконовых излишеств – ухоженное, без малейшего намека на пластику лицо, отличная стрижка на коротких седых волосах. Из косметики – только сдержанного тона помада. Одежда спокойных тонов – юбка на пару сантиметров ниже колена или брюки, джемпер, пиджак. Все просто. И очень дорого.

Прохор тоже вложил свою лепту в семейный бизнес – создал сеть магазинов по продаже сопутствующих товаров в спальных районах. Цены низкие, качество ценам соответствует, но торговля идет бойко. Есть даже свои оптовики – бабушки, перепродающие тарасовские товары своим же товаркам или прохожим у автобусных остановок. Таким образом, у Тарасова тоже имелся свой благотворительный проект.

И все-таки в фирме бетон давал самую большую прибыль. На втором месте стояла материнская тема. Магазинчики Прохора плелись в хвосте. Уж слишком они были затратными.

Больше всего его раздражало то, что любое предложение по усовершенствованию завода мать с Крыловым воспринимали в штыки. Мол, это память об отце. Ну крыловская косность ему была понятна. А мать? Почему она не хотела его поддержать? Почему все время поддерживала Крылова? Крылов не был полноправным партнером. У матери и отца в уставном капитале было по сорок пять процентов, а у Крылова только десять. Почему так получилось – Тарасов не вникал. После смерти отца его доля перешла к сыну, и теперь при решении спорных вопросов мать всегда становилась на сторону Крылова, и Тарасов оставался в меньшинстве. Почему? Он не знал. Ведь, по логике, мать всегда должна становиться на сторону сына. Но не становилась. Может, боялась, что следующим после завода реформам подвергнется ее богадельня? Иногда Тарасову казалось, что этот дом престарелых мать создавала с расчетом когда-нибудь занять в нем одни из апартаментов. Он бы не удивился. Она привыкла жить одна в коттедже прямо на территории клиники, и когда Тарасов предложил переехать к нему в городскую квартиру, наотрез отказалась, чему он был только рад. Он навещал ее один-два раза в месяц, привозил цветы – она очень любила тюльпаны. Иногда заставал у матери Крылова. Она всякий раз заметно смущалась, хотя в повседневной жизни это чувство было ей чуждым. Тарасов причины смущения не понимал – он не был против близких отношений матери с Крыловым, даже несмотря на то, что это бы укрепило их альянс в отстаивании своей позиции в вопросах руководства фирмой.

Фактически все бразды правления были в руках у Прохора: общение с поставщиками и покупателями, прием и увольнение сотрудников, транспортная и складская логистика, реклама, маркетинг и ценообразование. Желая дистанцироваться от завода, он выкупил первый этаж трехэтажного делового центра с отдельным входом и устроил в нем офис. Прохор руководил фирмой, опираясь на собственные знания и постепенно накапливающийся опыт. Крылов никогда не подвергал сомнениям его распоряжения. И только с заводом Прохор ничего не мог поделать, и это выводило его из себя. Завод в глазах Тарасова имел только один плюс – огромную территорию. И пусть половина ее благополучно заросла бурьяном, это была своя земля, на которой можно было строить все, что угодно. Новые заводы, склады и даже, чем черт не шутит, магазины. Правда, так далеко за город бабушки не поедут. Но для оптовиков с их большегрузным транспортом есть где развернуться.

В тот день три запланированные встречи превратились в пять. На ходу завизировав кадровые документы, Тарасов помчался к выходу. На проходной ему вдруг вспомнилась Лада, забавное приключение с ужином. Откуда-то явственно потянуло чесноком, и призрак Елочного переулка, задремавший было в голове Тарасова во время исполнения обязанностей шефа «Железобетона», проснулся. При виде Тарасова охранник вежливо встал, по-военному отдал честь и нажал на кнопку.

Когда Прохор вырулил с парковки, призрак уже вовсю разбушевался. Он напомнил, что завтрак и три чашки кофе в офисе – недостаточно для активной работы мозга, что по пути на завод необходимо съесть чего-нибудь еще. В этот момент синий «Мерседес» опасно подрезал тарасовский «Ниссан», и Прохор приказал голосу в своей голове заткнуться.

Однако, когда красочный городской пейзаж сменила унылая и однообразная промзона с пыльными деревьями на голых обочинах, Тарасов не выдержал. И хотя вдали уже показались скучно-серые силосы цементного завода, подпирающие такое же скучно-серое небо, Тарасов со словами «как же меня все задрало» развернулся, не обращая внимания на сплошную, и помчался в город.

Не считая женщины за барной стойкой, в кафе никого не было. Она улыбнулась Тарасову. Не дежурно, одними губами, а по-дружески, словно старому знакомому. Странно, ведь он никогда ее раньше не видел. Сколько бывал здесь, его обслуживал один и тот же парень – молодой, высокий, с длинными волосами, забранными в хвост.

Ноги сами повели Тарасова к столику, где в последний раз они сидели с Ладой. Только сел он на место, где сидела девушка, и оказался лицом к лицу с заинтересовавшей ее картиной. «Здорово, да?» – всплыли в памяти ее слова.

Официантка, та самая женщина из-за барной стойки, принесла заказ. Ей было уже под пятьдесят. А может, и за. Полная, невысокого роста. Доброе бледное лицо усыпано веснушками, зеленые глаза устало улыбаются, рыжие волосы с проседью собраны на макушке в узел. Длинный черный фартук почти до пола не скрывает отекших лодыжек. «Наверное, к вечеру у нее сильно болят ноги», – подумал Тарасов и удивился странному чувству жалости, которое абсолютно неожиданно вызвала у него эта абсолютно чужая женщина. О матери своей он никогда так не думал, хотя у матери никогда ничего не болело. Она была собранной, целеустремленной, готовой к любому повороту событий, при этом ни о чем не беспокоясь и ничего не оценивая.

– Что это за картина? – спросил он, когда принесли заказ.

– Не знаю, – женщина неопределенно пожала плечами. – Муж купил, когда мы только открывали это кафе. Сказал, что художник очень талантливый. Когда умрет, картине цены не будет. Знаете, как Ван Гог… Он же при жизни продал только одну картину, причем своему другу, а теперь его картины стоят сумасшедших денег.

– Ну и как художник? Не умер пока? – уточнил Та-расов.

– Не знаю… Муж умер… а художник? Кто его теперь знает… Да и не продашь теперь…

– Почему?

– Висит давно, стена выгорела. Снимешь картину – останется пятно, нужно будет ремонт делать. А делать некому. Я да сын. Кого-то со стороны нанимать, так все деньги от продажи картины и уйдут. По нынешним временам ремонт, даже косметический, хуже стихийного бедствия.

– Так вы хозяйка этого кафе? Как вас зовут? – запоздало дошло до Тарасова.

– Хозяйка, да. Мариванна меня зовут. Вы кушайте, кушайте… – Она развернулась, пошла к стойке, и Тарасов понял, что чем-то огорчил эту женщину. Может, разбудил воспоминания об умершем муже? А может, она грустит из-за отсутствия денег на ремонт? Вряд ли кафе приносит большой доход. Он никогда не видел, чтобы здесь было много посетителей. Человека три-четыре максимум. Мариванна… Имя такое домашнее, уютное, вкусное.

Прохор отрезал кусочек штруделя, наколол на вилку и уже почти положил в рот, как за спиной мелодично тренькнул колокольчик. Ну вот, еще кто-то пришел, мысленно порадовался за Мариванну Тарасов, а в следующую секунду он порадовался еще раз. И на этот раз за себя. Потому что этим новым посетителем была Лада. Золотистые кудри, широко распахнутые глаза, удивленно глядящие из-под пышной челки.

Он подскочил, уступая девушке свое место, – ведь она наверняка хотела сидеть лицом к поразившей ее воображение картине. Но она покачала головой, подвинула стул и села совсем рядом. Их плечи почти касались, и это было здорово.

Если честно, Тарасов немного боялся женщин. Нет, конечно же, у него были ни к чему не обязывающие интрижки, но впускать женщину вглубь своего «я» он не собирался. Когда-то давно ему на глаза попались замечательные строки:

О женщины! Когда меня вы обнимали,

Бескрылые тайком мне крылья подрезали,

Крылатая – свои мне отдала[3].

Это было как вспышка, как внезапное озарение. Тарасов сделал эти строки своим девизом, выгравировав их на невидимом щите, за которым надежно спрятал сердце. Не являясь экспертом по женщинам, он предпочел всех их считать однозначно бескрылыми. Да, красивыми, добрыми, обаятельными, даже умными. Но бескрылыми, способными в любой момент обвить его своими чарами и лишить крыльев. Он готов был согласиться, что эта позиция была несколько однобокой, и может быть, из-за нее он может пропустить ту, настоящую, крылатую… Но так удобнее. До поры до времени.

Но тогда, в кафе, ощущая легкий запах духов сидящей рядом Лады, он вдруг почувствовал, как дрогнула рука, сжимающая этот самый щит, как захотелось вдруг выбросить его, а там будь что будет.

Лада, казалось, была очень далеко от его душевных терзаний. Отказавшись от десерта, она заказала эспрессо и погрузилась в молчаливое созерцание.

Прохору же, напротив, хотелось разговаривать. Он смотрел на фарфоровую раковину ее уха – тонкую, полупрозрачную, обрамленную завитком светлых волос, и чувствовал, что сейчас сморозит какую-нибудь отчаянную глупость. И сморозил-таки.

– Чем-то напоминает Ван Гога, не находите? – сказал он тоном знатока. – Бедняга Ван Гог! При жизни смог продать только одну картину…

Лада оторвала глаза от картины и посмотрела на Тарасова. Выражение лица ее было серьезным, но все, от челки до слегка припухлой нижней губы, смеялось над доморощенным искусствоведом. «Она же учится в институте культуры», – пришло к Тарасову запоздалое прозрение, но ведь слово не воробей…

– Ван Гог? Я бы не сказала… И насчет единственной картины – это всеобщее заблуждение. На самом деле картин он продал гораздо больше. Просто прожил он всего тридцать семь лет, рисовал последних десять. Из них восемь – учеба, поиски себя, своего стиля, оттачивание мастерства. Потом – расцвет и… – она сделала маленький глоток кофе. – А яблоки эти…

Тарасов подумал, что она говорит про его штрудель, и хотел было снова предложить ей десерт. Кто ее знает, может, денег у нее нет, вот и отказывается. Но, помня о недавнем фиаско при попытке проявить эрудицию, решил не торопить ее и дать возможность докончить фразу. Ему вообще никуда не хотелось спешить. Почему-то вспомнился старинный фильм о Золушке, когда волшебник отправил принца с Золушкой в волшебную страну. О чем они говорили, Прохор позабыл, помнил только неумолимый механический голос: «Ваше время истекло, кончайте разговоры». Его время истекло еще до того, как он попал в этот сказочный мир.

– Вы же посмотрите, какие они, – сделав маленький глоток, продолжила мысль Лада. – Яблоки оптически оторваны от полотна, будто живут отдельно от него. Они с одной стороны мягки и ненавязчивы, с другой в них чувствуется посыл художника. Будто он говорит нам…

«Ага, говорит, – подумал Тарасов. – Знаем мы этот посыл: берегите природу, мать вашу!»

– Не говорит, а кричит, – после небольшой паузы продолжила Лада. – Кричит о своем одиночестве. Огромном. Просто вселенском одиночестве.

– Почему вы так решили? – не выдержал Тарасов.

– Яблоки… Адам и Ева. Мужчина и женщина. Только здесь, видите, женщины нет…

Лада еще немного помолчала, встала, разгладила ладонями юбку.

«Юбка как у матери, – заметил при этом Тарасов, – чуть ниже колена. Хотя зачем прятать такие замечательные колени? Ведь они наверняка замечательные».

– Я провожу! – это было сказано тоном, не терпящим возражения. Впрочем, она и не думала возражать. Тряхнула челкой, попрощалась с хозяйкой кафе. Когда они выходили, над дверью радостно тренькнул колокольчик.

Пока шли от кафе к машине – она на полшага впереди, – Прохор вдруг почти физически ощутил тоску по недавней близости ее плеча. Понимал, как это глупо, и все же хотел как можно быстрее приблизиться к нему. Да что там приблизиться! Врасти в него, как врастают друг в дружку сиамские близнецы в материнской утробе. Но за дверями кафе мир-сказка закончился, уступив место миру-были, о чем возвестил сигнал тарасовского мобильного телефона.

Звонил Крылов.

– Антон Павлович, я уже практически подъезжаю, – заявил Тарасов. (Это Крылова так звали – Антон Павлович, прямо как Чехова.)

– Слушай, Прохор, – по телефону Крылов обращался к Тарасову на «ты», мотивируя это тем, что когда-то носил маленького Прохора на руках. Тарасов, в принципе, не возражал, тем более что на людях Крылов этот факт из своей биографии напрочь забывал. – Тут все срослось, так что можешь не спешить. Я хочу напомнить о вечернем мероприятии. У меня – хоть разорвись – не получится. Вся надежда на тебя. А тут такая ерундовина получилась…

– Что за ерундовина?

– Козлова сегодня на работу не пришла. С Томом беда. Она с утра в клинике. Капельницы какие-то и прочая дребедень. Не до гулянок. Так что придется тебе, Прохор Сергеевич, самому… Да, самому…

Последние слова были приправлены такой изрядной порцией сарказма, что даже глухой почувствовал бы. Людмила Григорьевна Козлова, секретарь Крылова (ей больше нравилась формулировка «помощник руководителя»), бессменно сопровождала Тарасова на все официальные вечерние мероприятия. В меру яркая, в меру красивая, в меру стройная, умная и эрудированная, она была украшением фирмы. Истинного возраста ее никто не знал. По паспорту вроде тридцать пять, но злые языки болтали, что работу в «Железобетоне» она начала, когда Прохор еще не родился. Но это его нисколько не смущало. Заводить отношения с Людмилой Григорьевной он не собирался. Не укладывалась она в его критерии настоящей женщины. Такая не просто подрежет крылья своему спутнику, она их начисто оторвет. Наверное, Тарасов был не одинок в своей оценке, и единственным другом красавицы Людмилы являлся ее кот – вислоухий шотландец Том.

– Черт! – не сдержался Прохор. Очарование момента как ветром сдуло. Появись он на мероприятии один, и женская половина собравшихся решит, что он в свободном поиске, и откроет на него сезон охоты. Уж что-что, а опыт в подобных делах у Тарасова имелся.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила Лада.

Он посмотрел на нее и понял – а ведь действительно тревожится.

– Да все в порядке, – с досадой бросил он. Задумался на пару мгновений, а потом выпалил: – А вы не могли бы мне помочь?

Узнав, в чем заключается помощь, она не ломалась, не смущалась, просто сказала твердо:

– Конечно.

Прохор довез ее до дома – подъезда в панельной девятиэтажке, обрамленного двумя чахлыми акациями, – и, договорившись забрать через три часа, задумался, куда же двинуться дальше. На завод можно не ехать, добро от Крылова получено. Остается два варианта: домой или в офис. Тарасов посмотрел на себя в зеркало заднего вида, задумчиво провел рукой по начинавшей отрастать щетине. В отличие от большинства мужчин, щетина не придавала тарасовскому облику брутальности. Напротив, она делала его каким-то жалким, незащищенным. Поэтому он всегда старался бриться перед ответственными мероприятиями. Но сейчас вид еще вполне сносный, можно не заморачиваться и ехать в офис. В его кабинете на всякий случай имеется парадный костюм. Похоже, сейчас как раз такой случай… Стоп! Костюм! Вот же я тормоз! Тарасов еле сдержался, чтобы не треснуть себя хорошенько по лбу. Костюм… Нет, в своем костюме он не сомневался. А вот Лада… У Людмилы Григорьевны имелся целый гардероб вечерних туалетов. Платья, подчеркивающие ее красоту, не переступая при этом грани приличия. А у Лады? Студентки, дочери охранника, человека с ружьем? Тарасов вспомнил смешную челку, скромную юбку… За себя он не волновался, а вот Лада… Зря он ее позвал. Нужно сейчас же позвонить. Сказать, что планы поменялись. Лучше потом пригласить ее в какое-нибудь другое место. Менее претензионное.

Он вытащил телефон, нашел ее номер… Нет, на ходу не получится. Перестроился в правый ряд, притормозил. Нажал на кнопку… И понял, что не сможет отказаться от встречи. Не сможет, и все тут.

Когда Тарасов приехал через три часа, девушка уже ждала его у подъезда. То есть сначала он не понял, что она ждет его. Он не понял, что это Лада. Смешная детская челка превратилась в блестящую гладкую волну, льнущую к нежному, слегка взволнованному лицу. Чуть подведенные зеленые глаза светились ожиданием. В туфлях на каблуках, темном длинном плащике с то ли маленькой сумкой, то ли большим кошельком в руках она казалась картиной, обрамленной двумя акациями. Сейчас они не были чахлыми. Да и акации ли это были? Может, яблони из райского сада? Яблони и яблоки… Мужчины и женщины…

Но еще больше он удивился, когда она сняла свой плащик. Платье ее было странным. Темно-синим, очень простым, лаконичным, без каких-либо попыток подчеркнуть ее красоту и все-таки подчеркивающим. Гораздо больше, чем откровенные платья Людмилы Григорьевны. Дополняла костюм белоснежная нитка жемчуга.

– Очень красивое платье, – сказал Тарасов.

– Правда? – Лада зарделась от удовольствия. – А я боялась, что вам не понравится.

– То, что я не очень разбираюсь в Ван Гоге и нарисованных яблоках, еще не означает, что я не могу оценить красоту женского платья, – он нахмурил брови, изображая возмущение, но она не испугалась, ответила улыбкой, такой же белоснежной, как жемчужины на ее шее.

– Это платье в стиле Жаклин Кеннеди. Я сама сшила.

Она ждала ответной реплики, но Тарасов молчал, сраженный ее словами. Нет, не тем, что она сама сшила платье. Сшила и сшила. Значит, умеет. Но Жаклин Кеннеди… Знаменитая жена знаменитого президента. Женщина, которую называли Американской королевой. Которая была действительно крылатой.

Тем временем вечер шел по сценарию. Речи, тосты… Тарасову тоже пришлось сказать тост. Стоя с бокалом шампанского в руке на небольшом помосте рядом с музыкантами, он поискал глазами Ладу и увидел, как она разговаривает с одним из собственников «Стройинвестхолдинга» со смешной фамилией Посыпкин. Лада улыбалась, а ее собеседник, нагло ухмыляясь, практически пожирал девушку глазами. Тарасов чуть не задохнулся от охватившей его злости. Заранее заготовленные слова смешались в голове в непроизносимую абракадабру. Захотелось запустить бокалом в физиономию Посыпкина. Но в этот момент Лада обернулась, глаза их встретились, и слова встали на место.

И все-таки окончание тоста он скомкал. Не глядя, поставил бокал на стол и стремительно направился к Ладе. Девушке в лаконичном платье и с многословными глазами. Он шел сквозь толпу, не видя никого, кроме этих глаз, словно быстроходный катер, взрывая волны, идет на свет маяка.

Они покинули вечер, когда веселье только начало набирать обороты. Тарасов выпил совсем немного, но не хотел садиться за руль и вызвал такси. Лада тоже выпила и, наверное, только поэтому, устроившись на заднем сиденье машины, тут же скинула туфли. Подняла их с пола и поставила рядом с собой.

– Чтобы не забыть, – пояснила с извиняющейся улыбкой.

Туфли были не маленькие, Золушкины. Вполне себе нормальный размер. Только узкие. Тарасов сразу представил ее ступню – белую, узкую. Ей, наверное, холодно там, на полу, в прозрачных колготках. Ладони у Лады были такими же – длинными и узкими. Тарасов взял одну, прижал к губам. Что было позже, он помнил смутно. Нес какой-то бред про яблоки, венские штрудели, лед и пламень, как у Пушкина…

А дальше все шло абсолютно по Пушкину:

Сперва взаимной разнотой

Они друг другу были скучны;

Потом понравились; потом

Съезжались каждый день верхом

И вскоре стали неразлучны.

Через месяц после встречи на проходной офиса «Железобетона» Лада переехала к Тарасову.

Прохор не забыл кафе, которое сблизило их. Памятуя, что наткнулся на это заведение, когда ехал с заинтересовавшей его лекции по земельному праву, проходившей в расположенном неподалеку институте, он предложил Мариванне проект развития. Причем сам же готов был выступить инвестором этого проекта. Разумеется, она согласилась. И процесс пошел. В первую очередь Тарасов хотел сменить вывеску. А если точнее – название. По известным причинам ему очень нравилось имя Лада. Но Лада была категорически против. После долгих препирательств нашелся компромисс – «Эллада». За сменой имени шел косметический ремонт и перепланировка помещения. Надо ли говорить, что дизайн взяла на себя Лада. С утра до вечера она торчала в кафе, сама красила, мыла, клеила, обдирала и снова красила. В результате остановилась на тепло-желтом цвете, который, по ее мнению, должен вызвать у посетителей радостное настроение и подтолкнуть к совершению импульсных заказов. По стене, на уровне глаз сидящего человека, шла белая полоса с изображением сцен из древнегреческой жизни. В целом смотрелось все очень здорово.

Новое название требовало внесения изменений в меню, и в кафе появился шеф-повар, научивший Ладу готовить питу, набитую разнообразными начинками, шашлычки-сувлаки, дакос и буюрди с фетой и помидорами. Тарасов приобрел также новую кофемашину и нашел девушку-бариста, умеющую варить воистину умопомрачительный кофе.

Дальше обновленное кафе требовалось раскрутить. Разработкой рекламной кампании занимался лично Тарасов. Баннеры, билборды, реклама на радио и телевидении – задействовано было все. Прохор решил попытаться воздействовать сразу на две целевые группы. С одной стороны, студенты, желающие быстро и недорого перекусить, с другой – люди, следящие за своим здоровьем. И если с первой все обстояло более-менее благополучно, достаточно было лишь отправить отряд промоутеров с флайерами, обещавшими предъявителям небольшую скидку, то за вторых нужно было еще побороться.

Городские газеты одна за другой разместили объемные материалы о доказанной многими авторитетными учеными пользе средиземноморской кухни, о том, что жители Средиземноморья реже болеют сердечно-сосудистыми заболеваниями, болезнью Альцгеймера, страдают от избыточного веса, повышенного давления, сахарного диабета, раннего атеросклероза и прочая, и прочая. Оды овощам, фруктам, орехам, бобовым и оливковому маслу звучали с экранов телевизоров. А следом, словно невзначай, шла реклама кафе «Эллада», где можно получить все это, не прилагая особых усилий.

Вскоре значительный прирост посетителей заставил Прохора задуматься о расширении. И он открыл еще два кафе. А потом ресторан греческой кухни в центре города. Там была уже совсем другая публика, а меню разнообразили элитные греческие вина. А как же без них – еще древние греки считали трапезу не полной без вина. У них это называлось «симпозиум», что означало «возлияние в компании». Сейчас это слово носит несколько другой смысл, хотя практически каждый научный и не очень научный симпозиум обязательно предусматривает банкет по окончании. Конечно, вино полезно только в небольших дозах, поэтому Прохор установил цены на таком уровне, что заказывать его бутылками было довольно накладно. Впрочем, далеко не всем.

Для выращивания овощей на громадной, заброшенной территории завода (вот когда Прохор добрым словом помянул заросший бурьяном пустырь) выросли три современные теплицы с управляемой компьютером климатической установкой, а рядом пристроилась небольшая птицеферма.

Через год кафе и ресторан приносили уже довольно стабильный доход. Прохор подумывал открыть еще один ресторан, и тут Лада, его верный соратник, краснея и смущаясь, сообщила о своей беременности.

Это было как непредвиденный удар грома. Как выстрел в спину. Как подножка.

– Может, позже? – вырвалось у него. – Сейчас совсем некстати. Столько дел впереди. Вот откроем «Афины», – так решили назвать второй ресторан, – махнем в Грецию, отдохнем, как боги. Ты же хочешь в Грецию, правда?

В Грецию она, разумеется, хотела. Коротко кивнула челкой и больше к этому вопросу не возвращалась. Прохор слышал, что беременных женщин тошнит по утрам, они периодически падают в обморок, в огромных количествах поедают соленые огурцы. И главное – толстеют. Ничего такого за Ладой не наблюдалось, и со временем он пришел к выводу, что она прибегла к каким-то женским штучкам и ребенка не будет. Рассосался он каким-то способом.

Помещение под новый ресторан нашлось не сразу. Прохор мечтал о старом особняке в центре города. Но хозяева ломили неподъемную цену за аренду. Конечно, со временем затраты окупились бы. Прохор прекрасно понимал, что все и сразу бывает только в сказках. И предложению купить дом на Пражской сперва даже не поверил – уж слишком оно казалось иллюзорным. Это был дом, построенный в начале восемнадцатого века. Двухэтажный, с внушительной резной аркой над центральным входом, который Прохор с ходу обозвал парадным подъездом. Настоящее дворянское гнездо с огромным залом на первом этаже, где когда-то наверняка устраивались балы. Дом был старым, ветхим. Ремонт наверняка обойдется в копеечку. Но цена, которую за него просили! Это была не цена, а песня! И песня эта прицепилась к Прохору, словно назойливый мотивчик шлягера, услышанного по радио, так что ни о чем другом думать он просто не мог. Дал поручение финансистам оформлять документы для получения кредита и с нетерпением ждал дня подписания заветного договора, передававшего дом на Пражской в собственность «Железобетона».

А потом ему позвонил Крылов и будничным голосом заявил, что нужно провести собрание. Собрание так собрание, Прохор не возражал. Наверное, мать опять хочет что-то приобрести для своей богадельни. Она всегда в таких случаях звонила Крылову, а тот приглашал Прохора. Тарасов, с тех пор, как разместил на территории завода теплицы и поселил кур, не испытывал негатива при поездках туда. И в этот раз ехал, насвистывая что-то позитивное. Он зашел в крыловский кабинет, по привычке ткнулся носом в материнскую щеку и сел за стол на свое излюбленное место.

– Мы с Анной Прохоровной, – Крылов кивнул на мать, и Прохор едва сдержал улыбку – Крылов всегда называл мать Аней, а иногда, исключительно за глаза, Нюрой, но в своем кабинете, во время так называемых собраний, только Анной Прохоровной. – Мы с Анной Прохоровной, – продолжал между тем Крылов, – решили модернизировать оборудование медицинского центра в Липовске. Хотим с тобой согласовать.

И он пододвинул к Тарасову лежавшую на столе голубую пластиковую папку. Прохору снова сделалось весело. Согласовать они решили! Как же! Изображают игру в демократию. Как будто скажи он нет, и папочка эта спикирует прямиком в мусорную корзину. Все равно же купят! Не вовремя сейчас, конечно, совсем не вовремя. Ну, да что поделать. Пусть покупают. Кто-то делает план ювелирным лавкам, а матушка – поставщикам медтехники. Тарасов папочку все-таки открыл. Полистал, нашел итоговую строчку и чуть не задохнулся от увиденного – сумма почти в два раза превышала стоимость дома на Пражской.

– Это что такое? – он пробежался глазами вверх по составляющим этой фантастической суммы.

Ничего не значащие для него названия медицинской техники. Вот что-то более близкое – пусконаладочные работы. Сумма запредельная. Цифра с самым маленьким количеством нулей – оплата услуг переводчика.

– А переводчик зачем?

– Оборудование японское, приедут специалисты производителя, – коротко пояснил Крылов.

– А что, отечественных умельцев не нашлось?

– Умельцы-то есть, но в таком случае производитель отказывает в гарантии, – Крылов взял из рук Прохора папку, посмотрел на цифры. – Не понимаю, чего ты прицепился к этому переводчику. По сравнению с основной суммой – сущие копейки. Мы возьмем кредит под залог завода. Года за три рассчитаемся.

– Завода? Да за этот завод ни один банк и десятой доли нужной суммы не даст.

– Добавим розницу. И общепит туда же, – Крылов состроил неуважительную мину. – Пусть послужит доброму делу.

– А то он плохому делу служит! – вспыхнул Прохор. – Ресторан и кафе нельзя, я под них беру кредит на здание под «Афины».

– А нельзя взять этот второй кредит, когда мы за оборудование рассчитаемся? – спросила мать и полезла в сумочку. То ли за платком, то ли за таблетками.

– Лучше наоборот – откроем ресторан, тогда легче будет гасить кредит, – парировал Прохор. – Через пару лет купим. Причем купим гораздо лучшее. Знаете, как прогресс идет!

– Ты понимаешь, что мы сейчас говорим о человеческих жизнях? – Мать резко щелкнула замком сумочки. – О людях, у которых нет этих двух лет! Мы можем им помочь и обязательно поможем.

Прохор понял – проиграл. Им не нужно его согласие, у них больше голосов. Японские товарищи поставят в материной богадельне чудо техники. Бабушки и дедушки оздоровятся, скажут «спасибо». Может, свечку поставят. Не понятно только за что, то ли за его, Прохора, здравие, то ли за упокой мечты о новом ресторане.

– Делайте что хотите, – он резко поднялся и направился к выходу.

– А если бы речь шла о жизни твоих родителей? – спросила мать.

– Не нужно меня шантажировать. – Прохор остановился у двери. – Отцу уже ничего не нужно, а для тебя я любые деньги не пожалею, ты прекрасно знаешь.

– Знаю, – согласилась мать. – Вот и считай, что эти деньги лично для меня.

– Да если бы лично! Если бы лично! Ведь у твоих пациентов наверняка есть дети, и, уверен, не бедные. Пусть раскошелятся для своих родителей. Все меньше процентов платить придется.

С этими словами Прохор покинул крыловский кабинет, не отказав себе в удовольствии громко хлопнуть дверью на прощанье.

Он долго не мог заставить себя успокоиться. Руки сжимали баранку руля так, будто он хотел ее задушить.

«Надо разделить бизнес, – пульсировало в висках, – срочно разделить. Пусть сейчас покупают что хотят, пусть у них останется завод и розница, но кафе и ресторан – целиком моя тема. Пусть на общие деньги. Но – моя. Да это же просто вынос мозга: приходят люди в ресторан, пьют вино, едят мясо и овощи, а потом получают счет, в котором значится название обслуживающей фирмы – «Железобетон». Хорошо посидели в «Железобетоне»… Просто жесть!»

Он вынырнул из грустных мыслей, только оказавшись возле «Эллады». В кафе было многолюдно. Попросив официанта принести кофе, он прошел в кабинет Мариванны, ставшей после грандиозной пертурбации директором. Кабинетик был маленьким. Небольшое, забранное решеткой окошко освещало висевшую на стене картину – ту самую, с яблоками, и хозяйку кабинетика, которая, сдвинув очки на кончик носа, что-то сосредоточенно рассматривала в ноутбуке.

Увидев Прохора, она заулыбалась:

– Вот, думаю съездить на пару деньков в Грецию. Попробовать на вкус тамошнюю кухню. А то вдруг у нас не так? Вдруг приедут настоящие греки? Неудобно будет! Говорят, японцы были в обмороке от наших русских суши.

– Все у нас так, – сказал Прохор, садясь за стол напротив Мариванны.

Она будто почувствовала его настроение. Оторвалась от компьютера.

– Что-то случилось? С Ладой? – прижала пухлые руки к груди.

– Господи, при чем тут Лада? – оборвал женщину Тарасов. Слишком резко оборвал. И она еще больше перепугалась.

– Вы поссорились?

В комнату вошел официант с кофе для Тарасова, и Мариванна замолчала, продолжая прижимать руки к груди.

– Не собирался даже, – успокоил директора Прохор, дождавшись ухода официанта.

– Вы уж меня простите, Прохор Сергеевич! Ладушка мне как дочка. Волнуюсь я за нее. Переживает. Молчит, конечно, но я-то вижу, как переживает. Придет, сядет вот на этот самый стул, где вы сидите, и переживает. А картина, говорит, ее успокаивает. Лечит. Вы заберите картину-то, Прохор Сергеевич. Отдайте ей. Пусть смотрит. Это же мы с ней хотели в Грецию съездить… Она знаете как хочет! Вам не скажет, конечно, никогда. Она сказала, что не хочет тревожить. Это, сказала, у Пушкина так. Вы меня извините, Прохор Сергеевич…

И тут, к ужасу, Прохора директорша захлюпала носом. Из обоих глаз ее выкатились две огромные капли и, вопреки закону тяготения, стремительно скатились на кончик носа, откуда сорвались и упали на лежащие на груди руки.

– Я, пожалуй, пойду, а вы кофе попейте, – Прохор пододвинул к Мариванне кофейную чашку. – Я не пил. Кстати, насчет картины… Можно я ее и правда заберу? Подарю Ладе. Можно?

– Конечно! – она замахала руками. – Берите обязательно. Кто тут на нее смотрит? Вот и Ладочка скоро не сможет…

– Почему не сможет? – оторопел Прохор.

– Так ребеночек же родится… Не до того ей будет. Девочка… Как хорошо… Девочки – это к радости. Хотя мальчики – тоже неплохо…

Не в силах больше слушать болтовню Мариванны, Прохор снял со стены картину и сбежал из директорского кабинета.

«Значит, девочка! – думал он, впившись руками в рулевое колесо. – Девочка! Радость… Ага…» Радостно ему совсем не было.

Забыв картину в машине, он поднялся на третий этаж. Лада была дома. Топили на совесть, и на ней был легкий халатик, абсолютно не скрывавший изрядно округлившийся живот.

– Прохор? – в ее голосе было столько радости, что ярость Тарасова куда-то улетучилась. – Так рано? Вот здорово! – И уже не так радостно: – Или ты сейчас уйдешь?

Он обнял ее, а потом испугался, что обнял слишком сильно и девочке в ее животе это может не понравиться. Теперь ему придется стараться понравиться ей.

– Нет, не уйду. Я сегодня буду с тобой. И завтра.

– Здорово! А я купила яблок. Хотела к твоему приезду сделать шарлотку, – она улыбнулась и виновато сморщила нос.

– Черт! Яблоки! Чуть не забыл! Подожди. Стой здесь! Только никуда не уходи. Прямо здесь!

Он слетел по лестнице, моля бога, чтобы за то время, пока он отсутствовал, никто не позарился на картину с яблоками. Зажав драгоценное полотно под мышкой, взлетел на свой этаж, секунду отдышался под дверью и, толкнув входную дверь, важно вошел.

Лада стояла там же, где он оставил ее пять минут назад, – верная и преданная, умная и красивая. Он вручил ей картину и сказал:

– Думаю, как порядочный человек, я должен на тебе жениться…

Она вдруг заплакала, замотала головой:

– Не должен, нет, ничего ты мне не должен!

Но Тарасов не слушал ее. Поднял на руки вместе с картиной.

– Извини, что не купил кольца. Завтра купим. По дороге в ЗАГС. На Ленина есть пара магазинов. А потом поедем в Грецию. Мне сказали, что ты очень хочешь там побывать.

– Завтра? – Губы ее кривились, дрожали, лицо было мокрым, глаза красными – она была очень красива.

– А почему бы и нет? Или ты хочешь шумную свадьбу? – он спросил и тут же подумал, что она наверняка хочет сшить себе платье. Белое, безумно элегантное. В духе английской королевы. И обязательно шляпку.

Но она снова замотала головой:

– Куда мне? – выразительно посмотрела на живот. – Не нужно свадьбу. Ничего не нужно. Мне достаточно тебя и… яблок.

Он занес ее в спальню, аккуратно опустил на кровать.

– Ты куда? – спросила она, видя, что он уходит.

– За молотком. Яблоки же…

Тарасов вышел на балкон, где хранил набор инструментов, подаренный ему на новоселье кем-то из сотрудников «Железобетона». Холодный воздух немного привел его в чувство. Что же это такое? Он, Прохор Тарасов, только что сделал предложение девушке, на которой абсолютно не собирался жениться. Да, она замечательная подруга, помощница, соратница. Кафе, ресторан – это ее идея, ее заслуга. Но жена? Брак? Да, ему хорошо с ней. Да, она окрыляет его, рядом с ней он чувствует себя более сильным и значительным, чем, например, сегодня в кабинете у Крылова. От воспоминаний о недавнем разговоре Прохора вдруг охватила такая злость, что он не сдержался и саданул со всей силы по стене кулаком. Костяшки ожгло резкой болью, и эта физическая боль заслонила боль душевную. Тарасов вспомнил, зачем пришел на балкон, достал ящик с инструментами, вытащил молоток и уставился на маслянисто-черный боек. Ерунда какая-то. Для того чтобы повесить картину, мало одного молотка. Нужен хотя бы гвоздь. Гвозди в тарасовском хозяйстве не водились.

Он вернулся в спальню, встретился взглядом с Ладой, по-прежнему лежавшей на кровати, и понял – она не верит. Не верит всему, что он наговорил, и все. «Я сделаю все, чтобы ты мне поверила!» – мысленно пообещал Тарасов девушке. Поставил картину на пол, лег на кровать рядом с Ладой и крепко сжал ее пальцы.

– Все будет хорошо, – пообещал он. Непонятно кому пообещал – то ли Ладе, то ли самому себе, то ли яблокам на картине.

Дальше все шло по намеченному Тарасовым плану. На следующий день они расписались, а через неделю – раньше не получилось, так как у Лады не было загранпаспорта, уехали в Грецию.

Глава 3

– Женился? Ты с ума сошел! – с такими словами вошла в кабинет Прохора мать в первый же его рабочий день после возвращения из Греции.

– Почему? – хмыкнул он. – Лада замечательная девушка и обязательно тебе понравится.

– Господи, Прохор! Как можно быть таким безответственным? Мне сказали, что она простая студентка… Работает в нашем кафе…

– Да, простая! Нет, не работает. Она помогла мне создать все то, что вы с Крыловым называете общепитом. Практически бесплатно.

– И давно ты ее знаешь?

– Достаточно.

– Кто ее родители?

– Мама, я женился не на родителях, а на своей жене. Мне нет никакого дела до ее семейного древа.

– Зато, уверена, ей до твоего – есть! Не понимаю, что общего может быть у тебя с девицей из ресторана?

– Что общего? Ну, например, общий ребенок. Девочка.

– Ребенок? – мать вдруг резко побледнела и схватилась за сумку. – Твой ребенок?

– Ну да, мой ребенок. Почему тебя это вдруг так удивляет, мама? Я уже большой мальчик.

– Ты уверен, что это твой ребенок? – Мать зачем-то вытащила из сумки платок и яростно тискала его в руках.

Весь этот разговор начинал бесить Прохора. Мало того, что ему не дали купить дом под новый ресторан, теперь еще мать устраивает идиотский допрос. Тарасов всегда жалел мать, старался щадить ее чувства, но тут не сдержался.

– Мама, я знаю, что вы с Крыловым считаете меня недееспособным идиотом. Но я не хочу, чтобы мой – я подчеркиваю – мой ребенок, моя дочь выросла без отца. Я сам с десяти лет рос без родителей и знаю, что это такое. Поэтому…

– О чем ты? – перебила его мать. – Как это – без родителей? А мы с отцом не в счет?

– Конечно нет! – Прохор понимал, что нужно остановиться, что мать не заслужила этих обидных слов, но не мог. Его прямо-таки несло, словно закусившего удила коня. – Вы передали меня с рук на руки швейцарским учителям и на этом успокоились. Учись, сынок! Грызи гранит науки! Не сломай зубы!

– Ставишь нам с отцом в вину то, что ты свободно владеешь тремя языками и имеешь престижный диплом? Так тебя понимать?

– Зачем мне три языка? Я вроде не планировал работать переводчиком. Да и без диплома я бы вполне обошелся. Неужели если бы я, как все десятилетние пацаны, пинал во дворе мячик, а не забивал себе голову окололингвистической пургой, вы бы с Крыловым не взяли меня на работу? Моя карьера заранее была известна. Так почему?

– Почему заранее? Ты забываешь, что, когда принималось решение о твоей учебе, отец был еще жив. И если бы он не умер, то сидел бы сейчас в этом самом кресле. И диплом тебе ох как пригодился бы. Я ведь знаю – вторые роли не для тебя. А любой рекрутер отдаст предпочтение кандидату с более престижным дипломом. Я права?

Отвечать Прохор не собирался, да мать и не ждала от него ответа. Немного помолчав, она продолжила:

– Эта твоя девушка, Лада. А вдруг у нее проблемы со здоровьем? Надо же было все узнать перед тем, как обзаводиться ребенком.

– Нет у нее проблем, – зло отозвался Тарасов.

– А у родителей?

– У нее отец бывший военный. Больного в армию не взяли бы.

– А мать? Кто ее мать?

– Не знаю и знать не хочу. В конце концов, мы столько денег влупили в медицинское оборудование, что наверняка вылечим любую болезнь. И вообще, давай решать проблемы по мере их возникновения. Заболеет – будем лечить, а пока говорить не о чем.

И ведь правду говорят – мысль материальна. Лада действительно заболела. Нет, не сразу после разговора с матерью. Сначала она родила дочку. Тарасова черт дернул присутствовать на родах. «Это первый и последний раз!» – поклялся он себе, с ужасом глядя на жуткий окровавленный комок в руках акушерки. Но когда этот комок, отмытый и завернутый в белоснежную пеленку, оказался в его руках, когда он увидел прилипшую ко лбу мокрую челку и огромные глазищи, Прохор почувствовал вселенскую нежность и всепоглощающую любовь к этому крошечному созданию. И этих нежности с любовью было столько много, что хватило бы еще на десяток младенцев с мокрыми челками.

Назвали девочку с подачи Крылова Марией. Вроде бы так звали мать Тарасова-старшего, давно отошедшую в мир иной. Прохор немного посопротивлялся – детей, по идее, нужно называть в честь живых. Но имя Маша почти сразу прижилось. Было оно каким-то мягким, добрым, давало множество вариантов для проявления отношения к маленькому человечку. Машуня, Маня, Машенька, Мария – это со сдвинутыми бровями. Можно еще Маняша и даже Медвежонок. Хотя медвежонком девочка не была. Тонкая, стройная, длинноногая – в мать. И такая же крылатая. Делая первые шаги, она так широко взмахивала ручками, пытаясь сохранить равновесие, словно распахивала невидимые крылья. Миг – и взлетит. В такие моменты Тарасову хотелось схватить ее, прижать к себе, защитить. Но он, как мог, сдерживал себя: не хотел мешать дочери познавать мир. А Маша не падала. Почти никогда.

Через месяц после родов Лада попала в больницу. Уставший доктор в видавшем виды белом халате сказал, что они делают все возможное. На следующий день он сказал то же самое. И на следующий. После чего мать организовала перевозку Лады в свою клинику в Липовске. Здесь доктора были уже более конкретными – некроз печени, почечная недостаточность. Непонятные медицинские термины были не так страшны, как чувство обреченности, замеченное Тарасовым в глазах матери. Оно было мимолетным. Секунда – и мать снова надела на лицо непроницаемую маску спокойной уверенности. Но Прохор не мог избавиться от мысли, что Лада может уйти и он бессилен что-либо предпринять. Он простил матери сумасшедшие деньги, вложенные в оборудование клиники, готов был отдать оставшиеся, лишь бы Лада осталась с ним.

И она осталась. Шли дни. Сильный, молодой организм медленно, но верно восстанавливался. Спустя четыре месяца Лада вернулась домой. Вернее, сначала это была тень, отдаленно напоминающая его жену. Она даже малютку Марию не могла поднять на руки. Ребенок целиком находился на попечении няни. Часто заезжала мать Тарасова. Ему казалось, что она чувствует за собой какую-то вину и всячески пытается эту вину загладить. Наверное, корит себя за то, что поначалу была холодна с невесткой. А может, считает, что это ее слова стали причиной болезни Лады. Она даже предлагала Ладе с девочкой перебраться в ее дом в Липовске. Ближе к клинике, да и кухарка, которую мать называла не иначе как кормилицей, большой спец по диетическим блюдам, так необходимым выздоравливающему организму. Но Тарасов материнским словам не внял, причем из чисто эгоистических соображений – уж слишком много матери в последнее время появилось в его жизни. Он отвык от этого и впускать в свою жизнь эту слишком сильную и властную женщину не собирался.

– Понадобятся врачи – привезу, а еду на всех будет готовить нянька, я договорился, – решил он.

С нянькой он договорился позже. И она, конечно же, готовила. А заодно кормила, поила, одевала и выгуливала двоих подопечных – мать и дочь. Лада приходила в себя, Маша росла умным, не по годам смышленым ребенком. Когда ей исполнилось пять, Тарасов сменил няньку. Новая в совершенстве владела английским, обучала кроху Марию азам компьютерных знаний. Все бы хорошо, но она была полна скрытой сексуальностью, заметной одному лишь Тарасову. Отвечать на ее двусмысленные призывы он не собирался и, промучившись год, собрался уже было избавиться под благовидным предлогом, как вдруг она сама заявила об уходе и предложила замену – тридцатилетнюю женщину монашеского облика и с монашеским же (так казалось Тарасову) именем Неонила. Была она родом из небольшого села под Андреевском. Какое-то время учительствовала в местной школе, где, за недостатком персонала, вела практически все предметы. Поэтому о подготовке Машуни к школе можно было не переживать. Кроме того, Неонила довольно сносно готовила, умела водить машину. Одним словом, не няня, а клад. Правда, Тарасов сначала хотел отказать Неониле, но та откуда-то была знакома с его первой школьной учительницей, чья рекомендация и сыграла решающую роль.

Но в какой-то момент Тарасов решил, что дочке не хватает светского лоска. По его запросу одна из лучших в городе фирм рекрутинга нашла ВИП-воспитательницу, бывшую балерину. Выйдя на пенсию, она помогала детям из семей с достатком обрести царскую осанку и манеры. Многочисленные рекомендательные письма подтверждали ее несомненный успех на этой ниве. Все было бы хорошо, но блистательная Ольга Эдуардовна с первой минуты объявила Неониле войну. Причем обычно скромная и молчаливая Неонила уходить от столкновения не стала, выбрав политику открытой конфронтации. Тарасов понимал – стоит Неониле сделать хотя бы полшага назад, и Ольга успокоится, но Неонила отступать не собиралась. Поручив Ладе поговорить с няней и в крайнем случае пригрозить ей увольнением, Тарасов отбыл в офис.

Каково же было его удивление, когда, вернувшись с обеда, он застал в приемной Неонилу. Увидев его, женщина встрепенулась, начала что-то говорить. Пришлось пригласить ее в кабинет – не обсуждать же при секретарше семейные проблемы.

– Вы не можете меня уволить, – с порога заявила Неонила, и на ее щеках вспыхнули два багровых пятна.

Несмотря на все свое уважение к Неониле, сносить подобные эскапады он не собирался.

– Назовите хотя бы одну причину, – сказал он, нахмурившись и откинувшись на спинку кресла, – по которой я не могу этого сделать.

Она смешалась, а потом, словно нырнула в ледяную воду, выпалила:

– Маша – моя дочь.

Пару минут Тарасов не мог выговорить ни слова, лишь смотрел на бывшую няню и моргал. Неонила полезла в сумку, вытащила какие-то бумажки, тыкала пальцем в написанное, что-то говорила, говорила, говорила… Из потока слов Тарасов понял только, что она по каким-то сугубо личным соображениям была вынуждена отказаться от ребенка. Думала, что, как только позволят обстоятельства, сможет забрать девочку.

– Послушайте, – наконец вымолвил Тарасов, – это, конечно, чушь собачья, я могу десяток подобных бумажек вам показать. Я понимаю ваши проблемы, но не собираюсь делать их проблемами своей семьи.

– Что? – повторила нянька, вытаращив глаза, и Тарасов впервые заметил, что глаза у няньки зеленые. Как у Лады. Как у Маши. И волосы русые, с рыжиной. Ему вдруг стало не по себе.

Подобно древним народам, в представлении которых Земля держится на трех китах, которые плавают в безбрежном всемирном океане, мир Тарасова зиждился на трех ногах – жене, дочери и бизнесе. Причем бизнес был ногой слабой, скорее костылем. Нет, даже не костылем, а тростью, призванной больше подчеркнуть имидж владельца. Потеря Лады или Маши автоматически делала его беспомощным инвалидом. А инвалидность в планы Тарасова не входила.

– С этой минуты вы у нас не работаете. Если вы попытаетесь хоть как-то навредить Маше…

– Вы не поняли! У меня в мыслях не было ничего подобного.

– Я все прекрасно понял. Сколько?

Она поджала губы и, кажется, собралась заплакать.

– Сколько? Сколько нужно заплатить, чтобы вы исчезли из нашей жизни раз и навсегда? – прогремел Тарасов.

– Мне ничего не нужно. Только не увольняйте меня, пожалуйста. Я не собираюсь забирать ее из вашей семьи. Просто хочу быть рядом…

Глава 4

В соседней комнате что-то грохнуло, и снова воцарилась мертвая тишина. Прохор внезапно осознал, что уже довольно продолжительное время сверлит взглядом картину в офисе «Кайроса», а Тим Молчанов и его стервозного вида директорша выжидающе сверлят взглядами его самого. Ему не хотелось говорить при ней. Он уже вообще жалел, что пришел сюда. Одно дело – Тимур. Их знакомству почти столько же лет, сколько существует ресторанный тарасовский бизнес. Он их и свел, вернее – те самые умопомрачительные штрудели, которые, как оказалось, пекла мать Молчанова. Пекла не для заработка, для собственного удовольствия, крохотными партиями. Даже взвинтив цену до абсурда, напирая на эксклюзивность продукта, большой прибыли не получишь. Тарасов попытался уговорить талантливую кулинарку поставить производство на поток, но получил отпор от ее сына. Так они и познакомились. Рафинированно-вежливый, бесконечно компетентный, Молчанов полностью оправдывал свою фамилию. Тарасов был на сто процентов уверен в том, что тайны, доверенные Тимуру, не станут достоянием гласности ни при каком раскладе.

Однако сегодня к Тимуру прилагалась команда. И Прохор никак не мог решиться перенести автоматом доверие с одного человека на группу лиц.

Тимур, словно почувствовав его смятение, побарабанил пальцами по столу и спросил:

– Ты проверил?

Вроде всего два слова, но интонация какая-то особая. Доверительная, что ли.

И Прохор решился.

– Разумеется. Заказал экспертизу ДНК сразу в трех лабораториях.

– И? – спросила Кристина и нарвалась на предупреждающий взгляд Молчанова – не спеши, мол.

– Сначала срочную. Потом повторил. Обычную. Мало ли – вдруг в спешке напутали.

– Бывает, – согласился Тимур.

– Все точно. Ни я, ни Лада родителями Маши не являемся.

– Но как же? – не сдержалась Кристина. – Перепутали в роддоме?

– Вы, наверное, слишком много телешоу смотрите, – зло бросил Тарасов. – Наша дочь появилась на свет в клинике «Радость». Слышали о такой?

Кристина неопределенно пожала плечами. В силу определенных обстоятельств в роддомах – ни в государственных, ни в частных – она пока не нуждалась, а забивать голову лишней информацией не хотела. Но Тарасов понял ее жест как одобрение.

– Я сам присутствовал при родах. Ребенок практически постоянно находился при матери. Я, понятное дело, мотался по делам, но Лада… Машка все время была с ней.

– А что говорит ваша жена? – спросила Кристина.

– В смысле? – Тарасов недоуменно уставился на нее.

– В смысле, как могло получиться, что ребенок… – договорить не получилось.

– Вы считаете, что я должен был сказать жене: знаешь, Лада, Маша – не наш ребенок. Так? Вывалить на нее все это? Да? – голос Тарасова переполняла ярость.

– Ну, положим, не вывалить, а аккуратно поинтересоваться… – Кристина видела, что Тимур делает знаки бровями, очевидно, пытаясь остановить ее, но продолжала гнуть свою линию. – Может быть, она в курсе? Может быть, она сможет объяснить, как такое случилось.

– Послушайте, – Тарасов говорил медленно, словно пытался втолковать неразумному дитяти прописные истины, – я хочу сначала узнать все сам. В курсе – хорошо. А если нет? Я по себе знаю, как это страшно – узнать, что твоя дочь вовсе не твой ребенок. Это может сломать ее. Убить. Нет. Вот будет у меня вся информация – где моя дочь, как получилось, что я столько лет растил чужого ребенка, – вот тогда я смогу с ней поговорить. Вы даже не представляете, каково это – не знать, где находится твой ребенок! Может быть, сейчас, в эту самую минуту, кто-то издевается над ней…

– У меня только два вопроса, – вступил в разговор Тимур. – Ты уверен, что твоя жена действительно родила ребенка?

– Разумеется, я же сказал, что сам присутствовал при родах. Все видел от начала до конца. В обморок не падал.

– Хорошо. И второй вопрос. Предположим, мы находим твою настоящую дочь. Она живет в другой семье, счастлива, любима. Твои действия? И как ты поступишь с Машей?

– Я привык решать вопросы по мере их назревания. Считаю, что обсуждать линию моего дальнейшего поведения, по меньшей степени, преждевременно. Все будет зависеть от обстоятельств.

– Прохор, не уходи от ответа! – Тимур сложил ладони домиком. – Я задал прямой вопрос. Ты боишься огорчить свою жену…

– Не просто огорчить! Я боюсь разбить ей сердце!

– Хорошо, пусть так. Но не получится ли так, что, найдя девочку, мы разобьем сердце и ей, и ее приемным родителям? И опять же Маша? Что будет с ней?

– Маша при любом раскладе останется с нами.

– А мать? Неонила?

– Ее больше нет.

Кристина почувствовала, как по коже побежали мурашки. У Тимура глаза расширились.

– Что? – переспросил он и приподнялся в кресле, опершись ладонями на стол и сделавшись похожим на вопросительный знак.

– Да нет, все с ней в порядке! Я не так выразился. Дал ей денег и отправил подальше. Она тетка вполне адекватная. Ну не повезет же она Машку в свой Тучекукуевск! И по поводу первой части вопроса… Скажем так. Я тоже человек адекватный. Если моя настоящая дочь счастлива, я лезть в чужую семью не буду.

– Точно?

– Железобетонно.

– Хорошо, – Тимур одобрительно кивнул. – Нам все равно нужно будет поговорить с твоей женой. Да не мотай головой! Все будет предельно деликатно. Ты няньку взял новую?

– Пока нет.

– Ну и отлично. Значит, на роль делательницы уроков возьмешь нашего человека. – Тимур перехватил скептический взгляд, брошенный Тарасовым на Кристину, и поспешил успокоить клиента, – есть у нас профессиональный педагог. Заодно выяснит кое-какие моменты.

– Хорошо. Вот телефон моей жены, – Прохор достал из кармана визитку, написал на ней номер и протянул Тимуру (с Кристиной он по-прежнему предпочитал не контактировать), – пусть позвонит. Я предупрежу.

– А к тебе подойдет наш человек. Договорились? Подготовь, пожалуйста, что у тебя есть по Неониле. Надеюсь, у тебя есть ее адрес, телефон, фото, – сказал Тимур.

– Телефон есть, только он отключен. Адрес? Не нужен был мне ее адрес, она же у нас жила. И фото… Зачем, спрашивается, мне фото няньки дочери? Хотя в офисе есть ксерокопия ее паспорта… Сейчас позвоню, чтобы кинули мне на почту, и сразу вам перешлю.

Выбрав нужный номер, он приложил трубку к уху, какое-то время молча слушал, мрачнея с каждым словом невидимого собеседника.

– Что за черт! – наконец сказал Тарасов. – Они же должны были не раньше конца недели появиться! Куда подевалась пресловутая немецкая пунктуальность! А куда охрана смотрит? Если не могут справиться с этим клоуном, пусть вызывают полицию! – Послушал еще немного, потом сказал: – Пусть ждут. Дай им чаю, кофе, сама знаешь, чего еще. И да, срочно скинь мне все, что у нас есть по Фроловой. Неониле Фроловой. Как это, кто такая? В кадрах спроси. И срочно. Нет, сначала Фролова, потом кофе с чаем и полиция. Давай, я жду!

Тарасов недовольно сунул телефон в карман пиджака и пояснил:

– Немцы приехали, поставщики. Нужно срочно бежать. А под офисом придурок один местный устроил пикет. Позорище! Документы Неонилы я сейчас перекину, – он кивнул Тимуру, – а человек ваш завтра пусть подходит. Прямо с самого утра, хорошо? Или лучше, чтобы наверняка, где-то в районе часа. В обед. Можно будет спокойно поговорить на нейтральной территории. Что с оплатой?

Тимур назвал сумму.

– Хорошо, присылай счет, я сегодня же оплачу. Найдете мою дочь – получите столько же.

* * *

– И кто же у нас будет учить уроки с двенадцатилетней девочкой? – поинтересовалась Кристина, когда Тимур, выходивший проводить клиента, вернулся в переговорную.

– Этим займется Ася, – сказал он.

– Ася? Не уверена, что она согласится…

– Зато я уверен, что ты сможешь ее уговорить.

– Я?

– Я позвоню Ивану, а ты займись Асей. Думаю, у тебя найдутся аргументы, которые убедят ее присоединиться к нашему расследованию. Часа хватит? Приглашай ее к двенадцати. Нужно решить, что и как мы будем делать.

В то, что Ася согласится участвовать в расследовании, Кристине верилось с трудом – уж слишком свежи были воспоминания о слезах, перемежавших Асин рассказ о поисках хозяина собаки[4].

Глава 5

Решив, что для начала неплохо бы встретиться где-нибудь за пределами офиса, Кристина набрала номер подруги. Быстрая на подъем Ася пообещала в течение часа прибыть в кафе, находящееся неподалеку от «Кайроса». Кристина воспользовалась запасом времени, чтобы придумать несколько безотказных аргументов, но стоило ей посмотреть на подругу, как все заготовки мигом забылись. Потому что Ася была грустной и задумчивой. Если откровенно, то грусть и задумчивость были постоянными спутниками меланхоличной Аси. Но были они легкими и мимолетными, словно тень от июльских облаков. Подул ветерок – и снова сияет солнце. Но сейчас скорбные складки на переносице вызывали в памяти осеннее небо. К тому же Ася сменила прическу – французская коса, заплетенная с макушки и заканчивающаяся на шее бубликом, делала ее старше, серьезнее и подчеркивала несчастное выражение бледного, без грамма косметики, лица. К груди Ася прижимала крошечную замшевую сумочку. Рыжая с черными заклепками, она походила на маленькую собачку. Кристине невольно вспомнился оставленный в офисе портфель. Никогда в жизни она не купила бы себе такую непрактичную вещь. Ну что в ней может поместиться – телефон, немного косметики и денег? А все остальные, необходимые для жизни вещи – бумаги, ежедневник, ноутбук – куда прикажете засунуть? «Хотя, может быть, это признаки профессиональной деформации», – подумала Кристина и, подвигая подруге меню, спросила:

– Что-то случилось?

– Ничего.

Ася покачала головой и, не заглянув в меню, заказала кофе. Сама Кристина, решив совместить встречу с ранним обедом, еще до прихода Аси заказала «Цезарь» с курицей и теперь чувствовала себя неловко. Ну как можно наслаждаться едой, когда напротив тебя сидит такое средоточие грусти?

– Так что случилось? – повторила Кристина, машинально подцепив вилкой загорелый сухарик.

– Вот! Посмотри, – Ася порылась в сумочке и выложила на стол конверт.

– Что это? – отправив сухарь в рот, Кристина заглянула в конверт.

– Билет на концерт. В Альберт-Холл. Представляешь? Роберт прислал. Помнишь его?

Роберта Кристина не помнила, да и не могла помнить. В то время, когда он появился в жизни Аси, они с Тимуром путешествовали по Австралии. А по возвращении застали печальную Асю и задумчивого Рыбака.

– И что написал?

– Ничего, только прислал билет.

– Ну прямо совсем по-английски, – Кристина гипнотизировала половинку помидорчика-черри, не решаясь съесть его из солидарности к грусти подруги.

– По-английски – это уходить, не прощаясь, – менторским тоном произнесла Ася, и Кристина, мигом отбросив стеснение, проглотила облюбованный помидор.

– Надо было мне тоже заказать салат, – встрепенулась Ася, – выглядит очень аппетитно. – И она зачерпнула кофейной ложечкой немного Кристининого «Цезаря».

– Ешь, мне не хочется, – Кристина придвинула к ней тарелку, и Ася, позабыв на время о своих печалях, принялась за еду.

– Ну прислал билет, и что? – спросила Кристина.

– Как что? – переспросила Ася, не переставая жевать, из-за чего Кристина услышала что-то вроде «А…о?». И потом, дожевав, сокрушенно повторила: – Как что? Мне безумно хочется поехать!

– Из-за скрипача? – уточнила Кристина.

– Да при чем тут он? Это же Лондон! – Ася закатила глаза. – Лондон! Альберт-Холл! Самый престижный концертный зал в мире!

– И? – Кристина глотнула кофе из Асиной чашки.

– И у меня нет ни денег, ни достойного платья.

– Платья, – передразнила подругу Кристина. – Я, когда в последний раз была в Большом, видела женщину в мятой оранжевой футболке и с поясной сумкой на животе. Не похоже, чтобы она чувствовала себя не в своей тарелке.

– Ты не понимаешь… – Ася разделалась с салатом и придвинула к себе чашку кофе, присвоенную было Кристиной.

– Не понимаю, – согласилась Кристина. – Никогда не замечала за тобой любви к классической музыке и вечерним нарядам. Хоть убей, но я не поверю, что дело не в скрипаче. И, кстати, я знаю, как тебе решить финансовые проблемы!

Ася, подносившая в этот момент чашку с кофе к губам, вздрогнула, черные брызги полетели в разные стороны.

– Как? Только не говори, что ты дашь. Или, еще хуже – Тимур, – произнесла она, вытирая салфеткой свитер.

– Тимур! – подтвердила Кристина. – Но не просто даст. Ты их заработаешь!

И она поделилась с подругой историей Тарасова.

– В роддоме перепутали? – ахнула Ася.

– Ты слишком много смотришь телешоу, – вспомнила тарасовскую реплику Кристина, но прозвучало это не так обидно, как из тарасовских уст.

А Ася уже нахмурилась, вспоминая свой небольшой опыт детективной деятельности.

– Ну… Я не смогу. Ты же знаешь…

– Я знаю, что ты хочешь в Альберт-Холл. И еще уверена, что ты не осталась равнодушной к этой истории. Ты с ног сбилась в поисках хозяина собаки, а тут – ребенок! Я ведь тебя знаю! Давай соглашайся! Через двадцать минут совещание. Я обещала тебя привести. Или, может, еще кофе заказать? Салата? Чего-нибудь сладкого?

Вопрос повис в воздухе, а затем Ася, проигнорировав предложения, совершенно непоследовательно спросила:

– А он будет?

– Кто? Где? – не поняла Кристина. Через мгновенье до нее дошло, о ком спрашивает Ася, и она утвердительно кивнула – будет.

Глава 6

Тимур с Рыбаком уже ждали их, разместившись по бокам Кристининого стола. Между ними стоял еще один стул – для Аси. Кристина поняла, что совещание решили проводить не в переговорной, и заняла свое рабочее место. Ася заботу не оценила, перетащила приготовленный для нее стул поближе к Федору, что-то сосредоточенно рассматривающему в своем мониторе. Отсюда Рыбак был не виден, но Ася периодически, будто невзначай, наклонялась и бросала краткие взгляды на бывшего приятеля.

Тимур вопросительно посмотрел на Кристину, мол, начинай, директор.

«Почему я?» – мысленно возмутилась Кристина, но маховик мысли уже начал раскручиваться.

– Перво-наперво хочу начать с кадрового вопроса, – сказала она, внимательно глядя на Рыбака. – Думаю, все согласны, что Ивана Станиславовича, единственного среди нас профи в детективной деятельности, необходимо назначить главным… – тут Кристина запнулась, подбирая должность для Рыбака, – директором по детективной работе. Со всеми вытекающими полномочиями. Вам слово, Иван Станиславович.

– Хорошо, – согласился Рыбак. – Дело, конечно, сложное, но кое-какие мысли у меня есть. Думаю, все-таки не стоит сбрасывать со счетов обыкновенную халатность медицинского персонала. Пусть клиника, в которой рожала Тарасова, трижды золотая, но человеческий фактор никто не отменял. Предлагаю попытаться что-нибудь разузнать в «Радости». Это раз. – И Рыбак загнул большой палец. – Этим займутся Кристина Сергеевна (тут он ухмыльнулся, зная, что Кристина не любит, когда ее называют по имени-отчеству) и Федор. Во-вторых, нужно аккуратно прозондировать жену Тарасова. Известно ли ей, что она воспитывает чужого ребенка и куда делась родная дочь? Это два. Этим, как я понимаю, займется Ася. – Он наклонился и вытянул шею, чтобы увидеть Асино лицо. Та вспыхнула и посильнее прижалась спиной к спинке кресла, пытаясь сделаться как можно незаметнее.

– Три, – продолжал тем временем Рыбак. – Если медики не виноваты и Тарасова ничего не знает, значит, ребенка подменили неизвестные злоумышленники. И тогда нужно искать, кому это было выгодно. Для чего это было сделано? Какие цели он преследовал? Тарасов – человек со средствами. Может быть, злоумышленник рассчитывает при помощи ребенка прибрать к рукам его деньги? Это, конечно, звучит несколько фантастично, но чем черт не шутит. Этой версией предлагаю заняться Тимуру и, опять же, Федору.

– А не слишком ли много на Федора? – подал голос Лебедев.

– Я думал, ты меня не слышишь! – усмехнулся Рыбак.

– Слышу, слышу, – потряс головой Лебедев. – И, кстати, думаю заодно. Вы, Иван Станиславович, хорошо говорите, вот только совсем не берете во внимание закон сохранения энергии.

– Это как? – удивился Рыбак.

– Вы что, Ломоносова не читали? «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому, так ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте».

Последнюю фразу Лебедев прочитал с экрана своего монитора.

– И? – Рыбак ждал пояснений.

– Значит, если у Неонилы отнялся ребенок и присовокупился к Тарасову, значит, где-то к кому-то присовокупилась тарасовская дочка. Нужно только найти место этого совокупления – и задача решена.

Рыбак кивнул.

– Абсолютно согласен. Вопросом, так сказать, совокупления (тут Рыбак хмыкнул) я планирую заняться сам. То есть отыскать Неонилу, узнать, где обитала ее дочь сразу после рождения, и начать поиски оттуда. Кстати, я тоже рассчитываю на вашу помощь, уважаемый Федор.

– Пренепременно, – с излишней учтивостью поклонился Федор. – Обращайтесь.

Рыбак посмотрел на Асю, предлагая ей высказать свои мысли.

– Я все-таки не могу себе представить, как можно не заметить подмены ребенка, – сказала она.

– А помните детский фильм, когда поменяли Ивана, рыбацкого сына, на Ивана-царевича? Мать не заметила! – сказал Федор. – Хотя нет, они же там его еще раз поменяли, и сумма не изменилась.

– Какая сумма? Это ты о чем? – Рыбака лебедевская болтовня уже начинала основательно раздражать.

– Да это так, к слову пришлось, извините, Иван Станиславович.

– А помните, – вдруг задумчиво произнесла Ася, – был еще мультфильм. Про пап-осьминогов. Они пришли в детский сад…

«Может, хватит про детский сад?» – чуть не сорвалось с языка у Ивана, но он боялся обидеть Асю, поэтому промолчал. Рыбак видел, как Ася старается избежать его взгляда. Да, конечно, он сглупил, приревновав ее к потерявшей хозяина собаке. Если бы можно было вернуть все назад… Он бы любил пса-найденыша как родного сына. Рыбак не был противником братьев наших меньших, вовсе нет. Когда-то в детстве у него даже жил кот – черный полусибиряк Бася. Подобранный котенком, он вскоре превратился в гладкого, упитанного, довольного жизнью увальня, серьезного и самостоятельного, не ведущегося на всякие женские уси-пуси. Образ жизни вел приходяще-уходящий. Мог на несколько дней исчезнуть, а потом появиться как ни в чем не бывало, все такой же гладкий и упитанный. Через дорогу от дома Рыбака располагалась воинская часть – любимое место Басиных прогулок. «На службу пошел», – говорила мать, наблюдая с балкона за важно пересекающим проезжую часть Басей. Так он и ходил на службу, пока в один из дождливых осенних дней не попал под колеса. Водитель то ли не заметил кота, то ли из суеверия не захотел дать перебежать себе дорогу. Иван с матерью похоронили Басю за домом, под кустами жасмина. Земля после дождя была влажной и тяжелой, куст ронял крупные капли, словно плакал. Мать тоже плакала. «Больше никогда», – сказала она. «Больше никогда», – повторил Ваня. И слово сдержал.

Погрузившись в воспоминания о коте, Иван на несколько минут выпал из обсуждения вариантов развития событий, но беды в этом не видел. Эти воспоминания о мультфильмах – ловля рыбы в мутной воде. Конечно же, перво-наперво нужно отыскать Неонилу. Если повезет, от нее ниточка потянется к ребенку Тарасовых. Правда, он, Рыбак, – не из везучих. Хотя он же не один. С ним Тимур, Кристина, Федор. Ася, наконец… Тут Рыбак испытывающе посмотрел на Асю. Она опустила глаза. Нет, Ася не с ним.

Совещание закончилось. Тимур дал Асе визитку с телефоном Тарасовой. Иван слушал, как она договаривается о встрече. Если Ася, как Неонила, будет жить в тарасовской квартире, она не сможет приезжать в офис «Кайроса» каждый день. Или сможет? Ему обязательно нужно было это выяснить. Не совсем понятно, зачем, но обязательно нужно.

– Тебя подвезти? – спросил он, услышав, что Ася пообещала приехать к трем часам.

– Нет, – она энергично затрясла головой.

«Ну и дура!» – захотелось ему сказать, но он сдержался, лишь неопределенно пожав плечами. Неловкую паузу прервал радостный голос Лебедева:

– Смотрите, Иван Станиславович, «Железобетон» прислал паспорт Неонилы!

– А ну-ка, – Иван вытащил из принтера листок с распечатанным письмом и всмотрелся в черный квадратик фотографии. – Да уж, снимочек, конечно, еще тот. Давай-ка, Федор, покопайся в компьютере, может, найдешь что-нибудь на гражданку Фролову Неонилу Сергеевну, родившуюся и проживающую, судя по регистрации, в Андреевске.

Краем глаза Рыбак заметил, как Ася с Тимуром вышли из офиса. Вероятно, Тимуру повезло больше, и Ася доверила ему доставку собственной персоны в дом Тарасовых. Ну и пусть! Он найдет тарасовскую дочь и тогда…

Что «тогда», Рыбак недодумал, мысль была безжалостно оборвана Федором.

– В первом приближении человека с такими координатами в Интернете нет. И это очень странно. Может, паспорт фальшивый?

– Она что – шпион, что ли? – Кристина подошла к столу Федора и через его плечо заглянула в монитор. – Она всего лишь мать, отказавшаяся от своего ребенка, а потом пожалевшая об этом.

– Значит, так, – сказал Иван, складывая копию паспорта и пряча ее в карман. – Встреча с Тарасовым у меня завтра. Мотнусь-ка я в Андреевск. Может, что узнаю про эту Неонилу. А если повезет, и встречусь с ней. Хорошо, шеф?

– Шеф у нас ты, так что делай, что считаешь нужным, – ответила Кристина. – Деньги есть?

– До Андреевска хватит.

Иван вышел из офиса, машинально отметив отсутствие на стоянке молчановской «Тойоты». Значит, действительно, повез Асю к Тарасовым. Ну и ладно. Рыбак сел за руль своего «Форда».

– А мы поедем в Андреевск. И никто нам не нужен, – сказал он сам себе. Слова прозвучали уверенно, но в справедливость их он не верил.

Глава 7

Дом, где обитала семья Тарасовых, обыкновенная панельная двенадцатиэтажка, находился почти в самом центре, возле зеленого сквера. Стоило Асе нажать на кнопку, как домофон приветливо запищал. Ася толкнула дверь и оказалась в чистом и светлом подъезде. «Повезло соседям», – думала она, поднимаясь по лестнице. Подъезд ее дома не был таким благополучным.

В распахнутой двери квартиры на третьем этаже стояла симпатичная молодая женщина с рыжими волосами, стянутыми на затылке в пышный хвост.

– Здравствуйте! Вы Анастасия? – спросила она и, дождавшись Асиного кивка, протянула руку: – Лада.

Ася не ожидала, что все будет так просто. Жена «Железобетона» представлялась ей дамой высокомерной, заносчивой и капризной, с ярко накрашенными силиконовыми губами и силиконовым же бюстом. Реальная Лада разительно отличалась от своего мысленного портрета, и совесть, которую Ася попыталась спрятать как можно глубже, заво-зилась, пытаясь выбраться наружу. «И эту женщину я собираюсь обманывать, выведывая семейные тайны!» – думала Ася, проходя в большую прихожую.

– Маша! – позвала Лада, и в комнату впорхнула девочка-подросток. Она до такой степени была похожа на мать, что Ася моментально засомневалась в правильности своей миссии. Если не брать во внимание очаровательную угловатость, присущую подростковому возрасту, худенькая, с пышным золотистым хвостом и яркими светло-зелеными глазами Маша казалась уменьшенной копией Лады. Асе захотелось тут же позвонить Кристине, чтобы обсудить свое открытие, но она не успела.

– Вы не голодны? – спросила Лада.

– Не очень, – покачала головой Ася.

– Просто мы с Машуней лепим вареники с вишней, нужно поскорее закончить, пока… – тут обе одинаково прыснули в прижатый к губам кулачок и обменялись заговорщицкими взглядами. Ася невольно обратила внимание на ногти матери и дочери – короткие, нежно розовые, абсолютно одинаковые.

– Вы хотите, чтобы я помогла? – уточнила Ася.

– Нет! – Лада энергично помотала головой, – вы могли бы чего-нибудь поесть, пока мы закончим. Я как-то не рассчитала время. Думала, успеем, а оказалось, что мы жуткие копуши.

– Копуши, – со смехом подтвердила Маша и, копируя мать, помотала головой с неменьшей энергией.

– Я вообще редко дома готовлю. Раньше этим занималась Неонила, у нее очень вкусные вареники получались. Шефу очень нравились. Шеф – это наш папа, Прохор Сергеевич. То есть Машунин папа, а мой муж. Вы извините, просто мы привыкли. – Тут она засмеялась, легко, с удовольствием. – А сейчас все больше заказываем в ресторане. Но там совсем не такие. Вот, решили попробовать. Машуня видела, как Неонила готовит, пытаемся восстановить процесс.

– Ага! – Маша улыбнулась. – Только у меня лучше есть получается.

Ася не была любительницей пельменей и вареников, больше они нравились Ивану, но безотказный рецепт их приготовления у нее имелся: пойти в соседний супермаркет и купить упаковку посимпатичнее. Понимала в душе, что симпатичнее – не значит лучше, но все-таки раз за разом ловилась на уловки маркетологов.

Повесив куртку на указанный Ладой крючок, Ася прошла вслед за хозяйками на кухню. Здесь все было как в кино – куча шкафов и шкафчиков цвета топленого молока, а в середине – большой стол, заставленный множеством различных приспособлений, из которых Асе были известны разве что только весы. Ну, может быть, еще открытый ноутбук и припорошенный мукой здоровенный калькулятор, хотя для Аси роль двух последних предметов в процессе приготовления вареников с вишнями скрывалась за густой пеленой таинственности.

Памятуя о том, что она находится в кухне человека, имеющего прямое отношение к общепиту, Ася тщательнейшим образом вымыла руки жидким мылом, вкусно пахнущим клубникой, и подошла к столу.

Вареники, ровные, окаймленные с одного края симпатичной косичкой, уже поджидали своего часа, на плите исходила паром кастрюля с водой, а две хозяйки – большая и маленькая, никак не могли разрешить спор, завязавшийся между ними еще до Асиного появления.

– Может, ну их? Неонила стопудово косточки выбрасывала, – заявила Маша, вытряхивая на тарелку вишневые косточки из полупрозрачного пластикового контейнера, вытащенного из одного из кухонных приборов.

Ася поняла, что это машинка для удаления косточек, и вспомнила маму, которая проводила аналогичную процедуру при помощи обыкновенной шпильки для волос.

– Выбросить всегда успеем, – возразила тем временем Лада. – Но мне кажется, горькие вишневые косточки могут стать определенной изюминкой, нашим секретным семейным ингредиентом.

– Ага, пятый ингредиент, – засмеялась Маша и пояснила, обернувшись к Асе: – Мама вынашивает идею создания линии национальной кухни. Кстати, вы, может быть, в курсе, куда добавлять расколотые вишневые косточки?

Ася, неожиданно вовлеченная в обсуждение неизвестного вопроса, с недоумением переводила взгляд с одной собеседницы на другую.

– Понимаете, – первой сжалилась над гостьей Маша, – мы нашли в Интернете старинный рецепт…

– Елены Молоховец, – пояснила Лада.

Ася понимающе кивнула. Не такой уж старинный, Елена Молоховец писала свои кулинарные книги в конце девятнадцатого века.

– Какой-то он недописанный, – продолжала Маша, – вот, смотрите.

Склонившись над ноутбуком, девочка прочитала:

– «Пять-шесть вишневых косточек крупно истолочь и вместе с остальными всыпать в эмалированную кастрюлечку, налить ¾ стакана воды, хорошенько прокипятить, процедить». И это все. Дальше – как лепить, варить. Есть еще: «Процеженным соком из вишен развести на тарелке оставшийся вишневый сок с сахаром, вскипятить, остудить. Когда вареники, опущенные в кипяток, всплывут наверх…» ну, дальше все понятно. А куда девать воду, в которой варились косточки, не написано. Просто тайна какая-то!

– Тайна, – согласилась Ася. – Можно я прочитаю?

Маша развернула ноутбук «лицом» к Асе.

– Толщина, там, где края слепляются, очень неприятно… – бормоча под нос, погрузилась в чтение Ася. – Поставить на солнце… хорошенько процедить… всплывут наверх… дуршлаговой ложкой… отдельно сахар, сваренный сироп… Да, действительно непонятно. Может, стоит обратиться к первоисточнику?

Две хозяйки – мать и дочь – уставились на нее с искренним удивлением.

– Это как? – спросила Маша.

– Очень просто. Думаю, в Толстовке можно найти книги Молоховец.

– В Толстовке? Кулинарную книгу Молоховец? – повторила Маша, а Лада тонко, одними губами, улыбнулась.

– Ну да, в библиотеке Толстого. И это не просто кулинарная книга. Когда-то, выражаясь современным языком, она была бестселлером.

Маша вежливо промолчала, но, судя по скептической улыбке, Асиным словам она абсолютно не поверила.

– Русский писатель Евгений Иванович Замятин, находясь в эмиграции во Франции, писал, что в Париже два наиболее ходовых автора – Елена Молоховец и Пушкин. Причем именно в таком порядке – на первом месте Молоховец, а на втором – Александр Сергеевич.

Теперь в глазах Маши сквозило искреннее восхищение. Лада же по-прежнему тонко улыбалась, и чувство неуверенности в успехе своего участия в расследовании охватило Асю с новой силой. Ну что может узнать она в этом доме? С какой такой радости Лада станет делиться с ней самым сокровенным?

– Вот и отлично, значит, вам с Машей задание – отыскать в библиотеке книгу Молоховец, а пока, – Лада одним махом отправила невостребованные косточки в мусорное ведро, – попробуем, что у нас получилось. Времени остается не так уж много.

Мать и дочь абсолютно одинаково подняли головы и посмотрели на настенные часы, затем Лада подняла крышку кастрюли и ловко забросила в нее несколько вареников. Маша поставила на стол три тарелки, положила рядом с ними столовые приборы. Все как положено: справа нож, слева вилка. Хотя Ася немного сомневалась, едят ли вареники с помощью ножа. Но озвучивать свои сомнения не стала, предпочла промолчать. Промолчала и когда Лада, в очередной раз взглянув на часы, выложила все вареники в ее тарелку. Тарелка была маленькой, вареники норовили разбежаться по столу, поэтому Ася сразу наколола один на вилку. Из прокола брызнул горячий сок.

– Сметана, пожалуйста. – В Машиных руках оказался небольшой фарфоровый кувшинчик, белый, с золотой каймой, весь в маленьких незабудках.

– Сахар. – На столе появилась такая же, в незабудках, сахарница.

Ася помотала головой и впилась зубами в вареник, чувствуя себя родственником гоголевского Пацюка, не нуждавшегося в столовых приборах. От нестерпимо горячего вишневого сока к глазам подступили слезы. Ася замерла, не зная, как поступить дальше. И в этот момент в прихожей прозвенел звонок. Лада с Машей переглянулись, и Маша понеслась открывать. Лада поспешила за ней. Воспользовавшись удобным случаем, Ася положила вилку с надкушенным вареником на тарелку. Но день сегодня был явно не ее – вилка соскочила с тарелки, вызвав извержение алого сока на блестящую поверхность стола. Ася вскочила, высматривая глазами тряпку, и в этот момент услышала за спиной резкий голос:

– Здравствуйте!

Сказано это было таким тоном, что сомневаться не приходилось: ни о каком пожелании здоровья речь не идет. Скорее наоборот.

Обернувшись, Ася увидела очень высокую и очень худую женщину в белоснежном брючном костюме. Причем если худоба Лады вызывала некоторое сочувствие, то вид незнакомки заставил Асю внутренне содрогнуться. Наверное, именно так должна выглядеть Баба-яга – костяная нога. Длинная, костлявая. У нее даже лицо было длинным и костлявым, абсолютно лишенным миловидности. Из-за стянутых в пучок гладко зачесанных волос голова казалась несоразмерно маленькой, а впалые щеки и острый нос вызывали ассоциации с хищной птицей типа орла или грифа. До визита в дом Тарасовых у Аси особых претензий к собственной фигуре не было, но сейчас она чувствовала себя просто жиртрестом каким-то. Пообещав себе прекратить есть после шести, а еще лучше – вообще прекратить есть, Ася попыталась изобразить что-то типа улыбки и произнесла непослушными губами:

– Здравствуйте!

Женщина удовлетворенно кивнула и, обернувшись к Ладе, остановившейся в дверях и молча наблюдавшей за происходящим, поинтересовалась:

– Как я понимаю, это новая учительница?

– Да, познакомьтесь, пожалуйста, – Лада шагнула вперед, – Анастасия – Ольга Эдуардовна. Ольга Эдуардовна – Анастасия.

– Очень приятно, – выдавила из себя Ася.

– Приятного мало, – возразила Ольга Эдуардовна, глядя на Ладу, и, обернувшись к Асе, кивнула – резко, словно клюнула бедолагу-учительницу в темечко. – Чему вы, милочка, можете научить? Есть углеводы в послеобеденное время?

Асе захотелось тоже клюнуть собеседницу, сказать что-нибудь такое же колкое, но, как назло, ничего не шло в голову. На помощь пришла Лада:

– Мы прорабатываем технологию нового блюда, и Анастасия любезно согласилась его продегустировать.

Баба-яга кивнула и многозначительно вымолвила:

– Ну-ну.

«Конечно, только на роль дегустатора-смертника эта жирная курица и годится», – перевела Ася это «ну-ну».

– С вашего разрешения, мы с Анастасией вас оставим, – сказала Лада и, взяв Асю за руку, потащила за собой.

– Вы уж извините меня за эти вареники, – сказала Лада, когда они, миновав длинный коридор, оказались в светлой гостиной с большими мягкими диванами цвета кофе с молоком. – Готовлю я не очень и никак не могу рассчитать время. Думали, все успеем до прихода Ольги Эдуардовны, а получилось… – тут она на мгновенье замолчала, потом тряхнула головой и закончила: – Получилось, как получилось.

В этой маленькой заминке Ася уловила некоторую неловкость хозяйки, а в последних словах – нотки искреннего сочувствия. «Можно попробовать вызвать хозяйку на откровенность», – шепнула Асина интуиция, и Ася «попробовала».

– А почему ушла ваша предыдущая учительница? – спросила она, заинтересованно разглядывая рисунок на обоях.

– Если честно, не знаю, – ответила Лада после небольшой заминки. – Неонила была замечательной женщиной. Мне казалось, что когда-нибудь она будет воспитывать Машиных детей. Они отлично ладили. Неонила прекрасно готовила, не чета мне, водила машину, взяла на себя все вопросы со стиркой, глажкой, уборкой, мелкими ремонтами. Сейчас вместо Неонилы пришлось нанять уборщицу и водителя.

«И еще тебя», – мысленно добавила Ася.

– Кстати, вы принесли документы?

– Документы? Какие документы? – Ася лихорадочно стала вспоминать, где оставила свою сумочку, в которой, впрочем, кроме конверта с лондонским билетом и кошелька, ничего не было. Одно из двух – либо сумка висит в прихожей под курткой, либо осталась на кухне. Но туда Ася не пошла бы даже под дулом пистолета. Хотя нет, под дулом, наверное, все-таки пошла бы. Или не пошла? И какие документы? Рекомендательные письма с прошлого места работы? И где прикажете их взять?

– Да, паспорт, книжку трудовую, полис… Все, что положено, – пояснила Лада. – Прохор любит, чтобы все было по закону. И еще банковские реквизиты. Зарплату будете получать на счет в банке. Как вам удобнее: два раза в месяц или четыре?

– Подождите, пожалуйста. На счет? Да, конечно, у меня счет есть… Карточка… – Ася разнервничалась. Ей ужасно хотелось понравиться этой худенькой женщине, но чем больше она старалась, тем глупее казалась даже самой себе, а что уж говорить о Ладе. Наверное, смеется в душе, считая Асю недалекой провинциалкой, пристроенной добреньким дядей на непыльную работу. Какая-то мысль вдруг промелькнула на задворках Асиного сознания. Нужно что-то спросить. Вот только что? Карточка… Вопрос сформировался сам собой. – А Неонила тоже получала деньги на карточку?

– Конечно. Прохор учился в Лондоне, там у них несколько иное отношение к кэшу. К наличным.

«Итак, Неонила получала деньги на карточку. Что нам это дает? Мне – ничего, но, может быть, что-то даст Ване или Кристине», – подумала Ася и сделала первую мысленную отметку в своем внутреннем блокноте.

– Вы где планируете жить? – прервала ход Асиных мыслей Лада.

– В каком смысле? – встрепенулась Ася.

Лада посмотрела на нее внимательно, потом пояснила:

– Неонила жила с нами, ее комната в вашем распоряжении. Вы можете жить в своей квартире, но в будние дни должны приезжать к семи, кормить Машу завтраком – мы с Прохором уезжаем в полвосьмого, она в это время еще спит. К полдевятому вы отвозите ее в школу. Затем забираете после занятий. Где-нибудь гуляете – это целиком на ваше усмотрение. Потом обед. Обед, кстати, можно совместить с прогулкой. Только если захотите поесть в городе, обязательно посоветуйтесь со мной. Не хочется, чтобы моя дочь питалась в заведениях с не очень хорошей репутацией.

При этих словах Ася отчаянно замотала головой, и Лада пояснила:

– Я не имею в виду какие-то злачные места. Просто есть вполне пристойные заведения, которые не всегда придерживаются санитарных норм и правил или экономят на продуктах. Знают об этом единицы. В основном те, кто так или иначе связан с общепитом. Так что вы решили насчет проживания? Здесь или дома?

– Нет, мы дома. Так лучше, – внутренне содрогаясь от собственного косноязычия, промолвила Ася. И тут ей пришло в голову, что на самом деле этот вопрос нужно согласовать с Кристиной. А вдруг для дела нужно, чтобы она жила именно здесь? И потом, если сейчас отказаться, под каким предлогом она сможет попасть в комнату Неонилы, чтобы поискать там какие-нибудь забытые вещи, способные помочь «Кайросу» в расследовании?

Асины душевные метания не остались не замеченными Ладой.

– Что-то не так? – спросила она. – У вас есть какие-то вопросы?

Тут Ася снова вспомнила про документы и рекомендательные письма.

– А у в-вас? – заикаясь от волнения, спросила она. – У в-вас нет ко мне вопросов? Вы же совсем меня не знаете, а предлагаете жить с вами под одной крышей.

– Мне достаточно того, что вас знает Прохор. Обычно он не ошибается в людях. И потом, меня вполне устроило то, что я увидела и услышала.

– Что именно?

– Пушкин и Молоховец. Думаю, общение с вами пойдет Маше на пользу. Давайте я покажу вам вашу комнату. Жить или не жить в ней – решите сами. Я не настаиваю, главное, чтобы вы не опаздывали утром. И да, если решите все-таки остаться, Андрей Петрович, наш водитель, сейчас отвезет Машу и Ольгу Эдуардовну на выставку, а пока они будут там, вы сможете съездить домой за вещами.

От водителя Ася наотрез отказалась.

Они прошли в светлую комнату с большим окном, выходившим на балкон. Легкий тюль в цветочек, светлые обои с тисненым рисунком, кровать, покрытая шелковым покрывалом, повторяющим рисунок штор, но в более крупном варианте, – все было переполнено уютом и спокойным достоинством. Если бы Ася сама обставляла комнату, вряд ли ей удалось это сделать лучше. И это обстоятельство почти примирило ее с необходимостью ночевать в чужом доме. «В конце концов, это ненадолго, – успокоила она себя. – Ваня с Кристиной быстро найдут тарасовскую дочку, у меня появятся деньги на поездку в Лондон…»

– Я приеду завтра к семи с вещами, – сказала она Ладе. – На выходные буду уезжать домой, а в понедельник утром возвращаться. Хорошо?

Лада кивнула:

– Да, вполне. Пойдемте, проводим Машу с Ольгой Эдуардовной, а потом я отвечу на ваши вопросы. Если, конечно, они у вас будут.

Вопросы были, но задавать их Ася не решилась. Поэтому она с облегчением попрощалась с Машей и Ольгой Эдуардовной, еще немного побеседовала с Ладой, а после, съев пару довольно-таки вкусных вареников, отказавшись от чая и прижав к груди обнаруженную в кухне сумочку, отправилась в «Кайрос» доложить о своих успехах. И хотя докладывать, собственно, было не о чем, она очень спешила. Может быть, потому, что низко опустившиеся тучи обещали разразиться нешуточным дождем, а может, потому, что рассчитывала застать в офисе «Кайроса» Рыбака.

Глава 8

Но Рыбака в «Кайросе» не было. В этот самый момент он уже въезжал в Андреевск.

Для того чтобы попасть на улицу Извозную, где, судя по паспорту, проживала гражданка Фролова Неонила Сергеевна, Рыбаку пришлось пересечь весь Андреевск с запада на восток. Ему уже приходилось бывать в этом старинном городе, ведущем свою историю с начала тринадцатого века. Преимущественно двух-трехэтажной застройки, он казался компактным и аккуратным. Но сейчас, следуя подсказкам навигатора в поисках нужной улицы, Иван понял, что в прошлый раз не увидел и десятой доли Андреевска. Из малоэтажного центра он въехал в спальный район с безликими высотками, затем оказался в пригородном коттеджном районе с разновеликими и разномастными коттеджами, облепленными башенками, балкончиками и разными прочими финтифлюшками. Строения эти, казалось, соревновались друг с другом в безвкусице. Подобные скопища домов, которые можно найти в каждом городе, старый приятель Рыбака, Сергей Новоселов, окрестил улицей Демьяна Бедного. Постепенно количество украшений уменьшалось, дома становились более обыденными и практичными. Метров через сто Иван свернул на дорогу, судя по всему, приходившуюся ровесницей города и которую с начала тринадцатого века никто не ремонтировал. Рыбак продвигался с осторожностью сапера, опасаясь оставить на раритетных выбоинах подвеску. На особо выдающихся ухабах «Форд» ворчливо постукивал крышкой багажника, напоминая, что он уже не в том возрасте, когда можно позволить себе подобные ралли по бездорожью.

Дом номер двадцать один был довольно симпатичным: белым, одноэтажным, с приветливо распахнутыми ставнями и блестевшими в свете заходящего апрельского солнца окнами. Невысокий забор с приоткрытой калиткой позволял увидеть аккуратный дворик с несколькими еще по-зимнему голыми деревьями, детские качели и, судя по всему, гордость хозяйки – клумбу, сделанную из старой автомобильной покрышки, в которой радовал глаз вечнозеленый куст, похоже лавр. Чувствовал себя лавр не очень хорошо – то ли приходил в себя после зимы, то ли красота его была принесена в жертву рачительности хозяйки, периодически щипавшей листья для приготовления еды. В любом случае ощетинившийся голыми ветками лавр вызывал сочувствие.

Толкнув калитку, Рыбак пересек двор, пару секунд постоял на крыльце, прислушиваясь к звукам за дверью, а потом коротко и решительно постучал. Ответом ему послужил дробный топот маленьких ног. Дверь распахнулась так энергично, что чуть не заехала Рыбаку по физиономии. На пороге стоял щекастый пацанчик лет семи в футболке с надписью: «Вот так выглядит идеальный мужчина».

– Привет! – поздоровался Рыбак. – Есть кто-нибудь из взрослых?

«Идеальный мужчина» едва успел открыть рот для ответа, как позади него раздался возмущенный женский голос:

– Я что, не говорила не открывать дверь кому попало?

Позади мальчика материализовалась миловидная женщина лет тридцати. Похоже, натуральная блондинка, хотя точно не определишь – волосы заколоты на макушке в небрежный пучок. Ярко-розовый халат с изображением кувыркающихся Эйфелевых башен и надписей «Paris» обтягивает тело, подобно гидрокостюму, абсолютно не оставляя простора для фантазий.

При виде Ивана женщина испуганно уставилась на него, резко побледнев, устало спросила:

– Пашка, что ли?

– Меня зовут Иван Станиславович. – Рыбак мимолетно засветил удостоверение и быстро спрятал его в карман. – А кто такой Пашка?

– Так муж, – кивнула женщина. – Что-то стряслось?

Иван как мог заверил хозяйку, что он вовсе не по поводу Пашки. Та облегченно выдохнула, лицо ее порозовело, приближаясь по цвету к халату. В глазах, обращенных на Рыбака, застыл молчаливый вопрос.

– Я разыскиваю Фролову Неонилу Сергеевну, – поспешил он внести ясность. – Она же здесь живет?

– Нет, – женщина покачала головой. – Здесь мы с Сашкой, – тут она кивнула на мальчика, – и Пашкой.

– То есть Неонилу Фролову вы не знаете? – уточнил Рыбак.

– Как же не знаю? Это же сестра моя старшая. Только здесь она не живет. Уже давно. Как школу окончила, так и ушла. Вещи собрала. Отец ее отвез ее в Богоявленский монастырь, и больше я ее не видела.

– Куда? – переспросил Иван, чувствуя, что разговор перешел в какие-то непонятные ему сферы.

– Так в монастырь же, в монастырь! Да вы проходите, – сказала женщина, – в дверях такие разговоры не разговариваются.

Он прошел в уютную комнату, похоже, хозяйкину гордость. На стенах – вышивки в позолоченных рамочках, на окнах – занавески с рюшечками.

Женщина усадила его за стол, не спросив, поставила большую кружку, сбегала на кухню, притащила коробку чайных пакетиков и пластиковый электрочайник «Ровента». Сбегала еще раз, и на столе появилась сахарница без крышки, но с чайной ложкой.

– Варенья? – спросила с непонятной Рыбаку надеждой. Но он решил беготню прекратить – предстоит еще как-то выбираться отсюда по убитой дороге, успеть бы до темноты.

История, которую поведала ему сестра Неонилы, назвавшаяся Майей, была странной, какой-то варварской, архаичной, уходившей корнями в те самые Средние века, откуда появился Андреевск.

Жизнь кого-то из Фроловых-предков была короткой, но уж очень неправедной. За это небеса разгневались на семейство, обрушив на его представителей тяжелые испытания. Младенцы умирали, не успев произнести слово, крепкие, здоровые мужчины заболевали и становились беспомощными. Женщины не могли выйти замуж и так и отцветали, не дав потомства. Некогда большой и крепкий род вымирал. И тогда на семейном совете было решено: нужно отправить к Богу своего человека, чтобы он денно и нощно молил его о снисхождении к ни в чем не повинному роду. Помогло это или нет, но традиция прижилась. Старшая дочь в семье, достигнув совершеннолетия, уходила в монастырь. Неонила с детства знала о своем предназначении. Готовилась ли она к нему? Вряд ли. Конечно же, сестры Фроловы, Неонила и Майя, были крещены в церкви. Но службы не посещали, церковные традиции не соблюдали. Неонила, в противовес общительной Майе, росла девочкой замкнутой. Училась легко, на одни пятерки, хотя от нее этого никто не требовал. У Майи же пятерки были редкими гостями. В основном – крепкие тройки. Но благодаря молитвам сестры сейчас у Майи все хорошо. Семья, свой дом, сын. Был грех – после свадьбы пару раз ходила в церковь, молила Бога послать ей сына. Не дочь. Чтобы не отдавать в монастырь.

Пять лет тому назад отец умер. Майя часто вспоминала о сестре, а тут почувствовала прямо-таки острую необходимость встретиться с ней. Мать о судьбе старшей дочери ничего не знала, только плакала в ответ на расспросы, и Майя сама отправилась в Богоявленский монастырь. Однако поездка оказалась напрасной. Настоятельница, женщина с мягким и светлым лицом, посоветовала не искать встречи с Неонилой. «Для человека, принявшего решение посвятить себя Богу, – сказала она, – встреча с родственниками или хотя бы известие от них – искушение. Порой даже мучительнейшее искушение. Хотите ли вы этого для своей сестры?» Майя не хотела. Она вернулась домой с тяжелым сердцем. Ощущение того, что сестра была принесена в жертву ее семейному благополучию, еще долго не оставляло женщину. А еще она решила, что детей у нее больше не будет. Вдруг родится девочка…

– Странный, конечно, обычай, – сказал Иван и хлебнул уже порядком остывшего чая. – Неужели вы во все это верите?

– Есть вещи, которые помогают независимо от того, верите вы в них или нет, – тихо, чуть слышно сказала Майя. И после небольшой паузы, совсем другим голосом, в котором звучал неприкрытый вызов, добавила: – Семейные ценности, например. Вы против семейных ценностей?

Рыбак, конечно же, не являлся противником семейных ценностей, но если они проявляются в таком виде… Может, иногда лучше быть Иваном, не помнящим родства? Или нет? И как жить, зная, что ради твоего здоровья кто-то отказался от себя? Причем не по доброй воле? Может, лучше заниматься спортом и пить какую-нибудь эхинацею?

– А может, вы борща хотите? У меня такой вкусный борщ! По бабушкиному рецепту!

В голосе Майи было столько мольбы, ей так хотелось, чтобы кто-то похвалил ее борщ, что Рыбак не смог отказаться. Да и любил он борщ, что ни говори. А против был только один аргумент, вернее два – стремительно надвигающиеся сумерки и плохая дорога.

Борщ действительно оказался бесподобным.

– Вот это я понимаю, семейные ценности, – сказал Рыбак, блаженно жмурясь от удовольствия.

– Спасибо, – сдавленно пробормотала Майя, – а то от моих похвалы не дождешься. Сашке больше картошка фри нравится. Знаю, что вредно. Даже варенье есть не хочет. И зачем варю каждый год? А Пашка привык уже… Не чувствует вкуса.

Рыбак не просто ел. Он одновременно пытался анализировать полученную информацию. Рассказ Майи не укладывался в объективно существующую реальность. Как может человек одновременно находиться в монастыре и, будучи матерью двенадцатилетней девочки, работать у нее же нянькой?

– Кстати, посмотрите, пожалуйста, – он вынул из кармана сложенную вчетверо ксерокопию Неонилиного паспорта, расправил ее на скатерти, разгладил ладонью. – Это ваша сестра?

Майя всмотрелась в квадратик фотографии.

– Похоже. Я же ее уже почти пятнадцать лет не видела. Паспорт новый. Но она, когда на первый паспорт фотографировалась, тоже не очень была на себя похожа. Зачем, говорит, стараться хорошо выглядеть, все равно мне этот паспорт не пригодится.

Рыбак вдруг почувствовал, что Майя собирается заплакать.

– А у нее были какие-нибудь подруги? Может, она кому-нибудь писала? – спросил он, чтобы как-то отвлечь женщину от этого бесполезного занятия. Понимал, что подруги если и были, то за такое время успели все забыть.

– Подруги? – Майя нахмурила лоб. – Не очень я помню. Если кому и написала, то учительнице нашей, Анне Олеговне. Та ее очень любила. Даже приходила к отцу, просила за Неонилу. Ну, чтобы она осталась. Говорила, что у Неонилы способности, ну того… Есть…

Она все-таки заплакала. Иван с сожалением отложил ложку – борщ закончился, разговор зашел в тупик. Хотя, если попробовать поговорить с учительницей…

– А где она, Анна Олеговна?

– Да тут, на Отрадной живет. Хотите, я вас сведу? – Майя прямо как-то воспряла духом и даже плакать перестала.

– Не нужно, я сам, вы только направление покажите.

Накинув куртку, Майя проводила его за калитку, показала направление, в котором проживала учительница Неонилы.

Несмотря на оптимистичное название, улица Отрадная по качеству дорожного покрытия недалеко ушла от Извозной. Тот же медленный дрейф между ямами, разбросанными в непредсказуемом порядке. Благо до дома Анны Олеговны оказалось рукой подать. Через каких-то пять минут Рыбак уже нажимал на кнопочку звонка.

– Иду, иду! – голос у Анны Олеговны оказался на удивление молодым. Да и сама она выглядела очень молодо. Не моложаво, а именно молодо. И хотя лицо покрывала густая сетка морщин, в глазах стоял истинный задор, какой не у всех молодых увидишь.

– Чем обязана? – спросила Анна Олеговна, пристально вглядываясь в лицо Ивана.

Обманывать учительницу, размахивая поддельным удостоверением, Иван не стал.

– Я частный детектив, разыскиваю вашу ученицу, – сказал он, поздоровавшись.

– Ученицу? – удивленно переспросила Анна Олеговна. – Какую же, позвольте спросить?

– Фролову Неонилу Сергеевну! – сказал Рыбак.

Учительница «лицо держала» отлично, даже бровью не повела, но Рыбак понял – она определенно знает о судьбе бывшей ученицы больше, чем родная сестра.

Но признаваться в этом знании Анна Олеговна не спешила.

– Даже не знаю, чем я могу вам помочь. Я давно ее не видела. Но девочка была замечательная. Там семья сложная. Отец пытался свои проблемы решить за дочкин счет…

– И успешно?

– Судя по тому, что до пятидесяти не дотянул, не очень…

Рыбаку хотелось напроситься в гости, попытаться разговорить собеседницу, но она медлила. Был у Ивана один практически безотказный козырь – такие, с большим стажем учительницы, всегда хранят целый ворох фотографий своих учеников и при случае с удовольствием их демонстрируют, сопровождая пространным рассказом.

– Может, у вас остались какие-нибудь ее школьные фотографии? – спросил он и не ошибся.

Следующие полчаса он рассматривал многочисленные снимки, изредка прерывая монолог учительницы каким-нибудь вопросом. Не то чтобы для информации, а чтобы удостовериться, что он еще не заснул. Говорила учительница медленно, короткими фразами, с длинными паузами, словно взвешивая каждое слово на внутренних весах.

– А вот и Нилочка, – с фотографии хмуро улыбался долговязый подросток, ничего общего не имеющий с изображением в паспорте. – Ездила на математическую олимпиаду. Первое место заняла в районе. Да, у девочки могла бы быть совсем другая жизнь…

Разговор повис, словно линии электропередачи в безветренную погоду, чем Иван и воспользовался.

– Анна Олеговна, вы же знаете, что Неонила ушла из монастыря, – сказал он безапелляционным тоном.

Учительница пристально посмотрела на Рыбака, будто пытаясь определить по лицу степень его осведомленности. И потом слабо кивнула:

– Да. Знаю. Жаль, поздно узнала.

И тут снова начался монолог, но теперь он вплотную касался интересующей Рыбака темы.

Неониле повезло. Настоятельница монастыря (Анна Олеговна позабыла ее имя-отчество) прониклась сочувствием к послушнице, оказавшейся в стенах вверенной ей обители не по собственной воле. «В монастырь, – сказала она, – нужно приходить только при осознанной любви к Богу. У каждого человека в жизни должна быть какая-то цель. И пока ты этой цели не осознаешь, в монастыре тебе делать нечего». Неонила осталась на какое-то время при монастыре трудницей, потом поступила в педагогический институт. В институте, как водится, встретила первую любовь. Девчонки-то, ее сверстницы, уже поднаторели в любви этой, а она – неопытная. Сразу ребенок. Как узнала, что девочка будет, – сразу паника. Ведь по традиции семейной девочка обязана пойти в монастырь. И тут – как помутнение рассудка какое-то – обвинение себя в нарушении отцовских наставлений. Институт бросила, вернулась в монастырь, все пыталась грехи надуманные замолить. А как родила, лучше не придумала, как от ребенка отказаться. Решила оставить в роддоме, чтобы были у дочки другие родители, чтобы спасти ее от этой страшной обязанности – уходить в монастырь. Роды были трудными. На всю жизнь Неонила запомнила ощущение внутренней пустоты, наступившее сразу после того, как раздался первый крик дочки. А еще пеленку, в которую завернули новорожденную. Белую с зелеными буквами «Минздрав». Акушерка положила малышку на грудь матери. «Может, передумаешь?» – спросила. А девочка хорошенькая, глазки зажмуренные, как у слепого котенка, губки крошечные. Помотала головой: не передумаю. И долго-долго смотрела на дочку. Та заворочалась, кулачок из пеленки выдрала. Сильная. Сильнее матери будет… Потом девочку унесли. А пустота осталась. Никуда не делась.

Как из роддома ушла – не помнила. Очнулась в больнице. В психиатрической. Оттуда вернулась в монастырь. Долго молилась. Сестры, как могли, ее поддерживали. Никто не обвинял в том, что дитя свое бросила. Никто не учил, что делать нужно. Ни к чему в дела Божьи вмешиваться. Бог поможет. И ведь помог – вдруг как пелена с глаз спала. Неонила поняла, что никому она ничем не обязана. Дочь ее – тем более. Поехала в роддом. А ребеночек – в доме малютки. Она туда. Со слезами, с молитвой. А девочки нет. Удочерили. На таких малышей в доме малютки очередь. Она потом еще долго ходила в тот дом малютки…

Учительница снова замолчала, думая о чем-то своем.

– И тогда она пришла к вам? – задал наводящий вопрос Иван.

– Нет. Не тогда. Она вернулась в институт. Пыталась начать все заново, но сердце ее было разбито. Все искала свою дочку. И вдруг – Бог помог. Не скажу точно кто, но кто-то ей подсказал, где ее дочка находится и как ее зовут. Нашла в Интернете фотографию. Вылитая ее сестра Майя. Возраст подходящий. Неонила тогда уже институт закончила. Приехала ко мне. Она решила на работу устроиться к этим родителям приемным. Няней. Нужны были рекомендательные письма.

– И вы?

– Как я могла ей отказать? У меня среди бывших учеников есть довольно успешные люди. Помогли. Кто словом, кто делом.

– И что потом?

– Потом она звонила часто. Благодарила. Приезжать не приезжала. Боялась отца. Я ей даже не стала говорить, что он умер. Не знала, как она это воспримет. Вдруг начнет себя винить в его смерти?

– Она не говорила о планах на будущее?

– Нет. Она была счастлива. Да, счастлива.

«Что же такое счастье? – думал Рыбак, возвращаясь домой. – Просто жить рядом с родным человеком? Просыпаться и видеть родное лицо? Значит, он, Рыбак, несчастный человек? Выходит, так». Он вдруг почувствовал себя смертельно уставшим. Но отдыхать было некогда. До встречи с клиентом осталось чуть больше двенадцати часов, а нужно еще добраться до дома.

Он вдавил педаль газа. Катафоты на придорожных столбах слились в тревожную красную линию. На душе, непонятно почему, тоже сделалось тревожно. Интуиция, которую Рыбак называл чуйкой, о чем-то предупреждала. Параноиком Иван не был, поэтому, убедившись в том, что ремень безопасности пристегнут, упорно продолжал нестись дальше. Однако, отмахав километров пятьдесят, все-таки сдался. Свернул к придорожному кафе, где уже припарковались на ночлег три фуры. Есть не хотелось, желудок еще хранил сладкие воспоминания о борще. Рыбак ночевать в машине не любил, но на всякий пожарный имел в багажнике небольшую подушку и старый плед. Подушка попахивала сыростью, да и плед не мешало бы подсушить, а может, еще и постирать предварительно, но выбирать не приходилось. К тому же долго спать Иван не собирался. «Я всего двадцать минут, как Штирлиц», – пообещал он неизвестно кому, опустил спинку переднего кресла и моментально заснул.

Надо ли говорить, что Штирлица из Рыбака не получилось. Продрав поутру глаза, он обнаружил, что его соседи по ночлегу уже разъехались и, чтобы успеть на встречу с Тарасовым, ему нужно поторопиться.

Приведя себя в порядок, насколько это было возможно, Иван тронулся в путь, на ходу подкрепляясь приобретенными в кафе плюшками и кофе. Однако сегодня удача была не на его стороне. На подъезде к Титовке он уперся в хвост огромной колонны машин, тянущихся за зерновозом. Судя по навигатору, через семь километров можно будет свернуть и попытаться объехать пробку через Успешное. А пока оставалось только размышлять, постукивая по рулю пальцами в такт мыслям.

Второй пробкой встретил его родной город. Но это уже были свои воды, в которых Иван знал обходные пути. Телефонный звонок настиг его уже на Тульской.

– Иван! Ты где? – если Тимур и злился, по голосу это не чувствовалось, Молчанов искусно владел даром сохранять хладнокровие в любой ситуации.

– Я уже подъезжаю. Пробка. Знаю, что опаздываю. Постараюсь через пять минут быть.

– Давай, Вань, постарайся.

Глава 9

Ася проснулась ни свет ни заря, очень уж боялась опоздать в первый же день на работу. В полседьмого она уже сидела на скамейке возле тарасовского подъезда в надежде, что кто-нибудь впустит ее. Выходившая из подъезда женщина с мопсом на поводке придирчиво осмотрела Асю с головы до ног и, убедившись в ее безобидности, придержала дверь.

Открыла ей Лада. Темно-серое платье-футляр, слегка подведенные глаза, чуть тронутые помадой губы – она словно сошла с обложки глянцевого журнала. Асе стало стыдно за свои джинсы и бесформенный свитер оверсайз.

– Здравствуйте, Ася! – Лада улыбнулась, и Ася немного успокоилась. – Проходите! Выпьете кофе? Я вчера с этими варениками забыла вам дать ключ от квартиры. Вы уж меня извините, пожалуйста.

Она пошла по коридору, и Ася, наскоро сбросив ботинки, поспешила следом.

Лада еще раз подробно рассказала Асе, что и в какой последовательности она должна делать.

– Если что, сразу звоните мне, – и она протянула Асе визитку. – И ключи держите. Вот этот – от входной двери, этот – от вашей комнаты, этот – от домофона.

«Тарасова Лада Викторовна», – прочитала Ася на визитке и положила ее вместе с ключами на стол.

– Да не волнуйтесь вы так, – улыбнулась Лада, – у вас все получится. И еще, насчет Ольги Эдуардовны. Мне показалось, вы вчера очень уж близко к сердцу приняли ее наскоки.

Ася помотала головой, она выслушивала в свой адрес и не такие шпильки.

– Она просто хочет сразу расставить приоритеты, – продолжала Лада. – Показать, кто в доме хозяин. Как кошка. Попытаетесь ставить ее на место – начнет гадить в тапочки. Поэтому лучше позволить ей думать, что вы приняли ее первенство.

Асе очень хотелось спросить: зачем держать в доме кошку, от которой нужно прятать тапки, но она, как всегда, предпочла промолчать.

Разбудив Машу, Лада умчалась на работу. Маша потребовала, чтобы Ася заплела ей такую же косу, как у нее. Долго крутилась у зеркала, то так, то этак укладывая челку. Наконец, оставшись довольной своим видом, сделала пару глотков сока, откусила кусок круассана, напрочь проигнорировав приготовленный матерью омлет, и заявила:

– Я готова, можно ехать.

Пальто Ася натягивала уже на лестнице, пока ее ученица закрывала входную дверь.

Машина – серебристая «Тойота» – была такой чистой и блестящей, что у Аси даже дух захватило. Увидев Машу, водитель, мужчина лет пятидесяти, вышел и открыл заднюю дверь. Маша устроилась на заднем сиденье, а Ася, недолго думая, села вперед и аккуратно закрыла дверь.

– Я – Ася, – представилась она.

– Андрей Петрович, – сказал водитель. – В школу?

Говор у него был мягкий, улыбка тоже мягкая, располагающая. И утреннее нервное напряжение стало потихоньку оставлять Асю. Она поерзала, устраиваясь поудобнее, и с интересом разглядывала пробегающие за окном дома. Ехали они довольно долго – без малого полчаса. Школа – старинное трехэтажное здание из темно-серого ноздреватого камня с высокими готическими окнами и двумя круглыми башнями по краям – напоминала рыцарский замок. Наверное, летом и осенью школа густо зарастала плющом, а сейчас его ростки, лишенные листвы, змеились по стенам. Вокруг школы, словно почетный караул, выстроились дубы – все, как на подбор, ладные, кряжистые, исполненные внутренней силы.

– Школа похожа на Хогвартс, – тихо сказала Ася, когда они с Машей вышли из машины.

Девочка посмотрела на нее внимательно, потом перевела взгляд на резную входную дверь и восхищенно произнесла:

– Ага!

От старых стен, на которых само время оставило свой отпечаток, веяло благородством и спокойствием. Ася почувствовала приступ легкой ностальгии по беззаботной школьной жизни.

– В три? – спросила Маша, берясь за ручку двери – старинную латунную ручку, отполированную миллионами прикосновений человеческих рук.

– В три, – подтвердила Ася и пошла к машине, возле которой ее поджидал Андрей Петрович. В машине тихо играла классическая музыка. Вальс Шостаковича, узнала Ася.

– Куда едем? – спросил Андрей Петрович, приглушив звук.

– Нет! Нет! – испуганно замотала головой Ася. – Я сама.

– Сама так сама, – покладисто согласился водитель. – Если что, я в вашем распоряжении до вечера.

– Давайте в три часа здесь встретимся. Нет, лучше без пятнадцати…

– Боитесь, что я опоздаю? – усмехнулся Андрей Петрович.

– Нет, боюсь, что я опоздаю.

– Никогда не нужно бояться! Ну, я поехал?

– Да, конечно.

«Тойота», влившись в поток проезжающих мимо школы машин, исчезла из виду. Выглядел водитель вполне прилично, водил осторожно, абсолютно не лихачил, музыку слушал хорошую, и, опять же, кому попало Тарасовы свою дочь не доверят, но тем не менее Ася вздохнула с облегчением. Свободна!

До трех времени было предостаточно, и перво-наперво нужно было съездить в «Кайрос». Рассказать о своих впечатлениях о тарасовской семье и узнать, как продвигается расследование.

Глава 10

– Кофе? – спросил Тимур, стоило ей оказаться в офисе. Тут же утренний недосып дал о себе знать.

– Да, и покрепче, – ответила Ася, борясь с подступающей дремотой.

– Ну и как тебе Тарасовы? – спросила Кристина, подойдя к подруге и чмокнув ее в холодную щеку.

– Лада с дочкой – просто одно лицо. Может, Тарасов нас мистифицирует?

– Мистифицирует! Как же! – фыркнул Лебедев. – Я тут прогнал портреты всех троих через специальную программку – ни одной общей черты. Хотите глянуть?

– Сначала кофе! – Ася кивком поблагодарила Молчанова, вручившего ей чашку с кофе. – Ну, показывай!

Она подошла к Лебедеву, и тот развернул к ней монитор своего компьютера, на котором дружно улыбались трое Тарасовых – Прохор, Лада и Маша. Лебедев покликал по фотографии мышкой, потом открыл какую-то таблицу и принялся что-то объяснять про отклонение величины лицевого угла у родителей и девочки, разную ширину скул и расстояние между глазами.

– Это все хорошо, – сказала вконец запутавшаяся Ася, – но ты рассуждаешь теоретически, а я видела их живьем – мать и дочь. Они нереально похожи.

– Точно так же похожи супруги, прожившие много лет вместе, – парировал Лебедев. – Они подстраиваются друг под друга, перенимают друг у друга привычки, которые им нравятся в партнере.

Вступать в дискуссию Ася не стала и сменила тему.

– А Ваня нашел Неонилу?

– Пока нет, – Тимур покачал головой. – Сестра не знает, где она может находиться.

– А мобильный?

– Мобильный выключен.

Тут Ася вспомнила про карточку.

– Можно еще попробовать определить ее местонахождение с помощью банковской карты.

– Это как? – Кристина, до этого что-то набивавшая в своем компьютере, оставила это занятие и внимательно смотрела на Асю.

– Ну не знаю, я видела по телевизору, определяли, где преступник картой воспользовался, и ловили его.

– Так то преступник… – Кристина покачала головой. – Неонила же не преступница.

– А что! – взбодрился Лебедев. – Нужно узнать, какого банка у нее карта, и попробовать крякнуть.

– Чего? – переспросила Ася.

– Ну крякнуть! Крэкнуть то есть! Мочкануть…

– Я тебе крякну! – возмутился Молчанов. – Нам только уголовщины не хватало!

– Это в вас, Тимур Михайлович, бывший директор банка говорит. Если бы вы, к примеру, были бывшим директором зоопарка…

– Хватит! Это не обсуждается.

– Вот так всегда! Мысль убита на взлете…

– Ты лучше следи за телефоном Фроловой. Вдруг включится, пока ты тут летаешь.

– Машинка следит, – обиженно буркнул Федор и полез в стол за едой.

– Первоочередной задачей остается найти Неонилу, – сказала Кристина, вставая и подходя к столу Федора. – Ты не разговаривала с Тарасовой?

– Думаешь, это так просто? – вспыхнула Ася. В памяти возникла вчерашняя Баба-яга, вареники с вишнями… Лицо Кристины расплылось в тумане.

– Э, да ты чего? Ревешь? – Кристинины глаза наполнились сочувствием.

– Вот еще… – Ася потянулась за остывшим кофе, стараясь скрыть от проницательной подруги набежавшие слезы. Ну не выходит из нее детектива, хоть ты тресни!

Кристина тактично не стала заострять внимание на тревожном состоянии коллеги.

– Ась, думаю, Ваня быстро со всем этим разберется. Нам только нужно помочь ему. Ты можешь поискать в комнате, где жила Фролова, хоть какие-нибудь намеки на ее теперешнее местонахождение? Любые!

И тут Ася вспомнила, что комната Неонилы, да что там комната, вся тарасовская квартира сейчас в ее полном распоряжении. И хотя идея копаться в вещах бывшей няньки, словно на букинистическом развале, ей претила, но желание помочь Ивану оказалось сильнее.

– Я попробую, – сказала она решительно. Так же решительно допила кофе и пошла к двери.

– Тебя подвезти? – крикнул вдогонку Тимур.

– Не надо, доберусь сама.

Глава 11

Не прошло и получаса, как Ася горько пожалела о своей самостоятельности. Вместо приятной поездки в молчановской «Тойоте», вкусно пахнущей кожей и цитрусовым коктейлем, она почти полчаса проторчала на остановке в ожидании маршрутки. Солнце грело не по-апрельски, но окна автобуса были намертво закрыты, из-за чего Ася чувствовала себя Ионой в утробе кита. На Руднева кит встрял в бесконечную пробку. Ехать оставалось какие-то три остановки, и Ася решила пойти пешком.

Она шла по городу и жалела людей, запертых в маршрутках и троллейбусах, душных квартирах и офисах, не замечающих, как прекрасны омытые солнцем деревья. Наверное, как побочный эффект от автобусной духоты, избыток свежего воздуха кружил голову, а в душе буйствовала такая эйфория, что хотелось петь во весь голос или читать стихи:

Ещё в полях белеет снег,

А воды уж весной шумят –

Бегут и будят сонный брег,

Бегут и блещут и гласят…[5]

– Куда прешь, дура! – это гласили явно не воды. То есть вода точно присутствовала, вернее не вода, а кофе. Размечтавшаяся Ася врезалась в девицу, распивающую на ходу кофе, в результате чего большая часть напитка оказалась на ее куртке.

Судя по помятому лицу и мощному выхлопу перегара, девица возвращалась с какого-то увеселительного мероприятия.

Ася было собралась пуститься в извинения и хотела предложить компенсировать разлитый напиток, но вдруг резко остановилась. В памяти всплыли картины последних дней, одна нелепее другой: свитер, обрызганный кофе во время разговора с Кристиной, обжигающий вареник, с вытекающим из пронзенного вилкой бока соком, пренебрежительная ухмылка Ольги Эдуардовны, сегодняшний разговор с Кристиной. И вот теперь. Куртку придется нести в химчистку, а она, Ася, еще собирается извиняться. Да сколько же можно! То ли на нее так подействовала прогулка по апрельскому городу, то ли количество неурядиц переросло в качество, и под действием этого процесса что-то изменилось в самой Асе, но вместо извинений она грозно нахмурила брови и, сказав: «Сама такая», бросилась ловить такси – не ехать же за Машей в Хогвартс в заляпанной куртке!

«В следующий раз ни за что не откажусь, если кто-нибудь предложит меня отвезти», – пообещала себе Ася, устроившись на заднем сиденье автомобиля.

Она посмотрела на часы. Час. Времени предостаточно, чтобы переодеться, заехать на полчасика к Тарасовым, а потом отправиться за Машей. Попросив водителя подождать ее, Ася мигом взлетела на свой этаж, поражаясь непонятно откуда взявшейся энергии, надела темно-синий велюровый плащ, который был приобретен специально «на выход» и с момента покупки надевался всего пару раз. Плащ требовал приличной обуви, и Ася, скинув удобные ботиночки, влезла в сапоги на каблуках. Каблуки, скорее – каблучки, были небольшими, вполне устойчивыми, но с непривычки Асе казалось, будто она встала на ходули. «Встала на ходули – не страшит болото», – вспомнилась детская загадка про цаплю. В кармане плаща обнаружился бархатный мешочек с аметистовыми сережками. Сережки Ася купила в интернет-магазине специально для новогоднего бала, когда еще работала в школе. Для обыденной жизни выглядели они уж очень вызывающе. Хотя с плащом смотрелись здорово. Ася спрятала их, надеясь, что когда-нибудь в ее жизни случится тот самый «выход», на который они пригодятся. Камень трезвости и мудрости – так характеризовали аметист менеджеры интернет-магазина. С трезвостью проблем у нее не было, а вот мудрость… Мудрости не мешало бы добавить. И Ася решительно сняла свои маленькие золотые подковки, универсальное украшение, подаренное мамой на окончание школы, и надела торжественно мерцающие аметисты. Сейчас, глядя на себя в зеркало, она подумала, что вся ее жизнь была спрятана в замшевый мешочек и отложена на потом. Доставалась редко, по особым случаям, и потом быстренько – как бы чего не случилось – пряталась обратно, в темный и безопасный шкаф. Может, настало время выпустить жизнь на свет божий и посмотреть, что из этого получится?

Ботиночки, Асины бессменные спутники, грустно жались друг к дружке на полу. Мелькнула мысль взять их с собой, чтобы при случае переобуться. Но в сумочку они, как ни старайся, не залезут, а громоздкий пакет будет нарушать гармоничный образ незнакомки, улыбающейся Асе из зеркала.

– Пока, – Ася помахала обувке и побежала вниз по лестнице, напевая про себя: «Встала на ходули – не страшит болото!»

Таксист на Асины метаморфозы никакого внимания не обратил. За считаные минуты домчал ее до тарасовского дома и уехал. Ася полезла в сумочку и замерла – ключей не было. Но ведь она точно помнила, как Лада дала ей свою визитку, ключ от квартиры и «таблетку» для домофона. А что было потом? В памяти словно какой-то провал образовался. Появлялась Маша, завтракала. Они выходили из квартиры, и… Точно! Маша закрывала дверь сама. Значит, ключи или у Маши, или… И тут Ася явственно вспомнила, как положила ключи с визиткой на стол. Раззява! Как же так можно! Она оставила ключи и теперь попасть в квартиру сможет только с Машей.

На мгновение ее охватило отчаяние. Но лишь на мгновение. Новая Ася, та самая, что раньше пряталась в шкафу, а сегодня вырвалась на волю, сказала: «Ну и подумаешь, забыла ключи! Пусть на сегодня это будет твоя самая большая неприятность!»

В этот момент из остановившегося у подъезда автомобиля вышла Лада в элегантном кашемировом полупальто – бежевом, с рукавами чуть ниже локтя, длинными черными перчатками и нарочито небрежно повязанным шелковым оливковым шарфиком. Ася похвалила себя за выбор гардероба. А потом она увидела лицо своей работодательницы, злое и одновременно несчастное, и поняла – неприятности только начинаются.

– Ася? Что вы тут делаете? – спросила Лада, поднося к домофону магнитный ключ.

– Я… – Домофон пискнул, Лада прошла в подъезд, и Ася скользнула следом, так и не придумав, что сказать.

Через минуту Ася уже заскочила на кухню, где на столе действительно лежали оставленные ключи. Выдохнув с облегчением, она засунула пропажу в сумочку. Лада тем временем вела себя очень странно. Расстегнув пальто, она села на стул, откинулась на спинку стула и некоторое время изучала потолок. Потом вдруг резко спросила:

– Хотите выпить?

«Нет!» – возмутился в Асиных сережках камень трезвости.

«А что? Может, таким образом можно попытаться ее разговорить?» – возразил камень мудрости.

«Ни за что! – настаивала трезвость. – А если это проверка! Выпьешь – и попрут тебя из дома. Кому нужна пьющая нянька для любимой дочери?»

– Мне же за Машей ехать к трем часам, – неуверенно возразила Ася.

– Сейчас тринадцать тридцать, успеете, – сказала Лада, взглянув на часы. – Где Андрей Петрович?

– Э-э-э, – замялась Ася, – мы договорились у школы встретиться.

Лада стащила пальто, положила его на стол, вытащила из кармана мобильный и, отойдя к окну, набрала номер. Ася, решив деликатно удалиться, подхватила хозяйкино пальто и отправилась в прихожую, но на ходу услышала, что Лада звонит водителю и просит его сейчас же приехать, а по прибытии позвонить.

Вернувшись в кухню, Ася обнаружила на столе две рюмки. Лада, открыв шкаф, рассматривала этикетки выстроившихся в ряд бутылок.

– Вы что предпочитаете, вино или коньяк? – не глядя на Асю, спросила она.

– А вы?

– Да я, собственно… – Лада задумалась, и в этот момент зазвонил ее мобильный телефон.

– Да, я слушаю, – ответила Лада.

А потом глаза ее расширились, стали огромными и страшными. Схватив сумку, она бросилась к двери.

Глава 12

Тарасов толкнул дверь офисного здания и с удовольствием глотнул свежего апрельского воздуха. В следующую минуту он понял, что опрометчиво не взял куртку, поддавшись обману яркого апрельского солнца. Следовало, конечно, вернуться в кабинет и одеться, но душившая Прохора ярость не позволяла ему этого сделать. Виновником таких бурных эмоций был вовсе не молчановский детектив, опаздывающий уже на десять минут. Вызвал гнев Прохора Руслан Ларин, тот самый, который вчера устроил пикет под его окнами на глазах у немецкой делегации.

Ларина угораздило купить квартиру в строящейся башне у подножия Красной горки. Эксклюзивный проект, подземный паркинг, стеклянные стены от пола до потолка, великолепный вид на город… Все бы хорошо, но перед самой сдачей в эксплуатацию и торжественной выдачей ключей свежевыстроенный дом дал серьезную трещину и опасно накренился. Виноватых масса: проектировщики недосмотрели, геологи прошляпили тектонический разлом, ну и вдобавок бетон был не очень качественным.

Укрепление фундамента различными способами результатов не дало. Красавец дом застыл осовремененной копией знаменитой Пизанской башни. В нем не то чтобы жить – стоять рядом было страшно. На крыше уход от вертикали составлял почти шесть метров. Исчерпав все возможные варианты, компания-застройщик «Сити» объявила, что единственно возможным остается разобрать дом и построить заново. Вот только средств на это у «Сити» не осталось.

Жильцы злополучной высотки создали шарашку, гордо именуемую «Инициативная группа», и пытались по-хорошему или по-плохому выбить деньги у фирм, так или иначе «отметившихся» в неудачном строительстве. Возглавил группу Ларин, бывший журналист из городской газеты. Он прославился темпераментным репортажем о строительстве, факты в котором на поверку были искусно подтасованы в угоду ларинской фабуле. Отклонение от истины стоило редакции внушительного штрафа, а злополучному автору – пожизненной славы клеветника. Двери приличных заведений перед ним закрылись, а сомнительные фирмы с маленькими калиточками не могли обеспечить тот финансовый размах, к которому привык он и его большое семейство. Большое, потому что двадцативосьмилетний Ларин являлся отцом четверых детей.

И кстати вчера, после того, как полиция отправила пикетчиков по домам, немецкие представители предложили абсолютно бесплатно исправить фундамент дома с помощью новейшей запатентованной технологии. Бесплатно – потому что уж очень были заинтересованы в партнерстве с «Железобетоном». И хотя Тарасов знал, что бесплатный сыр очень уж попахивает мышеловкой и что расплачиваться за добрые дела придется долго и трудно, он согласился. Имидж – он и в Африке имидж.

А сегодня в офис «Железобетона» заявился Ларин. Тарасов разрешил его пустить, так как спешил поделиться новостями. Но не успел. Ларин с порога, словно мелкий вымогатель, стал просить внести добровольный взнос якобы для оплаты каких-то судебных издержек. Сумма была небольшая, Тарасов, может, и пошел бы навстречу, но уж больно вызывающий тон был у просителя, словно Тарасов ему обязан.

В результате Ларин ушел ни с чем, а Тарасов, послонявшись по кабинету и позвонив Молчанову, решил подождать детектива на улице.

Рыбак уже въезжал на парковку между офисом «Железобетона» и торговым центром «Корона». Тарасова, стоявшего на крыльце, он узнал по описанию, данному Молчановым. Рыбак притормозил, выбрался из машины, мысленно заготавливая оправдательную фразу, и в этот момент прозвучал выстрел. Это произошло так неожиданно и даже обыденно, словно где-то неподалеку лопнула покрышка. Но искаженное от боли лицо Тарасова, схватившегося за рукав и растерянно крутившего головой по сторонам, эту версию опровергало. Боковым зрением Рыбак заметил какое-то движение на крыше офисного здания. С криком «ложись» он бросился к Тарасову, повалил на землю и закрыл своим телом, пребольно ударившись головой о бордюр. Где-то совсем рядом взвыла полицейская сирена. Время застыло. Рыбак почти физически ощущал под левой лопаткой точку, куда должна ударить следующая пуля.

«Судя по звуку, стреляли из пистолета. Жилет бы сюда кевларовый, – мелькнула мысль. – Нелепо получится, если пуля пройдет на вылет и достанет Тарасова».

Совершенно не к месту вспомнилась идиотская песня, которую любил орать одноклассник Рыбака Венька Птицын.

«И одною пулей он убил обоих…»

Что случилось в песне дальше, Рыбак не знал, потому что после этих слов Венька начинал по-идиотски ржать, а Иван с трудом сдерживался, чтобы не сунуть ему кулаком в кривящийся от смеха рот. Сейчас, спустя столько лет, он внезапно понял, почему накрывало Веньку. Те двое лежали на песке, вот так же, как они с Тарасовым. Глупо как-то. Если верить фильмам и книгам, перед смертью у человека перед глазами проходит вся его жизнь. А тут одна чушь в голову лезет! И вдруг Рыбак понял, что второго выстрела не будет. Он медленно встал, внимательно осмотрел крышу. Стрелок словно сгинул. На парковку под вой сирены влетела полицейская машина. Следом – еще одна.

«Оперативно», – подумал Иван, помогая встать Тарасову, но ошибся – выскочившие из автомобилей четверо полицейских, не глядя по сторонам, понеслись к дверям торгового центра.

Тарасов выглядел плохо. Бледный с прозеленью, словно зомби из фильма ужасов, он еле держался на ногах. Рукав пиджака стремительно наливался кровью. Рыбак попытался достать мобильный, чтобы вызвать «Скорую», и в этот момент на парковку влетела еще одна машина.

– Мужики! А что это вы тут устроили? – раздался знакомый голос.

Рыбак повернулся, от резкого движения перед глазами все поплыло, и он не сразу узнал Сергея Новоселова, вылезавшего из темно-синего «Опеля».

– Ванька, ты, что ли? – удивился Новоселов. – А это, типа, твой принципал?

Ушедшего в ЧОП бывшего коллегу Новоселов недолюбливал, но, будучи до мозга костей профессионалом, демонстрировать свою нелюбовь не стал. Вызвал по рации «Скорую» и опергруппу, разогнал сотрудников «Железобетона», высыпавших на крыльцо с желанием оказать помощь шефу и следствию. «Скорая» приехала первой.

Иван вкратце рассказал о случившемся.

– Думаю, это ваши его спугнули.

– Да, повезло тебе, Ваня. Прикинь, именно в тот момент, когда вы тут перестрелку устроили, – при этих словах Рыбак протестующе замотал головой, отчего из глаз его полетели огненные искры. – Да не мотай ты башкой, я же знаю, что у тебя пушка при себе имеется, так ведь? Значит, перестрелка вполне могла иметь место быть. Так вот, именно в тот момент какой-то конь собрался грабануть ювелирку в торговом центре…

– Какой конь? – Попытка собрать разбегающиеся мозги в кучу не удавалась, и Рыбак никак не мог себе представить, что может объединять коня и ювелирку.

– Педальный, Ваня, конь, педальный. Ты, я вижу, совсем плохой, давай-ка поезжай со своим подопечным, – Новоселов покровительственно похлопал Рыбака по плечу. – Мы тут сами разберемся, а у тебя вся башка в кровище. Не ровен час, помрешь! А если понадобишься – я знаю, где тебя искать.

Иван дотронулся рукой до саднившего лба и посмотрел на пальцы – и правда кровь. В голове мерно гудел колокол: бом-м-м, бом-м-м…

Глава 13

– Что случилось? – Ася бросилась следом за Ладой.

– В Прохора стреляли. Он в больнице, – Лада уже выбежала на лестницу.

– Подождите, я с вами! – пытаясь на ходу застегнуть молнии на сапогах, прокричала Ася, схватила ключи, сумку, свой плащ и Ладино пальто, закрыла входную дверь и бросилась догонять Ладу.

Андрей Петрович, видимо, был где-то неподалеку. Когда Лада и Ася выскочили из подъезда, он как раз пытался припарковать автомобиль между Ладиным «Пежо» и чьим-то «Мерседесом».

Лада рванула на себя переднюю дверь и, буквально рухнув на сиденье, выдохнула:

– В больницу, Западную.

Шофер кивнул и тронул машину с места. Ася усаживалась уже на ходу.

В больнице каталку с Тарасовым сразу поволокли в операционную, а Ивану после осмотра молоденькая докторша (практикантка, наверное) наложила швы, а сверху огромную, словно дедморозовскую шапку, повязку. Девушку обижать не хотелось, поэтому Иван терпеливо снес процедуру, решив при первом же удобном случае избавиться от неудобного головного убора.

Асю в накинутом на плечи белом халате, бегущую по коридору следом за худенькой светловолосой женщиной, он сразу не узнал. Зато она его узнала. Остановилась как вкопанная, потом выдохнула: «Ваня!», сделала шаг, ноги ее подогнулись. Иван дернулся, чтобы помочь, но не успел.

– Обморок, – констатировала та самая молоденькая докторша, которая оказывала первую помощь Ивану. – Девушка, случайно, не в положении?

Иван отрицательно покачал головой, что могло быть истолковано двояко – «нет» и «не знаю».

Подхватив Асю на руки, он уложил ее на стоявшую в коридоре кушетку. Ее то ли крик, то ли вздох «Ваня» стоял в ушах. Казалось, все звуки окружающего мира исчезли. Осталось только воспоминание, словно эхо в горах: «Ваня». Он не мог отвести глаз от Асиного лица. Несчастное, по-детски беззащитное и такое родное. Тонкая кожа на виске серебрится испариной, под глазами залегли тени. Все же он дурак. Самый настоящий дурак. Мало ли что она сказала! Разве падают в обморок при виде мужчины с перевязанной головой при абсолютно индифферентном отношении? Разве кричат при этом так отчаянно?

– Пропустите, мужчина, – прервал Ивановы рассуждения недовольный голос докторши. Резко пахнуло нашатырем.

Иван неохотно поднялся и отошел, освобождая место врачу.

– Вы Тарасова? – спросил он у сопровождавшей Асю женщины.

– Да, – она кивнула, спросила испуганно, – что с моим мужем?

– Все будет хорошо, – Ивану сейчас меньше всего хотелось обсуждать состояние Тарасова, его больше волновал Асин обморок. Но ему было очень жалко эту худенькую, невероятно напуганную женщину. – Думаю, операция скоро закончится, – он указал кивком на матовую дверь в конце коридора с надписью «Операционная». – Я не врач, но, похоже, кости целы. Сейчас извлекут пулю, обработают края раны…

Лада побледнела, и Иван почувствовал, что сейчас у врача, хлопотавшего над Асей, появится еще одна пациентка. Однако Ладе удалось взять себя в руки.

– Но почему? Кто? – лишь спросила она.

Ивану хотелось задать ей те же самые вопросы, но тут дверь операционной распахнулась, выпуская мужчину в голубом медицинском костюме.

– Доктор, что с моим мужем? – Тарасова бросилась к врачу.

– Тарасов? Все в порядке. Состояние удовлетворительное. Скоро его переведут в палату, и можно будет с ним поговорить. – Он окинул взглядом находившихся в коридоре и добавил: – Только не всем вместе.

– Спасибо, доктор! – Рыбаку показалось, что Тарасова сейчас бросится врачу на шею и расплачется, но она только повторила с жаром. – Спасибо.

Тем временем Ася уже окончательно пришла в себя, села на кушетке. Иван молниеносно приготовился отвечать на ее вопросы, но Ася не собиралась их задавать, а, деловито посмотрев на часы, спросила у Тарасовой:

– Я поеду?

– Куда? Как ты себя чувствуешь? – спросил Рыбак, присев рядом с кушеткой на корточки. Он смотрел на нее и не узнавал. Как же она изменилась за то время, пока они не живут вместе. Этот взгляд, прическа, сережки, сапоги на каблуках… Та Ася, его Ася, была другой, хрупкой и ранимой. Эта, несмотря на обморок, выглядела уверенно, даже как-то целеустремленно. Но было у них и кое-что общее: он любил их обеих. А они, похоже, нет, потому что, посмотрев на безмолвную Тарасову, повторила чуть громче:

– Я поеду?

Иван понял, что Ася сейчас уйдет и любые попытки остановить ее окажутся бесполезными. Сердце его рвалось к ней, долг приказывал остаться с Тарасовыми.

Лада посмотрела на Асю непонимающим взглядом, потом вспомнила, кивнула:

– Конечно, поезжайте.

– Куда нам из школы? Домой?

Лада, немного помолчав, сказала:

– На ваше усмотрение.

Потом еще немного помолчала и добавила:

– Вы вроде в библиотеку собирались?

– В библиотеку? – недоверчиво переспросила Ася.

– Ну да, – подтвердила Тарасова, – в библиотеку. Вот и поезжайте. И Ася, пожалуйста, пешком не ходите. Только на машине. И вечером дождитесь моего возвращения. Очень вас прошу. Не хочу, чтобы Маша оставалась одна. И еще. Маше пока ничего не говорите. Ну, про это…

Ася поняла. Кивнула, а потом совсем неожиданно шагнула к Рыбаку, застывшему у стены, и сказала:

– Пообещай мне, что с тобой ничего не случится.

– Ну я… Конечно… – Пока Иван подбирал нужные слова, Ася вернулась на свою орбиту и поспешила по больничному коридору к выходу.

Когда Асины шаги стихли, Иван уселся на кушетку, где она совсем недавно лежала. Серый дерматин еще хранил тепло Асиного тела. Ему вдруг захотелось вскочить, догнать ее, прижать к себе и больше не отпускать. Никогда. Но он остался сидеть на больничной кушетке под пристальным взглядом жены своего работодателя.

Глава 14

Палата, куда привезли из операционной Тарасова, была двухместной, но вторая кровать пустовала, и, судя по всему, претендентов на нее не предвиделось. Тарасов был в сознании, выглядел не сказать чтобы хорошо, но бодрился и даже сделал вид, что хочет самостоятельно перелезть с каталки на кровать.

Рыбак видел, как напряглась при этом Лада, готовая в любой момент подстраховать мужа. И еще видел, что Тарасов хорохорился единственно для нее, не хотел пугать бледным от пережитого видом. Иван чувствовал себя третьим лишним, но уйти не мог. С одной стороны, чем черт не шутит, вдруг стрелок вернется, чтобы завершить неудавшееся покушение, а с другой – ему очень хотелось пообщаться с Прохором, причем желательно наедине. В конце концов он решил подождать Ладиного ухода в коридоре, но, выглянув в окно, увидел, что на служебной стоянке у входа в больницу паркуется темно-синий «Опель» Новоселова, и передумал. Уселся на пустую кровать и принялся ждать визита бывшего приятеля и коллеги. Ожидание не затянулось.

– Капитан Новоселов, – представился Сергей, мгновенно оценил обстановку и добавил, глядя в упор на Рыбака: – Попрошу посторонних покинуть палату.

– Я не посторонний, – заявил Рыбак, – это моя палата и моя кровать.

Для достоверности он похлопал ладонью левой руки по одеялу, а правой коснулся своей головы, которую до сих пор венчала огромная повязка. Даже у Тарасова наклейка на ране была не в пример меньше.

– Моя жена тоже не посторонняя, у меня нет от нее секретов, – сказал Тарасов.

– Жена? – Новоселов посмотрел на Ладу испытывающим взглядом и после довольно продолжительной паузы сказал: – Жена, разумеется, может остаться. Кстати, у меня к вам тоже будет пара вопросов. Потом.

– Конечно, – Лада кивнула.

– Расскажите, пожалуйста, – обратился Новоселов к Тарасову, выуживая из кармана блокнот и ручку, – что вы можете сказать в связи с произошедшим инцидентом?

– Да, собственно, ничего, – медленно произнес Тарасов. – Никаких мыслей.

– До сегодняшнего дня ничего подобного с вами не случалось?

– Нет. Однозначно нет.

– А вот этот молодой человек, – тут Новоселов указал рукой на Рыбака, – он для какой цели при вас находился в момент нападения?

– Это сотрудник фирмы, которая решает для нас ряд вопросов.

– Вопросов безопасности? – уточнил Новоселов, не дождавшись продолжения фразы.

– Не совсем, – Тарасов замялся, – скорее управленческих. У нас с фирмой, которую представляет Иван Станиславович, заключен договор аутсорсинга…

– Ну да, аутсорсинг – это по его части, – не удержался от шпильки в адрес бывшего коллеги Новоселов. – Ладно, про аутсорсинг мы с ним отдельно поговорим. А пока не буду вас утомлять. Вот мой телефон, – он что-то написал в блокноте и, вырвав листок, протянул его Тарасову.

– Скажите, – обратилась Лада к Новоселову, – а моему мужу не полагается какая-нибудь охрана?

– Лада! – Тарасов выразительно посмотрел на жену.

– Охрана? Вы имеете в виду – полицейская охрана? – хмыкнул Новоселов. – У него по соседству такой бодигард, что защита полиции вряд ли потребуется.

– Меня выписали, – заявил Рыбак.

Ответ Новоселова Иван прочитал по его глазам: «Ну и гад же ты, Ванька».

В этот момент дверь в палату распахнулась, и в сопровождении все той же молоденькой докторши на пороге возникла женщина лет пятидесяти. Несмотря на искаженное волнением лицо и небрежно накинутый на плечи больничный халат, выглядела она как большой начальник. Решительная, собранная, словно пантера перед прыжком, готовая перегрызть горло обидчику своего детеныша. В воздухе запахло грозой, а еще, едва уловимо, духами. Такими же решительными, как их носительница. «Если, вопреки расхожему мнению, деньги все-таки пахнут, то именно так», – подумал Рыбак.

– Прохор! – возмущенно заявила она, – почему мне никто не позвонил! Если бы не Антон Павлович, я бы находилась в полном неведении…

– Ма, – перебил ее Тарасов, – все в порядке, честное слово.

– Да, я же говорила, операция прошла успешно, – сочла нужным вмешаться докторша.

– Вижу я этот порядок! Никто даже не позаботился о том, чтобы тебе выделили отдельную палату!

Про этом она выразительно посмотрела на Ладу, и Рыбаку стало ясно, что особо теплых чувств к невестке Тарасова-мать не питает.

– Между прочим, мама, этот человек, – Тарасов кивком указал на Рыбака, – Иван Станиславович, закрыл меня от пули.

– Мы, пожалуй, не будем вам мешать, – заявил Новоселов с доброй улыбкой. – Пойдемте, Иван Станиславович.

Это было так своевременно, что Рыбак на мгновение ощутил бесконечную благодарность к Новоселову. Но только на мгновение, потому что стоило двери палаты захлопнуться, как всю новоселовскую доброту словно сдуло сквозняком.

– Слушай, Ваня, я надеюсь, ты не собираешься путаться под ногами у следствия?

– И в мыслях не держал, – Иван изобразил выражение полнейшей невинности. – Ты же слышал: мое дело – аутсорсинг.

Новоселов еще хотел сказать что-то резкое, но Иван его опередил, предложив сходить куда-нибудь перекусить. Не то чтобы ему хотелось есть, нет. Просто он чувствовал необходимость хоть немного навести мосты через пропасть, образовавшуюся на месте крепкой дружбы, связывающей когда-то его с Сергеем.

Глава 15

По дороге в школу Ася с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться. Этому очень способствовала музыка, игравшая в салоне автомобиля, – финал Шестой симфонии Чайковского. Но, с одной стороны, она боялась, что это помешает Андрею Петровичу вести машину – а ну как он бросит руль прямо здесь, среди потока машин, и примется утешать ее. Ну, чисто гипотетически. А с другой, заплакать – значит выйти из образа, который она надела сегодня днем и который пришелся ей по душе. И к тому же – Ася твердо была в этом уверена – пришелся по душе Ване.

Стоило подумать об Иване, как комок туч в душе начал рассасываться, и плакать хотелось все меньше и меньше.

Место для обеда выбрала Маша. Для Аси кафе было слишком пафосным, она предпочитала заведения попроще. Но что-то незримо-притягательное присутствовало в его атмосфере, делая ее уютной и незабываемой, порождая желание обязательно вернуться. Прямо как пальто у Лады – на первый взгляд ничего особенного, но сразу понимаешь, что сшито оно не абы кем, и непременно хочешь что-нибудь подобное.

Машу здесь знали, еду она заказала уверенно, не глядя в меню, и Ася немного волновалась, хватит ли у нее наличности. Но, к ее удивлению, денег с них не спросили, ограничившись Машиным «спасибо». Только тогда Ася сообразила, что кафе принадлежит семье Тарасовых.

– В библиотеку? – удивленно спросила Маша, услышав следующий пункт их маршрута. Потом тряхнула челкой и покладисто согласилась.

«Толстовку» Ася любила с детства. Особенно читальный зал. Когда-то в детстве он казался ей дворцом, куда Золушка приехала на бал: белые полуколонны с ажурными капителями, кружевная лепнина на потолке, три огромные хрустальные люстры с подвесками, картины в массивных золоченых рамах. Ей нравилась торжественная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и приглушенных красной ковровой дорожкой шагов, светильники с зелеными абажурами и даже статуя Ленина в глубине зала, хотя в библиотеке имени Толстого логичнее было бы видеть Льва Николаевича. Но Владимир Ильич тоже выглядел вполне уместно. Скульптор из каких-то своих личных соображений снабдил его уютным животиком, не скрываемым костюмом-тройкой, и стопкой книг в руках, из-за чего Ленин казался одним из посетителей.

С тех пор как Ася впервые перешагнула порог «Толстовки», заведовала залом Ксения Константиновна. Она и сейчас была на своем посту, за столом у входа в зал.

– Ася, добрый день! – Ксения Константиновна встала из-за стола, и Асю охватило чувство сожаления – в последние годы она почти не бывала здесь, предпочитая находить нужную информацию в Интернете. А ее, оказывается, все эти годы помнят.

– Молоховец? – переспросила Ксения Константиновна, когда Ася изложила цель своего визита. – Давненько ею никто не интересовался.

Не заглядывая в каталог, библиотекарь уверенно направилась к книжным стеллажам в конце зала и через несколько минут вернулась с нужным томиком.

– Держите, читайте.

Вид книги немного разочаровал Асю. Она ожидала увидеть старинный фолиант, а это было современное издание в темно-красной обложке с золотым тиснением. Но, раскрыв ее, Ася ощутила то неизменное чувство восторга, которое дает общение с бумажными книгами. Нет, от Интернета определенно такого не получишь.

Рецепт вареников с вишнями отыскался мгновенно, но ясности в предназначение косточек он не внес, полностью повторяя текст из Интернета.

– Мы косточки всегда выбрасывали, – сказала Ксения Константиновна, когда Ася, возвращая книгу, рассказала о своей неудаче. – А знаете, я недавно читала, что в косточках ягод содержится витамин В_17, который уничтожает раковые клетки.

– Здорово! – обрадовалась Маша. – На этом можно построить рекламную кампанию!

Все-таки она была до мозга костей дочерью своих родителей, о чем Ася и рассказала Кристине, позвонив по телефону по возвращении в дом Тарасовых, пока Маша, улегшись на диван, изучала содержимое своей электронной почты и аккаунтов в социальных сетях.

– Может быть, все это какая-то мистификация? Кто-то зло разыгрывает Тарасова, а заодно и нас? – спросила она.

– Вот что. Нам нужна собственная экспертиза, – решила Кристина. – Завтра в одиннадцать у нас совещание. Постарайся к этому времени добыть биологический материал. Волосы или что-нибудь в этом роде. Посмотри в Интернете. В идеале всех троих. Но можно и двоих. Кого получится. Кстати, у нас тут из-за тебя такое сражение было!

– Сражение? – недоверчиво протянула Ася. – Расскажи.

И она поудобнее устроилась в кресле.

Глава 16

– Какого черта Ася делает у Тарасовых? – заявил Рыбак, врываясь в офис «Кайроса».

От повязки Иван избавился в машине, но наклейка на лбу, не скрывающая здоровенного синяка, придавала ему бандитский вид, и Кристина мысленно возрадовалась, что в офисе не было посторонних.

– Кофе? – вежливо осадил Рыбака Молчанов.

– Чипсов? – вторил ему Лебедев.

– К черту кофе! К черту чипсы! – Рыбак рухнул на стул у Кристининого стола. – Хотя валяйте, давайте. И то и другое. Ну какой из нее детектив? Смех, да и только! Это же ты ее уговорила! Уверен, она не хотела, отпиралась! Даже не представляю, что такого ты могла ей посулить!

– Да я особо и не уговаривала. Мне тоже кофе, пожалуйста! Что с головой?

– В Тарасова стреляли! Если бы в этот момент кто-то не грабил чертову «Корону», меня бы тут не было.

– Извините, Иван Станиславович, что-то я недопонял, – вмешался Лебедев. – Стреляли в Тарасова, а вы тут каким, извиняюсь, боком?

– Я рядом стоял, – не стал вдаваться в подробности Рыбак.

– Срикошетило?

Сочувствия в вопросе не было, скорее изрядная доля сарказма, и Рыбак оставил лебедевский вопрос без ответа. Да тот и не ждал, потому что с головой погрузился в свой компьютер и спустя несколько мгновений радостно завопил:

– Ага, вот, нашел? Смотрите!

– Неужели какой-то урод выложил в сеть кадры, где мы с Тарасовым в обнимку валяемся на асфальте? – всполошился Рыбак и рванул к лебедевскому столу. Но стоило вглядеться в картинку, и он облегченно выдохнул: ерунда какая-то. Присмотрелся повнимательнее.

На экране странное существо – то ли белка, то ли желтый заяц – о чем-то разговаривало с девушкой, стоящей за прилавком. Иван присмотрелся – похоже на ювелирный магазин. Вспомнились слова Новоселова про какого-то коня, пытавшегося ограбить ювелирку. На коня существо на экране не тянуло – ни гривы, ни вытянутой морды. Неужели кто-то успел слить запись с камеры наблюдения? И ювелиры, надо же, не пожлобились, поставили приличную систему видеонаблюдения, которая пишет не только видео– но и аудиопоток. Обычно в подобных заведениях ограничиваются записью только картинки. Есть и особо экономные, которые вообще лепят муляжи. Выглядит очень представительно – мигающий красный светодиод, который включает датчик движения. Он же приводит в действие электродвигатель. Камера моргает, поворачивается, угрожающе жужжит, но толку от нее никакого. Одна видимость. Системы, которые пишут только видео, – подороже, но если злоумышленники пришли в масках, толк от них примерно такой же, как от муляжа. Единственное, что можно точно определить – сколько человек участвовало в налете. Вот если камера пишет еще и звук… Конечно, это со всех сторон дороже – и сама система, и жесткий диск большей емкости, но, будь у Ивана магазин, он бы поставил именно такие.

– А ну-ка, давай сначала и погромче, – скомандовал Иван, подтягивая стул и по возможности как можно ближе придвигаясь к монитору.

– Пожалуйста!

– Девушка, мне нужно кольцо. Размер семнадцатый. Только не простое. – Говоривший явно был мужчиной.

– А золотое? – Девушка улыбнулась и слегка наклонилась над прилавком, будто рассматривая товар.

«Нажимает тревожную кнопку, – понял Иван. – Преду-смотрительная барышня».

– Может, и золотое. Главное, чтобы оно было эпическое, – заявило странное существо.

– В каком плане? Как во «Властелине колец»? Со светящейся надписью? – девушка явно пыталась потянуть время.

– Ну нет, что-нибудь покруче.

Белкозаяц, видимо, разгадал девушкин маневр, потому что, отбросив шутливый тон, грозно скомандовал:

– Все лучшее семнадцатого размера на прилавок! Живо!

Продавец снова наклонилась над витриной, медленно вытащила планшет, где на черном бархате искрилось штук двадцать колец. В этот момент вдалеке взвыла полицейская сирена.

Грабитель дернул на себя планшет, но девушка не разжала пальцы, кольца ручьем хлынули на пол. Сирена выла уже совсем рядом, и грабитель, не став терять время, рванул к выходу.

– Круто, – радостно потер руки Лебедев.

– Что же крутого? Кольцо-то он так и не получил. Да… Обмельчал нынче грабитель! Раньше хоть игрушечный ствол да брали на дело, а теперь надел заячий костюм…

– Это не заяц! – возмутился Лебедев. – Вы, Иван Станиславович, совсем отстали от жизни. Это же Пикачу!

– Кто есть Пикачу? – поинтересовалась Кристина, вместе с Молчановым наблюдавшая словесную перепалку сотрудников.

– Это самый главный покемон. Вообще-то он считается мышью, хотя по мне так больше смахивает на кролика. Их родина – регион Канто…

Ивану надоело слушать околесицу Федора. Сейчас его больше интересовала судьба Аси.

– Итак, вернемся к нашим баранам, – сказал он, отступая к Кристининому столу.

– Покемоны в основном живут в лесах, но их очень тянет в города, – не унимался Федор.

– Кого ты имеешь в виду под баранами? – спросила Кристина, не отходя от Федора, который по новой запустил ролик с покемоном.

– Видите, какие у него красные щечки? – Федор остановил кадр и тыкал курсором в покемонью физиономию. – В защечных кармашках у него вырабатывается электричество…

Этого Рыбак снести уже не мог.

– Так, Федор, стих! – завопил он.

– Стих? – Федор удивленно воззрился на Рыбака. – Какой стих? Оду в честь вашего чудесного спасения? Так я не очень… Может, лучше Асю попросить?

– Стих – это приказ! – заявил Рыбак и, сев за Кристинин стол, похлопал ладонью по столешнице, приглашая Кристину занять свое место.

Федор возмущенно засопел и, похоже, пустил ролик с покемоном по третьему разу, предусмотрительно выключив звук.

– Я так поняла, бараны, к которым нужно вернуться, это Ася, – сказала Кристина, устраиваясь на своем рабочем месте.

– Это устойчивое литературное выражение, – буркнул Рыбак. – Я вижу, Асина безопасность волнует только меня. Не знаю, какие доводы ты привела, чтобы заставить ее влезть в это дело…

– Ничего я не приводила! Это целиком и полностью ее инициатива. И вообще. Если у тебя заштопанная голова, это еще не повод скандалить.

– Я скандалю? А ты в курсе, что, пока вы тут пьете кофе с чипсами, Ася, может быть, рискует? Причем просто так рискует.

– Не просто так, а за деньги! – Разговор в подобном тоне разозлил Кристину, и она не собиралась сдерживаться. – Ей понадобились деньги, а я рассказала, как их можно заработать. Любой человек ежесекундно рискует жизнью, даже бабушка, которая вяжет носки.

– Зачем ей деньги? Разве у нее нет денег? – денежный вопрос был ахиллесовой пятой Рыбака. – Есть же!

– Она мечтает съездить в Лондон. На концерт в Альберт-Холл.

– Ася? В Лондон? На концерт? А тут не могла сходить? Можно в Москву сгонять. А что? Купим билет да махнем.

– У нее уже есть билет. В сумочке лежит. Она сама мне показала.

– Понятно… – сквозь зубы произнес Иван. Сиянье апрельского дня как-то разом погасло. – Ладно, что-то мы все не о том. Давайте о деле.

– Дело буксует, – сказал Тимур. – Пытаемся выйти на след Неонилы. Федор пасет ее телефон.

– Я, кстати, предложил попытаться отследить ее по банковской карточке, но Тимур Михайлович наложил на мою идею вето.

– Наложил так наложил, – согласился Рыбак. – Есть у меня одна идея. Сейчас полиция ищет человека, стрелявшего в Тарасова. Может, мне подкинуть ее в качестве подозреваемой Новоселову? У полиции больше возможностей найти человека. А что, повод у нее имелся, Тарасов уволил после стольких лет добросовестной работы. Возможность тоже имелась – денег Тарасов не пожалел. Нашла какого-нибудь отморозка, тот и пальнул. Логично?

После обеда с Новоселовым, прошедшего в обстановке пусть не совсем дружеской, но вполне миролюбивой, Рыбак считал, что на помощь Сергея можно рассчитывать.

– В принципе, да, – согласился Тимур. – Думаю, это может сработать.

– Короче, я этим займусь. А вы уберите Асю из тарасовской семьи. Ну какой смысл ей там находиться? Ведь ежу понятно, что перво-наперво нужно найти Неонилу. Чем может помочь Ася? Разве что найти оставленную Неонилой записку с адресом?

– Хорошо, – кивнула Кристина, – завтра в одиннадцать у нас совещание. Ася должна подойти. Подобьем результаты и решим, что делать дальше. Постарайся к тому времени поговорить с Новоселовым.

– Постараюсь, – буркнул Иван.

Проходя мимо стола Федора, по-прежнему наблюдавшего за покемоном, он притормозил.

– Что, никак не налюбуешься на этого идиота?

– Почему на идиота? Он же не для себя старается.

– А для кого?

– Для девушки любимой. Он же не стал все кольца хапать! Колечко маленькое – семнадцатого размера. Точно для девушки. Вот вы, например, Иван Станиславович, на что готовы ради любимой девушки?

– Зачем ты ему рассказала про билет? – спросил Молчанов, когда резкий звон дверного колокольчика сообщил, что Рыбак покинул офис в дурном расположении духа. – Видно же, что он до сих пор влюблен в Асю.

– А чего он Федора обижает?

– Это разговор для детского сада. Мы должны друг с другом считаться.

– Но он же не находит нужным считаться с Федором!

– Это не значит, что мы с тобой должны следовать его примеру. Кто у нас директор?

Глава 17

Иван долго сидел в машине, собираясь с мыслями. На концерт она собралась! Ясно дело – к этому дурацкому скрипачу. И чего ему неймется в этой своей Англии? Мало, что ли, там женщин? Вдруг вспомнилась Ася, какой она была в больнице. Ее крик «Ваня!», обморок. И это требование дать обещание, что с ним ничего не случится. И после этого он отдаст ее какому-то лондонскому хлыщу? Обойдется! Подумаешь, она сказала, что им стоит какое-то время пожить отдельно! Время вышло! Пора жить вместе. На что он готов ради любимой девушки? Если Ася откажется принять его назад, то… Идей было много, вплоть до попытки застрелиться у нее на глазах. Не до конца, конечно, застрелиться, хотя, может быть, и до конца. Уж очень обрыдла эта дурацкая одинокая жизнь.

Он заехал в кондитерскую, купил любимый Асин торт «Красный бархат» – чего, спрашивается, хорошего? Красный кусок хлеба, посыпанный красными же крошками. Внутри варенье, тоже красное. За эти же деньги можно купить батон и пару упаковок сосисок. Но в торте куда больше романтики, чем в сосисках. Ася во всем пытается найти романтическое начало и обязательно находит. В поисках все той же романтики Рыбак зашел в расположенный неподалеку цветочный киоск, где приобрел три розы в тон торту. Он хотел одну, но девушка, то ли испугавшись его боевого вида, то ли пожалев, предложила сделать скидку, и он не устоял.

Свет в Асиных окнах не горел. Иван сначала решил подождать ее в машине, а потом подумал: вдруг она до такой степени устала, что пришла домой и легла спать? Подождал, когда из подъезда выйдет сосед с пятого этажа, и заскочил внутрь.

Что Аси нет дома, он понял еще до того, как нажал кнопку звонка. Интуиция подсказала. Но все равно позвонил три раза. Дверь, разумеется, никто не открыл. Уходить не хотелось. Время позднее, и Ася должна с минуты на минуту вернуться. Конечно, можно вернуться в машину, но опять же, если Ася обнаружит его у своей двери с цветами и тортом, это будет более романтично, чем если он, увидев, как в ее окнах вспыхнет свет, ринется звонить в домофон. Опять же, дожидаясь ее под дверью, он возьмет Асю врасплох. А просясь впустить его через домофонную трубку, может нарваться на отказ – мол, устала, спать хочу, приходи завтра. Мысль о том, что после сегодняшней встречи в больнице Ася не будет такой жестокой, конечно же, присутствовала, но лучше не рисковать. И Иван устроился на ступеньках, прислонившись к стене.

Спустя полчаса выглянула соседка и пообещала вызвать полицию, если Иван сейчас же не уберется. И как узнала, что на лестничной клетке кто-то есть? Сидел Иван тихо, не кашлял, песни не горланил. Периодически прикладывается к дверному глазку, что ли?

Соседку Иван знал, как-то даже помогал ей передвигать комод из одной комнату в другую. Но взывать к ее памяти не стал. Сидеть было неудобно, да и день выдался трудный. Ивана клонило в сон, пострадавшая в перестрелке голова уже плохо соображала. Поэтому он решил требование соседки выполнить. Правда, не тем способом, который диктовал в данном случае здравый смысл. Вытащив из кармана универсальный набор отмычек, он легко справился с Асиным замком.

В Асиной квартире ничего не изменилось, как будто не было этих дурацких дней, когда он пытался наладить быт в своей холостяцкой квартире. Нет, она не напоминала берлогу, была вполне приличной – спасибо бывшей супруге. Кристина, привыкшая из всего извлекать прибыль, как-то предложила квартиру сдать: и людям хорошо, и себе доход. Но Иван не захотел. Сейчас уже даже не мог вспомнить, почему. А если бы квартира была занята жильцами, Ася бы так просто его не выставила. Пожалела бы. Не его, жильцов. Решено, завтра же нужно попросить Федора закинуть объявление в Интернет. Нужна пара, обязательно с ребенком, а лучше, чтобы несколько детей. Чтобы наверняка.

С этими мыслями он прошел на кухню, поставил чайник, наполнил водой кастрюлю и воткнул в нее розы. Заглянул в холодильник и пожалел, что не купил сосисок: пара йогуртов, масленка, крошечный кусочек сыра… Голод не тетка. Пришлось отрезать кусок торта.

«Красный бархат» все таял и таял, Ася все не шла и не шла. Иван перебрался в комнату, включил телевизор и под убаюкивающий фон очередного телешоу благополучно задремал.

Глава 18

Поговорив с Кристиной, Ася задумалась. Легко сказать – добыть биологический материал для экспертизы. Но как это осуществить? Для начала она решила воспользоваться советом Кристины и посмотреть в Интернете, что лучше всего подходит для проведения анализа ДНК.

Ответ, выданный браузером ее мобильного телефона, прямо-таки обескуражил. Оказывается, стандартным материалом для проведения генетической экспертизы для установления родства служил буккальный эпителий, в переводе на русский язык – соскоб с внутренней стороны щеки. За сравнительно небольшие деньги курьер мог привезти специальный набор для сбора образцов в домашних условиях. Этот способ считался самым надежным, но был отвергнут Асей как технически невыполнимый. Судя про информации из Интернета, нестандартные образцы типа волос, ногтей, крови, зубных щеток и т. д. тоже годились, но требовали специального хранения, дорогостоящего оборудования и к тому же не гарантировали результата. То есть Ася должна была надергать у тарасовской семьи волос, настричь ногтей, а на выходе получить ноль.

Терзаемая подобными мыслями, она заглянула в комнату Маши. Та лежала на кровати, в ушах наушники, в руках – смартфон. Большие пальцы с коротко остриженными ноготками бойко скользили по экрану. Да, вряд ли она скоро соберется стричь ногти. Самое реальное – раздобыть зубные щетки. Вот только как это сделать? Ведь исчезновение зубных щеток не может остаться незамеченным.

– Что-то мамы долго нет, – пожаловалась девочка, не отрывая глаз от экрана.

– Тебе чего-то нужно? – всполошилась Ася. – Только скажи! Может, чаю? Сока? Поесть чего-нибудь?

– Нет, – Маша покачала головой. – Просто пусто как-то. Я привыкла, что Неонила все время здесь. Когда она ушла, мама пыталась дома сидеть. Но я же видела, что ей все это скучно. У нее там, – оторвав руку от смартфона, Маша неопределенно махнула рукой, – своя жизнь. Я так хотела ей рассказать про витамин В_17, позвонила, а она сказала, что не может говорить. Что перезвонит.

– Ну раз сказала, значит обязательно перезвонит, – Ася присела на край кровати и осторожно коснулась золотистой головы.

Девочка не отстранилась, и Ася погладила волосы, неожиданно оказавшиеся жесткими и упрямыми.

– Какая она была, Неонила? Понимаю, что не смогу ее заменить, но я хотя бы должна знать, к чему стремиться.

– Она была очень доброй. Вся добрая – лицо, руки, ноги… Ну, вы понимаете…

«Бедное одинокое дите, – подумала Ася, – при всей родительской любви и заботе она скучает по уволенной няньке. Если у меня когда-нибудь будут дети и я стану перед выбором: строить карьеру или растить ребенка, я выберу… Что?»

В этот момент у Маши зазвонил телефон, и Ася, чтобы не смущать девочку своим присутствием, тихо выскользнула из комнаты.

Она прошла в комнату Неонилы и тихонько прикрыла за собой дверь. Ася не стала зажигать верхний свет, щелкнула выключателем настольной лампы с желтым абажуром, отчего комната наполнилась добрым золотистым светом. «Вся добрая…» – вспомнились Машины слова.

Она не должна находиться здесь, в чужой комнате, это неправильно, это плохо. Хотя как уловить грань между «хорошо» и «плохо», если речь идет о счастье ребенка? Ася покачала головой, и камни трезвости и мудрости в ее сережках одобрительно звякнули. К тому же Лада разрешила жить в этой комнате, соответственно, и пользоваться всем, что в ней находится. Значит, ответственность за Асино вторжение в чужую жизнь лежит на ней. Или нет?

В комнате царил полный порядок. Ася коснулась голубой, расшитой ирисами шторы, взяла лежащую на столе книгу. Достоевский, «Преступление и наказание». Раскрыла наугад посредине.

«Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно».

Поздно. Она эту черту уже переступила. И Ася решительно потянула за ручку ящика стола. Первое, что бросилось ей в глаза, – мобильный телефон. Федор пытается отследить по нему Неонилу, а он лежит себе преспокойненько в столе.

Ася нажала кнопку, сенсорный экран засветился. Дождавшись загрузки приложений, Ася полистала телефонный справочник. Прохор Сергеевич… Лада Викторовна… Машенька…

Телефон вдруг вздрогнул и зазвонил. Рингтон самый простой – как у допотопного телефонного аппарата с диском для набора. Имя абонента не высветилось, и Ася не собиралась отвечать. Но и сбросить вызов не решалась. Однако звонивший был настойчив. Резкие звуки нарастающей громкости, взрывавшие тишину полутемной квартиры, могла услышать Маша. Асе в данный момент это было совершенно ни к чему, и она нажала на зеленую трубку на экране.

– Здравствуйте, Неонила, вы меня не знаете. Меня зовут Федор, и мне очень нужно с вами поговорить, – сообщил взволнованный мужской голос.

– Здравствуйте, Федор, – сказала Ася. Голос показался ей очень знакомым, и она решила уточнить: – Подождите, вы наш Федор?

– Что значит «наш»?

– Это Ася, Федор. Ася Субботина.

– Не по-о-онял, – задумчиво протянул Федор. – А почему ты говоришь по телефону Неонилы?

– Что непонятного, я его нашла в ее комнате! Включила, а тут ты звонишь.

– Что непонятного, что непонятного… – пробурчал Федор, и Ася почувствовала в его голосе досаду. – Ты тоже считаешь меня тупым бараном?

– Что ты, Федя! Вовсе нет! Ты очень даже острый. А кто сказал, что ты баран?

– Кто, кто… Иван Станиславович, вот кто. Наши бараны – вот как он нас с тобой назвал.

– И меня тоже? Да не может такого быть, – возразила Ася, а сама с грустью подумала – может.

Кристина рассказывала, что Иван в офисе разговаривал со всеми на повышенных тонах, причем именно из-за Аси. Про баранов она, конечно, не сказала, но, скорее всего, просто из солидарности с Асей. Ну, или из жалости. От этих мыслей стало нестерпимо грустно.

– Ася! Не молчи! – горячо заговорил Федор. – Мы должны доказать, что вовсе не бараны, и что острее даже ямайских жгучих перцев, острее американских перцовых баллончиков! Что они по сравнению с нами даже не халапеньо, а самые что ни на есть сладкие болгарские перчики.

– Федор! – попыталась вставить слово Ася.

– Да, я! – прервал он ее. – Вспомни, как мы расследовали собаку! Как было весело!

– Расследовали собаку… – повторила Ася. Она хотела сказать, что так говорить неправильно, но Федор не стал слушать.

– Мы и Тарасова расследуем! И ребенка найдем! Я уже все придумал. Они ищут Неонилу, а мы станем искать ребенка. Помнишь, как на самом первом собрании, когда Кристина Сергеевна назначила Ивана Станиславовича самым главным, помнишь, как я предложил перво-наперво найти место, где обитала дочь Неонилы после того, как мать ее оставила в роддоме? Помнишь?

– Я…

– Я нашел дом малютки, сейчас его ломаю.

– Ломаешь?

– Виртуально. Будь спок! Никто не пострадает. Главное скажи – ты со мной?

И он замолчал, ожидая Асиного слова.

– Зачем я тебе, если ты уже все нашел?

– Во-первых, не все. А во-вторых, не умею я с тетками возрастными разговаривать. Придуриваться, что мне интересны их разговоры. Они меня враз раскусят. А ты вся такая… Где надо помолчишь, где надо слезу пустишь. Эмпатия это называется. Так вот у тебя этой эмпатии на всю нашу контору хватит, а у меня вообще нет. Ну так что? Согласна?

– Федор, я не знаю. Мы же все-таки команда…

– Команда… а знакома ли ты, Ася, с восьмым правилом Фингейла? Оно гласит, что работа в команде очень важна, ибо… – тут Федор сделал глубокомысленную паузу, – ибо позволяет свалить вину на другого. Короче, Ася, ты со мной или нет?

У Аси вертелся на языке вопрос: «А разве мы с тобой – это не команда», но она понимала всю бессмысленность этого спора. Есть такое выражение «Ты и мертвого уговоришь». С Асей было все с точностью до наоборот. Она, конечно, не пробовала, но не сомневалась, что даже труп способен уговорить ее на любые, вплоть до противоречащих здравому смыслу, поступки.

– Завтра поговорим, хорошо?

– Хорошо, но пообещай, что ты со мной. И что никому ничего не скажешь.

– С тобой… Не скажу… – подтвердила Ася.

– Вот и правильно. А то если не выгорит дело, Иван Станиславович будет над нами смеяться. А так не знает ничего, и нет повода для смеха. Компрене?

– Мама! – раздался за дверью радостный вопль Маши, а следом топот по коридору.

Ася поняла, что вернулась Лада, и быстренько свернула разговор:

– Компрене, Федор, компрене. Извини, я не могу разговаривать.

– Давай, попытайся… – Федор еще что-то говорил, но Ася выключила телефон и выскользнула из комнаты Неонилы.

Мать и дочь она нашла на кухне.

– Предлагаю выпить чай с пирожками, – вымученно улыбнулась Лада. – Хорошо хоть сегодня не пятница, и никто не будет пенять за поглощение углеводов после обеда.

Ася видела, как ей тяжело, и уважала ее за мужество, с которым она держалась, скрывая от дочери события сегодняшнего дня.

– Ты уроки сделала? – спросила Лада, когда с пирожками было покончено.

– Нам ничего не задали, – отмахнулась Маша.

– Ну-ну, – похоже, у Лады не было сил спорить.

– Пойду проверю, – Маша нехотя встала.

– Давай, давай, – напутствовала ее мать.

– Как самочувствие Прохора Сергеевича?

– Не знаю, меня выставили. У матери Прохора большие связи в медицинских кругах. Она прибежала, как только узнала о случившемся, развила бурную деятельность, и я ушла. Она собиралась перевезти его в свой медицинский центр, но, к счастью, доктор запретил это делать. И как не побоялся?!

Она немного помолчала, не отводя глаз от Асиного лица, а затем спросила в лоб:

– Ася, вы ничего не хотите мне рассказать?

– Нет! – Ася решительно замотала головой, постаравшись сделать как можно более честные глаза. – Или да. О чем?

– Этот мужчина, Иван Станиславович, кто он вам?

Ася задумалась. Конечно же, после событий в больнице такого вопроса следовало ожидать. И конечно же, ответить на него правдиво нереально. Но стоит соврать один раз – и дальше почти по Достоевскому, назад пути нет. Придется барахтаться во лжи, с каждым словом все глубже и глубже погружаясь в ее трясину.

– Когда-то мы, – медленно, обдумывая каждое слово, начала Ася, – мы были друзьями. Мы и сейчас друзья, только не такие близкие.

Лада смотрела на нее с недоверием.

– Ну, то есть это он думает, что не близкие, и я тоже думала, что не близкие. А как увидела его с перевязанной головой…

Из груди куда-то резко ушел воздух, Ася как будто снова оказалась в гулком коридоре больницы.

– Господи, Ася! – всполошилась Лада. – Простите!

Она подтащила стул поближе, уселась рядом с Асей и обняла ее крепко-крепко.

– Это вы меня простите, я… я…

Ася вдруг испугалась, что тушь от ее мокрых ресниц испачкает безупречный жакет обнимавшей ее женщины. Жакет был в порядке, и Ася немного успокоилась. До такой степени, что смогла выдвинуть вполне жизнеспособную версию того, как оказалась в доме Тарасовых. Она рассказала о подаренном билете на концерт в Альберт-Холле, о необходимости срочно заработать денег на поездку в Англию и о благосклонности судьбы, столкнувшей ее с Рыбаком, благодаря протекции которого она нашла работу.

В глазах Лады заметно поубавилось недоверия. Чтобы подтвердить правоту своих слов, Ася даже сбегала за сумочкой и показала конверт с билетом. Неизвестно, куда бы завела Асю фантазия, начни Лада разговор о музыке, но звонок домофона положил конец разговору. Лада отправилась открывать, а Ася решила помыть посуду. Попутно она прислушивалась к разговору Лады с поздними гостями. Но, к сожалению, кроме того, что гостей этих двое, ничего понять не удалось – Лада закрыла дверь в гостиную.

Ася помыла чашки и тарелки, вытерла их насухо полотенцем и открыла шкаф, чтобы поставить посуду на место. Первое, что бросилось в глаза, – упаковка пакетов с зип-застежками. Тут же вспомнилось поручение Кристины об образцах ДНК. Если не взять щетки сейчас, подходящего момента может не представиться.

Взяв из упаковки три пакета, Ася скользнула в ванную, находившуюся рядом с кухней. Вот они, щетки. Стоят в стаканчике. Синяя, розовая и фиолетовая. Открыв зеркальную дверцу настенного шкафа, Ася обнаружила целую россыпь запасных щеток – и синих, и розовых, и фиолетовых. А значит, проблем с чисткой зубов возникнуть не должно. Остается проблема с собственной совестью, не желавшей мириться с присвоением чужого имущества, пусть даже и столь малоценного.

«Бери, это же для дела!» – шепнули камни трезвости и мужества. И Ася взяла. Осторожно, стараясь не коснуться щетины, упаковала каждую щетку в отдельный пакетик и, вернувшись на кухню, засунула щетки в сумочку, так свое-временно принесенную для демонстрации Ладе английского билета.

«Наверное, нужно поставить запасные, чтобы никто не заметил пропажи», – подумала Ася, и камни одобрительно звякнули: «Давай». Ася направилась в ванную и чуть не столкнулась с высоким темноволосым мужчиной в полицейской форме. От неожиданности Ася вздрогнула и выронила из рук сумочку.

– Здравствуйте! – мужчина поднял сумочку и протянул Асе. Свободной рукой вытащил из нагрудного кармана удостоверение. – Старший оперуполномоченный Медведев Александр Михайлович. Вы – Анастасия Субботина?

Ася кивнула, зачем-то протянула руку к удостоверению, полицейский молниеносно спрятал его в карман и спросил:

– Могу ли я задать вам несколько вопросов?

– О чем? – Ася не могла заставить себя успокоиться.

– Вы в курсе, что произошло сегодня с Тарасовым Прохором Сергеевичем?

Ася несколько раз кивнула, медленно пятясь в кухню.

– А почему вы так нервничаете, Анастасия, извините, не знаю вашего отчества?

– Павловна…

«Послушай, Павловна, возьми себя в руки, если не хочешь провести ночь в обезьяннике!» – зло прошипели на ухо камни трезвости и мужества. Ася села за стол, жестом предложив Медведеву сделать то же самое. «Где надо промолчишь, где надо слезу пустишь», – вспомнились слова Лебедева. И Ася пустила.

– Потому что сегодня чуть не погиб мой жених, – сказала она и выразительно всхлипнула.

– Жених? – переспросил Медведев, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. Ася невольно обратила внимание на ботинки старшего оперуполномоченного. Симпатичные, на вид очень удобные и наверняка мягкие. Вот только очень пыльные, отчего выглядели усталыми. Асе даже захотелось предложить чаю или кофе. Не ботинкам, конечно, а Медведеву. Но делать это на чужой кухне она сочла неуместным.

– Да, жених. Рыбак Иван Станиславович. Он, кстати, тоже когда-то работал в полиции. Может, вы его знали?

– Нет, не знал.

Тут Ася без всякой просьбы со стороны собеседника выложила историю с билетом и даже продемонстрировала его, стараясь, чтобы злополучные щетки при этом не вывалились из сумочки. Она видела, что Медведев слушает, как говорится, вполуха, рассказ ему абсолютно не интересен, но продолжала, так как этот монолог ее успокаивал.

– А скажите мне, Анастасия Павловна, где вы были сегодня с тринадцати до четырнадцати? – спросил старший оперуполномоченный, когда она вернула конверт с билетом в сумочку.

– Почему вы спрашиваете? – всполошилась Ася. – Вы меня подозреваете?

– Нет, что вы, Анастасия Павловна! Конечно, не подозреваю. Так где?

Ася задумалась.

– Я была здесь, в квартире.

– Кто еще с вами находился?

– Лада. Лада Викторовна.

– То есть с тринадцати до четырнадцати вы с Тарасовой находились здесь, в квартире. Так?

– Вообще-то нет, не совсем. Я приехала где-то около часа и обнаружила, что забыла в квартире ключи. Хотела уже отправиться в школу за Машей, и тут приехала Лада. Лада Викторовна. Я не смотрела на часы, но в половине второго мы точно были здесь. А потом позвонили из больницы.

– Вы можете точно сказать, в котором часу приехала Тарасова?

– Подождите! Вы что, ее подозреваете?

– Анастасия Павловна, я никого не подозреваю! Просто такой порядок. Я обязан опросить всех, кто мог что-то знать о потерпевшем.

– Но я его совсем не знаю! Даже не видела никогда. Я здесь второй день. Но твердо уверена – Лада не могла стрелять в своего мужа.

– И на чем, разрешите поинтересоваться, основывается ваша уверенность?

– Не знаю. Просто я уверена, и все. Она очень хороший человек.

– Многие серийные убийцы в обычной жизни просто душки. Этакие ангелы. А копнешь поглубже – а у них собственное кладбище. Хорошо, Анастасия Павловна, не буду вас больше задерживать. Вас не затруднит завтра с девяти до одиннадцати подъехать в Ленинский РОВД для составления протокола?

После ухода Медведева Ася погрузилась в раздумья. Они подозревают Ладу. Конечно же, это просто смешно. Трудно представить Ладу в шикарном пальто и с развевающимся по ветру шарфиком стоящей на крыше и целящейся в мужа. С другой стороны, для следствия она, безусловно, первая подозреваемая. И еще она была ужасно огорчена, когда днем приехала домой. Прямо-таки убита. Даже выпить собиралась. При ее-то здоровье! Явно неспроста. Нужно узнать у Вани, в котором часу в них стреляли. Офис «Железобетона» совсем близко. Минут за десять можно доехать. Если без пробок…

– О чем они у вас спрашивали? – Голос Лады вырвал Асю из размышлений.

– Где я была с часу до двух.

– И где вы были?

– С вами. Ведь так?

– Так. – Лада немного помолчала, потом сокрушенно добавила: – Бред какой-то! Они меня подозревают, представляете? Хорошо, что Маша ничего не слышала. Надо, кстати, сказать ей, чтобы ложилась спать. Сходите, Ася, пожалуйста, а то из меня как будто всю энергию выпустили. Не чувствую ног.

– Разве вы не хотите ей ничего рассказать?

– Что вы, Ася! Зачем девочку втягивать в этот кошмар?!

– Но она уже достаточно взрослая, чтобы все знать. Дети в таком возрасте лучше взрослых чувствуют изменение атмосферы в доме. Вы не обманете ее, просто надев маску «Все хорошо». А если Маша поймет ваше молчание по-своему? И это понимание будет кардинально отличаться от реального положения вещей? Вот представьте, если бы врач сегодня в больнице вместо обнадеживающих слов, сказанных уверенным тоном, прошел бы мимо, пряча глаза. Что бы вы почувствовали? А еще Маша может подумать, что все случившееся как-то косвенно связано с ней. Сами того не желая, вы ввергнете дочь в пучину вины.

– Сдаюсь. – Лада подняла руки. – Только не сейчас. Сейчас не могу. Может, утром… Точно – утром.

Маша по-прежнему лежала на кровати. Асе пришлось коснуться плеча девочки, чтобы привлечь к себе ее внимание.

– Папа пришел? – Маша подскочила, вытаскивая из ушей наушники.

– Пока нет.

– А мама где?

– Она легла, плохо себя чувствует. И ты ложись, пора спать, завтра рано вставать. – Маша скорчила недовольную гримаску, и Ася, погладив ее по голове, успокаивающе добавила: – Зато завтра пятница, в субботу можно будет поспать подольше.

– Да, пятница это здорово. Мы по пятницам ходим с Ольгой Эдуардовной на всякие выставки, концерты… – Маша мечтательно улыбнулась, а Ася поморщилась – из памяти еще не изгладилось свирепое лицо бывшей балерины. – Вы не думайте, она хорошая, добрая.

– Как Неонила?

– Нет! – Маша замотала головой. – Неонила особенная. Мне так хочется, чтобы она вернулась…

– У тебя, случайно, не осталось ее фотографии? Мне бы очень хотелось посмотреть на нее.

– Сейчас посмотрю!

Маша какое-то время листала фотогалерею мобильного, потом радостно заявила:

– Вот, нашла! Это мы в детском парке.

Ася всмотрелась в изображение на телефонном дисплее. Обыкновенная женщина среднего возраста с мягкой улыбкой на мягком лице. Ася немного увеличила изображение. Теперь почти весь экран занимали глаза Неонилы. Глаза эти, устремленные на Асю, были полны бесконечной любви и бесконечной грусти.

– Хороший снимок, – похвалила Ася. – Можешь мне переслать?

– Конечно, – без лишних «зачем» и «почему» ответила Маша.

Уже выходя из комнаты, Ася услышала:

– Только не рассказывайте маме, как мы ходили в библиотеку. Хорошо? Я сама…

За суматохой последних часов Ася так и не вспомнила о необходимости поставить в стаканчик в ванной запасные зубные щетки.

Глава 19

Выйдя из комнаты девочки, Ася заглянула в гостиную. Лада сидела в кресле, поджав под себя ноги.

– Заснула?

– Нет еще. Вы бы зашли к ней. Она так скучает…

– Нет, я не могу сейчас. Я знаю, что ужасно перед ней виновата, но боюсь расплакаться, и тогда все станет еще хуже.

– Все будет хорошо, – Ася стояла столбом посреди гостиной, не зная, что делать.

– Не будет! Не будет! – закричала Лада. – Они же меня подозревают! Меня! Как будто я могла…

И тут словно лопнула плотина, не выдержавшая натиск эмоций. Лада разрыдалась, беззвучно, отчаянно и горько. Она уже не казалась безупречно элегантной работодательницей, хозяйкой дома. Испуганная одинокая женщина билась в рыданиях, и Ася не могла стоять истуканом и смотреть на это. Она шагнула к креслу, уселась на подлокотник и, обняв Ладу, прижала ее голову к себе. Крепко-крепко. В боку мгновенно стало горячо от Ладиных слез.

– Тише, тише, – Ася гладила женщину по судорожно вздрагивающей спине. – Никто вас не подозревает. Я сказала, что вы были со мной. И завтра еще скажу. Меня к следователю вызывают. Приду и скажу – не стреляла.

Ася не была психологом, но чувствовала, что сейчас нужно говорить. Все равно что, смысл сказанного не играет роли. Главное – говорить. И она говорила. Долго. Пока не заговорила Лада.

Она родилась в военном городке. Отцу с матерью было уже за тридцать, и обзаводиться потомством они не планировали – в сложных условиях гарнизона было не до того. И хотя у офицеров части прибавление семейства периодически случалось, отец Лады, капитан Виктор Иванович Одинцов, следовать их примеру не спешил. Но жена о беременности узнала слишком поздно, ребенка пришлось оставить.

Одинцов мечтал о сыне. Таком же, как он сам, – энергичном, целеустремленном, решительном. Только более удачливом. Он смог преодолеть неприязнь, возникшую к кричащему свертку, который вручила ему медсестра у дверей роддома. Но полюбить – всем сердцем, без оглядки, – не смог. Когда Лада подросла, отец отдал ее не в ту школу, куда каждое утро возил детей городка автобус, а в специальный спортивный интернат. В интернат брали исключительно одаренных детей, и капитану пришлось приложить немалые усилия, чтобы пристроить туда дочь-тихушницу. На родительском собрании в конце года классный руководитель, в прошлом олимпийский чемпион, посоветовал отцу забрать девочку из интерната. «Замкнутая», «слабенькая», «не приспособленная», «не сможет» – слова тренера звенели в ушах капитана всю обратную дорогу, заставляя его крепче сжимать руль, чтобы не дать вылиться бушевавшему в нем гневу. Не сжимай он руль, где гарантия, что пальцы его не сомкнулись бы на тоненькой шейке, торчавшей из груды одежды на соседнем сиденье. По этой же причине, втолкнув дочь в квартиру, капитан отправился в казарму и трое суток не возвращался домой. Постепенно гнев его улегся. «Буду сам», – решил он и поутру стал выгонять дочь на пробежку, поддерживая ее собственным примером. Но вскоре ему это надоело – кому охота в сорок лет бегать ни свет ни заря. С началом широкомасштабных учений бег по утрам прекратился. «Ничего, – успокаивал себя капитан Одинцов, – пойдет в училище, там из нее человека сделают».

Мать Лады нигде не работала. Чтобы как-то себя занять во время ожидания мужа со службы, она начала шить. Неожиданно у нее получилось. Стоило пару раз пройтись по улице в сшитом своими руками платье, как все подруги, не совсем подруги и даже вовсе не подруги выстроились в очередь с просьбой сообразить и им что-нибудь подобное. Мать никому не отказывала. Одинцов считал занятие жены бабской блажью, но терпел. Какая разница, чем занимается жена? Лишь бы в доме была еда да поглажены рубашки. Да еще чтобы на сторону не смотрела. Но как-то раз, придя домой чуть раньше положенного, Одинцов увидел Ладу, увлеченно строчившую на машинке что-то яркое. Из его дочери, надежды и опоры, будущего доблестного офицера, хотят сделать портниху, обшивающую чужие зады? Вспышка гнева была такой сильной, что Одинцов не смог сдержаться. Он расшвырял тряпки, разорвал бумажные выкройки, высыпал из шкатулки разноцветные катушки с нитками и долго самозабвенно топтал их ногами, а потом, плюнув на ужин, ушел из дома, смачно грохнув дверью напоследок. Неделю капитан жил в казарме, периодически глуша остаточные вспышки гнева, напоминавшие глухие раскаты уходящей грозы, спиртом. Спирт был низкокачественным, отвратительной очистки, пах резиной, из-за чего носил название «калоша». Чтобы хоть как-то облагородить живительный напиток, туда, для отстоя сивушных масел, добавляли марганцовку, а для запаха – чеснок.

Вернувшись, вместо завтрака и покаянных слез, Одинцов обнаружил на столе записку. Сухие строки извещали, что жена забрала дочку и ушла. Собирается подать на развод.

Суд состоялся через три недели. Одинцов заручился поддержкой юриста из части. И тот смёл жалкие доводы жены, что, мол, девочке лучше с матерью. На весах Фемиды с одной стороны оказалась взбалмошная, бездомная, никогда не работавшая женщина, бросившая мужа, а с другой – доблестный защитник Отечества с блестящими характеристиками со службы, квартирой и гарантированным заработком. Сомневаться в решении суда не приходилось. Единственное, на что согласился Одинцов, – жена может навещать дочь раз в неделю. И как показало время – не зря. Она приезжала, наводила порядок, готовила еду, которой дочери с отцом хватало на несколько дней. А через год Одинцова перевели в другой город, и визиты эти прекратились.

Лада росла замкнутой, апатичной, с отцом практически не общалась. Могла часами смотреть на репродукцию какой-нибудь картины в журнале. Как-то их класс повели на экскурсию в художественный музей. Лада никогда раньше не была в музеях и, впервые увидев такое большое количество картин, ощутила сильнейшее головокружение. Ее даже пришлось усадить на стул возле двери, на котором сидела старушка-хранительница. От экскурсии у Лады осталось смутное воспоминание. Словно попала в сокровищницу Али-Бабы и, не сумев даже одним глазом посмотреть на сокровища, была выдернута оттуда требовательной рукой. При первой же возможности Лада вернулась в музей и стала его постоянной посетительницей. Она могла часами беседовать с полюбившимися картинами, а они в ответ одаривали ее своей энергией. Как же ей хотелось уметь вот так же рисовать! Но вряд ли это понравится отцу. А ей очень не хотелось его огорчать. Сотрудники музея заметили настороженную, тихую, словно тень, девочку. Неоднократно пытались поговорить с ней, но она ускользала от разговоров. Ей никто не был нужен. В душе она считала себя какой-то неправильной. Ведь есть же в ней что-то плохое, из-за чего ее не любят собственные родители. А вдруг человек, который пытается с ней сблизиться, увидит в ней это плохое? Нет, лучше пусть никто не узнает!

Когда у нее будет ребенок, все равно, мальчик или девочка, она будет любить его. И обязательно говорить об этом каждый день. И не только говорить. Окружать любовью, словно мягким невесомым покровом. Дом ее ребенка будет пропитан любовью, как пропитан весенний лес запахом первоцветов. Ее ребенок будет знать, что он самый-самый. Самый любимый, самый красивый, самый талантливый. И что мать всегда им гордится, даже если повод для гордости маленький-премаленький.

А ее отец? Он вышел в отставку, устроился работать охранником в частную фирму рядом с домом. Практически не пил – прежние злоупотребления подорвали здоровье: пошаливала печень, скакало давление. Когда ему очень хотелось выпить, он жевал дольку чеснока, вспоминая термоядерную «калошу».

От матери Лада переняла способность к шитью. Из приобретенных на распродаже тканей шила себе разнообразные наряды. Причем знала наверняка, что некоторые из них никогда не решится надеть. Платье Джекки Кеннеди, например. Темно-синее, из шерстяного крепа, с бантом на талии.

Для шитья она всегда выбирала время, когда отца заведомо не будет дома. Не хотела лишний раз раздражать его. Она все время старалась уступать ему и все-таки иногда – крайне редко – пыталась настоять на своем.

Когда Лада сообщила, что не будет поступать в военное училище, отец ничего не ответил. Развернулся молча и вышел из комнаты. Позвав его вечером ужинать, она чуть было не отступила от своего решения. Казалось, отец от разочарования постарел сразу на десять лет.

С тех пор они почти не разговаривали. Лада, как могла, пыталась помириться с отцом, готовила ему любимые котлеты с чесноком, приносила горячий обед, когда он заступал на дежурство. Там все и произошло.

В первый раз увидев Прохора, Лада подумала, что это студентик, подрабатывающий в секте свидетелей Иеговы. А может, и не подрабатывающий, а действительно верящий в Божье Царствие – уж очень печальными и голодными были его глаза. Особенно когда он понял, что Лада не собирается его пускать. Прямо Бемби диснеевский. Потом, конечно, Бемби исчез, уступив место большому начальнику. Но Лада знала: начальник – всего лишь маска, скрывающая истинное «я» Прохора Тарасова.

– Я не могла в него стрелять. Это как стрелять в ребенка. Нужно быть полным отморозком… – всхлипнула Лада.

Ася посмотрела на часы. Полвторого. А спать совсем не хочется.

Встреча на проходной «Железобетона» стала для Лады судьбоносной. Эта проходная разделила жизнь девушки на две части – до и после. До – она была мечтательной тихушницей, а теперь она своими руками претворяла мечту в жизнь. И пусть она никогда не думала, что будет заниматься созданием новых кафе, она отдавалась этой работе до конца, позабыв об учебе и доме. Последнее обстоятельство очень раздражало отца. Он, может, и смирился бы с заморскими разносолами с непривычными российскому уху названиями, сменившими привычные котлеты с жареной картошкой, но то, что Прохор не платил Ладе денег, сводило на нет все плюсы новой жизни Виктора Одинцова. При этом его тупоголовая дочь находила создавшуюся ситуацию вполне нормальной, считая, что деньги платят только женщинам легкого поведения. А они с Тарасовым – партнеры, друзья и товарищи.

– Он просто пользуется тобой, – твердил отец при каждой встрече. – Помяни мое слово! Надоешь – и выгонит тебя на улицу в чем мать родила. Узнаешь тогда, почем фунт лиха. Смотри, сюда не беги. Не пущу!

Лада любила Тарасова, была в нем уверена, но яд отцовских слов отравлял ее жизнь. Привыкшая жить одним днем, Лада стала экономить деньги, выделяемые Прохором на хозяйство. Она не смогла уволить домработницу и Машину няню, так как это лишило бы ее времени, которое можно было бы потратить на зарабатывание денег. А зарабатывать она могла единственным способом – шить. Заниматься шитьем дома Лада побоялась. Не знала, как отреагирует на это Прохор. Конечно, Тарасов не бросится топтать катушки, подобно отцу. Он слишком интеллигентен для этого. Но рисковать не стоит. Первую мастерскую Лада устроила в крошечной комнатке, снятой за гроши у бабы Насти, старушки-пенсионерки. Расклеила объявления, призывая желающих отремонтировать старые вещи и пошить новые. И потихоньку народ пошел. Лада не отказывала никому. Ушивала платья, подшивала брюки и юбки, перелицовывала пальто. Постепенно круг клиентов рос, телефон добросовестной портнихи передавался из рук в руки.

Баба Настя так привязалась к тихой жиличке, обеспечивающей ее всем необходимым, что завещала Ладе свою квартиру. Достойно проводив в последний путь бабу Настю, Лада задумалась над расширением производства. Вскоре в мастерской появилась Ольга, носительница именно той судьбы, которую Одинцов пророчил своей дочери, за небольшим исключением – вернувшись с работы, муж застал Ольгу в объятиях постороннего мужчины. Любовник поспешно ретировался, а Ольга оказалась за дверью без копейки денег. Конечно, подожди она немного, муж, скорее всего, сменил бы гнев на милость. Но Ольга была из тех женщин, которые не привыкли ждать милости от мужчин.

Лада встретила Ольгу у черного входа кафе в Елочном переулке, где она, в роскошном дизайнерском платье и домашних туфлях на босу ногу, пыталась устроиться на работу посудомойкой. При одном взгляде на ее трехсантиметровые ногти становилось ясно, что посудомойка из нее никакая. Как, впрочем, и швея. Но интуиция подсказала Ладе, что Ольга может оказать неоценимую помощь в претворении в жизнь ее идей. Лада поселила женщину в мастерской, и вскоре у маленькой фирмы появились новые перспективы. Ольга, любительница шопинга и завсегдатай городских бутиков, нашла несколько надежных каналов сбыта. Дело оставалось за малым – создать предмет этого самого сбыта. Передав клиентуру принятой на работу швее, Лада занялась созданием первой коллекции.

Новоиспеченные кутюрье не лепили на свои изделия бирки с наименованиями известных брендов. Они придумали свое имя: Lara Odinzova, в честь матери Лады, Ларисы.

На том, чтобы имя писалось латинскими буквами, настояла Ольга. Перелопатив кучу рекомендаций по созданию локального фешн-бизнеса, она пришла к выводу, что его покупатели с бо́льшим уважением относятся к иностранному продукту, нежели к российскому, или, паче чаяния, к китайскому. Считая, что купил вещь, созданную французами или итальянцами, человек подсознательно начинает чувствовать ее высокое качество, ее коренное отличие от аналогичных вещей, пошитых соотечественниками.

«Лара Одинцова» не собиралась конкурировать с мировыми брендами. Лимитированность, эксклюзивность и достаточно гибкая цена были ее визитной карточкой. Конечно, для раскрутки нужны были деньги. Сайт, логотип, копирайт, отшив коллекции, портфолио съели все Ладины сбережения. Деньги за первую коллекцию, отправленную в три городских бутика, она вернули только через год. Прибыль фирма получила лишь спустя три года, когда, приобретя известность в определенных кругах, ее продукция заинтересовала более широкие слои покупателей. Теперь у них работали четыре швеи, настоящие профи.

– Вы хотите сказать, что этот костюм… – Ася осторожно коснулась лацкана элегантного пиджака Лады.

– И пальто тоже, – Лада грустно улыбнулась.

Доходы росли, но, вопреки ожиданию, счастья Ладе это не прибавляло. Обеспечивая себе день завтрашний, она почти забыла, что значит быть счастливой здесь и сейчас. С каждым днем она все острее чувствовала, как отдаляется от нее Маша, у которой с чужой Неонилой сложились более близкие отношения, чем с родной матерью. И с Прохором наедине они оставались все реже и реже. Но только Лада принимала решение оставить фешн-бизнес на Ольгу и вернуться в семью, как очередная встреча с отцом вновь пробуждала в ее душе страх перед завтрашним днем и как следствие – необходимость зарабатывать деньги.

Сегодня был как раз такой день. Она уже твердо решила прекратить заниматься шитьем. Маша проявляла большой интерес к идее создания кафе русской кухни, и Лада решила не упускать воможность наладить утраченные контакты с дочерью.

Отец позвонил сам, что случалось довольно редко. Попросил зайти.

– Ты допрыгалась, – заявил он, едва Лада перешагнула порог когда-то родного ей дома. – Тарасов с минуты на минуту вышвырнет тебя на улицу. Без Машки. Машка ему тоже не нужна, но в пику тебе он ее оставит себе.

И тут Лада не выдержала.

– Ты тоже меня забрал в пику матери? Не надо всех судить по своим меркам! У нас с Тарасовым отличная семья, мы не собираемся разводиться. Если ты не прекратишь лезть в нашу семью, я больше никогда не приду. Ты говоришь, что печешься о моем счастье? Вовсе нет! Ты за себя переживаешь! Боишься, что мы с Машкой свалимся тебе на голову, что тебе придется кормить нас! Так вот! Можешь быть спокоен – этого не будет никогда.

Лада стремительно прошла на кухню, поставила на стол пакет с едой и, с трудом сдерживая злые слова, готовые сорваться с языка, вылетела из квартиры.

Она очень долго сидела в машине, пытаясь успокоиться, потом медленно тронулась с места. Проезжая мимо офиса «Железобетона», увидела выходящего на крыльцо Прохора, но, не остановившись, проехала мимо. Не хотела тревожить мужа своими семейными дрязгами. А ведь если бы она остановилась, вполне вероятно, что все сложилось бы по-иному. Стрелок не нажал бы на спусковой крючок, Прохор был бы сейчас дома…

Лада замолчала.

– Ничего, – Ася обняла Ладу, – все наладится.

– Как наладится, Ася? Вот вы говорите, что нельзя ничего скрывать от детей. Как мне рассказать Маше про «Лару Одинцову»? Считается же, что я целыми днями либо перемещаюсь между нашими предприятиями, либо слоняюсь по магазинам, тратя деньги на модные тряпки. Да что Маша! Как я расскажу это Прохору? Как скажу, что я покупала только ткани и фурнитуру и что стоило это на порядок дешевле, чем в магазине?

– Я не понимаю, в чем сложность?

– А вдруг он решит, что я обкрадывала его? Вкладывала его деньги в развитие собственного бизнеса?

– Лада, он сам бизнесмен и, я так думаю, будет только рад, что вы смогли организовать свое дело. А насчет обкрадывали… Разве что на любовь… И его, и Машу. Но это – вещь поправимая. Я уверена, что у вас все получится. А сейчас давайте спать. Утро вечера мудренее.

Глава 20

А утром разразился скандал.

– Мама, где папа? – первое, что услышала Ася, когда зашла на хозяйскую половину.

– Машенька, папа, наверное, переночевал на работе, – попыталась урезонить ее мать.

– А где его зубная щетка? Почему тут только две щетки?

«Вот я растяпа!» – подумала Ася и, кляня себя за забывчивость, поспешила в ванную. В стаканчике стояли две щетки – розовая и фиолетовая. Очевидно, их поставила Лада, не обнаружив вечером в привычном месте.

– Он бросил нас? Ушел? Почему ты молчишь? Я так и знала, что этим все кончится! Тебе же нет никакого дела до нас! Только и занимаешься своими шмотками. Папа работает днем и ночью, а ты все тратишь и тратишь!

– Маша, дочка, что ты такое говоришь?

Лада попробовала взять дочь за руку, но та вырвалась и убежала в свою комнату.

Ася боялась поднять глаза, чтобы не встретиться с Ладой взглядом. Она боялась, что любой ее жест может быть истолкован несчастной матерью как упрек: «Я же говорила».

Лада подошла к двери в Машину комнату, тихонько поскреблась:

– Медвежонок, прости! Я не хотела тебя расстраивать. Папа никуда не ушел. И не уйдет, потому что очень любит тебя. И меня очень любит. Вчера с ним произошел случай… Плохой случай, Машенька…

Дверь в Машину комнату распахнулась. Девочка стояла на пороге.

– Что с ним? Что с папой?

– Он в больнице, Машуня. Я сейчас позвоню в школу, скажу, что ты сегодня не придешь, и мы поедем к нему. Хорошо?

– Мамочка! – Маша бросилась матери на шею, глаза ее были полны слез. – Прости меня, пожалуйста! Я правда очень испугалась, что папа… А с ним все будет в порядке?

– Все, родная. Пойдем завтракать. Мы с тобой сейчас должны быть сильными. И еще я хотела тебе рассказать про платья…

– Нет, не надо, я на самом деле так не думаю…

– Тогда я не буду тебе рассказывать, я тебе покажу…

Ася потихоньку удалилась в комнату Неонилы, чтобы не мешать матери и дочери налаживать отношения. Она была уверена – Лада найдет нужные слова и сможет достучаться до сердца ребенка.

Глава 21

Иван проснулся в прекрасном расположении духа. Этому во многом способствовало утреннее солнце, пробивавшееся сквозь неплотно задернутые шторы. Он сладко, до хруста, потянулся, и тут все его благодушие как ветром сдуло. Он вспомнил, что вчера так и не дождался Асю. Скромная Ася, потерявшая вчера сознание от вида его забинтованной головы, не пришла домой ночевать! Это было за гранью понимания. «Девушка, случайно, не в положении?» – совсем некстати вспомнились слова врача в больнице.

Приняв душ, Иван насухо растерся полотенцем и посмотрел на свое отражение в зеркале. Заплатка на лбу, фингал почти на четверть лица. Мысленно представил Асю, нежную утонченную фантазерку. Нет, он точно не герой ее романа. Скрипач – тот, конечно, гораздо больше ей подходит. Интересно, какой он? Воображение нарисовало нечто вертлявое, длинное, худое. Явно не совсем традиционной ориентации. Иван мысленно выругался и пошел на кухню. В кастрюле грустили от отсутствия внимания розы. Отрезая кусок «красного бархата», вспомнил, что Новоселов так и не перезвонил, и набрал номер капитана.

– Привет, Серега.

– Привет, привет, – отозвался Новоселов.

– Что там со вчерашним стрелком?

– Работаем…

– У меня есть одна идейка.

– Ну-ну…

Энтузиазма в голосе Новоселова Иван не уловил.

– Незадолго до происшествия Тарасов уволил няньку своей дочери, проработавшую у него много лет. Выплатил солидное выходное пособие. Есть подозрение, что нянька решила отомстить…

– Вань, ну что ты городишь! Нянька наняла киллера! Старушка Арина Родионовна в старомодном ветхом шушуне вышла на большую дорогу…

Прекраснодушие Новоселова могло объясняться только одним – человек, подозреваемый в покушении на Тарасова, задержан.

– Ну и кто? – спросил Иван, прерывая ёрничество Новоселова.

– Ты же понимаешь, что я не могу этого сказать.

– А по старой дружбе?

– Ни по старой, ни по новой. Тайна следствия.

– А оружие по пулегильзотеке пробили?

– Ты думаешь, это так быстро? Если повезет, через неделю получим заключение.

– Ладно, и на том спасибо.

– На здоровье, Ваня, на здоровье. Если что еще понадобится – звони.

«Ничего, – подумал Иван, – наверняка Тарасову ты скажешь больше, чем мне».

Он посмотрел на часы – до совещания в офисе «Кайроса» оставалось еще два часа. Вполне можно успеть съездить в больницу и попытаться узнать у Тарасова, что ему известно.

Тарасова Иван застал в отличном настроении – тот общался с женой и дочкой. И, судя по счастливому выражению лица, получал от этого общения огромное удовольствие.

Дочка сидела на кровати рядом с отцом, крепко вцепившись в его руку, жена устроилась на стуле с противоположной стороны. При виде Рыбака она встала:

– Мы пойдем погуляем, а потом еще зайдем, хорошо?

Во взгляде Тарасова промелькнуло сожаление.

– Конечно.

Жена наклонилась и поцеловала его в щеку. Дочка – в другую. Рыбак почувствовал укол зависти. Ему очень хотелось сейчас оказаться на месте Тарасова. Вот только целовать его было некому. Ребенка он не удосужился завести, а Ася, единственная кандидатура на роль супруги, похоже, решила от этой роли отказаться.

Дождавшись, когда посетительницы выйдут из палаты, Иван пересказал Тарасову разговор с Новоселовым.

– Ерунда какая-то, – нахмурился Тарасов. – Если я правильно понял, они подозревают Руслана Ларина. Якобы какая-то экспертиза это подтверждает. Но я почему-то склонен не доверять ни выводам полиции, ни результатам экспертизы. Я не очень хорошо знаю Ларина, но он производит впечатление человека вполне адекватного. К тому же у него четверо детей. Одно это должно удерживать человека от импульсивных поступков.

У Рыбака насчет последней мысли были свои соображения, но перечить Тарасову он не стал. Однако, слушая рассказ Прохора о его взаимоотношениях с Лариным, Иван все больше и больше сомневался в причастности того к покушению на Тарасова.

– Я попросил своего адвоката, – закончил рассказ Тарасов, – организовать защиту Ларина. И Молчанов обещал подключиться, если понадобится какая-нибудь информация. Надеюсь, вы поможете, если что?

– Если что – разумеется, – подтвердил Иван.

Глава 22

Рыбак прибыл в офис «Кайроса» за две минуты до начала совещания. Аси еще не было, все остальные – Кристина, Тимур и Федор, сидели на своих местах.

– Где Ася? – спросила Кристина, и тут колокольчик на двери звякнул.

Иван обернулся. На пороге стояла Ася, слегка запыхавшаяся и порозовевшая от быстрой ходьбы. Нарядная, в сапогах на каблуках – без сомнения, явилась прямиком со свидания.

– Опаздываем, Асечка! – с улыбкой заявил Федор.

– Доброе утро! Извините, пожалуйста! Я была в полиции.

– Как в полиции? Зачем? – спросил Тимур, помогая Асе снять пальто.

– Представляете, они подозревают Ладу! Думают, что это она стреляла.

– А она не стреляла? – Тимур жестом предложил Асе занять место у Кристининого стола.

– Нет, конечно! Она не станет в мужа стрелять, она его любит.

– Любовь – это не алиби. Я могу привести миллион примеров, когда именно любовь толкает человека на убийство, – заметил Рыбак, садясь рядом с Асей.

– Ася, ты не должна была идти в полицию, не обсудив это с нами. Мы же команда, – сказала Кристина. – У нас есть определенные обязательства перед заказчиком…

– Да они ничего не спрашивали про заказчика, только про Ладу.

– И что спрашивали? – Тимур подвинул стул так, чтобы видеть Асины глаза.

– Сначала сказали, что я могу не свидетельствовать против себя…

– Вот видишь – против себя! То есть в глазах полиции ты вполне могла быть исполнителем. – Ася попыталась что-то возразить, но Тимур продолжал, не обращая внимания на ее протестующие жесты: – В семье ты недавно. Может быть, Лада специально взяла тебя на работу, чтобы убить мужа. Дала денег, и ты полезла на крышу.

И тут Ася сказала фразу, которой ни Иван, ни Кристина, ни Молчанов от нее не ожидали:

– А какой у нее для этого был мотив?

– Мотив, говоришь? – Молчанов на мгновенье задумался. – Например, он ей изменял.

– И что, обязательно убивать? – вступилась за подругу Кристина.

– Конечно, если хочешь, чтобы бизнес мужа отошел к тебе.

– Но ведь, если бы доказали ее причастность, она получила бы не деньги, а срок, – парировала Ася.

– А так останется с алиментами, которые наверняка не покроют ее запросов. Видел я ее платье. Стоит как две мои машины, – заметил Рыбак.

– У нее есть собственный бизнес, – уклончиво ответила Ася.

– И что именно? – поинтересовался Молчанов.

– Не могу сказать, это секрет, – Ася опустила глаза, словно по ним Молчанов мог прочесть доверенную ей Ладой тайну.

– Да нет никакого секрета! – заявил Лебедев, и Ася бросила на него умоляющий взгляд, но Федор смотрел исключительно в монитор. – Тарасовой Ладе Викторовне принадлежит фирма «Эллада», основной вид деятельности – кафе, рестораны.

– Точно, молодец, Федор! – сказала Кристина. – Я же это знала, только как-то упустила из виду. В таком случае скорее Тарасов будет стрелять в супругу, чем она в него.

– Это еще почему? – Молчанов вытащил из нагрудного кармана ручку и машинально щелкал кнопкой.

– Мы с Федором покопались в подноготной «Железобетона» и нашли странную вещь. Тарасов вовсе не получил свою долю в фирме в наследство. Ты можешь не щелкать? – Кристина недовольно поморщилась.

– Это как? – Тимур спрятал ручку, подался вперед и положил локти на стол.

– Он просто вошел в состав участников. В госреестре юридических лиц только одна запись: отец вышел, а он зашел.

– Ну и что? Обычная практика, хотя подожди… – Тимур задумался, горизонтальная морщина перерезала лоб. – Ты хочешь сказать, что…

– Да! Переоформление произошло, когда со смерти Тарасова-отца прошло больше десяти лет.

– И что это нам дает?

– Не знаю. С одной стороны, это может объясняться элементарным игнорированием требований законов. К тому же, если участник умер, значит, не получает дивидендов. А так их получала вдова, она же расписывалась за мужа. Как я поняла, эти трое – Тарасова, ее муж и третий участник – Крылов, дружат со школы. Там даже имел место некий любовный треугольник. Я видела какие-то намеки на «Одноклассниках». В любом случае с передачей доли «Железобетона» Прохору Тарасову что-то нечисто, и это «что-то» в любой момент можно оспорить в суде. Одному богу известно, что в голове у человека, задумавшего всю эту комбинацию, но, думаю, она направлена на то, чтобы в нужный момент отжать у Тарасова бизнес.

– Может быть, это дело рук Крылова? – спросил Рыбак.

– Сомневаюсь, судя по фото, он тюфяк тюфяком. – Кристина выразительно пожала плечами. – И какой у него мотив? Возможность-то, конечно, есть. Человек он не бедный, найти исполнителя проблем не составит. Но вот мотив…

– А если так: он знает, что Маша – не дочь Тарасовых, – Кристина прикусила нижнюю губу, обдумывая версию.

– Кстати, – вмешалась Ася, – я принесла… – Она открыла сумочку и вытащила оттуда пакеты со щетками.

На Рыбака налетел смерч воспоминаний о конверте с английским билетом. Ему даже показалось, что он успел увидеть его уголок. Забрать бы сейчас у Аси чертову сумку, вытащить конверт и разорвать его на мелкие кусочки! Рыбаку даже пришлось вцепиться в подлокотники, чтобы ненароком не натворить бед.

– Это что? – спросил Тимур, забирая у Аси пакеты.

– Я думаю, мы должны провести собственную экспертизу ДНК, – ответила за Асю Кристина. – Вдруг Тарасов стал жертвой розыгрыша?

– Хорошенький розыгрыш, – пробормотал Молчанов. – Но мысль дельная. Знаю я одного человечка, он нам организует экспертизу.

– Я читала, что не везде есть оборудование для анализа нестандартных образцов, – сказала Ася.

– Найдем, – заверил ее Тимур. – Удалось что-нибудь узнать о Неониле?

– У меня есть ее фотография в телефоне, – Ася полезла в сумочку, и Рыбаку пришлось снова ухватиться за ручки кресла.

– Ну-ка, ну-ка! – Кристина взяла Асин телефон. – Это совсем другое дело. Молодец, Ася! Отправь мне ее на почту, я распечатаю.

– Все-таки я считаю, что с Крыловым нужно поговорить, – сказала Кристина. – Иван, договорись с ним о встрече.

– И, кстати, раз не удалось подключить к поискам Неонилы полицию, попроси у Крылова ее банковские реквизиты, – добавил Тимур.

– Будем крякать банк? – оживился молчавший до этого Лебедев.

– Я попробую своими методами, – уклончиво ответил Тимур, а Рыбак сделал пометки на листе бумаги.

– Итак, – сказала Кристина, – пока у нас два направления: беседа с Крыловым и поиск Неонилы с помощью банковских карточек. Попутно проверяем, не является ли вся эта история с тестом ДНК чьей-то злой шуткой. Негусто. Есть еще какие-нибудь идеи?

Ася вопросительно посмотрела на Федора, но тот сосредоточенно рассматривал что-то в мониторе.

– Тогда на сегодня все. Если будут какие-нибудь сведения – звоните. И, пожалуйста, никакой самодеятельности. Ася, это тебя касается! Мы – команда и все делаем сообща.

Ася молча кивнула и пошла за пальто.

– Может, кофе? – услышала она голос Лебедева.

– Я даже не знаю, – она посмотрела на Рыбака, но тот даже не смотрел в ее сторону, что-то вполголоса обсуждая с Молчановым.

– Пойдем, – и Лебедев буквально вытолкал ее на улицу.

– А мы разве кофе не будем пить? – Ася хваталась за последнюю соломинку. Она даже словом не перекинулась с Иваном, а ей так хотелось хотя бы спросить, как у него дела. Это даже как-то невежливо с ее стороны…

– Я нашел ее! – гордо заявил Лебедев.

– Кого – ее? – спросила Ася. Она прекрасно поняла, о ком говорит Лебедев, но ей требовалось время, чтобы осознать смысл его фразы.

– Дочку тарасовскую, вот кого! Идем скорее, нет времени на рассусоливание!

– Куда это их понесло? – спросил Рыбак, обнаружив отсутствие Аси и Лебедева.

– Не знаю, – Кристина пожала плечами. – Вроде Федор собрался угостить Асю кофе.

– У нас что, сломалась кофемашина?

– Вань, какие ко мне претензии? Займись лучше Крыловым.

– Уже занялся, – недовольно проворчал Рыбак.

– Да, вот еще. За этой стрельбой мы как-то упустили из виду клинику «Радость», где рожала Лада Тарасова. От персонала, разумеется, никакой информации получить не сможем. Лебедев покопался в их базах. Так вот, у них за ту неделю, когда родилась Маша, появились на свет четыре мальчика и две девочки. Нужно будет пообщаться с родителями девочек. Адрес я сейчас найду и скину тебе в сообщении. Это раз, и второе – встреться с первой няней Тарасовых. Ведь это она порекомендовала Неонилу, значит, может знать, где та находится.

Глава 23

С Крыловым Рыбаку повезло. Он рассчитывал на утомительную поездку на бетонный завод, где, судя по рассказу Тарасова, находилась резиденция Антона Павловича. Однако, когда Иван позвонил, тот находился в центральном офисе. Особого желания встретиться он не выказывал, но и отказываться не стал.

Мебель в кабинете Крылова чем-то напоминала своего хозяина: массивная, немного старомодная, на столе – большой письменный прибор с антикварной стеклянной чернильницей в серебряной оправе и ручками, стилизованными под гусиные перья. На столе Рыбак мгновенно усек серебряный поднос с двумя кофейными чашками. Нос уловил тонкий запах духов. Тех самых, решительных, что пахнут как деньги. Сам Крылов, тоже немного старомодный, хотя старым его назвать было бы трудно, с видом добродушного барина восседал за столом и со снисходительной улыбкой смотрел на Рыбака.

«Совещались? Обдумывали, что говорить, а что нет?» – подумал Иван, занимая предложенный хозяином кабинета стул.

Иван начал со стандартного вопроса: кто, по мнению Крылова, мог желать смерти Тарасова?

– Зачем это? – удивился Антон Павлович. – Ведь зло-умышленник уже арестован. Завтра ему предъявят обвинение.

– Если предъявят. Прохор Сергеевич сомневается в виновности Ларина и даже попросил своего адвоката помочь ему.

– Какого своего адвоката? Деревянко?

– Кажется, да.

– Я не в курсе, уточню. – И Крылов сделал пометку в ежедневнике.

– И все-таки, Антон Павлович, я бы хотел выслушать ваше мнение по заданному мной вопросу.

– Да никто не хотел. Не думаю, что это как-то связано с бизнесом. Скорее всего, какой-то придурок баловался.

«Быстро же ты поменял свое мнение, – подумал Рыбак. – Минуту назад считал, что стрелял Ларин из-за некачественного бетона, поставленного на строительство дома, а это прямая связь с бизнесом. А теперь обвиняет неизвестного придурка. Явно есть что-то, о чем он не хочет говорить, вот только что?»

– А вы-то сами где были в момент выстрелов?

– Я? Вы хотите сказать, что я мог?.. Да как вы можете! Прохор мне как сын!

– Тогда кто?

– Давайте оставим этот вопрос полиции. Думаю, они лучше нас с вами разберутся.

– Давайте оставим, – согласился Рыбак. – Еще одна просьба, на сегодня последняя. Мне нужны банковские реквизиты Неонилы Фроловой. В бухгалтерии они должны быть.

– Вы понимаете, что это личные данные, которых мы ни в коем разе не можем разглашать?

– Вы не можете, а Прохор Сергеевич может. Он обещал, что вы предоставите эту информацию. Не верите – спросите у него сами. – Рыбак кивком указал на телефон, стоявший на столе Крылова.

– Это черт знает что! – возмущенно пробормотал Крылов, но трубку поднял. Однако позвонил не Тарасову, а какому-то Павлу Андреевичу и попросил срочно принести банковские реквизиты Неонилы Фроловой. Павел Андреевич, скорее всего, был не в курсе, кто такая Неонила Фролова, на что Крылов сказал, – я тоже не знаю, кто она такая, но, чтобы через две минуты реквизиты лежали у меня на столе. Я засек время.

И он действительно достал из стола песочные часы – самые простецкие, никак не вяжущиеся ни с чернильницей, ни с гусиными перьями, и поставил их перед собой. Часам на вид было лет сто, не меньше. Стекло от старости потеряло прозрачность, но время бежало все с той же скоростью.

Глава 24

– Ты что творишь? – Голос матери вырвал Прохора из состояния сонного блаженства.

Несмотря на дыру в предплечье, сегодняшний день определенно был лучшим за последний год. А может, даже за два. Маша и Лада засыпали его своими новостями. В два голоса хвалили новую учительницу, наперебой рассказывали про Хогвартс, поход в библиотеку и книгу Молоховец, вареники и вишневые косточки. Маша, недолюбливавшая бизнес родителей, вероятно, из-за того, что он практически лишал ее их общества, обсуждала с Ладой варианты продвижения новых блюд, чего до этого с ней никогда не случалось. Долгая жизнь с Ладой научила Тарасова читать ее лицо, словно книгу. И сейчас сквозь макияж, подсвеченный улыбкой, словно между строк, он видел и бессонную ночь, и слезы. Но видел также, что она счастлива быть сейчас с ним. А радостная Маша… Мозг отказывался принимать ее кукушонком, подкинутым кем-то в семейное гнездо Тарасовых. Она была его дочерью, что бы ни утверждали дурацкие анализы. Нет, не зря генетику считали лженаукой.

Девчонки убежали, и Прохор тихо дремал в ожидании их возвращения. А вместо Лады с Машей приехала мать. И, похоже, разговор предстоял не из приятных.

– А что стряслось? – спросил он, пытаясь приподняться в постели.

– К Крылову приходил человек от тебя, сказал, что ты попросил Деревянко защищать Ларина. Это так? – Мать заботливо поправила подушки и села на стул, где совсем недавно сидела Лада.

– Так.

– Но почему? Он же хотел убить тебя!

– Ты правда веришь, что это он?

– Не знаю, в полиции сказали, что у них есть доказательства. Какая-то экспертиза.

– Что за экспертиза?

– Они не говорят.

– Ладно, я узнаю у Деревянко, думаю он уже в курсе, – Прохор потянулся за лежавшим на тумбочке телефоном.

– Подожди, не звони пока. Я понимаю, что тебе жалко этого Ларина. Но что, если это его рук дело? Ведь он не остановится, пока не доведет дело до конца. Давай я отвезу тебя в Липовск. Там хоть охрана есть.

– Не нужна мне никакая охрана! Каким нужно быть отморозком, чтобы сводить счеты в больнице?

– А стрелять среди бела дня возле офиса, рядом с торговым центром – это нормально?

– Стрелять – это всегда ненормально.

Мать не могла найти слов для возражения, и в палате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в окно бьется муха – первая в этом году.

– В конце концов, я просто не хочу внимания со стороны органов. Все это расследование может иметь никому не нужный резонанс.

Мать открыла окно и выпустила муху на улицу, проворчав что-то насчет антисанитарии.

– Тебе есть что скрывать? – спросил Тарасов, завидуя мухе. Она обрела свободу, а он вынужден выслушивать родительские нотации.

– Всем есть что скрывать, – отрезала мать. – Почему этот твой сыщик интересуется Неонилой?

– Он просто выполняет свою работу.

– А Лада? Они вызывали вашу новую няню. Видимо, Ладу тоже подозревают…

Тарасов вдруг почувствовал прямо-таки смертельную усталость.

– Почему ты так ее не любишь?

– Главное, чтобы ее любил ты. А я… Мне кажется, она что-то постоянно скрывает, постоянно лжет. Ты бы поручил своему Рыбаку последить за ней.

Это было последней каплей.

– Ты за отцом тоже следила?

Мать вздохнула, словно собираясь сказать что-то резкое, но быстро взяла себя в руки. Ответила не сразу, видно, сосчитала в уме до десяти и обратно.

– Мы с твоим отцом были счастливы.

Да, они были счастливы. Нюрочка, первая красавица детсадовской группы, дочь директора завода, того самого Прохора Калашникова, в честь которого получил свое имя Тарасов, слишком серьезный для своих лет Сережа Тарасов и щекастый Антоха Крылов, не отрывавший от Нюрочки влюбленного взгляда. Нюрочка уже тогда знала, что будет врачом, Тарасов собирался стать космонавтом, на худой конец, летчиком-истребителем. Крылову было все равно – лишь бы рядом с Нюрочкой, поэтому он склонялся к медицине. Хотя против космоса тоже не возражал. Но вместо космоса обоих парней сразу после школы забрали служить на флот. Поговаривали, что здесь не обошлось без Прохора Калашникова, устранившего таким образом нежелательных женихов.

Вернулись они через три года, в преддверии лета. Все такой же серьезный Тарасов и постройневший, вытянувшийся Крылов. Анна мыла окна, стоя на подоконнике, и сразу увидела двух рослых парней, размашистой походкой приближавшихся к ее подъезду. Стянула с волос легкую косынку, пригладила рукой рассыпавшиеся волосы и как была в домашнем халатике выскочила на улицу.

– Ань, ты еще лучше стала! – завороженно произнес Крылов.

А Тарасов не сказал ничего. Он вытянул вперед сжатую в кулак руку. Потом медленно перевернул ее и разжал пальцы. На ладони лежало простое маленькое колечко с синим, словно море, камушком. Но поразило Аню вовсе не кольцо. Она мягко нажала ладонью на пальцы Тарасова, заставляя их вновь сжаться в кулак. А потом развернула руку пальцами вниз. На фалангах синели вытатуированные буквы, на каждом пальце по букве, складываясь в имя Нюра. Под буквой «а» неизвестный художник изобразил сердечко, немного смазанное, отчего больше напоминавшее кляксу.

Наколка на руке могла сразить влюбленную девушку, но для ее семьи она не значила абсолютно ничего. И даже наоборот, от странного метода доказательства своих чувств веяло тюремным духом: перстнями на пальцах, куполами на груди. В отношениях между родителями девушки и Тарасовым царил даже не холод. Это была вечная мерзлота, которую не почувствует совсем уж толстокожий. И тогда в голове Сергея родился гениальный план: повторить подвиг тестя. Рвануть в Москву и поступить в Плехановский институт. Конечно, школьную программу за годы службы он основательно подзабыл, но для свежедемобилизованных срочников в вузах существовали квоты. И Сергей засел за учебники. Крылов, помыкавшись от безделья, решил последовать его примеру.

Радости Прохора Калашникова не было предела. Тарасов уедет в Москву и скоро позабудет его дочь. А она в сентябре пойдет учиться. Четвертый курс мединститута – это не шутки, нужно не просто работать, а в полном смысле этого слова пахать. Причем практически круглосуточно. Наверняка через пару месяцев вся эта юношеская любовь-морковь выветрится из ее головы. И он отпустил ситуацию на самотек. Пусть порезвятся напоследок. Калашников был старше, мудрее. Жизнь так часто ставила его перед выбором, что он волей-неволей научился просчитывать правильный вариант и почти никогда не ошибался. Из этих двоих он предпочел бы открытого и покладистого Крылова, обещавшего годам к тридцати стать удобным подкаблучником для своей жены, чем скрытного Тарасова. Но любовь, как говорится, не выбирает.

Калашников в своих расчетах не учел, что в кратчайший срок Сергей Тарасов умудрился стать центром Аниного мироздания. Спустя две недели после его отъезда в Москву она собрала вещи, взяла в институте справку об окончании трех курсов и уехала следом за ним. Мобильных телефонов тогда не было, звонить и увещевать дочь вернуться было некуда. Сама она звонила редко. Калашников пытался уговорить дочь не бросать институт, попробовать перевестись в московский вуз или взять академотпуск, в конце концов. Но Аня не хотела ничего слушать. Она надеялась устроиться на работу фельдшером, но со своей справкой могла претендовать только на должность медсестры.

К ее приезду Сергей снял маленькую комнату в коммуналке. Шумная, скандальная, с табачным духом, намертво въевшимся в стены туалета и кухни, она стала для них настоящим раем. К Новому году они по-тихому расписались, и Аня Калашникова стала Аней Тарасовой.

По окончании института все трое вернулись домой. Аню, уже квалифицированную медсестру со стажем, взяли на работу с распростертыми объятиями. Молодые экономисты без малейшего опыта по большому счету никому не были нужны. Единственным местом, куда им удалось устроиться, оказался электротехнический завод, которым руководил Прохор Калашников. Причем взяли их отнюдь не на инженерные должности. Начинать пришлось с азов – с конвейера по сборке генераторов. Парни от работы не отлынивали, работали на совесть, что частично примирило Прохора Калашникова с зятем. Окончательным аргументом, заставившим его изменить отношение к Сергею Тарасову, стало рождение сына, маленького Прохора. Сергей стал заместителем директора, Антон, к тому времени заочно закончивший еще один вуз, – главным инженером.

Жизнь текла, все вокруг менялось, менялось и чувство Анны и Сергея друг к другу. Из робкого ростка, сумевшего пробить асфальт суровых жизненных реалий, оно превратились в мощное дерево с крепким стволом и сильными корнями, способное противостоять любым ураганам. Мир вокруг рушился, то, что казалось вечным и незыблемым, рассыпалось на глазах. Полноводная река продукции, выпускаемой электротехническим заводом, превратилась в тонкий ручеек, готовый вот-вот прекратить свое существование. Какое-то время семья жила на зарплату Анны Прохоровны, которую, хоть с задержкой, но выплачивали.

В первый раз о покупке завода железобетонных изделий Сергей услышал от тестя. Идея, изначально показавшаяся полным бредом, неожиданно запала в голову, пустила там корни и вскоре расцвела буйным цветом, словно малина в известной песне. И этот малиновый цвет будоражил воображение, требовал решительных действий.

В очередной раз подтвердив гипотезу, что любая мечта сбывается, стоит только очень сильно захотеть, Тарасов с Крыловым завод купили. Каким образом, Прохор не знал. Полагал, что не обошлось без помощи Калашникова.

А уже под залог завода и собственного жилья начинающие бизнесмены взяли в банке кредит, и пошло-поехало. Через пять лет фирма уже твердо стояла на ногах, еще через три года медицинский центр – частная клиника и дом престарелых для VIP-клиентов в Липовске приняли первых пациентов. «Больничка для Нюрочки» – так называл Сергей Тарасов это предприятие. Он всегда чувствовал вину перед женой, мечтавшей о медицинской карьере. И хоть врачом она так и не стала, но стала директором медицинского учреждения, на оснащение которого уходила вся прибыль от бетонного завода.

Директором она была хорошим, персонал и пациенты относились к ней с уважением, и даже всеобщий любимец, белоснежный с ярко-синими рулевыми перьями на крыльях попугай Ричи, при виде ее радостно кричал:

– Нюр-р-рочка – душечка! Нюр-р-рочка – душечка!

Этот самый попугай по только одному известной причине невзлюбил Прохора Тарасова. При первом же знакомстве он умудрился оставить на его английском пиджаке следы своей попугайской жизнедеятельности. А когда Прохор в свой следующий визит в материнскую «больничку», уже наученный горьким опытом, шуганул приставучую птицу, та неожиданно заявила:

– Проша вер-р-р-нулся! У-р-р-а! Проша вер-р-нулся!

И откуда только взял? Прохора Прошей в жизни никто не называл.

– Наверное, с дедом тебя перепутал, – предположила тогда мать.

Но деда тогда уже не было в живых. Как и Сергея Тарасова.

Прохор не знал, как мать перенесла смерть мужа, но догадывался, что ей было очень тяжело. Одним из свидетельств этого была могила отца на Липовском кладбище. Мать сразу обустроила ее для двоих. И памятник поставила двойной. На светло-сером граните – портреты ее и мужа, ниже имена и фамилия, одна на двоих. А в самом низу надпись: «Они были счастливы…» Этот памятник не давал Прохору покоя. Отношения между ним и матерью не были близкими, но видеть ее лицо, улыбающееся с могильной плиты, он не мог. Было в этом что-то неправильное. Поэтому на кладбище Прохор практически не ходил.

– Ладно, я пойду. Точно не хочешь перебраться в Липовск? – Мать встала, машинально пригладила руками безупречно сидящую юбку, взяла с тумбочки сумочку.

– Нет, – Тарасов покачал головой. – Думаю, меня на днях выпишут.

– Ты хоть немного помнишь отца? – спросила она, обернувшись в дверях.

И Прохор снова покачал головой.

Нет, конечно, что-то он помнил. Татуировку на пальцах. А еще любимую песню отца «Моряк вразвалочку сошел на берег». «Моряк со скалочкой сошел на берег», – повторял маленький Прохор, заменявший непонятное слово «вразвалочку» более привычной скалочкой.

– Вразвалочку! – смеялся отец, изображая шаткую походку матроса.

«Включить морячка» – так называла это мать. А Прохор радостно смеялся. И мать смеялась. Поначалу. Потом она стала одергивать отца, потому что он стал «включать морячка» когда надо и когда не надо.

И даже в тот грустный день, когда Прохор уезжал в Швейцарию. Он думал, что в аэропорт его отвезет отец, но мать вызвала такси. Отец проводил их до машины, положил вещи в багажник. Когда такси отъехало, Прохор обернулся и в заднее окно увидел, как отец, «включив морячка», идет к подъезду. Больше они не виделись. Только во сне. Тарасов видел отца, удаляющегося пошатывающейся походкой, пытался окликнуть его, но не мог. Он просыпался от собственного крика, чувствуя, как лицо горит от слез.

Глава 25

Лебедев потащил Асю за руку, и та безропотно последовала за ним. На остановке маршрутки Федор остановился. Так резко, что Ася по инерции врезалась в его сутулую спину.

– У тебя хоть паспорт с собой?

Ася заглянула в сумочку.

– Да, с собой. А зачем он тебе нужен?

– Не мне, тебе! А вот и маршрутка.

– Куда мы едем? – спросила Ася, когда маршрутка свернула на Жуковского.

– Как куда? На автовокзал. Я же сказал, что нашел дочку Тарасовых. Осталось только поехать и получить у нее образец ДНК.

– А я тебе зачем?

– Ну, ты нормальная? Если я стану приставать к двенадцатилетней девочке с просьбой позволить мне взять у нее образец ДНК, меня, того гляди, сочтут растлителем малолетних. А тебе все с рук сойдет. Ты сумеешь придумать какой-нибудь благовидный предлог.

– Думаешь, сумею?

– Разумеется! Я в тебя верю, Ася!

– А как же моя работа? Я не могу ее бросить просто так!

– Знаешь, Ася, когда речь шла о твоей жизни и жизни Кристины Сергеевны, я, не задумываясь, забил на работу[6].

Лицо Федора при этих словах приняло такой грустный и неприкаянный вид, что у Аси заныло в груди.

– И потом наша основная задача – найти ребенка. Твое нахождение в доме Тарасова в первую очередь обусловлено именно этим, а не необходимостью возиться с его дочерью. Это же не грудной младенец! Один день вполне может побыть с матерью. В конце концов мы же ради ее счастья стараемся!

Ася не была уверена, принесет ли Ладе счастье найденный ими ребенок. А что, если именно с ее подачи была произведена замена? Она вспомнила, с какой любовью говорила Лада о Маше, как переживала из-за ссоры с ней. Нет, не могла Лада быть инициатором. Или могла? Маршрутка остановилась на площади перед автовокзалом, а Ася так и не пришла ни к какому выводу. Конечно, если куда-то ехать, то именно сегодня. Сейчас Маша с матерью, вечером придет Ольга Эдуардовна. Нужно только позвонить Ладе. И Ася решилась.

– Куда мы хоть едем? – спросила она.

– Ура! – завопил Лебедев. – Ты сказала «мы»!

– Тише! На тебя люди оборачиваются.

– Пусть оборачиваются, Аська! Тебе кто-нибудь говорил, что ты – прелесть?

Ася не успела смутиться, как Лебедев все испортил. Вытаращив глаза и оскалив зубы, он добавил голосом Голлума из «Властелина колец»:

– Блеск и плеск, моя прелесть!

Пока Лебедев брал билеты, Ася позвонила Ладе и сказала, что ей срочно нужно уехать на два дня.

– Конечно, Ася, поезжайте! До понедельника я железно справлюсь.

– Спасибо! – На самом деле Асе хотелось, чтобы Лада стала возмущаться и требовать, чтобы она немедленно возвращалась.

– Это вам спасибо, Ася! Я рада, что послушалась вашего совета и рассказала Маше о ранении Прохора.

– А о своем предприятии вы рассказали?

Лада запнулась, потом тихо произнесла:

– Нет пока. Правду нужно выдавать дозированно. В некоторых случаях она как вино: в ложке лекарство, в стакане – яд.

Ася хотела возразить, но тут Лада добавила:

– А еще знаете, Ася, вчерашний полицейский украл наши зубные щетки. Все: и мою, и Машину, и Прохора. Как думаете, зачем они им?

И Ася согласилась с мыслью, что правду действительно нужно выдавать дозированно.

Глава 26

– Итак, куда мы едем? – Ася постаралась, чтобы ее голос звучал как можно строже, но Федор находился на своей волне.

– До автобуса еще сорок минут, побежали выпьем кофе, – говорил он это на бегу, шустро переставляя ноги, обутые в кеды с вываленными наружу языками и шнурками кислотно-зеленого цвета.

Ася впервые за день пожалела об оставленных дома ботиночках. Сапоги пусть и на невысоких, но все-таки каблуках не позволяли ей передвигаться столь же легко.

– Федор! – крикнула она, когда спина попутчика отдалилась на добрый десяток метров.

Тот притормозил, вопросительно взглянул на Асю и мгновенно понял причину ее отставания.

– Я же предупреждал, что мы поедем! Зачем нужно было так выкаблучиваться?

– Выкаблучиваться – это… – попыталась вступиться за чистоту русского языка Ася, но Федор не был расположен к восприятию информации.

– Кофе отменяется. Я знаю тут рядом рыночек. Продукты в основном, но и из шмоток что-то в дорогу можно приобрести вполне терпимое.

Они пробежали полквартала, свернули в небольшой сквер и действительно наткнулись на пару овощных рядов и небольшой павильон с гордой надписью «Dolce & Gabbana».

– Здравствуйте! – приветствовал Федор стоявшую за прилавком женщину лет шестидесяти в объемной кофте ручной вязки. – Нам нужны кроссовки приличные на девушку. Какой размер? – он обернулся к Асе.

– Тридцать седьмой, – сказала Ася, с сомнением рассматривая представленные на витрине модели.

– Есть отличные кроссовки «Гуччи», – ответила женщина, выкладывая на прилавок обувку. – Легкие, теплые, как раз на весну. Продавала за полторы тысячи, но вам, так и быть, за тысячу отдам. Будете мерить? Проходите за прилавок, становитесь на газетку.

– А какой-нибудь курточки нет для девушки? – не унимался Федор.

– Курточка вот, «Шанель». Очень симпатичная, из новой коллекции, последняя осталась. Тут брачок небольшой, вот, видите, будете брать – уступлю.

– Прямо-таки «Шанель»? – усомнилась Ася.

– Конечно! Видите – вот тут кругленько так, под шейку. Это и есть «Шанель». Там, сзади, и лейбл соответствующий имеется. Кстати, платочек ваш идеально подойдет. Посмотрите-ка на себя в зеркало! Ну не красавица? Просто икона стиля! Хоть сейчас на подиум. Берете?

Пока Ася с большим сомнением рассматривала курточку, Федор поспешил ответить:

– Берем, берем. Курточка – просто мастхэв. Тем более если уступите. У вас эквайринг имеется? – Федор вытащил из нагрудного кармана банковскую карточку.

– Чего? «Дольче Габбана» есть на вас отличные мужские джинсы, а этого, как его, «экваринга» нету. Но я закажу на складе, если нужно. Вам для себя или для девушки? Хотя если для девушки, я бы не советовала. «Экваринг» этот больше для молодежи, а для этой девушки нужна классика.

– Не надо ничего заказывать, – милостиво разрешил Федор, вытаскивая из кармана наличку. – Классика так классика. Нам, пожалуйста, девушкины вещи упакуйте аккуратненько в пакет.

– Что-то мне «Шанель» не очень. Может, еще что-нибудь есть? – спросила Ася.

– Да уж больно размер у тебя маленький, не ходовой. Мы такие не заказываем. Хотя есть еще вот такой замечательный кардиган, как у меня. Большеват на тебя будет, но сейчас оверсайз очень даже в тренде. Только кардиган дороже. Хотите посмотреть?

– Не тяни время. «Шанель» прикольнее! – подогнал Асю Федор.

Из павильона Ася вышла в кроссовках «Гуччи» и курточке «Шанель». Довершали образ шарфик и большой баул с сапогами и плащом. Единственным желанием было не попасться на глаза кому-нибудь из знакомых. Нет, курточка была вполне себе приличная: серенькая, неброская. Пошита ровненько, молния не заедает, нитки не торчат. С новыми кроссовками и Асиными брюками вполне сочетается. Если убрать платок и надеть шапку, получится тощий подросток. Смущала Асю этикетка с названием известной фирмы. Носить подделки брендовых вещей в школе, где она работала учительницей, считалось полнейшим моветоном. Обладательница дерматиновой реплики сумки «Биркин» немедленно подверглась безоговорочному остракизму. И хотя Ася уже много лет не работала в школе, полученные там уроки отпечатались на подкорке мозга, и этикетка с гордым именем «Шанель» жгла шею пуще горчичника.

– Зачем это все? – спросила Ася, шагая практически в ногу с Федором. Пусть обувка и неказиста с виду, но идти в ней было довольно удобно. – Ну ладно кроссовки, а плащ мой чем тебя не устроил?

– Для маскировки, – скупо пояснил Федор. – Давай сюда свою поклажу.

Не сбавляя хода, он затолкал пакет в рюкзак, отчего сразу сделался похожим на бывалого туриста.

До отправления автобуса оставалось три минуты, когда они вбежали на перрон.

– Держи! – Федор скинул рюкзак и сунул его Асе вместе с билетами. От неожиданности она чуть не уронила тяжеленную поклажу на пол.

– Осторожно! – крикнул Лебедев уже на бегу.

Протащить объемный рюкзак по довольно узкому проходу оказалось чем-то сродни протаскиванию верблюда сквозь игольное ушко. Места им достались практически на галерке, и пока Ася добралась до них, сунула рюкзак под сиденье, силы оставили ее.

– Ваш билет, – Ася уставилась на стоявшую рядом женщину, не понимая, что от нее хотят.

– А?

– Билет предъявите, пожалуйста, – с плохо сдерживаемым раздражением произнесла женщина.

– А, вот, извините, – Ася протянула изрядно смятые бумажки.

– А где второй? – все тем же раздраженным тоном спросила контролер.

– Второй? Так вот же у вас в руках – один и второй…

– Человек второй где, я спрашиваю!

– Тут я! Тут! – раздался ликующий голос Лебедева, и через мгновенье он материализовался рядом. – Вот он я, подвинься, Ася!

Пробормотав что-то неодобрительное под нос, женщина-контролер двинулась дальше по проходу, а Федор протянул Асе бумажный пакет с двумя стаканчиками кофе и пирожками, от запаха которых Асю замутило.

– Ешь сам, – сказала она, отодвигая руку Федора.

– Ты чего? – он поднял на нее недоумевающие глаза. – Обиделась из-за чего-то? Кофе хоть глотни! Сахар – вот, отдельно, в стиках. Сколько тебе? Я много взял на всякий случай.

Вообще-то для Аси еда в автобусе – вещь недопустимая. Но парочка на соседнем сиденье упоительно трескала пиццу из большой коробки, а сзади доносился шорох разворачиваемой упаковки. И кофе был предусмотрительно закрыт крышечками – есть шанс доехать в незаляпанной куртке. Вопрос куда.

– Вот что, – сказала Ася строго, – не буду есть, пока не скажешь, куда, собственно, мы направляемся.

– Ну какая же ты ненаблюдательная, а еще сыщик! На автобусе вот такими буквами написано – Андреевск. А стало быть, туда мы и едем.

– И что мы там забыли?

– Короче, ситуация такая. Я нарыл, что рожала Неонила в Андреевске.

– Как нарыл? – Ася, забыв о данном обещании, вытащила из пакета, грустившего на коленях Федора, стаканчик с кофе и сделала небольшой глоток. Вопреки ожиданиям, вокзальный кофе оказался довольно приличным.

– А сахар? – встрепенулся Федор.

– Не отвлекайся, – вернула его в нужное русло Ася.

– Нарыл очень просто. Это где тебя рожали, тяжело узнать. А сейчас, в век глобальной компьютеризации, все про всех известно.

– Но разве это не секретная информация?

– Не знаю. Секретную шифруют, а эта практически в открытом доступе.

– Практически?

– Я не понимаю, тебе интересно, что я нарыл, или как? – возмущенно вскричал Федор.

Парень с соседнего сиденья вопросительно посмотрел на него, не переставая жевать пиццу.

– Мне все интересно, Федор, – успокаивающим тоном произнесла Ася. – Рассказывай.

– Значит, так, нарыл, как все нарывают – руками. Знаешь такую поговорку: глаза болят, а руки делают. Вот так и нарыл. Если бы нашу фигурантку звали, к примеру, Елена Фролова, черта с два я бы так быстро определился. А Неонила была одна-единственная.

Родила она в Андреевске девочку, которую назвала Александрой. Из роддома ребенка передали в Андреевский дом малютки. И одновременно туда же передали Агнию Харитонову. Через месяц Агнию забрала Рина Харитонова, сестра матери Агнии, то есть тетка. Ясно?

– Забрала тетка. Ясно, – повторила Ася и взяла из пакета пирожок. – Мне не ясно, какое отношение Агния и Рина Харитонова имеют к нашему делу.

– Как же не ясно! Когда я сказал, что надо рыть в том месте, откуда появилась дочка Неонилы, все согласились. А потом стали заниматься чем угодно, только не этим. Вот увидишь, эта самая Агния и есть тарасовская дочка.

– Да почему же? Если дочь Тарасовых фактически является ребенком Неонилы, то именно ребенок, который считается ребенком Неонилы, может быть ребенком Тарасовых. Разве не так?

– Знаешь, – после короткого раздумья заявил Лебедев, – твоя гипотеза хоть и шаткая, но определенную привлекательность имеет. Хотя моя мне гораздо больше нравится. Тем более что дочку Неонилы Фроловой – Александру, я не отследил. Знаешь, сколько таких Александр Фроловых… Агния же Харитонова была одна.

– Может, все-таки нужно было посоветоваться… Лично мне твоя версия напоминает поговорку про бузину в огороде и дядьку…

– Да с кем советоваться? – вскричал Лебедев, и парень с соседнего сиденья, доевший пиццу и теперь дремавший, вздрогнул и укоризненно посмотрел на шумного соседа. – У всех сейчас только покушение на Тарасова в голове. Дочка эта потерянная никому на фиг не уперлась. Вот увидишь, Агния – это именно наша Маша.

И Федор бросился уничтожать пирожки, очевидно, опасаясь конкуренции с Асиной стороны, а может, он таким способом заедал стресс. Но ей не хотелось пирожков. Она смотрела на деревья, несущиеся мимо с такой скоростью, что даже не поймешь, что это за дерево такое. Хотя вон тот, с бурной молодой порослью у подножия, явно тополь. Что будет с этой порослью через несколько лет? Вырастет и в борьбе за место под солнцем задушит прародителя? Или будет жить с ним в тесноте, но мире и согласии? А может, кто-нибудь, проезжая мимо, выкопает саженец для своего загородного домика, отвезет за много километров и посадит в удобренную почву. Будет ли молодое деревце вспоминать о своих родителях? Есть ли вообще у деревьев память? Вряд ли. Если даже люди порой забывают о своих корнях…

А вдруг у дерева и правда есть память и оторванный от родни саженец будет всю оставшуюся жизнь страдать из-за невозможности воссоединиться с родней? И что будет с Машей, когда она узнает, что ее, словно тот саженец, посадили в чужом краю и люди, которых она считает своими родителями, – просто случайные прохожие, подобравшие ее на обочине жизни. Ася попробовала поставить себя на место девочки. Бр-р-р! Просто мороз по коже. Ей захотелось поделиться этими мыслями с Лебедевым.

– Федь?

Он сидел такой несчастный и поникший, что Ася почувствовала укол жалости такой острый, что рука ее непроизвольно коснулась хохолка, айсбергом торчавшего на лебедевской макушке.

– Ты что! – он всполохнулся, дернулся, словно от электрошокера. – Ты это, не надо.

– Чего это? Просто помялись волосы, – Ася улыбнулась.

– А, понял, – и Лебедев попытался пригладить волосы, отчего количество хохолков удвоилось.

– Я читала, что иногда в поисках самыми перспективными направлениями оказываются изначально казавшиеся абсолютно безнадежными.

– И это правильно, – согласился Лебедев, скрупулезно упаковывая пустой пакет из-под пирожков в пустой же стаканчик из-под кофе.

До Андреевска сыщики добрались без приключений. Судя по навигатору в лебедевском телефоне, дом Харитоновой находился совсем недалеко от автовокзала, поэтому решили добраться до него пешком. Заодно размять уставшие от долгого сидения в автобусе ноги.

Навигатор привел их к симпатичному бревенчатому дому за невысоким сетчатым забором, настолько несерьезным, что служить он мог разве что защитой от соседских кур и уличных собак. Такая же сетчатая калитка была приоткрыта, но Федор все-таки нажал на внушительных размеров кнопку, красовавшуюся на одном из столбов забора. Звука они не услышали и хотели было зайти без приглашения, как вдруг дверь дома открылась, и на крыльцо выбежала девочка, судя по всему, ровесница Маши. Это и есть Агния Харитонова, поняла Ася, внимательно всматриваясь в ребенка. Очень подвижная, невысокого роста, смуглая, черноволосая девочка абсолютно не походила на Ладу. Разве что была такой же худенькой. Но если худоба Лады воспринималась болезненной, у Агнии она ассоциировалась с подростковой нескладностью, обещавшей в недалеком будущем измениться.

– Здравствуйте! – сказал Федор. – Нам нужна Рина.

– Да, да, проходите, – сказала девочка, абсолютно не интересуясь целью визита нежданных гостей. – Она пошла на кладбище и должна вот-вот вернуться.

– Может, мы не вовремя? – упоминание кладбища смутило Асю.

– Нет, нет, все нормально. Просто у нее заканчивался любисток, а он в мае начнет цвести, и нужно успеть пополнить запасы. Вы же знаете, что перед цветением корень любистка становится непригодным для употребления?

Ася не знала, но для порядка кивнула.

– Заходите, присаживайтесь. – Девочка провела их в небольшую комнату, все убранство которой состояло из большого мягкого дивана, пары мягких кресел, небольшого журнального столика и нескольких торшеров со старомодными гобеленовыми абажурами. Стену подпирали четыре разномастных стула.

– То есть это у твоей мамы типа огородика на кладбище? – уточнил Федор, усаживаясь на диван.

– Мама умерла, – сказала девочка. – Рина – моя тетя.

– Извини, пожалуйста, – Асе захотелось стукнуть несдержанного на язык Лебедева чем-нибудь тяжелым, но ничего подходящего под руку не попалось.

– Ничего, это давно было. Я только родилась. А огородик у Рины есть, только любисток она не хочет сажать возле дома. Вы же знаете, для чего он нужен, – девочка вопросительно посмотрела на Асю, и та кивнула. А потом еще два раза кивнула – для пущей убедительности. – А вы знаете, что беременным настойку любистка пить нельзя? Она может спровоцировать выкидыш. Вы не беременны случайно? – Ася неопределенно пожала плечами. Обсуждать с двенадцатилетним ребенком такие вопросы ей не хотелось. Девочка трактовала ее сомнения по-своему. – Если не уверены, лучше просто в подол подвенечного платья зашить веточку. Кому тетя Рина так делала, все живут счастливо, в любви и согласии. Вообще, в старину считалось, что любисток должен расти на каждом дворе – на счастье. Но сейчас…

Договорить она не успела – хлопнула калитка, во дворе послышались шаги, и Ася с облегчением выдохнула.

– Тетя Рина! – Девочка вскочила и побежала встречать тетку.

– Давай я буду говорить, – сказала Ася. – Уж очень ты деликатен.

– Да, я такой, – Федор, воспринявший Асины слова за чистую монету, удовлетворенно похлопал себя ладонью по груди.

– Здравствуйте! – в дверях стояла невысокая женщина, которая, хотя была почти полностью седа, и лишь отдельные пряди еще сохранили природный каштановый оттенок, до такой степени походила на маленькую Агнию, что Ася сразу поняла – зря они сюда приехали. – Агуся сказала, что вы жених и невеста, но что-то не похожи вы на влюбленную пару.

Она поставила на стол чемоданчик, который до этого держала в руках, и посмотрела на Асю таким «рентгеновским» взглядом, что стало понятно – врать бесполезно. В Асиной голове имелись кое-какие мысли по поводу разговора с Риной Харитоновой. Но после общения с Агнией и обмена взглядами с хозяйкой стало ясно – нужно импровизировать.

– Так что вам нужно? – по-прежнему буравя Асю тяжелым взглядом, спросила хозяйка дома.

– Понимаете, – с трудом подыскивая слова, начала Ася, – я помогаю своей младшей сестре найти ребенка. Дело в том, что она… Ну, в общем, она оставила ребенка в роддоме и сбежала. Молодая была, глупая… А сейчас плачет. У меня никого нет, кроме нее. И у нее тоже. Если я ей не помогу… Понимаете…

Женщина кивнула, и было в этом легком, почти незаметном движении столько грусти, столько боли, что у Аси защемило в груди.

– Случайно не о Светлане идет речь?

У Аси на мгновение появилось желание воспользоваться неожиданной подсказкой, но интуиция шепнула, что это может быть чревато утратой доверия со стороны собеседницы, и она лишь сокрушенно покачала головой.

– Нет, мою сестру зовут Лада.

Тут Ася краем глаза заметила отчаянную жестикуляцию Лебедева. Действительно, называть настоящее имя клиентки было шагом довольно опрометчивым. Но если начать на ходу придумывать имена, можно увязнуть в болоте лжи, и проницательная Рина раскусит ее, как семечку подсолнуха.

– Понятно! – кивнула Рина и обернулась в сторону Лебедева. – Вы, молодой человек, помогите, пожалуйста, Агнии. Мы пару минут посекретничаем, а потом будем пить чай. Если вы, конечно, не возражаете.

От чая Лебедев отказаться не смог, и все-таки весь его вид выражал протест против такого откровенного выпроваживания из комнаты, где будет обсуждаться столь важный вопрос.

– Сразу после рождения ребенка она очень сильно заболела, – продолжала импровизировать Ася, проводив взглядом Федора. Ей почему-то показалось, что он не отправился на поиски Агнии, а приник ухом к двери, готовясь поймать любое произнесенное в комнате слово. С трудом удержавшись от неуместной в такой момент улыбки, она продолжила свой рассказ: – Сестра не может иметь детей. Она решила отыскать свою дочь, но у нее ничего не получается. Единственное, что удалось узнать, – какое-то время они с вашей Агнией были в одном доме малютки.

– Думаете, Агния может ее помнить? – задумчиво спросила Рина.

Ася даже привстала с кресла, чтобы убедиться, не издевается ли ее собеседница. Но Рина была абсолютно серьезна.

– Есть теория, что дети помнят все, что окружало их с первой минуты рождения. Главное – суметь пробудить эти воспоминания. Есть методики. Но это и для здорового ребенка тяжело, а моя Агния… Когда я нашла ее в доме малютки, все были уверены, что девочка не жилец. Агнии в какой-то степени повезло, что я узнала о ее существовании именно в тот момент. Вот и не верь после этого собственной интуиции! Я в ту пору работала в Андреевске. – Ася понимающе кивнула. – Я ведь даже не знала, что Ева беременна, представляете! Мы с ней близнецы, и в детстве мне казалось, что у нас одна душа на двоих. А потом что-то разладилось, и мы уже не жили душа в душу, особенно в последние годы. Я и в деревне не появлялась несколько лет из-за очередного конфликта. – Голос у женщины дрогнул, и Ася вдруг в полной мере ощутила глубину горя этой женщины, потерявшей сестру и уже больше десяти лет не простившей себе ее смерти. – Когда я нашла Агнию, она фактически балансировала на грани жизни и смерти. Я все свои знания положила на то, чтобы она выбрала жизнь. Никак не могла понять, как в нашем здоровом роду мог появиться такой больной ребенок. Пока не пришла Светлана…

Рина замолчала, что было очень даже кстати – у Аси от такого потока несвязной информации закружилась голова. Близнецы Ева и Рина, умирающий ребенок, какая-то Светлана…

– Извините, – взмолилась Ася, – не могли бы вы рассказать все сначала?

Сказала и сама испугалась своих слов. Ну с какой стати Рине откровенничать с первой встречной? Судя по обилию стульев, у нее бывает много гостей. Сейчас укажет ей на дверь, и Лебедеву даже не удастся почаевничать. Но Рина, похоже, была другого мнения.

– Сначала? – переспросила она. – Вам действительно это интересно?

Ася кивнула, и получилось это так убедительно, что Рина, глубоко вздохнув, сказала:

– Ну сначала так сначала.

Глава 27

Ева и Рина Харитоновы не были обычными девочками. Нет, они тоже заплетали косички, играли летом в классики и резиночки, а зимой катались на катке. Отсутствием отца сейчас мало кого удивишь. Дело было в матери. Клавдия Харитонова, потомственная ведунья и целительница, была известна на всю округу. В доме постоянно толпились страждущие. Больших денег за свои услуги мать не просила, брала что давали, но лечила на совесть. Медицинского образования у Клавдии не было, из-за чего порой случались у нее конфликты с заведующей местным фельдшерско-акушерским пунктом. Но были эти конфликты локальными, гасли практически сами собой так же быстро, как и вспыхивали. Когда старая заведующая ушла на пенсию, на смену ей прислали нового фельдшера по имени Александр, молодого и амбициозного. Неизвестно, каким ветром занесло его в деревню, где жила Клавдия. Это сейчас Андреевск разросся и поглотил деревню, ставшую его полноправным районом, со своей поликлиникой, возможностью получения скорой медицинской помощи. А раньше до города приходилось добираться на тряском, грозящем в любой момент развалиться автобусе, а скорую помощь могли оказать лишь фельдшер да Клавдия Харитонова. Как складывались их отношения, никто не знал. Через два месяца фельдшер сбежал, а еще через семь у Клавдии родились две девочки, похожие, как две капли воды. И хотя Клавдия категорически отрицала отцовство Александра, никто не сомневался – это исчезнувший фельдшер, больше некому. Злые языки поговаривали, что Клавдия околдовала Александра, присушила словами, которым научила ее мать-колдунья. Та ничем не брезговала – ни присушкой, ни приворотом. Оттого и кончила плохо – ушла в лес за травами и не вернулась. То ли в болоте утонула, то ли звери разорвали. А может, жертва ее колдовства отомстила. Жители потихоньку злорадствовали, что ведьмы не стало. Хотя и жалели, что остались без лекаря. Не долго жалели – не прошло и года, как Клавдия заменила мать. Но не полностью: заниматься любовной магией – приворотами, отворотами и даже их более безобидными родичами: присушкой, остудой и рассоркой – она отказывалась наотрез.

Внешне похожие, девочки оказались совсем разными. Ева, общительная и улыбчивая, едва научившись говорить, пыталась во всем подражать матери. Она выторговала себе право присутствовать на приеме больных. В семь лет Ева уже самостоятельно бродила по лесу и могла отыскать самые редкие травы. Рина же предпочитала книги. После пятого класса Ева бросила школу, решив, что полученных знаний вполне достаточно для того, чтобы продолжать дело матери. Рина продолжала учиться, с каждым днем все больше убеждаясь, что от материнского таланта ей не досталось ни крупицы. Все перешло сестре. Было ли это справедливым? Рина никогда не сетовала на судьбу. Несмотря ни на что, она любила сестру и мать. Без зависти, без злобы, но с горячей мечтой научиться лечить. Пусть не так, как они, пусть средствами традиционной медицины, но лечить. Рина поступила в медицинское училище, и тут ей повезло. Преподаватель предмета с, казалось бы, скучным для будущего медика названием «Гигиена и экология», Анастасия Михайловна, была знакома с ее матерью, Клавдией. Без лишних слов она поняла, что творится в душе ее ученицы. «В каждом из нас есть божественная искра, – сказала она тогда. – Главное – не дать ей угаснуть, помочь разгореться, поверить, что все в жизни возможно».

И Рина поверила. Оказалось, что для того, чтобы лечить людей с помощью даров природы, вовсе не обязательно родиться в семье потомственных целителей. Этому можно научиться по книгам. И пусть книг этих совсем мало, но они есть. Было бы желание. А оно у Рины было. Позабыв обо всем на свете, она целыми днями просиживала в библиотеке, переписывая книги по лечебным травам, зарисовывая картинки. Это сейчас подобных книг можно купить сколько душе угодно, а тогда они были редки, не в каждой библиотеке имелись и выдавались только в читальном зале.

Поначалу новые знания давались с огромным трудом, но Рина не сдавалась. И в какой-то момент количество перешло в качество. Первой пациенткой Рины была Лариса, ее соседка по общежитию. Кисти рук девушки уродовали многочисленные бородавки. Чем только она не пыталась их свести! Перепробовала практически все аптечные средства, прижигала жидким азотом в салоне красоты. Все бесполезно – поначалу мелкие, единичные, они разрослись, а у основания большого пальца, слившись, образовали остров, отчего вся рука напоминала карту: Австралия – большой материк, чуть правее вытянувшаяся цепочка – Новая Зеландия и вокруг россыпь мелких островков – Океания.

Мать, а следом и Ева лечили подобную напасть просто – на рассвете набирали в бутылку воды из ключа, в полотняный мешочек, сшитый собственными руками, насыпали трав – всех, какие были в доме, по щепотке. А трав всегда было очень много – в мешках, мешочках и просто в пучках, подвешенных под притолокой. Бутылка и мешочек отдавались больному со словами: «Даю тебе воды от всякой беды. Даю травы горсть, чтобы лучше спалось, чтобы боли ушли, чтоб болезни прошли». Водой нужно было умываться поутру, а травы заваривать и пить натощак. И ведь помогало! Люди возвращались с благодарностью, приводили родных, друзей и просто знакомых. Молва о потомственных целительницах порождала в их пациентах веру, а вера способна поставить на ноги даже тех, от кого отвернулась традиционная медицина.

Именно этой веры не хватало Ларисе.

– Ерунда какая-то, – сказала она, сунув нос в пакет с травами. – Мои бородавки жидкий азот не взял, а ты предлагаешь какую-то крапиву!

– Не какую-то, а двудомную, – оскорбилась за свои растения Рина.

Но обижайся не обижайся, истина в словах подруги была. Неверие – залог неудачи. Рининой веры должно было хватить на двоих. Она сама сделала крепкий отвар полыни для примочек и настой из трав, куда, кроме крапивы, входили еще семь компонентов – для внутреннего употребления. Рано утром, до занятий, и вечером, перед сном, она поила соседку отваром и накладывала на ее руки компрессы. Через пять дней отдельные островки стали исчезать. Когда еще через неделю бесследно пропала Новая Зеландия, Лариса наконец уверовала в возможность исцеления. Теперь она уже сама делала по утрам и вечерам компрессы, у Рины осталась лишь обязанность готовить отвар.

С легкой руки благодарной Ларисы о Рининых способностях узнало все общежитие. К начинающему лекарю потянулась цепочка страждущих. И тут Рина впервые столкнулась с моральным аспектом своей деятельности. Обитатели общежития, в основном молодые девушки, только что выскользнувшие во взрослую жизнь из-под родительской опеки, знающие о хронических болезнях только понаслышке, нуждались в помощи иного рода. Им всем поголовно хотелось любви. Если же любви не случалось, надеяться оставалось только на чудо. А чудо в юных головах ассоциировалось с излечением Ларисы, точнее, с ее соседкой со странным именем Рина.

Всех потенциальных пациентов Рины можно было условно разделить на три группы. Первая – готовящиеся к любви. Этим нужно было избавиться от прыщей, угрей и прочих неприятностей, заставляющих сомневаться в собственной привлекательности. Вторые – встретившие любовь, но не нашедшие взаимности. Эти требовали помощи в делах сердечных. С дрожью в голосе они просили приворотных средств, которые заставят избранника потерять покой. Этим Рина однозначно отказывала. Мать крепко-накрепко наказала своим девочкам не заниматься этим, ибо приворот – не только насилие над психикой его объекта, но и гарантированное осложнение будущего, своего и своих детей.

– Я не колдунья, – говорила Рина, – я учусь вместе с вами лечить людей. Приворот – не панацея, а страшное зло. Вы всегда будете знать, что живущий рядом человек не любит вас, а пристегнут к вам поводком приворота. А вдруг вы встретите настоящую любовь? Ту самую, единственную? Оборвать приворот не так просто. Последствия непредсказуемы, и смерть – еще не самое страшное из них.

Но кто будет прислушиваться к голосу разума, когда Лариска, от которой все парни бежали сломя голову, стоило им увидеть ее руки и мысленно представить, как она этими самыми руками… Бр-р-р… Так вот эта Лариска уже встречается со студентом из приборостроительного института, пусть не красавцем, но очень даже ничего, и в обед в столовке листает газеты с бесплатными объявлениями, подыскивая недорогую съемную квартиру. Нет, без колдовства тут явно не обошлось. Черт с ним, с будущим, как-нибудь устаканится. Счастья хочется именно сейчас. Просто нужно найти слова, чтобы уговорить неуступчивую колдунью. И все начиналось сначала.

Если в общении с этими, вторыми, Рина еще могла как-то проявлять твердость, то с третьими… Они приходили с темными кругами под печальными глазами, почти с порога начинали плакать и бросать отрывисто.

– Пять недель… А он на звонки не отвечает… Мать с отцом убьют…

И что тут поделаешь? Начинать взрослую жизнь с аборта рискованно – можно навсегда лишиться радости материнства. Травы-то, конечно, есть подходящие, но это игра со здоровьем. И игра эта была Рине не по душе. Она отказывалась, а на душе скребли кошки. Когда-то она прочитала, что имя ее в переводе с санскрита означает «растаявшая». В потоке чужих эмоций она таяла, словно восковая свеча. Чувствуя, что совсем немного – и ей не удастся сохранить свою позицию по отношению к потенциальным пациентам, Рина однажды собрала вещи и ушла из общежития. Попросилась на работу в больницу, где летом проходила практику. Ее, конечно, взяли – санитарки всегда нужны.

Здесь уже были настоящие больные. Читая диагнозы и всматриваясь в лица пациентов, Рина пыталась уловить взаимосвязь между самочувствием человека и его внешним видом. Найти отражение симптомов в словах, интонациях, движениях, жестах. Иногда она видела, что лечащий врач перестраховывается, что назначенное им лечение является избыточным. Вместо того чтобы поддержать ослабленный болезнью организм, оно подставляет ему подножку. Побочные осложнения от лекарств пробуждают новые заболевания, человека переводят в другое отделение, врач ставит галочку – вылечил. А на самом деле? Конечно, вслух высказывать подобные мысли Рина не могла – вмиг останешься без работы. Но желание лечить по-своему крепло день ото дня.

Летом Рина на две-три недели устраивала себе каникулы и приезжала домой в деревню. Тогда она еще была богом забытой деревушкой из одной улицы без названия. Так и писала Рина на письмах, адресованных матери: деревня Николаевка, дом восемь. Мать сетовала, что деревня пустеет. Старики умирают, молодежь подается в город. Заброшенные дома ветшают, торчат из-за покосившихся заборов гнилыми зубами. А потом мать умерла. Вроде и не старая, а ушла в одночасье. Сердце. Рина не рассчитывала, разумеется, что мать будет жить вечно, но смерть ее долго не могла принять. Мать часто приходила к ней во сне. Раньше она писала дочери обстоятельные письма о деревенской жизни и людях, искавших у целительницы помощи. Как же Рине не хватало этих непритязательных историй! Ева писать не любила. Не о чем писать, считала. Про деревню все писано-переписано, а о ее самочувствии сестра и так должна знать – ведь недаром они близнецы. Какая-то внутренняя связь когда-то соединила их души, и оборвать их может только смерть.

С годами деревня на опушке векового леса с речкой, где, по словам местных жителей, еще можно поймать вот та-а-а-кого сома, приглянулась андреевским бизнесменам. С одной стороны, близко – можно за час на работу добраться. С другой – экология, здоровый образ жизни. Сейчас, как говорит Агния, это в тренде. Даже болезнь такая появилась – орторексия, чрезмерное стремление к здоровому образу жизни. Люди доводят себя до истощения, отказываясь употреблять опасную с их точки зрения пищу.

По соседству с небольшими домиками-теремками с расписными ставнями, словно сошедшими с рождественской открытки, вместо опустевших домов, чьи хозяева подались в город, стали расти терема и дворцы. Новые жители Николаевки лечились современными препаратами, над целительницей с ее пучками трав под притолокой откровенно посмеивались, мол, деревня, что с нее взять. Но любовная магия по-прежнему была востребована. И не только она. В последние годы увеличился спрос на всякого рода эзотерику – гадания, заговоры на успех в бизнесе, на устранение конкурентов. Еще одна любимая тема (это больше по женской части) – что бы такого съесть, чтобы похудеть.

Человек по природе своей ленив. Скучно достигать целей обычным путем: получать образование, зарабатывать деньги, создавать семью, налаживать отношения, заниматься спортом и разумно ограничивать себя в питании. Куда проще найти человека с волшебной палочкой. Раз – и тыква превратилась в карету. Проглотила таблетку – и вот ты уже настолько прекрасна, что принц с туго набитым кошельком бросил жену с тремя детьми и устремил в твою сторону свои чувства и мечты. Именно такая потребность, увеличивающаяся с ростом новых домов, повернула к порогу дома колдуньи стопы женской половины Николаевки. Впрочем, кто-то, наоборот, хотел защитить свое добро от постороннего посягательства и укрепить брак. С виду он, может, и надежный, но чем черт не шутит, лучше перестраховаться.

Рина в то время училась в мединституте, дома бывала крайне редко, но, приехав на Новый год, сразу почувствовала – неладно в доме.

– Мать бы этого не одобрила, – сказала она, когда Ева, проводив очередную посетительницу, вернулась в дом.

Сказала и пожалела. Внутренняя нить, соединявшая их с сестрой души, вдруг превратилась в раскаленную проволоку. От резкой боли Рина зажмурилась, затаила дыхание, боясь вздохнуть. А когда чуть привыкла к этой боли, открыла глаза и первое, что увидела, – полные злости глаза сестры.

– Не одобрила? – сказала она. – А что мне прикажешь делать? Помирать от голода? Тебе хорошо рассуждать! У тебя работа, деньги! В институте учишься! А я ведь даже школу не окончила. Думала, на мой век хватит ума. А вот не хватило! Мать одобрила бы мою голодную смерть?

– Но ты ведь знаешь, что губишь себя! И детей своих будущих! – попыталась возразить Рина.

– Детей? Да откуда им взяться! Меня мужики за версту обходят. Боятся, что я их колдовством заставлю на себе жениться. Ни один, даже помирая, из моих рук стакан воды не возьмет. А ты говоришь – дети!

– Ева, давай уедем в город. Будем жить вместе. Как-нибудь устроимся. Найдем тебе какую-нибудь работу.

– Какую-нибудь? Да на кой черт она мне сдалась, какая-нибудь! Меня устраивает то, что я делаю. Может, я и необразованная деревенская баба, но люди верят, что я могу влиять на реальность. Они ищут у меня спасения от страха одиночества. И в моих силах дать им это спасение. А значит, я останусь здесь, пока я нужна хоть кому-нибудь. А ты, если стыдишься меня, проваливай. Слышишь? Проваливай к чертовой матери! – с этими словами она бросилась в комнату Рины и лихорадочно принялась запихивать в ее сумку вещи. – Вот! Все!

Ева выставила незакрытую сумку на крыльцо. Распаленная от гнева, с испариной на висках и дрожащими руками.

– Прощай, сестра!

– Прощай! – Рина медленно вышла из дома, села на ступеньки, заправляя в сумку торчащие части одежды. Застегнула молнию. Встала, медленно, словно во сне, пошла к калитке. Она все надеялась, что сестра окликнет ее, они обнимутся, все обидные слова будут забыты и жуткая боль в груди исчезнет. Но чуда не произошло.

Рина долго отходила от этой ссоры, пыталась убедить себя, что ничего страшного не произошло, что нужно уважать выбор сестры, каким бы он ни был. И почти уговорила. И только боль в груди осталась. Как будущий врач, она понимала: причина этой боли – потеря душевного равновесия, и что если не удается от нее избавиться, то нужно к ней привыкнуть, научиться жить с ней. И она училась. Закончила институт, работала на «Скорой», затем устроилась в больницу, в отделение терапии. Работа врача не располагала к созданию семьи, но одиночество не тяготило Рину. Ее семьей стали пациенты. В основном пожилые, зачастую одинокие, напуганные, они ждали от нее чуда, и она старалась, как могла.

Однажды ночью Рина проснулась от резкой боли. Это была она, ее привычная боль, только усиленная в десять, в сто раз. С трудом сдерживая крик, Рина нашла аптечку. Руки дрожали, и лекарства рассыпались по полу. Ей пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы найти упаковку ампул с обезболивающим и сделать себе укол, затем она вызвала «Скорую». С трудом открыла дверь и провалилась в спасительное беспамятство.

Рина долго приходила в себя. Врачи, как к коллеге, отнеслись к ее обследованию с максимальной доскональностью и не могли понять причины приступа. Вроде никаких отклонений нет, всевозможные анализы в норме, все жизненные функции в порядке. Рина и сама понимала, что все в порядке. Хотя не все – после укола, который она сделала себе той ночью, боль, много лет жившая в ее организме, ушла. Ее не было. Совсем.

«Наверное, у Евы все образовалось», – успокоила себя Рина.

Жизнь постепенно возвращалась в свою колею. Через месяц на работе ей предложили путевку в элитный санаторий. Ехать не хотелось – не привлекала роль пациента. Но главврач, Николай Семенович, сдвинул брови, что служило признаком крайнего недоумения. И Рина сдалась.

А когда вернулась, тот же Николай Семенович, глядя куда-то поверх ее плеча, сообщил, что Ева умерла при родах.

Рина медленно опустилась на стул. Боли не было… Лучше бы она была!

В роддоме Рина узнала, что сестра родила девочку. Кинулась в дом малютки. Успела вовремя. У ребенка были проблемы с дыханием, сердечная недостаточность. Она вообще была странной, маленькая Агния. Смуглая, с беспомощно вытянутыми вдоль тела ручками, покрытыми пушком, она напоминала заблудившегося ангела, готового покинуть землю и устремить свой полет в небеса. Агния почти не шевелилась, словно это к ней перешла боль Рины, и боль эта, слишком большая для столь маленького существа, придавила ее к кроватке, начисто лишая надежды когда-нибудь подняться на ноги.

Душа Рины рванулась к ребенку. Захотелось прижать ее к себе и уже никогда не отпускать.

В больницу она не вернулась. Пациенты, которые когда-то были основной составляющей ее жизни, уже не были так важны. Им могли помочь другие врачи. Агнии – Рина чувствовала это – не поможет никто, кроме нее. На работе ей задним числом оформили отпуск по уходу за ребенком, собрали кое-какие деньги, на первое время должно было хватить. А она, похоронив сестру, бросилась в Николаевку.

Медленно, день за днем, отвоевывала девочку у смерти. Рина не оставляла малышку ни на мгновенье. Примотав ее шарфом к груди, бродила по лесу в поисках целебных трав, способных укрепить здоровье ребенка. А природа, словно вступив с ней в необъявленный сговор, бросала под ноги самые ценные свои дары. Травы, в поисках которых раньше нужно было пройти не один километр, теперь росли практически на опушке леса – протяни руки и возьми. Рина варила отвары, поила девочку, добавляла в воду при купании, делала массаж, укрепляя слабенькое тельце. И смерть сдалась. Отступила, признала свое поражение.

Попутно Рина пыталась узнать хоть что-нибудь о судьбе сестры. Отец ребенка был неизвестен. Сестра на учете по беременности не состояла. «Скорую» вызвала, когда роды уже шли полным ходом. Видимо, пыталась справиться сама, дома, но в какой-то момент инстинкт самосохранения заставил обратиться за помощью. Ева умерла по дороге в больницу – приращение плаценты. Она просто истекла кровью. Относись сестра хоть немного более ответственно к своему здоровью, всего этого можно было избежать. Или бы если Рина была рядом. Именно этого она не может себе простить. И не простит никогда.

Рина замолчала, а Ася, наоборот, уже не могла молчать. Ей катастрофически не хватало воздуха. Боль за двух женщин, одна из которых ушла, а другая не может себе простить ее уход, просила выхода. Все равно в чем – в словах, в движениях, в слезах.

Ася подсела поближе к Рине, обняла ее. Та, не сопротивляясь, положила голову на Асину грудь. Со двора доносились глухие мерные удары и веселый смех Агнии. Потом голос Федора. Слов не разобрать, только «бу-бу-бу», но тон жизнерадостный.

– Дрова рубят, – пояснила Рина. – Я порой удивляюсь, как Агнии удается заставить человека помогать себе. Из нее выйдет отличный руководитель. Уж точно не будет сама тянуть всю работу – мигом распределит обязанности.

«Это просто правильная мотивация, – подумала Ася. – Федор ради чая с плюшками готов на любые подвиги».

– Мне кажется, это отцовские гены, – продолжила Рина. – Может, отец – кто-то из новых домов. Уж очень сильна в ней предпринимательская жилка. Не поверите: все это любовное ведовство – ее идея. На самом деле никакой любовной магией я не занимаюсь. Психологической поддержкой неуверенных в себе женщин – да. Травками, уменьшающими аппетит, и пропагандой здорового питания – тоже да. Приворотами и отворотами – нет.

– Как это? – изумилась Ася. – А как же любисток? Кладбище?

– Это часть Рининого спектакля. На самом деле я ходила к соседке. Возраст, давление скачет. Дети в городе, попросили меня за ней присматривать. – Ася вспомнила чемоданчик, с которым вернулась Рина. И как она раньше не поняла, что для сбора трав на кладбище он не годился?! – Любисток у меня, конечно, есть, и поверьте – у него широчайший спектр действия. Тут и сердечные, и легочные заболевания, и нервные. Попробуйте при головной боли помять свежий лист любистка и приложить ко лбу – боль пройдет, независимо от причины, ее вызвавшей. Укрепляет волосы, помогает при экземах, псориазе…

– А при беременности?

– А что – при беременности?

– Агния сказала, что нельзя.

– Правильно сказала. При беременности и при воспалении паренхимы почек.

– А веточка? В подол платья зашитая? Она помогает?

– Конечно, помогает, – усмехнулась Рина. – Нужно только очень в это верить. Все, кому мы с Агнией зашивали, верят. И счастливы. Пойдемте пить чай.

Рина встала и вопросительно посмотрела на Асю.

– Подождите, а Светлана? Вы говорили, что Светлана…

– Светлана. – Рина медленно опустилась на диван. Задумалась.

Она ворвалась в их размеренную жизнь, когда Агнии только исполнилось семь. Детские болезни остались позади, и сейчас о первых днях жизни девочки напоминали только сны, после которых Рина весь день не могла найти себе места из-за непонятной тревоги. Именно в такой день приехала Светлана. Раздраженная и беременная. Сильно раздраженная и на довольно большом – месяцев восемь – сроке беременности. Беременные не должны доводить себя до такого состояния, и Рина кликнула Агнию, хотела попросить принести легкого успокаивающего сбора. Но стоило девочке переступить порог комнаты, как посетительница разразилась истерическим смехом. Рина племянницу отослала, за сбором сбегала сама.

– Что-то дочка на вас не похожа, – заявила гостья, сделав большой глоток из принесенного Риной стакана. По комнате поплыл аромат мелиссы.

Рина спокойно пояснила, что девочка – ее племянница. Секретом это ни для кого не являлось. Так как вся деревня знала, чьей дочерью является Агния, Рина не стала скрывать это от ребенка. Пусть лучше узнает от нее, чем от досужих кумушек, ведь подобная информация должна преподноситься максимально тактично и деликатно. А деревенские сплетницы явно лишены этих качеств. Но что-то в поведении собеседницы подсказало – она пришла с неприятными новостями о сестре, и Рина на всякий случай проверила, не подслушивает ли Агния за дверью. И, как оказалось, не зря. Женщина, назвавшаяся Светланой, заявила, что сестра Рины никак не может быть матерью девочки, так как это именно она, Светлана, произвела ее на свет.

– Вы же считаетесь врачом, – сказала она, и это «считаетесь» неприятно задело какие-то потаенные ниточки в груди Рины, заставив невзлюбить грубиянку. А та тем временем продолжала: – Неужели вы не заметили, что девочка недоношенная? Я родила ее в двадцать семь недель. Шестьсот пятьдесят граммов.

У Рины, конечно же, поначалу промелькнула подобная мысль, но в медицинской карте Агнии синим по белому было написано, что плод доношен, а она привыкла подобным вещам верить.

– А где же тогда дочка моей сестры? – спросила Рина.

– Господи, откуда же я знаю!

– А откуда вы узнали, что ваш ребенок находится у меня?

– Мой ребенок… – пробормотала Светлана и, немного помолчав, добавила: – Сорока на хвосте принесла.

– А нельзя у этой сороки узнать, что случилось с дочерью моей сестры?

– Это вряд ли, – сказала Светлана.

– А вы? Вы хотите забрать девочку? Вы приехали за ней? – спросила Рина и застыла, ожидая рокового ответа. Ей вдруг сделалось так страшно, как никогда до этого не случалось, а в душе метнулась мысль: «Не отдам».

Светлана молчала, а мысль ширилась и росла, затопляя сознание, как утренний свет заливает лесную поляну.

«Не отдам!» – стучали в висках маленькие молоточки.

А потом Светлана грустно усмехнулась:

– Мне оно как-то ни к чему, – и она погладила себя по выпирающему животу. – Сами понимаете…

– Если откровенно, то не очень.

– Девочка – ваша, у вас же небось все документы оформлены. Не подкопаешься. – Светлана помолчала немного, потом с навязчивой интонацией поинтересовалась: – И что вы теперь будете делать? Будете искать настоящую племянницу?

Молоточки успокоились, страх сменила злость. Оборвать бы нахалку, лезущую не в свое дело, выставить за дверь. Но Рина чисто по-женски не могла обидеть беременную женщину.

– Мне надо подумать, – медленно сказала она. И повторила: – Хорошо подумать. Не сейчас. Позже.

– Ну что ж… Позже так позже. – Светлана встала, поставила на стол пустой стакан. – В любом случае, если понадобится моя помощь, вот телефон. Звоните.

Она вытащила из сумочки ручку и какую-то рекламную листовку, написала номер, вопросительно посмотрела на Рину. Та по-прежнему молчала, и Светлане ничего не осталось, как ретироваться.

Прошло довольно много времени с тех пор, как за незваной гостьей закрылась дверь, а Рина все не могла собраться с мыслями. Пару раз в комнату заглядывала взволнованная Агния, застывала на пороге в ожидании реакции тетки на ее появление и, не дождавшись, исчезала. За окнами наливался густой синевой вечер, надо было готовить ужин, а Рина все никак не могла собраться с мыслями. Слова Светланы трансформировались в голове в вязкую переваренную кашу. Зачерпнешь ложкой – и осклизлый ком выскользнет из кастрюли. Что там, внутри этого кома, известно лишь тому, кто вершит человеческие судьбы где-то на небесах.

А потом до слуха Рины донеслось жалобное поскуливание под дверью.

– Господи, Агния! – Рина бросилась к двери, прижала к себе плачущую девочку. – Что случилось?

– Не знаю, – сквозь слезы ответила Агния. – Я подумала, что ты заболела.

– Ну что ты, маленькая моя, как я могу заболеть? Я же врач!

Заявление не отличалось достаточной логикой, но Агния поверила. На всякий случай приложила ладонь к теткиному лбу – не горячий ли? – и удовлетворенно, совсем по-взрослому кивнула.

Проходя мимо стола, Рина машинально взяла оставленную Светланой бумажку. Доставка суши. Маленькие яркие кусочки еды из чужой страны. Из чужой жизни. Перевернула. Цифры, составляющие номер, буквы, составляющие имя. Светлана Карамзина. Первое желание – скомкать и выбросить. Нет, не так. Порвать на мелкие кусочки и выбросить. А еще лучше – сжечь, а пепел развеять по ветру вместе с воспоминаниями о сегодняшнем разговоре. Как будто его не было. Только ведь не получится. Воспоминания останутся. Навсегда. И Рина, преодолев сиюминутное желание избавиться от жгущей руку записки, положила ее в шкатулку, где хранились материны письма, документы, ее и Агнии, и прочие важные для нее бумаги.

Ночью Рина долго не могла уснуть. Стоило голове коснуться подушки, как мысли, одна тяжелее другой, атаковали мозг, не давая ему отключиться. Если Агния – не дочь Евы, то где тогда Евина дочка? Ладно, если она, как Агния, живет в любящей ее семье. А если нет? Если из-за чьей-то досадной ошибки она осталась в доме малютки? Если до сих пор живет в детдоме, лишенная заботы и ласки любящих ее людей?

Промучившись всю ночь, Рина не выдержала и утром, поручив Агнию заботам соседки Оксаны, матери двоих сыновей, рванула в город, в роддом. Ей нужно было убедиться в том, что дочь Евы родилась в срок, с нормальным весом.

В роддоме ей не повезло. Несмотря на то что Рина сама была врачом, пресловутое цеховое братство, когда ошибки врача стараются целиком и полностью повесить на пациента, никто не отменял. И пусть врач, принимавший роды у Евы, уже давно работал в другой больнице, информацией о родах, в которых умерла роженица, никто делиться не собирался.

– Можете обращаться в суд, – сказала главврач роддома. И, судя по интонации, она была уверена, что решение суда, если он состоится, будет в пользу роддома.

Рина поехала в дом малютки, но там ее тоже ждала неудача. Директор две недели тому назад скончалась от сердечного приступа. Новая руководительница только приступила к исполнению обязанностей, и задавать ей какие-либо вопросы было абсолютно бесполезно. О Светлане Карамзиной никто из сотрудников не слышал. Рина хотела остаться в городе еще на день, чтобы вернуться в роддом и попытаться достучаться до его работников, но тут позвонила Оксана – с Агнией беда. Резко подскочила температура. Оксана уложила девочку в постель, напоила чаем с малиной. Но к вечеру девочка стала задыхаться. Пришлось вызвать «Скорую помощь». Сейчас Агния в больнице. Врачи ничего не говорят, требуют вызвать мать.

«Вот она, расплата за предательство!» – подумала Рина и кинулась в больницу.

При виде ее девочка радостно вскинулась на кровати, тут же зашлась сухим, лающим кашлем и бессильно упала на подушку. Лицо бледное, на скулах болезненный румянец, а в глазах – сумасшедшая радость.

Рина, как была, в уличной одежде, прижала к себе племянницу, чувствуя через больничную пижаму сжигающий ребенка огонь.

– Все будет хорошо, – сказала она и Агнии, и себе. – Ты обязательно поправишься, и у нас все будет хорошо.

Так она и сидела, баюкая девочку, пока кашель не успокоился, дыхание хоть и оставалось поверхностным, но выровнялось. А потом практически три дня не отходила от девочки, лишь пару раз съездила в Николаевку за нужными травами. Болезнь отступила, жизнь продолжалась. Мысли о настоящей дочери сестры приходили лишь ночью, когда жизнь в деревне умолкала ненадолго. А однажды Рине приснился сон. В почтовом ящике она обнаружила письмо. Чистый конверт, без имени получателя и имени отправителя. Надорвала конверт, вытащила сложенный вдвое листок бумаги с одной фразой: «Не беспокойся, у нас все хорошо. Ева». Ева? Сестра никогда не писала писем. Писать она, конечно, умела. Но вот выражать правильно свои мысли… Что значит – у нас все в порядке? У кого – у нас? Ева жива и девочка с ней? Тогда кого она похоронила на Андреевском кладбище? Труп сестры долго пролежал в морге, и хоронили ее в закрытом гробу – без каких-то церемоний. Нет, ерунда. Это точно была Ева. А хорошо все у нее и мамы там, за чертой, в другой жизни. Или все-таки нет? Немного позже, провожая Агнию в школу, она, сама не зная зачем – для почты было еще рано, – заглянула в почтовый ящик. Там лежал надорванный конверт. Абсолютно белый – ни имени отправителя, ни имени получателя, – и абсолютно пустой. Рина положила его в шкатулку, рядом с номером телефона Светланы. Примерно через год ей зачем-то понадобилось свидетельство о рождении Агнии. Она полезла в шкатулку. Конверт исчез. Перебрала все по листику. Материны письма были, документы были, листовка с телефоном была. Конверт исчез.

– Все, чай! – Рина решительно встала и тряхнула головой, словно отгоняя грустные воспоминания. – А то парень ваш наверняка умаялся.

– Да, только можно я перепишу телефон?

– Конечно, – Рина вышла из комнаты и вернулась с листком бумаги.

Суши… Интересно, работают ли они сейчас? И телефон – действует ли он? Не сменила ли Светлана номер?

Ася сфотографировала запись, и они с Риной вышли во двор, где разгоряченный Лебедев, скинув куртку, размахивал топором с насаженным на него поленом.

– Й-е-ху! – Он размахнулся, ударил поленом по колоде, и ничего не произошло. Полено по-прежнему осталось насаженным на топор.

– Ась, хорошо, что ты пришла! Помоги, пожалуйста! А то меня тут разводят! Агния сначала топор дала тупой, – тут он кивком показал на лежащий рядом с колодой здоровенный инструмент, больше смахивающий на молоток с необычно удлиненным концом, на вид страшно тяжелый и очень тупой. – Нет, ну ты глянь! Это же не топор, а просто девайс для самоуничтожения! Потом дрова подсунула какие-то железобетонные. Никак не хотят рубиться.

– А я-то чем могу помочь? – удивилась Ася.

– Рюкзак мой притащи! А то я не хотел мешать вашим задушевным беседам.

Асе было не совсем понятно, зачем нужен рюкзак при колке дров, но во дворе уже смеркалось, и тратить время на разговоры было жалко.

– Ну вот, сейчас все получится, – сказал Лебедев, раскрывая рюкзак. Сначала он вытащил скрученный валиком Асин плащ, затем пакет с сапогами. Последним из недр казавшегося бездонным рюкзака был извлечен ноутбук. Федор водрузил его на колоду, раскрыл, поклацал по клавиатуре, пару раз свайпанул по тачпаду, уставился в открывшуюся картинку.

– Да? – сказал удивленно. – Фигасе!

Потом закрыл ноутбук, сунул его в руки Агнии, топор с поленом повернул обухом вниз и с силой ударил им о колоду. Топор на удивление легко освободился. Затем взял отвергнутый «девайс для самоуничтожения», установил на колоду злополучное полено, зачем-то пощупал его поверхность пальцами, прицелился и…

– Й-е-ху! – ловко разрубил полено пополам.

Агния взвизгнула и радостно зааплодировала, а Лебедев со словами «Тяжела и неказиста жизнь без парня-программиста» отвесил шутливые поклоны всем трем женщинам, присутствовавшим при его подвиге.

– Все, чай! – хлопнула в ладоши Рина.

– А дрова? Мало же? – спросил Лебедев.

– Так газ у нас, – сказала Рина. – Дрова – это для камина и прочего антуража.

Ася вдруг испугалась, что Лебедев обидится, но он и глазом не повел. А за чаем, исключительно ароматным, с булочками, хотя и наверняка купленными в магазине, но очень вкусными, даже рассказал о нашумевшем эксперименте, проведенном одним научно-исследовательским институтом. Человека и шимпанзе поместили в отдельные комнаты, в каждой из которой стояло увешанное бананами дерево, а в углу лежала короткая палка. О содержании эксперимента человек не знал. Какое-то время он сидел в кресле-качалке. Потом подошел к дереву, потряс его, и один банан упал ему на голову. Человек съел банан и удовлетворенно завалился в кресло-качалку. Шло время, одним бананом сыт не будешь, и человек снова потряс дерево. Бананы не падали. Он потряс сильнее.

– Думай! – раздалось из невидимого динамика.

В комнате обезьяны происходила подобная ситуация.

Когда второй банан падать не стал, обезьяна попыталась залезть на дерево. Но оно довольно ощутимо ударило током.

– Думай! – раздался голос.

Обезьяна снова безуспешно потрясла дерево, затем огляделась по сторонам, увидела палку, попробовала достать ближайший банан и, когда у нее это не получилось, бросила в него палкой. Банан упал и был благополучно съеден.

А человек по-прежнему тряс дерево.

– Думай! – потребовал динамик.

– Что тут думать! Трясти надо! – вскричал человек и добавил несколько слов о матери говорившего. Слова эти по этическим причинам в протокол эксперимента включены не были.

Тут Лебедев радостно заржал, Агния вторила ему. По всему было видно, что недотепа-программист пришелся девочке по душе.

– Вы все-таки приезжайте, когда соберетесь жениться, – сказала она ему на прощанье, а глаза при этом сделались грустные-прегрустные. – Я вам дам веточку любистика для вашей девушки.

– Всенепременно, – пообещал Федор.

А Ася вдруг вспомнила:

– Ой, все хотела спросить, вы случайно не знаете, когда варят вареники с вишнями, что делать с косточками? – и она рассказала о рецепте Елены Молоховец.

– Не знаю, – пожала плечами Рина. – Кулинарка из меня никакая.

– Нужно в воду, где они варятся, добавить несколько листиков мяты, мелиссы и лепестки роз. Только мяты чуть-чуть, чтобы не переборщить, – вмешалась Агния.

– Это да, – подтвердила Рина и добавила: – Удачи вам в поисках. И сестре вашей удачи!

– Ты представляешь, – на обратном пути к автостанции Федора просто распирало от гордости, – все так просто! Тот тупой топор называется колун. И всего делов-то – найти трещину на торце бревна и постараться, чтобы удар колуна пришелся именно по ней. А топор застрял потому, что попал на сучок. Надо рубить между сучков или вдоль них. И силу особенно не прикладывать – тяжести колуна хватит. Просто опустить на бревно с разгоном. Й-е-ху! Раззудись плечо! Размахнись рука! Привыкли руки к топорам! Здорово-то как, Аська! Вот оно, счастье! И, кстати, пока ты с теткой секретничала, я у племянницы прядь волос отхватил. Типа талисмана, на счастье. Пурги ей нагнал, а она и поверила. А еще в туалете присвоил две зубные щетки. Так что мы с вещдоками! Молодец я?

Ася так устала от разговора с Риной, что даже говорить не могла. Шла молча, почти не вникая в Федорову браваду.

– Ась, ты что? – до Федора наконец дошло, что Ася с тех пор, как они попрощались с Риной и Агнией, не промолвила ни слова.

– Ничего, – поспешила Ася успокоить коллегу. – Устала очень. Хочется поскорее домой.

– Это мы мигом, – пообещал Лебедев.

Но мигом не получилось. Последний автобус ушел практически у них из-под носа.

– Как же так! – виновато бормотал Лебедев, присев на скамейку и уставившись в экран ноутбука. – Должен же быть еще один автобус. Ну-ка, ну-ка… Вот блин! Он, оказывается, только по воскресеньям!

У Аси ноги подкашивались от усталости. Она села рядом, подперла голову руками.

– Не вздумай плакать, сейчас что-нибудь придумаем! – предупредил Лебедев.

А у Аси даже на слезы сил не хватило.

– Так, сейчас пойдем куда-нибудь похаваем, – Ася отрицательно покачала головой. – Нет? Тогда такой вариант. Тут в тридцати метрах гостишка. Две звезды, не бог весть что, но на одну ночь сойдет. – Ася снова покачала головой. – Не боись, возьмем два номера, мне с Иваном Станиславовичем ругаться не с руки.

– Ты это о чем? – Ася подняла голову и удивленно посмотрела на Федора.

– Ура! Очнулась! А то я думал, что ты в статую превратилась! Короче, идем в гостишку. Ты пока моешься, то да сё, я сбегаю за едой какой. Поедим, ты мне попутно все расскажешь. А утром двинем домой.

Но утром домой они не двинули. Выслушав Асин рассказ, Федор заявил, что теперь им одна дорога – к Светлане Карамзиной. Ася неожиданно для себя с ним согласилась. История про перепутанных детей затягивала похлеще самого крутого детектива. Пока Ася спала, Федор по номеру телефона разыскал адрес Светланы. Если она не поменяла телефон, то проживала в Рослани, в престижном районе недалеко от центра.

Сыщикам повезло – телефон Светлана не поменяла. Ася рассказала уже опробованную на Рине легенду о сестре, которая когда-то давно оставила ребенка в роддоме и теперь пытается его отыскать, и Светлана, ни секунды не колеб-лясь, согласилась на встречу.

Глава 28

Кристина проснулась от настойчивого телефонного звонка. На часах половина десятого. Проспала! Вскочила и с облегчением вспомнила, что сегодня выходной. Вчера засиделась за изучением имеющихся в «Кайросе» данных по «Железобетону», спать легла около трех. Так что вполне заработала право поспать подольше. Вот только куда запропастился этот телефон?

Не прекращавший звонить аппарат обнаружился в сумке. Поздно придя с работы, она повесила ее на вешалку рядом с пальто.

– Тимур? Что-то случилось?

– Привет! – Кристине было достаточно одного этого слова, чтобы удостовериться – все хорошо.

– Привет! – ответила она.

А он сказал:

– Случилось. – Кристина почувствовала, что Тимур улыбается. – Случилась весна! Я вышел на крыльцо, а у забора расцвел кустик примулы. Просто фантастика! Хочешь посмотреть?

У Кристины мгновенно вспотели ладони. Что это? Тимур приглашает ее в гости? Ей очень нравился дом Тимура на берегу моря, где они с Асей и Рыбаком неоднократно бывали. Беседка, увитая глицинией, в которой так здорово пить чай. У Тимура всегда целая куча каких-то немыслимых чаёв. А следом в памяти всплыло их путешествие по Австралии[7]. Нет, конечно же, ничего такого не было. Просто никогда не испытываемое до того момента чувство уверенности в готовности человека, который находится рядом, протянуть руку. Как-то сложно все. Он и сейчас, Кристина в этом уверена абсолютно, стоит только позвать… Но она не зовет. Вернувшись из Австралии, оба, по молчаливому согласию, сделали вид, что обо всем забыли. Служебный роман хорош в кино. В жизни он только помеха. Вон как у Аси с Рыбаком. Кстати, Ася…

– А можно я Асю возьму с собой? У нее, по идее, сегодня выходной.

– Конечно! И Рыбака тоже! – тут же откликнулся Тимур. – Получится что-то вроде тимбилдинга.

– Рыбака? – Кристина задумалась. – Ну, не знаю, как к этому отнесется Ася…

– А ты сначала позвони ей, уточни.

– Хорошо, я так и сделаю, – и Кристина отключилась.

Через полтора часа такси высадило хмурую Кристину у ворот дома Молчанова. Ему не нужно было задавать наводящих вопросов, чтобы понять – тимбилдинга не получилось, и генеральный директор «Кайроса» сердится.

Вообще-то Тимур планировал при встрече неформально чмокнуть Кристину в щеку и сказать «Привет», но, поразмыслив здраво, решил ограничиться одним приветом.

– Что Ася? Не смогла?

– Не смогла, – буркнула Кристина. – У нее дела.

– Ну и правильно. Работа работой, а выходные…

– Нет у нее выходных. Они с Федором занимаются самостоятельным расследованием. Когда я звонила, они на автобусе направлялись в Рослань.

– Расследованием чего?

– Нашего дела, тарасовского! У Федора появилась какая-то версия, и они решили ее проверить.

– Про Федора с Асей понятно… – задумчиво произнес Молчанов и поскреб подбородок.

– А про кого непонятно? – вспылила Кристина.

– Мне непонятно, – Молчанов оставил в порядке подбородок и в упор посмотрел на Кристину, – непонятно, почему это так злит тебя.

– Ничего не злит. Просто я понимаю, что я никакущий директор! Что дело у нас застопорилось. Я понятия не имею, что делать. Вместо того чтобы действовать командой…

– Далась тебе эта команда! Если честно, у меня слова «мы – команда!» ассоциируются с романами Платона, Томаса Мора и иже с ними, а никак не с нормально функционирующим микропредприятием.

Кристина не верила своим ушам. Уж кто-кто, а Тимур всегда казался ей ярым поборником корпоративной религии.

– Я считаю, что команда хороша на небольшом временном отрезке. Например, футбольный матч – тут без командной игры никак. Но если заставить футболистов и после финального свистка продолжать исповедовать командную идеологию, они спустя непродолжительное время передерутся. Потому что каждый человек нуждается в самоидентификации. Ему нужно свое личное время, личное пространство. У нас, если уж на то пошло, и народ собрался абсолютно некомандный. Что Ася, что Федор…

– Что ты, – заметила Кристина.

– Что я, – не стал отрицать Тимур. – Из Рыбака при правильной мотивации мог бы получиться командный игрок…

– Значит, меня ты тоже считаешь человеком некомандным?

– Ты – руководитель. Как в пословице: назвался груздем, так тебе и надо. Ты должна всех этих разношерстных индивидуумов собрать и мягко, деликатно, направить в нужное русло. Для этого у тебя всего два глобальных инструмента.

– Это какие?

– Известно, какие – кнут и пряник. Ты, например, что Асе сказала, когда узнала, чем они с Лебедевым занимаются?

– Да ничего особенного. Они же в автобусе ехали, связь была никакая.

– И все же?

– Что в понедельник в одиннадцать совещание, просьба не опаздывать и принести письменный отчет о всех своих передвижениях.

– То есть кнут, – Молчанов подвел итог своим мыслям.

– Да нет же, просто напомнила о совещании.

– Вовсе не просто. Ты знаешь щепетильность Аси, знаешь, что отчет, который ты у нее потребовала, она будет многократно переписывать, как Лев Толстой «Войну и мир». А времени у нее впритык – мы же ее внедрили в тарасовскую семью, и ей нужно еще с ребенком общаться.

– И что ты предлагаешь? Позвонить ей и сказать, чтобы не писала?

– Звонить не нужно. Проехали. И потом рациональное зерно в том, чтобы составлять какие-то записи, без сомнения, есть. Что-то может забыться, а прочитал – и вспомнил. А предлагаю я посмотреть примулу. – И Тимур взял Кристину за руку и повел к тому самому месту, где утром обнаружил цветы.

Они и правда были больше похожи на чудо – нежно-желтые звездочки в окружении бурой прошлогодней травы.

– Это точно примула? – спросила Кристина.

– Точно. Мама очень любила такие, у нас по весне целая поляна расцветала возле дома. Знаешь, есть такая средневековая легенда. Якобы примула расцвела на месте, куда апостол Петр уронил связку ключей от царствия не-бесного.

Кристина посмотрела на небо, хмурящееся обещанием непогоды в самом ближайшем будущем.

– Хочешь сказать, что прямо над нами находятся врата в царствие небесное?

Тимур не ответил, и Кристина тихо добавила:

– Спасибо тебе!

– За примулу?

– И за примулу тоже.

Глава 29

– И что она тебе сказала? – Федор с трудом дождался, пока Ася закончит разговор с Кристиной. – Ругалась?

– Нет, сказала, чтобы я в письменном виде представила отчет о поездке. Это нужно уже сейчас садиться писать.

– Тю-ю-ю, норм! Главное, что не ругалась. Вот увидишь – в понедельник стопудово перенесет дедлайн. Кристина Сергеевна у нас тетка отходчивая!

– Тетка?

– Ну не дядька же! Конечно, тетка.

– Значит, вот кем ты меня считаешь? Теткой?

– При чем тут ты?

– Так мы же с ней практически ровесницы.

– Тетка – это не возраст. Тетка – это состояние души. Ты в душе девочка. Особенно когда вот так куксишься. Больше десяти лет я бы тебе не дал. Ну, чего ты? Такой автобус классный! Мы с тобой такие молодцы. Вместо того чтобы лежать на диване и втыкать в экран, мы занимаемся общественно полезным делом.

– Это все хорошо, – согласилась Ася. – Но когда же я буду писать отчет?

– Делов-то! Раз-два и написала. Хочешь, помогу?

Ася с грустью уставилась в окно.

– Ревешь, что ли? Смотри, что я придумал! – Федор требовательно подергал Асю за рукав, и она оторвала взгляд от пейзажа за окном. – Вчерашнюю встречу тебе придется описать. Коротенько так, не вдаваясь в подробности. А сегодня все будешь записывать на диктофон. У тебя же есть диктофон в телефоне, а ну-ка, дай сюда.

Федор забрал у Аси телефон, повозил пальцем по дисплею и удовлетворенно кивнул.

– Ну вот, я тебе его поближе подоткнул. Значит, как начнете говорить, жми, а дальше оно само все сделает. Конечно, у настоящих сыщиков должны быть настоящие диктофоны, но на первых порах и телефон сойдет. Давай, пока едем, потренируйся его включать не глядя.

– Это еще зачем?

– Вдруг жизнь заставит, – многозначительно ответил Федор, и следующие полчаса Ася тренировалась включать диктофон, не вынимая телефона из кармана.

– А что потом? – спросила она, когда поставленная Федором цель была достигнута.

– Потом все разговоры пишешь на диктофон и скидываешь записи мне. У меня есть отличная программка, которая эту запись преобразует в вордовский файл. Тебе останется только прочитать и все, что сочтешь не относящимся к делу, выбросить. Этим даже на обратном пути можно заняться. Я, так и быть, дам тебе свой ноут. И главное, сильно не парься – ты же не собираешься с этой писаниной на «Русского Букера» номинироваться. Или собираешься?

Ася согласилась, что «Русский Букер» ей ни к чему.

– Кстати, – не унимался Лебедев, – можешь пока тихонечко рассказывать диктофону о своей встрече с Риной. Будет не так информативно, как живой диалог, но все же не ручками кропать.

Немного подумав над идеей Федора, Ася нашла ее очень даже привлекательной, и весь оставшийся путь шепотом наговаривала на диктофон историю Рины Харитоновой.

В кафе, где должна была состояться встреча со Светланой Карамзиной, сыщики прибыли заблаговременно. После акварельной красоты весенних улиц, расцвеченных пайетками солнечных зайчиков, кафе показалось пыльным и сонным. И пустым. «Будь я директором, распорядилась бы вытащить столики на улицу! – подумалось Асе. – Пусть прохладно, не страшно. Можно выдавать замерзшим пледы. Зато чувствуешь себя причастным к весеннему волшебству!»

Памятуя о нежелании Рины откровенничать при Федоре, Ася сразу предложила ему сесть за отдельный столик. Он немного побурчал, скорее для проформы, а затем устроился в углу, откуда хорошо просматривалось все кафе. С трудом дождавшись официанта, Федор перво-наперво потребовал пароль от Wi-Fi, затем заказал чай и пирог (какой тут у вас самый потребляемый?), надел наушники и с головой ушел во Всемирную паутину.

Светлана опоздала почти на полчаса, но на ее извинения Ася лишь энергично замотала головой, мол, без проблем. Дело в том, что Светлана была беременна, причем она двигалась так осторожно, так поддерживала живот и с таким видимым облегчением опустилась на стул, что Ася была уверена – роды могут начаться в любую минуту. Очевидно, такого же мнения был и официант, который на этот раз не заставил себя ждать. Он принес заказанный гостьей чай и притормозил у стола, словно хотел сразу получить деньги. А то вдруг у посетительницы начнутся роды, и она не в состоянии будет оплатить заказ.

– У вас это второй ребенок? – спросила Ася и мысленно выругала себя за такое безалаберное начало разговора. Как же ребенок может быть вторым, если существует Агния и к Рине Светлана приезжала, будучи в положении. Значит, это – третий? А может, она не хочет говорить об Агнии? Может, эти воспоминания ей неприятны? Ася посмотрела на Федора в поисках хотя бы мысленной поддержки, но тот лишь покачивал головой в такт неслышимой музыки и не отводил глаз от экрана.

Однако на потном, слегка отечном, но не лишенном привлекательности лице Светланы не отразилось никакого недовольства.

– Это шестой, – сказала она, положив руку на живот.

– Шестой? – недоверчиво переспросила Ася, у которой дар речи пропал на секунду от такого немыслимого количества детей. А еще в ее понятии мать маленьких детей должна быть уставшей, замотанной, находящейся в состоянии хронического недосыпа, нехватки времени и средств. Светлана же выглядела ухоженной, а мягкие туфли на отекших ногах наверняка обошлись своей хозяйке в круглую сумму.

– Думаю, еще одного, и хватит. Семь – счастливое число.

– Агния была первой?

– Агния? Ах, ну да… Слышала бы Мадлен, на какое имя отзывается ее родная дочь! Видела бы, в каком клоповнике она живет!

Ася поняла, что под клоповником Светлана подразумевает дом Рины Харитоновой, и весь трепет, с которым она относилась к собеседнице, мигом испарился.

Но Светлана, несмотря на объемы, толстокожей не была. Она сразу почувствовала перемену в Асином настроении.

– Знаете, дом, в котором я родилась и прожила шестнадцать лет, был гораздо хуже. Девчонке повезло, что ее по-настоящему любят. А мои родители часто вообще не помнили о моем существовании. Они обо всем забывали, пока не кончалась водка. Кончалась – да, тогда были пьяные слезы, слюнявые поцелуи, признания в любви, относительно нормальная жизнь. А потом снова запой и снова беспамятство. И все-таки, когда мать узнала, благодаря чему я купила квартиру в Рослани, она прокляла меня. Представляете? Моя ни в бога, ни в черта не верующая мать прокляла меня.

– Наверное, это страшно? – спросила Ася, потому что нужно же было что-то сказать. У нее на языке крутились совсем другие вопросы, но задавать их она боялась.

Светлана сделала глоток чая.

– Чай у них – дерьмо. Кофе хочу жуть как. Но для ребенка вредно. Никогда не делаю ничего, что вредно для бебика. Вот и кофе в третьем триместре в рот не беру. А что сестра твоя, – Светлана перешла на «ты», – почему отказалась от ребенка?

Ася забормотала что-то насчет депрессии, вызванной беременностью, что, когда сестра одумалась, было уже поздно – ребенка усыновили. И что она, Ася, пытается хоть что-то узнать, но бесполезно.

– Конечно, бесполезно! Для таких чистоплюев, как ты, однозначно бесполезно. Просто с этими сволочами нужно разговаривать на их языке! – Щеки у Светланы разгорелись, глаза заблестели.

«Беременные не должны доводить себя до такого состояния», – вспомнились слова Рины.

Но Светлана уже взяла себя в руки.

– Мой тебе совет: возьми какого-нибудь мужика поамбалистее и поезжай в Андреевский дом малютки. Бабка-директриса еще та трусиха. Мигом все расскажет. Это же от нее я узнала, где искать дочку Мадлен.

– А кто такая Мадлен? – Вообще-то, Ася хотела сказать, что старая директор умерла. Вопрос про Мадлен вырвался сам собой, и, как оказалось, не зря. Он стал золотым ключиком к откровенности Светланы.

– Мадлен – та еще стерва. То есть поначалу я не знала, что она стерва. Думала, что счастливая баба, отхватившая богатого папика. А потом… Ладно, принеси мне кофе, – Светлана махнула рукой официанту, сонно отиравшемуся у барной стойки. – Только не растворимого. Эспрессо.

По этому резкому взмаху и беспричинному отступлению от позиции «не навреди малышу» Ася вдруг поняла, что Светлана привыкла пользоваться своей постоянной беременностью, манипулировать с ее помощью окружающими, вызывая у них сочувствие и желание в лепешку разбиться, но оказать любую, посильную и не совсем, помощь.

«Вредно же!» – хотела сказать Ася, глядя, как Светлана поднесла к губам маленькую чашечку с кофе. Но она понимала – одно слово, и Светлана пожалеет о своей откровенности. Допьет кофе и уйдет, унося с собой так и не рассказанную тайну Агнии. И поэтому Асе оставалось молчать и гипнотизировать собеседницу умоляющим взглядом.

– Вы так и не рассказали…

– Ты, – поправила Светлана, ставя пустую чашку на стол. – Давай на «ты».

– Ты так и не рассказала, за что тебя прокляла мать.

– Ты, наверное, подумала, что за проституцию? – Светлана заглянула в чашку в надежде отыскать в ней хоть глоток кофе и разочарованно поставила ее на стол. – Это, конечно, тоже было. Но тут мать глаза закрывала – сама небось по молодости баловалась. Сначала я, как водится, сходила замуж. Восемнадцать стукнуло – и вперед, в дамки. И что? Сменила шило на мыло. Пьющих отца и мать обменяла на таких же свекра и свекруху. Муженек мой, Пашка, тоже не дурак был выпить. А как напьется, так начинает: давай ребенка сделаем. Это он так секс называл. Вроде как прилично звучит – давай сделаем ребенка. А куда его делать? Еще одного алкаша? У меня из-за этих слов прямо отвращение какое-то к процессу производства детей выработалось. Постепенно и сама начала к бутылке прикладываться.

А тут однажды поехали мы с мужем в Рослань, свекрови за подарком. Сорок пять ей исполнялось. Она все еще говорила: сорок пять – баба ягодка опять. А какая она ягодка? Картофелина сморщенная. Так нет же! «Купите мне духов французских, – говорит. – Самых настоящих. «Шанель». Всю жизнь мечтала».

Зашли мы с Пашкой в Рослани в магазин парфюмерный. Нашли «Шанель». Постояли у витрины, посмотрели на ценники. Пашка говорит:

– Пошли на рынке купим. Там дешевле.

А тут девушка к нам подходит, вся из себя. Не из продавцов. Покупательница.

– Светка, – говорит, – ты?

Я смотрю, а это одноклассница моя бывшая, Маринка. Ни красотой, ни умом особо не блистала, но после девятого класса уехала в Рослань поступать на бухгалтера. Видно, хорошо бухгалтеры получают, раз она по таким магазинам ходит.

Ну, я в грязь лицом ударить не собиралась.

– Я, – говорю. – Вот, приехали свекрухе за подарком на день рожденья. На юбилей.

А Маринка посмотрела на меня внимательно-внимательно и говорит:

– Слушай, Светка, дело у меня к тебе на сто тысяч рублей.

– Так уж и на сто! – говорю, а сама прикидываю: на сто тысяч рублей можно пол этого магазина скупить, и еще на колготки новые останется. На всякий случай шепотом, чтобы Пашка не слышал, предупредила: – Только с мужиками спать не буду.

– Спать точно не придется. Может, посидим, поговорим? – Маринка косо так на Пашку посмотрела, мол, третий лишний.

Я Пашке мелочи сунула – на пиво. Договорились через час у магазина встретиться. Он поныл немного, мало типа, но свалил.

Пошли с Маринкой в кафе. Чашка кофе – вот такая пиндюрка – семьдесят рублей. Нет, мы дома тоже кофе пили. Растворимый. Так проще. Я хотела сахара по привычке сыпануть, а Маринка говорит – нет, сахар вкус забивает. И попросила воды принести стакан. Правильно, говорит, выпить глоток кофе и водой запить. Тогда новый глоток – новое наслаждение вкусом. Мне тогда таким бредом показалось. Попробовала кофе – горечь! А теперь скучаю по его вкусу. Как рожу – каждый день буду пить. На Зайцева классная кофейня. Я даже мимо нее не хожу сейчас, чтобы не расстраиваться. Он же чувствует, когда я расстраиваюсь. По идее, его чувства не должны меня особенно волновать, но все-таки волнуют.

– Почему же не должны?

– Да потому. – Светлана немного помолчала, а потом выпалила: – Не мой это ребенок. Я – сурмама. Работа у меня такая. Мы ж с Маринкой, когда пили кофе, она рассказала, что работает в агентстве суррогатного материнства. Клиенты – в основном иностранцы, хотя и наши попадаются. Но редко. Слишком дорого. Рассказала, что почем – родители ребеночка каждый месяц деньги платят, квартиру снимают, еду покупают хорошую. Иностранцы некоторые даже воду в бутылках свою привозят, чтобы мамочка не пила что попало. Для меня это все как-то дико было, хотя денег хотелось. Просто жуть как хотелось. Договорились, что я подумаю, обсужу с Пашкой и в понедельник приеду к Маринке на работу.

А в воскресенье у свекрухи был юбилей. Напились все почем зря. Я полдня готовила с юбиляршей бок о бок, намаялись. Как гости разошлись, убирать уже сил не было. Попадали кое-как в койки свои. Тут Пашка и ну ко мне подкатываться: давай сделаем ребенка. И локтем в бок пихает так потихонечку, мол, давай.

Я его сильнее пихнула, отвали, мол. Он тут же захрапел. А с меня хмель слетел. Всю ночь лежала и думала. Чем вот так жить, лучше действительно рожать детей для других. Ни клята, ни мята и с деньгами. И главное – без секса этого идиотского.

Утром встала – посуды грязной горы, а мне хоть бы что. Собрала вещички, пока никто не видел, все деньги, что были, в карман сунула и уехала в Рослань. В городе была в полдевятого, а центр открывался в десять. Я на скамейку села, стала ждать. Тут меня Мадлен и увидела. Она с мужем своим приехала проконсультироваться насчет суррогатного материнства. Увидела меня и, еще даже не зная, кто я такая, в голове своей решила – это будет моя сурмама. Похожа я будто на какую-то ее дальнюю родственницу. Так мужу и сказала. А он привык все капризы своей жены выполнять. Но это все было гораздо позже. А поначалу пришла Маринка, отвела меня к доктору, и тут мне дали от ворот поворот. Оказывается, для того чтобы участвовать в программе суррогатного материнства, нужно иметь хотя бы одного собственного здорового ребенка. А у меня ни одного. Так вроде все подходит – возраст, резус положительный, а детей нет. Обидно стало до ужаса. Иду, слезы на кулак наматываю, костерю себя почем свет, почему на Пашкин призыв не отозвалась и не обзавелась ребенком. Маринка меня успокаивает – какие, говорит, твои годы. Иди быстренько рожай и возвращайся. У нас с каждым годом число желающих растет. А я как подумаю, что посуду вчерашнюю так никто и не помыл, меня дожидаются, так всю корежит прямо.

Подхожу к дверям, и тут подкатывается ко мне мужик – здоровый, толстый, круглолицый. Потом уже узнала – фамилия его Котов. Он и впрямь на кота похож. Мордатого такого, видела?

– Девушка, – говорит, – вы суррогатная мама?

– Была, – говорю, – да вся сплыла.

А он ручки так довольно потирает – руки у него маленькие по сравнению с остальным телом, несерьезные какие-то руки, – и говорит:

– Это хорошо, что сплыли. Жене моей вы очень понравились. Хочет, чтобы вы выносили нашего ребеночка.

Ну и пошло, и поехало. Работники центра давай Котовых отговаривать. Мол, не рожала, в родах может что угодно произойти. А мне говорят: у тебя, дуры, потом может не получиться зачать обычным путем ребенка. Ведь гормональная стимуляция и все прочие «прелести» ЭКО – это не шутки. И снова Котовым: а вдруг она родит и не отдаст ребенка?

Что по мне, так это бред полнейший. Сейчас много фильмов показывают про то, как мамочки суррогатные детей себе забирают. На самом деле все это розовые сопли для легковерных дур. С таким же успехом можно снять фильм, к примеру, про токаря, который получил заготовку и изготовил из нее деталь. А потом прижал к сердцу и говорит: это мое, не отдам. Бред ведь?

Ася согласно покивала:

– Конечно, бред!

Короче, отказался центр наотрез. Но Котов зашел с черного хода, как он выразился. Отвалил бабла, и без всяких нотариусов и договоров сделали мне ЭКО. Все прижилось с первого же раза. Я потом узнала, что сама Мадлен семь раз ЭКО делала, и ничего у нее не вышло. Что-то в организме не приспособлено к вынашиванию беременности.

Она красавица была, Мадлен. Не француженка, нет. Смуглая, огромные миндалевидные глаза, копна черных волос, тонкая талия, узкие бедра. Не зря Котов так сумасбродничал вокруг нее. У Мадлен должно быть все самое лучшее, так говорил. Квартиру мне сняли на Звездном. Красивую – слов нет. Деньги – десять тысяч каждый месяц – день в день. От продуктов холодильник ломился. Мы уже знали, что будет девочка.

И все было хорошо, пока в шесть с половиной месяцев не начались роды. Почему? Черт его знает. До платной палаты, где должна была появиться на свет дочь Котовых, я не добралась. Родила в городском роддоме. Ребенок не кричал. Его сразу куда-то унесли. Больше Котовых я не видела. Девочку оставила в роддоме. Куда мне было ее девать? Сто тысяч, конечно, жалко. Но Котова я понимала – у Мадлен должно быть все самое лучшее. Зачем ей больной ребенок? Один плюс – квартира была на год вперед проплачена, проблема крыши над головой не стояла. Хотя нет, был и другой. Девочка выжила! Теперь считалось, что у меня есть собственный здоровый ребенок, и я могу стать полноценным участником программы суррогатного материнства. Что я и сделала.

Светлана глотнула остывшего чаю, и Ася, воспользовавшись паузой, спросила:

– Значит, твоей матери не понравилось, чем ты занимаешься?

– Значит, не понравилось.

– Но ведь, по большому счету, ты помогаешь женщинам обрести радость материнства.

– Я об этом никогда не думаю. Для меня это просто работа. Очень хорошо оплачиваемая работа. И я дорожу ею. Поездка к Харитоновой была глупостью, но я тогда просто с катушек слетела. Увидела в Интернете фото Котова с семейством. Мадлен все такая же красотка, а рядом девочка. Рыженькая, чем-то отдаленно на Котова похожа. Мадлен небось мечтала, что девочка на нее будет похожа. А фигушки! По возрасту – мой ребенок. То есть не мой… Ну, ты поняла. Я рванула в роддом, оттуда – в дом малютки. Эта курица, директорша, давай что-то квохтать насчет тайны усыновления. Но я ее убедила раскрыть эту тайну. Выяснилось, что девочка моя проживает в деревне Николаевке и зовется Агнией Харитоновой.

Решила проверить, так ли это. И что я увидела: красавица Мадлен собственной персоной босыми ногами топала по пыльному двору. Поверь, это стоит ста тысяч рублей!

– Значит, получается, что у Котовых ребенок Харитоновой, а Харитоновой отдали твою с Котовыми девочку? Но как такое возможно?

– Не знаю. Может, и так, а может, по-другому. Поезжай в Андреевск, там точно узнаешь. – Светлана полезла в сумочку, вытащила мобильный телефон и посмотрела на часы. – Извини, рада была познакомиться, еще бы поговорила, но мне нужно бежать. Режим, сама понимаешь.

– Да, конечно.

– Если понадобится – я всегда на связи. Звони. Сестре привет! – и Светлана направилась к выходу.

Ася немножко посидела для приличия, а потом пересела за столик к Федору.

– Чаю хочешь? – спросил он, с видимой неохотой стягивая с головы наушники.

– Наверное.

Федор пододвинул к ней фаянсовый чайник, симпатичный, белый, с затейливой резьбой на ручке и такую же кружку.

– Наливай! – И без перехода добавил: – Итак, суть всего разговора – рыженькая.

Ася еще не совсем отошла от разговора, и смысл слов Федора дошел до нее не сразу.

– Что, прости? – И тут она поняла, о чем идет речь. Резьба ручки чайника внезапно врезалась в руку так сильно, что Ася чуть не уронила его. – Ты?..

– Ну да, подслушал. А что такого? Я на всякий случай приконнектился – вдруг ты забудешь включить диктофон. Мне же нужно…

К горлу подступили слезы.

– Ты?.. Ты!.. – Она вскочила и кинулась к выходу.

Федор, немного замешкавшись, чтобы сунуть ноутбук в рюкзак и бросить на стол пару сотенных купюр, поспешил за ней.

Выскочив на улицу, он покрутил головой в поисках напарницы и, увидев стремительно удаляющуюся фигуру в курточке «Шанель», бросился догонять ее.

– Ась, ну ты чего? – Он схватил девушку за руку. – Обиделась?

Она попыталась высвободиться, но Федор держал крепко. Ася дернула руку сильнее. Курточка, не рассчитанная на столь неделикатное обращение, затрещала. Рукав на плече лопнул по шву, выставив на обозрение подкладку ядовито-зеленого цвета.

– Сорян! – пробормотал Федор.

Ася, скосив глаза, осмотрела нанесенный одежде урон и горестно всхлипнула:

– Ну вот…

Странно, но плакать вдруг расхотелось, но и желания разговаривать с Федором у нее не было. Зато у него это желание имелось. Причем в избытке.

– Ась, ну ты прямо как ребенок маленький. Я же не просто подслушал, о чем ты разговариваешь, а по делу. Мы же расследуем дочку Тарасовых. Все вместе. Команда. Ты же любишь так говорить – команда. А значит, должны делиться друг с другом информацией. Вдруг ты чего-то не расслышала, не заострила на чем-то свое внимание. О чем-то подумала, в конце концов. О весне, например…

У весны, подумала Ася, похоже, как у кошки, семь жизней. Или у кошки девять? Много, одним словом. И, похоже, утренняя, яркая, сочная, требовательная весна умерла, уступив зиме. Даже не зиме, а какому-то предзимью, поздней осени. Воздух сделался промозглым, засунул свои студеные пальцы в прореху на плече и тянул из тела тепло. Ася зябко поежилась.

– Замерзла? – Федор обрадовался возможности проявить заботу о напарнице. – Хочешь, в кафешку зайдем. Вон симпатичная, «Борщ» называется.

– Не хочу борща, – сказала Ася, продолжая идти в непонятном направлении.

– А чего хочешь? Если ты из-за куртки расстраиваешься, так я зашью. Вот увидишь, будет как новенькая.

– Как будто ты умеешь? – помимо воли вовлеклась в разговор Ася.

– Интернет всему научит. Видела, как быстро я с дровами разобрался.

– Как разобрался – видела, как быстро – нет.

– Кстати, хочешь, можешь надеть свой лапсердак.

– Что? – Ася в недоумении остановилась.

– Ну этот свой… одежду. – Федор с готовностью стащил рюкзак и извлек из него Асин плащ. – Давай в кафешку зай-дем, переоденемся. Заодно погреемся. Не хочешь «Борщ», вон еще какая-то забегаловка. Типа, кофейня. А тебе идет этот… Короче, пальто. Я тут подумал – к Котовым, конечно, лучше в нем. Представительнее.

– К каким Котовым? – Асины пальцы, застегивающие пуговицы, застыли.

– Ну как к каким? Я не поверю, что ты не хочешь посмотреть на рыженькую девочку. Пошли, выпьем кофе и обсудим, а то здесь как-то холодно и стремно.

Ася отрицательно мотнула головой и пошла дальше. Федор понял – девушка ушла в свопирование.

Чтобы хоть как-то перезагрузить ее и вернуть к жизни, Лебедев деликатно, двумя пальцами, взял соратницу под руку и принялся подталкивать в направлении двери кофейни с многообещающим названием «Ванильный блюз». При этом он продолжал говорить, справедливо полагая, что воспитание не позволит Асе его перебивать.

– Вообще интересно: Агния не родня Харитоновым, нет у нее генов потомственных колдунов и целителей, а ведет себя так, будто сделай я что против ее воли, и мигом превращусь в паука или еще кого. А про травы, про травы-то как говорит! Шпарит, будто с монитора читает! Откуда это у нее?

– Воспитание, – сказала Ася, и Федор радостно выдохнул – заговорила. – Сами по себе гены ничего не значат. Сознание новорожденного ребенка – своеобразная «табула раса», чистая табличка, на которой родители и учителя пишут все, что захотят. Я читала, что в США проводили эксперимент: был создан банк спермы выдающихся мужчин, лауреатов Нобелевской премии. Более двухсот женщин-добровольцев родили и воспитали детей от гениев. После достижения двадцатипятилетнего возраста умственные способности детей тестировались. Высокий IQ был обнаружен только у одного ребенка. У остальных были самые рядовые способности. Так что унаследование гениальности, таланта – миф. В моем представлении гений – человек, способный в окружающем нас бесконечном разуме поймать песчинку истины. Гений – это старатель, перемывающий тонны пустой породы на берегу золотоносного ручья.

– Итак, – сказал Федор, когда они расположились в «Ванильном блюзе» за столиком гламурно-розового цвета за чашечкой кофе, – наши действия.

– Первым же автобусом отправляемся домой. Мне нужно написать отчеты для Кристины.

– А еще что?

– Этого вполне достаточно.

– А если отчеты напишу я? – Федор попробовал кофе и блаженно зажмурился. – Класс! Давай я напишу отчеты, а ты съездишь со мной к Котовым? Ну пожалуйста, что тебе стоит?

– Ну, во-первых, мы даже не знаем, где эти Котовы живут, – начала Ася.

– Знаем, знаем! – обрадовался Лебедев. – Пока ты общалась с Карамзиной, я пробил по своим каналам. Котов, конечно, та еще фамилия, но Мадлен Котова – вполне себе искабельное имечко.

Слово «искабельный» Асе понравилось.

– Конечно, имя могло быть не настоящим. Но нет, нам повезло. Так что я нашел этих Котовых. Дочурку, кстати, тоже с подвывертом назвали. Офелией. Прикинь – Офелия Котова.

– Офелия! О радость! Помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа[8], – вырвалось у Аси.

– Вот! – многозначительно изрек Федор. – Видишь! Ты сама подтвердила, что Офелия – дочь Фроловой.

– И не собиралась! – возразила Ася.

– Ты нет, а твое подсознание мигом связало богомольную мать и девочку, которую возлюбленный просит помолиться за него.

– Мне кажется, ты передергиваешь. Я ни о чем подобном не помышляла. А где они хоть живут?

– Да рукой подать! – Федор пренебрежительно махнул рукой. – В Старске.

– Ого! – ужаснулась Ася – Это же три дня ехать!

– Не три дня, а полтора часа. На самолете. До отправления осталось два с половиной часа.

– На самолете… – повторила Ася.

– Ага, правда класс? Самое настоящее путешествие!

Ася задумалась. Она не разделяла лебедевского восторга, но понимала, что отделаться от Лебедева не удастся. Если уж ему втемяшилось лететь в Старск, то лететь придется. И, конечно, ей хотелось посмотреть на рыженькую девочку, которая, чисто гипотетически, может оказаться дочерью Тарасовых. Но вряд ли это удастся. Скорее всего, с ними просто никто не будет разговаривать. Им даже дверь не откроют.

– У меня нет денег, – наконец нашелся предлог.

– Так я разве прошу? Считай, что я тебя пригласил на прогулку. Ты согласна? Да не тормози, Ася! Цигель, цигель! Ай-лю-лю! – и Федор постучал согнутым пальцем по месту на запястье, где обычно носят часы. – Неужели ты не ощущаешь сыщицкой лихорадки? Меня прямо колбасит. Если сейчас скажешь нет, просто умру на месте.

Ася глотнула кофе и решилась.

– Хорошо, поедем. Но оттуда – домой. Пообещай, что больше никуда меня не потащишь.

Лебедев пообещал. Вызвав такси, он с преувеличенной обходительностью помог Асе облачиться в плащ. Подойдя к зеркалу, она оглядела себя с головы до пят. Несмотря на длительное путешествие в лебедевском рюкзаке, плащ выглядел вполне презентабельно. Кроссовочки, конечно, не очень вписывались в общую картину, но переобуваться жуть как не хотелось. Вроде сейчас модно в вечернем платье и кедах… В кармане обнаружились сережки – камень трезвости и мудрости. Луч солнца проник в глубину камня, и в Асиной голове возникли первые наметки плана действий.

Глава 30

Рыбак всегда считал, что лучший способ скоротать ожидание – это работа. Он знал, что в понедельник Ася точно явится в «Кайрос», и тогда можно будет поставить все точки над «ё». А пока…

И он отправился к женщинам, рожавшим в «Радости», хотя считал эту идею пустой. И как выяснилось, считал не напрасно. Все они после родов находились в отдельных палатах, общались только с медперсоналом. Ладу по фотографии никто не вспомнил.

Людмила Гусева, первая няня Тарасовых, поначалу даже не поняла, о чем идет речь.

– Как, вы говорите, ее зовут? – переспросила она, когда Рыбак поинтересовался, где можно найти Неонилу Фролову.

Рыбак повторил.

– А вы уверены, что я знакома с этой женщиной?

Рыбак пояснил, о ком идет речь, и Людмила предложила встретиться в кафе, расположенном неподалеку от ее дома. В узкой черной юбке и сером свитере с высоким воротником, бывшая няня выглядела прекрасной и неприступной, но что-то в ее глазах выдавало чертей, правящих бал в душе этой женщины.

– Мне тогда очень нужны были деньги, – сказала Людмила, присев рядом с Рыбаком на бархатный диванчик.

Диванчик был маленьким, и от аромата духов, свежих, с чуть слышной горчинкой, Рыбак на мгновенье забыл, зачем, собственно, он находится в этом кафе. Но, будучи профессионалом, быстро опомнился, подозвал официанта и, уточнив желание дамы, заказал две чашки американо, чизкейк и горячий бутерброд.

– Тарасов, конечно, платил хорошо, – продолжала тем временем Людмила, – но мне хотелось большего. Я поначалу надеялась, что он бросит свою больную жену, но время шло, ничего не менялось. И тут появилась эта женщина.

– Неонила? – уточнил Рыбак.

– Да, Неонила. Страшилище такое! Но деньги предлагала хорошие. А еще рекомендательные письма для новой работы. Нужно было только предложить ее Тарасовым в качестве моей замены. Я была уверена, что Тарасов не согласится.

– А он согласился.

– Не сразу. Но – да.

– Она не говорила, зачем ей это нужно?

– Нет. Да я и не спрашивала.

– И больше вы с ней не встречались?

– Зачем? Через год я вышла замуж за отца своего воспитанника. А что стряслось? Почему вы разыскиваете Неонилу? Она что-нибудь натворила? – судя по тону, Людмилу это абсолютно не волновало, и Рыбак, вежливо откланявшись, попрощался с прекрасной няней.

По пути к припаркованному неподалеку «Форду» Иван подвел черту своим сегодняшним поискам. Результаты, прямо скажем, никакие. У дамочек из «Радости» он и не надеялся получить хоть какую-то информацию, но от Людмилы ожидал большего. Все-таки это именно она привела Неонилу в дом Тарасовых. Получается, Неонила просто купила это место с помощью полученных от бывшей учительницы рекомендательных писем и энной суммы денег. Рискованно, конечно. Тарасов мог не согласиться. Хотя, скорее всего, у Неонилы имелись и другие планы. Или нет? Рыбак попытался поставить себя на место бывшей учительницы, но ему помешал телефонный звонок.

– Привет, Вань, – звонил Сергей Новоселов, и по голосу бывшего приятеля Иван понял – в деле Тарасова наметился новый поворот.

– У нас тут, кажется, Фролова твоя нарисовалась, – продолжал Новоселов.

– Почему кажется?

– Так молчит она. Ты не сможешь привезти Тарасову? Опознать бы…

– Подожди, она мертва?

– В точку. Так привезешь Тарасову?

– А почему ее? – Рыбак вспомнил, что Прохор просил всячески оберегать Ладу от какой бы то ни было информации, связанной с расследованием.

– Ну, он у нас как бы раненый, в больнице.

– Слушай, Серега, давай я с ним переговорю и кого-нибудь из них привезу. Устроит?

– Вполне. К пяти успеешь?

Рыбак посмотрел на часы.

– К пяти пятнадцати.

– Устроит.

Конечно же, Тарасов сказал, что в морг поедет сам.

Уже в коридоре больницы Рыбак уловил след духов с запахом денег. «Похоже, Тарасова-мать пришла навестить сына», – подумал Иван и не ошибся. Когда он, предварительно постучав, зашел в палату, она, гордая и величественная, восседала у кровати Тарасова и о чем-то рассказывала. Взгляд, направленный на Рыбака, был суров и одновременно скорбен. Рыбаку подумалось, что сейчас Анна Прохоровна, как все матери, начнет квохтать, пытаться запретить Прохору покидать палату, но она лишь едва заметно поджала губы и стала собираться. Что-то до того трогательное и личное было в том, как, уходя, она поцеловала сына в щетинистую щеку, что Иван, не выдержав, отвернулся. Ему вспомнилась собственная мать, с которой он не успел попрощаться, всецело поглощенный делами службы.

Тарасову хватило одного взгляда на изможденное лицо женщины, чтобы уверенно заявить:

– Нет, это не она.

Рыбак, видевший Неонилу на фотографии, принесенной Асей, был с ним абсолютно согласен – ничего общего. Похоже, лежащая в прозекторской женщина долгое время бродяжничала, отчего кожа на ее лице приобрела нездорово-бурый оттенок и напоминала крупный наждак. Лично Рыбак ни за что не доверил бы единственного ребенка женщине с таким лицом.

– Уверены? – переспросил следователь, представившийся как Михаил Александрович Синицын. Невысокого роста, в каком-то несолидном, обтёрханном пальто нараспашку и длинной голой шеей, торчащей из ослабленного узла галстука, по-детски тщедушной, невзирая на наличие щетины, он был похож на студента-первокурсника. Этакого юношу, обдумывающего житьё, сбежавшего с лекции и по ошибке попавшего не туда.

– Безусловно, – отрубил Тарасов.

По лицу Синицына было видно, что он рассчитывал на более развернутый ответ, но настаивать не стал, предложил пройти в соседнюю комнату для подписания протокола опознания.

– Мне Новоселов о вас говорил, – сказал Синицын Рыбаку, подписавшему документ в качестве понятого. – Хотелось бы обсудить с вами ряд вопросов.

Рыбак заявил, что, как только доставит своего подопечного обратно в больницу, готов встретиться с Михаилом Александровичем в любом удобном месте.

Удобным для Синицына оказался кабинет в РОВД, куда Рыбак и направился, убедившись, что Тарасов благополучно добрался до больничной койки.

– Можно просто Михаил, – приветствовал его Синицын, привстав из-за стола и протянув руку. Сейчас, в кабинете, без пальто, в темно-сером костюме, с затянутым галстуком, он выглядел немного старше, чем в морге. Юноша уже обдумал свое житье и внял совету поэта[9].

– Иван. – Ответив на рукопожатие, Рыбак сел на стул возле стола Синицына и осмотрелся.

Хорошо нынче живут следователи. Свеженькие обои, чистые подоконники, новые столы, удобные рабочие кресла на колесиках. Даже стулья для посетителей новые, с блестящими никелированными ножками и широкими сиденьями из кожзама. Во времена работы Рыбака в полиции тут таких отродясь не было.

Недавно отремонтированный кабинет Синицын делил еще с одним следователем. Но тот, очевидно, уже отправился домой, предоставив комнату в полное распоряжение коллеги.

– Скажите, Иван, – сказал Синицын, – почему Тарасов всячески оберегает жену от общения с представителями полиции? Как-то даже подозрительно выглядит.

Иван не считал поведение Тарасова подозрительным. Вполне нормальное поведение мужчины, защищающего свою семью. И тут, абсолютно некстати, вспомнилась Ася. Ну, разве отправил бы он ее опознавать чей-нибудь труп? Определенно нет.

– А у вас есть жена? – ответил он вопросом на вопрос.

– Намек понял, – хмыкнул Синицын. – Новоселов сказал, что вы подозревали бывшую няню Тарасова в покушении.

– Скажем так, это была одна из версий, – уклончиво ответил Рыбак.

– Но сейчас вы ее не придерживаетесь?

– Если вы считаете, что я параллельно веду собственное расследование, то это не так.

– А чем же вы занимаетесь, позвольте поинтересоваться?

– Мы помогаем Тарасову решить чисто организационные вопросы.

– Ну ведь врете же, Иван, врете! Очень кстати вы оказались на месте преступления. Затем, стоило нам задержать подозреваемого, как сам потерпевший предпринимает меры для его освобождения. Не кажется ли вам, что это похоже на поступок человека, который точно знает, кто в него стрелял? Жена, например. Почему Тарасов не отправил жену с дочерью куда-нибудь за границу, пока мы ищем стрелка? Ладно, сам он не может бросить бизнес. А дочь? Жена? Уверен, что они в безопасности? Подозревает, что стреляла жена, и убивать себя и дочь ей нет резона? Кстати, алиби Тарасовой подтверждает женщина, являющаяся сотрудницей вашей фирмы. И по совместительству – вашей невестой. Подозрительно? По мне, так очень даже. Давайте меняться информацией. Вы – мне, я – вам.

Слово «невеста», наподобие подножки, выбило Рыбака из колеи беседы на обочину.

– И какого рода информацию вы мне можете дать? – сказал он немного невпопад, чтобы хоть какими-то словами заполнить образовавшуюся в разговоре прореху.

Получилось несколько грубо, и Синицыну не понравилось.

– На вашем месте я бы не стал торговаться, – сказал он, сдвинув брови и от этого повзрослев еще на пяток лет.

– Я и не собирался.

«Невеста! Почему он назвал Асю моей невестой?» – мысль заполонила мозг, не позволяя думать больше ни о чем.

– Ну хорошо. К примеру, каким боком труп, который вы видели в морге, относится к Тарасову?

– И? – сделав резкое движение головой назад в попытке избавиться от овладевшего им морока, сказал Рыбак.

Со стороны, наверное, это выглядело неестественно и странно, чем-то похоже на нервный тик, и Синицын вдруг проявил нечто похожее на сочувствие к бывшему коллеге.

– Ладно, пусть это будет аванс. – Он открыл лежащую на столе папку, полистал находящиеся в ней фотографии и протянул Рыбаку: – Вот.

На фотографии была изображена банковская карточка, и, судя по надписи, принадлежала она Неониле Фроловой.

– Я так понимаю, карточку нашли у покойницы, – констатировал Иван. – Но ведь она вполне могла карточку найти. Или украсть у хозяйки. И что банк?

Иван отлично знал, что банк может отвечать очень долго – ни одним документом сроки ответа на запрос государственных органов не оговорены, но обычно банкиры предпочитают не ссориться с представителями власти и стараются уложиться в оговоренный в запросе срок. А ведь бумагу нужно еще напечатать, подписать у начальства – это тоже время. Интересно, кто быстрее получит информацию о движении денег на счету Неонилы – Молчанов или Синицын?

– Вы все прекрасно понимаете, – похоже, Синицын начинал терять терпение. – Короче, гражданин Рыбак, всю поступающую к вам информацию по делу Тарасова вы должны сообщать следствию. Статья 237 УК РФ преду-сматривает до двух лет лишения свободы за сокрытие информации. Вряд ли вас посадят, но лишение детективной лицензии я гарантирую.

«А как все хорошо начиналось, – подумал Рыбак, – «можно просто Михаил», и за ручку поприветствовал. Понятно, у него висяк на висяке, да и я где-то провтыкал. Ляпнул что-то не то. Невеста… Нет, с этим надо что-то делать».

– Послушайте, Михаил, – сказал он как можно миролюбивее, – у меня правда нет никакой информации по интересующему вас вопросу. Но обещаю: как только что узнаю – вы будете первым, с кем я поделюсь.

– Мне почему-то хочется вам верить, – следователь поднялся с кресла, давая понять, что разговор окончен.

– А почему бы нам не укрепить взаимное доверие бокальчиком-другим пива? – как бы невзначай поинтересовался Рыбак. – Я знаю неподалеку неплохое заведение.

– Пиво? В рабочее время? – Синицын бросил взгляд на окно, потом на часы и понял, что время уже самое что ни на есть не рабочее. – А, собственно, почему нет?

В баре, как-то незаметно перейдя после бокала пива на «ты», Иван наконец выпустил наружу мучивший его вопрос:

– А почему, скажи, Миша, ты назвал Асю моей невестой?

– Я назвал? Это она сама так сказала. Оперу нашему, Сашке Медведеву. Он ее на квартире Тарасова встретил. Видит – дамочка не в себе. Дрожит вся, глаза на мокром месте. Что, говорит, стряслось? А она ему – в жениха моего стреляли, Ивана Рыбака. Да ты, Вань, забей! Женщины, они такие – хлебом не корми, дай выдать мечты за реальность. И все-таки не очень я понимаю, как она оказалась у Тарасовых. Может, просветишь?

И Иван, мысленно кляня себя на чем свет стоит, выложил историю о пресловутом билете на концерт в Лондоне.

– Лондон, говоришь? – недоверчиво переспросил Синицын. – Круто!

Глава 31

Дом Котовых в пригороде Старска оказался настоящей крепостью. Вернее, дома даже не было видно – его надежно скрывала стена из неотесанного дикого камня высотой под два человеческих роста.

«Это как же надо не любить людей, чтобы так от них отгородиться», – подумала Ася, мысленно примеряясь, смогла бы она в случае крайней необходимости перелезть через эту стену или нет. Скорее нет. Она тронула сережку в ухе, заручаясь поддержкой камня трезвости и мудрости, и решительно направилась к воротам.

– Что нужно? – раздался мужской голос из скрытого динамика. Зажужжала, поворачиваясь, камера наружного наблюдения, фокусируясь на нарушителях спокойствия обитателей крепости.

– Здравствуйте! Мы договорились встретиться с Мадлен, – сказала Ася, сама поражаясь уверенности своего голоса.

– Никого нет, – ответствовал невидимый страж ворот.

– Как нет? – опешила Ася. – Но мы же договаривались… А когда будет? – план летел к чертям.

– После праздников.

– Каких праздников? – спросила Ася, хотя уже поняла, после каких. Скорее всего, до десятого мая семейство Котовых в дом-крепость не вернется. Можно ехать домой.

И тут вмешался тот самый Кайрос, бог счастливого случая, чье имя носила фирма. Створка ворот отъехала в сторону, выпуская высокую женщину в синем пуховике.

– Здравствуйте! – бросилась к ней Ася. – Я из журнала «Модный дом». Договаривалась встретиться с госпожой Котовой…

И откуда она только взяла этот «Модный дом»? Разве чувствуется в ней хоть малейшая принадлежность к миру глянца? Но женщине, похоже, было не до них. Она развернулась и быстрым шагом направилась прочь, бросив на ходу:

– Так нет их. Уехали.

– Да, мне уже сообщили, – с видимым сокрушением произнесла Ася, догоняя ее и подстраиваясь под шаг собеседницы. – Мадлен, то есть госпожа Котова, сказала, что можно в любое время приезжать, она практически всегда дома. А мы были рядом, и я рискнула. Вот незадача… Хотелось до отпуска сделать интервью, а теперь не получится. Может, вы нам чем-нибудь поможете?

– Да, – вклинился в разговор Федор, – помогите, пожалуйста. За нами не заржавеет! – и он выразительно пошевелил пальцами.

– Это мой помощник, Федор, – сочла необходимым пояснить Ася.

– Сколько? – деловито бросила женщина.

– Полста, – ответил Федор. – Баксов.

– Сто.

– Полста баксов и тысяча рублей. Больше нет. – Федор демонстративно вывернул карман куртки.

– Ладно. Только отойдем подальше, – после секундного размышления обронила женщина.

Они прошли еще метров триста и оказались на остановке. Минуты две постояли молча, затем загрузились в маршрутку и молча проехали четыре остановки, после чего вышли на какой-то большой площади.

– Вот тут кафе, можно поговорить, – наконец сказала женщина.

Сняв пуховик, она оказалась в платье в серо-синюю клетку. Отдельно от женщины оно, быть может, выглядело довольно симпатично, но то ли фасон не подходил к фигуре, то ли цвет не сочетался с лицом, смотрелось платье чужеродным, сшитым по чужим меркам и ошибочно надетым другим человеком. Увидев искусно вшитые по бокам вставки из другого материала, добавляющие пару размеров в груди и бедрах, Ася убедилась – первое ощущение не обмануло.

– Итак, что вы нам расскажете?

«Сначала деньги», – говорил взгляд женщины, и был он таким откровенным, что даже не обладающий даром читать по глазам Федор понял. Выудил из кармана пятидесятидолларовую купюру, положил на стол и накрыл ладонью, оставив на виду уголок заветной бумаги.

Глаза женщины блеснули радостным огнем. Радость была вполне ожидаемой, но в нее были вплетены тонкие ростки надежды, чего Ася совсем не ждала. Алчности – да, восторга – да, эйфории – может быть. Но надежда? Она тут каким боком? И Ася мысленно списала свое восприятие на ошибку. Ну какой из нее читатель эмоций человеческих? Никакой.

– А что вас интересует? – спросила женщина.

Федор выразительно посмотрел на Асю, начинай, мол, подруга, чего молчишь.

– Семья Котовых, – многозначительно сказала Ася.

– Нас интересует какой-нибудь эксклюзив, – счел нужным встрять Федор и, поняв по обескураженному виду собеседницы, что слово «эксклюзив» для нее недостаточно информативно, пояснил: – Сплетни, слухи.

Ася уловила мимолетный испуг во взгляде женщины и поспешила ее успокоить:

– Никакого вреда Котовым приносить мы не собираемся. Просто хотим создать что-то вроде портрета успешного российского бизнесмена и его окружения. Без указания имен и адресов. Разумеется, ваше имя упоминаться нигде не будет. Вы же видите – мы даже не спрашиваем его. Хотя, конечно, было бы правильным познакомиться. Я – Ася, это – мой помощник Федор.

– Евгения, – сказала женщина, – Евгения Александровна. Слухи, говорите? Сплетни? Да не так уж много про Котовых ходит сплетен. Поначалу говаривали, что Мадлен в молодости работала стриптизершей в баре. Но я не очень в это верю. Хоть она и стерва редкостная, но нет у нее в глазах порока. Баба как баба. Разодетая, намазанная, но все-таки наша, русская баба. Хотя и Мадлен. Паспорта ее никто не видел. Машка, горничная, видела свидетельство о рождении Фели… Ну, то есть Офелии. Мадлен очень ругается, если слышит, что мы ее называем Фелей. А Офелия – как-то не по-людски звучит. И, главное, девочке не очень подходит. Она вся в отца пошла, русская порода. Вот Мадлен…

– Наверное, от отца и к бизнесу способности передались, – вставил Федор, которому совсем не улыбалось слушать историю Мадлен.

– Чего не знаю, того не знаю. Девочка вроде умненькая… – Евгения запнулась, и Федор выразительно побарабанил пальцами по лежащей на столе купюре и спросил прокурорским тоном:

– Вроде?

– Я с ней мало общаюсь… Вот Мадлен…

– Подождите, давайте закончим с Офелией, – настаивал Федор.

Асе он мешал. Евгения и без того напоминала гараж-ракушку – неказистое сооружение с полуоткрытой дверью. Еще пара подобных фраз – дверь захлопнется, и поездка в Старск окажется напрасной.

– Федор, не в службу, а в дружбу, сгоняй, пожалуйста, в аптеку. Купи моих таблеток, а то так голова разболелась, – и она выразительно посмотрела на Федора.

Глаза программиста вспыхнули обидой, но он безропотно вскочил, сунул Асе пятидесятидолларовую купюру, подхватил рюкзак и уверенными шагами направился к выходу.

Евгения посмотрела на Асю с сочувствием.

– Знаю, что такое головная боль. У меня бывают приступы мигрени. Слава богу, не часто, а то бы не выдержала. Словно костер в голове, так и сжигает все изнутри. И, кстати, Офелия, только я вам ничего не говорила, а то с работы вылечу в два счета, Мадлен строго-настрого запретила об этом говорить…

Евгения замолчала, и Ася пододвинула к ней деньги. Купюра мгновенно перекочевала в сумку женщины.

– Мне кажется, в Мадлен есть что-то цыганское. Ну, понимаете, цыгане – они все немножко колдуны. Я, конечно, ни во что такое не верю… Но, когда Феля своими пальчиками – они у нее всегда холодные, просто ледышки, а не пальцы – прикасается к моему лбу, что-то странное происходит. Как будто холод перетекает и огонь в голове замораживается. А потом медленно так гаснет. Вот уже три раза она меня так спасала. И девчонки наши втихаря просят ее помочь. Лет с семи у нее это началось. Самое чудо было, когда она помогла забеременеть Ленке Семенчихе.

– Это как? – не выдержала Ася.

– Да вот так. Ленка уже отчаялась ребенка заиметь. Пойду, говорит, попрошу Фельку помочь. А девочке тогда только восемь исполнилось. Мы ей – с ума, что ли, сошла? Она сама ребенок, в куклы играет! Не знает небось, откуда дети берутся. Но Ленка таки отловила Офелию в саду. Та куклу катала на качелях. Пупс такой резиновый, слегка на китайца смахивает. В розовой кофточке и розовых штанишках. По одежке вроде девочка, но лысый. И глаза-щелочки. Вылитый китаец. Не, ну я знаю, Котов что попало дочке своей бы не купил. Она у них, как Мадлен, – все только самое лучшее. Так вот, Семенчиха пожаловалась на судьбу, сказала, что хочет такого же пупса, только настоящего. Живого. А девочка протянула ей пупса своего. Молча так ткнула в руки – бери, мол. Хотя говорить умела отлично. Даже по-английски стихи читала. Я сама слышала. А Семенчиха куклу спрятала. Отнесла домой, положила под подушку.

К столу подошел официант, спросил, будут ли они что-нибудь заказывать. Ася попросила два кофе, Евгения добавила кусочек медовика.

– Попробуйте, тут замечательный медовик, Света Петрова делает, вместе когда-то работали.

– Я только кофе, – Ася отрицательно покачала головой. – Так чем закончилась история с куклой?

– Через некоторое время стал у Семенчихи живот расти. Она все отпиралась – праздники, мол, позволила себе лишнего, вот и прилипла пара килограммов. А потом «праздники» затянулись, Ленка сболтнула кому-то, и новость понеслась. Дошла до мужа ее, а тот, идиот, пошел с Котовым разбираться. Мол, это он жене ребенка заделал. Они с Ленкой уже десять лет не могли зачать, Ленка даже в санаторий какой-то ездила. Денег уйму заплатила, и никак. А тут вдруг раз – и на тебе. Котов мужика с лестницы спустил, Ленку с работы вышвырнул, денег не заплатил. Скажи спасибо, говорит, что в полицию не сдал за то, что куклу у дочери моей украла. Вроде как пупс тот целое состояние стоит. А что, я не удивлюсь, если так оно и есть. Пупс-то у Семенчихи остался, и я его видела – ну прям как живой. А в положенное время родился ребенок. Девочка. И, не поверишь, – вылитый этот самый пупс. Глаза припухшие китайские, губки бантиком, ножки, ручки – копия. С мужем они помирились, через полгода сорвались с места и уехали в неизвестном направлении. Думаю, Котов руку приложил. Дом так и стоит. Вроде как продается, но уже год прошел, а покупателей так и не нашлось.

Официант принес заказ, и Евгения набросилась на торт.

– Послушайте, Евгения, – попробовав кофе, сказала Ася, – я знаю, что деньги вам очень нужны.

Словоохотливая собеседница чуть не поперхнулась.

– А вы откуда знаете?

– Кому они не нужны? – вопросом на вопрос ответила Ася.

– Да, вы правы. Дочка у меня школу заканчивает. Умненькая, учителя хвалят. Очень хочу, чтобы образование получила. Чтобы не работала, как я, на чужих людей. У нас в роду, что у меня, что у мужа, все неучи. Не до того было. С малолетства работали, помогали отцу-матери. Не хочу для дочки такой доли. Мы с мужем худо-бедно проживем, а дочка…

– Я вам дам еще столько же, – продолжила Ася. – Только мне нужны какие-нибудь вещи Офелии и Мадлен. Личные. Зубные щетки, расчески… Сможете достать?

Евгения ненадолго задумалась.

– Кажется, я знаю, чем смогу помочь, – лицо ее просияло улыбкой. Все той же – радостной, с проблесками надежды. Надежды матери, презревшей собственное счастье во имя счастья своего ребенка.

Дожевывая на ходу торт, Евгения бросилась к выходу.

– Ну ты расточительница, – заявил Федор, плюхаясь на свое место. И Ася поняла, что он снова «приконнектился» к ее телефону и благополучно подслушал весь разговор. А еще поняла, что на этот раз поступок Федора вовсе не огорчает ее. Наоборот, ей хотелось, чтобы он знал обо всем, что было сказано в его отсутствие. – Дались тебе эти расчески и зубные щетки! Ежу ведь понятно, что Офелия – дочка Харитоновой, унаследовавшая от матери семейный дар.

– Мне не жалко, – Ася глотнула кофе. – Закажешь себе медовик? Говорят, он тут очень вкусный.

– Ты мне зубы не заговаривай! – Федор жестом подозвал официанта и заказал себе два медовика и кофе. – Просто маленькая колдунья не вписывается в твою концепцию гениальности, когда гены никакой роли не играют, а все зависит от воспитания. А что мы имеем в данном конкретном случае? Котовы вряд ли поощряют девочкины способности, а они-таки есть. Просто не могут не есть! – и кивком поблагодарив официанта, принесшего заказ, Федор одним махом отхватил почти половину куска торта.

Ася уже начала сомневаться, что Евгения придет, и тут в окне мелькнул ее пуховик. Боясь, что Лебедев скажет что-нибудь резкое, Ася выскочила на улицу.

Федору оставалось лишь с усмешкой наблюдать обмен небольшого свертка, вытащенного Евгенией из сумки, на купюры из Асиного кошелька. При этом женщина что-то говорила смущенной Асе.

– Думаешь, это действительно вещи Мадлен и Офелии? – сказал он, когда Евгения убежала. – А что, если жадная до денег тетка притащила свои? Бери пример с меня! Я у Агнии собственноручно прядь отстриг. Тут уж без сомнений.

– Как будто у нас был выбор!

– Что она тебе сказала?

– Да так, ничего, – замялась Ася. – Личное.

– Мы же договорились все записывать!

– Федь, извини, – Ася развернула сверток. Две расчески, две симпатичные детские заколочки в виде бантиков. Конечно, они могли принадлежать кому угодно, но Асе очень хотелось верить, что Евгения ее не обманула. К тому же для себя она уже сделала вывод, что Офелия – племянница Рины, и в установлении истины образцы особой роли не играли.

Глава 32

«Я не буду напоминать Асе о письменном отчете о поездке», – с этой мыслью Кристина толкнула офисную дверь и погрузилась в кофейно-фастфудную атмосферу «Кайроса». С радостью отметила, что все, кроме Аси, уже на месте.

Тимур с привычным «кофе?» помог начальнице избавиться от верхней одежды, а Федор с заговорщицкой улыбкой выложил ей на стол три внушительные стопки бумаги.

– Что это? – удивилась Кристина.

– Так отчет же, отчет! Вы сказали, что Ася должна представить письменный отчет. Вот – представляю.

– Хорошо, – Кристина с сомнением смерила взглядом кипу бумаги. – Это все она написала?

– Ну. Что-то она, что-то я помог… Больше я.

– Понятно, – улыбнулась Кристина. Похоже, наш офисный Лев Толстой нашел свою Софью Андреевну.

– Я не понял, это теперь все должны такие тома выдавать на-гора? – раздраженно поинтересовался Рыбак и, подойдя к столу, принялся просматривать по диагонали отчеты. Вот оно что… Ася, оказывается, путешествовала с Лебедевым, а он, дурак, ждал ее. Мысли всякие думал, возводил на подругу напраслину. Зря он не заехал к ней вчера вечером! Зря…

– А почему бы нет? – Кристина пожала плечами.

– Да потому, что меня в органах эта писанина достала. Думал, хоть немного отдохну…

– Не расстраивайтесь, Иван Станиславович, это не так сложно, как кажется, – и Федор выложил свою идею о преобразовании диктофонных записей в текстовые документы.

– Толково, – похвалил Молчанов.

– Да уж, – вторил ему Рыбак. Он, что и говорить, порой недолюбливал чересчур говорливого программиста, но в данном случае польза от него была очевидна.

Иван занял место у Кристининого стола и стал ждать Асю. Сейчас она придет, и он поступит так же, как накануне Лебедев – возьмет под локоток и предложит выпить кофе в соседнем кафе. Пес с ним, с совещанием. Начнут немного позже, все равно дело не клеится. Или подождать немного, посмотреть на Асину реакцию? Вдруг Ася ответит на его предложение отказом? А вдруг пойдет, но не потому, что разделяет его чувства, а из врожденной деликатности или жалости? Нет, лучше не пороть горячку, а подождать немного. Хотя сколько можно ждать? Решено – сегодня точка в этом вопросе будет поставлена. Или они вместе, или…

Мысль прервал телефонный звонок. Правду говорят: хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах. Звонил Синицын, и Рыбак понял – лед тронулся.

– Иван, сможешь заехать на пару минут? – спросил следователь.

– Сейчас? – Рыбак выразительно посмотрел на Кристину.

Она поняла без слов:

– Беги.

На улице тихо накрапывал дождик, было серо и туманно. Выезжая с парковки, Иван вглядывался в туман, тщетно ожидая появления Аси.

Ася появилась в офисе лишь спустя четверть часа. Излишней веселостью она никогда не отличалась, но на этот раз ее грусть прямо-таки зашкаливала.

– Ася! Привет! Я все сделал! – радостно приветствовал ее Федор и осекся, глядя на бледное лицо своей вчерашней спутницы. – Что-то стряслось?

– У Тарасовых? – спросила Кристина.

– Кофе! – сказал Молчанов.

– Все нормально, – бесцветным голосом прошелестела Ася. – Кофе.

– Сухариков? Со вкусом холодца с хреном? – предложил Лебедев.

«Ничего себе», – подумала Кристина, даже не предполагавшая наличия в офисе «Кайроса» подобных деликатесов.

От сухариков Ася отказалась, молча проследовала к столу Кристины. Все так же села и принялась разглядывать свои ногти. Молча. Да и о чем говорить? О том, как, вернувшись из поездки, она обнаружила в кастрюле на кухне увядшие розы, а в холодильнике коробку с останками «Красного бархата»? И как всю ночь прислушивалась к шагам на лестничной клетке в надежде, что вот сейчас раздастся звонок в дверь? И как впервые за последние годы в компании с закадычным другом по имени Одиночество ей вдруг сделалось непереносимо тоскливо. И как под утро, вконец измученная ожиданием, прибегла к старому способу попытаться узнать истину, давно признанному несостоятельным и оттого почти забытому.

Зажмурившись, она подошла к книжному шкафу, провела пальцем по шершавым корешкам и на ощупь вытащила книгу, показавшуюся более теплой, чем ее товарки по полке. Раскрыла, ткнула пальцем в строку. Теперь можно открыть глаза и… Лучше бы она этого не делала!

…да будет удач у тебя впереди

больше, чем у меня…[10]

Дальше разобрать текст было невозможно – строки поплыли, налезая одна на другую, стекая вниз селевыми потоками, уносящими за собой останки вдребезги разбитой надежды.

В довершение ко всему Рыбака не было на утреннем совещании в «Кайросе». То есть, судя по всему, он был, но ушел перед приходом Аси, чтобы избежать неприятной встречи.

Погрузившись в раздумья, Ася почти не слышала, о чем шла речь на совещании. Видя, что от напарницы толку нет, Лебедев вкратце изложил результаты их поездки.

Потом слово взяла Кристина и поведала о своих успехах в изучении финансового состояния «Железобетона».

– Я вообще удивляюсь, как им удается держаться на плаву. Вся прибыль прямым ходом направляется на благотворительность.

– Это, наверное, хорошо? – сказал Тимур.

Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. У «Железобетона» практически нет финансовой подушки безопасности. После раскола, когда ресторанный бизнес отошел к сыну, старшие компаньоны, оставшись без притока свежей крови, темпов благотворительности не сбавили, и сейчас хватит малейшего толчка, чтобы свалить «Железобетон».

– Думаю, Тарасов этого не допустит, – задумчиво произнес Молчанов.

– Мне кажется, он полностью находится под влиянием матери, – возразила Кристина.

– Не факт, – Молчанов покачал головой. – Рестораны-то он смог из-под этого влияния вывести.

– Ну, тебе видней. Я вообще не понимаю, зачем вбухивать столько денег в эту клинику. Спасибо Федору, я покопалась в их финансовых потоках и, честно говоря… – Кристина развела руками. – С одной стороны, вещь, конечно, нужная. Клиника красоты сама по себе довольно рентабельна. Очередь на различного вида пластики расписана на три месяца вперед. И частный дом престарелых – отличная идея. У нас сейчас одиноких стариков становится все больше. В государственный дом престарелых не попасть, очереди можно ждать бесконечно, да и условия проживания не очень. А тут – любой каприз за ваши деньги. От обстановки в комнате до диетических деликатесов, приготовленных именитым шеф-поваром. Живи – не хочу.

– Ну, я бы не назвал дом престарелых местом, где хотел бы жить, – поморщился Тимур. На виске его нервно запульсировала вена.

– Это общее предубеждение, связанное с плачевным состоянием государственных домов престарелых. При слове «дом престарелых» сразу представляется картинка: обшарпанная комната, где живет несколько никому не нужных старичков. Низкая зарплата не стимулирует персонал заботиться о своих подопечных. Выделяемых государством денег хватает лишь на скудное питание и самое необходимое. Дети, «отдавшие» родителей в дом престарелых, считаются неблагодарными негодяями. Но дом, организованный Анной Тарасовой в Липовске, скорее санаторий, апартаменты в отеле. Посмотри картинки в Интернете – выглядит замечательно: планировка комнат, обстановка. А природа! Парк, пруд, скамейки, беседки! Есть велодорожки, лодки, бассейн, проводятся занятия по йоге, фитнесу… Библиотека, кинозал… Танцевальные вечера – куда же без них! Да сам Тарасов живет в более скромных условиях, чем его клиенты-пенсионеры. Второй учредитель – Крылов, думаю, тоже. А главное – оборудование. Они же закупают уникальное лечебно-диагностическое оборудование. Такого ни в одной муниципальной больнице нет. Даже не представляю, зачем им такое. Может, деньги отмывают?

Кристина вопросительно посмотрела на Тимура, но тот лишь неопределенно пожал плечами:

– А смысл?

– Пока не вижу. Помнишь, Тарасов сказал, что наемный управляющий был эффективнее, чем он. Я проверила: при этом управляющем капитальные затраты на оборудование тоже осуществлялись, но не в таких масштабах. В десятки раз меньше. Похоже на мальчика, который коллекционирует дорогие игрушки.

– Или на девочку, – глубокомысленно заметил Молчанов.

– У меня все. У кого какие предложения? – спросила Кристина, видя, что прения по ее выступлению угасли, не успев начаться.

Дружное молчание свидетельствовало о полном отсутствии у коллектива «Кайроса» каких-либо идей.

– И попрошу всех пользоваться идеей Федора (при этих словах Лебедев воссиял). – Диктофоны в телефонах у всех есть. Общаетесь с кем-нибудь – включаете диктофон. Затем записи отсылаем Федору для создания информационной базы по делу. Чтобы любой сотрудник мог послушать, почитать и высказать свое мнение. Хорошо?

Все вразнобой закивали.

– Рыбака я тоже предупрежу. И еще: обо всех перемещениях ставьте меня, пожалуйста, в известность. У нас здесь не пикник. В Тарасова стреляли, в морге труп с банковской карточкой Неонилы. Не хочу вас пугать, но… Ася!

Ася вздрогнула и уставилась на Кристину.

– Я?

– Твой фронт работ – семья. Больше никуда. Это понятно?

– Понятно, – кивнула Ася.

– Тогда на сегодня все. Встречаемся в среду, в одиннадцать.

Глава 33

– Я на месте, – доложил Рыбак, припарковавшись у здания РОВД.

– Отлично, сейчас спущусь, – сказал Синицын.

«Сейчас» растянулось на добрых десять минут. Рыбак знал этот любимый полицейский приемчик – помариновать посетителей, заставить понервничать. Иван не нервничал – он потихоньку закипал и к моменту появления Синицына уже почти дошел до состояния кипения. Тем не менее на синицынское «есть минутка?» вполне спокойно ответил:

– Разумеется.

Синицын сел на пассажирское сиденье рыбаковского «Форда» и, не тратя время на пустые разговоры, сразу приступил к делу.

Баллистическая экспертиза показала, что за оружием, из которого стреляли в Тарасова, числился неопознанный труп – женщина лет тридцати пяти – сорока. Она была убита в двухтысячном году, в Оренбургской области. Личность женщины так и не удалось установить. Пистолет с тех пор нигде не всплывал. Синицын был уверен – на стрелка можно выйти через окружение Тарасова. Но версию о причастности Ларина тоже не хотел сбрасывать со счетов. Однако, получив от вышестоящего начальства приказ Ларина не трогать, решил задействовать для этой цели Рыбака.

– Понимаешь, на месте преступления он был. Мотив у него имеется. Кроме того, на руках Ларина обнаружены свежие следы пороха. Он заявил, что утром, до встречи с Тарасовым, стрелял в тире, принадлежащем другу. Тот, конечно же, слова Ларина подтверждает. Однако его заверения ничем не подкреплены. Тир находится в парке. Ни одной камеры поблизости нет. Вполне может быть, что его хозяин просто выгораживает старого друга. Алиби у Ларина нет. Он говорит, что, выйдя из офиса «Железобетона», прошел пешком несколько остановок, а потом сел на маршрутку и отправился домой. При этом умудрился никого не встретить, хотя знакомых у него в городе пруд пруди. Нет, тут однозначно что-то не чисто. Так что давай, Ваня, потряси этого сукина сына. А я еще раз пообщаюсь с Тарасовым и его окружением. Вечером созвонимся. Пойдет?

Конечно же, Ивану хотелось поменяться местами с Синицыным: пообщаться с семейством Тарасова, где попутно можно увидеться с Асей. Но он находился не в том положении, чтобы торговаться, а потому лишь утвердительно кивнул:

– Пойдет.

С Русланом Лариным Рыбак договорился пересечься в парке, на детской площадке. Предупрежденный Кристиной, Иван заранее привел диктофон на своем телефоне в боевую готовность.

Ларина Иван никогда не видел, но он оказался единственным мужчиной среди многочисленных бабушек и мам на небольшом пятачке, окруженном свежевыкрашенным заборчиком. Журналист выгуливал троих малолетних сыновей, попутно набрасывая в блокнот план будущей статьи о днях, проведенных в СИЗО. Статья задумывалась хлесткая, обличающая. Вот только кого обличать, Руслан еще не решил. То ли систему, не способную обеспечить защиту предпринимателей от распоясавшихся преступников, то ли строителей, то ли полицию, стремящуюся повысить раскрываемость за счет совершенно непричастных к преступлению граждан…

– Это как у Крылова. Вы, конечно, понимаете, какого Крылова я имею в виду, – сказал он и, жутко завывая и вращая глазами, продекламировал: – «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!» Я лишь хотел построить для своей семьи квартиру. Не простую конуру, жмущую в плечах, а отличную эпическую квартиру.

На периферии рыбаковского сознания забрезжила какая-то мысль, но настолько далекая и оттого нечеткая, что он тут же про нее забыл.

– То есть вы в Тарасова не стреляли и никого подозрительного не видели, – подвел черту под разговором Рыбак.

Стрелял ли он в Тарасова? Конечно, стрелял! Он стрелял в него часто. Раз в неделю железно, но обычно чаще. Его школьный друг Сашка Попугай (Попугай – это настоящая Сашкина фамилия, и происходила она не от экзотической птицы, а от глагола повелительного наклонения) держал в Ленинском парке тир. Патроны, конечно, были холостые, но оружие самое что ни на есть настоящее. Четыре ружья и один пистолет – «ПМ» с черным вороненым стволом и коричневой пластиковой рукояткой. На этот «ПМ» и положил глаз Ларин. Сначала просто стрелял по бумажным мишеням, а после того, как вместе с высоткой у Красной горки вся его жизнь дала крен, пристрастился стрелять по фигуркам зверей, падающих, когда пуля попадала в пятак.

Фигурок было шесть – гусь, сова, лиса, заяц, белка и лось. Сохатый, так называл его Сашка Попугай. Конечно, Тарасов совсем не был похож на лося. Ни по комплекции, ни по месту в иерархии обидчиков Ларина. Гораздо больше смахивал на гуся гендиректор «Сити», обладатель непомерно длинных шеи и носа. А главный архитектор в круглых очочках, за которые можно было выручить раза в два больше, чем за ларинский «Шевроле», проданный для покупки квартиры, ни дать ни взять лупатая сова. Но почему-то именно рафинированно-интеллигентный Тарасов в английском пиджачке бесил Ларина гораздо больше виртуозно матерящейся строительной братии. Тарасов неуловимо напоминал Ларину его самого, но в более удачной ипостаси, и именно эта похожесть вызывала жгучее желание пустить пулю в пятак, чтобы он звякнул и сохатый откинулся.

«Мальчик, способный на поступок» – так стали называть Руслана в школе после того, как в третьем классе он спас провалившегося в полынью пятилетнего малыша.

– О чем ты думал, когда бросился в ледяную воду? – Этот вопрос задавали ему раз тысячу, наверное.

И он гордо отвечал:

– Любой на моем месте поступил бы так же.

А на самом деле он сам не знал, зачем он это сделал. Ему до сих пор иногда снится жуткий холод, охвативший все тело, и как ботинки вдруг превратились в камни, а куртка – в рыбацкую сеть, вмиг связавшую по рукам и ногам. Он чувствовал себя неуклюжей глупой рыбиной, считающей, что бьется за жизнь, а на самом деле все сильнее насаживающейся на крючок. А тут еще удар по голове. И еще один. Это тонущий пацан, яростно сражаясь за жизнь, молотил руками почем зря. А потом он инстинктивно ухватился за голову Руслана, и тот почувствовал, как ледяная вода хлынула в нос и рот.

– Придурок! – заорал Руслан, выныривая и пытаясь отплыть подальше от опасного соседа. Но мальчишка ухватил его за ногу, и следующие слова нырнули в воду вместе со спасателем. Берег находился совсем рядом, всего несколько гребков, но в то же время был недостижим.

Скорее всего, погибли бы оба, но спас плохо завязанный шнурок на левой ноге Руслана. В пылу потасовки он развязался, ботинок пошел ко дну, Руслан сразу почувствовал себя свободным. И эта неожиданная свобода помогла зацепиться цепенеющими от холода пальцами за рукав утопающего и сделать несколько размашистых гребков по направлению к берегу. Босая нога с размаху саданула по каменистому дну. Спасены…

Барахтающихся в воде ребят заметили прохожие, вызвали «Скорую», милицию.

– О чем ты думал, когда все закончилось? – неоднократно спрашивали его потом.

– Ни о чем, я не считал, что случилось что-то особенное, – говорил он.

«Гад, ботинок утонул. – Закутанному в одеяло Руслану на заднем сиденье милицейского «уазика» хотелось плакать. – Мать меня убьет».

А потом была линейка, почетная грамота, слова благодарности и слава мальчика, способного на поступки. Слава эта, словно ночной костер, требовала постоянной подпитки, и Руслан все время находился в поиске славных дел. Одной из любимых тем на выпускном экзамене в школе была «В жизни всегда есть место подвигу». И кто-нибудь, преимущественно девчонки, обязательно писал о Руслане Ларине, скромном десятилетнем пареньке, без раздумий кинувшемся в ледяную воду для спасения незнакомого ребенка.

После школы Руслан героически поступил на факультет журналистики. Героически учился, умудряясь жить на одну стипендию, героически добивался понравившейся ему девушки. А потом стал отцом-героем. Это женщина, чтобы стать матерью-героиней, должна родить десять детей. Для мужчины, так считал Ларин, вполне достаточно четырех, если, конечно, он сам их растит. Руслан называл свою многодетность «несчастным случаем на производстве». Когда через полгода после рождения дочки жена Ларина (она, кстати, звалась Ольгой) поняла, что снова беременна, супруги решили ребенка оставить – судя по подсчетам, ожидался мальчик, и это было здорово – вынянчить сразу двоих детей, вырастить, а потом жить в свое удовольствие. Когда выяснилось, что мальчиков ожидается три, предпринимать что-либо было уже поздно. И в положенный срок счастливому отцу вручили три орущих свертка, трех маленьких Лариных.

Для одним махом увеличившегося семейства нужна была квартира. Руслан выбрал самую лучшую. В ход пошло все. Ларины продали машину, квартиру Ольги. Руслан работал как проклятый круглые сутки. Писал рекламные статьи, сценарии корпоративов и капустников. И все пошло прахом…

– Ярик! – заорал Ларин и бросился к ребенку, забравшемуся на последнюю ступеньку лестницы.

– Это я Ярик, – обиженно заявил стоящий у подножия лестницы карапуз.

– Я сказал не Ярик, а Гарик, – не моргнув глазом соврал Ларин.

– Я Юрик! – заорал сверху мальчишка и кубарем скатился с лестницы, где и был пойман незадачливым папашей.

– Конечно, Юрик! – Ларин потрепал мохнатый помпон на шапке сына.

Рыбак на его месте тоже запутался бы – пацанчики были на одно лицо и одеты в одинаковые комбинезоны. Разными были только помпоны на шапках и шарфики. Но попробуй запомни, у кого какой.

– Ольга их отлично различает, а я – только когда спят. Ярик всегда на боку, Юрик на животе, а Гарик… Или это Гарик на животе… Не стрелял я в Тарасова. Не тратьте зря времени.

Мог бы и не говорить – Рыбак и сам это отлично понял.

– А Гарик – это как? – спросил он.

– Игорь, – ответил незадачливый отец. – Игорь, Юрий и Ярослав.

«Гарик, Юрик и Ярик. Надо же, – подумал Рыбак. – Надо взять на вооружение».

И тут он снова вспомнил об Асе. Интересно, если прямо сейчас рвануть в «Кайрос», застанет ли он ее там? Вряд ли, скоро закончатся занятия в школе, и ей нужно встречать тарасовскую дочку. А вдруг нет? Может, стоит проверить? Тем более есть повод – разговор с Лариным, хранящийся в недрах телефона.

Глава 34

После школы Маша запросилась домой. Ася возражать не стала и, только войдя в квартиру, поняла, что напрасно. Обычно пустая в это время суток квартира Тарасовых на этот раз была вполне обитаемой. На диване в гостиной сидела Лада, рядом – мужчина, которого Ася видела впервые, но с первого же взгляда поняла, что это Прохор Тарасов собственной персоной. В кресле, спиной к Асе, сидела Ольга Эдуардовна – вторую такую же чересчур прямую спину вряд ли сыщешь. В кресле напротив, лицом к Асе, расположился следователь Синицын, с которым она уже встречалась в РОВД.

– Извините, – пискнула Ася и отступила в спасительный полумрак коридора, но Синицын коршуном подлетел к ней:

– Проходите, Анастасия Павловна, присаживайтесь, – заявил он рафинированно вежливым тоном.

Ася опустилась в кресло, покинутое вежливым следователем, а тот подтащил стул и сел рядом, практически вплотную.

– Машенька, иди на кухню, сейчас будем обедать, – устало сказала Лада, а Тарасов посмотрел на Асю.

«Извини, что втянул тебя в это дело», – прочитала Ася в его взгляде и слегка покачала головой. Ничего, мол, все хорошо.

– Скажите, пожалуйста, Анастасия Павловна, – сказал Синицын, – вы хорошо помните день, когда стреляли в Прохора Сергеевича?

– Конечно, – подтвердила Ася.

– Почему вы запомнили этот день?

– Ну не каждый же день стреляют в близкого мне человека, – сказала Ася.

– Под словом «близкого» вы имеете в виду Прохора Сергеевича?

«Ну что он несет?» – подумала Ася и посмотрела на Тарасова. Тот одобряюще улыбнулся уголком губ, так, что это было заметно только Асе.

– Ну вы же знаете. Рядом с Прохором Сергеевичем находился мой… мой… – в горле образовался комок. Ася понимала, что выглядит глупо, но не могла выдавить из себя ни слова.

– А вы в это время где находились?.. – Синицын буквально сверлил ее взглядом.

Надо было срочно взять себя в руки и успокоиться. Вот только как? Камни трезвости и мудрости, вспомнила Ася. Рука потянулась к уху, пальцы нащупали успокоительный холодок аметиста.

– Мы с Ладой вот так же, как сейчас, были дома. Только это было раньше, и я только собиралась ехать в школу за Машей. И в это время позвонили. Сообщили, что в Прохора Сергеевича стреляли.

– Понятно, – Синицын зачем-то потер кончик носа и спросил: – А скажите, Анастасия Павловна, правда ли, что вы собираетесь ехать в Лондон? – Тут он полез в карман, достал клочок бумаги и прочитал: – В Альберт-Холл, на концерт скрипичной музыки?

«Зачем он спрашивает? Откуда знает? Что мне говорить?» Ася вспомнила, как Тимур говорил, что по Конституции она имеет право не свидетельствовать против себя и своих близких. Но что плохого в поездке на концерт?

Она посмотрела на Тарасова, но тот лишь едва уловимо пожал плечами. Ася перевела взгляд на Ладу – та сидела, понурив голову. А потом поймала взгляд Ольги Эдуардовны и поразилась. В нем не было привычного пренебрежения. Казалось, бывшая балерина с нетерпением ждет ответа, и Ася решилась:

– Не скрипичной музыки, а Лондонского Королевского филармонического оркестра.

– Господи! Ася! Вот это да! – Ася не верила своим ушам. Это заявила несгибаемая Ольга Эдуардовна. Впрочем, теперь она уже не казалась такой несгибаемой. Сцепив пальцы перед грудью в замок, женщина мечтательно возвела искусно подведенные глаза к потолку. – Я была на их концерте в позапрошлом году в Москве. Это нечто! Просто незабываемые впечатления! Настоящая феерия света, музыки и кино. Они играли мелодии из американских кинофильмов. Помните, «Звездные войны»? – и Ольга Эдуардовна довольно точно пропела первые такты знаменитого «Имперского марша», сопровождая каждую ноту резким взмахом головы. – А что будут играть?

– Я не знаю, – призналась Ася.

– Не знаете, но билет есть? – вмешался в разговор Синицын.

– Конечно. – Ася с готовностью полезла в сумочку и извлекла конверт с пресловутым билетом.

– Разрешите? – Синицын двумя пальцами взял конверт, вынул билет, тщательно рассмотрел его и вернул Асе.

– А можно мне посмотреть? – робко попросила Ольга Эдуардовна.

Метаморфозы в облике и поведении воспитательницы сражали наповал. Взяв у Аси конверт, она с благоговением достала билет. Он не был похож на билеты, которые обычно продают в театрах и кино, и выглядел до обидного банальным: сложенный втрое лист с QR-кодом в левом верхнем углу и обычными штрихкодами по бокам и внизу, большая часть занята перечислением правил поведения на мероприятии.

– У меня больше нет вопросов, – сказал Синицын, поднимаясь со стула, и Ася с облегчением выдохнула.

Тарасов пошел провожать следователя, Лада поспешила на кухню.

– Вы даже не представляете, Ася, какая вы счастливая! Как бы мне хотелось поехать в Альберт-Холл! Хотя бы на экскурсию. А тем более на концерт! Билет, наверное, сумасшедших денег стоит. А знаете, чтобы собрать деньги на постройку здания, его создатели собирали деньги, продавая билеты. Билет стоил 100 фунтов и давал право приходить на все мероприятия в Альберт-Холле в течение 999 лет. До сих пор по этим билетам, купленным их предками в далеком XIX веке, люди приходят на концерты! Представляете?

Ася не представляла. И счастливой себя не считала. Она вдруг поняла, что ехать куда-нибудь, пусть даже в Лондон, пусть даже в Альберт-Холл, она абсолютно не в состоянии. Единственное, чего бы ей хотелось – чтобы рядом оказался Иван. Добрый, уютный, надежный Иван. От нахлынувших эмоций в груди стало тесно.

– А знаете, Ольга Эдуардовна, я дарю вам этот билет, – с трудом сдерживая слезы, сказала Ася.

– Что вы! Что вы! – излишне театрально, словно в бразильском сериале, замахала руками Ольга Эдуардовна, – я не могу!

Говоря это, она тем не менее держала билет так крепко, словно он прирос к ее пальцам с идеальной формы ногтями, покрытыми пастельно-розовым лаком. Реши Ася забрать билет назад, ей в лучшем случае достался бы обрывок.

– Берите, берите!

– Уверены?

Сейчас Ася была уверена только в одном: сегодня вечером она обязательно найдет Ивана, где бы он ни был.

Глава 35

Приехав в офис «Кайроса», Иван отдал Лебедеву телефон с записью разговора с Лариным, а сам с чашкой кофе устроился возле стола Кристины, попросив рассказать о пропущенном утреннем совещании.

Слушая ее рассказ, он вдруг услышал уже навязший в зубах разговор продавщицы «Короны» с покемоном, доносившийся из динамиков компьютера Федора:

– Может, и золотое. Главное, чтобы оно было эпическое.

И снова:

– Может, и золотое. Главное, чтобы оно было эпическое.

– Сколько можно! – взвыл Рыбак и вскочил так резко, что брызги недопитого кофе полетели на Асины отчеты, лежавшие на Кристинином столе. – Ты уже достал своими покемонами!

Но следующая фраза заставила его остановиться.

– Не простую конуру, жмущую в плечах, а отличную эпическую квартиру.

Рука Кристины, спешно промокавшая кофейные кляксы салфеткой, замерла.

– Думаешь, это?..

Бросив салфетку, она подошла к столу Лебедева.

– У меня тут программка специальная. Видите, – Федор принялся тыкать пальцем в монитор, – вот тут, тут и тут. Это один человек.

– Бред! – Иван подошел к лебедевскому столу. – Не может быть…

– А давайте у него спросим? – предложил программист.

– Интересно, как ты собираешься это сделать?

– Очень просто. Ща.

Мысль Федора неслась метеоритом, и Иван никак не мог догнать ее. У него было какое-то ощущение неправильности происходящего, желание остановить Лебедева, но тот уже открыл на рабочем столе какое-то окошко и, сверившись с телефоном Рыбака, набрал номер.

– Да? – послышался в динамиках мягкий баритон Ларина.

Федор нажал на кнопку, и тем же баритоном «заговорил» его компьютер:

– Девушка, мне нужно кольцо. Размер семнадцатый. Только не простое.

– А золотое?

– Может, и золотое. Главное, чтобы оно было эпическое.

– В каком плане? Как во «Властелине колец»? Со светящейся надписью?

– Ну нет, что-нибудь покруче.

И после паузы:

– Все лучшее семнадцатого размера на прилавок! Живо!

– Что это? Что вам надо? – заорал настоящий Ларин, но баритон был уже не таким мягким, да и не баритон это был вовсе – какой-то детский дисконт. Будто телефоном завладел Гарик. Или Юрик. Или, может быть, Ярик?

Лебедев нажал на какую-то кнопку на клавиатуре и радостно заржал.

– Стопудово он! Разве нет, Иван Станиславович?

Иван был согласен, хотя способ, которым Лебедев уточнил информацию, не одобрял. Он не любил пороть горячку, предпочитал сначала все обдумать, а потом действовать.

– Что это вы творите? – Кристина подошла к лебедевскому столу и вопросительно смотрела на Ивана.

«А что я? Это все он!» – захотелось сказать Ивану, но такие разговоры хороши для песочницы детского сада.

– Мы с Федором уверены, что это именно Ларин пытался ограбить ювелирный магазин во время покушения на Тарасова, – и Рыбак коротко доложил об умозаключениях Лебедева и способе, каким эти умозаключения были проверены.

– А не поторопились вы с проверкой? – спросила Кристина.

Федор вспыхнул и собрался возразить, и в этот момент колокольчик на двери возвестил о приходе Молчанова.

– Что за шум, а драки нет? – спросил он, с ходу почувствовав атмосферу офиса.

Рыбак вкратце повторил то, о чем минуту назад рассказывал Кристине.

– Да, не нужно было сразу раскрывать карты, – согласился Тимур, – но что сделано, то сделано. А я отнес в лабораторию образцы, которые привезли Федор с Асей – волосы Агнии, расчески и бантики Котовых, и получил результаты по зубным щеткам Тарасовых.

– И? – спросила Кристина. Ларин был моментально забыт.

Тимур не стал тянуть паузу, словно ведущий церемонии вручения «Оскара».

– Результат отрицательный. Образцы не принадлежат близким родственникам. Версия о таинственном мистификаторе, какой бы заманчивой она ни казалась, отпадает. Но зато теперь у нас имеется ДНК Тарасовых, и, если одна из девочек, которых нашли Ася с Федором, является их ребенком, мы скоро об этом узнаем.

– Поскорее бы, – вздохнула Кристина.

Никаких мыслей по поводу дальнейших поисков ребенка Тарасовых у нее не было.

Глава 36

Выйдя из офиса, Рыбак собрался позвонить Синицыну и доложить о результатах встречи с Лариным. Однако, поразмыслив немного, решил попробовать отловить следователя в РОВД. Вдруг удастся разжиться какой-нибудь информацией?

С первого взгляда стало ясно, что Синицын его приходу не рад. То ли Иван отвлек его от какого-то важного дела, то ли лень было отрывать зад от кресла и спускаться за незапланированным визитером на проходную. Время было почти обеденное, и Рыбак предложил прогуляться в ближайшее кафе, чтобы поесть и заодно поделиться имеющимися сведениями. Впрочем, последних у Михаила было немногим больше, чем у Рыбака.

Личность женщины с карточкой Неонилы в кармане установить не удалось, однако, судя по данным экспертизы, последние несколько лет она вела асоциальный образ жизни, питалась как попало и злоупотребляла алкоголем. Так что Тарасов, скорее всего, не соврал, когда не признал в предъявленном трупе свою няньку. Та же экспертиза показала, что умерла она от переохлаждения. Судя по количеству алкоголя в крови, женщина где-то очень хорошо погуляла и, возвращаясь домой, заснула на остановке в ожидании автобуса. Ночь выдалась не по-весеннему холодной, и получилось, как в песне – не дошла до дома с дружеской попойки. Труп можно было считать не криминальным, и лишь гипотетическая его связь с резонансным покушением на Тарасова не давала Синицыну спустить дело на тормоза.

– Заявлений о пропаже не поступало? – спросил Иван.

Синицын покачал головой и после паузы добавил:

– Новоселов с Медведевым пытаются найти хоть какие-то зацепки, – судя по тону, каким были произнесены эти слова, в успех поисков следователь абсолютно не верил.

– А если я подключусь?

– Попробуй, если больше нечем заняться. Я не против.

В это время официант принес заказанный сыщиками бизнес-ланч, и тема неопознанного трупа была оставлена в покое.

Новоселов к предложенной Рыбаком помощи отнесся благосклонно и прислал Ивану на электронную почту вполне сносную фотографию трупа. Впрочем, если не знать, что это труп, вполне можно было решить, что на снимке – живая женщина: волосы аккуратно уложены, губы подкрашены. Забежав в офис «Кайроса», Иван распечатал фотографию. Лебедев предложил подключить к поискам интернет-сообщество. В эффективность этого мероприятия Иван не верил, но добро дал. И, как оказалось, не зря. Уточнив у Новоселова, где тот успел побывать с целью установления личности погибшей, Иван решил начать с района. Работа предстояла та еще, но все же лучше, чем сидеть в офисе в ожидании чуда. Показывая фотографию незнакомки в продуктовых магазинах и средней руки заведениях общепита, Рыбак медленно продвигался от Парковой к проспекту Гагарина, где планировал перекусить и дать ногам небольшой перерыв. И когда дошел до заветной кафешки с трогательным названием «Гномик» (которую, впрочем, «Гномиком» именовал разве что хозяин, остальные называли более обыденно), Федор сообщил, что продавец из магазина на Стародубской узнала в женщине свою покупательницу. Стародубская находилась довольно далеко, и звонок мог оказаться фейком. Но Рыбак все-таки решил проверить. В двух кварталах от Стародубской, на Тульской, проживала семья Тарасовых, и Иванова чуйка, которой он всегда безоговорочно доверял, нашептывала, что такое соседство не может быть простым совпадением.

Магазин находился на первом этаже жилого дома. Небольшой зал, внушительный выбор дешевого спиртного, фасованная колбаса, сыр, кондитерка – типичный магазинчик в спальном районе. Покупателей в магазине не было, и девушка с головой ушла в созерцание чего-то очень интересного в маленьком ноутбуке гламурно-розового оттенка.

– Да, это она, – сказала продавец, молодая девушка, с видимой неохотой захлопывая крышку ноутбука. – Живет тут, неподалеку. Точно не скажу, но может, в нашем доме, потому что несколько раз прибегала в сапогах на босу ногу и незастегнутом пальто. Знаете – просто запахнутом. Некогда застегиваться, да и зачем – выбежала, схватила бутылку и назад, в тепло подъезда.

Поблагодарив наблюдательного продавца, Иван вышел из магазина и задумался. Дом был самым обычным, ни консьержами, ни охранниками не обремененный. Магазин располагался со стороны дороги, ближе к правому концу дома. Конечно, если очень прижмет, добежать в полуголом виде можно и из другого квартала, но, скорее всего, начинать поиски нужно с первого подъезда справа. Подойдя к подъезду, Иван набрал на домофоне номер первой попавшейся квартиры – ответа не последовало. Второй – тоже промах. Он выслушивал звонки в третью квартиру, уже понимая, что тут ему тоже ничего не светит, как вдруг дверь соседнего подъезда открылась, выпуская старушку в рыжей цигейковой шубе и красной вязаной шапке. Это был тот самый беспроигрышный вариант – мечта опера. Ивану хватило пары секунд, чтобы переместиться к соседнему подъезду и успеть галантно придержать дверь.

– Здравствуйте! – он показал одно из своих многочисленных удостоверений.

– Здравствуйте! – из-под опушки красной шапки на него уставились глаза бдительного Цербера.

– Вам, случайно, не знакома эта женщина? – Иван вынул из кармана фотографию и протянул собеседнице.

Та стянула перчатку, взяла фотографию двумя пальцами, отставив мизинец. Долго, прищурившись, всматривалась в изображение, то поднося его ближе, то удаляя на расстояние вытянутой руки.

– Кажется, это из третьего подъезда. Вроде Машка ее зовут. Нет у вас с открытыми глазами?

– Только такую выдали, – развел руками Рыбак.

– А давайте мы сейчас у Матвеевны спросим. Она скорее скажет, – и женщина довольно споро порысила к соседнему подъезду.

Набрав код на домофоне и дождавшись ответного «Кто там?», женщина закричала что есть мочи:

– Матвеевна, открывай, тут у полиции к тебе дело есть! – И пояснила гораздо тише: – Глухая, что твоя противопожарная стена, приходится надрываться.

Не успел Рыбак подивиться такой терминологии, как домофон запищал, позволяя визитерам войти в подъезд.

Матвеевна, худая, высокая, почти с Ивана ростом, женщина лет семидесяти, встречала их на пороге.

– Кто есть, Шура? Я не поняла! А что это за мужчина с тобой? Зять твой, что ли, вернулся?

– Ой, Надя, давай зайдем в квартиру, не орать же на всю Ивановскую!

Войдя в тесную прихожую, женщина, названная хозяйкой Шурой, прямиком направилась на кухню. Рыбак – что было делать – пошел за ней. Судя по нарядной кухне, симпатичному чайнику и вазе с фруктами, Надежда Матвеевна жила не только на пенсию.

– Капитан Рыбак, – представился Иван и показал фотографию. – Скажите, пожалуйста, вам знакома эта женщина?

– Шура, кто это? – Надежда оторопело уставилась на Шуру.

– Так из полиции же, я ж тебе сказала! – заорала та и добавила тише, обращаясь к Рыбаку: – Глухая как есть.

– Из полиции? Убили, что ли, кого-то? – ужаснулась Надежда.

– Я тебя сейчас убью, – проворчала Шура и заорала так громко, что Рыбак вздрогнул от неожиданности: – Из полиции капитан! Ищет женщину с фотографии! По-моему, это Машка из девяносто третьей квартиры. А?

– Ой, Шура, что ты так кричишь? Я все прекрасно слышу. Конечно, Машка. Ишь, расфуфырилась, стрижку сделала, шалава. Последний раз я ее видела, так распустеха-распустехой была.

– А с кем она живет? – прокричал Рыбак. – Одна?

– Почему одна? С мужиком! – вступила в разговор Шура.

– С мужем? – уточнил Иван.

– Ну, на свадьбе их я не гуляла и документы не смотрела. Можно было бы спросить у Светланы Поляковой, это она им квартиру сдает, наверняка паспорт смотрела, только, сдается мне, она укатила на праздники. Я вчера видела, как она с чемоданами в такси грузилась. Она, Светлана то бишь, в восемьдесят третьей квартире живет. Эту квартиру купила для дочери. А раньше в ней жила Мария Александровна, учительница. Потом учительница решила переехать поближе к дочери, квартиру поменяла, сюда приехала мать Светланы…

– Ага, понял. – Иван вытащил блокнот и сделал вид, что записывает. Ему, конечно, абсолютно безразлична была история миграции хозяев восемьдесят третьей квартиры, но он прекрасно понимал, что вот у таких, скучающих по общению женщин чаще всего можно узнать очень интересные вещи, поэтому терпеливо слушал, изредка кивая.

– А где сейчас может быть муж этой Маши? – спросил он, видя, что родник красноречия его собеседницы заметно подыссяк.

– Так дома, где ему быть! Машка-то на работу ходила, если не врала, конечно. А он цельными днями дома.

Квартира, где проживала Маша, находилась двумя этажами выше. Из-за двери доносился звук работающего телевизора. Иван пару раз нажал на кнопку – звонок безмолвствовал, очевидно, был сломан. Тогда он постучал.

– Чего стучишь? Ключи потеряла? Иди, где гуляла! – раздался недовольный голос.

Иван постучал еще раз.

– Я тебе сейчас постучу! – Дверь распахнулась. На пороге стоял доходяга ростом не больше метра шестидесяти, из одежды имеющий на себе только семейные трусы, давно уже утратившие первоначальный колер. Увидев Рыбака, мужчина вскричал: – Ты кто такой? – и попытался захлопнуть дверь.

Но Рыбак предвидел такой поворот событий, поэтому поспешил вставить в дверной проем ногу. Хозяин квартиры навалился на дверь всем телом, очевидно, планируя сломать конечность непрошеному гостю. Однако силы были неравны, и спустя секунду Иван уже проник в жилище.

– Капитан Рыбак, – он показал удостоверение. Мужчина протянул было руку, чтобы посмотреть, но Иван предостерег его: – Руки. Как зовут?

– Веня…

– Вениамин, значит. Так?

– Так.

– А фамилия у тебя, Вениамин, есть?

– Полищук, Вениамин Полищук.

– Уже лучше. И есть документ, который может это подтвердить?

– Что? – Глаза, уставившиеся на Ивана, выражали полное непонятие происходящего.

– Ну паспорт… – пояснил Рыбак.

– Паспорт? Ну да, конечно, у меня есть паспорт. Где-то есть… – Вениамин развернулся и побрел в комнату. Иван последовал за ним.

Первым на глаза попался расстеленный диван, плоские серые подушки и красное стеганое одеяло без пододеяльника, а затем – большой чемодан на колесиках. Солидный и чистый, он выглядел в запущенной квартире словно новенький автомобиль на городской свалке.

– Что это? – Иван шагнул к чемодану, приподнял его. Судя по внушительному весу, чемодан был не пустым.

– Это все Машка! Она притащила! Я тут ни при чем! – зачастил Вениамин. – Она притащила. Я сразу сказал – надо в полицию! Ищет же хозяин. Правильно?

Он заискивающе посмотрел на Ивана в поисках одобрения своих действий.

Иван, разумеется, понимал, что все происходило абсолютно иначе, но сообщать об этом не спешил.

– Машка – жена ваша?

– Нет! То есть да! То есть нет! – запутался Вениамин.

– Паспорт! – потребовал Рыбак.

– Вот! – Вениамин протянул изрядно засаленную книжицу без обложки.

– Так-с, Полищук Вениамин Вячеславович, – прочитал Рыбак и чуть не присвистнул от удивления – стоящий напротив мужичонка был его ровесником, хотя выглядел лет на пятьдесят, если не больше. Вот она – наглядная мотивация трезвого образа жизни. Иван полистал страницы. – Зарегистрирован брак… Василик Мария Сергеевна, фамилия. Жена, значит…

– Вы не так поняли. Пока жена, но мы собирались разводиться. Честно…

– Это она? – Иван сунул под нос Вениамину фотографию трупа.

– Она, Машка. Где она? Что с ней?

И тут Вениамин неожиданно заплакал.

– Я так и знал, что до добра это не доведет! Как притащила она этот чемодан, так будто с цепи сорвалась. И не сказать, чтобы тряпки были хорошие, – сами посмотрите, гражданин полицейский, тряпки слова доброго не стоят. А она натянула и пошла гулять. Я, говорит, теперь новую жизнь начну. Два дня походила в новье, а на третий день не вернулась. Я и подумал, что мужика она нового сняла благодаря тряпкам этим. Хотя я бы и не взглянул на них. – И он горестно всхлипнул. – Что мне теперь делать?

Рыбак открыл чемодан. В нем лежала аккуратно сложенная женская одежда. Теплые свитера, юбки, платья – все выдержано в спокойных тонах. Во внутреннем кармане на крышке – визитная карточка. «Тарасов Прохор Сергеевич, компания «Железобетон», генеральный директор».

Судя по всему, Мария Сергеевна Полищук, в девичестве Василик, присвоила чемодан Неонилы Фроловой.

Сунув визитку в карман, Иван набрал телефон Новоселова.

– Привет, коллега! – отозвался тот. – Как успехи?

– Не поверишь, но я, кажется, узнал фамилию женщины, фотографию которой ты скинул мне на мыло.

– Правда, что ли? – Новоселов отбросил шутливый тон. – А чего шифруешься? С родней общаешься?

– Вроде того, записывай адрес. Я тебя здесь подожду.

Затем Иван позвонил Тарасову.

– У вас в телефоне установлен «Вайбер»? – спросил он после приветствия, и когда Тарасов ответил утвердительно, сказал: – Я сейчас скину вам несколько фотографий, посмотрите, пожалуйста, знакомы ли вам эти вещи.

Он сфотографировал чемодан, свитер и одно из платьев.

Тарасов позвонил почти сразу.

– Это вещи Неонилы. Чемодан, свитер.

– Вы уверены?

– Конечно! Чемодан я сам ей подарил. Покупал для себя еще до женитьбы. Для двоих оказался мал, мы приобрели комплект новых. А что случилось? Что с Неонилой? С ней все в порядке?

– Я не знаю. Вы не будете против, если я сейчас подъеду?

– Да, конечно! Я дома. Подъезжайте.

Сдав Вениамина с рук на руки Новоселову, Иван рванул к парковке у торгового центра, где оставил свой «Форд».

Глава 37

На обед Ася оставаться не собиралась. Раз в доме Ольга Эдуардовна, значит, у них с Машей запланировано какое-то внеочередное мероприятие и Асины услуги в качестве воспитательницы не требуются. Нужно только уточнить это у Лады, и можно отправляться на все четыре стороны. Однако, зайдя на кухню, Ася поняла, что так просто ей не уйти. Стол был заставлен тарелками и тарелочками со всевозможной снедью, из которой Ася могла опознать разве что треть. Взять хотя бы вон те столбики зеленого желе. На еду совсем не похоже. Понятно, что все это привезено из тарасовского ресторана и стоит больших денег, но Ася всегда доверяет своим глазам и никогда не идет против вынесенного ими вердикта. Если они считают половину деликатесов на столе несъедобными, значит, так тому и быть.

Лада, чью обычную бледность сменил нежный румянец, колдовала над большой кастрюлей, стоявшей на плите, из которой столбом валил пар.

– Садитесь, Ася! У нас сегодня праздник по поводу возвращения Прохора из больницы.

Только тут Ася решилась посмотреть на Тарасова, сидевшего во главе стола. О недавнем ранении напоминала лишь черная поддерживающая повязка, в которой покоилась рука. В остальном это был обычный отец семейства в предвкушении приятного времяпрепровождения в кругу семьи.

– Садитесь, Ася! – Тарасов широким жестом здоровой руки обвел стол, предлагая Асе самой выбрать себе место.

– Но я… я… – заикнулась было Ася.

Тут Тарасов улыбнулся. Хорошая это была улыбка – белозубая, щедрая. Не скупая, одними губами, а открытая, но без излишнего оскала, как у голливудских звезд. Наверное, именно такую имеет в виду китайская поговорка: «Кто не может улыбаться, тот не сможет открыть лавку». И Ася сдалась.

– У нас вареники с вишнями, – сообщила Лада. – Наше новое фирменное блюдо. Представляешь, Прохор, Ася с Машей даже ходили в библиотеку, чтобы уточнить рецепт.

Тут Ася вспомнила о дополнительных ингредиентах, о которых рассказала Агния.

Лада отнеслась к информации серьезно, вытащила пухлый блокнот и записала, прочитав для лучшего запоминания:

– Мята, мелисса, лепестки роз.

– С мятой не переборщить, – подсказала Ася.

– Что это вы тут обсуждаете? – с этими словами на кухню влетела радостная Маша в сопровождении Ольги Эдуардовны.

– Садись, садись, – поторопила ее мать, – у вас не так много времени.

– Нормально, успеваем, – успокоила ее Ольга Эдуардовна. – Тем более что сильно наедаться мы не собираемся, так Маша?

Тон, которым были произнесены эти слова, был начисто лишен какого-либо менторства. Скорее, говорились они по привычке. В мыслях бывшая балерина уже прогуливалась по Гайд-парку и сверяла часы с Биг-Беном. У нее даже лицо изменилось. Острые углы сгладились, и оно уже не напоминало ни орла, ни грифа, ни бабку-ежку. Вполне миловидная женщина, немного переусердствовавшая с диетами.

– А знаете, – сказала Маша, накладывая себе в тарелку маленькие кусочки мяса с помидорами и зеленью, – Ася подарила Ольге Эдуардовне билет на концерт в Лондон!

– Да? – Тарасов посмотрел на Асю и снова улыбнулся своей фирменной улыбкой. Только теперь в ней присутствовало что-то вроде извинения. Или, может быть, тревоги за нее, Асю. Озабоченности ее личными делами. Хотя, может, это ей только показалось? Ну с какой стати Тарасову перед ней извиняться? Зарплату он ей платит? Платит. А, значит, остальное его не касается. Однако ей была приятна его пусть мимолетная, но все-таки забота. Вызывала ответное желание помочь в его делах. Без всякой дополнительной мотивации. Вот такая чистой воды манипуляция. Да, такому ни в одном вузе не обучают. С этим нужно родиться.

Есть Асе абсолютно не хотелось. Она положила на тарелку ложку салата и пыталась определить его ингредиенты. Креветки, маслины, трава какая-то, черные икринки…

– Это наш фирменный салат, – видя Асино замешательство, пришла на помощь Лада.

– Представляете, Ася, папа ел ласточкины гнезда! – радостно сообщила Маша.

– Гнезда? – переспросила Ася. Она, конечно, слышала об этом китайском деликатесе, но, судя по названию, он представлялся ей совсем несъедобным. – Их, наверное, долго варят? – спросила она, отправляя в рот креветку.

Сдобренная каким-то вкусным соусом, она оказалась умопомрачительно вкусной. Вот бы Ивана угостить таким салатом!

– Достаточно долго, – подтвердил Тарасов. – Из них готовят суп, и это довольно-таки вкусная штука. На самом деле это вовсе не те ласточки, которых вы представили. Это стрижи-салаганы, и лепят они свои гнезда не из глины, а из водорослей, скрепляя их собственной слюной, икринками и мальками рыбешек. Так что, не считая прилипших перышек, гнезда состоят из полностью съедобных продуктов. Одно высушенное гнездо весит около десяти граммов, а в мире ежегодно добывают несколько тонн ласточкиных гнезд. Можете представить, какой размах!

– Но подождите, – птичью слюну Ася ни за что не отнесла бы к съедобным продуктам, но разговор откровенно заинтересовал ее, – как же добывают эти гнезда?

Воображение тут же нарисовало отряд отважных китайцев, штурмующих горы Поднебесной в поисках деликатесной добычи.

– Все гораздо проще. Сейчас салаганов разводят на специальных фермах, практически как кур. Строят высотные дома с низкими потолками и бойницами вместо окон. Остальное – дело техники. Правда, бедолагам-стрижам приходится по три-четыре раза за сезон строить гнездо, но зато скоро супчик из ласточкиных гнезд можно будет за относительно небольшие деньги заказать в любом ресторане паназиатской кухни.

Тут Тарасову кто-то позвонил, а Ольга Эдуардовна и Маша, воспользовавшись случаем, попрощались и выскочили из-за стола.

Ася специально не прислушивалась к телефонному разговору Прохора, но у нее почему-то создалось впечатление, что звонил Иван. И когда Тарасов сказал: «Да. Конечно. Подъезжайте», сердце ее взволнованно затрепетало от предвкушения близких перемен.

Не задавая лишних вопросов, Лада поставила чистую тарелку по правую сторону от Прохора, напротив Аси. Звонок домофона чуть не заставил Асю сломя голову нестись в прихожую, но она вовремя остановилась.

Конечно же, это был Рыбак. Рингтон его мобильного.

– Да? – ответил Рыбак. И снова повторил: – Да? – А потом сказал: – Сейчас буду.

И Ася поняла, что сейчас он уйдет, а она так и останется сидеть за празднично накрытым столом, слушать про суп из ласточкиных гнезд, есть салат с креветками и мечтать угостить им Ивана.

Но тут Рыбак, все еще по телефону, сказал:

– Ася? – И переспросил у Тарасова: «Ася у вас?» Наверное, тот кивнул, и Рыбак сказал: – Да. Скоро будем.

А потом сказал еще:

– Привет!

Ася оторвала глаза от злосчастной креветки и поняла, что «Привет» этот относился к ней.

– Привет! – отозвалась она радостно. – Привет!

– Здравствуйте, Иван! Вы как раз вовремя, – засуетилась Лада.

– Извините, вынужден вас покинуть. – Рыбак окинул взглядом кулинарное изобилие. – Дела. Не будете возражать, если я прихвачу Асю?

– Нет, конечно, – ответил за Ладу присоединившийся к компании Тарасов. – И, кстати, Ася, я решил пару дней побездельничать, поэтому, если вам надо, могу заменить вас. Договорились?

И снова улыбнулся своей фирменной улыбкой заправского манипулятора, после чего Асе оставалось лишь согласиться:

– Договорились.

Она обернулась к Ладе:

– До свиданья. Спасибо.

– Так вы же ничего не поели, – растерянно сказала та, медленно опускаясь на стул рядом с мужем.

В машине Ася села рядом, как будто не было этих дней непонимания, отбросивших их друг от друга, как разбрасывает в стороны разнозаряженные частицы. Иван слишком хорошо знал Асю, чтобы не заметить, как ее пальцы тревожно стискивают сумочку, как пристально она смотрит вперед, на дорогу. Но она рядом, а значит, все будет хорошо. Обязательно будет.

– Что случилось? – спросила Ася, когда они выехали на Тульскую и понеслись в направлении офиса.

– Похоже, они нашли девочку. Я сам толком ничего не знаю, но Тимур попросил срочно приехать. Хочет, чтобы мы с тобой отправились за ней.

– Мы с тобой? – повторила Ася.

Иван резко затормозил. Позади раздался протестующий вопль клаксона.

– Ты против?

Ответ он прочел в ее глазах еще до того, как она ответила – физика, скорость света больше скорости звука…

Всю оставшуюся дорогу она молчала. Но это было не гнетущее молчание, когда люди понимают, что им нечего сказать друг другу. Наоборот, слов было слишком много, и нужно было время, чтобы разобраться, о чем говорить сразу, а что может подождать.

Глава 38

– Итак, – сказала Кристина, когда Ася и Рыбак заняли свои места у ее стола, – мы, кажется, ее нашли. Тимур получил данные по счету Неонилы. Оказывается, уже довольно продолжительное время половину своей зарплаты она переводила на счет благотворительного фонда «Мама» в Старске.

– Это там, где Котов, – пояснил Лебедев.

– Да, – подтвердила Кристина. – Вторая половина оставалась в банке. Жила она более чем скромно, поэтому к моменту ухода от Тарасовых на счету образовалась довольно большая сумма. Половину этих денег она, как обычно, отправила в Фонд, а оставшиеся сняла наличными.

«Наличными сняла Мария Полищук», – подумал Рыбак.

– Федор влез в базу фонда и выяснил, что одна из его программ – помощь детским учреждениям. И учреждениями этими являются дом малютки и детский дом в Старске. В Старске проживает девочка по имени Александра интересующего нас возраста. Правда, не Фролова, но вполне может статься, что это и есть дочь Тарасовых. Иначе чем вызвано такое внимание Неонилы именно к этому фонду? Ведь подобных заведений по стране много. Вы поедете в Старск под видом пары, которая хочет взять на воспитание ребенка, отыщете Александру и попытаетесь взять у нее образец ДНК.

– У меня бы лучше с Асей получилось, – обиженно заявил Лебедев.

– Ты нам важен здесь, – сказала Кристина, и Ася мысленно отметила такт подруги. Конечно, добродушный Иван больше подходит на роль потенциального родителя ребенка из детского дома, чем эксцентричный Лебедев. Но сказать ему об этом прямо – значит, обидеть замечательного парня. – Самолет через три часа, у вас есть время заехать домой. Билеты Федор сейчас забронирует. Вот вам деньги, купите подарки детям, хорошо?

– Может, все-таки я полечу? – попытался поторговаться Лебедев.

– В следующий раз, Федор. Я тебе обещаю. А пока закажи билеты. Или мне этим заняться?

– Нет уж, я сам. Вы, Кристина Сергеевна, еще вдруг не туда нажмете. А у меня все заточено.

– Поезжайте.

– Не надо билетов, – сказал Иван. – Мы на «Форде» махнем. Я пробил по навигатору – всего пятьсот кэмэ. Если сейчас выедем, к утру будем. Сами же говорите – подарки купить. На машине сподручнее будет.

– Хозяин – барин, – одобрительно кивнул Тимур. – Поезжайте. Если, конечно, Ася не против.

– Нет, конечно! Я только домой заеду, переодеться.

К выбору одежды Ася отнеслась внимательно и в результате остановила выбор на свитере и свободных брюках, вполне приличных и достаточно удобных для долгой поездки. Аметистовые сережки к этому наряду абсолютно не подходили, но расставаться с ними не хотелось – уж очень часто за последнее время Асе приходилось обращаться к ним за поддержкой. Поэтому она сняла их и положила в сумочку, ту самую, похожую на лохматого щенка.

Пока Ася определялась с нарядом, привычный к командировкам Иван покидал в дорожную сумку все, что, по его мнению, могло понадобиться Асе в поездке: паспорт, зарядку от мобильника, ноутбук – она всегда таскала его с собой, пару футболок, смену белья, зубную щетку и пасту. Прошел на кухню – букет по-прежнему красовался в кастрюле. Пока раздумывал – выбросить или нет, – Ася подкралась сзади, закрыла ладонями его глаза. Он кожей чувствовал, как она смеется за его спиной, и от этого беззвучного смеха в душе расцветали розы. Огромные-преогромные, не чета тем, что смотрели из кастрюли на двух взрослых, затеявших детскую игру.

А Иван осторожно взял эти руки за запястья, поднес пахнущие какими-то цитрусовыми ладони к губам и прижался крепко-крепко. Аж дух перехватило. А потом осторожно развернулся и обнял Асю, внутренне готовый к яростному отпору. И сразу понял – отпора не будет. Как все-таки здорово он придумал ехать на машине! Неслись бы сейчас как дураки в аэропорт…

А потом, бесконечно счастливые, они мчались по ночной трассе навстречу весеннему свежему ветру. Ася рассказывала о застолье в тарасовском доме, странных столбиках из желе, вкусных креветках и ласточкиных гнездах.

«Как же я соскучился по этому голосу», – думал Иван. Он не любил эти заморские разносолы. Ему больше по душе была простая русская еда – жареная картошка, большой шмат мяса, выловленный из борща. И чтобы свекла и морковка в борще были соломкой, а не натертые на терке. Мама, когда варила борщ, половинку свеклы резала, а половинку бросала целиком и резала на кусочки уже в тарелке. В его, Ивановой, тарелке. Как же он любил эту простую свеклу, сваренную в борще! А еще он любил Асю. Вот только его несколько напрягала идиотская сумка-щенок, которую она периодически прижимала к себе. Конечно! Там же лежал билет на чертов концерт идиотского скрипача! Во время одной из остановок на заправке он купил Асе кофе и пончик в нежно-розовой глазури, покрытый разноцветной посыпкой. Плененная такой красотой, она не выдержала, бросила щенка на заднее сиденье. Тот обиженно раскрыл пасть, теряя содержимое. Тихо шурша, посыпалась на пол какая-то мелочь, с обиженным стуком шмякнулся мобильник. Иван ждал шелеста бумаги – вот бы чертов конверт спикировал под сиденье, да так, чтобы нашелся только при следующей генеральной уборке. Но провидение решило, что Рыбаку сегодня и так слишком подфартило, пора сделать паузу. Да он и сам это понимал. Тем более что Асины губы в крошках розовой глазури были совсем рядом.

Сумку Ася забрала утром, когда они с Иваном грузили в машину пакеты с подарками для обитателей детского дома. Яркие футболки разных размеров, кроссовки, шарфики и свитерочки выбирала Ася.

– Для детдома берете? – по каким-то одной ей известным признакам определила продавщица. – Возьмите вот эти колготки, на них скидка.

В отделе игрушек командовал Иван. Машинки, солдатики, куклы.

– Такого возьмем? – Он протянул Асе резинового пупса в розовом костюмчике. – Это девочка.

Лысая голова, припухшие щелочки глаз – как же этот пупс был похож на своего собрата, подаренного Офелией Котовой женщине из Старска, мечтавшей о ребенке.

– Возьмем. И еще мальчика, – сказала Ася заговорщическим шепотом. И не выдержала – отвела глаза, чтобы Иван не видел ее смущения.

Детский дом располагался в старинном особняке и, по мнению Аси, совсем не подходил детям. Несмотря на довольно солидный возраст, дряхлым он не выглядел. Недавно покрашенные стены, большие современные окна – все было чисто, аккуратно, добротно. Но детский дом не был домом в том понятии, какое обычно вкладывают в это слово. Скорее это был казенный дом. Забор по периметру и охранник в камуфляжной куртке на воротах усугубляли это впечатление. Они решили подарки отнести потом, а для начала поговорить с директором. Помогая Асе выйти из машины, Иван увидел, как изменилось ее лицо. Оно уже не лучилось счастьем, а было преисполнено сосредоточенности и решимости. А еще ему не нравилось, что пальцы ее так сжимали сумочку-щенка, будто хотели его задушить.

Вблизи охранник оказался довольно симпатичным – улыбчивый пенсионер с седыми завитками волос вокруг сияющей лысины, типичный русский дедушка. Уточнив цель визита, он записал паспортные данные Рыбака в амбарную книгу и жестом предложил сыщикам пройти на охраняемую территорию.

Во дворе девчонки лет пяти играли в классики. Иван уже сто лет такого не видел. В его понятии дети все больше сидят по домам, уткнувшись в свои электронные гаджеты. Увидев Асю с Иваном, девчонки прыгать перестали, сбились в кучку, зашушукались. Потом нестройным хором поздоровались:

– Здрасте!

– Здравствуйте, девочки, – ответила Ася. – Не подскажете, где у вас кабинет директора?

Девочки наперебой принялись объяснять, а одна, самая маленькая, взяла Асю за руку:

– Тетя, ты за мной пришла?

Ася растерялась, не в силах отвести взгляд от широко распахнутых серых глаз. Присела на корточки, погладила малышку по голове в спортивной шапочке.

– Мы к вашему директору, – поспешил прийти на помощь Иван. – Она уже ждет, мы не можем опаздывать. Ты же отпустишь тетю?

Маленькие пальчики с сожалением выпустили Асину руку.

По дороге в Старск Ася почти не думала о цели поездки. Только сейчас она поняла, как плохо ей было без Ивана, и стремилась наверстать каждую упущенную минуту. И только когда Иван протянул ей пупса, в памяти во всех подробностях всплыла другая поездка в Старск, с Федором. Она вспомнила, как Евгения, передавая личные вещи Офелии, сказала:

– Ты, Ася, хорошая женщина. Одна беда – врать совсем не умеешь.

Ася, конечно, и сама понимала, что журналистка модного журнала из нее никакая. Нет в ней самоуверенности, блеска, решительности. Она не умела подчеркнуть свои достоинства, не стремилась скрыть недостатки. Поэтому слова Евгении ее абсолютно не задели. Разве можно обижаться на правду? Но сейчас, готовясь солгать человеку, который по должности своей обязан уметь отличить ложь от правды, она понимала – шансов нет. Поэтому лучше сказать правду. Конечно же, она не была до конца уверена в своей правоте, но чувствовала, что верные советчики – камни трезвости и мудрости, лежавшие в сумочке, поддерживают это решение.

– Здравствуйте, – сказала Ася, не давая Ивану сказать ни слова. – Меня зовут Ася, это Иван.

– Валентина Николаевна, – представилась сидящая за столом женщина.

Асе она очень понравилась – невысокая, лет шестидесяти, с доброжелательной и усталой улыбкой на лице. В синем костюме и с красным шелковым шарфиком на шее, из-за чего, несмотря на почти полностью седые волосы, собранные на затылке в аккуратный пучок, была похожа на пионерку, всегда готовую прийти на помощь.

– Слушаю вас, молодые люди, – сказала Валентина Николаевна, и Ася торопливо заговорила, боясь, что Иван опередит ее.

– Понимаете, Валентина Николаевна, мой брат, его зовут Прохор, считает, что одна из ваших воспитанниц – его дочь. Он попросил нас с Иваном это проверить.

– Вот как, – директор в упор посмотрела на Асю, и та очень обрадовалась, что не стала придерживаться изначальной версии. – А откуда он это узнал?

– Ему сказала мать девочки. На прошлой неделе.

– И о ком идет речь?

Асе казалось, что она на экзамене. Даже ладони вспотели от волнения.

– Ее зовут Александра Фролова, ей двенадцать лет.

Вот сейчас Валентина Николаевна скажет, что такого ребенка у них нет, и…

– Да, у нас есть такая девочка. Александра Беккер. Попала к нам как Александра Фролова, потом ее удочерила семейная пара и через полгода вернула. Теперь Александра носит фамилию Беккер. Возврат в детский дом – большой стресс для ребенка. Получается, от него отказываются второй раз. Хорошо, если это происходит в младенчестве, когда детская психика еще достаточно ригидна. Наш психолог, Екатерина, считает, что Александра не помнит своего опыта усыновления. Но так ли это, доподлинно неизвестно. Девочка слишком скрытна. Взять ее в семью будет очень сложно. К тому же у нее абсолютно нет навыков жизни в семье. Она будет тяготиться новой жизнью. Для вашего брата – он, кстати, женат? (Ася кивнула), – для его семьи это будет тоже огромным испытанием. Нужно все взвесить и только после этого принять окончательное решение. Нельзя допустить еще одного возврата Александры в детский дом. Это может сломать ее психику.

– Но почему? Почему эти Беккеры вернули ее? Вы же говорите, что девочка хорошая! – У Аси в голове не укладывалось, как можно вернуть усыновленного ребенка. Ну ладно, если это подросток переходного возраста, когда разу-мом руководят гормоны и поведение не всегда соответствует нормам морали. Но как можно вернуть малыша, от которого только один вред – испачканные памперсы?

– Девочка замечательная. Добрая, отзывчивая. Прекрасно рисует. Но у нее обнаружилось очень тяжелое генетическое заболевание. Пока это никак не проявляется, но со временем… Конечно, не все, но многие, усыновляя ребенка из детского дома, возлагают на него определенные надежды. И если выясняется, что надежды могут не оправдаться… Думаю, вы меня поняли.

– И что вы посоветуете моему брату?

– Для начала решить для себя – готов ли он взять в дом абсолютно не способного жить в семье ребенка. Затем познакомиться с девочкой. В первый раз не нужно показывать, что Александра – именно тот ребенок, который ему нужен. Познакомиться со всеми детьми. Причем не устраивать аттракционов невиданной щедрости, не задаривать детей подарками. Это миф, что дети в детском доме сирые и убогие. Люди, которые собирают на улице деньги на продукты для детских домов, – в большинстве своем мошенники. Чего не хватает нашим детям – так это тепла, любви, внимания. Поцелуя и сказки на ночь. Праздников в кругу семьи. Репетиторов, чтобы иметь возможность поступить в вуз. Мастер-классов по самым разным видам деятельности.

Но вернемся к вашему брату. Нескольких визитов будет достаточно, чтобы понять, уверен он в своем решении или нет. Нет – на нет и суда нет. Да, он должен обратиться в органы опеки. Для начала можно взять ребенка в гости. Процедура эта несложная. Если ваш брат не имеет проблем с законом, нужно только пройти нескольких врачей. Все это абсолютно бесплатно и достаточно быстро. У вас еще будут ко мне вопросы?

– А можно нам увидеть девочку?

Валентина Николаевна посмотрела на часы.

– У них сейчас урок, через двадцать минут перемена. Можно будет подойти к классу и посмотреть на детей.

– А куда можно принести подарки, которые мы привезли? – спросила Ася.

Но тут в разговор вступил Рыбак.

– Нам бы еще хотелось… Понимаете, мы до конца не уверены…

– Да, я понимаю, вы хотите убедиться, что Александра – действительно ребенок брата Анастасии.

– Да, – кивнула Ася.

– К сожалению, это не входит в мою компетенцию. Такие вещи проводятся только с разрешения органов опеки. Я не могу позволить травмировать психику ребенка, вверенного мне государством.

– Но, – начала Ася и замолчала, нарвавшись на преду-предительный жест директора.

– Если вы сможете получить необходимые образцы незаметно, не привлекая внимания ни Александры, ни остальных детей, ни персонала, я препятствовать не буду. А теперь, – Валентина Николаевна снова посмотрела на часы, – у вас осталось пятнадцать минут. Несите подарки.

Классы учебного корпуса располагались по обе стороны коридора. Освещения от единственного окна в торце явно не хватало, и, несмотря на яркое апрельское солнце, в коридоре царил полумрак. Не будь на стенах многочисленных детских рисунков, учебный корпус напоминал бы унылый больничный коридор. Это были не просто листы бумаги. В золоченых рамочках под стеклом они казались настоящими картинами. Ася подошла поближе. «Александра Беккер. «Выпускница»», гласила маленькая табличка под одним из рисунков. Скорее, это была Золушка в половине двенадцатого ночи, когда впереди есть еще целых полчаса. С глазами, полными счастья, и в очень красивом платье. Причем если прическа Золушки была изображена довольно схематично, то в платье отчетливо была видна каждая деталь. И Ася сразу вспомнила фешн-бизнес Лады. Заслуга учителей или дар, унаследованный от родителей? Курица или яйцо? Что первично?

В этот момент зазвенел звонок. Несколько мгновений ничего не происходило, а потом двери всех классов практически синхронно распахнулись, и из них в коридор хлынули толпы детей самых разных возрастов. При виде директора и незнакомых людей они притормаживали, кидая вежливо «здрасте», и снова устремлялись по своим делам.

Бросая в разные стороны «Здравствуй! Добрый день», Валентина Николаевна уверенно направилась вперед, и Ася с Рыбаком постарались держаться у нее за спиной.

– А это наш седьмой класс, – сказала Валентина Николаевна, заходя в одну из комнат. Она была почти пустой, лишь за третьей партой девочка, грызя колпачок шариковой ручки, что-то рассматривала в тетради.

– Сашенька, а ты почему не идешь на перемену? – обратилась к ней директор и пояснила Асе и Рыбаку: – Александра Беккер – наша гордость. Это ее кисти принадлежит заинтересовавшая вас картина.

Девочка оторвала взгляд от тетради, отложила ручку в сторону, посмотрела на гостей, улыбнулась… И Ася почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Белозубая и открытая – это была улыбка Прохора Тарасова.

– Вам правда понравилась моя картина? – спросила она, по-прежнему улыбаясь. – Какая?

– «Выпускница», – сказала Ася и почувствовала, что, если девочка предложит картину купить, она, не колеблясь ни секунды, выложит всю имеющуюся наличность. Похоже, у Александры тоже есть задатки заправского манипулятора.

– А вы видели «Осень»? Это моя любимая.

Ася покачала головой.

– Хотите, покажу? – Александра встала. Худенькая, высокая, она выглядела старше Маши и чем-то отдаленно напоминала Ладу.

– Конечно, – согласилась Ася.

Выходя из класса, она обернулась и успела заметить, как Рыбак смахнул в заранее приготовленный пластиковый пакет шариковую ручку с обгрызенным концом.

Если бы Асе предложили нарисовать осень, она, не задумываясь, изобразила бы уходящую вдаль аллею, усыпанную золотыми листьями. На картине Александры были яблоки. Большие, круглые, они не лежали на столе, а словно парили в невесомости. Космические какие-то получились яблоки.

– Здорово! – искренне восхитилась Ася. – Ты сама придумала?

Девочка замялась, а потом тихо сказала:

– Нет… Мне кажется, я их видела раньше. Давно… Наверное, в роддоме или доме малютки. Картина висела на стене. Думаете, можно такое помнить?

– Вполне, – подтвердила Ася. – Можно я сфотографирую?

Она полезла в сумку и обнаружила, что телефона нет. Наверное, оставила в машине.

– Я могу еще нарисовать. Специально для вас. Не точно такую, но похожую. Хотите?

Отказаться Ася не могла.

Зазвенел звонок.

– Вы же еще приедете? – спросила Александра. – Приезжайте!

Она побежала в класс. У двери остановилась, обернулась. Луч солнца осветил тоненькую фигурку, позолотил волосы.

– До свиданья, – девочка вскинула руку в прощальном жесте.

Дверь закрылась, Ася кусала губы, с трудом сдерживая слезы.

– Поехали. – Иван подбежал в ней, обнял за талию. – И что ты думаешь о девочке?

– Я думаю, это она. Маша Тарасова.

– А чего тогда глаза на мокром месте? Радоваться же надо!

– Я и радуюсь…

Ну не мог Иван видеть ее такой! Хорошо еще, что игравшие в классики девчонки куда-то убежали.

– Слушай, а давай куда-нибудь заскочим? – предложил он, когда, попрощавшись с дедушкой-охранником, они подошли к машине.

– Куда? Думаю, нам нужно поскорее передать ручку Тимуру.

– Мы в любом случае приедем ночью. Не будет же Тимур будить своих контрагентов! Так что пара часов погоды не делает.

– А куда ты хочешь заскочить? – сдалась Ася.

Рыбак, будь его воля, выбрал бы какую-нибудь гостиницу, где можно снять номер на пару часов. Или, как вариант – пообедать. Но это такая проза! Наверняка Асе хочется чего-нибудь возвышенного. Он полез в «Форсквер» – мобильное приложение, появившееся в его телефоне с легкой руки Федора Лебедева. Поначалу новый значок на экране смартфона Иван игнорировал. Но, раз кликнув, проникся и теперь при выборе места ночлега или перекуса в незнакомых местах прислушивался к отзывам завсегдатаев.

«Ага, что у нас тут? Детский парк, оценка 7,4 (халявный незапароленный вайфай!). Нет, в парк не пойдем. Пляж, оценка 6,9 (лучшее и любимое место, можно взять коктейль и загорать с ним на лежаке). Бр-р-р, загорайте сами. Бар «Фесто», оценка 6,5 (вкусный кальян… ммм… с видом на мост над бурными водами). Тут, похоже, кто-то накурился. Хотя нет, вот он, мост над бурными водами, оценка 9,9 (самое романтичное место на земле! И кафе рядом навсестое!). Навсестое?»

– Ась, что такое навсестое?

– Навсестое? – она задумчиво прикусила нижнюю губу. – А в каком контексте?

– Кафе навсестое.

– Подозреваю, что это прилагательное, образованное от словосочетания «на все сто».

– Давай проверим? Там еще какой-то мост. Над бурными водами.

– Вань, «Мост над бурными водами» – это песня такая.

– Да нет же, вот, видишь, фотка! Самый что ни на есть мост! Погнали!

– Ну, мост так мост.

Включив навигатор, Иван нырнул в запутанную паутину дорог Старска. Практически безлюдные, они, казалось, еще не проснулись от зимней спячки, и с каждым светофором все меньше верилось в наличие моста над бурными водами. Нет, мост-то, конечно, и может быть. Но бурные воды… Может, это под влиянием кальяна едва уловимое движение реки Старки превратилось в бурный поток?

Сначала они увидели реку. Медленно и задумчиво она несла свои тяжелые свинцово-серые воды к морю. Вынужденный следить за дорогой, Рыбак пропустил тот момент, когда характер ее стал меняться. Медлительность и задумчивость исчезли. Вода бурлила, пенилась. Она уже никуда не бежала, словно попала в какой-то гигантский котел и яростно билась, пытаясь всеми силами вырваться на свободу.

А где же обещанный мост? Судя по навигатору, они находились как раз над ним, но с дороги видно было только кафе. Несколько машин, припаркованных у обочины, свидетельствовали о наличии интереса к заведению. Иван остановился и решительно скомандовал:

– Выходим.

Здесь, у воды, было прохладно. Ася засунула руки в карманы, с улыбкой поглядывая на Ивана:

– Ну и где обещанный мост?

И тут они его увидели. Это был не совсем мост. Скорее, трамплин для прыжков в воду – доска, один конец которой висит над кипящей рекой. И хотя у моста имелась ограда, по сравнению с разъяренной стихией выглядела она хлипко.

– Ну что? – с сомнением спросил Иван. – Пойдем?

Он был уверен, что она откажется. Пошли бы в кафе, заказали горячего-прегорячего кофе. На такие вещи лучше всего глядеть через стекло с чашкой кофе в руках.

Но Ася согласилась.

Доска плясала под ногами. Иван вспомнил книги о пиратах, которые читал в далеком детстве. Именно так они казнили пассажиров захваченных судов. Стремясь подбодрить Асю, он крепче сжал ее руку и вдруг понял – она не боится! Ася, которую он считал трусихой, смотрела на окружающий мир полными восхищения глазами. Душу наполнила какая-то непонятная маета.

– Аська?

Она обернулась. Остановилась. Взгляд какой-то потусторонний.

– Ваня?

Рев реки, яркое солнце, яростные брызги воды – все проблемы, недоговоренности, смущение померкли перед торжеством стихии, и, не сговариваясь, они бросились в объятия друг друга.

Нет, конечно же, они уже тысячу раз целовались. Но этот поцелуй был особенный. Весь мир отступил, исчез, из всех звуков Иван слышал лишь, как бешено колошматится Асино сердце. Тук-тук-тук…

– Не могу без тебя… Выходи за меня замуж!

– Ты?.. – Она отстранилась, посмотрела удивленно. – Ты…

– Да, я. Извини, что без кольца и прочих причиндалов. Нужно подумать – подумай. Я подожду. Но не уходи.

– Да я и не ухожу. Куда мне идти без тебя?

И она подтвердила свои слова жарким поцелуем. Потом, держась за руки, они дошли до самого конца моста и у хлипкого ограждения целовались, целовались, целовались… А потом… Ася коротко вскрикнула.

– Что? – Иван испугался, решив, что нечаянно причинил ей боль.

Она дернулась к перилам, опасно перегнулась, всматриваясь в кипящие воды.

– Ась, что случилось? – Иван схватил ее за плечи – так и свалиться недолго, и понял. Сумочка-щенок! Обидевшись на самозабвенно целующуюся хозяйку, он решил отправиться в одиночное плавание. Вот такое му-му получилось. «Слава Кайросу», – мысленно возликовал Рыбак. Проблема злосчастного лондонского билета канула на дно!

Но радость была недолгой. Как можно радоваться, когда любимая женщина так расстраивается? А расстраивалась Ася серьезно. Если бы она принялась горестно всхлипывать, хлюпать носом и шарить по карманам в поисках платка, Иван смог бы оказать помощь. Но внешне помощь не требовалась, и лишь поникшие плечи, горестная морщинка между бровями и враз окаменевшее лицо говорили, что хозяйке их очень плохо. Иван сгреб в охапку невесту (хотя теперь он уже и не знал, может считать ее своей невестой, или ее согласие утонуло вместе со злосчастной сумкой) и потащил в кафе.

Обстановка была достаточно, по мнению Ивана, романтичной: огромное окно с видом на реку, несколько парочек, тихий смех, аромат кофе и свежей выпечки, солнечные лучи, бьющие сквозь стекло. Официант проводил их к столику в глубине зала, положил на стол меню и замер в ожидании заказа. Что полагается заказывать, сделав предложение любимой девушке? Шампанское? Но он за рулем, и Ася, насколько ему известно, не любительница выпить, тем более в одиночку. На всякий случай спросил:

– Выпьешь чего-нибудь?

– Кофе. Американо, без молока и сахара.

Она даже не раскрыла меню.

– Поешь?

– Не хочется. – Ася пожала плечами.

– Чего-нибудь к кофе?

– Я подумаю…

– Хорошо, подумай. А мне, – Иван открыл меню. От названий блюд в желудке грустно заскулило, будто туда вселился тот самый щенок-утопленник. Борщец со сметанкой… Ушица по-боярски… Картошечка, жаренная с подчеревком… Наверное, обалденно вкусно, но романтикой абсолютно не пахнет. Картошечка с цыпленком в белом соусе – тут уже есть зачатки чего-то возвышенного. Белый соус – белое платье невесты… Пикантные нектарины и абрикосы, обжаренные с апельсиновой цедрой и черным перцем – это скорее для женщин. Ага, вот: утка с кумкватами. Пес его знает, что такое кумкваты, но звучит вполне. В любом случае утка – это съедобно.

Официант принял заказ и удалился. Ася натянуто улыбалась, как будто ничего страшного не произошло, но морщинка между бровями не давала Рыбаку покоя, и он не выдержал.

– Ась, да ладно тебе, ей-богу! Куплю я тебе этот чертов билет. Хочешь, прямо сейчас позвоню Федьке, чтобы заказал. Вернемся в «Кайрос» – и билет уже будет тебя ждать. – Иван достал мобильный, демонстрируя готовность срочно приступить от слов к делу.

– Вань, ты о чем? – Ася вдруг улыбнулась почти настоящей улыбкой. – Ванечка!

– Да, утоп билет! Да, неприятно! Но не стоит убиваться из-за такой ерунды!

Иван завладел Асиной рукой и сжал тоненькие пальчики. «Размер семнадцатый», – вспомнилось вдруг совершенно некстати. Надо будет купить колечко. Самое лучшее. Хотя на самое лучшее не хватит денег. Может, натянуть костюм покемона и выбрать в каком-нибудь малопосещаемом ювелирном магазинчике?

– Да не утоп он! С чего ты взял? Его там не было, – Ася протянула руку и приложила ладонь к его щеке.

– Как не было? А куда же он делся?

– Я его отдала. Ольге Эдуардовне, бывшей балерине, статусной воспитательнице Маши Тарасовой. Этот следователь, он откуда-то знал, что у меня есть этот билет… (проверял, подумал Иван. Подумал без злости. Он бы и сам проверил перед тем, как принять решение, – доверять или нет. Можно считать, что проверку прошел).

– Рассказал, – продолжала Ася. – Она услышала. Сказала, что всю жизнь мечтала… А у меня в кастрюле цветы… В холодильнике торт… Был…

– А чего же тогда ты так убиваешься? Сейчас заедем в ближайшую лавку и купим новую сумку. Делов-то!

И тут Ася понесла какую-то пургу насчет сережек, которые помогали ей в расследовании, и что теперь, когда сережки безвозвратно утеряны, от нее уже не будет никакого толку.

– Видел, как хорошо получилось в детском доме? – закончила она рассказ. – А все благодаря аметистам.

Рыбак хотел сказать, что обычно напарники обсуждают свои импровизации заранее и что резкая смена Асей изначальной «легенды» ему не очень понравилась. Но тут он вспомнил, как брякнулся на пол Асин телефон. А что, если…

– Посиди секунду, – не одеваясь, он выскочил из кафе и понесся к «Форду». Апрель – не август, поэтому бежал быстро. Телефон на полу увидел сразу, а поднырнув под переднее сиденье, выудил кошелек и бархатный пакетик. Заглянул – в глубине что-то таинственно мерцало.

На столе уже стояла тарелка со здоровенным куском мяса и какими-то овощами странной оранжевости. Ася грела ладони о кофейную чашечку.

– Держи, – Иван выложил на стол телефон и кошелек. А потом с загадочной улыбкой вытряхнул из мешочка магические камни. – Я нырнул и все достал.

– Ванечка! – она вскочила, бросилась ему на шею.

Иван всегда считал, что целоваться в общественных местах не очень правильно. Но как же, оказывается, это здорово!

Поднеся руки с сережкой к уху, Ася на миг задумалась.

– Я бы чего-нибудь съела. – Официант как будто прислушивался к их разговору – тут же материализовался с меню. Ася выбирала недолго. – Борщец со сметанкой, пожалуйста.

Вот она, чистой воды романтика, подумал Иван и добавил:

– Два борща.

Глава 39

В офис «Кайроса» Рыбак с Асей прибыли вместе, и по счастливым лицам Кристина поняла: кроме образца ДНК, который Рыбак ни свет ни заря привез Молчанову, у них есть еще новости.

– Мы решили пожениться, – заявил Иван, а Ася, нежно зардевшись, опустила глаза.

– Поздравляю. – Тимур пожал Ивану руку, Кристина звонко чмокнула Асю, Лебедев выглянул из-за монитора и хмуро кивнул:

– Когда свадьба?

– В июне. В мае вроде как примета плохая, – Иван посмотрел на Асю, и она кивнула, – а в июне в самый раз. Так что вы все приглашены. А что с экспертизой ДНК?

– Завтра будет готова, – сказал Тимур и, как обычно, предложил всем кофе.

В ожидании кофе Ася с Рыбаком расположились на своих местах возле стола Кристины и принялись рассказывать о поездке.

– Девочка – копия Тарасова, – сказала Ася.

– Предлагаю не торопиться с выводами до получения результатов экспертизы, – возразила Кристина. – А что за болезнь у нее?

– Мне как-то неудобно было спрашивать, – ответила Ася. – На вид вполне здоровый ребенок. Может, у Федора получится найти информацию.

– Ну, разумеется, у Федора все получится, – раздраженно пробурчал Лебедев. – А записи, разумеется не делали. Договорились же – все писать на диктофон. Но раз любовь, значит, все уговоры можно упорото игнорить, так?

– Если предположить, что Александра – действительно дочь Тарасовых, – продолжала Кристина (возмущение Лебедева она считала справедливым, но не хотела терять нить мысли), – значит, Лада или Тарасов обязательно должны знать о наличии в своем роду генетического заболевания. Что нам пока известно? Отец Тарасова умер от инфаркта, о матери Лады никаких сведений нет. Лада сразу после родов сильно заболела, долго лежала в больнице. Почему? Дало о себе знать семейное заболевание? Ясно одно: даже если экспертиза ДНК даст положительный результат, пока мы не выясним, каким образом девочка попала в дом малютки, торопиться докладывать об успехе Тарасову не стоит. Поступим так. Ася попытается разузнать о здоровье предков у Лады, Иван поговорит с Тарасовым, Федор попытается узнать что-нибудь в Сети. Договорились? И да, Федор абсолютно прав. Не забываем все разговоры писать на диктофон и записи передавать ему.

– Ты еще не сказала, что Ася общается только с Тарасовыми и больше ни с кем, – заметил Рыбак.

– Я помню, – отозвалась Ася.

– И еще, я думаю, стоит попытать счастья в Андреевском доме малютки, – сказала Кристина. – Съездишь, Иван?

После совещания Рыбак подвез Асю к школе, где училась Маша Тарасова, убедился, что ее уже ждет водитель Тарасова, Андрей Петрович, и отправился в офис «Железобетона»

– Наследственные заболевания нервной системы? – Тарасов пожал плечами. – Я ничего об этом не знаю. Сами понимаете: если мать – медик, все время находишься под прицелом. Какие-то анализы, обследования. Если бы что-то было, я бы знал. А так… Хотя я могу уточнить.

Не успел Рыбак возразить, как Тарасов уже набрал номер матери.

– Нет, ничего такого нет, – сказал он после короткого разговора.

«Не надо было никуда звонить», – запоздало досадовал Иван, садясь в машину.

Неожиданно вспомнился день, когда он впервые увидел Тарасова – стрельба, больница, Ася, упавшая в обморок. Дальше, по цепочке – желание переодеться покемоном, чтобы подарить любимой кольцо. Ларин…

Стоило подумать о любителе эпичности, как мобильный телефон ожил, оглашая салон «Форда» требовательным звоном.

– Привет, Иван! – пробаритонил в трубке голос следователя Синицына. – Спасибо за помощь следствию.

– Привет, Миша! О чем речь?

– О Ларине, конечно, о чем еще? Не знаю, чем ты его припер, но он явился с повинной. Стрелял, говорит, в состоянии аффекта. Так что готовим документы в суд.

С трудом подавив желание рвануть в офис и выдать Лебедеву по первое число, Рыбак, здраво поразмыслив, решил сначала съездить в Андреевск. С Лебедевым он разберется завтра. А Ларин наверняка выпутается. Хотя бы с помощью того же тарасовского адвоката.

– Вот, – Лебедев положил на стол перед Кристиной лист бумаги.

– Что это? – она посмотрела на листок, потом перевела взгляд на Федора, как-то разом утратившего всю свою развеселую бесшабашность. – «Прошу уволить меня…» Но почему? Тебя что-то не устраивает?

– Да норм все, норм. Просто, когда меня из «Апогея» вышибли, я в контору одну послал резюме. Они тогда не ответили, а сейчас письмо прислали, мол, то да сё, уволился у них кто-то, приходи.

– И чем ты там будешь заниматься?

– Ну как всегда: ай-ти, биг дата, блокчейн…

Как же Кристине хотелось, чтобы рядом оказался Тимур! Он бы наверняка нашел нужные слова, чтобы уговорить Федора передумать. Но Молчанов, как назло, куда-то сбежал, и рассчитывать нужно только на свои силы.

– Федор, ты же понимаешь, что мы без тебя не справимся, – вертя в руках злосчастный лист бумаги, сказала она.

– Разве? – с сарказмом спросил он. – Кто первый предложил взломать банк, чтобы посмотреть счет Неонилы? И что? Тимур Михайлович прям в обморок свалился. Как же! Крекать банк! Это же нельзя! А в результате сам, как пить дать, крекнул, и тарасовская дочка отыскалась. Ну, предположим, еще не отыскалась, но я же вижу – Ася уверена, что Александра и есть искомая личность. Что получается? Тимур Михайлович у нас герой, а я просто рядом стоял.

– Да нет же, Федор, мы – команда, а успех команды – успех каждого ее члена.

– Вот-вот, члена. А если я не хочу быть членом, голимым винтиком в механизме «Кайроса», великого и ужасного? Хочу быть самим собой, Федором Лебедевым. Единственным в своем роде!

– Да ты и есть такой! Уникальный, гениальный! Мы все тебя бесконечно любим и уважаем. Неужели ты не видишь?

Лесть была довольно грубой, но помогла, хотя и не радикально.

– Ладно, но только пока не найдем тарасовскую дочку.

Глава 40

У подъезда Тарасовых стояла «Скорая помощь», и у Аси заныло сердце от дурного предчувствия. «Ерунда, – уговаривала она себя в ожидании лифта, – наверняка какой-то бабуле стало плохо». Но сердце на уговоры не поддавалось, продолжало ныть, и, как выяснилось, не зря.

Открыв дверь, Ася обнаружила в гостиной двух работников «Скорой», незнакомую женщину явно пенсионного возраста, судя по домашним тапочкам – соседку, и Ладу, лежавшую на диване.

– Мама! – охнула Маша.

– Все в порядке, родная, – слабым голосом поспешила утешить ее мать. – Все в порядке. Просто голова закружилась. Уже все прошло.

– Вы точно не хотите ехать в больницу? – спросил один из медиков, мужчина с седыми волосами, зачесанными назад, и такой же седой бородкой.

– Точно, точно! – уверила их Лада нарочито бодрым тоном. – К тому же у меня свекровь медработник. Она меня живо на ноги поставит.

Ася заметила, как при этих словах поджала губы соседка.

– Эт-то хорошо, когда свекровь – медработник, – сказал врач и в сопровождении коллеги направился к выходу. Ася поспешила следом.

– Спасибо вам огромное, – сказала она, открывая дверь. – А что с Ладой приключилось?

– Слабость, длительная потеря сознания. Я бы на вашем месте не стал затягивать с обследованием. Тем более что свекровь… Кстати, я не исключаю беременность.

– Нет, – Ася покачала головой. – У нее были сложные роды, и детей она иметь не может.

Окончание фразы заглушил звук закрывающейся двери лифта – медики уехали, и Ася поспешила вернуться в гостиную.

– Вы пообедаете с нами? – спросила Лада соседку.

Асе, как ни прискорбно это звучит, очень хотелось, чтобы бабуля поскорее покинула гостеприимный тарасовский дом – ей необходимо было поговорить с Ладой без посторонних ушей. Она выразительно посмотрела на старушку, и та понимающе закивала:

– Спасибо, Ладушка, как-нибудь в другой раз.

– И вам спасибо, – сказала Ася, провожая соседку.

– Да что вы! Что вы! Я так испугалась! Слышу – шум какой-то на лестнице. У нас-то дом приличный, редко шумят. Это вот раньше мы жили на Гончарова, так там ни дня без происшествий. Я бы ни за что не вышла – не ровен час, сама под раздачу попадешь. А тут всего шуму: лифт приехал – уехал. И тишина. Так что вышла я, спустилась. Смотрю – Ладочка лежит возле лифта. Пальто расстегнуто, сумочка рядом. И пакет с какими-то банками. Они-то и гремели. Я пульс пощупала – жива. «Скорую» вызвала, да так с ней и просидела. Она на полу, я на ступеньках. Хорошо, недолго ехали. Лечат-то они как? Ватку с нашатырем под нос. Это я уже потом сообразила, что можно так. Я бы и сама могла… Она глаза открыла, головой мотает. В квартиру вошли, я банки собрала, на кухню отнесла. Ты уж посмотри, что там.

– Спасибо вам огромное!

Лада по-прежнему лежала на диване. Маша пристроилась рядом, на полу, вцепившись в руку матери.

– Давайте поедим, – предложила Лада.

– А давайте, – согласилась Ася. – Прямо здесь. И ходить никуда не нужно. Сейчас я чего-нибудь соображу.

Она отправилась на кухню. На столе громоздилась куча разнокалиберных контейнеров с едой. «Это соседка собрала на лестнице, – поняла Ася. – Лада принесла из ресторана». Прихватив пару емкостей, Ася заглянула в комнату.

– Это на обед?

– Нет, – Лада грустно закусила губу, – это я собиралась папе отвезти. Я к нему езжу два раза в неделю, кормлю. Сегодня он как раз ждет. Ну ничего, я сейчас поем и поеду.

– Никуда ты не поедешь! – решительно заявила Маша.

– Конечно! Еду папе могу и я отвезти, – поддержала Ася, подумав при этом, что все складывается просто отлично. Есть повод встретиться с отцом Лады и поговорить о семейных заболеваниях.

Лада попыталась возразить, впрочем, довольно слабо, а потом согласилась. Позвонила Андрею Петровичу и попросила отвезти Асю.

Ася обнаружила в холодильнике кастрюльку с супом и контейнер с какой-то едой – овощи и мясо. Поставив кастрюльку на газ, а контейнер в микроволновку, нарезала зелень, огурчики и помидорчики. Не удержалась, попробовала ломтик помидора. Тепличный, конечно, но мясистый и сладкий. Вспомнила – овощи выращены в собственных, «железобетонных», теплицах. Кухня наполнилась аппетитными запахами жареного мяса и свежей зелени. Накрыть обед на журнальном столике в гостиной не составило труда. Маша даже не успела переодеться.

– Вы куда? – спросила Ася, заметив попытки Лады встать.

– Холодно что-то, хочу плед взять.

Асе было жарко. Может, это проявлялись симптомы сыщицкой лихорадки Лебедева?

– Я помогу, – скороговоркой произнесла она, подскакивая с кресла.

– Не хочется вас затруднять, – сказала Лада. – Он на кровати лежит.

Спальня Тарасовых Асю немного разочаровала. Нет, конечно же, она не ожидала увидеть будуар в стиле Людовика IV, но в ее понятии спальня – обязательные пуфики, подушки и подушечки, бра, торшеры, туалетный столик, заставленный флакончиками, вазочками и фотографиями в рамках, картины. У Тарасовых почти всю спальню занимала современного вида кровать, обычная, без каких-либо изысков, но наверняка с дорогущим ортопедическим матрасом.

Плед нашелся сразу – клетчатый, мягкий и шелковистый – мечта, а не плед. Ася направилась к выходу и вдруг замерла, не в силах сделать ни одного шага. Она увидела картину. Простая рама, приглушенные тона, парящие в космосе яблоки…

– Картина… – задыхаясь, Ася влетела в гостиную. – Что за картина у вас в спальне?

– Вам тоже понравилась?

– Очень! – Ася вспомнила, что нужно бы включить диктофон на запись. Побежала за оставленной в прихожей сумкой. Нажала нужную кнопку и вернулась обратно, пояснив свои действия ожиданием звонка.

– Это мне Прохор подарил, когда делал предложение, – улыбаясь своим воспоминаниям, сказала Лада. – Картина висела на стене в кафе…

Ася уже ничего не слышала. Картина висела на стене… Именно так сказала Саша! «Мне кажется, я их видела раньше. Давно… Наверное, в роддоме или доме малютки. Картина висела на стене. Думаете, можно такое помнить?» Тогда Ася была уверена, что это фантазии девочки. Термин «младенческая амнезия» введен Фрейдом, и с тех пор данных, свидетельствующих о наличии у взрослых людей или даже у подростков младенческой памяти, Ася не встречала. Одна из причин младенческой амнезии – невозможность связать события со словами. Мы не умеем говорить и не знаем, как описать происходящее с нами. Но то события. А образы? Звуки? Конечно, можно попросить у Лебедева порыться в Интернете… При воспоминании о Лебедеве рука машинально полезла за телефоном, чтобы проверить – записывает или нет. Диктофон работал как часы.

– И все-таки, Лада, я думаю, вы зря отказались от больницы. Со здоровьем не шутят. Тем более у вас были проблемы.

– Ерунда, – отмахнулась Лада. – Не думайте об этом.

– Я пойду? – покончив с обедом, Маша собрала свои тарелки. Лада к еде не притронулась.

– Конечно, беги, – отпустила ее мать.

– Понимаете, Ася, – убедившись, что Маша ушла, продолжила Лада, – мы никому не говорили, и, я думаю, то что я скажу, останется между нами. Есть подозрение, что мои проблемы были связаны с едой из «Греции» – нашего ресторана. Похоже, гриб попался ядовитый. Сами понимаете, какой рекламой для наших заведений это могло бы стать. На бизнесе можно было бы поставить крест. А тогда все точки тщательно проверили, все мало-мальски подозрительные продукты уничтожили.

Лада замолчала, медленно помешивая ложкой суп.

– Вы даже представить себе не можете, что перенесли Прохор и Анна Прохоровна. А папа… Он просто с ума сошел. Это он с виду такой. Суровый, что ли. А на самом деле он очень нас с Машуней любит. Я же у него была, когда все это случилось. Маша с месяца со мной везде ездила. Анна Прохоровна, конечно, против была. Но у нас тогда только завязывалось все. Не могла я в стороне сидеть. Прохор предлагал няню нанять, но как-то боязно чужому человеку такую кроху отдать. Купили для нее специальную люльку, чтобы в машине возить – и вперед. Нет, конечно, вы не думайте, я не злоупотребляла. Режим дня мы соблюдали, и питание всегда при себе, так что проблем не было.

В тот день я как раз собиралась отвезти папе еду. Заехала в «Грецию», девочки мне уже заранее все подготовили. Что я ела тогда – хоть убейте не помню. Когда кормишь грудью, выбор невелик. Может, на ходу какой-то маленький кусочек отщипнула. Вообще практически ничего не помню. Прохор потом рассказал, что, когда мне стало плохо, папа вызвал «Скорую». Меня сразу в больницу забрали, а он с Машей остался дома. Видно, так перепугался за меня, что даже Прохору не сообщил.

«Где логика? – подумала Ася. – Мать Прохора – директор медицинского центра. Наверняка у нее больше возможностей оказать помощь невестке, чем в муниципальной больнице».

– И Машу он не отдавал, – продолжала Лада. – Сказал, что отдаст только мне.

«Это уже совсем интересно, – подумала Ася. – Не папаша ли подменил девочку, чтобы не отдавать ее нелюбимому зятю? Вот только непонятно, каким образом он это сделал. Как сказала Кристина – есть мотив, нет возможности. Возможность скорее была у Тарасовой-старшей. Но мотив?»

– Прохора не пустил. Он ломился в дверь, кричал, просил его отдать Машу.

– Ужас какой! И что потом?

– У папы же даже еды никакой не было для девочки. Машка кричала сильно. Прохор не выдержал, вызвал полицию. Взломали дверь… Машка потом неделю была в клинике Анны Прохоровны, в реанимации. Короче, не знаю, зачем я это все вам рассказываю. Несмотря на все, папе еду я продолжаю возить. Кто еще о нем позаботится, кроме меня? Хотя иногда он бывает невыносимым.

Ася кивнула, она помнила, как переживала Лада ссору с отцом в день, когда в Тарасова стреляли. Старичок оказался не таким уж несчастненьким, и обед ему везти Асе расхотелось. Но она уже пообещала, и отступать было неудобно.

Собрав посуду – Лада так и не дотронулась до обеда, – Ася отнесла ее на кухню, загрузила в посудомойку, сложила контейнеры с едой в пакет. Осмотрелась по сторонам, всячески оттягивая неприятную поездку. Предлогов не нашлось, и, убедившись, что состояние здоровья Лады опасений не вызывает, отправилась в путь.

Она не могла не рассказать Кристине о яблоках и в ожидании лифта набрала номер подруги.

– Не верится, что девочка могла запомнить картину, – сказала Кристина. – Хотя я могу спросить у Оливера. Он точно скажет. Мы как раз собрались ему звонить – Федор узнал, какое у Александры заболевание.

Точно, у Кристины же брат – врач-нейролог[11]. Кто, как не он, знает о способностях человеческого мозга?! И с заболеваниями нервной системы знаком не понаслышке. И все же… Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… События последних дней многое из того, что Ася принимала за аксиому, поставили под сомнение. Один пупс Офелии Котовой чего стоит!

Не вдаваясь в подробности, Ася сообщила, что вместо приболевшей Лады едет с водителем к ее отцу. Затем вернется к Тарасовым, чтобы сдать Ладу с рук на руки мужу. Так что все записи она привезет завтра утром, после того, как отвезет Машу в школу.

В «Тойоте» звучал «Танец Анитры» Грига. Когда пассажирка открыла дверь, Андрей Петрович протянул руку, чтобы приглушить звук, но Ася остановила его – Григ ей очень нравился. Очарованная чередованием arco и pizzicato струнных, инкрустированных серебром колокольчиков, она не услышала, как в бархатном мешочке на дне ее сумочки тревожно звякнули камни трезвости и мудрости.

«Надо бы Ване позвонить, – подумала Ася, выходя из машины. – Предупредить, что я, скорее всего, буду поздно». Но, подумав немного, решила повременить. Вдруг Тарасов приедет домой пораньше? Или Иван задержится?

Глава 41

Иван задерживаться не собирался, поэтому путь до Андреевска занял у него рекордные полтора часа.

По выражению лица директора дома малютки, Оксаны Дмитриевны, он понял, что приехал сюда совершенно напрасно. Об Александре Фроловой она могла сказать только то, что такая девочка действительно находилась во вверенном ей заведении. Но было это еще до того, как она устроилась на работу. Никаких заболеваний у ребенка выявлено не было, все необходимые прививки она получила. Ни на патронат, ни на усыновление передана не была и по достижении трех лет благополучно перевелась в дошкольный детский дом в городе Старске.

– А могу я посмотреть на детей? – спросил Иван.

– Что вы, это невозможно! У нас закрытое медицинское учреждение. Мы не пускаем людей просто так, с улицы. Только с направлением из опеки.

– Потенциальным спонсорам тоже нужно запастись направлением из опеки?

– Понимаете, – при слове «спонсор» Оксана Дмитриевна несколько смягчилась, – мы работаем с волонтерскими организациями, и обычно вся спонсорская помощь идет через них. Могу дать координаты, свяжитесь с ними.

Ивану ничего не оставалось, как отправиться восвояси.

Уже на выходе из здания дома малютки в глаза ему бросились два стенда наглядной агитации. Один, яркий и красочный, с правилами противопожарной безопасности. Другой, казавшийся вылинявшим на фоне своего благополучного соседа, был оклеен многочисленными фотографиями. Сначала Иван не понял, чем привлекли его внимание старые фотографии. А потом обнаружил знакомое лицо. Две женщины улыбались, полуобнявшись, словно задушевные подруги. Одну Иван видел впервые, а другая… Ему вдруг показалось, что он отчетливо чувствует запах духов. Тех самых, решительных, что пахнут как деньги…

Оксана Дмитриевна его возвращения не ждала, и когда Рыбак ворвался в кабинет, распечатывала плитку шоколада. Увидев нежданного гостя, она машинально смахнула шоколадку в открытый ящик стола.

– Я не люблю сладкое, – поспешил успокоить ее Иван. – А скажите, пожалуйста, я тут у вас в коридоре, на фотографии, увидел свою хорошую знакомую. Но не уверен, она это или нет. Не смогли бы вы… А с меня кофе. Где у вас тут поблизости?

Мысленно попросив прощения у Аси, он улыбнулся директору, вложив в улыбку все свое обаяние.

– Не надо кофе, – сказала она и встала из-за стола. – Это, – пояснила она, указывая на заинтересовавшую Ивана фотографию, – моя предшественница, Елена Николаевна, а это, – тут в голосе Оксаны Дмитриевны появились нотки подобострастия, – Анна Прохоровна Тарасова, директор клиники в Липовске, добрый ангел нашего дома малютки.

Судя по фото, на доброго ангела, даже при наличии улыбки, Анна Прохоровна абсолютно не тянула. И тут на фотографии в нижнем ряду Иван увидел лицо, более подходящее ангелу. Некрасивое лицо женщины в платке светилось какой-то внутренней добротой и умиротворением.

– А это кто? – Иван ткнул пальцем в заинтересовавший его снимок.

– Это монахиня, – уже без прежнего подобострастия сообщила Оксана Дмитриевна. – Представляла какой-то фонд. Точно не скажу, это было до меня. Уже сто раз собирались переделать этот стенд, но все руки не доходят.

«Неонила или нет? – раздумывал Рыбак, проводив Оксану Дмитриевну до кабинета. – Что-то похожее есть, но уж больно снимок поеден временем. Лебедев бы разобрался».

Иван сфотографировал снимок, посмотрел на получившееся изображение – получилось хуже оригинала. И тогда, мысленно попросив прощения у Оксаны Дмитриевны и остальных работников дома малютки, он аккуратненько оторвал изображение и, воровато оглянувшись, сунул в карман. А затем, была не была, отправил следом улыбающуюся пару, Елену Николаевну и Анну Прохоровну.

«Будет чем Федьке заняться, – думал Иван, петляя по улицам Андреевска. – Сейчас выберусь на трассу и позвоню Асе».

Глава 42

Из подъезда, в котором жил отец Лады, Виктор Иванович Одинцов, выбежал-выкатился мальчик в яркой красно-желтой курточке.

– Сережа! Осторожно на ступеньках! – раздался преду-предительный оклик откуда-то сверху.

Воспользовавшись предоставленной оказией, Ася скользнула в открытую дверь, которая захлопнулась за ней с недовольным лязгом.

Жил Виктор Иванович на третьем этаже, и Ася не стала дожидаться лифта. «Интересно, какой он?» – думала она, шагая по ступенькам. Среди ее знакомых кадровых военных не было (Ваня не в счет), и офицеры, даже ушедшие в запас, представлялись ей людьми мужественными, несгибаемыми – людьми, которых учили защищать Родину. Даже в том, как отец Лары открыл дверь – без продолжительного разглядывания в глазок, осторожных «кто там?», предохраняющей цепочки, – Ася видела проявление бесстрашия. Хотя ничего героического в образе стоявшего на пороге мужчины не было: неопрятные седые волосы, пегая щетина на впалых щеках, мятая майка, болтающаяся на плечах и обтягивающая пивной живот, нависающий над поясом растянутых джинсов. И только взгляд глаз цвета стали – пристальный и злой – хоть как-то примирял Асю с несовпадением придуманного ею образа и его реального прототипа.

– Что надо? – спросил Одинцов хмуро, и Ася почувствовала запах перегара.

– Я вот… Лада… Вместо нее… – Порог неприветливого хозяина переступать не хотелось, и Ася протянула ему пакет с едой.

– Нельзя через порог. – Ася и сама не заметила, как Одинцов втащил ее в квартиру и захлопнул дверь.

«Наверное, именно так чувствует себя кролик, попавший в ловушку», – подумала Ася. Сердце сорвалось с места, застряло где-то в горле и противно вибрировало, мешая дыханию.

«Успокойся! Дыши!» – уговаривала себя Ася, но ничего не получалось. Ноги противно дрожали, ладони сделались мокрыми и липкими.

– А где сама? – Одинцов, повернувшись к ней спиной, пошел в комнату, и Асю немного отпустило.

«Нужно включить диктофон», – это была первая нормальная мысль. Доставать телефон из кармана она побоялась и, мысленно поблагодарив Лебедева за уроки пользования телефоном «вслепую», сунув руку в карман плаща, нажала необходимые кнопки.

Надо же – Аська звонит! – обрадовался Лебедев. Звонила она ему нечасто, да что там нечасто – вообще не звонила. От этой мысли стало грустно. Аська выходит замуж. А чего, собственно, он ждал? Ведь все к тому шло. Эти двое созданы друг для друга – мышцастый, об дорогу не убьешь, и тупой Рыбак и субтильная интеллектуалка Ася. Сложить и разделить – получатся два вполне самодостаточных человека. А с ним, Лебедевым, они как два близнеца. Полусиамских. Почему полу? Да потому что Лебедев, сам того не желая, прирос к Асе, да так, что рвать приходится с мясом. А она – нет. Обидно.

Ася в телефоне молчала, и Федор с досадой понял – звонит вовсе не Ася, а ее карман. Каким-то образом кнопка вызова нажалась сама собой. Он хотел было прервать бесполезный разговор, но тут до его слуха донеслись отголоски разговора:

– Где сама, я спрашиваю? Ты что – немая? – раздраженно говорил неизвестный мужчина.

А потом раздался Асин голос:

– Она заболела. Попросила меня съездить, отвезти. Возьмите, пожалуйста, и я пойду.

– Пойдет она, как же! Тебе отсюда только одна дорога.

Что-то загремело, и Ася испуганно вскрикнула.

– Аська где? – вскричал Федор, обращаясь к Кристине.

– Что случилось? Она собиралась к Ладиному отцу. На машине. А что?

– Адрес! Кристина! Срочно пробей адрес!!!

Этот резкий переход на «ты», без обрыдлой «Сергеевны» заставил Кристину оставить вопросы до лучших времен.

Пальцы не слушались.

– Что ты копаешься! Беги, заводи машину, я сам! А ты звони! Молчанову! Рыбаку! Вот где ты, гад! Романовская улица! Поехали!

– Федор! – пытаясь не дать ему заразить себя безумием, спокойно сказала Кристина. – Ты можешь внятно сказать, что происходит?

– Аську убивают! – заорал Лебедев, срываясь с места. – Что ты стоишь?

Он включил телефон на громкую связь, и Кристина услышала:

– Я вас, сволочей, всех уничтожу! Не хочет жить с дочкой моей – пусть разведется! Зачем же убивать? А это что? Вы меня собрались отравить? Догадались, суки, что это я хотел убить муженька ее? Если бы не амбал, гнил бы уже на кладбище, как эта тварь, Ладкина мать. Ну ничего, я вам всем покажу! И Тарасову, и амбалу, и тебе!

Раздался грохот, испуганный вскрик Аси, а после наступила тишина.

Телефон выскакивал из рук у Кристины, словно это был не маленький гаджет, а огромная скользкая рыбина.

– Тимур, где же ты! Ответь, пожалуйста, – заклинала она длинно гудящую трубку.

– Привет!

– Скорее звони Рыбаку, пусть попросит срочно приехать своих друзей из полиции. Романовская, пятнадцать, квартира сорок семь. Срочно!

– Черт! – Кристина ударила по тормозам, поздно заметив собравшегося перестраиваться в ее ряд таксиста. Телефон упал на пол. Позади раздался визг тормозов. Надо собраться, а то трупов будет гораздо больше.

В «Тойоте» Андрея Петровича бушевал «Шторм» Вивальди в исполнении оркестра Янни Хрисомаллиса.

Ольга Эдуардовна увлечение Андрея Петровича подобной музыкой не одобряла.

«Ну что за насилие над музыкой? – сказала она, услышав эту обработку. – Разве можно так издеваться над классиками? Это же Вивальди!»

При этом она подняла глаза к небу, словно говорила: «Это же сам Господь Бог!»

А Андрею Петровичу нравилось. Аранжировку Хрисомаллиса наполняли бешеный драйв и страсть, которым не было места в его обыденной жизни. Харизматичный Янни, гениальный скрипач, проникновенная виолончель. А что выделывает на арфе музыкант из Парагвая! Вот это жизнь! Именно такая музыка примиряла Андрея Петровича со скучным прозябанием, именуемым жизнью.

В этот момент, словно чтобы подразнить Андрея Петровича, из-за поворота вылетел белый паркетник «КИА Спортейдж». Он еще не успел остановиться, как пассажирская дверь распахнулась, и из нее выскочил парень. Все произошло так быстро, что Андрей Петрович смог разглядеть только кеды с высунутыми наружу языками. Парень бросился к двери подъезда, в котором жил отец Лады, споткнулся, с трудом удержался на ногах и принялся нажимать на все кнопки домофона.

Андрей Петрович опустил стекло и услышал, как парень кричит кому-то, отозвавшемуся на домофонный призыв, что у них в доме пожар. Из «КИА», с водительского сиденья, выскочила женщина и принялась что-то быстро втолковывать парню. Запищал домофон, парень рванул в подъезд, женщина попыталась удержать его, ухватив за полу куртки. Безрезультатно.

Через секунду к подъезду с двух сторон, почти синхронно, подъехали еще две машины. А следом – микроавтобус с ОМОНом.

«Да что же такое творится?» – подумал Андрей Петрович и от греха подальше отъехал немного от шумной братии под самые окна дома, чтобы не мешать ОМОНу работать. А работал ОМОН быстро и слаженно. Домофонить и кричать про пожар они не стали. Дверь распахнулась сама по себе, и группа бойцов исчезла в подъезде. Раздался треск выстрелов, а потом страшный грохот, словно само небо обрушилось на крышу автомобиля. Вздрогнув от неожиданности, Андрей Петрович инстинктивно зажмурился и замер. Затем осторожно приоткрыл глаза и застыл от ужаса – сквозь покрывшееся сетью трещин лобовое стекло на него смотрел отец Лады, Виктор Иванович Одинцов. Судя по стекленеющему взгляду, серебристая «Тойота» стала последней точкой его жизненного пути.

Завывая сиреной и сверкая маячком, подъехала «Скорая». Задние двери раскрылись, выпуская двух медиков. Оценив обстановку, один бросился к Одинцову, пощупал пульс и покачал головой. Женщина из «КИА» подбежала к ним, указывая на подъезд.

Когда медики скрылись из виду, Андрей Петрович вылез из автомобиля и набрал номер Прохора Тарасова. Пока дожидался ответа, из дверей подъезда, пошатываясь, словно зомби, вышла Ася. Женщина из «КИА» бросилась к ней, а Ася села на ведущие к подъезду ступеньки, а потом легла, свернувшись калачиком, и закрыла глаза.

Разбитый автомобиль, мертвый отец хозяйки, Ася, лежащая на ступеньках подъезда, – Андрею Петровичу больше не хотелось драйва, он был сыт им по горло.

– Ася, Асечка, что с тобой? – Кристина теребила лежащую на ступеньках подругу, но та оставалась безучастной.

Подъехала еще одна «Скорая». К Асе подошел врач.

– Что с ней? – спросил он у Кристины.

– Я не знаю, она молчит.

– Давайте носилки! – крикнул врач в сторону машины.

– Не надо носилок! – тихо прошептала Ася.

– Цела? – обрадовалась Кристина.

– Я убила его! – тихо сказала Ася, а потом повторила громче: – Я убила его!

– Кого? Одинцова?

– Нет, Федю, Федьку. Нашего Федора!

И тут Асю словно прорвало.

– Я убила его! – сначала шепотом, а потом все громче и громче повторяла она, размазывая по лицу слезы и тушь: – Я убила его!

– Сейчас, сейчас, – сказал врач, поколдовал в своем чемоданчике, и в Асину руку, прямо сквозь плащ, вонзилась игла.

Ася еще немного побилась, словно попавшая в силки птица, потом затихла, застыла.

– Ась, пойдем в машину, замерзнешь, – попросила Кристина.

Но Ася лишь грустно помотала головой:

– Хочу еще раз его увидеть.

– Вас нельзя оставить ни на секунду. – К сидящей на ступеньках паре присоединился Тимур.

Из-за большого скопления транспорта он оставил машину в соседнем дворе и, пока дошел до подъезда Одинцова, узнал у любопытствующей толпы подробности происшествия.

– Спасибо, что организовал помощь, – прошептала ему на ухо Кристина.

– Еще Рыбак где-то несется из Андреевска, хоть бы шею не свернул.

– Тихо ты! – шикнула Кристина.

– А что там? – Тимур кивком указал на окна Одинцова.

– Федор, – только и смогла вымолвить Кристина.

Тимур попытался было пройти в подъезд, но быстро вернулся.

– Не пускают. Пойдемте в машину, замерзнете, – предложил он Асе с Кристиной, но те лишь синхронно покачали головами.

Тимур сбегал в машину и принес одеяло и термос с чаем. Укутав женщин, он налил в крышку термоса чай и протянул Асе.

– Пей! – она покачала головой. – Пей, я сказал, это приказ!

Кристина удивленно посмотрела на Тимура: нашел время, когда приказывать. Но на Асю, как ни странно, оклик подействовал. Обхватив импровизированную кружку руками, она маленькими глоточками проталкивала в себя горячую жидкость. Спустя некоторое время нос ее захлюпал, из глаз покатились слезы. Кристина испугалась, что она снова начнет кричать, но Ася была спокойна. Во всяком случае внешне.

Они не заметили, как уехала одна «Скорая» и ОМОН, как труп Одинцова накрыли белой простыней и как пришел Прохор Тарасов и сел рядом с Асей на ступеньки крыльца.

– Дорогу! – раздался позади зычный оклик.

Кристина поняла, что сейчас увидит Федора. Вернее, его тело, которое больше никогда не будет служить нарушением спокойствия в офисе «Кайроса». Никогда… Слово-то какое ужасное! Ни-ког-да… Ей вдруг показалось, что пока она не увидит Федора мертвым, он будет жить. С искрометным энтузиазмом трескать чипсы, запивая их колой, с развеселой бесшабашностью говорить все, что взбредет в голову, а еще – быть настоящим другом, готовым прийти на помощь. Пусть даже ценой собственной жизни. И все-таки она обернулась. Первое, что бросилось в глаза, – нелепая лебедевская обувка, кеды с гордо высунутыми языками. Если бы не они, Кристина ни за что бы не узнала в лежащем на носилках человеке Федора. Бледная кожа, заострившийся нос, тонкие белые губы, прилипшие ко лбу волосы – все это никак не вязалось с привычным обликом неунывающего программиста. Но кеды! Вряд ли еще кто-то в городе является счастливым обладателем аналогичной пары. И то, что Федор, пусть даже не своим ходом, но выбрался из передряги, а не лежит, подобно Одинцову, накрытый простыней в ожидании своего часа, вселяло надежду, что все еще будет. И чипсы, и кола, и спонтанные речи, и дружба.

– Куда вы его? – спросил у медиков Тарасов.

– В первую, – отозвался кто-то из сопровождающих носилки.

– А я? Можно мне с ним? – вышла из ступора Ася.

– Задержитесь, пожалуйста, Анастасия Павловна, – заявил вышедший из подъезда Синицын, – мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Какие вопросы? Разве вы не видите, в каком она состоянии, – вступилась за подругу Кристина. – Она же тоже пострадала!

Ася – и откуда силы взялись – не обращая внимания на следователя, рванула к «Скорой» и забралась внутрь.

– Она никуда от вас не денется, – заверила Синицына Кристина и примиряюще добавила: – Хотите, я вас в больницу отвезу?

– Да я уж как-нибудь сам, – сурово ответил Синицын. – Нужно тут еще кое-чего доделать, – и он кивнул в сторону «Тойоты» – Вы мне оставьте свои координаты.

Следователь достал из кармана блокнот, приготовившись записывать, но Кристина протянула визитку.

– Детективы, значит! – хмыкнул Синицын, ознакомившись с ее содержанием. – И пострадавший – тоже детектив?

С точки зрения Кристины опрос был некорректным – ведь пострадавших было двое, причем по сравнению с Одинцовым Федор еще легко отделался.

– Наш в «Скорой», – сказала она, провожая отъезжающий автомобиль грустным взглядом. Тут-то все ясно, и ей, конечно, сейчас лучше быть с Федором и Асей, чем разводить пустопорожние разговоры со следователем.

Кристина повертела головой в поисках Тимура и поняла, что он, скорее всего, поехал за «Скорой». Тарасов тоже куда-то пропал.

Кристина вкратце, стараясь избегать подводных камней, обрисовала Синицыну ситуацию. Понимала, что ее рассказ выглядит какой-то невнятицей, но с ходу не могла придумать ничего правдоподобного.

– Извините, я сейчас очень волнуюсь, давайте я завтра приеду, куда скажете, и расскажу обо всем, что мне известно, – предложила она.

Синицыну ничего не оставалось, как согласиться. Была, конечно, мысль задержать дамочку до выяснения обстоятельств, но Михаил Александрович отмел ее как несостоятельную. Ладно, пусть едет. Чуть позже и он в больницу съездит, пообщаться с Субботиной и, если удастся, с пострадавшим, пока Новоселов с Медведевым опрашивают соседей. Или сначала поговорить с Тарасовым? Спросить, чем это он тестю не угодил. А в том, что стрелял в Тарасова именно Одинцов, Синицын уже практически не сомневался. Конечно, последнее слово за экспертизой, но поговорить можно. А может, для начала лучше опросить очень уж своевременно заболевшую жену Тарасова? Ну не верилось Синицыну, что Ася оказалась в квартире Одинцова случайно! Опять же, каким боком встрял в это дело признавшийся в покушении на Тарасова и до сих пор находящийся в ИВС Ларин? Получается, признание липовое? Он пришел после беседы с Рыбаком. Значит ли это, что Рыбак заставил его прийти с повинной? Если да, то с какой целью? Покрывает невесту, которой жена Тарасова поручила убрать надоевшего мужа? Ведь эта Ася только с виду такая тихоня! Вон как ломанула за «Скорой»!

Синицын набрал номер Тарасова и, к удивлению своему, выяснил, что тот тоже направляется в больницу. Туда же, как выяснилось из следующего звонка, спешил Рыбак. «Тут-то я вас, голубчики, и накрою всех разом, – обрадовался Синицын. – Только сначала заеду все-таки к Тарасовой».

– Повезло вашему парню, – сказал хирург, оперировавший Лебедева. – Еще бы пара сантиметров или на полчаса позже привезли… – он посмотрел на поникших детективов – Кристину, Тимура, Рыбака и Асю, которая крепко спала на составленных вместе стульях – сказалось действие введенного врачом «Скорой» успокоительного.

Тарасов, попросив держать его в курсе состояния Федора и, в случае чего, незамедлительно звонить, поспешил домой. Мысль о предстоящем разговоре с Ладой приводила его в отчаяние. Он не знал, какими словами рассказать ей о случившемся. Конечно, отношения Лады с отцом далеки от идеальных, особенно в последнее время, но все-таки это ее отец. Прохор отлично помнил весенний день, когда в спальном корпусе его швейцарского колледжа внезапно появилась мать. Он тогда сразу понял – случилось что-то страшное. А что же она тогда сказала? Очень хотелось вспомнить ее слова, но ничего не получалось. В память впечаталось платье матери – тонкой черной шерсти, сумка – строгий портфель с золотым замочком, обручальное кольцо, которое она так и не сняла. А слова… Впрочем, даже если бы он и вспомнил те слова, для Лады нужно было подобрать другие. Особенные. А он не мог. И поэтому выдохнул с облегчением, обнаружив в гостиной следователя Синицына.

Судя по окаменевшему лицу, Лада уже все знала. Она не плакала, хотя Прохор видел, как ей тяжело. Его сильной, крылатой, самой лучшей на свете женщине.

Из послеоперационной палаты выскользнула медсестра, окинула взглядом компанию в коридоре.

– Вы можете идти домой, пациент спит и до утра вряд ли проснется. А если даже проснется, то никто вам с ним общаться не разрешит. Идите. – И она сделала нетерпеливый жест руками, словно выпроваживая надоевших гостей.

– Правда, поехали, – кивнула Кристина. – Федьке все равно не поможем, а нам нужно поговорить, причем желательно без свидетелей.

– Предлагаешь везти ее в офис? – с горечью сказал Иван, глядя на спящую Асю.

– Зачем в офис? – отозвался Тимур. – Поехали ко мне. Устроим ее с комфортом.

Рыбак бережно взял Асю на руки, словно маленького ребенка, прижал к груди. Она не проснулась, лишь что-то неразборчиво пробормотала. Сон ее не был безмятежным – нахмуренные брови, скорбно сжатые губы. Иван не хотел ехать к Тимуру, хоть убей. Как можно обсуждать дела, когда они чуть не потеряли двух сотрудников? В эту минуту Рыбак мечтал о том, чтобы их пути с Тимуром, Кристиной и Тарасовым никогда в жизни не пересекались. Чтобы существовали только он и Ася. Хотя, если бы не Кристина, вряд ли они с Асей встретились.

Глава 43

– Итак, – сказал Тимур, когда, уложив спящую Асю на диван в гостиной, детективы устроились тут же, рядом, за столом, накрытым закусками из молчановского холодильника, – экспертиза показала, что мы все-таки нашли дочку Тарасовых.

– Александра Беккер, – против желания втянулся в разговор Рыбак, попутно сооружая бутерброд с ветчиной и сыром. – Я не сомневался.

– И я, – кивнула Кристина.

– Ты сказал Тарасову? – Рыбак откусил сразу половину бутерброда.

– Нет, хотел сначала с вами посоветоваться. Я думал, что девочку подменил папаша Одинцов. Он не любил зятя и все его семейство. Боялся, что тот в любой момент может бросить Ладу. Чем не мотив? Но когда стало известно, что у девочки наследственное заболевание – выяснили, кстати, что за болезнь? – Тимур посмотрел на Кристину.

– Да, Федя влез. – Тимур поморщился, словно говоря «уволь меня от этих подробностей». – У девочки синдром Гентингтона. Достаточно редкая болезнь. Проявляется в тридцать-пятьдесят лет, хотя первые симптомы могут появиться и гораздо раньше. Передается по наследству. Оливер сказал, что лечения не существует, только снятие симптоматики. Сначала у больного появляются беспорядочные неконтролируемые движения, затем постепенно умирает мозг. Смерть наступает от сопутствующих заболеваний – пневмонии, травмы, сердечных заболеваний, суицида…

– Вот-вот, – подтвердил Рыбак. – У нас как раз имеется случай суицида.

– Это не было суицидом, – раздался голос Аси.

– Мы тебя разбудили? – Кристина подошла к подруге, села рядом на кровать и взяла Асю за руку.

– Это не было суицидом, – повторила Ася, игнорируя вопрос Кристины. – Когда Федор стал ломиться в дверь, Виктор Иванович, папа Лады («Она этого урода называет папой», – зло подумал Иван), сказал, что это пришел Прохор Сергеевич. Что сейчас он ему покажет. Открыл дверь и выстрелил. Федя сразу упал…

Голос Аси дрогнул, по щеке скатилась слеза.

– Федя в порядке, Ася, честное слово. Доктор его заштопал, обещал, что будет как новенький. – У Кристины самой слезы подступили к горлу, но очень уж хотелось узнать, что было дальше, поэтому она категорически запретила себе плакать. – И что потом, после того как… Как Федор… того…

– Я не помню. Он кричал, что мы с Тарасовым хотим его отравить. Разбросал еду. И все время размахивал пистолетом. Я подползла к Федору – а он лежит, как мертвый. И я легла рядом. А тут загрохотало, дверь распахнулась. Забежали какие-то люди… Виктор Иванович выстрелил два раза. Но у него, наверное, патроны кончились. Он бросил пистолет в того, что впереди был, к окну подбежал, посмотрел вниз – там же не очень высоко, третий этаж. Он и выскочил. Как выскакивают люди из окон горящего дома, пытаясь избежать неизбежного. Он вдобавок пьяный был. Хотя Лада говорила, что он не пьет, что ему здоровье не позволяет. Говорят, что их бог бережет. Получается, не сберег.

– Придурок, – в сердцах сказал Иван.

– Ваня, – тихо попеняла ему Ася, – нельзя так о мертвых.

– Это я еще хорошо о нем сказал! По-доброму.

Ася нахмурилась, но тут у Ивана зазвонил телефон, и разговор, обещавший стать неприятным, закончился сам собой.

– Она спит, – сообщил кому-то Иван. – Ей вкололи успокоительное. Нет, не дома. Мы у Молчанова стресс снимаем. Приехать? Да поздно уже, Михаил Александрович…

– Синицын? – шепотом спросил прислушивающийся к разговору Тимур.

Рыбак энергично закивал.

– Пусть едет, – разрешил Тимур.

– Пиши адрес, – сказал Рыбак. – Только это далеко. Ага… Хорошо… Нет, у нас есть. Ждем.

– Что у нас есть? – уточнил Молчанов.

– Ясное дело, водка. Если нет, придется ехать.

– Обижаешь, – усмехнулся Молчанов. – Чего-чего, а спиртного полно, на любой вкус. Может, вам, девчонки, налить чего-нибудь?

– И еще Лада сказала, – Ася продолжала игнорировать вопросы, – что, когда ее забрали в больницу и Виктор Иванович не отдавал Машу, Прохор Сергеевич все время сидел под дверями и умолял отдать девочку. А она сильно кричала. Потом приехала полиция. Не мог Виктор Иванович подменить девочку.

«Если она еще раз назовет этого скота Виктором Ивановичем!..» – подумал Рыбак.

– Ты, случайно, не записывала разговор с Одинцовым? – спросила Кристина.

Ася вскочила, порылась в карманах, извлекла аппарат и какое-то время производила какие-то одной ей понятные манипуляции, бормоча что-то под нос, а потом виновато развела руками:

– Ничего нет… Я пыталась включить диктофон, но, наверное, что-то не то нажала.

– Точно, ты Федору позвонила!

– А я-то еще подумала: как Федор вдруг оказался в квартире Виктора Ивановича? Значит, это все из-за меня? Да?

Ася посмотрела на Кристину, потом перевела взгляд на Тимура.

– Вовсе нет, – поспешила успокоить подругу Кристина. – Это я попросила его тебя подстраховать. А насчет записи не расстраивайся. Я бы тоже не смогла, не глядя, включить диктофон. И вообще, сыщики мы или нет? Завтра же купим тебе настоящий диктофон. Маленький и работающий от одной кнопки. Раз – и включила.

– Зачем вообще кнопки? Нужно купить с активацией голосом, – предложил свой вариант Тимур. – Заговорил – и он начал записывать.

– Вот себе и покупайте диктофоны, – раздраженно заявил Рыбак. – Ася больше в ваши игры не играет.

– Это еще почему? – возмутилась Кристина.

– Потому что у нас скоро свадьба.

– И? Что ты хочешь этим сказать? – взвилась Кристина.

– Все, что хотел, я уже сказал. И не один раз. Сколько раз я просил убрать Асю из расследования? Ну какой, скажи на милость, толк от всех их с Лебедевым телодвижений?

Кристине, которую до глубины души возмутил тон Рыбака, очень хотелось, чтобы Ася ответила. Но Ася молчала, и Кристина сочла своим долгом стать на защиту подруги и сотрудницы.

– Я считаю, что они с Федором раздобыли очень много интересной информации.

– Интересной – может быть. Полезной – не сказал бы.

– А что, в твоем понимании, полезная информация? – Тимур уже давно подавал Кристине знаки, чтобы она остановилась, да она и сама понимала, что разговор свернул не в то русло, но остановиться не могла.

– Полезная? Да вот, например. – И Рыбак вынул из кармана фотографии, о которых за всей этой круговертью успел позабыть, а тут как-то очень кстати вспомнил.

– Ну-ка, ну-ка, – Кристина привстала, по-прежнему не отпуская Асину руку. – Это кто у нас тут? Похоже на Неонилу?

Градус разговора резко упал, начинавшаяся было ссора угасла сама собой.

– Считаешь, похоже? – спросил Рыбак. – Мне тоже так показалось. Хотел, чтобы Федька пропустил через свою программу. Зато личность этих двоих мне точно известна – Тарасова-мать и директор дома малютки. Так что насчет мотива не скажу, но возможность подменить девочку у бабули была. Думаю, она ею воспользовалась.

– И что ты предлагаешь? – спросила Кристина, передавая фотографии Тимуру. – Пойти к ней и спросить – ее это рук дело или не ее? Или поручить это сделать Прохору?

– Я бы все валил на очень своевременно преставившегося папашу Одинцова. Зачем ссорить мать с сыном? А с покойника взятки гладки.

– Ваня! – Ася находила тон Рыбака недопустимым в подобной ситуации.

– Но если бабушка один раз избавилась от внучки, почему бы ей не сделать это повторно, причем более радикальным методом, – настаивала Кристина. – Не забывай – она медик. Вполне может так обставить внезапную смерть девочки, что не подкопаешься. Мы не можем рисковать жизнью ребенка.

– Предлагаешь оставить все как есть? Сказать Тарасову, что нам не удалось найти его дочь?

– Как вы можете такое говорить! – возмутилась Ася. – Вы не видели ее, не видели детей из детского дома. Детей, обделенных родительской любовью. Знали бы вы, как они ждут своих родителей, как мечтают о них! – И Ася вытянула руку, ту самую, которая еще помнила вцепившиеся в нее детские пальцы и полные надежды слова: «Тетя, ты не за мной пришла?» – Мы должны сделать все, чтобы вернуть девочку в семью, иначе вся наша деятельность – бесполезный пшик.

Она еще что-то хотела добавить, но тут звонок у входной двери возвестил о прибытии Синицына.

– Сделай вид, что спишь, – скомандовал Рыбак, пряча фотографии.

Но Ася не послушалась и битых два часа терпеливо отвечала на вопросы Синицына. А потом женщины ушли спать, а мужчины остались в гостиной. Вроде бы как пить водку, а на самом деле Синицын продолжал задавать свои вопросы, но отвечал уже Рыбак.

– Папаша этот, видно, совсем свихнулся от ненависти к зятю, – сказал Синицын, решив, что на сегодня вопросов уже хватит. – Похоже, где-то в кабинете Тарасова поставил жучок и все происходящее писал круглые сутки. Компромат собирал. Часть выбрасывал, а выжимки сохранял на дисках. Их там штук двадцать. Смысла копаться в них особого нет – мы же не ОБЭП. Если экспертиза подтвердит, что пистолет – тот самый, дело можно будет закрывать.

– А кто еще одна женщина, убитая из этого пистолета? – спросил Рыбак.

– Не знаю. Скорее всего, жена Одинцова, мать Тарасовой. Тогда еще не велась геномная регистрация неопознанных трупов. Можно, конечно, будет послать запрос, найти место захоронения…

Надо ли говорить, что в доме Молчанова в ту ночь никто не сомкнул глаз.

Разве можно заснуть, когда совсем рядом, внизу, мерно бьется о берег море, наверху свистит запутавшийся в ветвях деревьев ветер, а душа не найдет себе места из-за тревоги о Федоре и осознания собственного бессилия чем-либо ему помочь?

Чуть свет Кристина зашла в комнату и заявила, что они с Асей едут в больницу к Федору, и если кто хочет составить им компанию, то должен поторопиться. От предложенного Тимуром завтрака она категорически отказалась.

Перед рассветом прошел небольшой дождик, окончательно смывший все приметы весны. Ася куталась в плащ.

– Замерзла? – хмуро спросил Рыбак.

– Может, дать свитер? – поинтересовался Молчанов.

– Нет, – ответила Ася обоим, – сейчас в машине согреюсь. Поехали поскорее, пожалуйста.

Им повезло – врач, оперировавший Федора, был в больнице. Если бы не он, бдительная медсестричка ни за что не пустила бы их в палату к Федору всем скопом. Но врач, окинув взглядом их мрачные заспанные лица, предусмотрительно натянутые бахилы и одноразовые халаты, дал добро.

– Только недолго! Две минуты максимум! – напутствовал он ранних посетителей, дружно двинувших в сторону палаты.

Несмотря на уверение врача, что больной очнулся и чувствует себя удовлетворительно, глаза Федора были крепко сомкнуты. Хотя на какое-то мгновенье Кристине показалось, что слишком крепко.

Пару минут компания в нерешительности переминалась с ноги на ногу, не представляя, что нужно делать в подобных случаях. Первой освоилась Ася. Она подтащила стул, села рядом со спящим Лебедевым и тихонько коснулась его руки. Веки больного дрогнули, глаза уставились на мир с выражением полного непонимания происходящего.

– Где я? Что со мной? Какой сейчас год? – слабым голосом спросил он.

– Феденька! – Глаза у Аси расширились, нижняя губа дрогнула.

– Хватит придуриваться, Федор, – решительно прервала лебедевские манипуляции Кристина. – Доктор сказал, что ты здоров, как хомяк.

– Кристина! – зашептала Ася, возмущенная бесцеремонностью подруги.

Но тут Федор неожиданно окрепшим голосом поинтересовался:

– Это почему же как хомяк? Обычно говорят – как бык!

– Да, устойчивое выражение, – поддакнула Ася.

– Извини, но на быка ты никак не тянешь. Быки – они агрессивные, злобные. Хомячки – гораздо приятнее: веселые, добродушные и заботливые.

– Да? – Федор посмотрел на Асю.

– Конечно, – закивала она, – заботливые.

– Кстати, я о тебе позаботился. – Несмотря на слабость, в голосе Федора явно сквозили прежние язвительные интонации. – Посмотришь в моем рабочем столе, в нижнем ящике…

«Сухариков, наверное, оставил. Тех самых, с холодцом и хреном», – подумала Кристина, а вслух добавила:

– Ладно, Федор, мы пойдем, а то доктор нас под честное слово пустил всего на минуточку. Ты давай слушайся доктора, выздоравливай. Мы сейчас отъедем на пару часиков, а потом вернемся. Хорошо? А ты пока подумай, что тебе нужно. А мы у доктора спросим, что тебе можно. Договорились?

Федор кивнул, и делегация медленно покинула палату. Последней уходила Ася.

– Я скоро вернусь, – пообещала она.

– Не забудь… В столе… – напомнил Федор, выразительно шевеля бровями.

По больничному коридору шли, стараясь создавать как можно меньше шума, но на выходе из отделения тишину нарушил звонок телефона Тимура.

– Да, – ответил он. – Хорошо… В порядке… Подъезжай в офис.

– Это кого мы ждем? – спросила Кристина, когда Тимур, стянув халат, спрятал телефон в карман.

– Тарасова.

– Но о чем мы с ним будем говорить? Мы же еще ничего не решили! – возмутилась Кристина, садясь на переднее сиденье молчановского автомобиля.

– Я считаю, с поставленной задачей мы справились. – Тимур пристегнул ремень безопасности, подождал, пока усядутся Ася с Рыбаком, и медленно выехал с больничной стоянки. – Мы ведь нашли девочку? Нашли. Мы знаем, где произошла подмена?

– Знаем, – кивнула Кристина.

– Знаем, кто подменил ребенка?

– Предполагаем…

– Знаем, почему.

– Я не уверена, что женщина способна отдать собственную, притом единственную внучку только из-за того, что у той генетические проблемы…

– Это эмоции. А если их откинуть? Смогла же она отправить собственного ребенка учиться в другую страну.

– Хотела, чтобы он получил хорошее образование.

– Вот-вот. Она хотела для него лучшей жизни. Замена бракованного ребенка на качественного – всего лишь еще один шаг на этом пути.

– Я не верю.

В машине повисла тишина.

– Я все-таки не представляю, как она могла все это сделать, – нарушила молчание Ася.

– А что тут не понимать? – вступил в разговор Рыбак. – После того, как девочку забрали у сумасшедшего деда… Кстати, уверен, что болен этой самой болезнью именно он: странное поведение, прыжки из окон… И потом, он же военный. Наверняка ходил в тир. Стрелял. Почему не убил Тарасова? И в Федора промазал. Я считаю, симптомы, о которых говорила Кристина, налицо.

– То есть тебе бы хотелось, чтобы он попал в Федора? – вспыхнула Ася.

– Да я совсем не то хотел сказать, – Иван попытался ее обнять, но девушка обиженно отстранилась. – Короче, мать Тарасова забирает девочку, привозит в свою клинику в Липовске, проводит различные анализы…

– Зачем? – перебила Рыбака Кристина. – Зачем она это делает?

– В больницах всегда берут анализы, – пожал плечами Рыбак.

– Но не генетические же!

– Наверное, генетические анализы не предусмотрены нашими страховыми полисами. А в своей клинике она может делать все, что заблагорассудится.

– Я думаю, – после довольно продолжительной паузы сказала Кристина, – она подозревала наличие дефектного гена у своей внучки. Нужно узнать, от чего умер отец Прохора. Подозреваю, что это был не просто сердечный приступ… Так что мы скажем Тарасову?

– Во-первых, Тарасов о расследовании не говорил. Он рвался поговорить с Асей, не смог дозвониться и набрал мне, – сказал Тимур и, не замечая протестующих жестов Аси и Рыбака, добавил: – А во-вторых, ты у нас начальник, тебе принимать решение.

«Жестко», – подумала Ася и посмотрела на Кристину, ожидая ее реакции. Но Кристина лишь сосредоточенно кивнула, в очередной раз показывая, насколько они с Асей разные люди.

В офис Ася с Кристиной вошли вдвоем, мужчины задержались, что-то рассматривая в молчановском автомобиле. В помещении было холодно, и Кристина первым делом решила включить сплит-систему, чтобы не замерзнуть окончательно. Ася же направилась к лебедевскому столу. Выдвинула ящик и застыла.

– Ась, что там у него?

– Вот. – Ася всхлипнула и вытащила из пакета злополучную курточку «Шанель». Оба рукава были пришиты так аккуратно, что догадаться, какой из них оторвался, не представлялось ни малейшей возможности.

– Что это? Федя купил тебе куртку? – брови Кристины удивленно полезли вверх.

– Нет, он ее зашил.

– Да уж, талант – во всем талант, – констатировала Кристина. – Кстати, курточка очень симпатичная. Плащ твой, уж извини… Для концерта в Лондоне вполне подойдет, а так…

– Дался вам всем этот Лондон! – Ася сняла плащ. – Не еду я никуда!

Кристина поняла, что отказ от поездки в Лондон – тема для подруги не очень приятная, и развивать ее пока не стоит. Захочет – сама расскажет. В том, что захочет, Кристина ни минуты не сомневалась. Неужели это Рыбака рук дело? Вот же собственник! Свадьба еще только в проекте, а он уже диктует свои правила. Вон как взъелся из-за диктофона. Прямо как кот, который метит свою территорию.

Надевая куртку, Ася вдруг заметила пропажу смущавшего ее ярлыка с именем известной фирмы. Присмотрелась хорошенько – по срезу горловины видны едва заметные дырочки. Надела куртку, застегнула молнию, посмотрелась в зеркало. Свитерок пододеть, все-таки не по-весеннему прохладно на улице – и будет просто замечательно. Вот ведь странно – достаточно было спороть смущающую этикетку, и отношение к одежке резко изменилось. Неужели она, Ася, до такой степени зависит от чьего-то мнения? Обидно-то как! Вон Кристине на все наплевать. Взять хотя бы, как Тимур сказал ей: «Ты начальник – тебе решать». Ася бы, наверное, с ума сошла, скажи он ей такое. А Кристина – ничего, улыбается. Хотя она и вправду начальник… Тут Ася поняла, что в пакете, где лежала куртка, осталось еще что-то. Нырнула рукой и вытащила небольшую картонную коробочку. Диктофон? И как тут сдержать слезы?

– Ася, прекрати, сейчас Тарасов придет!

«Прекратить» не получилось. Не успела Ася нашарить в сумке упаковку одноразовых платков, как колокольчики над входной дверью зашлись неподобающе веселым звоном.

– Ася? – на пороге стоял Тарасов в сопровождении Рыбака и Молчанова. – Я не вовремя?

– Нет, извините. – Асе наконец удалось вытащить пару платков, и она поспешно ликвидировала последствия огорчения.

– О, диктофончик! – Молчанов, словно не замечая Асиного смущения, шагнул ближе, взял у нее из рук симпатичный гаджет. – Да, именно о таком я и говорил. Федя купил? Молодец. И цвет такой замечательный подобрал. Мистический аметист называется.

Тут Ася не выдержала и опрометью рванула на улицу. Кристина, подхватив Асину сумочку, побежала за ней.

– Кофе? – пожав плечами, предложил Тимур.

Тарасов посмотрел на часы и кивнул:

– Кофе.

Когда Кристина с относительно успокоившейся Асей вернулись, мужчины, рассевшись вокруг стола Федора, пили кофе с конфискованными у отсутствующего товарища чипсами. Кристина поморщилась – подобное поведение чем-то смахивало на мародерство, но две чашки кофе – для нее и для Аси – помогли ей с ним смириться.

– Ася, вы меня извините, пожалуйста, – Тарасов поставил чашку на стол. Взгляд его при этом стал грустным-прегрустным. Как у диснеевского Бемби. – Если вы откажетесь, я все пойму. Но я бы очень хотел, чтобы вы побыли немного с Ладой.

– Конечно, – закивала Ася, напуганная преамбулой его просьбы. – Я собиралась. Просто сначала мы ездили в больницу…

– Вы не думайте, организацией похорон занимаются специальные службы, вам только нужно посидеть у нас дома. Поговорить. Или помолчать. У вас так отлично получается молчать! Пожалуйста!

– Я только хотела к Федору, на пару минут…

– А я вас отвезу, – с готовностью вызвался Тарасов.

– Хорошо. – Ася кивнула и вопросительно посмотрела на Кристину. – Я поеду?

«Летите, голуби, летите!» – мысленно напутствовала их Кристина. Нет, ей не хотелось расставаться с Асей. Но рассказывать Тарасову об итогах проведенного «Кайросом» расследования она тоже не могла. Ей нужно было собраться с мыслями, еще раз все проанализировать, взвесить…

Медленно, как при съемке рапидом, Ася с Тарасовым направились к выходу. Вот он взялся за дверную ручку, зазвенели колокольчики… И тут Тарасов повернулся и, как бы невзначай, спросил у Тимура:

– А есть какие-нибудь новости?

Тимур посмотрел на Кристину.

Она, словно перед прыжком в воду, набрала полную грудь воздуха и коротко ответила:

– Есть!

Глава 44

Анна Прохоровна Тарасова медленно допила кофе, открыла пудреницу и критически осмотрела себя в маленькое, слегка припорошенное пудрой зеркальце. Чуть оживила лицо с помощью помады легкого абрикосового тона. Достала из ящика стола флакончик духов «Клима». Не новой версии, выпущенной брендом «Lancome», а той, изначальной. Именно такие в пору полуголодной студенческой юности ей подарил Сережа Тарасов, определенно позаимствовав идею у Ипполита из новогоднего хита всех времен и народов «Ирония судьбы, или С легким паром». Сам бы он до такого презента никогда не додумался, да и Анна Прохоровна, тогда просто Нюра, что кривить душой, предпочла бы пару новых сапог.

Анна Прохоровна открыла пробочку и слегка коснулась ею запястий – сначала левого, потом правого, отправляя в путешествие по кабинету тонкий, едва уловимый аромат фиалки.

Женщина встала, посмотрела в висящее у входной двери зеркало. Белый халат, сшитый на заказ и подчеркивающий все еще по-девичьи тонкую талию, не вязался с фиалковым шлейфом. «Снять его, что ли? Нет, я сделаю это позже, – решила Анна Прохоровна. – Я как будто на свидание собираюсь. Хотя почему – как будто?» Она вернулась к столу, вытащила из вазы букет тюльпанов цвета переспелой вишни, тщательно промокнула концы бумажным полотенцем. Еще один – последний – взгляд в зеркало… В этот момент раздался резкий стук в дверь, затем, не дождавшись приглашения, кто-то повернул ручку.

Анна Прохоровна быстро справилась с охватившим ее раздражением. Но не достаточно быстро, чтобы нежданный визитер его не заметил. Потому что это был не кто иной, как ее сын, Прохор Тарасов, отлично умеющий читать чужие эмоции.

– Здравствуй, мама! – Прохор выглядел спокойным, но было в его словах нечто, заставившее Анну Прохоровну положить букет на стол.

– Как Лада? – спросила она, медленно возвращаясь к своему рабочему креслу. – Бедная девочка! Кто бы мог подумать, что ее папаша…

– Хватит, мама. У меня очень мало времени, чтобы тратить его на разговоры об отце Лады. Я приехал, чтобы поговорить о тебе.

– Обо мне? – Она еще надеялась, что все образуется, но дальнейшие слова сына не оставили от этой надежды и следа.

– Да, мама, о тебе. Я все знаю. Отрицать что-либо бессмысленно.

– Что знаешь, Прохор? – Чтобы скрыть волнение, она взяла со стола первое, что попалось под руку, – пухлую папку из серого картона, – и стала перебирать лежавшие в ней бумаги.

– Я знаю, что ты оставила мою дочь в Андреевском доме малютки, а взамен взяла другую девочку. Ту, что живет сейчас в нашем доме.

Листы бумаги выпали из рук Анны Прохоровны, рассыпались по столу. Она сгорбилась, оперлась о стол. Казалось, из нее вынули позвоночник.

– Но… почему… как…

Горло сжал спазм, а следом за ним ее с головой накрыл страх. Страх за свою жизнь, абсолютно иррациональный в стенах больницы, где стоит только крикнуть, как тут же прибегут, помогут, спасут. Вот только крикнуть она не могла. А Прохор, судя по расширившимся от ярости зрачкам, звать на помощь не собирался. Нет, она не могла сдаться так просто, ведь от нее зависит жизнь как минимум еще одного человека. «Дыши!» – приказала она себе, тяжело опускаясь в кресло.

Все-таки она зря плохо подумала о Прохоре. Ярость в его глазах уступила место тревоге.

– Тебе плохо? Воды?

Она нашла в себе силы кивнуть.

Руки не слушались, и Прохор поднес стакан к ее губам, придержал. Часть воды пролилась на халат. «Надо было его все-таки снять», – подумалось совершенно некстати. Как же глупо все получилось! Теоретически вероятность того, что Прохор узнает правду, была, но казалась величиной такой ничтожной, что ею спокойно можно было пренебречь. И вот теперь это пренебрежение требует ответа, и надо что-то говорить. А что скажешь? Виновата? Ясно, виновата. Но он же захочет подробностей. Она слишком хорошо знает сына, чтобы надеяться, что его удовлетворит ее покаяние. Нет, он не успокоится, пока не получит ответы на все вопросы, пока не проанализирует всю информацию, пока не убедится в отсутствии малейших нестыковок.

Она уже достаточно пришла в себя, но тянула время, хотя ее уже ждали. Во всяком случае, ей очень хотелось верить, что ждали.

– Понимаешь, сын, – наконец нашла в себе силы для ответа Анна Прохоровна, – у девочки серьезное генетическое отклонение. Ее жизнь скоро превратится в мучение для нее самой и ее близких. Ты не представляешь, каково это – видеть, как постепенно, час за часом, день за днем угасает дорогой человек.

– Как будто ты представляешь! Насколько мне помнится, все наши родственники не затягивали с переселением в мир иной. – Он присел на край стола и с усмешкой смотрел на мать.

– Я не верю, что ты настолько циничен! Сейчас в тебе говорит злость. Но ты забыл, где я работаю и где практически живу. Многие из обитателей этого дома, – мать обвела руками кабинет, – предпочли умереть до того, как оказались заложниками болезней, лишивших их нормальной жизни. А теперь они живут здесь, и персонал нашей клиники, насколько это возможно, старается облегчить страдания их близких.

– Но наша дочь здорова. Она умна, красива, талантлива!

– Пока. Пока умна. Пока красива. Пока талантлива. Но в ней дремлет ген страшного заболевания. Пройдет совсем немного времени, он проснется, окрепнет и…

– Прошло двенадцать лет, мама! – Прохор вскочил со стола и, опершись о него ладонями, буквально навис над матерью. – Двенадцать чертовых лет, в течение которых мы могли растить свою дочку. Учить ходить, разговаривать, плавать…

– Вы и учили! Машу! Отличную здоровую девочку. Не отягощенную страшной наследственностью. Разве ты не рад, что она есть в твоей жизни?

– Мама! Мне кажется, что мы говорим на разных языках. Я читал, что бабушки и дедушки больше любят внуков, чем собственных детей. А ты отказываешься от своей родной внучки из-за какого-то гена! Заболевание развивается после тридцати лет! Мы могли тридцать лет любить свою дочь. Она тридцать лет могла любить нас. Разве этого мало? Кому, как не тебе, медику, известны случаи, когда любовь исцеляла человека!

Говоря эти слова, Прохор нервно расхаживал по кабинету. И хотя он, как обычно, был в безупречном костюме, непривычная щетина, покрывавшая его щеки, и нервно кривящийся от гневных слов рот свидетельствовали о полном душевном смятении генерального директора «Железобетона».

– Теоретически. На моей практике, увы, случаев исцеления любовью не случалось. А девочка… Просто я знаю, о чем говорю, а ты – нет. Такой ребенок – бомба замедленного действия. Рано или поздно она взорвется и ранит всех, кто будет рядом. И такие раны не проходят, поверь мне. До конца дней своих ты не простишь себе этой утраты. Это именно тот случай, когда ожидание болезни страшнее самой болезни.

Анна Прохоровна уже опаздывала. Ей не нужно было смотреть на часы, чтобы убедиться в этом. Ее ждут. До сегодняшнего дня она никогда не заставляла себя ждать, всегда приходила минута в минуту. Пунктуальность была одной из составляющей ежедневного ритуала, проводимого ею каждый день на протяжении многих лет. Другие составляющие – красота и молодость, поддерживать которые с каждым днем становилось все труднее. Но этот ритуал позволял ей держаться на плаву, балансируя на грани депрессии, заставляющей порой совершать откровенно безумные поступки. Как, например, в тот день, когда она решилась поменять девочку… И все-таки не так уж она была не права.

Надо идти… Анна Прохоровна встала.

– Извини. Меня ждут. Пациенты. – Прозвучало как-то не совсем правдоподобно, да она и не стремилась к правдоподобию. К тому же она чувствовала себя смертельно усталой, а еще понимала, что они с Прохором на разных волнах и никогда не поймут друг друга. Разве что он увидит то, что видела она? Мысль показалась привлекательной. – Кстати, у нас в Центре есть пациент с болезнью Гентингтона. Если хочешь, я могу тебе его показать.

– Сейчас? – Прохор прекратил ходить по кабинету и вопросительно посмотрел на мать.

– А хотя бы сейчас.

Смотреть на себя в зеркало ей не хотелось. Знала, что выглядит неважно, но верила, что привычные действия помогут восстановить равновесие быстрее, чем грустное перебирание в памяти сказанных сыном слов.

– Я начал процедуру получения опеки над девочкой, – сказал Прохор, когда, выйдя из кабинета, она закрывала дверь на ключ. Знала, что в ее отсутствие сюда никто не зайдет, но все равно закрывала. Мозг требовал привычных действий.

Они прошли по коридору, спустились вниз по лестнице и оказались в переходе, соединяющем лечебно-административный корпус, в котором находился материн кабинет и кабинеты врачей, с жилым корпусом. Поднялись на второй этаж, не встретив ни одного человека. Воспользовавшись хорошей погодой, обитатели клиники – кто мог, конечно, – вывалили во двор, оглашая окрестности радостным гомоном.

– Нюр-р-рочка-душечка! Нюр-р-рочка-душечка! – раздался вдруг приветственный крик, и Прохор с изрядной долей злорадства увидел, как неизвестно откуда взявшийся попугай Ричи спикировал на материно плечо, обтянутое кипенно-белым халатом. Но, к его удивлению, мать не прогнала птицу. Она протянула руку, попугай проворно перепрыгнул на ее полусогнутые пальцы.

– Ричи-птичка! – Анна Прохоровна поднесла руку к лицу и поцеловала Ричи в неугомонный клюв.

– Нюр-р-рочка-душечка! Нюр-р-рочка-душечка! – рассыпался в комплиментах пернатый болтун.

Они дошли до конца коридора и оказались у двери в торце.

Анна Прохоровна остановилась, словно решая, идти дальше или нет, а потом решительно толкнула дверь.

Помещение не было похоже на больничную палату – обычная комната в обычной квартире. Мягкий уголок, стеклянный журнальный столик, ваза с тюльпанами. Удобное кресло, в котором сидела девушка в белом халате. При виде начальства она вскочила.

– Идите, Мила, – отпустила ее Анна Прохоровна.

И тут Прохор увидел кровать – функциональную кровать, чудо медицинской техники, купленное пару лет тому назад «Железобетоном» по цене бюджетного автомобиля.

Чудо техники было оснащено монитором, экран которого, стоило матери приблизиться к больному, полыхнул зелеными искрами. Очевидно, означало это что-то благоприятное, потому что лицо Анны Прохоровны озарила искренняя улыбка, никак не вязавшаяся в понимании Прохора с последними событиями.

На кровати лежал страшно худой старик, выглядевший лет на сто. Впрочем, слово «лежал» вряд ли применимо к человеку, все части тела которого находились в постоянном хаотическом движении. В напряженной мимике лица, обращенного к вошедшим, было столько страдания, что Прохор, не выдержав, отвернулся, упершись взглядом в вазу с цветами. Надо же, именно такие тюльпаны были у матери в кабинете. Прохор застал ее на пороге с букетом. Она несла цветы этому старику? А почему бы нет? Судя по палате, пациент не простой, пребывание его в клинике наверняка обходится родственникам в копеечку.

Прохор фактически заставил себя снова посмотреть на пациента. Взгляд машинально отметил высокое качество идеально белой футболки и тщательно выбритое лицо, ухоженную болезненно бледную кожу старика и аккуратно постриженные густые волосы, когда-то темные, а сейчас щедро разбавленные сединой. Да и не такой уж он был старик. Возраста добавляли сильная худоба и сосредоточенное выражение лица.

Мужчина протянул к Прохору руки с безостановочно двигающимися пальцами, потом резко уронил их на кровать, чтобы через секунду снова поднять. Но за то мгновенье, что руки покоились на простыне, идеально выглаженной и такой же белоснежной, как футболка, Прохор успел заметить нечто, поразившее его. Он шагнул ближе, взял руку пациента за запястье и поднес к глазам. Тонкая и сухая, она напоминала большую сильную птицу, пытающуюся вырваться из рук пленившего ее охотника. Прохору не удалось удержать эту птицу, но все, что хотел, он увидел – буквы на фалангах, складывающиеся в имя Нюра и смазанное сердечко под буквой «а».

– Какого черта? – вырвалось у него.

А мужчина произнес что-то неразборчиво высоким голосом, напоминающим птичий крик. И тут же с материного плеча взлетел Ричи, оглашая комнату радостным воплем:

– Проша вер-р-р-нулся! У-р-р-а! Проша вер-р-нулся!

Глава 45

«Для того чтобы научиться ценить жизнь во всех ее проявлениях, нужно хотя бы на день попасть в тюрьму», – эта мысль с самого утра навязчивым рефреном крутилась в голове у Руслана Ларина. Кончики пальцев слегка покалывало, что означало полную готовность выплеснуть в мир новую, захватывающую дух историю. И история эта не для небольшой заметки пусть даже на первой странице газеты, в которой Ларин до недавнего времени работал. Даже целая полоса не вместила бы в себя громадьё мыслей, теснившихся в голове незадачливого журналиста. Теснились они несколько хаотично, и для их систематизации необходимы были тишина и спокойствие. А где, скажите на милость, взять эти драгоценные ингредиенты? Можно было, подобно Хемингуэю, обосноваться в ближайшем баре с бокальчиком «Кровавой Мэри». Но на «Мэри» нужны деньги, без этого долго терпеть его присутствие в заведении вряд ли кто согласится – не Хемингуэй же он в самом-то деле. Получается какой-то замкнутый круг – для того, чтобы заработать, нужно потратить энное количество денег. И где гарантия, что потрачено будет меньше, чем потом заработано? Нет такой гарантии. Да и к коктейлям Ларин был равнодушен. К алкогольным. Другое дело – молочные, за компанию с Юриком, Яриком и Гариком. Выпив буквально по глотку, тройняшки начинали так безудержно хохотать, тыча при этом друг в дружку пальцами, что Ларин, грешным делом, начинал сомневаться в безобидности ингредиентов напитка. А потом, махнув рукой, присоединялся к вселенскому хохоту.

Четверо детей всегда найдут повод к веселью. Вот и вчера, стоило Руслану переступить порог родной квартиры, показавшейся после камеры в ИВС прямо-таки хоромами, детвора облепила его с ног до головы. Кто-то из тройняшек, кажется Гарик, даже в душ умудрился прошмыгнуть следом за отцом. И, разумеется, несмотря на отчаянное сопротивление родителей, ночь неразлучная троица провела в родительской постели. Хорошо хоть дочь, барышня не по возрасту рассудительная, отказалась участвовать в этом безобразии.

Нельзя сказать, что к утру Руслан устал от этого нескончаемого проявления любви. Вовсе нет. Возня с подрастающим поколением доставляла ему удовольствие. Но все упиралось в деньги, вернее – в их отсутствие. Поэтому, проверив почту в поисках предложений и «апнув» свои объявления на форумах, предлагавших помощь нерадивым студентам и школьникам в написании контрольных и рефератов, Руслан решил сосредоточиться на статье. Итак, полное попустительство властей приводит к тому, что по городу бродит маньяк с пистолетом. Полиция лишь изображает бурную деятельность, арестовывая первого мало-мальски подходящего человека. И лишь случайное стечение обстоятельств позволяет справедливости восторжествовать.

Конечно, все было не совсем так. В кутузку он во второй раз сам напросился. А что было делать? Ждать, когда его обвинят в попытке ограбления ювелирного магазина? Он-то надеялся, что все шито-крыто, следов не осталось, а тут звонок… Руслан тогда долго не мог уснуть. Вся его героическая жизнь прокрутилась в памяти, словно мини-сериал из тех, что крутят по телику. Позорище-то какое! Он – герой, гордость семьи и школы – превратился в банального воришку. Не будешь же объяснять, что скоро десятилетие их с Ольгой совместной жизни, и ему страшно хотелось подарить ей что-нибудь этакое. И что он даже дошел до того, что рискнул попросить денег у Тарасова. Тот, разумеется, отказал, после чего Ларин, униженный и оскорбленный, побрел в «Корону».

Торговый центр был абсолютно пуст, если не считать уныло взирающих из-за стеклянных перегородок продавцов и бедолаги-аниматора в костюме покемона с огромной стрелкой под мышкой. При виде Ларина покемон пару раз призывно махнул стрелкой, но, не заметив в его взгляде энтузиазма, снова сунул стрелку под мышку. «В таком прикиде можно банк грабить, – подумал Ларин. – Набил деньгами сумку, сбросил костюмчик…» Тут ларинская фантазия понеслась вскачь. Любил он это дело – подобрать косточку-идею, дорастить ее до скелета сюжета, облечь в клетки действия, укрепить мышцами логики, прорастить капиллярами эмоций, венами мыслей, артериями разговоров и одеть в одежды окружающего мира.

Он представил, как, надев костюм покемона, заходит в ювелирный магазин… Но костюма не было, и он прошел мимо, бросив унылый взгляд на скучавшую за прилавком девушку.

Он уже собрался уходить, как едва не был сбит с ног выскочившим из туалета парнем.

– Упс! – возмутился Ларин и машинально вошел в дверь, секунду назад захлопнувшуюся за нарушителем сонной тишины торгового центра. И тут он понял, что до сбычи мечт не так уж и далеко – на столике возле умывальника лежал аккуратно сложенный костюм покемона, рядом стояла стрелка.

«Я только надену и сделаю селфи! Вот ребятня прикольнется!» – пообещал сам себе Руслан. Нырнул в темное нутро покемоньей одежки, долго елозил, застегивая на спине молнию. Потом взял стрелку в руки и понял, что остановиться уже не может. А дальше случилось то, что случилось.

Когда попытка заполучить подарок для Ольги провалилась, Ларин просто скользнул в туалет, сбросил костюм – молния расстегнулась на удивление быстро, как будто была заодно с горе-грабителем, и, чуть не столкнувшись на выходе с полицейским нарядом, зашел в магазин женского белья.

Он был уверен, что история с неудачным ограблением сошла ему с рук, но звонок неизвестного выбил опору из-под ног этой уверенности. Шила в мешке не утаишь. Сегодня знает один – завтра узнают все. Нет уж! Лучше пусть он будет народным мстителем, доведенным до отчаяния и выстрелившим в обидчика своих детей. Покушение на Тарасова будет замечательным алиби, ибо по времени совпадает с покемоньими шалостями в «Короне». Как отцу четверых детей много ему не дадут, скорее всего, оставят на свободе до совершеннолетия тройняшек, а так далеко даже крылатая ларинская фантазия не долетала. И лишь когда ему стали задавать вопросы о женщине, убитой много лет назад из того же пистолета, Ларин понял, как ужасно ошибся.

Но справедливость восторжествовала. Он на свободе. Без алиби, без денег, но с замечательной идеей в голове. Но для воплощения этой идеи в жизнь нужно было пообщаться с участниками событий. Тарасова Руслан оставил напоследок, к жене его, ясно, не пробиться. Остаются двое – парень, в которого стрелял маньяк, и девушка. Про девушку вообще ничего не известно, а парень скучает на больничной койке и будет рад любому посетителю.

На всякий случай Ларин решил изобразить из себя работника правоохранительных органов.

Парень по имени Федор на героя явно не тянул. Просто не укладывалось в ларинской голове, как с такой явно мирной внешностью можно было броситься под пулю.

– Я же девушку спасал, – с достоинством заявил Федор. И, увидев в глазах Ларина сомнение, спросил: – Вот ты бы что сделал ради девушки?

– Я? – Руслан задумался. – Даже с ходу не скажу. А вот один мой друг… Он ради любимой девушки чуть не украл кольцо.

– Круто! – искренне восхитился Федор. – Безумству храбрых поем мы песню. Наверное, жениться собрался?

– Нет, – обрадованный пониманием собеседника, пустился в пояснения Ларин. – У него приближался юбилей свадьбы, а денег не хватало. Вот он и решил…

На этом Ларин предпочел остановиться и перевести стрелки на собеседника.

– А ты? Ты бы что сделал ради любимой девушки?

– Я бы дал прострелить себе сердце! – Федор глубокомысленно скосил глаза на собственную грудь. Судя по локализации перевязочного материала, дырка у него была справа. И либо у Федора дектрокардия, либо он рассуждает гипотетически.

В этот момент в дверь кто-то поскребся, Федор, насколько это можно было в его положении, приосанился и сказал:

– Да!

В палату вошла симпатичная девушка. Поздоровалась с Лариным и вопросительно посмотрела на Федора:

– Привет! Как ты?

Федор, за минуту до этого вполне бодрый, надел на лицо жалостливое выражение.

– Привет, Ася! Плохо…

– Болит? – сочувствия, наполнившего глаза Аси, хватило бы на сотню раненых.

– Нет, просто обо мне все забыли, – обиженно заявил Федор.

– С чего ты взял? Кстати, спасибо за курточку. Как у тебя получилось так здорово ее зашить?

Руслан понял, что Ася умела общаться с Федором: последние слова снова заставили его приосаниться и сменить жалостливое выражение лица на самодовольное.

– Интернет – великая сила, – многозначительно заявил он.

– Интернет? Ты нашел инструкцию по ремонту курток? – с восхищением произнесла Ася.

– Нет, я нашел адрес ближайшего ателье по ремонту одежды, – тут умирающий вполне бодро заржал. – И вообще, я не вижу твоего спасиба. Слова – это слова, но хотелось бы чего-нибудь более существенного. И еще. Где ты видела, чтобы к больным ходили с пустыми руками?

– Я хотела, – тут Ася так мило засмущалась, что Руслан прямо залюбовался, – я на минуточку…

– Как на минуточку? – больной прямо-таки подпрыгнул на кровати, при этом, видно, переоценил свои возможности, так как аккуратненько опустился на место и в продолжение беседы старался двигаться поменьше.

– Федечка, извини! Просто я обещала Прохору Сергеевичу, – при знакомом имени Ларин принял стойку. Разумеется, принял он ее внутри, снаружи он сидел на неудобном прикроватном стульчике и теребил край посетительского халата. Ася между тем продолжала: – Я обещала с Ладой посидеть.

– Ну конечно, с Ладой, – передразнил ее несносный больной. – Ей небось никто в сердце не стрелял!

«Может, у него действительно сердце справа?» – подумал Ларин.

– У нее папа умер! – с горячностью возразила Ася.

– Знаешь, Ася, мой папа, может быть, тоже умер, пес его знает.

– Как умер?

– Да я его сроду никогда не видел и трагедии из этого не делаю.

– Федя, давай так. Ты подумай, что тебе надо, я попрошу Кристину, и она все тебе привезет. А я…

– Можешь не продолжать, – оборвал ее Федор. – Я все понял. Валяй, уходи! Сам справлюсь.

Ася, закусив нижнюю губу, грустно смотрела на раненого, медленно отступая к двери.

– Ну, чего смотришь? Иди! Хотя нет, одну секунду. Скажи, на что ты способна ради любви?

– На что? А почему ты спрашиваешь?

– Это я спрашиваю, – вмешался Ларин.

– Я даже не знаю… Мне нужно подумать… – Ася растерянно смотрела на Ларина. – Если настоящая любовь… Наверное, на все…

– А что вы подразумеваете под словом «все»? – Ларин встал со стула и сделал шаг по направлению к Асе, переживая, что она сейчас выскользнет из палаты, и поминай как звали, а ему позарез хотелось узнать, что она скажет. Ведь наверняка что-нибудь нестандартное.

– Я когда-то очень давно читала книгу. Про любовь. Не помню, кто автор… Исторический роман… Там девушка полюбила простого парня. Он участвовал в восстании английских крестьян. Восстание было подавлено, героя казнили. А девушке за то, что она давала приют бунтовщику, присудили отрубить руку. Ту, которой она открыла ему ворота. Перед казнью палач спросил у нее: какую руку рубить. И толпа, собравшаяся на площади поглазеть на казнь, закричала: «Левую! Скажи левую». Но девушка, которая только что узнала, что ее возлюбленного больше нет, сказала: «Я так любила его, что открыла ему обеими руками»[12].

Сказав это, Ася выскользнула из палаты.

– Вот такая она, наша Ася, – сказал Федор после продолжительной паузы. И, видя, что его посетитель впал в глубокую задумчивость, счел нужным добавить: – Ты не вздумай глаз на нее положить. Она скоро замуж выходит.

Но мысли Руслана были уже очень далеко от больничной палаты, раненного маньяком Федора. Маньяк – это, конечно, интересно. Это, безусловно, востребовано. Ругать бездеятельность полиции – это всегда в тренде. И написано об этом море разливанное текстов разной степени значимости. А вот про настоящую любовь, про ту, что заставляет нас совершать поступки, не подчиняющиеся никакой логике… Нет, про любовь, конечно, написано гораздо больше, чем про полицию и маньяков. Но тема эта никогда себя не исчерпает. Ведь если что и способно спасти наш мир, стремительно скатывающийся в бездну неверия и всеобщего пофигизма, то это именно любовь. Когда без каких-либо раздумий, без какого-либо расчета, двумя руками.

Когда Ларин ушел, а то, что его посетитель был не кем иным, как покемоном Лариным, Федор понял с первого взгляда – личностью тот был довольно публичной, и на запрос в поисковике вываливался добрый десяток фотографий, Лебедев вызвал медсестру и потребовал найти его мобильный телефон. Он не помнил, как оказался в больнице, но до того, как это случилось, телефон при нем определенно был.

Получив заветный гаджет, Федор тут же набрал Крис-тине.

– Привет, а я как раз к тебе собиралась. Принести что-нибудь? – спросила она.

– Ноут, – коротко ответил Федор. – И денег закиньте мне на мобилку, чтобы я мог в Интернете пошариться.

– Хорошо.

«Интересно, сколько может стоить эпическое кольцо?» – думал Федор, бродя по ювелирным интернет-магазинам. Поспрашивал на одном из женских форумов, прикинул. Нехило, однако. Посмотрел остаток на своем банковском счете, прикинул, сколько осталось до зарплаты, и удовлетворенно хмыкнул. Наскребем.

Асе повезло – у ворот больницы выгружались из такси пассажиры. Она назвала адрес, и водитель кивнул: «Садись».

Город готовился к майским праздникам. Новенькая, с иголочки разметка и свежевыкрашенные бордюры сияли первозданной белизной, клумбы пестрели тюльпанами диковинных расцветок. В другой день Ася бы во все глаза любовалась свежей листвой. Но сейчас она испытывала только одно чувство: страх. От мысли, что через несколько минут она позвонит в дверь Тарасовых, войдет в квартиру… Воображение рисовало завешенное зеркало на входе, безутешную Ладу. А Маша? Где она? Кто отвез ее в школу? Ася с внутренним содроганием вспомнила машину Андрея Петровича с телом отца Лады на крыше. Она судорожно всхлипнула, и водитель вопросительно покосился на нее, но ничего не спросил, за что Ася была ему безмерно благодарна.

Она не воспользовалась лифтом, чтобы хоть немного оттянуть страшную минуту. Долго топталась под дверью, не решалась нажать на кнопку звонка. Нажала и испугалась его неподобающе жизнерадостного треньканья. Запоздало подумала, что уместнее было постучать. А потом дверь открылась, Ася шагнула в прихожую, и все страхи, сомнения и сожаления мгновенно отступили. Лада не плакала, и, что было для Аси не менее важно, большое зеркало на входе отражало ее испуганную физиономию. Она с облегчением выдохнула, и тут из глаз ее хлынули абсолютно непрошеные слезы. Лада обняла ее, прижала к себе. Они немножко постояли в прихожей, а потом потихоньку, не размыкая объятий, побрели в гостиную. Там рухнули на диван и сидели долго-долго, нарушая тишину лишь всхлипываниями и сморканиями и мысленно благодаря друг дружку за это поистине лечебное молчание.

Первой опомнилась Лада.

– Ты, может, кушать хочешь? Чаю или кофе?

Ася помотала головой.

– Ты хоть ела сегодня что-нибудь? Пойдем…

Лада пошла на кухню, и Ася заметила, что с тех пор, как они виделись последний раз, женщина похудела еще сильнее.

– Помнишь, где что? – спросила Лада, тяжело опускаясь на стул. – Что-то у меня голова кружится.

– До сих пор? – всполошилась Ася, чуть не уронив пластиковый контейнер с колбасой.

– Нет, ты не думай, все нормально. Просто…

Не договорив, Лада сорвалась с места и выбежала из кухни. Хлопнула какая-то дверь. Судя по донесшимся до Аси звукам, хозяйку квартиры мучительно рвало.

– Лада? – Ася открыла дверь туалета. Лада с землистым, изможденным лицом сидела на полу, привалившись спиной к стене. Выглядела она ужасно – глаза закрыты, виски покрыты испариной, челка, прилипшая ко лбу, кажется почти черной от пота. – Тебе плохо?

Тарасова не отвечала.

– Я звоню в «Скорую»!

У Лады даже не было сил сопротивляться.

«Скорая» приехала очень быстро. Молоденький фельдшер, выслушав сбивчивый Асин рассказ о том, что у Лады уже несколько дней рвота, что она сильно похудела, а несколько лет тому назад у нее был идентичный случай, после чего она чуть не умерла и провела несколько месяцев на больничной койке, потребовал немедленной госпитализации.

Они очень долго сидели в приемном покое, ожидая своей очереди. Потом медсестра вызвала Ладу. Она скрылась за дверями кабинета и пропала. Каждый раз, когда дверь открывалась, Ася вскакивала, но это медсестра вызывала следующего больного.

– Девушка! – бросилась к ней Ася, когда дверь открылась в очередной раз.

– Куда прешь! Сейчас моя очередь! – раздался за ее спиной грозный оклик, и Ася отступила, пропуская тщедушную на вид старушку, чем-то неуловимо напоминавшую мать Терезу. – Позаливают глаза и прут без очереди, – возмущалась бабуля.

Несправедливые нападки не помешали Асе увидеть, что в кабинете, кроме двух женщин – медсестры, приглашавшей людей из очереди, и, очевидно, врача, никого не было.

Может, Ладу положили в больницу? У нее же даже телефона с собой нет.

Дверь кабинета открылась, выпуская возмущенную «мать Терезу».

– Купят дипломы на рынке и сидят, зенки вылупив! Бестолочи!

– Идите, Мария Александровна, идите! – мягко напутствовала ее медсестра, впуская очередного страждущего.

Ася уже собралась было звонить Кристине – телефона Тарасова у нее не было, как дверь приоткрылась, и из нее выпорхнула Лада. Нет, местные врачи не покупали дипломы на рынке. Они были самыми настоящими волшебниками. Иначе чем можно было объяснить столь разительные изменения в облике Тарасовой, произошедшие за относительно короткий промежуток времени? Нет, конечно же, она по-прежнему была очень худа, но худоба эта не смотрелась болезненной. Сейчас она делала Ладу похожей на эльфа из волшебной сказки. А едва заметный румянец и сияющие глаза никак не могли принадлежать женщине, встреченной Асей в квартире Тарасовых всего пару часов тому назад.

– Лада, что сказали врачи? – порывисто обняв женщину, спросила Ася. – Я уже извелась вся. Тебя нет и нет. Я уже хотела…

– Я беременна, – не обращая внимания на Асину тираду, шепотом проговорила Лада.

– …штурмом брать… – продолжала Ася, и тут до нее дошел смысл Ладиных слов. Она осеклась, пытаясь переварить услышанное, потом переспросила: – Что?

– У нас будет ребенок! – повторила Лада. – Маленький Тарасов! Дай, пожалуйста, твой телефон, мне нужно срочно позвонить…

– Ты же говорила… – Ася протянула трубку. – Говорила, что не можешь иметь детей. Что после болезни…

Лада не ответила, набирая номер.

– Не берет. Наверное, занят, не отвлекается на неизвестные звонки. Слушай, Ася, я просто умираю от голода! Пойдем чего-нибудь пожуем? Можно я телефон пока оставлю себе?

На улице накрапывал редкий весенний дождик. Ася с трудом поспевала за практически летящей Ладой. Глядя на подпрыгивающие в такт быстрым шагам рыжие волосы, Ася поймала себя на том, что, пожалуй, впервые за время знакомства с Тарасовой завидует ей. По-доброму, по-хорошему, но все-таки завидует.

Капли дождя забарабанили по наружному подоконнику. За окном потемнело, и в палате сработала система автоматического включения освещения. Анна Прохоровна подошла к окну, задернула шторы. Вернулась в кресло, в котором, не вставая, провела последние три часа, с тех пор, как ушел разгневанный Прохор, вызванный каким-то срочным звонком. «А я ведь раньше никогда не закрывала эти шторы», – пришла вдруг в голову странная мысль. Странная, потому что совсем не об этом нужно было сейчас думать. Весь мир, старательно, по кирпичику, выстраиваемый Анной Прохоровной в последние годы, рушился. Земля уходила из-под ног, а она думала о каких-то шторах. Ей казалось, что детская обязанность задергивать шторы, когда зажигается свет, навсегда похоронена в недрах ее подсознания. И вот результат – давным-давно выработанный инстинкт гонит ее, словно бессловесную собаку Павлова, к окну. К этому приучил ее отец, Прохор Калашников. Его, выросшего на бесконечных просторах российской глубинки, городская теснота душила. А окна, вместо того чтобы компенсировать эту тесноту, создавали ощущение жизни на юру, открытом глазам недругов и завистников. Внутренне Анна Прохоровна, тогда еще просто Аня, была не согласна с мнением отца, но авторитет его был столь высок, что она не смела высказать вслух свое несогласие, и как только в квартире включался свет, тут же спешила задернуть тяжелые гобеленовые шторы.

Со временем жизнь за занавесом начала Ане нравиться. Она росла угрюмым, необщительным ребенком, целыми днями сидевшим над тетрадками и книжками – отец требовал исключительно отличных оценок. «Не смогу! Занята!» – отвечала она на приглашения одноклассников на дни рождения и праздники. Постепенно приглашать перестали. А потом появился Сережа Тарасов, и жизнь резко изменилась. За старыми, изрядно выцветшими от времени шторами оказался мир – яркий, манящий. Она шагнула в него, не раздумывая, и ни разу не пожалела о своем поступке. Даже когда узнала о страшном диагнозе мужа.

Хотя первые симптомы застигли ее врасплох. Они тогда совсем мало времени проводили вместе – как всякий новорожденный, молодой бизнес Тарасова и Крылова занимал все их мысли. Муж приходил поздно, усталый. Постепенно к усталости добавилась взвинченность, агрессивность. «Весь на нервах», – пожаловалась Анна Крылову. Тот согласился: он и сам замечал за партнером непонятную нервозность. Однажды ночью Анну разбудил звук разбитого стекла. Поспешив на кухню, она обнаружила Сергея, с виноватой улыбкой собирающего осколки чашки.

– К счастью, – пробормотал он.

Она хотела согласиться, сказать, что чашка эта ей давно не нравилась, но не успела. Лицо всегда сдержанного и спокойного мужа исказила гримаса ярости.

– Что, жалко чашку? – заорал он, распахнул шкаф и смахнул на пол сушилку с посудой. Затем прошел по черепкам мимо застывшей в ужасе жены. Хлопнула входная дверь, и Аня поняла, что Сергей ушел.

– Мама? – услышала она испуганный голос Прохора, маленькая ручка коснулась ее пальцев.

Господи, он же босиком! Анна схватила сына на руки, побежала в спальню.

– А где папа? – мальчик спросонья тер глаза кулачками.

– Он ушел на работу. Спи.

Легко сказать – спи. В ту ночь маленький Прохор долго не мог заснуть. Ворочался, вскидывался на кровати. Странно, почему он совсем этого не помнил. Воздвиг отца на пьедестал, а мать считал черствой, расчетливой дрянью, сплавившей его в интернат. А теперь еще и это… Сдала в детский дом родную внучку, объявила умершим живого мужа… Как объяснить ему, что его отъезд в Швейцарию и мнимая смерть отца – целиком и полностью идея Сергея?

Они не обсуждали произошедшее ночью на кухне, но Анна понимала, что с мужем что-то происходит.

О том, что Сергей обратился к врачу, она узнала, когда диагноз уже был поставлен. Оказывается, в Москву три последних раза он ездил вовсе не по делам фирмы, а для обследования в НИИ неврологии. Муж сказал, что болезнь неизлечима, что времени в обрез и что единственная его задача – защитить психику сына и обеспечить семью материально. Тогда-то и было принято решение отправить Прохора учиться за границу.

Время шло, болезнь неумолимо наступала. Нарушение координации движений, непроизвольные движения лица, рук и ног, нестабильная и неустойчивая походка, невнятная речь не так пугали Анну, как все более продолжительные приступы апатии и депрессии. Читая специализированную литературу, посвященную болезни Гентингтона, она боялась суицида. Боялась, что поврежденные клетки коры головного мозга толкнут Сергея на роковой шаг.

– Мы справимся, – говорила она. – Медицина не стоит на месте. Ежегодно миллионы средств по всему миру вкладываются в создание новых препаратов. На тех или иных стадиях разработки находятся десятки лекарственных средств. Только не уходи.

А потом он позвал ее и Крылова и объявил, что хочет умереть. Умереть для мира, оставшись жить для Анны. Он не спрашивал их мнения, просто ставил перед фактом. Задачей жены и лучшего друга было грамотно обставить его уход. И они с поставленной задачей справились. Во время последней командировки в Москву Сергей скончался от сердечного приступа, а в клинику Анны вселился ее дальний родственник, страдающий неизлечимым недугом.

Наверное, этот шаг был ошибочным. Какое-то время Сергей еще занимался делами фирмы, а потом все пошло на спад. Речь ухудшилась настолько, что общаться можно было только с помощью блокнота. И если поначалу муж еще кое-как, опираясь на трость, мог выходить в больничный сад, спустя всего полгода он оказался полностью прикованным к постели. «Любила бы я его так же, если бы это не медперсонал, а я была вынуждена ежедневно готовить ему протертую пищу, умывать, переодевать, купать и менять памперсы?» – спрашивала себя порой Анна. Ответа не было. Она проводила с мужем все свободное время. Рассказывала новости, читала книги, они вместе смотрели телевизор. Специальный датчик, выводящий эмоции Сергея, преобразованные в электрические импульсы, на монитор, позволял выбирать передачи, которые ему нравились. Картинка на экране напоминала северное сияние. Зеленые всполохи – все хорошо, красные – опасность. Сейчас экран был серым – Сергей спал.

Второй ошибкой была подмена ребенка. За будущее детей Прохора она не переживала. ЭКО позволяло произвести генетическую диагностику и выбрать для имплантации здоровый эмбрион. Конечно, это несколько сложнее, чем обычная беременность, но она готова была убедить будущую невестку пойти на этот шаг. Скоропалительная беременность Лады свела все эти приготовления на нет.

Каждый родитель считает, что его сын достоин лучшей доли. Лучшей жены. Лучшего ребенка. У нее еще был шанс – Маша могла не унаследовать от отца страшный ген. И при первой же возможности, когда, почти сразу после родов, Лада тяжело заболела, Анна проверила кровь внучки. Чуда не произошло – девочка оказалась носителем гена-мутанта. Причем, если у Прохора этот ген тоже присутствовал, но вероятность болезни была невелика, у Маши она разовьется обязательно. Анна не могла взять на себя ответственность еще и за этого ребенка.

В тот день у ее давней приятельницы, Елены Николаевны, директора Андреевского дома малютки, был день рождения, и Анна Прохоровна просто не могла не навестить подругу. Одному Богу известно, что подтолкнуло ее взять крохотную внучку с собой. Оставь она Машу на попечение работников своей клиники, ничего бы не случилось. Но тогда, в Андреевске…

Первое, что бросилось в глаза в кабинете именинницы – букет. Нет, конечно, цветов было много: розочки, гвоздички. Анна Прохоровна тоже приехала с цветами – тюльпанами. Голландские, непривычной российскому глазу густо-лиловой расцветки, они не могли никого оставить равнодушным. Но цветы, стоявшие на столе Елены Николаевны, затмили всё. Веточки орхидей с невероятно огромными белоснежными цветами. Никакой мишуры, всех этих ленточек, рюшечек, блестяшек, которыми продавцы пытаются увеличить цену своего товара. Эти цветы в дополнениях не нуждались, и от их экзотической красоты захватывало дух.

– Откуда такая роскошь? – спросила Анна Прохоровна, удобнее перехватывая Машу, крепко спавшую у нее на руках.

– Да так, – уклончиво ответила Елена Николаевна и предложила: – Кофейку или чаю?

– Не откажусь, – согласилась Тарасова, продолжая стоять с внучкой на руках.

– Хочешь, девочку можно пока в кроватку положить. Вам обеим удобнее будет.

– Разумеется, ребенку спать лучше в кроватке, – согласилась Анна Прохоровна и передала девочку вызванной подругой медсестре.

– А у меня к кофе и коньячок имеется, – заговорщически подмигнула директор дома малютки. – Давай по пятнадцать капель за мое здоровье.

– Ну разве что по пятнадцать.

Коньяк тоже был необычным. Анна Прохоровна специалистом по спиртным напиткам не являлась, но хрустальная бутылка, торжественно извлеченная Еленой Николаевной из сейфа, уже сама по себе стоила не просто больших, а очень больших денег. Явно коньяк составлял компанию букету. Не завелся ли у подруги сердечный друг?

Сделав маленький глоток, Анна Прохоровна задала этот вопрос Елене Николаевне.

– Нет, – помотала та головой. – Просто так получилось…

Она еще хотела что-то добавить, но не стала.

Подруги долго разговаривали на общие темы, медицинские и не очень. Вроде все как всегда, но чем дальше, тем сильнее Анне Прохоровне казалось, что директор дома малютки что-то недоговаривает. И это «что-то» ее гнетет.

– Ладно, Лена, – не выдержала Тарасова, – давай колись. Я же вижу, что ты сама не своя.

Елена Николаевна начала оправдываться, ссылаться на депрессию, которую испытывает практически каждая женщина, перешагнувшая сорокапятилетний рубеж, в свой день рождения.

– Это все так, – выслушав ее, заявила Тарасова, – но, сдается мне, у этой депрессии есть и другие, более веские причины. Рассказывай, Лена, как на духу.

– Надеюсь, это останется между нами?

– Мы же с тобой не первый день знакомы, – подбодрила подругу Тарасова. – Рассказывай.

И Елена Николаевна рассказала. Некто Котов явился к ней с необычной просьбой – поменять его ребенка, рожденного суррогатной матерью, на другого. Первой мыслью Елены Николаевны было указать просителю на дверь. Но тот поведал трогательную историю о жене, которая так ждет этого ребенка, так мечтает. А девочка родилась недоношенной, очень больной…

– И ты согласилась? – Тарасова не верила своим ушам.

– Не сразу. Но – да.

– Заплатил?

– Заплатил. Ань, ты же никому?

– Никому, – Анна Прохоровна покачала головой.

– Девочка сейчас у нас. Она и правда очень слабенькая. Конечно, если бы этот Котов ее взял… С его деньгами он бы ребенка спас.

– Но не взял, – сказала Анна Прохоровна и, допив одним глотком коньяк из рюмки, встала. – Ладно, Лена, поеду я. Пациенты ждут.

– Ты меня осуждаешь, – это был не вопрос, скорее утверждение.

Как она могла осуждать? Как бы поступила, если бы жила на небольшую зарплату? Гордо отказалась бы от денег или все-таки взяла, искренне благодаря судьбу? И потом, этот Котов от своей родной дочки все равно отказался бы. Не отдай Лена ему ребенка – в мире было бы две сироты. А так – на одну меньше. Как бы она поступила, окажись на месте этого Котова? Если бы у нее была возможность дать своему сыну здоровую дочку?

Они прошли в комнату с рядами детских кроваток.

– Хочешь посмотреть на девочку? – Елена Николаевна подошла к одной из кроваток.

Маленькая, смуглая, она лежала на спине. Большие глаза с длинными ресницами не мигая смотрели в потолок. От чувства острой жалости к умирающему ребенку перехватило дыхание. Может, и впрямь, забрать девочку? Бумаги оформить не проблема. Вот только что потом? У нее уже есть один потенциально больной ребенок. Она смотрела на девочку, а мысли крутились вокруг Прохора. Сколько лет ему будет, когда наследственное заболевание заявит о себе? Столько же, сколько ей сейчас? Что было бы с ней, заболей сейчас ее сын? Это как выбить опору из-под ног. Вон сколько вокруг здоровых детей! Почему ее сыну досталась больная девочка? Чем он виноват? Только тем, что родился не у того отца? Мысль была до того горькой, что на глаза набежали слезы. От жалости к Прохору, от жалости к Маше. От жалости к самой себе.

«Не надо было мне сегодня приезжать сюда», – запоздало подумала Анна Прохоровна.

Она остановилась у одной из кроваток. Ребенок, лежавший в ней, радостно загулил, размахивая ручками и ножками. Девочка. Беленькая, с редкими рыжеватыми волосиками, месяца полтора или чуть больше. Анна Прохоровна наклонилась над ребенком:

– Какие мы хорошенькие!

– Это Сашенька Фролова, – сказала за ее спиной Елена Николаевна.

И тут в голове у Анны Прохоровны что-то перемкнуло. От воспоминаний, нахлынувших, словно тропический ливень, стало тяжело дышать. Сергей, яростно сметающий на пол сушилку с посудой… Отчаяние, когда она впервые узнала о его диагнозе… Муж на больничной койке, такой родной и близкий и в то же время такой далекий… Решение было одновременно спонтанным и осознанным. У нее будет здоровая внучка, у сына – здоровая дочь. А Маша… Таких малышей почти всегда усыновляют. У нее все будет хорошо. Обязательно будет.

Она взяла девочку на руки.

– Это моя Маша. Моя. Да, Машенька?

Девочка заулыбалась, почувствовав тепло ее тела.

– Нет же, нет, вот Машенька! – Елена Николаевна взяла из кроватки другого ребенка. – Держи!

– Ты. Ошибаешься. Моя. Внучка. У. Меня. На. Руках, – медленно произнесла Анна Прохоровна.

– Подожди, ты хочешь?.. – Они слишком долго знали друг друга, и Елена Николаевна, не зная причин поведения подруги, поняла, что происходит на ее глазах. – Пойдем ко мне в кабинет.

С Машей – настоящей Машей – на руках она решительно пошла по проходу между кроватями. У двери остановилась, посмотрела на застывшую Тарасову с Сашенькой Фроловой.

– Пошли, Аня.

Тарасова медленно, словно во сне, последовала за ней.

– Ты хочешь оставить здесь Машу, а забрать нашу Сашеньку? Я правильно тебя поняла? – спросила Елена Николаевна, когда они оказались в директорском кабинете.

– Это моя Маша, – повторила Тарасова, прижимая ребенка к груди.

– Уверена? Не передумаешь?

Анна молчала.

– Ань, если на то пошло, может, лучше Агнию заберешь? С твоими возможностями ты ее быстро на ноги поставишь. А так ведь умрет девчонка. Неужели тебе не жалко?

Ей было жалко маленькую Агнию. Но жалость к Прохору и к себе перевесила.

В тот день она уехала с Сашей Фроловой. Маша Тарасова осталась в доме малютки. У Прохора, приехавшего навестить мать через три дня после происшедшего, даже не возникло мысли, что девочка на руках матери – не его Машуня. Как не возникло ее и у Лады, с трудом выкарабкивающейся из тяжелой болезни.

Тогда она считала, что приняла единственно правильное решение. Единственное, что ее тревожило, – судьба маленькой Агнии. И когда, через неделю после случившегося, Елена Петровна сообщила, что у Агнии нашлась родная тетя, профессиональный медик, Анна успокоилась.

И только сейчас, впервые за десять лет, она усомнилась в правильности своего поступка.

Экран монитора пронзила алая вспышка, Сергей вздрогнул. Руки потянулись к лицу, словно в фантасмагорическом танце.

– Что? Что случилось? – Анна бросилась к кровати, сжала пальцы мужа.

Он что-то невнятно произнес, а следом до Анны донесся шум из коридора.

– Не волнуйся, все в порядке, – сказала она.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Прохор, отбивающийся от медсестры Милы.

– Анна Прохоровна! – запричитала она. – Я сказала, что сюда нельзя, но они…

– Скажи своим… – Анна Прохоровна свела брови на переносице, чтобы предостеречь сына от резких слов, но он и сам остановился – сказалось европейское воспитание. – Скажи, пожалуйста, своему персоналу, что я имею право навещать этого человека в любое время суток.

– Говорю. – Анна Прохоровна кивнула. – Идите, Мила, мы тут сами…

– Но… – попыталась возразить девушка.

– Сами, – добавив металла в голос, повторила Тарасова и, убедившись, что дверь за девушкой закрылась, вопросительно посмотрела на сына. – Итак?

– Лада беременна! – выпалил тот и принялся беспорядочно метаться по комнате.

На мониторе полыхал ярко-алый костер с малиновыми прожилками.

– И что вы решили?

– Как что? Рожать, однозначно. – Прохор остановился, посмотрел на мать. – Мы ведь даже не надеялись! Ведь врачи говорили…

Анна Прохоровна выпустила руку мужа, медленно подошла к окну, уткнулась взглядом в глухую штору. Да, чудеса случаются. Причем чаще всего тогда, когда совсем этого не ждешь. Резким движением она отдернула штору, открыла окно, впуская в палату пахнущий дождем апрельский воздух.

– Мам?

– Можно провести прентальную диагностику, – неуверенно сказала она, – только это определенный риск.

– Мы не будем рисковать, – заявил Сергей.

– А Саша? Девочка из детдома?

– И Саша! У меня будет три дочки! У тебя – три внучки. Хотя, может, две внучки и один внук. А вдруг двойня? Или, как у Ларина, сразу три! Завтра иду сдавать анализы. Там во-о-от такой список. И Лада сдаст. И тогда нам разрешат взять Сашу на выходные. Кстати про Ларина, помнишь высотку на Красной горке? Немцы предлагают свои услуги в укреплении фундамента. Я решил согласиться. Нужно будет вложиться немного. Ты не против? Думаю, Крылов поддержит. А ты?

Во дворе, отчаянно чирикая, купались в луже воробьи. Говорят, что это к теплу. Анна Прохоровна слушала сына, а думала совсем о другом. Алая вспышка на мониторе… Сергей почувствовал приход Прохора до того, как она услышала шум в коридоре. Совпадение или… Она считала, что муж миновал точку невозврата, мозг его разрушен до такой степени, что никакие лекарства уже не спасут, и единственное, чем ему можно помочь, – это снятие симптоматики, гиперкинезов и нарушения поведения. А вдруг это не так? Вдруг через месяц, через год появится эффективный препарат, который поможет справиться с недугом. И даже если Сергей не доживет до этого момента, Саша, ее внучка…

– А что это значит? – раздался за ее спиной голос сына.

– Что?

– Вот это. – Прохор указал на монитор.

Такого насыщенного изумрудного сияния Анна не видела никогда.

Эпилог

Из гостиной доносились радостные визги тройняшек, но Руслан первым делом зашел в спальню, в дневное время по совместительству служившую ему кабинетом, и проверил почту. Ура, есть заказ на реферат «Рациональное и сверхъестественное в сознании первобытного человека». Тема, конечно, та еще, но на безрыбье и рак рыба. Есть чем заняться ночью. Сообщив заказчику свои условия и номер карточки, Ларин пошел на шум. На ковре сумасбродничали его отпрыски. Как все-таки здорово, что на свете есть бесчисленное множество вещей, способных сделать человека счастливым, причем абсолютно бесплатно. Например, борьба с тремя абсолютно похожими карапузами. Исход драки был предрешен с самого начала. С криком «Трое на одного! Нечестно!» Ларин был повержен на обе лопатки. В это время телефон у него в кармане призывно пискнул. Судя по звуку, студент, заказавший реферат, подсуетился и уже перевел деньги на ларинскую карту.

Руслан достал телефон, посмотрел на дисплей. Потер глаза. Спит он, что ли? Подошел к Ольге, попросил ущипнуть его. Нет, не спит! Бросился к ноутбуку, оттарабанил заказчику сообщение, мол, ошибочка вышла. Сумма в сто раз больше, чем нужно. Долго гипнотизировал экран в ожидании ответа и, так и не дождавшись, поплелся на кухню.

Сыновья радостно трещали, поглощая блины с клубничным вареньем, а Ларину еда не лезла в глотку. Это же надо, какие деньги! Что бы он сделал, будь у него такая сумма? Перво-наперво купил бы Ольге кольцо. А еще бы снял на все лето домик у моря. Жаль, придется вернуть деньги.

Но возвращать не пришлось. «Что-то погорячился я с этим рефератом. Он мне пока не нужен. Деньги можете оставить себе. Типа компенсация…» Аппетит вернулся.

– Где тут у нас были блины? – закричал Ларин и бросился на кухню.

«Это Тарасов, – думал он, заворачивая блин, предварительно смазанный вареньем, в трубочку. – Надо завтра с утра сгонять к нему, поблагодарить».

– К вам Ларин, Прохор Сергеевич, пускать? – раздался в селекторе голос секретарши.

«Надо же, – подумал Тарасов, – неужели прознал насчет высотки?»

– Здравствуйте. – Ларин стоял на пороге и улыбался. – Спасибо вам большое.

– Да пока не за что.

– Ну, я пошел?

«И чего приходил?» – подумал Ларин и вдруг, совершенно не желая этого, спросил:

– Трудно, наверное, с маленькими детьми? – Он жестом предложил Ларину сесть, и тот с удовольствием воспользовался предложением.

– Да как сказать? С ними в основном жена… Я все больше принеси-подай. Ну и погулять. Зато весело.

– И чем вы с ними обычно занимаетесь?

– Вчера боролись. Сегодня собирались в детский парк. Знаете, который на Мичуринской. Там отличная детская площадка. А завтра… – Ларин задумался, потом хлопнул себя ладонью по лбу, – завтра будем красить яйца.

– Что? – с улыбкой переспросил Тарасов.

– Пасха же, – пояснил Ларин.

* * *

За окном раздался колокольный трезвон – в Благовещенском соборе начинался крестный ход. Неонила сняла косынку, вытерла пот со лба – в столовой было жарко. Скоро дети прибегут на обед, и станет еще жарче. Сегодня не простой обед, праздничный. Из храма передали три большие коробки с пасхальными куличами, и Неонила помогала девочкам накрывать на столы. Уйдя от Тарасовых, она не пошла в монастырь. Может, Бог и простил бы ее грех – оставленного в роддоме ребенка, но она сама не простила бы себя никогда. И поэтому устроилась работать воспитателем в детский дом, стараясь дать живущим в нем детям любовь, в которой они так нуждаются. Поначалу было очень трудно – пока Неонила ждала автобуса до Андреевска, у нее украли чемодан, где вместе с вещами лежала банковская карточка. Хорошо хоть документы и немного налички лежали в сумочке. «Ужас!» – так называла Маша ПИН-код, нацарапанный для памяти с обратной стороны пластика. О деньгах Неонила не жалела, надеялась, что они принесли кому-то счастье. А ее счастье – вот оно.

Шумные, вихрастые дети заполнили столовую. Кто-то несся сломя голову и расталкивая всех, кто-то шел чинно. Столовая наполнилась радостным гомоном. Расселись. Застучали ложки. Неониле было тревожно и радостно. Она тревожилась за будущее этих детей, таких беззащитных, таких неприспособленных к жизни за воротами детского дома. А еще она любила их, всех до единого.

* * *

– Что тебя смущает? – спросила Ася.

За последние дни они с Ладой стали самыми настоящими подругами, и та поделилась сомнениями по поводу удочерения девочки из детского дома.

– Понимаешь, она уже слишком взрослая. Наверное, никогда не сможет назвать меня мамой.

– Это не главное, – после короткого раздумья заявила Ася. – Мамой тебя будут называть Маша и малыш. А эта девочка… Уверена, что вы с ней найдете общий язык.

Ей очень хотелось рассказать Ладе все, что она знала о Саше, но она не могла.

В детдом Прохор поехал с Машей. Лада с утра неважно себя чувствовала, и решили, что лучше ей остаться дома. Лучше бы она поехала – ожидание оказалось нестерпимым. Когда в прихожей раздался звук открываемого замка, она уже до такой степени устала пребывать в неизвестности, что чуть не плакала.

Девочка – глазастая, худенькая, очень напряженная, была похожа на дикую кошку, готовую в любой момент сорваться и убежать. Тарасовы переоборудовали для нее комнату Неонилы, но сначала дали возможность обследовать всю квартиру. Саша бродила по комнатам по собственному, одной ей известному маршруту. Лада ходила следом, давала короткие пояснения. Саша мельком заглянула на кухню, задержалась в ванной, рассматривая многочисленные флакончики. Увидела свое отражение в зеркале, машинально, чисто по-женски, поправила челку. На комнату Маши посмотрела с порога, заходить не стала. Прошла в гостиную, где расположились Маша и Прохор. Села на самый краешек стула, готовая в любой момент сорваться и убежать, не девочка, а взведенная пружина.

– Может, хочешь посмотреть свою комнату? – Лада обняла девочку за хрупкие плечики.

– Мою? – переспросила она недоверчиво.

– Ну да, если ты, конечно, захочешь.

Увидев комнату, она немножко расслабилась. Даже присела на кровать, осторожно, словно боясь помять светло-сиреневое покрывало из травки.

Потом встала, пошла обратно в гостиную.

– Тут у нас еще спальня. Посмотришь? – предложила Лада.

Саша остановилась на пороге, постояла немного, словно раздумывая – заходить или нет. Потом сделала несколько нерешительных шагов и оказалась возле кровати. Оказывается, ее привлекла лежавшая на тумбочке книга. «Шекспир» на английском. Прохор пытался читать на досуге. Видно, с английским Саша не дружила, обернулась, чтобы что-то спросить, и вдруг… Книга упала на кровать, из глаз девочки хлынули слезы.

– Что? Что случилось? – подбежала к ней перепуганная Лада.

Саша, не отрываясь, смотрела на картину, ту самую, с яблоками. Потом медленно перевела взгляд на Ладу и снова на картину.

– Ты… Ты – моя мама?

* * *

«Элладу» Ася с Кристиной полюбили с первого взгляда. Уютные закуточки, приветливый и ненавязчивый персонал, вкуснейшая выпечка, добросовестный кофе, а еще карты ВИП-гостей, презентованные Тарасовым в честь благополучного обретения дочери, – эта совокупность качеств позволяла кафе оставить далеко позади многочисленных конкурентов. К тому же кафе находилось неподалеку от больницы, где изнывал от безделья Лебедев, и Ася, взявшая за правило навещать коллегу по нескольку раз на день, предпочитала далеко не уходить.

– Представляешь, – сказала Кристина, косясь на заказанные Асей пончики лукумадес. Себе она заказала пирог с фетой и кабачками, именуемый в меню колокитопитой. – Тимур решил на лето сдать свой дом семейству Ларина. Пусть, говорит, детишки на море порезвятся.

– Как это? – от неожиданности Ася чуть не подавилась пончиком. – Зачем? А сам где будет жить?

– Планировал перебраться в гостиницу поближе к офису.

– И? – по тону подруги Ася поняла, что это не вся новость.

– Я предложила снять у меня одну комнату. Ну что ты так смотришь на меня! Это совсем не то, что ты подумала. Это в порядке тимбилдинга. Я ему так и сказала.

– А он?

– Не знаю, думает.

– Ну ясное дело, – пробормотала Ася. – Сначала тимбилдинг, а потом он как порядочный человек…

– Прекрати! Или ты хочешь, чтобы мы вдвоем пошли под венец, ты – с Иваном, а я…

– Как ты можешь! – возмущенно вскричала Ася. – Какой венец, когда Федя до сих пор…

В этот момент в кафе вошли две новые посетительницы, в одной из которых Ася узнала Ладу. Она огляделась по сторонам, увидела Асю и радостно направилась к их столику.

– Ася, привет! – Лада звучно чмокнула подругу и спросила у Кристины: – Вы не возражаете, если мы к вам присоединимся?

Свободных столов было полно, но возражать Кристина не стала, дабы сменить тему разговора.

– Анна Прохоровна, – представила Лада свою спутницу, и все стало на свои места: ей не особо хочется оставаться со свекровью наедине. – А это Ася, учительница Маши.

– Кристина, – представила Ася спутницу.

Тарасова-старшая величественно кивнула.

К столику тут же подскочил официант. Анна Прохоровна заказала кофе, Лада – минеральную воду без газа.

– И как вам моя внучка? – спросила Анна Прохоровна.

– Замечательная девочка. Умничка.

– Ася даже водила ее в библиотеку! – похвасталась Лада.

– Я бы сама с удовольствием побывала в библиотеке. Вспомнила бы молодость, – улыбнулась Тарасова-старшая.

– Да, мы хотели почитать книгу Молоховец. В Интернете нашли только сокращенный вариант, а Маша интересовалась рецептом вареников с вишнями.

– Мой отец очень их любил, и мы летом частенько их готовили. Сергей, муж мой, тоже их очень уважал. Мы втроем, он, я и наш компаньон, Антон Крылов, собирались, лепили целое море вареников. Часть тут же съедалась, а часть отправляли в морозилку. Кстати, Прохор тоже был большой охотник до вареников с вишнями.

– А с косточками? Что вы делали с косточками? – спросила Ася.

– О! Это был своеобразный ритуал! К соку, который стекал с вишен, добавлялись вода и сахар. Пропорций сейчас не вспомню, но примерно поровну. Туда же высыпались косточки, причем несколько косточек разбивалось. Это прибавляло вареву особый аромат. И потом все это долго варилось на водяной бане. Полученный сироп смешивался со сметаной. Эти ваши греки, – Анна Прохоровна посмотрела на Асины лукумадес и сморщила нос так смешно, что Ася не удержалась и фыркнула, а Анна Прохоровна как ни в чем не бывало закончила фразу, – ни в какое сравнение не идут.

Лада смотрела на свекровь и смущенно улыбалась.

– Думаешь, они смогут найти общий язык? – спросила Ася, когда, сославшись на занятость, они с Кристиной покинули Тарасовых.

– Время покажет, – отозвалась Кристина. – Дадим времени время.

* * *

– Федор никак не выздоравливает, температурит по вечерам, жалуется на сильные боли. Я разговаривала с врачом, тот говорит, что анализы в норме, но из-за температуры не выписывает его, – пожаловалась Кристина Тимуру, когда он с бутылкой шампанского, букетом роз и небольшой дорожной сумкой нарисовался вечером на ее пороге.

– Ты же его начальник! Скажи, что уволишь его, если не прекратит болеть, – улыбнулся Тимур.

– Не знаю, насколько начальник. Он же написал заявление на увольнение…

– Знаешь, если бы я лежал в больнице и ко мне постоянно бегали коллеги с разными вкусностями, я бы, наверное, тоже не стал выздоравливать.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю поставить цветы в воду и выпить шампанского. А что делать с Федором – решать тебе.

* * *

В больницу Кристина отправилась чуть свет, но Ася все-таки ее опередила. Они с Федором о чем-то оживленно болтали и пили кофе из бумажных стаканчиков.

– Привет, Федор! Как ты?

– Плохо! Вот тут болит. – Он положил ладонь на грудь. – И кашель. И температура.

Кристина подошла и положила ладонь на лоб Лебедева. Он был абсолютно холодным.

– Была вечером, – пояснил программист. – Подозревают, что легкие…

– Кстати, Ася, – не обращая внимания на стоны коллеги, продолжала Кристина, – здорово, что я тебя застала! У нас тут дело одно нарисовалось, а мы с Тимуром заняты и Рыбака загрузили. Придется тебе начать, а потом Иван вернется…

– Что за дело такое? – насторожился Федор.

– Кот пропал, элитный. Породы мейн-кун. Вместе с хозяином. Жена подозревает похищение с целью выкупа. Кота, понятно. Нужно пообщаться с соседями и родными пропавшего.

Ася с удивлением посмотрела на Кристину. Что за кот такой? И что за дела у Ивана? Почему она не в курсе? Кристина чуть заметно сдвинула брови: «Молчи!»

– Я в деле, – бодро заявил Федор.

– А кашель?

– Пройдет! – Лебедев вскочил, явив взору сотрудниц тощие ноги, и, поставив на тумбочку недопитый кофе, принялся лихорадочно натягивать треники. – Асе без меня никак нельзя!

– Ну уж нет! – безапелляционным тоном заявила Кристина. – Пока не выздоровеешь – никаких дел.

Ложись.

Федор оторопело посмотрел на нее, потом на кровать. Схватил стаканчик с кофе, сделал большой глоток, театрально отставил руку и голосом Карлсона завопил:

– Свершилось чудо! Больной выздоровел!

– Бросай свой кофе, в офисе гораздо лучше, – усмехнулась Кристина. – Ась, помоги ему собрать вещи, а я схожу предупрежу врача.

У дверей палаты ее ждал Тимур.

– Похоже, у нашего «Кайроса» отличный директор, – тихо сказал он.

– Похоже, у нас отличная команда, – в тон ему ответила Кристина.

Екатерина Барсова. Главы из романа «Проклятие Титаника»

Пролог.Сквозь время

Посмотрите подольше на море, когда оно капризничает или бушует, посмотрите, каким оно бывает прекрасным и жутким, и у вас будут все истории, какие только захотите. О любви и опасностях, обо всем, что жизнь может принести в вашу сеть. А то, что порой не ваша рука управляет штурвалом и вам остается только верить, так это хорошо.

Джоджо Мойес.

«Серебристая бухта»

Все было как обычно, и тем не менее он почувствовал странное беспокойство. Это беспокойство не исчезало, и он не знал, что с ним делать.

Капитан «Титаника» Эдвард Джон Смит был опытным моряком и знал, что поддаваться панике на море – последнее дело. Капитан должен внушать чувство уверенности, спокойствие, потому что в его руках не только корабль, в его руках судьбы людей, вверенные ему на время. Но сам себе он не хотел признаваться, что с утра его мучает головная боль и боль эта не проходит. Он был несуеверным человеком, но почему-то ему хотелось поскорее закончить этот рейс, несмотря на то что он обещал быть самым громким и знаменитым за всю историю мореплавания. «Титаник» подавлял своим великолепием, ошеломлял тем, что он, казалось, бросает вызов океану, дерзкой стихии. На нем было все, что можно только пожелать, – никогда еще людям не предлагалось путешествовать с таким комфортом и в такой роскоши.

Корабль был непотопляемым, капитан слышал это со всех сторон, что настораживало. Здесь крылся какой-то подвох. Какая-то неправильность. В море нельзя быть ни в чем уверенным. Это стихия, неподвластная людям.

Но рейс закончится через несколько дней, и если он постарается, то получит «Голубую ленту Атлантики» – приз за быстрое судоходство. И плавание на «Титанике» останется позади, станет еще одной вехой в его биографии, о которой Смит станет вспоминать, когда выйдет на пенсию. Он был самым известным капитаном в Северной Атлантике. Триумфальное плавание на «Титанике» должно было завершить его карьеру и стать последним рейсом.

На корабле был один груз, о котором он старался не думать. Мумия в деревянном ящике около капитанского мостика. Сначала он не понял, в чем дело, а потом ему объяснили, что ее нельзя везти в трюме, как обычный груз. Она слишком ценная. Капитан поморщился, но сделал так, как его просили. Он был обязан выполнять пожелания пассажиров «Титаника». На судне плыли самые богатые и знаменитые люди мира, чье слово являлось законом, и он должен был делать то, о чем его попросят.

Смит старался не думать о том, что находится в ящике, ведь когда он думал об этом, на него нападало странное оцепенение, а перед глазами возникал легкий туман.

14 апреля в девять часов вечера, стоя на капитанском мостике, Смит обсудил со вторым помощником погоду. Сильно похолодало. Радиограммы передавали о скоплении льдов на их пути. Ситуация была рискованной, но корабль казался надежным, а риск – постоянный спутник моряков. Капитан хотел поскорее уйти в каюту и забыться сном. Никогда у него не было рейса, когда бы его так мучили головные боли и внезапно нападала слабость, которую он был вынужден от всех скрывать.

В этот день слабость появилась с самого утра. Как во сне он смотрел на телеграммы, предупреждавшие о льдах. Нужно было снизить скорость, но все внутри противилось этому. Он не узнавал сам себя…

Он уснул… И во время сна перенесся на мостик. И с ужасом почувствовал дрожь и вибрацию, исходящую от ящика. Он понял, что сейчас произойдет нечто ужасное, хотел крикнуть, проснуться, предупредить вахтенного, но не мог. Он видел безлунное небо с яркими звездами, темную маслянистую воду, айсберг, выросший на пути корабля внезапно, словно ниоткуда, который шел прямо на корабль… Язык Смита был скован, он зашелся в немом крике, и вскоре резкий толчок сотряс лайнер.

Он открыл глаза: «Какой ужасный сон».

Но ему требовалось подтверждение, что весь этот кошмар – всего лишь сон.

Капитан быстро выбежал из каюты на мостик.

– Что это было?

И услышал в ответ:

– Айсберг, сэр.

Катастрофа длиной в сто лет

Бог не играет в кости со Вселенной.

Альберт Эйнштейн

– Мы уезжаем отдыхать. Только подумай, в нашем распоряжении шикарный лайнер «Астория», – сказал Ульяне бойфренд и выжидательно посмотрел на нее.

Отдых – это здорово. Тем более – неожиданный. Димка сюрпризами ее нечасто баловал и вдруг – расщедрился. Ульяна с улыбкой посмотрела на него и вскинула руки вверх:

– Ура!

– Ура! – подтвердил он. – Если честно, я и сам не верю. Роскошный лайнер, каюта – первый класс. Премировала родная редакция меня таким способом впервые за все время, что я пахал на нее. Наконец-то оценили мои труды по достоинству.

– Вот видишь, а ты говорил, что тебя затирают.

– Затирают, затирают, только поняли, что меру нужно знать, иначе восходящая звезда российской и международной журналистики Дмитрий Дронов уйдет в свободное плавание. А за честь иметь его публикации на своих страницах будут драться «Фигаро», «Таймс».

– Надеюсь дожить до этого времени, – поддела его Ульяна.

– Доживешь, доживешь, куда ты денешься. – Дмитрий говорил на ходу, засовывая бутерброд в рот и отпивая кофе из кружки.

– Я рада, – сказала Ульяна. – А то ты совсем скис…

Но он, похоже, ее уже не слышал…

Дмитрий был доволен, таким Ульяна его не видела давно. Когда они познакомились год назад, Дмитрий произвел на нее впечатление вечного нытика. Нет, он был в меру обаятелен, имел чувство юмора – было видно, что он старается изо всех сил произвести на нее впечатление.

Они познакомились на вечеринке, организованной рекламной компанией, где работала Ульяна. А Дмитрий был журналистом в газете «Глас города» – издании, которое бесплатно рассовывали по почтовым ящикам, его обожали читать пенсионеры. Там было все про город: как он расцветает и хорошеет на глазах; какие здания и дороги собираются строить и ремонтировать, как градоначальник денно и нощно заботится о горожанах и как повезло им, что они в нем живут. Как сказал Дмитрий, когда их представили друг другу: мы «распространяем сплошной позитив в эпоху всеобщего уныния. Кстати, милая девушка, это самый востребованный товар на сегодняшнем рынке. Позитива, вот чего нам всем не хватает». Свой позитив молодой человек подкреплял спиртным, лившимся на халяву, а также канапе с красной икрой, которые регулярно исчезали у него во рту.

Коллега Ульяны Зоя Владимировна, рыжая стерва, разведенка с десятилетним стажем, бросала на нее взгляды, полные ненависти. Очевидно, она строила планы на Дмитрия, а Ульяна невольно разрушила их.

– Слушайте, – прошептал Дмитрий, наклонившись к ней, – эта рыжая так на меня смотрит, я ее боюсь. Давайте удерем с вечеринки, здесь уже все приелось, хочется на свежий воздух.

Ульяна обвела взглядом небольшой зальчик, который был арендован ее начальником Виктором Степановичем для привлечения журналистской братии с целью «установления полезных и взаимовыгодных контактов», как было написано в пресс-релизе, и решила, что уже можно и на воздух.

Стоял апрель. На улице была приятная весенняя прохлада.

Дмитрий шел и молчал. Спустя три месяца он признался Ульяне, что боялся ляпнуть что-то невпопад или выглядеть в ее глазах тупым и неловким. Они дошли до метро, и тут он предложил Ульяне прогуляться еще. Она подумала: соглашаться или нет, и неожиданно для себя сказала: «Да». Они прошли пешком до Александровского сада, и здесь Дмитрия словно прорвало. Он вдруг стал необычайно красноречивым и остроумным. Он сыпал анекдотами и разными журналистскими байками. Судя по его рассказам, выходило, что он чуть ли не главный редактор, хотя его роль в газете была намного скромнее. Но это выяснилось значительно позже и мимоходом. Ульяна скептически улыбалась: она была девушкой разумной, и вешать лапшу ей на уши не стоило. Но этот застенчивый молодой человек, изо всех сил старающийся выглядеть храбрым львом, чем-то ей понравился. Он напоминал нахохлившегося птенца, который трясется перед крадущейся кошкой, но изо всех сил старается выглядеть отчаянным смельчаком. Да и потом, ей наскучило собственное одиночество. После смерти родителей она жила одна. Отец умер от инфаркта три года назад. Через год умерла мать.

Тот мир, в котором она жила и который казался ей незыблемым, постоянным и устойчивым, вмиг разбился, как хрупкая фарфоровая статуэтка, по неосторожности уроненная на пол. Ульяна хорошо помнила день, когда умер отец.

Это был декабрь, выпал первый снег – робкий, неуверенный. Он таял и выпадал снова. Папа должен был прийти с работы, он приходил всегда в одно и то же время – в половине седьмого. А в тот раз не появился. Мама спохватилась в половине девятого.

– Папы до сих пор нет, – сказала она с беспокойством. – Звоню ему на сотовый – он не отвечает. Что случилось, не пойму, он обычно сразу берет трубку, а сейчас – «абонент недоступен». Пойду посмотрю.

– Куда? – спросила Ульяна. – Может быть, он на работе…

Отец работал в Гуманитарном институте, располагавшемся в старинном здании в центре Москвы. Что было потом, Ульяна смогла восстановить спустя некоторое время со слов матери: по ее сбивчивым объяснениям.

…В институте отца не оказалось, вахтерша тетя Люся пояснила, что Константин Николаевич ушел вовремя, как всегда, не задерживаясь и пожелав ей хорошего вечера. «Правда, в последнее время он был слишком задумчивый, – после недолгой паузы сказала тетя Люся, – но я приписывала это возрасту». – «Ах, какой возраст, – отмахнулась мама. – Шестьдесят четыре года всего лишь… Разве это много?»

По наитию мать стала кружить вокруг института, она заходила во дворы, улочки и все время звонила… Но абонент по-прежнему был «недоступен». И вдруг ей пришла мысль позвонить по старому телефону. У отца был еще один мобильный, со старым он не расстался, брал его с собой. Родители вообще неохотно расставались со старыми вещами, они называли их реликвиями с «историей» и говорили, что в каждой такой вещи живет душа владельца…

Уже темнело. Крупными хлопьями валил снег, на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно, и вдруг мать услышала тонкую мелодию – Шопен. Звук был приглушенным, но слышным. Едва-едва. И она пошла наугад на эту мелодию. Из-за снега, валившего отвесной стеной, звук пробивался с трудом, то появляясь, то исчезая. Ульяна представила, как мать раздвигает руками летящие хлопья, пытаясь уловить мелодию, звучавшую то глухо, то отчетливо… Это была смертельная игра в прятки… Звук становился все слышней, и мама поняла, что идет правильно. Она нырнула под арку и остановилась во дворе. Сквозь пелену снега тускло светились окна в домах, они расплывались у нее перед глазами. От колкого снега мать боялась задохнуться, кружилась голова, взмахнув руками, она чуть не упала, и в этот миг ее рука нащупала что-то твердое. Это был ствол дерева, росшего во дворе. Мелодия уже раздавалась почти рядом и вдруг заглохла. Видимо, садился заряд батареи старого мобильного. «И меня охватил страх, – рассказывала мать, – я поняла, что могу потерять Костю в любой момент, а он где-то рядом. И тут я ударилась коленкой о доску». Справа что-то смутно чернело… Она сначала увидела рукав пальто, и теплая волна прилила к сердцу. Костя! «Это был твой отец, Уля, понимаешь». Она смотрела на дочь потемневшими глазами, вспоминая, как радость сменилась робкой надеждой, а потом – отчаянием.

«Я тронула его за рукав, – вспоминала мать, – но он даже не шевельнулся. И меня посетила глупая мысль, что он просто замерз, я взяла его руку и поднесла к губам, он накренился ко мне, и я поняла, что случилось непоправимое, ужасное, только все еще отказывалась в это верить.

И тут я закричала… собственный крик отдавался у меня в ушах, а я все кричала, пока ко мне не подошли люди… Дальнейшее не помню. Приехала «Скорая».

Мать говорила, спешно проглатывая слова, самое главное она сказала, остальное было неважно…

Ульяна помнила, как приехала мама с двумя незнакомыми людьми – они согласились помочь ей доехать, как она легла ничком на кровать, отвернувшись к стене, не сказав ни слова, а эти незнакомые Ульяне люди наконец рассказали, что случилось…

Ульяна не верила их словам, ей казалось, что произошла чудовищная ошибка и сказанное относится не к ее отцу, а к другому человеку. И папа жив и сейчас позвонит в дверь и пробасит:

– Долго же ты мне не открывала, Уля!.. Закопалась, барышня, чем занималась?

Мама немного отошла только к концу недели. Словно в тумане прошли похороны, поминки, справили девять дней.

Дома все оставалось в том виде, как при жизни отца, мать не трогала ни его вещи, ни письменный стол.

«Сердечная недостаточность» – вынесли свой вердикт доктора. «Он раньше никогда не жаловался на сердце, – задумчиво сказала мать, когда после поминок они сидели на кухне и пили чай. – Хотя, может быть, терпел боль и не говорил мне об этом. Он с молодых лет был стойким и терпеливым. Почему он умер на скамейке? Что он делал в том дворе? Как туда попал?»

Документы были при отце, но мобильный пропал. Старый сотовый просто не заметили, оказывается, он провалился в подкладку кармана. «Кто-то успел ограбить его, – сказала мать, – до чего низко пали люди, они даже не вызвали «Скорую». Может быть, его можно было еще спасти». – «Он мог выронить мобильный и потерять его на дороге». – «Вряд ли, твой отец был аккуратным человеком, ты это знаешь, и потерять телефон… – мама покачала головой, – на него это не очень похоже… Хотя твой отец в последнее время несколько изменился. Стал каким-то… странным. Часто уходил в себя. Но я приписывала это тому, что в институте собирались проводить очередное сокращение. Он очень переживал по этому поводу. Не хотел остаться без работы. Он, историк, любил свое дело… – Ульяна услышала легкий вздох. Неожиданно мать тряхнула волосами. – Я хочу разобрать его вещи».

Она решительно прошла в комнату и потянула ящик письменного стола. Бумаги мать разбирала молча, сосредоточенно, когда Ульяна предложила свою помощь – отказалась. «Не надо, – сказала она, откидывая со лба светлую прядь, – я сама».

Отец был выше среднего роста, седые волосы, аккуратная щеточка седых усов, а мать – легкая, стремительная, тонкая кость, светлые волосы, которые всегда развевались вокруг лица подобно легкому облачку. «Мой одуванчик», – ласково называл отец жену.

«Жаль, что я не в мать, – часто думала Ульяна. – Высокая, крупная кость… – вся в отца. Правда, глаза у меня мамины – светлые. А характер взяла от обоих. Упрямство мамы и деликатность, мягкость папы. От него же привычка резать правду-матку, невзирая ни на что, и никак мне от этой привычки не избавиться…»

Ульяна сидела на кухне и пила чай, пойти спать, когда мама разбирает бумаги папы, ей казалось кощунственным. Она может понадобиться ей в любую минуту… Та позвала ее примерно через полчаса:

– Уля! Смотри, что это?

Ульяна выросла в дверях. Мать сидела на диване в домашнем халате и смотрела на нее ввалившимися от бессонницы и переживаний глазами.

– Вот, – она махала в воздухе двумя билетами. – Билеты в Тверь. Он ездил туда дважды и ничего мне об этом не сказал. Только подумать, у твоего отца были от меня секреты, и это после стольких лет, что мы прожили вместе. – Она закусила губу. – Уля! – Слезы брызнули из ее глаз. – Да что же это такое! Может, у него появилась женщина, он хотел от меня уйти, ездил к ней тайком в Тверь, не знал, как мне все это объяснить, и поэтому его сердце в конце концов не выдержало.

Ульяна подошла, села рядом с ней и погладила ее по голове. Только сейчас она обратила внимание, как высохла и похудела ее мама за это время, в волосах блестела седина, которую раньше она регулярно подкрашивала, а теперь стало незачем. И руки стали похожи на тоненькие веточки. Ульяна обняла и прижала маму к себе.

– Ну что ты, какая женщина. Папа тебя любил…

– Я знаю. – Мама вытерла слезы тыльной стороной ладони. – Я знаю, но откуда эти билеты, он же никогда ничего от меня не скрывал.

Ульяна кивнула. Ее родители были на редкость дружной парой, никогда не ссорились, все делали вместе и не имели секретов друг от друга… по крайней мере до последнего дня.

– Это какое-то недоразумение…

– Нет. Два билета. И еще… – она запнулась… – я только сейчас вспомнила: последнее время он стал уходить в себя, не откликался на мои вопросы, несколько раз я входила сюда, когда он работал, и Костя торопливо прикрывал листы журналом. Я тогда еще удивилась, подумала: он что, занимается какой-то сверхсекретной работой? А он, наверное, переписывался с той женщиной.

– Ма! Ну, о чем ты? Выброси это из головы. Папа любил только тебя.

Мать крепко сжала губы и ничего не ответила.

– Сейчас я бы из него всю душу вытрясла, – сказала она сердито. Она словно негодовала на отца, что он умер вместе с какой-то тайной, которую так и не открыл ей, что у него было нечто, чем он не захотел делиться с ней…

После смерти отца мама утратила волю к жизни. Раньше Ульяна думала, что слова «воля к жизни» – пустой звук, но оказалось, что воля – это нечто вполне осязаемое. Вроде железного каркаса, который скрепляет все, нет воли, и человек рассыпается на глазах. Мама все делала по инерции, она жила, повинуясь привычному ритму, но мыслями была где-то далеко, там, где обитал ее обожаемый Костя….Однажды Ульяна зашла в кухню и увидела, как мама чему-то смеется, покачивая головой.

– Мам! Ты что? – спросила Ульяна, подходя к ней ближе.

Та посмотрела на нее, и ее взгляд стал пустым.

– Ничего, – ответила она. – Вот Костя сказал… – и осеклась.

Мать умерла осенью. Щедрой солнечной осенью, когда густым золотисто-багряным ковром были усыпаны все тротуары в городе, и дворники только успевали сметать с дорожек листья.

Она ушла во сне ночью. Утром Ульяна подошла к кровати и увидела, что она умерла легко, ей даже показалось, что мама сейчас откроет глаза, улыбнется и скажет:

– Улечка! Приготовь, пожалуйста, завтрак. И мой любимый кофе с молоком. Только молока налей погорячее и побольше, как я люблю…

После смерти родителей Ульяна впала в оцепенение. Она работала в маленькой конторе, где платили сущие гроши, денег не хватало, перспектив никаких, знакомые и подруги все незаметно рассосались. Она погрязала в трясине, откуда не могла выбраться.

И вот однажды, спустя полгода после смерти матери, весной, Ульяна подошла к зеркалу, как она всегда делала перед выходом на улицу, и поразилась своему виду. На нее смотрел абсолютно старый человек, с тусклым взглядом, сутулой спиной и бледным лицом. Она смотрела на себя будто со стороны, как на чужую. И поняла: то, что она видит в зеркале, – ей категорически не нравится. У нее были длинные волосы, которые она любила распускать по плечам. Но сейчас, глядя на себя в зеркало, она поняла, что ей нужно сделать.

Она взяла ножницы и отрезала волосы, а потом засела в Интернете на целый день и нашла себе работу. То ли постарался ее ангел-хранитель, то ли было счастливое расположение звезд, но место она нашла на удивление быстро, в хорошем офисе и с приличной зарплатой. А главное – работа оказалась творческая, то, что нравилось Ульяне. Она участвовала в создании рекламы. Заказчики попадались разные, но к каждому Ульяна старалась найти подход, пыталась увидеть нечто интересное – даже в самом безнадежном проекте. Ульянина реклама нравилась и заказчикам, и ее начальнику. Обычно она допоздна засиживалась в офисе, когда уже все расходились по домам. Она просто не могла признаться себе в том, что в пустой дом идти не хочется.

Так прошло полгода. Ульяна не притрагивалась к вещам родителей, но в начале марта решила разобрать их. Одежду родителей она рассортировала на две стопки. Одну собиралась отдать в благотворительный фонд, другую – оставить на память.

В старой папиной кожаной куртке она нашла пропуск в Тверскую историческую библиотеку, выписанный на его имя. Опять Тверь, подумала Ульяна и нахмурилась. Может быть, у отца действительно появилась женщина в Твери и она работает в библиотеке? Пропуск был датирован октябрем прошлого года. Это было за два месяца до смерти отца.

Ульяна повертела пропуск в руке, хотела разорвать его в клочья и выбросить в мусорное ведро, но почему-то не сделала этого. Она аккуратно разгладила пропуск и положила его в одно из отделений своего кошелька. Надо бы, когда станет тепло, съездить в Тверь и зайти в эту библиотеку. Может быть, я узнаю, что папе понадобилось там. Или все-таки лучше не ворошить прошлое? Пусть папа останется без малейшего пятнышка. А вдруг здесь дело не в женщине, а в чем-то другом?..

Жизнь шла по накатанной колее: дом – работа – дом, когда она встретила Дмитрия…

И вот они идут по ночной Москве и молчат.

– В-вас проводить? – Когда Дмитрий сильно волновался, он начинал слегка заикаться. – Наверное, родные уже волнуются.

– У меня нет родных. Все умерли.

Наступило молчание.

– П-простите.

– Ничего.

Несмотря на возражения Ульяны, Дмитрий все-таки проводил ее до дома, а на следующий день позвонил и предложил сходить в кино. Фильм, на который они пошли, был совершенно дурацким американским боевиком, из тех, где все вокруг стреляют, мутузят друг друга, а роковые красотки занимаются сексом при каждом удобном случае.

После кино они отправились в буфет. Дмитрий принес Ульяне кофе и воздушное безе, и только она откусила от него кусочек, как он предложил ей жить вместе.

– Так будет лучше, – убеждал ее он. – Вы совсем одна, вам нужен уход.

– Я еще не старая. – Ульяна не знала, плакать ей от этого предложения или смеяться.

– Но присматривать-то за вами надо.

– Я не породистый кот и не рыбка в аквариуме.

– Ерунда! – солидно ответил Дмитрий – Вы девушка легкомысленная и можете наломать дров.

– Откуда вы знаете?

– Все девушки такие, – отмахнулся он.

Ульяна хотела возразить, что она жила как-то без него все эти годы, проживет и дальше, но вместо этого она встала и выпалила:

– Не трудитесь меня провожать. Всего хорошего.

Но Дмитрий был настойчив, он звонил по нескольку раз в день, несмотря на то что она вешала трубку, наконец подкараулил ее около работы с букетом цветов, извинился и протянул два билета в театр.

– Надеюсь, в буфете между антрактами вы не будете делать мне никаких предложений? – спросила Ульяна.

Дмитрий завоевывал ее постепенно: шаг за шагом – медленно, но неуклонно. Осада крепости велась по всем правилам. Ульяна постепенно привыкла к нему, и через два месяца он переехал к ней со всеми своими нехитрыми пожитками. Дронов был из Рязани и снимал квартиру где-то в Гольянове, ездить на работу ему было страшно неудобно, а на жилье получше не хватало денег. Вопреки «распространяемому позитиву» платили в газете мало, считая, что хватит и этого. Но все это Ульяна узнала позже. Дмитрий сразу поразил ее своей прагматичностью. Он тушил свет и не давал зря жечь электроэнергию, воду в кране закручивал до упора, из продуктов никогда ничего не выбрасывал, потом собирал остатки еды, заливал их майонезом и получался «дроновский салат», так он называл это «блюдо». Порвавшиеся носки не выбрасывал, а аккуратно штопал, одежду покупал практичную и неяркую. Машиной не обзавелся, потому что считал, что автомобили жрут слишком много бензина, а метро и другим общественным транспортом зачастую добираться удобнее. Ульяна зарабатывала больше Дмитрия, что было тяжелым ударом по его самолюбию. Он ворчал и говорил, что творческим людям всегда живется труднее, а сейчас рулят «эффективные манагеры». Время такое…

Ульяна чувствовала, что она незаметно превращается в тихую серую домохозяйку, которая на всем экономит и боится лишних трат. На Новый год все в Ульяниной конторе уехали отдыхать: кто в Альпы кататься на зимних лыжах, кто – в Турцию или Таиланд.

Дима же приехал в десять часов вечера после корпоративной вечеринки с елкой.

Ульяна подозревала, что елка была подобрана на елочном базаре или выброшена кем-то за ненадобностью. Один ее бок был ощипан, а макушка – срублена.

– Живое дерево, – топтался в коридоре Дмитрий. – И пахнет хвоей. Хвоя и мандарины – приметы Нового года. Кстати, я успел забежать в магазин и купить килограмм мандаринов.

– А шампанское?

– Уже не было. Купил красного вина. А чем это пахнет? – спросил он, поводя носом.

– Гусем с яблоками.

Ульяна вспомнила свой прошлый Новый год, который отмечала с девчонками. Они уехали в Суздаль, сняли там небольшой коттедж в лесу и оторвались на славу. Когда ударили куранты, они, не сговариваясь, выбежали на улицу и стали что-то кричать, хохотать, петь песни. Ульяна помнила, как Маринка выписывала немыслимые акробатические па вокруг елки, а потом упала в снег и расхохоталась:

– Ой, девчонки, как же здорово!

Их компания вскоре распалась. Маринка через месяц познакомилась с чехом, они поженились, и она уехала к нему в Прагу, а Татьяна ухаживала за парализованной капризной бабкой, и ей стало ни до чего.

Но несмотря ни на что, Ульяна себе все-таки признавалась, что привыкла к Дмитрию, и, пожалуй, с ним все-таки лучше, чем одной. Хотя иногда она задумывалась, неужели ей суждено прожить с Дроновым всю жизнь? По ее мнению, они были слишком разными людьми…

* * *

В самолете Ульяне досталось место у иллюминатора, она смотрела, не отрываясь, на пенистые облака, проплывавшие мимо.

Она с трудом оторвалась от неба и открыла рекламный буклет. «Круизное судно «Астория» (Astoria) было построено на верфях Финкантьери в Сестре-Поненте (Генуя, Италия). Сразу после спуска на воду оно заняло 8-е место в десятке самых больших круизных судов в мире. Строительство лайнера обошлось заказчику в 450 миллионов евро.

После окончания строительства корабля в европейских СМИ о нем писали: «Спущен на воду новый флагманский пассажирский лайнер итальянского туристического флота «Астория» – самый большой круизный корабль Европы. Водоизмещением 112 000 тонн, принимающий на борт 3780 человек, лайнер стал самым крупным пассажирским судном, когда-либо ходившим под итальянским флагом».

Длина 12-палубной «Астории» составляет 290 метров, на судне имеется 1500 кают, 5 ресторанов, 13 баров, 4 бассейна. Свои услуги туристам предоставляют оздоровительный центр, концертные залы, магазины и парикмахерские.

Команда лайнера и обслуживающий персонал составляют около 1020 человек.

Вас ждет незабываемое путешествие… Добро пожаловать на лайнер «Астория».

– Ну как? – спросил Дмитрий, отрываясь от своего ноутбука. – Впечатляет?

– Здорово!

– Я так и думал, что это нечто грандиозное, – пробормотал он, снова утыкаясь в какой-то журналистский материал.

Каюта была уютной и комфортабельной.

Они не стали распаковывать вещи, переоделись и вышли на палубу. Публика, как заметила Ульяна, была интернациональная. Англичане, французы, итальянцы. Также слышалась и русская речь.

Было тепло, но с моря дул легкий ветер, и она вернулась в каюту, чтобы взять теплый длинный шарф, в который можно было завернуться и согреться.

Когда она вышла на палубу, Дмитрий стоял, облокотившись о борт, и смотрел направо. Проследив за его взглядом, Ульяна заметила, что он смотрит на невысокого мужчину, который шествовал под руку с блондинкой, девушка чему-то смеялась, демонстрируя безупречные зубы, и прижималась к своему спутнику.

– Это твои знакомые? – спросила Ульяна, подходя ближе. Ей показалось, что Дмитрий смутился.

– Ты что? Я просто засмотрелся, пока ждал тебя, что-то ты долго ходила. Это, Уля, только начало нашей новой жизни. Скоро все изменится.

– Тебе поручили новую колонку?

– Вот что. – Дмитрий отстранился от нее и принял серьезный вид. – Мои дела – это журналистские секреты. И раньше времени обнародовать их не стоит. Сама понимаешь, конкуренты не дремлют. Я человек суеверный, поэтому заранее о своих новых планах говорить не хочу. Когда наступит время – все скажу. А пока извини – молчок.

Раньше вроде никакой секретности и конкурентности не было. Но может, и правда на горизонте ее бойфренда замаячило что-то денежное. Журналисты – народ, который зависит от многих факторов. От удачи, умения оказаться в нужное время в нужном месте, от расположения сильных мира сего, от быстроты реакции, важности темы… Отсюда и суеверие, чтобы не сглазили и не обошли.

«В конце концов, вывез же он меня в это замечательное путешествие. И на том спасибо». Ульяна поежилась и прижалась к Димке.

– Что-то холодновато.

– Ничего! Терпи, мне нужно сейчас один материал обработать. Ты подожди меня, погуляй пока одна по палубе. Я скоро.

Народу на палубе прибывало. То там, то здесь раздавался смех.

Ульяна облокотилась о перила и посмотрела на воду. А потом вверх. Красивый закат: яркие хвосты разметались по небу – золотистые, оранжевые, ярко-красные, бирюзовые. Эти всполохи отражались в море, и блестящие струйки вспенивали воду. Красота! Почему она раньше не ездила в круизы? И вообще почти никуда до встречи с Димкой не ездила, только один раз в Турцию, и все.

Ей надоело стоять на палубе, и она решила спуститься вниз, познакомиться с кораблем. В коридоре Ульяна наткнулась на человека, показавшегося ей знакомым. Тут она вспомнила, что это мужчина, на которого смотрел Дмитрий, когда она подошла к нему на палубе. Ничем не примечательное лицо, средних лет, сухощавый, на лице – загар.

Он шел от рубки капитана, дверь в которую была приоткрыта, у Ульяны возникло искушение заглянуть туда. Капитан представлялся ей человеком с окладистой седой бородой, как в фильме про «Титаника» – мужественный и подтянутый. Настоящий морской волк.

Ульяна снова поднялась наверх, погуляла по палубе, потом позвонила Дмитрию, он сказал, что скоро все закончит и присоединится к ней. Через пятнадцать минут Дима показался в ее поле зрения нахмуренный и чем-то озабоченный. По его словам, у него жутко разболелась голова, чувствует он себя неважно и поэтому быть галантным кавалером при всем желании не может, пусть Ульяна на него не сердится. Несмотря на ее попытки как-то растормошить Димку, он по-прежнему оставался насупленным и на ее вопросы отделывался краткими междометьями.

Потом Димка внезапно сказал, что хочет пораньше лечь спать, так как он устал: день был суматошным – перелет, то, се… Ульяна может оставаться на палубе и гулять, сколько ей вздумается. Но оставаться одной в шумной веселой толпе Ульяне не хотелось, и она спустилась вместе со своим бойфрендом в каюту.

Раздевшись, она уснула, между тем как Дмитрий что-то строчил на компе, несмотря на то что десятью минутами раньше уверял ее в том, что буквально спит на ходу.

Они с Дмитрием позавтракали, кроме них за столиком сидели пожилая англичанка, которую звали Мэри, и мужчина, представившийся как Герберт. Хорошее знание английского позволяло Ульяне общаться со своими соседями. Выяснилось, что Мэри уже много раз плавала по Средиземному морю, а мужчина как-то неопределенно мотнул головой, и Ульяна решила к нему ни с какими вопросами не приставать. Может, у человека голова болит или он вообще немногословен.

Дмитрий же сидел и вертел головой в разные стороны.

Случайно перехватив его взгляд, Ульяна с удивлением обнаружила, что он пялится все на того же мужчину, что и в прошлый раз. Тот был не один, с той же молодой девушкой-блондинкой, она заразительно смеялась, а он накрыл своей рукой ее ладонь. «Поймала папика», – подумала Ульяна. Сейчас это в порядке вещей, молодые девушки ловят богачей и живут за их счет. Мужчина выглядел как человек с солидным достатком. Часы «Rolex Daytona» стоили немало. Ульяна это знала, совсем недавно ее компания участвовала в их рекламе. Так что подлинная стоимость «ходиков» ей известна.

Но что Димка в нем нашел? Может, и вправду он его знает? Он – журналист, у него куча знакомых, с которыми он мимолетно сталкивается, пересекается на разных фуршетах-банкетах, пресс-конференциях и съездах… Его синяя записная книжка вспухла от телефонов и адресов. Контакты и связи журналиста – его золотая жила, которую нужно неустанно разрабатывать, любил говоривать Дмитрий.

После завтрака Ульяна фланировала по палубе, вид на побережье был красоты сказочной: скалы, городки, прилепившиеся к ним, разноцветные домики…

Остановились они в городе Савона, откуда планировалась экскурсия в Геную.

Еще до поездки Ульяна обзавелась путеводителем, чтобы при удобном случае можно было заглянуть в него и почерпнуть информацию.

Оставаться в Савоне предполагалось пять часов, а потом снова в путь. Курс на Марсель! В программе значилось посещение замка Иф, куда Александр Дюма поместил своего знаменитого персонажа – графа Монте-Кристо. Ульяна представляла, какие красочные она сделает фотки и как потом будут ахать-охать ее подружки.

Правда, Маринка сейчас в Чехии, а Татьяна ухаживает за парализованной бабкой, с грустью подумала Ульяна. Ну ничего, Маринке она пошлет снимки по электронной почте, а с Татьяной встретится в кафе, угостит ее кофе со сливками и пирожными. Надо же отвлечь подругу от мрачных мыслей.

Когда они сошли на берег, экскурсовод бойко провела их по основным достопримечательностям Генуи. Они осмотрели старинные дворцы и церкви – дворец Сан-Джорджио на площади Карикаменто, дворец Мелограно на Пьяцца Кампетто, кафедральный собор Сан-Лоренцо, Палаццо Дукале и церковь Джесус.

Генуя была городом света и тени, резкий переход от светлых, залитых солнцем площадей к темным улицам – узким, наполненным прохладным полумраком, поражал контрастом. Город карабкался на скалы, на улицу выходили лифты, которые поднимали людей вверх. Здесь царил дух древности, печали и покоя. Вечная соперница Венеции когда-то выиграла у нее пальму первенства, но теперь Генуя находилась вдали от основных туристических троп.

А потом у них появилось свободное время, и Ульяна потянула Дмитрия в сторону старого города, но он схватил ее за локоть и потащил за собой, ничего не объясняя.

– Куда мы?

– Все – потом. Не задавай лишних вопросов. Я тебя умоляю.

Они едва не бежали, впереди шла нестройная кучка туристов, среди них Ульяна, к своему удивлению, опять увидела того самого мужчину, за которым Дмитрий, казалось, наблюдал уже не в первый раз.

– Дим! – устало сказала она. – Ты не мог бы мне объяснить: почему…

– Быстрее! – подстегнул ее жених, и они рванули почти со спринтерской скоростью.

– Так мы ничего не увидим… – посетовала Ульяна. – Мне кажется, что старые города в таком темпе не осматривают, это напрасная трата времени.

От того, что она бежала, из нее в бодром темпе выдавливалось: «го-ро-да-не-ос-мат-ри-ва-ют».

Дмитрий вдруг неожиданно резко потянул ее за руку и втащил в какой-то магазин.

– Тише! – прошипел он.

Это был магазин сувениров, но, похоже, Дмитрия подарки не интересовали. Он подошел к витрине и уставился на улицу. Проследив за его взглядом, Ульяна увидела в магазине на противоположной стороне улицы все тех же мужчину с блондинкой. Они делали покупки.

– Дим… – начала Ульяна, но он сердито посмотрел на нее.

– Все – потом.

Когда мужчина со своей спутницей вышли на улицу, Дмитрий потянул ее за руку, и они снова понеслись галопом по генуэзским улицам.

На площади Дмитрий встал неподалеку от преследуемых и сделал вид, что его интересуют сувениры. Хлынувшие туристы на какое-то время закрыли мужчину с его спутницей. Когда же туристы рассосались, Дмитрий напрасно вертел головой: его «подопечные» исчезли.

Спустя десять минут они сидели в кафе и ели пиццу, и Дмитрий сердито объяснил Ульяне, что у него «редакционное задание». Мол, этот мужик связан с наркотрафиком, и его, как журналиста, попросили «попасти его». Задание секретное, и распространяться о нем он не имеет права.

Ульяна, уткнувшись в пиццу, делала вид, что поверила. Хотя ей казалось, что здесь что-то не так. Но по Димкиному виду она поняла, что к нему с расспросами лучше не подступать.

Вернувшись на лайнер, Ульяна почувствовала усталость и осталась в каюте.

Дмитрий какое-то время был с ней, но потом сказал, что хочет выйти и подышать свежим воздухом.

– Иди! – бросила она.

Оставшись одна, Ульяна подумала, что отдых, о котором она мечтала, превращается в нечто скучное и непонятное из-за странного поведения Дмитрия. «Не может он обойтись без своих «редакционных заданий», – злилась она, – ну и ехал бы один. При чем здесь я?»

Лежать в каюте ей надоело, и Ульяна решила найти Димку. На палубе его не оказалось, она спустилась вниз, дошла до конца коридора и повернула обратно. Дверь рубки капитана была приоткрыта, оттуда слышался женский голос. Говорили, кажется, на итальянском языке. Раздался игривый смешок. Наверное, какая-то не в меру ретивая пассажирка решила заглянуть к капитану и разговорилась с ним. Но это не ее, Ульяны, дело…

Она дошла до конца коридора и обернулась. К ее удивлению, из рубки капитана вышла та самая блондинка, спутница мужчины, за которым следил Дмитрий. Ульяна быстро отвернулась, чтобы блондинка не заметила, что она за ней наблюдает.

Ульяна поднялась на палубу, кругом царило непринужденное веселье, слышались громкие голоса.

Она спустилась в каюту, но долго там находиться не смогла и снова вышла на палубу.

На мостике стоял капитан, веселый, улыбающийся. Наверное, на него так благотворно подействовало общение с блондинкой, отметила Ульяна. Все-таки итальянец, темпераментный мужчина. «Мачо, – с иронией подумала она. – Но девица-то какова, крутит с двумя мужиками. Приехала с одним и не стесняется откровенно флиртовать с другим».

Тем временем капитан решил подойти ближе к берегу, чтобы поприветствовать своих друзей…

Он стоял, чуть расставив ноги, и самолично отдавал приказы рулевому, было видно, что он в хорошем настроении. Но тот выполнял приказы с замедленной реакцией, что бросалось в глаза.

Корабль шел прямым ходом к острову…

Справа и слева выросли небольшие рифы.

Нехорошее предчувствие кольнуло Ульяну. Она увидела верхушку скалы, выступающую перед кораблем, и в ту же минуту сильный удар сотряс лайнер. Над водой разнеслись аварийные сигналы. Корабль накренился, но спустя минуту выправился.

Ульяне показалось, что все выдохнули с облегчением, увидев, что опасность миновала. Корабль теперь держал курс в море. Неожиданно он стал крениться на другой борт, и судно понесло обратно к острову. Ульяна стояла, оцепенев, не в силах двигаться. Раздался толчок, она дернулась вперед и чуть не упала. «Астория» села на мель.

Кто-то рванул Ульяну за руку, и она очнулась. Толпа бежала в каюты.

Когда она очутилась в коридоре – погас свет, пришлось включить мобильный, люди вокруг чертыхались и ломились вперед.

Ульяна распахнула дверь каюты. Было темно, Дмитрий посветил мобильным ей в глаза, и она вскинула руку, заслоняясь от света.

– Что-то случилось? Я уже хотел бежать к тебе…

Она не успела ничего ответить, по громкой связи объявили:

«Из-за отказа электрической системы свет временно отключен. Наши техники работают над устранением проблемы. Ситуация под контролем. Сохраняйте спокойствие. Не волнуйтесь и не паникуйте».

– Похоже, это авария, – коротко бросила Ульяна, садясь рядом с Дмитрием. – Мы сели на мель.

– Повезло, – сказал Димка, захлопывая ноутбук. – Разрекламированное чудо техники, и на тебе. Прямо «Титаник-2».

– Не говори так, – передернула плечами Ульяна. Ей стало холодно, и она обхватила себя руками, пытаясь согреться. Вместо того чтобы утешать ее, Дмитрий нагоняет панику… – Интересно, скоро все закончится?

– Что именно? – осведомился Дмитрий. – Наше пребывание на корабле или что-то другое?

Ульяна пересела на свою койку. Глупая ситуация: сидеть в темноте и ждать непонятно чего. Как бы не случилось серьезной аварии – тогда вообще непонятно, что будет с ними со всеми…

Дмитрий нажимал на кнопки сотового, пытаясь установить с кем-то связь.

По рации раздался голос капитана: «Корабль не затонет, я скину якорь, потребуется буксир. Дамы и господа, у нас небольшие проблемы с генератором питания, оставайтесь на своих местах, все под контролем». Затем в динамиках раздался женский голос: «Мы скоро починим электрогенератор. Все будет в порядке. Я прошу вас вернуться в свои каюты»…

Ульяна перевела Дмитрию спич капитана.

– Мы и сидим в каютах, к чему нас призывают-то? Кстати, наверное, лучше выйти на палубу и посмотреть, в чем там дело. А то мы сидим здесь как кролики, – мрачно сказал ее жених.

Они замолчали, Димка то открывал ноутбук, то хватался за сотовый.

– Все работаешь? – пыталась подколоть его Ульяна.

Он бросил на нее раздраженный взгляд, и она опять замолкла. Сидеть в темноте было не очень-то уютно. Похоже, починка корабля затянулась… В голову лезли тревожные мысли. Почему-то в памяти возник любимый фильм «Титаник»… Но она сразу одернула себя: они, слава богу, не в ледяном Атлантическом океане, да и берег близко… А Димка мог бы найти какие-нибудь слова утешения. А то сидит, уткнувшись в свои гаджеты с мрачным видом, и на нее не обращает никакого внимания. Нет, все-таки они очень разные люди.

– Ты спишь? – не поднимая головы, спросил он.

– С открытыми глазами.

– Я бы на твоем месте попробовал соснуть. А то обстановка нервирует. Глядишь, пока дрыхнешь, все отремонтируют. Проснешься, а мы плывем…

Снаружи раздались крики, и Дмитрий выдохнул:

– Кажется, все намного серьезней, чем нас пытается уверить капитан-кретин.

– Дим! Давай выйдем на палубу, – предложила Ульяна.

– Ладно, пошли, – буркнул он, захватив с собой комп. Ульяна кинула свои вещи в большую сумку.

Дальнейшее напоминало сон… Некоторые пассажиры надели спасательные жилеты и стояли на сборных пунктах. Ульяна и Дмитрий искали взглядом капитана, но его не было. Краем сознания Ульяна отметила, что нигде не видно и мужчины, за которым следил Дмитрий, нет и его спутницы-блондинки. Интересно, куда они подевались, задавала себе вопрос Ульяна. Сидят в каюте? Ждут, что ситуация разрешится сама собой? Или они решили вообще не обращать внимания на аварию? Она для них вроде мелкой поломки автомобиля, которую непременно отремонтируют спешно вызванные механики?

– Может быть, нам тоже надеть спасательные жилеты? – предложила Ульяна.

Но Димка ничего не ответил.

– Ты хорошо плаваешь?

– Не-пло-хо, – отчеканила Ульяна.

Паника усиливалась. Стюарды-азиаты, одетые в жилеты, пробежали мимо них и спешно, отпихнув женщин и детей, плюхнулись в спасательные шлюпки. Ульяна истерично рассмеялась.

Корабль накренило в другую сторону, и она уцепилась за рукав Дмитрия…

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Ирины Грин «Бог счастливого случая».

2

Bespoke (от английского be spoken – «заранее оговоренный») – костюм ручной работы, сшитый на заказ по индивидуальным лекалам, учитывающим все анатомические нюансы фигуры клиента.

3

К.Ф. Ковалев «О жизнь моя! Ты вся из вечных снов…»

4

Подробнее читайте об этом в романе Ирины Грин «Бог счастливого случая».

5

Ф. Тютчев «Весенние воды».

6

Подробнее читайте об этом в романе Ирины Грин «Нарушенная заповедь».

7

Подробнее читайте об этом в романе Ирины Грин «Бог счастливого случая».

8

Шекспир «Гамлет», перевод Б. Пастернака.

9

Владимир Владимирович Маяковский, поэма «Хорошо» (1927 г.):

«Юноше, обдумывающему житье, решающему, делать жизнь с кого, скажу, не задумываясь: “Делай ее с товарища Дзержинского”».

10

И. Бродский «Прощай…» (1957 г.).

11

Подробнее читайте об этом в романе Ирины Грин «Бог счастливого случая».

12

Роман З. Шишовой «Джек Соломинка».

Content

Ирина Грин
Эффект прозрачных стен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог

Екатерина Барсова. Главы из романа «Проклятие Титаника»

Пролог.Сквозь время

Катастрофа длиной в сто лет

Примечания