Лиза Марклунд

Прайм-тайм

© Liza Marklund 2002

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, ISBN 978-5-227-08214-5«Центрполиграф», 2018

* * *

Пятница 22 июня

Канун Янова дня

«Я не справлюсь с этим, – подумала Анника. – Я умру». Она прижала ладони ко лбу, заставляя себя дышать ровно и успокоиться.

Гора багажа перед входной дверью росла на глазах. Бесформенная масса, грозившая заполонить прихожую и весь мир, ее невозможно было охватить взглядом. Так, и что же еще она забыла?

Детская одежда, пляжные принадлежности, баночки с детским питанием, дождевики и резиновые сапоги, палатка, детская коляска с чехлом от дождя, спальные мешки, ее и Томаса вещи в рюкзаках, одеяло и игрушечные зверушки…

– Эллен так и должна выглядеть? – поинтересовался Томас от двери в спальню.

Анника посмотрела на годовалую дочку, ковылявшую к сумке с пляжными принадлежностями.

– О чем ты?

– Неужели у тебя нет для нее более приличного наряда? В голове у Анники словно произошло короткое замыкание.

– И что с ней не так? – огрызнулась она.

Томас смахнул волосы со лба, моргнул удивленно:

– Я же просто спросил. В чем проблема?

Анника была на пределе.

– Я паковала вещи все утро, – сказала она. – Вот только кружевных платьев, извини, с собой не взяла. А надо было?

Он с усмешкой посмотрел на нее:

– Мне просто стало интересно, обязательно ли ребенок должен выглядеть как чернорабочий?

Анника сделала пять быстрых шагов к нему и посмотрела прямо в глаза:

– Чернорабочий? О чем это ты? Мы же вроде собираемся в шхеры или, может быть, на какой-то чертов детский конкурс красоты?

Его удивление явно не знало границ, ей почти никогда не удавалось довести его до такого состояния. От злости у него перехватило дыхание, он открывал рот в попытке наорать на нее, но не мог выдавить из себя ни звука. Зато неожиданно взвыл какой-то из их электронных гаджетов и явно не собирался замолкать.

– Твой или мой? – спросила Анника.

Томас повернулся на каблуках и отправился в спальню проверить мобильник и карманный коммуникатор. Анника обшаривала взглядом сваленную в прихожей поклажу и никак не могла определить источник сигнала.

– Это там, в вещах! – крикнул Томас.

Анника принялась копаться среди сумок, прислушиваясь к приглушенному звуку. Эллен попыталась подняться, взявшись за баул Анники, но сумка скользнула в сторону, девочка упала и ударилась головой.

– Ой-ой-ой, давай мамочка подует, все будет хорошо… Звук сигнала утонул в испуганном плаче ребенка, Анника подхватила дочку на руки, качала ее, вдыхала ее запах, чувствовала тепло. Она села на полку для обуви, маленькое тело обмякло в ее объятиях. К тому моменту, когда девочка перестала плакать, аппарат тоже замолчал. Взамен зазвонил стационарный телефон. Анника поднялась, прижимая к себе дочку, крепко придавила трубку к уху плечом, не переставая дуть ребенку на макушку.

– Ты уже слышала? – спросил Спикен, шеф новостей.

Анника продолжала качать дочь.

– О чем?

– О Сёрмланде, конечно, о Мишель Карлссон.

Она прекратила дуть, облизнула губы. Газета «Квельспрессен» вломилась в ее прихожую неумолимо, подобно танку, отодвинув на второй план все иное.

– Это же твои старые охотничьи угодья, – сказал шеф новостей. – Фотограф уже выехал. Бертиль Странд, все правильно? – Последняя реплика предназначалась кому-то иному, возможно художественному редактору, потом он снова заговорил в трубку: – Берра в пути, он заберет тебя через пять минут.

– Ты упаковала подгузники? – поинтересовался Томас, забирая девочку из рук Анники.

Она кивнула, показала на гору багажа, попыталась вернуться к действительности.

– А что случилось? – спросила Анника.

– Ты разве не получила сообщение?

Черт, ее телефон. Она подтащила к себе свою сумку, покопалась в ней, но телефона не нашла.

– Ой, – сказала она, – я слышала, что сообщение пришло, но не успела проверить.

– Мишель Карлссон убили. В аппаратной около Флена, выстрелом в голову.

Смысл услышанного не укладывался в голове, слишком невероятно это звучало. Томас поставил девочку на пол, она сразу же устремилась к Аннике, спотыкаясь, широко расставив руки.

– Ты шутишь, – промямлила Анника.

– Карл Веннергрен уже там, он, очевидно, вчера участвовал в записи, поэтому у нас преимущество. Синхронизируй свои действия с ним.

Судя по голосу Спикена, он явно наслаждался ситуацией. На фоне прочих редакционных звуков Анника расслышала, как он сделал глубокую затяжку. Она снова опустилась на полку для обуви.

– Берит на острове Эланд, готовит материал о пьянстве среди молодежи, она бросит все и на машине поедет туда. Лангебю на Канарских островах, поэтому остаешься только ты. Отправляйся сразу же. У Бертиля Странда с собой все, до чего успело докопаться Информационное агентство, но там мизер, поэтому ты должна позвонить из машины. У тебя есть знакомые в криминальной полиции Сёрмланда?

Анника зажмурила глаза, постаралась совладать с навалившимися на нее противоречивыми чувствами, ощутила теплый детский кулачок на своей ноге.

– Хватает.

– Переговори с Веннергреном, составь собственное представление о ситуации и позвони мне… скажем, в двенадцать?

– Конечно, – ответила она.

Томас уставился на нее, почуяв неладное:

– В чем дело?

Она положила трубку, встретилась с ним взглядом.

– Нет, – пробормотал он. – Только не твоя чертова работа, не сегодня.

– Мишель Карлссон мертва, – сообщила Анника, ее слова эхом отдались от стен.

– Теледива? – спросил Томас. – Подружка Анны?

Анника кивнула, адреналин ворвался в кровь, по телу пробежала холодная дрожь. Эллен уткнулась лицом в ее колени.

– Что произошло? Как она умерла?

Анника отстранила ребенка, резко встала. Вещи, приготовленные для поездки, как бы сразу пропали из поля ее зрения, она видела перед собой только компьютер и собственную большую сумку. Девочка с шумом шлепнулась на пол и заплакала снова. Томас взял ее на руки.

– Они уже выехали, чтобы забрать меня, – сказала Анника.

Томас таращился на нее две секунды, отказываясь понимать.

– Катер отходит в одиннадцать, – напомнил он.

Анника взяла дочь из его объятий, отнесла ее в кроватку, поцеловала в макушку. Облегчение оттого, что ей не придется провести выходные со свекровью, сменилось печалью, связанной с необходимостью на время покинуть детей.

– Малышка, – прошептала она дочери, наклонившись над ней, – мама очень любит тебя.

Эллен запротестовала, она не хотела спать. Анника не могла заставить себя отпустить ее.

– Мама придет поздно. Ты побудешь с папой и старшим братом, все будет хорошо. Я же знаю, так лучше всего.

Девочка отвернулась в сторону, словно не желая слушать ее ложь, подогнула под себя ноги и сунула большой палец в рот. Анника неуклюже погладила ее по голове, а потом торопливо покинула комнату, по дороге ударившись о дверной косяк. Судя по звукам, доносившимся из гостиной, там герои мультсериала «Скуби-Ду, где ты?» спасались от очередного привидения. Время от времени сквозь весь этот шум пробивался тонкий голосок подпевавшего песенкам Калле.

«Все другие справляются, – подумала она. – Все получится, все должно получиться».

– Ты это серьезно? – спросил Томас, когда она вышла в прихожую. – Ты собираешься ехать работать? Сейчас?

Последнее слово он произнес слишком громко. Анника опустила глаза в пол:

– Ничего другого не остается, я же дежурная, ты знаешь, как не хватает людей…

– В данном случае ты должна отказаться! – крикнул он с красным от злости лицом. – Пятьдесят человек ждут нас на острове Еллнё, а ты и не думаешь ехать туда?

Печаль, еще мгновение назад властвовавшая над ней, внезапно уступила место злобе.

– Они ждут тебя, – отрезала Анника, – не меня. На меня им глубоко наплевать, и ты это прекрасно знаешь.

В прихожую вышел Калле с широко раскрытыми глазами, напуганный громким спором родителей. Он шагнул к Аннике в объятия и потянулся руками к маминой шее. Ее сердце дрогнуло, еще немного – и она сдалась бы.

– Ну ты и штучка, – буркнул Томас.

– Не усугубляй ситуацию, – тихо сказала Анника, наклонившись к сыну. – Поезжайте в шхеры, веселись со своими друзьями и братом, а дети пусть играют, и наверняка все будет хорошо.

Мальчик уткнулся носом ей в шею.

– С друзьями? Послушать тебя, так я еду туда развлекаться. Друзья! Это мои родители и старые дяди и тети.

Анника высвободилась из объятий трехлетнего сына, поцеловала его в щеки и подбородок. Потом подняла глаза на Томаса:

– Я буду здесь, когда вы вернетесь домой в воскресенье. Она поставила мальчика на пол, выпрямилась и надела непромокаемую куртку.

– Неужели ты все это всерьез? – спросил Томас. – Это же просто невозможно.

– Там будет так много народа, что никто не заметит моего отсутствия, и дети тоже. Веселитесь от души.

Анника, не сводя смущенного взгляда с Томаса, натянула на ноги сапоги, закинула на плечо свой баул и ноутбук в черной сумке.

– Вот, значит, как все получилось, – произнес он сдавленным голосом.

– Мы ведь уже разговаривали об этом, – ответила она. – Мне самой нелегко. Но ты же знаешь, я должна.

– Бывают же такие мамаши.

К ее лицу вернулся нормальный цвет.

– По-твоему, я делаю это ради собственного удовольствия? – спросила Анника тихо. – Сейчас ты несправедлив ко мне.

– Черт побери, – процедил он с побагровевшим лицом. – Этого я никогда не прощу. Черт побери!

Анника моргнула, задетая его словами, но они не причинили ей боли. Работа как броня защищала ее, делала неуязвимой. Она медленно повернулась, обняла сына и вышла из квартиры.

Бертиль Странд получил новый служебный автомобиль, пока Анника находилась в отпуске по уходу за ребенком… Это снова был «сааб». Анника догадалась, что Бертиль заботился о нем с большей любовью, чем о прежнем, если такое вообще возможно.

– Сколько времени потеряли, – буркнул он, когда Анника пристраивала свою сумку и компьютер на заднем сиденье.

По недовольной мине фотографа Анника поняла, что хлопнула дверцей слишком сильно.

– Чертова погода, – пробормотала она.

– Янов день, – сказал Бертиль Странд. – А чего еще ты ожидала?

Он включил первую скорость и уехал с остановки как раз перед тем, как к ней подъехал автобус 62-го маршрута. Анника стащила с себя куртку и замешкалась с ремнем безопасности, у нее пересохло во рту.

– Телеграммы у тебя?

Фотограф показал на тонкую стопку у ее ног.

– Работать становится все труднее и труднее. Репортеры разбросаны по всему земному шару. Нам еще повезло, что Веннергрен оказался на месте событий.

Анника потянулась за бумагами. Ремень мешал ей добраться до них, она с раздражением отстегнула его снова.

– И о чем это ты? – спросила она. – По-моему, я уже здесь, рядом с тобой.

– Плохо, что мы не готовы к подобным ситуациям, никто ни о чем не думает заранее, и это никуда не годится. Шюману стоило бы заняться своей работой всерьез, вместо того чтобы постоянно собачиться с Торстенссоном. Пристегни ремень.

Аннику меньше всего волновала война между руководителем редакции и главным редактором. Она снова пристегнула ремень, закрыла глаза, ощущение безысходности, касавшееся ее семейной ситуации, и тоска по детям навалились на нее с новой силой.

Сейчас она добавила воды на мельницу свекрови. Дала лишний повод сокрушаться, как же не повезло с женой ее сыночку. Бедняга Томас.

Анника постаралась дышать спокойно, открыла глаза и изучила распечатки сообщений Информационного агентства. Их оказалось всего пять, и они отправлялись с интервалом в одну минуту.

09:41. Тележурналистка Мишель Карлссон мертва. 09:42. Мишель Карлссон умерла от выстрела в голову. 09:43. Мишель Карлссон нашли в передвижной аппаратной рядом с дворцом Икстахольм. Оружие оставлено рядом с жертвой. 09:44. Полиция подозревает, что Мишель Карлссон убили. 09:45. Несколько человек допрошены в связи с убийством Мишель Карлссон.

– Они записывали серию программ, которые планировалось показывать начиная со следующей недели, – сообщил Бертиль Странд.

– «Летний дворец», – сказала Анника. – Моя подруга Анна Снапхане принимает участие в этом проекте начиная с марта…

Анника замолчала, смотрела, как капли дождя странствуют по боковому окну и образованные ими ручейки соединялись и разделялись снова, пока неизбежно не ударялись в заднюю окантовку стекла. Она прекрасно помнила злобу и разочарование Анны, когда ее подругу после шести лет работы в продюсерской компании разжаловали до студийного администратора, вместо того чтобы сделать редактором или продюсером. А значит, в обязанности Анны Снапхане входило оставаться на месте записи программы и организовать уборку помещения, архивировать материалы, выполнять всю скучную и тупую работу. Возможно, она по-прежнему находилась где-нибудь во дворце.

Анника развернулась и выудила блокнот и ручку из лежавшей на заднем сиденье сумки.

– Кто у нас подозреваемые?

– Понятия не имею, – ответил Бертиль Странд и громко простонал.

«Сааб» доехал до Эссингеледен, неимоверно узкой кольцевой автострады Стокгольма, которая сейчас, естественно, была полностью забита стоявшими машинами.

– Мы будем добираться туда целую вечность, – сказал он и перевел рычаг скоростей в нейтральное положение.

Анника не смогла сдержаться:

– А чего ты, собственно, ожидал? Это же Янов день.

Фотограф перекрыл доступ свежего воздуха в салон, и стекла сразу же запотели. Дворники продолжали трудиться в равномерном ритме, левый скрипел каждый раз, когда достигал самой высокой точки. Анника закрыла глаза, постаралась избавиться от воспоминания о том, как звучал голос Томаса, и не дававшего покоя неприятного ощущения, сосредоточилась на дожде, дворниках и шуме системы климат-контроля, напоминавшем дыхание астматика.

«Летний дворец», – подумала она, – большой семейный проект «ТВ Плюс», дискуссионная и развлекательная программа с гостями и артистами. Возвращение Мишель Карлссон в прайм-тайм, реванш телезвезды. Собственно, она была довольно способной».

– Что ты думаешь о Мишель? – спросила она.

Бертиль Странд крутил головой так, словно она сидела на шарнирах, искал брешь в транспортном потоке.

– Небольшого ума, – ответил он. – Ничего впечатляющего. Мишель неплохо смотрелась, когда вела детские программы и телевикторины, но что касается дискуссионных шоу, где она тоже пыталась проявить себя, ее успехи оставляли желать лучшего. Там она ничего не могла.

Анника сама удивилась, какое негодование вызвали у нее его слова.

– Ну не скажи, – возразила она. – Мишель отработала на радио и телевидении десять лет. Чему-то она, наверное, научилась за такое время.

– Заискивающе улыбаться в камеру, – ответил Бертиль Странд. – Пожалуй, невелика наука?

Анника покачала головой, не в силах протестовать. И сама часто использовала примерно те же самые аргументы, обсуждая журналистику с Анной Снапхане.

– Моя лучшая подруга на телевидении уже десять лет, – сказала она. – Это гораздо сложнее, чем кажется.

Бертиль Странд протиснулся на автостраду перед зазевавшимся «лендровером». Его водитель нажал на клаксон.

– Судя по всему, это действительно дьявольская работа, – заметил фотограф. – Масса техники, которая постоянно ломается, и толпы идиотов, бегающих вокруг.

– Напоминает «Квельспрессен». – Анника посмотрела в окно. Сидевший в «лендровере» парень показал ей средний палец.

«Чем я, собственно, занимаюсь? – подумала она. – Еду с самовлюбленным придурком фотографом делать репортаж о каком-то заурядном преступлении, бросила Томаса и детей, единственных, кто по-настоящему мне дорог. Надо же быть такой дурой».

– Там просвет впереди, – сказал Бертиль Странд, прибавляя скорость.

Анника достала свой телефон и набрала номер.

Полиция отдала приказ выключить все мобильники. Анна Снапхане не сомневалась, что она выполнила его, поэтому вибрация в кармане куртки вызвала у нее легкий шок. Она села в кровати, пульс резко зачастил, до нее дошло, что она, вероятно, задремала. Забытый во внутреннем кармане непромокаемой куртки телефон жужжал как гигантское насекомое. Она небрежно смахнула волосы с лица, ощущение во рту оставляло желать лучшего. Потом выбралась из-под одеяла и, дотянувшись до куртки, достала телефон. Недоверчиво посмотрела на дисплей, номер ей ничего не говорил, она колебалась. Что это было? Может, какая-то проверка?

Анна нажала на кнопку ответа и прошептала опасливо: – Алло?

– Как дела? – услышала она звучавший словно издалека голос Анники Бенгтзон. – Ты жива?

Анна Снапхане всхлипнула, прижала руку ко лбу, надавив пальцами на источник боли, прислушалась к шуму, доносившемуся до нее из трубки, – тихий шелест, звук мотора и отголоски гудков проезжавших мимо машин.

– Едва, – прошептала она.

– Мы слышали о Мишель, – сказала ее подруга. Она говорила медленнее, чем обычно. – И сейчас на пути туда. Ты можешь разговаривать?

Анна тихо заплакала, соленые слезы попадали в микрофон.

– Думаю, да, – выдавила из себя она.

– Здесь до черта машин, все стоят… Ты там сейчас?

Голос Анники периодически пропадал, прерываемый помехами и шумом дождя. Анна Снапхане сделала глубокий вдох, почувствовала, как сердцебиение постепенно успокаивается.

– Я закрыта в моей комнате в Южном флигеле. Мы все под домашним арестом, нас будут допрашивать одного за другим.

– Что, собственно, случилось?

Анна вытерла слезы тыльной стороной ладони, крепче вцепившись в мобильник, словно в свой конец спасательного троса, снова прижала его к уху.

– Мишель, – прошептала она. – Мишель мертва. Она лежит в передвижной телестанции, от ее затылка ничего не осталось.

– Полиции много?

Голос Анники возвращал ее в обычную жизнь. Анна Снапхане встала, посмотрела в окно:

– Мне видно не много отсюда, арочный мост через канал и насколько мишеней для стрельбы из лука. Но раньше я слышала шум машин, и недавно приземлился вертолет.

– Ты видела ее?

Анна Снапхане зажмурилась, сжала пальцами основание носа, оставшиеся в памяти картинки начали одна за другой всплывать в затуманенной алкоголем голове.

– Я видела ее, я видела…

– Кто это сделал?

К ней в дверь постучали. У Анны все похолодело внутри, она уставилась на дверь, парализованная страхом. Спасательный канат выскользнул из рук, ее снова охватило отчаяние.

– Мне надо идти, – прошептала она в телефон и прекратила разговор.

– Анна Снапхане? – произнес кто-то строгим голосом снаружи.

Она бросила телефон под покрывало и откашлялась, но прежде, чем ей удалось сформулировать ответ, дверь открылась. Стоявший в дверном проеме полицейский явно нервничал.

– Ты сейчас должна пойти со мной.

Анна уставилась на него.

– Мне хочется пить, – сказала она.

Полицейский не замечал ее жалкого состояния, смотрел будто сквозь нее.

– Через главный выход, а потом вниз налево. Поспеши. Коридор тонул в полумраке из-за дождя, все двери были закрыты. Анне казалось, что стены качаются, она еще полностью не протрезвела. Шла, выставив руку вперед, никого другого из телевизионщиков не было видно.

Холод и сырость встретили ее, когда полицейский открыл наружную дверь, словно на лицо набросили мокрое полотенце. Анна остановилась в дверном проеме, вдыхала воздух открытым ртом, щурясь, смотрела в направлении дворца. Полицейские автомобили, как в тумане, прятались в сером дожде.

– У тебя, случайно, нет зонтика?

Ее конвоир вместо ответа показал в сторону угла дома. Анна Снапхане подняла плечи и нерешительно шагнула наружу, на каменную лестницу, и сразу почувствовала, как вода попала за воротник.

– И куда мне?

– В тот дом у воды.

Холодный ручей устремился вниз по позвоночнику, вода попала в глаза. Анна поморгала, покачиваясь, преодолела три ступеньки до дорожки, пошла вдоль живой изгороди из кустов самшита в сторону сада. Потом вдоль оштукатуренной белой стены вниз к Новому флигелю, обогнула железную садовую мебель. Небольшой дворик обрамляла стена, в ней имелся арочный проход, выложенный красным кирпичом.

«Отсюда легко сбежать», – подумала она.

– Прямо вперед, ну же.

Она отвела взгляд от стены, направилась к входу.

* * *

Комиссар сидел за столом в большом конференц-зале. Как раз за ним снаружи за окном стоял знакомый автобус. Анна Снапхане сразу же попятилась, наступила на ногу своему конвоиру. Белоснежная передвижная аппаратная с красочным логотипом продюсерской фирмы ярким пятном выделялась среди дождя.

«Интересно, Мишель все еще лежит там? – пронеслось у нее в голове. – Она же, наверное, уже остыла».

– Садись.

Анна села на стул, на который показал комиссар, стерла дождевые капли с лица, посмотрела на полицейского и с удивлением обнаружила, что на нем пестрая гавайская рубашка. У нее сразу стало легче на душе.

– Боже мой, – сказала она, – это ты?

Мужчина, казалось, не услышал ее.

– Мы как-то встречались в Стокгольме, – продолжила она. – Вместе с Анникой Бенгтзон.

– Сейчас ты одна из тех, кто нашел ее, – напомнил комиссар.

Анна смутилась.

– О да, – подтвердила она, – одна из тех.

Внезапно вчерашнее возлияние снова напомнило ей о себе, пол закачался, она вцепилась в край письменного стола.

– Можно… немного воды?

Подошел полицейский с графином и стаканом. Анна сама налила себе, ее руки дрожали. Выпила целый стакан жадными глотками, проливая содержимое. Затем откинулась на спинку стула, почувствовала, как тошнота подступает к горлу.

– По-моему, у меня вот-вот начнется приступ астмы.

– У вас принято нажираться в конце записи?

Анна провела рукой по волосам, мокрым от дождя.

– Почему я здесь? Когда смогу поехать домой?

Комиссар встал из-за стола.

– Мы должны побеседовать с вами в течение дня. Никто из вашей компании не подозревается больше остальных, но нам, естественно, необходимо допросить всех вас в качестве свидетелей. Это, я надеюсь, понятно?

Анна смотрела на него с приоткрытым ртом, пыталась вникнуть в смысл его слов.

– Остаток времени вы проведете в ваших комнатах. Мы будем приглашать вас в порядке, который сочтем нужным. Вы не должны разговаривать друг с другом или общаться между собой каким-то иным способом. Это понятно? Анна, ты слышишь меня?

Она заставила себя кивнуть, подумала о мобильном телефоне под покрывалом в своей кровати.

Стоявший перед ней мужчина включил магнитофон, сел на стол напротив нее. Его джинсы были потертыми на коленях.

– Проводится допрос Снапхане Анны, родившейся…

Он замолчал и посмотрел на нее, она сглотнула комок в горле и промямлила свой личный код.

– Его проводит комиссар К., во дворце Икстахольм, в конференц-зале Нового флигеля, в пятницу 22 июня, в 10:25. Анна Снапхане допрашивается в качестве свидетеля в связи с возможным убийством Мишель Карлссон. – Он замолчал, внимательно посмотрел на Анну: – По какой причине ты находишься здесь?

Анна выпила еще немного воды.

– Я на допросе, – произнесла она тихо.

Комиссар вздохнул.

– Извини, – пробормотала Анна и откашлялась. – Я работаю на «Зеро-Телевидении»… это продюсерская фирма, которая снимает телепрограммы для различных каналов. На мне функции студийного администратора при записях на этой неделе…

Она замолчала, окинула взглядом комнату, полицейские впереди, полицейские сзади, передвижная телестанция снаружи.

– При записях, – повторил за ней полицейский. – Их было несколько?

Анна кивнула.

– Восемь программ подряд, – произнесла она чуть более твердым голосом. – По две ежедневно в течение четырех дней, и постоянно шел чертов дождь!

Она внезапно рассмеялась, очень некстати. Полицейский не отреагировал.

– Как проходили записи?

– Проходили? – Анна наклонила голову. – Как и ожидалось, хотя погода, конечно, вмешалась в наши планы. Нам пришлось снимать все заставки и сцены в павильонах, а это не лучший вариант. Поэтому постоянно возникала необходимость перекраивать сценарий, кто-то из артистов вынужден был играть в музыкальном зале на втором этаже главного здания. Но в остальном все шло хорошо, как и требовалось.

Она попыталась улыбнуться.

– Никаких разногласий?

– О чем ты?

Анна опустошила еще один стакан.

Полицейский устало всплеснул руками.

– Ссор, – сказал он. – Ругани. Угроз. Рукоприкладства. Анна Снапхане зажмурила глаза, перевела дух.

– Было, пожалуй, кое-что…

– Ты можешь рассказать поподробнее?

Анна опять приложилась к стакану, заметила, что вода закончилась, махнула им и получила добавку.

– Есть миллион причин, чтобы в столь большом проекте что-то пошло не так, – сказала она, – а это совершенно ни к чему. Когда все на взводе, из любой ерунды может разгореться вселенский пожар.

– Давай напрямую, – попросил комиссар.

Сердце опять сорвалось в галоп, Анна начала дрожать. – Мишель могла быть невероятно тяжелой в общении.

Она успела поругаться с каждым из команды за эти дни.

– Также с тобой?

Анна Снапхане кивнула несколько раз. Полицейский вздохнул:

– Не могла бы ты произнести это вслух?

– Да, – произнесла она слишком громко. – Да, также и со мной.

– И когда это случилось?

– Вчера вечером.

Полицейский внимательно посмотрел на Анну, долго не опускал глаза.

– Что случилось?

– Да в общем ерунда. Мы поссорились из-за денег, из-за того, что сколько стоит. Все началось с дискуссии об акциях, я в общем против финансовых спекуляций, но Мишель утверждала, что демократия зависит от них, а потом мы переключились на зарплаты. Руководители фирм и прочие личности, занимающие государственные посты, заслужили свои должности и пенсионные льготы, утверждала она, а затем говорила только о самой себе, как обычно…

Внезапно она прервалась, почувствовала, как у нее запылали щеки. Полицейский с непроницаемой миной смотрел на нее.

– Ты разозлилась?

«Я солгу, – подумала Анна Снапхане. – Я не могу сказать все как есть, ведь тогда они решат, что это моих рук дело».

Сидевший напротив нее мужчина внимательно наблюдал за ней, изучал ее, казалось, заглянул ей в мозг.

– Ты только все усложнишь для себя, если соврешь, – сказал он.

– Я могла задушить ее, – призналась Анна, опустив взгляд, слезы жгли глаза. – Мы ведь уже были пьяные.

Полицейский комиссар поднялся, прошелся вокруг стола и снова сел на стул.

– Пьяные, – повторил он. – Насколько пьяные? Это касалось всей команды?

Анна пожала плечами. Она внезапно почувствовала себя ужасно уставшей, равнодушной ко всему.

– Говори, пожалуйста.

Короткое замыкание в мозгу, вследствие какого-то сбоя или перегрузки.

– Я же не знаю! – выкрикнула она. – Откуда я могла знать? Я не бегала и не собирала пустые бокалы, даже если кое-кто считал, что подобное входило в мои обязанности…

– И кто же это? Мишель считала, что ты должна собирать пустые бокалы?

– Нет, – произнесла Анна уже не столь громко.

На несколько секунд воцарила тишина.

– Какие-то другие ссоры вечером или ночью были?

Анна Снапхане судорожно вдохнула воздух ртом.

– Пожалуй, – прошептала она.

– Какие?

– Спроси других. Я не знаю, не прислушивалась.

– Но вечер и ночь выдались неспокойными? Или даже шумными?

– Проверьте, вы же сами можете посмотреть, – сказала Анна. – В Конюшне.

– Ты была там?

– Не слишком долго.

– Но оказалась одной из нашедших ее? – спросил комиссар, не дожидаясь ответа. – Кто помимо тебя вошел в автобус?

Она зажмурилась на мгновение.

– Себастьян, – сказала Анна и почувствовала, что ее голос слегка дрожит.

– Себастьян Фоллин, агент Мишель Карлссон?

Анна кивнула.

– Да, – сказала она. – Точнее, менеджер. Себастьян Фоллин – менеджер Мишель.

Потом резко замолчала, смущенная.

– Был кто-то еще?

– Карин. Карин Беллхорн, продюсер. Она тоже составляла нам компанию.

– И все?

– Мариана и Бэмби. Они недолюбливают друг друга.

– Почему вы провели наверху всю ночь?

Внезапно Анна расхохоталась:

– Выпивка оставалась.

– Кто такие Мариана и Бэмби?

– Мариана фон Берлиц является редактором «Летнего дворца», она работает в той же фирме, что и я. Бэмби Розенберг – актриса сериалов, она была гостем на нашей предпоследней программе. Они с Мишель подруги.

– О’кей, – сказал полицейский. – Менеджер, продюсер, редактор, подруга и ты. Это все?

Анна задумалась на мгновение.

– Гуннар, конечно, – сообщила она, – у него же был ключ. Антонссон его фамилия. Он работает в автобусе. Вы наверняка видели его. – У Анны на губах появилась ядовитая улыбка. – Его больше взволновал беспорядок, чем…

Она махнула рукой и замолчала.

– Что ты имеешь в виду?

– Для Гуннара большей бедой стало то, что Мишель испачкала его оборудование, чем ее смерть.

– Испачкала?

– Да, вы знаете, таким серым, похожим…

В затуманенной алкоголем голове на мгновение всплыла шокирующая картинка: худое тело в гротескной позе, огромные глаза, которые никогда больше не смогут видеть.

– Не могу больше, – прошептала Анна Снапхане и потеряла сознание.

Набережная Стрёмкайен перед «Гранд-отелем» была забита народом. Ходившие в шхеры суденышки, словно киты, покачивались на волнах за стеной дождя, ветер и вода срывали ветки, украшавшие их с носа и кормы.

«Это невозможно, – подумал Томас. – Мы никогда не получим место».

– Еллнё? В самом конце. Приятного Янова дня!

Он попытался улыбнуться представителю судовой компании, крепче взялся за ручку детской коляски, форсировал глубокую лужу и въехал в бедро молодой женщине.

– Обычно в таких случаях извиняются, – прошипела она.

Томас отвел взгляд, пластиковая ручка упаковки подгузников давила ему на запястье, а рама рюкзака колотила по бедру.

– Я хочу мороженого, – сказал Калле и показал на киоск позади них на набережной.

– Ты получишь его на катере, – ответил Томас, на лбу у него выступили капли пота.

Порывы ветра, словно пощечины, хлестали его по лицу. Эллен захныкала в коляске. Томас прищурился, посмотрел в сторону дальнего конца набережной, и его вроде бы донельзя плохое настроение стало еще хуже.

Там вдалеке он увидел «Норршхер». Старая паровая посудина выглядела согнувшейся под тяжестью лет старухой рядом с современными монстрами. В такую погоду ему потребуется три часа, чтобы добраться на ней до родительского дома.

Томас поднялся на борт одним из последних, поставил коляску под капитанским мостиком с внутренней стороны ведущей на нос двери, сложив рядом с ней в кучу сумки, пакеты и рюкзак.

– Сейчас мы попьем кофе, – сказал он и понял, как по-идиотски это звучит.

Их суденышко прилично болтало. Калле затошнило еще до того, как они миновали острова Фьядерхолмарна. Его вырвало на стол в кафетерии, и он уронил эскимо в блевотину.

– Мое мороженое, – плакал ребенок и пробовал схватить скользкую палочку, вытирая рот другой рукой.

– Подожди! – крикнул Томас, а Эллен попыталась выбраться из его объятий.

Остальные пассажиры, при всей тесноте, постарались отдалиться от него.

– Ты должен вытереть все сам, – заявила девица из кафетерия и с кислой миной протянула Томасу рулон бумажных полотенец.

– Успокойтесь, – сказал Томас, чувствуя на себе осуждающие взгляды других пассажиров. – Успокойтесь, Эллен, Калле, все будет хорошо, успокойтесь…

Он сбежал на палубу с Эллен под мышкой и сидячей коляской в руке, подталкивая ревущего и сопротивлявшегося Калле перед собой, и разместил детей прямо над лестницей в маленьком, защищенном от ветра закутке с крышей. Снял с себя дождевик и, завернув в него мальчика, посадил его на прикрепленную к стене скамейку. Слезы сразу же прекратились, не прошло и минуты, как сын заснул. Томас опустил спинку коляски, накрыл дочь одеялом, подоткнул его с боков и принялся торопливо катать ее вперед и назад, вперед и назад. Вместе с покачиванием судна это сработало. Девочка тоже заснула.

Томас надежно зафиксировал коляску на месте, проверил, чтобы дождь не попадал на детей, а потом встал у поручней и отдался воле воды и ветра. Внезапно на него навалилась необъяснимая тоска и ощущение утраты, как будто он лишился чего-то очень дорогого.

«Солоноватая вода, – подумал он. – Ее вкус».

Томас вырос с ней. Она являлась частью его системы ценностей. Чистая и прозрачная вода не только служила напоминанием о детстве, летних днях, проведенных рядом с ней. В Ваксхольме, где он жил до тридцати двух лет, море всегда было под рукой. Но в последние годы данный кусочек жизни оказался отодвинутым на второй план кучей самых разных дел, Томас стал забывать свои истоки.

«Она не стоит того, – подумал он. А потом с опустошающей силой осознал: – Я сожалею о случившемся».

Томас тяжело дышал, такая мысль никогда не приходила к нему раньше и сейчас болью отозвалась в груди. Ощущение, что его обманули, внезапно навалилось на него.

Он обманывал Элеонору, свою жену, спутавшись с Анникой Бенгтзон. Оставил виллу, свой дом и хорошо обеспеченный быт ради жизни в тесной квартирке Анники без горячей воды на Кунгсхольмене в Стокгольме. Он нарушил клятву, данную Господу и Элеоноре, обманул своих родителей, друзей и соседей. Он и Элеонора занимали значительное положение в Ваксхольме, в его общественной жизни, она в качестве директора банка, а он – главного экономиста.

– И все из-за чертова желания потрахаться, – сказал Томас, обращаясь к ветру.

Потом чувство вины набросилось на него сзади, ударило в затылок со столь же неимоверной силой.

«Калле, – подумал он, – извини, я не это имел в виду». Он повернулся спиной к воде, сфотографировал детей, спавших в защищенном от ветра пространстве. Фантастических и его. Его!

Элеонора не стремилась родить ребенка. Сам он почти не думал об этом, пока Анника не пришла к нему на виллу в тот вечер накануне Рождества, заплаканная и белая как мел. Как давно это было? Три с половиной года назад? Или больше?

Конечно больше. С тех пор он лишь однажды возвращался домой, вместе с нанятыми парнями из специализировавшейся на переездах фирмы. Деньги, полученные, когда Элеонора выкупила его долю виллы, он вложил в акции компаний из информационной и других высокотехнологичных областей, все согласно рекомендациям аналитиков.

– Не покупай такое дерьмо, – сказала тогда Анника. – Какое отношение мы имеем ко всему этому, если даже не можем выбрать нормально функционирующий компьютер?

Потом она бросила свой ноутбук на пол и топтала его. – Здорово, – ответил он. – Твой анализ положения дел на бирже действительно внушает доверие.

Естественно, она оказалась права. Биржу начало лихорадить месяц спустя, и больше всего досталось его акциям.

Томас ушел с ветра, спрятался от него, заметил, что промок и замерз.

А они еще даже не миновали Госхагу.

– Почему не работает лифт? – пропыхтел Андерс Шюман, когда поднялся на четвертый этаж здания, где размещалась редакция газеты.

Торе Бранд посмотрел на него с кислой миной.

– Сырость, – ответил он. – Ремонтная служба приедет в понедельник.

Руководитель редакции восстановил дыхание и решил оставить в покое данную тему, пока на смену не заступит какой-нибудь другой охранник.

Спикен сидел один на своем месте, ноги на столе, телефонная трубка практически вдавлена в ухо. Он вздрогнул, когда Шюман положил руку ему на плечо.

– Созвонимся, – сказал он и вернул трубку на аппарат.

– Где Торстенссон? – спросил Шюман.

– У родни в Даларне, играет на скрипке. Ты видел его в национальном костюме?

Спикен ухмыльнулся. Рулившие газетой парни не испытывали ни толики уважения к ответственному издателю. Шюман знал, что это не имело особого значения. Пока парни могли управлять Торстенссоном, заставлять его двигаться в нужном им направлении, главный редактор мог оставаться на своем посту.

Шюман расположился напротив шефа новостей, откинулся на спинку стула. Он знал, что парни уважали его опыт и знания, но это ничего не значило, если у него отсутствовала реальная власть.

Внезапно ему вспомнилось, что Анника Бенгтзон называла парней велюровой кодлой из-за их странных одинаковых темно-синих велюровых пиджаков, и тоже ухмыльнулся. Потом откашлялся:

– Как у нас дела с бедняжкой Карлссон?

– Анника Бенгтзон обещала позвонить в двенадцать, но этого не сделала, – ответил Спикен.

Он безнадежно махнул рукой.

– С кем она поехала?

– С Беррой. Они выехали сразу после десяти.

– Тогда они, скорей всего, еще не покинули пределы города. Везде просто дикие пробки.

– Абсолютно верно! – воскликнул Спикен, который жил в Сольне и каждый день преодолевал на служебном автомобиле четыре километра до работы. – На сей счет стоило бы поднять волну.

Шюман подавил вздох.

– Ты же знаешь, что нас дважды привлекали к суду из-за обвинений в клевете со стороны Мишель Карлссон, – сказал он.

– И что? – поинтересовался Спикен. – Мы теперь должны сидеть сложа руки в такой день только из-за того, что дамочка при жизни была склочницей?

Шюман десять секунд не отрываясь смотрел на шефа новостей.

– Кто чем занимается? – спросил он.

Спикен принялся энергично листать свои бумаги, над верхней губой у него выступили капельки пота.

– Анника Бенгтзон и Берра, значит, находятся на пути во Флен, Берит Хамрин едет на север с острова Эланда, она там вроде как сделала материал о пьянстве среди молодежи вместе с нанятым фотографом. Он почти час доставал меня по телефону утром, возмущался, что для него не нашлось работы.

– Мы ему, естественно, в любом случае заплатим, – сказал Андерс Шюман и выудил себе газету из царившего на столе хаоса.

– Конечно, но парень отправился туда не ради денег, он хочет сотрудничества с «Квельспрессен» на постоянной основе. В конечном счете я сказал ему, пусть все равно снимает и указывает на снимках имена и возраст персонажей.

– С его творчеством я хотел бы ознакомиться, – сказал главный редактор. – Сфабрикованных материалов на данную тему у нас ведь хватало.

Спикен слегка покраснел. В прошлом году он направил двух временных сотрудников на остров Эланд, и они добыли сенсационный материал. Проблема, однако, состояла в том, что репортер и фотограф пили столь же усердно, как и все другие, и, кроме того, забыли рассказать своим новоиспеченным друзьям, что они будут блевать, рыдать и испражняться на снимках в «Квельспрессен». Это привело к пяти заявлениям в Комитет прессы по вопросам журналистской этики и примирению, обошедшимся газете более чем в 150 тысяч крон, чтобы дело далее не попало в суд по обвинению в нарушении закона о свободе печати. Конечно, «Квельспрессен» смогла бы выиграть процесс, но вся история выглядела настолько грязной, что было лучше купить себе свободу и попытаться хоть что-то сохранить от остатков репутации.

– Поэтому Берит и отправилась туда в этом году, – ответил Спикен коротко и кликнул по своему экрану. – А относительно фотографий я сказал единственно с целью отделаться от него.

– Позаботься, чтобы он не заблокировал модем пятью сотнями дурацких снимков за пять минут до истечения срока, – сказал Шюман и поднялся. – Соедини Бенгтзон со мной, когда она позвонит.

– Если она позвонит, – проворчал Спикен, но Андерс Шюман уже удалился.

Караван машин медленно полз по автостраде номер 55, дождь хлестал по окнам, дворники скрипели. Все это не лучшим образом сказывалось на настроении в «саабе», где уже довольно долго царила тишина. Анника пыталась найти для тела более удобное положение, но ремень давил, опора для поясницы находилась слишком высоко. Хотя она знала, что проблема далеко не в сиденье, а главным образом в ее неуверенности в завтрашнем дне. Она проработала всего несколько недель после выхода из декретного отпуска, и на данный момент существовали большие сомнения относительно ее возможности в будущем трудиться в криминальной редакции.

Пока она ходила беременная, руководство подбрасывало ей задания для других отделов, помимо прочего для женской страницы и всякую ерунду из серии понемногу обо всем, она чувствовала себя разжалованной и вытесненной на обочину редакционной жизни, но не протестовала. Естественно, прекрасно представляла себе, как в ее газете относятся к молодым, недавно принятым в штат женщинам, вставшим на путь материнства. Она знала, что ее считали обманщицей, лентяйкой, использовавшей систему с узаконенным декретным отпуском, чтобы оставить газету на произвол судьбы. Иметь беременную девицу в криминальной редакции представлялось полным идиотизмом. Во-первых, считалось, что мозги у нее умерли, как только она залетела, а во-вторых, ее следовало наказать за обман. Она хорошо помнила свои горькие слезы и неловкие утешения Томаса.

– Тебе нужно заботиться о своем самочувствии, – сказал он и принес ей молока.

Анника никогда не рассказывала, что ее рыдания не имели никакого отношения к тошноте.

Затылок болел, она положила руку на первый шейный позвонок, сделала себе массаж, попыталась расслабить челюсти. Ей не удавалось выйти на связь большую часть поездки, возможности ее оператора мобильных услуг в данном регионе явно оставляли желать лучшего.

Ей удалось выяснить только то, что на место вызвали и криминальную полицию Эскильстуны, и Государственную комиссию по расследованию убийств, и это, с одной стороны, прибавляло ей оптимизма, а с другой – вызывало неприятные ощущения. С комиссией по расследованию убийств ее связывали хорошие отношения, особенно с комиссаром К., следователем, часто возглавлявшим такие выезды. С местными детективами все обстояло гораздо сложнее. Они расследовали смерть хоккеиста Свена Матссона шесть лет назад и, насколько Анника догадывалась, еще хорошо помнили ту историю.

Она смотрела в окно, мимо медленно проплывали хвойные деревья, такая же буйная сёрмландская растительность, сквозь которую она бежала однажды, преследуемая, спасая свою жизнь.

Это было в холодный осенний день, ясный и красивый. Она покинула Свена накануне вечером, положила конец своей связи с этим садистом раз и навсегда. В ответ он пообещал убить ее, гнался за ней через лес с охотничьим ножом и вспорол живот ее котенку.

Анника закрыла глаза, стараясь расслабиться. «Сааб» плавно покачивался на новеньких амортизаторах, попадая в очередную яму на асфальте. В памяти всплыла картинка с разбитой головой Свена и железной трубой в ее руке. Она видела, как он перевалился через край доменной печи и исчез в глубине. Дыхание участилось, она попыталась избавиться от страшного воспоминания.

Аннику судили за причинение смерти по неосторожности – два года условно согласно вердикту суда Эскильстуны. Ее действия оценили как самооборону, сняв обвинение в умышленном убийстве. Анника сомневалась в правильности приговора. Она хотела убить. Стояла со своим мертвым котенком на руках, кишки вываливались у него из живота, и знала, что поступила правильно.

– Нам здесь поворачивать?

Анника открыла глаза:

– Да. Налево.

Они поехали по длинной аллее, которая вела к Икстахольму. Повернув у ответвления к конному заводу, уперлись в ограждения.

– Черт, все как обычно.

Анника бросила взгляд направо, за лиственными деревьями виднелись белые фасады дворца. На площадке перед ним она смогла разглядеть прогуливавшихся там людей. Автобус с антенной спутниковой связи как раз подъехал туда и припарковался рядом с Конюшней.

– Все средства массовой информации Швеции уже здесь, – проворчал фотограф.

– Кончай ныть, – сказала Анника.

Она открыла дверцу машины как раз в тот момент, когда Бертиль собрался дал газ в попытке убраться оттуда.

– Здесь все огорожено? – крикнула она стоявшему у ограждения полицейскому.

– Весь мыс.

– Почему все другие смогли проехать внутрь?

Она хлопнула дверцей машины со всей силы и сделала вид, что не расслышала возмущенных воплей Бертиля Странда.

– Мы скоро оградим и очистим всю территорию, – ответил полицейский властным голосом, он смотрел в сторону воды, и его кадык вздрогнул в глотательном движении. Парень был из местных, возможно из полиции Катринехольма.

Анника решила пойти в атаку. Она выудила из кармана пресс-карточку, спокойно подошла к полицейскому, сунула ее ему под нос и уставилась в его глаза:

– Ты пытаешься помешать мне в работе?

Полицейский снова сглотнул слюну.

– У меня свои инструкции, – ответил он, опять обратив взгляд в сторону озера Лонгшён.

– Мешать прессе сообщать о последних событиях? Не верю.

Полицейский посмотрел на Аннику.

– Ты же из Хеллефорснеса? – спросил он.

Она переступила с ноги на ногу, потом повернулась на каблуках, направилась назад к машине и тяжело приземлилась на переднее сиденье.

– Мы не проедем этой дорогой, – сказала она и снова хлопнула дверцей.

– Сколько раз я должен повторять тебе…

Бертиль Странд осторожно выжал сцепление, чтобы гравий не попортил лак.

– Подожди, подожди, – сказала Анника, зажмурилась, провела рукой по лбу, почувствовала приток адреналина в кровь. – Должен существовать какой-то другой путь.

Фотограф дал газа и переключился на вторую скорость, забуксовал немного на сыром гравии. Неудача тяжелой ношей легла на сердце.

– Остановись, – попросила Анника. – Я должна подумать.

Бертиль Странд припарковался рядом с выцветшим от времени дорожным знаком.

– Нам надо пробраться внутрь с какой-то другой стороны, – сказала она.

Фотограф посмотрел на озеро:

– Можно объехать его?

– Дворец расположен на острове между двух озер, – объяснила Анника. – Это называется Лонгшён, Иксташён с другой стороны уходит довольно далеко влево. Я думаю, там нет другой автомобильной дороги. Какая-нибудь для тракторов, пожалуй, но они обычно перегорожены шлагбаумами.

Анника бросила взгляд вдаль над водой, увидела усадьбу Финнторп между деревьями. Там подростком она была в конном лагере, прыгала на Сорайе и выигрывала призы. Картинки детства одна за другой всплывали в ее памяти: запах свежего сена, тепло лошадиного тела под ее бедрами, пыль гравиевой дорожки, полная гармония.

Внезапно Анника поняла, как им действовать.

– Езжай налево, – распорядилась она, – а потом снова налево.

Фотограф сделал, как она сказала, не спрашивая: либо доверял ей, либо был слишком зол. Она постаралась не забивать себе этим голову.

– Куда сейчас? – спросил он, когда они подъехали к Финнторпу.

– Направо, – сказала Анника. – К Ансгарсгордену.

Они осторожно въехали на холм, миновав пастбища с лошадьми, таблички, запрещавшие проезд транспорта. Красные деревянные дома выросли перед ними из темноты как огромные кубики.

– Что это за место?

– Христианский учебный центр и лагерь, по-моему Шведской миссионерской церкви. Езжай вниз с холма, там с задней стороны есть парковка.

Парковка оказалась почти пустой, в дальнем конце стоял лишь одинокий жилой прицеп. Они поставили машину у края большого газона.

– Почему мы здесь? – спросил Бертиль Странд.

– Там вдалеке за холмом есть пляж, – объяснила Анника, – и, как мне помнится, там, у причала, есть спасательная лодка. Я подумала, что мы могли бы ее позаимствовать.

Судя по всему, дождь не собирался стихать. Они надели дождевики. Бертиль Странд упаковал камеры в пластиковый пакет и сунул их в свой водонепроницаемый рюкзак.

– Прикрой компьютер, – сказал он. – Я не хочу, чтобы ради него взломали машину.

Анника стиснула от злости зубы и бросила плед на лежавшую на заднем сиденье сумку с ноутбуком. Кто станет залезать в чужую машину на пустой парковке в христианском лагере?

Лодка находилась на месте, наполовину заполненная водой. Весла валялись в тростнике, никакого черпака они не нашли. Совместными усилиями вытащили лодку на берег, перевернули ее и смотрели, как вода ручейком бежала по песку.

– Ты умеешь грести? – поинтересовался Бертиль Странд со смущенной миной.

– Надеюсь, они не перегородили берег, – сказала Анника.

Все оказалось сложнее, чем она думала. Временами ей казалось, что они совсем не двигаются. Маленькую лодчонку качало на волнах словно поплавок, она стала наполняться водой снова, и не только сверху.

– Спасательная лодка, вот черт, – проворчала Анника на полпути через озеро.

Когда они обогнули мыс, ветер стал дуть им навстречу. У Анники стало сводить руки.

– Ты действительно считаешь, что мы доберемся туда сегодня? – спросил насквозь промокший Бертиль Странд.

Это заставило Аннику грести сильнее. Она уже была готова сдаться, когда увидела баню и прибрежный домик.

– Осталось совсем немного, – сказала она и, прищурившись, посмотрела сквозь дождь в направлении острова, где находился дворец.

Какая-то суета царила там вдалеке на берегу. Она смогла различить маленькие черные фигурки внизу у дворца и большой пестрый логотип на белой стенке у самого устья канала.

– Это, наверное, автобус с аппаратной, как думаешь? – спросил фотограф и достал камеру из пластикового пакета. – Ты не могла бы не дергать лодку? Пожалуй, стоит сделать несколько кадров на случай, если они пошлют нас…

Анника стала грести немного медленнее, чуть ли не благодарная непогоде. Если повезет, они могли обогнуть остров, оставаясь незамеченными, выбраться на сушу ниже флагштока и там подняться наверх.

Это сработало. У Анники дрожало все тело, когда она тащила лодку через тростники, промерзшая до костей и смертельно уставшая.

– Ты хорошо здесь ориентируешься? – поинтересовался Бертиль Странд.

Анника восстанавливала дыхание несколько мгновений, пыталась подавить кашель.

– Бабушка брала меня сюда на свой день рождения каждый год. Мы гуляли в дворцовом парке и съедали ужин из трех блюд в обеденном зале.

– Восхитительные привычки, – сказал Бертиль Странд и не без труда закинул на спину свой рюкзак.

– Бабушка была домоправительницей в Харпсунде, он находится за лесом, не более чем в десяти километрах отсюда. Поэтому она знала старого ресторатора Икстахольма. Еда была подарком.

Анника показала направо в туманную дымку.

– Терраса, – сказала она, – вероятно, там и записывали программу. – Потом махнула рукой влево: – Северный флигель, апартаменты и двухкомнатные номера. Прямо впереди главное здание, обеденные залы, салоны. Пошли.

Главное здание во всей красе выросло перед ними за стеной воды, белое и мокрое от дождя. Они приблизились к его северному торцу, ломаная крыша выглядела чернее, чем небо. На засаженном всевозможными растениями пространстве в центре комплекса распускались розы. Три полицейские машины стояли, припаркованные у входа.

– Что это за место, собственно? – поинтересовался Бертиль Странд и распаковал свою камеру.

– Старая усадьба, – сказала Анника, почувствовав себя в Средневековье. – Отель и место проведения конференций, сейчас находится во владении Шведского союза промышленников. Построена в 1753 году.

Фотограф одарил ее коротким взглядом:

– А не в 1754-м?

– Написано там, – сказала Анника и показала на дату над главным входом. Ей пришло в голову, что она никогда раньше не видела его двойные коричневые двери закрытыми. Распахнутые настежь, они всегда приглашали войти всех желающих. Сейчас казались тяжелыми и массивными. Она показала в направлении Южного флигеля: – Первое здание было деревянным и находилось в той стороне. Дворец и остальные постройки выполнены из кирпича, который обжигали в печи, расположенной там, за деревьями. На место убийства сначала?

Бертиль Странд кивнул.

Они обошли дворец, медленно и осторожно, двигаясь от дерева к дереву, через парк. Миновали террасу с аккуратно разровненными граблями гравиевыми дорожками, подстриженные газоны, живые изгороди и клумбы. Анника покосилась на оштукатуренный фасад здания с окнами в ряд. Блестящая поверхность озера Иксташён отражалась в сотнях квадратиков стекла, из которых они состояли.

– Так и кажется, что вот-вот увидишь дамочек в кринолинах, – сказал фотограф и включил свою камеру.

Они пошли вниз к озеру, вокруг маленького лабиринта из живых изгородей и стен, мимо причала и вверх к западному торцу Нового флигеля.

– Передвижная телестанция, – сказала Анника и показала рукой.

Бертиль Странд поменял камеру и лег плашмя прямо на траву. Он положил телеобъектив на левую руку, использовал ее в качестве опоры, а правой периодически нажимал на спуск.

Анника стояла позади него и, щурясь, смотрела на место убийства. Мобильная аппаратная скорее напоминала гигантский автопоезд, чем обычный автобус. Одна ее боковая стенка раздвигалась так, что ширина внутреннего пространства удваивалась. Вход находился с их стороны. Лестница из нескольких ступенек вела к узкой двери, расположенной рядом с кабиной водителя. Она увидела полицейского в униформе, стоявшего спиной к ним и разговаривавшего с кем-то, находившимся в самой аппаратной.

– Нам надо подойти поближе? – спросила она тихо.

Пусть их отношения с фотографом оставляли желать лучшего, она целиком и полностью доверяла его профессионализму.

– Нет, не обязательно. Я сделал несколько кадров с другой стороны, с лодки. Нам надо попробовать сместиться вниз вправо, чтобы флигели оказались на заднем плане. Если они подойдут с целью выставить нас, задержи их.

Бертиль Странд поднялся, повесил рюкзак на левое плечо и пошел вдоль берега. Анника последовала за ним, скользя взглядом по белым зданиям. По главному корпусу на самой вершине холма, флигелям, стенам, похожим друг на друга ветвистым деревьям, теплому желтоватому свету из окон.

«Я понимаю, почему граф Оксеншерна записал в своем дневнике: «великолепие Эдема», побывав здесь», – подумала она.

– Готово, – сказал фотограф и повернул в сторону озера. Они шли назад той же дорогой, которой пришли, Бертиль Странд не выключал камеру ни на минуту.

Поднявшись на холм, они напоролись на полицейского, знакомого Аннике по Эскильстуне.

– Что вы здесь делаете? – поинтересовался он властным тоном.

Анника достала свою пресс-карточку, сунула ее под нос полицейскому:

– Мы ищем нашего коллегу Карла Веннергрена, он принимал участие в записи вчера и, возможно, еще остается где-то здесь.

– Он на допросе, – ответил полицейский и встал почти вплотную к Аннике. – Не будешь ли ты так любезна покинуть эту территорию и присоединиться к другим репортерам?

– Он подозревается в каком-нибудь преступлении?

– Я не могу сказать ничего конкретного.

– Прекрати, – резко парировала Анника. – Нельзя допрашивать журналистов без всякой на то причины. Если вы задержали или арестовали репортера одной из крупнейших газет Швеции, значит, обязаны рассказать об этом его работодателю.

Она лгала, но полицейский не был уверен в этом.

– Да я действительно не в курсе, – признался он. – Не знаю ничего.

– Как много людей вам предстоит допросить?

– Всех, кто был здесь ночью.

– И сколько таких?

– Да дюжина. И среди них есть еще одна из ваших. Пожилая дама, которая пишет фельетоны, тоже здесь.

Анника открыла рот от удивления:

– Барбара Хансон? А ее каким ветром сюда занесло?

Полицейский наклонился вперед и понизил голос.

– Они не задержаны, – сказал он. – Это я знаю наверняка.

– Персонал дворца тоже допрашивают?

– Нет, никого из них не было здесь ночью.

– А кого еще?

Мужчина в дождевике и больших сапогах двигался в их сторону, полицейский явно занервничал.

– Вам надо идти, – сказал он и повернул ее спиной к дворцу.

Анника медленно направились к мосту, к другим журналистам. Она достала мобильник и позвонила Спикену. Шеф новостей, похоже, сидел на своем рабочем месте и ел, он чавкал и прихлебывал, пытаясь разговаривать в промежутках.

– Что говорит Веннергрен?

– Не знаю, он общается только с полицией.

– Черт, они задержали Веннергрена? Он ведь журналист! Судя по звуку, какая-то жидкость попала в трубку. Анника скривилась:

– Я не сказала, что он задержан, его допрашивают в качестве свидетеля. Кроме того, в хорошей компании, Барбара тоже здесь.

– Хансон? Черт, Шюман ведь просил ее прекратить писать всякое дерьмо о Мишель Карлссон.

Анника почувствовала себя немного не в своей тарелке. Честно говоря, она особо не утруждала себя чтением собственной газеты, пока находилась в послеродовом отпуске, особенно наполненных злобой и желчью творений Барбары Хансон, потому поменяла тему:

– Допросу подлежат всего двенадцать человек.

– Кто конкретно?

Шеф новостей явно закончил есть, он рыгнул и закурил сигарету.

– Главным образом люди из телевизионной команды, по моим догадкам, но я выясню это.

– Нам нужны имена и фотографии всех, – сказал Спикен и на ходу вчерне придумал заголовок: – «Выжившие в бойне во дворце. Один из них убийца… И их было всего двенадцать…» Вот черт, просто конфетка.

– Поэзия, – буркнула Анника и прервала разговор.

– Что будем делать дальше? – поинтересовался Бертиль Странд.

– Пойдем на парковку, – ответила Анника.

Они подлезли под ограждение у конца моста и вышли к остальной медиабратии.

– Как вы пробрались внутрь? – поинтересовался репортер из «Конкурента», крупный блондин в мокрой кожаной куртке.

– Мы спрятались в Волчьей яме еще вчера вечером, – сказала Анника и направилась к Конюшне.

Она расслабилась и наконец начала снова ощущать свое тело. Руки больше не сводила судорога, неприятное ощущение в животе улеглось. Вода, ранее попавшая за воротник, нагрелась от кожи, она прошлась немного, чтобы размять суставы.

Полицейский в униформе вышел из Конюшни, довольно долго возился с замком. Потом поспешил к дворцу, не обращая внимания на журналистов. Анника проводила его взглядом, чувствовала, как дождь барабанил по закрытой капюшоном макушке. Ноги при каждом шаге слегка утопали в пропитанной водой земле, вокруг следов в ней сразу же образовывались лужицы. Она смотрела на нее, коричневую и пятнистую, где смешались гравий и всякая дрянь. Имевшую кисло-затхлый запах.

«Швеция, – подумала она, – какая дерьмовая страна». Потом слегка поправила себя, испугавшись собственной мысли.

Нет, она ведь не так плоха, по крайней мере, если в ней есть такие люди, как хоккеист Фоппа, и ее благосостояние, и природа.

Природа.

Анника попыталась различить ее за завесой дождя. Увидела только смутные очертания неясных оттенков серого и коричневого цветов.

Она вытерла нос, избавилась от ощущения сырости под ним.

Помимо «Конкурента» Анника заметила журналистов государственного телевидения, радио Сёрмланда, Эст-Нютт и ее старой местной газеты «Катринехольмс-Курирен», которые вовремя оказались с внутренней стороны ограждения. Их автомобили были небрежно припаркованы около Садового флигеля. Она достала ручку и блокнот и обратила взор в сторону машин.

Желтый «ренджровер», самый большой и дорогой джип на рынке. Анника записала его номер. Потом прошлась вдоль всего ряда. Красно-черный кабриолет «фольксваген-поло», ржавый «фиат-уно», черный спортивный автомобиль, который она считала эксклюзивным, пока не узнала в нем «крайслер», зеленый «Вольво S40», «рено-клио» бронзового цвета с наклейкой «Иисус жив» на заднем стекле, синий БМВ и коричневый «сааб» десятилетнего возраста.

Связь, к счастью, работала, Аннике понадобилась минута, чтобы связаться со знакомым парнем из стокгольмского Центра управления.

– У меня есть несколько автомобильных номеров, у тебя не найдется времени их проверить?

Огромный джип принадлежал «ТВ Плюс», немецкий кабриолет был зарегистрирован на Барбру Розенберг из Сольны, «фиат» на Ханну Перссон из Катринехольма, спортивный «крайслер» принадлежал фирме Build & Create, базировавшейся в Йёнчёпинге, «вольво» – Карин Андерссон из Хегерстена, «рено» – Мариане фон Берлиц, проживающей на Гревгатан в Стокгольме, БМВ – Карлу Веннергрену из Юрсхольма, а «сааб» – Стефану Аксельссону из Туллинге.

Потом она позвонила в справочное бюро телефонных номеров и решила не забивать голову тем, во что ей это обойдется.

– Нет никакой Барбры Розенберг в Сольне, зато есть Бэмби Розенберг с секретным номером, – сообщила ей телефонистка, представившаяся Линдой.

«Актриса», – записала Анника в своем блокноте.

Никакой Ханны Перссон не было в регистре.

– У многих ведь теперь только мобильники с предоплатной картой, – объяснила телефонистка Линда, – а о них у нас нет никаких данных.

Фирма Build & Create имела массу номеров, Анника записала все. Первый принадлежал Себастьяну Фоллину, менеджеру, имя показалось ей знакомым.

Карин Андерссон-Беллхорн числилась в каталоге только под второй фамилией, но также с титулом телепродюсер. Анника знала, кем она была, они сталкивались несколько раз на работе у Анны.

Мариана фон Берлиц имела секретный номер, но Анника знала и ее тоже. Они делили письменный стол в «Квельспрессен» шесть лет назад и постоянно ссорились из-за того, кому он достанется в единоличное пользование. Мариана спала с Карлом Веннергреном. Стефан Аксельссон называл себя видеорежиссером.

Она быстро подсчитала. Семь человек ей, возможно, удалось вычислить, если она сейчас угадала с менеджером. Кроме того, внутри находилась Анна Снапхане, восемь, она приехала поездом, как, пожалуй, сделала и Барбара Хансон. Девять. Кто там был еще? «Ренджровер» с «ТВ Плюс», вероятно, являлся служебным автомобилем одной из их шишек, пожалуй, самого командира. Анна Снапхане всегда называла его исключительно Хайлендером[1].

– Поскольку он считает себя бессмертным и непобедимым, – объяснила она как-то Аннике.

Кем могли быть двое других?

Анника окинула взглядом дворцовый парк. Стадо промокших и голодных овец блеяло с другой стороны аллеи. На самом острове двое полицейских дежурили около моста. Передвижную телестанцию не было видно из-за зданий.

«Автобус, – подумала она. – Кто-то наверняка отвечал за него, по технической части. Одиннадцать».

Кем был двенадцатый, она так и не додумалась. Пришло время проверить ее догадки.

Она достала свой телефон и набрала номер Анны Снапхане. Номер был занят.

– Анника! Анника Бенгтзон!

Голос шел от автомобилей, стоявших наверху у Садового флигеля, она повернулась и посмотрела в том направлении.

Это оказалась Пия Лаккинен, одна из ее коллег по работе в «Катринехольмс-Курирен». Репортерша как раз вылезла из машины, она накинула на голову капюшон дождевика и поспешила к Аннике.

– Сколько лет, сколько зим! – сказала она. – Рада встрече! Они обменялись рукопожатиями, Анника попыталась улыбнуться, хотя не разделяла энтузиазма старой знакомой. Она не одобряла дружеских похлопываний по спине на месте убийства, а то, что они когда-то были товарищами по работе, только усугубляло ситуацию, Она уволилась ради перехода в столичную «Квельспрессен», и кое-кто из редакторов «Катринехольмс-Курирен» воспринял это как неудачу их собственной газеты.

– Как дела в редакции? – поинтересовалась Анника.

Пия театрально вздохнула.

– Ах, – сказала она, – ты же знаешь, все как обычно. Плохое планирование, никто ни о чем не думает заранее, все такое… И потом этот дождь… Кстати, тебе не кажется, что он немного уменьшился?

Анника искала слова, чтобы поддержать разговор, но так ничего и не придумала. Репортерша не заметила этого, сама болтала просто без умолку, поскольку сильно нервничала.

– И все это в канун Янова дня. Убийство здесь, во Флене! Просто безумие какое-то, кто бы мог подумать, что подобное случится у нас, здесь ведь всегда так спокойно…

Анника огляделась в поисках Бертиля Странда или кого угодно, лишь бы улизнуть от бывшей коллеги. Пия Лаккинен поняла, что Анника не слишком рада встрече, но старалась не обращать на это внимания.

– Хотя у вас в Стокгольме такое происходит постоянно, – сказала она.

– Точнее говоря, наиболее зверские убийства совершаются в провинции, в деревнях и маленьких городках, – заметила Анника спокойно.

Это произвело нужный эффект: Пию внезапно охватило сильное волнение.

– По-твоему, убийцу скоро поймают?

– Трудно сказать, – пожала плечами Анника. – Как раз сейчас во дворце допрашивают двенадцать человек.

Пия Лаккинен вытаращила глаза:

– Неужели?

Несмотря на дождь, Анника гордо расправила плечи – ей ли не знать? Следующий номер местной газеты должен был выйти только в понедельник, она могла позволить себе такую щедрость.

– Почти все принадлежат к команде телевизионщиков, записывавших программу, – продолжила она. – Плюс несколько гостей и прибывших сюда журналистов. Я вычислила всех, кроме одного.

Репортершу местной газеты явно шокировала такая осведомленность коллеги.

– Трудно получать данные, когда не знаешь полицейских, – промямлила она. – Я не понимаю, что люди из криминальной полиции Стокгольма здесь делают.

– Полиция Стокгольма традиционно готова помочь в любой точке страны, – пояснила Анника, – но это парни из Государственной комиссии по расследованию убийств. Они знают свое дело.

Пия Лаккинен посмотрела в сторону дворца:

– Мне кажется, они главным образом ходят вокруг.

– Они всегда прежде всего исследуют пространство снаружи. Начинают с отпечатков обуви и всего такого. Можно сказать, что они продвигаются снаружи внутрь. Ты знаешь, в какое время поступил сигнал тревоги?

– Сообщение Информационного агентства пришло в 09:41.

– Ну, это понятно, но тогда кто-то ведь уже был здесь, возможно, патруль полиции правопорядка из Катринехольма или Эскильстуны. Они констатировали, что в передвижной телестанции с тыльной стороны Нового флигеля лежит мертвое тело. Когда вышло сообщение, они, наверное, уже оградили само место преступления и рассовали свидетелей по разным комнатам. Эксперты и следователи, конечно, еще не успели добраться, но уже находились в пути.

На Пию Лаккинен ее слова явно произвели впечатление. – Она по-прежнему лежит внутри?

– Возможно. Они работали в автобусе еще совсем недавно, когда я находилась там. Не думаю, что ее увезут раньше, чем закончится дождь. Иначе пропадет множество следов.

– Ты была внутри?

В голосе коллеги явно слышались скептические нотки. – Если имела место борьба, все усложняется, – продолжила Анника и услышала в своем голосе нотки превосходства. – Во-первых, обследуют автобус, во-вторых, тело. Осматривают одежду, пытаются установить, перенесли ли тело в автобус или преступление было совершено там. Когда они закончат и дождь прекратится, тело увезут.

– Увезут? И куда же?

– В какой-нибудь судебно-медицинский морг. Я думаю, в Каролинскую больницу, это ближе всего. Там его изучат патологоанатомы, эксперты и следователи – все вместе. Проверят, есть ли что-то под ногтями и все такое… Ну, ты знаешь…

– Уф… – Пия передернулась, попыталась рассмеяться. – Как в остальном у тебя дела?

Анника перевела дыхание:

– Все нормально. Приятно работать снова. Я была в отпуске по уходу за ребенком два раза подряд и только что вернулась в строй.

– Папа позаботится о детях в Янов день?

Анника улыбнулась:

– Да, само собой.

– Как дети это воспринимают? – поинтересовалась Пия с сочувственной миной.

Анника продолжала улыбаться:

– Хорошо, конечно. Они все вместе у родителей папы на острове Еллнё. Мы собирались жить в палатке, но в такую погоду, надеюсь, они обойдутся без этой экзотики.

Репортерша внимательно смотрела на Аннику несколько секунд.

– Мы? Ты тоже планировала поехать туда?

– Да, – ответила Анника и рассмеялась, – но в такой ливень, по мне, даже лучше находиться здесь.

На лице Пии проявились разочарование и недоверие.

– Значит, вы не развелись?

Анника резко прекратила улыбаться:

– Развелись? Я и Томас?

Пия смутилась:

– Да, ты знаешь, разное ведь болтают, кто-то говорил, что вы разъехались, он якобы бросил тебя и детей…

Анника почувствовала, как побледнела:

– И чьи же это слова?

Пия Лаккинен попятилась. На ее лице читалось откровенное злорадство.

– Ты же знаешь, как слухи распространяются в таком маленьком городке, как Катринехольм. Я думаю, кто-то из сидящих на кассе в Кварнене постарался. Но сейчас, извини, мне надо идти к моему фотографу, нам ведь еще предстоит подготовить материал о праздновании Янова дня в Бие, и потом на очереди летнее интервью премьер-министра в Харпсунде тоже сегодня. Всего хорошего тебе…

Анника повернулась, старая рана снова дала о себе знать. Она почувствовала себя униженной.

В родном городе были не в восторге от ее работы, карьеры, амбиций.

Там с жалостью относились к ней.

Гуннар Антонссон медленно поднялся со своей кровати в душной комнате в Южном флигеле и посмотрел на часы. Ничего странного, что ему хотелось есть. Он взял свою маленькую французскую кофеварку, пошел к раковине и вылил из нее кофейную гущу. Потом тщательно ее вымыл. Наполнив водой электрочайник, включил его и насыпал четыре мерки кофе в кофеварку. Пока вода нагревалась и закипала, он смотрел в окно, на зеленые кроны лиственных деревьев, серое небо за стеной дождя.

Когда чайник выключился, он залил кофе кипятком, вдавил поршень и наполнил ароматным напитком стаканчик для зубных щеток. Он смотрел на себя в висевшее над раковиной зеркало, делая первый глоток. Стаканчик обжигал руку, он поставил его на раковину, провел рукой по подбородку, щетина колола кожу. Ему следовало побриться.

Он сейчас должен был в своем автобусе находиться на пути в Даларну. Им предстояло обеспечить трансляцию из закрытого известнякового карьера Далхалла большого оперного концерта из произведений Вагнера, Альвена и Бетховена в исполнении Королевского филармонического оркестра под управлением Уно Кампрада и скандинавских солистов.

Гуннар с нетерпением ждал этого события, не только из-за немыслимого дохода, который оно должно было принести его фирме. Он обожал Вагнера.

«Мишель Карлссон любила оперу», – подумал он внезапно. Она с удовольствием составила бы ему компанию и посмотрела концерт на месте.

Эта мысль подействовала на него странным образом. Гуннар смотрел на собственное отражение в зеркале, но видел не его – только белые ноги, ухоженный островок растительности на лоне, влагу, все еще блестевшую между бедрами. Он почувствовал, как в нем проснулось желание, и ему стало стыдно. Чем он, черт возьми, занимался?

Он не спал ни секунды после 06:12 утра. Именно тогда сунул ключ в замок передвижной телестанции номер пять, открыл дверь и почувствовал странный запах, с которым ему никогда не приходилось сталкиваться ранее. Сладковатый, кислый и тошнотворный одновременно. Когда стоял на пороге, готовый шагнуть внутрь, и почувствовал его, до него дошла вся абсурдность ситуации.

– Что вы собираетесь делать там внутри? – спросил он столпившуюся у него за спиной компанию, судя по ввалившимся глазам, проведшую бурную ночь и еще до конца не протрезвевшую.

– Нам надо поговорить с Мишель, – заявил маленький доходяга, ее менеджер, и попытался протиснуться внутрь мимо Гуннара, но он заслонил ему путь.

– У меня все убрано и упаковано. Вам нечего там делать.

– Но Мишель ведь внутри, – сказала Анна Снапхане, а когда она говорила, Гуннар обычно ее слушал.

– Откуда ей там быть?

Гуннар стоял перед ними еще окончательно не проснувшийся, разбуженный ни свет ни заря, в незастегнутой рубашке и в ботинках на босу ногу, и понимал, что они не уйдут и не оставят его в покое. Они нарушили его сон, чтобы он открыл им автобус. И сначала он разозлился.

– Какого черта? – спросил он. – Что за глупости?

Гуннар сунул ключи в левый карман брюк, почувствовал хорошо знакомую тяжесть, металлические шипы через подкладку. Потом шагнул внутрь, закрыл на мгновение глаза, чтобы они привыкли к темноте. Узкий проход, ведущий в аппаратно-студийный отсек, был слабо освещен несколькими мониторами, справа – инженерный отсек. Он заглянул в него и проверил блоки управления камерами, открыл дверь в технический проход, заглянул в видеоотсек, окинул взглядом аппаратуру Betacam, VHS, всех форматов. Все на своих местах и упаковано.

Он вернулся в коридор и увидел в дверном проеме Анну Снапхане, другие теснились за ней.

– Гуннар, дорогуша, дождь льет как из ведра, – заныла она, а он обычно не мог сказать Анне «нет».

Он промямлил что-то, а она сразу же восприняла это как приглашение, вошла в коридор, и вся кодла за ней.

Освещение в аппаратно-студийном отсеке было очень слабым, его источником служили индикаторные лампы на мониторах и электрооборудовании. Запах усилился, серые стены поглощали любые тени. Он моргнул несколько раз, прежде чем смог разглядеть Мишель Карлссон.

Она лежала в узком пространстве между задним и передним рабочими столами, прямо перед местом видеорежиссера. И во-первых, ему бросилось в глаза то, что на ней не было брюк или трусов. Во-вторых, что ее ноги лежали неестественным образом, согнутые под необъяснимым углом. И в-третьих, то, что она не шевелилась. Он сразу все понял. Еще до того, как увидел случившееся с ее головой, после чего у него отпали последние сомнения. Будучи охотником, он прекрасно представлял, как выглядит смерть. Однако здесь она предстала в новом для него обличье, что породило незнакомые эмоции, опять же при слишком характерном запахе. Волна печали и нежности навалилась на Гуннара с невероятной силой, он почувствовал, как у него перехватило дыхание, а потом упал на колени.

– Что это? – произнесла Анна Снапхане за его спиной, и он не успел остановить ее.

Она включила светильники на потолке, и весь отсек утонул в ярком свете. Ноги Мишель выглядели белыми как мел и абсолютно бескровными на фоне темно-синего коврового покрытия, а у одной из них валялся большой и несуразный револьвер. Чей-то крик эхом отдался в голове Гуннара.

Он закрыл глаза, больше не хотел вспоминать. Резко отвернулся от зеркала, попытался стряхнуть с себя, казалось, оставшийся на теле запах, подошел к окну. Дождь и не собирался стихать, как сумасшедший барабанил по стеклу. Гуннар смотрел наружу, увидел двух полицейских, бродивших вокруг автобуса, вроде как бесцельно и бестолково.

Внезапно он решил, что с него хватит.

Он натянул на себя куртку, получше завязал ботинки, поправил волосы и поспешил на улицу.

Полицейские удивленно подняли на него глаза, когда он спускался к ним, стоявшим там, словно это был их, а не его автобус.

– Сколько еще вы будете заниматься этим? – спросил он.

– Чем? – уточнил курчавый юнец в униформе.

– Когда я получу назад автобус?

– Я позову комиссара, – сказал курчавый.

Другой стоял на метр дальше, настороженно поглядывал на него.

– Я должен был уехать отсюда в восемь утра, – сообщил Гуннар Антонссон сквозь дождь.

Полицейский отвернулся.

К нему подошел его молодой коллега в компании с мужчиной в кожаной куртке и пестрой рубахе.

– Ступай в автобус, – сказал тот, протянул руку в знак приветствия.

От удивления Гуннар потерял дар речи и от его злости не осталось и следа. Преисполненный благодарности, он преодолел пять ступенек по металлической лестнице и, шагнув внутрь, подальше от дождя, резко остановился. Проход в аппаратно-студийный отсек был ярко освещен и забит народом, по крайней мере, так ему показалось в первое мгновение.

– Мы прочесываем всю аппаратную в поисках улик, как ты, надеюсь, понимаешь, – сказал мужчина в пестрой рубахе.

Гуннар кивнул коротко и нерешительно спросил:

– Она еще… лежит там?

Его собеседник извлек пачку сигарет из нагрудного кармана своей рубашки и посмотрел на Гуннара.

– Да, – ответил он. – Она еще лежит там. Точно как ты нашел ее.

Гуннар Антонссон опустил взгляд в пол.

– Наверное, это стало потрясением для тебя, – сказал полицейский комиссар. – К тому же все произошло в твоем автобусе.

– Это не мой автобус, – возразил Гуннар неожиданно резко. – А фирмы. И я любил ее. Я был одним из немногих, кто любил ее.

Полицейский достал сигарету, потом передумал и вернул пачку в карман.

– Что ты имеешь в виду?

– Она была добрая, – сказал Гуннар Антонссон и услышал, что его голос дрожит. – У нее всегда находилось дружеское слово. Остальные просто завидовали ей.

Он не смог сдержаться, слезы покатились по щекам. Он судорожно вытирал их тыльной стороной левой руки.

– Какие у тебя здесь обязанности? – спросил полицейский.

– Я ТРП, технический руководитель передачи, а все это называется передвижной телестанцией номер пять. Я отвечаю за технику и сам автобус при записи всех летних программ «ТВ Плюс».

– У тебя настоящий монстр на колесах, – заметил комиссар.

Гуннар Антонссон откашлялся.

– Автобус таких размеров можно использовать почти где угодно, начиная с крупных спортивных событий типа футбольных матчей и первенства мира по хоккею и заканчивая массовыми шоу и солидными развлекательными программами. Мы вели отсюда трансляцию и «Евровидения», и церемонии вручения европейских музыкальных наград MTV в Глобене в этом году.

Комиссар присвистнул.

– Вам это было меньше всего надо, – сказал он. – Это ты открыл его?

Гуннар кивнул:

– Они разбудили меня сразу после шести…

– Кто именно?

Гуннар задумался.

– Их было много, – сказал он. – Анна Снапхане, и менеджер, и Карин, продюсер, и еще несколько человек. Это важно?

– Да, – сказал полицейский. – Но мы можем подождать с этим, пока не допросим тебя по всем правилам в здании. А пока расскажи коротко, что произошло сегодня утром.

Гуннар Антонссон глубоко вздохнул:

– Я открыл, и там лежала она. Люди отреагировали по-разному, менеджер завопил как сумасшедший, словно какая-то баба. Карин просто вышла наружу, Анна Снапхане наклонилась и потрогала ее ноги, сидела и таращилась на нее, мне пришлось вытолкать ее отсюда. Мариана и другая девица видели не так много, я сразу же заставил их выйти.

– Значит, ты позаботился обо всем?

– Я пошел и позвонил по 112 в 06:22, я сообщил им, что у нас смертельный случай в мобильной телестанции.

– Но ты не сказал, что речь идет об убийстве?

– Я не хотел выполнять работу полиции.

Один из трудившихся внутри полицейских с извинениями протиснулся между ними на улицу. Гуннар Антонссон заметил, что он держал маленькие пластиковые пакеты с непонятным содержимым.

– Чем ты занимался потом? – спросил комиссар в пестрой рубашке.

– Я приготовил немного кофе у себя в комнате наверху. Потом сидел и ждал полицейских. Это заняло немало времени, они появились только в 08:16.

– Патрульная машина выезжала на изнасилование в Вингокер, – объяснил комиссар. – Твой сигнал отодвинули на второй план, поскольку никто не знал, что есть основания подозревать убийство.

Гуннар промолчал.

– Чем занимались другие в это время?

Он сглотнул, размышляя:

– Я сам по себе.

– То есть ты понятия не имеешь?

Полицейские эксперты снова протиснулись между ними внутрь, уже без пакетов. Гуннар Антонссон устал от их разговора, от всей ситуации.

– Они сидели и болтали внизу в общей комнате, кто-то плакал. Как долго вы будете работать здесь внутри? Я уже несколько часов как должен находиться в пути.

– Боюсь, нам понадобится время.

– Сколько?

– Ну, наверное, несколько недель…

Гуннар вздрогнул:

– Несколько недель? Вы что, с ума сошли?

Комиссар и глазом не моргнул.

– Мы заберем автобус, – сказал он и снова достал сигареты. – Я думаю, он простоит в нашем гараже по крайней мере четырнадцать дней, доступный для исследований.

От негодования у Гуннара Антонссона покраснели уши. – Наша фирма целиком и полностью зависит от него, – произнес он, с трудом сдерживая эмоции. – Вы понимаете, сколько стоит каждый час его простоя? Нам надо в Данию в понедельник, там будет большая ярмарка. И что теперь делать?

Комиссар вздохнул сочувственно и сунул сигарету в уголок рта.

– Знаешь, решение забрать его или оставить принимает прокурор, ты можешь поговорить с ней.

Гуннар Антонссон бросил последний взгляд через плечо, увидел только спины полицейских. Решил съязвить напоследок:

– Как вы сможете найти там внутри какие-то следы, когда столько людей повсюду?

– С этим не возникло бы никаких проблем, если бы не беготня, продолжавшаяся здесь всю ночь.

Полицейский явно привык оставлять последнее слово за собой.

– Здесь не было никакой беготни, – возразил Гуннар Антонссон уверенно. – Я сам отвечал за демонтаж оборудования, лично наблюдал за погрузкой и потом запер автобус.

Комиссар кивнул с задумчивой миной.

– Тогда меня интересует только одно, – проворчал он. – Как Мишель попала внутрь? И убийца?

Гуннар Антонссон уставился на полицейского. Он резко побледнел, когда смысл сказанного дошел до него.

– Вы верите, что…

– Верят в церкви, – буркнул полицейский. – Имеются еще ключи помимо твоих?

Гуннар молча покачал головой.

– У тебя есть какое-нибудь объяснение? Как они оказались в запертой аппаратной? И как убийца закрыл ее за собой?

Технический руководитель передачи Антонссон сунул руки в карманы брюк в полной уверенности, что он найдет связку ключей в левом из них, но ее там не оказалось. Он вспомнил, что полиция забрала ключи.

В следующее мгновение ему стало ясно, как все произошло. Он уставился в лицо полицейского и, как ему показалось, обнаружил на нем все признаки высокомерия и неприязни.

– Можешь поразмыслить над этим, – сказал комиссар и вышел на дождь.

Почти все другие пассажиры вышли на остановках Гинда, Буда и Путтисхольмен. Оставшиеся на борту направлялись на остров Еллнё. Томас вроде узнал двоих из этой компании, но все равно смотрел вниз, когда кто-то из них косился в его сторону.

Когда усадьба Сёдербю показалась в туманной дымке и начался дождь, он почувствовал, что продрог. Представшая перед его глазами картинка была до боли знакомой. Пусть он не наведывался сюда почти год, все равно знал каждый прибрежный кустик, каждый изгиб дома, каждый ржавый лист железа на крыше. Старый хлев, возвышавшийся слева от причала, по-прежнему стоял некрашеный, лодочный сарай справа от него, похоже, еще больше проржавел. Цветовая гамма была серо-зелено-коричневой, как всегда в дождливую погоду. Только синяя табличка с директивой дорожного департамента выделялась на общем фоне. Томас сделал глубокий вдох, втянул носом пропитанный знакомыми с детства запахами воздух, и им овладела ностальгия.

Нет, он не зря приехал сюда, и почти не сомневался, что ему удастся весело провести время.

Томас разбудил детей. Они явно замерзли, и при виде их скучных физиономий он испытал угрызения совести. Анника всегда следила за тем, чтобы им было тепло и они не промокли. Он подхватил обоих, отнес в кафетерий и приказал ждать, а сам быстро принялся выносить вещи на причал.

Когда они наконец оказались на ведущей в деревню грунтовой дороге, дождь стих и сейчас больше напоминал мокрую пыль, казалось парившую в воздухе вокруг них. Чтобы дети не капризничали, он купил им по мороженому, прекрасно понимая, что в ближайшем будущем ему придется переодеть их с ног до головы, но это волновало его меньше всего. Он чувствовал, что его силы на исходе, и испытал огромное облегчение, когда магазин и расположенная рядом с ним большая красная родительская вилла показались впереди.

– Томас, ох Томас, как здорово. Мы так ждали вас, почему вы так поздно?

Его мать торопливо ковыляла вниз по лестнице в наброшенной на плечи кофте с застегнутой верхней пуговицей.

– Береги ногу, мама, не упади…

Мать обняла его и расцеловала в обе щеки:

– Какой ты холодный. – Потом она огляделась. – Но где Анника?

Томас постарался взять себя в руки, сжал губы на мгновение, прежде чем ответил:

– Ей пришлось уехать на работу.

Мать гениально изобразила ужас на лице:

– На работу? Сегодня? Ну надо же!

– Я прошу прощения за то, что мы опоздали, но нам удалось попасть только на «Норршхер», и мне пришлось много всего нести…

Внезапно он почувствовал себя невероятно усталым. Чертова Анника.

– Дорогой мой, неужели ты тащил все это в одиночку? Давай я помогу тебе…

Мороженое Эллен растаяло и упало на садовую дорожку, девочка потянулась за ним и закричала.

– Я не взял с собой палатку, – сообщил Томас, – но мне надо переодеть детей. Нам найдется место где спать?

– Конечно, ты сможешь жить в доме с нами. – Мать улыбнулась и привычным движением дружелюбно погладила его по руке. – Оставь вещи здесь снаружи, а потом папа и Хольгер занесут их в дом. Зачем тебе таскать все это? Заходи, выпьешь чашечку горячего кофе, а я позабочусь о детях. Пошли, Калле, Эллен, ой, какая ты грязная малышка, тебя нам придется засунуть в ванну…

Томас долго принимал душ, пока его мать переодевала детей и кормила их венскими булочками с ванильным киселем. И чувствовал, как тепло возвращается в его продрогшее тело. Он знал, что все образуется, близкие позаботятся о нем. А когда дети заснут, он сможет немного выпить с братишкой, пожалуй, взять лодку и порыбачить на рассвете.

В хорошем настроении он вышел в гостиную, одетый в широкий темно-красный отцовский халат. Свет снаружи проникал в комнату через огромные окна, надраенный до блеска пол ласкал его босые ноги.

– А вот и наш стильный стокгольмец, – сказала его тетя Марта и не без труда поднялась с дивана. Она тоже поцеловала его в щеку и похлопала по руке. – Дорис рассказала о твоей поездке, что ты справился с ней! Исключительно сам, со всеми детьми. Да, что я могу сказать, вот они современные мужчины, фантастика! Все организуют и упакуют для всей семьи…

Томас засмеялся немного смущенно и вытер уши полотенцем.

– Анника паковала вещи, – признался он. – Братишка уже приехал?

Тетушка Марта улыбнулась сочувственно.

– Бедный Томас, – сказала она, – жена, которая сбегает из дома даже в Янов день… Неужели ты не в состоянии повлиять на нее?

Зло внезапно охватило его, он словно окаменел, рука с полотенцем упала вниз.

– Ей досталось дежурить в праздники, – сказал он. – Мы предполагали, что подобное может произойти.

Произнося последние слова, Томас знал, что говорил правду. Он просто забыл.

– Писать о насилии и преступлениях – это действительно подходящее занятие для женщины? – поинтересовалась тетушка Марта.

Томас не ответил, направился в сторону кухни.

– Но, Марта, – вмешалась в разговор его мать, – сегодня женщины могут делать все то же самое, что и мужчины. – Потом она повернулась к Томасу: – Хольгер приехал утром.

– Папа! – крикнула Эллен, замахала ногами и протянула к нему руки. – Папа-папа-папа.

Он взял девочку с колен матери и посадил к себе на плечи. А потом пронесся галопом по всему первому этажу с ней, захлебывавшейся от смеха над его головой, и с Калле, висевшим у него на халате и кричащим: «Меня тоже, папа, меня тоже!»

– Нет, хватит детских забав, – сказал Хольгер из прихожей. – Сейчас пришла пора для маленького дьявола!

Анна Снапхане села в кровати, она не помнила, что за звук ее разбудил. Сердце неистово билось в груди, волосы прилипли к вискам, ее босые ноги замерзли. Несколько секунд она обводила взглядом пустую комнату, потом последствия бурно проведенной ночи навалились на нее снова. Она застонала и упала головой в подушки. Комната вроде как уменьшилась в размерах. Было жарко, под пуховым одеялом она лежала полностью одетая, сняла только носки и обувь, от нее плохо пахло.

«Я не хочу, – подумала она. – Никогда больше».

Похмелье отступило, его место заняло нечто другое. Шок или, пожалуй, страх. Она лежала, боясь пошевелиться, и прислушивалась к звукам старого дома, скрипам и шорохам, долетавшим со всех сторон. Дождь барабанил по крыше и подоконнику, Анна чувствовала присутствие рядом других людей. Она съежилась, лежа на боку, и мысленно проникала в разных направлениях и на разные расстояния.

Над ней Гуннар Антонссон медленно мерил шагами пол в своей комнате. Справа Бэмби Розенберг беспрерывно рыдала. Этот звук то усиливался, то затихал. Анна повернулась в кровати, чтобы не слышать его. Слева до нее доносилось бормотание Марианы. Анна поняла, что Мариана включила радио в часах, пытаясь замаскировать свой разговор по мобильнику, умнее ничего не смогла придумать.

Она скомкала потное одеяло в самом конце кровати, засунула в него ноги и уставилась на потолок. Но не могла лежать спокойно, ожидание было невыносимо.

Анна закрыла глаза и, тяжело дыша, прислушалась к звукам радио, долетавшим из-за тонкой стенки, двое ведущих программы ссорились и смеялись на фоне музыки, сменявшейся криками и рекламными заставками. Потом начался выпуск новостей.

Женщина в студии программы «Эхо» явно нервничала, вероятно, ее взяли на время летних отпусков и доверили вести выпуски в день, когда все предпочитали отдыхать. От нее Анна, особо не прислушиваясь, узнала о террористической атаке на автобус в центре Иерусалима и неожиданном заявлении лидера оппозиции в связи с законопроектом по региональному вопросу, по которому правительство вроде бы собиралось принять решение следующей осенью. Затем прозвучало сообщение о смерти Мишель. Анна Снапхане вся обратилась в слух, но информация оказалась короткой, только факты, без лишних комментариев, а потому почти неинтересной. Журналистку Мишель Карлссон нашли мертвой в передвижной аппаратной после записи телевизионной программы. Полиция подозревала самоубийство и пока со ссылкой на интересы следствия отказывалась от комментариев.

Ведущая сделала паузу на полсекунды, потом перешла к рассказу о пропаже двух человек из прогулочной лодки, плавающей вверх дном в озере Венерн, наводнении в Польше и о погоде: холодный фронт продолжил движение на юг через страну, а за ним следовала новая область низкого давления из Атлантики. В Свеаланде днем ожидались непрерывные дожди, местами с грозами, а к вечеру прояснение с северной стороны.

Мариана внезапно уменьшила громкость, информация о погоде в Норланде застряла на полпути к стене.

Анне Снапхане показалось, что обои приблизились, ей стало тяжелее дышать. Она встала не без труда и, обойдя кровать, подошла к окну, посмотрела на мост и маленький канал. Открыла окно с целью проветрить комнату, и у нее перехватило дыхание, когда ветер вцепился в створку, угрожая вырвать ее из рук. Испуганная, Анна захлопнула окно, дрожащими пальцами вернула задвижку на место. Потом отдыхала минуту, сидя на письменном столе спиной к дождю. После чего подошла к двери, уверенная, что она заперта.

Но это оказалось не так. Анна приоткрыла ее осторожно, услышала голоса, долетавшие из общей комнаты. Выглянула наружу: пусто и темно, приглушенные звуки доносятся со всех сторон. Свет от ее окна упал на дверь, расположенную напротив через коридор, в комнату Карин Беллхорн.

На принятие решения у Анны ушло одно мгновение. Она беззвучно покинула свою комнату, на цыпочках сделала два шага в темноте до двери Карин и открыла ее.

Продюсерша сидела за своим письменным столом и удивленно посмотрела на Анну Снапхане опухшими глазами, когда та шагнула внутрь и закрыла за собой дверь.

– Что?..

Она приподнялась со стула, и Анна прижала указательный палец к губам.

– Мне надо поговорить с кем-то, – прошептала она. – Иначе я сойду с ума.

– Нам нельзя общаться, – прошептала Карин в ответ. – Вернись к себе в комнату.

Нижняя губа Анны начала дрожать, а потом и руки тоже.

– Пожалуйста, – взмолилась она, – я не справлюсь с этим.

Продюсерша подошла к ней, окинула взглядом, взяла ее за руки.

– Бедняжка, – произнесла она тихо. – Посиди немного. Анна опустилась на кровать, прижала ладони к лицу и заплакала. Слезы теплыми струйками потекли по щекам, уже не обжигая их, как это было в одиночестве в ее собственной комнате.

– Черт, – всхлипнула Анна, – дьявольщина какая-то. Как это могло случиться?

Карин Беллхорн вздохнула глубоко, с шумом, напоминающим всхлипывание.

– Я не знаю, – сказала она. – Я ничего не понимаю.

– Ты видела ее?

Анна посмотрела на продюсершу. Карин смахнула наверх седые волосы, отвела взгляд в сторону:

– Да.

– Она была еще теплой, но там, в автобусе, ведь было тепло. Ты видела револьвер?

Пожилая женщина кивнула.

– Мне никогда не приходилось сталкиваться ни с чем столь отвратительным, – продолжила Анна Снапхане, слова лились из нее ручьем. – Я никогда не видела прежде мертвого человека, и тем более друга, с кем проработала почти четыре года, кого видела в полном здравии всего несколько часов назад… и убитого! Застреленного! И потом, это серое вещество, прилипшее на стене и мониторах… Это же были ее мозги, черт побери, ее дьявольские мозги, они висели там на телевизионных экранах… Как это отвратительно: ее воспоминания, ее детство, ее чувства, все, чем она жила и дышала, а сейчас отвратительная липкая масса и…

Она наклонила голову и заплакала снова, почти в голос. Карин положила теплую руку ей на затылок.

– Анна… – прошептала она. – Анна, милая, ты не должна здесь находиться, полицейские с ума сойдут, если найдут тебя у меня, успокойся, моя хорошая…

Анна Снапхане сделала глубокий вдох, слезы текли по ее щекам, носу, подбородку.

– Черт, – прошептала она, – черт, Карин, как отвратительно…

– Я знаю, – сказала продюсерша и заключила ее в свои объятия. – Я знаю…

Потом они долго сидели – пожилая женщина прижимала к себе молодую.

– Мне ужасно стыдно, – прошептала Анна, когда немного успокоилась, а Карин отпустила ее плечи. – Я всегда так злилась на Мишель.

– Ничего подобного, – сказала Карин. – Ты наговариваешь на себя.

– Нет, – возразила Анна, вытирая лицо рукой. – Я терпеть ее не могла просто потому, что она была гораздо красивее и лучше меня.

– Вовсе нет, – запротестовала продюсерша. – Как журналист ты всегда намного превосходила Мишель.

– Я имею в виду – лучше на телевидении, – сказала Анна. – Она смотрелась на экране совсем иначе, чем я. Ты знаешь, что на место ведущей «Женского дивана» претендовали я и она? Она получила его. А я так и не простила ей этого.

– Она стала богатой и знаменитой за твой счет?

Анна подумала немного, кивнула:

– Примерно так.

Карин Беллхорн улыбнулась едва заметно:

– И видишь, как хорошо все обернулось для нее.

Анна ошарашенно посмотрела на собеседницу, заглянула в глаза, рассмеялась истерически.

– Как раз сегодня я лучше ее, – сказала она.

Они молча сидели рядом на кровати, Анна Снапхане чувствовала, как спокойствие постепенно разливается по ее телу.

– Ну и вечерок выдался, – сказала она спустя некоторое время.

Карин Беллхорн вздохнула и покачала головой:

– В такой сумбурной записи мне никогда не приходилось участвовать, а я многое повидала на своем веку. Анархисты явно были лишними, кто нашел их?

– Мариана, по-моему. Слышала бы ты, как она и Бэмби Розенберг в два часа ночи в общей комнате поспорили относительно любительниц сниматься в газете чуть ли не голышом. Какие страсти кипели! А потом, в разгар всего этого, пришел Хайлендер.

– Он ужасно поссорился с Мишель.

– Сам шеф? Из-за чего же?

– Дал ей пинка под зад.

– Перестань!

Карин предостерегающе прижала палец к губам:

– Точно. Я сама присутствовала. Он заявился сразу, как только мы закончили работу. Мишель, конечно, была не расположена к дискуссии, ты же знаешь, как она обычно нервничала после записи, особенно после такой…

– Хайлендер явно не большого ума, – заметила Анна Снапхане.

– Его аргументы были, конечно, железные, но он не мог выбрать худшего момента, чтобы их озвучить.

– И чем он мотивировал свое решение?

– Что она слишком старая.

– Слишком старая? Да ей только тридцать четыре исполнилось в понедельник!

Карин улыбнулась еле заметно, не без намека на ехидство:

– Сначала Мишель не поняла, что сказал Хайлендер, она же все еще была возбуждена после записи. Потом в какой-то момент мне показалось, что она вот-вот грохнется в обморок, у нее лицо побелело, желваки на щеках заходили. Затем она просто взбесилась, орала, что он чертов придурок, поднявшийся благодаря тому, что лизал задницы, убирал туалеты и готовил кофе всяким шишкам в Лондоне…

– Это и в самом деле правда, – заметила Анна.

– И что он не осмеливается принимать никаких решений самостоятельно, так как всего лишь облеченная властью марионетка без мозгов и члена…

Анна Снапхане хихикнула.

– Все выглядело почти забавно, – согласилась продюсерша. – Хайлендер считал, что Мишель должна быть благодарна ему, поскольку он взял на себя труд лично уведомить ее об этом. Ему ведь достаточно было известить ее письменно, по электронной почте. Ей, естественно, выплатят компенсацию за целых полтора года, при условии, что она выдержит пункт договора относительно карантинного периода.

– То есть не станет работать ни на кого другого, даже если ее выгнали.

– Точно, – подтвердила Карин Беллхорн. – Если она где-то устроится руководителем программы, ее привлекут к суду за нарушение контракта. И на этом ведь все не закончилось. После ссоры в Конюшне Мишель наехала на своего менеджера, назвала его кровососом и дармоедом и так далее.

– Фоллин тоже получил пинка под зад?

Карин Беллхорн закурила сигарету. Потрогала пальцем нижнюю губу.

– Я не знаю, – сказала она. – Мне, черт побери, ничего больше не известно.

Внезапно Анна почувствовала, что снова готова расплакаться.

– Чем мы, собственно, занимаемся? – прошептала она. Некоторое время они опять сидели молча. Звуки из соседних помещений просачивались к ним сквозь стены. Над ними Себастьян Фоллин пустил воду в раковину. У Хайлендера справа от них орало радио. А слева кашляла Барбара Хансон.

– Послушай, – сказала Анна Снапхане, – кто, по-твоему, сделал это?

Карин поместила кончик языка в уголок рта, задумалась.

– Я не знаю, – ответила она. – А ты как считаешь?

– По-твоему, это был кто-то из нас? – прошептала Анна почти неслышно.

Продюсерша посмотрела в сторону окна ничего не выражающим взглядом.

– Технический персонал уехал домой, как только автобус упаковали. Остались лишь Гуннар и мы.

– А может, это сделал кто-то другой, совершенно посторонний?

– Среди ночи?

Карин посмотрела на Анну бездонными глазами, покачала головой.

– Нет, – прошептала она. – Это был кто-то из нас.

Анна Снапхане так громко сглотнула, что этот звук эхом разнесся в тишине.

– Поэтому надо быть осторожной, что бы ты ни говорила, – продолжила Карин, – и с кем бы ты ни откровенничала.

Анна кивнула, страх вернулся к ней, глаза расширились.

– Ты видела что-нибудь? – спросила Карин. – Что-нибудь странное?

Подозрительность сразу овладела Анной Снапхане, сомнение проснулось в ее душе.

– Нет, – прошептала она. – А ты?

Карин покачала головой, и Анна увидела отражение собственных мыслей в глазах продюсерша.

– Мне надо идти, – сказала она и поднялась снова с неприятным ощущением в животе.

От взаимного доверия, еще недавно царившего между ними, сейчас не осталось и следа.

Главный редактор Торстенссон не давал знать о себе. Андерс Шюман обеспокоенно ерзал на своем столе в стеклянном закутке в дальней части редакции, и с каждой минутой его раздражение росло. Перед ним лежало несколько юридических документов, исковые заявления, поданные в Стокгольмский суд, по которым в качестве ответчика должен был выступать «ответственный издатель «Квельспрессен». И речь там шла о клевете в различных ее формах.

А ответственным издателем был Торстенссон. Ведь именно за ним оставалось последнее слово, когда дело касалось публикации спорных материалов. И не играло никакой роли, что говорили остальные в редакции, окончательное решение принимал главный редактор. После многочисленных переговоров и дискуссий Шюману удалось добиться, что его, руководителя редакции, зарегистрировали в Патентном управлении как исполняющего обязанности ответственного издателя. Это означало, что Торстенссон мог переложить ответственность на него, но только четко выразив свою волю на сей счет. Все это имело чисто косметический эффект, но Шюман приобретал определенную власть. Хотя это случалось очень редко.

Андерс Шюман почесал голову. Ситуация выглядела довольно неприятной.

Мишель давно стала проблемой для газеты «Квельспрессен», и, честно говоря, «Квельспрессен» была реальной проблемой и для нее тоже. Несколько сотрудников газеты решили, что данная тележурналистка никуда не годится, и они часто и охотно делились своим мнением со своими читателями. Даже назначали ее победительницей конкурса «Обладательница худших нарядов года» два раза подряд, присудили ей титул самого переоцененного шведа тысячелетия, называли теледурочкой, награждали и менее приятными эпитетами, которые Шюман не мог сразу вспомнить. Они глумились над ее программами, печатали карикатуры с ней в разделе «Культура», поливали ее грязью на страницах, касавшихся телевидения, насмехались над ней, когда она получила их читательский приз. После этой ее ошеломительной победы им пришлось даже изменить свои правила вручения наград. Читатели больше не могли голосовать за того, кого они хотели видеть победителем. Жюри газеты во главе с Барбарой Хансон теперь само назначало пять номинантов – представителей телевидения, из которых они могли выбирать. В последнем случае Андерс Шюман ничего не слышал о двоих из них.

Пока критика и всякая чепуха о ней оставались на таком уровне, ни Мишель Карлссон, ни ее представители никак не реагировали.

В первый раз она подала в суд только после публикации серии статей с надуманными обвинениями ее в участии в афере с компаниями-«пустышками». Насколько Андерс Шюман понял, если газету могли ждать большие неприятности, то именно в этом разбирательстве.

Второй иск появился на свет после фотографий голой Мишель вместе с мужчиной, который, по утверждению «Квельспрессен», являлся преступником, сбежавшим из тюрьмы Эстерокер. Мишель посчитала информацию о ее связи с бандитом глубоко оскорбительной для себя. К сожалению, газета перепутала представителя преступного мира с норвежской кинозвездой, что привело еще к одному исковому заявлению. Ведь известный актер был женат, имел детей и утверждал, что его опозорили обнародованием этих снимков. Стратегия издания в отношении данных исков стала несколько шизофренической.

Они заявили, что, поскольку мужчина оказался норвежской кинозвездой, Мишель не имела причин чувствовать себя оскорбленной, даже если газета ошибочно назвала его преступником. А служителя Мельпомены соседней страны они никоим образом не опозорили, так как сего господина не удалось идентифицировать, поскольку, по утверждению издания, он был беглым гангстером.

Андерс Шюман вздохнул и провел рукой по лбу.

Третий иск, относительно которого, правда, удалось достигнуть примирения, касался матери Мишель Карлссон. Репортер нашел спившуюся родительницу телезвезды в отеле в Риге, где она без особого успеха зарабатывала себе на хлеб проституцией.

– Так много молодых девиц в нашем бизнесе сегодня, – пожаловалась бедная женщина на первой странице «Квельспрессен».

Она также умоляла Мишель связаться с ней. Она так скучала по своей девочке, и ей настолько не хватало ее, что она постепенно пристрастилась к наркотикам и алкоголю. Щеки Шюмана покраснели от стыда, когда он вспомнил заголовок того материала: «Помоги мне, моя любимая Мишель!»

О том, что мать оставила дочь у ее отца, когда девочке было только три года, они так никогда и не упомянули.

Тогда им удалось мирно договориться исключительно по той причине, что Мишель Карлссон вообще не хотела говорить о своей матери. И в финансовом плане это, естественно, более устроило газету, поскольку им в любом случае пришлось бы платить адвокату, если их ждал долгий и трудный судебный процесс. В остальных случаях примирения не произошло из-за отказа Мишель, а сейчас уже было поздно что-то менять.

Шеф редакции сложил исковые заявления убитой женщины в стопку. Тяжесть в голове из-за спертого воздуха мешала ясно думать. А он знал, что сегодня ему придется надолго здесь задержаться. Ведь требовалось тщательно оценить каждое слово, предназначенное для завтрашнего выпуска. Им меньше всего нужен был еще один иск, на этот раз на основании параграфа четыре Закона о свободе печати, из-за клеветы на умершего.

Он откинулся на спинку кресла, механизм затрещал под тяжестью массивного тела. Его жена проводила Янов день у знакомых в Викингсхилле, он зажмурился и смог увидеть ее под большим тентом, смеющуюся, с цветами в волосах и рюмкой в руке.

Почему он взялся за эту дьявольскую работу?

Потому что устал от той ветреной жизни, которую вел. Глубоко разочаровался в финансовых и творческих возможностях, имевшихся у него, когда он был ведущим программы и продюсером общественно-политического журнала телевидения Швеции. Его утомила известность, вытекавшая из занимаемого им положения. Приняв предложение стать руководителем редакции, он хотел делать нечто более значимое, требующее большей ответственности и хорошо продуманных решений. С тех пор он часто сомневался, правильно ли поступил.

Покинутая им программа между тем неплохо жила и без него. Мехмед явно превзошел его в качестве ведущего.

Шюман поднялся, принялся бродить по комнате из угла в угол.

«Какого черта я сел в эту лодку? – подумал он. – А сейчас она уже отплыла далеко от берега».

Дождь уже начал действовать Аннике на нервы, Бертиль Странд как ни в чем не бывало устроился в редакционном автомобиле «Конкурента» и, судя по доносившемуся оттуда его смеху, чувствовал себя там как дома. Она никогда не опустилась бы до подобного лишь ради того, чтобы немного согреться и обсушиться. Анника огляделась в поисках какой-нибудь защиты от ветра, любой крыши. Ее взгляд остановился на теплице, расположенной немного выше парковки. Интересно, такие обычно запирают?

Замок на стеклянной двери отсутствовал. Анника открыла ее и проскользнула внутрь. Тепло и запахи цветущих растений обрушились с такой силой, что у нее закружилась голова. Только сейчас она поняла, что весь день ничего не ела. На грани голодного обморока и промокшая, она села на гравиевую дорожку, протянувшуюся между двумя рядами кустов томатов, прислонилась спиной к большому деревянному горшку и посмотрела наружу сквозь прозрачную стену. Парковка и ведущий к дворцу мост предстали перед ней как на ладони.

Слова, которые она весь день пыталась выбросить из головы, сейчас всплыли в памяти.

«Вот, значит, как все получилось. Бывают же такие мамаши. Черт побери. Этого я никогда не прощу».

Она втянула воздух носом, а потом медленно выдохнула его через рот.

– Извини, – прошептала она. – Мне очень жаль, но ты же знал, что я должна…

На несколько минут Анника оказалась в плену двух эмоций – чувства вины и жалости к себе, они боролись между собой за пространство в ее душе, и она чувствовала себя несчастной, без особой уверенности в этом. Даже всплывшие из памяти лица детей не тронули ее глубоко.

Она поднялась, отыскала кран и утолила жажду, нашла длинную грядку рукколы и сахарного гороха, набрала себе немного того и другого, стараясь, чтобы это не бросалось в глаза.

«Я приглашу Томаса сюда во дворец на ужин и дам официанту хорошие чаевые», – пообещала она себе, защищаясь от угрызений совести по поводу собственного воровства.

Теперь голова у нее кружилась уже не так сильно, она вернулась назад к деревянному горшку и после секундного колебания позвонила Анне Снапхане. И как раз когда должен был включиться автоответчик, услышала голос подруги.

– Тебя еле слышно, – сказала Анника.

– А ты как хотела? – прошептала Анна и увеличила громкость работавшего на заднем плане радиоприемника.

– Как у тебя дела?

– Трудно дышать, – сообщила Анна усталым голосом. – Как думаешь, можно получить астму за одну ночь?

Анника не ответила, не хотела потворствовать ипохондрии подруги.

– Это так мерзко, – продолжила Анна. – Я вижу ее перед собой постоянно, такое ощущение, словно это моя вина.

– Вот как, – сказала Анника, – но ты же не можешь…

– Не говори мне, что я могу, а что нет. Не ты же сидишь здесь словно какой-то чертов убийца.

Анна стала плакать в трубку. Анника уже пожалела о своем звонке.

– Будем кончать? – спросила она осторожно. – Хочешь, чтобы тебя оставили в покое?

– Нет! – прошептала Анна. – Пожалуйста, не отключайся.

Потом они сидели молча долго, слушали радио.

– Они сказали, когда вы сможете поехать домой? – спросила Анника.

– Нет, просто пообещали отпустить нас, как только побеседуют со всеми. Твой знакомый комиссар здесь, кстати. Он допрашивал меня. Злой, дьявол.

– Ты разговаривала с Мехмедом? – спросила Анника. Ее подруга вздохнула:

– Ты не могла бы позвонить ему и сообщить, что я застряла здесь? Боже, как я скучаю по Миранде.

– У нее все нормально, – уверила ее Анника своим самым ободряющим тоном, наблюдая за парковкой. – Ты можешь разговаривать по мобильному?

– Вообще-то нет. Ты стоишь здесь снаружи?

– Дождь льет как из ведра, я спряталась в теплице. Ты не против поболтать?

Анника слышала, как подруга зашевелилась, сделала что-то с радио, ее шаги эхом отдавались в трубке.

– Немного, пожалуй.

– Ты не могла бы помочь мне чуточку? – спросила Анника. – Я прошлась по автомобилям, которые стоят на парковке, и, по-моему, вычислила большинство из тех, кто находится здесь. Ты не могла бы сказать, права я или нет?

Анна Снапхане рассмеялась устало:

– Ты верна себе. Что ты хочешь знать?

– Хайлендер здесь?

– Ага.

– Мариана фон Берлиц и Карл Веннергрен?

– Йес.

– Мариана – сектантка?

– Когда это ей необходимо. Откуда ты узнала?

– По надписи «Иисус жив» на ее автомобиле. И потом, девица из Катринехольма по имени Ханна Перссон?

– Правильно.

– Что она здесь делает?

Анна Снапхане глубоко вздохнула. Когда она снова заговорила, ее голос звучал чуть более живо, словно необходимость говорить о чем-то обыденном слегка привела ее в чувство.

– Она партийный секретарь у неонацистов Катринехольма. Дебатировала с двумя анархистами в последней программе, дискуссия получилась дьявольски жаркой. Анархисты напали на девицу и на Мишель. У нацистки из носа пошла кровь. Мне и одному из технарей пришлось вмешаться и разнимать их. В результате я заработала царапину на подбородке.

– Почему она осталась после передачи?

– Бесплатная выпивка. Не захотела уезжать. У тебя есть кто-то еще?

– Барбара Хансон?

– Сучка, да, она приперлась сюда, чтобы поглумиться над Мишель, как обычно. Нажралась, конечно, и спала как мертвая еще до полуночи.

– Как относительно Катрин Беллхорн?

– Я разговаривала с ней совсем недавно, она сидит в комнате, расположенной через коридор от моей.

– Некто Себастьян Фоллин?

– Менеджер Мишель, именно он занимается всеми ее контрактами, рекламой и шоу, лекциями и всем таким. Они поссорились вчера вечером, не знаю из-за чего.

– Бэмби Розенберг, актриса сериалов?

– Бимбо-Бэмби, все так, лучшая подруга Мишель, участвовала в записи предпоследней программы и осталась на вечеринку по поводу окончания съемок. Мишель требовался хороший друг, единственное, что я могу сказать…

– Стефан Аксельссон, видеорежиссер?

– Он руководил всем из автобуса. Хорошо знает свое дело, но настоящий брюзга, ворчит непрерывно по любому поводу.

– Ну есть еще ты и какой-то технарь из аппаратной.

– Ага, Гуннар Антонссон. Он любит этот автобус больше жизни.

– Как считаешь, они будут разговаривать со мной?

Анна Снапхане даже рассмеялась:

– Смотря на кого нарвешься. Себастьян – с гарантией. Стеффе – никогда в жизни. Мишель сама плюнула бы тебе в лицо. Она ненавидела «Квельспрессен» после всего того дерьма, которое вы писали о ней, по ее словам, вы ее преследовали. И я почти согласна с ней.

– Ах, подобное она ведь должна уметь терпеть. Она же публичное лицо. Кто двенадцатый?

Анника заметила, что говорила о Мишель в настоящем времени, спохватилась и постаралась взять себя в руки.

– Он уехал, – ответила Анна.

– Как он смог сделать это? Полиция ведь оцепила весь остров.

– Он уехал рано утром, еще до того, как нашли Мишель.

– Вот как? И кто это был?

Анна со свистом втянула воздух ртом.

– Ну, – сказала она, – это же все равно всплывет рано или поздно.

– О чем ты говоришь?

– Это же останется тайной до того момента, как передача выйдет в эфир. Он играл наверху в музыкальном зале главного здания, поэтому другие гости так и не увидели его. Джон Эссекс.

У Анники чуть не перехватило дыхание от удивления.

– Да ладно тебе. Это правда?

– Ага, а какая девчонка у него, мы прямо слюни пускали все вместе.

– Ты серьезно? Как вам удалось заполучить его в Икстахольм?

– Благодаря Карин, конечно, ее бывший муж – продюсер их группы. Ему отводилась роль главной звезды программы.

Анника даже встала, в такой восторг пришла.

– Это просто невероятно, – сказала она. – Джон Эссекс был в Икстахольме, когда Мишель убили, и сбежал еще до того, как ее нашли.

– Вся группа уехала еще в девять вечера, но Джон остался и пил с нами. Я видела его перед часом ночи, но не знаю, когда он отчалил. Возможно, задолго до того, как она умерла.

– Известно, когда Мишель застрелили?

– Я видела ее около половины третьего ночи. И никакого выстрела не слышала, но меня же не было поблизости от аппаратной весь вечер и ночь. Автобус стоял запертый. К тому же гром гремел просто ужасно время от времени.

– То есть, собственно, будут допрашивать одиннадцать человек, а не двенадцать? Двенадцатый негритенок сбежал?

– Выходит так.

– Что это было за оружие?

Анна заколебалась снова.

– Неонацистки, – сказала она наконец. – Дурацкий револьвер, украшенный орнаментом и ужасно большой, она бегала с ним и хвасталась весь вечер. Ты обещаешь позвонить Мехмеду?

– Да, никаких проблем, я не думаю, что вы задержитесь здесь надолго.

– Вашего брата много понаехало?

– Гораздо меньше, чем можно было ожидать. Они перегородили весь мыс, только немногим вроде меня удалось пробраться внутрь. Как только у полиции еще появятся люди, они попросят пойти прочь и нас тоже.

Они замолчали, слушая шум помех на линии. Анника наблюдала, как дождь время от времени набрасывался на стены теплицы, ей вспомнились прежние Яновы дни, она и Анна Снапхене в пентхаусе Анны в Старом городе. Дождь и тогда лил как из ведра, они смотрели видео.

– Кто мог подумать, что мы будем снова праздновать Янов день вместе, ты и я, – сказала она.

Анна Снапхане не смогла удержаться от смеха, но он был практически сквозь слезы, и она быстро замолчала.

– Кстати, – продолжила Анника, – я сейчас встретила Пию Лаккинен из своей прошлой газеты, и знаешь, что она сказала? По ее словам, весь Катринехольм говорит о том, что Томас бросил меня и детей.

– Ага, – ответила Анна. – И что?

– До чего же люди злы, ты так не считаешь?

– Нет, с чего вдруг?

Они помолчали снова, отношение к семье было одной из двух тем, где их мнения расходились. Вторая касалась тележурналистики.

– Послушай, – сказала Анника, – ты знаешь, кто застрелил ее?

Анна Снапхане шумно вздохнула в трубке несколько раз – опять этот кошмар.

– Я слышала, как двое ужасно ругались наверху в Конюшне перед самой полуночью, – сообщила она.

– И кто же?

– Мариана и Мишель, – прошептала Анна.

– Черт, как неприятно, – сказала Анника.

– Я знаю, – согласилась Анна Снапхане. – Ой, кто-то идет. Мне надо кончать разговор.

Она отключилась. Анника подумала несколько секунд, прежде чем позвонить в редакцию.

Андерс Шюман поднял глаза от стола, когда Спикен отодвинул стеклянную дверь его кабинета.

– Наш скрипач так и не дал знать о себе?

Шюман вздохнул:

– Ни звука. Нам придется отправить кого-то из репортеров на его поиски. Как у нас дела?

Спикен поднял правую руку и провел ею по воздуху, как бы читая воображаемые заголовки:

– Подозреваемые: целый список. Ниже: «Двенадцать знаменитостей не лучшим образом провели время в «Летнем дворце». – Он опустил руку. – Один из них, кстати, Джон Эссекс.

Шеф редакции присвистнул и поднялся.

– Элвис Пресли нашего времени, – сказал он. – От этого вся история приобретает международный характер. – Он прошел мимо Спикена и вышел в помещение редакции. – Они все задержаны?

– Нет еще, – ответил Спикен с рукой в кармане брюк.

– Тогда нам стоит поостеречься называть их подозреваемыми. Пелле! Нам надо собраться ненадолго в редакции.

Художественный редактор, который держал телефон в одной руке, поднял большой палец на другой. Спикен поспешил вслед за Шюманом, одолеваемый противоречивыми чувствами. Порой, как сейчас, его задевала манера поведения Шюмана, но он с уважением относился к нему как к профессионалу.

– Янссон уже здесь?

– Он просто…

Андерс Шюман жестом оборвал Спикена на полуслове: – Что мы имеем?

Он сел на пустой стул шефа международной редакции, стоявший примерно по центру у стола выпускающего редактора. Спикен опустился на собственное место и пригубил содержимое своей почти пустой чашки с кофе.

– У нас, значит, есть двенадцать человек, находившихся во дворце ночью. Насколько Бенгтзон поняла, все по-прежнему остаются там, за исключением Джона Эссекса. Он уехал еще до того, как нашли Мишель.

Андерс Шюман сделал у себя пометку и приподнял брови. – Замечательно, – сказал он. – Я не видел ничего подобного в сообщениях Информационного агентства. Это официальные данные?

Янссон, ночной редактор, подошел торопливо, пролил немного кофе и улыбнулся.

– Нет, черт побери, – сказал он. – Они от Анники Бенгтзон. Возможно, мы единственные имеем их.

Андерс Шюман посмотрел на кофе, стекающий в корзину для бумаг.

– Как она добыла список?

– С помощью автомобилей на гостевой парковке. И у нее есть какой-то источник, который она не хочет раскрывать.

Пелле Оскарссон по прозвищу Фотограф и Спикен закатили глаза к потолку.

– Джон Эссекс, – продолжил Шюман, – что он там делал? Он ведь слишком велик даже для арены Глобен. Это особая статья, попроси проверить все тщательно.

Спикен сделал пометку.

– Что мы будем делать со списком? – поинтересовался Янссон. – Как назовем всю компанию?

Андерс Шюман постучал ручкой по блокноту:

– Не подозреваемыми в любом случае. Друзьями, пожалуй, или свидетелями. Нам надо прочитать текст и посмотреть, на чем остановимся.

– Друзьями, ставшими свидетелями, – предложил Пелле Оскарссон.

– Нам надо отслеживать работу полиции, – сказал Шюман.

– И у нас есть сам дворец, – заметил Спикен, – Икстахольм. Восхитительное местечко явно, всего в ста километрах от Стокгольма, но все равно абсолютно изолированное.

Руководитель редакции кивнул.

– Все так, – подтвердил он. – Наше правительство обычно использует его для секретных переговоров. Насколько мне известно, колумбийское руководство встречалось там с повстанцами из ФАРК где-то год назад.

– Говорят, Арафат и израильтяне приезжали туда, – заметил Янссон.

Спикен кивнул одобрительно.

– Годится для отдельного сюжета помимо этих двенадцати, – сказал он. – Кто займется дворцом?

– Анника Бенгтзон как-то упоминала его при мне, – сказал Шюман, – поэтому нормально, если она и напишет. А как с нашим человеком, который сейчас находится там? Веннергреном? Кто-нибудь разговаривал с ним?

Спикен обеспокоенно заерзал на стуле:

– Нет еще, он же не может позвонить сейчас, допрос и все такое…

– Правда ли, что Барбара тоже там?

Вопрос подействовал как удар хлыста, Спикен резко замолчал.

– Ну, – сказал Янссон, – Барбара действует, исключительно руководствуясь собственными желаниями. Я разговаривал с ней перед ее отъездом туда, и она заявила, что не собирается ни у кого спрашивать, о чем ей писать в своих фельетонах, пока у нее есть разрешение ответственного издателя.

– И благословение семейства владельцев, – добавил Пелле Фотограф.

– Она же одна из них, – заметил Янссон.

– Что будем делать с Мишель? – спросил Шюман.

За столом выпускающего редактора воцарилась тишина. Пелле Фотограф листал какие-то бумаги. Янссон пил кофе, сосредоточив все внимание на этом занятии. Шюман заметил сомнения Спикена, прежде чем тот наконец взял слово:

– С журналистской точки зрения было бы правильным представить ее без прикрас. Спившаяся проститутка-мать, погибший в автокатастрофе отец, мужики повсюду, противоречивая и богатая, широко обсуждаемая и ненавидимая…

Андерс Шюман поднял правую руку, Спикен замолчал. – Прежде всего, – сказал шеф редакции, – наша газета уже заплатила пятьдесят тысяч крон в качестве возмещения ущерба за публикацию данных о ее матушке, проститутке и наркоманке. Кроме того, нам письменно запрещено когда-либо писать о ней снова. Поэтому данные материалы не вытащишь так просто из нашего архива. Если же говорить об остальных прилагательных, которые ты использовал, Спикен, вряд ли мы вправе утверждать, что именно так общество думало о ней. Это, по большому счету, мнение только нашей газеты.

У шефа новостей над верхней губой выступили капельки пота.

– Но мы же не можем просто сделать вид, что никогда не обливали ее грязью.

– Правильно, – согласился Шюман. – Но нам вовсе не обязательно продолжать в том же духе, когда она умерла. Я хотел бы иметь сдержанное и уважительное описание жизни Мишель Карлссон. И смерти тоже, кстати. С упоминанием всех полученных ею наград, того, как ее любили зрители, историю об ее отце нам, конечно, тоже надо напомнить, сколь ужасной она была…

Внезапно Шюман почувствовал, словно силы покинули его.

«Кровь и смерть, – пронеслось у него в голове, – ужасы и трагедии, убийства и всякое зло – вот мой хлеб насущный».

– Еще? – поинтересовался он спокойно.

– Что нам делать с Торстенссоном? – спросил Спикен. – Собственно, он ведь должен принимать решение?

– Я буду в аквариуме, – сказал Шюман. – Сообщите, как только кто-нибудь даст знать о себе, скрипач или…

Потом он направился в сторону своего закутка.

Представители «Катринехольмс-Курирен» укатили готовить материал о праздновании Янова дня в Бие, но люди из Эст-Нютт остались. Они пили кофе из термоса в своем микроавтобусе, народ с государственного телевидения выглядел немного солиднее остальных у своей мобильной телестанции, репортер из сёрмландского радио разговаривал по мобильному телефону около Конюшни. Бертиль Странд все еще грелся в редакционной машине «Конкурента», когда Анника постучала по окну передней дверцы с пассажирской стороны. Фотограф опустил стекло на два сантиметра.

– Выходи, – сказала Анника.

Секунду спустя он вылез из автомобиля, остальные журналисты тоже.

– Труповозка! – возбужденно крикнул репортер другой газеты и поспешил к ограждению у канала.

Анника не сдвинулась с места. Она смотрела вверх в направлении главного здания дворца. Точно по другую сторону водной преграды поднимался флагшток, ориентир, издалека с воздуха указывающий положение всего дворцового комплекса. У берега покачивалась маленькая лодка.

На мгновение в ее памяти всплыла картинка того случая, когда у нее на глазах полиция в первый раз увозила мертвого человека. Парк «Крунуберг» в Стокгольме всего в нескольких кварталах от ее дома. Маленькое заброшенное еврейское кладбище, полумрак, царивший среди огромных деревьев, жара, запах, широко раскрытые глаза мертвой женщины и застывший на ее губах беззвучный крик.

«Ее звали Жозефина, – подумала Анника. – Жозефина Лильеберг. Она умерла, поскольку любила слишком много. На ее месте могла оказаться я».

Автокатафалк показался среди деревьев вдалеке, у кузницы и прибрежного домика. Он медленно ехал в сторону ограждения, где стояли журналисты. Камеры залязгали и зажужжали, фотографы наступали друг другу на ноги. Анника стояла в стороне, смотрела, как машина не спеша приближалась к ним, как полицейские пытались оттеснить в сторону медийную братию, как труповозка прибавила скорость, выехав на мост, пронеслась мимо овец в сторону выезда с территории, белый мешок едва виднелся за тонированными стеклами. Репортер местного радио побежал за автомобилем с микрофоном, опущенным к колесам. Анника даже заморгала, так отвратительно это выглядело.

Бертиль Странд провожал машину телеобъективом, пока она не исчезла из вида у конного завода.

– Расскажи мне сейчас о двух вещах, – обратился он к Аннике. – Как мы выберемся отсюда и как мне получить назад мой автомобиль?

Анника посмотрела фотографу прямо в глаза.

– Тебе больше ни с чем не нужна помощь? – поинтересовалась она. – Больше ничего я не могу организовать для тебя?

Она достала свой мобильный телефон и набрала один из забитых в него номеров.

– Я во Флене, – сообщила Берит Хамрин ей в наушник. – Где находится Икстахольм?

Анника с облегчением перевела дух.

– Ты едешь из Норчепинга? Через город, на север по дороге номер 55, налево, а потом направо у указателя… Да, мы внутри, но они не пропустят тебя… Мы приплыли. Да, на весельной лодке.

Она засмеялась, когда закончила разговор:

– Берит будет здесь через десять минут. Ты сможешь поехать с ней и забрать свою машину, как только мы закончим.

– И чего мы ждем?

– Когда все двенадцать человек выйдут наружу. Или одиннадцать. Если мы сможем остаться на парковке, у нас есть все шансы пообщаться с ними, когда они будут уезжать…

– У дворца что-то происходит, – сказал Бертиль Странд, глядя поверх ее головы.

Полицейский в кожаной куртке и гавайской рубашке прошел через мост. Оставшиеся представители средств массовой информации собрались с одной стороны ограждения, он остановился с другой.

– О’кей, – сказал он. – Наш пресс-атташе сообщил, что не приедет сюда, поэтому у меня есть кое-какая информация для вас. Это не займет много времени.

Анника выудила блокнот и фломастер из своей сумки. Она видела, как ее коллеги напрасно защелкали своими шариковыми ручками. Они так ничему и не научились. Их ручки могли подвести в любой момент, их чернила растворялись в воде и замерзали в холод. В такой сырости не работал даже графит, только водостойкая тушь.

– Итак, Мишель Карлссон нашли мертвой в передвижной аппаратной за Новым флигелем в дворцовом парке Икстахольма. Она убита выстрелом в голову, смерть наступила мгновенно…

– Есть следы борьбы в самом помещении? – крикнула репортерша государственного телевидения.

Анника узнала ее. Насколько ей было известно, она гордилась своим умением выиграть вбрасывание на любой пресс-конференции. Другими словами, считала себя лучшей, когда требовалось перекричать всех и первой задать вопрос.

Комиссар вздохнул:

– Может, мы немного успокоимся и не будем суетиться? Спасибо. Жертву увезли в морг Сольны, судмедэксперты и следователи продолжат работу там. В течение дня мы допросили нескольких человек, находившихся поблизости от дворца примерно в то время, когда наступила смерть. На данный момент у нас нет ни одного подозреваемого, но следственные действия и допросы продолжаются здесь и в других местах. Относительно деталей расследования вроде того, есть ли следы борьбы в аппаратной, я, естественно, не собираюсь распространяться здесь и сейчас. Еще вопросы?

– Как долго подозреваемых будут удерживать во дворце? – крикнула телерепортерша.

Комиссар несколько секунд подождал с ответом.

– Как я уже сказал ранее, – произнес он, растягивая слова, – у нас пока нет никаких подозреваемых. Никого не удерживают во дворце против его желания. Лица, принимавшие участие в допросах в течение дня, делали это добровольно в качестве звена той работы по расследованию преступления, которую они все заинтересованы упростить.

– Свидетели захотят уехать домой вечером или предпочтут остаться на ночь в Икстахольме? – спросила Анника вежливо.

На губах комиссара на мгновение появилось что-то похожее на улыбку.

– Насколько я могу судить, все они выберут остаться во дворце на ночь, – сказал он. – Еще вопросы?

Они, естественно, нашлись. Электронным средствам массовой информации, конечно, требовалось задавать свои один за другим, поскольку их манера спрашивать была невероятно своеобразной и они хотели иметь собственные специфические ответы. В результате Анника стала свидетелем того, как комиссару пришлось повторить одно и то же еще три раза. Сначала в большую и несуразную камеру государственного телевидения, поскольку телевидение важнее радио, а государственное – важнее местного. Затем в маленькую цифровую камеру телеканала Эст-Нютт и, наконец, в микрофон репортера местного радио.

Анника ходила кругами за их спинами и ждала. Когда все они получили свое, она выступила вперед.

– Черт, как же ты промокла, – сказал комиссар.

– Вам удалось связаться с Эссексом? – спросила она. Комиссар вздохнул и достал пачку сигарет из кармана куртки.

– Если хочешь найти Джона Эссекса, надо ориентироваться по визгу малолетних девиц, – сказал он, закурил сигарету и сделал глубокую затяжку. – Естественно, мы сделали это.

– Ты имел в виду его, когда говорил о допросах в других местах?

Полицейский ухмыльнулся в ответ.

– Так что ты скажешь? – сказала Анника, – Он подозревается не более чем кто-то другой.

– Когда ее нашли?

Комиссар посмотрел на нее, выпустил изо рта струю дыма:

– Я не могу этого сказать.

– Значит, прошло немало времени, прежде чем вы приехали сюда?

– Лучше бы ты не писала этого, – сказал полицейский.

– Расскажи тогда.

Он вздохнул:

– В центр экстренной помощи сообщили о неподтвержденном смертельном случае. Ее нашли сразу после шести, патрульная машина была здесь два часа спустя.

– Достаточно времени, чтобы все участники событий смогли согласовать свои истории, – констатировала Анника.

– Ничего подобного мы не заметили, – сказал полицейский.

– Откуда нацистка Ханна взяла свой украшенный орнаментом огромный револьвер?

– Ты, как обычно, хорошо подготовилась, – заметил он. – О чем тебе еще известно?

– Помимо оружия? – Анника пожала плечами. – Кто-то из двенадцати, возможно, и есть убийца?

– А может, он пробрался через озеро, – сказал комиссар, веселые искорки играли у него в глазах.

– Конечно, – буркнула Анника. – Правительство использует Икстахольм для секретных переговоров о мире именно потому, что убийце так легко проникнуть сюда незамеченным среди ночи…

Полицейский рассмеялся громко, сунул обе руки в карманы куртки, повернулся к ней спиной и направился назад к дворцу с сигаретой, болтавшейся в уголке рта.

«Смейся, смейся, – подумала она с триумфом. – Я пробралась сюда незамеченной через озеро средь белого дня».

– Анника!

Голос долетел от установленного около конного завода шлагбаума. Там под зонтиком стояла Берит рядом с одним из их редакционных автомобилей.

– Что происходит? – крикнула она.

Анника побежала к ней, радостно махая рукой.

– Они не отпускают свидетелей, – ответила она, – но я хочу задержаться здесь еще на время. Ты сможешь забрать меня немного позже.

Берит подняла вверх большой палец, Анника отдала честь и побежала назад к фотографу, оттащила его в сторону.

– Поезжай с Берит, забери машину и устройся в мотеле «Лофтет» во Флене около заправки «Статойл», – сказала она. – Берит приедет за мной немного позже. Я хочу еще пошпионить здесь.

– Что ты собираешься делать?

– Мне надо проверить несколько фактов.

– А конкретно?

Анника повернулась на каблуках, пошла прочь от парковки, миновала колокольню и обогнула Конюшню. Внизу у берега озера Лонгшён находились курятник, прачечная и теннисные корты.

Прачечная оказалась запертой на замок. Анника прислонилась к стене и окинула взглядом окрестности. Дождь почти прекратился, но воздух настолько напитался влагой, что между зданиями висела туманная дымка, давая особую силу летним запахам сырой земли, свежескошенной травы и распустившихся роз.

Она поставила сумку на лестницу, положила рядом с ней закрытый блокнот и села на него, чтобы не намочить брюки. Потом прислонилась спиной к двери. По меньшей мере два автомобиля завелись и покинули парковку. Оставалось только ждать.

«Бывают же такие мамаши. Черт побери. Этого я никогда не прощу».

Она смахнула волосы с лица. Томас вовсе не имел в виду то, что сказал. Подобное порой срывается с языка, когда ты разочарован и зол. Он поймет, что у нее не было другого выхода, и нет ничего странного в его столь бурной реакции. У него хватает проблем на работе. Проект, касавшийся социальных пособий, которым он занимался три с половиной года, требовалось закончить к концу месяца, а он не успел. Кроме того, не знал, продлят ли с ним трудовое соглашение в Ассоциации шведских муниципалитетов после его окончания. Руководство поговаривало о других заданиях, но пока без какой-либо конкретики.

Анника вздохнула, знала, как угнетала Томаса ситуация, когда он ничего не мог планировать заранее. Он не воспринимал ее утешения, не хотел слушать ее аргументы, что есть и другие работы, помимо ассоциации. Когда она показывала ему объявления фирм, ищущих бухгалтеров и экономистов, он только обижался и мрачнел.

Она понимала причину: Томас грезил о чем-то приличном. О должности повыше, чем место главного экономиста коммуны, которое он занимал в Ваксхольме. Он жаждал доказать своим родителям и старым знакомым, что поднялся по крайней мере на одну ступеньку в своей карьере, даже если ему пришлось опуститься вниз во всех его прочих планах.

Анника окинула взглядом дворцовый парк, заметила, что дождь полностью прекратился. Она знала, что Томас смотрел на свою жизнь именно таким образом. Она оказалась неудачным приобретением. По всем параметрам уступала Элеоноре, его жене – банковскому директору с виллой в Ваксхольме. Они никогда не разговаривали об этом, но она понимала все по его глазам, морщинкам вокруг рта. Ее усилий не хватало, да и что она, собственно, могла?

Первые два года они жили в ее квартирке в предназначенном на снос доме без лифта, туалета и горячей воды. Пока были одни, это еще более или менее устраивало, но, когда появился Калле, стало почти невыносимо тяжело. Она старалась, терпела и плакала тайком, но никогда ни на что не жаловалась. Знала, стоит ей только сделать это, и он сразу уйдет. Взяла декретный отпуск целиком, никогда не выдвигала ему никаких требований. Она мыла посуду, грела воду, кормила грудью, бегала за покупками, меняла подгузники, убиралась и занималась любовью с одинаковой непоколебимой решительностью. Там, где хватало ее сил и возможностей, они могли справиться со всем на свете. Чтобы им и дальше позволили жить в том же доме, она бесплатно взяла на себя обязанности вахтера. Меняла перегоревшие лампочки на лестнице, следила, чтобы в общей ванной комнате всегда имелись бумажные полотенца и туалетная бумага, звонила управляющему, если кто-то из квартиросъемщиков обнаруживал где-то утечку или трещину в своем ветхом жилище.

Когда их дом ремонтировали, принимала пожелания и жалобы от жильцов, переправляла их владельцу недвижимости и договаривалась о решениях, которые устроили бы всех.

Анника была беременна Эллен, когда наконец пришло долгожданное известие.

Они с Томасом могли заключить договор жилищного найма на пятикомнатную квартиру с окнами на улицу на четвертом этаже в доме с лифтом, изразцовой печью и балконом, выходившим во двор. Она разрыдалась от счастья, когда открыла конверт с этим предложением, и до сих пор единственный комментарий Томаса по такому поводу звучал в ее ушах:

– Мы могли бы жить в трех виллах одновременно за такую арендную плату.

Возможно, он был прав. Квартира оказалась слишком дорогой, но она стоила того. Деревянные стеновые панели до уровня подоконника, зеркальные двери, лакированный паркетный пол во всех комнатах, две ванные с подогревом полов.

Когда родители Томаса пришли к ним в гости в первый раз, их комментарий стал тем же самым:

– И во сколько, ты говоришь, это вам обходится? Тогда вы могли бы жить в вилле.

Мать Томаса с трудом терпела ее. Не могла простить Аннике то, что та разрушила ее жизненный уклад. Элеонора стала для нее дочерью, которую она так никогда не получила. Насколько Анника знала, они по-прежнему общались часто и с удовольствием. Даже рождение детей не заставило свекровь изменить свое отношение к ней.

– Бедные дети, – повторяла свекровь время от времени, – которым приходится жить в городе.

Что бы ни делала Анника, все не устраивало ее.

– Ой, какие они худые, – могла она заявить. – Они хорошо едят?

Что подразумевало: «Ты вообще кормишь их?» И дальше: – Остается только надеяться, что они не будут такими худыми, как ты.

Со свекром Анника почти совсем не общалась. Он сразу принимался читать газеты, как только приходил к ним домой, на вопросы отвечал односложно и рассеянно. Порой мог просто завалиться на покрывало их двуспальной кровати и проспать все время, не прерываясь даже ради ужина и просмотра телевизионных передач.

Удар грома заставил Аннику резко встать. Небо потемнело снова, стало черным как сажа и угрожающе нависло над белыми строениями. Порыв ветра толкнул ее вперед. Анника раздраженно сунула мокрый блокнот в сумку и закинула ее на плечо. В следующее мгновение весь окрестный пейзаж утонул во вспышке бело-голубого света. Звуковое сопровождение не заставило себя долго ждать, уже через долю секунды воздух задрожал от страшного грохота. В любой момент дождь мог обрушиться на нее снова.

Стараясь не привлекать внимания, Анника прошла с тыльной стороны живой изгороди и с торца обогнула старое здание Конюшни. Бросила взгляд на парковочную площадку, все журналисты уехали. Полицейские, стоявшие у ближнего к дворцу ограждения, тоже исчезли. Еще одна молния разорвала небо, гром, прозвучавший на секунду позднее, поведал о том, что гроза начала удаляться. Анника быстро пошла назад вдоль Конюшни, в надежде, что сможет пробраться внутрь с этой стороны. Осторожно толкнула заднюю дверь в кухню, та поддалась и открылась с громким скрипом. В следующее мгновение первые капли воды размером с теннисные мячи обрушились на Аннику. Без дальнейших раздумий она шагнула в чулан-прачечную и затворила дверь за собой.

Темнота сразу же обступила ее. Свет почти не проникал внутрь через завешенное стеной дождя крошечное окно. Она различила стиральную машину и сушилку, небольшую мойку из нержавеющей стали и горы грязного постельного белья. Дверь, расположенная в другом конце помещения, вела в маленькую кухню. Анника шагнула через порог. Там стояли посудомоечная машина, кофеварка, покрытый клеенкой кухонный стол с шестью стульями плюс еще множество пустых бутылок и грязной посуды повсюду. Окно смотрело на тыльную сторону, чуть приоткрытая дверь, похоже, вела в большой салон. Она распахнула ее и остановилась, ошарашенная.

Практически вся мебель в комнате (диван, два кресла и обеденный стол) была опрокинута, несколько стульев разломаны и брошены перед главным входом в нее. Около камина валялись осколки разбитой вазы, ранее стоявшие в ней люпины сейчас лежали в воде среди них. Ковры были сбиты, на полу у стены виднелась еще недавно украшавшая ее картина.

«Я не должна находиться здесь, – пронеслось в голове у Анники. – Мне надо немедленно убираться отсюда».

Но она осталась, не в состоянии сдвинуться с места, и таращилась на хаос, царивший вокруг. Какой-то великан уходил отсюда, все опрокидывая, бросая и круша на своем пути. Она пыталась представить себе, какие события привели к столь пагубным последствиям, понять, какой силой обладали руки, сломавшие спинки массивных стульев. Потом осторожно двинулась вперед, нерешительно подошла к лежавшему на боку столу, заметила игральные карты и стаканы с другой его стороны. Увиденное удручающе подействовало на нее, она ускорила шаг.

За одним из кресел валялись бумаги, компьютерные распечатки, она наклонилась, подняла один листок, прочитала «График работы, программа 7, «Летний дворец». Это был рабочий документ какой-то команды телевизионщиков, его содержание не сказало ей ничего о том, кому он принадлежал: заставка, видеоблок, прямое включение, эпилог, музыка, анонс, гость, заставка… Анника отпустила листок, он приземлился примерно туда, где лежал. Она шла к камину, когда новая вспышка молнии на мгновение осветила комнату.

«Кто-то сметал все на своем пути», – подумала Анника, все еще обескураженная, но странным образом возбужденная.

Рядом с осколками цветочной вазы лежал темный предмет, она подошла к нему, взяла за один угол и подняла к окну. Это оказалась юбка, черная, слегка влажная от дождя или воды из вазы. Анника отпустила ее, огляделась. Ей в голову пришла идея, и она протянула руку к пеплу в камине. Холодный, никакого тепла с ночи.

Она отряхнула руки от сажи и пыли, и тут гроза снова напомнила о себе вспышкой молнии. От страшного грохота содрогнулся весь дом. Анника испуганно прижалась к стене. Воздух, казалось, вот-вот засветится от скопившегося в нем электричества, запахло серой, у нее начало першить в горле.

«Я понимаю теперь, почему люди верили в Тора», – подумала она.

Секунду спустя Анника услышала какой-то звук у входной двери, расположенной с другой стороны комнаты. Парализованная страхом, она уставилась на ручку, а когда внутри снова стало светло от вспышки за окном, увидел, как кто-то повернул ее снаружи и дверь начала открываться.

Судорожно хватая воздух ртом, она в три шага преодолела расстояние до кухни и, шмыгнув в нее, наблюдала за происходящим в салоне из-за дверного косяка. Туда торопливо вошел мужчина и закрыл за собой дверь. Когда он откинул капюшон дождевика, Анника с облегчением перевела дух. Вот дьявол! Что он здесь делает?

Она осталась в своем укрытии, невидимая от входной двери, и наблюдала, как он что-то искал среди общего хаоса. Двигался осторожно, замирал при наиболее сильных раскатах грома, поднимал, перемещал какие-то предметы, изучал их, бросал снова. Наклонялся в попытке рассмотреть что-то, шарил рукой в самых темных уголках. Когда он находился в метре от двери в кухню, Анника распахнула ее полностью и сказала:

– Ты что-то потерял?

Карл Веннергрен подпрыгнул от неожиданности и отшатнулся назад. Его лицо стало белым как мел, глаза чуть ли не вылезли из орбит, он ужасно испугался. Анника прислонилась к двери, не в силах сдержать улыбку.

– Что за черт? – сказал Веннергрен. – Откуда ты взялась?

– Из газеты «Квельспрессен», – ответила Анника. – Ты разговаривал со Спикеном? Он весь день ждет твоего звонка.

– Как, черт возьми, ты оказалась здесь?

– Что ты ищешь?

Ее коллега тяжело дышал, потный от страха.

– Какое тебе дело?

Анника не сводила с него взгляда. Никогда не видела его таким. Карл Веннергрен был красавчиком, их собственным донжуаном, любимцем руководства редакции, сыном председателя правления. Он и Анника успели уже несколько раз поссориться за этот год, она считала его аморальным и избалованным, а что он думает о ней, могла только догадываться. Но сейчас от его обычного высокомерия и невозмутимости не осталось и следа, и это, на ее взгляд, только пошло ему на пользу.

– Садись, – сказала она, расположившись за кухонным столом. – Ты разговаривал с Шюманом или с кем-то другим из редакции?

Карл Веннергрен уставился на нее сверху вниз, его страх начал проходить.

– Нет, – ответил он. – Я же сидел у полицейских на допросе.

– Какая удача, что мы встретились, – сказала Анника. – Теперь ты ведь можешь рассказать мне, что произошло здесь вчера.

Ее коллега фыркнул в попытке изобразить смех:

– Тебе? Почему я вообще должен что-то тебе рассказывать?

«А он действительно ненавидит меня», – подумала Анника. Запах серы щекотал ей ноздри.

– Поскольку мы работаем в одной газете, – ответила она и с удивлением заметила, что ее голос дрожит. – Если мы будем сейчас сотрудничать, то наша стартовая позиция окажется просто великолепной. Мне многое известно, но ты знаешь гораздо больше. Вместе мы смогли бы решить, что нам стоит опубликовать, а что помешало бы расследованию. Речь ведь, возможно, идет о главном новостном событии всего лета, а с твоим рассказом мы сумеем заткнуть за пояс всех других.

Анника подняла глаза на коллегу, прикусила губу, поняв, что чуть ли не умоляет его.

– Само собой, сумеем, – сказал Карл Веннергрен. – Но это моя история. Не твоя. Почему я должен делать тебе такой подарок?

Анника почувствовала, как злоба закипает в ней, неприятным ощущением отдаваясь в желудке. Карл Веннергрен ухмыльнулся, самоуверенность и высокомерие вернулись к нему. Анника, сжав челюсти, встретилась с ним взглядом.

– О’кей, – сказала она и поднялась. – Не стану тебя задерживать. Тебе, похоже, есть чем заняться среди всего этого хаоса. Нужна помощь с поисками?

Она остановилась, посмотрела на него:

– Знаешь, что я думаю? Полиция уже нашла это, о чем бы ни шла речь.

Он перестал улыбаться. Анника протиснулась мимо него, забрала свою сумку и направилась к заднему выходу из кухни.

– Что ты хочешь знать? – спросил он.

Она остановилась, подняла на него глаза:

– Что произошло здесь внутри, например.

Карл Веннергрен окинул взглядом темный салон, с шумом сглотнул.

– Скандал, причем страшный, – сказал он.

Анника воздержалась от комментариев, это и так было видно невооруженным взглядом.

– Себастьян Фоллин вошел сюда, когда Мишель и Джон Эссекс находились в процессе. Он просто взбесился.

– В каком процессе?

– У тебя ведь двое детей, ты же знаешь, как это делается.

Анника почувствовала, как у нее запылали щеки.

– Себастьян Фоллин перевернул тут все?

Карл Веннергрен опустил глаза в пол. Анника видела, как он сжал зубы, и догадалась почему. Правда боролась в нем с ложью? С желанием сказать, что он ничего не знает, хотя сам участвовал? Пытался кого-то защитить?

Анника неохотно сделала несколько шагов назад.

Поняла, что не сможет полагаться на его слова.

Она закинула сумку на плечо, достала мобильник и на пути к выходу позвонила Берит.

* * *

Дождь прекратился столь же быстро, как и начался, когда они припарковались перед мотелем «Лофтет» во Флене.

– Это уж точно не «Гранд-отель», – заметила Берит Хамрин.

– Шутишь? – сказала Анника. – Матушка отмечала здесь свое пятидесятилетие. Потом утверждала, что отравилась свиным боком, но остальные-то знали, из-за чего она блевала.

Берит криво улыбнулась.

Сейчас дышалось гораздо легче, насыщенный после грозы озоном воздух стал настоящим лакомством для легких. День клонился к вечеру. Парковка была пустой, если не считать машин Берит и Бертиля Странда. У автозаправочной станции «Статойл» с другой стороны Катринехольмсвеген разговаривала компания молодых мужчин, Анника с неприязнью наблюдала за ними несколько секунд. Все старшеклассники Хеллефорснеса посещали Стенхаммарскую школу во Флене, куда их возили на специальном автобусе, и там на них всегда смотрели как на деревенщину. Анника по-прежнему ощущала себя человеком второго сорта, встречаясь здесь со своими ровесниками, и ей показалось, что она узнала по крайней мере двоих из парней.

В следующее мгновение она поняла, что все эти мужчины были, наверное, на десять лет моложе ее.

«Боже праведный, я вот-вот стану старой», – подумала она.

– Взять тебе что-нибудь поесть? Шницель или шницель? Анника улыбнулась:

– С жареной картошкой?

– Или с жареной картошкой, – сказала Берит. – Пошли наверх, у тебя номер три. Ключ в дверях. Я в первом номере, а Берра – в четвертом…

Комната оказалась столь же заурядной, как и меню, но в душе имелась горячая вода. Анника как раз успела одеться, когда Берит вошла с подносом.

– Вуаля, мадемуазель, – сказала она и поставила еду на прикроватную тумбочку. – Как я тебе в роли официантки?

Анника возвела глаза к потолку и набросилась на жесткую свиную котлету.

– Кстати, я разговаривала с Шюманом и Спикеном, – сообщила Берит, пока Анника с аппетитом жевала. – Мы договорились как можно больше разделить между мной и тобой. В Стокгольме есть несколько репортеров, но они взяты только на время отпусков, и еще очень зеленые. Правда, что Джон Эссекс был там?

Анника пила кока-колу большими глотками, ей вспомнилось собственное разочарование, когда она подменяла отсутствующих сотрудников, как ее ни во что не ставили и считали никуда не годной.

– Да, сэр, – ответила она.

– Наша редакция развлечений землю роет. Они охотятся за комментариями его команды по всей Европе и взяли его на себя. Вот смотри… – Берит прошлась по пунктам из своего списка. – Я заказала все вырезки о Мишель в нашем архиве, они сейчас на пути сюда. Помимо всяких полицейских штучек нам необходимо воссоздать историю Мишель Карлссон от колыбели до могилы.

– «От бедной провинциалки до шведской телезвезды первой величины», – пробормотала Анника с набитым ртом. – И ниже: «Ее жизнь была как грустная сказка».

Берит улыбнулась:

– И у нас есть сам страшный финал: «Звезда умирает, убийство Мишель Карлссон шокирует Швецию». Охота за убийцей, полицейские версии, как такое могло случиться, все тому подобное…

– Я могу сделать это, – сказала Анника, стараясь выковырять кусочек мяса, застрявший между зубами. – Орудие убийства принадлежало одному из гостей, я вставлю это в текст.

Берит кивнула одобрительно:

– Последний эфир, факты о программе, как происходила запись, все гости… Тебе известно что-то об этом?

– Очень мало, но с этим не будет проблем. В развлекательной редакции, наверное, найдется материал на сей счет. В любом случае пресс-дамочка из «ТВ Плюс» может все организовать. Наши люди из отдела развлечений в состоянии справиться с этим?

– Я поговорю со Спикеном, – пообещала Берит и сделала пометку у себя в блокноте. – Они хотят иметь материал о самом дворце тоже, по их словам, ты там все знаешь.

– Ну, не совсем так, – проворчала Анника, допив остатки колы. – Насколько большой планируется материал?

– Максимум две тысячи знаков. Относительно охоты полиции за убийцей, здесь все на твое усмотрение. Что у тебя еще есть?

– Последняя ночь во дворце, двенадцать человек, которые остались в живых.

– Точно, – сказала Берит и ткнула ручкой в воздух. – Это главное на завтра, они и Джон Эссекс. Используй все, имеющееся у тебя, но будь осторожна в формулировках относительно подозрений и убийцы.

– «Такой мы помним Мишель». Известные шведы говорят добрые слова о покойной?

– Это сделают стокгольмские репортеры, – сказала Берит. В дверь постучали, снаружи стояла дежурный администратор с кучей бумаг в руках.

– Это пришло по факсу, – сообщила она, тараща глаза на заголовки.

Берит освободила ее от ноши, закрыла дверь перед носом сгоравшей от любопытства женщины и разложила распечатки на двуспальной кровати.

– Шюман хочет, чтобы мы взглянули на них, прежде чем начнем, – сказала она.

– Боже! – воскликнула Анника. – Неужели мы так много писали о ней?

– Где ты пропадала все эти годы? – поинтересовалась Берит.

– Занималась детьми, – ответила Анника и выловила одну статью из общей кучи.

Опубликованная год назад, она касалась грандиозного контракта, связанного с переходом Мишель Карлссон с общедоступного канала наземного вещания на крайне перспективный кабельный канал «ТВ Плюс». Сама Мишель была безмерно счастлива и с нетерпением ждала встречи с новыми коллегами. Менеджер Себастьян Фоллин, добившийся для Мишель шикарных условий, обнимал ее на фотографии, иллюстрировавшей новость.

Анника взяла наугад копию другой статьи, «Так держать», вышедшей, когда Мишель Карлссон оставалась на первом месте в зрительском хит-параде в течение пятнадцати недель.

Они разложили все материалы, старые статьи и заметки на покрывале, более свежие – на полу, и скоро они покрылись грязными и мокрыми пятнами от их сумок и обуви.

Внимание Анники привлекла маленькая вставка с фактами, где вся жизнь Мишель уместилась в нескольких коротких предложениях.

Родилась в Белоруссии, мать – латышка, отец – швед. Росла с отцом, нефтяником-буровиком, до его смерти, какое-то время в приемной семье. Гимназия в Векшё, потом экскурсовод в Йёнчёпинге. Предпочитает японскую еду, с удовольствием пьет вино, интересуется йогой и водными видами спорта. На данный момент является ведущей программы «Женский диван».

– Ты знала, что она иммигрантка? – спросила Анника.

– Какая разница? – Берит пожала плечами. – Она же жила здесь с трех лет. Ты не могла бы дать мне ту кучу?

Анника потянулась за стопкой бумаг, села прямо и пробежала глазами статьи. Написанные более года назад, они, похоже, в общих чертах рассказывали об успехах, наградах, местах в списках популярности и содержали безобидные слухи. После перехода на другой канал тон, однако, резко изменился. Программа Мишель не пошла столь хорошо, как надеялись на «ТВ Плюс». Анонимные источники в их руководстве рассказывали о многомиллионных убытках и уменьшении числа зрителей. Саму звезду внезапно стали критиковать за то, что раньше считалось ее преимуществами. В результате то, что прежде восхвалялось как «естественное поведение», превратилось в «заискивание перед публикой». «Обворожительное» стало «глупым», «раскованное» – «легкомысленным». Профсоюз нападал на нее, поскольку она не брала оплату за свои игровые программы. «Мы понимаем, что она не нуждается в деньгах, – заявил один из их лидеров, – но она тем самым мешает зарабатывать всем другим». Следующая статья касалась одного из боссов радио, возмущавшегося по поводу того, что Мишель выставила счет на пятьсот тысяч крон в качестве компенсации за неиспользованный отпуск, когда ей пришлось поучаствовать в некой программе. «Жадность некоторых людей просто не знает границ», – заявил он.

– Все как всегда, – заметила Анника.

– Ты еще не видела наших фельетонов, – парировала Берит.

Барбара Хансон, штатный фельетонист газеты, извела массу бумаги, преследуя Мишель Карлссон. Она требовала, чтобы та ушла в отставку с поста ведущей программы, словно речь шла об избранном народом политике. Обвиняла Мишель в налоговых преступлениях, пусть эти данные не имели ничего общего с истиной. Критиковала ее за внешний вид, манеру говорить, зарплату, моральные качества, некомпетентность и поведение.

Коллективные нападки на Мишель, однако, начались только после того, как она возглавила дискуссионную программу, которую телекритики посчитали недостаточно острой и злободневной. Когда уже после пятого выпуска программу закрыли, злорадству не было конца. «Фиаско Мишель», «Падение королевы телевидения!» – кричала газета, а фотографию телеведущей, сделанную после заключения рекордного контракта, здесь же поместили под заголовком «Худшая сделка в истории Швеции». Хайлендер лично высказался в данной статье, что на покупку Мишель они смотрели как на долговременную инвестицию, рассчитывая получить прибыль через пару лет.

– Безумие какое-то, – сказала Анника и положила стопку пришедших по факсу бумаг себе на колени. – Почему мы писали так невероятно много об этой женщине?

Берит пожала плечами, сдвинула несколько вырезок и села на кровать. Статьи устремились к центру впадины, образовавшейся под тяжестью ее тела, и перепутались снова.

– Фактически Мишель помогала нам продавать газету. Все знали ее, и сначала она охотно делилась сокровенным и порой сама сообщала не лучшие факты о себе. Снялась на обложку приложения нагая и покрашенная в желтый цвет. Поведала, как она потеряла невинность, рассказала о лесбийском опыте из гимназической поры, согласилась на репортаж с больничной койки, когда сломала ногу, ну и все такое.

– Но этим все не ограничилось, – констатировала Анника.

– Нет, – подтвердила Берит и принялась рыться среди факсов. – Постепенно Мишель начала показывать зубы и тем самым стала еще более интересной. И тогда она превратилась в скандальную знаменитость, так ее теперь подавали, каждый человек, который мог сказать хоть что-то плохое о ней, отныне получал слово, а Мишель приходилось отвечать. По-моему, ты сидишь на одной из таких статей, именно эта, там…

Анника вытащила бумагу из-под колена, быстро пробежала текст глазами. В ней ведущий программы с канала-конкурента нападал на Мишель Карлссон, называя ее «мыльным пузырем», пустышкой. Если верить ему, миллионы шведов умели задавать столь же интересные вопросы, как Мишель делала это на телевидении, в отличие от него, конечно, поскольку ему самому удавалось это просто уникальным образом.

– Да, он полный идиот, – заметила Анника, рассматривая фотографию самодовольного загорелого мужчины средних лет.

– А за эти статьи нас привлекали к суду, – сказала Берит и взяла стопку, лежавшую сбоку от кровати. – Нам надо прочитать их внимательнее, чтобы мы знали, чего следует избегать.

Анника бросила взгляд на огромные заголовки.

«Мишель Карлссон – экономический преступник?» – кричал один из них на первой странице. Фотография, дополнявшая его, представляла собой паспортный снимок, вероятно почти десятилетней давности. Она испуганно таращилась в объектив, сильно накрашенная и с нелепой несовременной прической.

– Выглядит как автомобильный воришка, – констатировала Анника.

В самой газете статьи на данную тему заняли более восьми страниц. И все были подписаны Карлом Веннергреном.

«Из знаменитой звезды в экономические преступники – путь Мишель с телевизионного олимпа в зал суда», – гласил заголовок, объединявший их.

В этих материалах утверждалось, что Мишель Карлссон была фигурантом расследования биржевой аферы, в которой участвовало несколько компаний-однодневок. Фирма Мишель была одной из тех, которые, по мнению полиции, являлись «самыми ловкими мошенниками Швеции». Телезвезда якобы обратилась к ним с целью уйти от налогов и в результате заработала двенадцать миллионов, из-за чего подозревалась в соучастии в экономическом преступлении. Комиссар, занимавшийся данным делом, по сути, подтвердил всю историю, но указал, что владелице компании пока не предъявлено обвинение. Однако ожидалось, что это произойдет до конца недели.

На следующем развороте доминировала сложная схема, показывавшая, как осуществлялись подобные аферы. Анника долго рассматривала ее, прочитала пояснение, но, по большому счету, ничего не поняла.

Затем на двух страницах известные шведы выражали свое возмущение жадностью Мишель Карлссон, тем, как она, будучи телезвездой, могла подавать такой пример молодым женщинам. Даже если она и не предстанет перед судом, выглядело аморальным использовать дыру в законе в своих корыстных целях, пели они в унисон.

На последнем развороте автор попытался призвать Мишель Карлссон к ответу за мошенничество и преступную деятельность. Ее помещенная там фотография была сделана с нижней точки, в результате чего она представала на ней огромной и гротескной.

«Я не понимаю, о чем ты говоришь» – так, если верить репортеру «Квельспрессен» Карлу Веннергрену, ответила ему Мишель.

Вообще набранные жирным шрифтом между короткими ответами вопросы занимали здесь большую часть текста. Многие из них были морального характера. Как, например: «Считаешь ли ты правильным, когда богатые люди идут на преступление, лишь бы уклониться от налогов?» Ответ на него не отличался ясностью и вполне мог вызвать раздражение читателей. Анника сомневалась, что Мишель Карлссон поняла, что ее будут цитировать.

Вопрос «В какой тюрьме ты предпочла бы отбывать наказание?» явно окончательно вывел тележурналистку из себя. Она закричала: «Чем ты, черт возьми, занимаешься? Ты что, с ума сошел?» И это последнее предложение использовали в качестве заголовка всего разворота.

– Извини меня, конечно, – сказала Анника, – но я, наверное, пропустила это дело. Чем все закончилось в суде? Ее осудили?

Берит тяжело вздохнула:

– Как видишь, у Веннергрена, очевидно, имелся хороший источник относительно данного мошенничества. Ему даже удалось получить регистрационные номера большинства замешанных в этой истории фирм, но именно там все пошло наперекосяк.

– Как?

– Никто не знает, но где-то произошла путаница с номерами.

Анника зажмурила глаза:

– О нет.

– О да, оказалось, что замешанная в мошенничестве фирма вовсе не принадлежала Мишель Карлссон. По словам Веннергрена, либо полиция, либо Патентно-регистра-ционное управление что-то напутали с цифрами, и правление редакции в конечном итоге поверило ему.

– Но как же комиссар? – спросила Анника, испытывавшая большое доверие к полицейским источникам.

– Ни он, ни Веннергрен не называли имен при разговоре. Они говорили только о некой женщине в роли одного из подозреваемых.

– Но неужели он не проверил ее?

– По данным ПРУ, ее фамилия была Карлссон, а прочие инициалы М и Б. В дальнейшем оказалось, что это просто подставное лицо, психически нездоровая девушка, которую в суде полностью признали невиновной в том, что она числилась владельцем участвовавшей в афере фирмы.

– Боже, – сказала Анника. – И как поступила газета в такой ситуации?

– Мишель предложили написать ответ, пообещав его опубликовать.

– Прекрати. Все же было неправдой!

– Конечно, – согласилась Берит. – Но подумай, как хорошо все могло бы выйти. Если бы Мишель сформулировала ответ таким образом, мы смогли бы выдать еще один сенсационный заголовок. «Мишель Карлссон сама пишет о своем налоговом мошенничестве». Мы получили бы бесплатную статью от самой известной знаменитости Швеции, и те, кто пропустил это дело в первый день, увидели бы все в день номер два.

– Я слишком долго отсутствовала, – констатировала Анника.

Берит пожала плечами:

– Мишель, конечно, отказалась что-либо писать, потребовала от газеты напечатать опровержение и извиниться перед ней. Торстенссон резко отказался. Он по-прежнему стоял на том, что Мишель должна выступить сама. Она написала на газету заявление омбудсмену по вопросам печати. Но, как ни странно, нас оправдали.

– Такого не могло случиться! – воскликнула Анника.

– А ты вспомни, кто у нас занимает данную должность, – сказала Берит. – Бывший ведущий программы «Студия шесть». Он никогда не станет осуждать газету, что бы она ни писала о какой-то знаменитости.

– Но как нам удалось выкрутиться?

– Мы же предложили ей собственноручно написать опровержение. А если она не воспользовалась этой возможностью объясниться, значит, сама виновата. Заключение получилось довольно издевательским…

– Но сейчас она привлекла нас к суду?

– Да, и вполне возможно, Торстенссону не поздоровится.

Анника быстро прочитала о прочих случаях. Насколько она поняла, им грозило обвинение в клевете.

– Относительно истории с ее матерью нам удалось договориться о примирении, – сказала Берит и собрала вместе все бумаги. – Как там все было во дворце, кстати?

Анника поднялась, размяла ноги, колени, наклонилась вперед к маленькому письменному столу.

– Печально, конечно, – сказала она. – По-настоящему неприятно. У Анны Снапханне остался мобильник, мы разговаривали несколько раз. Она ужасно напугана.

– А Веннергрен?

Анника окинула комнату взглядом, почувствовала запах серы.

– Я столкнулась с ним в одном из второстепенных зданий. Он что-то искал, но не сказал, что именно.

– Карл – крепкий орешек. Он ничего не рассказал о произошедшем?

Анника покачала головой:

– Случилась ссора – это единственное, что я поняла. В общем зале в Конюшне все было перевернуто вверх дном, и Мишель явно занималась сексом с Джоном Эссексом.

Берит постучала ручкой по передним зубам.

– Искал что-то, ты говоришь. Большое или маленькое? Анника задумалась:

– Маленькое. Он шарил руками под буфетом, поднимал небольшие предметы, заглядывая под них.

– Бумагу? Блокнот? Меньше? Может быть что угодно. Сигареты. Зажигалка. Карманная фляжка. Какой-то предмет одежды. Адресная книга. Мобильный телефон. А кто перевернул все в комнате?

– Если верить Веннергрену, Себастьян Фоллин, но я не знаю, так ли это.

Берит поднялась, устало покачала головой, пошла к двери со своим блокнотом в руке.

– У телефонов здесь нет внутренних номеров. Стучи в стену, если понадоблюсь.

Она оставила Аннику одну в тесной комнате. В то самое мгновение, когда дверь за ней закрылась, Анника услышала тот же голос.

«Бывают же такие мамаши».

Она достала из сумки ноутбук, поискала розетку, нашла ее за шторой и подключила компьютер. Таращилась на дисплей, пока запускалась программа.

«Этого я никогда не прощу, черт побери!».

Она сходила к своему баулу, взяла оттуда мобильник, набрала номер Томаса. Потом слушала скрипучий и монотонный голос автоответчика. Поколебалась немного и отключила телефон, не сказав ничего.

Потом положила подушку на неудобный стул, стоявший у письменного стола, чтобы компьютер оказался чуть выше и было удобно печатать, опустила голову на руки на три секунды и взялась за дело. Прежде всего за статью о дворце, потом написала все известное ей об убийстве. Получилось не так много, но вряд ли кто-то имел больше информации.

Прежде чем перейти к списку имен, она позвонила Андерсу Шюману.

– Один из них убийца? – спросил он.

– Вероятно.

Шеф редакции вздохнул столь громко, что она слышала это даже во Флене по телефону.

– Вот черт, – сказал он. – Когда пишешь о таком, надо воистину пройти как по канату, не покачнувшись ни в какую сторону. Насколько известно, ночью там ведь не было никаких других людей?

– Нет.

– Но кто-то мог прибыть туда и убраться восвояси?

– Теоретически да.

– На автомобиле? Велосипеде? Или воздушном шаре?

– Да, или на лодке.

– На лодке? Вот здорово. Сделай упор на это. Дворец доступен с земли, воздуха и воды. Кто угодно мог пробраться туда и убить Мишель.

– В статье по соседству будет ведь стоять, что Икстахольм расположен очень уединенно и правительство даже использует его для тайных переговоров.

– Черт с ним, – сказал Шюман. – Выбрось это.

Анника беззвучно простонала.

– На что мне обратить особое внимание? – спросила она. – Последняя ночь во дворце? Друзья? Свидетели? Как мне называть их?

Шеф редакции какое-то время молчал.

– Что ты сама думаешь?

Она сглотнула, вдавила наушник в ухо и коснулась пальцами клавиатуры.

– Много народа болталось вокруг дворца Икстахольм этой ночью, – сказала она, печатая. – Гости программы, журналисты, артисты, технический персонал, друзья и коллеги Мишель Карлссон. Кроме того, кто угодно мог пробраться туда среди ночи, а потом уехать, на машине или на лодке, сообщает полицейский источник «Квельспрессен».

– Это правда? – поинтересовался Шюман.

– Ну… в какой-то мере, – ответила Анника и продолжила: – Никого не держат во дворце против его воли. Все принимавшие участие в допросах в течение дня делали это добровольно, в качестве некоего звена работы по расследованию преступления, которую они все горят желанием облегчить, говорит комиссар К. «Квельспрессен» может назвать имена одиннадцати человек, оставшихся во дворце до утра. Именно их допрашивали днем. С двенадцатым, Джоном Эссексом, побеседовали в другом месте…

– Ты уверена в этом? – перебил ее шеф редакции.

– Да. Потом я просто перечисляю их. Мы достали снимки всех?

– Кроме девицы из Катринехольма, у нее нет ни паспорта, ни водительского удостоверения.

– Машину она в любом случае водит, – сказала Анника сердито. – Вы проверили выпускную фотографию Дувехольмской школы?

– Мне надо узнать.

Потом они молчали, Анника чувствовала, как усталость шумом отзывается в голове.

– Я встретила Веннергрена, – сообщила она и поняла, что шеф редакции вздрогнул на другом конце линии.

– Почему ты ничего не сказала? – упрекнул он, явно удивленный.

– Поскольку он отказался разговаривать со мной, – ответила Анника, стараясь говорить ровным голосом. – Заявил, что это его история. Спросил, почему он должен делать мне такой подарок.

– Так как вы работаете в одной газете, наверное?

Анника с шумом вздохнула, ей стало стыдно, что с ней так обошлись, она рассердилась, что уступила.

– Я использовала тот же аргумент.

Они снова какое-то время сидели молча.

– Хорошая работа, – сказал Шюман. – Не принимай близко к сердцу поведение Веннергрена. Ты же знаешь, каков он.

– И как долго он будет продолжать в том же духе? – холодно поинтересовалась Анника.

Шеф редакции на полсекунды задержался с ответом.

– Отправь мне текст по электронной почте.

Анника прекратила разговор, закрыла глаза. Картинки дня одна за другой всплывали из ее памяти: мобильная аппаратная, труповозка, разгромленный салон, назойливое сочувствие Пии Лаккинен, перекошенное от злости лицо Томаса.

Она закончила писать, отправила свое творение, разделась, выключила все лампы и забралась в постель. Лежала неподвижно в темноте, смотрела, как свет фар автомобилей скользил по стенам, слышала, как они проезжали мимо по шоссе номер 55, прочь из Флена, из этого мира. Сон не приходил. Из памяти всплывали новые картинки, но из-за усталости они менялись уже не так быстро, в конце концов осталась только одна. Анника взяла свой мобильный телефон и набрала номер Томаса, прослушала полностью бормотание автоответчика, подождала сигнала.

– Привет, – шепнула она в пустоту. – Я люблю тебя. Ты лучший во всем мире.

Суббота 23 июня

Янов день

Лес по ту сторону турбазы превратился в стену из дыма и огня. Он пробивался сквозь раскаленный воздух мимо Сальстрёмского холма вниз к магазину. Листья и трава меняли цвет, становились лиловыми под влиянием высокой температуры, горячие камни обжигали его ноги. Он спешил к морю, знал, что спасение в воде, стоит ему добраться до берега – и опасность исчезнет, остров Еллнё будет спасен, дома восстановят, прохлада успокоит. Но, оказавшись около него, он увидел, что море кипит, бурлящая вода пахла серой и сажей, пузырилась подобно лаве, постепенно приближалась к его ногам…

Томас резко проснулся. Солнце светило прямо ему в лицо, ослепило его, когда он открыл глаза, волосы были мокрыми от пота. Он лежал на диване в гостиной родителей полностью одетый. И, судя по тяжести ног, свисавших через подлокотник, даже не снял сапоги. Кошмар, еще недавно державший его в своих объятиях, не ушел окончательно, действовал удручающе, он сглотнул комок в горле, почувствовал вкус сажи и дыма.

«Черт побери, – подумал он, – черт побери».

Он сел, казалось, голова вот-вот треснет пополам.

Никогда больше, даже пива.

Звук детских голосов ворвался в комнату через открытое окно вместе с ветром, у него появилось желание расплакаться.

Он был плохим отцом.

Картинки заполонили его сознание, замелькали одна за другой с громким звуковым сопровождением. Он пел, просто горланил песни, падал, чувствовал косые взгляды окружающих на себе, его обходили стороной.

– Наконец ты проснулся, – сказала его мать от кухонной двери. – Как хорошо. Тогда сможешь переодеть свою дочь. Она обкакалась.

Томас поднял на нее глаза, резкому тону и рубленым фразам соответствовала недовольная гримаса на лице. Она посадила Эллен ему на колени. Зловоние от подгузника ударило в нос, его чуть не вырвало.

– Конечно, – сказал он, схватив воздух открытым ртом, но мать уже удалилась.

Девочка заныла, хотела встать в его объятиях. Он попытался подняться с дивана, потерял равновесие, пришлось сесть снова. Потом он, качаясь, направился в ванную, обнимая ребенка одной рукой, другой опирался о стену, скинул с ног сапоги. Положил полотенце на покрытый плиткой пол, осторожно поместил на него девочку, она встретилась с ним взглядом и засмеялась.

– Папа, – сказала она. – Папа-папа-папа.

Эллен погладила его по носу, Томас улыбнулся, сорвал клейкую ленту, фиксировавшую подгузник, и отпрянул из-за запаха. Дочь попыталась повернуться на живот, когда он снял подгузник, кал размазался по полотенцу.

– Эллен, лежи спокойно.

Ему пришлось держать ее за ногу, чтобы она вся не испачкалась. Девочка закричала, капли пота выступили у Томаса на лбу.

– Пожалуйста, малышка, позволь папе…

Девочка повернула другую ногу так, что она попала в грязный подгузник, Томас в отчаянии закрыл глаза. Теперь он должен был купать ее.

Он решительно поднялся, взял ребенка под живот, выбросил подгузник в стоявшую под раковиной урну для бумаг, направился к ванной и открыл душ.

Только холодная вода. Он распахнул окно ванной комнаты, увидел мать, сидевшую вместе с Калле в саду.

– Мама! – крикнул он как можно громче. – Здесь нет теплой воды.

– Она закончилась! – крикнула мать в ответ. – Элеонора принимала душ.

От удивления он моргнул несколько раз, застыл над ванной с ребенком, трепыхавшимся под рукой. Элеонора? Здесь?

Не раздумывая больше, он сунул малышку под воду, она закричала во весь голос, когда холодные струи попали ей на ягодицы, завертелась как червяк, пытаясь освободиться. Томас чуть не выронил ее, пот заливал ему глаза.

Когда он вымыл и вытер ее, девочка одарила его полным недоверия взглядом. Она не хотела находиться в его объятиях, поковыляла прочь, подальше от него, на веранду.

Том сел на пол в прихожей, уронил голову на руки, у него пересохло во рту, голова слегка кружилась.

– Томас! – крикнула его мать из сада.

В следующую секунду он услышал, как что-то маленькое и мягкое упало с лестницы веранды.

– О боже, Эллен, с тобой все в порядке?

Громкий детский плач болью отозвался в его сердце, он резко вскочил, бросился наружу, увидел дочь, лежавшую ничком на земле у подножия лестницы. Его мать уже спешила к ней, покачиваясь на своих больных ногах, она одарила сына возмущенным и враждебным взглядом:

– Чем ты занимаешься, Томас? Почему не смотришь за ребенком?

Он преодолел все ступеньки одним прыжком, успел раньше матери, поднял Эллен, все ее тело дрожало. Она поранила лоб, кровь стекала ей на глаза, она зашлась плачем так, что у нее перехватило дыхание.

– Извини, – прошептал Томас, от стыда у него самого полились слезы, – извини, любимая, прости папу, ударь меня…

Он дул на рану, неумело качал дочь. Мать исчезла в ванной, чтобы принести антисептическое средство. Через детское плечо Томас видел Калле, сидевшего на садовой скамейке с соком и булочкой, грустного и ошарашенного.

Мальчик встретился с ним взглядом, выронил булочку в траву и явно решил спуститься. Делая это, он ногами случайно сбил со скамейки свой стакан с соком и бабушкину чашку с кофе.

– Ты думаешь, рану надо зашить? – спросила его мать и поднесла смоченный в хлоргексиди[не тампон ко лбу Эллен.

Том взял у нее тампон, осторожно промыл царапину, девочка попыталась отвернуть голову.

– Нет, – сказал он хрипло. – Там только кожа содрана, ничего серьезного.

Постепенно слезы стихли, маленькое тело только слегка подрагивало.

– Папа, я тоже немного ударился, – сообщил Калле и протянул Томасу липкую от сока и сахарной пудры руку.

– Ой, тогда я должен подуть там тоже, – сказал Томас. – Но могу сначала подуть на рану твоей маленькой сестрички?

Мальчик кивнул и взял его за штанину.

– Привет, Томас, – раздался голос позади него.

Его сердце остановилось. Он закрыл глаза, хотел умереть, неслышно сделал глубокий вдох.

– Привет, Элеонора, – ответил Томас и повернулся.

Прежде всего его внимание привлекли ее волосы. Она подстригла их коротко и покрасила светлыми прядями. Она была выше, чем он помнил ее, и еще красивее.

«Боже, – подумал он, – она просто очаровательна».

Женщина, мужем которой он был тринадцать лет, протянула ему руку, улыбнулась.

– Приятно видеть тебя, – сказала она.

Он переместил девочку на левую руку, взял ладонь Элеоноры. Она оказалась сухой и теплой.

– Мне тоже, – ответил Томас.

– А это что у нас за два чуда? – сказала она и улыбнулась детям, в ее голосе не было и намека на сарказм.

– Калле и Эллен, – сообщил он.

Она снова улыбнулась, глядя ему в глаза, ее волосы блестели в солнечных лучах, взгляд был теплый.

– Угу, – сказала она. – Я знаю.

Незнакомый мужчина вышел из родительского дома, встал возле Элеоноры, она взяла его за обнаженную загорелую руку.

– Это Мартин, – представила она.

– Приятно познакомиться, – сказал мужчина и протянул большую и сильную ладонь.

Томас улыбнулся так, что у него челюсти заболели. Мартин? Кто это еще такой?

– Ты уже отключился, когда Элеонора и Мартин приехали вчера, – объяснила его мать с язвительными нотками в голосе и похлопала мужчину и женщину по рукам, прежде чем пройти мимо них в дом. – Не хотите кофе?

Томас извинился и направился с девочкой в ванную комнату, поставил ее на пол, а сам принялся искать пластырь в шкафчике. Он вздрогнул, увидев собственное отражение в зеркале – небритое красное лицо, налитые кровью глаза и слипшиеся от пота волосы. У него все горело во рту, он наполнил ледяной водой стаканчик для зубных щеток и жадно опустошил его.

– Папа, – сказала дочка у его ног, похлопала по голени, посмотрела на него снизу вверх, улыбнулась во все восемь зубов.

Томас снял защитную пленку с пластыря, наклонился, убрал прядь волос с лица ребенка, заклеил рану.

– Эллен, – прошептал он, – папочкина Эллен.

Он прижал девочку к себе, почувствовал ее тепло, вдохнул запах.

– Папа, – сказала она и обхватила его руками за шею.

– Гуннар Антонссон?

Технический руководитель передачи торопливо поднялся, он не слышал, как женщина открыла дверь.

– Меня зовут Карин Линдберг, – сказала она и протянула руку. – Прокурор, руководитель предварительного расследования по данному делу. Могу я сесть?

Мужчина взял себя в руки, кивнул и показал на кровать, сам опустился на стул снова. Прокурорша подтянула вверх юбку, села, скрестив ноги и положив руки на колени.

«Элегантная женщина», – подумал он.

– Насколько я поняла, очень важно, чтобы твой трейлер оставался у нас как можно меньше, – сказала она.

Он снова кивнул, даже не стал поправлять ее относительно правильного названия его транспортного средства.

– Ты не мог бы объяснить мне, почему это имеет такое значение для тебя?

Гуннар Антонссон с шумом сглотнул, почувствовал, как дернулся его кадык, какое-то время сидел молча, искал правильные слова. Речь шла не только о деньгах, но и о самой любви тоже, фактически жизни.

Вечером начинался концерт в Далхалле. Он мог бы сидеть на трибуне в этом естественном амфитеатре, наслаждаться музыкой, в то время как деньги рекой текли бы его компании. Сердце разрывалось от мысли, что он пропустит такое событие.

– В противном случае это дорого обойдется, – сказал он коротко. – Для фирмы. У нас есть работа только до конца следующей недели, потом пустота. Мы должны выполнить наши задания, иначе…

Гуннар замолчал, посмотрел в окно.

Ему будет не хватать Мишель. Она по-настоящему интересовалась автобусом, внимательно слушала его разглагольствования о том, как все в нем устроено. Старалась понять технические тонкости, хотела расширить область его применения и возможности. Это злило кое-кого из других в ее команде, что она тратила время на него, простого технаря.

– Я разговаривала и с экспертами, и со следователями, – сказала прокурорша, – и мы попытаемся закончить исследование твоей машины как можно быстрее, так чтобы ее можно было вернуть уже в начале следующей недели. Ведь интересующее нас пространство довольно ограничено. Записи нам, к сожалению, также придется изъять и просмотреть, там ведь может найтись что-то полезное для нашей работы.

Гуннар Антонссон закашлялся:

– Полезное для раскрытия убийства?

Прокурорша улыбнулась, у нее была блестящая губная помада.

– Да, кто знает? Пожалуй, что-то могло попасть в какую-то камеру.

Технический руководитель передачи медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Ничего подобного. Мы демонтировали наше оборудование сразу же после окончания записи. Все упаковали и опечатали под моим руководством. После 22:45 не осталось ничего, что могло бы получать информацию.

– Насколько ты уверен в этом?

Гуннар Антонссон даже вспотел от раздражения.

– Все камеры, микрофоны, передатчики были сложены в цинковые ящики и убраны в грузовой отсек. Ни во дворце, ни в самом автобусе не осталось ни единого электронного прибора, способного воспринимать или зарегистрировать хоть какой-то звук.

Прокурорша внимательно посмотрела на него, она явно сомневалась. В попытке убедить ее он заговорил снова, слова полились рекой, наталкиваясь друг на друга.

– Я упаковывал все это пятьсот тридцать раз и никогда ничего не забывал. Вчера в 08:00 мы должны были уехать отсюда. Единственно осталось закрыть боковую стенку…

Гуннар замолчал, поднялся и подошел к окну, окинул взглядом свой автобус.

Подумать только, какие возможности открывались в деле подготовки программ с помощью новой техники, и не только в плане доведения их до совершенства, но и нанесения им непоправимого вреда. В цифровую эпоху, когда и звук, и изображение хранились на жестком диске вместо старой ленты, появлялась возможность делать самые невероятные трюки, и одновременно мгновенно разрушить результат работы множества людей. Поврежденную ленту мог склеить кто угодно. А сейчас одному безумцу не составляло труда уничтожить целую серию программ просто благодаря вирусу, созданному, например, где-то далеко в Японии. Сам он предпочитал перестраховываться. Обычно никого ничто не заботило, он знал, что его усилия никто не оценит до тех пор, пока не наступит тот день, когда беда случится с компьютерами. Тогда все будут рвать на себе волосы и проклинать главным образом технику, но и его тоже. Но не Мишель. Она всегда спрашивала, остался ли материала еще и на ленте. А потом он вместе с ней просматривал результат, рассказывал, объяснял.

Прокурорша также поднялась, встала позади него, близко, она была красивой и высокой.

– Комиссар хочет переговорить с тобой еще раз, – сообщила она, – больше с нашей стороны нет никаких пожеланий.

Гуннар повернулся, почувствовал запах ее духов.

– Что? – спросил он.

– Ты сможешь поехать домой, – сказала она.

– Но, – сказал Антонссон, – как же автобус? У меня же нет машины.

Прокурорша улыбнулась ему натужно:

– Тебя, пожалуй, кто-нибудь сможет подвезти, или вызови такси.

Гуннар еще какое-то время стоял и таращился на закрытую дверь, когда она ушла, пытался понять, что означал ее визит.

Во-первых, он мог получить автобус назад в начале следующей недели. Работу в Дании, скорее всего, удастся спасти.

Во-вторых, ему разрешали уехать отсюда. Выходит, его не подозревали в убийстве.

Когда он осознал и то и другое, у него как камень с души упал.

Анника забрала у Берит редакционный автомобиль около чрезмерно большого для такого местечка железнодорожного вокзала Флена, построенного в качестве представительского остановочного пункта для гостей принца Вильгельма на пути в Стенхаммарский дворец. Не имело никакого смысла им обеим оставаться и целый день ждать свидетелей в Икстахольме. Подобно трупу кое-какие другие составляющие всей истории уже переместили в Стокгольм. А именно что касается Джона Эссекса, судебно-медицинского исследования, скорби всей индустрии развлечений Швеции и тому подобного. Поскольку Анника хорошо знала место убийства, такое разделение труда было естественным. Она взяла на себя Флен, а Берит на поезде отправилась в редакцию.

– Страсти там наверняка улеглись, – сказала Берит в качестве утешения, прежде чем вылезла из машины.

Она оказалась права. Шлагбаум, ранее стоявший у въезда на территорию дворца, исчез, то же самое касалось полицейских, охранявших ее периметр. Анника смогла проехать до самой парковки. Дворцовый холм, здания и парк по-прежнему оставались огороженными специальной лентой, но журналисты свободно перемещались вокруг Конюшни, теплицы и построек на «материковой» части. Бертиль Странд уже находился там, плюс репортер и фотограф из «Конкурента», а также люди с государственного телевидения. Всего набиралось три команды, что выглядело вполне приемлемо. Охотиться за свидетелями было не самым приятным занятием, а теснота лишь ухудшила бы ситуацию.

Воздух был чистым и свежим, словно природа таким образом пыталась хоть как-то извиниться за неудобства, связанные с грозой. Прохладным, но не холодным. В солнечных лучах главное здание дворца ярко-белым пятном маячило между березами, недоступное позади медленно раскачивавшейся полицейской ленты. Анника остановилась около машины, прислонилась к багажнику, ощутила холод металла через брюки. Она могла простоять здесь целый день и ничего не пропустила бы. Всем покидавшим дворец требовалось пройти по мосту через канал, а их машины стояли вокруг нее.

Озеро Лонгшён слабо поблескивало перед ней, его поверхность еле заметно колебалась под действием легкого ветерка. Еще тонкие и прозрачные листья тихо шелестели над ее головой. Ниже парковки бродили сытые и лохматые овцы.

Анника закрыла глаза, старалась дышать глубоко и спокойно, почувствовала, как ее пульс замедлился.

«Мне надо не забыть вернуть лодку в Ансгарсгорден», – подумала она.

Первым, кто вышел со своими вещами из Южного флигеля, был аккуратно одетый и слегка растерянный пожилой мужчина. Он в сомнении остановился перед сине-белой лентой, словно имнно она служила препятствием для него, а не журналисты с другой ее стороны.

Анника осталась на своем месте, ждала, наблюдала за развитием событий. Она видела, как репортер «Конкурента» с блокнотом в руке спросил что-то, и мужчина, как бы защищаясь, поднял руки и не отрывал взгляда от земли. Люди с государственного телевидения снимали его с расстояния, не пытались подойти.

Примерно через минуту репортер «Конкурента» вернулся на исходную позицию, мужчина продолжил свой путь, ему было не менее пятидесяти, он был одет в хорошо отглаженную клетчатую рубашку. Анника отряхнула брюки сзади, наблюдала за незнакомцем. Миновав овец, он остановился, беспомощно огляделся. Анника шагнула к нему.

– Извини, – сказала она, – меня зовут Анника Бенгтзон, и я из «Квельспрессен». Могу чем-то помочь тебе? Может, тебя подвезти?

Мужчина улыбнулся явно с облегчением.

– Да, – подтвердил он. – Мне надо добраться домой. Они оставили у себя мой автобус.

Анника кивнула, сунула руки в карманы, бросила взгляд на воду.

– Они сказали насколько?

– Пожалуй, только до начала следующей недели. У меня съемки в Дании во вторник, получено разрешение и все такое.

Он явно воспрянул духом, поставил свою маленькую сумку на землю.

– Знаешь, мой автобус на грани дозволенного, двадцать метров длиной. Нам приходится запрашивать разрешение, чтобы ездить в некоторых странах Европы. Дания закрыта нам для сквозного проезда, но мы можем приезжать туда по работе, однако, если нам надо на континент, приходится добираться паромом до Засница.

Анника улыбнулась, по-прежнему обозревая озеро.

– Давай я отвезу тебя на станцию во Флен? Поезд на Стокгольм ходит оттуда почти каждый час.

Мужчина вытаращил на нее глаза, поднял сумку.

– Нет необходимости, – буркнул он, поднял руку явно в характерном для него жесте, как бы защищаясь, не слишком резко. – Я справлюсь сам.

– Это не проблема, – сказала Анника. – У меня машина. Не дожидаясь новых протестов со стороны незнакомца, она села в автомобиль.

– Пожалуйста, – сказала она, открыв дверь с пассажирской стороны. – Запрыгивай.

Он подчинился, сел рядом с ней, пристроив сумку на колени.

Уголком глаза видела репортера «Конкурента», выезжая на дорогу, ведущую к шоссе.

– Анна Снапхане, моя подруга, много рассказывала о тебе, – сообщила Анника.

Мужчина моргнул растерянно:

– На самом деле? Анна?

– Как хорошо ты заботишься об автобусе, насколько ты важен для всей команды. Гуннар Антонссон, не так ли?

Он моргнул, потом кивнул.

– Я технический руководитель передачи, – сказал он. – Отвечаю за сам автобус.

Анника огляделась, повернула на шоссе 55.

– Ты ведь нашел ее, не так ли? Это, наверное, было ужасно.

Гуннар Антонссон моргнул несколько раз, его лицо сморщилось, вероятно, потому, что он пытался сдержать слезы.

– Мишель была хорошей девочкой, – сказал он. – Что бы там кто ни говорил.

– А есть и такие? – спросила она.

Мужчина глубоко вздохнул, стал теребить пальцами свою сумку.

– Журналисты всегда недовольны телеведущими, – сказал он. – Постоянно находят у них какие-то изъяны, но не видят заслуг. Каждый хочет оказаться на экране, в этом вся проблема.

– Но не ты? – поинтересовалась Анника и улыбнулась. Гуннар рассмеялся.

– Нет, – сказал он, – не я. Как бы это выглядело?

Анника свернула в сторону Флена, миновала дорогу на Хеллефорснес.

– Я заглянула в Конюшню, – сообщила Анника. – Судя по всему, там произошла ссора. Ты участвовал?

Он покачал головой:

– Мне надо было вставать в 07:00, завтракать, окончательно подготовить автобус к отъезду и ехать в Даларну. Я пошел спать после австралийского сериала.

– Ты совсем ничего не слышал ночью?

Гуннар с печальной миной покачал головой.

– Как она выглядела, когда ты нашел ее? – спросила Анника и сбросила скорость перед единственным городским светофором.

Судя по отсутствующему выражению лица Гуннара Антонссона, мыслями он был далеко.

– На ней не было никаких брюк, – сказал он удивленно. – Никаких трусов.

Анника покосилась на Гуннара, он встретился с ней взглядом.

– Ты можешь предположить, что она делала в автобусе без трусов?

Анника представила себе всю картинку так четко, словно держала в руках фотографию, покачала головой, затормозила:

– Это здесь. Надеюсь, тебе не придется ждать слишком долго.

– Спасибо, что подвезла, – сказал мужчина вежливо, пожал ей руку, поправил волосы и вылез из машины.

* * *

Андерс Шюман находился на пути от кофейного автомата к себе в комнату, когда услышал возбужденные голоса, доносившиеся от ресепшн. О чем шла речь, он не мог разобрать, но, поскольку дискуссия приобрела слишком бурный характер, он все-таки направился туда.

Торе Бранд стоял спиной к нему с руками на бедрах и вытянув вперед голову. За ним виднелся высокий мужчина с бордовым лицом, готовый лопнуть от злости.

– Как это выглядело бы, – сказал охранник, – если бы я пропускал внутрь всех подряд?

Шюман взял Торе Бранда за плечо.

– Все нормально, – сказал он и протянул руку председателю правления газеты.

– Андерс Шюман, – представился он, – руководитель редакции.

Торе Бранд ухмыльнулся и вернулся к себе за стойку.

Герман Веннергрен развернул последний номер «Квельспрессен», который до этого держал под мышкой.

– Я хочу поговорить с Торстенссоном, – заявил он.

Шеф редакции вздохнул озабоченно.

– Он еще не приехал, – сказал он.

– Тогда я хочу поговорить с ответственным издателем. Шюман слегка приподнял брови.

– Это же Торстенссон, – объяснил он, – сегодня, так же как и вчера. Пошли ко мне пока. Не хочешь кофе?

Председатель правления проигнорировал его вопрос.

– Вы должны мне кое-что объяснить, – сказал он и поднял газету, открытую на страницах шесть и семь. Там находились материалы Анники Бенгтзон со списком двенадцати свидетелей из дворца.

– Прошу ко мне в комнату, – сказал Шюман столь же властно, как он делал иногда, когда кто-нибудь из персонала начинал перечить ему у всех на виду.

Пол слегка качался под ногами шефа редакции, когда он держал курс на свой стеклянный закуток. Насколько ему было известно, Герман Веннергрен никогда раньше не посещал помещение редакции.

– Чем я могу помочь тебе? – спросил Андерс Шюман и показал председателю правления на один из стульев для посетителей. Но тот остался стоять.

– Как, черт возьми, – сказал он, – вы могли указать на моего сына как на убийцу? В нашей собственной газете?

Шюман схватил ртом воздух, он мог все объяснить, хотел указать на обстоятельства, благодаря которым Карл Веннергрен представал в статье вовсе не как убийца, а как герой, описать разницу между словами «свидетель» и «подозреваемый», когда внезапно что-то случилось. Мысль, сейчас со всей ясностью пришедшая ему в голову, родилась не на пустом месте, она сформировалась за все месяцы и годы разочарования и бессилия. Он мгновенно взвесил опасности и возможные последствия, и, снова сделав вдох, отбросил все сомнения морального и любого другого свойства.

– Мне ужасно жаль, – сказал он. – Я с удовольствием объяснил бы тебе все, если бы мог. Но решение о публикации материалов того рода, о которых мы говорим, имен и фотографий подозреваемых и преступников, принимает только ответственный издатель.

– Но что вы себе позволяете! – взревел Герман Веннергрен и, кипя от возмущения, принялся мерить шагами крошечный пятачок между книжными полками и стульями для посетителей. – Объявить моего сына подозреваемым, и его подругу тоже. Карл и Мариана – приличные молодые люди, у нас есть все основания привлечь вас к суду за это. И где вы нашли эту старую карточку Карла? Он ведь выглядит на ней как гангстер!

Шюман медленно опустился на свой стул.

– Данный снимок вместе с именем Карла красуется под заголовками всех его материалов в нашей газете. Он сам выбрал его. Относительно вопросов публикации ты, к сожалению, обратился не по адресу.

Привыкший сам править бал, Веннерген не сдался так легко:

– Но другие тогда, эта Анника Бенгтзон, что она за человек? Как она может печатать такую грязь?

– Наши репортеры – просто рабочие лошадки, – ответил Андерс Шюман, – они прикладывают ухо к земле и рассказывают об услышанном. У них нет права решать, что надо писать и печатать. Это может делать только главный редактор. Но я согласен, данная статья напоминает хождение по тонкому канату. Ответственный издатель вполне мог бы обсудить ее со всеми нами.

– Ты хочешь сказать, он не сделал этого?

– Не обсудил ни со мной, ни с автором.

– Позвони этому дьяволу. Сейчас же.

Шюман поднялся, взял телефон, набрал номер мобильника главного редактора. В первый раз за все праздники ему повезло. Торстенссон ответил после третьего сигнала.

– Как хорошо, что я смог поймать тебя, Торстенссон, – сказал Шюман, перехватил взгляд Германа Веннергрена и многозначительно показал на трубку. – Нам надо обсудить одно дело. Что ты думаешь о сегодняшнем номере?

Судя по шуму, долетавшему до него с другого конца линии, звону столовых приборов о фарфор, обрывкам разговора, смеху и звукам музыки, его собеседник вряд ли был настроен говорить о работе.

– Я еще не читал его, – буркнул Торстенссон. – Там есть что-то особенное?

– Ага, – подтвердил Шюман, не сводя взгляда с Германа Веннергрена. – О’кей. Мы получили реакцию на разворот, посвященный главной новости дня, страницы шесть и семь. Фотографии свидетелей из дворца.

– Каких свидетелей?

Судя по голосу главного редактора, разговор не вызывал у него и толики интереса, его, похоже, более занимала продолжавшаяся за столом дискуссия.

– Решение о публикациях подобного рода всегда ведь можно обсудить, – сказал Шюман медленно, повернулся и посмотрел на редакцию сквозь стеклянную стену. – Пожалуй, стоит сначала взвесить все за и против.

– О чем ты говоришь? – спросил Торстенссон, очевидно плотнее прижав трубку к уху.

Шюман подождал немного, кивнул, покачал головой.

– Я не согласен, – сказал он. – Я считаю обсуждения подобного рода очень полезными и важными.

Растерянность Торстенссона явно начала переходить в злобу.

– Чем ты там занимаешься? – поинтересовался он.

Шюман услышал звук отодвигаемого стула, голоса и шум застолья пропали.

– Я считаю, нам стоит пойти дальше, – сказал шеф редакции, – но обдуманный и взвешенный подход не должны вступать в противоречие с амбициями и решимостью опубликовать тот или иной материал.

Он повернулся, посмотрел на Германа Веннергрена, тот кивнул в знак согласия.

– Ты издеваешься надо мной?

Сейчас главный редактор был просто взбешен, звуки ресторана исчезли полностью, их сменил шум ветра.

– Вовсе нет. Ни в коей мере. Но Герман Веннергрен здесь, и у него своя точка зрения относительно материалов, опубликованных в сегодняшнем номере. Хочешь поговорить с ним?

– Я? Сейчас?

– Да, я так и знал. Передаю ему трубку.

Шюман протянул трубку. Его сердце резко замедлило бег. Он почувствовал, что рука председателя правления была влажной и теплой.

– Как можно читать такое, – сказал Герман Веннергрен, – в своей собственной газете? Стыд и позор, иначе это не назовешь. Стыд и позор!

Шюман навострил уши, старался не смотреть на своего незваного гостя. Он не услышал ничего из ответа главного редактора.

– Карл! – заорал председатель правления с бордовым от гнева лицом. – Ты указал на моего сына как на убийцу в сегодняшнем номере. Что ты себе позволяешь?

Повисла тишина, вена пульсировала у Веннергрена на виске.

– А что еще я мог подумать?! – заорал он в трубку.

Шюман изучал пыль на стеклянной стене.

– Ты ведь у нас ответственный издатель, не так ли?

Председатель правления поднял газету с письменного стола, полистал:

– Я смотрю выходные данные редакции. Выходит, ты не воспринимаешь свою роль всерьез?

Шюман отвернулся в сторону, закрыл глаза, дышал открытым ртом.

«Пан или пропал», – подумал он.

Тишина, казалось, растянулась на вечность. Когда председатель правления заговорил снова, его голос звучал спокойнее.

– Хорошо. Конечно. Жду с нетерпением.

Он с шумом положил трубку. Шюман повернулся. Лицо Веннергрена было черным от злости.

– Интригуете против главного редактора? – спросил он. Шюман вздохнул и снова сел за свой письменный стол, откинулся на спинку стула и расслабился.

– Я хотел бы, чтобы все было так просто, – ответил он, соединил руки вместе и закинул их за голову. – Для интриг против кого-то необходимо, чтобы у противника имелось свое четко выраженное отношение к делу, позиция, против которой ты мог бы выступать. Это не тот случай.

Председатель правления моргнул растерянно.

– Что ты имеешь в виду?

Шюман наклонился вперед, вперил взгляд в Германа Веннергрена.

– Торстенссон топит всю газету. Он не имеет ни малейшего понятия о том, чем занимается. Нам, другим, приходится спасать ее каждый день. Он – катастрофа в качестве главного редактора.

Герман Веннергрен уставился на него не в состоянии произнести хоть слово или пошевелиться, пожалуй, он не верил своим ушам. Он никогда не слышал от своих подчиненных ничего подобного ни о ком из главных редакторов этой газеты за всю ее историю. Шюман дышал ритмично и легко, не отводил взгляд в сторону.

– Ты имеешь в виду…

– Вы же в правлении наверняка обсуждали это дело, – сказал Шюман и поднялся снова. – Все судебные процессы, претензии со стороны омбудсмена по вопросам печати, падение тиража, недостаток доверия к исследованиям рынка.

– Конкуренция, – сказал Герман Веннергрен. – Усиление конкуренции со стороны аудиовизуальных средств массовой информации и Интернета…

Шюман покачал головой.

– Важная, – сказал он, – но не главная причина наших проблем. «Конкурент» увеличивает тираж, мы уменьшаем.

– И по-твоему, это вина главного редактора?

– Не только, естественно. И всего коллектива тоже. Но «Квельспрессен» – иерархическая организация, где очень многое зависит от руководства. Я убежден, конечно, что долгосрочная перспектива – выигрышная концепция в нашем случае. Это обеспечивает спокойные условия работы, но только если верхушка продолжает выполнять свои функцию.

Председатель правления уставился на Шюмана, как будто слова шефа редакции открыли для него свет истины. Во всяком случае, Шюману оставалось только надеяться, что причина именно в этом, а не в недоверии к ним. А потом они смотрели друг на друга, словно каждый ждал продолжения со стороны другого, пока Герман Веннергрен в конце концов не опустил глаза. Он сложил газету, сунул ее под мышку и направился к стеклянной двери. Перед ней он остановился и повернулся к Андерсу Шюману, его голос звучал тихо, когда он заговорил.

– Ни одно правление никогда не увольняло главного редактора этой газеты, – сказал он. – Мое не станет первым.

Мариана фон Берлиц пришла и почти сразу ушла, она миновала Аннику Бенгтзон, даже не посмотрев на нее. Анника так и не заставила себя подойти к ней, оказалась не готовой выслушивать оскорбления, которые, как она знала, непременно посыпались бы на нее. У «Конкурента» получился разговор со знаком минус. Анника слышала его, и, как ей показалось, все это вряд могло им пригодиться.

– Тот еще способ умереть, – заявила Мариана фон Берлиц, ее голос дрожал по непонятной для Анники причине. – Я готова сделать ставку на то, что она организовала все сама, лишь бы снова оказаться на первых полосах газет. Она слишком давно появлялась там в последний раз.

Представитель «Конкурента» задал уточняющий вопрос, которого Анника не расслышала, но она разобрала резкий ответ Марианы на него.

– Она работала над документальным фильмом о себе самой, который продюсировала ее собственная продюсерская компания. Неужели можно зайти столь далеко, когда дело касается тщеславия и самолюбования?

Потом телередакторша с помощью пульта открыла маленький «рено» бронзового цвета с автоматической сигнализацией и центральным замком, бросила на переднее сиденье рядом с собой свои вещи и столь стремительно сорвалась с места, что гравий полетел из-под колес.

– Боже! – громко произнесла Анника, и репортер «Конкурента» попался на крючок.

– Она была не особенно высокого мнения о Мишель Карлссон, – констатировал он, обращаясь к Аннике, достал смятую пачку сигарет и протянул ей. Она вежливо отказалась, он взял себе сигарету. – Дьявольская история, – сказал он.

Анника театрально вздохнула.

– Я не был ее фанатом, надо признать, – продолжил репортер «Конкурента», – но такой смерти не пожелаешь никому.

Они одновремено покачали головой: нет, черт побери, только не пулю в голову, это представлялось просто кошмарным. Потом стояли рядом друг с другом, смотрели на главное здание дворца, ждали следующего свидетеля, покачивались слегка с пятки на носок. Анника закрыла глаза, повернулась лицом к бледному солнцу, баловала легкие свежим после дождя воздухом.

– Отличный денек, – заметил репортер «Конкурента».

– Почему почти все плохо думают о ведущих программ? – спросила Анника.

Репортер моргнул удивленно:

– Неужели? И кто же?

Она посмотрела на него:

– Ты. Я. Мариана фон Берлиц. Вся редакция моей газеты. Откуда у нас четкое мнение о людях, с которыми мы никогда не встречались?

– Они же публичные личности, – сказал репортер неуверенно и погасил наполовину недокуренную сигарету.

– Однако должно ли это означать, что мы ненавидим их? – спросила Анника.

– Та же ситуация, как и с газетными колумнистами, – сказала ее собеседник. – Никто не любит их, никому они особенно не нужны, никто не понимает, почему они могут писать всякое дерьмо в собственной колонке каждую неделю. И все равно мы читаем их. Просто потому, что любой из нас жаждет обладать той силой, которую человек получает вместе с возможностью открыто высказывать свое мнение.

Анника вытаращилась на него, когда до нее дошло, что репортер «Конкурента» далеко не глуп.

– Боссе, – сказал он и протянул руку.

Анника слегка покраснела, пожала ее осторожно.

– Бэмби Розенберг идет сюда, – сказал Боссе, отпустил ее руку и, забыв обо всем ином, поспешил к ограждению.

Анника посмотрела в сторону главного здания дворца. К мосту двигалась маленькая худая женщина, таща гигантский баул. Она выглядела очень усталой, шла, чуть ли не согнувшись пополам.

«Лучшая подруга Мишель, – подумала Анника и направилась ей навстречу. – А что, если бы Анна лежала там убитой?»

Она мотнула головой, пытаясь избавиться от этой мысли. – Бэмби! – заорал репортер «Конкурента» Боссе. – Бэмби Розенберг, могу я задать тебе несколько вопросов? Женщина подошла к оградительной ленте, медленно подлезла под нее, протащила за собой огромную сумку. Ей было трудно идти по гравию в сандалиях на высокой платформе, она качалась. Волосы она собрала в конский хвост, а красноту глаз не помог скрыть даже яркий макияж. Увидев большую камеру государственного телевидения, она инстинктивно подняла руки к голове и, быстро сняв резинку, освободила светлые локоны.

– Да, – прошептала она так тихо, что Анника скорее угадала, чем услышала ее ответ. – Да, без проблем.

– Как ты сейчас себя чувствуешь?

Глаза женщины наполнились слезами снова, она смахнула их указательными пальцами, явно беспокоясь за тушь.

– Это так ужасно, – прошептала она. – Худшее из случившегося со мной.

– Ты хорошо знала Мишель? – поинтересовался Боссе. Она кивнула, сунула руку в карман брюк в поисках носового платка, всхлипнула:

– Она была моей лучшей подругой.

Анника едва расслышала ее слова, приблизилась на шаг, не стала представляться, помня об отношениях ее газеты с покойной.

– Нет ли чего-то особенного, что ты сама хотела бы сказать о Мишель? – спросила она тихо.

Женщина даже не удостоила ее взглядом, похоже, собиралась с мыслями.

– Многим стоило бы покопаться у себя в душе сегодня, – сказала она, подняв глаза к кронам деревьев.

Камера государственного телевидения заработала с еле слышным жужжанием, репортер «Конкурента» поднял свой магнитофон, Бертиль Странд отрегулировал резкость, Анника как зачарованная смотрела на стоявшую перед ней молодую женщину.

– Мишель была на удивление хорошим человеком, – сказала Бэмби Розенберг, – из тех, каких не так много. Я хорошо знала ее и не сомневаюсь, что это именно так. Она хотела только добра другим, мечтала сделать мир лучше. По ее мнению, она несла ответственность за всех молодых женщин Швеции, хотела служить образцом, человеком, кто показал всем, что каждый в состоянии проложить себе дорогу в жизни только за счет собственного дарования и амбиций.

Бэмби прервалась, сделала глубокий вдох. Аннике стало интересно, как долго она намеревалась говорить.

– Однако неприязнь, окружавшая Мишель в последние годы, переходила все границы, – продолжила она и обвела взглядом их одного за другим.

Аннике показалось, что она слишком надолго задержалась на ней, ее щеки слегка покраснели.

– Зависть и злоба, с которыми к ней относился весь журналистский корпус Швеции, при всей их вульгарности, выглядели просто отвратительными. Вам нравилось издеваться над ней, высмеивать ее, если она оступалась, вы желали ей только зла, хотели, чтобы ей было плохо. Сейчас ваши мечты сбылись. Вы довольны теперь?

Последние слова она практически выкрикнула, не смогла больше сдерживать слезы, и ни о каком спасении макияжа, естественно, уже не шло речи. Со стекающими по щекам ручейками из туши и теней Бэмби Розенберг поспешила к своему красному кабриолету.

– Пожалуй, в чем-то она права, – заметил Боссе, а дамочка с государственного телевидения ухмыльнулась.

– Не трудно понять, почему Бэмби Розенберг никогда не получит ролей в серьезных проектах, – сказала она, ее оператор и звукорежиссер засмеялись.

– А почему вы думаете, что она мечтает о них? – услышала Анника собственный вопрос.

Команда государственного телевидения посмотрела на нее, репортерша, сначала явно удивленная, потом с презрительной миной отвернулась.

– Это примерно так же, как если исходить из того, что я хотела бы иметь твою работу, – продолжила Анника, – просто потому, что ты, по твоему мнению, красивее меня. Не так ли?

Репортерша медленно развернулась, уставилась на Аннику с таким видом, словно не поверила своим ушам.

– Извини, что? – сказала она.

– Лучше сидеть на кассе в ИКЕА, – сказала Анника, достала свой блокнот и ручку и направилась к парковке, чтобы записать короткую речь Бэмби.

– Ну ты даешь, – услышала она голос Бертиля Странда у себя за спиной. – Тебе обязательно надо настроить всех наших коллег против себя?

– Ты сделал фотографии? – поинтересовалась Анника холодно. – Или с ракурсом не повезло?

– Чем, черт возьми, ты занимаешься? – спросил фотограф столь же холодным тоном и с укоризненным взглядом.

Анника прислонилась к стене, возвышавшейся около парковки, брюки сразу же стали влажными сзади, но она не придала этому значения.

– Я не знаю, – пробормотала она тихо, чувствуя, как слезы подступают к горлу. – Все это так ужасно!

– Возьми себя в руки, – сказал Бертиль Странд.

Анна Снапхане шагнула в конференц-зал. Ей показалось, что он стал меньше со вчерашнего дня, а его потолок ниже. Мобильная аппаратная стояла на прежнем месте, прямо перед окном, и Анне снова стало не по себе, она почувствовала, как у нее вспотели руки.

– Жажда больше так не мучит?

Комиссар переоделся, сменил рубашку на футболку, джинсы – на брюки цвета хаки. Анна села на стул, стараясь выглядеть спокойной.

Полицейский снова включил магнитофон, пробарабанил традиционные фразы: «Проводится допрос Снапхане Анны, допрос проводит комиссар К., во дворце Икстахольм, в конференц-зале Нового флигеля, в субботу 23 июня в 12:55. Анна Снапхане допрашивается в качестве свидетеля в связи с убийством Мишель Карлссон, допрос номер три».

– Кое-кто уже смог уехать домой, – заныла Анна, как только он замолчал.

– Я хотел бы, чтобы мы вернулись к тому месту, где закончили наш разговор вчера, – сказал комиссар и полистал свои бумаги.

– Почему мне нельзя уехать? Почему я должна оставаться? Меня в чем-то подозревают?

– Если ты ответишь на мои вопросы в том порядке, в каком я буду их задавать, то, пожалуй, тоже сможешь в конце концов отправиться домой.

– Ты действительно имеешь право удерживать меня здесь? Анне Снапхане не удалось обуздать свой голос, он звучал слишком резко, отражал все ее эмоции.

– Давай вернемся к ссоре в Конюшне…

Она поднялась рывком, стул с шумом отъехал назад по паркету.

– Что произойдет, если я сейчас уйду отсюда? А? Просто убегу прочь? Вы сможете удержать меня? Имеете право сделать это?

Комиссар и бровью не повел.

– Сядь, – сказал он. – Это не смешно. Расскажи, что произошло в Конюшне.

Анна осталась стоять и перешла на крик:

– Я уже говорила!

– Ну да, – сказал полицейский, – но есть одна проблема. По-моему, ты лжешь.

Анна уставилась на него. Почувствовала, как ручейки пота побежали у нее под мышками, сжала руки в кулаки, опустилась на стул.

– Мне кажется, ты скрываешь от нас важные детали, – продолжил комиссар. – Я не собираюсь отпускать тебя, пока ты не расскажешь правду. Если мне понадобится задержать тебя, я сделаю это.

Анна заставила себя посмотреть ему прямо в глаза:

– Ты блефуешь.

Он пожал плечами, поднялся, подошел к двери, крикнул в коридор:

– Вы не могли бы попросить Карин прийти?

Паника ледяной волной распространилась по телу Анны, возникнув где-то чуть ниже пупка.

– Карин? – спросила она. – Кто такая Карин?

– Прокурор, – ответил комиссар. – Она находится здесь во дворце.

– Нет! – воскликнула Анна Снапхане, снова поднялась, в отчаянии сделала два шага к двери. – Боже, мне надо домой, у меня Миранда, маленькая дочка, ей всего два года, я не могу…

Анна осталась стоять, паника усилилась, она подумала, что опять упадет в обморок. Комиссар смотрел на нее с непроницаемым лицом, скрестив руки на груди.

– О’кей, – прошептала она, дрожа, вернулась к стулу и села. – Что ты хочешь знать?

Казалось, потолок давил ей на затылок.

Комиссар медленно обошел стол, сел тоже.

– Конюшня, – сказал он.

Анна зажмурилась на несколько мгновений, жадно схватила воздух открытым ртом.

– Все произошло, как я и говорила, я пришла туда, когда первая ссора уже набрала обороты.

– И кто в ней участвовал?

– Мишель и Мариана. Они обе уже были прилично пьяны и орали друг на друга, когда я вошла.

– Из-за чего они сцепились?

– Это явно имело отношение к Джону Эссексу, насколько я поняла, Мишель трахалась с ним, а Мариана просто взбесилась. Но мне неизвестно наверняка, я просто это слышала…

– Джон Эссекс находился в комнате, когда ты вошла туда?

Анна покачала головой, полицейский вздохнул и показал на микрофон.

– Нет, – сказала она и наклонилась вперед. – Нет, он был в кухне, хотя тогда я этого не знала.

– Почему Мариану так взволновало, что Мишель Карлссон трахалась с Джоном Эссексом?

Анна Снапхане ухмыльнулась:

– Мариану бесило буквально все, что делала Мишель. Она чуть ли не собиралась саботировать запись программ, лишь бы навредить ей.

– Что Мишель думала об этом?

– Она ненавидела Мариану, пыталась добиться смены редактора. Но наша фирма, «Зеро Телевидение», сократила людей – плохая экономическая ситуация, ты знаешь, – а Мариана – штатный сотрудник. Нам приходится использовать тех, кто есть под рукой. Это не делало их отношения лучше.

– Что они кричали друг другу, когда ты вошла?

– Что-то относительно контракта. Мишель была усталая, голос ее срывался на фальцет, она качалась, словно пьяная вусмерть, и…

Анна заколебалась.

– Ну?

– И у нее не было никакой одежды ниже пояса. Это странно выглядело. Она ходила по комнате, качаясь, полуголая и…

– Да?

– С револьвером в руке. Довольно неприятное зрелище, хотя мы знали, что он не заряжен.

– Откуда вы это знали?

Казалось, железные ворота захлопнулись у Анны внутри, звук эхом отразился на нервах, кончиках пальцев, у нее перехватило дыхание.

– Я… я… я не знаю.

Полицейский посмотрел сквозь нее рыбьими глазами, оставил эту тему.

– О чем они ругались?

Дыхание постепенно восстановилось, Анна порылась в памяти, провела пальцами по лбу:

– Дело касалось контракта. Я не знаю, как ссора началась, но она уже вышла из-под контроля, когда я вошла. Мишель выглядела не совсем адекватной, как бы это лучше сказать… несла всякую околесицу. Говорила, что Мариана могла бы быть довольна, все же довольны и счастливы, в этот вечер каждый получил то, что хотел, ее следовало перемолоть в кухонной мясорубке, массу подобного.

– У тебя не возникло ощущения, что Мишель Карлссон утратила равновесие?

Анна засмеялась и вздохнула:

– Это еще мягко сказано.

– Я прошу тебя не распространяться на эту тему, – сказал комиссар, – но могла ли Мишель покончить с собой?

Анна Снапхане запыхтела, ее глаза расширились, потом она испытала облегчение, столь явное, что чуть не обмочилась.

– Выстрелить в себя? – прошептала она.

Комиссар кивнул.

«Да, – подумала Анна. – Она застрелилась. Никто из нас не виноват. Это все она сама, ее собственная вина. Мы не имели к этому никакого отношения».

Осознание того, что подобное означало, пришло к ней секунду спустя с такой силой, словно она получила удар кулаком в живот.

«Тогда наша вина еще больше».

Она закрыла глаза, задумалась, могла ли Мишель сделать это?

Нет.

Посмотрела на полицейского.

– Нет, – сказала она, – нет. Это был кто-то другой.

Ее снова стали одолевать сомнения.

– Почему ты спрашиваешь? Вы нашли какое-то письмо? Строгий взгляд комиссара пригвоздил ее к спинке стула, все тело напряглось и застыло в этом положении.

– Ты видела, чтобы кто-то еще держал в руках револьвер?

В комнате воцарила тишина, Анна пыталась дышать, но это удавалось ей с большим трудом, она судорожно искала ответ в хаосе, царившем у нее в голове.

– Хм, – сказала она, – я не знаю.

Немного выиграла время.

– Подумай.

Где-то тикали часы, Анна попыталась повернуть голову, чтобы посмотреть, откуда идет звук, но не увидела ничего.

– Мы нашли твои отпечатки пальцев на оружии, – сказал он. – Ты можешь это объяснить?

Казалось, в мозгу произошло короткое замыкание, словно он совсем отключился. Кровь отлила от головы, она почувствовала, что у нее побелели губы.

– Выпей немного воды, – сказал комиссар и подвинул к ней стакан.

Анна Снапхане попыталась взять его, разлила воду, сдалась.

– Это сделала не я, – прошептала она.

– Кто же тогда?

Она покачала головой, у нее пересохло в горле.

– Когда ты держала оружие?

– В общем зале в Южном флигеле.

Слова давались ей с трудом.

– До или после скандала в Конюшне?

Анна зажмурилась, почувствовала, что слезы подступают к глазам.

– После, по-моему.

– Почему?

– Я хотела проверить, насколько оно тяжелое.

Анна пожалела о сказанном, стоило ей закончить фразу, как собственный аргумент показался ей слишком слабым.

– Когда ты видела оружие в последний раз, помимо того как в автобусе после убийства?

Она попыталась порыться в памяти, но всплывавшие в хаотичном порядке картинки не отличались четкостью, поскольку мешали переживания того вечера вкупе с чрезмерным количеством выпитого алкоголя.

– На столе в общем зале, – сказала она наконец.

– Ты уверена?

– Так мне кажется.

– В какое время это было?

– Не знаю. После Конюшни. Пожалуй, после того, как Мариана и Бэмби поругались из-за сексапильных красоток.

В половине третьего.

Комиссар смерил ее холодным взглядом:

– А потом? Куда ты направилась?

Анна напрягла память.

– Я хотела поспать немного, но стоял такой шум, что я снова пошла наверх.

– То есть после трех ты находилась в своей комнате в Южном флигеле.

Анна попыталась вспомнить, кивнула: да, так, наверное, все и было, смогла наконец дышать нормально.

– Ты можешь объяснить, как тогда получается, что тебя видели перед автобусом в 03:15?

Комната накренилась, Анна оперлась о поверхность стола, старалась говорить спокойно.

– Что? – сказала она. – Кто видел меня?

– Несколько человек. Какое дело привело тебя к автобусу после трех часов ночи?

Голова пошла кругом: нет, нет, нет!

– Я не помню, – выдохнула она.

– Ой ли. До этого момента память вроде тебя не подводила.

Анна снова задумалась, паника охватила ее. Что она делала? Что говорила? Где была?

– Я… купалась, пожалуй…

– В проливной дождь? Давай попробуем сначала. Если будешь лгать, делай это не столь глупо.

Слова комиссара были наполнены презрением.

– Я не помню, – сказала она и почувствовала, как слезы потекли по щекам.

У нее и мысли не возникло стереть их, она подняла глаза. Ее голос дрожал, она запиналась почти на каждом слове:

– Я не помню! Вы должны верить мне! Я была сильно пьяна, наверное, просто забрела не туда, мне требовалось наверх во флигель. Пожалуй, я просто заплутала! Я не делала этого!

Ожидание и жара не лучшим образом сказывались на Аннике, с каждой минутой ей становилось все труднее сохранять спокойствие и обуздывать обуревавшую ее жажду деятельности. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал резкие тени от нее на всех предметах вокруг, когда она сейчас при полном безветрии оставалась совершенно неподвижной. Рядом с журналистами паслись овцы, пахло шерстью и дерьмом. Анника предпочитала держаться в стороне и от животных, и от коллег, которых явно не трогала ситуация.

После Марианы и Бэмби парад свидетелей приостановился. Других журналистов это, похоже, нисколько не беспокоило, они болтали беспечно, прислонившись к стенам и камням.

Анника направилась к Конюшне, потрогала дверь. Заперта. Села на лестницу, вдыхала воздух полной грудью, пыталась освежиться. После короткого сомнения достала свой мобильник. Никаких сообщений. Она вздохнула разочарованно. У него конечно же не было времени позвонить из-за детей и прочих забот.

– Ты с ней встречалась когда-нибудь?

Она ошарашенно подняла взгляд, солнце ослепило ее, она поднесла руку к глазам, защищаясь. Боссе, репортер из «Конкурента».

– Нет, – ответила Анника его темному силуэту. – Но я общаюсь с Анной Снапхане, одной из ее помощниц, время от времени бываю на «Зеро Телевидении». И у меня такое ощущение, словно я знала и ее.

Боссе вздохнул, без приглашения сел рядом с ней и вытянул ноги.

– Понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал он. – Я несколько раз встречался с Карин Беллхорн, и она рассказывала о Мишель. Какого труда ей стоило справляться с собственной популярностью. Как это мучило ее. Насколько она могла быть неуравновешенной, раздражительной и ранимой. Как она обожала общее внимание к себе, когда ее показывали по телевизору.

– Печально, – прокомментировала Анника, – что успех может подобным образом влиять на людей.

Ее коллега взял маленькую палочку и принялся рисовать на покрывавшей лестницу пыли.

– Мы ведь тоже к нему стремимся. Нам нравится, когда знаменитостям что-то удается. Это почти столь же хорошо, как когда они где-то оступаются.

– Кто-то идет, – сказала Анника, и как по сигналу фотографы приготовили свою аппаратуру и обратили взоры в сторону дворца, а Боссе и Анника достали блокноты и ручки.

Стефан Аксельссон был высоким худым блондином с короткой стрижкой. Вместе с остальными Анника осторожно приблизилась к видеорежиссеру. Когда никто другой не сделал попытки завязать с ним разговор, все только стояли и глазели, она сделала шаг вперед, представилась и попробовала задать безобидный вопрос.

– Оставьте меня, – прошипел он, его лоб блестел от пота, а покрасневшие глаза свидетельствовали по меньшей мере о плохо проведенной ночи. – Пусть она покоится с миром.

– Это, значит, был Аксельссон? – спросил Боссе.

– Он, конечно, настоящая задница, – ответила Анника, наблюдая, как видеорежиссер идет к своему старому «саабу». – Но дьявольски талантлив.

Репортер «Конкурента» кивнул.

Пыль на дороге еще не успела улечься, а с дворцового холма уже спускался следующий свидетель. Барбара Хансон не нуждалась в представлении. Она расцеловала Бертиля Странда в обе щеки, поведала громко и в красках, какая плохая кровать ей досталась, сколь элегантными были полицейские и как не повезло с погодой.

– Боже праведный, – сказал репортер «Конкурента». – Она всегда такая?

Анника на мгновение подняла глаза к небу.

Минуту спустя появился Карл Веннергрен, Анника узнала его издалека.

– Не трогай его, – прошептала она Боссе. – Я попыталась поговорить с ним вчера, но он отказался поделиться хоть какими-то данными со мной, а мы сидим в редакции в трех метрах друг от друга.

– Вчера? – спросил репортер удивленно. – И как тебе это удалось?

Анника прижала указательный палец к губам и ухмыльнулась. Карл Веннергрен сел в свой БМВ и укатил. Никто даже не попробовал заговорить с ним.

– А вот и следующий парень, – сказал Боссе, показав в сторону дворца.

Анника издалека узнала генерального директора «ТВ Плюс», хотя никогда не встречалась с ним лично. Он охотно появлялся на вечеринках знаменитостей и сам принимал участие в рекламе своего канала. Хайлендер бессмертный.

Он быстро преодолел ограждение, перекинув через него сначала одну, а потом другую ногу, у него были черные блестящие волосы и безупречный костюм, и никакого багажа. Анника подошла к нему вместе с остальными журналистами, инстинктивно почувствовала, что ситуация будет не из приятных.

Стоявший перед ними мужчина старался держаться уверенно и вести себя непринужденно, но его улыбка выглядела натянутой. Даже загар не смог скрыть бледность, а морщинки вокруг глаз явно представляли собой отпечаток бессонницы.

– Для начала я хотел бы сказать, что это настоящая трагедия для «ТВ Плюс», – заявил он, не дожидаясь вопросов. Небольшая группа репортеров и фотографов собралась вокруг него на спонтанную пресс-конференцию вместе с овцами, блеющими по соседству. – Весь канал, естественно, очень тяжело переживает потерю одного из наших самых ценных сотрудников, Мишель Карлссон, – продолжал Хайлендер, теребя пальцами смятый листок бумаги, зажатый в другом его кулаке. – Лично от себя, – сказал он, – я хотел бы добавить, что Мишель была хорошим и добрым другом, и я очень ценил ее как человека с большим… сердцем и как отличного… профессионала.

Он сбился, поразмыслил немного, потом поднял свою шпаргалку, несколько секунд читал торопливо, а затем, опустив ее, облизнул губы и продолжил в том же духе.

– Мы всегда будем хранить память о Мишель у себя на «ТВ Плюс», – сказал он, подняв глаза к небу и, вероятно, обращаясь к птицам и деревьям. – Будущее наверняка покажет, что она была одной из самых масштабных личностей нашего времени. Все созданное ею продолжит жить в качестве культурного наследия для следующих поколений зрителей и телевизионных работников. От нас, на «ТВ Плюс», требуется надлежащим образом распорядиться им, и я обещаю, что мы отнесемся к этой задаче со всей серьезностью.

– Боже, – прошептал Боссе Аннике, – еще немного – и у него вырастут крылья.

Она прикусила губу: при виде одетого с иголочки, источающего запах дорогого парфюма и произносящего помпезные слова телевизионного босса у нее возникло дикое желание рассмеяться.

– Какая судьба ждет передачи, записанные на этой неделе? – спросила дамочка с государственного телевидения.

– Кое у кого из нас свои приоритеты, – снова прошептал репортер «Конкурента» на ухо Аннике. – Самое важное сначала узнать, что будет с телевизионными программами.

Сейчас она уже не смогла сдержать смех, он вырвался на свободу в форме несуразного набора звуков, и она отвернулась, прижав руки ко рту, в попытке остановить его. Как раз начавший отвечать Хайлендер сбился и уставился на нее.

– Что… я сказал такого смешного? – спросил он.

– Извини, – сказала Анника, не без труда взяв себя в руки. – Я проглотила жевательную резинку.

Ее глупая ложь стала последней каплей для Боссе, он расхохотался беззвучно и с целью скрыть свою бестактность быстро отвернулся и сделал несколько шагов в сторону от всей компании. Анника же посмотрела вверх на кроны деревьев, в солнечных лучах переливавшиеся всеми оттенками зеленого цвета. Происходящее сейчас казалось ей нереальным, скорее напоминало шоу, плохую мыльную оперу.

– Всю серию программ мы собирались показать летом и делали большую ставку на нее, – продолжал Хайлендер, его костюм серебристым пятном выделялся на фоне воды. – С ее помощью мы планировали начать борьбу не только со спутниковыми, но и наземными каналами.

– Но вы собираетесь запустить в эфир уже записанные передачи, и если собираетесь, то когда? – настаивала женщина с государственного телевидения.

Хайлендер вытер пот с маленьких усов.

– Я не могу сейчас ответить на данный вопрос, – сказал он. – Сначала мне необходимо обсудить это дело с лондонским руководством концерна, наметить основные принципы нашей работы по увековечению памяти Мишель. У программ из летнего дворца есть, конечно, свое четко определенное место в нашей стратегии, и нам надо все очень тщательно спланировать и взвесить.

Он опустил взгляд в землю, теребил свой листок, пот уже струился по всему его лицу, челка стала мокрой и прилипла ко лбу. Анника внезапно увидела его таким, каким он был на самом деле, мертвецки бледным и подавленным.

– Как ты чувствуешь себя? – услышала Анника свой голос.

Он поднял глаза и обвел журналистов рассеянным взглядом.

– Это были трудные дни, – продолжала она.

– По-настоящему трудные. Будущие инвестиции всего канала сейчас под вопросом.

– Я имела в виду тебя самого, – уточнила Анника, – и то, как ты отреагировал, когда твою телеведущую убили при записи твоей телепрограммы.

Хайлендер скомкал свой листок так, что тот превратился в маленький шарик, сунул его в карман пиджака и медленно направился к своему автомобилю. Фотографы устремились за ним плотной группой, вынудили его перейти на бег. Анника же не сдвинулась с места, наблюдала, как он шагнул в свой огромный джип, сел на водительское место и вцепился руками в руль.

– Если, по-твоему, этот парень чувствует себя плохо, тогда посмотри на того, – сказал Боссе и показал назад через ее плечо.

Маленький и слегка полноватый мужчина с редкими волосами шел в их направлении. Его рот был полуоткрыт, губы блестели, он двигался рывками, покачиваясь. Анника поняла всю глубину его трагедии и отчаяния, она представлялась ей по-настоящему бездонной.

– Бедняга, – сказал стоявший рядом с ней репортер.

На Себастьяне Фоллине были черные солнечные очки в металлической оправе, а кожа на его лице имела сероватый оттенок и изобиловала темными пятнами. Они наблюдали, как он медленно приближался к парковке, явно не осознавая, что происходит вокруг. Журналисты позволили ему дойти до его машины, и тогда представительница государственного телевидения обратилась к нему первой. Он не понял вопроса, огляделся рассеянно, посмотрел испуганно на репортеров и фотографов.

– Что? – спросил он. – Что вы хотите?

– Мы собираемся написать о Мишель в завтрашнем номере, – сказала Анника, выступила вперед и взяла мужчину за безвольно висевшую руку. Его ладонь оказалась холодной и влажной.

– Я не могу поверить, – сказал он. – Не могу поверить, что ее больше нет.

– Ты же работал с Мишель много лет?

Анника почувствовала, как другие журналисты обратились в слух у нее за спиной, не сводили глаз с дрожащего рта Фоллина.

– Она была моим… моим первым клиентом. Мы стали единой командой. Я сделал ее.

Анника кивнула, попыталась перехватить взгляд менеджера, прятавшийся за черными очками, почувствовала, что он смотрит в сторону воды.

– Как вы познакомились?

Себастьян несколько раз торопливо схватил воздух ртом, по-прежнему не глядя на нее.

– На предприятии дорожного управления в Векше, – сказал он. – Я работал там консультантом, и мне понадобился человек, чтобы провести презентацию…

Он замолчал, слюна, появившись из уголка его рта, тонким ручейком устремилась вниз по подбородку. Аннике стало немного не по себе от этого зрелища.

– Ты доверил ей презентацию?

Мужчина торопливо наклонил голову, на удивление быстрым движением вытер лицо, крепче вцепился в свой портфель.

– Она оказалась совершенно невероятной. Лучшей пресс-конференции у нас никогда не было. Веселая, умная, красивая, она просто очаровала всех. Все слушали, когда она говорила. – Он кивнул в знак подтверждения своих слов. – Потом я спросил ее, как она стала таким сокровищем. Она только рассмеялась. Она была такой. Невероятно одаренной от природы. Я привлекал ее ко всему, что делал потом.

– И в каком качестве? – спросила Анника.

– Она работала гидом в туристском поезде в Грене и стояла на ресепшн в отеле «Юллене Уттерн». И так… пять лет потом.

– Ты долго был с ней, – заметила Анника.

– Всегда, – сказал он и впервые посмотрел на нее из-за своих очков, она почувствовала на себе взгляд его маленьких светлых глаз.

– У тебя были контакты на телевидении?

– Жена моего брата работает на «Зеро Телевидении». Я договорился о первом контракте для нее в качестве ведущей программы. Она сразу стала звездой.

Анника кивнула, поняла, что это была правда.

– Каких еще клиентов ты представляешь? – поинтересовалась женщина с государственного канала.

Себастьян Фоллин вздрогнул, повернул голову и посмотрел в ее сторону:

– Извини?

– Ты же менеджер, не так ли? Ты представляешь только людей с телевидения или у тебя есть и другие клиенты тоже?

Лицо мужчины сжалось, покрылось морщинами вокруг влажного рта.

– Из какой ты фирмы? – спросил он, его голос изменился, стал жестче.

Она сообщила название своей новостной программы.

– С вами я не работаю, – ответил он, повернулся резко и отпер своего спортивного американца.

Фоллин чуть не въехал в стену на пути с парковки.

Праздник в кругу родни явно не прибавил здоровья Торстенссону, во всяком случае, на это намекало его бледное и отекшее лицо, когда он шагнул в редакцию. Национальный костюм, еще вчера, очевидно, составлявший его наряд, сегодня он сменил на брюки от спортивного костюма и водолазку, но все равно, как обычно, выглядел немного нелепо в окружении компьютеров и газетных анонсов, когда сейчас нервно блуждал взглядом среди сотрудников. Шюман увидел его, слабого и растерянного, сквозь стеклянную стену своего закутка, и мучительные сомнения, от которых ему никак не удавалось избавиться, навалились на него с новой силой.

«Я не могу, – подумал он. – Так не поступают с людьми». Потом он окинул взглядом весь персонал, редакторов и репортеров, фотографов и корректоров, руководителей различных служб и подразделений. Он сомневался, что Торстенссон знал, кто они или чем занимаются.

Главный редактор увидел его сквозь прозрачную перегородку и направился к нему в угол, чуть ли не скрежеща зубами от злости.

– Я хотел бы получить объяснение, – сказал он. – Чем ты занимаешься?

Шюман поднялся из-за своего письменного стола, прошел мимо главного редактора и закрыл за ним стеклянную дверь. Торстенссон выглядел сгорбленным в своем убогом фривольном наряде, хотя и немного меньше, чем в великоватых ему костюмах, которые обычно носил.

– Пытаюсь делать все возможное, чтобы газета функционировала, – ответил Шюман.

Он встал спиной к двери, в результате чего Торстенссон невольно оказался лицом к редакции, где сотрудники косились на них и перешептывались.

– Я имею в виду игру, затеянную тобой с председателем правления. Он свято верил, что именно я принимал решение относительно имен и фотографий всех людей в сегодняшнем номере.

Губы главного редактора были белые и сухие, он с трудом выдавливал из себя слова, как будто каждое из них давалось ему с болью.

Шюман смотрел на него несколько секунд, размышлял, пытался оценить его готовность сражаться.

– А кому, как не тебе, следовало принимать его, – сказал он. – Разве не так? Но мы не смогли найти тебя за весь вчерашний день, хотя и звонили по всем известным номерам. Ты так и не связался с редакцией, несмотря на десяток сообщений. Ты вообще в курсе каких-либо вчерашних новостей?

– У меня был выходной, – буркнул Торстенссон, кончики его ушей покраснели.

Шеф редакции уставилась на своего босса полным удивления взглядом. Некомпетентность и безответственность этого человека не знали границ.

– Так больше не может продолжаться, – сказал Андерс Шюман. – Персонал должен чувствовать, что у них единое руководство, на которое они могут положиться в трудную минуту. Нам надо договориться об общей линии и в большом, и в малом.

Торстенссон облизнул губы:

– Что ты имеешь в виду?

Андерс Шюман обошел главного редактора и сел на свой стул.

– Барбара Хансон находилась в Икстахольме во время записи последней телепрограммы Мишель Карлссон, – ответил он и вперился взглядом в своего шефа. – Ты можешь это объяснить?

Торстенссон наморщил лоб, повернулся лицом к столу руководителя редакции и скрестил руки на груди.

– Она выразила желание рассказать читателям о данном событии. И это ее работа.

Андерс Шюман старался держать себя в руках и не сводил взгляда с собеседника.

– Но я же запретил Барбаре Хансон преследовать именно эту журналистку. О чем тебе прекрасно известно.

– Она никого не преследует, – буркнул Торстенссон и перенес вес тела с одной ноги на другую. – Просто наблюдает за публичной личностью, и знаменитости с подобным должны мириться.

– Всему есть передел. А Барбара давно его перешла.

– Я так не считаю, – возразил главный редактор.

Андерс Шюман почувствовал, как на него внезапно навалилась усталость, то самое ощущение полного морального и физического истощения, которое он неоднократно испытывал за последние дни.

«Я не смогу, – подумал он. – Плевать мне на все».

– Барбара Хансон входила в число самых успешных репортеров газеты, – сказал Торстенссон. – Она известна своими смелыми и злободневными материалами о различных звездах, на этом в первую очередь строится популярность данного издания…

– Не учи меня, на чем держится эта газета! – Шюман вскипел от гнева. – Барбара Хансон – ленивая, избалованная и вдобавок сильно пьющая дамочка, вся гениальность которой состоит в принадлежности к семейству наших владельцев, благодаря чему она ведет себя как ей заблагорассудится.

Главный редактор побледнел.

– Ты же это не всерьез, верно? – сказал он.

– Мы обычно прямо высказываемся относительно других сотрудников, не так ли? Хассе из спортивной редакции ты назвал Автоалкашом, Анника Бенгтзон с твоей легкой руки получила прозвище Мужикоубийцы. Чем Барбара Хансон лучше других?

– Я не собираюсь больше это слушать, – буркнул главный редактор и повернулся к двери.

Андерс Шюман поднялся со своего места.

– И куда ты направляешься? Ты не мог бы оставить номера функционирующих телефонов у Торе Бранда, когда будешь уходить?

Он смотрел на сутулую спину Торстенссона под тонким хлопчатобумажным свитером, видел позвоночник, выделявшийся на ней как горный хребет среди равнины. Ребра поднимались и опускались при дыхании, главный редактор колебался. Когда он наконец развернулся, его лицо было перекошено от гнева.

– Я никуда не ухожу, – сказал он. – Я собирался сидеть здесь вечером, среди журналистов.

Шеф редакции посмотрел ему в глаза, попытался прочитать в них, чем вызвано такое решение.

«Он принимает бой, – подумал Шюман. – Не собирается сдаваться. А разве я ожидал чего-то иного?»

– Ты сейчас можешь идти домой, – предложил Торстенссон и открыл дверь.

– Мне надо просмотреть кое-какие бумаги, – ответил Шюман.

– Тебе не обязательно делать это сегодня вечером.

– Ты приказываешь мне покинуть редакцию?

Шюман тяжело опустился на стул, закинул руки за голову и уставился на своего главного редактора.

Торстенссон без слов закрыл дверь за собой.

Карин Беллхорн поцеловала Боссе из «Конкурента» в обе щеки, взяла его за руки и кивнула Аннике.

– Ужасная история, – сказал Боссе.

Телепродюсерша была бледной, с темными кругами вокруг глаз. Ее собранные в узел на затылке волосы держались за счет маленького пластмассового гребня, а наряд составляла вязаная кофта с карманами, гофрированная блузка и белые брюки с экзотическим рисунком.

– Хуже всего, – в ответ произнесла она тихо, – что все к тому и шло. Это были ужасные дни.

– Ты могла бы что-нибудь рассказать? – спросил репортер «Конкурента» и покосился на Аннику.

Продюсерша передвинула висевшую у нее через плечо сумку на живот, порылась в ней и нашла смятую пачку сигарет и солнечные очки. Она надела их, закурила от любезно предложенной Боссе зажигалки, глубоко затянулась и обратила взор в сторону озера Лонгшён.

– Красиво здесь, не правда ли? – сказала она. Воздух, который она перед этим выдохнула, оказался почти прозрачным, словно весь табачный дым впитали стенки ее легких.

Анника и Боссе кивнули. Вокруг действительно было очень красиво. Легкий ветерок, пришедший на смену полному штилю, лениво раскачивал кроны деревьев, отчего пытавшиеся пробиться сквозь листья солнечные лучики то пропадали где-то между ними, то яркими звездочками вспыхивали вновь. Водная поверхность сверкала, переливаясь разными красками, овцы блеяли.

– Мне было невероятно жаль Мишель, – произнесла Беллхорн медленно, странствуя взглядом по противоположному берегу. – Такой выжатой, как при записи этой программы, я ее никогда не видела.

– Ты долго работала с ней? – поинтересовалась Анника, у нее слегка пересохло во рту. Телепродюсерша внушала уважение.

Карин Беллхорн бросила на нее взгляд через плечо. Она держала сигарету между двумя пальцами у самого рта, улыбнулась устало.

– Время от времени в течение четырех лет. Я видела рождение звезды и смерть… – Она снова обратила взор на озеро, оставаясь неподвижной. – Известность делает с людьми странные вещи, – сказала она. – Напоминает наркотик, стоит тебе приобщиться к ней, и ты становишься зависимым. Достаточно один раз оказаться в лучах славы, и люди готовы пойти на что угодно, лишь бы оставаться там как можно дольше.

– Далеко не все, – возразила Анника. – Многие, несмотря ни на что, предпочитают уйти в тень.

Новый взгляд через плечо, печальная улыбка.

– В любом случае через ломку, – сказала телепродюсерша. – Это трудно для всех. Слава как раны на душе, их можно залечить, но шрамы остаются. Он ноют, не дают их обладателям жить спокойно.

– У Мишель имелись такие? – спросил Боссе.

Слеза побежала вниз по щеке из внешнего уголка глаза женщины, она позволила ей спуститься до шеи, не вытирая.

– Мишель вся целиком была одной кровоточащей раной, – ответила телепродюсерша очень тихо, – но не пишите об этом в газетах. Позвольте ей сохранить немного достоинства.

И Анника, и репортер «Конкурента» молча кивнули.

– Что мы можем написать? – спросил Боссе.

Карин Беллхорн стряхнула пепел с сигареты, глубоко вздохнула:

– Запись получилась невероятно хаотической, да будет вам известно, и отчасти из-за дождя. Когда все постоянно мокрые насквозь, настроение опускается до нуля. Но очень многое стояло на карте, «ТВ Плюс» в этом проекте рисковал массой денег и своим престижем, и для Мишель речь шла о том, чтобы победить или исчезнуть.

– И как она справилась со своей задачей? – спросила Анника.

Продюсерша выдохнула последнее облако серо-голубого дыма, загасила окурок о подошву и сунула его в карман.

– Просто блестяще, – ответила она спокойно и повернулась к ним, сняла свои солнечные очки. – Мишель никогда не была лучше. Вся идея программы строилась на ней как на личности, она могла использовать весь свой диапазон, и ей здорово это удалось. Если «ТВ Плюс» решит показать серию целиком, все хулители Мишель разом заткнутся. В качестве журналиста она обладала огромным и очень разнообразным опытом, а ее присутствие перед камерой было просто тотальным. Я думаю, она могла бы вырасти в звезду международного масштаба… – Карин Беллхорн резко замолчала, наклонила голову. – Извините, – сказала она. – Это так тяжело.

Анника покосилась на стоявшего рядом с ней репортера, увидела, что он очарован продюсершей, запоминал ее слова и выражения.

– Что случилось ночью? – спросила Анника. – Насколько я поняла, произошла настоящая драка в Конюшне.

Продюсерша достала еще одну сигарету, зажгла ее сама, затянулась.

– Меня там не было, – сказала она более резким тоном.

– Кто нашел ее?

– А что?

Анника пожала плечами.

Карин Беллхорн посмотрела на нее загадочно. Она курила какое-то время, прежде чем ответить.

– Я, – заявила она наконец. – Вместе с другими. И твоя подруга, Анна, и Себастьян, также Бэмби была с нами и Мариана.

– И Гуннар, – добавила Анника. – Он ведь открыл дверь. Карин кивнула:

– Гуннар, конечно, его легко забыть.

– Почему вас было так много?

Продюсерша посмотрела на нее снова, долго не отводила взгляда, внезапно рассмеялась.

– Какой хороший вопрос, – сказала она. – Почему так много?.. Ну, мы искали ее. Хотели с ней поговорить?

– О чем?

– У нас у всех имелись свои причины. – Она загасила сигарету, на этот раз окурок остался лежать на траве. – Увидимся, Боссе, – сказала она, послала ему воздушный поцелуй и направилась к своей машине.

– Уже ушли девять из одиннадцати, – констатировал репортер «Конкурента», когда Карин Беллхорн завела мотор своего «вольво» и направила машину в сторону выезда с дворцовой территории.

– Остались Анна и неонацистка, – подвела итог Анника. Боссе повернулся к ней с блеском в глазах.

– Вот черт, – сказал он. – Ханна – неонацистка? Об этом вы ничего не писали в вашей газете.

Ей следовало держать язык за зубами.

Он увидел ее досаду и рассмеялся от всего сердца:

– Я узнал бы это в любом случае.

Когда на дворцовый холм вышла молодая женщина, Анника уже знала, что репортер «Конкурента» был прав. Ханна Перссон из Катринехольма не скрывала своих политических симпатий. Ее щеку украшала татуировка в виде свастики.

– Вот идиотка, – прошептал Боссе.

Анника прищурилась от солнца, пытаясь рассмотреть черты лица девицы за татуировкой и вызывающим черным макияжем.

«Ханна из Катринехольма, не могла ли я знать ее? Нет, вряд ли. Ей было семь, когда я ходила в гимназические классы Дувехольмской школы. Она по-прежнему еще ребенок».

Судя по виду Ханны Перссон, в отличие от всех других пребывание во дворце особенно не отразилось на ней. Она шла легкой походкой, с любопытством смотрела по сторонам, все еще защищенная способностью всех подростков быстро отходить от тяжелых переживаний. Анника заметила некое подобие плохо скрытой улыбки на губах девицы помимо чуть ли не мечтательной мины, когда та перелезала через ограждение, и это по какой-то причине ее задело.

– Как ты познакомилась с Мишель Карлссон? – стало первым вопросом государственного телевидения, с ударением на «ты».

Ханна Перссон остановилась, неуверенно улыбнулась в телекамеру, маячившую в полуметре от ее лица. Анника медленно приблизилась, увидела синяк на лбу нацистки и царапину на ее шее.

– Я принимала участие в программе, – поведала девица, ее голос оказался чистым, как звон хрустального колокольчика, и абсолютно не сочетался с внешностью.

– И почему же?

В тоне тележурналистки явно слышались скептические и презрительные нотки, те же эмоции выражали ее мимика и жесты.

Ханна Перссон занервничала, облизнула губы, попыталась сохранить улыбку.

– У нас были дебаты, – сказала она. – Мы обсуждали феминизм и все такое.

– Почему ты оставалась там так долго? Тебя в чем-то подозревают?

Вопросы сыпались один за другим, камера жужжала, шмели и пчелы вторили ей.

Ханна Перссон сделала полшага назад, телеоператор последовал за ней, ее подбородок начал дрожать.

– Что… Почему такой вопрос?

– Тебя задержали дольше всех. Здесь ведь произошло убийство. Тебе предъявили обвинение в каком-то преступлении?

Тень пробежала по лицу девицы, пустила корни на нем и осталась. Анника видела, как ее глаза изменились, во взгляде появилась агрессивность. Когда она заговорила, ее голос звучал хрипло, в нем явно слышались нотки обиды.

– Послушай, старуха, – сказала она, – я больше не хочу с тобой разговаривать.

Репортерша государственного телевидения попятилась, держа микрофон вытянутым как оружие в направлении девицы.

– Ты убежденная неонацистка?

Девица презрительно дернула головой и надула губы, отчего стала выглядеть еще моложе.

– Я секретарь отделения нашей партии в Катринехольме, – ответила она, ее голос снова стал сильнее.

«Вот оно в чем дело, – подумала Анника. – Этикет. Она не простая пешка».

– Что ты думаешь об иммигрантах?

Девица встала, широко раздвинув ноги для большей устойчивости.

– Я за белую власть и за белую расу, – ответила она.

– То есть, по-твоему, иммигрантов надо вышвырнуть из страны?

Глаза девицы зло сверкнули.

«Кончай, – подумала Анника. – Ты все глубже роешь себе яму».

– Я считаю, шведы должны сами распоряжаться в своей собственной стране!

– По-твоему, надо убивать иммигрантов? Мишель Карлссон была ведь одной из них, не так ли?

– Вот как?

Неонацистка зашагала прочь от камеры, сквозь небольшую группу репортеров и фотографов к своему автомобилю. Анника поспешила в другом направлении, перебралась через стену, пересекла парковку и подошла к разбитому «фиату» с противоположной стороны.

– Как к тебе попал револьвер? – шепнула она девице. Ханна Перссон замерла с ключом в замке дверцы с водительской стороны, удивленно посмотрела на Аннику. Несколько секунд ее глаза оставались пустыми и апатичными, потом они оживились, лицо расплылось в улыбке.

– Анника! – воскликнула она. – Анника Бенгтзон! Ты же из Хеллефорснеса!

Она оставила ключ в замке и обошла машину, размахивая руками.

– Но как… – Анника не находила слов от удивления.

Нацистка рассмеялась:

– Само собой, я знаю, кто ты. Всем известно, кто ты. Я слышала, муж бросил тебя.

Анника замерла, словно окаменела, она онемела от неожиданности. Слова девицы подействовали на нее как удар кулаком в солнечное сплетение.

Ханна подошла к ней очень близко, Анника уставилась на рану у нее на шее.

– Послушай, – прошептала нацистка, – а как это – убить кого-то?

У Анники перехватило дыхание, открывая и закрывая рот, как вытащенная на берег рыба, она инстинктивно сделала два шага назад.

Ханна Перссон, словно привязанная, последовала за ней, ее глаза горели как у хищного зверя, увидевшего добычу.

– Ты не могла бы рассказать? Меня всегда подобное интересовало. Это было трудно? Что чувствуешь потом?

Анника ударилась спиной о стену, отделявшую парковку от двора Конюшни, уставилась на девицу, злость мгновенно захватила ее в свои объятия.

– Ты что, действительно с ума сошла? – чуть ли не закричала она. – У тебя все нормально с головой?

Нацистка снова помрачнела.

– Не заводись, – сказала она, – я ничего плохого не имела в виду. Мне просто интересно.

Она зло посмотрела на Аннику и вернулась к своей машине. Анника осталась стоять на месте, ее сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, земля закачалась под ней.

Внезапно репортер из «Конкурента» оказался рядом, заботливо наклонился вперед:

– Анника, как дела?

Она зажмурилась на несколько секунд, постепенно приходя в себя.

– Ничего, – сказала она. – Я попыталась получить несколько слов от нацистки. Но она уж точно не семи пядей во лбу.

– Комиссар на пути вниз.

Анника посмотрела на репортера и поняла, что он вел себя абсолютно искренне, без всяких задних мыслей. Потом смущенно опустила взгляд, сама она восприняла бы как победу, если бы представитель «Конкурента» пропустил пресс-конференцию.

Они вместе направились к каналу.

На этот раз комиссар переступил через оградительную ленту, встал в тени большого дуба.

– Первый тур допросов всех, находившихся во дворце Икстахольм в ночь на 22 июня, завершен, – сказал он и окинул взглядом небольшую группу журналистов. – Сейчас мы хорошо представляем, что здесь происходило. Поэтому у нас нет никаких причин задерживать свидетелей. Как вы видели, большинство из них уже уехали отсюда.

«Все за исключением Анны», – подумала Анника, беспокойство сразу же закралось ей в душу.

– По мнению судмедэксперта, смерть Мишель Карлссон наступила между двумя и четырьмя часами утра, – продолжил комиссар. Ветер стих, кругом царила полная тишина. – Поскольку два человека независимо друг от друга видели ее перед главным зданием после 02:30, можно еще сузить рамки. Поэтому мы сосредоточили наше внимание на всех перемещениях вокруг дворца и по парку между 02:30 и 04:00 утра. – Он прервался на несколько мгновений, прежде чем продолжил: – Нам известно, что один личный автомобиль заехал на дворцовый холм сразу после 03:00. В нем находились два человека, нам удалось идентифицировать и водителя, и пассажира. Оба уже допрошены в качестве свидетелей, никто из них не подозревается ни в каком преступлении.

Журналисты жадно ловили каждое слово комиссара.

– Как вам уже известно из одной из газет, чей представитель находится здесь, – сказал комиссар и посмотрел на Аннику, – у нас имеется орудие убийства, револьвер, привезенный в Икстахольм одной из свидетельниц. На нем обнаружены отпечатки пальцев нескольких людей, но только на их основании мы не можем никого назвать преступником.

– Правда ли, что данное оружие украдено с одного из армейских складов? – спросила дамочка с государственного телевидения.

Комиссар выглядел по-настоящему удивленным.

– Шведская армия не использует револьверы, – ответил он. – Данное оружие нелегально ввезено в Швецию.

– Какой оно марки? – спросил Боссе.

– Абсолютно неизвестной для шведского рынка, – сказал полицейский. – Мы знаем лишь, что оно кустарного производства и изготовлено в США. Естественно, пойдем дальше и постараемся выяснить, как оно попало сюда, но это не представляет интереса с точки зрения расследования самого убийства.

– У вас уже есть подозреваемый? – Вопрос снова исходил от представительницы государственного телевидения.

– Мы анализируем результаты работы экспертов и свидетельские показания, – сказал комиссар.

– Кто-то уже задержан? – поинтересовался Боссе.

– В данный момент нет, но ситуация может измениться. У нас есть все основания полагать, что мы раскроем это убийство.

– Где находится Джон Эссекс? – Телерепортерша прохрипела свой вопрос, сгорая от любопытства.

– У него турне по Германии, – ответил комиссар. – По-моему, сегодня у него концерт в Кельне. Еще вопросы?

– Был ли здесь какой-нибудь посторонний транспорт ночью? – спросила Анника. – Машина, лодка, другое транспортное средство?

Глаза полицейского чуточку сузились.

– Насколько нам известно, уже названный мною личный автомобиль был единственным.

– По вашему мнению, кто-то из двенадцати человек, находившихся во дворце, и есть убийца? – спросила Анника, решив не обращать внимания на то, что и другие услышат ответ.

Комиссар вздохнул и прислонился к стволу дерева, пошарил в нагрудном кармане в поисках пачки сигарет.

– Этого, естественно, нельзя исключать, – сказал он, стараясь не выдать свои истинные мысли даже взглядом, особенно потому, что Анника смотрела ему прямо в глаза, пытаясь прочитать правильный ответ там.

«Он говорит так, поскольку хочет, чтобы мы написали об этом, – подумала она. – Ему надо, чтобы мы рассказали всем и каждому, что кто-то из той компании, возможно, является убийцей. Кто же, интересно?»

Комиссар почувствовал, что она наблюдает за ним, встретился с ней взглядом, закурил сигарету и сделал затяжку.

– Ты больше ничего не можешь сказать? – спросил Боссе.

Комиссар выпрямился и медленно направился к ограждению.

«Ему нечего добавить? – подумала Анника. – Или спокойствие наигранное?»

– Черт, – буркнул репортер «Конкурента», – мы от него так ничего и не узнали.

– Машина и время смерти, по крайней мере, стали для меня новостью, – заметила Анника и в это мгновение увидела, как Анна Снапхане вышла из Южного флигеля, сгибаясь под тяжестью багажа.

Она облегченно перевела дух и машинально сделала несколько шагов к ограждению, подняла руку, чтобы помахать подруге. Однако Анна не видела ее, она ссутулилась и пахала взглядом землю.

– Помочь тебе нести? – спросила Анника, когда Анна Снапхане пролезла под оградительной лентой с бледным как мел и мокрым от пота лицом.

Подруга подняла на нее глаза, одарила Аннику испуганным взглядом.

Потом перевела дух, вроде даже улыбнулась:

– Я думала, ты уехала.

– До того как вся история закончилась?

Анника посмотрела на подругу, она изменилась, выглядела сейчас как-то иначе, чем в воскресенье, когда они ходили в Юргорден с детьми. Волосы были тусклыми, хотя она их совсем недавно покрасила, кожа – бледной. Страх в глазах, поникшие плечи, пусть она и тащила сумки.

– Тяжко пришлось? – спросила Анника.

Анна Снапхане не ответила, ее взгляд блуждал по парковке.

– Как, черт возьми, я доберусь домой?

Ее голос был тихий и хриплый.

– У меня здесь машина, – сказала Анника. – Редакционный автомобиль Берит. Если предпочитаешь уединение, я подвезу тебя до поезда. Если сможешь составить мне компанию, когда я заскочу на могилу бабушки, то отвезу тебя домой.

Совместными усилиями они дотащили багаж Анны Снапхане до машины Берит, при этом не проронив ни слова. Анна разместилась на переднем сиденье, закрыла дверцу, уткнулась лицом в ладони.

Анника дошла до Бертиля Странда, который непринужденно болтал с оператором телевидения. Она встала рядом со своим фотографом, но он не обратил на нее внимания.

– Мы закончили, не так ли? – вмешалась она в их разговор.

Бертиль Странд резко перестал смеяться, повернулся к ней:

– Ты куда-то спешишь?

– Увидимся в редакции.

Он коротко кивнул, продолжил прерванную беседу.

– Ты сейчас уедешь?

У нее за спиной стоял Боссе из «Конкурента», высокий, улыбающийся. Она встретила его ясный открытый взгляд, инстинктивно сделала шаг назад, подальше от его тепла.

– Скоро, – ответила она, не зная почему, ей следовало сказать «Да» или «Это не твое дело».

Улыбка по-прежнему освещала его лицо, взгляд манил, будоражил сознание, у Анники слегка закружилась голова.

– Может, как-нибудь выпьем пива в Стокгольме?

Анника моргнула несколько раз, сердце затрепетало у нее в груди как птица в клетке. Когда она заговорила, не узнала собственного голоса:

– Да, почему нет, пожалуй, мы могли бы сделать это…

– Я позвоню тебе…

Анника развернулась, направилась к автомобилю. Она дышала так часто, что воздух едва успевал достигать легких.

Анна Снапхане сидела в машине и ревела. Анника заняла водительское кресло, посмотрела на свою подругу. Лоб Анны покоился на передней панели, плечи дрожали от беззвучных рыданий. Состояние приятного возбуждения, в котором Анника еще пребывала, прошло за несколько мгновений. Она осторожно положила руку Анне на спину.

– Все нормально, – сказала она. – Худшее уже позади.

Томас осторожно поднялся с кровати, поправил одеяло на детях. Надеялся, что Калле останется сухим в течение всего полуденного сна. Снова стирать Томас был не в состоянии. В дверях он задержался, посмотрел на детей. Девочка так похожа на Аннику, мальчик – его собственная копия. Их непослушные волосы ласкал ветер, прорывавшийся в комнату сквозь задернутые занавески, тела выглядели бесформенными бугорками под одеялом. Томас в отчаянии пытался найти в себе хоть намек на чувство любви к ним или какую-то внутреннюю связь с ними, наконец, обычную гордость за то, что он их отец, но тщетно.

Он стиснул зубы. Его одолевали сомнения. Стоили ли дети действительно того, чем он пожертвовал?..

Томас вышел из комнаты, тихо закрыл за собой дверь, преодолев слабые попытки сквозняка воспрепятствовать ему. Прошел на носочках через прихожую, принес два стула и заблокировал ими лестницу.

– Хольгер? – окликнул он негромко, подойдя к кухне. – Мама?

Никакого ответа.

Снаружи было тепло, почти жарко, море искрилось в лучах солнца. Отражаясь от его поверхности, они слепили глаза. Он спустился вниз к выстроившимся вдоль берега скалам, увидел ее слишком поздно. Она сидела на камне в воде, на их любимом месте, и улыбнулась ему.

– А, это ты, – сказала Элеонора. – Все интересовались, куда ты подевался.

– Я укладывал детей и прилег с ними, – объяснил Томас. Он знал, Анника отругала бы его, узнай об этом. Нельзя лежать с малышами, чтобы они заснули. Об этом она читала в книге, дети должны спать сами в собственных кроватях.

Элеонора похлопала по шершавой поверхности рядом с собой, и Томас, не раздумывая, расположился там, обнял ее левой рукой, как всегда делал прежде. Он почувствовал жар ее обнаженного бедра, и кровь устремилась в нижнюю части его живота.

– Еллнё, пожалуй, настоящий раз земной, – сказала она, глядя из-под опущенных ресниц в сторону моря и даже не догадываясь, какой эффект производит на него.

Она пополнела с той поры, как он видел ее. Анника выглядела маленькой и тщедушной по сравнению с ней.

– Ты не скучаешь по острову? – поинтересовалась Элеонора и посмотрела Томасу в глаза.

В груди у него сжалось, ему стало трудно дышать, он уловил совсем другой смысл в ее словах.

– Пожалуй, – сказал он.

Элеонора снова перевела взгляд на морскую поверхность, прикрыла рукой глаза, посмотрела вдаль, в сторону острова Хегерён.

– Они уплыли туда, – сказала она, – глупцы. Ты видишь их?

Томас притворился, будто смотрит в том направлении, хотя находился на грани обморока от близости к Элеоноре. Она подняла руку, махнула ею так, что случайно ударила его локтем. Он схватился за нос, чуть не застонал от боли, а она рассмеялась:

– Правда же Мартин душка? Я так счастлива, Томас. Ты рад за меня?

Он моргнул несколько раз в попытке избавиться от слез, набежавших на глаза, шокированный и злой.

– Мы познакомились на ужине-презентации, устроенном руководством банка для IТ-фирмы, которая будет создавать для нас новую компьютерную систему. Мартин – один из ее совладельцев.

Томас потрогал нос, никакой крови.

– Не придуривайся, – сказала Элеонора, снова рассмеялась и, спрыгнув в воду, еще немного приподняла шорты.

Волны накатывались на ее бедра, она осторожно шла по устилающим дно острым камням.

– Он переехал к тебе на виллу? – спросил Томас с таким чувством, будто кто-то вторгся на его территорию.

– Нет, – ответила она и улыбнулась, – но мы купили парусную яхту, она находится в Торсвикене.

– И какую же? – поинтересовался он, стараясь сохранить вежливый тон.

Элеонора вскинула голову, как обычно делала, когда чем-то гордилась.

– Beneteau Oceanis 36 CC Clipper 2001 года выпуска, с центральным кокпитом, ветрогенератором, солнечными батареями, подъемником для резиновой лодки, со всем необходимым навигационным оборудованием, шведскими парусами фирмы «Альбатрос», которые больше оригинальных, с водяным отоплением. Мы приобрели ее с рук. Она уже прошла тысячу семьсот пятьдесят морских миль, наработка двигателя сто сорок моточасов.

Томас кивнул, ее слова явно произвели на него впечатление, как бы он ни пытался скрыть это.

– Что за мотор?

– «Вольво», тридцать восемь лошадиных сил.

– И сколько вы за нее отдали?

Элеонора вышла на берег, стряхнула воду с ног, надела сандалии, взглянула на него.

– Она была не новая, как я уже говорила.

Томас внимательно посмотрел на нее, повторил вопрос. – Миллион триста, – сказала она.

Томас расхохотался, как заранее и собирался сделать, совершенно независимо от того, что она ответит.

– Миллион триста тысяч? Здорово же вас надули.

От радостного настроения Элеоноры не осталось и следа, она недовольно надула губы.

– Кстати, – заметил он, – ты же вроде не в восторге от прогулок под парусом.

Элеонора посмотрела на него презрительно.

– Все зависит от компании, – сказала она. – Ты же ругал меня постоянно.

Она повернулась к нему спиной, пошла вдоль скал к дому. «Я не делал ничего подобного, ты же сама не хотела учиться!» – хотелось крикнуть ему. Но слова протеста застряли в горле, Томас прекрасно знал, что она права, у него никогда не хватало терпения, он злился, когда морская болезнь наваливалась на нее, его раздражала эта ее слабость.

Он видел, как Элеонора отнесла что-то на веранду, потом побежала вниз в сторону Хемфладена, помахала рукой нескольким торчавшим из воды головам.

«Я не заслуживаю ее», – подумал он с горечью.

Торе Бранд с силой постучал по стеклянной двери.

– Ты не отвечаешь на входящие звонки, – укоризненно сказал он, когда Андерс Шюман отодвинул дверь в сторону.

– На то имелись причины, – ответил шеф редакции.

– Полицейские на линии, они ищут тебя.

Охранник повернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Шюмана сразу же охватило беспокойство, обычно посещающее любого, когда полиция неожиданно стучит в дверь, а ты, не зная за собой никакой вины, все же лихорадочно придумываешь оправдания.

Полицейским оказалась женщина.

– Я звоню из хранилища вещественных доказательств, – объяснила она, – должна известить вас о том, что прокурор разрешил забрать изъятое. Вам известен номер.

Андерс Шюман закашлялся.

– Это какое-то недоразумение, – сказал он. – У нас нет никаких изъятых вещей.

– Как это нет? – возмутилась женщина. – У нас несколько больших комнат забиты ими. Вы можете забрать свое.

Шюман откинулся на спинку стула, потер глаза:

– Признаться, я ничего не понимаю.

– Согласно нашим документам, изъятие касается расследования убийства во дворце Икстахольм. – Она зашуршала бумагами. – Это камера. Ее признали не имеющей ценности в качестве улики. Прокурор посчитал необходимым вернуть все как можно быстрее. Нам ни к чему, чтобы масса ненужных вещей валялась у нас все лето.

– И она наша?

– Я должна попросить вас забрать ее поскорее. Вам надо прибыть по адресу: Бергсгатан, 52, обратиться к дежурному, рассказать о вашем деле, и вас проводят к стойке выдачи, где вам потребуется расписаться за нее при получении.

Шеф редакции записал адрес в настольном календаре.

– Вы уверены, что она вам больше не нужна?

– Мы, естественно, скопировали фотографии, представлявшие для нас интерес.

Шюман поблагодарил и тут же перезвонил Тору Бранду, попросил как можно быстрее поехать и привезти камеру.

Двадцать минут спустя он держал в руке маленький пластиковый пакет, украшенный этикеткой, содержавшей самые разные данные, включая код госучреждения, откуда он прибыл, а также регистрационный номер согласно журналу учета и номер дела, по которому изъятие проводилось. Шюман разорвал упаковку, взвесил аппарат на руке – он был маленький и тяжелый. Цифровая камера с отметкой на тыльной стороне, что она является собственностью художественной редакции «Квельспрессен». Он нажал кнопку включения, вещица ожила с характерным звуком, на оранжевом дисплее высветилась надпись «Hello!».

Шюман изучил кнопки. Сам он никогда раньше не использовал подобное устройство, но присутствовал на встрече, когда принималось решение о покупке нескольких таких для их газеты. Отличие от обычной камеры было не слишком большим, но здесь снимки оставались на карте памяти вместо фотопленки. Поэтому ни о какой проявке речи не шло, всего-то требовалось нажимать на кнопку и смотреть.

Андерс Шюман переключил дисплей на первый снимок. Молодая женщина, в которой он не без труда узнал одну из подруг Анники Бенгтзон, смеялась в объектив с бокалом пива в руке. Незнакомый ему мужчина показывал язык в камеру. Следующий кадр – Карл Веннергрен в кресле с ногами на обеденном столе.

Он нажимал раз за разом, смотрел фотографии с вечеринки одну за другой. Уже собрался выключить камеру, когда резко изменил свои намерения.

На семнадцатом снимке парочка занималась сексом прямо на столе, в позе, которую нельзя было описать иначе как прогрессивной. Личности обоих не вызывали сомнения: Мишель Карлссон и Джон Эссекс. Андерс Шюман таращился на экран несколько секунд, потом включил следующий кадр. Он оказался нечетким и темным, но позволял рассмотреть тех же двоих, но в другой позе. Следующая фотография: Мишель Карлссон нависает над краем стола, мужчина пристроился к ней сзади.

«Вроде бы мне самому следовало испытать возбуждение, – подумал шеф редакции, удивленный отсутствием собственой реакции. – Как-то это ведь должно было меня расшевелить».

Он быстро просмотрел остальные картинки с карты памяти. Все оказались столь же нечеткими и темными. Сделанными тайком. Белый дверной проем, время от времени появлявшийся в правом углу снимков, подсказывал, что фотограф прятался в комнате или в помещении по соседству.

На фотографии номер тридцать девять появились контуры еще одного персонажа. Темный силуэт в левом верхнем углу. Пара на столе снова поменяла позицию. Силуэт приблизился на картинке сорок, а на сорок первой ему удалось рассмотреть, кто это был. Мариана фон Берлиц, подружка Карла Веннергрена, подменявшая отпускников в вечернюю смену в их газете, когда он первое лето работал в ней.

В руке она держала большой револьвер.

Андерс Шюман почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове, боже праведный, ему пришлось подняться, он не мог поверить своим глазам. Камера внезапно начала жечь руку: неужели он видел убийцу?

Стараясь унять дрожь, он открыл следующий кадр и снова попал на пьяную подругу Анники Бенгтзон. Он вернулся к снимку номер один. Шюман пересмотрел все снимки несколько раз, убедился, что ничего не упустил.

Окинул взглядом редакцию сквозь прозрачную стену – никто не смотрел в его сторону, все были заняты своими делами, трудились на благо газеты или, возможно, ради собственной выгоды.

И что ему делать со всеми эти фотографиями?

По мнению полиции, они не имели ценности для расследования убийства…

Нет, не так, поправил он себя, камера не имела ценности для расследования, содержимое карты памяти они скопировали.

Потом возникал логичный вопрос: кто сделал снимки? Насколько он знал, ничего из их фотооборудования не пропадало, а значит, фотографом являлся кто-то из сотрудников газеты.

Другими словами: либо Барбара Ханссон, либо Карл Веннергрен.

И что, черт возьми, ему делать с этим нежданным подарком?

Шюман положил фотоаппарат на письменный стол перед собой – на вид безобидный, но обладающий огромной взрывной силой предмет. Покачался немного на стуле. Сосредоточил взгляд на блестящих контурах камеры, все остальное вокруг сейчас виделось как в тумане.

В его руках находились уникальные фотографии, возможно, последние, запечатлевшие Мишель Карлссон живой. Об их публикации не могло идти речи. Пустить их гулять по редакции было равнозначно тому, как и оклеить плакатами с ними Сергельскую площадь. Уничтожить их он не мог, это стало бы откровенным преступлением с журналистской точки зрения.

Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза рукой. Сидел так, пока не созрело решение, потом быстро наклонился вперед и притянул к себе камеру. Открыл второй ящик своего письменного стола, бросил ее туда среди всякого барахла и запер его. И наконец спокойно перевел дух.

«Пусть пока полежит там», – подумал он, не желая забивать этим сейчас голову. Зажмурился на мгновение, затем окинул редакцию взглядом и остановил его на Торстенссоне.

Главный редактор сидел на месте шефа международного отдела, явно чувствуя себя там не лучшим образом и думая о чем-то постороннем.

«Ему уж точно не слишком комфортно здесь», – подумал Шюман и сам удивился, насколько увереннее почувствовал себя от этой мысли.

Анника с такой силой вцепилась в руль, что побелели костяшки пальцев.

– Хочешь, я поведу? – предложила Анна Снапхане.

Анника покачала головой, бросила взгляд в сторону озера. Дорога шла вдоль берега с таким упорством, с каким собака преследует свою хозяйку, отправляющуюся в поход за грибами, отклоняясь то в одну, то в другую сторону, но всегда недалеко, периодически выдавая странные крюки и петли, но всегда возвращаясь на ее след.

Они остановились на автозаправке «Статойл» во Флене и купили букет летних цветов в прозрачной упаковке. Анника выписалась из мотеля «Лофтен», расположенного на соседней улице, а потом они поехали в сторону Меллесы и Хеллефорснеса.

Луга и леса, раскинувшиеся по обеим сторонам дороги, как и положено в начале лета, радовали глаз разнообразием красок, где доминировал ярко-зеленый цвет. Они обе молчали, но установившаяся в салоне тишина вовсе не тяготила их, а помогала расслабиться и собраться с мыслями, чтобы потом, когда придет время дружеской беседы, не бросать слов на ветер. Анна прекратила плакать, и сейчас о ее недавних рыданиях напоминала только краснота под глазами и распухший нос. Она невидящим взглядом таращилась наружу через стекло машины и полностью отдалась на волю своей спутнице.

Анника могла бы вести машину с закрытыми глазами. Она знала здесь каждый изгиб дороги, каждый дом и каждый камень, навечно отложившиеся в ее памяти, когда она несколько лет подряд изо дня в день, в солнце и дождь, жару и снег, проезжала этим путем в школу и обратно.

– Давно ты посещала могилу бабушки в последний раз? – спросила Анна уже вполне спокойным голосом.

Анника сглотнула.

– Слишком давно, – сказала она. – Когда была беременна Эллен.

Она повернула в сторону Харпсунда, пересекла железную дорогу и поехала вверх по склону холма, на вершине которого среди домов старинной деревеньки стояла маленькая церковь. Поднявшись на холм, она повернула налево и, миновав знак «Остановка запрещена» и зону его действия, припарковалась у еловой живой изгороди. Сидела неподвижно и дышала несколько секунд, а потом взяла цветы, уже подвявшие от жары, и вышла на солнце.

Церковь белым пятном выделялась на общем фоне слева от нее, пожилая парочка – каждый со своей палкой – медленно брела среди старых могил. Более новая часть кладбища заканчивалась у озера в окружении еловой изгороди и берез. Гравий скрипел под ногами Анники, когда она осторожно, чуть ли не крадучись, ступала по нему. Ее взгляд скользил по надгробиям, исконно шведским фамилиям и именам, ведь здесь покоились местные хуторяне, а они не могли зваться иначе чем Андерссонами, Юханссонами и Эрикссонами.

Перед лестницей она остановилась, сделала три глубоких вдоха, посмотрела, как солнечные зайчики играют в пятнашки на берегу.

«Красиво здесь, бабушка, – подумала она. – Тебе повезло».

Потом, преодолев пять ступенек, спустилась на следующую террасу, повернула налево сразу за емкостями с водой, пластиковыми вазами и мусорными баками, миновала могилу двадцатиоднолетнего солдата, погибшего в Финскую войну за свободу Скандинавии. Надгробие из полированного красного гранита украшала выполненная золотыми буквами надпись «София Катарина», дедушка покоился рядом. Анника опустилась на колени, они стали влажными от травы. Она положила цветы, не сняв с них упаковку, даже не позаботилась принести воды.

«Ты бы считала, что я поступила правильно», – подумала она.

Потом явственно услышала бабушкин голос, столь же странным образом молодой и чистый, как он звучал, когда она была жива, ее слова о необходимости иметь такую работу, которая позволила бы самой обеспечить себя, о том, что никогда нельзя зависеть от мужчины в финансовом плане. «Послушай меня, Анника, найди себе хорошую работу».

– Я родила девочку, – прошептала она. – Сейчас у меня двое детей.

«Тебе не понравилось бы, будь я не замужем», – подумала потом, но так и не сказала этого.

Попыталась помолиться: «Отец наш небесный, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…» Но замолчала, ее слова растворились в шорохе листвы осин и берез, в шуме поезда, спешившего в Эскильстуну.

«Мне не хватает тебя, бабушка. Я скучаю по тебе каждый день. Ты мне нужна, мне трудно без твоей любви».

Печаль тяжелой ношей навалилась на нее, слезы потекли из глаз, и она, шумно глотая их, быстро пошла прочь.

– У тебя есть время? Ничего, если мы поедем окружным путем? – спросила она, когда снова села в машину.

Анна Снапхане закрыла глаза, откинув голову на подголовник:

– Я поеду туда, куда и ты.

Они стартовали от церкви, повернули налево на дорогу, змеившуюся между бревенчатыми домами, проезжали вплотную к их углам и скотным дворам, огибали стеклянные веранды и тракторы.

За деревней асфальт с двух сторон обступили луга, их время от времени сменяли небольшие перелески, среди которых прятались хуторские постройки с красными углами, поблескивавшие окнами из стеклоблоков. Перед летней резиденцией премьер-министра их обступил настоящий сырой и темный лес. А потом слева предстало во всей красе Харпсундское озеро, славившееся своим эхом, где многим мировым лидерам приходилось демонстрировать умение пользоваться веслами. Автомобили с тонированными стеклами у большого дома, стоявшего у дороги, и охранники возле стены подсказывали, что премьер-министр находится там. Анника сбросила скорость, жадно дышала воздухом дворцового парка.

– Здесь бабушка была домоправительницей.

Анна Снапхане молча кивнула.

Они медленно миновали Гранхед с его крутыми поворотами, дальше их путь пролегал сквозь темный лес у озера Хушён. Он явно не так давно подвергся прореживанию, и само озеро было видно с дороги.

– Там находится Лукебю, – сказала Анника и показала вдоль воды. – Бабушкин хутор. Или Харпсунда. Она арендовала его. Сейчас он используется как охотничий домик.

Они приближались к Хеллефорснесу, Анника сбросила скорость и почувствовала, как у нее подскочил пульс.

– Здесь ты выросла, – констатировала Анна Снапхане, села прямо и с интересом смотрела по сторонам.

Анника кивнула, ей стало трудно дышать. Она повернула налево к старому металлургическому заводу, к покрытым сажей строениям с обвалившейся штукатуркой и забитыми картоном окнами. Остановилась у калитки ограждения с колючей проволокой, долго смотрела на одно из сооружений среди гор железного лома и облупившихся фасадов.

– Доменная печь? – спросила Анна.

Анника кивнула снова, отвела взгляд, не хотела больше видеть печную трубу, отводившую продукты сгорания. Опустила взгляд на испещренный выбоинами асфальт, в которых еще оставалась вода.

Подчиняясь внезапному порыву, она вышла из машины, не глуша мотор, сделала несколько шагов вверх по склону. В воздухе витал запах выхлопных газов и промышленных отходов. Резкий ветер бил по глазам.

Анна подошла сзади. Анника показала рукой:

– Холм Бродяг. Там живет матушка. И сестрица.

Особо не отличавшиеся друг от друга многосемейные дома возвышались в указанном ею направлении, темно-красные, построенные в сороковые годы прошлого столетия, стоявшие в окружении бурьяна и пластмассовой мебели и окнами смотревшие на металлургический завод. Ветер трепал их фасады, срывал частицы отшелушившейся краски. В шестидесятые там было тесно от детей, сейчас многие квартиры выглядели брошенными, ни один человек не попался им на глаза. Они прислушались. Где-то жужжал вентилятор, вдалеке звучала музыка.

– Где ты жила?

Анника посмотрела вверх вдоль утопавших в солнечном свете зданий, ужасно холодных зимой и жарких летом, сделала глубокий вдох и решила не сопротивляться боли.

Но она не пришла.

Справа от дороги тянулся покрытый трещинами тротуар, слева одуванчики подступали к самому краю асфальта.

– Поехали, – сказала она и направилась к автомобилю. Включила первую скорость, пока Анна занимала свое место, поехала вверх по склону, вспомнила, как, проходя здесь, она встретила Томаса и одновременно обнаружила, что кто-то переехал в ее старую квартиру. А также двойное чувство печали и облегчения, испытанное тогда. Жизнь шла своим чередом, кто-то позаботился о некогда принадлежащем ей.

– Там была моя квартира. Окна с вязаными абажурами на лампах.

Анника показала и не поверила себе. Столь нереальным это выглядело. Неужели она когда-то действительно жила здесь? Намытые до блеска стекла, комнатные растения. Сейчас это было частью чьей-то чужой жизни, кто-то другой возвращался сюда день за днем, отягощенный своими думами и заботами.

– Бывают места и поприятнее, – заметила Анна Снапхане.

Они повернули направо, миновали церковь, спустились к торговому центру «Консум». Несколько велосипедов стояли у его входа, украшенного большими горшками, где теснились анютины глазки и бархатцы, дрожавшие от сквозняка, но упрямо продолжавшие напоминать людям о всем многообразии красок, существовавшем в мире.

– Твоя матушка работает здесь?

– По крайней мере, так все обстояло, когда я в последний раз получила весточку от нее, – сказала Анника и оторвала взгляд от цветов.

Они поехали дальше через городок, мимо Народного дома, поля для мини-гольфа и дома престарелых, магазина осветительной арматуры и железнодорожной станции. Анника смотрела по сторонам, вспоминала. Спящие дома и раскачивающиеся на ветру деревья, тепло, исходившее от камней и асфальта. Улица, огромная, делившая населенный пункт пополам, как она боялась ее когда-то. Сейчас Анника понимала, насколько узкой и короткой она была. «Большая дорога, остерегайся машин на большой дороге». Она не осмеливалась перейти ее, пока не пошла в четвертый класс.

Анне надоело смотреть по сторонам, она закрыла глаза и прислонилась к боковому стеклу. Они миновали железную дорогу; воспользовавшись переездом у развилки на Холсту, возле усадьбы Эрландссона, Анника переключилась на четвертую скорость.

Как только городок остался позади, хрупкое ощущение пребывания в прошлом лопнуло как мыльный пузырь, исчезло без следа. На смену ему пришли другие заботы.

Томас не звонил целый день. Окунулся в атмосферу своего детства и ни разу не подумал о ней. Дети неплохо обходились и без нее. Выходит, она преувеличивала собственную значимость для них.

– Ты не хочешь выйти замуж за Мехмеда? – спросила она Анну.

Анна Снапхане посмотрела на нее широко открытыми от удивления глазами:

– Выйти замуж? Ты с ума сошла? Зачем мне это надо?

– У вас же ребенок.

– О чем ты говоришь, мы же даже не живем вместе. Дух бабушки на тебя так влияет?

Анника подняла боковое стекло до конца.

– Я хотела, чтобы мы с Томасом поженились, – призналась она.

– Для чего?

Анника пожала плечами, притормозила, увидев косулю на лесной опушке, увеличила скорость снова.

– Показать, что мы единое целое.

– Это и так ясно. Тебя беспокоит подобная ерунда?

– Пожалуй.

Они какое-то время молчали. Вентилятор перемешивал запахи новой машины. Густой лес окружал дорогу, из-за высокой скорости он напоминал сплошную зеленую стену.

– Как это было? – спросила Анника тихо.

Анна Снапхане несколько секунд смотрела наружу сквозь боковое стекло.

– Ужасно, – ответила она. – Просто дьявольски.

– Что было хуже всего?

Анна снова посмотрела в окно.

– Чувство вины, – призналась она. – Ощущение, что это из-за меня. Подозрения. – Повернула голову в сторону Анники и уставилась на ее профиль. – В какой-то момент я даже поверила, что они задержат меня. Что, по их мнению, я сделала это.

Анника скосилась на Анну:

– Почему ты так решила?

Анна Снапхане сделала глубокий вдох, с силой наполнила воздухом легкие:

– Мои отпечатки пальцев нашли на орудии убийства.

– Как, черт возьми, они могли там оказаться?

– Поскольку я держала его в руках, неужели не понятно? Хотя это же делали почти все другие. – Она вперила взгляд в Аннику. – Я не убивала ее, если ты тоже сомневаешься.

– Само собой, я не верила, – сказала Анника.

Они подъехали к Бекосену, повернули направо к Мальмчёпингу.

– Насколько я поняла, запись получилась непростой.

Анна Снапхане сглотнула комок в горле.

– Студийный администратор и исследователь, – сказала она. – Явное понижение. Меня должны были повысить перед этой программой, а взамен разжаловали.

– Но ты же знаешь почему, – возразила Анника. – Здесь нет твоей вины. Все дело в сокращении штатов.

– Я проработала редактором несколько лет. В качестве следующего шага надеялась стать продюсером, а не каким-то чертовым студийным администратором. Мне следовало уволиться весной. Угадай, чем мне пришлось бы заниматься остаток недели. Маркировать кассеты, записывать временные коды, снабжать именными табличками. Это же безумие какое-то. Слава богу, все это дерьмо изъяли.

– Мне нужно сладкое, – сказала Анника. – Ты хочешь? Она заехали на автозаправку в Мальмчёпинге, купили газеты, колу и полкило карамелек.

– По-твоему, они выпустят в эфир записанные программы? – спросила Анника, когда они выехали на дорогу, ведущую к Стрегнесу.

– Я так полагаю, – ответила Анна Снапхане, энергично жуя конфеты. – «ТВ Плюс» уж точно не выбросит такой подарок в мусорную корзину. Что сказал Хайлендер?

– Что ему необходимо обсудить это дело с лондонским руководством концерна и наметить основные принципы работы по увековечению памяти Мишель, культурное наследие для следующих поколений и массу всего такого.

Анна Снапхане громко застонала, провела рукой по волосам.

– Да, язык у него хорошо подвешен. Сказал, ему надо обсудить? Он ведь просто пешка, ничего не может сделать сам, не спросив Лондон. Ты, кстати, знала, что он уволил ее вечером перед тем, как она умерла?

Анника вздрогнула, уставилась на Анну:

– Ее уволили?

Машина обоими колесами съехала на обочину с правой стороны, Анника не без труда вернула ее на дорогу.

– Держи себя в руках. Она была слишком старой, ей исполнилось тридцать четыре в понедельник.

Анника сбросила газ, испуганная близостью канавы.

– Какой лицемер! «Наш самый ценный сотрудник», черт побери. Могу я написать это?

– Это не мои данные, а полученные от другого человека. Но проверь, может, кто-то их подтвердит.

В машине снова установилась тишина, Анника крепко держала руль обеими руками, холодная бутылка с колой лежала у нее между ног. Опускающееся за горизонт солнце, время от времени выглядывая между деревьями, слепило ее левый глаз, она повернула солнцезащитный козырек, стараясь спастись от его безжалостных лучей, скосилась на подругу. Взгляд Анны Снапхане скользил по пейзажу за окном, но мысли ее явно находились где-то в другом месте. Анника прекрасно понимала, какие картинки могли крутиться у Анны в голове.

– Мариана рассказывала о документальном фильме, – сказала она тихо. – Мишель якобы делала его о самой себе, а продюсированием занималась ее фирма. Тебе что-нибудь об этом известно?

Анна Снапхане моргнула несколько раз:

– Отчасти из-за этого народ и был на взводе всю неделю. Большинство считало, что она переступила грань допустимого в собственном тщеславии. Любой мог делать документальный фильм о Мишель Карлссон, только не она сама. Кто-то не соглашался, хоть таких нашлось немного. Себастьян Фоллин, конечно, и Бэмби. Почему известный человек не может извлечь пользу из своей популярности? Почему всегда другие должны наживаться на этом?

– А ты сама как считаешь? – спросила Анника, щурясь от солнца.

Анна Снапхане залезла в пакет с конфетами, задумалась, какие ей выбрать.

– Делать хвалебный фильм о себе самой – чистое безумие, – ответила она. – С журналистской точки зрения такому творению нет абсолютно никакой веры. Откуда там взялась бы критика в ее адрес?

– А она действительно собиралась заниматься данным проектом сама? – поинтересовалась Анника. – Или его только продюсировала ее фирма, но с независимым продюсером?

Анна сунула конфету в рот, жевала какое-то время.

– А разве есть разница? – спросила она и выковыряла остатки сладости из промежутков между зубами. – Она сделала бы и продала фильм о самой себе, заработала деньги на собственной известности. Согласись, это немного глупо.

Анника сбросила скорость, проезжая мимо Медвежьего пруда, кинула взгляд на бревенчатый дом, в котором разместилось кафе, на людей, оставивших свои машины по соседству и бравших кофе с домашней выпечкой.

– Что же здесь глупого? – спросила она. – Если у нее есть независимый продюсер, ничто ведь не мешает ей владеть фирмой, продюсирующей весь проект. Если подходить с такими мерками ко всем другим, средства массовой информации никогда не смогли бы писать о самих себе.

– Это же не одно и то же, – сказала Анна.

– Почему? – возразила Анника. – Возьмем, например, семейство, владеющее «Квельспрессен». У них в собственности также и крупнейшая отраслевая газета, и крупнейший телеканал, и радиостанции, и интернет-провайдеры. Если нашу газету решат ликвидировать, неужели телевидение и отраслевой орган не смогут это освещать?

– Ты не понимаешь, что я имею виду, – стояла на своем Анна Снапхане.

Они оставили эту тему, опять долго молчали. Анника попробовал включить автомобильный радиоприемник, но не смогла настроиться ни на одну радиостанцию.

– Себастьян Фоллин, – спросила она, – что за человек? Анна Снапхане рассмеялась устало, опустила пакет с конфетами на пол машины.

– Да боже мой! Из всех никчемных людей на земле…

Анника бросила на нее быстрый взгляд:

– Я думала, он договаривался о работе для Мишель.

– Себастьян Фоллин являлся главным штатным фанатом Мишель Карлссон. Его миссией было во всех ситуациях стоять с маленьким флагом, украшенным лозунгом, что она лучшая из всех.

Анна сделала вид, будто машет полотнищем.

– Почему?

Анна Снапхане покачала головой:

– По-моему, она нуждалась в этом. Ей не хватало хвалебных слов. Задача Себастьяна Фоллина состояла в том, чтобы постоянно восполнять их недостаток.

Они засмеялись вместе, но это был смех с оттенком грусти.

– Он работал с какими-то другими артистами?

Анна вздохнула и откинулась на подголовник.

– Не знаю, я никогда не слышала, чтобы он говорил о ком-то ином.

После завода Ленна Анника повернула направо, поехала кратчайшей, но узкой и извилистой дорогой через Окерс-Стюкебрук.

– Ты когда-нибудь встречалась с Мишель? – спросила Анна Снапхане.

Анника покачала головой:

– По-моему, нет. И все равно у меня такое ощущение, словно я ее знала. Ты же так много рассказывала о ней все годы. И потом, статьи, конечно…

– Но ты же встречалась с Карин Беллхорн? Пила с ней глинтвейн в Рождество? Что она сказала?

Анника задумалась на несколько секунд.

– Она выглядела дьявольски изможденной, печальной. Сказала, что известность творит странные вещи с людьми, якобы от нее возникает такая же зависимость, как от наркотиков. Если человек привыкает к славе, он готов пойти на все, лишь бы дальше оставаться в ее лучах.

Анна Снапхане кивнула:

– Карин знает, о чем говорит, сама была ведущей программы в семидесятые.

– Вот как? – удивилась Анника. – Мишель Карлссон эпохи шведского музыкального прогрессивизма.

Анна едва заметно улыбнулась:

– Не напрямую, но ей немало доставалось от критиков и желтой прессы. Она ведь носила фамилию Андерссон в то время, пока не вышла замуж за английского рокера Стивена Беллхорна и не уехала из страны.

– Точно, – сказала Анника. – И они развелись через пару лет?

– Он свалил с двадцатитрехлетней блондинкой. Кое-кто утверждает, что она еще не пришла в себя после той истории. Что она еще сказала?

– Что слава как раны на душе. Их можно залечить, но шрамы остаются. Они не дают жить спокойно. По ее словам, Мишель вся была как одна такая кровоточащая рана. Так ли это?

Анна Снапхане не ответила, сидела неподвижно, тогда как Анника, не сбавляя скорости, вела машину дальше.

– Ты встретилась со всеми? – спросила она. – Неонацисткой? Марианой? Веннергреном? Стефаном?

Анника поморщилась.

Анна посмотрела на нее удивленно.

– Неонацистка такая идиотка, – сказала она, – Знала, кто я, и все получилось дьявольски неприятно.

– И что она знала?

Анника несколько раз жадно схватила воздух открытым ртом, увидела изменившееся лицо девицы перед собой.

Хищника с оскаленными зубами. «Как это – убить кого-то? Меня всегда подобное интересовало. Это было трудно?»

– Сказала, что, как она слышала, Томас бросил меня. Мариана и Веннергрен уехали, не поговорив. Аксельссон тоже. Бэмби Розенберг разыграла для нас маленькую сценку. Она выглядела по-настоящему потрясенной.

– Мишель ведь служила ей билетом на премьеры, – констатировала Анна Снапхане, – естественно, она в печали.

– Надо же, – удивилась Анника, – она же получает собственные приглашения.

Анна смотрела в окно, не ответила. Движение на автостраде было плотным, несколько километров они ехали бок о бок с семейством в микроавтобусе. Девочка примерно двух лет постоянно махала им рукой.

– Гуннар Антонссон, – продолжила разговор Анника, когда они наконец обогнали семейство, – он ведь не в счет, верно?

– О чем ты?

– Карин сказала, что его легко забыть, сам он, похоже, не причисляет себя к журналистам.

– Само собой, он же водитель и технарь, но я хорошо к нему отношусь. Он действительно знает свое дело. Ты разговаривала со Стефаном Аксельссоном?

– Попыталась, – сказала Анника. – Но он не захотел. Что он думал о Мишель?

– Они были любовниками, – сообщила Анна Снапхане, – короткое время пару лет назад. Потом он стал дьявольски молчалив и резок с ней. Ты встречалась со всеми?

– Да, за исключением Джона Эссекса.

– И что ты обо всем этом думаешь?

Анника покачала головой. Молчала довольно долго.

– Понятия не имею, – ответила она наконец.

– По-твоему, это сделал кто-то из нас?

Секундная пауза.

– Возможно.

– Кто?

Внезапно воцарилась тишина, автомобили вокруг них затормозили и остановились. Они подъехали к Сёдертелье, к тому месту, где соединялись автострады с запада и востока. Здесь вереницы машин вытянулись в обоих направления на несколько километров.

– Это сделала не ты, – сказала Анника, когда они стояли в облаке выхлопных газов. – Я не подозреваю и Гуннара тоже. Но это мог быть кто угодно из остальных.

Редакция утопала в ярком свете. Редакторы все еще выглядели бодрыми после дневного сна. Они ходили с кофе, смеялись, болтали по телефону, играли в компьютерные игры – в общем, откровенно убивали время, пока еще ночь намертво не привязала их к стульям и мониторам с ровными строчками предназначенных для завтрашнего номера материалов.

Анника не увидела никого из начальства, стеклянный закуток Шюмана также пустовал – все они явно где-то совещались. Она прошла к своему месту и достала из сумки ноутбук. Потерла пальцами лоб, сделала несколько глубоких вдохов, проверила автоответчик телефона у себя на письменном столе – ничего, затем мобильник – тоже никаких сообщений.

Согласно исходному плану они собирались приехать домой завтра, вечерним рейсом «Синдереллы», и быть в Стокгольме около шести. Она подняла трубку настольного телефона, набрала номер мобильника Томаса. Включился автоответчик. Анника слушала его долетавший издалека голос с неприятным ощущением в груди. Положила трубку, не сказав ни слова, достала адресную книгу с номером родителей Томаса на острове. Попыталась запомнить его. У нее, обладавшей отличной памятью на цифры, почему-то именно эта комбинация никогда не откладывалась в мозгу. Она взялась за трубку снова, сжала и не отпускала ее, пока не заныли пальцы.

«Он лазает на закате по скалам и абсолютно не скучает по мне».

Анника поднялась торопливо, направилась к кофейному автомату, подальше от картинок красного солнца над синей водой, взяла мокко, экстракрепкий. Выпила, прислонившись спиной к стене, обвела взглядом редакцию, пыталась избавиться от навалившегося на нее чувства одиночества.

«Этого я никогда не прощу. Черт побери!»

Она раздавила в руке пластиковую чашку, поранилась о ее острые края. Пошла к своему месту, опустив глаза в пол.

Что ей следовало написать?

Она открыла блокнот, взяла ручку и постаралась систематизировать свои записи.

Новая статья, пожалуй, должна была содержать факты о последних часах жизни Мишель.

Анника вздохнула. Если придерживаться истины, ей не удастся описать их, не оскорбив мертвую женщину: она ведь сильно напилась, переругалась со своими помощниками, болталась кругом полуголая и с револьвером. Ее выгнали с работы, она избавилась от своего менеджера, потеряла контроль над собой.

И все равно об этом требовалось намекнуть, с какой стороны ни посмотри. Мишель Карлссон была публичной личностью, а значит, ее смерть, точно как и жизнь, притягивала всеобщее внимание. Анника прекрасно понимала, что все скандальные подробности в любом случае выплывут наружу. Даже если шведские газеты не станут копаться в дерьме, вряд ли стоило ожидать того же от английских таблоидов, поскольку в истории оказался замешанным Джон Эссекс.

Она сделала несколько пометок в блокноте и пошла дальше.

Ссоры. Трудно давшаяся всей команде запись. О них написать было легче.

Таинственный автомобиль, приехавший на дворцовый холм как раз в тот период, когда ориентировочно произошло убийство, возможно, затем, чтобы забрать Джона Эссекса. Это также выглядело несложной задачей.

Свидетелей отпустили, но попросили не уезжать далеко – возможно, понадобится кого-то допросить снова.

История была далеко не простая. Анника кусала ручку и думала.

На что действительно следовало обратить внимание, так это на таинственное высказывание комиссара относительно вины присутствующих.

Это, естественно, нельзя исключать.

«Это заявление ничего не означает, – подумала Анника. – Или скорее очень многое. Кто-то из них мог сделать это. Или нет?»

– Бенгтзон!

Она вздрогнула, ошарашенно подняла глаза.

Шеф редакции стоял в дверном проеме своей стеклянной комнатушки, махал ей рукой. Она взяла блокнот со своими записями и направилась в его угол.

– Закрой дверь, – сказал Шюман и сел на свой скрипящий стул.

Анника посмотрела на него. Шеф выглядел возбужденным и расстроенным. Ворот его рубашки был в пятнах от пота, глаза красные.

– Я еще не прошлась по всему материалу с Берит, – сообщила она, – но уже попыталась разложить по полочкам все имеющееся у меня и прикинуть, что мы сможем…

– Это ты обсудишь с редактором новостей, – перебил ее Шюман, его голос был глухим от усталости.

Анника уставилась на него с открытым ртом, прерванная на полуслове, он сидел, сложившись пополам, с руками перед глазами.

– Что случилось?

Шюман резко подался вперед, с шумом уронил руки на письменный стол.

– Ты будешь работать в начале следующей недели? – спросил он.

Анника колебалась, не знала наверняка.

– А что?

– Ты же трудилась все праздники, когда собираешься отгулять?

– Как только смогу. Получится ведь целая неделя…

Шеф редакции жестом остановил ее, провел по лбу рукой. – Мне, пожалуй, в понедельник понадобится твоя помощь в одном очень щекотливом деле. Ты не должна говорить об этом никому в редакции, даже Берит.

Анника еще шире открыла рот – теперь от удивления, села на стул для посетителей, наклонилась вперед:

– И о чем речь?

Она уставилась на шефа, пыталась понять, что пряталось за его всклоченной бородой и светлыми глазами.

– Мы получили какую-то информацию? Даже шефы новостей не в курсе?

– Ничего подобного, – сказал Шюман. – Речь идет об исключительно приватном деле, в котором мне нужна твоя помощь.

Анника откинулась на спинку стула, не зная, что ей и думать.

– Надеюсь, у меня еще останется семья, когда я выберусь из этой истории, – сказала она. – Если мне придется сверхурочно работать для тебя лично, ты, пожалуй, мог бы…

– Забудь, – перебил он ее. – Я как-нибудь разберусь с этим. Иди и пиши свои статьи.

Он склонился над бумагами, давая понять, что разговор окончен. Анника не отрываясь смотрела на шефа, он выглядел подавленным, тени под глазами, следы от пота под мышками. Она порой видела его усталым, но не до такой степени.

– Что все-таки случилось? – поинтересовалась она.

– Ничего, – выдавил Шюман сквозь сжатые зубы.

Анника вытянула шею и окинула взглядом редакцию. Все шефы опять вернулись к месту выпускающего редактора, но там также сидел кто-то новый, небольшой мужичонка во фривольном наряде, листавший газету.

– Боже, – сказала она, – Торстенссон здесь? В Янов день?

Шюман не ответил, таращился в свои бумаги, явно не читая их.

– Я сама не решаю относительно отгулов, – произнесла Анника медленно. – Сейчас, когда Хеландер в Нью-Йорке, я должна согласовывать мое рабочее время с шефом новостей или с шефом редакции. Если хочешь, чтобы я работала в понедельник, я готова.

Снова тишина.

– Послушай, – продолжила Анника, – у меня проблема с материалом относительно данного убийства. Моя лучшая подруга в числе подозреваемых. Вопрос в том, не отразится ли это на моей беспристрастности.

– И как же тогда быть? – спросил Шюман устало и без намека на интерес в голосе.

Анника колебалась, посмотрела на свои пальцы, теребившие край кофты.

– Смогу ли я действительно оставаться объективной, освещая всю историю? Подумай, а если это действительно была она. Что мне тогда делать?

Анника подняла глаза, встретилась с Шюманом взглядом.

– Двое моих сотрудников также в числе подозреваемых, – сухо сказал шеф редакции. – Я не могу пожертвовать еще кем-то из репортеров.

– Все это напоминает ситуацию с журналистом Иисусом Алькалой, – пробормотала Анника и заметила, как ловко разобралась с ситуацией.

Андерс Шюман выпрямил спину.

– У меня также одна знакомая среди подозреваемых, – сообщил он. – Карин Беллхорн. Мы некоторое время работали вместе в общественной редакции на Телевидении Швеции.

Анника почувствовала, как брови у нее поползли на лоб – неужели Шюман такой старый?

– Какой она была?

Шеф редакции тяжело откинулся на спинку стула, посмотрел на книжную полку.

– Знающей свое дело, – сказал он. – Назойливой. С явными признаками камерозависимости.

Анника захлопала глазами удивленно:

– Чего?

– Камерозависимости. Я сам какое-то время страдал этой болезнью, но она начала проходить. – Он задумчиво постучал ручкой по краю письменного стола. – Ходил один слух о ней, – сказал он, – история, связанная с ее последними днями в редакции. Я не знаю, насколько она правдива.

Шюман не сводил взгляда с полки, собираясь с мыслями.

Анника молча ждала.

– Карин распространила любовное письмо, написанное одним телеведущим практикантке редакции. В те времена требовалось расписываться за все копии, которые делались на принтере, а Карин была единственной, кто находился там накануне вечером. Утром любовное письмо лежало у всех в почтовых ящиках. Карин решительно все отрицала, но этого не мог сделать никто другой.

Анника пометила что-то в своем блокноте. – Чем все закончилось для телеведущего?

– Ему это записали в заслугу.

– А что с практиканткой?

– Ей пришлось сразу же уйти.

Анника поднялась в порыве злости.

– Естественно, – сказала она. – Для женщин действуют совсем иные правила, чем для мужчин. И я не верю в эту историю, о преуспевающих женщинах всегда болтают всякую чушь.

– Ты настоящая феминистка, – заметил Андерс Шюман.

Анника, казалось, восприняла его слова как насмешку. – У меня же есть мозги, – ответила она.

Когда Анника Бенгтзон ушла, Андерс Шюман с облегчением перевел дух. Он знал, что она все сделает. И не будет задавать вопросов. Естественно, поймет, в чем дело, но не станет сплетничать. Впервые за весь день он испытал нечто наподобие радости. Несмотря на не самый легкий характер, Анника была крайне подходящим человеком.

Он подошел к своей стеклянной двери, посмотрел в сторону стола выпускающего редактора, туда, где расположился Торстенссон – среди всех, но все равно один. Разговоры, проходившие сейчас там, как бы обходили его стороной. Шюман видел, как слова странствовали от редакторов к ночному шефу и обратно, от художественного редактора – к репортерам, от редакторов текста – к корректорам, вперед и назад, словно волны, на вид мягкие, но безжалостные.

И в центре этого людского моря сидел главный редактор, как столб на дне, немой и намертво прикрепленный к своему месту, другая материя. Он никак не реагировал на происходящее, будь то шутки или серьезные реплики, не способный подкинуть интересную идею или поучаствовать в сложной дискуссии. Порой он поднимал глаза от своей газеты, но всегда с одинаковой недоуменной миной. Он выглядел уязвимым сейчас, и Шюману стало по-настоящему его жаль.

«Все, пожалуй, в любом случае наладится, – подумал он. – Торстенссон абсолютно безграмотный в нашем деле. Отлично, что он сидит тут ночью, это хороший признак, по-видимому, готов начать сотрудничество».

Андерс Шюман поколебался мгновение, потом закрыл свою стеклянную дверь. Вернулся за письменный стол, сел, отпер нижний ящик. Уставился внутрь. Там лежала только одна папка, красная и достаточно потертая, его средство ведения этических и моральных повстанческих войн. Она валялась здесь уже многие месяцы, даже годы, его публицистическое оружие, приберегаемое, как возбудитель сибирской язвы или иприт, на случай, если ситуация станет слишком рискованной, даже опасной для жизни. В результате обнародования ее содержимого он сам мог пострадать, точно так же, как и при использовании смертоносных бактерий с таким же успехом мог заразиться и тот, кто выпустил их наружу.

«Мне надо принять решение сегодня вечером», – подумал он.

Потом достал папку, взвесил ее на руке. Довольно легкая. И оставил на столе. Ничего страшного, только в контакте с другими журналистами она приобретала свою разрушительную силу. Снял резиновую ленту, картонная оболочка раскрылась, копии предстали перед его глазами. Он прикоснулся пальцами к верхнему шершавому листу.

Протоколы заседаний правления газеты за последние три года. Естественно, он не имел права владеть ими или даже видеть их. А также не имел доступа на собрания правления, где всем распоряжалось семейство владельцев.

В отличие от Торстенссона. Как главный редактор, тот присутствовал на них в качестве действующего члена правления. Без права голоса, но чтобы сообщать необходимую информацию и принимать участие в дискуссиях. Поэтому он получал одну из многих копий протоколов заседаний, и они, как считалось, хранились в недоступном месте. Но только в теории, на деле же все обстояло совсем иначе. Торстенссон просто засовывал их в папку с надписью «Протоколы правления». А Шюман обнаружил ее как-то поздно ночью, когда уже направлялся домой. Спускаясь в гараж, он внезапно почувствовал необходимость отлить и направился в ближайший туалет. А выйдя из него, понял, что стоит прямо напротив большой угловой комнаты главного редактора, и, машинально сделав шаг вперед, нажал на ручку двери. Дверь оказалась незапертой, Шюман беззвучно шагнул в темноту и закрыл ее за собой.

Следующий час он потратил на изучение всего находившегося там. Всех документов, газет, папок. И на книжной полке за письменным столом нашел скоросшиватель с протоколами. И сразу уже скопировал их все вместе с несколькими другими бумагами, которые позднее выбросил.

Но протоколы сохранил. Также взял себе за привычку проходить мимо комнаты главного редактора в те вечера, когда ему приходилось допоздна задерживаться на работе. Дверь в нее часто оказывалась незапертой, но не всегда. Каждый раз, когда у него появлялась возможность проникнуть внутрь, он знакомился с тем, что ему, по его мнению, требовалось знать, а такого хватало. В результате теперь в его распоряжении находились все документы, имевшие хоть какое-то отношение к будущему газеты.

«Не слишком ли я самонадеянный? – подумал Шюман, листая их. – Считая, что вся ответственность лежит на мне?»

«Нет, я же знаю это, – ответил он себе. – Вижу. В состоянии понять происходящее и сделать выводы из всего, известного мне. Именно поэтому я здесь. И просто обязан действовать наилучшими на мой взгляд способами, даже если это и означает использовать огласку в качестве оружия». Шюман отобрал подходящие для его цели протоколы. Их было всего два.

Первый касался квартирной аферы. На встрече, состоявшейся полтора года назад, Торстенссон поднял вопрос о том, что он мог бы параллельно работать в правлении риелторской фирмы партии. Согласно лежавшему перед Шюманом документу, прочие члены правления газеты не увидели никаких препятствий этому. Однако, как следовало из него, представитель местной профсоюзной организации, составлявший им компанию на основании предоставленного ему законом права, высказался против. Он считал это неподобающим для публициста. Будучи по определению защитником свободы слова и наблюдателем за власть имущими, ответственный издатель не мог брать на себя политическое задание такого рода.

После того как данный протокол оказался в его руках, Андерс Шюман проверил правление упомянутого в нем агентства недвижимости через Патентно-регистрационное управление, и оказалось, что Торстенссон действительно сидит там на предложенном ему стуле, о чем Шюман сделал пометку карандашом на полях.

А почти год спустя ему позвонила одна глубоко отчаявшаяся пожилая дама. Собственно, она искала главного редактора Торстенссона, но, поскольку он оказался недоступным, ее соединили с шефом редакции.

Она представилась – судя по фамилии, принадлежала к дворянскому роду – и рассказала довольно сбивчиво, что ранее жила в четырехкомнатной квартире на Флорагатан в Эстермальме в Стокгольме. Туда она и ее муж переехали, только поженившись, в 1945 году, как раз когда закончилась война. Он помнит, когда закончилась война? Нет? В любом случае к настоящему моменту супруга, к ее великой скорби, уже нет в живых, а теперь она лишилась и их жилища: ей против ее желания, пришлось переехать. Хозяева затеяли ремонт и предложили ей другое жилье. Правомерно ли это?

Шюман слушал женщину рассеянно и немного с раздражением, пока она не назвала виновника ее бед. Им оказалась уже известная ему партийная фирма. И женщина искала главного редактора Торстенссона по той простой причине, что как раз его сын и забрал себе ее квартиру. Ей же самой предложили трешку в пригороде Шерхольмен, где просто кишели всевозможные иммигранты и куда она совсем не жаждала перебираться. Всем же известно, какая там жизнь, когда кругом несчетное количество террористов и такая ужасная архитектура! В результате ей пришлось купить квартиру в Эстермальме, и она считала, что доставившее ей столько неудобств агентство должно заплатить за нее.

Шюман с пристрастием допросил старуху и понял, что она говорила правду. Сын Торстенссона зарегистрировался по тому адресу двумя месяцами ранее, этаж совпадал. Кроме того, данную недвижимость собирался купить жилищный кооператив, председателем правления которого он являлся.

«Подобного могло бы хватить, – подумал Шюман, – но не в данном случае».

Он перелистал отобранные им бумаги, попытался оценить их в качестве оружия. История с квартирой не годилась для такой цели. Вряд ли стоило рассчитывать, что кто-то пожалеет богатую аристократку, которая принялась привередничать, и ей пришлось купить устроившее ее жилье за собственные деньги. Конечно, позиция Торстенссона с моральной точки зрения выглядела не лучшим образом: он помог сыну обойти бесконечную стокгольмскую очередь на жилье. Но сейчас он явно собирался удержаться на своем посту любой ценой, и едва ли удалось бы свалить его только благодаря этому. Ведь если бы он не ушел добровольно или его не уволили бы, возникшая шумиха могла лишь пойти во вред газете, а не посодействовать ее спасению, ради чего все и затевалось.

Шюману требовалось найти что-то более действенное.

Один из способов утопить Торстенссона, конечно, состоял в том, чтобы позволить «Квельспрессен» допустить какой-то по-настоящему серьезный промах, ужасную ошибку, которая настроила бы против них всю страну. В такой ситуации правлению пришлось бы подумать о выражении недоверия, но так далеко Шюман зайти не мог. Он видел своей задачей спасение газеты, а не смещение Торстенссона. Стрелы должны были попасть только в главного редактора, что предъявляло более высокие требования к точности.

И он не хотел никаких жертв среди посторонних. Кроме того, сам мог оказаться в глубокой пропасти.

Значит, все зависело от аферы с акциями и, возможно, Анники Бенгтзон.

Шюман достал с самого низа папки три бумаги и прибавил к уже лежавшему перед ним второму протоколу заседания правления пресс-коммюнике и две вырезки из «Веканс афферер».

Он начал с обзорной статьи о семейном медиаконцерне владельцев «Квельспрессен», содержавшей данные о том, чем занимались отдельные его подразделения и как распределялись между ними право собственности и прибыль. Согласно ей, практически все они были связаны между собой тем или иным образом и охватывали самые разные сферы деятельности, начиная с газет, журналов, радио, телевидения и Интернета и заканчивая производством, помимо прочего, женских гигиенических прокладок и детских подгузников.

Их газета представляла собой маленький голубой квадратик в структурной схеме этого гиганта. К тому же дышавший на ладан, поскольку тираж не показывал тенденций к росту и уже сейчас поступления от рекламы выглядели неважно.

Но не газета прежде всего интересовала его в данной связи, а интернет-фирма Global Future, которой на момент написания статьи со стороны хозяев конгломерата уделялось очень большое внимание, поскольку они рассчитывали благодаря ей обеспечить продвижение концерна в цифровой сфере и подъем всех его составных частей на новый уровень. Для «Квельспрессен», например, она должна была создать шикарный сайт, чтобы газета с его помощью смогла выиграть войну в киберпространстве.

Шюман вздохнул с сожалением, вспомнив об этом, ведь те планы остались только на бумаге, а их страница в Сети по-прежнему выглядела крайне убого, тогда как «Конкурент» позаботился для себя о самом дорогостоящем в Европе портале.

Владельцы концерна помимо ряда других своих предприятий официально зарегистрировали Global Future на бирже, и сначала все складывалось очень удачно: она стала даже одним из самых успешных новичков Стокгольмской биржи, стоило ей появиться там, пусть никогда и не приносила прибыли. Чему, пожалуй, не стоило удивляться, ведь кроме перспективной сферы деятельности она, в отличие от других аналогичных компаний, которые могли полагаться только сами на себя, а значит, вложение денег в их акции подразумевало значительные риски, обладала тем преимуществом, что материнская фирма семейства владельцев «Квельспрессен» выступила гарантом ее стабильности. Но так все продолжалось недолго.

Во всяком случае, уже протокол заседания правления «Квельспрессен» от 27 июня прошлого года, который Шюман сейчас держал в руке, откровенно намекал на возможность негативного развития событий. Он неоднократно читал этот документ и размышлял о его значении, ведь если верить ему, то председатель правления проинформировал Торстенссона о том, что Global Future больше не сможет помогать им с развитием цифровой версии. Отныне каждому из изданий концерна предстояло полагаться исключительно на собственные средства в том, что касалось освоения «новых земель», поскольку согласно полугодовому отчету, который должны были обнародовать в ближайшее время, у «компьютерщиков» ожидалось резкое падение экономических показателей.

Шюман отложил протокол в сторону и взял пресс-коммюнике, датированное 20 июля. В нем сообщалось, что вопреки всем прежним прогнозам и анализам Global Future все еще не вышла на прибыль. Фактически сейчас данная фирма показала худший результат за все время своего существования и убытки оказались значительно больше, чем указанные в прошлых отчетах. Это, собственно, не напугало бы рынок, если бы параллельно не выяснилось, что материнская компания семейства владельцев «Квельспрессен» гарантировала продолжать и далее вкладывать в нее средства, только если Global Future покажет прибыль в своем третьем, следующем квартальном отчете. Наиболее грамотные и опытные брокеры прекрасно поняли смысл данного сообщения и сразу же принялись продавать акции, в результате чего они потеряли двадцать восемь процентов стоимости уже в четверг 20 июля прошлого года. Их цена упала от максимальной в 412,5 кроны до 297 крон, и это было только начало.

Три месяца спустя материнская компания объявила, что они больше не будут вкладывать средства в Global Future, поскольку результаты деятельности фирмы оказались далеко за красной чертой и осенью все акции резко упали в цене, а к новому году стоили 59 крон за штуку.

Эта драма точно так же затронула другие интернет-компании. Акции некоторых из них исходно стоили свыше тысячи крон. После обвала цена могла лежать в пределах 80 эре за штуку. Но не падение само по себе заслуживало внимания, проблема крылась в другой вырезке из «Веканс афферер».

Шюман остановил взгляд на ее дате: 27 февраля сего года. Он пробежал глазами большие обзорные таблицы, содержащие имена власть имущих с указанием числа принадлежащих им акций.

У Торстенссона, главного редактора «Квельспрессен», не было ни одной, что само по себе выглядело немного странно. Ведь он сам в какой-то степени приложил руку ко всей истории, проявил себя ярым поборником новых цифровых технологий, как в средствах массовой информации, так и в других сферах деятельности. И даже пропихнул серию статей о будущем, где им отводилось очень важное место, которые, в свою очередь, помогли взвинтить биржевую стоимость интернет-компаний, включая Global Future. Сам же он с помощью специального договора, дававшего ему большие привилегии при покупке акций фирмы, купил приличное их количество. Уже данный факт Шюман посчитал неподобающим, но, поскольку интернет-подразделением их газеты предстояло заниматься именно Global Future, Торстенссон вышел сухим из воды. Кто смог бы упрекнуть главного редактора за то, что он верил в свои собственные проекты.

Торстенссон несколько раз проговорился о том, сколько заработал, обратив свой взор на Global Future уже с первых дней ее участия в торгах. Шюман подсчитал, что речь шла примерно о пяти миллионах крон, небольшие деньги, когда дело касается интернет-истерии, но много для обычного смертного.

А теперь, значит, если верить последнему бюллетеню Центра ценных бумаг, у Торстенссона не осталось ничего. Выходит, он все их продал, приблизительно в конце года избавился почти от десяти тысяч акций Global Future.

Оставалось выяснить, когда именно.

Шюман уже знал, что о самой сделке не заявлялось в финансовую инспекцию. Впрочем, отсутствовали какие-либо причины регистрировать ее там.

И все же шефа редакции не покидала мысль, что Торстенссон мог продать свою долю слишком рано.

Эта мысль мучила Шюмана давно, но у него отсутствовала возможность продвинуться дальше в этом направлении. Ведь если бы он сам пошел в Центр ценных бумаг, ему пришлось бы предъявить удостоверение личности, и в таком случае его имя и личный код записали бы в специальный журнал. Там остался бы след, по которому его не составило бы труда найти. Кто-то другой должен был продолжить поиски взамен, репортер, привыкший копаться в регистрах.

Он решительно собрал вместе все документы, пересчитал их, сунул в папку, положил ее в нижний ящик письменного стола и, заперев его на ключ, на всякий случай подергал ручку.

Потом сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за происходящим в редакции сквозь стеклянную стену. Сейчас он мог немного перевести дух.

Ведь ему еще не пришло время принимать решение.

Воскресенье 24 июня

«Дорогие читатели, сядьте, пожалуйста, поскольку прямо сейчас вы узнаете о настоящем кошмаре. Да, худшего Янова дня, наверное, никогда ни у кого из вас не случалось. Представьте себе, вы надеваете праздничный наряд и лучшие сандалии, собираясь принять участие в шикарном шоу, и что в итоге? Сначала вы смотрите запись, и это оказывается, если так можно выразиться, ужасно скучным занятием: наша фифа прыгает, словно заводная, и делает вид, будто берет интервью, а потом, когда наконец все заканчивается и можно вздохнуть с облегчением и выпить немного шампанского, отпраздновав то, что вы выжили, – бац! Начинается всякая чертовщина! С таким валом скандалов и интриг вряд кому-то когда-либо приходилось сталкиваться, совершенно невозможно спать, все орут, не умолкая, но никакого выстрела я не слышала, можете мне поверить…

Да, дорогие читатели, столь плохо все и было, я чуть не стала свидетельницей убийства, произошедшего под самым моим носом, настоящего лакомства для гиен из нашей газеты. Мишель Карлссон застрелили в машине под окном моей спальни, подумайте, как такое могло произойти? И я не знаю, чем она занималась в ней. Пожалуй, собралась уехать, что ей, конечно, не следовало бы делать, поскольку я видела, как она пила вечером, но, возможно, ей просто не удавалось заснуть, ведь подушки и матрасы во дворце оставляли желать лучшего…»

– Что это за ерунда? – сказала Анна Снапхане, уронив газету на пододеяльник в кучу смятых бумаг.

Мехмед снял брюки и трусы и залез к ней в кровать.

– Сегодня Шюману придется несладко, – заметил он и, наклонившись, лизнул ее сосок.

Анна легонько стукнула его по макушке и снова взяла газету.

– Какая мерзость, – поморщилась она. – Просто отвратительно. Как они могут позволять этой сучке продолжать в том же духе?

– Непостижимо, – согласился ее мужчина, снова касаясь языком ее груди.

– Да, но если серьезно, – сказала Анна, – разве это не оскорбление памяти покойной?

– За подобное трудно добиться обвинительного приговора, – ответил Мехмед, поднял голову и встретился с ней взглядом.

Она провела рукой по его черным блестящим волосам, скользнула пальцами по подбородку, почувствовала, как желание просыпается в ней.

– И почему же?

Он позволил ее пальцу проникнуть ему в рот, пробормотал:

– Глава пять, касающаяся распространения не соответствующих действительности порочащих свдений, четвертый параграф. Если деяние является оскорбительным для родственников покойного или вообще, принимая во внимание время, прошедшее с момента кончины и прочих обстоятельств, может считаться нарушающим покой, положенный умершему. Но у нее же нет родни, не так ли?

– Мамаша-проститутка в Латвии, – шепнула Анна Снапхане, скользнула под Мехмеда, и он без напряжения оказался в ней.

Они лежали неподвижно, ловили дыхание друг друга, в затуманенном сознании растворялся весь окружающий мир.

– О боже, – простонала Анна тихо, запрокинула голову и закрыла глаза, ощутила приятную тяжесть Мехмеда каждой клеточкой своего тела, приняла его жадно, готовая устремиться к вершине наслаждения.

– Мама! Смотри!

Их чувственные движения, едва ли осознанные для обоих, сразу же оборвались. Анна почувствовала резкий запах типографской краски, открыла глаза и увидела перед собой маленький снимок Анники Бенгтзон под газетной статьей.

– Что это, любимая? – спросила она, отвела в сторону газету и приподняла голову от подушки.

– Почитай книжку, – попросила двухлетняя малышка и положила одно из творений Барбру Линдгрен на спину своему отцу.

Он уронил голову сбоку от шеи Анны, его теплое дыхание расползалось по простыне, заставляя шевелиться волосы у нее на затылке.

– Не сейчас, мама и папа хотят немножко отдохнуть.

– Все нормально, – тихо произнес Мехмед под ее ухом. – Она спрашивала о тебе всю неделю. Мы продолжим позднее.

Анна погладила его широкую спину.

– Ты уже завтракала, моя маленькая? Папа сделал для тебя бутерброд?

– Да, – ответила девочка и забралась на двуспальную кровать.

Мехмед соскользнул с Анны, оставив после себя ощущение пустоты и тепла не успевшей в полную силу вспыхнуть страсти.

– Миранда, – сказала Анна Снапхане. – Миранда Изол, иди сюда и поцелуй мамочку.

Курчавая, черноволосая и кареглазая девочка свернулась клубком рядом с ней, как замерзший котенок около батареи.

– Мама, – сказала она. – Мама.

Анна обняла ребенка, качала его медленно.

– Ты по мне соскучилась?

Девочка кивнула.

– Но тебе же было хорошо у папы?

Новый кивок.

– Поиграем в домик?

Анна Снапхане накрыла себя и ребенка одеялом с головой, темнота сомкнулась вокруг них, душный, пропитанный запахами тел воздух стал неприятным сюрпризом для легких. Она почувствовала, как матрас закачался, когда пружины освободились от веса Мехмеда с другой стороны кровати, слышала шаги его босых ног в направлении кухни.

– Кофе?

– С огромным удовольствием, – ответила глухим, как из подземелья, голосом.

– Поедем домой?

Анна посмотрела на контуры ребенка, лежавшего рядом с ней, погладила голову, которая сразу же стала потной.

– Мы дома. Дома у папы.

Девочка прижалась к ней, засунула руку в ее волосы.

– Тебе придется сегодня тоже побыть у папы, маме надо работать, но потом мы поедем домой в Лидингё, ты и я. Ты хочешь этого? Домой к твоей кукольной коляске?

Девочка махнула рукой в попытке сбросить одеяло и получить больше кислорода, Анна Снапхане скинула его с них обеих одним движением ног. Воздух спальни прохладной волной накрыл ее тело. Она задрожала.

– Шюман искал меня по мобильному, – сообщил Мехмед, войдя в комнату с чашкой кофе с молоком, но без сахара. Он поставил ее возле половины кровати Анны.

Девочка спрыгнула на пол, Анна накрылась одеялом и снова легла на подушку.

– Чего он хочет?

Она взяла чашку, погрела руки о фарфор. Мехмед сел, положил ладонь ей на бедро.

– Узнать, как долго наша редакция будет работать летом.

– И почему?

– Понятия не имею, он оставил только одно сообщение. Кофе вкусный?

Она улыбнулась над краем чашки.

– Ты не в курсе, у них в газете ничего особенного не происходит? – спросил он.

– Даже если и происходит, – ответила она, – почему Шюман должен рассказывать тебе об этом?

Мехмед Изол, телеведущий и продюсер общественно-политического журнала Телевидения Швеции, начал нежно ласкать рукой ее бедро, медленно смещаясь вверх по нему.

Берит Хамрин бросила газету на письменный стол Анники, она тяжело дышала, ее лицо было в пятнах.

– Ты читала колонку Барбары?

Анника сунула в рот остатки пончика с вареньем и облизнула пальцы, прежде чем взяла в руки свежий номер их издания.

«Да, дорогие читатели, столь плохо все и было, я чуть не стала свидетельницей убийства, произошедшего под самым моим носом, настоящего лакомства для гиен из нашей газеты…»

– Что за чертовщина? – воскликнула Анника и проглотила остатки пищи. – У кого хватило ума пропустить подобное?

– Меня тоже это очень интересует, – сказала Берит и по-прежнему в куртке села на письменный стол Анники. – Что-то происходит. Зачем иначе Торстенссону сидеть здесь ночью?

Анника вытерла губы старой салфеткой, подумала о странном личном задании Шюмана.

– Было ошибкой забирать ее из Лиссабона, – сказала Берит, снова пробегая глазами колонку Барбары Хансон. – Там она, по крайней мере, не приносила вреда.

– Но она же ничего не делала в Лиссабоне, – возразила Анника, – только стоила немалых денег.

Берит Хамрин встала, сняла куртку.

– Ее присутствие на страницах может обойтись еще дороже. Это же оскорбление личности. Что ты обо всем этом думаешь?

Анника взяла свой экземпляр «Квельспрессен», просмотрела раздел новостей. Вместе с Янссоном, ночным шефом, она и Берит накануне прошлись по всему содержанию.

Главный редактор Торстенссон сидел рядом с отсутствующим видом, погруженный в свои мысли, из-за чего им пришлось понизить голоса и следить за каждым словом. Результат получился такой, как они в общих чертах и представляли: последние часы Мишель, трудная запись, водитель и пассажир в таинственном автомобиле и потом довольно аккуратные рассуждения о подозреваемых под заголовком «Ночь затягивается». В конце шло несколько отзывов на происшествие деятелей индустрии развлечений Швеции, рассуждений о будущем телевидения и о том, когда зрители смогут увидеть выпуски «Летнего дворца». Она и Берит тогда просмотрели все материалы, отредактировали тексты друг друга и вдвоем подписались под каждой статьей.

– Хорошо выглядит, – констатировала Анника.

– Проверь следующий разворот, – сказала Берит.

Редакция раздела развлечений отправила свою команду в Кельн, где выступал Джон Эссекс, им удалось сфотографировать его, когда он выходил из лимузина перед отелем, но они не смогли получить никаких комментариев.

Анника изучила снимок, позу звезды, явно готовящегося прорываться сквозь толпу окруживших его поклонниц, искаженные гримасой экстаза нечеткие лица девиц, лес растопыренных пальцев, безмолвные крики восторга, застывшие на губах малолеток.

Это была интересная картинка, полная теней и полутонов и все равно четкая и выразительная. У Анники сразу возникла масса вопросов.

Как он выдерживает все это? Какие плюсы имеет такая жизнь? Какую цену люди готовы заплатить за популярность?

– Кто сделал снимок? – спросила она.

– Новый парень, взятый на время отпусков, Хенрикссон. Тебе удалось связаться с комиссаром?

– Я сейчас позвоню ему.

Берит вместе с курткой, газетой и сумкой направилась к своему рабочему месту, расположенному через несколько столов.

Анника достала последний номер «Конкурента», пролистала, не читая, передовицу, раздел культуры, остановилась на страницах шесть и семь, под материалом красовались его имя и портрет.

Боссе, серьезный, на несколько лет моложе, чем сейчас, смотрел на нее с газетного листа. Она вспомнила тепло, исходившее от его тела, и как у нее кружилась голова.

Постаралась избавиться от этих ощущений, подняла трубку стационарного телефона, по памяти набрала номер мобильника.

Комиссар ответил.

– Где ты был вчера? – спросила она и сама удивилась, как строго прозвучал ее голос. – Я звонила как сумасшедшая весь вечер.

Треск помех на линии, непонятный шум, долетавший издалека.

– У меня по горло работы. Что ты хотела?

Анника почесала голову, полистала свои записи, поняла, что не готова.

– Результаты работы экспертов, – сказала она. – Вы нашли массу отпечатков пальцев на орудии убийства и уже идентифицировали их, не так ли?

– Я сказал это вчера.

Она прикусила губу:

– Сколько?

– Только из-за отпечатков никого нельзя назвать преступником.

– Всех? Всех двенадцати?

Короткое сомнение, шорохи и шум ветра в трубке.

– Всех тринадцати, если быть точным, – сообщил он.

– И Мишель тоже? А может, она застрелилась сама?

– Такая мысль, естественно, у нас возникала, но ничто не указывает на это. Никакого письма, никакой болтовни о суициде. По нашему мнению, кто-то другой нажал на спусковой крючок, когда прозвучал роковой выстрел.

– Кто?

Комиссар расхохотался, но это был смех с налетом грусти. – Ты спрашиваешь, не подумав.

Анника промолчала, торопливо просматривала свои записи.

– Оружие? – спросила она. – Что вам известно о нем?

– Об этом я тоже говорил вчера.

– Оно же здоровенное, тяжелое и украшенное орнаментом. Антиквариат?

– Не-а. Новодел.

– Копия, значит, и чего тогда?

– Не знаю. В оригинале оно не могло стрелять боевыми патронами. Его рассверлили каким-то образом. Девица, владевшая им, особо не настроена на сотрудничество.

– Что она говорит?

– Ничего. Мы заберем ее снова, патруль уже выехал за ней.

Анника приподняла брови, сделала пометку.

– Вы задерживаете нацистку?

– Ага.

– За убийство?

– За незаконное хранение оружия. Не заостряй внимания на этом.

– Арест?

– Не думаю. Хотя никогда не знаешь наверняка.

Анника колебалась секунду, потом спросила:

– Это был кто-то из двенадцати, не так ли?

Полицейский не ответил.

– Во всяком случае, не Анна Снапхане и не Гуннар Антонссон, – сказала она.

– По-твоему, я собираюсь сыграть с тобой в десять негритят?

Не слишком уместная ирония комиссара не тронула Аннику, у нее и мысли не возникло оставить его в покое.

– Вчера ты сказал, что вы сейчас хорошо представляете, как развивались события вечером и ночью…

– Все правильно.

– …и кто-то лжет. Кто именно?

– Если бы все было так просто, – сказал он. – Все врут в чем-то. Никто не держал в руках револьвер, например.

Почему ты отбрасываешь Снапхане и Антонссона?

– Ты действительно хочешь знать или пытаешься быть ироничным?

Анника слышала, как он закурил сигарету, сделал затяжку. – Расскажи, – сказал он, судя по звуку, выпустив струю дыма.

– Я знаю Анну, – попыталась объяснить Анника. – Она никогда не смогла бы убить. А Гуннар Антонссон слишком… порядочный.

– Ага, – сказал полицейский, больше не скрывая сарказма. – Кого еще мы можем вычеркнуть из списка подозреваемых?

– Неонацистку, – ответила Анника. – Она не знает, каково это – убивать, хотя очень хотела бы попробовать.

– Откуда тебе это известно?

Его голос стал серьезным.

– А что я получу от тебя взамен?

Комиссар сделал глубокую затяжку, выдохнул в телефон, похоже, прогуливался где-то, снова жадно наполнил легкие никотином, обдумывал ответ.

– Она умерла от выстрела в голову, – сказал он. – Сперма во влагалище. Никаких следов борьбы в аппаратной. Влагалищная жидкость на орудии убийства. Почему ты считаешь, что Ханна Перссон невиновна?

Анника примерзла к стулу, казалось, спина и голова превратились в лед.

– Влагалищная жидкость на орудии убийства? Так ты сказал?

– На рукоятке, стволе, спусковом крючке. Она не могла засунуть его в себя целиком, это невозможно чисто анатомически, выходит, кто-то вводил его туда раз за разом в разных положениях, либо она сама, либо кто-то другой.

– А он был… заряжен во время всех этих… упражнений?

– Насколько мы можем судить, да.

Что-то перевернулось у Анники внутри, неприятное ощущение возникло в груди, в животе, тошнота подступила к горлу.

– Вот черт, – сказала она.

– Ханна Перссон? – напомнил комиссар.

Анника закрыла глаза, положила руку на лоб, дышала открытым ртом.

– Алло, – сказал полицейский. – Ты еще там?

Анника откашлялась:

– Она пристала ко мне на парковке и спросила, что чувствуешь, убив кого-то.

– Она знала, кто ты?

– Само собой. Просила меня рассказать, трудно ли это было, какие ощущения возникают потом, призналась, что это ее всегда интересовало.

– Она, возможно, хотела сравнить свой опыт с твоим.

– Нет, – возразила Анника. – Ее одолевало любопытство. Она не знала. Жила с этой мыслью, но так никогда и не осмелилась. Я не сомневаюсь, что это так.

– Информацию о влагалищной жидкости, конечно, сложно использовать в такой семейной газете, как «Квельспрессен», – заметил комиссар.

– Зависит от того, как напишешь, – сказала Анника, и в следующее мгновение разговор прервался.

Она сидела с трубкой в руке несколько секунд, пытаясь избавиться от чувства отвращения, еще до конца не отпустившего ее.

– Как все прошло? – крикнула Берит.

Анника положила трубку.

– Пошли пить кофе, – сказала она.

Бэмби Розенберг осторожно шла вверх по склону в направлении помещений «Зеро Телевидения». Острые частицы гравия перекатывались под тонкими кожаными подошвами полусапожек, впивались в них, и она покачивалась на ходу.

Джинсы врезались в тело. Она прибавила в весе.

Бэмби остановилась перевести дух. Движение забирало немало сил, но требовалось продолжать путь. Она прищурилась, глядя в сторону третьего этажа, пыталась различить окна Мишель. Яркий солнечный свет, который не задерживали редкие облака, мешал ей сделать это.

Сейчас не осталось никого, кто бы ее понимал.

Бэмби не успела защитить себя. И внезапно осознала это с такой силой, что у нее перехватило дыхание, словно сама мысль комом застряла в горле.

Она снова была одна. О боже, одиночество опять стеной окружило ее.

Холодный ветер набросился на нее, она плотнее запахнула кожаную куртку.

Как она справится без Мишель?

Все станет как раньше. Отчаяние, беззащитность, слишком много вина, слишком много рук на теле. Точно как прежде.

Она прибавила шаг.

Наружная дверь оказалась тяжелой, словно каменная, ей пришлось упереться в нее обеими руками. Один каблук съехал со ступеньки, ремешок соскользнул с плеча, сумочка ударилась о ее колено и раскрылась. Тушь, губная помада, плитка шоколада и несколько тампонов вывалились на землю, из-за чего слезы брызнули у Бэмби из глаз. Она поискала какой-нибудь предмет, чтобы с его помощью открыть дверь, но ничего не нашла. Наклонилась, чтобы собрать свои вещи. Один тампон оказался в небольшой луже, где быстро разбух от воды и в четыре раза увеличился в размерах. Она оставила его лежать там.

Собственно, Бэмби никогда не нравилось «Зеро Телевидение».

Она воспользовалась лифтом, хотя ей следовало подняться по лестнице. Требовалось больше двигаться, больше думать. Голос Мишель эхом отдавался в ее ушах:

«Не пропускай обед, тем самым ты лишь нарушаешь сжигание жира. Но выброси пакет с чипсами, там только крахмал и всякая дрянь, это не лучшим образом скажется на твоих бедрах, что здесь хорошего?»

Она неуверенно шагнула в редакцию, никого, только компьютеры и бумаги, пыль и пятна от кофе на столах. Остановилась перед дверью. Кто-то, наверное, находился здесь, поскольку помещения были не заперты, прислушалась. Тишину нарушал только шум кондиционеров, гнавших внутрь прохладный свежий воздух.

Она быстро направилась к комнате Мишель.

Увидела чью-то спину в коротком сером пиджаке, как только обогнула кафетерий.

Адреналин добавил ей решительности, она буквально влетела внутрь.

– Чем ты занимаешься?

Себастьян Фоллин поднял на нее глаза, капельки пота блестели у него на лбу, волосы торчали в разные стороны, оттого что он стоял, наклонившись вперед.

– А, это ты…

Он отвернулся от нее, снова продолжил извлекать бумаги из самого нижнего ящика – архив Мишель.

Бэмби Розенберг подошла к письменному столу, вытянула вперед руки, как бы защищаясь от хаоса, царившего на его поверхности, протиснулась мимо Себастьяна Фоллина:

– Это же вещи Мишель! Что ты с ними делаешь?

– Полиция уже все просмотрела, не нашла ничего ценного для них. Это теперь мое.

Бэмби уставилась на уже обозначившуюся лысину менеджера.

– Вовсе нет! – сказала она. – Это же личные вещи Мишель. Какое ты имеешь к ним отношение?

Менеджер выпрямился не без труда, левой рукой осторожно подпирая спину.

– Малышка, – произнес он с легким укором и приподнял брови. – Это рабочие материалы фирмы Мишель, и как сотрудник, отвечающий за ее дела, я обязан позаботиться о том, чтобы они не попали в чужие руки.

– Но это неправда, – возразила Бэмби. – Она не твоя. И не тебе должны принадлежать ее вещи, когда она мертва.

Лицо Фоллина перекосилось от гнева, он сжался, стал еще компактнее, чем обычно. Волосы упали на глаза, которые сузились за очками, превратившись в щелки, руки поднялись.

– Исчезни, – прошипел он. – Убирайся отсюда. Теперь я за все отвечаю.

Бэмби Розенберг моргнула несколько раз. Заметила произошедшие с ним перемены, что он чуть ли не готов броситься на нее с кулаками.

– Не сходи с ума, – сказала она. – Ты больше не имеешь никакого отношения к Мишель. Она же уволила тебя в четверг.

Фоллин напрягся, его тон стал еще жестче.

– Что ты сказала? – прорычал он.

– Она рассказала мне об этом и, если верить ей, сообщила тебе тоже, и вы договорились…

Себастьян Фоллин стоял абсолютно неподвижно, Бэмби могла видеть собственное отражение в его очках.

Внезапно до нее дошел смысл собственных слов.

Она схватила воздух ртом, сделала шаг назад.

– Это ты, – сказала она. – Ты убил ее. Она была всей твоей жизнью. И забрала ее у тебя. Доживи она до утра, ты остался бы без работы. Но сейчас она мертва, и ты считаешь, что она будет твоей вечно…

Толчок стал полной неожиданностью для нее, пришелся ей в плечи как раз выше подмышек. Она вскрикнула и отшатнулась:

– Сумасшедший, что ты делаешь?

– Заткни пасть! – заорал Себастьян Фоллин, вплотную приблизился к ней, его голова оказалась в ложбинке между ее грудей, руки тянулись к ее горлу.

Несколько мгновений Бэмби Розенберг балансировала на каблуках, но не удержалась и рухнула на ковер, прикусила язык, когда ударилась головой о стеклянную перегородку. Менеджер навалился на нее сверху, она с трудом дышала, чувствовала привкус крови во рту и орала как безумная.

– Заткнись, проститутка!..

«О боже, сейчас я умру, он убил Мишель и теперь убивает меня, мы умрем от рук одного убийцы…»

– Помогите, он сумасшедший, он убивает меня…

Потом ей удалось высвободить одну руку, и она вонзила длинные накладные ногти в полное лицо противника, довольная тем, что ей удалось хоть как-то ему ответить.

– Чем, черт возьми, вы занимаетесь?

Мариана фон Берлиц стояла в дверном проеме, испуганно таращась на них.

– Помоги… – выдавила из себя Бэмби. – Он пытается задушить меня.

Давление на ее тело исчезло. Словно сквозь туман она видела, как Себастьян Фоллин с удивительной быстротой вскочил на ноги, поправил волосы, попытался восстановить дыхание.

– Она обвинила меня, – сказал он, показав пальцем на нее. – Она угрожала мне!

Бэмби Розенберг заплакала от шока и боли. Она принялась шарить руками вокруг в поисках опоры, чтобы подняться, и не нашла ничего.

– Он рылся в ящике Мишель. Скажи ему, что он не должен брать ее вещи!

Она видела, как Мариана фон Берлиц неуверенно шагнула в комнату и, обойдя менеджера, направилась к письменному столу.

– Ничего нельзя забирать отсюда, – сказала редакторша. – Все находящееся в помещениях редакции является собственностью «Зеро Телевидения».

Бэмби наканец поднялась с пола. Себастьян Фоллин открыл рот, собираясь что-то сказать, скривился от боли в щеке, инстинктивно приложил руку к царапинам.

– Кровь! – воскликнул он. – У меня кровь!

Он демонстративно поднял руку сначала в сторону Бэмби, потом – Марианы. Бэмби отшатнулась, заметила, как редакторша сделала то же самое.

– Ты не можешь вообще ничего забрать из наших помещений, – повторила Мариана. – Я отвечаю здесь за все, и это собственность фирмы.

Бэмби мгновенно стала белой как мел.

– А вот и нет! – услышала она собственный крик, заметила, что ее руки дрожат. – Никто из вас не имеет никакого права ни на что, принадлежавшее Мишель. Она просила меня позаботиться обо всем, если с ней что-нибудь случится. Я знаю, что мне делать. Вы не получите ничего!

Составлявшие ей компанию мужчина и женщина внезапно посмотрели на нее совершенно по-новому, подозрительно, надменно, растерянно.

– Послушай, – сказала Мариана фон Берлиц, – почему, черт побери, она попросила именно тебя?

Бэмби ошарашенно уставилась на нее – неужели так трудно понять?

– А кого иначе она могла попросить?

– Документальный фильм в любом случае мой, – заявил Себастьян Фоллин. – Фильм Мишель о самой себе, у меня есть бумаги на него.

Мариана выпрямила свою редакторскую спину и повернулась к менеджеру.

– Действительно? – спросила она. – Насколько я слышала, «ТВ Плюс» обладает эксклюзивными правами на него.

Бэмби переводила взгляд с одного на другого, пол закачался под ее ногами.

– Вовсе нет, – мотнул головой Себастьян Фоллин. – Контракт еще не подписан, поэтому его создание подпадает под мое менеджерское соглашение с ней.

– Имеется протокол о намерениях между самой Мишель и руководством канала, от него так просто не отмахнешься…

– В юридическом плане его формулировки ни к чему не обязывают…

Бэмби Розенберг пришлось сесть, она опустилась на офисный стол Мишель, перебранка, продолжавшаяся над ее головой, становилась все более вялой, пока не стихла совсем.

«Обещаю, – подумала она. – Я позабочусь о тебе. Постараюсь, чтобы все получилось правильно».

Торстенссон был бледен от недосыпания, когда прошмыгнул в редакцию, одетый в пиджак, но без полагающихся к нему костюмных брюк. Незаметный как тень он остановился у стола редактора новостей и обвел взглядом помещение в поисках места, где бы ему приземлиться, скользнул им по Спикену, сидевшему с трубкой у уха, и дневному редактору, занятому компьютерной игрой. Потом направился к столу шефа международной редакции, расположенному немного в стороне, но все-таки довольно близко, чтобы оттуда влиять на происходящее.

«Что же движет им?» – подумал Шюман, наблюдая за главным редактором из своего стеклянного закутка.

Уж точно не публицистический интерес, ввиду отсутствия такового.

Возможность манипулировать общественным мнением или просто находиться на виду в качестве властей предержащих? Желание пользоваться благосклонностью семейства владельцев «Квельспрессен», достойная зарплата, будущие политические возможности, признание «Ротари-клуба»?

Главный редактор поместил несколько газет и фарфоровую чашку с кофе на письменный стол, придвинул стул и сел. Спикен покосился на него, но даже не попытался убрать трубку от уха или снять ноги со стола.

Шюман вернулся к своему столу, набрал внутренний номер шефа международной редакции, видел, как Торстенссон вздрогнул, когда зазвонил телефон.

– Ты не мог бы заглянуть ко мне на минуту? – сказал он главному редактору.

Торстенссон с явной неохотой подчинился.

– Чего ты хочешь?

Ответственный издатель стоял в двери, подозрительно смотрел на Шюмана.

– Мне уже трижды звонили и намекали относительно исков по поводу оскорбительной статьи в сегодняшнем номере, – сказал Шюман.

Торстенссон скрестил руки на груди:

– Каким образом?

– Ты все прекрасно понимаешь, – ответил шеф редакции. – Я не согласен с твоим решением, но уважаю его. Ты предпочтешь сам позвонить родственникам Мишель Карлссон или мне направить их прямо к нашему юридическому представителю?

Шюман протянул несколько листочков, главный редактор не продемонстрировал ни малейшего желания взять их.

– Ты напрасно стараешься испугать меня, – буркнул Торстенссон. – Я вижу тебя насквозь.

Андерс Шюман опустил руку, громко вздохнул.

– Печально, когда все получается таким образом, – произнес он.

– Согласен, – сказал Торстенссон, повернулся и направился к столу шефа международной редакции.

Шюман смотрел ему вслед, на спину, облаченую в пиджак с чересчур расширенными плечами, и редеющие волосы на затылке.

«Как легкомысленны бывают люди», – подумал он, имея в виду вовсе не пошлую колонку Барбары Хансон.

Как можно вступать в подобную игру без опыта или без козырей на руках?

Он снова направился к телефону, набрал внутренний номер Анники Бенгтзон.

– Спустись в архив, – сказал он, когда репортерша ответила. – Я приду туда через несколько минут.

Потом он сел на свой стул, отпер нижний ящик письменного стола, достал оттуда взрывоопасную папку. Сунул ее в портфель, накинул куртку и направился в сторону гаража.

– Я на связи по мобильному, если понадоблюсь, – сказал он, проходя мимо Спикена. – Выйду, пройдусь немного…

Шеф новостей поднял большой палец, Шюман покинул редакцию через главный вход, на пути в гараж поздоровался с Бертилем Страндом, но, когда фотограф вошел в здание газеты, изменил направление и поспешил в сторону уличного входа в обеденный зал, открыл его с помощью своего электронного пропуска, на лифте поднялся на второй этаж. Длинный коридор был погружен в полумрак, освещенный только несколькими люминесцентными лампами, расположенными в самом его конце.

Анника Бенгтзон стояла, прислонившись спиной к стене, перед самым входом в архив текстов.

– Полиция собирается задержать неонацистку из Катринехольма, – сообщил она.

– Мы расположимся в фотоархиве, – сказал Шюман и прошел к следующей двери.

– Где Карл Веннергрен? – спросила Анника за его спиной. – Он ушел в отпуск на неделю раньше?

– Я отправил его домой. Достаточно того, что одна из подозреваемых отметилась на наших страницах.

– Я видела его в Конюшне, – сказала репортерша, – в разгромленной комнате, которую описала в своей статье. Похоже, он что-то там искал. Он ничего не говорил тебе об этом?

– Это была камера, – ответил Шюман. – Полиция уже вернула ее. Она не имеет никакого отношения к расследованию убийства.

Анника Бенгтзон одарила его чуть ли не разочарованным взглядом.

Их встретил запах пыли и высохшего проявителя, холодный ветер от железных шкафов с тысячами снимков. Попадавший внутрь через окна в дальней стене свет освещал их с тыльной стороны, вдобавок ящики в них были помечены таким образом, что только посвященный человек мог найти там желаемое.

– Дело касается одной подозрительной инсайдерской сделки, – сказал шеф редакции, сел за стоявший около окон старый деревянный стол и извлек из портфеля красную папку.

Сбитая с толку журналистка расположилась с другой стороны.

– Большой продажи акций IТ-компании во второй половине прошлого года, – продолжил он и снял с папки резиновую ленту. – Я хочу, чтобы ты выяснила, когда точно она имела место.

– Это же легко, – сказала Анника Бенгтзон. – О таких сделках необходимо извещать Финансовую инспекцию.

– Здесь все немного сложнее. – Андерс Шюман достал из папки касавшиеся всей истории протоколы, вырезки и пресс-коммюнике. – Речь идет о человеке, не обязанном этого делать, поскольку он не входил ни в правление, ни в руководство данной фирмы, поэтому его сделки в ней не регистрировались.

– И в чем проблема? – спросила репортерша.

Шеф редакции посмотрел в ее настороженные глаза.

«Боже, – подумал он. – Чем я занимаюсь? Она же может утопить меня за это, просто встать, уйти и позаботиться о том, чтобы я еще до обеда вылетел из газеты».

Отчаяние навалилось на него, он пережил очередной приступ слабости, к которым уже начал привыкать.

– Я не знаю… – сказал он, зажмурился, отклонился на спинку стула и потер глаза. – Я не знаю, стоит ли объяснять.

– Это Торстенссон, не так ли? – спросила Анника Бенгтзон. – Благодаря ему наша газета катится в преисподнюю, и ты ищешь способ остановить падение. Обнаружил старое дерьмо на него и хочешь, чтобы я в нем покопалась?

Андерс Шюман с шумом перевел дух.

– Ты явно не любительница ходить вокруг да около, – сказал он. – Могу я на тебя положиться?

– Смотря в чем, – ответила она.

Он колебался какое-то мгновение.

– Ты права, – сказал он. – Торстенссон должен исчезнуть, а он не уйдет добровольно.

– А правление? – поинтересовалась Анника. – Они не могут убрать его?

– Герман Веннергрен непоколебим. Если нам надо избавиться от нашего ответственного издателя, мы должны позаботиться об этом сами.

– Как?

Он показал Аннике протокол от 27 июня прошлого года, согласно которому правление газеты «Квельспрессен» заранее проинформировали о том, что Global Future скоро ожидают не лучшие времена. Если верить ему, главный редактор Торстенссон присутствовал при этом, будучи действующим членом правления. Потом в течение полугода он продал все свои акции данной фирмы.

– Но совсем не обязательно, что он нарушил закон, – заметила Анника Бенгтзон.

– Конечно, – согласился Шюман, – но исключать этого также нельзя. Все зависит от того, когда он это сделал. Если он использовал информацию, полученную до того, как ее официально обнародовали, это уже преступление.

– Хотя он и не входил в правление фирмы?

– Если таксист подслушает разговор на заднем сиденье и использует полученные таким путем сведения с целью заработать на бирже, его можно обвинить в инсайдерской торговле.

– Подобное трудно доказать, – заметила репортерша с легкой хрипотцой в голосе.

– В данном случае все может быть легче. Ты сумеешь проверить это для меня?

Она посмотрела на него настороженно, с недоверием:

– Если я что-то найду, как мне поступить? Надо будет написать статью в завтрашний номер?

Шюман не смог сдержать улыбку:

– Не напрямую. Просто проинформируй меня.

– И какая дата чудодейственная для нас?

– Полугодовой отчет, свидетельствовавший об ухудшении экономических показателей фирмы, обнародовали 20 июля прошлого года.

Анника достала из заднего кармана ручку и листок бумаги и сделала на нем пометку.

– Любая продажа после 27 июня, но до 20 июля означает, следовательно, что Торстенссон использовал конфиденциальные данные об ухудшении ситуации Global Future, – констатировал Шюман. Он вздохнул, усталость давала о себе знать. – Собственно, все обстоит еще хуже. Он знал, что семейка владельцев выйдет из игры, а значит, сама фирма скоро не будет ничего стоить.

Анника сделала еще одну пометку и снова сунула листок бумаги в задний карман.

– Почему я?

– Тот, кто будет заниматься поисками, оставит после себя след, – ответил он, – поэтому я не могу делать это лично.

– Центр ценных бумаг, – сказала Анника, – они ведь регистрируют посетителей, не так ли?

– Ты должна начать там, но, я думаю, этого не хватит. Понадобится побегать, чтобы продвинуться дальше.

– Но почему именно я?

Шюман облизнул губы, подбирая правильные слова:

– В газете много репортеров, которые в состоянии раздобыть такие данные.

Анника Бенгтзон громко фыркнула:

– Но меня легче всех уговорить. Шюман улыбнулся едва заметно:

– Если ты так думаешь, у тебя странное представление о себе. И знаешь почему?

– Нет, – ответила Анника, встала со стула и отряхнула пыль с брюк. – Расскажи.

– Ты из тех, кто думает как я.

Репортерша на мгновение сбросила маску, удивление явственно читалось на ее лице. Потом на него вернулось обычное чуть ироничное выражение.

– Судя по твоим словам, ты либо не считаешь меня независимой, либо высоко ценишь мои способности. Я выбираю последнее. Ты хочешь оставить эти документы у себя, я полагаю?

Он жестом отправил ее прочь, у него пересохло во рту. В дверном проеме Анника внезапно повернулась. Она казалась такой маленькой и хрупкой.

– Камера Веннергрена, – сказала она. – Что с ней случилась?

Андерс Шюман увидел блестящие контуры фотоаппарата перед собой, почувствовал его тяжесть в руке.

– Ее изъяли, – ответил он, – но позже вернули.

Анника не сдвинулась с места.

– И где она?

– А что?

– Есть на ней какие-нибудь фотографии?

Шюман снова испытал неприятное чувство, овладевшее им при виде сделанных тайком снимков полового акта, встал торопливо.

– Ты поднимешься первой, – сказал он. – Потом зайди ко мне.

* * *

Анника видела, как Шюман проскользнул внутрь через главный вход пять минут спустя. Она дала ему возможность снять куртку, сесть и открыть газету, прежде чем поднялась со своего места, быстро направилась к его стеклянному закутку, тихо постучала по двери. Он жестом предложил ей войти.

– Мое имя Бенгтзон, – сказала она и прикрыла дверь за собой. – Анника Бенгтзон. Смешать, но не взбалтывать. У тебя здесь камера.

Андерс Шюман смотрел на нее и колебался.

У нее пересохло во рту.

– Закрой дверь, – сказал он, потом наклонился вперед, отпер ящик письменного стола. Достал блестящее устройство, более похожее на плеер, чем на фотоаппарат. Включил его, проверил, работает ли оно, молча передал Аннике.

Дисплей камеры осветился. Анна Снапхане смеялась ей с него, снятая в разгар вечеринки.

– Как листать? – спросила она, и Шюман показал на кнопку.

Анника нажала на нее, перед ней появился Себастьян Фоллин с высунутым языком, она слегка скривилась. Нажала снова, увидела смеющегося Карла Веннергрена в салоне Конюшни до того, как он подвергся нападению вандалов.

– Здесь только фотографии с пьянки? – спросила она, бросив взгляд на шефа редакции.

– Перейди к номерам шестнадцать или семнадцать, – сказал он.

Анника быстро перелистала вперед, услышала собственное тяжелое дыхание, почувствовала покалывание между ног.

Мишель Карлссон и Джон Эссекс занимались сексом на обеденном столе. Блестящие бедра, белые ягодицы. Она таращилась на экран, как зачарованная, несколько секунд, потом перешла к следующей фотографии.

Почувствовала, как у нее зачастил пульс, жар разлился в промежности. Она продолжила листать с полуоткрытым ртом, все более возбуждаясь.

Подняла глаза на Шюмана, устыдившись собственной реакции.

– Боже, – сказала она на театральный манер, – это же безумие какое-то.

– Продолжай, – сказал он, махнув рукой.

Анника попыталась смотреть на фотографии с другой точки зрения, не зацикливаясь на их содержании, которое с каждым разом становилось все более нечетким. Фотографу явно стоило труда держать камеру неподвижно.

– Он, возможно, прятался в кухне, – сказала она.

Андерс Шюман небрежно махнул кистью руки.

Когда она дошла до последних снимков на карте памяти, дыхание у нее перехватило снова.

Мариана фон Берлиц с орудием убийства в руке.

– Боже, – сказала она. – И что ты собираешься с этим делать?

Шюман взял у Анники камеру, выключил ее и положил в ящик стола. Запер его.

– Я не знаю, – признался он. – Фотографии ведь сенсационные, просто уникальные. Их надо использовать крайне осторожно.

Она открыла от удивления рот.

– Ты же это не всерьез, верно? – спросила она и моргнула. – Неужели действительно подумываешь опубликовать их?

Шеф редакции сел на свое место.

– Я не знаю, – повторил он. – Я еще не решил.

Злоба охватила ее, она с неприязнью посмотрела на него. – Нет, но, черт побери, – сказала она, – у нас же не порнографическое издание?

– Данные фотографии ценны не только этим, – ответил он быстро, соединив кончики пальцев.

Анника опешила:

– А чем же тогда? Не резкостью ведь и светом. Как такая мысль вообще могла прийти тебе в голову?

– Временем, – сказал он. – Ситуацией. Обе звезды вместе, она мертва, он один из подозреваемых в убийстве. Они просто потрясающие.

Анника отступила на два шага к двери.

– Сделанные тайком сексуальные фотографии, – сказала она. – Ты можешь представить себе нечто более оскорбительное? Сам хотел бы, чтобы подобное о тебе опубликовали после того, как тебя убьют?

И снова неприязненно посмотрела на Шюмана.

Сначала тошнотворное шпионское задание.

Потом это.

– А Мариана? – продолжил она. – Что говорит полиция?

– Я не знаю.

Самые разные мысли и чувства несколько секунд водили хоровод в ее голове.

– Послушай, – сказала Анника, приоткрыв дверь и понизив голос. – Во что еще ты замешан, совсем рассудок потерял?

Анника вернулась на свое место, заметила, что ее руки дрожат. Картинки одна за другой сменялись перед ее глазами – лица людей, половой акт, алкоголь, оружие. Она стыдилась собственной реакции.

Рухнула на стул, подняла глаза, увидела, как шеф редакции с шумом отодвинул в сторону свою дверь, направился к Пелле Оскарссону, сидевшему на рабочем месте.

– Не мог бы ты стереть отсюда все фотографии? – услышала она его слова и заметила уголком глаза, как он положил камеру на письменный стол художественного редактора.

– А что там? – спросил Пелле Фотограф, не отрывая взгляда от монитора, шум компьютерного вентилятора частично заглушил его голос.

Анника быстро поднялась и направилась в сторону туалетов.

– Масса всякой ерунды, которая не должна оказаться за пределами редакции, – сказал Андерс Шюман, когда она проходила мимо, и бросил на нее быстрый взгляд.

Художественный редактор, явно погруженный в собственные мысли, поднял глаза на Шюмана:

– Это срочно? Мне надо разобраться с графикой.

– Как можно быстрее, – ответил Андерс Шюман, снова посмотрел на Аннику и направился назад в сторону своей комнаты.

Она молча пошла дальше, чувствуя, что у нее вспотели ладони.

– Кофе?

Анна Снапхане покачала головой, Себастьян Фоллин наполнил для себя пластиковую чашку. Она заметила две царапины на его щеке, но это, похоже, нисколько его не беспокоило. Шоковое состояние, в котором менеджер Мишель пребывал после убийства, почти прошло. Сейчас он был собран, серьезен, настроен на деловой лад, готовый выполнить свою задачу, позаботиться о ее памяти.

«В смерти, – пронеслось в голове Анны, – так же, как в жизни».

– Следующий шаг ужасно важен, – прошептал Себастьян Фоллин и доверительно наклонился к ней, от поднимающегося над кофе пара его очки слегка запотели.

Анна Снапхане сделала шаг назад:

– Какой шаг? Что ты имеешь в виду?

– Надо застолбить торговую марку. Многие сейчас захотят заработать на Мишель Карлссон, но этим надо заниматься со всем уважением и с мыслями о завтрашнем дне.

Анна уставилась на стоявшего перед ней мужчину, его слова просто не укладывались у нее в голове.

– Ты сам слышишь себя? – спросила она слишком резко и слишком громко. – Ты говоришь о ней как о логотипе.

Менеджер сжался, его нижняя губа задрожала.

– Я хочу только хорошего, – сказал он.

– Для кого? – поинтересовалась Анна с неприятным осадком на душе.

Она отвернулась от него, ее взгляд скользнул через кафетерий, сквозь стеклянную стену, остановился на происходящем в редакции.

Карин Беллхорн, наклонившись вперед, сидела на диване рядом со своим рабочим местом, тихо разговаривала с Марианой фон Берлиц и Стефаном Аксельссоном. Анна Снапхане поспешила туда, чувствовала, как у нее побледнели щеки.

– Я не могу отделаться от ощущения, что все это какая-то мистика, – говорила Мариана остальным, когда Анна подошла к ним. – В любую минуту на экране появится заставка, и она предстанет во всей красе, похудевшая и суперстильная. Ее рейтинги бы просто зашкаливали.

Анна удивленно посмотрела на свою коллегу.

– Ты же это не всерьез, – услышала она свой собственный голос.

– О чем ты? – спросила Мариана. – Неужели я не могу признаться, что все это напоминает мистификацию?

Анна неожиданно для себя заговорила и не могла остановиться:

– Зачем тебе понадобилось глумиться на ней, даже мертвой? Неужели ты так сильно ненавидела ее только из-за того, что она смогла оказаться на экране, а ты нет?

Мариана фон Берлиц мгновенно побледнела:

– О чем… ты говоришь? Ты с ума сошла?

Анна Снапхане почувствовала, что внезапно стала центром внимания. Ее слова повисли в тишине, парализующие своей правдивостью. Кровь прилила к щекам.

– Признайся честно. Ты же всегда завидовала Мишель. Мариана поднялась. Стояла, дрожа, вцепившись рукой в подлокотник дивана.

– Я знала Мишель Карлссон гораздо дольше, чем ты, – сказала она хриплым голосом. – И постарайся уяснить, что причины моих сомнений относительно нее имеют совсем другие корни, чем ты думаешь.

– Кончай притворяться. Я и сама не намного лучше. Тоже ужасно злилась на Мишель все эти годы, поскольку она работала в кадре, а не я, – призналась Анна, слова непрерывным потоком лились из нее. – Тебя даже не принимали в расчет. Именно поэтому ты с таким высокомерием относишься ко мне? Меня ведь рассматривали как альтернативу ей.

– Есть значительно более важные вещи, чем мелькать на экране, – произнесла Мариана фон Берлиц с нажимом и села снова. – Их просто невообразимое множество, а Мишель Карлссон не делала ничего иного в своей жизни, кроме как лишала других возможности найти себе более осмысленное существование.

Анна Снапхане не смогла сдержаться и фыркнула.

– Иисус на небесах, – сказала она, – неужели Мишель отбирала клиентов у Господа?

Мариана предпочла проигнорировать ее богохульство.

– На мой взгляд, просто ужасно, когда таких, как Мишель, постоянно превращают в эталон для молодых женщин, – сказала она. – Что она сделала хорошего? Все время, пока я ее знала, только тянула остальных за собой в дерьмо.

– А прекрасным примером для подражания, значит, должна быть ты? Которая сидит и судит других, так как, по твоему собственному мнению, ты самая лучшая? Поскольку родилась в имении или Святой Дух на твоей стороне?

– Не мне судить, а Господу.

Мариана произнесла это резким тоном, но в ее глазах прятался страх. Анна Снапхане знала, что попала в точку, правда разрушила стену надменности, ощущение опьянения возросло.

– Можно говорить что угодно о Господе, но любому стоило бы иметь несколько его пиар-менеджеров на своей стороне, – пробормотала она, чуть не плача.

– То же самое я думаю и о тебе, – внезапно обратился к Анне Стефан Аксельссон. – Ты пытаешься казаться эмансипированной и открытой, хотя самая консервативная из всех нас.

От злости у нее потемнело в глазах.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты кичишься свободными отношениями со своим парнем, делишь с ним ребенка и постель без какой-либо ответственности, выставляешь себя как некий образец для подражания, появляешься в рубрике «В гостях у…» в желтой прессе…

Столь неожиданная и жестокая атака с его стороны позволила Анне по-новому взглянуть на Аксельссона, ей открылось то, чего она раньше не замечала.

– Ах, черт, – сказала она, уставившись на него широко открытыми глазами. – Ты тоже завидуешь, и не только Мехмеду, поскольку он постоянно присутствует на экране, но и мне, которая смогла попасть в воскресное приложение «Квельспрессен» как один из примеров новых семей. Бедный Стефан.

– Ты полностью больная на голову, – парировал он. – Я говорю о совершенно других вещах, о долге и чувстве ответственности, о том, чтобы не подводить, когда дело касается…

– Ты же был влюблен в Мишель, – пробормотала Анна и сделала несколько шагов к нему. – Хотел бросить жену и детей, лишь бы жить с ней, но она высмеяла тебя, не так ли? Она просто хотела заслужить твое уважение, чтобы ты перестал болтать о ней всякую чушь в аппаратной, и делала это в своей обычной манере, использовала единственный известный ей метод, она трахалась с тобой, вертела тобой как хотела, но все пошло наперекосяк, верно? Ты попал в беду по-настоящему, ты успел рассказать обо всем жене? И что она сказала?

Стоявший перед ней мужчина побледнел, уставился на нее остекленевшими глазами:

– Этого… не было…

– Нет? Тогда откуда вся твоя ненависть? Тебе не дает покоя моя большая фотография в «Квельспрессен»? То, что Мехмед известный телеведущий? А он ведь и юрист, и журналист, дважды получал Большой журналистский приз! Тебе известно столь же хорошо, как и мне, что…

– Послушай, ты! – крикнул видеорежиссер и резко поднялся. – Я видел тебя! Видел перед автобусом пятнадцать минут четвертого. Какого черта ты там делала?

Анна Снапхане онемела от неожиданности, у нее перехватило дыхание, она уставилась на Стефана Аксельссона:

– А чем там занимался ты сам?

Продюсерша подняла обе руки.

– Послушайте, – сказала Карин Беллхорн громко и властно, – прекратите сейчас же. Теперь нам надо успокоиться. Мы сами не понимаем, о чем говорим. Дело полиции выяснить, что случилось. Лучше не станет, если мы будем винить и подозревать друг друга. Может, договоримся об этом?

Все старались не смотреть друг на друга, устремляли взгляд куда угодно: в пол, в окно, в потолок, на стены.

– Сегодня нам надо успокоиться, обсудить назначенную на вторник встречу, посвященную памяти Мишель, и попытаться распределить работу. Может, кому-нибудь необходим психолог? Психотерапевт?

Все замерли, удивленно уставились на нее. Себастьян Фоллин в двери кафетерия, серый костюм, кофе в руке, Мариана фон Берлиц, сидящая на диване в вызывающем красном платье, Стефан Аксельссон в джинсах и хлопчатобумажной футболке с пятнами пота под мышками, Анна Снапхане с покрытым красными пятнами лицом, которое постепенно стало приобретать нормальный цвет.

– Никому не нужен? Здесь нечего стыдиться. Я думаю, мне самой надо поговорить с кем-то…

Продюсерша зажмурилась на мгновение, машинально смахнула волосы со лба привычным жестом. Анна, еще не утолившая до конца свою жажду правды, несколько мгновений изучала ее лицо. Она поняла, что Карин Беллхорн накрашена ярче, чем обычно, но ее кожа была серой под слоем тонального крема. Мешки под глазами не смогла бы скрыть никакая косметика в мире.

«Она по-настоящему плохо себя чувствует, – подумала Анна. – Наверняка хуже нас всех».

– Почему ты делаешь вид, словно ничего не произошло? – спросила она.

Карин сглотнула, попыталась улыбнуться:

– Я только что предложила помощь тем, кто хочет получить поддержку…

– Перестань! – закричала Анна и махнула руками так, что чашка с кофе Себастьяна Фоллина отлетела в сторону и ударилась в стеклянную стену. – Мишель мертва! Она лежит в морге, и, возможно, кто-то из нас повинен в этом!

Ее слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Установившуюся потом тишину нарушал только шум капель, падавших из чашки Фоллина на пол. Мучившая их мысль, впервые высказанная вслух, сейчас довлела над всеми, паря где-то под потолком.

Кто угодно. Кто-то из них.

– Вы уже начали без меня? – Хайлендер появился со стороны лифта, только что из душа и с атташе-кейсом в руке. – Я общался с Лондоном, мы обо всем договорились.

Он улыбнулся, сел на офисный стул, положил кейс на колено, открыл его, нажав на оба замка одновременно. Достал несколько бумаг, с шумом закрыл кейс, поместил на него всю стопку.

– Для начала мы сделаем большую памятную передачу о Мишель, – сказал он непринужденным тоном. – С эпизодами из всех ее программ, с гостями, которые будут вспоминать о ней, и друзьями, которые расскажут о ее увлечениях… Да, обо всем, что ее интересовало. Передача может получиться достаточно масштабной, с артистами, стихами, пожалуй, или какой-то маленькой пьесой. И только с той рекламой, которая понравилась бы Мишель. Кстати, что ты думаешь о Джоне Эссексе, Карин? Он сможет приехать?

Воздух, казалось, стал более плотным, когда генеральный директор «ТВ Плюс» замолчал. Тональный крем уже больше не мог спрятать истинный цвет лица продюсера. Все скользили взглядами по сторонам, прятали глаза друг от друга.

– Хайлендер, кто придумал все это? – поинтересовалась Карин Беллхорн устало. – Большой босс в Лондоне?

Улыбка на его губах затрепетала, но не погасла.

– Я хотел бы пойти дальше, – сказал он.

– Не так быстро, – буркнула Карин Беллхорн и поднялась, ее большое тело, покачиваясь, медленно приближалось к генеральному директору. – Мы здесь немного поговорили о Мишель, как мы относились к ней, что думаем. Что скажешь ты?

Улыбка исчезла, на лице Хайлендера появилось столь же беспомощное выражение, каким оно было днем ранее, капли пота выступили у него на лбу, челка сразу прилипла к нему.

– О чем?

– О Мишель! – рявкнула Карин Беллхорн.

– Успокойся, – пробормотал генеральный директор. – Я просто хочу наилучшим образом выйти из ситуации.

– Он уволил Мишель, – сказала Карин, обращаясь к остальным, и показала на Хайлендера. – Он уволил ее по окончании последней записи, а сейчас делает вид, словно ничего не случилось.

Мариана фон Берлиц медленно поднялась, не спуская взгляда с Хайлендера.

– И все из-за того… – начала она. – И все из-за того, что Мишель собиралась рассказать, что вы…

– Замолчи! – крикнул Хайлендер и попытался встать, но ему помешал лежавший на коленях кейс.

– Она собиралась рассказать, что вы с ней спали, – продолжила Мариана, – и тогда мы ведь знаем, чем все закончилось бы для тебя.

Снова воцарилась тишина, еще более пронзительная. Хайлендера повысили до шефа «ТВ Плюс», когда его предшественнику пришлось немедленно уйти. И причиной столь быстрой перестановки стало то, что его застукали во время полового акта с одной из телеведущих на рождественской вечеринке.

Анна Снапхане смотрела на липкие волосы генерального директора, видела, как сильно он боится потерять свой пост.

– Она лгала, – выдавил Хайлендер. – Я никогда, никогда бы не…

– Не имеет никакого значения, – произнесла Мариана спокойно. – Она сообщила бы об этом какой-нибудь газете, и тебя уволили бы.

Окна кухни запотели изнутри. На плите вовсю кипела картошка для воскресного обеда, и никто не убавил газ.

Томас подбежал к ней, словно от быстроты последних шагов что-то зависело, снял кастрюлю с конфорки, открыл крышку. Вода выкипела, картофелины частично прижарились ко дну. Он выругался тихо, сквозь сжатые зубы. Это могли счесть его виной.

– Томас, что случилось?

Мать вошла, хромая и опираясь на палку. Ну вот, упрек в глазах, ей так доставалось с детьми сейчас.

– Кто-то поставил на огонь картошку и забыл про нее, – сказал Томас и выкинул остатки в компост. – Есть еще?

– Теперь она ведь не будет готова к обеду, – посетовала мать и тяжело опустилась на стул. – Ты сможешь накрыть на стол, Томас?

– Конечно, – ответил он, залез в кладовку, нашел маленький пакет с золотисто-желтыми клубнями, быстро почистил их под краном с холодной водой и побросал в кастрюлю. – Сколько нас будет?

– Элеонора и Мартин уехали, но приехал Сверкер. Где дети?

– С Хольгером, у лодки.

– Да, но у них есть спасательные жилеты?

Ее рука задрожала от волнения, он постарался сохранить спокойствие.

– Да, мама, отдыхай. Какие тарелки?

– С цветочками, это же летний обед. Ты проверил мясо в духовке? Должно быть семьдесят пять градусов, не больше.

– Да, мама…

Томас взял прихватку, открыл дверцу духовки, термометр показывал девяносто два градуса.

– Готово, – сказал он, вытащил термометр и быстро сунул под холодную воду. – Может, мне сделать немного соуса?

– Да, дорогой, и немного салата…

Он поставил мясо остывать на плиту, пригоревшую часть пришлось отрезать. Потом сполоснул кастрюлю, вылил туда мясной сок, добавил сливки и кукурузную муку, разбавил все говяжьим бульоном, приправил тимьяном и чесноком.

– Ты научился хорошо готовить, Томас, – сказала его мать.

– Я всегда умел это делать, – ответил он и достал овощи из холодильника.

Мать не ответила, наблюдала за ним от кухонного стола. – Мне хочется, чтобы я могла помогать тебе больше, – сказала она, когда он поливал оливковым маслом салат.

– Я же скоро закончу, – сказал он.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Томас вздохнул тихо, отставил в сторону бутылку с маслом.

– Мама, – сказал он, – мне неплохо живется. Меня не надо спасать.

Старая женщина медленно покачала головой.

– Томас, – сказала она, – который все умеет сам. Иногда я задаюсь вопросом, не слишком ли много ты берешь на себя.

Он с шумом поставил перед собой бутылку с бальзамическим уксусом, почувствовал резкий скачок адреналина в крови.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – ответила она быстро, – у тебя, похоже, так много дел с детьми и квартирой… Ты, кстати, знаешь, удастся ли тебе сохранить работу?

Томас положил ладони на мойку, почувствовал холод под мышками, дыхание участилось.

– Нет, – сказал он, – но, пожалуй, все прояснится на этой неделе.

– А разве нет ничего странного, что о таком не извещают вовремя? – возмутилась мать. – Человек ведь должен планировать свою жизнь. Особенно если у него семья.

Ему вроде бы нечего было сердиться. Мать могла сказать все это, просто заботясь о нем, стараясь его поддержать, но он прекрасно знал, в чем дело.

– Что меня меньше всего беспокоит, так это безработица, – сухо ответил Томас и поставил соус на стол.

– Но как вы будете жить?

Голос матери дрожал, за этим явно стояло нечто большее, чем страх относительно падения их доходов.

– Мама, в крайнем случае я ведь снова смогу где-нибудь заведовать финансами, – сказал он непринужденно. – В этом же нет ничего сверхъестественного, как ты считаешь?

Он знал, что мать больше всего хотела бы опять видеть его на такой службе, особенно в Ваксхольме, на должности одного из руководителей экономического департамента муниципалитета, тем, кто заправляет всеми средствами.

– Подобное не растет на деревьях, – заметила она обиженно.

Томас рассмеялся:

– Если бы ты знала, какие предложения я получаю.

– Не надо притворяться передо мной, Томас.

Внезапно что-то сломалось у него внутри, барьеры, сдерживавшие давно копившиеся протесты, рухнули. Он взорвался, опустил блюдо с мясом на стол с такой силой, что фарфоровая посуда подпрыгнула.

– Я доволен моей жизнью! – выкрикнул он в лицо матери. – Я люблю своих детей и люблю Аннику. Она настоящий человек, мамочка, а не бездушная сучка вроде Элеоноры…

– Следи за своими словами, – одернула она, шокированная.

– С чего вдруг? – огрызнулся он. – Ты же никогда не следишь за собой, болтаешь всякую чушь. Разве ты не видишь, как обижаешь Аннику, когда цепляешься к ней? Сравниваешь ее с Элеонорой! Сравниваешь нашу квартиру с ее виллой! То, как мы проводим отпуска! Критикуешь малышей, они все время чем-то тебя не устраивают, не так ли, поскольку родила их Анника, а не Элеонора! Но тебе же прекрасно известно, мамочка, что она никого не хотела! Элеонора никогда не хотела детей! С ней я так и не стал бы отцом, а ты – бабушкой…

У матери мгновенно изменился цвет лица, ее щеки стали серыми, она схватилась за сердце, попыталась встать.

– Я думаю… – промямлила она. – Я думаю… мне надо немного отдохнуть…

Томас успел подхватить ее, прежде чем она упала.

– Хольгер! – крикнул он. – Хольгер!

– Что за жизнь, – буркнул брат из прихожей, заглянул в кухню и поспешил ему на помощь. Совместными усилиями они уложили мать на диван в гостиной.

Сверкер, сожитель Хольгера, врач по специальности, наклонился над старой женщиной, проверил пульс и дыхание.

– Что случилось? – спросил он.

– Мы… поссорились, – ответил Томас, внезапно почувствовав усталость и легкое головокружение.

Мать пошевелила одной рукой, ее ресницы дрогнули, она застонала.

– Ты должен беречь ее, – сказал Сверкер с плохо скрытым укором.

Томас пересек прихожую, не задерживаясь возле своих детей, вышел на дождь.

Телефонная трубка стала влажной от пота, и Анника вытерла ухо внутри между двумя разговорами.

– Она не была полной бездарью. Совсем наоборот. Непоседой, пожалуй, немного шумной. Я и представить не мог, что она станет нацисткой.

Анника записывала по мере того, как классный руководитель Ханны Перссон в последние годы ее обучения в средней школе рассказывал о ней. Благополучная семья, ставший скинхедом брат, неумение концентрироваться и общаться, из-за чего у нее не складывались отношения с другими девочками.

– Я думаю, она хотела привлечь к себе внимание, – сказал классный руководитель. – Искала признания и отклика со стороны других, и ты же знаешь, как они рассуждают: если меня не могут любить, пусть восхищаются, если не могут восхищаться, пусть уважают, если не могут уважать, пусть боятся…

– Это не оправдание, – заметила Анника.

– Конечно, – согласился учитель, – но, возможно, объяснение.

Школьные товарищи были еще жестче в своем описании, а разговоры с ними получались более неприятными. Блеклая, сказал кто-то, добиваясь чьей-то дружбы, чуть ли не заискивала. Одинокая, хотя ее никогда не травили, агрессивная и неспособная привлечь других на свою сторону.

– Небольшого ума, – сказал один парень из ее выпускного класса.

– Чертовски некрасивая, – сообщил другой.

– Ужасная зануда, – дала оценку одна из девиц.

Анника посмотрела групповую фотографию девятого класса, единственный старый снимок неонацистки, который редакции удалось найти. Маленькая девчушка, сутулая, ухмыляющийся рот под испуганными глазами. Она сравнила его со сделанным Бертилем Страндом день назад, за несколько лет ее лицо изменилось. Если бы не уродливая свастика, она была бы красивой. Спина стала прямой, взгляд надменным и серьезным.

«Она в любом случае нашла, куда ей прибиться, – подумала Анника. – Все лучше, чем всегда оставаться одной».

Индивидуальная программа в гимназии, которую так и не закончила, секретарь отделения неонацистской партии в Катринехольме, зарегистрирована по адресу матери, но, вероятно, там не живет, никакого известного парня. Каким-то образом к ней попала копия антикварного револьвера, изготовленная в США.

Берит, уже закончившая свой обзорный материал о неонацистах Швеции, подошла и прочитала вслух факс:

– «ТВ Плюс» приглашает на пресс-конференцию и встречу, посвященную памяти Мишель Карлссон, которая состоится во вторник 26 июня в конференц-зале «Зеро Телевидения». Речь пойдет о выпусках «Летнего дворца» и вкладе Мишель Карлссон в журналистику. Программа будет транслироваться «ТВ Плюс» в прямом эфире».

Анника закатила глаза к небу.

– Я разговаривала с прокурором, – сообщила Берит, опустив свою бумагу. – Она собирается вернуть владельцам передвижную аппаратную и все, что находилось внутри: камеры, записи и тому подобное.

– Когда?

– Сегодня вечером или завтра рано утром.

– Пожалуй, надо съездить и навестить моего друга Гуннара Антонссона, – сказала Анника, а Берит кивнула.

– Пойдешь на встречу?

Анника потянулась, зевнула:

– Почему бы нет? Составишь мне компанию завтра?

Берит улыбнулась и протянула Аннике факс:

– Даже не надейся. Я еду в Берлин сегодня вечером, пришло время поговорить с Джоном Эссексом. Правда, не представляю, как у меня все получится, английские таблоиды уже ухватились за нашу историю, и если не взяли его в осаду раньше, то это происходит сейчас.

Анника взяла у коллеги бумагу, посмотрела на нее, колебалась несколько секунд.

– Ты же сможешь надавить на него, – сказала она.

Берит недоуменно уставилась на нее.

– Интервью, иначе мы напишем, где побывало орудие убийства. По-твоему, он… – Анника помолчала, потом спросила тихо: – Ты слышала о снимках Карла Веннергрена?

Берит одарила ее недоуменным взглядом:

– О чем ты говоришь?

– Я же рассказывала тебе, как Карл Веннергрен искал что-то в Конюшне. Это была камера. Я видела фотографии. Мишель Карлссон и Джон Эссекс, сзади, спереди, сверху, снизу…

– И кто еще знает об этом? – спросила Берит со скептическим видом.

– Понятия не имею, – пожала плечами Анника. – Только я и Шюман, по-моему.

Они переглянулись, задумались.

– Его фанаткам двенадцать и выше, – продолжала Анника тихо, – это еще мягко сказано, что ему придется не сладко в случае публикации наших снимков и данных о револьвере.

– Но «Квельспрессен» никогда не решилась бы… – сказала Берит.

– Откуда ему знать? – парировала Анника.

Снова воцарила тишина.

– Где он сделал эти фотографии? – спросила Берит.

– В Конюшне. Тайком.

Берит медленно кивнула. Анника отодвинула назад стул, положила ноги на стол.

– С кем ты едешь?

– Встречаюсь во Франкфурте с Хенрикссоном, новым фотографом…

Анника откинулась на спинку стула и смотрела, как ее коллега шла через редакцию, прямая и статная, спокойная и знающая свое дело. Обменялась несколькими словами со Спикеном, похлопала по руке Пелле Фотографа и засмеялась, помахала рукой Торе Бранду на пути к выходу.

«Она замужем за одним парнем двадцать один год, – подумала Анника. – Как такое возможно? Откуда у людей столько терпения, уверенности, мудрости, чтобы выбрать правильно? Как можно полагаться на любовь?»

Анна Снапхане поспешила к выходу. Она хотела как можно быстрее оказаться подальше от редакции, болтовни Карин Беллхорн, втянула голову в плечи, чтобы не слышать звучавшие за спиной голоса.

Напрасно.

– Анна! Ты не могла бы остаться еще ненадолго? Все пройдет очень быстро.

Она замерла на полушаге, уронила руки, застонала. Повернулась неуклюже, увидела, как Карин Беллхорн машет ей рукой, Мариана фон Берлиц и Себастьян Фоллин тоже находились на пути к кафетерию.

– Мне надо идти, – заныла Анна. – Я должна забрать Миранду из детского сада.

Чисто шведская причина.

– Конечно, мы много сделали сегодня, – сказала продюсер. – Расписали весь сезон, составили план пресс-конференции, разослали информацию для прессы… По-моему, потрудились на славу.

Никто не ответил. Карин Беллхорн решила перейти к делу.

– Речь пойдет о наследстве Мишель, – сказала она через плечо, наполняя свою чашку.

Анна Снапхане демонстративно прислонилась к дверному косяку, не сняла куртку. Продюсерша обстоятельно расположилась на кухонной столешнице, включила вытяжку, закурила сигарету.

– Когда я пришла сюда сегодня утром, жизнь била ключом в комнате Мишель, – объяснила она, обращаясь к Анне. – Поэтому есть информация, которую я хочу довести до вашего сведения.

Мариана подтащила себе стул и села с другой стороны от двери. Себастьян Фоллин копошился у кофеварки.

– Пока нельзя ничего трогать в комнате Мишель. Мы уже связались с юристом и попросили его просмотреть договора, выяснить, что кому принадлежит, все относительно авторских прав, кто выступит в роли правообладателей неопубликованных, опубликованных и всех прочих материалов. Он также должен разобраться с ее личными средствами, проверить, не оставила ли она завещание и кто должен унаследовать их.

– Почему мы должны платить адвокату, чтобы он разбирался с ее барахлом? – спросила Мариана резким, несмотря на усталость, тоном.

Карин Беллхорн сделала глубокую затяжку, выпустила струю дыма в сторону вытяжки.

– Мы возьмем деньги из твоей зарплаты, – сказала она и сдержанно улыбнулась.

Мариана поджала губы.

– Документальный фильм в любом случае мой, – заявил Себастьян Фоллин.

– Пусть юрист подтвердит, – ответила продюсерша.

Менеджер разом опустошил чашку с кофе, поставил ее в мойку, взял свой портфель.

– У меня дела, – сказал он и направился к выходу. – До встречи.

Никто не ответил. Анна выпрямилась, собираясь последовать за ним к выходу, когда зазвонил мобильный телефон Карин Беллхорн.

– Подождите немного, – сказала продюсерша тихо Анне и Мариане, посмотрев на дисплей. – Мне надо ответить, но есть еще одно дело, которое я хотела бы обсудить с вами. Скоро приду…

Она удалилась в сторону курилки, оставляя за собой шлейф сигаретного дыма.

В кафетерии воцарилась мучительная тишина. Анна Снапхане громко вздохнула, села на стол, подперев голову рукой. Мариана фон Берлиц сосредоточенно разглаживала свое красное платье, пока у нее хватало терпения.

– Если бы ты знала, сколько хлопот Мишель доставила мне за все эти годы, – не сдержалась она наконец.

Анна не ответила, смотрела в направлении, в котором удалилась Карин, пока облачко дыма, оставшееся после нее, не растаяло в воздухе.

– У нас все было хорошо, все виды дополнительной деятельности функционировали в гимназии, пока она не появилась. Люди с удовольствием занимались музыкой, в театральном кружке, принимали активное участие в движении по борьбе с пьянством, несколько политических партий и христианских общин имели у нас молодежные отделения. Однако с Мишель все это пошло на спад.

Анна Снапхане бросила на Мариану удивленный взгляд, напрасно пыталась найти седую прядь в ее волосах.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Мишель разрушила твой прекрасный маленький мирок?

– Моему миру она никогда не угрожала, – возразила Мариана фон Берлиц. – Но многие другие оказались не столь же упорными в своей вере.

Анна громко вздохнула, вытянула шею, попыталась рассмотреть сквозь стеклянную стену, чем Карин занимается в курилке.

– Она пришла в параллельный с нашим класс, когда мы второй год учились в гимназии, – продолжила Мариана с ностальгическими нотками в голосе. – Мишель Карлссон курила и пила и организовала дискотеку в спортивном зале. Насколько мне известно, успела поменять четырех парней за неполных два года.

Анна Снапхане подняла глаза к небу.

– Избавь меня от этого, – сказала она. – Я не хочу тебя слушать.

Мариана фон Берлиц расправила спину, на скулах у нее выступили красные пятна.

– И почему же? Тебе не нравится правда? У Мишель не было ни стиля, ни элегантности, ни морали. Она бегала и информировала всех о презервативах и противозачаточных пилюлях, вообще невероятно плохо влияла на ровесников. Кружкам стало трудно удерживать своих членов, они ходили на дискотеки, в бары и на хоккей. Она изменила нормы общепринятого и уважаемого. По-моему, опасно, когда такие люди получают столь большое влияние.

Анна не могла больше сидеть спокойно:

– Да, но ты должна согласиться: она была обычной девчонкой, и не надо делать из нее антихриста.

Мариана и бровью не повела, еще немного выпрямила спину.

– На мой взгляд, должна существовать некая система оценки, позволяющая определять, что хорошо, а что плохо для общества. Когда такие, как Мишель, становятся образцом для других, это просто уму непостижимо, даже опасно.

– Я больше ни секунды не стану этого слушать, – сказала Анна Снапхане.

Она наклонилась за своей сумкой.

Мариана фон Берлиц встала.

– Тебе бы тоже следовало поостеречься, – сказала она. – То, что ты очерняла Господа, может аукнуться.

Злоба нахлынула на Анну и точно так же, как перед встречей, снова вылилась в неконтролируемый поток слов.

– По-твоему, Он обрушит небеса на мою голову? – Анна на шаг приблизилась к Мариане. – Знаешь, – сказала она, – мне дьявольски жаль тебя. Тебя очень сильно надули. Твой Бог, собственно, просто Яхве, старый иудейский племенной божок. Известно ли тебе, что, согласно преданиям, он с самого начала жил в вулкане? И был только одним из многих богов мужского и женского пола. С единственной разницей, что остальные сейчас забыты, и вулкан тоже.

– Ты не можешь знать наверняка, – промямлила Мариана и попятилась.

– Яхве стал Богом и Аллахом, всеобъемлющим божеством, поскольку так потребовалось людям. От всех богинь избавились, женщин разрешалось делать рабынями. Во имя твоего племенного божка нас лишили свободы, и радости, и сексуальности, и это ты повсеместно превозносишь.

– Сейчас тебе действительно стоит поостеречься, – сказала Мариана фон Берлиц.

Но Анна еще не остыла:

– Ты мне угрожаешь, не так ли? Пришла моя очередь, теперь ты собираешься избавиться от меня, следующей богомерзкой шлюхи из низов общества, которая должна исчезнуть из твоего поля зрения?

Карин Беллхорн открыла дверь курилки, быстро вышла к ним с мобильником в руке.

– Я только хотела попросить вас впредь не ссориться, – сказала она.

Анна закинула сумку на плечо и покинула редакцию, не произнеся ни слова.

Анника опустила ноги на пол. Она отправила статью по электронной почте, собрала свои вещи, надела куртку.

– Вечерняя команда должна добавить сведения о том, что дал допрос неонацистки, – сказала она Спикену, замедлив шаг на пути к выходу. – Попроси их проверить у дежурного криминальной полиции, не случилось ли чего-то важного в расследовании за вечер, в случае чего звони на мобильный…

– Почему ты не отвечаешь по своему телефону? – строго спросил Торе Бранд, когда она проходила мимо его стойки.

– Потому что я стою здесь, – ответила Анника. – В чем дело?

– К тебе посетитель, – сообщил охранник и показал в сторону диванов.

Прошло несколько секунд, прежде чем Анника узнала его.

– Себастьян Фоллин, – сказала она. – Что я могу для тебя сделать?

Менеджер торопливо поднялся, пристроил на нос очки, протянул руку. Анника коснулась ее нерешительно, помня неприятное ощущение, оставшееся после рукопожатия у дворца.

– Так приятно, так приятно, – промямлил он. – Я хотел бы перекинуться с тобой несколькими словами.

– Я вообще-то собиралась уходить, – буркнула Анника, высвобождая свою руку.

– Наверное, тебе важно, чтобы твоя газета все отражала правильно, – сказал Себастьян Фоллин. – Поэтому я решил рассказать тебе, как все обстоит.

Анника смотрела на него, одолеваемая сомнениями, не знала, радоваться ей или злиться из-за появления нежданного визитера.

– Естественно. Мы можем сесть здесь.

Анника сняла куртку, опустилась на край дивана, видела уголком глаза, как Торе Бранд раскрыл газету и навострил уши.

– Для начала мне хотелось бы сообщить тебе, что с настоящего момента только я представляю все интересы Мишель, – заявил менеджер, садясь рядом с Анникой. – Если вас заинтересует что-нибудь касающееся ее деятельности или некролога, вы должны обращаться ко мне.

Анника вежливо достала ручку и блокнот и положила его на колено.

– Как бы ты охарактеризовал записи программ «Летнего дворца»? – спросила она, пытаясь изменить тему.

– Как очень удачные, – ответил менеджер, – за исключением погоды, конечно. Такой формат действительно превосходно нам подходил, в подобном жанре у нас нет конкурентов, семейная развлекательная передача с серьезной журналистской частью. Никто не справился бы лучше, чем мы.

Анника посмотрела на свое колено, подбирая слова.

– Произошедшее наверняка стало тяжелым ударом, – произнесла она неуверенно, раскрыла блокнот.

– Просто кошмарным, – подтвердил Себастьян Фоллин и вытер носовым платком лоб. – Когда кто-то из близких внезапно уходит в мир иной, это же всегда шок, но в данном случае есть также масса других аспектов, слишком многие хотят нажиться на ее памяти. Впредь я буду защищать наши права.

Анника внимательно изучала лицо сидевшего перед ней мужчины. Его глаза ожили по сравнению с их предыдущей встречей, кожа порозовела. Он быстро пришел в себя.

– Почему именно ты? – поинтересовалась она.

Себастьян Фоллин моргнул удивленно:

– А кто же иначе? Я – ее менеджер. Да, и более того, мы были близкими друзьями. Командой, парой, единым целым. Я не подведу ее сейчас.

– Я думала, Бэмби Розенберг была лучшей подругой Мишель, – заметила Анника.

Взгляд Фоллина изменился, он торопливо наклонился вперед, уставился Аннике в глаза. Дышал ей прямо в лицо, она почувствовала запах кофе.

– Я должен предупредить тебя относительно Бэмби Розенберг, – прошептал менеджер с широко раскрытыми глазами. – Если она попытается связаться с тобой, помни: она абсолютно ненадежная. Абсолютно ненадежная!

Анника отстранилась, чтобы не чувствовать зловонного дыхания, но не спускала с него взгляда.

– Каким образом? – поинтересовалась она.

Фоллин еще ближе наклонился к ней, повысил голос.

– Совершенно непостижимо, как Мишель могла общаться с такой пустышкой, – сказал он. – Они отличались как небо и земля. Мишель была фантастически одаренной от природы, уникальной в своем роде. А Бэмби Розенберг самая заурядная силиконовая кукла, добившаяся всего за счет звездного статуса Мишель. Я пытался говорить с ней об этом, но она отказывалась слушать.

Анника откинулась на спинку дивана с неприятным ощущением на душе.

– Насколько я поняла, последний вечер во дворце получился довольно шумным, – попробовала она зайти с другой стороны.

– Маленький паразит, вот кто она такая. Обычная шлюха, которая не упустит своего. Но это мой документальный фильм, мой документальный фильм.

Анника удивленно уставилась на менеджера, неприятное ощущение усилилось.

– Какой документальный фильм? Который делала Мишель о самой себе?

– Вовсе не обязательно я позволю «ТВ Плюс» показать его. Хватает других охотников, и моя задача позаботиться о выгоде Мишель и заключить договор на наилучших для нас условиях.

– Я думала, она разорвала ваше соглашение, – сказала Анника, ожидая бурной реакции.

Ее не последовало. Фоллин, словно получив пощечину, замер с открытым ртом, собираясь сказать что-то. Постарался быстро восстановить дыхание.

– Если бы ты только знала, как тяжело мне работалось с ней порой, – ответил он наконец. – Мишель могла быть совершенно невыносимой, в какую-то секунду между нами царило полное согласие, и вдруг она резко менялась, разрывала все бумаги, и мне приходилось начинать сначала. Она была капризной, как ребенок, никакой ответственности, только масса требований. – Он отклонился назад и внезапно стал подражать ей, голос его повысился до дисканта: – «Мне это не нравится, Себастьян», «Это ты должен изменить, Себастьян», «Я не выдержу этого, Себастьян». – Затем он снова наклонился вперед. – И еще все эти мужики, – прошипел он. – Мне всегда приходилось прибирать после них. Это только я знаю.

Анника уставилась на Фоллина, пыталась скрыть удивление.

– О’кей, – сказала она. – Кто, по-твоему, застрелил ее?

Он повернул голову в сторону, свет люминесцентной лампы отразился в его очках. На стойке охранника настойчиво звонил телефон. Торе Бранд даже не попытался поднять трубку, ждал ответа Фоллина.

– Кто-то, кого она достала, – сказал Себастьян Фоллин.

Он быстро собрал свои вещи, поднялся и направился к лестничной площадке.

Торе Бранд потянулся к телефону.

Уборка в квартире за выходные, как ни странно, не произошла сама собой. Анника собрала бытовые отходы и устроила сквозняк, прежде чем спустилась с мусором на задний двор.

Работа, газета и все происходившее в ней за последние дни, включая Себастьяна Фоллина с его неприятным рукопожатием, ушло на второй план, уступив место обычным бытовым проблемам.

Пятничная утренняя каша присохла ко дну стоявшей на плите кастрюли, она собиралась залить ее водой вчера вечером, но забыла, не смогла, не захотела.

Сейчас тоже не бросилась разбираться с ней, стояла на пороге детской комнаты, пыталась найти главную суть и логику в представшей ей картинке: детская кроватка Эллен в углу, Калле – со съемной боковиной под окном, резкий сладковатый запах детского кала и кукурузной каши. Смысл ее жизни, человеческого существования. Влажный ветер гулял по комнате, дверь спальни захлопнулась от сквозняка.

Она повернула голову, оперлась лбом о дверной косяк. «Все получится, – подумала она. – Все должно получиться».

Взяла себя в руки, отключила мозг, домашняя работа была легкой частью жизни.

Час спустя все самое трудное осталось позади. Игрушки покоились на своих местах, грязное белье лежало в стиральной машине, мусор исчез в чреве пылесоса, посудомоечная машина жужжала и позвякивала из-за большого количества фарфора. Анника спустилась в магазин, купила молоко, масло, сыр, яйца и зеленый лук, хлеб, рыбу и консервы. Она захватила слишком мало денег с собой, и ей пришлось часть продуктов взять в кредит.

Телефон надрывался за дверью, когда Анника поднималась по лестнице с пакетами. Она опустила их так резко, что яйца разбились, дрожащими руками с трудом попала ключом в замочную скважину.

– Могу я заскочить к тебе?

Она села на пол, уткнулась лбом в руку, щеки горели от разочарования.

– Конечно, можешь, – сказала она Анне Снапхане.

– Какой у тебя грустный голос. Случилось что-то?

Она попробовала засмеяться:

– Я думала, это Томас.

– Извини, – сказала Анна. – Я захвачу бисквиты.

Томас так ни разу и не дал о себе знать за все выходные. Анника даже не знала, когда он собирается приехать домой. Страдала от этого. Тоска по детям физической болью отозвалась в животе.

Она поднялась, убрала еду в холодильник. Тело ныло, словно после тяжелой тренировки. Она сварила кофе, двигаясь как будто во сне. Образ Боссе, репортера «Конкурента», внезапно всплыл у нее перед глазами, ей вспомнилась его бескорыстная доброжелательность.

Звонок в дверь вернул ее к реальности.

Анна Снапхане сунула пакет из кондитерской ей в руки и опустилась на диван, дрожащая и усталая.

– Я чувствую себя как с похмелья, хотя не пила ни капли. Это черт знает что.

Анника налила им обеим кофе, поставила рядом молоко.

– У нас в редакции состоялась встреча, – сообщила Анна и потянулась за пакетом с молоком. – Случившееся вытащило из нас на поверхность все худшее.

Они сидели рядом на диване каждая с чашкой в руке, чувствовали их тепло.

– Нелегко пришлось? – спросила Анника и пригубила ароматный напиток.

Анна громко сглотнула.

– Мариана всегда была религиозной, но до сегодняшнего дня я и представить не могла, что она настоящая фундаменталистка. Просто ужас. У Хайлендера ай-кью как у танка, Фоллин вообще с ума сошел, Карин изображает из себя черт знает кого.

– Себастьян Фоллин приходил к нам в редакцию, – сообщила Анника. – Как раз перед моим уходом. Я так и не поняла, чего он хотел.

Анна ухмыльнулась.

– Позиционироваться, – сказала она. – Рассказать всему миру, что Мишель живет и далее благодаря ему.

Анника помешала кофе в чашке, бросила взгляд в сторону окна, царивший снаружи серый свет затушевал все цвета.

– Кто-то из вас, пожалуй, сделал это, – сказала она.

Анна Снапхане втянула ртом воздух, явно готовая расплакаться:

– Почему люди убивают? Чтобы суметь жить дальше? Анника опустила ложку в чашку.

– Власть, – сказала она. – Люди убивают ради получения власти в самых разных ее видах. Власти над другими людьми, над семьей. Власти, которая дает деньги и политическое влияние… Власть – главный мотив убийств во все времена.

– Зависть, – сказала Анна. – Ревность. Откровенная несправедливость. Каин и Авель.

– Это все тоже в какой-то степени жажда власти, – заметила Анника, изучая серое пространство за окном. – Если я не получу это, то не получишь и ты. Лишить кого-то жизни – крайняя форма посягательства на власть. Конец дискуссии.

– Конец дискуссии, – повторила Анна, – конец присутствия Мишель Карлссон на экране.

– Так вот, когда Себастьян Фоллин приходил в редакцию, – сказала Анника, – я спросила его, кто застрелил Мишель. Если верить ему, это сделал кто-то, кого она достала. Кто бы это мог быть?

Анна пожала плечами:

– Любой, по-моему.

– Ты знаешь, что полицейские задержали нацистку?

– Когда?

– Сегодня утром, но она ни при чем.

– Я тоже так думаю, – согласилась Анна.

Какое-то время они сидели молча, Анника чувствовала, как кофеин, распространяясь по телу, подавляет душевную боль.

– Ты будешь на встрече, посвященной памяти Мишель? – спросила она, положила ноги на придиванный столик и удобнее устроилась среди подушек дивана.

Анна Снапхане покачала головой, медленно отпила кофе, опустила чашку на ладонь.

– Сегодня вечером мы получим доступ ко всем изъятым материалам, мне надо будет просмотреть записи и переписать временные коды. Тупая работа, она займет несколько дней.

Анника закрыла глаза, потерла лоб:

– Томас с пятницы так ни разу не позвонил.

Анна взяла бисквит, впилась зубами в орехи и шоколад начинки.

– А тебе хотелось этого?

– Само собой.

– Но ты же работала сутки напролет. Неужели у тебя нашлось бы время на пустые разговоры?

– Конечно. Я даже не знаю, когда он вернется домой.

– Да, – сказала Анна Снапхане, – это выглядит далеко не лучшем образом. Решил помучить тебя неизвестностью?

Анника вздохнула, поставила чашку на пол.

– Ах, я сама виновата. Никогда не видела его таким сердитым, как в пятницу.

Анна перестала жевать, смерила ее скептическим взглядом:

– Скажи, что шутишь.

– Ты о чем?

Анника попыталась приподняться среди диванных подушек.

– Неужели ты действительно считаешь себя виноватой в том, что Томас сердится? С какой стати? Он имеет право сердиться, но ты-то при чем?

– А кто же еще, я же вывела его из себя.

– Анника, завязывай с такими вещами, – строго сказала Анна Снапхане и наклонилась вперед. – С ума от тебя сойду. Как ты можешь отвечать за его эмоции, что за ерунда, садомазохизм какой-то.

Казалось, кислород закончился в комнате, Анника жадно хватала воздух ртом, но не могла насытить легкие.

– Но мы же отвечаем друг за друга, – промямлила она.

– Я не понимаю, почему тебе всегда надо уступать, когда дело касается Томаса. Ты же способна во всех других ситуациях постоять за себя. Ты всегда была такой, когда дело касалось мужчин?

Анника подтянула колени к подбородку, крепко обхватила их руками.

– Вот и сейчас села в позу эмбриона, – заметила Анна Снапхане. – Возьми бисквит, а то совсем исхудаешь.

Она протянула Аннике пирожное, та машинально взяла его, сунула в рот, жевала, не чувствуя вкуса.

– Что ты имеешь в виду, говоря о моей уступчивости? – спросила она, крошки орехов выпали изо рта.

– Поскольку Томас справляется с трудностями, живя с тобой, тебе обязательно надо платить за это своей жизнью. Ты превращаешь себя в бледную тень, суетишься, хватаешься за все, стараешься предвосхитить любое его желание. Допустим, несколько лет ты была в послеродовом отпуске, но сейчас, когда вышла на работу, вести себя так больше не годится.

– Надо же, – сказала Анника, у которой не осталось сил протестовать. – Неужели все так плохо?

Анна развела руками:

– Ты же просто подарок судьбы, неужели сама не понимаешь этого? Он вообще должен быть на седьмом небе от счастья, поскольку заполучил тебя. Заваливать тебя цветами, осыпать поцелуями, восхищаться тобой без умолку, а на десерт без устали ублажать тебя в постели…

Анника еле удержалась от смеха, у нее потеплело на душе, тело расслабилось.

– Тебя послушать, так…

– Ты не знаешь, кстати, что там затевает Шюман?

Анна Снапхане наклонилась за вторым бисквитом, Анника почувствовала, как ее мышцы снова напряглись.

– А что? – спросила она. – В чем дело?

– Он звонил Мехмеду и спрашивал, как долго их программа будет идти летом.

Все символы встали на свои места, как при джекпоте на одноруком бандите, Анника даже мысленно услышала звон монет. Улыбнулась: вот дьявол!

Вот, значит, что он задумал!

Андерсу Шюману показалось, что обстановка в редакции накалена до предела. Тишина, царившая там, и чересчур много людей, собравшихся вокруг Спикена, усилили это ощущение. Бросив на них взгляд по пути к своему стеклянному закутку, он заметил, что Карл Веннергрен проигнорировал его просьбу раньше уйти в отпуск, но решил пока не заострять на нем внимание. У себя он снял куртку, встряхнул ее и только потом повесил. Дождь зарядил снова. Шюман совершил долгую пешую прогулку вдоль озера Меларен с его пресной водой. Конечно, лучше бы прокатиться домой, где в двух шагах плескалось соленое море, но делать это сейчас у него и мысли не возникло. В летние выходные очереди из машин на автострадах, ведущих в ту сторону, растягивались на многие километры в обоих направлениях, в них он мог простоять целую вечность.

Шюман снял промокшую насквозь обувь и констатировал, что другой у него в офисе нет. Хорошо еще, в шкафу с архивом нашлись сухие носки, это хоть как-то помогло.

Потом он внимательнее изучил компанию у стола шефа новостей, заметил восторженные мины на лицах мужчин. Только сидевший на месте шефа международной редакции Торстенссон, с усталым видом листающий иностранный журнал, выпадал из общей картины.

Шюман вздохнул, открыл дверь и направился туда. Все обратили на него взоры, явно смущенные, словно их застали за непристойным занятием.

– Веннергрен поменял поле деятельности, – с ухмылкой сообщил ему Спикен. – Стал порнофотографом. Ему осталось только научиться устанавливать резкость.

Остальные отреагировали на его реплику улыбками и сдавленными смешками.

– Поверните сюда экран, – распорядился Шюман.

Качество картинки никуда не годилось, однако запечатленный на ней сюжет не вызывал сомнения: мужчина и женщина занимались сексом на обеденном столе.

– Мишель Карлссон и Джон Эссекс, – объяснил Спикен. – Веннергрен сфотографировал их вечером перед тем, как ее убили.

Нотки возбуждения в его голосе нетрудно было понять: как журналист, он прекрасно сознавал ценность оказавшегося у них материла, но и эротическая составляющая, пожалуй, тоже сыграла свою роль.

Когда он замолчал, все взоры обратились на Андерса Шюмана. И даже Торстенссон перестал листать свой журнал, хотя и не поднял от него глаз. А шеф редакции попытался разобраться с охватившими его эмоциями и быстро понял, что злость явно стала главной из них.

– Какого черта этот снимок делает в редакционном компьютере? – спросил он, стараясь держать себя в руках.

– Он не там, – ответил Спикен. – Веннергрен переписал все на компакт-диск.

– Достань его, – приказал Шюман, – и дай мне.

– С какой стати? – встал на дыбы Веннергрен. – Он мой. Шеф редакции посмотрел на репортера. Спокойная улыбка, густые белокурые волосы, сильные плечи – ни дать ни взять образец настоящего мужчины. Он почувствовал, как остальные сотрудники сплотились вокруг Спикена и Веннергрена. И почему-то знал, что и Торстенссон составлял им компанию, пусть и не мог этого объяснить.

– Дай мне компакт-диск, – повторил Шюман с нажимом, – пока никому не пришло в голову выложить фотографии на какой-то сервер. Нам ни к чему такое дерьмо в нашей системе.

Тишина сгустилась.

– Почему нет? – сказал Веннергрен шутливым тоном, но с явственными агрессивными нотками. – Мы можем выложить это на каком-нибудь скрытом сайте на нашей убогой домашней странице, а потом как бы случайно его адрес попадет к нескольким соответствующим образом выбранным хакерам. Тогда наш домен впервые получит больше просмотров, чем у «Конкурента», и на все понадобится не более пары часов.

Судя по еле заметным улыбкам и одобрительному покачиванию голов, именно такой вариант его сторонники весело обсуждали ранее.

– Мне взять его самому? – поинтересовался Шюман спокойно.

Спикен вздохнул на театральный манер, вытащил компакт-диск из дисковода и протянул его Карлу Веннергрену.

– Хотя это, собственно, вопрос ответственного издателя, – заметил он с вызовом.

Шюман задумался на мгновение, потом резко наклонился вперед.

– Черт побери! – закричал он и всплеснул руками перед шефом новостей. – У нас не порноиздание, и, если ты не знал этого, можешь убираться отсюда сию же минуту!

Торстенссон снова принялся листать журнал, и только шелест его страниц сейчас нарушал тишину. Спикен открыл от удивления рот, моргнул несколько раз.

– Ну ты и мастак орать, – буркнул он, снял ноги со стола и отвернулся.

– Веннергрен, – сказал Шюман, – зайди ко мне.

Он дождался, пока репортер встал, потянулся, а потом, стараясь не спешить, направился в свою стеклянную комнату.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, закрыв дверь за Карлом Веннергреном.

– Пишу статью об убийстве Мишель Карлссон, – ответил репортер более спокойным голосом и без намека на иронию.

Андерс Шюман встал перед ним, долго молча буравил его взглядом. Веннергрен начал еле заметно вращать плечами.

– Что? – не выдержал он наконец. – Я ведь был там. Это же сенсация. Кроме того, мне известны детали, которые пока не выплыли наружу.

– Ты не напишешь ни строчки, – сказал Шюман, сразу с неприязнью осознав, насколько наигранно это прозвучало. – Пока ты свидетель в расследовании убийства и на тебя наложены соответствующие ограничения, ты не можешь освещать его для нашей газеты.

– Но я ведь вправе поделиться собственными впечатлениями? Барбара же смогла сделать это!

Его слова сыграли роль детонатора, чье срабатывание привело к эмоциональному взрыву, разрушившему последние внутренние барьеры, позволявшие Шюману сохранять самообладание.

– По-твоему, у нас здесь детский сад?! – заорал он в лицо репортеру. – «Барбара же смогла!..» Боже праведный!

Он закрыл лицо руками, отвернулся в сторону, почувствовал, что полностью потерял контроль над собой. Попытался восстановить дыхание и способность думать ясно, посмотрел на репортера снова и заметил, что у того побелели щеки.

– Хеландер сейчас сидит в самолете над Атлантикой, – продолжил он уже менее резко, не без труда подбирая слова. – Завтра он возьмет у тебя интервью относительно твоих переживаний, в качестве свидетеля, исходя из тех же предпосылок, как и в случае с другими невольными участниками события. Тебе, естественно, самому решать, захочешь ли ты согласиться на разговор. Что мы потом напечатаем, это уже наше дело, и здесь ты будешь не властен. Надеюсь, я выразился достаточно ясно? – добавил шеф редакции и обратил внимание на изменение, произошедшее со взглядом его собеседника. В нем появилось выражение, которого Андерс Шюман никогда прежде не видел, словно иллюзии развеялись и он понял что-то, не доходившее до него ранее.

– Какого рода интервью? – поинтересовался Веннергрен.

– Репортер «Квельспрессен» рассказывает о ночи во дворце, когда там произошло убийство, – сказал Шюман спокойным тоном. Ему пришлось сесть, чтобы быстрее прийти в себя.

– Словно я какая-то заурядная баба, – заметил Карл Веннергрен.

– А ты не считал, как много статей с подобным содержанием сам написал? – спросил Шюман.

Репортер остановился перед дверью, приоткрыл ее немного, заколебался.

Потом резко повернулся.

– Только чтобы ты знал, – сказал он и посмотрел на шефа редакции. – Я видел Барбару около автобуса перед тремя часами утра. Вполне возможно, она убила Мишель. Мне рассказать об этом тоже?

– Твои порноснимки никогда больше не должны оказаться около газетных компьютеров, – сказал Шюман.

Карл Веннерген вышел, тихо закрыл за собой дверь и удалился к людскому морю у места шефа новостей.

А Андерс Шюман взял свои мокрые носки и под столом с помощью конторских ножниц превратил их в кучу мелких обрезков ткани.

Первой мыслью Анники, когда она увидела детей, стоявших в дверях, стало, что их лица говорили сами за себя. Во всяком случае, судя по округлившимся глазам, Калле переполняла радость новой встречи, тогда как годовалая Эллен чувствовала себя обманутой. Их тела были теплыми, твердыми и мягкими одновременно, а запахи – резкими. Она качала их обоих, сидя на полу в прихожей с мокрыми от слез глазами.

– Ты не могла бы помочь мне с вещами?

Голос Томаса был строгий и усталый.

Анника сразу же отпустила сына и дочь, поспешила к лифту и перетащила в квартиру рюкзаки, пляжные принадлежности, детскую коляску, спальные мешки, одеяла.

– Еда готова, хотя, пожалуй, немного остыла, – сообщила она, закрыла дверь и еще долго находилась во власти радостного возбуждения, охватившего ее, когда они наконец появились. Ведь малыши вернулись, муж приехал домой, и жизнь вернулась в прежнюю колею.

Ужин получился скомканным, поскольку дети сильно устали и капризничали, Томас избегал взглядов Анники. Пока она укладывала измученную парочку в постель, он устроился на диване смотреть какой-то долгоиграющий фильм. Уложив детей, она села рядом с ним, близко, но все равно далеко.

Только когда они лежали в кровати, оба на спине, с взглядом, устремленным в потолок, Анника смогла заговорить.

– Как все прошло? – спросила она.

Томас с шумом сглотнул.

– Всех интересовало, почему тебя не было с нами.

– Как отреагировала твоя мама?

– Она не самый плохой человек на земле, – сказал Томас. – Принимает Сверкера целиком и полностью, разговаривает с ним, словно со своим зятем, а это же очень хорошо. Люди вокруг них шушукаются, но она всегда высоко держит голову.

Анника почувствовала, как слезы подступают к горлу, постаралась сдержать их.

– Я знаю, – прошептала она. – Неужели тебе трудно понять, что от этого все еще хуже? Дело не в каком-то чванстве или предрассудках, она просто не принимает меня. Представляешь, каково это?

Слезы вырвались на свободу, потекли по щекам.

– Она просто переживает, – сказал Томас, не глядя на нее. – Элеонора ведь стала для нее дочерью, которую ей так и не удалось получить, они по-прежнему разговаривают по телефону несколько раз в неделю. Но их контакты не имеют никакого отношения к тебе, пусть все так и остается.

– Она сожалеет, что ты живешь со мной, – сказала Анника тихо, все еще таращась в потолок.

Томас фыркнул:

– Что за ерунда? У нее всего лишь другие взгляды на жизнь, по ее мнению, лучше жить на вилле, чем в квартире, главные экономисты коммун важнее исследователей в области социальных пособий, и директора банков гламурнее, чем репортеры вечерних газет. Ну и пусть она так считает. Мы ведь живем в свободной стране.

Томас повернулся на бок, спиной к ней. Анника уставилась на его плечи, плакала беззвучно, слезы текли по щекам.

– Я хочу, чтобы мы сочетались браком, – прошептала она.

Томас не ответил.

– В церкви, – продолжила она, – и я была бы в белом платье, и дети бы тоже участвовали в церемонии…

Одним движением он сбросил с себя одеяло, встал с кровати, его спина тускло поблескивала в свете июньской ночи, оставил ее, обиженную и томимую страстью, среди постельного белья.

– Томас! Милый!

Ее тихий голос громом прозвучал в тишине, но она так и не получила ответа. Тогда стащила с себя влажную ночную рубашку, пошла вслед за ним в темноту, увидела, как в кухне зажегся свет. Встала в дверном проеме, нагая и дрожащая.

– Тебя видно в окно, – сказал Томас, одетый в махровый халат, он сидел за столом с газетой.

– Почему ты не хочешь жениться на мне?

Он поднял на нее глаза, окинул пустым взглядом:

– Я уже был женат однажды. Поверь мне, нет никакой разницы.

– Но не для меня.

– Почему? – спросил он, отъехал вместе со стулом назад от стола. – Хочешь, чтобы твоя свадебная фотография оказалась в «Катринехольмс-Курирен»?

Анника не двинулась с места, зажмурилась, словно получила пощечину.

– Я сделаю все для тебя, – сказала она с мольбой в голосе.

Томас поднялся, подошел к ней, с взглядом одновременно холодным как лед и обжигающим словно пламя. Она отпрянула, увидела другую картинку, другое лицо перед собой, услышала свой собственный голос, эхом отдавшийся в ушах. «Я сделаю все для тебя». Боже праведный, она уже говорила это раньше, произносила те же самые слова, и тогда увидела перед собой такое же лицо, обжигающие холодом глаза.

– Ты хочешь золотое кольцо? Без проблем, завтра же его купим.

Она развернулась, побежала назад сквозь темноту, паника охватила ее, воем отозвалась в левом ухе.

– Анника… – Его усталый хриплый голос за спиной. – Анника, извини, Анника, иди сюда…

Его руки обняли ее плечи, она почувствовала его дыхание на затылке.

– Извини, я не это имел в виду…

Ее глаза, широко открытые и высохшие от гнева, смотрели остекленевшим взглядом в стену.

«Я слышала это раньше. Такое уже было в моей жизни. Я прощала, и прощала, и прощала…»

Она освободилась от его объятий, взяла с кровати одеяло и подушку, направилась в сторону детской комнаты.

– Куда ты?

– Какое тебе дело?

Понедельник 25 июня

Комплекс, где располагался Центр ценных бумаг, находился в бывшем квартале красных фонарей за Сергельской площадью, в здании из железа, стекла и бетона, построенном в семидесятые годы прошлого столетия. Анника остановилась перед дверьми, закрыла зонтик. Из-за порученного ей задания, к тому же имевшего неофициальный характер, ее настроение оставляло желать лучшего. Она находилась здесь в качестве не журналиста, а шпиона, агента или, возможно, предателя.

Слегка нервничая, Анника воспользовалась левым эскалатором. На втором этаже ее взору предстал сказочно красивый внутренний дворик со стеклянной крышей, возвышавшейся на высоте двадцати метров, мозаичными фонтанами и мраморным полом, пешеходной дорожкой с красивыми белыми фонарными столбами, окруженный коричневыми офисными зданиями. Она зажмурилась, пытаясь избавиться от сюрреалистической картинки, посчитав ее плодом больного воображения, но без успеха. Перевела взгляд на небо за прозрачным потолком, дождь по-прежнему лил как из ведра, она физически почувствовала сырость.

«Это просто обычная проверка, ничего сверхъестественного», – убеждала она себя.

Ресепшн находился справа от входа. Она с улыбкой предъявила документы. Ее имя, личный код, номер идентификационной карты и дату ее выдачи записали в регистрационную книгу. Пока администратор занималась этим, Анника прочитала данные тех, кто побывал здесь до нее, узнала репортера «Веканс афферер».

– Компьютеры справа, скажи, если тебе понадобится помощь.

Два монитора фирмы «Филипс» были готовы проводить в интересовавший ее мир. Анника положила куртку, сумку и зонтик на пол между стульями, вошла в программу, и сразу на экране появились три иконки. Нажала на ту, которая называлась «Регистры акций», а потом заполнила сменивший их поисковый формуляр.

Впечатала Global Future в окошко, куда требовалось ввести сведения о фирме-эминенте, и «Торстенссон» – туда, где следовало указать владельца акций. Новое окошко с результатами изысканий появилось рядом с первым.

Ни одного совпадения.

– Извини, – обратилась она к администратору, – у меня вопросы относительно возможностей поиска данных.

Женщина наклонилась вперед и сказала по внутреннему телефону что-то, оставшееся непонятным для Анники.

Журналистка уставилась на экран, шутки ради проверила, имелись ли у семейства владельцев «Квельспрессен» акции их конкурента, медиаконцерна МТГ.

Результатом стали три совпадения.

Она улыбнулась.

– Все же получается нормально, – сказал мужчина позади нее.

У Анники сердце ушло в пятки, она не слышала, как он подошел по толстому ковру.

– Ой, – сказала она и поздоровалась. – Как это… функционирует?

Мужчина улыбнулся ей, она заметила блеск в его глазах, отчего у нее порозовели щеки.

– Регистры акций обновляются каждые полгода, – объяснил он. – Сейчас ты смотришь данные, обнародованные 31 декабря прошлого года.

Анника моргнула несколько раз. В принципе в ее деле не было ничего подозрительного, за исключением самой цели.

– А как мне действовать, – спросила она, – если я хочу точно знать, когда кто-то продал определенные акции?

– Никак, – сказал мужчина, продолжая улыбаться. – Отчет содержит итоговые данные за полугодие.

– То есть никто не знает? – не сдавалась она, испытав облегчение, но чувствуя себя обязанной довести дело до конца, хотя ее саму лучше всего устроил такой исход.

– Да нет, – сказал он, – здесь в ЦЦБ мы регистрируем все крупные сделки, связанные с изменением владельцев акций. Через три дня после их проведения вводим изменения в наши регистры.

– Хотя это закрытая информация?

Мужчина впился в нее глазами и разговаривал с ней совсем другим языком, чем это обычно делают шведские бюрократы.

– Мы составляем так называемые аналитические справки ЦЦБ. Данная услуга позволяет дочерним предприятиям и определенным иностранным эмитентам анализировать акционерную структуру их компании. Помимо прочего, они могут ежедневно отслеживать, как изменяется число акций у напрямую зарегистрированных владельцев.

Она потупила взор:

– То есть, заплатив, они получают право видеть, кто покупает и продает их акции?

– Да, тогда у них появляется доступ к нашим регистрам.

– Но я не могу купить такую услугу?

Анника увидела, как он покачал головой, скользнула взглядом по широким плечам, брюкам цвета хаки.

– О’кей, – сказала она, разглядывая его ботинки, – предположим, я хочу точно знать, когда некий человек продал определенный пакет акций, до лета или осенью, как мне поступить?

Она снова посмотрела ему в глаза, робко, пораженная жаром, исходившим от них.

– Почему бы тебе не спросить его?

Она улыбнулась в ответ:

– Мне нравится все узнавать самой.

– Я верю тебе, – сказал он и обнажил белые неровные зубы. – Ты всегда можешь обратиться в фирму, о которой идет речь. Сомневаюсь, что они ответят, но никогда не знаешь заранее.

– Кому я должна задать вопрос?

– Попробуй пообщаться с руководством или ответственным за отношения с инвесторами. Хотя на многих предприятиях нет специального сотрудника, отвечающего за такого рода дела, ими может заниматься обычный управленец или офисный служащий.

Анника встала, надела свою куртку, взяла сумку и зонтик, случайно оказалась слишком близко к мужчине в тесном пространстве.

– Спасибо за помощь, – сказала она.

– Рад служить, – ответил он, – только скажи, если нужно что-то другое…

Он так и не закончил предложение, протянул свою карточку. Даже не попытался сместиться в сторону, пропуская ее. Она посмотрела ему в глаза, странным образом растроганная его интересом. Заставила себя избавиться от этого ощущения, взяла визитку:

– В таком случае я дам знать о себе.

Анника задержалась под выступающим над входом козырьком, оглушенная городским шумом: шелестом шин по мокрому асфальту, журчанием воды в сточных канавах, ревом моторов. Она сунула зонтик в сумку и вышла прямо под дождь, теплые капли обрушились ей на лицо и волосы, она поспешила вниз к станции метро. Выхлопные газы серым облаком висели над городом, от них негде было спрятаться. В порыве отвращения она остановила такси, назвала водителю адрес «Зеро Телевидения» и устроилась на заднем сиденье, утонув в его мягком кожаном одеянии. Влага на окнах спрятала от нее улицы, избавила от неприятного зрелища.

«Зачем мне видеть все это? Я заслуживаю лучшего», – подумала Анника.

Она закрыла глаза, ее тело и одежда по-прежнему хранили запахи детей, кисловатый – Эллен, после йогуртов и каши, более резкий – Калле, от хлеба и сыра. Ее руки еще помнили ощущение от их шелковистых волос, тепло их щек.

Анника утром оставила их в детском саду. Эллен привыкла очень легко, вопреки всем ожиданиям. С Калле в свое время хватало проблем, он был старше сестры, когда пошел в сад, разумнее. Порой она сидела перед дверью садика и плакала, в то время как сын стоял с внутренней стороны и делал то же самое.

Она попыталась избавиться от неприятных воспоминаний. Дети хорошо освоились там. Будь ее воля, она сама с удовольствием ходила бы в садик в детстве.

Сегодня Томасу предстояло забрать детей, поскольку она отвела их утром. Они вообще старались делать это как можно раньше, лучше около трех, никогда после четырех. В результате оба работали сверхурочно в другие дни, компенсировали время, которое считалось потерянным впустую.

«Хотя почему впустую? – подумала она. – Всегда скучаю по детям, когда их нет рядом».

Она открыла глаза, уставилась на свинцово-серую поверхность Риддарфьердена, попыталась переключиться на что-то другое.

В туннеле Сёдерлед преобладавшие снаружи серые тона сменила другая цветовая гамма, теперь сквозь запотевшее окно Анника в основном видела черные стены, поблескивавшие в лучах искусственного освещения.

«Я справлюсь, – подумала она. – Все будет хорошо».

Офис Анны Снапхане находился в промышленном районе к югу от города, у самого холма Хаммарбю, там, где происходило строительство олимпийской арены. Анника расплатилась кредиткой и сунула квитанцию в бумажник в надежде, что редакция компенсирует поездку.

Перед ней находилась калитка, за которой раскинулась территория телекомпании, располагавшейся в высоких серых бетонных зданиях, сейчас еле видных за пеленой тумана. Слева находились напоминающие ангары металлические постройки, где отдыхали после работы напичканные всевозможной техникой автобусы. Она прошла мимо разгрузочных площадок и деревянных поддонов, нашла вход.

Внутри выстроились в ряд транспортные средства разных размеров и моделей, но все белые с цветными логотипами по бокам. Два человека грузили что-то в маленький фургон, они на мгновение подняли на нее глаза, она поприветствовала их взмахом руки.

Вторым от конца стоял самый большой трейлер из всех. Рядом с другими передвижная телестанция номер пять казалась просто гигантской. Анника приблизилась осторожно, хотя шум ее шагов по бетонному полу все равно эхом отдавался под потолком. Снаружи лежала масса технического оборудования, частично упакованного в оцинкованные ящики с маркировкой «Sony BVP 570, Cam B OB1. Кронштейн камеры номер два».

Левая стенка была отодвинута в сторону, точно как перед Икстахольмом, та же металлическая лестница вела внутрь.

– Эй, есть тут кто-нибудь? Гуннар?

Технический руководитель передачи высунул седую голову в коридор. Анника неуверенно сделала шаг вверх по лестнице, улыбнулась:

– Привет. Это я, Анника Бенгтзон, с железнодорожной станции во Флене. Могу войти?

Гуннар Антонссон вышел из уголка, где стоял, занимаясь своим делом, вытер руки о брюки, двинулся ей навстречу.

– Конечно, – сказал он, – конечно, входи.

Протянул открытую ладонь, его рукопожатие оказалось крепким, кожа сухой и теплой.

– Спасибо, что подвезла меня, кстати, поезд пришел через четверть часа.

Она улыбнулась ему, потом ее взгляд скользнул по стенам, брови поднялись от удивления.

– Впечатляет, – сказала она.

Ощущение пребывания в транспортном средстве полностью исчезло, она находилась в оборудованном по последнему слову техники и со вкусом обустроенном здании, где особая атмосфера создавалась также благодаря тихому шуму электроники, мерцанию мониторов и миганию множества индикаторных ламп.

Лицо стоявшего в передней мужчины внезапно ожило, просветлело.

– Хочешь посмотреть?

Анника кивнула, немного смущенная своим нездоровым любопытством. «Где она лежала? Вы убрали все, что напоминало о ней?»

– Это инженерный отсек, – сказал мужчина и показал на помещение справа.

Анника прошла мимо окна с занавесками с одной его стороны и большим электрощитом – с другой, заглянула в маленькую комнату, кивнула, словно поняла.

– И что делают здесь?

Гуннар Антонссон махнул рукой в направлении экранов, регуляторов, пультов:

– БУКи, блоки управления камерами, с ними работает видеоинженер. Его задача обеспечить хорошую картинку, настроить контрастность, цветовой баланс и все такое. – Гуннар повернулся, пошел дальше. – Технический проход, – сказал он, открывая дверь справа.

Анника сунула голову внутрь – провода, миллионы кабелей.

– Все в девятнадцатидюймовых стойках. Это стандартное оборудование.

Он закрыл дверь после того, как Анника убрала оттуда голову. Ее взгляд скользнул по противоположной стене, покрытой картами и схемами соединений.

– Видеоотсек, – сказал Гуннар из следующего помещения. – Или монтажная зона, как это официально называется. Здесь стоит аппаратура Betacam, VHS для записи на магнитную ленту…

Анника оторвала взгляд от красных соединительных линий и поспешила вперед.

– Когда мы оборудовали наш автобус два года назад, запись на жесткий диск выглядела чем-то из области научной фантастики, – продолжил Гуннар Антонссон. – Теперь это реальность. Несколько месяцев назад нам пришлось переделать стойки под новое оборудование.

Он показал пространство под узкими монтажными столами, наклонился и достал свободный кабель. Анника откашлялась.

– Извини, – сказала она, – но в чем суть дела?

Ее провожатый, уже находившийся на пути в следующий отсек, остановился, удивленный.

– Монтаж, – сказал он. – Здесь можно кроить программу.

– Каким образом? – настаивала Анника. – Используя видеозапись или компьютеры?

– Ты никогда не имела дело с телевидением? – спросил Антонссон, чуть прищурив глаза.

Анника попыталась улыбнуться:

– Нет, я предпочитаю буквы. В газете работать немного легче.

Он остановился, задумчиво посмотрел на нее, свернул кабель в кольцо.

– Почему вы так много писали о Мишель?

У Анники слегка покраснели щеки, она старалась не смотреть на него.

– Она ведь была очень интересной публичной личностью. Противоречивой и гламурной, достаточно необычная комбинация. Само собой, газетам нравилось писать о ней.

Судя по все той же вопросительной мине на лице мужчины, ее ответ не удовлетворил его. Он опустил руку с кабелем.

Анника, воспользовавшись случаем, последовала за ней взглядом, снова откашлялась.

– Мишель хорошо продавалась, – сказала она, – вот и вся причина. Сама она никого не волновала, на первом месте стояла коммерческая сторона дела. Примерно как для «ТВ Плюс». Она была человеком, способным привлечь всеобщее внимание, выделявшимся из толпы. На нее нравилось смотреть, нравилось читать о ней…

Гуннар Антонссон открыл металлическую дверцу, сунул за нее кабель.

– Запись всегда осуществляется с таким качеством, чтобы она годилась для телетрансляции, – сказал он и пошел дальше по автобусу, – а значит, в формате Betacam или Digital Betacam. Это своего рода видеозапись, но с очень высоким качеством. Мы всегда задействовали четыре аппарата одновременно на случай какой-нибудь поломки, дефектов ленты или чего-то подобного, для страховки. Но никакой компьютерной записи. Обычное видео, то есть VHS, используется только для создания контрольной ленты.

Анника следовала за ним, изучала его затылок. Жидкие волосы. Седые. Аккуратно подстриженные.

– Что такое контрольная лента?

Антонссон немного приподнял брови:

– Одна идет к ведущей программы, Мишель всегда хотела видеть, как она выглядела, продюсер должен иметь копию, и исследователь тоже. Когда у тебя есть контрольная лента, не надо проигрывать запись, сделанную в формате Betacam. Тот, кто кроит программу, может идти прямо по временным кодам.

Анника пробежала взглядом по стене с магнитофонами, мониторами и микрофонами, десятку желтых обозначений, VTR-08, VTR-07, почувствовала, что от всей этой новой информации у нее голова идет кругом.

– Ой, – сказала она, – как много всего надо знать.

– Ну да, – согласился Гуннар Антонссон и направился в аппаратно-студийный отсек.

Коридор закончился помещением примерно такого рода, какое она видела у Анны на работе, с целой стеной мониторов, куда приходили изображения с разных камер, с массой кнопок, регуляторов, индикаторных ламп, микрофонов и одним большим экраном, показывавшим уходившую в эфир картинку. Его стены были обиты синей и серой тканью, а полы покрыты серым ламинатом. Все деревянные детали имели округлую форму и по цвету напоминали спелую вишню. Она провела пальцем по одной из них.

– Она лежала между замедлителем и режиссерской скамейкой.

Анника отдернула от деревянной детали руку, отследила взгляд своего экскурсовода до самого пола. Он остановился в тесном пространстве между задним и передним столами отсека, перед местом видеорежиссера. Как раз там в полу находился люк с блестящей ручкой и с блестящей окантовкой.

– Режиссерской скамейкой и… чем?

Антонссон выпрямил спину и положил руку на заднюю скамью:

– Парень, который отвечает на хоккее за пульт замедленного воспроизведения, сидит здесь, мы называем его замедлителем. Переднюю скамью мы называем режиссерской, там ведь располагается вся компания, видеорежиссер, его ассистент, оператор графической станции…

– И как она лежала?

Гуннар Антонссон соединил перед собой руки и какое-то время стоял, покачиваясь с пяток на носки.

– Головой к стене, – объяснил он потом, кивком показал направление. – Ноги здесь, по разные стороны от люка. Руки вверху, так.

Он поднял ладони подобно тому, как делают в кино гангстеры, когда приходит полиция.

– Голова, да, то, что осталось от нее, покоилась там у плинтуса…

Он уронил руки вдоль тела и направился к помещению, расположенному в дальнем конце автобуса.

– Здесь у нас аудиоотсек. Это рабочее место звукорежиссера, микшер на девяносто шесть каналов, монитор для наблюдения за соответствием звука видеоряду, все цифровое…

Гуннар Антонссон показывал и рассказывал, вываливая на Аннику массу технической информации, она старалась внимательно его слушать, пыталась запомнить странные слова: микшер, видеоряд, цифровое… От напряжения у нее пересохло во рту.

– Там ты видишь приемники для беспроводных микрофонов, оборудование связи, с помощью которого автобус поддерживает контакт с людьми, находящимися снаружи, – операторами, репортерами и прочими.

Гуннар замолчал. Они добрались до самого темного угла автопоезда.

– Наверное, вы чувствуете себя не лучшим образом? – спросила она тихо.

Гуннар Антонссон опустил взгляд в пол, провел ладонью по волосам.

– Ну да, – сказал он. – Немного странно. Всех интересует… всех интересует ведь, осталось ли что-нибудь…

Он замолчал, поднял глаза, коротко посмотрел на нее.

– Осталось ли что-то от Мишель здесь внутри? – продолжила за него Анника.

– Все очень тщательно убрали, – сказал он быстро, сделал шаг назад.

– Я думаю, все зависит от тебя, – сказала Анника. – Если ты хочешь, чтобы она оставалась здесь, она сделает это с удовольствием. Если предпочитаешь, чтобы она оставила тебя в покое, так и будет.

– Ей нравилось в автобусе, – ответил он. – Она с удовольствием останется.

Анника улыбнулась.

– Тогда, значит, поедет с тобой в Данию, – сказала она. – Когда ты уезжаешь?

Гуннар вздохнул с облегчением:

– Завтра после обеда. Я собираюсь пойти на встречу, посвященную ее памяти, потом отправлюсь в путь. – Он посмотрел на часы, погладил свой живот. – Пора выпить кофе, – сказал он. – Не хочешь составить мне компанию?

Анника улыбнулась снова.

Томас стоял у кабинета начальника своего отдела с мокрыми от пота ладонями. Воротник рубашки натер шею. Он отвык носить галстук за годы работы в Ассоциации шведских муниципалитетов, но сегодня надел его снова, забыл уже, сколько неудобств тот ему причинял.

Он прислушался к голосам, доносившимся изнутри.

Посчитал, что не может стоять так и подслушивать, кто-то мог застать его за этим. Поднял руку, решительно постучал по березовой фанере.

Прозвучавшее приглашение войти было произнесено довольно резким тоном.

Томас открыл дверь, его встретил запах кофе и плюшек, он побледнел.

– Что ты хотел?

В кабинете начальника отдела здравоохранения помимо него самого находились руководитель переговорной группы и начальник отдела развития, секретарша вела протокол. Все недоуменно посмотрели на Томаса, он явно выбрал не самый удачный момент.

– Извините, – промямлил Томас, – я не знал, что у вас совещание.

Все, за исключением его собственного шефа, уткнулись в свои бумаги снова, не хотели усугублять ситуацию.

– У тебя что-то срочное?

В тоне явно слышались недоброжелательные нотки.

– Это может подождать, – сказал Томас и тихо закрыл дверь за собой.

Он стоял в коридоре на девятом этаже, чувствовал, как у него все больше краснеет лицо.

Ему следовало лучше подготовиться.

Хотя, когда руководство примет решение, его все равно должны будут проинформировать.

Ему не стоило форсировать события, бегая и выясняя, решили они уже его судьбу или нет.

Томас не получил пока никакой реакции на свое исследование о социальных пособиях, но, поскольку данный проект неоднократно увеличивался в размерах, посчитал, что все остались довольными его работой. Он потратил три с половиной года на нищету, тяжелое материальное положение, долги, социальную деградацию, изучал, как все эти феномены можно минимизировать с оптимальными затратами.

Теперь заслужил чего-то большего. Он считался специалистом по региональному вопросу, и, если верить слухам, на задание исследовать развитие шведских регионов помимо него претендовала еще женщина из Ассоциации областных советов, занимавшаяся данной темой уже три года. Она имела гигантское преимущество в виде накопленных данных, но он знал Ассоциацию шведских муниципалитетов и уже трудился здесь.

Пожилая женщина из другого отдела появилась в дальнем конце коридора, он поспешил прочь в противоположном направлении, назад к себе в кабинет. Не в силах сдержать дрожь, рухнул на свой офисный стул, колесики заскрипели, когда он подъехал ближе к письменному столу.

Его взгляд остановился на диаграмме, прикрепленной скрепками к тонкой папке с обзорной статьей. Собственно, Томас толком не закончил последний отчет, но это больше не беспокоило его. Он решил, что, если руководство не даст ему никакой другой работы, пусть довольствуется уже полученным суррогатом, если же он продолжит трудиться у них, рассчитывал параллельно довести до ума и это дело. Он собрал бумаги со своего письменного стола, поместил их в синюю папку, поставил ее на полку позади себя.

Потом окинул взглядом комнату, скандинавские белые полки из березы, серо-синие занавески, темно-синий ковер на ясеневом паркете. Пожалуй, ему остались здесь считаные дни. Договор с ним заканчивался в последний день июня, практически в пятницу.

Томас сделал глубокий вдох, постарался избавиться от легкого головокружения, жажды разрушения, накативших на него. Смахнул волосы со лба, сосредоточился на практических моментах.

Ему особенно нечего было паковать.

Свои рабочие материалы он собирался забрать с собой, если не возникнет какого-то другого требования. Зеленые растения на окне принадлежали ассоциации, точно так же как и вся мебель, картины, компьютеры и остальная техника. В принципе он не принес на работу ни одной личной вещи. Не стал украшать стены детскими рисунками, а свой стол – какими-то открытками или фотографиями Анники и малышей.

Что у него, собственно, оставалось, потеряй он свою работу?

Его жизнь изменилась целиком и полностью в тот день три с половиной года назад, когда Анника пришла за ним на виллу в Ваксхольме. Он последовал за ней не задумываясь, так было проще всего. Она предложила ему путь бегства, а он принял его, бросился навстречу неизвестности, лишь бы отдохнуть от тогдашних проблем.

Это было несправедливо по отношению к Аннике, и действительно несправедливо по отношению к Элеоноре.

Мысль о другом, занявшем его место рядом с ней, не давала покоя.

«Мартин – один из совладельцев. Я так счастлива, Томас. Ты рад за меня?»

Он несколько раз глубоко вздохнул, вцепился руками в поверхность письменного стола.

Не имей он работы, что осталось бы у него тогда?

Томас печально посмотрел в окно на полузатопленное кладбище Марии Магдалины, выстроившиеся рядами серые кресты и камни с маленькими ручейками воды между ними.

Не такой ему виделась его жизнь.

– Почта, пожалуйста!

Томас вздрогнул от радостного крика курьера.

– Я уже на финише, – сообщил парень с энтузиазмом и протянул ему тонкую стопку. – Ухожу в отпуск в пятницу. А ты?

– То же самое касается и моего пребывания здесь, – ответил Томас пересохшим ртом и забрал письма.

Курьер исчез с той же скоростью, с какой и появился, оставил Томаса со стопкой коричневых конвертов в руке. Он машинально взял нож для писем, вспорол первое, данные относительно применения правил распределения социальных пособий по коммуне Паяла, которые он просил предоставить ему. Внутреннее послание с приглашением принять участие в турнире по боулингу в Хумлегордене в пятницу. Сообщение о зарплате, такое же, как и в другие месяцы.

Потом более толстый конверт, более гладкий, он перевернул его. Переслан из муниципалитета Ваксхольма. Наверху в левом углу красовался большой логотип IG, потом ряд азиатских иероглифов и ниже по английски: «Институт мировой экономики».

Он взвесил конверт на руке, прикинул толщину – целый сантиметр.

Ничего такого он не заказывал.

Одним движением Томас вскрыл его пальцем, даже не вспомнив о специальном ноже. Пачка информации на английском высыпалась на его письменный стол.

Он отложил в сторону этот лист, посмотрел дальше.

Что это, черт побери…

Потом он нашел письмо.

«Уважаемый господин Самуэльссон», – прочитал он и пробежал глазами по тексту.

Институт почитал за честь пригласить его в качестве шведского делегата на IV Международный форум лидеров следующего поколения, который должен был состояться в Сеуле в Южной Корее с 2 по 12 сентября этого года. Помимо шестнадцати молодых корейских руководителей для участия в нем отобрали по одному представителю из шестнадцати западных стран. Оплату поездки, а также питания, проживания, семинаров, учебных экскурсий и посещений образцовых предприятий институт и Корейский фонд брали на себя. К сожалению, до мероприятия осталось уже очень мало времени, поэтому его просили подтвердить свое участие не позднее вторника 26 июня.

Томас опустил руку с посланием на стол и задумался. А вдруг это шутка?

Он быстро перелистал оставшиеся бумаги и в самом низу нашел рукописное объяснение.

Естественно.

Ким Сунг Чжун, его бывший форвард из звена в Окерсберге. Сунг Чжун, сын южнокорейского посла, который играл в хоккей на льду. Томас, будучи капитаном, позаботился, чтобы он получил место в составе.

Он уставился на дрожащие буквы снова.

Да, черт, Ким Сунг Чжун, о нем-то он забыл.

Но кореец явно помнил его.

Томас смотрел на кладбище, рылся в памяти, опустив письмо на стол.

Сунг Чжун, веселый парнишка небольшого роста с широкой улыбкой и узкими, как щелочки, глазами, когда он смеялся. Они тесно общались почти год. Именно с подачи Томаса он напился в первый раз. Посол тогда ужасно разозлился, запретил Томасу общаться с его сыном, но это, естественно, не сработало.

Когда дипломатическая карьера отца закончилась, семейство Кима вернулось в Южную Корею, Сунг Чжун получил работу в организации, занимавшейся подготовкой и проведением Олимпийских игр 1988 года. Они поддерживали контакт еще какое-то время, но все прекратилось семь-восемь лет назад.

Томас взял письмо снова, прочитал дальше, оно было написано на удивительно правильном шведском.

Сегодня Сунг Чжун являлся статс-секретарем Министерства спорта в Сеуле. Именно он предложил Томаса в качестве шведского представителя на Международном форуме лидеров следующего поколения. Сам собирался стать одним из шестнадцати корейских участников и надеялся, что они таким образом смогли бы встретиться и поболтать о старых временах.

Томас перевернул письмо, обратная сторона оказалась пустой. Просмотрел остальные бумаги из стопки: предложения относительно времени прилета и отправления, предварительная программа на десять дней, описание дресс-кода для различных мероприятий: деловой наряд для встреч, повседневный наряд для поездок, никаких джинсов в Пханмунджоме. Посещение предприятий компаний «Хендэ» и «Самсунг», проходов под демилитаризованной зоной на тридцать восьмой параллели, встреча с корейским президентом, обед с премьер-министром, ужин с министром обороны, лекции ряда профессоров и нобелевских лауреатов.

«Этого не может быть», – подумал Томас и почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Томас поднялся, схватил обеденные талоны, поспешил навстречу дождю. Он стоял в ожидании лифта, когда дверь комнаты начальника отдела открылась и трое руководителей, смеясь, вышли в коридор. Увидев его, шеф резко посерьезнел.

– Это ты! – сказал он громко. – Чего ты хотел?

Томас расправил плечи, сунул руку в карман пиджака якобы в поисках чего-то, пытался настроиться на нужный лад.

– Я только хотел уведомить, – сказал он непринужденным тоном. – Меня выбрали шведским представителем на международном симпозиуме руководителей в Сеуле, который состоится осенью, поэтому мне придется отсутствовать две первые недели сентября. Пожалуй, это не повлияет на ваши планы на осень, но я в любом случае хотел уведомить.

Вся компания остановилась, приклеилась к нему глазами.

– Симпозиум руководителей? Что это такое?

Шеф открыл от удивления рот.

– Его организуют Институт мировой экономики и Корейский фонд. Вы наверняка слышали о них.

Подошел лифт, двери с шумом открылись, Томас шагнул внутрь.

– Вниз? – спросил он группу руководителей.

Они покачали головой, Томас на прощание махнул им рукой, двери закрылись. Когда кабина тронулась, он прислонился затылком к стене.

«Да, черт, – подумал он. – Здорово получилось».

Гора черных мешков для мусора возвышалась почти до самого потолка и перегородила вход в монтажную комнату.

– Ты здесь? – спросила Анника тихо и попыталась найти какую-нибудь щель в ней, чтобы заглянуть внутрь.

Ответ, пришедший оттуда, по звуку напоминал стон.

– Иди вправо, там есть проход за стойкой с мониторами, – сказала Анна Снапхане.

Анника оставила куртку и сумку в дверном проеме, а сама осторожно перешагнула через провода и кабели. Воздух внутри оказался очень сухим, как и положено в помещениях такого рода, и настолько пропитанным статическим электричеством, что у нее поднялись волосы. Освещение было голубым и мигающим исключительно за счет экранов и энергосберегающих ламп.

– Что это? – поинтересовалась Анника и махнула рукой в направлении мешков.

– Записанные материалы, которые ранее изъяли. Можешь представить себе? Полиция вернула все в полном беспорядке.

Анника заглянула в наполовину полный мешок, стоявший у ног Анны. Видеокассеты разного формата лежали там вперемешку с распечатками графиков работы и разным мусором.

– И что тебе надо сделать со всем этим?

– Каталогизировать, классифицировать, архивировать. Записать временные коды всех лент, чтобы мы смогли начать монтаж программ, и все ужасно срочно. Собственно, это обнародуют только утром, но трансляции начнутся уже в субботу, точно как и планировалось.

– Но ее ведь еще даже не похоронили, – заметила Анника.

– Скажи это Большому боссу в Лондоне, – ответила Анна Снапхане, нажала на клавишу выброса кассеты на портативном монтажном контроллере, стоявшем у ее коленей, извлекла из него ленту правой рукой и секунду спустя сунула на ее место другую левой.

А пока устройство загружалось, Анна успела промаркировать самоклеящийся архивный ярлык, прижать его к извлеченной из контроллера кассете и положить ее в коробку. Мгновение спустя экран устройства засветился, и на нем появилась Мишель Карлссон.

Они обе окаменели при виде этой картинки. Мертвая женщина стояла перед ними и слушала, как ей что-то говорили в наушник.

– Нет, я хочу анархистов сначала, – произнесла она в свой микрофон кому-то в аппаратной, отвечая на вопрос, возможно, находившийся на какой-то другой ленте в ином мешке. Затем снова слушала.

В кадр вошла гримерша, изучила ведущую с расстояния в десять сантиметров, но Мишель не заметила ее, полностью сосредоточенная на информации, поступавшей ей в левое ухо.

– Анархисты сначала, – сказала она, – потом нацистка, крупный план левой камерой слева так, чтобы ее свастика заполнила экран.

Гримерша протерла Мишель лоб тампоном, взяла кисточку, подкрасила одну бровь, удалилась из кадра.

– О’кей, – сказала Мишель и кивнула, мимикой поблагодарила исчезнувшую гримершу, подняла руку в знак приветствия, вдавила наушник в ухо. Повернулась на четверть оборота и посмотрела в камеру абсолютно пустым взглядом.

Анника уставилась в ее холодные глаза, и ей сразу стало немного не по себе. Она не увидела в них и намека на радость, удовольствие, только страх.

Мишель Карлссон кивнула снова и внезапно преобразилась.

Резко изменилась, словно по мановению волшебной палочки. Ее лицо стало совершенно другим, глаза ожили, заблестели, поток душевного тепла, который она сейчас излучала, выплеснулся за рамки экрана, достиг Анники и Анны, заставил их улыбнуться.

– Добро пожаловать в нашу программу, – сказала Мишель Карлссон мягким, волнующим сердце голосом. – Сегодня мы в последний раз за это лето встречаемся во дворце Икстахольм в Сёрмланде, с гостями и артистами и…

Она вдруг словно окаменела, прижала руку к уху, поток тепла сразу прекратился.

– О’кей, – сказала она. – Раз-два, раз-два, слышно меня сейчас? Раз-два?

– Что это за лента? – спросила Анника.

– Возможно, запись с камеры номер два, – сказала Анна Снапхане и увеличила скорость воспроизведения. Звучание изменилось и стало напоминать неразборчивую болтовню Дональда Дака, на экране появились две полосы, все люди задвигались быстро, словно персонажи немого кино. Анника стояла и смотрела, как завороженная, на этот калейдоскоп реальных событий.

– Да, – подтвердила Анна Снапхане минуту спустя, когда начала воспроизводиться сама запись, – это камера номер два.

Она еще увеличила скорость воспроизведения, теперь на экране присутствовало семь полос вместо двух, звук же переместился в область высоких частот, к самой границе слышимости.

Пока кассета прокручивалась дальше, Анна потянулась за следующей, взвесила две на руке, взяла одну из них. Приготовила архивные этикетки, ждала, ссутулившись, пока первая кассета закончится. Потом Мишель начала разговаривать и смеяться на трех мониторах одновременно. На заднем плане стояли гости и техники и таращились на звезду. Ведущая улыбалась с блестящими глазами, хмурилась, когда слушала других, приветствовала гостей. Камеры неотступно следовали за ней, каждое ее движение было важно, точно так же, как и каждое выражение лица.

– Просто невероятно, – сказала Анника, – что это имеет такую силу.

– Об этом ведь есть в Библии, – сказала Анна, теребя пальцами архивные этикетки. – Первая книга Моисеева, четвертая глава.

Анника, знавшая, что ее подруга посещала воскресную школу Евангелического национального общества в Питхольме, молча ждала продолжения.

– Для людей важно, чтобы их ценили, – сказала Анна Снапхане. – Когда мы не получаем заслуженного признания, это крайне пагубно действует на нас. Разрушает всю нашу жизнь.

– Ты опять имеешь в виду Каина и Авеля?

– Первый задокументированный мотив убийства в мировой истории, – ответила Анна Снапхане.

– Значит, – сказала Анника, – я просто не в курсе.

Анна скинула с ног туфли.

– Каин стал земледельцем, Авель – пастухом. Они принесли свою жертву Господу, Каин пришел с плодами земли, Авель – с первыми ягнятами своей отары. Но Всевышний увидел только дары Авеля, а Каина просто не заметил.

– Господь, другими словами, повел себя крайне непедагогично как руководитель, – констатировала Анника.

– Точно. И согласно Библии, Каин ужасно разозлился из-за того, что его обошли вниманием, и этого не увидел бы только слепой. Бог, старый садист, тогда спросил Каина примерно следующее: «Почему ты так зол и почему твой взгляд потемнел? Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица, а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит. Он влечет тебя к себе, но не господствуй над ним».

– Ничего себе, – возмутилась Анника. – Сначала он утверждает, что создал всех равными, по своему подобию, а потом ставит нас в абсолютно разные условия, и в конечном итоге читает нам морали, когда мы реагируем на несправедливость с его стороны.

– Авеля заметили и поощрили, – сказала Анна, – тогда как Каин должен был просто проглотить обиду и сделать вид, словно ничего не произошло.

– Авель получил признание, а Каину оставалось только трудиться в поте лица и не протестовать, – констатировала Анника.

– Остальное ты уже знаешь, – сказала Анна Снапхане и отошла к мешку, стоявшему сбоку от жестких дисков.

– Каин обманом заманил Авеля на пустошь и убил его?

– Вроде того, – подтвердила Анна, наклонившись над мешком. – Ты не могла бы подержать эти кассеты? Спасибо. Но Господь ведь видел все, у него явно какая-то камера наружного наблюдения имелась поблизости, и он знал, что сделал Каин.

– И какое наказание он получил?

– Лишился работы, не мог больше обрабатывать землю. Пришлось ему стать изгнанником и скитальцем.

Анна Снапхане села на свой стул.

– Тебе надо просмотреть все? – поинтересовалась Анника.

– Нет, – ответила Анна, – но мне надо выяснить, что находится на всех кассетах, рассортировать их и проверить, не повреждены ли они каким-то образом.

Картинки погасли, экраны погрузились в темноту, а через десять секунд аппараты выплюнули ленты. Анна вздохнула, поменяла их на новые теми же быстрыми и точными движениями, а старые промаркировала и поместила в нужные ящики.

– Господа не заинтересовал результат работы Каина, – произнесла Анника медленно.

– Ягнята, бесспорно, забавнее, чем зерно, – констатировала Анна.

– Каин трудился не покладая рук, пахал, сеял, полол и собирал урожай, – сказала Анника, увидев каменистое поле перед собой. – Авель же лежал на спине с травинкой во рту, когда овцы спаривались и рожали потомство. И все равно именно работу младшего брата заметили. Каин не смог жить с этим.

– Авеля показывали на экране Всевышнего, но не Каина, – пробормотала Анна Снапхане.

– Просто невероятно, – повторила Анника, – что это имеет такую силу. Перекусишь со мной за компанию?

Анна скривилась:

– Нет, но кофе выпью. Завари новый, а я скоро приду, мне надо только…

Анника не без труда выбралась из комнаты и, вдоволь надышавшись воздухом коридора, направилась дальше в кафетерий, представлявший собой отгороженный стеклянными перегородками кусок пространства старого заводского помещения, где ныне располагалась редакция «Зеро Телевидения». Одну его стену занимал комплект кухонной мебели, отделанной белым пластиком, с плитой, холодильником и мойкой. Подойдя к стоявшей там на столешнице кофеварке, Анника включила ее и огляделась. По другую сторону прозрачных стен находились письменные столы с компьютерами и телефонами и несколько диванов, разделенные более узкими проходами, чем в «Квельспрессен». Здесь работали молодые и красивые девушки. Они главным образом сидели на своих местах и пытались уговорить самых разных людей прийти в качестве гостей на их проекты, звонили бесконечно и обещали все земные блага, лишь бы заполучить известных личностей в свои дискуссионные передачи, убеждали самых любимых народом знаменитостей снизойти именно до них, а самых обожаемых публикой артистов представлять свои новые творения в их программах, лучше с эксклюзивным правом. Насколько Анника знала, один из ведущих канала, неофициальный шведский король ток-шоу, принимал у себя гостей только при таком условии. Попавшие к нему знаменитости целый сезон не могли больше нигде появляться, но, если хотели иметь дело именно с ним, за это приходилось платить такую цену. И здесь сидели женщины, которые занимались такой работой, старались поймать диковинных зверей, чтобы народ повалил именно в их зверинец…

– Боже, как хорошо! – воскликнула Карин Беллхорн и устремилась к кофеварке. – Нам надо бы поставить здесь кофейный автомат, но там кофе все равно будет хуже, чем когда завариваешь его сам, не так ли?

Она достала две фарфоровые чашки из верхнего шкафчика и протянула одну Аннике.

– Собираешься встретиться здесь с Анной? – спросила продюсерша, налив себе ароматного напитка.

– Просто решила попить кофе, – ответила Анника, оглядываясь в поисках молока.

– Журналисты трезвонят постоянно, – сказала Карин Беллхорн, не спуская с нее глаз. – Немногие имеют доступ к целому зоопарку подозреваемых в убийстве.

Анника почувствовала на себе обжигающий взгляд немолодой женщины. Нервно заерзала на стуле:

– Хочешь, чтобы я ушла?

Карин Беллхорн пригубила кофе, прислонилась к столешнице, скрестила руки на большом животе, вздохнула, сразу ссутулилась и как бы постарела на несколько лет.

– Нет, – сказала она, – не ради меня.

Анника смутилась, попыталась улыбнуться, искала нужные слова.

– Знаешь, – сказала продюсерша внезапно, – ты из тех, на кого обращают внимание.

Анника потупила взор, почувствовала, как у нее покраснело лицо.

– Странно получается, – продолжила Карин Беллхорн, – что одни люди бросаются в глаза, а другие – нет. Отчасти это имеет отношение к красоте, но не только. Мишель ведь не была красавицей в классическом смысле, но я никогда не видела никого, кто смотрелся бы на экране так, как она.

Анника кивнула, подумала о кассете в монтажной комнате у Анны, о том, как Мишель неожиданно преобразилась, словно ожила.

– Правда, что все завидовали ей? – спросила она.

Карин удивленно посмотрела на Аннику.

– Какая разница? – ответила она. – Все, недовольные тем, что у них есть, хотят иметь больше. То же самое касается и популярности.

– Почему все так ждали ее? – спросила Анника.

Карин Беллхорн рассмеялась:

– И это спрашиваешь ты, работающая в газете? – Она поставила чашку на столешницу. – Разве тебе не известны принципы общественного внимания?

Анника покачала головой.

– Популярность дает власть. Чем известнее человек, чем могущественнее, тем больше у него пространства. Речь идет о борьбе за территорию, о возможности выбирать, с кем ты будешь спариваться.

Анника опешила.

– Неужели все так просто? – спросила она, удивленная откровенной циничностью слов продюсерши.

Карин Беллхорн пожала плечами, попыталась улыбнуться:

– Собственно, мы ничем не отличаемся от динозавров. – Она опустила взгляд на свои руки. – Я была телеведущей, ты знала это?

Анника кивнула неуверенно:

– Общественно-политической программы?

– Первой на шведском телевидении. Я сидела в редакционном совете, в те времена требовалось ведь, чтобы все было демократично и пристойно, и мне указывали на мое место изо дня в день. Все мои предложения по темам отклонялись, а идеи наших мужчин воплощали в жизнь. – Она улыбнулась печально. – Ты же знаешь, как это бывает.

– Но ты ведь уехала из Швеции?

Карин Беллхорн сжала кулаки.

– Я вышла замуж за Стивена, а потом получила все внимание, какое только можно пожелать. Но в этом тоже есть свои минусы. По-моему, никто здесь не представлял, насколько великим Стивен считался в Англии. Репортеры и фотографы таблоидов висели на окнах нашей спальни день и ночь.

Что-то в голосе продюсерши насторожило Аннику. Ведь несмотря на критический тон ее последнего монолога, в нем хватало горделивых ноток.

– Тебе, наверное, пришлось несладко, – заметила она. Карин вздохнула, на мгновение приподняла брови, рассмеялась.

– При той популярности, какую мы имели, жизнь становится ужасно специфичной, – сказала она. – Всем вниманием, сосредоточенным на тебе, необходимо управлять, даже если за ним стоят только благие цели. Трудно что-то делать, когда ты постоянно на первых страницах газет. Ты как бы распадаешься на множество частей, и они находятся повсюду, ты становишься общественной собственностью, и с того дня, когда начинаешь принадлежать всем, тебя словно подменяют, уже нет сил ни на что. Я не знаю, чем это объяснить, но как будто твои обломки подхватывает ветер и разбрасывает повсюду. Снова стать единым целым и создать что-то крайне трудно.

Анника поискала взглядом Анну Снапхане, но не увидела ее нигде.

– Средства массовой информации вываливали массу всякого дерьма на Мишель, – сказала она, – это наверняка было ужасно тяжело.

Карин выловила пачку сигарет из недр своей кофты, задумчиво изучила ее содержимое.

– На сплетни и грязные слухи надо смотреть как на развлечение, ведь именно этим они, собственно, и являются. То, что одному конкретному человеку представляется невероятно несправедливым по отношению к нему, для других лишь временное бегство от действительности. Необходимо воспринимать подобное именно таким образом, хотя сплетни могут причинять боль. Прежде всего когда они затрагивают кого-то из близких. Семья – ахиллесова пята всех знаменитостей. Любые удары в данном направлении самые чувствительные.

– Когда нападки касаются семьи, это отчасти уже за гранью, и тогда можно призвать клеветника к ответу, – заметила Анника.

– Нет, – возразила Карин Беллхорн и вставила сигарету между губами, – вовсе нет. Если как следует покопаться, всегда найдется какая-нибудь страдающая старая мать или ребенок, то есть обычно есть так называемый предлог для подобных обвинений. Хочешь еще кофе?

Анника покачала головой.

– Пошли со мной в курилку, – предложила Карин и отправилась в плавание через редакцию.

Анника последовала за ней через довольно большую комнату в прокуренное помещение с видом на наполовину построенный стадион «Виктория».

– Как по-твоему, они успеют закончить его вовремя? – спросила Анника и кивнула в сторону олимпийской арены.

– Само собой, – ответила Карин Беллхорн, с шумом затягиваясь. – Впереди ведь еще три года.

Неуверенная относительно намерений продюсерши и своей собственной роли в них, Анника молчала почти девять минут. Смотрела на ее профиль, морщины вокруг рта, пятна от никотина на пальцах, теребивших подбородок. Из-за серого дневного цвета кожа на лице немолодой женщины приобретала самые невероятные оттенки.

– Тебе нравится твоя работа? – спросила Анника.

Карин Беллхорн пожала плечами, глядя вдаль через окно:

– Мы пытаемся делать что-нибудь разумное. Показать, как мир выглядит с женской точки зрения, и это не самое худшее.

– Несмотря на то что все должно происходить на условиях рынка? – поинтересовалась Анника.

– В любом случае мы должны только радоваться этому, – сказала Карин и стряхнула пепел в емкость с песком. – Иначе ведь никогда не появилось бы никаких программ, предназначенных для молодежной и женской аудитории. Задача состоит в том, чтобы привлечь потребителей, чей возраст не превышает тридцати, поскольку потом мы не меняем привычек и покупательских предпочтений. Большинство товаров для дома приобретают женщины, поэтому телевизионная реклама предназначается для них. Посмотри на государственную службу, с их точки зрения, такой взгляд на вещи выглядит крайне многообещающим.

Анника улыбнулась, вспомнила, как в последние годы белых гетеросексуальных мужчин средних лет с автомобилем и определенным достатком начали рассматривать как отдельную категорию в дискуссиях, что возмутило кое-кого из них. Они привыкли быть просто людьми и оскорбились, когда их внезапно стали считать отдельным подвидом.

– Все правильно, – согласилась она. – Однако коммерческие программы существуют только для того, чтобы заполнять пустое пространство между рекламами.

– Какая разница? – сказала Карин Беллхорн. – Пока у нас есть возможность разумным образом использовать данное время, мы будем заниматься этим. Кроме того, в результате появляются рабочие места для женщин, как за камерой, так и перед ней.

– Но это не всегда проходит безболезненно, насколько я поняла, – сказала Анника. – Мариана фон Берлиц и Мишель имели далеко не лучшие отношения, не так ли?

– Плохие, – подтвердила Карин Беллхорн коротко, загасила сигарету и сразу же закурила новую. – Отвратительные. Мариана появилась здесь раньше Мишель и никак не могла смириться с тем, что именно Мишель получила это место.

– То есть Мариана завидовала?

Продюсерша глубоко затянулась, несколько мгновений смотрела на прокопченный потолок.

– Скорее ревновала, – сказала она, кивнув в знак подтверждения своих слов. – Мариану по ее собственной просьбе несколько раз тестировали на предмет работы в кадре, но она сама констатировала, что ей там не место. Это не было шоком для нее. Мариану не устраивало то, что Мишель позволялось так много говорить в самой программе. В качестве ведущей она, естественно, имела право отступать от сценария или просить продюсера изменить его. Однако по мнению Марианы, Мишель не имела ни знаний, ни соответствующего опыта.

– Это правда?

Карин Беллхорн втянула в себя никотин с нескольких сантиметров тлеющей сигареты.

– Нет, – ответила она тихо. – Вовсе нет. Мишель была крайне одаренной от природы, что касается чувства времени и всевозможных эффектов. В отличие от Марианы, абсолютно беспомощной на сей счет.

Анника попыталась рукой отогнать от себя дым.

– А как обстоит дело со Стефаном Аксельссоном?

Продюсерша скосилась на Аннику.

– А мало знаю о нем, он ведь вольный художник.

– Но он же главным образом трудился на «Зеро Телевидении» последние четыре года.

Карин Беллхорн пожала плечами, и Анника сменила тему: – А Себастьян Фоллин?

Карин Беллхорн села на стул с подлокотниками, подперла голову рукой.

– Себастьян трудился консультантом в дорожном управлении в Векшё, когда поставил себе целью сделать Мишель Карлссон знаменитой. И добился своего. Для Мишель он, естественно, стал обузой. Она постоянно чувствовала себя обязанной Себастьяну, хотя никогда не говорила об этом. Ему постоянно не хватало денег, сколько бы он ни получал, всегда хотел больше. А конкретно – ее. Жаждал стоять рядом с ней в свете рампы. Себастьян считал себя не менеджером, а неким продолжением Мишель, частью ее.

– А он, случайно, не тронулся рассудком? – поинтересовалась Анника.

– Вовсе нет. Как раз об этом я и говорю. Знаменитости способны подобным образом влиять на свое окружение, особенно на тех, кого хорошо знали еще до того, как стали популярными. Если группа людей вместе запускает какой-то проект, это всегда приводит к трениям, когда один из них достигает критической массы.

Анника ошарашенно заморгала:

– Критической массы?

Продюсерша улыбнулась, стараясь при этом не выронить торчавшую между губами сигарету.

– Добивается общественного признания, – пояснила она, – становится узнаваемым, внезапно просыпается знаменитым. Сколько угодно примеров ты найдешь в сфере популярной музыки, когда никому не известная группа годами пашет не покладая рук и внезапно добивается успеха, а потом ее вокалист превращается в звезду. В этом случае группы довольно часто распадаются, и причина в механизмах популярности.

Анника улыбнулась в ответ:

– Чем известнее человек, чем могущественнее, тем больше у него пространства.

Карин кивнула:

– Неравномерное распределение.

– Себастьян Фоллин представлял каких-то других артистов?

Продюсерша сделала глубокую затяжку, ждала молча, пока никотин впитается в легкие.

– Нет, – ответила она поверх облака выдыхаемого дыма. – Сначала он делал вид, что они у него есть, но достаточно быстро все поняли, как обстоят дела. Как бы мне поточнее выразиться? Он не имел ни малейшего желания расти, развивать свою фирму дальше, хотел только блистать.

Анника слегка покраснела и сменила тему.

– А что произошло в последний вечер? – поинтересовалась она. – Почему он так разбушевался в Конюшне?

Карин Беллхорн загасила сигарету и поднялась:

– Что тебе известно об этом?

Анника колебалась секунду.

– Я видела хаос, который царил там, – сказала она. – Это все из-за Мишель и Джона Эссекса?

Ее собеседница тяжело задышала, резко побледнела и оперлась о стену рукой.

– Что? – спросила она. – Что?

Анника сделала шаг вперед, испуганная реакцией немолодой женщины.

– С тобой все нормально, тебе не нужна помощь? Может, мне позвать кого-нибудь?

Продюсерша смотрела на Аннику несколько мгновений, потом зажмурилась, к ее лицу постепенно стали возвращаться краски.

– Ортостатический коллапс, – объяснила она. – Резко встала, извини. О чем ты спрашивала?

– У меня есть основания считать, что Мишель занималась сексом с Джоном Эссеком в последнюю ночь во дворце, – сказала Анника. – Может, у Себастьяна случился приступ ревности?

Карин снова закрыла глаза, положила руку на лоб.

– Я видела Себастьяна среди этого беспорядка, – поделилась она. – Он сидел на полу и рыдал, абсолютно несчастный.

– Из-за Джона Эссекса?

Продюсерша покачала головой, вздохнула, посмотрела на Аннику блестящими глазами:

– Мишель разорвала их контракт. Она не хотела больше видеть его своим менеджером. Он не смог справиться с этим. Его жизнь разбилась вдребезги. Его можно понять.

– Понять? Почему?

– Он упустил свой шанс оказаться в лучах славы, добиться популярности. Ему не нашлось там места. Кем он был без Мишель?

– Неужели от подобного можно впасть в такое отчаяние?

Тело Карин Беллхорн затряслось в приступе столь безудержного и дикого смеха, что Анника попятилась.

– Ты и представишь себе этого не можешь, – сказала продюсерша, оттолкнулась от стены и покинула курилку.

Анника еще какое-то время стояла неподвижно, смотрела ей вслед сквозь стеклянную стену, дышала душным и смрадным воздухом.

«Люди странно ведут себя в стрессовой ситуации и после шока», – подумала она.

И тут увидела Анну Снапхане в кафетерии и направилась к ней.

– Куда ты подевалась? – спросила Анна и допила остатки кофе из желтой чашки с белыми крапинками.

– Карин захотела выговориться.

Анна принюхалась к одежде Анники и поморщилась.

– Я думала, с ней случится инфаркт, – сказала Анника и с неприязнью посмотрела в сторону лифтов. – Она всегда такая?

– Вчера мы все находились на грани нервного срыва. Знаешь, мне надо идти работать. И у меня Миранда на этой неделе…

Анника забрала куртку и сумку и зашагала к лифту, спустилась вниз. Ее голова была набита информацией, но все равно странным образом казалась пустой, никаких достойных внимания мыслей, только набор несвязных фраз.

В вестибюле было полно народу, но Берит Хамрин сразу поняла, кто является импресарио Джона Эссекса. Он стоял перед камином и переминался с ноги на ногу с бутылкой французской минеральной воды в руке. Итальянский костюм еле сходился у него на животе. Это творение Армани создавалось скорее для атлетов, чем для бизнесменов.

Берит поспешила к нему, мужчина даже не удостоил ее взглядом.

– Как любезно с вашей стороны, что вы согласились встретиться со мной, – сказала она, протянула руку и мило улыбнулась.

Он повернулся к ней и раздраженной, с примесью презрения миной откровенно показал свое отношение к их встрече. А потом, окинув ее, женщину средних лет, быстрым взглядом, полностью потерял к ней интерес.

– Я не понимаю, какая польза будет от нашего общения, – сказал он.

Берит слегка подняла подбородок, поняла, что импресарио пытается ее унизить, обращаясь с ней как с не устроившей его шлюхой.

– Мы не могли бы сесть где-нибудь и поговорить спокойно? – спросила она.

Он не ответил, но опустился на стоявший рядом с камином кожаный диван и поставил бутылку с водой на пол около своих ног. Берит обошла группу немецких бизнесменов и села рядом с ним. Положила на стеклянный столик перед ними розовую папку, но не открыла ее. Какие-то мужчины прошли почти вплотную к ним, разговаривая приглушенными голосами и размахивая портфелями.

– Я работаю в таблоиде, который неуклонно катится вниз по наклонной плоскости, – сказала Берит. – Тиражи падают, то же самое касается потока рекламы, а значит, ухудшается финансовое положение, в результате чего персонал потихоньку разбегается, что не лучшим образом сказывается на качестве журналистики. Руководство газеты настроено сломать данную тенденцию.

Импресарио явно собрался встать, поскольку его абсолютно не интересовало, как чувствует себя какое-то желтое издание в забытой богом стране около Северного полюса.

– Поэтому, – продолжала Берит серьезно, – представляется важным обсудить нашу ситуацию надлежащим образом. Я лично предпочитаю делать все на высоком профессиональном уровне.

Ее собеседник посмотрел на свои часы.

– Честно говоря, я не понимаю, почему моя ассистентка настаивала на том, чтобы я пришел на эту встречу, – буркнул он и сделал новую попытку подняться.

Берит заставила себя не ерзать и выглядеть абсолютно спокойной.

– Она просто посчитала необходимым разобраться с тем, к каким последствиям приведет опубликование имеющихся у нас материалов.

Импресарио замер, не закончив движения, его зад успел всего на дециметр приподняться над кожаной обивкой. Впервые он сейчас посмотрел на Берит заинтересованно, понял, что дело серьезное.

Медленно опустился на диван.

– У нас, естественно, и в мыслях нет каким-то образом навредить мистеру Эссексу, – сказала Берит совершенно искренне и слегка повернула голову набок. – Наоборот. Мы только хотим рассказать о его впечатлениях о той ночи во дворце Икстахольм нашим читателям.

– Совершенно исключено, – отрезал импресарио. – У Джона сейчас в разгаре мировое турне, у него нет времени для подобного. То неприятное событие уже осталось для нас в далеком прошлом.

Берит внимательно изучила мужчину, сидевшего рядом с ней, его покрытые темно-каштановыми пятнами руки и коричневое от полученного в солярии загара лицо. Заглянула себе в душу в попытке найти хоть намеки на угрызения совести или чувство стыда перед тем, что она собиралась сделать. Ничего не нашла.

– Весьма печально, – сказала она, – поскольку мы и шведская полиция совсем иначе смотрим на это дело. И, как я уже вам объяснила, наша газета просто обязана подробно информировать своих читателей о тех событиях, которые представляют всеобщий интерес. А владельцы требуют от нас совсем иного, а именно прибыли. Поэтому мы не в той ситуации, чтобы утаивать коммерческий материал исключительно ради того, чтобы избавить кого-то от неприятностей.

Импресарио моргнул несколько раз и недоверчиво, но с интересом посмотрел на нее.

Берит взяла свою розовую папку.

– Моя газета располагает фотографиями, где Джон Эссекс запечатлен вместе с убитой телеведущей, – сообщила она и немного покачала папку на руке.

– И что с того? – спросил мужчина.

– Снимки прямо-таки сенсационного характера, – сказала Берит и посмотрела ему в глаза.

Он быстро огляделся и наклонился вперед, явно не слишком потрясенный. От него пахло сигарами.

– Вы говорите о порнографических снимках. С подобным мы в состоянии справиться. Любовь Джона к женщинам – далеко не новость.

– Это только одна часть нашего материала. У нас также имеется копия заключения экспертов относительно орудия убийства.

Сейчас импресарио явно испугался. Его спина напряглась, он отвел взгляд в сторону.

– Не Джон застрелил ее.

Берит еле заметно пожала плечами.

– Возможно, – сказала она, – но он использовал заряженный револьвер с другой целью.

Она позволила своим словам произвести нужный эффект, увидела, как импресарио внезапно понял, о чем идет речь.

– Извращенный секс? – спросил он тихо.

– Вполне возможно, – ответила Берит столь же тихо.

– И насколько точно известно, что это был именно он?

– Отпечатки пальцев и влагалищная жидкость повсюду. На рукоятке, стволе, спусковом крючке…

Мужчина предостерегающе поднял руку, откинулся на спинку дивана, проводил взглядом пару молодоженов, прошествовавших через вестибюль.

– Это не то место, чтобы обсуждать подобные вещи, – сказал он.

– Вы сами его выбрали, – ответила Берит и почувствовала запах победы.

Дождь прекратился, оставив землю холодной и влажной. Ручейки грязной воды бежали вдоль асфальта вниз к калитке.

– Анника! Анника Бенгтзон!

Она уже успела спуститься к автобусной остановке, расположенной около территории телекомпании, когда услышала оклик за спиной.

Обернувшись, Анника увидела женщину, которая спешила вниз с холма, но при этом сильно осторожничала, боясь упасть в полусапожках на высоких каблуках. Когда женщина приблизилась, Анника узнала Бэмби Розенберг, темные круги под глазами которой не смог скрыть даже яркий макияж.

– Какая удача, что мне повезло увидеть тебя, – сказала молодая женщина и, тяжело дыша, остановилась перед Анникой. – Это правда, что встреча, посвященная памяти Мишель, состоится на «Зеро Телевидении» завтра?

Актриса сериалов явно нервничала, ее нижняя губа дрожала, губная помада отпечаталась на зубах.

– Да, насколько мне известно, – подтвердила Анника и посмотрела Бэмби в глаза.

– Это же ужасно, ужасно! Как же они могут так поступать? Неужели совсем лишились рассудка?

С молодой женщиной происходило что-то странное, она стискивала руки, дергала себя за волосы, топала ногами.

– Я так не думаю, – сказала Анника. – Она же работала у них.

– Безобразное зрелище, вот что они собираются устроить. «ТВ Плюс» и Себастьян помыкали ею и использовали ее, пока она была жива, а сейчас хотят выжать из нее последние соки, когда она умерла.

Зрачки Бэмби Розенберг расширились до неимоверной величины. Она нервно облизывала губы, терла лицо руками.

– Но это не совсем так, – возразила Анника. – Мишель прославилась благодаря телевидению и Себастьяну Фоллину.

Бэмби подошла вплотную к ней, Анника чувствовала едкий запах ее дыхания.

– Единственное, что она пыталась делать, – сказала актриса, – так это соответствовать ожиданиям людей. Никто не спрашивал, чего она хотела, к чему стремилась.

– То есть ее вынудили стать телезвездой?

Анника заметила нотки высокомерия в собственном голосе.

– Само собой, нет, – ответила Бэмби Розенберг. – Мишель очень хорошо понимала, чем она занимается, и в какие-то моменты считала, что сделала правильный выбор. Но чисто логически, можно ведь обмануться в чем угодно. Это прекрасный выбор, поскольку я стану известной и знаменитой, любимой всеми и богатой, а это ведь самое лучшее в жизни, не так ли?

– По-твоему, это все ложь?

Актриса всхлипнула:

– Конечно. Люди – единственное, чем стоит дорожить. Любовь и отношения.

Анника почувствовала, как раздражение захлестывает ее, она поджала губы, поняла, что у нее нет для него причин. С чего она решила, что рассуждения Бэмби Розенберг всего лишь пустая болтовня?

– Как ты познакомилась с Мишель? – спросила она, стараясь обуздать свое высокомерие.

– На Плая-де-лас-Америкас, – ответила молодая женщина сухо. – Мы обе приехали туда в отпуск в одиночестве, я на неделю раньше. Мишель показалась мне доброй, хотя ужасно грустной. – Бэмби замолчала, подняла на Аннику глаза. – Это было еще до того, как она стала знаменитой.

Анника ободряюще улыбнулась:

– И вы стали друзьями?

Бэмби Розенберг кивнула:

– У нас были одинаковые мечты, мы хотели как-то изменить нашу жизнь. Мишель получила работу на «Зеро Телевидении» после того, как мы вернулись домой, а я смогла заключить контракт с модельным агентством, поэтому можно сказать, что наше знакомство принесло нам удачу.

– И какой она была?

– Невероятно доброй, действительно хотела помогать тем, кто попал в беду. Она не могла без слез смотреть на детей, которым приходилось несладко. И всегда подписывалась под петициями с просьбой не высылать детей беженцев, и я делала это вместе с ней.

«Аллилуйя», – подумала Анника и решила поддеть девицу.

– То есть, по-твоему, просто здорово, что Мишель стала знаменитой, а ты всего лишь актрисой сериалов?

Глаза Бэмби расширились до размера блюдец.

– Само собой! Просто здорово! Мишель была журналисткой, я же актриса. Мне не нравится политика и все такое, я люблю изображать чувства людей. Мы помогали друг другу.

– Мишель требовалась помощь? От тебя?

– Мишель очень нуждалась в поддержке, в ком-то, кто заботился бы о ней. Кто слушал бы ее, с кем она могла бы поболтать об обычных вещах. Она часто звонила в четыре утра, когда у нее не получалось заснуть. Ей хотелось поговорить, она же была такой одинокой. Сейчас одинокой стала я.

Бэмби Розенберг выловила носовой платок из внутреннего кармана куртки, высморкалась, заковыляла к скамейке, стоявшей на остановке.

Анника огляделась, прислушалась к звукам, долетавшим из промышленного района.

Никакого автобуса.

– Она же была знаменитой, любимой всеми и богатой, – сказала Анника, подошла к скамейке и села рядом с Бэмби, пнула ногой одуванчик, пробившийся сквозь асфальт. – Но имела ли она то, другое? Любовь, отношения?

– Только на короткие мгновения, – ответила Бэмби Розенберг, убрала волосы с лица и сунула носовой платок в карман. – Друзей у нее хватало. Большинство из ее подружек изменили к ней отношение, когда она стала телеведущей. Стали рассказывать про нее всякие гадости, чисто из зависти. Когда же она превратилась в звезду, многие из них вернулись как ни в чем не бывало, хотели снова наладить контакт… Она послала их подальше, конечно. Тем, кто пришел позднее, она полностью не доверяла.

Актриса замолчала, сидела какое-то время совершенно неподвижно и смотрела ничего не видящими глазами в сторону стадиона, находившегося за рынком стройматериалов.

– А мужчины? – спросила Анника.

Грудь Бэмби Розенберг поднялась и опустилась от непроизвольного вздоха.

– Она получала того, кого хотела. – Актриса посмотрела на Аннику, на ее ресницах было слишком много туши. – Мишель могла закрыть глаза и показать наугад. Но того, кого жаждала по-настоящему, так и не смогла получить.

– Почему?

Анника спросила, даже не успев подумать, укусила себя за щеку, но обнаружила, что действительно хотела это знать, будучи любопытной от природы.

– Он был женат и имел детей. Стефан Аксельссон, видеорежиссер, да будет тебе известно, у них случился короткий роман несколько лет назад, до того как Мишель достигла успеха. Это стоило ей больших переживаний.

Анника моргнула, словно наяву увидела перед собой сердитого мужчину: «Оставьте меня, пусть она покоится с миром». Все было, значит, не так просто, он хотел защитить ее и после смерти.

– Он любил ее?

Бэмби не ответила, ее глаза наполнились слезами, Анника услышала шум подъезжающего рейсового автобуса.

– Я когда-то спала с женатым парнем, – призналась она в попытке продолжить разговор.

– Действительно? – спросила Бэмби Розенберг. Ее мокрые от слез глаза расширились еще больше. – И чем все закончилось?

– Я забеременела от него, и мы сошлась, – сказала Анника и сама удивилась, с какой гордостью произнесла это.

– Вы поженились?

От ее высокомерия мгновенно не осталось и следа.

– Нет, но живем вместе, и у нас двое детей.

– Мишель тоже забеременела, – сказала Бэмби Розенберг. – Стефан просто взбесился, орал, требовал сделать аборт. Она ревела две недели, потом подчинилась. И буквально на следующий день он спохватился, вернулся к ней, признался, что рассказал все жене, хотел жить с ней и ребенком. Но было уже слишком поздно, слишком поздно для них. Она так и не пришла в себя от того потрясения.

Анника увидела подъезжающий автобус.

– Как ужасно, – сказала она тихо.

– Я не понимаю, чем Мишель заслужила такую паршивую жизнь, – пробормотала актриса.

Автобус, переполненный народом, остановился. Анника шагнула в дверь. Протиснулась мимо колясок с детьми и пакетов с продуктами, нашла место на заднем колесе, видела, как исчезла из вида Бэмби Розенберг, когда автобус тронулся с места.

Промышленный район не отличался обилием красок, казалось, он вырос серым, как здешняя земля. Анника зажмурилась на несколько мгновений, ее душили слезы.

Такое невероятное несчастье. Просто фантастическая несправедливость. Последняя реплика актрисы не выходила у нее из головы.

«Я не понимаю, чем Мишель заслужила такую паршивую жизнь».

Она могла иметь маленького ребенка, мужчину, который любил ее, дом и семью.

Потом пришло понимание.

«Точно как я».

Анника широко открыла глаза, не позволила слезам пролиться.

Автобус затормозил у очередной остановки, крупный мужчина в кепке и плаще протиснулся назад, сел рядом с Анникой. Она подтянула к себе край своей куртки, уставилась в окно. Ветер бросал струи дождя на автобус с ее стороны, рисовал психоделические узоры из грязи на стекле.

Мужчина тяжело дышал и кашлял. Анника плотнее запахнула куртку. Закрыла глаза, те же полосы дождя, но в негативном изображении сейчас танцевали перед ней, нарисованные ее воображением. Они подъезжали к площади Гуллмарсплан, пассажиры пришли в движение, готовясь к выходу, неприятный запах сырого нестираного белья резко усилился, Аннике пришлось закрыть нос, чтобы защититься от него.

– Извини, – сказал ее сосед вежливо, – могу я задать тебе один вопрос?

Автобус затормозил на желтый свет на перекрестке, Аннике пришлось схватиться за спинку сиденья, расположенного перед ней, чтобы не завалиться на соседа.

– Конечно, – сказала она и удивленно посмотрела на мужчину.

– Случайно, не тебя обычно показывают по телевизору? – поинтересовался он, широко улыбнувшись и обнажив желтые зубы.

Анника попыталась улыбнуться в ответ.

– Нет, – сказала она. – Ты наверняка ошибся.

– Но я узнаю тебя, – не унимался мужчина. – Ты же всегда сидишь на диване с женщинами…

Анника перевела дух, проводила взглядом площадь Гуллмарсплан.

– Я сожалею, – буркнула она, взяла сумку, давая понять, что собирается выходить.

Мужчина перестал улыбаться, пробормотал что-то, не достигшее ее ушей, передвинул ноги на миллиметр, показал, что ей придется перешагнуть через них. Анника разозлилась мгновенно.

– Что, черт возьми, ты удумал? Подвинься, дай мне выйти, – сказала она резко и громко.

Мужчина испуганно вытаращил на нее глаза, поспешно встал.

Она проскользнула через задние двери навстречу дождю. Порыв ветра вцепился в ее куртку, прошмыгнул под футболку, намочил ей живот. Она позволила ему позабавиться несколько мгновений, почувствовала, как мурашки побежали по коже. Подняла глаза на стеклянный фасад станции метро, красные стальные конструкции, поддерживавшие прозрачный защитный козырек входных дверей. Ей не хотелось заходить внутрь, ехать к себе в редакцию.

Она отошла в сторону. Достала мобильник, позвонила в телефонную компанию «Телиа» и спросила номер фирмы Global Future, тяжело и глубоко дышала, пока сигнал достиг цели.

– Я хотела бы поговорить с тем у вас, кто отвечает за отношения с инвесторами, – сказала она женщине с коммутатора.

– У нас нет таких, – услышала в ответ.

Анника отодвинулась, давая пройти даме с ролятором. – Кого нет? – спросила она и огляделась в поисках более подходящего места, где она могла бы без помех разговаривать. – Инвесторов или тех, кто занимается контактами с ними?

Ее собеседница хихикнула:

– Ни тех ни других.

Справа от себя Анника увидела ведущую вниз лестницу перед магазином диетических продуктов.

– С вашим руководителем можно меня соединить?

– Его уволили на прошлой неделе.

Анника сделала несколько быстрых шагов к лестнице, сбежала вниз, остановилась на площадке, недосягаемая для дождя.

– Ты одна осталась от всей фирмы? – поинтересовалась она.

– По большому счету, – ответила женщина. – Что ты хочешь знать?

В ее убежище пахло мочой и сырым бетоном, Анника сглотнула, перешла к делу:

– У меня есть вопрос относительно аналитической справки ЦЦБ… Центра ценных бумаг…

– Как раз сегодня я этим и занимаюсь, – сообщила женщина. – На этом фронте у нас нет причин для радости, если можно так сказать.

Анника пнула ногой несколько смятых банок из-под колы и бутылочку из-под йогурта.

– И сколько одна ваша акция стоит сегодня?

– В последний раз, когда я проверяла курс, а это было полчаса назад, мы находились на уровне 38 к 50.

– Совсем плохо, – констатировала Анника, – не так ли? Женщина на другом конце линии снова рассмеялась, на сей раз по-настоящему горестно:

– А ты ведь не какая-то финансовая акула, верно?

Поезд подъехал по боковой ветке, заскрипели тормоза. – Все правильно, – сказала Анника. – И не ловкий биржевой игрок, но хватает других, якобы являющихся таковыми. Из-за которых компании вроде вашей оказываются на краю гибели. Они и есть предмет моего исследования.

– И что тебя интересует? – спросила женщина с коммутатора Global Future, также ответственная за отношения с инвесторами и все остальное в фирме.

Обитатели южных пригородов потоком устремились мимо, спеша наружу из синих железных вагонов, Анника повернулась к ним спиной.

– Данные по одной сделке с акциями, – произнесла она тихо.

– Я не могу давать такую информацию, – отрезала ее собеседница.

– Я знаю, – сказала Анника. – И не прошу тебя этого делать. Я собираюсь все тебе сама рассказать, чтобы ты просто проверила сама, если захочешь.

В трубке воцарилась тишина. Поезд метро с грохотом подкатил к перрону где-то справа от нее, бетон завибрировал.

– О чем идет речь?

– Об одной инсайдерской сделке, но она не имеет отношения ни к членам вашего правления, ни к вашему руководству.

– Когда он была проведена? – спросила женщина.

– Перед обнародованием катастрофического полугодового отчета в прошлом году…

– Имевшим место 20 июля, я знаю. Кто?

Анника неслышно перевела дух, автобус, державший курс на Тюресе, с ревом проехал над ней.

– Человек по фамилии Торстенссон, – сказала она, склонившись над телефоном. – Довольно большая сделка, 9200 акций.

– Подожди немного.

Анника посмотрела вверх вдоль лестницы, на граффити и силовые кабели, свисавшие со стальных конструкций, напоминающих монстров из кошмарного видео «Пинк Флойд». Ветер выдувал мелодии через отверстия в металле, заставлял провода петь. Она слушала, задержала дыхание.

– 9200 акций, – сказала женщина, – у меня есть такая сделка.

Анника зажмурилась, почувствовала, как у нее резко подскочил пульс.

– В какой день?

– 24 июля.

Она так крепко сжала зубы, что те скрипнули.

– О’кей, – сказала она. – Огромное тебе спасибо.

– Ты же никому не скажешь?

– О том, что это ты рассказала? Никогда в жизни.

Она нажала кнопку отбоя, посмотрела вдаль на дорожную развязку, мусоровозы и автопоезда, поток машин на пути к центру города. Сделала три глубоких вдоха и позвонила Шюману.

– Пустышка, – сказала она. – Если верить аналитической справке Центра ценных бумаг, Торстенссон продал весь пакет 24 июля. Через четыре дня после обнародования отчета.

Ей ответила тишина. Анника проверила телефон:

– Алло?

– Ты уверена?

– Насколько это только возможно, – подтвердила Анника.

– О’кей. Спасибо.

– Я сожалею, – сказала она, и почему-то у нее стало тяжело на душе.

– Хорошо.

Шюман положил трубку. Анника почувствовала, как у нее запылали щеки. Почему она восприняла неудачу Шюмана как личную?

Она увидела перед собой лицо Анны Снапхане, вспомнила, как та удивилась ее неспособности проявлять характер, когда речь шла о близких ей мужчинах.

Принадлежал ли шеф редакции к данной категории? Можно ли было назвать их отношения близкими?

Она не стала забивать этим голову, набрала новый номер, позволила себе расслабиться, отчасти воспринимая разговор с комиссаром как отдых.

– Ханна Перссон прописана у матери в Мальме, – сказала она, когда комиссар ответил. – Но не живет с ней, а обитает где-то в Катринехольме. Именно там вы задержали ее, не так ли?

– Это что у нас такое – игра в двадцать вопросов?

Анника пропустила его иронию мимо ушей.

– Похоже, у нее осталось не так много друзей детства, поэтому она, возможно, живет с несколькими другими нацистами. Все правильно?

Она услышала, как он усмехнулся.

– Продолжай.

– Она живет вместе с несколькими другими нацистами в квартире…

– Не-а, – перебил он ее, – неверно.

Анника прислонилась к бетонной стене и слишком поздно обнаружила, что кто-то именно там приклеил жевательный табак.

– Черт, – выругалась она, с отвращением стряхивая пальцами прилипшую грязь.

– Что?

– Не в квартире, значит… Она живет с несколькими нацистами в каком-то помещении… В помещении нацистской организации.

– Бинго! Но, насколько нам известно, она одинока.

Анника скромно улыбнулась.

– О’кей. И где нам найти…

Она закрыла глаза, задумалась.

– Не так много мест в Катринехольме, где нацисты могли бы обосноваться, никому не мозоля глаза, – сказала Анника, размышляя вслух. – Я бы назвала Неверторп, не будь там так много иммигрантов, – вряд ли они чувствовали бы себя уютно в такой компании. Опять же тамошние жильцы наверняка попортили бы им нервы. Так что скорее, пожалуй, это где-то в Эстере, правильно?

– Я не знаю местных названий частей города.

– Эстер находится в той стороне, где больница, там хватает грязных подвальных помещений и странных магазинчиков с видеопродукцией. Мне удалось разоблачить пор-нобутик в тех краях, когда я работала редактором местной газеты. Я права?

Он дал ей адрес.

– Это в Эстере, – сказала Анника и широко улыбнулась. – Спасибо.

Закончила разговор, снова почувствовала запах мочи и сырого бетона, вспомнила, как разочаровала Андерса Шюмана.

Ей очень захотелось что-то сделать для него.

Шеф редакции, казалось, разом забыл все приличные слова, одни ругательства теснились у него в голове. Надо же так просчитаться!

24 июля, через четыре дня после обнародования отчета. Торстенссон подождал, черт побери, не стал жульничать. Шюман мысленно не стеснялся в выражениях, пытаясь найти объяснение такому поведению главного редактора.

Он был слишком глупым, чтобы понять, о чем говорилось на правлении.

Или слишком тупым, чтобы использовать полученную там информацию для инсайдерской сделки.

Слишком трусливым, чтобы рискнуть.

Слишком лояльным, чтобы обманывать.

Слишком порядочным, пожалуй, чтобы совершить преступление.

Неизбежный вывод, вытекавший из полученного сообщения, на короткое время выбил Шюмана из колеи, заставил нервно бродить по комнате, пытаясь оценить для себя последствия услышанного. Что он, собственно, успел сделать? Какие силы привел в движение и как далеко зашел? Остался ли у него какой-то иной выход, кроме как уйти в отставку?

Он окинул взглядом редакцию сквозь стеклянную стену, медленно идущий ко дну корабль, которому требовалась помощь, дозаправка, а также избавиться от балласта, чтобы удержаться на плаву. Торстенссон не годился на роль капитана в такой ситуации, или он сам глубоко ошибался в своей оценке? Провоцировать главного редактора было непростительной ошибкой, о боже, сейчас он со всей силой осознал, как много поставил на свою взрывоопасную папку. Сам ведь не имел никаких других козырей, власти над редакцией, задания правления, только злобу, и мог использовать лишь одно оружие: гласность. А после разговора с Анникой Бенгтзон лишился и боеприпасов к нему, фактически остался с голыми руками, в нокдауне.

Он крепко сжал кулаки, видел, как Спикен говорит по телефону на месте шефа новостей – ноги на письменном столе, пачка сигарет в руке.

«Почему я так завелся? – подумал Шюман. – Кто заставляет меня лезть в это дело, пусть все катится в преисподнюю, это же, собственно, не моя проблема, я же могу снова пристроиться на телевидении, войти в разные правления, сделать ставку на информационные технологии».

Ему сразу стало легче, спина расслабилась под рубашкой.

Вот и все. Хватит. Он не останется здесь. Больше ни дня под Торстенссоном, больше ни дня разочарований и неприязни. У него не было причин откладывать.

Шюман вернулся к своему стулу, тяжело дыша. Пот струился у него по лбу, руки дрожали. Он достал свой личный контракт, прочитал параграфы шесть и семь. Мог закончить сегодня, отправиться восвояси и больше не возвращаться, просто заявить, что собирается начать новое дело и конкурировать с ними, они выбросили бы его на улицу и заперли дверь, его время в «Квельспрессен» осталось бы позади, лишь коротким отрезком биографии. Ему стало интересно, что они сказали бы о нем, в каких эпитетах описывали его самого и его деяния.

Вспыльчивый. Раздражительный. Надменный. Пожалуй, некомпетентный. Определенно некомпетентный, ранее они любили поучать его газетным терминам. Не умеет делиться полномочиями, окружил себя фаворитами вроде Бенгтзон…

Когда зазвонил телефон, Шюман подскочил на стуле от неожиданности.

– Послушай, – сказала Анника Бенгтзон. – Я тут додумалась кое до чего. По данным ЦЦБ, акции поменяли владельца 24 июля.

Абсолютная тишина воцарилась в комнате. Шюман расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, распахнул ворот.

– Ты говорила это, – буркнул он, положив руку на лоб.

– Поэтому я позвонила одному парню, с которым встречалась там сегодня утром, и проверила мою догадку, и он подтвердил ее.

Она замолчала, вместо ее голоса он услышал треск и шорохи в трубке, грохот автомобиля.

– Что? – с трудом выдавил он из себя.

– В ЦЦБ уходит три дня на регистрацию изменения владельца.

Шюман сник, призвал на помощь все силы, чтобы не распластаться на письменном столе.

– Все равно не годится, – промямлил он. – Это дает нам 21-е число.

– Три рабочих дня, – уточнила Анника Бенгтзон. – 24 июля был понедельник. Сама продажа имела место в среду на предыдущей неделе.

Время остановилось, тишина распространилась на весь мир, эхом отдалась в его голове. Андерс Шюман поднял взгляд, посмотрел в сторону редакции:

– А, значит…

– Торстенссон продал свои акции 19 июля, за день до оглашения полугодового отчета, – сказала Анника Бенгтзон. – Послушай, я получила адрес нацистки и хочу попробовать добраться до нее, не возражаешь?

В его голове царил полный хаос, он пытался осознать услышанное.

– 19-е? 19 июля? Это правда?

– Да. Кстати, было же время отпусков, и регистрация могла затянуться еще на день, но сама продажа наверняка произошла самое позднее 19 июля.

Волна облегчения затопила тело Шюмана, мешала дышать.

– Ты абсолютно уверена?

– Насколько это только возможно. Как нацистка?

– Что?

– Я могу поехать к Ханне Перссон в Катринехольм, ее выпустили сегодня утром. На это уйдет только 56 минут поездом Х2000, небольшой разговор о жизни и смерти.

Шюман мог бы отправить ее даже на Гавайи.

– Поезжай, – сказал он.

Его переполняли эмоции, казалось, он вот-вот лопнет от восторга. Надо же! Этот Торстенссон, наверное, считал себя очень ловким или просто-напросто был ужасно трусливым, колебался до последнего момента.

Шюману вряд ли когда-либо удастся узнать это.

Он потянулся к телефону, набрал прямой номер продюсера и ведущего общественно-политической программы телевидения Швеции, сориентированной на журналистские расследования, нацеленные исключительно на народных избранников и властей предержащих.

– Мехмед? Привет, рад слышать тебя. Дьявольская история с Мишель Карлссон… Нет, не поэтому я звоню, у меня есть дело к тебе, можем мы встретиться? Через полчаса? – Андерс Шюман быстро поднял левую руку, снова полную сил, бросил взгляд на часы. – Замечательно.

Анна Снапхане еще раз глубоко вздохнула. Как она, черт возьми, успеет разобраться с этим дерьмом до выходных? Даже если прогонять все в ускоренном ритме, ей понадобится больше часов, чем в целой неделе.

Кассета переключилась на обратную перемотку. Анна закончила маркировать этикетку, быстро поменяла ленту.

Когда у нее Миранда, о сидении здесь ночами напролет не могло быть и речи.

Она включила на воспроизведение следующую кассету, мастер-ленту программы номер два в серии, одной из худших. Мишель держала марку, но гости никуда не годились. Констатировав, о каком продукте идет речь, Анна запустила быстрый режим. Смотрела, как фигурки семенили по экрану, слушала шум голосов, скорее напоминавший повизгивание, в котором ей с трудом удавалось различить слова.

Ныть не имело смысла, это она знала наверняка. Позиция ее в иерархии была столь низкой, что, по общему мнению, требовались всего лишь минуты или, в крайнем случае, часы, чтобы найти ей полноценную замену. Только заикнись она о невозможности выполнить задание, и с надеждой получить место в следующем проекте пришлось бы сразу расстаться.

Совсем иначе обстояло дело с Мишель. Она могла выдвигать сколь угодно странные требования, и все их принимали, сгибали спины и заискивающе ей улыбались.

Мишель могла не согласиться с зеленым цветом декорации, якобы угнетающе действующим на нее, мешающим ей нормально дышать. Ей хотелось чего-то более легкого, пожалуй, голубого или желтого.

И декорацию меняли, а Мишель наживала себе еще одного смертельного врага в лице сценографа.

– Тук-тук.

Анна удивленно подняла глаза. В дверном проеме стоял Гуннар Антонссон, возвышаясь над мешками.

– Привет, – сказала Анна. – Входи, если сможешь…

Его седая макушка появилась за мониторами, лицо было красным от напряжения, когда он шагнул в монтажную комнату.

– Ага, – сказал он, – значит, на тебя все это повесили.

– Да, – буркнула Анна и пожала плечами. – Как думаешь, я когда-нибудь закончу?

– Когда-нибудь все кончается, – констатировал Гуннар Антонссон и сел на архивный ящик. – Главное – делать все как следует.

Анна подняла на него красные от долгого смотрения на экран глаза и устало улыбнулась. В части скрупулезности в работе она не уступала Гуннару, который никогда не халтурил.

– Знаешь, – сказал он, – я тут вот о чем подумал…

Что-то в его тоне насторожило Анну. Она внимательно посмотрела на него, на тени под глазами, небритые щеки.

– Когда вы разбудили меня… – продолжал он, и Анна сразу поняла, что он имел в виду тот случай, который им предстояло помнить до конца жизни. – Кто постучал в мою дверь?

Адреналин ворвался в кровь, заставил ее тело напрячься, приготовиться к бегству или защите.

– Это сделала я, а что?

Паника, охватившая ее, наверняка отразилась в голосе, но Гуннар не заметил этого, занятый своими сомнениями.

– Ты не помнишь, моя дверь была заперта?

Кассета в аппарате дошла до конца и начала перематываться в обратную сторону с характерным звуком, сменившим бормотание в манере Дональда Дака.

Анна Снапхане почувствовала, как ее пульс резко подскочил.

– Ах, понятия не имею, – сказала она. – А почему ты спрашиваешь?

Гуннар Антонссон заерзал на месте, нервно провел руками по волосам.

– Я чувствую себя виноватым, – признался он. – Я не сомневаюсь, что запер автобус вечером, поскольку поступаю так всегда, и сделал это в среду тоже, но не знаю, запер ли я дверь к себе в комнату. Обычно предпочитаю не делать этого из-за опасности пожара и оставляю путь к эвакуации открытым…

Его слова успокоили Анну, она его не интересовала, он пытался разобраться с собственной ролью в трагической истории.

– Послушай, Гуннар, – сказала она, наклонилась вперед и положила руку ему на колено, – ты не должен думать…

– Почему нет? – перебил он ее. – Кто-то пробрался ночью в мою комнату и украл ключи от автобуса. Если я оставил дверь незапертой, то это все моя вина.

– Ничего такого не могло быть, – возразила Анна. – Ты же сам открыл аппаратную. Только ты имеешь ключи, и они лежали у тебя в кармане брюк, точно как всегда.

Гуннар быстро покачал головой, в глазах блеснули слезы.

– Нет, – прошептал он. – Они оказались не на обычном месте. Лежали справа.

Анна уставилась на него, у нее защемило сердце при виде его страданий.

– Что? – спросила она.

– В правом кармане, а я всегда кладу их в левый. Кто-то взял ключи, потом вернул и думал, что это останется незамеченным. Поэтому я и спрашиваю: не помнишь ли ты, была ли моя комната заперта?

Анна зажмурилась, в памяти всплыли пьяные лица, как она постучала в дверь Гуннара. Они пришли к мысли, что Мишель, скорее всего, спряталась в автобусе. Это было единственное место, которое они еще не проверили. Она вспомнила свою злобу, желание отомстить. «Сейчас Мишель придется ответить за все!» Она барабанила со всей силы, орала: «Гуннар, открой мне!», стараясь перекричать его громкий храп, потом нажала на ручку, та пошла вниз, и дверь открылась. Ее встретил спертый воздух, запах пота и затхлости, она увидела бесформенное мужское тело под тонким одеялом.

– Да, – подтвердила Анна тихо, – комната была не заперта.

Гуннар вздохнул тяжело, но с явным облегчением.

– Теперь я все знаю, – сказал он, поднялся, погладил ее по плечу. – Ты хорошая девочка, Анна.

И исчез тем же путем, каким пришел.

Улица была прямой и длинной. По обеим сторонам возвышались трехэтажные дома, построенные в сороковые и пятидесятые годы прошлого столетия в основном из желтого кирпича, с балконами, огражденными металлическими прутьями.

Борясь с сырым и пропахшим машинным маслом ветром, Анника миновала предприятие по ремонту и обслуживанию маломерных судов, магазин, торгующий спутниковыми антеннами, солярий с опущенными жалюзи, помещение общества моделистов, клуб карате.

Двор здания, где базировались нацисты, выглядел как все другие: один большой контейнер, стойка для выбивания ковров и столб с предпусковым подогревателем двигателя. Сильно подрезанные березы, залатанный во многих местах асфальт. Лестница спускалась к серой металлической подвальной двери. Анника осторожно шагнула на неровный бетон, постучала по ней, не жалея сил. Никакого ответа. Тогда она нажала на ручку, потянула дверь на себя, и та открылась. Музыка грохотала где-то в темноте, записанный в неважном качестве тяжелый рок, хриплый молодой голос орал о необходимости бороться с системой, разрушить ее быстро, сжечь до основания, о том, что политики не работают для народа, стараются только для собственного блага.

Анника шагнула в темноту, пошла ощупью по пыльному коридору, запах плесени сопровождал ее на всем пути. Впереди слева она увидела приоткрытую дверь, из-за которой наружу вырывался свет и грохот музыки. Металлическая и покрашенная черной краской, дверь эта оказалась холодной как лед, когда Анника прикоснулась к ней пальцами, и так сильно заскрипела при попытке открыть ее, что звук прорвался даже сквозь грохот рока. Находившаяся в комнате женщина от неожиданности замерла, не закончив движения. Анника переступила порог и поймала на себе ее черный, как космос, взгляд.

– Могу я войти? – крикнул она как можно громче.

Ханна Перссон вырвалась из плена охватившего ее оцепенения, подошла к стереосистеме и выключила ее, утопив комнату в настороженной тишине.

– Чего ты хочешь? – спросила она с взглядом хищника, увидевшего добычу. Судя по блеску в ее глазах и опухшим векам, она совсем недавно плакала.

– Просто поговорить, – ответила Анника.

– О чем?

Враждебность в голосе нацистки казалась слишком натужной, чтобы быть настоящей. Анника прошла дальше в комнату, огляделась: заколоченные окна, расистские пропагандистские плакаты на стенах.

– Обо всем, что только возможно, – сказала она. – О тебе, почему ты нацистка, каково это – сидеть за решеткой, о случившемся в Икстахольме.

– С какой стати я должна рассказывать тебе?

Анника встала перед Ханной Перссон, встретилась с ней взглядом и констатировала, что девица, возможно, пьяна.

– У тебя были какие-то вопросы ко мне, – произнесла она спокойно. – Ты все еще хочешь получить ответы на них?

Девица отвела взгляд, попятилась.

Анника подошла к книжной полке с несколькими толстыми фолиантами, взяла один под названием «Судьба ангелов». Текст на обратной стороне переплета изобиловал вопросами: «Имеет ли североевропейский народ право на существование, право на жизнь? Есть ли у них право на условия, необходимые для их существования?»

– Ты читала ее? – спросила Анника, подняв книгу.

Не получила никакого ответа, взяла следующую, «Расовое соглашение», того же автора, судя по аннотации, содержавшую манифест о правах расы, ее сохранении, а также расовой независимости.

– Это глубоко философская книга, – сказала Ханна Перссон.

– И о чем там речь? – поинтересовалась Анника.

– В ней обсуждается, что происходит, когда раса вынужденно оказывается в такой жизненной ситуации, которая может привести к ее постепенному уничтожению.

Лицо девицы оживилось, ее щеки зарделись. Она повернулась к Аннике, явно не потерявшая способность ясно думать, несмотря на легкую степень опьянения.

– К чему же все сводится? – спросила Анника.

– К тому, что нам неизбежно придется выбирать. Имеем ли мы, североевропейский народ, право знать всю нашу уникальность в расовом плане? Имеем ли мы право знать, что наша физическая и духовная красота будет утеряна навечно, если мы лишимся условий, необходимых для нашего выживания?

Анника буквально опешила от удивления, когда откровенно расистский вздор обрушился на нее в убогом затхлом помещении.

– Насколько я понимаю, данная книга отвечает «да» на оба вопроса, – сказала она.

Нацистка ядовито улыбнулась.

– Тогда как с точки зрения господствующих у нас культуры и морали следовало бы ответить «нет», – заметила она, подошла к Аннике и взяла у нее из рук фолиант. – А ты не задумывалась, почему у общества и у книги разные ответы на эти вопросы?

Ханна Перссон, по-прежнему улыбаясь, с благоговейным трепетом полистала страницы, а потом ответила на собственный вопрос, прочитав вслух выдержку из творения Ричарда Маккалока:

– «Из-за массы всевозможных не самых убедительных причин, начиная с альтруизма и излишнего великодушия и заканчивая надуманной объективностью, под действием которых далеко не самые жизненно важные интересы других людей выходят на передний план по сравнению с жизненно важными интересами их собственного народа, североевропейская раса буквально отказывается от своего богатства: своей культуры и цивилизации, своего материального благосостояния и прежде всего от своего естественного богатства в виде уникальных физических, психических, эстетических и духовных расово-генетических особенностей».

Она закрыла книгу, снова посмотрела на Аннику.

– Считается аморальным обсуждать данную тему, – сказала она. – Североевропейцев, пытающихся делать это, очерняют и клеймят позором. По всей Скандинавии медийный, политический и культурный истеблишмент работает против жизненно важного интереса своего народа. Множество безграмотных людей, вроде тебя, например, содействуют программе самоуничтожения, сами того не понимая.

– Как ты пришла к таким взглядам? – спросила Анника с любопытством.

Ее собеседница пожала плечами, снова превратившись в хмурую девчонку.

– У меня есть мозги, даже если никто в это не верит, – сказала она. – Я пытаюсь анализировать, этому даже в школе учат, но как только займешься этим, все просто готовы от злости лопнуть. Нас призывают делать собственные выводы, однако лишь до тех пор, пока они остаются точно такими, как у всех остальных.

– Но почему именно нацизм?

– Все началось с одной из тех, кто прошел войну, – произнесла девица тихо, с хрипотцой в голосе, затем подошла к длинной стене комнаты и села на лежавший возле нее матрас. – Старуха пришла к нам, рассказывала и показывала черно-белые фотографии из концлагеря, ужасные, конечно. Все девчонки, кроме меня, плакали. И при этом все было чертовски непонятно, до меня так и не дошло, каким образом самой старухи коснулась эта история. Потом планировались дебаты с привлечением экспертной группы, и они шли очень вяло, пока несколько патриотов, сидевших в задних рядах, не стали высказывать сомнения относительно кое-каких из приведенных старухой фактов.

Ханна Перссон привалилась спиной к стене, подтянула колени к подбородку, обхватила ноги руками.

– В школе это называлось демократической неделей, и нам требовалось выслушать гостью и извлечь урок, но, когда патриоты принялись задавать вопросы, директор прервал дискуссию и выставил их на улицу. Разве это демократия?

Нацистка стала раскачиваться вперед и назад на матрасе.

– И знаешь, потом в «Катринехольмс-Курирен» написали, что патриоты устроили скандал на демократической неделе, а ведь это не соответствовало истине! Газета солгала! Я присутствовала там, ни о чем подобном и речи не было, патриоты просто попытались развить дискуссию, но не смогли!

Ее глаза расширились, наполнились искренним возмущением.

– Патриоты… пришли в школу?

– Это была открытая встреча в актовом зале, присутствовала масса других людей.

Анника вернула глубоко философскую книгу на полку, прочитала другие названия: «Рагнарек», «Штурм 33», «Наша родина и ее защита».

– Ты много читаешь? – спросила она.

– Достаточно. И больше бы читала, да вот только они такие дорогие…

Ханна Перссон усмехнулась сконфуженно.

– Ты задала мне вопрос на парковке, – произнесла Анника с легкой дрожью в руках, но без толики сомнения: она уже приняла решение.

Огоньки любопытства вспыхнули в глазах нацистки.

– Я помню, – кивнула она.

– Я забила насмерть моего парня, – сказала Анника. – Железной трубой. Он потерял равновесие и свалился в доменную печь.

Взгляд Ханны Перссон изменился.

– Почему ты это сделала? – спросила она столь же чистым детским голосом, как и перед ограждением в Икстахольме.

– Потому что иначе он убил бы меня, – ответила Анника. – Выбора не было – или он, или я. – Она перевела дыхание. – А перед этим он убил моего кота.

Нацистка моргнула, свастика на ее щеке дернулась.

– Какая свинья, – сказала она. – Он убил твоего кота?

– Вспорол ему живот. Его звали Вискас.

– Но почему?

Ханна Перссон была возмущена, ее голос дрожал.

– Поскольку тот терся о его ногу. Или потому что я любила его. Или просто оказался на пути – я не знаю. Свен бывал жестоким без всякой причины. Он хотел власти. Если не получал ее, то брал силой.

Девица кивнула:

– Класс господ всегда так делал, угнетал слабых. Как ты чувствовала себя потом?

Анника постаралась выровнять дыхание.

– Сначала казалось, все произошло не со мной… Потом захлестнуло отчаяние, длившееся месяцами. Где-то через год наступила пустота. Мир стал черно-белым. Все потеряло смысл.

– Ты хоть раз пожалела о том, что убила его?

Анника уставилась на молодую женщину, сидевшую перед ней, и снова испытала приступ тошноты, как на парковке в Икстахольме.

– Каждый день я жалею об этом, – ответила она тихо. – Каждый день с тех пор, и так будет продолжаться до тех пор, пока я не умру.

– Но ведь угнетенные должны себя защищать.

– Ты чувствуешь себя одной из них? Угнетенных?

Ханна Перссон ответила коротко и тоже тихим голосом: – Само собой.

– И по какой причине?

Тело девицы как бы сжалось, уменьшилось в размерах. – Почему ты обзавелась револьвером? – спросила Анника.

Она встретилась с нацисткой взглядом, внезапно обнаружила страх в ее глазах. Та открыла рот, чтобы ответить, но остановилась.

Анника настаивала:

– Кого ты хотела убить?

Глаза Ханны Перссон наполнились слезами, нижняя губа задрожала, она выглядела сейчас как обиженный ребенок.

– Никого, – пошептала она.

– Никого? Ты раздобыла оружие, но никого не хотела отправить на тот свет?

Ответ прозвучал очень тихо:

– Только себя саму.

Анника онемела от неожиданности и посмотрела на нее. Девица плакала, подбородок был прижат к груди, волосы рассыпались по коленям. Когда ее плечи перестали дрожать, Анника увидел перед собой лицо ребенка, однако уже успевшего хлебнуть всех житейских тягот.

– Я участвовала в факельном шествии этой зимой, – прошептала нацистка. – Одного парня убила этническая группа иностранцев, мы собрались около железнодорожной станции ближе к вечеру, чтобы выразить свое сочувствие и уважение.

Она выпрямила спину, неловко вытерла слезы, бросила взгляд в сторону заколоченного окна. Ее глаза блестели, словно свет факелов отражался в них.

– У нас не было никаких флагов, никаких транспарантов, только факелы и свечи. Все национальные группировки поддержали эту манифестацию, их представители присутствовали. Мы шли вместе с близкими парня, возложили цветы и зажгли свечи. Все было очень торжественно и очень печально, я плакала постоянно. Просто здорово все получилось, ты можешь это понять?

Она подняла глаза на Аннику, слезы текли по щекам.

– Мы шли и оплакивали нашего патриота, все вместе… Анника кивнула, у нее пересохло в горле, она откашлялась. – Да, – сказала она, – я понимаю. Ты захотела, чтобы они сделали то же самое для тебя?

Девица кивнула, снова сжалась в комок и зарыдала.

– Где ты достала оружие? – осторожно спросила Анника через несколько минут.

– Заказала в Soldiers of Fortune. Это их сувенир, выпущенный по поводу двадцатипятилетнего юбилея журнала, хотя переделанный, конечно. В оригинальном виде он не стрелял.

– А как тебе удалось провезти его в Швецию?

– Это сделала не я. Почта. Global Priority International. На упаковке значилось, что там компакт-диски.

– Ты рассказала об этом полиции?

Она поколебалась мгновение, потом кивнула:

– Я стукачка.

– Вот еще, – возразила Анника. – Почта виновата. С них и спрос.

Ханна Перссон рассмеялась, вытерла слезы.

– Итак, что, собственно, происходило там во дворце?

Нацистка неприязненно покачала головой.

– Ну, во всяком случае, мало общего с тем, о чем написали в газетах, – сказала она с нотками превосходства в голосе. – Все напились и постоянно ругались, Мишель Карлссон болталась полуодетая и трахалась с поп-звездой то тут, то там. Эти люди ссорились и дрались. И обо всем этом нет ни слова в прессе.

– Не всегда пишут обо всем, что происходит, – заметила Анника.

– Почему же, если это правда?

– Есть еще такое понятие, как неприкосновенность личности.

– Но неприкосновенность личности патриотов вас нисколько не волнует, о нас вы пишете всякое дерьмо при любом удобном случае и лжете, не стесняясь.

Нацистка произнесла это по инерции, без намека на агрессивность. Анника позволила себе улыбнуться:

– Ну так расскажи всю правду, все, что ты знаешь.

– Все?

– С самого начала. Как редакция «Летнего дворца» вышла на тебя?

Ханна Перссон стала рассказывать, крутя прядь волос между большим и указательным пальцами.

– Они прислали нам письмо на домашнюю страницу, – объяснила она. – А поскольку мне приходится заниматься ею, я и ответила. Они хотели, чтобы кто-то из нас участвовал в дебатах с анархисткой в телевизионной программе. Во всяком случае, так они написали, хотя не выполнили своего обещания. Вместо одной оказалось две анархофеми-нистки худшего сорта…

– Какое там царило настроение, когда ты пришла?

– Все были уже на взводе. Мокрые насквозь, лило ведь как из ведра. Меня загримировали, хотя щеки не тронули, они хотели, чтобы татуировка была видна. – Нацистка усмехнулась, как делают довольные маленькие девочки. – И поп-звезда тоже находилась там. Джон Эссекс, я видела его наверху во дворце, в комнате на втором этаже.

– Как ты туда попала?

Лицо Ханны Перссон залила краска.

– Болталась из любопытства, смотрела.

Анника кивнула. Девица, возможно, искала что украсть. – Было здорово оказаться на телевидении?

Ханна пожала плечами.

– Мне следовало догадаться, – сказала она. – Их не интересовали демократические дебаты, они просто хотели, чтобы мы подрались. И эти лесбиянки сразу налетели на меня, вот, посмотри…

Она подняла голову, и Анника из вежливости изучила наполовину зажившую царапину на подбородке.

– Получился жуткий скандал, люди устремились к нам со всех сторон, запись пришлось прервать.

Насколько Анника поняла, девица осталась вполне довольна своим выступлением.

– Когда вы закончили?

– Примерно в половине девятого. Все уехали, кроме меня, – я же не могла отчалить одновременно с анархистками. Да никого и не волновало, что я осталась.

– Все другие гости передачи уехали?

– Кроме поп-звезды. Его группа отвалила, но он положил глаз на Мишель и остался. На втором этаже имелись жратва и алкоголь. Я отлично оттянулась.

– Другие тоже это делали?

– Не все. Парни, занимавшиеся камерами и микрофонами, расположились вместе за одним из длинных столов, они поели, потом убрались оттуда. Только один из них остался – маленький крепышок в клетчатой рубашке. Он сидел и пялился в телевизор во флигеле, жутко злился, когда эти люди ссорились возле него, из-за них он не слышал, что говорили в идиотской программе, которую он смотрел…

– Ты видела Мишель Карлссон?

– Само собой. Она тоже находилась там, но не жрала ничего, только пила. И была ужасно расстроена и раздражена, ссорилась со всеми.

– С кем?

– Сначала с одной из девиц, работавших в программе, Анной, они ругались по поводу денег, того, кто должен получать самую высокую зарплату. Правильно ли зарабатывать кучу денег на бирже, и все из-за подобной чепухи. В конечном счете девица чертовски разозлилась, обозвала Мишель скупердяйкой, и в какой-то момент я даже подумала, что они сцепятся.

Нацистка замолчала, крутила прядь волос с отсутствующим видом. В тишине воспоминания о той злосчастной ночи снова нахлынули на нее, вытеснили из головы все прочее.

– Потом там была еще репортерша, старуха, она нализалась уже во время записи и назвала Мишель фифой. Я видела, как Мишель подошла к ней и тоже шипела на нее.

Ханна Перссон встала, сделала несколько шагов от матраса, стояла, ссутулившись, и смотрела вперед исподлобья.

– «Ты жирная спившаяся баба, живущая исключительно за счет своей высокородной семейки». Так Мишель сказала. – Ханна выпрямила спину. – Тетка просто взбесилась, швырнула бутылку с вином в голову Мишель, та пролетела буквально в сантиметре от нее. Потом она всосала три коктейля подряд и заснула на диване.

– А что сделала Мишель? – спросила Анника, которую целиком и полностью захватил рассказ нацистки, она, казалось, видела столовую перед собой.

– Удалилась, и поп-звезда последовал за ней. Они пошли в общую комнату во флигеле, где все жили, занимались петтингом там на диване. Потом остальные подтянулись туда за ними, и дядечка пришел и включил телевизор. Мишель и поп-звезда отвалили. Старик ужасно помрачнел и принялся ныть, пока не достал остальных, мы вернулись во дворец.

– Когда ты показала револьвер?

Девица робко посмотрела на Аннику, колеблясь.

– Тогда, конечно, – сказала она. – Я принесла его из машины и дала им потрогать. Все заинтересовались. Я попыталась немного рассказать о патриотизме, но меня никто не слушал. Потом персонал пожелал закрыть и запереть дворец, и мы перебрались в старую Конюшню.

– Кто конкретно?

Ханна Перссон пожала плечами:

– Не знаю, и девицы, и парни, человек шесть или восемь, пожалуй. Все вдрызг пьяные. Мишель Карлссон надралась больше всех, она постоянно орала, громко смеялась, плакала несколько раз. Одна девица отругала ее там. Та, которая, судя по фамилии, из благородных, кричала, что Мишель чертовски беспокоится за свою популярность и абсолютно бесчувственна по отношению к другим – прямо так и сказала.

Анника увидела зал Конюшни как наяву, Мариану и Мишель, пьяных и уставших.

– «Я была здесь до тебя, – произнесла Ханна, пребывая в образе Марианы фон Берлиц. – Ты постоянно допускаешь грубые ошибки из-за своей некомпетентности и все равно требуешь массу уважения к себе. Единственное, что у тебя хорошо получается, – так это ставить условия и добиваться своего. Но, собственно, ты ничего собой не представляешь, просто пустая оболочка. Это мы наполняем тебя смыслом и содержанием, а ты используешь нас в своих целях».

– Что ответила Мишель?

– Что девица понятия не имеет, как все обстоит на самом деле, что она никогда не поймет, насколько трудно ей приходится, под каким прессом она живет. Девица возразила, и в конечном итоге Мишель заорала, что остальные просто завистливые болтуны, которые могут пойти и трахнуть сами себя.

Нацистка ухмыльнулась едва заметно.

– Как отреагировали остальные в компании?

– Другая девица, Анна, согласилась с первой.

Ханна попыталась повторить выражение лица Анны Снахане:

– «Я учила тебя в «Женском диване», но после того как ты стала ведущей программы, я не существую для тебя. Ты высосала из меня все и отшвырнула прочь. Этого я не могу простить».

– И никто не защищал Мишель?

– Блондинка из «Нарушенных обещаний», как там ее зовут?..

– Бэмби Розенберг.

– Именно. Ты смотришь этот сериал?

Анника покачала головой.

– А я раньше смотрела, но здесь у меня нет телевизора. По-моему, Бэмби очень хорошая актриса.

«И арийка», – подумала Анника, но ничего не сказала. – Бэмби защищала ее перед остальными, но потом она сидела и плакала.

Ханна Перссон снова опустилась на матрас, наклонилась вперед, думала о чем-то, Анника ждала, смотрела, как тени играли у нее в глазах.

– Я думаю, Бэмби заняла что-то у Мишель, – предположила нацистка, – деньги или что-то ценное. Бэмби ныла: «Я никогда не смогу расплатиться». «Ты ведь можешь продать», – предложила Мишель. Они поругались из-за этого, орали друг на друга: «жадная ведьма» и все такое. В конце концов Бэмби убежала. – Нацистка приосанилась. – И парень с седоватыми волосами. Он защищал Мишель, но уже позднее, когда она исчезла и они собирались отправиться на ее поиски…

– Когда она исчезла?

– После того как этот псих разгромил обеденный зал. Все жутко возмутились, сидели маленькими группами и болтали всякую чушь, и пили, пили… Как патриоты почти…

– У кого находился пистолет? – спросила Анника.

Девица кусала нижнюю губу, размышляя.

– Я видела его перед Конюшней, – ответила она. – Он был у менеджера.

Анника почувствовала, как у нее волосы на затылке встали дыбом, постаралась взять себя в руки, говорить спокойно.

– Когда и что он с ним делал?

– Он стоял под дождем у окна в обеденный зал и смотрел внутрь.

– А пистолет?

Нацистка снисходительно приподняла брови:

– Это же револьвер. Он держал его в руке, но к нему подошла высокородная дамочка и забрала у него оружие. Потом она направилась в дом, поговорила с кем-то, а затем внутрь ворвался менеджер и переломал там все.

Анника посмотрела на девицу, сейчас она наконец стала понимать, как развивались события тем вечером.

– А что там был за автомобиль? Кто приехал в нем?

– Они забрали поп-звезду, он уже был пьяный в дым.

– Но почему тогда вы искали Мишель?

– Они собрались на кухне во флигеле, – сказала Ханна Перссон. – Толстая тетка, как там ее зовут?..

– Карин, продюсер.

– Она рассказала одну историю, случившуюся, когда Мишель взяли в штат в качестве ведущей программы. Им требовалось сделать пробный ролик с Мишель и Анной, поскольку они обе претендовали на эту работу. Проблема состояла в том, что Анна на час опоздала на запись и не успела приготовиться и загримироваться.

Анника кивнула, она помнила, как Анна переживала по поводу своей оплошности, как она плакала и проклинала идиота, сообщившего ей неверное время.

– Но это же не имело никакого отношения к Мишель?

– Еще как имело, – возразила нацистка. – Толстая тетка рассказала Анне в тот вечер, как все произошло. Именно Мишель положила листок со временем и местом в ящик для писем Анне, и, по словам тетки, она поступила так нарочно, желая убрать Анну с дороги. Услышав все это, Анна словно с ума сошла, разревелась и стала кричать, что задушит чертову сучку…

Ханна Перссон хихикнула нервно, Анника уставилась на нее:

– Она так и сказала?

Девица кивнула:

– Все сошлись в том, что Мишель надо поставить на место, поскольку она достала каждого из них. Они отправились искать ее и нашли ведь в конце концов…

В помещении нацистов воцарилась тишина, когда Анника и Ханна представили себе мертвую Мишель Карлссон, лежавшую на полу в аппаратной. Анника почувствовала, как дрожь пробежала по ее телу, стены словно приблизились к ней, ей не стало хватать кислорода. Автомобиль сорвался с места перед заколоченными окнами, проехал наискось над ее головой, бетон завибрировал вокруг.

Анника не могла оставаться здесь ни секунды больше – слишком много эмоций навалилось на нее.

– Не возражаешь, если я напишу короткую заметку о тебе в завтрашнем номере? – спросила она, поднимая сумку с пола.

Ханна Перссон с явным сожалением посмотрела на нее. – Уходишь?

– Мне надо домой, у меня двое детей. – При мысли о них у нее сразу защемило сердце.

– Но ты вернешься? – спросила нацистка.

Ее лицо было открытым, как у ребенка, взгляд смущенный и доверчивый. Из-за теней от плохого освещения кожа слегка блестела.

– Нет, – ответила Анника тихо, – скорее всего, нет.

Ханна Перссон поднялась, ее глаза изменились, сузились, потемнели.

– Почему ты пришла сюда?

Анника сделала шаг вперед, встретилась с молодой женщиной взглядом.

– Ты не должна так жить, – сказала она. – Ты сможешь получить работу и настоящую квартиру, если только…

– Не учи меня, что я должна делать!

Ее крик оглушил Аннику, она отступила на несколько шагов, ударилась пяткой о дверной косяк. Ханна Перссон сжалась как для прыжка, обнажила зубы, напомнив хищного зверя.

– У меня есть право жить, как я хочу. Убирайся к черту со своими дьявольскими нравоучениями! Исчезни! Исчезни!

Она схватила книгу, одно из пропагандистских нацистских сочинений из кучи ему подобных, и запустила в голову Аннике.

Анника пригнулась, открыла дверь, поспешила прочь по коридору, взбежала по лестнице. Музыка загрохотала снова, преследуя ее: «Борись с системой, борись с системой!» Она защитилась от нее входной дверью и теперь воспринимала только басовую партию через легкую вибрацию бетона. Стояла несколько секунд и восстанавливала дыхание, смотрела на слабый свет, который пробивался из подвала сквозь щели в забитых окнах.

«Она поступает как хочет, – подумала Анника. – Привыкла сама отвечать за себя и свои поступки, точно как я».

Несколько капель дождя попали ей в шею, она втянула голову в плечи, повернулась спиной к зданию, где только что побывала. Медленно побрела к станции, находясь в плену самых противоречивых впечатлений.

Ее поразила агрессивность Ханны Перссон, совершенно ненужная, с точки зрения остальных, но, бесспорно, важная для нее самой. Как она могла не замечать своих собственных возможностей? Почему именно она выпала за рамки общества, оказалась не у дел? С чем вообще должен столкнуться в своей жизни человек, чтобы он добровольно выбрал отчуждение?

Анника закашлялась, другая мысль тоже не давала ей покоя.

Анна Снапхане упустила свой шанс в жизни из-за Мишель. Какие эмоции она пережила, когда узнала об этом? Насколько сильно на самом деле жаждала мести, когда грозила задушить соперницу? Достаточно, чтобы перейти от слов к делу, взяться за оружие, выстрелить?

Анника покачала головой, ускорила шаг. Это было невозможно, абсолютно невозможно.

Не Анна, только не Анна.

Безусловно, моральные границы и табу у людей могут меняться под влиянием обстоятельств, но убийство кого-то из зависти или мести неизменно оставалось под запретом.

«Она никогда не сделала бы этого», – подумала Анника взволнованно.

Ее мобильный телефон ожил, она колебалась, уверенная, что это Анна. В силу сверхъестественной интуиции они думали друг о друге и звонили друг другу одновременно.

Она недоверчиво посмотрела на дисплей, незнакомый номер.

– Алло? Анника? Это Боссе.

Анника остановилась, лихорадочно искала в своей памяти.

– Кто?

– Боссе из «Конкурента». Как дела?

Она жадно схватила воздух ртом, почувствовала, как кровь прилила к лицу, Анна сразу оказалась где-то бесконечно далеко.

– Ах да, – сказала она, чувствуя дрожь во всем теле. – Замечательно. Как ты сам?

– Я тут с несколькими товарищами собираюсь выпить пива после работы, хотел спросить… нет ли у тебя желания присоединиться к нам?

У нее перехватило дыхание, она стояла с открытым ртом, не могла произнести ни слова.

«Да! – хотелось крикнуть ей. – Да! Я хочу пить пиво, и смеяться, и быть центром внимания, обсуждать газетные заголовки, и Мишель Карлссон, и придурков из «Студии шесть». Слушать старые журналистские байки и разглагольствования о ситуации в мире, хочу смотреть в глаза, от которых ко мне идет тепло, сидеть близко, хочу к вам! Хочу веселиться».

– К сожалению, – вздохнула она, – мне… надо домой.

– Ага, о’кей.

Голос в трубке не смог скрыть разочарования.

Она крепко сжала губы, стараясь не показать, какой ценой ей дались эти слова.

– Ну тогда так. – Боссе попытался засмеяться. – Значит, когда-нибудь в другой раз?

Анника зажмурилась, почувствовала, как слезы подступают к глазам.

– Об этом не может быть и речи, – прошептала она.

– Ладно, извини. Просто… твой голос вроде звучал так радостно, когда ты ответила.

В трубке воцарилась тишина.

– Мне жаль, – произнесла она в конце концов.

– О’кей. Всего хорошего.

Анника нажала на кнопку отбоя.

Она бросила взгляд вперед. Перед ней раскинулась прямая как стрела, бесконечная улица. Дождь усилился, она наверняка промокнет насквозь, пока доберется до станции.

Анника накинула на голову капюшон куртки и побежала.

Измученный Томас сел за кухонный стол с коньяком и газетой. Его голова гудела от голосов и мыслей, он пил алкоголь большими глотками, чтобы заглушить их.

Южная Корея, Международный экономический форум. Да, черт побери, его выбрали в качестве лидера следующего поколения.

Строгий голос в голове сразу же запротестовал: Сунг Джун просто захотел поболтать о старых временах, вот истинная причина.

Томас открыл иностранное издание, потер глаза, строчки на английском запрыгали вокруг словно кролики.

Он должен быть там с 2 по 12 сентября, Анника может попытаться помешать ему.

Он раздраженно перевернул лист, попробовал прочитать следующую статью.

– Я боюсь.

Томас поднял глаза от газеты, увидел сына, стоявшего в дверном проеме. Одеяло и игрушечный мишка в руках, палец во рту.

Страшное уныние охватило его.

– Послушай, сынок, – сказал он, – ты должен пойти и лечь спать. Мы же говорили об этом.

– Но я немного боюсь.

Томас какое-то мгновение боролся с усталостью и наконец сдался:

– Я уже трижды укладывал тебя, Калле. Теперь ты должен вернуться в свою постель. Вот так, отправляйся сейчас.

Он демонстративно уткнулся в газету.

– Я хочу к маме. Где мама?

– Калле, – сказал Томас, не поднимая глаз на него. – Прекрати сейчас же! Мы смотрели под кроватью несколько раз, там никого нет. Иди и ложись.

Мальчик удалился, темнота сомкнулась за ним, стоило ему переступить порог.

Томас наклонился к столу, уткнулся лбом в ладони, прислушался. Тишина. Ни звука не долетало ни из чрева квартиры, ни со стороны лестничной площадки. Их жилищно-строительная фирма отключила центральное отопление на лето, и сырость от продолжающегося снаружи дождя, казалось, пробралась в каждый уголок.

Он с раздражением отбросил газету в сторону. Вот что значит жить в многоквартирном доме. Ни о чем нельзя даже заикнуться, какой-то бюрократишка сидел и решал, замерзать ему или нет. Будь у них, по крайней мере, кооперативная квартира, он мог бы войти в правление и хоть как-то влиять на происходящее, но все было иначе, когда речь шла о социальном жилье.

Он допил коньяк, поднялся, принес бутылку из серванта и налил себе еще.

Подумать только, как можно устать с детьми.

Он снова сел за стол, поднял бокал с ароматной жидкостью, покрутил его в руке.

Пожалуй, из-за этого он не мог работать так много, как следовало бы. Ему не хватало времени и энергии. Не будь у него детей, он, наверное, уже получил бы новое задание Ассоциации муниципалитетов, занимался бы исследованием развития шведских регионов. Они, пожалуй, захотели бы, чтобы он остался, будь у него возможность выкладываться побольше.

Какой-то звук долетел до него из прихожей, он замер, прислушался. Потом резко поднялся, пошел к двери, открыл ее и включил свет.

Калле стоял в самом дальнем углу, дрожал от слез, смотрел на отца широко открытыми и полными упрека глазами. Томас уставился на него, охваченный самыми противоречивыми чувствами.

– Вот как, – сказал он, – ты, значит, здесь?

Подавил нотки раздражения, призвал на помощь все свое терпение. Подошел к трехлетнему сыну и наклонился к нему. Тот отвернулся к стене.

– Послушай, Калле, ты должен сейчас спать, чтобы утром пойти в садик, ты же знаешь.

Он положил руку на плечико сына, но ребенок отстранился, дрожа от рыданий.

– Ты плохой. Я хочу к маме.

– Перестань. – Томас заключил сына в объятия. – Хватит уже.

Мальчик закричал, тело его напряглось, он вцепился отцу в волосы.

– Прекрати сейчас же! – заорал Томас, освобождая от рук сына свою шевелюру.

Ребенок кричал и вырывался.

Внезапно потянуло сквозняком, и Томас замер от неожиданности. Анника стояла в прихожей, черным силуэтом выделяясь в свете, падающем с лестничной площадки.

– Что вы делаете? – спросила она тихо и закрыла входную дверь.

– Он не желает спать! – воскликнул Томас и поставил сына на пол.

Мальчик выронил одеяло и медвежонка и бросился к маме.

Томас видел, как она опустила куртку и сумку на пол, встала на колени с вытянутыми вперед руками, ребенок упал в ее объятия. Она сидела на полу, качала его и ласково что-то нашептывала. Калле через несколько мгновений перестал плакать. Спустя несколько секунд уже хихикал – так весело он никогда не смеялся с Томасом. Анника улыбалась ему, гладила по голове.

– Сейчас я отведу тебя в кроватку, потом мы вместе уложим спать мишку, – сказала она. – Где у нас мишка?

Мальчик с кислой миной показал в сторону Томаса.

Анника укоризненно посмотрела мужу в глаза, потом подошла к спальным принадлежностям сына, подняла их.

– Ты балуешь его, – сказал Томас.

– Заткнись, – тихо ответила Анника сквозь сжатые зубы. Он напрягся, почувствовал, как кровь прилила к лицу.

Но она была уже далеко, в детской комнате, шепот и хихиканье долетали оттуда.

Томас вернулся в кухню, допил коньяк, налил себе еще. – Отлично, – сказала Анника, войдя туда и увидев, как он одним махом опустошил бокал. – Просто замечательно. Пей, дорогой, тогда все будет гораздо лучше.

Она взяла себе стакан, наполнила его водой из-под крана, села за кухонный стол.

– Ты знаешь, который час? – спросил Томас.

Анника молча пила воду.

– По-твоему, нормально приходить домой в такую пору? Ты вообще представляешь, каково мне заботиться обо всем? Как ты вообще додумалась переложить на меня все домашние дела?

– Кончай, – произнесла она абсолютно равнодушным тоном.

– С чем? – спросил Томас, вылил в себя остатки коньяка и поперхнулся. – С чем я должен кончать? Заботиться о твоих детях? О твоей квартире? О твоем грязном белье?

Анника с шумом поставила стакан на стол, вода выплеснулась на его поверхность. Вплотную подошла к Томасу:

– Кончай жаловаться на судьбу, посмотри правде в глаза.

– Чего ты хочешь? – спросил он излишне громко. – Чтобы я бросил работу и обслуживал тебя с утра до вечера? Твое желание, пожалуй, исполнится быстрее, чем ты думаешь. Я проиграл, куда ни глянь.

– Боже, что за ребячество? – Анника бросила на него возмущенный взгляд, в котором также пряталось презрение. – Мы произвели на свет двоих детей, и наша обязанность, как родителей, заботиться, чтобы они росли в нормальных условиях. Кончай жалеть себя за то, что ты больше не живешь в кирпичной вилле у воды. Сейчас твой дом здесь, и ты должен извлекать из этого максимальную пользу. Возьми себя в руки, черт побери!

Томас сделал шаг назад.

– Не учи меня, что я должен делать, – сказал он хрипло. Она последовала за ним, сделала два шага вперед.

– А кто иначе сделает это? – воскликнула она. – Ты же вообще не способен принимать никакие решения. Как, черт побери, тебе удается выступать в роли руководителя проекта? Все же невероятно трудно для тебя! Твоя страсть к комфорту граничит с ленью.

Томас оттолкнул ее.

– Я не собираюсь этого слушать, – отрезал он и направился в сторону прихожей.

– Замечательно! – крикнула Анника ему в спину. – Ну и катись, беги от всего, отправляйся на все четыре стороны и найди себе кого-нибудь, кто будет лелеять твое чертово эго!

Он, покачиваясь, вышел в прихожую, дрожащими пальцами надел плащ и сапоги.

С шумом захлопнул за собой дверь.

Вторник 26 июня

Редакция отдыхала, утопая в голубоватом свете люминесцентных ламп, компенсирующих отсутствие солнца на улице в это летнее, но хмурое утро. У стола ночного выпускающего редактора не было ни души, и о том, что там совсем недавно кипела бурная жизнь, свидетельствовали лишь расставленные вокруг него в хаотичном порядке стулья и разбросанные по его поверхности ручки, казалось, еще продолжавшие катиться к краям и вот-вот готовые упасть на пол.

Сам главный труженик ночи и его помощники с красными от бессонницы глазами теперь, возможно, сидели с чаем или пивом в кафетерии, расположенном двумя этажами ниже, и пытались снять напряжение, перед тем как разойтись по домам.

Утренняя команда находилась на своих местах в дальнем конце помещения. Собранные и молчаливые, они, конечно, уже с головой ушли в работу, но, поскольку до следующего контрольного срока оставалось еще семьдесят пять минут, целая вечность, могли позволить себе небольшие вольности.

Андерс Шюман наблюдал эту сцену множество раз, но сейчас пытался сохранить ее в памяти.

Вполне возможно, что ему не суждено никогда больше ее увидеть.

Он вошел в свою комнату, поставил чашку с кофе на письменный стол, бросил рядом свежий номер газеты, вышедший из печатного станка всего полчаса назад.

Он всегда приходил на работу рано, в противном случае ему пришлось бы выбирать из двух зол: либо стоять в многокилометровых пробках на автостраде, ведущей из Наки, либо всю дорогу ехать по автобусной полосе, постоянно рискуя нарваться на штраф или предупреждение, а то и вообще лишиться водительского удостоверения.

Однако это утро не казалось ему столь же скучным, как обычно. Воздух был пропитан электричеством, в отличие от почти всех других дней, и тому имелось объяснение.

Всегда легко просыпаться и идти на войну.

Мир гораздо банальнее.

Он опустился на свой стул, чувствуя необычайную легкость в спине и ногах, развернул газету и с интересом принялся читать.

Первая страница получилась отличной, ее украшала фотография печального Джона Эссекса, сделанная в его номере отеля в Берлине вчера вечером. Репортеру «Квельспрессен» Берит Хамрин икона поп-музыки рассказал о своей дружбе с убитой телезвездой Мишель Карлссон, о том, что случилось в роковую ночь, и как он пережил допрос шведской полиции. Фантастика.

Передовица обращалась к теме опасных лекарственных препаратов, которую планировали использовать в качестве главной на Янов день, но из-за убийства Мишель Карлссон она тогда не понадобилась. Сама статья, окончание которой пряталось где-то дальше в газете, содержала довольно обширный список вредных лекарств.

Автор передовицы требовал поставить на место фармацевтические компании, однако сам текст был написан далеко не лучшим образом.

Шеф редакции пожал плечами и принялся листать дальше.

Раздел культуры его по-настоящему порадовал: помимо прочего, там имелись неверятно интересные размышления о будущем телевидения, написанные одним из собственных авторов газеты, а на полосах шесть и семь располагалось само интервью с поп-звездой. Редакция развлечений требовала поместить его на задворки, в их раздел, но Спикен настоял на своем. Шюман улыбнулся, лаская глазами строчки.

«– Мишель Карлссон была замечательной женщиной, – сказал Джон Эссекс репортеру «Квельспрессен». – Наше знакомство продолжалось всего один вечер, но отношения между нами сразу же приняли близкий характер. Мишель обладала живым и острым умом, и оказалось, что наши взгляды по многим вопросам совпадают. Ее смерть – большая потеря, как лично для меня, так и для европейской телевизионной публики. Мишель могла ей еще очень многое дать.

– Тебе виделось какое-то продолжение вашей дружбы после первой встречи? – спросила Берит.

– Я с удовольствием узнал бы Мишель лучше. Мало кто может сразу понять, какой я на самом деле, но ей это удалось. Мы сразу раскрыли друг другу душу, редко с кем я переживал подобное единение. Кроме того, она ведь была невероятно красивой, я мало встречал женщин, которые смогли бы сравниться с ней, а мне на недостаток внимания со стороны слабого пола уж точно нельзя пожаловаться…»

Такой материал дорогого стоил. Весь мир наверняка жаждал скопировать их интервью и купить фотографии. Когда Шюман спросил Берит, как ей удалось заставить парня согласиться на разговор, она лишь сослалась на Господа и на предложение, от которого нельзя отказаться.

Шюман осторожно пригубил горячий кофе из автомата, перевернул страницу и увидел Карла Веннергрена, позировавшего перед дворцом Икстахольм. Репортер «Квельспрессен» поведал о трагедии, потрясшей известных людей Швеции, а Хеландер записал его рассказ. Честно говоря, бросалось в глаза, что при этом он явно страдал от резкой смены временных поясов. Его статья никак не тянула на Пулитцеровскую премию, но зато они смогли взглянуть на печальное событие и с этой стороны тоже.

Шюман продолжил листать дальше и остановился на тексте Анники Бенгтзон о неонацистке из Катринехольма, живущей в грязном подвале. Он сразу забыл обо всем на свете, не отрываясь прочитал об этой молодой женщине, ее намерениях и прошлом, вместе с ней провел ночь во дворце, видел, как тени танцевали в ее глазах.

Потом он моргнул несколько раз, откинулся на стуле.

Хорошая тема, хорошо написано, всего в меру – и эмоций, и здравых мыслей.

Далее шел обзор ситуации с поисками убийцы на основании данных полиции, мнения профессора криминологии и одного из самых известных в стране адвокатов.

Важную роль в расследовании преступлений такого рода играли показания свидетелей и результаты всевозможных экспертиз. Однако в данном случае рассказы участников событий противоречили друг другу и не отличались полнотой. И тому имелось объяснение: все эти люди были пьяными, уставшими, а возможно, хотели защитить себя по причинам, не имевшим никакого отношения к трагическому событию. Одновременно появлялось все больше оснований считать, что убийство совершил кто-то из двенадцати человек, проведших ночь во дворце. Полиция уже не сомневалась, что решение загадки находится где-то среди собранных ими материалов, но ни о каких задержаниях, арестах или обвинениях с их стороны пока речи не шло. И если верить профессору-криминологу, вовсе не потому, что они сидели сложа руки, а совсем наоборот. Время всегда работало против полиции при расследовании убийств подобного типа, поэтому стражи порядка постоянно активизировали свою деятельность. Адвокат же объяснил, почему очень важно основательно разобраться во всем, прежде чем хватать кого-либо и сажать за решетку. По его словам, если бы не удалось получить признание подозреваемого, скорее всего, будущее обвинение пришлось бы строить на свидетельских показаниях, подкрепленных результатами работы экспертов, что было не самой легкой задачей.

Шеф редакции вздохнул. Каким-то образом эти несколько расплывчатые рассуждения навели его на мысль, что разгадка преступления находится гораздо дальше, чем кто-то хотел признать.

На следующем развороте доминировали материалы о лекарствах, причем выполненные на очень приличном уровне, с подробными диаграммами и одним показательным случаем с молодой мамой, умершей от продававшихся без рецепта таблеток от головной боли. Заголовок внутри выглядел откровенно провокационным: «Смертельное обезболивающее». Он годился даже для рекламного слогана. Шюман улыбнулся и заметил Торстенссона, только когда тот постучал в его стеклянную дверь.

– Телевидение здесь, – сказал главный редактор с немного затуманенным взором, пожалуй, естественным в столь ранний час.

Андерс Шюман постарался сохранить нейтральное выражение лица, когда поднял глаза от газеты.

– Уже? А разве они не должны прийти в восемь?

Торстенссон провел рукой по гладко выбритому подбородку, поправил галстук.

– Они устанавливают камеры в моей комнате.

– Они сказали, о чем пойдет речь?

Главный редактор нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– Нет, – ответил он. – По мне, скорее бы все это кончилось. Я же в отпуске.

– Но они же хотят встретиться именно с тобой, – сказал Шюман, – почему я тоже должен сидеть там?

– Если они собираются критиковать нас из-за решений о публикации тех или иных материалов, у меня и в мыслях нет покрывать твои ошибки, – отрезал Торстенссон. – Отныне ты сам будешь отвечать за них.

Он повернулся, пошел через редакцию, его слишком широкие плечи подпрыгивали, как поплавок на воде.

«Ни о каких журналистских вопросах речь не пойдет», – подумал Шюман, провел рукой по лбу, задвинул стул под письменный стол и огляделся.

Уходя, он не закрыл за собой дверь.

Томас остановился в дверном проеме, кухня качалась перед ним.

– Кофе есть?

– В кофеварке, – произнесла Анника нейтральным тоном, не отрывая взгляда от утренней газеты, ложка в одной руке, салфетка в другой.

Дети сидели по обеим сторонам от нее. Калле ел бутерброд с сыром, Эллен держала в руке ложку, все ее лицо было вымазано йогуртом.

Внезапно Томас понял, что она всегда сидела таким образом, когда он вставал: с одетыми и накормленными детьми, с готовым кофе и газетой перед собой.

Он доковылял до шкафа, взял чашку, заметил, что его рука дрожит. Не привык пить спиртное вечерами по будням.

– Когда ты пришел домой вчера? – спросила Анника, все еще не поднимая глаз.

– Поздно, – буркнул он и налил себе кофе.

– И где ты был?

Сейчас она смотрела на него взглядом, наполненным печалью, злобой и разочарованием.

Томас облизнул немытую ложку, помешал напиток.

– В баре здесь неподалеку.

Анника кивнула, снова уткнулась в свою газету.

– Извини, – сказал он.

– Ты не мог бы сесть? – попросила она.

– Мама, я закончил, – сказал Калле справа от нее.

Эллен оттолкнула от себя ложку слева.

– Молодец, – сказала Анника, – иди почисти зубы.

Отработанным движением она подняла девочку со стула, вытерла ей руки и лицо, посадила рядом с собой на пол. Эллен поползла за старшим братом в очень своеобразной манере – подогнув под себя одну ногу.

– Она скоро пойдет, – заметил Томас в попытке сгладить ситуацию и сел за стол.

Утренний свет падал на женщину, сидевшую напротив него, его женщину, сейчас он увидел, насколько усталой она выглядит.

– Извини, – сказал он снова, накрыл ладонью ее руку. Анника не воспротивилась, но избегала его молящего взгляда.

– Ты испугал меня вечером, – сказала она.

Томас опустил глаза в стол, не ответил.

– И это касается не только твоих слов, – продолжила она, – но и моей собственной реакции. Я пошла по тому же кругу, как вела себя с тобой, как поступала со Свеном…

– Прекрати, – резко оборвал ее Томас. – Не сравнивай меня с ним.

– Нет, вы совсем не похожи. Дело не в этом, дело во мне, – спокойно произнесла в ответ Анника, не отрывая взгляда от Томаса. – Я такая же, ничему не научилась. Я пресмыкалась перед тобой, гнула спину и постоянно просила прощения. Ты не виноват, что твоя мать не приняла меня. Я жалела тебя, поскольку ты выбрал меня. Я не признавалась в этом даже себе самой.

Анника сделала глоток апельсинового сока, ее руки дрожали.

– Но пора с этим заканчивать, – добавила она. – Либо ты выбираешь меня по-настоящему, либо мы со всем завязываем.

Томас сник, недоверчиво посмотрел на нее:

– И как это тебе видится?

– Мы поженимся, – объяснила она. – В церкви, по всем правилам, с родней и друзьями, какие только у нас есть. Снимем помещение для банкета, наймем музыкантов и протанцуем до утра. Настоящая свадьба с фотографией в «Катринехольмс-Курирен».

Томас выпрямился, отклонился назад, вознес глаза к потолку.

– Ты цепляешься к деталям, – сказал он. – От церкви и банкета ничего не зависит.

Анника смотрела в окно, на задний двор с сараем для велосипедов и площадкой для мусора.

– Таково мое решение, а ты – как знаешь.

И она высвободила свою руку.

– Алло? Алиде?

Бэмби Розенберг прислушалась к шорохам на линии. На другом конце вроде бы подняли трубку, казалось, это было в противоположном полушарии, хотя речь шла о многократно меньшем расстоянии. Слабый стон прорвался сквозь треск помех, не предвещая ничего хорошего.

– Алиде, как дела? Ты спишь?

Что-то похожее на всхлипывание пришло с востока через Балтийское море, проделав путь вдоль латышского побережья, мимо острова Сааремаа, через остров Готска-Сан-дён, попало в Швецию в районе маяка Ландсорт, по сети мобильного оператора «Телиа» добралось до Сольны.

– Нет, – сказала латышка. – Я не сплю.

Бэмби Розенберг с облегчением перевела дух. Судя по голосу, Алиде была не пьяна. Возможно, с похмелья, но в здравом уме.

– Все готово, – сообщила она. – Я встречалась с юристом вчера во второй половине дня, мы прошлись по всем бумагам.

Женщина не ответила, судя по звукам, нарушавшим тишину, плакала. Бэмби Розенберг села на стол в прихожей, смотрела на потолок, старалась не разрыдаться.

– Ты не должна поддаваться печали, – произнесла она сдавленным голосом. – Алиде, послушай меня, нам надо быть сильными.

– Мне так не хватает ее, – ответила женщина на ломаном английском. – Мне не хватало ее всю мою жизнь, а теперь слишком поздно.

Бэмби подчинилась своим эмоциям, закрыла глаза, дала волю слезам.

– Я знаю, – прошептала она. – Мишель знала тоже. Но она простила тебя, Алиде, простила. Тебе это известно.

Глубокий вздох прозвучал ей в ответ, возможно, с примесью облегчения. Бэмби впилась взглядом в свои темные обои, устыдилась собственной полулжи. Мишель давно простила свою мать, но так и не успела справиться с болью, порожденной ее изменой.

– Что говорит полиция? – спросила Алиде Карлссон. – Они задержали виновного?

Бэмби Розенберг покачала головой, глядя на стену прихожей:

– Нет. Я не понимаю, почему для этого надо столько времени.

– Ты слышала что-нибудь о похоронах?

– Мне не назвали пока никакой даты, на это уйдет несколько недель. Телевизионный канал устраивает сегодня встречу, посвященную ее памяти. Я запишу все на видео, чтобы ты смогла посмотреть, когда приедешь.

– Я не хочу жить в квартире Мишель, – прошептала женщина едва слышно на фоне всех посторонних шумов.

Актриса вытерла лицо тыльной стороной левой руки.

– Можешь жить здесь, – сказала она, – ты же знаешь. Только скажи, и я встречу тебя у парома.

Они молчали какое-то время, строили мост из душевного тепла через море.

– Ты знаешь, как теперь все будет? – наконец поинтересовалась мать Мишель Карлссон. – С выплатами?

– Тебе они больше не понадобятся, – ответила Бэмби. – Нет никакого завещания. Ты унаследуешь все. Квартиру, фирму со всеми правами, всю мебель и драгоценности. Ты же единственная наследница.

Голос Алиде звучал очень устало, когда она ответила.

– Мишель не хотела бы этого, – сказала она. – Я не заслужила такого подарка от нее.

– Ты не права, – возразила Бэмби как можно убедительнее, призвав на помощь все свое актерское мастерство. – Мишель ведь хотела, чтобы у тебя все наладилось. Иначе она никогда не организовала бы переводы тебе. Она желала тебе только хорошего. И выделяла деньги ежемесячно лишь по той причине, чтобы ты не спустила все сразу. Ты же сама помнишь, чем все закончилось в тот раз…

– Ты должна получить часть, – заявила Алиде Карлссон решительно.

Бэмби Розенберг почувствовала, как у нее загорелось лицо, обрадовалась, что никто ее не видит.

– Я еще не вернула долг за мою новую грудь, – ответила она. – Мне действительно нечего требовать.

– Ты сделала так, как поступила бы я, – сказала мать Мишель Карлссон. – Я позабочусь, чтобы ты получила часть наследства, положись на меня.

Ее слова вызвали ощущение дежавю. Бэмби Розенберг разрыдалась снова.

– Нет, – возразила она, покачала головой, прекрасно зная цену подобным обещаниям и то, какие разочарования подстерегают потом. – Ты не моя мама, Алиде, и не обязана ничего для меня делать. Но позвони мне, когда приедешь, и мы увидимся.

Положив трубку, Бэмби Розенберг опустилась на пол, свернулась калачиком и заснула.

Мехмед посадил Торстенссона в директорское кресло с картиной Андерса Зорна на заднем плане. Шюман встал в двери, окинул взглядом место действия, попытался просчитать, как все будет происходить, исходя из используемого оборудования. Скользнул взглядом по людям, находившимся внутри, занятым проводами, кабелями, наушниками, микрофонами, установкой света. Двум телеоператорам, звукооператору и телеведущему.

Одна камера смотрела прямо на главного редактора, вторая явно должна была двигаться и постоянно держать Мехмеда в кадре. Значит, предполагалось, что Торстенссон будет сидеть неподвижно, а телеведущий перемещаться по комнате. Нормально.

Главный редактор начал потеть из-за большого прожектора. Собственно, это едва ли было столь необходимо, но лампы, бьющие по глазам, что ни говори, помогали, если в кого-то требовалось вцепиться когтями. Торстенссон ерзал на своем месте и задел микрофон лацканом пиджака, закашлялся.

Шюман догадался, как все будет происходить. Проблема Мехмеда состояла в том, чтобы заставить Торстенссона признать продажу акций 19 июня, за день до обнародования катастрофического полугодового отчета Global Future. Поэтому ему, пожалуй, следовало нацелиться на что-то другое, известное наверняка. Когда, например, Торстенссон получил инсайдерскую информацию и каким образом она попала к нему. Сама дата продажи могла постоянно представляться как сама собой разумеющаяся, и, если бы главный редактор не соглашался с ней раз за разом, он мог запутаться в собственной лжи.

– Если речь пойдет о решениях, касающихся публикации тех или иных материалов, то не только я… – начал Торстенссон, однако никто не обратил внимания на его замечание.

Андерс Шюман увидел, что техника готова, закрыл за собой дверь, встал рядом с одним из операторов.

– Итак, – сказал Мехмед Изол, – мы можем начинать? Телеведущий сел на стул, стоявший посередине комнаты, примерно метр отделял его от объекта интервью, скрестил ноги, положил руки на колено.

«Он невероятно хорош», – пронеслось у Шюмана в голове.

– Главный редактор Торстенссон, – сказал Мехмед, – как газета «Квельспрессен» относится к экономическим преступлениям?

Торстенссон удобнее устроился в кресле, откашлялся. В маленьком мониторе у ног оператора Шюман видел, как обнаженная женщина на картине Зорна свободно парит у левого уха главного редактора.

– Преступная деятельность во всех ее формах – язва на теле любой демократии, – ответил Торстенссон. – Важнейшей задачей средств массовой информации является изобличение криминальных элементов, к каким бы классам общества они ни принадлежали.

«Ничего себе, – подумал Шюман. – А я считал это задачей полиции».

Он скрестил руки на груди, постарался привести пульс в норму. Если кто-то и мог добиться здесь успеха, то именно Мехмед.

Стена из мешков в монтажной комнате Анны немного уменьшилась.

– Входи, услышишь, что я нашла, – сказала из-за нее Анна Снапхане.

Анника молча обошла разделявшую их преграду. Из-за сомнений, одолевавших ее, она испытывала легкую слабость в ногах.

– Сначала я подумала, это какой-то старый хлам, поскольку там нет никакого изображения, – пояснила Анна и увеличила громкость. – Слушай!

Анника встала за спиной подруги, вдохнула сухой из-за массы работающей электроники воздух, чихнула от пыли. Слушала доносившиеся с обычной кассеты шепот, стоны, пыхтение на фоне потрескивания разрядов статического электричества и прочих не имевших отношения к делу шумов.

– Что это? – спросила Анника.

– Не знаю, – ответила Анна Снапхане, копаясь в стоящем рядом с ней пластиковом мешке.

– Здесь только звук? – поинтересовалась Анника.

– Да. Я слушаю это уже четверть часа. Похоже, кто-то трахается.

Анна Снапхане выпрямилась, ее лицо было красное от напряжения, она держала в руке несколько кассет.

– Это какая-то запись из «Летнего дворца», – сказала она, – возможно, сделанная в последний вечер.

Она поменяла ленту в другом аппарате, работающем в формате Betacam. Стоявший перед ней монитор засветился, показал залитые дождем пейзажи Икстахольма. Люди на кассете, где присутствовал только звук, продолжали заниматься любовью, тогда как на другой имелось и изображение.

– Послушай, – сказала Анника, – я должна кое о чем спросить тебя.

– О чем? – поинтересовалась Анна и переключила кассету Betacam на ускоренный режим.

Анника перевела дух, посмотрела на затылок подруги, на ее взъерошенные волосы.

– Правда, что Мишель дала тебе неверное время пробной записи?

Затылок на мгновение окаменел, плечи сжались. Анна Снапхане повернулась и уставилась на Аннику с широко открытым ртом:

– Кто тебе сказал?

– Это правда? Она сорвала тебе кастинг?

Анна таращилась на нее несколько секунд, потом резко повернулась, поменяла кассету Betacam. Стоны и пыхтение по-прежнему доносились с кассеты в первом аппарате.

– Я не знаю, – сказала она. – Карин Беллхорн так сказала. Я не понимаю, зачем ей лгать.

Рука с архивной этикеткой безвольно упала, она посмотрела в сторону пластиковых мешков.

– Одно мне странно – почему она не рассказала все раньше. – Анна одарила Аннику быстрым взглядом через плечо. – Поэтому я не могу ничего утверждать. А в чем дело?

Ее вопрос повис в воздухе.

– И ты действительно… грозилась задушить Мишель, когда узнала об этом? – Голос Анники дрожал.

Анна перевела дыхание.

– Да, – подтвердила она. – И поэтому тебя интересует, не я ли убила ее?

Она развернулась, подняла глаза на Аннику, спокойно выдержала ее взгляд.

Анника громко сглотнула.

– Вовсе нет, – сказала она, – ничего подобного, но ты же не рассказала мне об этом. Немного странно услышать такое от кого-то другого.

Анна опустила глаза:

– Сначала я об этом забыла. А потом испугалась. – Анна снова подняла взгляд на Аннику. – Факт состоит в том, что в тот вечер почти у всех в какой-то момент возникало желание убить Мишель.

Они посмотрели друг на друга. Анника знала, что это правда. Напряженную тишину нарушали только стоны с записи, когда же они внезапно прервались, Анника и Анна вздрогнули. Шум, по звуку напоминающий внезапный порыв ветра, вырвался из динамиков, тихий мужской голос наполнил комнату.

«Did someone come?»[2]

Снова шорох, едва слышные статические помехи.

«No, noone, come on…»[3]

Половой акт возобновился – шепот и смех, стоны и прерывистое дыхание.

– Они разговаривали раньше? – спросила Анника удивленно.

Анна Снапхане покачала головой, слегка побледнела.

– Могут это быть Мишель и Джон Эссекс? – поинтересовалась Анника.

Анна задумалась, кивнула:

– Там сначала масса внутренних переговоров, болтовня в аппаратной: «Пять секунд… Осторожно… Камера один… Заставка… Запускай видеоблок два…» Мишель объявляет Джона… То есть это тот самый вечер.

– Кто сделал запись?

Анна Снапхане громко вздохнула несколько раз, покачала головой:

– Понятия не имею. Кассета лежала в куче контрольных лент, но она не выполняет никакой функции в программе.

Пара на записи продолжала стонать и кричать. Анника стояла, прислушивалась к звукам, примерно через минуту Анна включила ускоренный режим, голоса стали напоминать бормотание Дональда Дака. Скоростной секс. Анника сглотнула, ее пульс зачастил.

– Мы пропустили какой-то разговор, – сказала Анна Снапхане и включила обратную перемотку.

– Как дела?

Лицо Карин Беллхорн показалось за мусорными мешками. Анна остановила кассету с актом любви. У продюсерши был наморщен лоб и приподняты брови, словно она стояла на носочках. Ее взгляд стал холодным, как только она увидела Аннику.

– Что ты здесь делаешь?

Анника попыталась улыбнуться.

– Пришла на встречу, посвященную памяти Мишель, – ответила она. – Я подумала…

Но Карин Беллхорн уже про нее забыла.

– Ты нашла все материалы для сто один и сто два? – обратилась она к Анне.

– По большому счету да, – ответила Анна, снова ныряя рукой в мешок. – Все временные коды для найденных мною лент записаны. Насколько я могу судить, все готово для грубого монтажа.

– Ты сможешь его сделать? – спросила Карина прокуренным голосом. – Если нет, не могла бы ты набросать эскиз для меня, вписать временные коды и положить мне на стол перед тем, как уйдешь сегодня домой?

Анника видела, как у Анны заходили желваки на щеках. – Еще очень много осталось, чтобы…

– Черт с ним, с этим разберешься на следующей неделе. Тебе ведь известна очередность, подбери те ленты, которые понадобятся для окончательного монтажа, пожалуйста.

Карин Беллхорн повернулась и исчезла, прежде чем Анна успела запротестовать.

– Чертова старуха, – буркнула она со слезами злости на глазах, когда тяжелые шаги продюсерши затихли в коридоре, – мне придется просидеть здесь остаток лета. О встрече, посвященной памяти Мишель, я могу забыть.

Анника засуетилась, поняла, что ей пора уходить.

– Послушай, – сказала и взяла свою сумку. – Мне надо пройтись.

Анна Снапхане наклонилась, извлекла кассету со звуками полового акта.

– Это же чертовски несправедливо, – заныла она. – Здесь со мной обращаются так, словно… – Быстро вытерла слезы с лица и передала ленту Аннике. – Возьми ее. Спустись к Гуннару и спроси, что это такое, кто записал, где и почему.

Анника взяла кассету, сунула в сумку, обошла мешки, направляясь к выходу.

Томас узнал шаги, приближавшиеся по толстому ковру, семенящие и тяжелые одновременно. Торопливо выдвинул верхний ящик, небрежно положил на письменный стол несколько отчетов. Оценил, как скоро приближаются шаги. Три секунды, две, одна…

– Ты не мог бы зайти к начальнику отдела?

Он удивленно поднял глаза, якобы оторвавшись от работы.

Секретарша одной рукой держалась за дверной косяк, морщась из-за узких туфель.

Томас улыбнулся:

– Конечно.

Собрал свои бумаги, положил в ящик, запер его на ключ. Следом за секретаршей прошел по коридору, пересек фойе. – Кофе? – спросила она и открыла дверь.

– Да, спасибо, – ответил Томас, – с молоком, пожалуйста. Перевел дух, вошел в кабинет.

Там находились все пять начальников отделов, а также руководитель переговорной группы и директор. Начальники расположились в ряд по одну сторону стола для совещаний. С похмелья у Томаса слегка побаливала голова, поэтому движениям не хватало изящества. Он направился к столу, выдвинул себе стул с другой стороны, сел и слегка откинулся назад. Посмотрел на сидящих напротив семерых начальников. Их взгляды ни о чем ему не сказали, они таращились кто в пол, кто в потолок.

«Я не получу никакого задания, – решил Томас. – Оно достанется женщине из Ассоциации областных советов».

– Томас, – сказал шеф переговорной группы, сидевший с торца стола, – для начала мы хотели бы уведомить тебя, что нам очень понравилось твое исследование на тему социальных пособий.

Томас нервно сглотнул, сжал руки в кулаки, заметил, что они были холодными и влажными.

– Как ты знаешь, мы некоторое время изучали материалы различных исследований, касающихся вопроса шведских регионов, – продолжил шеф переговорной группы, обвел быстрым взглядом остальных участников встречи. – И пришли к выводу, что данный вопрос абсолютно бесперспективен, поскольку, по нашему мнению, требовалось говорить не о региональном, а о муниципальном развитии.

Сейчас, однако, тенденция изменилась, и нам необходимо как можно быстрее создать видимость, словно данный вопрос постоянно находился в поле нашего зрения. И сейчас нам необходимо пройти по тонкой проволоке, не свалившись ни в ту ни в другую сторону, если можно так сказать.

Томас наклонился вперед, положил кулаки на стол, одобрительно кивнул секретарше, поставившей перед ним чашку с ароматным напитком.

– Я прекрасно понимаю всю деликатность такого задания, – сказал он, поняв, что не сможет пить кофе из-за легкой дрожи в руках. – Даже уже успел прикинуть, как можно обойти эту проблему, и у меня есть предложение.

Все пять начальников отделов впервые с тех пор, как он занял место за столом, посмотрели на него. Взгляды их выражали удивление.

– Для Ассоциации муниципалитетов очень важно не упустить инициативу, когда эта тема стала столь актуальной, – продолжил он. – Мы уж точно не аплодировали экспериментам с региональным парламентом в Сконе и слиянию, приведшему к образованию лена Вестра-Геталанд, но и не критиковали их тоже, поэтому, на мой взгляд, нас нельзя считать «заблудшей овцой». Зато нам важно уже сейчас выработать четкую позицию по данному вопросу, которая нашла бы отражение в нашей прочей деятельности и была бы надлежащим образом обоснована с политической точки зрения.

Руководитель переговорной группы настороженно посмотрел на него:

– И как все тебе видится?

«Они спрашивают меня, – пронеслось в голове у Томаса, – инициатива на моей стороне, и они слушают».

– По моему мнению, мы должны очень серьезно отнестись к данной тенденции, – сказал он и снова отклонился назад, уронив руки на колени. – Это не просто косметический вопрос для Ассоциации шведских муниципалитетов, он станет конкретной реальностью в будущем. Влияние регионов очень сильно возрастет, и нам необходимо приспособиться к такому развитию событий. Я предлагаю, чтобы мы занимались региональным вопросом вместе с Ассоциацией областных советов, создав некое совместное предприятие, где развитие регионов действительно стояло бы на первом месте, естественно вместе с возрастающим влиянием муниципалитетов…

У него иссякли слова, в горле пересохло. В комнате воцарилась тишина.

Руководитель переговорной группы откашлялся:

– И какому отделу, по-твоему, должно подчиняться… это совместное предприятие?

– Отделу развития, естественно, – ответил Томас. – Нельзя больше разделять муниципальное и региональное развитие. Отныне эти два направления в политике должны следовать друг за другом как сиамские близнецы, завися друг от друга, поддерживая друг друга.

Несколько руководителей отделов машинально кивнули в знак согласия.

– Но как нам заставить организации и властные структуры принять эту новую линию? – спросил шеф отдела здравоохранения.

– В ней нет ничего нового, – сказал Томас быстро. – Ассоциация муниципалитетов всегда придерживалась данной линии в региональном вопросе, но отныне мы будем проводить ее более четко и настойчиво.

Тишина опять повисла в кабинете, с каждой секундой только усиливавшая мучительные сомнения Томаса, от напряжения у него вспотели подмышки.

– И еще нам необходимы печатные издания, – сказал он, повысив голос. – Серия информационных писем в твердом переплете, со сведениями исторического, научного, оценочного характера, с аналитическими справками для всех, кто занимается региональным вопросом. Большие открытые семинары и дебаты, серии лекций, поддержка зарекомендовавших себя на местном уровне моделей развития. Ассоциация муниципалитетов идет в авангарде, устанавливает регламент, и все другие будут следовать за нами…

– А ты готов взять на себя такое задание? – спросил шеф переговорной группы.

Томас тихо перевел дух, прежде чем ответил:

– Это наиболее интересное исследование, какое я мог бы представить для себя в данный момент.

Начальник отдела развития наклонился вперед, глаза его заинтересованно заблестели. Достанься ему такое дело, его подразделение получило бы значительные дополнительные ресурсы, не говоря уже о влиянии и престиже.

– Интересное предложение, – начал он, но резко замолчал, когда руководитель переговорной группы снова повернулся к Томасу.

– Как выглядит твоя личная ситуация? У тебя есть семья, ты живешь здесь, в городе?

– Жена, – ответил Томас и попытался улыбнуться, – двое детей посещают дошкольное учреждение, съемная квартира на Кунгсхольмене. Мое прошлое осталось в Ваксхольме, где я трудился в муниципалитете, занимался вопросами приватизации и реконструкции.

Он замолчал, будучи не в состоянии продолжать, почувствовал себя проституткой в витрине в Таиланде. Хвастался презираемой им самим формой жилья, щеголял детским садиком, к которому относился скептически, упомянул покинутую и преданную им местность.

Он опустил взгляд на поверхность стола.

– Нас заинтересовало твое предложение, – сказал шеф переговорной группы. – Мы обсудим его и свяжемся с тобой в ближайшее время, пожалуй, еще до конца дня.

Аудиенция в кабинете руководства закончилась. Томас неловко поднялся, стул чуть не опрокинулся позади него. Секретарша поймала его, убирая нетронутую чашку кофе другой рукой.

Томас направился к двери с дрожью в коленях, с гудящей головой.

Судный день.

Гуннар Антонссон застегнул ремень вокруг стула и затянул его как следует, чтобы при движении автобуса стул не катался из стороны в сторону. Потом потянулся, помассировал спину в области поясницы и обвел помещение взглядом, желая убедиться, что ничего не забыл. Цинковые ящики покоились на своих местах, надежно закрепленные, то же самое касалось прочего оборудования и мебели. Передвижная телестанция номер пять была подготовлена к отъезду. Осталось отключить электричество и вернуть боковую стенку на место. Потом он мог отправляться в Данию.

Гуннар поправил воротник рубашки, провел рукой по волосам, и на душе сразу полегчало. Снаружи дул сильный ветер, явно напрашивавшийся в попутчики на всем пути по Швеции. Воздух был холодный, почти как осенью, в его любимое время года, хотя лето еще толком не началось.

Он направился к выходу, когда в дверном проеме появилось женское лицо, большие и красивые глаза. Гуннар улыбнулся инстинктивно. Узнал репортершу из вечерней газеты, интересовавшуюся техникой и его автобусом, Аннику Бенгтзон.

– Собираешься на континент? – спросила она. Гуннар Антонссон разгладил на коленях брюки.

– Пора в путь, – ответил он.

– Здорово, когда можно просто мчаться по дороге, – сказала Анника.

Он внимательно посмотрел на свою гостью, возбужденную и немного запыхавшуюся. Уже видел ее примерно такой, но не мог до конца понять, что это означало.

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Собственно, Анна Снапхане послала меня сюда, она занимается временными кодами и не смогла, к сожалению, прийти сама.

– Передай ей большой привет, – сказал Гуннар.

Она колебалась, у нее слегка покраснели щеки.

– У меня здесь одна запись, – сообщила Анника Бенгтзон, перехватив его взгляд, – из тех, какие подходят для обычного видеомагнитофона. На ней масса технической болтовни из последнего дня записи в Икстахольме. Тебе известно ее содержание?

– Входи. – Он пригласил ее жестом. – Технической болтовни? Что ты под этим подразумеваешь?

Анника Бенгтзон шагнула внутрь, принялась копаться в своей большой сумке. Красивая, сексуальная, с большой грудью. Он испытал приятную тяжесть в промежности.

– Я не знаю, – ответила она, немного смутившись. – Я не слушала ее сама, но, если верить Анне, там кто-то говорит: «Пять секунд… Камера… Заставка… Запускай кассету…»

– Внутренние переговоры, – констатировал он. – Именно так общаются со всеми с режиссерской скамейки. Я уже запер оборудование, но, если хочешь, могу запустить один аппарат VHS и послушать ее для тебя.

Анника не двинулась с места, переминалась с ноги на ногу, не решалась передать касету.

– Что тебя интересует? – спросил он осторожно.

Она выглядела настолько обеспокоенной, что Гуннару Антонссону стало немного не по себе, у него возникло неясное чувство вины, словно он допустил какую-то оплошность.

– Кто записал ее, – ответила она, – где и почему.

– Создавая определенные программы, мы фиксируем все наши радиопереговоры на ленту, – объяснил он спокойно.

– Для чего?

– Мы делали особую передачу о «Евровидении», например, и для иллюстрации закулисной работы требовались записи разговоров между аппаратной и людьми, работающими на площадке. Указания видеорежиссера операторам, болтовня на режиссерской скамейке, все, чего никогда не слышно в кадре. Настоящее звуковое сопровождение программы, хотя и вспомогательного свойства.

– И вы довольно часто такое делаете?

Гуннар Антонссон провел рукой по волосам, успокаиваясь. Она была журналисткой, любопытным созданием, он знавал таких.

– Мы делали это для передачи «Кто хочет стать миллионером?», – ответил он, – различных представлений, пары документальных фильмов…

– Мишель… – произнесла она с широко открытыми глазами. – Мишель просила тебя записать внутренние переговоры последней программы «Летнего дворца» для документального фильма о себе самой?

– Я немного опоздал, – признался он, – потому что произошла заминка со звуком наверху в музыкальном зале.

– Что? – спросила Анника и моргнула.

– Мишель хотела, чтобы на ленте осталась вся программа, но я пропустил заставку. Забыл. – Гуннар Антонссон почувствовал, как у него вспотела спина. – Это не входило ни в какой заказ, – промямлил он, – но я не собирался выставлять никому счет. Просто запустил запись, и все. У меня и в мыслях не было брать плату за нее…

Репортерша жестом остановила его.

– Само собой, – сказала она, – здесь все понятно. Дело в том, Гуннар, что на этой ленте есть разговор, в самом конце. Как он мог там оказаться?

Технический руководитель передачи внимательно посмотрел на молодую женщину, заметил, как она напряглась. Так вот почему она здесь появилась. Неприятное ощущение усилилось.

– Что ты имеешь в виду?

Он сделал шаг назад, как бы в попытке уйти от ответа. Анника Бенгтзон последовала за ним.

– В конце кассеты несколько человек разговаривают между собой, – сказала она с явным волнением. – Не можешь ли ты объяснить мне, как это там оказалось.

Что-то в ее глазах заставило его продолжить отступление. – Это невозможно, – ответил он. – Все было убрано, упаковано. Все микрофоны, камеры, аппаратура связи. Там, наверное, остались обрывки старой записи.

Анника впилась в него взглядом:

– Когда ты запустил запись?

Гуннар Антонссон зажмурился на мгновение, вспомнил, как звукооператор позвал его, прося о помощи: «Сбой в музыкальном зале, Гуннар, Гуннар!» Он бросил все и помчался туда, вместе им удалось обнаружить на склоне дворцового холма кабель, в котором произошло короткое замыкание. Потом он поспешил назад в автобус, насквозь мокрый и в отвратительном настроении.

– Через двенадцать минут после того, как началась запись программы, я вставил VHS-кассету в один из наших аппаратов и запустил ее.

– В 19:12, – констатировала Анника. – Но ты так и не выключил ее?

Гуннар снова покопался в памяти.

– Вероятно, нет, – подтвердил он. – Она выключается автоматически через восемь часов.

Анника мысленно сосчитала. Ее глаза расширились.

– Последние минуты ленты записаны сразу после трех ночи! Как эти голоса могли оказаться на ней?

Она уставилась на него, погруженная в свои мысли и явно сгорая от любопытства.

Гуннар с облегчением перевел дух. Репортершу просто интересовало техническое решение ее проблемы. Он повернулся, пошел в аппаратную, к столу с кнопками, регуляторами, индикаторными лампами, микрофонами и мониторами. Блуждал по стене взглядом с наморщенным лбом, почувствовал, как у него вспотела шея.

– Это невозможно, – сказал он. – Все было убрано, каждая вещь упакована. Нет ничего, что смогло бы принять какой-то звук, нигде. Все было отключено, аккумуляторы на зарядке.

– Но электричество ведь подавалось в автобус? – поинтересовалась Анника Бенгтзон. – Видеомагнитофон работал.

Он покосился на нее, репортерша была далеко не дурой. Провел рукой по губам, гладко выбритому подбородку. Потом его взгляд остановился на маленькой красной лампе посередине большой стены, он так резко шагнул вперед, что ударился ногой о стол, вытянул вперед палец.

– Видишь? – сказал он.

– Что? – спросила Анника.

Гуннар почувствовал, что ее глаза уставились на ряд маленьких выключенных красных и зеленых индикаторных ламп.

– Внутренняя связь включена!

Он медленно повернулся, Анника стояла совсем близко.

– Конечно. Внутренняя связь была включена, и звук от микрофона шел на центральный пульт. Это случается постоянно. Порой слышишь по-настоящему неприятные вещи, да будет тебе известно…

Она моргнула растерянно, облизнула губы.

– Ты видишь все эти микрофоны на режиссерском столе? Находящийся в аппаратной персонал использует их в случаях, когда они хотят пообщаться с кем-то из работающих на площадке. Чтобы получить возможность разговаривать, надо надавить на эту клавишу… – Гуннар наклонился вперед и показал кнопку примерно сантиметровой величины, черный переключатель рядом с одним из микрофонов. – И тогда звук приходит на пульт, и все могут слышать диалог. После окончания записи ее, собственно, надо выключать, но это, пожалуй, делается довольно редко, и наиболее ужасные комментарии становятся всеобщим достоянием.

– И какова суть этих комментариев?

Он немного шире расставил ноги.

– Видеорежиссеры обычно позволяют себе высказаться после окончания записи относительно тупых гостей, безруких операторов, идиотов ведущих… обо всем на свете. Это может получиться довольно неловко. Стефан любит злословить. Он говорит обо всех ужасные вещи.

– Так что же тогда находится на ленте?

– Единственное, что могло попасть туда, – так это внутренние переговоры у места видеорежиссера в телестудии.

– Что-то происходившее там внутри сразу после трех ночи в канун Янова дня?

Гуннар молча кивнул.

– Спасибо за помощь, – сказала Анника, повернулась на каблуках и поспешила из автобуса.

Он долго смотрел ей вслед, слушал тишину, которую она оставила после себя, пытался понять ощущение, возникшее при общении с ней.

Холодок пробежал у него по спине, когда он разобрался с ним.

Анника напомнила ему Мишель Карлссон.

* * *

Утреннее затишье получилось своеобразным. Во всяком случае, необычайно шумным из-за шепота, постоянно нарушавшего тишину. К тому же все старались держаться более плотными, чем всегда, группами и беспрерывно обеспокоенно поглядывали по сторонам. Все знали: что-то происходит, но даже не догадывались, о чем конкретно идет речь. Все были в курсе того, что рано утром телевидение взяло интервью у Торстенссона, но никто не ведал, по какой причине. Но сейчас главный редактор заперся в своем кабинете и не отвечает на телефонные звонки. Все могли видеть, что шеф редакции занят изучением свежей прессы в своем стеклянном закутке, вроде бы абсолютно спокойный, и уже слышали, что председатель правления «Квельспрессен» Герман Веннергрен находится на пути к ним.

Андерс Шюман неподвижно сидел за столом абсолютно обессиленный. Он отдыхал, откинувшись на спинку стула, газета, лежавшая перед ним, помогала ему делать вид, словно он читает. Живот бунтовал, ему уже десяток раз пришлось сбегать в туалет после прихода на работу.

Пятнадцатый раз за четверть часа он взглянул на часы. Ему больше нечего было делать сейчас. Он не сомневался, что его затея в любом случае приведет к каким-то последствиям, теперь оставалось только молиться и надеяться, что они будут такими, на какие он рассчитывал.

Внезапно зазвонил телефон, судя по сигналу, кто-то пытался связаться с ним по внутренней связи. Шюман чуть ли не подскочил на стуле.

– Он здесь, – сообщил охранник Торе Бранд и отключился, не дожидаясь ответа.

Шюман медленно опустил трубку и окинул взглядом редакцию, ожидая увидеть председателя правления.

Но у входа появился Карл Веннергрен, его сын, более быстрый и проворный, чем отец, и прямой дорогой направился к нему. Шюман склонился над газетой, дышал полуоткрытым ртом.

Стук был резким и громким. Он жестом пригласил репортера войти.

– Что ты сделал с Торстенссоном? – спросил Карл Веннергрен с узкими от злости глазами.

– Тебе лучше спросить, что сделал Торстенссон, – спокойно ответил Шюман и перевернул газетный лист. – Что ты хотел?

– Как раз то, о чем ты мечтаешь, – сказал Карл Веннергрен, достал из внутреннего кармана пиджака лист бумаги. – Я увольняюсь, с сегодняшнего дня.

Андерс Шюман почувствовал, как у него зачастил пульс, постарался, чтобы это не отразилось на голосе. Он не прикоснулся к бумаге, оказавшейся на столе перед ним, даже не взглянул на нее.

– И почему? – спросил он холодным тоном.

У Карла Веннергрена хуже получалось прятать эмоции, у него по лбу струился пот, бросившая на стол заявление рука дрожала.

– Ты же прекрасно все понимаешь, – выдал он на одном дыхании.

– Нет, – сказал Шюман, – объясни мне.

Он поднял глаза на высокого и широкоплечего белокурого репортера.

«Если он ударит, у меня нет ни единого шанса», – пронеслось у него в голове.

– Ты не уважаешь мои репортажи, – буркнул молодой мужчина. – У тебя есть собственные фавориты, Бенгтзон, например. Ты труслив в своих этических оценках. Тебе не хватает компетенции в части издания газет. Хочешь, чтобы я продолжал? У меня просто-напросто нет ни малейшего желания и далее работать здесь, когда ты постоянно оскорбляешь меня.

Подбородок Карла Веннергрена дрожал, когда он замолчал, и от слов репортера у Андерса Шюмана зачесались и руки, и ноги.

«Он увольняется, поскольку я приду к власти, – подумал он. – Боже праведный, он не хочет оставаться здесь, когда я стану главным боссом в газете. Я победил, Господи, все закончилось!»

У него перехватило дыхание, он потер лицо ладонями, взял себя в руки.

«Ты ошибаешься, – подумал он, – это может означать что угодно».

– Карл, – сказал он, – ты бесстрашный и ловкий репортер. Но порой слишком спешишь, твои суждения иногда оставляют желать лучшего, но стоит тебе постараться…

– Нет, – отрезал Карл Веннергрен. – У меня нет ни малейшего желания ходить под тобой. Я освобожу свой стол после обеда.

Он демонстративно повернулся спиной.

– Не так быстро, – сказал Шюман, слегка повысив голос. – Согласно твоему договору, ты должен предупредить о своем увольнении за два… нет, пожалуй, за три месяца. Я хотел бы просмотреть твой контракт, прежде чем отпущу тебя.

Репортер развернулся снова с триумфальной улыбкой: – Я приступаю к конкурирующей деятельности. Ты не можешь заставить меня работать, так как я уже подписал соглашение с другой фирмой.

– Все зависит от того, с какой, – ответил Шюман и так резко отклонился назад, что стул затрещал.

Карл Веннергрен слегка вскинул подбородок, посмотрел на него, приподняв брови:

– Я буду генеральным директором Global Future.

Андерс Шюман рассмеялся столь бурно, что ему пришлось снова наклониться вперед на стуле, лишь бы не упасть. Какая дьявольская ирония судьбы, это не могло бы правдой! От высокомерия репортера не осталось и следа, он моргнул несколько раз, облизнул губы:

– Что здесь смешного?

– Я думал, Global Future ликвидировали.

– Вовсе нет. Фирму ждет реорганизация, я выкуплю ее у семьи владельцев. У меня есть чертовски хороший план, как поставить ее на ноги.

– Хорошо, – сказал Шюман и поднялся. – Тогда ты можешь продолжать работу здесь, пока не истечет положенный по контракту срок. Global Future никоим образом не является конкурентом «Квельспрессен».

– Ты просто издеваешься! – заорал репортер, побелев от злости. – Делаешь это, лишь бы оставить меня!

Карл Веннергрен развернулся, собираясь покинуть стеклянный закуток, обнаружил, что его отец стоит в двери.

– Шюман не дает мне уйти, – буркнул он и показал на шефа редакции.

– Всегда жаль, когда одаренные личности вроде тебя хотят уволиться, – произнес Андерс Шюман как можно пафоснее. – Но если мы не в состоянии предложить ничего такого, что заставило бы тебя остаться, то, естественно, с уважением отнесемся к твоему решению посвятить себя собственной фирме.

Репортер шумным выдохом продемонстрировал свое презрение и недоверие к его словам.

– Ну ты и лицемер, – сказал он, а потом протиснулся мимо своего отца и вышел в помещение редакции.

Герман Веннергрен неловко закрыл за ним дверь. Андерсу Шюману пришлось сесть, ноги не держали его больше.

– Главный редактор Торстенссон попросил переговорить с тобой, – сказал председатель правления, опустив голову. Лицо его было красным от напряжения. – Он ужасно обеспокоен относительно кое-каких данных, оказавшихся в распоряжении телевидения.

Андерс Шюман кивнул еле заметно:

– Я присутствовал утром. Все было весьма неприятно. Председатель правления встал перед руководителем редакции и внимательно посмотрел на него сверху вниз.

– Мне никогда не удастся узнать, как ты смог это устроить, – сказал он, – но, да будет тебе известно, я вижу тебя насквозь.

В ответ шеф редакции одарил его нейтральным взглядом. Он не находил слов, мозг словно был парализован.

Надо сделать что-то. Сказать. Отреагировать как-то. Немедленно.

Он призвал на помощь все свои силы, поднялся рывком, энергично всплеснул руками:

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Председатель правления еще на шаг приблизился к нему, прищурил глаза и прошипел:

– Ты злой и коварный дьявол.

– Я как раз то, что необходимо этой газете, – ответил Шюман.

Анника Бенгтзон успела слегка запыхаться, когда достигла сухой и пыльной каморки Анны Снапхане.

– Что сказал Гуннар?

– Микрофон видеорежиссера был включен, – пропыхтела Анника. – На этой контрольной ленте внутренние переговоры для документального фильма Мишель о самой себе, и запись на нее продолжалась до двенадцати минут четвертого ночи.

Она достала кассету, чувствовала себя ужасно уставшей. Анна Снапхане подняла глаза от монитора:

– Микрофон видеорежиссера у него на столе? Но это же как раз вплоть до…

Анника кивнула, внезапно готовая расплакаться.

– Вот черт, – сказала она.

Встретилась с Анной Снапхане взглядом, знала, что они подумали об одном и том же. Передала кассету подруге, смотрела, как та загрузила ее в аппарат и несколько секунд перематывала назад.

Проигрывание началось как раз на «порыве ветра».

«Did someone come?»

Мужской шепот.

«No, noone, come on…»

Потом шепот снова, смех, стоны, сбивчивое дыхание. Анна до минимума убрала громкость. Анника почувствовала, как у нее покраснели щеки, устыдилась собственных низменных желаний.

– Мы не должны слушать это, – прошептала она. – Нам надо позвонить в полицию.

Анна Снапхане кивнула.

Они слушали еще какое-то время, растерянные.

Мужчина внезапно зашептал снова, это звучало как

«Someone’s in the bus…»[4].

Тишина, шорохи, Анна и Анника уставились друг на друга открыв рот, с горящими от возбуждения глазами.

Потом женский голос долетел откуда-то издалека:

«Your manager is here»[5].

– Это кто-то другой в автобусе, – прошептала Анна

Снапхане с широко открытыми глазами.

«What?»[6]

Шум и грохот, бормотание и хихиканье.

«John, they’re here to pick you up, your manager and the driver»[7].

«Tell them I’m busy»[8].

Хихиканье, кто-то пьет, громко глотая, звук отрыжки.

«It’s very late. I really think you should go now»[9].

Истерический смех, мужское бормотание.

Потом женский голос, срывающийся на фальцет:

«You know, I must ask you to leave now!»[10]

Мужской голос, невнятно:

«What’s the matter with this bitch?»[11]

Веселый задорный смех, другой женский голос стал громче, четче, его обладательница явно оказалась ближе к микрофону.

«What did you call me?»[12]

Другой женский голос:

«Don’t bother, let her watch if she wants…»[13]

«What’s her problem?»[14]

Какой-то грохот снова, бормотание то становилось громче, то затихало, звон.

«This is a production area, not a bedroom. It’s in the middle of the night and I want both of you out of here. Now!»[15]

Анника вздрогнула, узнав голос.

– Карин, – сказала она. – Это Карин Беллхорн.

«What’s wrong with you?»[16]

«This is outrageous! I’m here to let you know that your car is here, and you insult me! Do I have to call security to get you out?»[17]

«Какую охрану? Здесь нет никакой охраны».

– Это Мишель, – сказала Анника.

Лента продолжала вращаться: грохот, что-то упало, снова мужской голос:

«Is she always like this?»[18]

«Well yeah, now you know what I mean?»[19]

Хихиканье, мужчина на ленте произнес что-то невнятно, женщина, вероятно Карин Беллхорн, начала кричать:

«Get out! Get out!»[20]

Анна Снапхане кивнула, белая как мел.

– Позвони комиссару.

Грохот, крик, снова грохот и шум ветра.

«John! Wait!»[21]

«Ты побежишь за ним? Возьми себя в руки. Пора прекратить унижаться».

Мужской голос на дальнем плане:

«…Crazy bitches…»[22]

«Черт побери! Почему ты отправила его отсюда?»

«Возьми себя в руки…»

«…И что ты здесь делаешь, зачем приперлась?»

– Это она, – сказала Анна тихо. – Иди и звони. Прямо сейчас.

Они переглянулись, и каждая увидела собственный ужас, отразившийся на лице подруги.

Анника поднялась, чувствуя необычайную легкость во всем теле, вышла в коридор. Технический персонал готовился к прямому эфиру из конференц-зала. Несколько журналистов уже пришли, снимали верхнюю одежду. Анника остановилась, попятилась, открыла дверь запасного выхода и оказалась на винтовой лестнице. Ветер с воем набросился на нее, наигрывал мелодии через отверстия в металле.

– У меня нет времени, – буркнул комиссар, когда он наконец ответил.

– Убийца – Карин Беллхорн, – сказала Анника. – Анна Снапхане нашла кассету, которая доказывает это.

На другом конце линии на несколько секунд повисла тишина.

– Ты уверена?

– Я не слышала всю запись, но Карин находилась в автобусе.

– Что это за кассета?

– Внутренние переговоры в передвижной телестудии за весь вечер, микрофон видеорежиссера оказался включенным.

– Почему ты думаешь, что это сделала Карин Беллхорн?

– Она ругалась с Мишель после трех ночи.

– Это наверняка произошло до убийства. Там слышен выстрел?

Анника молчала, смущенная.

– Я не знаю, не слушала все. Что Карин сказала вам?

– Мы допросили ее, поскольку Джон Эссекс сообщил, что она находилась в автобусе. Она призналась, что была там, но, по ее словам, ушла задолго до трех. Зато она видела Анну Снапхане снаружи, когда возвращалась в свою комнату.

У Анники перехватило дыхание.

– Это неправда, – сказала она. – Это не могла быть Анна.

Голос комиссара стал сухим:

– Мы исключили всех подозреваемых, кроме троих. Карин, Анны и Джона. Из них самым трудным оказался допрос Анны, она хитрила больше всех, больше всех лгала. Кроме того, продемонстрировала массу физических симптомов, которые выглядели дьявольски подозрительно: потела и теряла сознание.

– Она же ипохондрик, верит, что вот-вот умрет, – сказала Анника, дрожа и страдая от удушья. – По-твоему, я стала бы защищать убийцу?

Полицейский не ответил, предпочел оставить скепсис при себе.

– Что говорит Карин? – спросила она.

– Она забрала Эссекса, и они покинули автобус вместе.

– А что говорит он?

– Не помнит. Вообще был дьявольски высокомерен. Ты хочешь сказать, что Карин Беллхорн осталась в автобусе после того, как Эссекс вышел?

– Именно так.

Комиссар молчал несколько мгновений.

– Где я могу получить эту ленту?

– На «Зеро Телевидении». Я сейчас там. У них через несколько минут начнется что-то вроде пресс-конференции и встречи, посвященной памяти Мишель.

– Карин тоже там?

– Я видела ее полчаса назад.

Комиссар прервал разговор.

Анника постояла еще несколько минут, ветер трепал ей волосы, как бы лаская и успокаивая.

Кладбище Марии Магдалины утопало в солнечных лучах, хотя они вряд ли принесли с собой много тепла. Ветки деревьев вздрагивали и прогибались от каждого нового порыва штормового ветра, пытавшегося сорвать с них зеленый наряд.

Томас, еще до конца не пришедший в себя после утренней встречи, стоял у окна. Он пропустил обед, выпил три банки колы и бутылку минеральной воды. Переживания не лучшим образом сказывались на кишечнике.

Как получилось, что его жизнь стала напоминать дурной сон? Почему он потерял способность ценить самое важное и уникальное в ней? Не мог больше смотреть на Аннику и детей таким же образом, как раньше? И с чего вдруг стал воспринимать Элеонору как идеал женщины?

Он закрыл глаза, потер переносицу, заставил себя вспоминать.

Ее беспомощность («Я не знаю, как записать видео, Томас, ты не можешь помочь мне, куда надо нажимать?»), ее нежелание ходить под парусом («Я так плохо чувствую себя…»), съездить за границу («У нас гораздо лучший вид дома»), завести детей («При нашей занятости? О чем ты, Томас?»).

– Томас, мы можем войти?

Он резко развернулся, все еще погруженный в свои мысли. – У меня такой же вид, – сказал шеф переговорной группы и кивнул в сторону окна. – Хотя я сижу немного выше. Красиво, не так ли, и навевает печаль?

Томас смахнул рукой волосы со лба, показал на два стула для посетителей. Они сели возле его письменного стола.

– Твои рассуждения утром были интересными, – сказал шеф переговорной группы. – Мы коротко обсудили их между собой и решили пойти дальше – в правление.

– Я уже успел неофициально переговорить с Ассоциацией областных советов, – сообщил начальник отдела развития, – и их первая реакция крайне позитивная. Судя по всему, твое предложение пройдет как по маслу.

Томас опустил дрожащие руки под стол.

– Мы не можем пока это обнародовать, – продолжаил шеф переговорной группы, – но, как нам видится, это означает задание для тебя на четыре года. Твое рабочее место будет находиться на два этажа ниже, в отделе развития, но часть времени тебе придется проводить в Ассоциации областных советов. Наше предложение состоит в том, что ты станешь штатным сотрудником Ассоциации шведских муниципалитетов и, когда региональный вопрос будет исследован, перейдешь к другому заданию. Тебя интересует такое развитие событий?

Томас широко улыбнулся, торопливо облизнул губы, откашлялся.

– Да, – промямлил он, – естественно. Само собой. Просто фантастически.

Он рассмеялся громко и сразу же осекся.

Мужчины, сидевшие с другой стороны его письменного стола, улыбнулись.

– На наш взгляд, Томас, – сказал шеф переговорной группы, – очень хорошо иметь такого человека, как ты, в своей команде. Ты реалист, добросовестный и целеустремленный, живешь той же жизнью, как и люди, которые служат предметом твоих исследований. По моему личному мнению, это важно для достижения успеха в данной сфере. Кроме того, насколько мы поняли, твоя работа вызывает пристальный интерес и за пределами нашей страны. Честно говоря, мы даже представить не могли, как нам удержать тебя, и оставалось бы только сожалеть, если бы мы позволили тебе уйти. Данное решение кажется очень удачным для всех нас.

– Когда вы обнародуете его? – поинтересовался Томас.

– Ближе к осени, – ответил шеф переговорной группы. – Нам необходимо все обсудить, а ты сможешь для начала определить основные направления нашей политики. Когда все будет решено, мы созовем пресс-конференцию. Все в Швеции, когда-либо интересовавшиеся данным вопросом, узнают, кто отныне стоит во главе.

Шеф переговорной группы протянул руку. Томас, быстро вытерев свою ладонь о брюки, пожал ее. Потом обменялся рукопожатиями с обоими руководителями, как бы закрепив договор.

– И тебе же еще надо в Корею, – восторженно заметил начальник отдела развития.

– Со второго по двенадцатое сентября, – подтвердил Томас, откинулся на спинку стула и улыбнулся.

* * *

Анника вошла в конференц-зал через запасной выход, уперлась в стену из спин, одетых в черные пиджаки. Дверь позади нее захлопнулась, один из мужчин, стоявших перед ней, сделал шаг назад и наступил ей на ногу, едва ли заметив ее слабый протест. Она подпрыгнула несколько раз с целью разглядеть что-нибудь, но напрасно. Мужчины дружно попятились еще на шаг. Ее охватила паника, казалось, совсем немного, и ей не хватит кислорода.

Требовалось пробиваться туда, где можно дышать.

Анника пошла вперед вдоль стены – «Извините, можно мне пройти, посторонитесь, пожалуйста, спасибо, извините», – пока не добралась до неоткрываемого окна. Примостилась на батарее, приподнималась и балансировала в оконной нише.

Не самое удобное место.

Она повернулась, сместилась назад, прислонилась спиной к стеклу, вцепилась руками в края подоконника.

Конференц-зал был битком набит народом, уже стало жарко, тяжело дышалось от переизбытка углекислого газа. Множество белых цветов распространяли по комнате дурманящий аромат. Анника смотрела по сторонам, стараясь не пропустить ничего из происходящего.

Три камеры располагались внутри, одна у сцены далеко впереди, одна у входа в противоположном конце помещения, и одна под потолком далеко позади. Кабели, словно змеи, свившиеся кольцами, лежали вдоль стен и под ногами зрителей, микрофоны подобно перископам торчали из людского моря. Впереди на сцене среди большого количества цветов возвышалась трибуна, стояли четыре стула, под потолком висел большой телемонитор. Звукотехники, операторы, осветители пробивались вперед сквозь людскую массу, говорили в свои невидимые микрофоны, получали приказы и прочую информацию в наушники.

Солнце светило Аннике в один глаз, она прищурилась, попыталась разглядеть лица присутствующих. Почти все были ей знакомы. Те, кого она не знала лично, постоянно мелькали на страницах желтой прессы: телевизионщики, журналисты, актеры. Они пришли сюда по служебной необходимости, из любопытства или искренне переживая случившееся. Атмосфера была напряженной, все говорили вполголоса, не желая привлекать к себе внимание. Многие уже где-то раздобыли заранее подготовленные печатные материалы. Заглянув через плечо сидевших внизу мужчин, Анника увидела у них в руках что-то похожее на пресс-сообщение и программу мероприятия. Большинство использовало их в качестве вееров.

Анника огляделась, от напряжения суставы ее пальцев побелели. Констатировала, что Анны Снапхане нигде нет.

Далеко впереди на маленькой сцене стоял одетый в черный костюм и серебристый галстук Хайлендер, стараясь выглядеть спокойным и серьезным. Его лицо имело оттенок загара, вероятно благодаря гримерам. Рядом находилась Карин Беллхорн, шептала ему что-то прямо в ухо. Судя по тому, как энергично она размахивала руками, шеф канала чего-то не понимал, его требовалось инструктировать, направлять. Черное платье раскачивалось вокруг ее грузного тела, золотые нити на нем сверкали. Анника видела, что Карин сильно накрашена, волосы аккуратно уложены.

– Минута! – крикнул помощник режиссера.

Хайлендер протестующе поднял руку, отмахнулся от продюсерши. Нервно теребя в руках несколько бумажек, подошел к микрофону, сказал: «Два, два», звукооператор поднял большой палец, давая ему понять, что все нормально, но Хайлендер, казалось, не заметил этого, погруженный в свои мысли, возможно, видя перед собой злосчастную аппаратную.

Камеры тихо зажужжали, стало уже невыносимо жарко. Анника вытерла лоб рукой.

Послышался голос Барбары Хансон, резкий, с явными пьяными нотками:

– Боже, какая духота, неужели действительно всем надо стоять здесь, что это за представление?

В противоположной стороне комнаты Анника заметила напряженного и раскрасневшегося Карла Веннергрена, решительно продвигавшегося вперед вместе с Марианой фон Берлиц.

В самом конце зала стоял Стефан Аксельссон, скрестив руки на груди, с белым лицом.

Себастьян Фоллин также был здесь, у него нашлось какое-то дело около сцены, он что-то шептал Хайлендеру.

– Тридцать секунд.

Карин Беллхорн отошла в сторону, встала справа от маленькой сцены. Бэмби Розенберг расположилась у самой сцены, чуть ниже Хайлендера. Она рыдала так, что ее плечи дрожали. Гуннар Антонссон пристроился у самой двери со слегка растерянной миной на лице, готовый в любой момент удалиться.

Здесь были все за исключением Джона Эссекса, неонацистки и Анны Снапхане.

Журналисты и газетные фотографы теснились у самой сцены, включая Бертиля Странда и Хеландера. Увидев фотографа из «Конкурента», Анника напрягла зрение и, не обнаружив рядом Боссе, испытала легкое разочарование.

– Пятнадцать…

Левая нога Анники начала дрожать, оконная ниша была слишком узкой. Она огляделась в поисках другого места, не нашла ничего подходящего, придвинулась ближе к батарее. Подняла глаза на большой экран, висевший слева от Хайлендера, попыталась перенести вес на другую ногу.

– Семь, шесть, пять, четыре…

За три секунды до прямой трансляции помощник режиссера принялся дублировать отсчет пальцами.

В эфир пошла заставка, торжественная минорная мелодия обрушилась на участников мероприятия из подвешенных под потолком колонок, стены и оконные стекла завибрировали. Эмоции сразу нахлынули на Аннику, ей пришлось дышать часто и открытым ртом, чтобы не разрыдаться. Всхлипывания Бэмби у сцены стали еще громче. Они резали слух на фоне печальной музыки.

Постепенно музыка стихла, Хайлендер шагнул к трибуне под свет прожекторов.

– Друзья мои, – начал он серьезно, – коллеги, помощники и… да… друзья. От имени «ТВ Плюс» я хотел бы от всего сердца поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда в этот час, когда мы собрались здесь вспомнить нашего дорогого друга и бесценного сотрудника Мишель Карлссон и одновременно проинформировать вас о том, как наша телекомпания собирается увековечить ее память.

Анника поморщилась, сентиментальное настроение, возникшее благодаря музыке, уже пошло на убыль, на смену ему пришло раздражение.

– Мы будем продолжать работу в духе Мишель, – продолжал Хайлендер на висевшем под потолком телевизионном экране, – в манере, которая, по нашему мнению, пришлась бы ей по душе. Мы также с гордостью хотели бы сообщить вам, что и далее будем сотрудничать с лучшим другом и коллегой Мишель Карлссон Себастьяном Фоллином. Впредь он станет трудиться на нашем канале на постоянной основе и заниматься исключительно поддержанием памяти о Мишель.

Менеджер шагнул вперед, чуть ли не светясь от удовольствия, развел руки в стороны, как бы готовый принять восторг публики. Жидкие аплодисменты заставили его покраснеть.

– Поэтому сегодня мы решили показать последнее творение Мишель целиком, – продолжил Хайлендер. – Первая программа из серии «Летний дворец» выйдет в эфир в субботу, точно как и планировалось.

Анника окинула собравшихся взглядом, попыталась прочитать их реакции.

Нейтральные. Настороженные. Немного растроганные. Себастьян Фоллин по-прежнему стоял на краю сцены рядом с Хайлендером, свет прожекторов отражался в его очках.

«Он выиграл, – подумала Анника. – Он выходит из всего этого победителем».

– Программы будут представлены телезрителям в том порядке, как они записывались, таким образом, как все исходно задумывалось. Вы встретитесь с Мишель в том качестве, в каком она всегда хотела бы предстать перед вами, в своей профессиональной роли, в проекте, в который ее личный вклад был по-настоящему велик.

Хайлендер замолчал, публика ждала, он откашлялся.

– Я хотел бы подчеркнуть, – сказал он, – что мы хорошо обдумали данное решение. Руководство канала тщательно обсуждало все с персоналом, работавшим на проекте, и прежде всего с присутствующим здесь Себастьяном Фоллином. Наше решение единогласное и абсолютно искреннее. Мишель Карлссон сама являлась одним из инициаторов всей серии, она выразила желание расширить свой репертуар здесь у нас, на «ТВ Плюс», и мы, естественно, с восторгом приняли ее предложение.

Один из стоявших у дверей репортеров покинул помещение, и, заметив это, Хайлендер на мгновение сбился.

– Мы по-настоящему гордимся всей серией программ, – сказал он еще громче, чем раньше, вероятно, в надежде, что его голос вырвется за пределы комнаты, достигнет даже тех, кто не желал слышать. – Мы абсолютно уверены, что Мишель хотела бы именно этого. В любом случае она уж точно не пожелала бы увидеть свое последнее творение выброшенным в корзину для мусора, свою последнюю работу – напрасной. Ради Мишель мы приняли такое решение.

– А я король Дании, – буркнул один из мужчин, сидевших ниже Анники, своим коллегам.

– В чем-то он прав, – возразил другой. – Я думаю, сама Мишель хотела бы, чтобы программы показали.

– С этим нет проблем, – не сдавался первый, – но ведь не за две недели до похорон. Какого-то соблюдения приличий можно ожидать даже от телевизионной компании.

– Уже сейчас, – продолжил Хайлендер со сцены, – началась работа по поиску достойной замены Мишель Карлссон, новой телеведущей, которая сможет сохранить программу «Женский диван» в духе Мишель. Это трудная задача для всех нас, но, насколько мы понимаем, Мишель не хотела бы, чтобы ее детище, программа, благодаря ей ставшая одной из наиболее заметных на спутниковом телевидении, прекратила существование.

– Им все равно придется сдаться, – сказал третий мужчина у ног Анники.

В следующее мгновение она увидела у входной двери комиссара. У нее остановилось дыхание, она хотела закричать, чуть не свалилась с подоконника.

Комиссар пробирался вперед к сцене, бормотал слова извинения зрителям, оказавшимся на его пути. Три полицейских в униформе молча следовали за ним. Настроение в комнате изменилось, люди стали обеспокоенно переговариваться, зашаркали ногами.

– А сейчас, – продолжил Хайлендер, не заметив волнения в зале, – я хотел бы предоставить слово ближайшему другу и помощнику Мишель Себастьяну Фоллину…

Анна Снапхане таращилась в монитор с идущей в эфир картинкой, видела, как Себастьян Фоллин шагнул на сцену, его лоб блестел в свете прожекторов. Камера увеличила лицо менеджера, мелко дрожащий рот. Он явно с нетерпением ждал этого часа, но испытывал страх перед выступлением. Волнение наложило отпечаток на его движения, но глаза горели огнем, как и требовалось, когда человек собирался вложить всю душу в свои слова. Он откашлялся, расправил бумагу, которую держал в руке, поправил очки на носу, наклонился к микрофону, и в следующее мгновение телевизионная картинка задрожала. Себастьян Фоллин поднял глаза, окинул аудиторию взглядом.

– Друзья мои… – начал он, но его лицо исчезло с экрана, и вместо него появился зал.

Прямая трансляция осуществлялась из аппаратной, расположенной в соседнем с монтажной каморкой Анны помещении. Командовавший там видеорежиссер поменял камеру, и то же самое мероприятие предстало с другого ракурса. Анна внезапно увидела Аннику, пристроившуюся в нише окна, судорожно вцепившуюся руками в подоконник. Там внутри стало шумно, волнение, растерянность на лицах присутствующих. Что же, собственно, происходило?

Камера номер три подхватила эстафету, показала общую картинку зала. Черную массу людей и подпрыгивающие среди нее головы – кто-то пробивался к сцене.

Она узнала комиссара. Черт, он приехал.

Анна наклонилась к экрану, с облегчением перевела дух. Скоро все должно было закончиться.

Она обшарила взглядом помещение. Стефан в самом конце, Мариана и Карл Веннергрен в толпе, и Карин Беллхорн с правой стороны от сцены.

Видеорежиссер снова отдал предпочтение камере номер один, которая показала сцену и трибуну, в то самое мгновение Себастьян Фоллин вышел из кадра.

Анна сжала зубы, ее без всякого на то основания мучили угрызения совести: какой невероятно хаотичный и бездарный эфир.

– Да-а, – сказал кто-то, чей микрофон был включен в трансляцию, возможно Хайлендер. – Что вы делаете?

Камера номер три снова представила общую картинку. Комиссар подошел к Карин Беллхорн, три полицейских сопровождали его, он что-то сказал ей, продюсерша мгновенно отреагировала, причем крайне агрессивно. Всплеснула обеими руками, и Анна услышала ее голос сквозь общий шум:

– С чего вдруг? По какой причине?

Ответ комиссара она не расслышала. Карин Беллхорн сделала шаг назад.

– Никогда в жизни! – крикнула она. – И не собираюсь! Развернулась спиной к полицейским, попыталась спастись бегством.

Анна Снапхане уставилась на экран.

Камера номер два крупным планом показала затылок Карин Беллхорн, которая двигалась к выходу, пластмассовая заколка, державшая ее волосы, подпрыгивала. Участники мероприятия ошарашенно смещались в стороны.

Один из одетых в униформу полицейских догнал Беллхорн, схватил ее за предплечье, что-то сказал. Женщина резко развернулась, с силой оттолкнула стража порядка, он упал в направлении камеры.

– Успокойся! – услышала Анна спокойный и громкий голос комиссара откуда-то из-за камеры номер два.

– Успокоиться?! – крикнула Карин Беллхорн прямо в объектив, микрофон камеры четко передал все нюансы ее голоса. – Вы обвиняете меня в убийстве, а я должна быть спокойна?

Гул пробежал по залу, во всяком случае, так Анна восприняла долетевший до нее звук, пустота образовалась вокруг Беллхорн, все еще дальше отступили от нее.

– Это не я! – крикнула она. – Не я, клянусь! Это Анна Снапхане, я видела ее! Видела, как она шла к автобусу, а потом я услышала выстрел!

Пол ушел из-под ног Анны, она поняла, что упала. Кислород не поступал в легкие, она не могла дышать.

Карин Беллхорн испуганно шарила по сторонам взглядом. Она облизнула губы, провела рукой по волосам.

«Неправда, – звучало в голове у Анны, – ты лжешь, это не я».

– Это была она! – вновь крикнула Карин Беллхорн, ее голос ворвался в микрофон.

В зале царила тишина. Казалось, и на экране, и во всем здании все затаили дыхание.

– Анна ненавидела Мишель, поскольку Мишель получила место телеведущей, а не она. Так… так все было. Она… терпеть ее не могла!

Анна пыталась восстановить дыхание и выпрямиться. Долетевшие с экрана слова эхом отдавались в ее голове, били по ногам, в живот, в сердце.

– Ее… нет здесь! Не так ли? Вы же видите! – Торжествующая улыбка выступила на сухих губах продюсерши. – Анна Снапхане ненавидела Мишель настолько, что даже не пришла на встречу, посвященную ее памяти!

Злоба, охватившая Анну, придала ей силы, она резко поднялась, дрожа всем телом. Восстановила дыхание, грозившее превратиться в неконтролируемую гипервентиляцию, окинула взглядом схему соединений и звуковые кабели на столе. Она участвовала в монтаже оборудования «Зеро Телевидения», приблизительно знала, как все работает. Зажмурила глаза, подумала мгновение.

Это могло получиться.

Она бросилась на пол, подобралась к пульту управления с тыльной стороны, перебросила два кабеля с видеомикшера на линию внутренней связи. Вылезла назад и, тяжело дыша, взяла неподписанную контрольную ленту и вставила ее в аппарат VHS.

Нажала клавишу воспроизведения, поднялась и вывела регулятор внутренней громкоговорящей связи на максимум.

После слов продюсерши в зале воцарила гробовая тишина, никто не дышал, у Анники остановилось сердце. Она прислонилась к окну, руки вспотели и уже не помогали удержаться на подоконнике.

«Боже, – подумала она, – это нельзя оставить без возражения. Что мне делать? Что сказать?»

– Да, – нарушил тишину Хайлендер и подошел к стоявшей на сцене трибуне. – Наша встреча приняла неожиданный оборот. Давайте попробуем взять себя в руки немного…

Телевизионная картинка на висевшем под потолком мониторе замигала, погасла, и ее сменило серое пятно. Сильный шум наполнил комнату, скрежет и грохот вырвались из громкоговорителей. Потом все услышали хорошо знакомый голос, словно призрак явился в комнату.

«Do I have to call security to get you out?»

«Какую охрану? Здесь нет никакой охраны».

«Well yeah, now you know what I mean?»

Люди в комнате замерли, когда внезапно послышался голос Мишель. Анника сразу узнала запись, но не понимала, как такое могло произойти. Она огляделась, хотела увидеть реакцию участников самого трагического события. Стефан Аксельссон был бледный как мел, казалось, он вот-вот лишится сознания, Мариана и Карл Веннергрен стояли с выпученными глазами и открытым ртом, Гуннар Антонссон весь обратился в слух, явно ждал продолжения, тогда как Карин Беллхорн, судя по покрытому пятнами лицу и наполненному ужасом взгляду, пребывала в панике.

«Get out! Get out!» – закричала она из динамиков.

Комиссар огляделся, не понимая, откуда доносятся голоса. Полицейский, стоявший рядом с Карин Беллхорн, отпустил ее.

Грохот, крик, снова грохот.

«John! Wait!»

«Ты побежишь за ним? Возьми себя в руки. Пора прекратить унижаться».

Люди стали постепенно приходить в себя, ничего не понимая, таращились друг на друга, искали ответы на возникшие у них вопросы в глазах стоявших по соседству, но не находили.

«…Crazy bitches…»

«Черт побери! Почему ты отправила его отсюда?»

«Возьми себя в руки…»

«…И что ты здесь делаешь, зачем приперлась?»

Теперь уже гул голосов стал нарастать в самом зале, смешиваясь с порой трудноразличимыми словами на записи.

«Мишель, ты ведешь себя как потаскуха. Тебе надо думать о собственной репутации. Когда становишься столь знаменитой, как ты, нельзя позволять себе подобное, иначе люди не захотят смотреть на тебя…»

Все взгляды в комнате сошлись на Карин Беллхорн, которая по-прежнему не могла пошевелиться, стояла словно окаменевшая.

Пьяный смех в громкоговорителях, нарастающий, истерический.

«Над чем ты смеешься?»

Хохот Мишель заполнил все помещение, отражался от стен, бил по ушам.

«Что здесь забавного?»

«Послушай, это же невероятно глупо. Какой смысл в успехе, если нельзя делать все, что заблагорассудится?»

«У нас масса сотрудников, за которых я отвечаю, и от тебя зависит, будут у них деньги на пропитание сегодня или нет. Ты просто обязана держать себя в руках».

Послышался грохот, заставивший всех вздрогнуть.

«Не учи меня, что я должна делать».

Теперь в голосе Мишель появились истерические нотки, она находилась на грани срыва.

«Я постоянно слышу это ото всех, по-вашему, вы можете выворачивать меня наизнанку, и я должна быть точно такой, как вы решили. Что вы, собственно, думаете? Я робот? Я такая, как есть, и не могу большего. Я не в состоянии соответствовать всем вашим чертовым требованиям и мерзким ожиданиям. Хайлендер может увольнять меня, пожалуйста. Я бы сама ушла, поскольку мне уже невмоготу!»

Все взгляды покинули Карин Беллхорн и переместились на шефа канала. Его щеки покрылись румянцем, он подозвал одного из звукотехников и пошептался с ним.

«Не трудно догадаться о чем», – подумала Анника.

Что это за чертовщина, и откуда она берется?

«Ты – избалованное дитя, – сказала Карин Беллхорн на записи. – И по-твоему, тебя надо пожалеть, не так ли?»

Звукотехник протиснулся сквозь толпу, исчез в коридоре. «Всю мою профессиональную жизнь я пахала на таких, как ты, – продолжил голос продюсерши, – эгоистичных идиотов, которые исключительно любуются собой и думают только о себе. Благодаря мне вы имеете все ваши знания, я делаю всю работу для вас, а лавры достаются таким, как ты. Как же я устала от этого!»

Люди в конференц-зале пришли в движение, перешептывались взволнованно с широко открытыми глазами. Один из полицейских пошел и встал в дверях, перекрыв Карин Беллхорн путь к бегству.

«Есть люди, достойные успеха, – сказала Мишель, – и те, которые не достойны его».

Шум на ленте, учащенное дыхание.

«Что ты имеешь в виду? Мне хватало успеха, я тридцать лет в отрасли и никогда не сидела без работы, и потом, я была замужем за… Он мог бы получить кого угодно, и…»

В конференц-зале Карин Беллхорн повернулась спиной к людской массе.

На ленте Мишель Карлссон расхохоталась снова:

«И это твой главный триумф в жизни, не так ли? Ты заполучила английскую поп-звезду? А тебе известно, кстати, что он говорит о тебе?»

«Хватит ржать, – бросила Карин Беллхорн презрительно. – Стивен любил меня по-настоящему. Ты же им нужна только для секса».

Разговор на ленте прервался, в какой-то момент Анника даже поверила, что ее выключили. Она перехватила взгляд Бэмби Розенберг, ее красные от слез глаза были наполнены отчаянием. Злоба невидимым облаком висела в комнате, Мишель, очевидно, не нашла что ответить. Когда диалог возобновился, первой заговорила Карин Беллхорн:

«Я могу начать делать твою работу в любой день, а ты не справишься с моей».

Презрительный смешок не заставил себя долго ждать.

«Я хочу, чтобы ты кое о чем знала, – парировала Мишель. – Если бы не я, ты не осталась бы на этом проекте. Хайленлер хотел поменять тебя, но я отговорила его, хотя, похоже, сильно промахнулась. Ты больше никуда не годишься. Делаешь телевидение для пенсионеров. По-твоему, благодаря тебе все функционирует, на самом же деле другим постоянно приходится прикрывать твои огрехи».

Что-то в голосе телеведущей заставило всех присутствующих замолчать. В нем появились жесткие беспощадные нотки, слышалось желание уязвить, растоптать. Судя по голосу Карин Беллхорн, она это тоже поняла.

«Это все пустые разговоры», – промямлила она.

«Но послушай, неужели ты даже не замечаешь этого? Ты просто динозавр, который никак не может понять, что ему пора уходить».

«Я не собираюсь это слушать!»

«Ты как непреодолимая преграда в редакции. Управляешь всеми, все знаешь и все можешь. Даже считаешь, что в состоянии заменить меня на экране».

«Мишель, замолчи сейчас же!»

«Почему, думаешь, я прихожу на запись, когда у меня температура сорок? Да просто из опасения, что ты усядешься там!»

Снова хохот, пьяный, истерический.

«Неужели до тебя не доходит, насколько ты жалка?»

«Ты не соображаешь, что говоришь».

«Ты пытаешься быть молодой и крутой, хотя уже полностью вышла в тираж, и всю свою желчь выливаешь на тех, кто добился успеха, вроде меня…»

«Следи за своими словами!»

«А тебе известно, что Стивен рассказывает всем подряд о твоих губках, которые ты используешь вместо тампонов? Насколько это омерзительно, по его мнению! Все знают об этом, и все смеются…»

«Берегись, ты…»

«Джон рассказал это, говорил, что ты заигрывала с ним, я сама это видела, все видели!»

«Закрой пасть!»

«Ты пыталась затащить его в постель, а он тем временем думал о том, как ты стоишь и полощешь свои окровавленные менструальные губки…»

Громкий хлопок эхом отразился от стен, нежданным раскатом грома вырвавшись из динамиков. Анника зажмурилась, толпа инстинктивно отшатнулась назад.

Гуннар Антонссон по-прежнему стоял в дверях, рассеянно смотрел по сторонам, Карин Беллхорн развернулась и таращилась на серый телевизионный экран.

На фоне затихающего звука выстрела послышалось пыхтение, словно задыхался астматик.

«Мишель?»

Звон и треск.

«Мишель? Боже, Мишель? О нет».

Глухой звук удара, словно что-то тяжелое приземлилось на покрытый ковром пол. Снова тяжелое дыхание, шуршание шагов, одежды в движении. После чего шелест сквозняка, шум ветра в отдалении, затем тишина.

Анника словно прилипла к своему месту, шум выстрела еще звенел у нее в ушах. Взгляды блуждали с телевизионного экрана на Хайлендера, на раскрасневшуюся и потную Карин Беллхорн. Гуннар Антонссон потянулся, развернулся на каблуках и ушел. Барбара Хансон оживленно шепталась со своим окружением, подавленная Мариана фон Берлиц прильнула к Карлу Веннергрену с широко открытыми и полными слез глазами.

Когда Карин Беллхорн в конце концов снова стала центром внимания, она машинально сделала шаг назад, ударилась пяткой о стену.

– Что? – сказала продюсерша, оглядевшись. – Вы верите в это?

Бэмби Розенберг, с пунцовым лицом и побелевшими губами, не сводила с нее горящих глаз.

– Да будь ты проклята! – внезапно крикнула она Карин Беллхорн. – Пусть дьявол заберет тебя!

Один из полицейских подошел к ней, чтобы она не бросилась на убийцу. Себастьян Фоллин все еще стоял у трибуны, судорожно сжимая в руках текст своей речи. Хайлендер, расположившись в углу сцены, набирал на мобильнике какой-то длинный номер, возможно, звонил в Лондон. Стефан Аксельссон наклонил голову и рыдал так, что его плечи тряслись.

Анника перевела взгляд на продюсершу, давно ведь догадалась, кто убил Мишель, но все равно не понимала причину, заставившую ее сделать это, хотя она постоянно лежала на поверхности.

– Боже! – заорала Карин Беллхорн, затравленно озираясь по сторонам. – Это же фальшивка! Неужели трудно догадаться? Она, Анна Снапхане, смонтировала ее, вы же знаете, как такое делается…

Анника больше не могла это слушать, ее врожденное чувство справедливости не позволяло ей далее оставаться в роли стороннего наблюдателя: чертова обезьяна пыталась переложить вину на другого, на Анну, которой даже не было там! Комната как бы перестала существовать для нее, она видела только одетую в черное продюсершу, прижавшуюся к стене.

– Это же безумие какое-то! – кричала Карин Беллхорн с другого конца вечности. – Она даже не опасается ничего! Откуда у меня могло возникнуть желание убить Мишель?

Анника сместилась в сторону батареи, сильнее вцепилась пальцами в подоконник.

– Каин и Авель, – сказала она на удивление чистым голосом. – Самый старый мотив убийства в мировой истории. Проще некуда. И никто никогда не подумает.

Все головы повернулись в ее сторону. Анника почувствовала на себе удивленные взгляды, но они нисколько ее не заботили. Она знала, что лица смотревших на нее открыты и чисты, все границы сломаны, люди готовы к любому повороту событий.

Карин Беллхорн подалась вперед, агрессивно настроенная, готовая биться за свою жизнь.

– По-твоему, я смогла бы убить кого-то из-за обычной зависти?

Тишина в зале стала полной, все прекратили дышать. Гудение камер заполняло промежутки между словами, свет прожекторов слепил, терпкий запах цветов лишал возможности дышать.

– Вовсе нет, – ответила Анника, – все гораздо серьезней.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! – крикнула Карин Беллхорн.

Анника зажмурилась на мгновение, она нашла свою истину.

– Если человек не верит в собственные достоинства, только документы подтверждают его существование. А если никто не смотрит даже на них, он становится как бы вдвойне невидимым. И чем больше кричит и размахивает своими бумагами, чтобы его заметили, только сильнее раздражает всех, как назойливая муха. И одновременно есть кто-то другой, на которого все обращают внимание, воспринимают всерьез, кто-то, пожалуй, не заслуживающий этого…

– Ты что, с ума сошла? – взвизгнула продюсерша, но Анника как ни в чем не бывало продолжила.

– Карин, – сказала она, – ты размышляла о механизмах популярности больше, чем кто-то иной. Я думаю, тебя все достало. Все видели Мишель, но никто – тебя. – Анника перехватила взгляд продюсерши и сейчас смотрела ей прямо в глаза через зал, над головами публики. – Я понимаю тебя, Карин. Я знаю, почему ты сделала это. И Каина понимаю тоже. Когда долго остаешься невидимым, исчезаешь как человек. В конце концов решаешься на все что угодно, лишь бы получить право на существование.

Карин Беллхорн моргнула, Анника увидела, как она покачнулась.

– Револьвер лежал на полу, – сказала Анника. – Ты взяла его, он был липкий, но тебе и в голову не пришло из-за чего.

Продюсерша не ответила, тяжело дышала, жадно хватала ртом воздух.

Анника зажмурилась на мгновение, попыталась представить себе, как все происходило.

– Ты подняла револьвер, – сказала она. – Не почувствовала никакого веса, только холод металла. Он оказался легким как перышко, просто стал продолжением твоей руки.

Карин Беллхорн попыталась что-то сказать, но не смогла произнести ни звука.

– Мишель стояла там, говорила, а потом ты потеряла самообладание, поняла, что умрешь, если она продолжит.

Продюсерша уставилась на нее с открытым ртом.

– Выбор был между ею и тобой, – сказала Анника, – и тебе не составило труда спустить курок, ты почти этого не почувствовала.

У Карин Беллхорн побелело лицо, она судорожно пыталась сделать вдох.

– Только потом ты услышала хлопок и почувствовала отдачу. Сразу же осознала случившееся и поняла, что все рухнуло. Не так ли, Карин?

– Я только хотела, чтобы она замолчала, – пробормотала Карин Беллхорн.

Анна Снапхане таращилась на Аннику в мониторе, примостившуюся в оконной нише, на то, как взгляды всех находившихся в зале постоянно перемещались с Карин на нее и обратно. Солнце било Аннике в спину, и она сидела словно в золотистом ореоле. Ее волосы, казалось, сами излучали свет.

Анна сделала глубокий вдох. Ноги ее так дрожали, что она опустилась прямо на пол среди мешков для мусора.

Купалась в ощущении, что ей удалось не свалиться в пропасть, хотя и находилась на самом краю.

– Чем ты, черт возьми, занимаешься?

Голова Хайлендера выросла над краем горы изъятых и возвращенных видеоматериалов. Лицо липкое от грима, растерянное и злое, серебристый галстук сбился набок.

Анна попыталась ответить, но не смогла, закашлялась. Опустила глаза в пол, почувствовала, как подступают слезы и перехватывает горло.

– Это была не я, – наконец прошептала она.

– Не пытайся врать, – оборвал ее Хайлендер приглушенным от злобы голосом. – Парни прошлись по всем источникам звука в аппаратной. Это ты подключилась напрямую от себя и запустила что-то в линию внутренней связи.

Анна подняла на него глаза, слезы затуманивали взор.

– Не я выстрелила в нее. Я бродила возле автобуса и искала ее, но не я убила.

Она наклонила голову и разрыдалась, уткнувшись лицом в колени. Услышала приближавшиеся по коридору шаги, прижала к носу тыльную сторону ладони, попыталась взять себя в руки. Поднялась, покачиваясь.

В дверном проеме за мешками стало тесно от собравшихся там людей, она видела голову комиссара, подпрыгивающего от нетерпения.

– Мы должны убрать мусор.

– Осторожно! – сказал Хайлендер.

Мешки пришли в движение, один за другим оказывались в коридоре. Скоро комиссар стоял перед ней, бледный, с трудом сдерживал свои эмоции.

– Анника говорит, что ты нашла контрольную ленту с внутренними переговорами, имевшими место в автобусе в ночь убийства.

Анна почувствовала, как паника снова распространилась по ее телу. Она сглотнула комок в горле, кивнула.

– Разговор, который мы все слышали в конференц-зале, именно с нее, я полагаю?

Снова кивок.

– Техники констатировали, что запись проигрывалась в этой комнате. Насколько я понимаю, не без твоего участия?

Анна старалась дышать ровно, наклонилась, извлекла кассету из аппарата, протянула ее комиссару.

– В качестве доказательства она не имеет особого значения, – буркнул он сквозь сжатые зубы.

– Печально, – сказала она, смотря в пол, чувствуя его взгляд на себе.

Полицейский сунул ленту в пакет для улик.

– Нам придется переговорить с тобой снова, – сказал он и покинул комнату.

Хайлендер стоял за мониторами. Он окинул взглядом мешанину из бумаг и кассет, поправил галстук. Вздохнул, вроде бы собирался что-то сказать, но передумал. Повернулся и пошел к выходу. Глядя ему вслед, Анна внезапно поняла очевидное.

– У нас нет продюсера, – сказала она. – Как мы сможем смонтировать программу к субботе?

Хайлендер резко развернулся, уставился на нее, несколько раз облизнул губы, лихорадочно стараясь отыскать ответ на заданный ею вопрос.

– Боже, – простонал он. – Что же нам делать?

– Я уже нашла большую часть материала, – сообщила Анна как бы между прочим. – Могу сделать предварительную копию, собрать вместе все необходимое и…

– Ты же можешь смонтировать программу, – оживился Хайлендер. – Справишься с этим.

Анна торопливо перевела дух, села, поняла, что такой шанс ей вряд ли когда-либо представится снова.

– Зарплату продюсера и служебный автомобиль, – выпалила она.

Теперь-то они не смогут разжаловать ее снова.

Шеф канала внимательно посмотрел на нее, презрительно фыркнул:

– Карин предупреждала меня, говорила, что ты возьмешь свое при первом же удобном случае. Она правильно делала, что не давала тебе ходу. Как ты можешь пользоваться такой ситуацией?

– Не тебе это говорить, – отрезала Анна.

Анника остановилась, выйдя на улицу. Двери «Квельспрессен» закрылись у нее за спиной. Она отдыхала от шума кондиционеров и бумажной пыли. Облегчение водопадом разливалось по телу.

Ее отпустили в отгулы на восемь дней.

Она жадно ловила ртом свежий воздух, щурилась на солнце, чувствовала его тепло. Обнаружила, что ветер стих. На смену холодному фронту из Атлантики пришло тепло из России. Она сняла свитер, позволила лету ласкать ее кожу, волосы. Забросила сумку на плечо, медленно пошла в сторону парка «Роламбсхов». Вдыхала испарения теплого асфальта, впервые в этом году благодарно улыбалась природе за столь приятный день. И та отвечала буйством красок и запахов, жужжанием насекомых и пением птиц.

Позади нее исчезли в туманной дымке газета и Мишель. В редакции царила неопределенность. Торстенссон по-прежнему сидел, запершись в своем кабинете, а Шюман пребывал в прострации. Ходили слухи об экстренном заседании правления.

Она не смогла написать о встрече, посвященной памяти Мишель, поскольку невольно стала активным участником прямой трансляции. Вместо этого Хеландер взял у нее интервью. Странно, конечно, но ничего не поделаешь.

– Почему ты устроила допрос Карин Беллхорн? – спросил он среди прочего.

– Я знала ответы на мои вопросы, – сказала Анника. – И хотела, чтобы другие узнали их тоже.

Это была одна часть правды, вторая касалась Анны Снапхане.

– Спасибо, – прошептала ей Анна в коридоре за конференц-залом. – Ты спасла меня, иначе я навечно осталась бы душегубом в сознании людей. Не имеет значения, кто сделал это, все помнили бы следующее: «Хм, Анна Снапхане, это же на нее указали как на убийцу по телевизору?»

Риддарфьерден сверкал как зеркало, состоящее из тысяч фрагментов, живое и пребывающее в постоянном движении. Аннике даже пришлось залезть в сумку в поисках солнечных очков. Но там таковых не оказалось. Она шла вдоль берега, душа пела от восторга. Щурилась так, что споткнулась о пуделя.

Голос комиссара звучал довольно мрачно, но не настолько, как она опасалась. В признании на глазах у всех нет ничего плохого, даже если оно ни к чему не обязывает в юридическом смысле.

На первом допросе Карин Беллхорн стала говорить о случайном выстреле, сделанном по неосторожности, что мало походило на истину.

– Она попалась, – сказал комиссар по своему заикающемуся мобильнику из здания полиции. – Так или иначе все равно сядет.

Анника шла по площади Кунгсхольмсторг, миновала полицейский комплекс, бросила взгляд в сторону Крунубергского следственного изолятора на его верхнем этаже. Ей стало интересно, не там ли сидит Карин Беллхорн. От этой мысли ноги у нее задрожали, макушка похолодела. Ей стало немного не по себе, она перевела дух, постаралась избавиться от неприятного чувства. Увеличила темп, каблуки застучали по тротуару, волосы пришли в движение, словно от легкого ветра.

Дети были в детском саду. Эллен сидела в песочнице в футболке, подгузнике и панамке. Калле катался с горки босиком, пребывая при этом в отличном настроении. Она увидела их сразу, только их, четко, как на картинке. Побежала к ним, они тоже обрадовались, увидев ее. Она держала их, качала обоих одновременно, целовала испачканные песком руки и измазанные щеки.

Потом проинформировала персонал, что дети не будут посещать сад весь остаток недели и, возможно, всю следующую, а затем они все вместе медленно шли по солнечной стороне Шелегатан к Консуму. Эллен молчала, уставшая, съежилась в коляске с большим пальцем во рту. Калле же болтал без умолку, хотя усталость в любой момент тоже могла дать знать о себе, и тогда от веселого настроения сразу не осталось бы и следа. Анника шла практически не касаясь земли, как бы парила над ней, все благодаря присутствию малышей и летнему теплу. Купила в магазине куриное филе и кокосовое молоко, эскимо и легкое пиво. Потом домчала их домой на Хантверкаргатан. Калле выл от восторга, стоя на подножке коляски. Ощущение счастья не покидало ее, пока сын не облился рыбным соусом, а дочь не обкакалась.

Услышав, как Томас вставил ключ в замок, Анника напряглась, поскольку не знала, чего ей ждать. Дети уже поели, Эллен спала, Калле переоделся в пижаму.

Она была в кухне, когда Томас вошел, поняла, что при виде его уже не испытывает прежнего прилива радости.

Он поцеловал ее холодными губами.

– Послушай, – сказал он, – мне надо так много рассказать тебе.

– Мне тоже, – ответила она.

Он отвернулся, подхватил Калле и поднял его к потолку.

Анника читала сыну про медвежонка Бамси, пока Томас ел разогретое в микроволновке куриное рагу с овощами, соусом чили и кориандром, приготовленное по рецепту, которому он сам научил ее. Потом она положила рядом с мальчиком медвежонка, поцеловала сына, пожелала ему спокойной ночи и погладила по щеке.

Анника направилась в гостиную со странным ощущением пустоты в душе, легкий ветерок из открытого окна сразу же набросился на ее голые руки. Она села рядом с Томасом, вооруженная чипсами и пультом дистанционного управления, вдыхала запахи летнего города. Березы и сажи, сирени и выхлопных газов. Звуки, врывавшиеся с улицы, мало напоминали монотонный дневной гул. Одна машина успевала исчезнуть, прежде чем появлялась следующая, поэтому шум каждой из них воспринимался как нечто эксклюзивное.

По телевизору актер Магнус Херенстам отвечал на вопросы участников передачи.

Анника запрокинула голову, зажмурилась.

– Я получил работу, – сообщил Томас. Она подняла на него глаза, улыбнулась:

– Я же говорила, если у них есть мозги, они возьмут тебя.

– Я как раз сильно сомневался относительно наличия у них таковых.

– Поздравляю. Сначала Сеул, потом это. Как все произошло?

– Я сделал, как ты сказала: предложил использовать информационные материалы в твердом переплете и уверил их в том, что нам надо заставить всех поверить, словно мы всегда придерживались такого мнения.

Она удивленно приподняла брови:

– Мне казалось, ты считал это идиотской идеей?

Томас уставился в телевизор со слегка порозовевшим лицом.

– Я бы так не сказал, – ответил он.

Она сидела рядом с ним, смотрела на экран, не видя и не слыша ничего из происходящего там. Наслаждалась его близостью, чувствуя его тепло.

Сразу после половины восьмого Томас переключил канал. Они пропустили заставку и анонс программы новостей, сразу попали на первый сюжет. Показали вид на русское посольство, снятый из окна комнаты главного редактора Торстенссона.

Анника выпрямилась на диване. Камера дала крупным планом главного редактора с мокрым от пота лицом на фоне картины с обнаженной женщиной.

«Главный редактор Торстенссон, – раздался за кадром голос Мехмеда, – как газета «Квельспрессен» относится к экономическим преступлениям?»

Торстенссон откашлялся.

«Преступная деятельность во всех ее формах – язва на теле любой демократии, – ответил он. – Важнейшей задачей средств массовой информации является изучение и изоблечение криминальных личностей, к каким бы классам общества они ни принадлежали».

– Я думала, этим должна заниматься полиция, – сказала Анника.

«Как лично ты относишься к людям, которые, например, совершают инсайдерские преступления?»

Главный редактор облизнул губы, выпрямился на своем стуле.

«Любую преступную деятельность надо изучать, – ответил он с широко открытыми глазами. – Это обязательно для любой нормально функционирующей…»

«Мой вопрос не об этом, – перебил его Мехмед. – Я спросил о твоем личном отношении».

Торстенссон замолчал, пот струился по его лицу.

«Вот как?»

«Я получил данные, свидетельствующие о том, что ты заранее обладал информацией, которая стала общеизвестной только после обнародования полугодового отчета фирмы Global Future 20 июля прошлого года».

У Анники потемнело в глазах: боже, боже, сейчас это произойдет!

Торстенссон громко сглотнул и покачал головой.

«Нет, – ответил он. – Точно нет».

«Да, – возразил Мехмед. – У меня данные из надежного источника. И продав весь свой пакет акций 19 июля, ты тем самым совершил инсайдерское преступление».

Анника уставилась на потное лицо Торстенссона, едва могла дышать. Глаза главного редактора стали еще больше, она, казалось, видела в них отражение стремительного хоровода мыслей, нарастающую панику.

«Ни при каких обстоятельствах, – заявил он. – Я понятия не имею, о чем ты говоришь».

«Как же тогда получается, что ты продал все свои акции, 9200 штук, именно 19 июля, за день до обнародования отчета?»

Главный редактор покачал головой.

«Чисто случайно, – сказал он. – Я давно собирался от них избавиться».

«19 июня, в среду, ты продал свои акции Global Future по курсу 412,5 и, следовательно, получил 3 795 000 крон. На следующий день, в четверг 20 июля, полугодовой отчет стал известен всем, и цена одной акции упала на двадцать восемь процентов, до 297 крон. Тогда ты получил бы 2 732 400 за ту же сделку, не так ли?»

По мере того как Мехмед говорил, на лице Торстенссона проявлялись чувства сомнения и страха. Когда он отвечал, его голос был полон плохо скрытого презрения.

«Всегда важно продать вовремя, – сказал он. – К этому ведь сводится игра на бирже».

– Какое ничтожество, – заметил Томас.

«Ты заработал свыше миллиона крон, продав все 19-го, а не 20 июля», – констатировал Мехмед.

«Мелочовка», – отрезал Торстенссон.

«По-моему, твои читатели вряд ли согласятся с тобой. Осенью материнская компания, кроме того, сообщила, что не будет больше вкладывать деньги в данную фирму, в результате чего ее биржевая стоимость почти свелась к нулю. О чем ты тоже знал».

«Это же оскорбление!» – воскликнул главный редактор и сделал попытку подняться.

«Под Новый год одна акция Global Future стоила 59 крон, сегодня ее цена менее 37. Твои акции принесли бы сегодня 340 тысяч. Ты заработал три миллиона, совершив инсайдерское преступление».

«Я не собираюсь все это больше слушать», – заявил Торстенссон, из-за сильного волнения каждое слово давалось ему с трудом.

В следующее мгновение картинка на экране изменилась. Вместо обливавшегося потом Торстенссона зрители увидели, как Мехмед поднялся со своего стула, быстро обошел стол для совещаний и направился к книжной полке. В кадр вдобавок попала другая камера, провода, еще несколько человек, находившихся в помещении.

– Шюман! – воскликнула Анника и показала на экран. – Он стоял за оператором. Ты видел?

Томас шикнул на нее.

«Здесь… – сказал Мехмед и показал на одну из папок на книжной полке Торстенссона. – Здесь хранятся протоколы заседаний правления газеты «Квельспрессен», не так ли?»

«Что ты позволяешь себе? – заорал Торстенссон. – Если ты только прикоснешься к этой папке, я заявлю на тебя в полицию за незаконное вторжение!»

– Ого, – сказала Анника, – он разбирается в классификации преступлений.

Мехмед сунул руку в карман своей черной кожаной куртки и извлек сложенный пополам лист бумаги.

«В этом нет необходимости, – заявил он. – У меня есть копия протокола заседания правления от 27 июня прошлого года, из которой следует, во-первых, что ты принимал в нем участие, а во-вторых, стал обладателем столь важной для тебя информации. Я хотел бы услышать твой комментарий на сей счет».

Торстенссон стоял посередине комнаты, едва держась на ногах.

«Комментарий какого рода?»

«Каков был ход твоих мыслей? Что ты чувствовал? Почему решил рискнуть всем, созданным тобой ранее, с единственной целью – быстро хапнуть миллион на сделке с акциями?»

Главный редактор сорвал микрофон с отворота пиджака, швырнул на пол и вышел из комнаты.

– Боже, – сказал Томас. – Какое ничтожество. А каков Мехмед! Как он раскопал все это?

Анника, вся мокрая от пота, перевела дух.

На экране появился ведущий программы новостей, дал дополнительную информацию к закончившемуся сюжету.

«Главный редактор газеты «Квельспрессен» Торстенссон ушел сегодня в отставку после того, как наша программа разоблачила его инсайдерскую аферу. Отдел экономических преступлений полиции Стокгольма изучает данный случай. Внеочередное заседание правления сегодня же назначило руководителя редакции Андерса Шюмана, ранее работавшего на Телевидении Швеции, новым главным редактором и ответственным издателем «Квельспрессен».

Подробности вы сможете узнать в прямом включении сразу после выпуска новостей».

Ведущий поменял бумагу перед собой.

– Вот так история, – сказал Томас и посмотрел на Аннику. – У меня просто не укладывается в голове, как вам удается все узнать?

Анника молчала. Новый сюжет заполнил экран, конференц-зал на «Зеро Телевидении», выстрел, эхом отразившийся от стен, масса народа в объективе установленной под потолком камеры, красное лицо Карин Беллхорн.

«Боже! – заорала она. – Это же фальшивка! Неужели трудно догадаться?»

Потом сразу следующий отрывок. Анника услышала собственный голос, как бы приходящий издалека, но чистый.

«Каин и Авель. Самый старый мотив убийства в мировой истории».

Крупный план Карин Беллхорн, наклонившейся вперед, агрессивной.

«По-твоему, я смогла бы убить кого-то из-за обычной зависти?»

Изображение задрожало, потом Анника вновь появилась на экране в оконной нише.

– Ничего себе, – пробормотал Томас с чипсами во рту. – Это же ты!

«Вовсе нет, – сказала Анника в телевизоре, – все гораздо серьезней».

– Выключи, – попросила Анника хрипло.

– Почему?

«Ты не знаешь, о чем говоришь!» – крикнула Карин Беллхорн на экране.

– Пожалуйста.

Томас выключил телевизор.

Анника кивнула:

– Карин призналась, она сделала это.

– Ты знала, что это была она?

Она откинулась на спинку дивана.

– В какой-то момент я поверила, что Мишель убила Анна.

Потом они просто сидели на диване, слушали звуки лета, вдыхали его запахи. Томас взял ее руку, поцеловал ладонь.

– Извини, – прошептал он.

Анника не ответила, смотрела на свои бедра.

– Я вел себя… – начал он, тут же прервался, искал нужные слова. – Плохо. Не лучшим образом. Сомневался в себе самом.

– В нас, – сказала Анника, она видела, как он мучился.

– Нет, все гораздо серьезней. Я не знал, что мне делать с моей жизнью.

Его длинная челка упала на лоб. Анника убрала ее назад, посмотрела в его темные испуганные глаза.

– Но я уже выбрал, – продолжал он, – даже если и не понимал этого. Выбрал тебя и детей, выбрал вас четыре года назад. Если ты хочешь, чтобы мы поженились, если это столь важно для тебя, пусть так и будет.

Анника покачала головой.

– Нет, – сказала она, – мне нужно, чтобы ты тоже этого хотел.

– Я хочу, но без обычного маскарада. Я пережил его однажды, мне хватило.

Анника подняла на него глаза, кивнула.

– Можно оформить брак в шведском посольстве в Сеуле, – сказал он. – Я уже переговорил с ними, для нас есть время десятого сентября.

Анника села прямо, моргнула:

– Но я не могу поехать в Сеул. Работа, и… кто позаботится о детях?

– Мои родители.

– Они захотят?

– Куда денутся, это же их внуки. И с работой не возникнет проблем. Президент США будет там с государственным визитом, начиная с двенадцатого сентября, ты сможешь сопровождать его в числе прочей журналистской братии, когда он посетит деревню Пханмунджом и Мост невозврата у тридцать восьмой параллели перед четырехсторонней встречей в Пекине.

Анника покачала головой, улыбнулась немного грустно.

– Это звучит здорово, – сказала она, – но газета никогда не отправит меня в Корею по работе.

– Я уже, признаюсь, позвонил Шюману и посвятил его в мой заговор. Если верить ему, ты сможешь поехать хоть на Гавайи, если пожелаешь. Он считает, что ты дьявольски хороший репортер.

Анника моргнула, поняла, в чем дело, размышляла несколько секунд.

Шюман хотел вернуть долг. Заплатить таким образом за пост главного редактора.

Она встала с дивана:

– Не хочешь еще пива?

Он притянул ее к себе, поцеловал.

– Скажи «да», – попросил он. – Я хочу.

Зазвонил телефон, Анника вырвалась из его объятий, пошла в кухню, взяла пиво из холодильника. Слушала ритмичное гудение посудомоечной машины, звуки, доносившиеся через открытое окно с заднего двора: шум вентиляции, детские крики, вой охранной сигнализации.

Зажмурилась. Все произошло здесь и сейчас, именно сегодня.

– Анника! Это тебя!

Она сделала несколько вдохов, вернулась в гостиную.

– Анника Бенгтзон?

Голос показался знакомым, но она не вспомнила, кому он принадлежит.

– Мы встречались несколько раз за последние дни, в Икстахольме и потом сегодня во время эфира…

Это был Хайлендер.

– Тебе надо позвонить в газету, – сказала она быстро, бросила взгляд на Томаса. – Я не писала о церемонии. Если у тебя есть что добавить, ты можешь поговорить с нашим ночным редактором.

– Нет, нет, я не поэтому звоню, – заверил ее шеф канала. – Понимаешь, наши парни из Лондона посмотрели запись сегодняшнего эфира, ты, пожалуй, и сама видела ее?

Анника откашлялась.

– Нет, – сказала она, – только крошечный отрывок.

– Я должен сказать, они пришли в восторг. Не часто им приходится видеть настоящий самородок, проявляющий себя таким образом.

– Что? – спросила Анника, положив руку на лоб.

– Мы ищем преемника для Мишель Карлссон, кого-то, кто смог бы далее вести программу «Женский диван» в ее стиле. И нам очень хотелось бы, чтобы ты попробовалась на это место. Как думаешь?

– Кто? Я?

Хайлендер вздохнул на учительский манер:

– По нашему мнению, у тебя есть все необходимые качества. Ты очень органично ведешь себя в кадре, словно рождена для этого. У тебя никогда не возникало мыслей поменять работу?

Анника провела рукой по лбу, несколько раз, как рыба, схватила воздух ртом, посмотрела на Томаса, с удивлением наблюдавшего за ней с другого конца дивана.

– Это не шутка? – смогла она выдавить из себя.

– Конечно нет, – ответил Хайлендер уже слегка раздраженным тоном. – Мы запускаем производство осенней серии программ десятого сентября, поэтому приходится спешить с пробами и контрактом. Как у тебя дела, есть какой-то менеджер?

– Ой, нет, – ответила Анника и почувствовала, что ее растерянность растет.

– Тогда я порекомендовал бы тебе Себастьяна Фоллина, у него ведь полно времени сейчас, когда…

Анника быстро взвесила открывающиеся ей возможности, прикинула, как будет чувствовать себя в такой роли.

Ведущая. Телевидение. Премьеры. Деньги. Собственная продюсерская фирма. Международная карьера.

– К сожалению, – сказала Анника, не сводя взгляда с Томаса, – ничего не получится. Десятого сентября я выхожу замуж.

Хайлендер натужно рассмеялся в трубке:

– Но это не займет много времени. Ты еще и успеешь записать одну программу.

– Я выхожу замуж в шведском посольстве в Сеуле.

* * *

Андерс Шюман развернулся, переполняемый эмоциями, покинул свой закуток. Задвинул стеклянную дверь, машинально прислушался к ее тихому скрипу, как бы подтверждавшему случившееся, закрыл ее тщательно и запер на замок.

Все прошло.

Закончилось.

Победа.

Он втянул носом воздух, медленно наполнил им легкие, испытал огромное облегчение, словно тем самым вытеснил из своего тела остатки беспокойства.

Получил ли он то, что хотел?

Да, абсолютно. Сделал выдох.

Утром охранник должен будет упаковать все его вещи и перенести их в угловую комнату с видом на русское посольство.

Он опустил во внутренний карман связку ключей, почувствовал, как она приземлилась под ребрами, посмотрел в сторону редактора новостей, встретился с взглядами сотрудников.

Всей редакции.

Направился не спеша, слегка наклонившись вперед, в сторону выхода. Редакторы и репортеры, фотографы и телефонистки с коммутатора наблюдали за каждым его движением.

– Мы уже изменили редакционные данные, – сказал Янссон, стоявший перед курилкой, держа руку с сигаретой внутри, так что дым змеей устремлялся к вытяжке.

Андерс Шюман, главный редактор и ответственный издатель, кивнул коротко:

– Я позвоню около полуночи, и мы все согласуем.

– Трудно представить, что будут какие-то изменения на тот момент, – сказал ночной выпускающий редактор, сделал затяжку, выпустил дым в сторону курилки. – Мы поставим убийство Мишель в анонс и на первую страницу, твое интервью Барбаре Хансон – посередине, комментарии к инсайдерской афере Торстенссона – на месте передовицы.

Новый кивок, поднятая в прощальном жесте рука. Постоянное ощущение тяжести в груди.

Торе Бранд таращился на телевизионный экран, когда он проходил мимо. «ТВ Плюс», заметил Шюман, повторение программы, посвященной памяти Мишель Карлссон.

«Мне интересно, как долго о ней будут помнить, – пронеслось у него в голове. – Это же мера того, насколько великой она, собственно, была, и речь может идти о десятилетиях или столетиях».

Бессмертные.

Входила ли Мишель в их число?

Он рассмеялся этой невероятной мысли, и эхо ответило ему на облицованной кафелем лестничной площадке. Он спускался по лестнице, преодолевая по две ступеньки.

Раздвижные двери разъехались в стороны, и он оказался на улице, в объятиях позднего летнего вечера, подкрашенного золотистым цветом и прохладного. Автомобиль поприветствовал его на своем собственном электронном языке: «Я отключил сигнализацию, добро пожаловать, садись, не забудь пристегнуть ремень, иначе я напомню тебе об этом».

«Самые великие остаются в людской памяти дольше всего, – подумал Шюман. – Те, кто выигрывают в борьбе за власть и заботятся о том, чтобы история писалась надлежащим образом. Ученые, чьи открытия изменили жизнь следующих поколений. Диктаторы и поработители, живущие вечно из-за окружающей их ненависти. Женщины, красивейшие из всех, любимые героями и воспетые уже умершими поэтами».

Он медленно ехал через город, утопающий в неоновом свете.

«Я выживу, – подумал он. – Останусь бессмертным по крайней мере на эту ночь».

Туннель Сёдерлед, никаких пробок, автострада в направлении Наки. Поворот на Сальтшёбаден.

И вот наконец море раскинулось перед ним, сверкающее и вечное.

Примечания

1

Хайлендер(от англ. Highlander – горец) – персонаж одноименного американского фильма.

2

Кто-то пришел? (англ.)

3

Нет, никого, продолжай… (англ.)

4

Кто-то в автобусе… (англ.)

5

Твой менеджер здесь (англ.).

6

Что? (англ.)

7

Джон, они здесь, чтобы забрать тебя, твой менеджер и водитель

8

Скажи им, что я занят (англ.).

9

Уже очень поздно. Я думаю, тебе следует пойти сейчас (англ.).

10

Знаешь ли, я должна попросить тебя уехать сейчас! (англ.)

11

Что случилось с этой сукой? (англ.)

12

Как ты меня назвал? (англ.)

13

Не спеши, пусть смотрит, если хочет… (англ.)

14

Что у нее за проблема? (англ.)

15

Это производственное помещение, не спальня. Сейчас середина ночи, и я хочу, чтобы вы оба убрались отсюда. Немедленно! (англ.).

16

Что с тобой? (англ.)

17

Это возмутительно! Я хотела сообщить тебе, что пришла твоя машина, а ты оскорбляешь меня! Мне нужно позвать охрану, чтобы выставить тебя отсюда? (англ.)

18

Она всегда такая? (англ.)

19

Ну теперь ты понимаешь, что я имею в виду (англ.).

20

Вон! Вон! (англ.)

21

Джон! Подожди! (англ.)

22

…Чертовы сучки… (англ.)

Content

Лиза Марклунд
Прайм-тайм

Пятница 22 июня Канун Янова дня

Суббота 23 июня Янов день

Воскресенье 24 июня

Понедельник 25 июня

Вторник 26 июня

Примечания