Кэтрин Райан Хайд

Мое чужое сердце

В память о моей племяннице Эмили, которую подвело сердце, и во здравие моей племянницы Сары, которой был дан удивительный шанс выжить.

Catherine Ryan Hyde

Second Hand Heart

* * *

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2010 Catherine Ryan Hyde

Фото автора © Charlotte Alexander

© Мисюченко В., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Благодарности

В первую очередь хочу поблагодарить чудесную команду кардио- и кардиоторакальных хирургов, докторов Стивена Фреялденховена, Дэвида Канвассера и Люка Фэйбера, за их щедрый вклад в эту книгу, который состоял в том, что они не только следили за медицинской точностью рукописи, но и позволили мне воочию наблюдать за проведением хирургической операции на «открытом сердце». Такие возможности появляются в жизни писателя не каждый день, и я глубоко признательна.

Большое спасибо также Джону Цинке, доктору медицины, и Нэнси Цинке, медицинской сестре, бакалавру сестринского дела, за то, что они рецензировали первоначальную рукопись, и за то, что замолвили за меня словечко вышеназванным хирургам.

Еще хочу отметить, что вышеприведенные подробности довольно далеки от вымышленных научных взглядов моего персонажа ученой-исследовательницы Конни Мацуко. Я прочла и изучила множество работ невролога Кэндес Перт и психонейроиммунолога Пола Пирсолла: они помогли мне при создании полностью выдуманного образа Конни Мацуко и ее воззрений. Тем не менее очень хочу внести ясность: Конни Мацуко – это не Кэндис Перт и не Пол Пирсолл, я сотворила ее на основе собственной трактовки таких научных трудов. Тем, кому захочется оспорить ее теорию клеточной памяти, следует отчетливо понимать, что исходит она только от меня и ни от кого другого.

Наконец, хочу поблагодарить мою подругу Ли Замлох за позволение воспользоваться ее небольшим, но богатым опытом, почерпнутым из рассказа о том, как Ли вместе с дочерью ждали донорское сердце, но так и не дождались. Такие вот небольшие вкрапления правды приближают художественный вымысел к реальности. Я сожалею, что тебе пришлось пережить это, но воздаю должное тому великодушию, с каким ты позволила воспользоваться своей историей.

Вида

О моей близкой смерти

Вероятно, я скоро умру. Может быть, сегодня ночью во сне. Может, на следующих выходных. Или во вторник через три недели. Тут трудно сказать.

Думаю, вам это кажется чем-то ужасным. Кто бы вы ни были. Кто бы ни стал читать это в один прекрасный день. Но для меня в этом нет ничего ужасного.

Я просто привыкла. Почти двадцать лет живу с этим. С той самой ночи, когда родилась.

Не хочу рушить ваш мир до основания, но и вы тоже умрете. Наверное, не так скоро, как я, но тут никогда не знаешь наверняка. Понимаете, в этом вся штука. Мы не знаем. Ни один из нас. Я могу получить донорское сердце и жить потом долго и счастливо, а вы, может, прямо завтра попадете под автобус. Или даже сегодня, черт побери.

Вот она, разница между вами и мной: вы думаете, что ни за что не умрете в ближайшее время. Хотя, может, и ошибаетесь.

Я же знаю, что непременно умру.

Иногда я пытаюсь представить, что каждую ночь ложишься спать с мыслью, что обязательно проснешься. Полагаю, полно людей, которые именно так думают. Каждый день. Ну а я понятия не имею, как это – быть таким человеком.

Знаю только, каково быть мною.

О моей матери

Мама назвала меня Вида.

По-моему, глупее имени в мире нет. Но приходится стараться быть терпеливой с матерью. У нее и так проблемы.

Прежде всего, я единственный ребенок. А еще, хотя ей выпало столько же, сколько и мне, маме необходимо привыкать к мысли о том, что она меня потеряет, но ей пока не удалось добиться в этом успеха. По ее словам, это потому, что она – мать, а у меня и вправду нет другого выбора, как верить ей. Самой-то мне откуда знать? Я не мать и никогда ею не стану, если только не усыновлю кого-нибудь. Моему сердцу ни за что не перенести рождение ребенка.

Мне повезло, что хоть до сегодняшнего дня дотянула.

На тот случай, если вы совсем не знаете испанского, Вида означает «жизнь». Понимаете? Для мамы это еще одно доказательство, что ее ребенок будет жить. И не то чтобы мы были испанцами. Вовсе нет. Но, мне кажется, назвать единственную дочь «Жизнь» или «Живая» немного странно. Даже для нее.

Мама любит поруководить, хотя я не думаю, что она это осознает. Я ей и не говорю, потому что у нее и так куча проблем, а я не уверена, нужно ли добавлять еще и это поверх всего остального.

Но нашим маленьким мирком она правит очень твердо.

Это забавно, потому что… Ну, объяснить, почему смешно, трудно. Но если бы вы увидели маму, то сразу бы поняли. У нее рост около четырех футов и десяти дюймов (она уверяет, что пять футов[1], но это полная ложь), щеки, словно красные яблоки, и широкая улыбка, что делает ее похожей на одного из эльфов в свите Санта-Клауса. Если у Санты есть эльфы-девочки. Короче, по внешнему виду мою мать никак не причислишь к властным особам.

Но она держится молодцом.

О моем по-настоящему добром друге Эстер

Эстер когда-то была в концлагере.

Бухенвальде.

Когда я произношу «Бухенвальд», выходит иначе, чем когда это выговаривает Эстер. Она, хоть и живет в нашей стране уже больше шестидесяти лет, все равно говорит с очень заметным немецким акцентом. У большинства людей акцент уже через несколько лет пропадает, но Эстер все еще от него не избавилась. Значит, он ей еще зачем-то нужен. Когда она произносит «Бухенвальд», «х» у нее – какой-то замысловато-шипящий (у меня так ни за что не получится, если я попробую, а я пыталась), и во второй части слова звук «в» выходит резким, и никакого мягкого знака нет.

Когда Эстер была в моем возрасте, она находилась в Бухенвальде.

Сейчас она очень старая. Сколько ей, я не знаю. Она не говорит. Но возраст можно предположить, основываясь на том, когда союзники освободили лагеря (я ловко обращаюсь с интернетом, поскольку много времени провожу дома, и это то, что я могу делать, не вызывая ни у кого беспокойства или желания убеждать меня быть осторожнее), потом решить простую арифметическую задачку, и получится, что Эстер должно быть никак не меньше девяноста.

На самом деле она выглядит старше. Так что, мне кажется, она немного покривила душой, говоря, насколько была молода, когда всю ее семью забрали и посадили на поезд.

Это типа как моя мама говорит, что ее рост пять футов, когда в ней всего четыре фута десять дюймов. Думаю, люди так частенько делают.

Но только не я. Я говорю правду. Толком и сама не понимаю, почему.

Эстер подарила мне эту книжку с чистыми страницами. Как раз в ней я и пишу прямо сейчас. Ее вы, должно быть, и держите в руках, если читаете это.

Она сказала, что это дневник, но на вид просто книжка. Обычная переплетенная книжка. Просто на страницах ничего нет. Я прямо-таки возликовала, когда Эстер мне ее подарила, потому что вообразила, что это настоящая книга. Книги я очень люблю. Они моя опора.

Книги очень выручают тех, кому не очень-то многим можно заняться без риска для жизни.

Эстер сказала, если я хочу, чтобы это была настоящая книга, то должна создать ее сама. Мне придется написать собственную книгу. Сложновато, особенно для той, у кого времени не так уж и много. Полагаю, это и есть часть ее замысла.

Эстер считает, никто не в силах сказать тебе, когда ты умрешь.

Она говорила, что за несколько дней до того, как пришли союзники и освободили Бухенвальд, один из лагерных охранников насмехался, обращаясь к ней по-немецки. Когда она вспоминает эту историю (что делает очень часто), то повторяет слова надзирателя. Передать их в точности я не могу. Но в общем, сказанное им переводится примерно так: «Ты сдохнешь здесь, маленькая жидовочка».

Эстер считает, что тот охранник уже мертв. Думаю, она, наверное, права, и эта мысль доставляет удовольствие.

Эстер – наша соседка, живет этажом выше. И она мой лучший друг.

Еще она подарила мне утешительный камень[2].

Об утешительном камне

В самый первый день, как я оказалась в больнице (я имею в виду в настоящий момент, потому что было множество больниц и множество раз), Эстер пришла меня навестить и принесла утешительный камень.

Это какой-то кварц, и он очень гладкий. Размером с грецкий орех, только более плоский. По словам Эстер, она привезла его с собой из самой Германии. Думаю, это означает, что он достался ей после освобождения из лагеря. Потому что вряд ли разрешалось иметь при себе хоть что-то из личных вещей, когда сажали в поезд.

Наверное, проведя несколько лет в концлагере и оказавшись единственной оставшейся в живых из членов очень большой, разветвленной семьи, захочется обрести что-то, способное впитать в себя все тревоги, когда тебе предстоит одной отправиться в новую страну на другом конце света.

Чего я не понимаю, так это того, почему она подарила камень мне. Я его обожаю. Просто не понимаю, почему она его отдала.

Она приехала в то самое первое утро. Едва начались приемные часы. Она была в пальто с большим меховым воротником, а на голове – шарф. Но, насколько мне известно, не очень-то и холодно было на улице.

Эстер показала, что ее беспокойства хватило для того, чтобы на камне образовалось очень гладкое местечко, которое она терла большим пальцем на всем пути до Америки.

Она добиралась на пароходе, и это заняло несколько недель.

Рассказала мне, что в этот камень я смогу поместить все свои беды и тревоги. И, может, от этого даже ямка на твердом камне появится.

Я в ответ сказала что-то вроде: «Вы шутите. Это же всего лишь кожа». И подняла вверх большой палец, чтоб она увидела «всего лишь кожу» на его подушечке.

– Вода всего лишь вода, – сказала Эстер. – Однако вода способна сточить камень.

Я взяла камень в руку и подержала его на ладони. Мне понравилось, что он такой тяжелый, что от него исходит тепло, так как перед этим он пролежал в крепко сжатом кулачке Эстер.

– Мне, наверное, времени не хватит, – произнесла я.

– Или, может быть, хватит, – отозвалась она. – Никому не дано сказать тебе, когда ты умрешь. Умираешь, когда настает конец. Ни на миг раньше. Ни на миг позже. Кто бы что ни говорил. Кто бы чего тебе ни желал.

– Спасибо вам за утешительный камень, – сказала я. – Только я не думаю, что в настоящее время очень беспокоюсь.

– В самом деле? – спросила Эстер.

– Мне так кажется.

– Большинство людей в твоем положении терзались бы беспокойством.

– Наверное, потому, что прежде они никогда не бывали в такой ситуации.

Эстер покачала головой и прищелкнула языком.

– Может быть, беспокойство в тебе сидит и ты этого не понимаешь. Точно так же, как не осознаешь воздух, который окружает тебя повсюду. Если бы временами у тебя был воздух, а временами нет, то ты бы поняла.

– Может быть, – согласилась я.

– Вообще-то не имеет значения, что в тебе сидит, – сказала Эстер. – Что бы то ни было, все равно отдай это утешительному камню.

С тех пор я его и тру, делаю глаже.

О том, как лежится в больнице в ожидании сердца

В очереди на сердце я числюсь под первым номером. Это можно считать и хорошей, и плохой новостью, смешанной воедино. Вкратце это означает, что у меня больше вероятности умереть, чем у любого другого в списке, насколько только способны оценить обстановку понимающие люди. Короче, это как тот самый конкурс, который никому до смерти не хочется выигрывать. Каламбур непреднамеренный. Опять же, если сердце находится, то очень приятно быть первым номером.

Все это очень эмоционально сложно.

А вот плохая новость: в данный момент нет никакого сердца ни для кого из списка. Даже для первого номера. Измениться это, полагаю, может в любое время. Но надо-то сейчас. А ни одного сердца нет.

Готовы узнать статистику, которая идет под заголовком «безотлагательно»? Большинство пациентов из списка либо умрут, либо будут подвергнуты трансплантации в течение двух недель.

Так что моя жизнь приближается к концу. Так или иначе.

На прошлые выходные выпал праздник. Из тех, о которых никто и не помнит. Так, глупое оправдание возможности погулять в понедельник.

Все выходные мама нервничала и ходила с виноватым видом.

Просто места себе не находила. Постоянно. Она заходила ко мне в больничную палату. Выходила из нее. Вышагивала от кровати до окна. Потом обратно. Смахивала пыль с подноса для фруктов. Обрывала засохшие лепестки с цветов. Прогуливалась по коридору. Возвращалась. Будь у меня побольше сил, я бы на нее накричала. Только я даже вздохнуть хорошенько не могу, куда уж тут голос повышать.

Не то чтобы до меня не доходит, с чего это она. Только, когда ты нервничаешь и кто-то еще тоже нервничает, нуждаешься в том, чтобы тебе помогли оставаться спокойным. Иначе их переживания словно становятся на плечи твоим переживаниям, а потом вся эта пирамида делается такой большой и высоченной, что всем невмоготу. В особенности тем, у кого больное сердце. А это шаткое сооружение того и гляди разлетится в прах.

Поэтому пусть я и понимаю, что на самом деле это нечестно, но все же трудно не винить маму за нервозность. Хотя бы только за одну ее назойливость. Образно говоря. Конечно, в буквальном смысле она не пристает. Но она затмевает все остальное в палате. Какое там! Все остальное в мире.

Так. Ради справедливости к маме, вот что делало эти выходные особенно тяжелыми. По праздникам случается больше дорожных аварий со смертельным исходом. Согласно статистике, шансы, что кто-нибудь умрет, очень велики.

Вот почему мама и нервничала: вдруг никто не умрет. Или, что еще хуже: кто-то умрет, но на свидетельстве о смерти не будет донорской отметки. Или семья погибшего окажется очень щепетильной и решит похоронить его в целостности.

Мою маму это сводит с ума. И еще: об этом, наверное, никто не знает, кроме меня. Это тайная причина, почему мама чувствует вину: вдруг кто-нибудь да погибнет. Из-за ее желания, чтобы это случилось.

Никто не умер.

Об ощущении приближающейся смерти

По-моему, я смотрю на это иначе, чем другие люди. И, по-моему, то, как отношусь к этому я, правильно, а то, как смотрят другие, неправильно.

Я не часто говорю об этом. Во мне нет тщеславия. Я не из тех, кто вечно считает себя правым во всем. Просто я тот, кто считает себя правым в одном-единственном.

Расскажу, почему, и, по-моему, это очень хорошее объяснение.

Допустим, речь идет о чем-то еще помимо смерти. Скажем, о горе. Или о дереве.

Во-во, пусть будет дерево.

Я стою под его ветвями. Достаточно близко, чтобы, протянув руку, ощутить ладонью шершавость коры. А вы, остальные, стоите в двух-трех милях, разглядывая дерево в бинокли с запотевшими стеклами.

Так вот. Спрашивается: кто знает о дереве больше?

Вот что я думаю об ощущении приближающейся смерти: тут дело не в бытии, а затем небытии. По-моему, важно именно то, где ты существуешь. А не существуешь ли ты вообще.

Взять меня. Я лежу на больничной койке. Умираю. Если только кто-то вдруг не скончается от несчастного случая, при этом так, что орган можно будет взять вовремя и доставить мне по-настоящему быстро. Но, позвольте сказать, не так много времени осталось, чтобы все сошлось вместе. Я же меж тем все слабею и слабею. Совсем как огонек, который меркнет и меркнет. До тех пор, пока его совсем не будет видно. Может, вспыхнет еще слабеньким проблеском. А потом – ничего. Погас.

Мама заплачет и начнет причитать: «Вот, ушла моя дочка. Нет больше Виды».

Только где-то еще, в каком-то другом месте (каком-то очень далеком месте) вспыхнет слабенький проблеск и кто-то произнесет: «Смотрите. Что там такое? Здесь кто-то новенький». И, думаю, будет этому очень рад.

Возможно, этот новенький не совсем Вида. Явно не в земном смысле этого слова. И определенно у него нет моего тощего тела. Но это я.

По-прежнему я. Просто не такая, какой меня ожидали увидеть.

С этим можно жить. Верно?

Нет, если вы моя мать, то – нельзя.

О сердце

Не было никакого праздника. Просто обычный будний вечер. И какая-то женщина в машине сорвалась с дороги под откос.

Очень многого о ней я не знаю. Только то, что мне рассказала мама. Что нарекли ее Лорейн Бакнер Бейли, а в жизни ей хватало просто Лорри. И что ей было тридцать три года.

И еще то, что авария случилась довольно близко. В Сан-Хосе. Может, час езды на машине, хотя я сомневаюсь, что именно так перевозили сердце.

Хотелось знать, были ли у нее дети, но я робела спрашивать. Уж очень мама эмоциональна в таких вещах. Когда она сообщала мне про сердце, то была очень и очень счастлива. Настолько, что, если не знать ее получше, то можно было подумать, будто счастья у нее в таком избытке, что его ничем и не вышибить.

Только я-то очень хорошо ее знаю. Она была безумно счастлива, правда.

Это было похоже на то, когда ты еще маленькая и твоя мамуля, видя, как ты буянишь с кузинами и аж визжишь от смеха, говорит: «Смейся, смейся пока, но еще минута – и кто-то плакать станет». Потому что тебя чувства просто захлестывают.

Похоже, впасть во сверхсчастье – это словно голову потерять.

На самом деле я знаю об этом лишь благодаря наблюдениям за играми своих кузин. Я никогда не могла дать чувствам полную волю. Интересно, сумею ли это сделать, когда получу сердце, или так и останусь по привычке тихоней?

Так или иначе, но пока у меня его нет, и прямо сейчас я явно не могу позволить себе чересчур волноваться. А моя мама утомляла меня до крайности. Некоторое время спустя пришла мой кардиохирург, доктор Васкес, и, поздравив меня, сказала, как она рада, а мамуле заявила, что мне нужен покой.

Поэтому в конце концов мне удалось немного побыть одной. Как можете догадаться, это время я использую для записок в дневнике.

Пока я пишу, представляю себе мою мать в коридоре: прыгает, словно мячик, стараясь делать это как можно тише.

О моей матери и этом сердце

Моя мать чувствует себя виноватой.

Но ни за что в этом не признается. Только я-то знаю. Я ее очень хорошо знаю.

Она чувствует вину, потому что счастлива. А она понимает: не следует радоваться, когда только что умерла женщина. Мама то и дело твердит, что смерть женщины ее огорчает, но радуется, что муж женщины готов передать медикам сердце.

Но это не совсем правда, поэтому мама и чувствует себя виноватой.

Она не знала Лорри Бакнер Бейли. А меня знает.

Наверное, нам должно быть не по себе, когда кто-то умирает. Я имею в виду тех, кто не попадает под мою теорию медленного угасания. Если нам горько из-за кого-то, тогда нам должно быть горько за всех и каждого. Даже если мы их не знаем, мы все равно должны ощущать грусть.

Только мы ее никогда не чувствуем.

О том, насколько мне надо спешить

Вскоре это сердце окажется на пути к нам. Прямо сейчас оно все еще внутри несчастного донора, жизнь которого поддерживают аппараты. Тем не менее есть всего около полутора часов, может, два, если повезет, до того, как придут готовить меня к операции. Тут любят, когда все хорошо подготовлено, и, как только сердце извлекут и отправят сюда, поверьте мне, никто время терять не станет.

И есть всякое такое, что я хочу записать до того, как это случится, потому что не смогу писать несколько дней, если не больше, а еще будут разные болеутоляющие и сама боль: меня положат в отделение интенсивной терапии по меньшей мере дня на три-четыре, а в ОИТ нет никакого уединения, и помимо всего этого, возможно, после я стану воспринимать все по-иному. Может, что я думала до операции, покажется и в самом деле далеким, если только я вообще буду помнить, о чем думала. Видимо, не буду. Наверное, к тому времени забуду обо всем, о чем хотела написать.

А писать я собираюсь в основном не про сердце, и может показаться, будто я ухожу в сторону, только мне все равно нужно это сделать. Хочу задокументировать, сколько удастся и как можно быстрее, и, если моя писанина выйдет неряшливой, значит, ей и суждено быть неряшливой.

Просто так иногда бывает. Сначала дни в больнице тянутся так медленно, что каждая минута кажется часом. Потом находят сердце, и все случается разом. Все происходит очень быстро.

Еще о моем друге Эстер, чтобы в том, что я стану писать дальше, было больше смысла

Когда мне было пять лет (почти шесть), Эстер поселилась в нашем доме. Уже тогда она была старой дамой. «Тогда» – это 14 лет назад. Вот как долго я ее знаю. Почти 14 лет. Когда тебе 19, это долгий срок знакомства с кем-либо. Мать послала меня совсем одну подняться по наружной лестнице (оглядываясь назад, думаю, она на всем пути следила за мной из окна) с маленькой корзинкой булочек и запиской, приветствовавшей появление Эстер по соседству.

Мне всегда нравилось, когда приходилось идти куда-нибудь одной, отчего, думаю, все, связанное с Эстер, пошло так здорово с самого начала. Потому что, понимаете, я сейчас думаю об этом и не могу припомнить ни одного другого случая, когда бы выходила из дому на своих двух ножках без надзора матери. Когда самочувствие позволяло и я посещала школу, она провожала и забирала меня. Когда мне нездоровилось, мы целый день проводили вместе, потому что ей приходилось помогать мне с уроками. Во всяком случае, пока я не стала намного старше, но к тому времени я была настолько больна, что, по правде говоря, мне и ходить-то приходилось не много.

Так что в тот момент моей жизни шагать вверх по лестнице представлялось каким-то недостижимым рубежом, и это вызывало полный восторг, не говоря уж о том, что наделяло ощущением самостоятельности и гордости.

На одном пролете лестнице мне пришлось останавливаться дважды. Отдышаться. Впрочем, всего на минутку.

Я постучалась в дверь к Эстер, но она не ответила, и это казалось странным, потому как мы заметили, что она не часто выходит из дому. Дважды в неделю ей доставляли всякие продукты. Позже иногда она наведывалась к врачу или еще куда, но в те первые две недели мы и вправду не видели, чтоб она выходила.

До сих пор я не знаю, была она дома или нет. Всегда было ощущение, что была, только, может, не открывала дверь кому попало. Впрочем, это лишь интуиция. Я ее никогда не спрашивала, так что утверждать с уверенностью не могу.

Подождав некоторое время, я поставила корзиночку перед дверью, и дня через два мы получили от нее записочку со словами: «Благодарю вас», – но не более того.

Мама вообще-то была права, считая, что Эстер странная или с ней что-то не так, но могу точно сказать: мама по-прежнему относилась к новой соседке с сомнением, во всяком случае еще довольно долго.

Так вот, неделю или около того спустя настал мой день рождения – день, когда мне исполнилось шесть лет. Собрались мои двоюродные брат с сестрой, Макс и Ева (они очень шумели и баловались), и две подружки по первому классу, Полин и Жанна. Моя мама, конечно же, а еще бабушка и тетя Бетти, мама Макса с Евой. И все. Но для нас это было большое сборище.

На угощение были хот-доги, свинина с бобами и праздничный торт, и тут я узнаю, что мама решила еще раз достучаться до Эстер и приготовила ей тарелочку с едой.

– Я ей отнесу! – вызвалась я (на самом деле завопила во весь голос), потому как ужасно обиделась, увидев, что мама была уже на полпути к двери.

Разве она не понимала, какой восторг свободы охватывал меня, самостоятельно шагавшую вверх по ступеням? Как она могла лишить меня такого важного момента, когда их у меня и без того было так мало? Я тогда почувствовала, что меня чудовищно не понимают.

– Нет, не трудись, милая, – сказала мама. – Это твой праздник. Оставайся и радуйся ему.

Только дело-то в том, что празднику я не радовалась. Совсем-совсем. Дети говорили слишком громко, все хватали сладкое и хотели играть.

Я была не против поиграть, если это было что-то вроде одевания кукол или соперничества в настолки. Еще мне очень нравились карточные игры, особенно «золотая рыбка» и «старая дева». Только остальным хотелось развлечений с беготней и возней. А я не только не могла этого делать, но и ненавидела, когда мне напоминали, что все остальные могут.

Так что я просто рвалась сбежать оттуда.

Я умоляла. Я встала на колени и обхватила мамины ноги, чтобы она не могла уйти. На мне была коротенькая юбочка, и рисунок ковра слегка отпечатался на коленях. Они покраснели и оставались такими очень долго, потому что я помню, как, глядя вниз, я видела красные пятна на ногах, когда ждала, пока Эстер откроет дверь.

В тот раз я добилась того, чтобы мамуля уступила. В конце концов. Для этого понадобилось и на коленях вдоволь постоять, и повыпрашивать, но она позволила пойти именно мне.

В этот раз я словно знала, едва ли не чувствовала, что Эстер не открывает дверь кому попало. Так что я заговорила с ней через дверь.

– Миссис Шимберг? – сказала я. – Это всего лишь я. Вида. Снизу. Вы знаете. Девочка, которая вам оставила булочки.

Эстер из тех престарелых женщин, кто громко стонет, бормочет недовольно, когда приходится вставать с места, и я через дверь слышала эти причитания.

Через минуту дверь открылась, и она глянула на меня сверху вниз. Без улыбки. Не внушая мне ничего плохого вроде того, что мне тут не место, но и не улыбаясь.

И она сказала:

– Да, малышка? Чем я могу тебе помочь?

Прежде я никогда не слышала такого сильного акцента, как у нее, во всяком случае я такого не помню, и я не вполне понимала, как к этому относиться.

Я опустила взгляд на тарелочку с едой, которую держала в руках, и Эстер тоже посмотрела туда.

– Мы там внизу день рождения празднуем, и мама попросила меня отнести вам это.

– А чей это день рождения? – спросила она.

Я ответила, что мой.

– Что ж. С днем рождения тебя, юная леди. Не хочешь ли войти?

Я была очень рада и взволнована, ведь мне никогда не доводилось ни к кому приходить в гости совсем одной, и я не знала никого, кого бы не знала и моя мать, кроме детей из школы, только они все друг с другом знакомы, так что это не совсем то же самое.

– Да, мэм, – произнесла я и шагнула вперед.

Но Эстер мягко остановила меня, положив руку на плечо.

– То, что я сейчас скажу, может прозвучать для тебя довольно странно, – произнесла она. – Но мне нужно это сделать, и я надеюсь, что ты очень постараешься понять. Добро пожаловать ко мне, и ты можешь захватить с собой этот прелестный кусочек торта. Но вот хот-догу, в котором, как я полагаю, свиная сосиска, и бобам, которые, как я вижу, идут вместе со свининой, придется остаться за дверью.

Это и вправду звучало как-то странно, но я переложила торт на салфетку и оставила остальное за дверью, на низеньком приступке.

Когда я вошла, то поразилась, до чего все было голо вокруг. Мамуля, если честно, была падка на вещи. Все наше жилое пространство было заполнено самыми разными штуковинами. Эстер, видимо, вещи чересчур не занимали. Тогда я подумала, это потому, что она недавно вселилась. Только у нее так ничего и не изменилось. Зато мне пришлось сменить свои теории о том, почему это так.

Окно было раскрыто, и на подоконнике два голубя и множество мелких черных птичек склевывали крошки, которые им насыпала Эстер. Мне понравилось, как влетал в окно прохладный ветерок, нравилось, что можно слышать звуки города. Моя мать никогда не оставляла окна открытыми. Прямо как будто боялась свежего воздуха.

Эстер разъяснила мне, что значит соблюдать кошерность. Я не совсем поняла. Но уловила связь между ней и тем, почему свинине пришлось остаться за дверью. Я изо всех сил старалась понять. Поняла все, за исключением: а зачем? Но подумала, что было бы невежливо задавать о таком слишком много вопросов. В особенности таких, в которых есть какое-нибудь «а зачем», потому что это будет похоже на осуждение.

– У тебя есть место для еще одной порции торта? – спросила она.

– Торт я всегда могу есть, – ответила я.

– Тогда съешь кусок, что у тебя в руке. И мы позволим твоей маме думать, что я с удовольствием съела по крайней мере торт, даже если и не тронула сосиску и бобы.

Вот так я и сидела у нее, чувствуя себя взрослой, как никогда в жизни, уплетая третью порцию торта за день.

Я посмотрела на кухонный стол и увидела, что булочки, которые мы ей дали, были по большей части все еще целы, но сморщились и почерствели, а потом я снова глянула на подоконник и поняла, чем кормятся птицы. Разглядела желтые корочки с черными точечками от лимонных булочек с маком.

Думаю, я понимала, что мамуля непременно бы обиделась и оскорбилась, если б увидела, на что пошли ее булочки, только я считала, что кормить птиц – дело полезное, и булки для него вполне годятся. Может быть, они тоже некошерные. Я все еще не была уверена, как отличать (помимо свинины, с ней дело было ясное).

Мы поговорили немного об обычных вещах, вроде сколько мне лет и куда я хожу в школу (что в моем случае осложнялось тем, что временами я была нездорова и приходилось учиться дома), а потом она сказала мне кое-что приятное:

– Ты ребенок. И тебя приятно видеть гостьей. Обычно я не люблю находиться среди детей, но твоему визиту буду рада, приходи, когда захочется. Большинство детей крикливы и никак не могут найти себе места. Я от них чересчур устаю. Ты меня не утомляешь. Держишься спокойно, словно взрослая, и ты, видимо, девочка очень тихая и сдержанная.

Вспоминая, я могла случайно изменить пару слов, ведь все произошло так давно, но я не один день раз за разом повторяла эти слова про себя, а потому, думаю, по-прежнему держу их в голове вполне правильно.

Я ответила, что из-за моего больного сердца. Сказала, что врачи говорят, что, видимо, я доживу только до подросткового возраста, а может, даже и не так долго. Как повезет.

Эстер откинулась на спинку кресла и вздохнула. Потом произнесла:

– Иногда люди говорят тебе то, что после оказывается неправильным. Не имеет значения, насколько знающими они себя считают.

– Так и моя мама думает.

– Я уже однажды перехитрила смерть ради возможности дожить до старости. И, поскольку я старая, теперь я обманываю смерть каждый день, когда просыпаюсь и дышу.

– А как вы это сделали?

– Знаешь, это долгая, запутанная история, такую, может быть, лучше отложить до другого раза. Должно быть, твоим друзьям понравится, если ты вернешься к ним на праздник. В конечном счете он ведь в твою честь.

Я огорчилась, но просто сказала:

– Ладно, только я хочу снова прийти к вам в гости.

И она отозвалась:

– В любое время, когда захочешь.

Я чувствовала себя очень польщенной, поскольку знала, что больше никто ее не навещал, во всяком случае до сих пор, вот и считала себя какой-то особенной.

Когда я вышла за дверь, бобы исчезли, а большой рыжий кот доедал хот-дог. Он (или она) оттащил его от двери Эстер и расправлялся с сосиской, держась настороже и поглядывая через плечо. Увидев меня, он унес добычу подальше, оставив булку на месте. Тогда я разломала ее на кусочки, села на ступеньках лестницы, и птицы подлетели совсем близко ко мне за тем, что имело для них ценность, за хлебом.

Я взглянула вверх на окно и увидела, как Эстер смотрела из него. И она помахала мне рукой. Вот так я и поняла, что у меня есть новый друг, друг, которого я нашла сама.

Так что после этого случая я поднималась к ней, и мы сидели и разговаривали почти каждый день. Даже в те дни, когда я чувствовала себя далеко не самым лучшим образом.

Я догадывалась, что мамулю вся эта история немного беспокоит. Не то чтобы она видела нечто дурное в посещениях Эстер. Скорее понимала, что у меня теперь есть новая область жизни, которой с нею не делятся. Помнится, она задавала кучу вопросов о том, что мы обсуждаем во время наших встреч. А однажды она немного вывела меня из себя, когда поднялась и толковала с Эстер у меня за спиной.

Я об этом узнала только потому, что позже Эстер объяснила:

– Твоя мама приходила навестить меня. Выразить некоторую озабоченность, нужно ли шестилетней девочке выслушивать истории о концентрационном лагере. Я уверила ее, что не рассказывала всякие ужасы, от которых тебя бы мучили плохие сны. Но даже в этом случае, думаю, она полагает, что тебе следует знать только о том, что приятно и радостно. Как будто жизнь вполне себе благодатна.

Когда мне было шесть лет, я не знала слова «благодатна», но не хотела терять время на расспросы.

– И что вы ей ответили?

– То, что искренне чувствую: кому-то нужно обсуждать с тобой такие темы, как что такое жить и умирать. Я сказала, что уверена: именно поэтому ты ищешь моего общества. Потому, что мы беседуем о предметах, которые тебе не разрешается обсуждать дома.

– И что она сказала?

– Не много. Но она не выглядела полностью убежденной. Однако отправилась домой. А ты по-прежнему ходишь ко мне в гости. Так что это говорит о многом.

С тех пор мы с Эстер и ведем беседы. Теперь, когда я все это записала, будем надеяться, что то, о чем я буду рассказывать дальше, не покажется ни чудным, ни неуместным.

О том, как смерть подбирается к Эстер

Как я уже говорила, странно было бы смешивать здесь то, что касается Эстер, с другим. Ведь все остальные вокруг думают и говорят лишь о сердце. Ни о чем другом, только о сердце. Но на самом деле я не так уж отвлекаюсь, как вам может показаться.

Я перечитывала написанное в этой пустой книжке (ладно, пора называть ее дневником, потому что она уже не пустая) и наткнулась на место, где речь идет о приближении смерти. И я поняла, что не следовало называть это «Об ощущении приближающейся смерти». Надо было назвать «О том, как я ощущаю свою приближающуюся смерть».

То, как подбирается смерть к Эстер, – это совсем-совсем другое дело.

Хотела изменить заголовок, но тогда пришлось бы втискивать слова между другими словами или перечеркивать и писать заново, и так и эдак получилось бы неопрятно. Но я не в силах заставить себя сделать эту книжку грязной. Пускай она и сейчас несколько неряшлива, но это потому, что я тороплюсь и пишу быстро.

Думаю, я все-таки немного отвлекаюсь.

Вот в чем суть: считалось, что я умру раньше Эстер. Более или менее оттого-то мы и дружим. У большинства людей, кому нет и двадцати, не бывает по-настоящему хороших друзей, кому девяносто. Что у них может быть общего? Но у нас с Эстер есть кое-что. На том и ставим точку.

Оп-па. Взгляните, что я только что написала. Ошибочка. Кое-что, чему, возможно, уже не бывать правдой. У нас с Эстер было общее, потому что мы обе готовились довольно скоро умереть. Но я только что получила сердце. Скажем, я перенесу операцию. Что, если получится и я буду оставаться в здравии? У нас же больше не останется ничего общего. Плюс потом мне придется как-то справляться с потерей Эстер. Не уверена, что у меня получится.

Вот поэтому-то у меня и нет друзей, как говорят, тоннами и тоннами. Ведь на самом деле не существует желающих общаться с теми, кто уже одной ногой в могиле. Была у меня одна прекрасная подруга по имени Джейни, мы дружили с третьего до половины шестого класса, но потом она переехала. Мы и сейчас пишем друг другу. От случая к случаю.

Порой я думаю, не в том ли причина, что у меня не появилось много друзей: они живут далеко от меня или я от них. Когда делаешь что-то очень и очень долго, это становится труднее расчленять и осмысливать. Но возможно, что именно я и была той, кто не хотел рисковать моим сердцем.

Ой, любопытно. То, что я только что сформулировала, довольно интересно, я осознала это лишь после того, как написала.

Но с Эстер я сблизилась, ведь была уверена, что умру первой. А значит, мне и не пришлось бы мириться с тем, что мой друг медленно угасает.

Помните всю ту ерунду, что я наговорила про меркнущий свет и вспыхивающий вновь где-то еще? Есть очень четкая разница между теми, кто угасает и кто остается. Я не хочу быть здесь, когда Эстер погаснет. Я не хочу оставаться.

Возможно, это поможет мне быть терпеливее с моей мамулей. Я уверена, что должно помочь. Но, по правде говоря, я не делаю жизнь Эстер более несчастной просто потому, что не хочу ее потерять. Я ведь всего лишь хочу, чтоб она жила дольше.

Только послушайте меня. Все о маме да о маме. Надо бы отодвинуть ее в сторонку. Уверена, она старается делать все как можно лучше, даже если и выходит немного сомнительно.

Короче. Все считают, что получить сердце – сплошное благо. И это действительно счастье, не поймите меня неправильно. В этом больше хорошего, чем плохого. Только нет никакого абсолютного блага. Всегда снаружи все выглядит сплошь добрым, но когда оно в конце концов обволакивает тебя, то оказывается более сложным и многослойным, чем когда-то представлялось.

Даже не пытайтесь объяснять это кому бы то ни было. Они – снаружи. И у вас ничего не получится.

Думаю, это и впрямь должно мне помочь понять мать лучше.

Только, по правде говоря, если бы вы ее знали, вам бы тоже захотелось накричать на нее.

О моем отце

Мамуля как-то принесла мне сообщение от него.

Держала его так, словно оно могло заразить какой-нибудь болезнью.

Наверное, она так никогда и не простила отца. Но ведь он ушел не потому, что утратил интерес или еще чего. Не думаю, что была другая женщина или что-то такое. Скорее всего, просто стало слишком трудно оставаться.

Жаль, что она не дала ему поблажку. Только остерегаюсь это говорить.

– Ты ему про сердце рассказала? – спросила я.

И она ответила:

– Конечно.

– По телефону звонила?

– Да.

– Ты же всегда говоришь, что это слишком затратно.

– Это очень важная новость.

Обычно я не расспрашиваю ее, как часто она с ним общается или о чем ему рассказывает.

Было время, когда он навещал меня каждые выходные. До тех пор пока мне не исполнилось семь лет. Потом отец переехал в Швецию. Так что после этого он только шлет открытки и подарки ко дню рождения и на Рождество. Подарки по большей части хорошие, вот только с некоторых пор слишком уж девчачьи для меня, потому что отца рядом нет, он не видит, как я расту, иначе бы знал, что я больше похожа на мальчишку-сорванца.

На самом деле он не виноват в этом.

Раза три-четыре в год я пишу отцу письма, потому что звонить по телефону слишком «затратно» (я бы сказала дорого, но вы-знаете-кто говорит «затратно»), и он всякий раз отвечает, только его сообщения раз в десять короче моих. Наверное, потому что у него новая семья с четырьмя ребятишками. Четверо детей спокойно посидеть не дадут. Но по крайней мере он всегда отвечает.

Я взяла сообщение, и мать оставила меня одну на минуту прочитать его. Словно отец по-настоящему был в комнате, и она не желала его видеть. Как будто мама не читала сообщение и даже не распечатывала. Словно уединение вспять.

Иногда я задумываюсь, все ли семьи такие страшные или это только моя.

«Дорогая Малышка!» – говорилось в сообщении.

Отец всегда зовет меня Малышкой. Это знак ласковой привязанности. Мне это очень-очень нравится.

«Похоже, письмо по электронной почте не самый лучший вариант, но твоя мама только что сообщила мне добрую весть, и, полагаю, она сама узнала недавно. Думается, когда нечто подобное наконец-то происходит, то происходит оно как-то сразу. Даже нет времени подумать. Хотел поговорить с тобой по телефону, но она звонила из вестибюля. Мы подумали, а вдруг ты спишь. И я решил, что Бог знает, как нужны тебе отдых и свежие силы. Но все равно хотелось поговорить с тобой. Я расстроился, что нельзя, но твой отдых – первое дело.

И я уверен, ты понимаешь, что, если я пошлю тебе красивую открытку, или цветы, или еще что-то, это доберется до тебя не раньше чем недели через две. Вот почему сейчас – электронная почта. Настоящая открытка и письмо – потом.

Я так рад, Малышка, что у тебя есть „потом“. Думается, нутром я всегда знал, что так и будет. Все утверждали обратное, но я им никогда не верил. Не говорил об этом, не то подумали бы, что я помешанный. Теперь жалею, что молчал. Мог бы сказать: я же говорил вам. А-а, ладно.

Сегодня я целый день думаю о тебе. И словно оказываюсь к тебе ближе.

Все будет.

С любовью – твой папа».

Я выждала несколько минут. Проверяла, не вернется ли мамуля сама. Потом позвала ее, на тот случай, если она стоит прямо в коридоре. В чем я была уверена на девяносто девять процентов.

Сказала:

– Ладно. Спасибо. Можешь возвращаться уже. Он ушел.

Она тут же просунула в дверь голову, осторожненько, как будто отец вправду только-только покинул здание. Словно сначала ей нужно удостовериться, убедиться, что берег чист.

Смешно, как мы наделяем некоторых людей такой большой властью над нами. Нет, не смешно. Странно. Во всяком случае, я считаю это странным. Все остальные ведут себя так, словно это самая нормальная вещь в мире.

Что я лучше всего помню об отце

Не знала, найдется ли время написать это, но вот – пишу. Это воспоминания из тех времен, когда мы всей семьей жили вместе.

Одно о том, как отец катал меня на мотоцикле.

Понимаете, я постоянно смотрела в окно, наблюдала, и как он приезжал, и как уезжал. Мне было грустно, когда он уходил, и радостно – когда возвращался. Да и я просто любила смотреть, как он ездит на этой штуке. Мне нравилось, как летом ветер забирался ему под рубашку со спины (зимой он ездил в кожанке, и это выглядело совсем не так), а потом раздувал ее пузырем. Выглядело как свобода, которая мне была видна лишь издали.

Было лето, когда это произошло. Думаю, мне исполнилось года четыре.

Помню сумерки, теплый вечер. Отец поднялся по лестнице, а я все еще сидела на подоконнике, разглядывая мотоцикл, стоявший внизу у бордюра. Я много времени проводила, глядя в окно, потому что, когда мне было четыре, здоровье у меня было неважное. Это было перед самой третьей операцией на сердце, моей третьей ступенью процедуры Норвуда[3], и меня готовили к этому важному событию. Так что возможности гулять у меня не было.

Мамуля рванула из дому, как только отец переступил порог, потому что собиралась куда-то там отправиться и все ждала, когда он придет и посидит со мной. Не помню, куда ей надо было. Только, думаю, она с ума сходила, оттого что он заставлял ждать.

Когда мать ушла, отец посмотрел на меня. Полагаю, вид у меня был на самом деле унылый. Я не знала, что так выгляжу. Чувствовала, что мне грустно, но не осознавала, что это заметно. Но по его лицу я это поняла.

– Бедняжка, – произнес он. – Бедная Вида. У меня сердце разрывается при виде того, как ты смотришь из окна, словно мы тебя в клетке держим или еще что. Пойдем. Подышим немного свежим воздухом.

Он посадил меня к себе на плечи, и мы обошли весь квартал, и люди улыбались мне, проходя мимо.

Потом мы вернулись к нашему дому, он снял меня с плеч, а я глядела на мотоцикл, и он посмотрел. Потом снова на меня. Потом опять на мотоцикл.

– Маме, смотри, не проговорись.

Я быстро-быстро кивнула раза три. Было ощущение, будто меня разорвет.

Сидеть пришлось на бензобаке, вклинившись отцу между ног, чтобы не свалиться ненароком. Шлема моего размера у него не было, так что он просто поехал медленно. Только мне казалось – быстро. Волосы разметались, и я хохотала так, что остановиться не могла, тогда отец повернул обратно к дому, словно испугался, что я засмею себя до смерти.

Помню, как держалась обеими руками за его рукава, как пришлось тянуться и вверх, и вперед, чтобы ухватиться за них.

Потом отец отнес меня в кроватку, я лежала в ней, обессилев от эмоций. Через некоторое время мама пришла домой, и они поругались чуть ли не до драки. Понятия не имею, откуда она узнала. Кто-то из соседей, может? Знаю только, что она разъярилась как бешеная.

Толком не помню, что именно они говорили, и это странно, так как они одно и то же орали без конца, только всякий раз чуть-чуть иными словами. У меня была куча времени, чтобы их запомнить. Может, я потому их и забыла, что запоминать не хотела.

Помню только, как папа сказал, что кому-то надо заботиться и о других моих органах помимо сердца. И о моих остальных нуждах тоже. Не только о тех, что связаны с телесным здоровьем.

От этого мамуля еще больше разъярилась. Есть одно, о чем в разговоре с моей матерью лучше не заикаться, – это усомниться в том, что она не совсем правильно обо мне заботится. В этом ее особая миссия, так что вы не на шутку рискуете жизнью, хоть как-то ставя ее действия под сомнение.

Почти всю ночь родители кричали друг на друга, а на следующий день отец собрал свои немногочисленные вещички и ушел жить к приятелю по работе, Моэ, а несколько недель спустя он съехал окончательно.

Хочу сказать две вещи о разводе.

Первое. Говорят, что дети склонны винить самих себя. Только я всегда отличалась от других. Я винила маму. Всего-то на мотоцикле прокатились. Было здорово. Она могла бы на такое и рукой махнуть.

Оглядываясь назад, я уверена, что все было куда сложнее, чем думалось. Но мне было четыре года. Вот и казалось – просто.

И еще. Второе. Я читала где-то об исследованиях среди семей, переживших смерть ребенка. О том громадном проценте пар, что развелись. Какая в точности цифра, я забыла, но она была большая.

Только, насколько мне известно, никто не изучал семьи, которые знали, что им довольно скоро предстоит потерять ребенка.

Готова поспорить, что статистика для них не так кусается.

О докторе Васкес

Она только что приходила ко мне в палату побеседовать со мной перед большим событием. По счастью, к тому времени я уже успела управиться со всеми своими записями.

Когда я ее увидела, то поняла, что время пришло. И ощутила, что в груди у меня, как говорится, екнуло. Нет, думаю, не следовало упоминать мою грудь. Это немного эвфемистично. Екнуло-то как раз мое сердце. Может, оно понимает, что его дни сочтены. Но, по-моему, то была всего лишь реакция на страх. Знаете же, как учащенно бьется сердце, когда вам страшно? Типа того.

Так вот, вдруг ни с того ни с сего я стала чувствовать свое сердце и подумала: «О, боже мой. Нельзя же просто вырезать его и выбросить. Это мое сердце! Без вопросов, сердечко так себе, но оно мое. Оно у меня всю жизнь было. Оно – это я. Как-никак. Кем я стану без него?»

Только ничего этого я доктору Васкес не сказала, так как у нее впереди важная работа и я не хотела, чтобы то, что ей вот-вот предстоит сделать, казалось еще более таинственным и сложным, чем требуется. Ей, я имею в виду. Пусть где-то на задворках моего разума и сидела мысль, что для меня, наверное, это дело было куда более таинственным, чем для нее. Она все время сердца пересаживает. А у меня это первый раз.

Она встала у кровати, потянулась к моей руке, и я дала ей ладонь.

Поинтересовалась, как я себя чувствую.

Наверное, это кажется очень простым вопросом. Во всяком случае, не для меня.

Я ответила, что, по моим представлениям, я близка к норме, как любой, кто мог оказаться в моем положении, она улыбнулась, и я уверилась, что она и вправду слушала. (Полно людей, которые спросят, как ты себя чувствуешь, но, как правило, когда отвечаешь, если внимательнее присмотришься, то видишь, что они и не слушают на самом-то деле.)

Доктор спросила, не хочу ли узнать что-то об операции. Вы понимаете. Всякие последние вопросы.

Я ответила, что в данный момент мысли у меня такие: может, чем меньше я знаю об этом, тем лучше, – и врач слегка рассмеялась.

– В самом деле? – уточнила она.

– Нет, шучу, – ответила я. – Можете рассказывать.

– Что ж. О сердечной хирургии вам уже известно очень много. Слишком много для девушки вашего возраста, по правде говоря… У меня вызывает сожаление то, что вы стали таким спецом. Вероятно, это похоже на по-настоящему уникальную операцию, в некоторых отношениях так оно и есть, однако основная последовательность событий ничем не отличается от процедур, какие уже были у вас в прошлом. В чем-то она проще. Мы делаем разрез того же размера. Так же пропиливаем грудину, с той разницей, что на сей раз нам придется пройти через большее число проволочек, оставшихся от последних манипуляций. И вам, наверное, известно, как мы применяем прижигающую присадку для уменьшения кровотечения…

– Ну да, – поежилась я. – Терпеть не могу эту штуку. Она, по правде, гадко воняет.

Врач глянула на меня с некоторым любопытством:

– Кто вам рассказал об этом?

Тут я поняла, что дала маху, заговорив о том, о чем давным-давно обещала себе никогда не заговаривать.

Ойкнув, сказала:

– Это долгая история. Не обращайте внимания.

Понимаете, когда мне делали ту третью процедуру, когда мне было четыре года, я то ли увидела, то ли мне приснилось кое-что из того, что происходило. Понятия не имею, явь то была или сон, и, наверное, не узнаю этого никогда.

Просто помню: я видела себя лежащей на столе, только мне совсем не было видно голову, потому что она была скрыта такими голубыми занавесками. Моя грудная клетка была распахнута такими большими металлическими щипцами, а надо мной стояла доктор Васкес вместе с еще одним хирургом, тремя сестрами, анестезиологом и мужчиной за аппаратом «Сердце-Легкие». Все смотрели на мое сердце. Следили, как оно останавливалось. Она положила туда, на мое сердце, кучу льда. Чтобы замедлить сердцебиение и остановить его. Я видела влажные кубики, заполняющие полость в моей груди.

Вообще-то анестезиолог и врач за аппаратом «Сердце-Легкие» туда не смотрели. Они стояли слишком далеко от стола. Они наблюдали за мониторами. Только выходило более-менее так же, потому что они тоже следили, как останавливалось сердце. Даже четырехлетка знает, что значит, когда красная линия становится ровной. Во всяком случае, эта четырехлетка знала.

Через минуту хирург вынула основную кучу льда и отсосом убрала остальное, и мне стали видны две толстые трубочки крови, тянувшиеся от меня к аппарату «Сердце-Легкие», у крови, что приливала, и той, что уходила, были разные оттенки красного.

Работу доктор Васкес то и дело прерывала, чтобы пустить в ход эту самую прижигающую присадку там, где все еще кровоточило, и, когда она касалась окровавленной живой ткани, взвивался дымок или парок и плохо пахло.

Может ли запах присниться? Может быть. Но, наверное, нет.

Я наблюдала минуту-другую откуда-то сверху, и мне все было видно по-настоящему хорошо. Я видела прямо под собой. Будто я смотрела сверху, оттуда, где светили лампы.

О, и еще одна маленькая причудливая подробность. Играло радио. Что-то вроде мягкого классического рока.

Лучше всего я запомнила странную тонкую простыню, какой укрыли мое тело, она прямо липла к коже. Она была красновато-желтого цвета из-за содержавшегося в ней йода, и сначала я подумала, что это кожа у меня такая, она делала меня похожей на покойницу. Из-за нее кожа выглядела, как бумага, казалась необычной, словно мне сто лет или даже будто бы я разлагаюсь. Было очень противно.

Это и запах прижигания. Его, по правде, забыть трудно.

Я никогда ни у кого не узнавала такие подробности после операции и никогда никому не говорила о том, что то ли видела, то ли мне приснилось. Потому что знала: от этого моя мать вообще чокнется. Ведь если это не был сон, значит, это что-то вроде минутного мертвого состояния. Я имею в виду, если у тебя не бьется сердце, это что? В данных обстоятельствах сказать трудно.

Только я усвоила: не обо всем, что с тобой случилось, надо рассказывать. Кое о чем лучше не упоминать.

Впрочем, вернусь к разговору с доктором.

Пока я обо всей этой ерунде думала, она сообщила мне еще больше подробностей об операции и о том, чего ожидать, но я лишь вполуха слушала и не настолько хорошо запомнила, чтоб сейчас это записать. Впрочем, больше всего говорилось про аппарат «Сердце-Легкие». Как он будет поддерживать кровообращение во мне, чего больше ничто не может. Как будто я уже не в курсе этого.

– Хотите еще что-нибудь узнать?

– Сердце уже тут?

– Нет, но его извлекают. Прямо сейчас. Пока есть время на изъятие, поскольку у донора искусственно поддерживается жизнь. Но вскоре оно будет в пути.

И я подумала: «Боже, может, еще будет время написать».

– Вы отвезете меня в операционную и вынете мое сердце, пока будете ждать другое?

– Мы намерены отправить вас в операционную, пока ждем, да. Но мы не дадим вам пройти то, что мы зовем точкой невозврата. По-моему, вам известно, что я имею в виду. До тех самых пор, пока не увидим, как донорское сердце проходит в дверь операционной. Не потому что возможна какая-либо неурядица. Однако – никогда не знаешь. А что, если вертолет разобьется?

– Какая может быть разница? Без него я все равно умру в любом случае.

– Разница есть, – возразила она.

Мне подумалось, что она подразумевает: для нее. Не уверена, какая может быть разница для меня.

– Могу я попросить об одолжении?

– Конечно. Что угодно.

– Я знаю, в последние два раза, когда меня оперировали, вы прикладывали к моему сердцу пластины дефибриллятора. Чтоб оно снова заработало. – Этого я не видела, просто знала из того, что мне говорили. – И это нормально, потому что это было с моим старым сердцем. Только я читала, что иногда пересаженное сердце само начинает биться. Не всегда, но бывает. Иногда его просто отогревают, а оно начинает работать. Может, вы могли бы дать ему шанс. Понимаете. Самому забиться. Ведь я отношусь к нему как к какому-то гостю. В переносном смысле. Я буду привыкать к нему – и наоборот. И хочу, чтобы отношения у нас с ним сложились правильно с самого начала. Понимаете. Будьте радушны. Отнеситесь к нему как можно вежливее.

Хирург улыбнулась, но я не могла сообразить, о чем доктор думает. Надеялась, что она слушала меня правым полушарием мозга или, по крайности, обеими полушариями сразу, а не только тем, что за ее профессию отвечает, – левым.

– Условия будут диктовать обстоятельства, – сказала она. – Но я буду держать твою просьбу в голове. Мы будем настолько радушны, насколько способны.

– Спасибо, – произнесла я. – И еще одно. Это про мой дневник.

– Хорошо. И что про твой дневник?

– Я хочу записать в него что-то про операцию по пересадке. Но сделать этого не смогу. Потому что пропущу все на свете. Надеюсь, что вы сможете.

– Вы хотите, чтобы я написала в ваш дневник?

– Об операции. Ага.

– Что же вы хотите, чтобы я написала?

– Не знаю. Все, что покажется важным. Все, что захотите. Он будет на посту дежурной сестры. Сейчас я вам его дать не могу, потому что хочу еще повозиться с ним до того, как меня придут готовить. Но я всегда оставляю его у дежурной сестры, если только не бодрствую и не пишу в нем, потому что не хочу, чтобы его читала моя мать. А она, думаю, не преминула бы, выпади ей хоть полшанса. Так что просто верните его сестре на пост, когда закончите, хорошо?

Тут наступило молчание. И один раз она почесала голову.

– Просьба немного необычная, – заговорила врач. – Не могу сказать, чтобы о таком меня раньше просили. Но, полагаю, кое-что я могу сделать.

– Спасибо.

Потом она пожелала мне всего наилучшего и всякую такую обычную ерунду, какую говорят человеку в моем состоянии, а как только она ушла, я записала в дневник все, что смогла запомнить о нашем разговоре. В сильной спешке.

Сон про сердце, если только это мне не снилось

Ну вот, еще одно, что то ли было сном, то ли не было. Я даже не уверена, как должна отличать одно от другого.

Я решила, что записала все, что хотела, вот и погрузилась в легкий короткий сон минут, может, на десять-пятнадцать. Такой, в каком ты всего на три четверти спишь.

И во сне я увидела сердце.

Не само по себе настоящее сердце, я хочу сказать. Не просто красный мускульный мешок в паутине вен.

Скорее его движение. Путь ко мне.

Я спала и видела медицинский контейнер-холодильник. Болтается в чьей-то руке. Быстро пересекает автостоянку. Устанавливается в вертолет, держится в полной неподвижности, пока вертушка взлетает и на полной скорости несется по направлению ко мне. Он ярко-оранжевый. Холодильник, я имею в виду. Похож на оранжевый цвет безопасности на автострадах. На нем выписаны слова «Трансплантат» и «Орган». Возможно, «Орган-трансплантат» или, может, «Орган для трансплантации». Не уверена, потому как мне не видно контейнер целиком, уж так его закрепили. Но, не считая этого, все остальное видно по-настоящему хорошо. Я вижу даже клубочек пара от сухого льда.

Потом я проснулась, мамы все еще не было, и я гадала, было ли только что случившееся одним лишь сном или хоть какой-то кусочек происходил на самом деле. Может, часть моей души настолько слилась с перевозкой сердца ко мне в больницу, что я должна была встретить его и сопровождать.

Только не думаю, что от сухого льда поднимался бы клубочек пара. По-моему, ничего не будет, пока контейнер не откроют, чего не сделают, пока он не окажется в операционной со мной, а потом, наверное, вознесется целое облако пара. Но пока эти медицинские холодильники закрыты, а они закрыты абсолютно плотно, никакой парок не пробьется.

Может быть, я спала и мечтала одновременно и каким-то чудесным образом вставила этот маленький эпизод в свой сон.

А остальная часть, наверное, была реальной.

Жаль, мне это не приснилось до того, как доктор Васкес пришла побеседовать со мной, тогда бы я спросила про медицинский холодильник, какого он цвета, но, может, она и сама не знает, потому что его тут все еще нет.

Кроме того, вдруг все это было одним лишь сном и ничем больше.

Только, по правде, я так не думаю. Я очень хорошо все чувствую. И это не было похоже на сон.

Секрет про меня и это сердце

Вы понимаете, о чем я говорю не переставая? Про смену формы? Смену мест? Про угасание тут и свечение где-то еще?

Так вот, с одной стороны, приближается смерть. Радости от этого никакой.

С другой стороны, пусть это и не тот исход, к какому вы сознательно стремитесь, но и он начинает казаться каким-то… умиротворяющим. В сравнении с альтернативой.

Противоположно тому, когда врач-хирург вскрывает тебе грудь сверху донизу, проламывается электропилой через грудину, раздвигает грудную клетку (до тех пор пока она не распахнется так, что хирург может влезть в нее обеими руками в перчатках, а все остальные в операционной – увидеть твое слабое инвалидное сердце, старающееся изо всех сил, но справляющееся из рук вон плохо), вырезает это несчастное сердце, которое – наиважнейший орган выживания, хотя это ни о чем и не говорит, выбрасывает его и вшивает большой мускульный ломоть от кого-то совершенно другого, потом отвозит тебя на каталке в интенсивную терапию, где ты позже просыпаешься с ощущением, словно стояла на коленях посреди улицы, а мчавшаяся машина саданула тебя прямо посередине груди (невзирая на укол морфия, способного уложить небольшую лошадку).

Не то чтобы я не рада ее умению. Не хочу казаться неблагодарной. Не то чтобы я не буду по-настоящему счастлива, когда это кончится. Только прямо сейчас это продолжается. Прямо сейчас я смотрю этому прямо в глаза и пишу чертову правду о том, что чувствую. Просто пытаюсь описать, что ощущаешь после того, как внутренние часы были перезапущены, а новый механизм неожиданно настроился на большую боль и борьбу.

Это громадный секрет про меня и про это сердце. У меня сейчас, когда все произошло, смешанные чувства по поводу его появления.

Прошу вас, кто бы ни взялся это читать, пожалуйста, пожалуйста, никогда-никогда не рассказывайте моей маме о том, что я только что написала.

Дорогая Вида!

Сижу в ординаторской с двумя хирургами, которые ассистировали мне при пересадке тебе сердца. Обмениваемся мнениями о том, что написать. Совсем не уверена, что делать, и, хотя эти двое оказывают мне громадную помощь в операционной, они мало чем способны помочь в ординаторской при записях в дневник. Так что просто буду стараться по мере сил.

Мне кажется, у вас нет желания узнать как можно больше чисто медицинских подробностей, вроде того, заказывала я или не заказывала дополнительную дозу крови, да как беспокоило сестер в ОИТ количество жидкости в ваших дренажах, или как долго мы следили за новым сердцем, прежде чем решили, что с вами все нормально и нам можно пойти попить содовой. Все это есть в моих записях, если вас заинтересует, но, как мне кажется, вы мне свой дневник дали не за этим. Так что я выскажу еще несколько личных замечаний, которые идут у меня от самого сердца. Насколько это устраивает?

Я знаю вас давно, Вида. Мы возвращаемся немного назад, не так ли? Это был третий раз, когда я вскрывала вашу грудную полость и видела, как бедное блокированное сердце изо всех сил старалось разгонять кровь. Первые два раза, разумеется, были второй и третьей стадиями ваших процедур Норвуда.

Отмечу пару моментов.

Первый. Всякий раз, скрепляя грудину пациента, я выражаю пожелание или, в зависимости от случая, даже читаю молитву: это последний раз, когда кто бы то ни был имел возможность воочию видеть биение этого сердца. Вам я такого желала уже дважды и помню ощущение от мысли, что ваше бедное сердце в своей короткой жизни слишком уж часто подвергалось выставлению напоказ и досмотру. Только на сей раз мне довелось пожелать этого с большей убежденностью. Когда проходишь вторую стадию Норвуда, уверенной быть трудно. Нереалистично. Понимаешь, что, наверное, будет и третья, особенно в вашем случае. Потом, после третьей, ты просто не знаешь.

Однако на сей раз мы, возможно, действительно добились своего.

Надеюсь на это.

Второй момент. Хочу сказать, что, невзирая на то что с медицинской точки зрения такое звучит нелогично, я чувствую некоторую вину перед вашим старым сердцем. За то, что перестала ему помогать. Оно было все еще живо, все еще старалось. Пришлось напомнить себе, что оно одновременно и слабело, а вскоре и покончило бы с вашей жизнью. Но всякий раз, когда я видела его, оно казалось таким отчаянно смелым в своих трудах.

И последнее. И это то, с чем оба моих коллеги согласны на сто процентов, а мы заглядывали во много грудных полостей и видели множество разных состояний. Мы видели сердца старые, дряхлые, чрезмерные по объему и покрытые жировыми отложениями. Видели сердца новорожденных размером едва ли не с грецкий орех. Видели внове пересаженные сердца, маленькие и подходящие, и бьющиеся в старых телах, выглядевшие слишком молодыми и задорными для своего окружения. Мы видели сердца с единственным желудочком, как ваше, силившееся делать свою работу вопреки подавляющему неравенству сил. Но есть одно, чего мы никогда не привыкнем видеть, – пустая грудная клетка, в которой сердца нет вообще. И сколько бы пересадок ни делали, мы действительно так и не привыкли к поразительному потрясению от такого зрелища.

И еще одно, о чем, я догадываюсь, вы захотите узнать. Я не применяла электрошок к вашему новому сердцу. Пошла бы на это, если бы пришлось. Если бы сердце фибриллировало хотя бы на несколько секунд дольше. Но я помнила вашу просьбу и дала ему чуть-чуть больше времени. Просто согрела его и доверилась ему на долю-другую секунды больше – и оно начало биться само. Я помню, вы сказали мне, что это важно. Уготовить ему радушное начало.

Хорошей вам жизни, Вида. Разумеется, я еще увижу вас, но, надеюсь, по прошествии ближайших нескольких лет видеться мы станем гораздо реже. Двигайтесь не спеша, хорошо о себе заботьтесь, но не пренебрегайте тем, что зовется делом бытия, делом жизни теперь, когда вам выпал такой шанс.

С привязанностью и в немалой мере с восхищением,

Хуанита Васкес.

Ричард

Дорогая Майра,

цель этого электронного послания – сообщить вам, что со мной все в порядке. Уже несколько дней собирался написать. С тех самых пор, как благодаря вам смог продержаться у могилы. Извещаю, что со мной все в порядке.

Если теперь я могу быть в порядке!

По правде говоря, я все еще словно в тумане. Я застрял на той самой нейтральной полосе, про которую, помнится, в свое время пытался вам объяснить. Несомненно, не сумел. Хуже того, может быть, я только подумал об этом. И на самом деле про это вовсе и не говорил. С недавних пор трудно стало отделить одно от другого.

Упомянутая мной полоса – это туманящий шок оцепенения, который следует за душевной травмой. Отпускает порой, но очень ненадолго.

В каком-то смысле это даже благо. На самом деле. Утром просыпаешься безо всякого понимания, где ты. Никакой памяти о том, что потерял. Потом она медленно возвращается к тебе, неся за собой ошеломление. Это ужасно, но легко. Всего-то и нужно – встать да умыться. Потом звонишь приятелю и сообщаешь, что ты встал с постели и умыл лицо, а он говорит: «Классно, Ричард! Ты обязательно выдержишь». Ничего не упоминается о более мелких деталях: пропущенный день работы, неупорядоченная чековая книжка, кипы счетов и уведомлений. Никто не осмеливается предположить то, на чем, уверен, потом все будут неустанно настаивать: жизнь и после такого не останавливается, она продолжается.

В какой-то момент просто переставить одну ногу впереди другой становится поводом для гордости.

В последнее время я частенько говорю о себе во втором лице. Точно не знаю, что это значит.

Впрочем, подозреваю, что впоследствии шлагбаум над моей жизнью не опустится очень уж низко. Только в данный момент я предпочел бы об этом не думать.

Сегодня я почти уже отправился навестить Виду в больнице. Хотя и знаю, вы считаете, что это плохая идея. Вы дали это понять очень ясно, когда мы разговаривали. Все ж, полагаю, раньше или позже, но съезжу обязательно. Это одна из тех мыслей, что выжигает в мозгу дырку на затылке, куда ты ее запихиваешь каждый день ежеминутно. Невозможно перестать ощущать то, как она покоится (или, скорее, беспокоится) там, во временном хранилище. Она становится раздражителем, и тут обнаруживаешь, что поступаешь с ней, как устрица, обволакивающая жемчугом частичку чужеродного тела – из самозащиты.

Я просто-напросто уверен, что не выдержу и навещу ее – вопреки совету – когда-нибудь. Сегодняшний день поначалу казался ничем не хуже другого, чтобы наломать дров.

Однако случайно прозвонил спасительный колокольчик. Поскольку вначале я должен был устранить небольшую протечку масла в машине. Позвонил механику, но тому понадобилась еще пара деньков, чтобы приступить к починке.

Эта деталь с недавних пор едва не вгоняет меня в оцепенение. Если какой-нибудь невинной душе суждено слететь с дороги под чудесным весенним дождем по масляной пленке, неспособной впитаться в тротуар и попросту собирающейся в лужицу там, где резина касается дороги, очень важно, чтобы в этом масле моего не было ни капли. Чтобы в этом новом бедствии не было моего участия.

То, что прогноз погоды не обещает дождя, на мой взгляд, не имеет значения.

Только подумайте: никакого дождя не обещали в тот вечер, когда Лорри ушла от нас.

Извините, что подбираю эвфемизмы, но я сейчас до того чувствителен, что правду воспринимаю как вид жестокости.

Короче. Я отложил посещение до той поры, когда смогу быть уверен, что у меня не подтекает масло на дорогу и я ничем не осложняю вождение какой-нибудь невинной душе, едущей следом за мной или последующей тем же путем позже. Душе, возможно, незаменимо близкой для кого-то. Полагаю, так или иначе, но любой или любая для кого-то незаменимы.

Вы не находите странным, что мы все разъезжаем, повсюду роняя частички самих себя? Масло, смазку для коробки передач, антифриз. Старую резину. Куда ни поедем – везде оставляем ненужные следы. Хорошо, ладно, полагаю, вы скажете: наши машины – это не мы. Но я не столь уж уверен. Точно так же говорят и про собак, а те растут и через некоторое время становятся похожими на хозяев. Только вот и собаки, и машины, по-моему, нечто большее, нежели созданное нами по нашему подобию.

Отчего я так много болтаю? В жизни никогда болтуном не был.

Не знаю, Майра, почему вы меня терпите. Если, само собой, считать, что – терпите. Наверное, потому, что вы любили Лорри так же сильно, как и я. Может быть, мы два единственных в мире человека, которые в тот вечер так много утратили. Людей связывают узы по всяким разным причинам. Почему бы и не по такой?

Скорее всего, я напишу, когда повидаюсь с Видой. Мы можем сравнить наши впечатления. Несомненно, поймем, как вы были правы.

Всего вам наилучшего.

Ричард

Дорогая Майра,

у Виды я еще не был. Жульничаю. Пишу раньше.

Я должен кое в чем признаться.

Я не переношу лактозу. А, как вам, само собой, известно, у Лорри такой проблемы не было. Вот и держали мы всегда в доме оба вида молока. Только в тот вечер такого, какое пил я, не оказалось. Глупо, если подумать, ведь я же взрослый мужчина. Мне тридцать шесть лет. Не десять. С чего мне обязательно нужно молоко за ужином? Обычная штучка из тех, какие рождает привычка.

Всего-то от меня и требовалось – поломать заведенное правило. Сказать: «Ну и пусть. Воды попью».

Только это от меня и требовалось, Майра.

Всего-то и было делов.

Можете себе представить, чем это обернулось и с чем мне всю жизнь теперь жить?

Я произнес эту фразу уже раз триста с тех пор. Я просыпаюсь ночью, выговаривая ее. А до того, как проснуться, уверен, бормочу во сне.

«Я воды попью».

Я мог бы просто попить воды.

Или, уж в самом крайнем случае, почему я сам не поехал за молоком? Ведь нужно-то оно было – мне. Я принес домой кое-какую работу. Сидел в гостиной, работал на компьютере, и Лорри вдруг сама решила выскользнуть из дома и купить того молока, какое пил я.

Я и знать не знал, что шел дождь. Он был до того слабый, что даже по крыше не стучал. Так, полагаю, побрызгал несколько минут. Дождик на склоне осени. Первый за долгое время. Есть какое-то объяснение в физике. Позже, после того как минут десять-пятнадцать лил сильный дождь, масло смыло с дороги. А поначалу… Нет, как такое возможно? Ведь нельзя же из шланга смыть масло с подъездной дорожки к дому. Я пробовал. Только тут что-то связано с первыми минутами дождя. Вода ложится поверх масла. Или что-то подобное. Мне как-то разъясняли. Но с тех пор я не расспрашивал, потому что невыносимо выслушивать это еще раз.

Несвязное какое-то признание. Зато теперь я высказал это другому человеку, может, теперь наконец-то смогу уснуть.

С другой стороны, может, и нет.

С наилучшими пожеланиями.

Ваш зять (я все еще зять?)

Ричард

Утешительный камень

Когда я приехал в больницу, мать Виды, Абигейл, куда-то пропала, ее нигде не могли найти.

Не очень понимаю, почему, но для меня было важно отыскать ее.

Может быть, причина была в ощущении, будто я знаю Абигейл, поскольку получил от нее письмо, где шла речь о возможной встрече нас всех, как только Вида покинет отделение интенсивной терапии. И подавалось это как самая нормальная вещь в мире. Нечто, никоим образом не способное разрушить и без того еле тлеющую жизнь. Будто это удержит кого-то от поспешности. Будто такая встреча не способна причинить боль.

Обратите внимание, я говорю так, будто сам никоим образом не несу за это ответственность. Но я обязан донести правду, а она такова: если б я захотел остаться безымянным, чтобы Абигейл никогда не узнала, как со мной связаться, то смог бы. По сути, анонимность – стандартная практика в донорских договорах. Донорская программа побудила ее написать мне. Но там просто так адресов не дают. Дальнейшему контакту способствовал я. Потом, в тот момент, когда указанный контакт принял мое предложение, я пошел на попятный и стал ощущать, будто мне навязываются.

И все же – я в больнице, готовый к драме.

Почему? Трудно сказать. Но я догадываюсь.

Полагаю, хотелось видеть в этом одну из тех душещипательных историй в вечерних новостях. Жизнь прорастает из смерти, и даже самая жуткая трагедия способна обернуться чудом. И вот она, эта осчастливленная молодая особа, лежит на больничной койке, дышит. Живая! Живое доказательство.

Какая награда для погибшей женщины и ее ввергнутого в горе семейства!

Стоя тогда в голом больничном коридоре, я, верите ли, начинал прозревать, что впереди мне уготовано нечто большее, чем простая встреча. Это будет что-то серьезное.

Может быть, как раз поэтому-то мне и было важно найти Абигейл. Она была мне партнером в самоотречении, и я нуждался в ней. Возможно, с ее помощью я сумел бы отыскать свой путь.

Я даже спросил дежурную сестру на этаже, где лежала Вида, но, насколько той было известно, мамаша отправилась домой.

У меня было два варианта. Вернуться позже. Как будто на поездку в больницу не ушел целый недельный запас моих и без того скудных сил. Или заставить себя войти в палату к девушке одному, непредставленному.

По-видимому, был еще и третий вариант: забыть об этой сомнительной идее. Признать, что я наткнулся на красный свет, возможно, и поделом.

Только такой вариант я отмел, уже пройдя душой точку невозврата в этой истории с Видой.

Решил, что в первый раз увидеться с нею один на один как-то предпочтительнее. Не будет никого, кто мог бы наблюдать со стороны, кто заметил бы, что я заявился с неким намерением, эдаким смутным ожиданием выгоды. Особенно, если такое ожидание окажется ошибочным. Если я сяду в лужу.

Я простоял перед дверью до того долго, что подошли две медсестры и недоуменно на меня уставились. У одной из них застрял вопрос в поднятых бровках. Мол, мне непременно что-то надо. Мне и было надо. Только у них вряд ли такое с собой имелось.

Я вошел.

Ждал, что она будет спать, а она устроилась полусидя, опираясь на подушку, и не сводила с меня темных широко раскрытых глаз. Было в них что-то поразительное, что-то необузданное и жгучее. А я-то ожидал увидеть ее по крайней мере слабенькой и наполовину без сознания. Всего-то несколько дней минуло после такой болезненной операции, может, ее пичкают каким-нибудь сильным болеутоляющим? Если так, то с чего ее глаза выглядят так естественно?

Вообразить не мог, что ей девятнадцать лет, хотя из письма ее матери знал, что так оно и есть. Ее можно было принять за старшеклассницу: весит очень мало, хрупкая. Наверное, на грани анорексии, волосы грязновато-белокурые, может быть, и в самом деле грязные, а может, просто так смотрятся. Под глазами темные круги, тело какое-то странно вялое и бездвижное, лишь глаза живут полной жизнью. Один только большой палец правой руки в движении: как заведенный трется и трется по одному месту какого-то маленького овального предмета.

В вырезе больничного халата виднелась верхушка шрама, воспаленного, бугристого, припухшего. От него в желудке началось жжение, тошнота поднялась так, что захотелось сесть.

– Вы тот самый, – произнесла она. – А?

Я даже не подумал спрашивать, как она догадалась. Мне казалось, что это у меня на лице написано, что в палату я вошел с таким выражением, какое могло быть только у одного-единственного человека в мире.

– Да, – ответил я. – Тот самый.

Подойдя поближе, я сел на жесткий пластиковый стул. Помню смутное чувство разочарования. Точно не скажу, что я рассчитывал увидеть. Что бы оно ни было, я этого не увидел. Просто незнакомка, девушка, которую я прежде никогда не встречал.

Она повернула голову, следя за мной пристальным взглядом. То, как оценивающе она рассматривала меня, вызывало ощущение неловкости, а повести себя так же по отношению к ней я себе не позволял. Ни с того ни с сего задумался, куда устремлялся ее пристальный взгляд, когда я был в каком-то другом месте. Все это было из-за чувства, что в мире существую я один, а все остальное воспринималось сном.

– Моя мамуля не шутила в письме, – сказала она. – Тогда, по правде, все решалось, наверное, в несколько дней. Именно столько мне оставалось до смерти. Вы и впрямь получили возможность взглянуть смерти прямо в лицо. Вы знаете?

– Это потому-то вам понадобился утешительный камень? Ведь это утешительный камень у вас в руке? Так?

Она поднесла камень к лампе, словно собиралась изучить его получше. Или позволяла сделать это мне. Или то и другое.

– Идите сюда, – позвала она. – Хочу вам его показать.

Я придвинулся поближе, не очень-то понимая, что пытался увидеть.

– Видите, какой он вот тут гладкий? – Она указала место большим пальцем. Потом взяла камень за края.

Я глянул пристальнее, но не очень понял, увидел или нет. Может быть, и было чуточку глаже. Разница была не очень заметна.

– Я большим пальцем сделала, – сказала она. – Сточила камень.

Я потрогал подушечку ее большого пальца. Хотелось нащупать, увидеть, есть ли мозоль. Убедиться, что сточилось больше. Кто кого на самом деле побеждал.

Неожиданное касание пронзило нас электротоком. Или на самом деле током только меня прошибло. Как узнать про нее? У нее и впрямь на большом пальце была грубая мозоль вроде тех, которые образуются у гитаристов на кончиках пальцев.

– Это с водой схоже, – заметила она. Я понятия не имел, что было за сходство с водой. Я ничего не замечал. – Ведь и не подумаешь, что вода может сточить камень. А она это делает. Просто на это требуется время. Я хочу посмотреть, сумею ли протереть маленькое углубленьице прямо в центре камня. На это, может, немало времени уйдет. Но время у меня есть. Теперь есть.

– Я должен идти, – выговорил я.

– Вы верите в любовь с первого взгляда?

Не колеблясь, я выпалил:

– Нет.

– Нет? Нет?! Вот не думала, что у кого-то хватит цинизма сказать «нет».

Ее большой палец вновь принялся совершать привычные круговые движения по утешительному камню. Полагаю, если кто поставил целью протереть ложбинку в твердом камне, то отвлекаться от этого занятия не стоит.

– Все же остаюсь при своем, – сказал я. – Только это не цинизм. Как раз напротив. Во мне слишком много почтения к любви, чтобы поверить в такое. Я не признаю даже понятие страстной влюбленности. Ее безумную составляющую, я имею в виду. Всем нам уж слишком бы повезло, если б любовь была тем, в чем мы раз – и оказались. Вроде: «Забавная со мной штука сегодня случилась. Шел по улице, споткнулся и в какую-то любовь шмякнулся». В любовь не шмякаешься без ума, к ней восходишь. Тут требуется тяжкая работа. Вот почему я убежден, что нельзя полюбить того, кого не знаешь. Любить и значит знать того, кого любишь.

Тут я остановился, перевел дух. Такое ощущение, словно с похмелья поплыла голова, будто я и не в палате вовсе, так случалось в последние дни. Еще я понял, что наговорил куда больше, чем нужно было.

В последнее время слишком много болтаю. В тех редких случаях, когда рядом есть слушатели. А я болтуном никогда не был.

Все меняется.

– Значит, мне надо вас узнать, – сказала Вида.

Дверь палаты распахнулась, вошла какая-то женщина. Я понял, что это Абигейл, мать Виды. Ошибки быть не могло. Я заранее знал, что так будет.

Я вскочил на ноги, будто меня поймали на преступлении.

Мамаша запрокинула голову, словно вопрошая, наверное, надеялась, что я сам представлюсь, не заставляя ее доходить до такой грубости, чтобы спрашивать.

– Ричард Бейли, – сказал я.

Лицо у нее смягчилось, Абигейл поспешила пересечь палату, она широко раскинула руки и обхватила меня. И не отпускала. Я неловко стоял, не слишком усердствуя с ответными объятиями. Через некоторое время мне удалось просунуть ладонь ей на спину, эдак по-братски похлопать, и она выпустила меня на волю.

Я понял, что все это время не дышал.

Абигейл была маленькой, низенькой, ей приходилось по-журавлиному вертеть шеей, запрокидывать голову, чтобы заглянуть мне в лицо. А я не из великанов. В ее глазах читалось многое и многое предназначалось мне. Мне все это было не нужно, и я отвел взгляд.

– Вы получили мое письмо, – сказала она.

– Да. Спасибо вам за него.

– Я говорила совершенно искренне, мистер Бейли, хочу, чтоб вы знали это. Мы так соболезнуем вашей утрате. Нам бы не хотелось, чтоб вы сочли, будто оттого, что нам она пошла на пользу, мы не сочувствуем вам.

– Я так не считаю.

Я ощутил потребность убраться вон. Желание вернуться в свое замкнутое состояние. Мне захотелось оказаться дома, укрыться покрывалом – и чтоб никто меня не рассматривал. Я чувствовал, что не в силах выдержать этого.

Во мне кончилось горючее.

– Мне такое и в голову не пришло бы, – сказал я. – Вы сами чуть не потеряли любимого человека, так что, наверное, понимаете лучше других.

Я двинулся к двери.

– Вы же не уходите? – воскликнула Абигейл.

– Приходится. Я еще приду. Я вернусь, когда… Мне просто необходим свежий воздух, – произнес я. – Или еще что.

В двери я оглянулся на Виду, и, само собой, она все так же пристально смотрела на меня. Глаза по-прежнему были единственным, что жило полной жизнью, а большой палец – единственным, что двигалось.

– Спасибо за сердце, – произнесла она.

Поразительно простые слова среди этой взметнувшейся круговерти жизни, смерти и признательности.

– Носите на здоровье.

Я повернулся, направляясь к выходу. Но потом, по причине, которую трудно объяснить, еще раз глянул через плечо.

Вида держала какую-то книжку без названия на обложке и взяла ручку. Стало немного любопытно. Уж не ведет ли она дневник своей жизни? Может, торопится записать подробности нашей встречи, пока они не забылись?

Я не стал оставаться, чтобы узнать.

Я проехал сорок миль до дома и завалился спать на двое суток.

Пока лежал, задумался о дневниках. Я их никогда не вел. Никогда и не думал о таком. Есть ли в них утешение? Должно быть, иначе люди не утруждали бы себя писаниной. И все же не было уверенности, что я способен представить, в чем это самое утешение таилось бы.

С другой стороны, можно ли вообще правильно представлять себе утешение, в особенности если вокруг совершенно новый и неизведанный мир?

Допустим, я до сих пор не уверен, видел ли я в руках Виды дневник или это было нечто другое. Но сегодня утром, выбравшись наконец-то из постели (два дня спустя), я решился выйти из дому, купил эту записную книжку и сделал заметку о моей встрече с Видой и Абигейл.

Честно, не могу сказать, стало ли мне легче. Захватывает – это точно. Есть что-то в том, чтобы поведать историю, даже себе самому, это будит в нас желание продолжать повествование.

А вот утешение… Думаю, потребуется гораздо больше, чтобы прийти в норму.

Будет ли продолжение моей истории с Видой и Абигейл? Я не только не знаю этого, но и не уверен даже, чего бы хотел на самом деле.

Впрочем, так, на всякий случай, книжицу я купил довольно толстую.

Дорогой Ричард,

все гадаю, не попытаться ли мне еще разок отговорить тебя от поездки на встречу с этой девушкой.

Вот что меня беспокоит.

Ты спросил, верю ли я в то, что сердце и вправду вместилище всех человеческих чувств. У меня нет уверенности, что ты помнишь, но, когда я приехала на похороны, ты спросил меня об этом. Просто ни с того ни с сего.

Сомневаюсь, что я действительно в это верю. Сомневаюсь, что прежде вообще задумывалась о таком.

Поначалу я не придала значения твоему вопросу. Или, во всяком случае, чуть-чуть. Я приняла это за обычную любознательность.

Но вчера, ложась спать, я свела это кое с чем еще, что ты сказал мне там, на похоронах. Стоило ли собирать твои слова вместе? До сих пор не знаю. Но меня беспокоит то, до чего могут довести такие мысли.

Ты говорил, что однажды смотрел какую-то передачу, год или около назад. Про людей с пересаженными органами. Им казалось, что они ощущают какую-то связь со своими донорами, людьми, маленькие частички которых носят в себе. То неясное воспоминание, то любимая еда.

Ты помнишь, как говорил об этом?

Мне пришло в голову, что, возможно (только возможно!), ты способен придать слишком большую эмоциональную значимость сердцу Лорри. Словно бы оно в силах по-прежнему любить тебя так, как любила она. Как будто это рисованное сердечко с открытки на Валентинов день, а не настоящее. Но оно – орган, Ричард. Всего лишь орган. Оно качает кровь, вот и все.

Прошу извинить, что изъясняюсь так прямо. Помнится, ты признался, что правда для тебя сейчас – разновидность жестокости. Но на самом деле по этой причине и я пишу это. По-моему, лучше уж услышать это от меня, нежели доводить себя до вскрытия вен.

Ты сейчас очень раним, Ричард. Мы понесли ужасную утрату. Не ходи на встречу.

Это всего лишь орган, Ричард. Он не несет в себе ничего, кроме крови. Теперь – чьей-то чужой.

С любовью и извинениями,

твоя теща (да, по-прежнему)

Майра

Майра, дорогая,

вы уверены?

Есть ли хоть малейший шанс, что вы ошибаетесь?

К тому же уже слишком поздно. Простите.

Не могу сказать вам, кто прав, а кто неправ в этом деле, потому что присяжные все еще совещаются.

С наилучшими пожеланиями,

Ричард

Резина и дорога

Вида позвонила мне из больницы. Поздно, почти в час ночи.

– Я вас разбудила? – спросила она.

Само собой, разбудила.

– Откуда вы узнали номер телефона?

– Он же… в справочнике?

– А-а. Правильно. Так и есть. Вида, что у вас на уме?

– Просто я думала про фразу: «Где резина сходится с дорогой». По-моему, она из какой-то старой рекламы шин. У меня была как-то одна приятельница по переписке, которая, случалось, пускала ее в ход… Ну, знаете. Типа фигура речи. Она говорила: «Ага, тут-то резина и сходится с дорогой». Она имела в виду итог. Мол, к этому-то суть дела и сводится, понимаете? И это еще одно выражение, о котором я раздумываю. Суть дела. Оба они обозначают что-то и вправду важное. Я просто подумала, что фраза с резиной поинтереснее… из-за того, что случилось с вашей женой.

Мы оба надолго замолчали.

– Что ж, совершенно точно: конечный итог настал, – сказал я.

Фраза недвусмысленно означала конец разговору.

Затем, решившись придать ему иное, более чистое направление, я произнес:

– Хотел вас спросить, ведете ли вы дневник.

– Да-а, веду. Впрочем, я зову его пустой книгой. Но не должна. Потому как она больше не пустая. Мне ее Эстер подарила. А вы?

Как будто мне само собой известно, кто такая Эстер. Словно все подробности ее жизни очевидны.

– Вообще-то, – сказал я, – да. Веду.

И уж готов был признаться, что начал совсем недавно, что эту привычку я перенял от нее. По-моему, я напрашивался на какие-то указания. Как будто в этом было нечто большее, чем делал я. Как будто мне нужен был эксперт, чтобы вывести на верный путь.

Не успел я пуститься в объяснения, как она произнесла:

– Ничего себе! Это и вправду круто. У нас есть что-то общее.

И тут я не смог разочаровать ее.

– Вы приедете еще раз навестить меня? – спросила она, так и не дождавшись ответа.

– Да. Но прямо сейчас я снова отправлюсь спать.

– Обещаете, что приедете?

– Да.

Пообещал, чтобы покончить с разговором. Может быть, поеду, а может быть, нет. Только я четко знаю, что выбор за мной. Я мог дать слово, но все же не сдержать его. Мог попросту нарушить обещание. Люди так все время делают. Но не я. И все же нарушенное обещание вполне обычное явление.

Вида позвонила мне из больницы. Было поздно. После двух.

Спустя пять дней. Пять. В точности. Я считал.

– Вы же обещали, – сказала она.

– Не обещал, что приеду через пять дней или раньше. Просто, что приеду.

– Так вы же сказали, что навестите меня в больнице. А если вы прождете еще дольше, я буду дома.

– Нет. Я не так сказал. Вы спросили: «Вы приедете еще раз навестить меня?» – и я сказал «да».

А не слишком ли я увлекся разбором слов? И, коль скоро речь зашла об увлечении, не выдаю ли я себя с головой вниманием, какое уделяю всякому и каждому слову в нашем общении. Может быть, она посчитает, что у меня просто фотографическая память. Может быть, она и не подумает, что я воссоздаю разговоры вместо сна.

– Мне сейчас скучно, – произнесла она. – Лежать в больнице такая тоска. Вы хоть представляете себе, как долго я уже тут?

– Хм. Нет. У меня со временем как-то не очень ладится.

– Ну так я тут целую вечность. Попала еще почти за месяц до операции. Пожалуйста, приезжайте ко мне завтра.

– Возможно, – сказал я.

– Так не годится. Обещайте.

– Нет. Обещать не могу.

– Но вы же уже это сделали. Вы мне уже дали обещание. Вы же не можете забрать обратно. Так нечестно.

– Постараюсь изо всех сил. Я стараюсь как могу, Вида. И это все, на что я способен.

– Почему это так трудно для вас? – спросила она.

Это меня разозлило. И больше, чем я мог себе представить. Какая-то ерунда, а мне пришлось объясняться. Столько сил попусту.

– Вам не очень-то ведомо горе, – сказал я. – Ведь так?

Сразу же молчание в трубке. Потом:

– Мне не очень-то ведомо горе? Вы так только что сказали? Это мне-то горе неизвестно? Мне?! Да это все, что мне вообще известно. Не ведомо мне как раз почти про все другое.

– Это многое объясняет в таком случае, – заметил я.

– Что объясняет?

– Возможно, почему вы с трудом распознаете горе, когда сталкиваетесь с ним.

– Обещайте мне, что приедете.

– Хорошо, – отозвался я. – Обещаю.

Какой же я идиот! Раньше я таким не был. Или по крайней мере уверен, что не был. Зато теперь – стал. Это одно из весьма немногого, что мне известно наверняка.

Следующим вечером я доехал до больницы и встал на автостоянке.

А дальше – ни-ни.

Был довольно поздний вечер, что само за себя говорило: время посещений уже заканчивалось. У меня в запасе оставалось всего около пятнадцати минут.

Солнце нельзя сказать чтобы стояло все еще высоко, но того, что оно заходило, тоже не скажешь. Оно сияло над больничной кровлей, слепя мне глаза. Я прикрыл их ладонью, что не очень-то помогло, если вообще подействовало.

Понял: в здание я не войду.

Поднял взгляд на окно, любое из которых могло быть ее.

Поймал себя на том, что стал дышать осознанно: напоминал самому себе о каждом вдохе-выдохе, да так сосредоточенно, будто иначе организм мог бы разойтись по швам (готов поклясться, что это было недалеко от истины), и тосковал по дням, когда дышал вполне естественно, совсем о том не думая.

В раме одного из окон виднелась какая-то фигурка. Пациентка, посетительница. Откуда мне знать? Я стоял не настолько близко, чтобы увидеть. Могла бы быть даже Вида: нет доказательств, что не она. Только, похоже, шансов на такое совпадение не было.

Потом до меня вдруг дошло, что эта фигура меня видит куда лучше, чем я ее: меня-то солнце заливает ярким светом и глаза мне слепит. Предположим, это была она. Вида или нет, только я почувствовал себя уязвимым. Обреченным на неудобство. Мне вдруг показалось, будто шагаю по не совсем замерзшему озеру. Чувствую, как подается лед. Гадаю, не станет ли следующий шаг тем, когда я провалюсь. Под воду уйду.

Залез обратно в машину и поехал домой.

Я либо жуткий трус, либо наконец-то образумился. Зависит от того, кому, Виде или Майре, дать право вынести решение. А если бы такое право было у меня? У меня либо собственного мнения не бывает, либо я разрываюсь. Либо мнение мое разрывается.

Полагаю, это за посещение не засчитывается.

И, как мне кажется, не считается, что обещание сдержано.

Вида позвонила мне из больницы. Было еще рано – для нее. До девяти часов.

Я все это время не сидел дома.

– Я вас видела, – сказала она.

– Могли и ошибиться.

– Нет. Я не ошиблась. Я в окно смотрела. Я всегда в окно гляжу. Единственное, куда я еще в силах смотреть. Мне даже эти жуткие больничные стены видеть больше невтерпеж. Они меня с ума сводят. Они меня убивают.

– Вы скоро будете дома.

– Я видела вас на стоянке. Почему вы не пришли?

– Трудно понять, что видишь в такой дали.

– Откуда вы знаете, с какого расстояния я вас видела?

– Вида, я устал. Я собираюсь ложиться спать.

– Почему вы не пришли?

– Мне незачем объясняться перед вами.

– Но вы же обещали, что придете.

– Это мне урок на будущее.

– Так нечестно. И если вы скажете, что вся жизнь нечестная, то я завизжу.

– И не собирался такого говорить.

– Что ж тогда вы собирались сказать?

– Собирался сказать: «Спокойной ночи, Вида».

– Вы знаете, что я вам снова позвоню.

– Да, – ответил я. – Это я знаю.

Дорогая Майра,

наверное, мне следовало послушаться вас. По-моему, вы были правы.

Любящий вас

Ричард

P.S. Впрочем, на самом деле я не считаю, что все это связано с вопросом, который я вам задал на похоронах. Не думаю, что я настолько потерян, что уверовал, будто вся любовь, какую Лорри накопила за целую жизнь (в особенности любовь ко мне), все еще обитает в сердце. По-моему, тут западня попроще. У Виды есть частица Лорри. Настоящая частица женщины, которую я люблю. Внутри. Живая. Бьется. Она ее носит. Разве это оставило бы кого-то равнодушным?

Надеюсь на это. Хочется верить, что хоть я и полностью растерялся, но я не совершенно потерянный.

Кстати. Сказанное мною про связь с сердцем – это правда. Насколько я знаю. Во всяком случае, в определенной степени это правда. За исключением того, в чем это неправда. Если исключить рассмотрение в свете того своеобразного феномена, при котором что-то может быть правдой и неправдой одновременно.

Боже праведный. Послушайте меня. Я стал адвокатом конфликтующих реальностей. Или, может быть, это избыточно. Может быть, только такого рода адвокаты и существуют.

Боже, помоги нам всем.

P.P.S. Сегодня я сложил в коробки одежду Лорри. Только и всего. Надеюсь, вы не ждали от меня большего. Просто уложил все в коробки. Перетянул их клейкой лентой поверху. Я не вынес их из дому или еще что. Этого мне никогда не сделать.

Будем разумны.

Ричард, дорогой,

поверь, пожалуйста, что мне нет никакой радости оказаться правой в таком деле.

В твоих объяснениях есть смысл. Часть из них даже правдива.

Только мне все еще не дает покоя один вопрос: а как быть с той пожилой женщиной, которой достались роговицы Лорри? Почему ты не отправляешься заглянуть в ее глаза?

Взаимно любящая тебя

Майра

P.S. Интересное совпадение. Ты паковал коробки и стягивал их лентой. Я же разрезала скотч на коробках и выкладывала из них все. Ну, из одной коробки, во всяком случае. Сегодня прошлась по чердаку и нашла целый ящик с фото девочек в детстве. По-моему, больше, чем на половине из них есть Лорри, снятая еще ребенком. Разумеется, они очень много значат для меня, и я бы никогда не смогла расстаться с ними целиком. Но готова поделиться ими с тобой.

Майра,

о да, прошу вас! Прошу, все, что сможете подарить мне. Столько, сколько сами позволите себе отдать, благодарю вас. Это так много значило бы для меня.

Понимаете, я тяну со своей стеной. Позавчера пошел на гаражную распродажу и накупил целый ящик фоторамок самых разных размеров. В большинстве 8×10[4], но вообще-то всего понемногу. Выбор велик, а набрал я всего почти даром. Цены классической гаражной распродажи. Что немаловажно, поскольку, само собой, я не работаю.

Пока нес покупки до дома, то в тот момент был почти счастлив. В общем.

Зато потом пришел домой и выяснил, что у меня совсем немного фото без рамок. Я не позаботился проверять. Хотелось думать, что мои фотозапасы неисчерпаемы. Бездонны. Едва не до того доходило, что я себя обманывал, полагая, будто еще больше фотографий появится, словно бы по волшебству, на дне темного ящика комода или на компьютере.

Едва, но не доходило. Уж не настолько я плох.

Глупо, да?

Я тянул с добавлением фотографий на стену. Дошел до одной в день. И я понимаю, прозвучит безумно, но меня ужасал тот момент, когда мне придется остановиться. День, когда я увижу, что не осталось фотографий, которые следовало поместить в рамку и повесить.

Я чувствую себя сумасшедшей Сарой Винчестер, построившей свой безумный Таинственный дом Винчестеров[5] (неприятно близко к месту, где я жил), чтобы задобрить призраков всех душ, погибших от пуль, вылетевших из винтовок «винчестер». Все достраивала и достраивала его, совершенно не желая завершения из страха перед тем, что произойдет, если она когда-нибудь прекратит строить.

Не знаю, что, по ее мысли, должно бы произойти. То есть не совсем правда, что не знаю. Должен знать, как и любой, кто работал там гидом, когда учился в старших классах (Майра, я вам об этом когда-нибудь рассказывал?). Я до сих пор наизусть помню свои пояснения экскурсантам по всему маршруту. Но я не могу вам сказать, что в действительности было у сбрендившей старухи на уме и каких бед она боялась, если когда-нибудь остановится.

Знаю только, что был бы по-настоящему признателен за фото Лорри.

Что бы я без вас делал, а, Майра?

Премного благодарный и сильно любящий вас

Ричард

P.S. Сегодня позвонил Роджер. Из университета. Похоже, ему хочется, чтобы у моего отпуска уже появилась конечная дата. Как будто я могу попросту, невзирая на горе, определить день, когда полегчает до того, что я снова смогу работать. А еще полагаю, он хотел, чтобы я взял да и огласил ему эту дату. Все это совершенно нелепо, но в то же время и полностью подавляет. Под конец нашего разговора я раз-другой только что трубку не бросал. Может быть, мне понадобится новая работа, когда я буду готов возобновить преподавание. Или, возможно, он проявит понимание. В данный момент не нахожу в себе ни клеточки, которая пришла бы от этого в волнение.

P.P.S. Еще раз благодарю за фото. За все, какими вы позволите себе поделиться.

Провода

Все еще в пижаме и халате я пошлепал наружу забрать почту. Босой. Нечесаный.

Признание далось бы легче, если бы почту доставили утром. Давайте на минуту сделаем вид, что именно утром это и произошло.

Не спеша я открыл почтовый ящик. Будто в нем могли находиться яд, или взрывчатка, или, еще хуже, что-нибудь, требующее действий, например какой-нибудь счет.

Внутри обнаружил отпечатанную в типографии листовку о пропавших детях. «Вы не видели меня?» Я не видел, но что-то сжалось в груди. Все эти утраты… Потом сообразил, что родители могут по крайней мере надеяться, что снова встретят своих детей, и сочувствие пошло на убыль. Или, во всяком случае, притупилось. Отвратительно, но – так и было.

Под листовкой находился какой-то каталог и толстый большой конверт экспресс-почты, как я понял, от Майры. Правда, в обратном адресе имени не было, но я узнал название улицы, да и никого больше в Портленде я не знаю.

Сердце забилось слишком часто. И – болезненно.

Я понес конверт в дом и вскрыл его, все еще стоя в гостиной. Извлек объемную пачку любительских снимков.

Правду сказать, развернуть их веером и рассмотреть не получилось: не было на что положить. Попытался, но кончилось это тем, что часть фотографий разлетелась. Ну, я и рухнул на колени. В буквальном смысле – рухнул, даже больно стало. Впрочем, болью отдавалось все.

Я разгреб снимки перед собой.

Не сказал бы даже, что рассматривал их один за другим. Просто оставил рассыпанными перед собой наподобие какого-то языческого идола, и оставался стоять перед ним на коленях, и…

И ничего.

Просто стоял там. На коленях. Перед ними.

Я бы предпочел сообщить, что рыдал, как дитя. По правде, я никогда не плачу. С какой любовью рассказал бы я о чувствах! Только, по-моему, у меня не осталось ничего. Если не считать пустоты. Просто пустота небытия, которая, так и кажется, распухает в груди, давит. Такой громадной массе небытия, чтобы развернуться, необходимо пространство.

В последнее время у меня появилось ощущение, как будто смерть Лорри тряхнула меня так, что вырвала мой провод с вилкой из розетки в стене. Вот и нет теперь ничего. Никакого источника энергии.

Или, может быть, Лорри и была той питающей станцией, к какой я был подключен. Если не считать, что я ходил и говорил еще до того, как встретил ее.

Но, может быть, встреча с ней изменила все.

Не могу сказать, сколько времени прошло, прежде чем я сумел собрать снимки. Мне показалось, что час, но, может, всего лишь минута. Понятия не имею. Если я не способен даже назвать или обозначить то, что творилось в моей собственной груди, как можно доверять мне в том, что касается времени?

Через некоторое время (понятия не имею, во сколько) я отделил-таки четыре снимка. Безо всякого особого разбора. По сути, я выбрал те, что лежали на ковре изображением вниз.

Остальные я осторожно собрал и опустил обратно в тот же конверт, более или менее не просмотренными. По меньшей мере, нерассмотренными. Ничто не бросилось в глаза, ничто не запомнилось.

В моем безумии есть метод. Что, само собой, не делает его менее безумным. Просто оно проявляет постоянство, что лучше, чем ничего.

Когда смотришь на какую-нибудь фотографию слишком много раз, или чересчур долго, или и то и другое вместе, то теряешь ее. Она западет в память. Наизусть. И какое бы чувственное воздействие она на тебя ни оказывала, оно уменьшается вплоть до никакого. После можешь часами пялиться на нее, стараясь воссоздать первоначальный эффект, но от этого только хуже становится.

К тому же получить новые фото Лорри, которые я никогда не видел, было событием до того монументальным, что мне было невыносимо предвидеть, как оно закончится. Хотелось воссоздавать его – снова и снова. Каждую неделю в течение месяцев. По три-четыре снимка за раз.

Или, может, мне пришлось бы уменьшить их количество еще сильнее. До двух за раз, а то и до одного.

Я перевернул те, что держал в руках.

На первом снимке Лорри было лет пять-шесть. Объектив подловил ее вместе с двумя сестренками и выводком недавно родившихся котят. Я рассматривал, как цвет волос сестер сливался в один. Три девочки были настолько похожи, что различались только по росту, и я вглядывался в их волосы цвета темного меда, остриженные одинаково коротко. Лорри протягивала руку к спинке взъерошенного котенка.

Я перевернул следующее фото.

Лорри в возрасте двух-трех лет, одна, одетая в узорчатое платье, доходившее ей лишь до половины поразительно худых бедер. Застенчиво улыбается, глаза потуплены. Позади нее дверь, по-видимому, какой-то крепости или замка. Что-то вроде фото на отдыхе.

Третий. Лорри в возрасте тринадцати лет, или, может быть, пятнадцати, или где-то в этом пределе, стоит между родителями, одетая, похоже, в платье из шифона, которое не идет ей ни чуточки. И кажется, она это тоже понимает. Ее явно вырядили по какому-то случаю, и от этого она чувствует себя как рыба, вытащенная из воды, и это заметно. И опять: взор потуплен, глаза никак не хотят смотреть в объектив.

Я немного помедлил, прежде чем перевернуть четвертый снимок. Гадал, а вдруг на нем она глядит прямо в фотоаппарат. Так вся и брызжет уверенностью.

Перевернул.

Лорри с двумя сестренками. Очевидно, отправляются на какую-то вечеринку или на колядование в Хеллоуин. Сестры Лорри обрядились в призрака и ведьму. Лорри же единственная из трех выбрала костюм, не имевший отношения к ужасам. Пират. Лорри была пиратом. Такой я бы мог ее снять. Я видел в ней пирата, уверенного, самодовольного. Готового стать победителем. Но на фото она уставилась глазами (простите, одним глазом, другой был скрыт под черной повязкой) в пол.

Лорри в детстве была застенчива? Ей трудно давалась уверенность в себе?

Впервые за долгое время я был потрясен до глубины души. То есть я еще был способен что-то ощущать. Она была так уверена в себе, когда я познакомился с ней, каких-то жалких девять лет тому назад. И это одно из того, что привлекло меня в ней. Такое приятное чувство: она знала, куда идти, – почти всегда, почти инстинктивно, даже если я не понимал.

Если бы она была застенчивой молоденькой девушкой, я должен был о том знать. Почему не знал? Почему не спрашивал?

Почему не встретил ее раньше?

Я отправился обратно в постель и долго спал, готовясь вставить в рамки четыре фотографии и повесить их на стене.

Я сидел, неудобно опершись спиной о неудобную спинку неудобного стула и неотрывно смотрел в окно, избегая тем самым глядеть в лицо Абигейл. Столики в кофейне были из тех, что высоко вздымались над полом так, чтобы пользоваться ими можно было и стоя. От этого и стулья были до странного высоки, с перекладинами, куда ставить ноги. Но Абигейл не дотягивалась до перекладины, а потому болтала ножками, как малышка-детсадовка. Она одергивала платье, часто переминалась с боку на бок, жестом руки выражая досаду, что не в силах не обращать внимания на такое неудобство.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, – сказала она.

– Не стоит благодарности.

– Из сказанного в сообщении я знаю, как вам, должно быть, тяжело выбираться из дому и хоть что-то делать.

– Да, – кивнул я. – Так и есть.

– Ну вот… Так что спасибо, что пришли сюда встретиться со мной.

Только я уже однажды отпускал ей грехи, и казалось слишком утомительным делать это еще раз. Людям следовало бы объединять свои запросы на меня. Ни в коем случае не растрачивать мои ресурсы сверх необходимого.

Я вновь глянул в окно.

– У вас есть дети, мистер Бейли?

– Ричард, – поправил я.

Еще один пример: я уже в третий раз попросил называть меня Ричардом.

– Ричард.

– Нет. Детей у меня нет.

– Ваша жена не хотела детей?

– Она работала с ними. Учительницей была у четвероклашек. Так что детишек она любила.

– Приходилось.

Влезла. Перебила, в общем-то.

– Но порой мы задумывались, а не причина ли ее большой любви к ним то, что просто нужно было проводить с ними требуемое количество времени. Если вы понимаете, о чем я. Она узнавала их, радовалась им, но ей также надо было отправлять их по домам. Не скажу, что она намертво была против детей. Мы говорили об этом. Полагаю, считалось, что у нас впереди еще много времени, чтобы прийти к решению.

Абигейл опустила взгляд в чашку с чаем и дала себе помолчать. Своего рода натужная (или, по крайности, вынужденная) почтительность. Потом заговорила:

– То, о чем я скажу дальше, возможно, трудно будет понять, если у вас никогда не было ребенка. Да и на самом деле даже если бы у вас были дети, то никогда не было смертельно больного ребенка. У большинства людей таких не бывает. Так что, возможно, это трудно будет понять. Только с самой первой ночи, когда родилась Вида, меня убеждали готовиться к тому, что я ее потеряю. Но если ты мать, то в тебе есть та часть души, которая неспособна этого принять. Даже если знаешь: ты ничего не сможешь сделать. Просто невозможно принять все как оно есть. Никак нельзя. Вот и вкладываешь все силы до капельки в поддержание жизни своего ребенка. А через некоторое время начинаешь чувствовать, что на самом деле именно ты поддерживаешь в ней жизнь. Вы понимаете. Одной лишь силой воли.

– Вы, стало быть, клоните к тому, что попались в ловушку собственных мыслей.

– По-видимому, это можно назвать и так.

Меня потянуло домой, и я попробовал не обращать на это внимания. Но, одновременно с этим, это подхлестнуло к честности.

– Мне не ясно, в чем вы пытаетесь меня убедить.

– Я чувствую себя виноватой.

– В чем это?

– У меня ощущение, будто я желала, чтоб кто-то вовремя умер, чтобы спасти Виду. Кто-то безымянный, безликий. А ведь она не была такой. Она была вашей женой, и вы любили ее.

Я сделал глубокий вдох. Сказать правду, совсем не выглядело справедливым то, что я должен спасать Абигейл, а не наоборот.

Я тщательно обдумывал фразы, говорил осторожно. К тому же, как заметил, медленно. Словно был обязан быть точным.

– Лорри погибла потому, что дорога была скользкая и она скатилась с нее. Еще потому, что место, где она соскользнула с дороги, находится на седловине холма на краю крутого обрыва. Вовсе не потому, что вы чего-то там желали. Без обид, Абигейл, но вы не настолько могущественны.

Я умолк, чтобы посмотреть, не обиделась ли она. Вместо этого она выглядела обнадеженной.

– Вы, значит, клоните к тому, что чувствовать за собой вину я не должна.

– Не мое дело указывать, как вам себя чувствовать. Но, смею вас уверить, в действительности нет ничего, что могло бы вызвать у вас чувство вины.

Абигейл глубоко вздохнула и улыбнулась. И тогда я понял: она получила то, за чем пришла.

– Вы, значит, для этого хотели повидаться со мной, – сказал я.

– Частично. Еще я хотела задать вам вопрос.

Я крепился. Молился, чтоб это не оказалось тягостно.

– Хорошо.

– Почему вы пошли на донорство?

– Разве не всякий поступил бы так же?

– О, Бог мой, нет! Вы даже представить себе не можете, мистер Бейли. Ричард. Не можете даже представить, сколько людей предают земле совершенно здоровые органы, когда кто-то в их семьях умирает. Иногда даже вопреки пожеланиям самого человека. Когда ваш ребенок лежит на больничной койке при том, что жить ей осталось, может быть, всего несколько дней, это ввергает в невероятное огорчение. Даже выразить не могу, насколько это огорчает. Это не давало мне покоя днями напролет, я настолько выходила из себя, что не могла спать.

– Полагаю, это форма неспособности выбросить что-то из головы, – сказал я.

– Почему вы пошли на донорство?

Я припал губами к чашке с кофе. Устроил представление: мол, выторговываю время на обдумывание. Если по правде, то этого я еще ни разу словами не выражал.

– Я полагал, что это не окажется так уж бесполезно.

Абигейл кивнула и ничего не сказала.

– Нет, подождите, – сказал я. – Я знаю. Только что до меня дошло. Знаю, почему я согласился на донорство. Я хотел, чтобы люди никогда не забыли ее. Как можно больше людей. А так я думал: вы никогда не забудете ее, и Вида не забудет. И любой, кто любит Виду. И женщина в Тибуроне, в Калифорнии, которой достались роговицы Лорри, она никогда не забудет, как и ее семейство и все, кто любит ее. И я мог бы и другие органы передать, только… Я хотел, чтобы как можно больше народу думало о Лорри всегда и постоянно. А не просто пережили – и забыли.

Абигейл завозилась на высоком стуле.

– Уж я-то ее точно никогда не забуду, – сказала она.

– Разве это плохой повод?

– Не существует плохих поводов. Что бы ни двигало людьми пойти на донорство, это большое дело.

Затем наступило неловкое молчание.

Абигейл допила чай, и я уж совсем было собрался дать понять, что мне пора идти.

– Вида по-настоящему жаждет еще раз увидеться с вами, – заговорила она. – Не знаю, как вы отнесетесь к еще одному посещению.

– Я тоже не знаю, как отношусь к новому визиту.

– Возможно, она уже завтра днем приедет домой.

– Может быть, я навещу ее утром. При одном условии. Если вы все время будете находиться в палате.

Она попыталась найти ответы на моем лице, но я ничем себя не выдал. «Вы не хотите знать», – думал я.

– Порой с ней затруднительно, – признался я.

К моему удивлению, Абигейл рассмеялась, заметив:

– С ней большинству людей трудно.

– А-а. Хорошо. Есть в ней сила, которая… как бы…

– Она очень напориста.

– Да. Полагаю, именно так. Напориста.

– Буду там все время.

Я согласился попытаться преодолеть себя и нанести визит.

Я определенно не давал обещания.

Дорогая Майра,

Лорри была застенчивым ребенком? Почему она смотрит в пол на стольких снимках? Она была такой уверенной в себе, когда я ее встретил. Такой спокойной. И стойкой. Так отличалась от меня. Я все время терялся, а она всегда мне помогала.

Думаю, это одно из тех ее достоинств, за которые я так любил Лорри. По-моему, в ее присутствии у меня возникало желание расслабиться, потому что она умела все держать в руках.

Мы немного поменялись ролями, полагаю. Но меня это, честно говоря, не заботило. Я не помешан на гендерных стереотипах.

Кстати, об обмене ролями, вот еще один.

Прежде я этого никогда никому не говорил. Без всякой причины. В этом нет ничего предосудительного. Просто это то, о чем не говорят. Это то, что просто делают.

У Лорри был крепкий сон, и она всегда спала всю ночь напролет. Я просыпался через определенные промежутки времени, но, даже если я вставал в туалет, выпить стакан воды или молока, она никогда не просыпалась.

Вот порой я и укладывался головой ей на грудь и слушал, как бьется ее сердце. Лорри всегда спала на спине, и тяжесть моей головы, похоже, не доставляла ей никаких неудобств. Вот я и слушал.

В общем-то, даже не знаю толком зачем. Было в этом что-то утешающее.

Если разобраться, так у меня до сих мысли не возникало, будто Лори знала, что я проделывал такое.

Короче, полагаю, говорю я сейчас о том… О чем я говорю?

Полагаю, говорю я о давних и долгих личных отношениях с сердцем Лорри.

Помогает ли это хоть что-то разъяснить? Надеюсь, да.

Должно помочь.

Большой привет.

Ричард

P.S. Сегодня перечитывал нашу давнюю переписку по электронной почте. И понял, что я уклонился от ответа. Сделал это, думаю, не намеренно. А, черт, само собой, намеренно. Просто неосознанно. Вы спросили, почему я не отправился в Тибурон заглянуть в глаза той пожилой женщине. Но потом стали рассказывать о снимках, и это отвлекло меня. Только, полагаю, я сам хотел того же.

Как бы то ни было, если честно, то ответа нет. Я действительно понятия не имею. Если бы я не отвлекся, то сказал бы что-нибудь вроде: «Отличный вопрос, черт возьми!»

Может быть, это потому, что у меня никогда не было личного общения с глазами Лорри, когда она спала.

Ричард, дорогой,

по-моему колледж очень сильно изменил Лорри. Пока она жила дома, то все время пребывала в тени сестер. У них были сильные характеры. Такой же, полагаю, был и у Лорри. Но к тому времени, когда она подросла, они уже поднабрались опыта. Получилось, что она не могла с ними тягаться.

Но в то же время она была наделена силой, которая отличала ее.

Было такое ощущение, будто в ту минуту, когда она покинула дом и стала жить самостоятельно, она сделалась самой сильной из трех. Она словно бы копила силу. Словно она всегда была наделена силой, просто ждала, когда пустить ее в ход.

Всегда забываю, что ты не знал ее, пока ей не перевалило за двадцать.

Жаль, что не посвятила тебя в то, что ты пропустил.

Любящая тебя

Майра

P.S. Береги себя, Ричард. Я беспокоюсь за тебя.

Дорогая Майра,

а что, если Вида курит?

Почти всю вчерашнюю ночь я не спал. Задремал было на полчасика, а потом проснулся и принялся думать: нет никакого способа увериться в том, что Вида хорошо заботится о сердце. Что, если она курит или не ест ничего, кроме сильно прожаренной пищи?

Я не затем отдал сердце, чтобы с ним плохо обращались.

Но потом пролежал весь остаток ночи без сна, потому как понимал: даже если она плохо заботиться о сердце, я с этим ничего поделать не могу.

Считаете ли вы это нормальной озабоченностью? Или я и на самом деле перегибаю палку?

Клянусь, я больше сам не могу понять.

От этого страшно.

С любовью,

Ричард

P.S. Я тоже за себя беспокоюсь.

Пространство «может быть»

Вида позвонила мне из дому. Я заметил, как изменился телефонный номер вызывающего абонента на определителе. Было поздно. После часу ночи.

– Я уже дома, – сообщила она.

– Я так и понял, – отозвался я.

– Вы так и не навестили меня в больнице еще раз. Вы говорили маме, что приедете.

– Вообще-то, обещания я не давал. Сказал, что попытаюсь.

– И?

Мне хотелось спать, и прозвучавший вопрос показался трудным.

– И… что?

– Так вы попробовали?

Долгая пауза, во время которой я соображал, то ли мне возмутиться, то ли обидеться, то ли извиниться. То ли по чуть-чуть от всего.

– Есть вопрос, который я собирался задать вам, Вида.

– Ладно. Спрашивайте.

– Вы курите?

– Нет. Я не курю.

– Курили когда-нибудь?

– Ни разу. Ни единой сигаретки. По правде, не могла себе этого позволить, понимаете? И без того с организмом проблем хватало. Кроме того, никогда не могла освободиться от мамулиной опеки достаточно надолго, чтоб сделать что-то украдкой.

Довод был веский. Я о таком раньше и не подумал. Лежал в постели с телефоном в одной руке, а другую закинул за голову. Уставился в потолок и чувствовал странное облегчение. Почти удовлетворение.

Однако потом меня осенило: я ведь ей только на слово поверил. А в такого рода делах человек и соврет – недорого возьмет. В особенности та, кто курит, когда это запрещено.

– Тогда позвольте задать вам еще вопрос. Вы когда-нибудь лжете?

– Нет. Никогда. Я всегда говорю правду.

– Никто не говорит правду всегда.

– Я уже четко усвоила, что это необычно, – сказала она. – Но я всегда говорю правду. Не знаю почему, но в этом я отличаюсь от почти всех. Но я всегда говорю правду.

Пауза. Молчание. Во время которого я раздумываю, насколько же глупо спрашивать человека, не обманывает ли он. И полагаться на то, что ответ будет честным.

– Ладно, – слышу ее голос словно бы ниоткуда и вздрагиваю. – Может, и не всю правду каждый раз. Мне на ум приходит одно, только это сущая мелочь. В тот день, когда вы приехали в больницу. А я показывала вам утешительный камень. Я сказала, что протерла то гладкое место пальцем. Но это было правдой лишь частично. Эстер протерла на камне большую часть гладкой бороздки, когда плыла на пароходе в Америку. Но я все время терла, с того самого дня, как в последний раз попала в больницу. Так что и на мою долю приходится часть этой гладкости. Он должен был стать немного глаже благодаря мне. Только, может, если бы я и впрямь всегда говорила правду, я бы упомянула и про заслугу Эстер. В гладкости этой бороздки.

Я все еще понятия не имел, кто такая Эстер.

– Вы правы, – согласился я. – Это сущая мелочь.

– В голове не укладывается, как вы могли подумать, что я курю. У меня же сердце больное. То есть у меня было больное сердце. Впрочем, думаю, то было старое сердце, ведь так? Теперь у меня с сердцем все совсем по-другому. Оно кого-то совершенно другого. Все равно – курить я не стану.

– У меня у племянника астма. И он курит, как паровоз.

– Во дает! – воскликнула Вида. – Это ж поразительная глупость. Впрочем, странная у нас какая-то беседа. Почему мы опять об этом заговорили?

– Хорошо, забыли. Поговорим о чем-нибудь другом. Позвольте задать вам еще вопрос. Что вы ели на завтрак сегодня утром?

Долгая пауза в трубке.

– Это еще страннее, чем то, о чем мы раньше говорили.

– Всего лишь простой вопрос, – сказал я. Хотя он и не был прост.

– Не было у меня никакого завтрака.

– Хорошо. Что вы на обед ели?

– Куриный бульон. С одной лепешкой из мацы. Это мне Эстер приготовила.

Полагаю, давно можно было прекратить всякие расспросы и выяснить, кто такая Эстер, раз уж о ней то и дело заходит речь, только мне как-то ни к чему было узнавать.

– А что на ужин?

– Морковка и яичко вкрутую. Есть мне не хотелось. Но мама не отпустила бы меня, если б я не съела всего, что было на ужин.

Я думал о том, что теперь намного понятнее, отчего она такая ненормально худая.

– Ой, боже мой! – воскликнула она. – Я поняла. Вы стараетесь выведать, хорошо ли забочусь о сердце.

Мой мозг заметался во все стороны, как дикое животное, неожиданное пойманное в клетку. Я уже был готов сказать, что и в мыслях не имел ничего такого. С ее стороны весьма нелепо так думать. На самом деле я хотел… Мне казалось, в любую секунду меня осенит, как идеально закончить это предложение. Рот выдал меня с головой. Он произнес:

– Что ж… вы ставите мне это в вину?

– О, нет. – сказала Вида. – Конечно же, нет. Я не виню вас ни в чем. Я люблю вас.

Я с силой сжал веки.

– Вида, никогда не говорите мне эти слова. Этого вы не должны говорить мне никогда-никогда.

Не оставив молчанию ни мгновения на раздумье, она выпалила:

– Ладно, отлично. Значит, я больше так никогда не скажу. – После чего последовала ожидаемая пауза. И затем: – Только это все равно будет правдой.

– Это то же самое, только другими словами.

– Ладно. Знаете что? Вы, кажется, расстроены сегодня. Так что я как-нибудь в другой раз позвоню.

Я сделал глубокий вдох и включил выдержку на полную мощь. Терпения у меня в последнее время поубавилось.

– Нет, Вида. На самом деле я думаю… Может быть… Может быть… лучше всего, если вы мне вообще больше не будете звонить.

– Ладно, я с вами позже поговорю, – сказала она.

Затем я услышал щелчок разъединения.

Я лежал, несколько секунд уставившись на телефон. Пока сигнал отбоя не вывел меня из оцепенения.

Я повесил трубку и попробовал снова уснуть. Полагаю, и без объяснений ясно, что успеха я добился мизерного. Если вообще он был.

Вида опять позвонила из дому. Две ночи спустя.

Чуть пораньше, чем обычно. В одиннадцать с чем-то.

Все равно звонок меня разбудил.

– Я знаю, что вы думаете, – сказала она.

– В самом деле?

– Вы думаете, что я вас не слушаю. Что я не поняла, что вы сказали под конец нашего прошлого разговора. И что я поступаю вопреки тому, о чем вы просили.

– Итог подведен весьма точно. Да.

– Что бы вы сказали, если бы я заявила, что понимаю вас лучше, чем вы сами себя?

– Звучит немного сумбурно, но давайте дальше, приводите свои доводы.

– Вы думаете, что сказали мне, будто совсем не хотите, чтобы я опять звонила вам.

– Так я и сказал. Да.

– А вот и нет. Не так. Этого вы не говорили. Вы не говорили, что совсем не хотите, чтобы я звонила. Вы сказали, «может быть», так будет лучше всего. Вы «может быть» два раз произнесли. И вы совсем не говорили, хотите этого или нет. Вы сказали, «может быть», будет лучше всего, если я не стану звонить. Вот я и звоню вам опять. Узнать, не решили ль вы что-то определенное на этот счет. Или вы по-прежнему обитаете в пространстве «может быть».

Повисло молчание.

Я должен был его прервать.

Я влип ужасно.

Молчание было долгим, очень долгим. Не собираюсь утверждать, что оно длилось минуты, или употреблять любые глупые преувеличения вроде этого. Счет я на самом деле не вел, но если б вел, то, видимо, успел бы досчитать до десяти. Не так-то много, на первый взгляд, но попробуйте как-нибудь отсчитать десять ударов сердца в каком-нибудь телефонном разговоре. В особенности, когда все в нем зависит от вашего быстрого ответа.

– Ладно, – сказала она. – Тогда я повидаюсь с вами.

Щелчок.

На этот раз я не стал дожидаться сигналов отбоя.

И больше я не делал вид, будто отправляюсь обратно спать.

Ричард, дорогой,

по-моему, думать о том, как она заботится об этом сердце, вещь нормальная. Не уверена, что нормально лишаться сна из-за одержимости этими мыслями. С другой стороны, суждение о том, что для человека нормально, предполагает, что человек находится в нормальных обстоятельствах. Я склонна сделать тебе еще кучу поблажек за то, что тебе приходится переживать.

Уж себе-то я точно их делаю с недавних пор. Не особо понимаю, как бы я иначе смогла выжить. И буду надеяться, что ты для себя сделаешь то же самое.

Между тем нет свидетельств, что положение внутри твоего мира может обернуться к худшему, а не к лучшему. Я не жду, что оно улучшится очень скоро, буду надеяться, что если ты и в самом деле почувствуешь, что оказываешься в неприятном положении, то захочешь кому-то выговориться.

Я не имею в виду кого-то вроде меня, хотя буду рада тебе в любое время. Думаю, тебе это известно. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать.

Тебе, возможно, понадобится обратиться к профессионалу.

Только прежде ты мог бы быть терпеливее с самим собой. Похоже, ты считаешь, что сам поступаешь вполне естественно, и, по-моему, ты единственный, кто так думает.

Только, если ты собираешься ждать да наблюдать, прежде чем обратиться к профессионалу, обещай мне сообщить, если покажется, что дела выбиваются из рук.

Я и впрямь беспокоюсь о тебе.

Люблю сильно.

Майра

P.S. Это из-за Виды?

Дорогая Майра!

Нет. Не совсем. Во всяком случае, я так не считаю. На самом деле это из-за меня. По-моему. Только и Вида дело не облегчает.

Люблю.

Ричард

Зеленый цвет

Вида заявилась ко мне домой без предупреждения. О ней сто лет не было ни слуху ни духу. Я и не чаял когда-нибудь снова увидеться с ней.

Почему – затрудняюсь сказать. Ничто особо не обещало, что она оставит меня в покое, да и оставлять что-то явно было ей не свойственно. Зато это представлялось окончательным. Как будто она просто продвинулась дальше. Добралась до конца, исчерпав свое (по-видимому, короткое) внимание, – и попросту пошла вперед.

Теперь, перестав думать об этом, я понял, что находился практически в бреду.

Я был в порядке. Насколько я мог судить.

Потом раздался стук в дверь. И такой, что на меня напал страх. Не потому, что я думал, будто это Вида или другая трагедия. Просто потому, что стук обозначил ситуацию. Что-то, с чем, видимо, мне придется иметь дело.

Как бы то ни было, дверь я открыл. Меняюсь к лучшему.

Она была в каком-то поношенном, не по размеру, длинном, до щиколоток, пальто на манер шинели, босая, ярко-красный педикюр наполовину облупился, с утешительным камнем в правой руке, большой палец которой трудился, чтобы придать камню – теоретически – гладкость. Я проводил глазами такси, уезжавшее прочь за ее спиной. Почему-то подумалось, а водила ли вообще Вида машину? Выпала ли ей, как и любому здоровому подростку, возможность научиться?

– Ваша мама знает, что вы здесь?

– Мне уже почти двадцать лет. А вы ведете себя, словно я ребенок. Мне что, даже войти нельзя?

Я отступил от двери, и она зашла.

И прямиком направилась к противоположной стене, где множество изображений Лорри складывались в подобие святилища. По-моему, я тогда добавлял примерно по одному фото в день и, доставая очередное, намеренно не вел счет, насколько убывает кипа снимков в присланном Майрой конверте.

– Ого, – произнесла Вида. – Вот странно-то. Она совсем не похожа на ту, какая мне представлялась. Я думала, что точно знаю, как она выглядит. Думала, наверное, что ее внешность мне как-то знакома. Не как чужая, понимаете?

Захотелось сказать: «Откуда вам знать, что почувствовал я, впервые увидев вас?»

Сдержался.

Она же продолжала:

– Лорри, верно? Мамуля сообщила, что ее звали Лорри. Это хорошее имя. Я свое не выношу. Оно странное какое-то.

– Вы ведь знаете, что означает Вида, так?

– Конечно, – ответила она.

– Тогда, мне кажется, вам оно должно нравиться.

– Знаете, почему она мне дала такое имя? Потому что я едва не умерла в первую же ночь, как родилась. Из-за моего сердца. Мама старалась гарантировать, что больше такого не случится.

У меня в голове прокручивалась статистика трансплантаций. Сколько пациентов, в процентах, останутся в живых через пять лет. Сколько – через десять. Возможно, я помнил все цифры неверно. Однако мысль в мозгу созрела четкая.

– Расскажите мне что-нибудь о ней, – попросила она.

– О чем же?

– Мне все равно. Что угодно.

– Слишком обширный вопрос, чтоб я мог сосредоточиться на одном. Она была личностью. И притом довольно сложной личностью. В ней было полно «всякого», и я даже не представляю, как выделить то, что вы хотите услышать.

– Какой у нее был любимый цвет?

И в тот странный момент я умолк. Почувствовал его. Что было само по себе странно. Просто почувствовать момент.

– Не знаю, – сказал я.

У нее аж рот открылся. Почти до смешного.

– Как это можно не знать любимый цвет собственной жены?

– Просто такого рода вопрос я бы ей и задавать не стал. Это не школа, Вида. Ваш вопрос больше из словаря подростков на свидании. Все равно, как спросить кого-нибудь: «Вы кто по зодиаку?» Несущественная мелочь о ком угодно. Не имеет значения.

Какое-то время мы так и стояли в неловкости. Я все больше сознавал, что, во-первых, мы оба все еще стоим, а во-вторых, стоим уже долго. С каждой минутой положение делалось все несуразнее, но я не хотел предлагать ей сесть. Не желал раздавать никаких приглашений.

Она поплотнее запахнула на себе пальто, и я воспринял это как знак (единственный, какой она себе позволила), что я ее слегка задел. А может быть, и больше, чем слегка.

– Но вы же знаете ее знак, – сказала. – Верно?

– Да. Лорри была Овном.

– И то хорошо. Значит, вы не полностью пропащий.

Она принялась обходить гостиную, как мне показалось, несколько бесцельно. Разглядывая отделку каждой стены, каждого окна. Пробегая рукой по спинкам дивана и двух кресел.

– Эту квартиру она обустраивала?

– Да.

– Значит, ее любимым цветом был зеленый.

Я обвел взглядом собственную гостиную, словно в первый раз. Все – ковры, мебель – было выдержано в темно-зеленых тонах с желтоватым отливом. Казалось абсурдом, что кому-то вне нашего дома, вне нашего брака понадобилось указать мне на это.

Я не ответил. Любые ответы воспринимались как ловушки.

– Как странно, – заметила Вида. – Зеленый. Никогда бы не подумала, что зеленый. Я бы предположила голубой. Мой любимый цвет – голубой.

– Неудивительно, – изрек я.

– Что вы хотите сказать?

Но я только головой покачал. Никаких ответов.

Я знал, что хотел сказать, только не мог прикинуть, как. Не мог выразить словами. Существует большая группа людей, которым нравится голубой цвет, и есть у них нечто общее, но я не мог подобрать определение, что это такое.

– Ладно, – сказала Вида. – Итак, цвета для вас не важны. Они не существенны. Прекрасно. Расскажите мне о ней то, что существенно. Про что-нибудь одно. Про одно в ней, что вы считаете очень важным.

Мне не пришлось даже тянуть со временем для обдумывания ответа.

– Она была спокойной, – сказал я.

– Спокойной?

– Да. Спокойной. Умиротворенной. Безмятежной.

– Это важно?

– Для меня – да. Потому что у меня этого не было. У меня от мельчайших пустяков все путалось. От самых несущественных сложностей за день. Зато потом, когда я приходил домой и мы ужинали, я мог перенять ее спокойствие. У Лорри его хватало, чтобы поделиться. Я вдыхал его. Упивался им. И тогда вновь прочно стоял на земле.

– Ладно, – бросила она. – Этого достаточно.

Я ощутил смутную обиду, словно бы не следовало ради нее открывать самые важные для меня воспоминания.

Вида выключила свет. Я подумал, может быть, ей просто не хочется больше видеть изображения моей покойной незнакомки жены. Единственный свет в комнате исходил от лампы в углу: больше свечение, нежели свет.

Вида позволила своему пальто упасть на пол.

Надето оно было на голое тело.

Всецело удивлен я не был. Часть меня – была. Та часть, что подивилась, похоже, находилась под присмотром той части, что не удивилась. Никаких чувств я от этого не ощутил. Ни так, ни эдак. По-моему, это просто-напросто повергло меня обратно в состояние оцепенения.

Просто появилось желание прояснить, что это не по мне. Только не уверен, что и это я доподлинно ощутил.

Выглядела она болезненно тощей. Груди маленькие и твердые, словно незрелые плоды. Разительно отличались от Лорри, чья грудь была полной и мягкой, слегка провисшей, как перезрелые ягоды, что слаще и питают больше надежд.

После такого сопоставительного осмотра все, что я видел, – это шрам.

Я подошел туда, где она стояла, поднял с пола пальто и вернул ей.

– Прикройтесь, – произнес. И мой голос прозвучал властно. Это я заметил. Как будто я вновь повел себя как преподаватель.

– Я домой не собираюсь.

– Наденьте пальто, Вида.

Она послушалась. Заморгала, скрывая, как мне показалось, слезы. Но, в любом случае, заморгала часто-часто. Сорвалась с места и бросилась в спальню, что показалось странным. Представлялось, что я на этот счет свое отношение выказал весьма ясно.

Потом я услышал, как со стуком захлопнулась дверь ванной и лязгнула щеколда.

Это многое прояснило.

Когда она решилась выйти, прошло около двух часов.

Я сидел под угловой лампой, читал роман, действие которого проходило во времена Второй мировой войны. Постарался не особо уделять внимание ее присутствию.

Она встала рядом, того и гляди готовая взорваться всеми своими эмоциями, какими бы те ни были. Я чувствовал, как энергия волнами исходит от нее. Напористость. Однако она молчала.

Легким кивком я указал на диван, где выложил старую пижамную пару Лорри.

А-а, взял и выдал секрет! Майре я сказал, что уложил в коробки всю одежду Лорри. А сам почему-то оставил ящики комода полными нижнего белья и пижам, как бы причисленных к иной, не одежной, категории. Сделал вид, что они – не в счет.

Вида сбросила с себя пальто и швырнула его на спинку дивана. Боковым зрением я замечал, как она оглядывалась, стараясь уловить, не подглядываю ли я. Я не подглядывал. Вида надела пижаму моей жены и забралась под предоставленное одеяло.

К этому времени было уже близко к полуночи.

– Отчего вы так холодны со мной? – произнесла она.

Я отложил книгу, снял очки. Надавил пальцами на закрытые веки и сжал переносицу, как всегда делаю, когда собираюсь с силами, чтобы поймать мысль. Как будто стараюсь свое замешательство собрать на переносице, только не знаю, зачем.

– Не могу позволить себе еще что-нибудь утратить прямо сейчас. Вы можете это понять?

– Нет, – сказала она.

И я поймал себя на том, что думаю: «Нет? Нет?! Не ожидал, что кто-то скажет „нет“». Но вслух ничего не сказал.

– Я все время настраиваю себя на утраты, – сказала она. – Постоянно.

Хотелось сказать: «Да. Понимаю. Знаю бездну людей, кто поступает так же. И не рвусь вступить в их ряды». Вместо этого сказал:

– Что ж. У женщин выше болевой порог. Раз в девять выше. По-моему, я читал где-то об этом. Это ради деторождения, но, полагаю, оказывается подспорьем и в другом. Я только что потерял жену, Вида. Вы что, совсем не способны отнестись к этому почтительно?

– А что, если я подожду?

– Годы нужны, чтобы справиться с таким горем.

– Что, если б я стала ждать годы? Что, если б пару лет я так и оставалась бы вот тут – в ожидании? Пара лет – это долгий срок. – Она подняла правую руку: большой палец знай себе камень разглаживал. – Может, я сумела бы даже взять вас измором. Думаете, не знаю, что на самом деле вы хотите, чтоб я была тут? Всего-то и нужно было сказать мне, что вам совсем не нужно, чтобы снова звонила.

– Просто я боялся вас обидеть.

– Вы гнусный лгун.

– Как сказать, – хмыкнул я, – полагаю, у меня в этом недостаточно практики.

И с этими словами снова взялся за книгу.

Примерно час спустя я понял, что она уснула, потому что ее большой палец перестал двигаться и камень выскользнул из руки. Я на цыпочках подошел к дивану и присел на краешек, не беспокоя ее.

Потянул одеяло немного. Остановился взглянуть, не проснется ли она. Не проснулась. Тогда я слегка приложился ухом к фланельке старой пижамы Лорри. Опять подождал, убеждаясь, что не разбудил ее. Но она лишь спала себе и спала.

Тогда я прижался ухом и послушал.

Закрыл глаза, чтобы отрешиться от всего неуместного. Осталось только ощущение фланели на лице и звук сердца, бьющегося у моего уха. Но тем не менее это было не совсем то же самое. Я знал, как полагалось бы биться сердцу Лорри. Неспешно, уверенно и в полном здравии. Это же билось чаще, словно неуверенное в себе. Словно ему требовалось напомнить мне, что изменениям подверглись даже ничтожные мелочи.

Даже само сердце не было в точности тем же самым.

Через несколько минут я на ощупь пошарил рукой вокруг в поисках утешительного камня. Нашел его завалившимся за диванные подушки. Положил в верхний кармашек пижамы Лорри.

Подумал: а ну как я воспользовался бы порывом Виды и мы бы занялись любовью, отставила бы она на несколько минут свою битву с камнем? Или все время в руке держала и терзала бы камень?

Словно мне и подумать больше было не о чем, я задавался вопросом, отчего это камню такой почет. Как бы то ни было – именно об этом я и подумал тогда.

Я поднялся и позвонил Абигейл. Пусть время было и очень позднее.

– Уф, – произнесла она. Явно весьма встревоженная. – Мистер Бейли. То есть Ричард. Случайно не знаете, где Вида?

– Знаю, – ответил я. – Как раз поэтому и звоню. Она спит у меня на диване. И я был бы по-настоящему признателен вам, если бы вы соблаговолили приехать и забрать ее.

Мы стояли и смотрели, как она спит. По-прежнему комнату освещало только сияние угловой лампы, но я не хотел включать свет из опасения разбудить Виду. Что бы она ни стала говорить, когда мать будет уводить ее, я не стремился услышать этого.

– Чья это пижама? – спросила Абигейл. Голос ее выдавал: она была (объяснимо) немного не в себе.

– Она может оставить ее себе, – сказал я.

Потянулась натужная пауза, потом Абигейл спросила:

– А где ее одежда?

– Не уверен, что вам доставит удовольствие выслушать эту историю.

Абигейл отошла к стене Лорри и встала, повернувшись ко мне спиной.

– Такое впечатление, что она считает, будто любит меня, – сообщил я спине Абигейл. – Может быть, в этом и нет ничего такого уж странного. Если учесть все обстоятельства.

– Не поймите меня неправильно, мистер Бейли. Ричард. Ни на йоту не хочу принизить вас как мужчину или как человека. Но у моей дочери бездна эмоциональных проблем. Всегда были. Она думает, что любит многих мужчин. Каждую пару месяцев встречает парня и решает, что это любовь с первого взгляда.

Когда она высказала это, я ощутил острую боль потери. И такую, которая, клянусь, была невыносимой. Однако боль прошла сквозь меня, и я устоял на ногах, так что, полагаю, я мог и ошибиться.

Думаю (осознал с немалым удивлением), что мог бы всего на мгновение уверовать как раз в то, во что Майра так опасалась, я веровал. Что Вида увидела нечто особенное во мне, любила меня так, как Лорри любила, – ее глазами и тем же самым сердцем.

Может быть, я мечтал, что Вида никуда не денется и много лет спустя будет ждать, когда я приду. Так что потеря была, и я ее почувствовал. Тут я понял, что вышел из шока.

– Обычно такой мужчина лет на десять-двадцать старше, – говорила Абигейл. Подумалось, говорила ли она еще о чем-то, что я, возможно, пропустил мимо ушей. – Может быть, из-за отца… но – не знаю. Я не психиатр. Просто я знаю, что у нее внутри большая дыра. Девочка все время хватается за что-нибудь или кого-нибудь, пытаясь эту пустоту заполнить. Большинство мужчин еще как рады воспользоваться случаем!

Произнося это, она по-прежнему не отрывала глаз от фотографий Лорри. Мне было не понять, говорила ли она бездумно, или смотрела невидяще, или то и другое вместе.

– Я, полагаю, не из большинства мужчин, – заметил я.

Она наполовину обернулась ко мне. Слегка улыбнулась.

– Стало быть, я у вас дважды в долгу.

– Просто увезите ее домой, и я готов считать, что мы квиты.

– Вы сможете отнести ее в машину? Она весит чуть-чуть больше сотни[6].

– Она не проснется?

Абигейл рассмеялась.

– Виду ничто не разбудит. В этом смысле она как ребенок. Ее, посапывающую, можно на плече нести, будто шестилетнюю. Это та доля детства, из какой она так и не выросла.

«Одна из многих», – хотелось мне сказать. Но, похоже, это было бы жестоко. К тому же – ненужно.

Я обхватил одной рукой Виду под лопатками, другой – под коленками.

Она не была тяжелой.

И не проснулась.

Абигейл накинула на нее пальто, словно одеяло.

По пути от двери к машине я уловил легкий стук, что-то упало на дорожку.

Я принялся было указывать Абигейл, догадавшись, что упал утешительный камень. Едва не сказал: «Поднимите это».

Казалось постыдным позволить, чтобы весь тяжкий труд пошел насмарку. Лишить Виду возможности восторжествовать над твердым камнем.

Только меня рот подвел, его будто морозом сковало.

На обратном пути к крыльцу я подобрал камень, прекрасно понимая, что я наделал. Я его не крал. Такого я бы никогда не сделал. Нет, то было еще хуже. Я придержал что-то от Виды, что-то важное. То, за чем она позже придет или что позже мне придется вернуть.

И я понимал: поступаю так все время.

Не понимал только, как перестать.

Едва вернувшись в дом, я вытащил камень из кармана и принялся тереть большим пальцем.

Майра,

Вида была здесь прошлой ночью. Все было очень странно. Пришлось позвонить ее матери, попросить приехать и забрать дочь. Я стоял на улице, глядя вслед отъезжавшей машине, и в тот самый момент, когда глядел, почувствовал, как что-то уходит из меня. Походило на то, будто что-то прямо из моих органов вытягивалось, следуя за уезжавшими по улице. Так, стоит кому-нибудь ухватиться на нитку свитера и потянуть ее, то теоретически можно и без одежды остаться.

Чувствовал ли я, будто это сердце Лорри уходит насовсем или девушка, прятавшая его в себе, сказать не могу.

Так что, по-вашему, мне было делать, Майра? Как справляться с такими чувствами?

Полагаю, утром я мог бы позвонить приятелю и сообщить, как только что вымыл лицо, как себя чувствую.

Только я не звонил. А знаете, почему? Вы умная, так что, наверное, знаете.

Потому что приятель сказал бы так: «Классно, Ричард! Ты обязательно выдержишь. О, и кстати, Ричард, жизнь продолжается, она идет дальше».

Вы понимаете, что я стараюсь вам втолковать. Ведь понимаете, Майра? Теперь от меня непременно будут ждать, что я одолею это. Это прошло. Нет у меня больше цепенящего шока. Нет больше на него права. Туман рассеялся, и теперь в своих чувствах я волен во всем.

Все выбивается из рук.

Ричард,

часу не пройдет, как я выеду из дома. Дорога займет почти двенадцать часов. И это при том, если, проезжая Сан-Франциско, я не попаду в часы пик.

Просто ничего не предпринимай, Ричард.

Я приеду как смогу быстро.

С любовью,

Майра

Дорогой Ричард,

ПРОШУ, НЕ НАЖИМАЙТЕ КЛАВИШУ «УДАЛИТЬ».

Просто послушайте секундочку, ладно?

Прежде всего я прошу прощения за то, что взяла ваш электронный адрес с компьютера моей мамы, и надеюсь, вы не сбеситесь из-за этого, но ведь я много раз звонила вам, а вам, похоже, это не очень-то нравилось, и я боялась, что вы начнете орать.

Дело не в том, что до меня не дошло, что вы не желаете никакого сближения со мной. То есть какое-то время я считала, что мы пребываем в том пространстве «может быть», только я испытала его довольно сурово и оно сделалось реально определенным очень быстро. И не такая я дура, чтоб не понять этого. И еще не такая я дура, что не способна устыдиться того, что устроила, когда вы того от меня не хотели.

Слеплена я во многом из того же теста, что и любая другая. Кроме моего сердца.

Я говорю о своем старом. Все время забываю.

Думаю, тот факт, что у меня сердце, которое когда-то было у вашей жены, сильно отличает меня от всех остальных, и думаю, тот факт, что я постоянно жила, готовясь умереть, возможно, тоже кое-что меняет.

Только я больше похожу на всех других, чем вы, наверное, считаете.

А пристаю я снова к вам потому, что потеряла утешительный камень и должна получить его обратно. Обязательно. Я должна найти его. Больше шестидесяти лет назад Эстер привезла его из самой Германии, на пароходе она втерла в него все свои беды и тревоги, а поскольку она только-только была освобождена из концлагеря и поскольку никто больше из ее семьи оттуда не вышел, то, думаю, ее бед и тревог хватило бы на целый пароход. Прошу простить за каламбур. В общем-то, он у меня не нарочно вышел.

Короче, совершенно потрясающе было то, что она дала его мне, и мне нельзя его потерять. Никак нельзя.

Последний раз, когда он был у меня, я лежала на вашем диване и потом уснула, так что, думаю, если вы поднимете диванные подушки, то отыщете его. Я определенно думаю, что он там. На деле, я знаю это. Должна. Обязана знать. Иначе он пропадет, а этого нельзя допустить. Пропажи, я имею в виду. Ему нельзя пропасть.

Спасибо, что не нажали на «удалить». Этого, если вы дочитали до сих пор, вы не сделали.

С любовью (не опасного типа),

Вида

Здравствуйте, Вида.

Ваш утешительный камень у меня.

Я должен покаяться.

Зачем – у меня особого понимания нет, поскольку обычно я не большой охотник до покаяний. Нужно, чтобы я почувствовал себя весьма плотно припертым к стене, прежде чем позволю себе изречь что-то подобное. Может быть, это оттого, что вы всегда говорите правду. Прежде мне ни разу не попадался никто, всегда говорящий правду. По крайней мере, я такого не замечал.

Может быть, вы вдохновили меня.

Я отыскал ваш камень за диванными подушками и опустил его в кармашек вашей пижамы. Что, полагаю, было глупо, потому как место не очень-то надежное. Я слышал, как камень стукнулся о дорожку, когда я нес вас из дома к машине. Мог бы сказать что-нибудь Абигейл. Едва не сказал. Вместо этого просто подобрал камень на обратном пути и с тех пор держу его у себя.

Такое впечатление, что, сознавшись, чувствую себя немного лучше. Уверенности, правда, нет. В последнее время мои чувства так замутились. Будто мне нужна карта, чтобы пробираться среди них, а все карты устарели и неправильные.

Я вам камень отдам, само собой, только в данный момент здесь Майра, что делает время неподходящим для визита. Майра – это моя теща. Мать Лорри. Она приехала помочь мне кое с чем. Вроде как остаться в живых и не разлететься на миллион кусочков.

Видите? Вам опять удалось. Вдохновили меня сказать правду. Особой уверенности, хорошо это или плохо, нет.

Словом, если у вас будет терпение еще ненадолго, то я позабочусь, чтобы камень благополучно вернулся домой, к вам.

С наилучшими пожеланиями,

Ричард

P.S. Может быть, мне хотелось убедиться, не впитает ли камень заодно и часть моих тревог. Может быть, хотелось проверить, есть ли в этом какой-нибудь толк. У меня ведь и впрямь есть беспокойства, от каких я хотел бы избавиться. Полагаю, мы все этого хотим. Только я, возможно, по этой части набрал слишком большую скорость с недавних пор.

Сожалею, что не вернул вам камень в ту же ночь. Был неправ.

По-моему, я просто хотел побыть какое-то время с ним. Наедине.

Дорогой Ричард,

вы несли меня на руках к машине? Как это мило и сильно, как мужественно и мило. Ой. «Мило», кажется, я уже говорила.

Жаль, что ради такого я не проснулась. Грустно, что я умудрилась такое упустить.

Как долго Майра пробудет там? Почему мне нельзя с ней познакомиться?

Ничего из ряда вон я не выкину. Можете на меня положиться.

С любовью,

Вида

P.S. Может, вы просто хотели быть уверены, что снова увидите меня.

Вида,

Майра очень волевая, очень практичная женщина. И она советовала мне не встречаться с вами. С самого начала. Ей казалось, что в эмоциональном плане это было бы – как банку с червями открыть. И что лучше мне держаться подальше. Может быть, нам всем стоило бы, но мне – совершенно точно.

Вот поэтому-то я и считаю, что было бы лучше, если б вы просто выждали несколько дней, пока она уедет обратно в Портленд. И тогда я позабочусь, чтобы вы получили наш утешительный камень обратно.

Опасаюсь посылать его по почте. Если б по пути он потерялся, я бы никогда себе этого не простил.

Не волнуйтесь, что теряете время на стачивание камня, потому как я сам стачиваю его за вас. Надеюсь, что это приемлемо.

На самом деле это, наверное, неприемлемо, если учесть, что я не просил разрешения. Но как раз это я и делаю и надеюсь, что после это все станет в порядке.

Всего наилучшего,

Ричард

P.S. Только что быстренько перечитал написанное. Хотя настройки моей электронной почты и предусматривают автоматическую проверку орфографии.

Сила привычки.

И заметил, как по ошибке поставил «н» вместо «в» во фразе «ваш утешительный камень». Вот и получилось «наш утешительный камень». Может быть, ударил не по той клавише. В любом случае у меня претензий на камень нет. Я знаю: он ваш.

Опечатку я исправил. По-моему, Фрейду понадобилось бы, чтоб я признался в этом. Вам. Или и ему, и вам.

Дорогой Ричард,

«всего наилучшего»? Что это должно бы значить? Наилучшего – в чем?

Для вас так важно не испытывать любви ко мне, что вы не позволяете себе использовать это слово для завершения электронного сообщения? Как-то это странно.

А вот еще одно, что выглядит странным: вы говорите, что я вдохновляю вас говорить правду. А сами держите в тайне от Майры, что вот-вот снова увидитесь со мной.

Знаете, на какую мысль меня это наталкивает? На то, что, может, какая-нибудь маленькая частичка вас любит меня чуть-чуть. И, по-моему, это вас пугает.

Хорошо понимаю, что опять веду себя напористо. Моя мать постоянно твердит мне, что я чересчур напориста. Все только это мне и твердят. Никто зато не говорит, как перестать. Или зачем. Я такая, какая есть. Я же не убеждаю людей перестать быть такими, какие они есть.

Итак, это я. И если бы вы хотели не иметь со мной никаких дел, то не держали бы у себя нарочно мой утешительный камень.

Такова правда, Ричард. Надеюсь, она вдохновит вас.

С любовью,

Вида

P.S. Обожаю, что вы трете мой утешительный камень. Дело доброе. Прошу вас, продолжайте его.

Дорогая Вида,

я сообщил Майре, что вы вскоре приедете забрать кое-что важное, что оставили здесь.

Спросил, не хочет ли она познакомиться с вами.

Не хочет.

Пожалуйста, не воспринимайте это как личную обиду. Она ничего не имеет против вас. Но она была матерью того сердца. Оно образовалось у нее в утробе и было предназначено для ее дочери. Нет в ней никакой враждебности в отношении вас. Просто ей было бы очень больно видеть вас и знать, что в вашем теле есть что-то, что она взращивала из собственной крови, своих клеток и ДНК, создавая Лорри.

В данный момент ей такого не выдержать.

Могу утверждать, что ей любопытно познакомиться с вами и есть в ней некая тяга к этому. Тут она со мной схожа. Но она не в силах заставить себя пойти на такое. В этом отношении она на меня не похожа. Она больше заботится о своих интересах.

Я говорил, что она практична? Начинаю думать, что она скорее осторожна, нежели практична.

Только на самом деле, если честно, она была права, когда говорила, что знакомство с вами может оказаться напряженным и запутанным. Извините, если слышать такое вам неприятно, но это правда.

Еще, по-моему, она уверена, что это может и для нее открыть целую банку червей. Не говоря уж о том, что она определенно меньше любит консервированных червей, чем я. Только я, кажется, все равно попал в их клубок.

Что вы скажете о нашей встрече где-нибудь на нейтральной территории, типа кофейни, где мы с Абигейл встретились, когда ей захотелось поговорить?

Так, чтоб вы знали: Майре будет известно, что я решился на это. Ничто и ничуть не умалит правды. Думаю, на этот раз не будет никаких развозов по домам.

С любовью[7],

Ричард

Матереубийство

Мы сидели с ней за тем же столиком. Столиком, за которым мы не так давно сидели с Абигейл. Насколько недавно, сказать не могу. Кажется, где-то… понятия не имею. Кажется, годы назад, только, возможно, пару месяцев. Я больше не в ладах со временем. Но я, наверное, уже говорил это.

Ноги Виды доставали до перекладины на высоком стуле.

Утешительный камень покоился на столе – такой весомый и важный на вид (во всяком случае, для меня) – рядом с моей чашкой черного кофе. Всегда чувствую себя как бы ненормальным, заказывая обычный черный кофе, а вот поди ж ты. Я еще не передвинул утешительный камень на ее половину стола. А она еще не потянулась к нему. Не понимаю, что тут к чему. Я вообще мало в чем соображаю. Привык думать, что толковый, а вот теперь смеху подобно, до чего способен ошибаться.

– Как вы добрались сюда? – спросил я. – Вас Абигейл привезла? Или такси взяли? – Я более или менее уже уверился, что водить Вида никогда не обучалась.

– Ни то, ни другое, – сказала она. – Я на автобус села. Впрочем… Я на трех автобусах добиралась. – Молчание. Пока я соображал, почему посчитал, что такое сойдет для беседы. Она продолжила: – Я привезла вам кое-что, мне хотелось, чтоб вы это увидели.

И подтолкнула привезенное через стол. Бумаги. Распечатки из Интернета. Я это понял, потому что вместе с текстом она распечатала и строки навигации, и рекламу. Пачка содержала статьи три-четыре по нескольку страниц в каждой, аккуратно скрепленные в уголке.

– Я забыл захватить с собой очки, – сказал я, перевернув верхнюю статью и взглянув на нее. – Так что не смогу прочесть.

– А-а, – вырвалось у нее.

Однако это была не совсем правда. Заголовок был набран достаточно крупно, чтобы его можно было прочитать и невооруженным глазом. Только сам текст нельзя было.

Одна только Вида всегда говорит правду.

Заголовок гласил: «ПЕРЕСАЖЕННЫЕ ОРГАНЫ И КЛЕТОЧНАЯ ПАМЯТЬ».

– Возьму с собой, дома почитаю, – сказал я.

– Нет. Домой вы их возьмете, только читать не станете.

Я ощетинился, само собой. Ведь она не могла знать, что я буду, а что не буду делать. А еще потому, что она была права. Я едва не воскликнул: «Откуда вы знаете?» Вовремя остановился. И вместо этого произнес:

– С чего вы утверждаете такое?

– С того, что произнесли вы это точь-в-точь тем же голосом, каким обещали еще раз навестить меня в больнице.

На этот раз была моя очередь сказать:

– А-а.

– Тут типа так, – заговорила она. – Я понимаю, вы мне все еще не верите. Потому что не вы в этом теле и вы не знаете того, что знаю я. Но я пытаюсь разложить вам это по полочкам. Пытаюсь донести до вас, что… когда вы вошли тогда в больничную палату… не знаю, как и объяснить. Посчитала, если вы прочтете эти статьи, то это пойдет на пользу. Я спросила тогда, верите ли вы в любовь с первого взгляда, только я не уверена, что так оно и было на самом деле. Просто то было единственно известное мне выражение для обозначения такого. Только это не совсем так, будто я сразу стала любить вас, едва увидела. Больше походило на то, что я уже испытывала это долго-долго.

Не зная, что сказать, в растерянности я выпалил:

– Хорошо. Я прочту их.

Это не сбило ее с мысли.

– Думаю, я решила, что это любовь с первого взгляда, так как слышала про такое. И откуда мне было знать, что это не она? Ведь я не знаю, как это чувствуется. Мне вообще-то про любовь немного известно. Никакого опыта. Вот я просто и решила: должно быть, это она и есть. Догадка такая.

У меня вырвался фыркающий смешок, о чем я тут же пожалел. Пробормотал извинение.

– Что смешного?

– Мысль, что никогда прежде вы не влюблялись. Мне казалось, вы всегда говорите правду.

– Я и впрямь всегда говорю правду. С чего бы это вам думать, что это ложь?

– С того, что Абигейл рассказала мне. – Словно бы со стороны, я слышал, как мой голос окреп и прибавил в громкости. А сам гадал, почему за словами стоит чувство и что это за чувство такое. – Абигейл поведала мне правду. Она рассказала, как каждую пару месяцев вы встречаете какого-нибудь мужчину и решаете, что это любовь с первого взгляда.

В повисшем молчании я думал: «Вот. Сделал-таки. Проткнул этот жалкий шарик выдумки. Не очень морально, да и болезненно, но сделать так было необходимо». Думал все это я, не отрывая глаз от утешительного камня, который принялся рассеянно трогать пальцем.

Когда поднял взгляд, увидел побелевшее лицо Виды. Оно сделалось потрясающе белым. Все краски сошли. Мне стоило труда отвести глаза.

– О, боже мой, – выговорила она.

– Послушайте, прошу меня извинить. Но лучше выложить правду.

– Зачем ей было лгать? – произнесла Вида, и ее рот еще долго оставался раскрытым после того, как слова выпали из него. Меня пронзило до глубины души, что, наверное, она не притворяется. Сердце чувствовало: нет притворства. Оно убеждало, что разыграть такую степень потрясения нельзя. Может быть, Вида на самом деле всегда говорила правду. Может быть, Абигейл была лгуньей. – Где, по-вашему, мне было встречаться со всеми этими мужчинами? Я была настолько больна, что из дому-то выйти не могла. Как вы только поверили, Ричард? Как вы могли поверить этому? В этом же даже смысла нет.

Я открыл было рот, но слова не шли из него.

Вида была права, конечно. Мне следовало хотя бы усомниться в том, как Абигейл описывала события. Пожалуй, отсутствие непосредственного общения сыграло злую шутку: во мне «по умолчанию» все еще сидел образ Виды, живущей нормальной жизнью до того, как я ее встретил.

Отчего тогда я не счел возможным, что картина, нарисованная Абигейл, попросту невозможна? Мне казалось, когда розовощекая крошка-фея вроде Абигейл раскрывает ротик, так и ждешь, что из него посыплется правда.

Я полагал, что для ответа у меня полно времени. Я вновь уставился на камень, а когда поднял глаза, Вида уже сорвалась со стула и наполовину добежала до выхода.

– Вида, – окликнул я, и все в кофейне обернулись. Как будто их звали Вида. У меня и в мыслях не было кричать. – Куда вы направились?

– Простите, – отозвалась она. – Надеюсь, вы извините меня. Я должна пойти убить мою мать.

Входная дверь со свистящим шипением закрылась за ней.

Я сидел, тая глубокое разочарование. Позволил себе потратить бездну времени на общение с Видой и испытал острую боль, когда девушка преждевременно улепетнула прочь.

Я взялся за распечатки, собираясь собрать и аккуратно сложить их, чтобы забрать домой.

Тогда-то и сообразил, что наш утешительный камень был крепко зажат у меня в правой руке.

Я дождался, пока Майра не отправилась спать. Я предоставил ей свою кровать на время приезда. И пришлось сдержаться, чтобы не назвать ее «нашей с Лорри кроватью». В доме была всего одна кровать. Так что я спал на диване.

Достав очки, я сложил стопочкой принесенные из кофейни распечатки. Они притаились среди постыдно старой кипы невозвращенных студенческих работ.

Вида права. Я лгун и трус.

Только я не полный трус. Ведь я начал читать статьи.

Первая, та, чье название я уже читал, оказалась научной статьей, взятой с какого-то медицинского сайта. Я попробовал разобраться, что это за сайт, пользуясь текстом в строке навигации, но это не помогло. В любом случае случайного там было мало. Давалось общее представление о теории, согласно которой связь между телом и разумом настолько сложна, что воспоминания хранятся не исключительно в мозгу, но и фактически во всех клетках тела. Видный психоневроиммунолог доказывал, что любая клетка организма обладает способностью помнить, прокладывая пути, которые тянутся к коже и внутренним органам…

Я прервал чтение, пытаясь вздохнуть. Что-то вроде икоты, похоже, опустошило легкие.

– Ричард? – произнесла Майра. Я не просто вздрогнул, а словно скакнул через пресловутое поприще[8]. Теща не могла этого не заметить. Она стояла в дверном проеме спальни, прислонясь плечом к косяку. – Извини, я тебя напугала?

Я покачал головой, не прибегая к словам, ведь, попробуй я заговорить, она бы многое поняла. Я не мог дохнуть. Не мог сердце успокоить. И я понятия не имел, отчего внезапное появление Майры так основательно меня встряхнуло.

– Я подумала, что завтра могу отправляться домой, – сказала она. – Если ты считаешь, что и в одиночку будешь здесь в полном порядке.

– Наверное, справлюсь, – выговорил я, пытаясь скрыть свою бездыханность. – Думаю, надо позволить вам вернуться к вашей жизни.

Она склонила голову набок. Не могу с уверенностью сказать, сколько всего она подмечала.

– Ричард, с тобой все в порядке?

– Да. Отлично. Глупо, но я действительно испугался. Не знаю, почему. Просто голос, когда этого не ждешь. Вы же знаете.

Она еще довольно долго всматривалась в меня, а я в это время гадал, уж не разуверится ли она в моей способности справиться без нее.

– Что ж, доброй ночи, – пожелала Майра.

– Доброй ночи, Майра. Спасибо, что приехали. Это так много значит.

Когда она закрыла за собой дверь в спальню, я сунул распечатки в укромное место среди студенческих работ.

Я стоял на подъездной дорожке к собственному дому, провожая взглядом отъезжавшую Майру. Помахивая с тем притворством, какому мы выучиваемся, едва начав ковылять на своих двоих. Одной рукой. Другой, засунутой в карман, тер спрятанный в нем утешительный камень. Ожидая то чувство утраты, какое испытал, когда провожал взглядом Виду, удалявшуюся по той же улице. Только отъезд Майры ничего не вызвал.

Потом я зашел в дом и закрыл дверь. В мои планы входило закончить чтение распечаток Виды. По-моему, когда-то я достигал большего в своих планах, но, может быть, память меня подводит.

Шестидесяти секунд не прошло, как я услышал стук в дверь.

Само собой, я решил, что это Майра. Судя по времени, так оно и получалось. Она что-то забыла. Вдруг вспомнила про какую-нибудь ерунду, оставленную на раковине в ванной. Или сказать что-нибудь вознамерилась. Хотя, оглядываясь назад, полагаю, она вполне могла бы сообщить свои окончательные суждения по телефону.

Кстати, об «оглядываясь назад», сам стук в дверь поведал мне, что это не Майра. Сама суть того, о чем он оповещал, была совершено другой. Далеко не стук Майры. Этот стук был паническим, настырным. Впрочем, эти интуитивные сведения я отмел в сторону.

Широко распахнул дверь – и взгляд скользнул поверх головы миниатюрной Абигейл. У меня вытянулось лицо, и я понял, что она это заметила.

Вид у нее был безрадостный.

– Где она? – требовательно выпалила Абигейл.

– У меня ее нет.

– Я вам не верю.

– Да верьте, чему хотите. Но у меня ее нет.

– Я сама посмотрю.

Она рванула мимо меня и напрямик направилась к спальне. Я ухватил ее за спинку кофты. На ней была розовая футболка с длинными рукавами, и ткань растянулась, когда Абигейл рванула в свой крестовый поход на поиски Виды. Будто ничто не могло удержать ее. Но тут она отшатнулась обратно и встала, лицом по-прежнему к спальне, все так же растягивая кофту, таща ее вперед, до странности похожая на куколку-марионетку на конце проволочки.

– А вот и… не выйдет, – сказал я. – Не выйдет, если только я вас сам не приглашу войти. Это мой дом, Абигейл. Чисто по-человечески довольно грубо врываться в него и обшаривать, как будто он принадлежит вам. В юридическом смысле это незаконное вторжение.

Абигейл перестала напирать. И выпалила:

– Значит, вы все-таки прячете ее.

Я вздохнул.

– Хорошо. Послушайте. Абигейл. Я проведу вас по всем помещениям в доме, и вы сами убедитесь, что вашей дочери здесь нет. Просто я хотел обратить ваше внимание на необходимость спрашивать разрешение у хозяина, прежде чем осматривать его дом.

Я отпустил ее кофту.

– Виновата, – буркнула она. Все еще смотря в сторону. – Я очень беспокоюсь за дочь. Можно мне собственными глазами убедиться, что здесь ее нет? Ведь я и вправду не знаю, куда еще ей подеваться.

– Что ж, дом невелик, – сказал я. – Так что много времени это не займет.

Я провел ее в спальню, в ванную комнату, на кухню. Даже в гараж.

Казалось, переходя из помещения в помещение, она все больше выпускала пар. По-моему, в гараже она более или менее махнула рукой на призрак своего крестового похода. А с ним и на избыток силы в себе.

– Давно она ушла? – спросил я, запоздало проникаясь сочувствием к Абигейл.

– Со вчерашнего дня.

Мы все еще стояли в гараже, бестолково разглядывая мою машину. Словно бы в ожидании какого-то поступка. Я со стыдом заметил, что машина уже месяцами не мыта. Только не чувствовал в себе никакого позыва хоть что-то предпринять по этому поводу.

– А как насчет ее подруги Эстер?

Заметил, как у нее слегка вздернулись брови. Почти украдкой. Словно бы она предпочла скрыть от меня свою реакцию.

– Она, значит, порядочно вам наговорила, так?

Я снова вздохнул. Дело это становилось привычным для меня. В особенности рядом с Абигейл. Я не ответил. Чувствовал, как во мне занозой саднит ложь, которую она мне наговорила, и еще больше уверился, что лгуньей была она, Абигейл, а не Вида. Это я почти ощущал рецепторами на коже. Не сами по себе лживые наговоры, а ее отчаянное стремление управлять тем, чем управлять невозможно. Это одновременно как и мотив, так и возможность манипулировать.

Мне не по нутру предоставлять сведения лжецам. Полагаю, в этом я не один такой.

– У Эстер я искала, – сказала Абигейл. – Она была очень груба со мной.

– Так же груба, как и я, когда вы ломанулись ко мне в дверь?

Она бросила взгляд (и, само собой, задрав вверх голову) мне в лицо, потом быстренько отвела его.

– Если увидите ее или услышите о ней, пожалуйста, немедленно позвоните мне.

– Только если Вида согласится с этим.

Я чувствовал, как в ней вновь заворошился путаный клубок силы. Бог мой. Вот уж не думал, не гадал, какой огненный шар прячется под кожей этой крохотной, по виду кроткой женщины.

– Вы сговорились не подпускать ее ко мне?

– Она взрослая женщина.

– Ха! – Презрительное восклицание фырканьем глушителя разлетелось по гаражу. – Это доказывает, как мало вы знаете о Виде! Бросить Виду в этот мир – это все равно что бросить щенка одного на автостраде.

– Может быть, и так, – сказал я, думая о том, что Абигейл сама виновата, что не подготовилась получше. – Однако, по закону, ей больше восемнадцати лет и она может делать все, что заблагорассудится.

– Именно это Эстер и заявила. И врач Виды тоже.

Абигейл сообщила об этих мнениях тоном, ясно дававшим понять, что она отовсюду получает дурные советы. Она и слова-то чуть ли не со слюной изрыгала.

Хотелось сказать: «Ах, вот какого рода грубость! Такого, когда люди вам правду говорят». Хотелось даже моего приятеля Фреда процитировать, говаривавшего, бывало: «Если три человека назвали тебя ослом, покупай седло». Не сказал я ни того, ни другого. То, что я сказал, было (во всяком случае, с точки зрения Абигейл) намного хуже:

– По-моему, вам следует привыкнуть к мысли, что если вы лжете про свою дочь… представляете ее какой-то бродяжкой… в особенности тому, кто для нее много значит… то это обязательно разъярит и оттолкнет ее.

Никакого ответа не последовало. Я стоял с ней едва ли не плечом к плечу и пытался уловить, что за сила в ней бродит. Но она умудрилась опустить занавес и скрыть за ним свою реакцию, я ощущал только сочившуюся сквозь него пустоту.

Потом она резко развернулась и зашагала прочь.

Я за ней не пошел. Просто заметил сморщенную ткань на спине, когда она стремилась вон. Просто стоял в гараже, прислушиваясь, когда грохнет входная дверь. Услышав, нажал кнопку выключателя подъема гаражной двери, потом прошел внутрь дома забрать ключи. Вывел машину на дорожку, где, вооружившись ведром и шлангом, устроил ей шикарную мойку.

За работой до меня и дошло – словно бы в первый раз.

Вида пропала. Я понятия не имел, куда она подевалась, все ли с ней в порядке и вернется ли она когда-нибудь обратно.

И сердце она унесла с собой.

Вида

Так много надо узнать

Утром я обчистила свой банковский счет.

Поверьте, там было немного. Только это было все, что я имела. И тут вдруг после стольких лет сбережения оказались у меня на руках. Все эти 567 долларов 22 цента.

Больше всего тут денег, которые мне из года в год дарили на дни рождения. Была у меня мысль накопить денег и потратить их разом. Не транжиря. Зато устроить на них что-то такое… щедрое через край. И это было бы сказочно. Конечно же, мне рисовалась воистину внушительная пачка наличных.

Думаю, я забыла учесть инфляцию.

Я вышла на улицу и призывно махала такси. Пока ждала, я дышала. Я имею в виду: больше обычного. Более нарочито, чем обычно. Было утро, и мне уже чувствовалось лето в воздухе. Я ловила запах залива. Я была не в той части Сан-Франциско, которая самая чудесная. Не в моей любимой большой центральной части города, где, стоит только глянуть вниз с крутых холмов, как увидишь раскинувшийся перед тобой залив.

Но чуточку удачи – и скоро я попаду туда.

Остановилось такси, водитель вышел, взял мой чемодан, положил в багажник, а пока он все это проделывал, я забралась на сиденье.

Шоферу было лет пятьдесят, у него были черные волосы с большой лысиной сзади, обращенной ко мне. Звали его Лоренс. Знаю об этом, потому что имя значилось на лицензии, прикрепленной к приборной доске так, что мне было видно. Так, наверное, надо.

– Куда, мисс? – спросил он меня, когда мы отъехали.

Я сказала, что мне нужно в гостиницу.

Ему понадобилось узнать, в какую именно.

Я сказала, что мне надо в ту, что поближе к заливу, чтоб я смотрела из окна и видела воду. Никогда раньше, смотря из окна, я не видела воду. Я сказала Лоренсу об этом.

Тут он снова пристроился к обочине, только я не поняла, зачем.

– Вы не знаете, в какую гостиницу вам нужно?

– Я надеялась, что вы сможете порекомендовать какую-нибудь.

– Зависит, сколько хотите потратить, полагаю. Прямо у самой воды, наверное, вам обойдется в три-четыре сотни за ночь.

– Долларов?

Ага, знаю. Ничего глупее сказать было нельзя. Только все происходившее застало меня врасплох.

– Если только вы не по «Икспедии»[9] или такой же онлайновой компании, с кем можно мило договориться насчет номеров. Только сейчас лето. Так что не думаю, что они ими за так разбрасываются.

Между нами была перегородка, вроде плексигласовая, и водитель не оборачивался, когда говорил. Как-то стремно было разговаривать с лысиной через перегородку.

– Я и не надеюсь, что там дают скидку на наличные.

– Это шутка?

– Нет, по правде.

– Не думаю даже, что они принимают наличные.

– Как это кто-то может не принять наличные?

– Вы не из этих мест, да? Откуда вы?

– Я росла здесь.

– Где ж вы были?

– Я все время болела.

– А-а. Простите. Не собирался вас обидеть. Думал, вы только что прилетели из какой-нибудь другой страны или еще откуда, вот только акцента у вас нет. Не собирался любопытничать. В давние времена, когда регистрировались в гостинице с наличными, с вас деньги брали вперед, чтоб вы не дали деру без счета. Нынче у них телефоны, по которым звони куда хочешь… ну, думаю, телефон они могут отключить. Зато еще есть мини-бары, и даже если они не дают вам ключ от мини-бара, все равно у них всякие закуски выставлены, и вы можете поесть в ресторане или в номер заказать, и все это войдет в счет. Полагаю, они как-нибудь договорятся с вами, если у вас только наличные. Только это будет странно. Наверняка кончится тем, что вы станете чувствовать себя кем-то вроде гражданки второго сорта. Вы знаете, что счетчик крутится, да? Вас это устраивает?

– Ага, полагаю.

Я была должна ему уже больше восьми долларов. А мы еще никуда особо и не уехали. Только я получала образование и полагала, что оно того стоит.

– А давайте, я отвезу вас в какой-нибудь магазин и вы купите там предоплаченную кредитную карту? Вы просто им свои наличные отдадите. Это, уверен, за плату, зато они дадут вам карточку, на вид совсем как «Мастеркард» или «Виза», только с лимитом. Лимит – за что бы вы ни платили.

– Было бы здорово.

Так что он отвез меня туда. Что воспринималось, будто наше обучение сильно продвинулось. Потому как, раз уж счетчик крутился, то почему бы и не поехать куда-то.

Пока я в магазине получала карточку с 500 долларов, скопленных за свою жизнь, Лоренс, как выяснилось, заглянул в «Икспедию». Когда я вернулась в машину, рядом с ним на сиденье лежал маленький ноутбук, а сам он жал на клавиши, рыская по интернету. Я не знала, что он там выискивает. Мы, должно быть, находились в «вай-фай» зоне. Я понятия не имела, какую часть города охватывает «вай-фай», потому что никогда из дому с компьютером не выходила. Для меня даже оказаться вне дома – это что-то новое.

– Что об этом скажете? – спросил меня Лоренс.

И поднял ноутбук, чтоб мне было видно через перегородку.

Он отыскал номер в одной прелестной гостинице, стоивший всего 115 долларов за ночь по «Икспедии».

– Хотите?

– Обязательно.

– Диктуйте мне номер карты. Я не стану его запоминать или еще что.

– Ну да, верю, что не станете.

Не знаю, почему и как я этому верила, но – поверила. Я его не знала. Уже то, что я говорила то, что говорила, должно было звучать, как еще одна странность. Вы понимаете. Из такого, будто я только-только прибыла в эту страну. Если не с другой планеты. Я не была глупой. Я понимаю, что нельзя просто так взять и поверить любому водителю такси. Я просто поверила Лоренсу. Что-то внутри меня сказало: можешь.

После того как мы покончили с бронированием, я была должна Лоренсу около 60 долларов за провоз. Но, раз уж он сэкономил мне пару сотен долларов за ночь в гостинице, то не было чувства, будто я просчиталась.

– По крайней мере, теперь знаем, куда ехать, – сказал он, вновь вливаясь в поток машин. – Будем считать – уже прогресс.

– Как-то мне не по себе, – призналась я. Проехав несколько кварталов.

– Отчего?

– У меня осталось наличными чуть больше 67 долларов. Думаю, даже этого не хватит, чтобы расплатиться с вами.

Лоренс улыбнулся мне в зеркальце:

– Повезло вам, что я принимаю кредитные карточки. В таком случае у вас денег еще и на чай хватит.

– На чай?

– Не знаете, что такое на чай? Во дела! А вы, часом, всамделе не с дуба рухнули?

– Я не понимаю, что это значит.

– Не важно. Послушайте, вы едете в гостиницу. И вам про такое знать нужно. Если кто подносит ваш чемодан, вы должны тому дать два-три доллара, не меньше. Если не пять. Если вы заказываете что-то в номер, то чаевые уже включены, но, если вам надо их порадовать по-настоящему, припишите на пару долларов больше. Это не обязательно. Платить чаевые вас заставить не могут. Но вам нужен хороший сервис. Ведь так? Вот вам и способ им понравиться. И они обслужат вас по-настоящему хорошо.

К тому времени мы были уже в гостинице и швейцар открывал дверь такси, но мне надо было еще оставаться в машине, пока Лоренс управлялся с кредитной картой. Так что швейцар занялся извлечением чемодана из багажника.

– А у таксистов как?

– А что как?

– Сколько дают на чай водителям такси?

Ну да, понимаю. Как-то уж слишком доверчиво. Ему только и оставалось, что сказать: пятьдесят процентов. Только я знала, что Лоренс так не сделает.

– Десять процентов – это хорошее правило большого пальца[10]. Есть такие, что дают больше. На ваше усмотрение.

Десять процентов означали семь долларов с мелочью. Ближе к восьми, по правде. Вот я и дала ему десятку.

А потом передумала.

– Подождите. Лоренс.

– Ларри, – поправил он. – Что?

– Отдайте мне ту десятку, ладно?

Он глянул на меня через плечо. Едва ли не в первый раз. Вид у него был расстроенный. Больше того, вид был такой, будто я саданула ножом или еще что. Но он вернул десятку. Сунул в маленькое оконце в плексигласе, будто она ему жгла руку.

– Спасибо, – кивнула я и взамен дала двадцатку. – Я подумала, что образование тоже чего-то стоит. Это ж надо! Столько еще надо узнать. Я и не представляла себе, сколько нужно узнать.

Вспомнила, что однажды сказал мой отец своему приятелю с работы Моэ, когда тот зашел к нам домой перекинуться в карты. «Моэ, – сказал он, – ты знать не знаешь, чего ты не знаешь».

В этой фразе полно смысла – на свой особый лад.

Однако вернусь к тому, что я Ларри сказала:

– Так что – спасибо.

Видела, как помягчел его взгляд.

– Вам незачем платить мне за это, да и благодарить тоже незачем. Счетчик крутился всю дорогу.

– Знаю. И все же, могу я заплатить вам и поблагодарить вас?

Он протянул руку сквозь перегородку. Я пожала ее.

– Это очень щедро, мисс. Есть кому присмотреть за вами? Вы, похоже, слегка потерялись.

– Да и нет. Со мной все будет в норме.

– У меня дочка, примерно ваша ровесница. Только вы такая, что, может, вам немного лишней заботы не помешает.

К этому времени швейцар уже вернулся и стоял в ожидании помочь мне выйти.

– Он этим займется, – сказала я Ларри, кивая на швейцара.

– Желаю вам всего самого хорошего, мисс.

Вроде слова напоследок или напутствие. Будто я сейчас со скалы спрыгну. Но все было прекрасно.

Все прекрасно

Никак не могу понять, что всех так беспокоит.

Я провела в гостинице три дня, и это было вправду приятно. Прямо из окна я видела залив. Я могла поднять трубку и заказать еду – и ее приносили. Я могла смотреть телевизор без того, чтобы мамуля орала, чтобы я убавила звук.

Только не потому это было приятно. Вот почему.

Потому что это был – мир.

Я не была дома. Я вышла в мир. Это была жизнь. И я была в ней. Я все-все делала сама. Не полагалась ни на кого. Ни с кем не была связана. Никакого надзора. Никакого содействия.

Никто даже не знал, где я, кроме Ларри, а он не знал, кто я, так что это не считается.

Какое же это было изумительное чувство!

Если бы не чудовищное море предписанных коричневых пластиковых пузыречков на тумбочке, я бы поклялась, что была просто нормальным свободным человеком.

Однако потом, после трех дней, я сообразила, что пора съезжать. Пока еще достаточно денег, чтобы доехать на такси до дома. Или, во всяком случае, куда угодно на такси уехать. Планы были не из тех, что вы назвали бы железными.

К тому же была и еще причина, почему у меня появилось ощущение, что возможно, пора уезжать: пусть было прекрасно и удобно, пусть даже это был мир, только было еще и чуточку скучно.

Нет, постойте. Может, «скучно» и не то слово. А какое слово мне тут нужно?

Одиноко. Вот какое.

Было чуточку одиноко.

Что значит быть нетипичной пронырой

Делать что-то тайком – это сродни тому, чтобы лгать?

Я так не считаю. Во всяком случае, надеюсь, что нет. Ужасно думать, что этим я порчу свою (почти) незапятнанную репутацию.

И все же. Я дождалась темноты, чтобы подняться по лестнице к Эстер. Еще я укутала голову вязаным шарфом. Посреди лета. Как будто это никого не удивит. И я придерживалась той стороны лестницы, которую труднее всего разглядеть из нашего окна.

Звучит ужасно, понимаю. Только мне просто нужно было подольше побыть самостоятельной и подумать о всяком разном. А если бы мамуля меня увидела, она бы совершила марш на лестницу, стащила бы меня с нее или не пожелала бы уйти – и тогда весь мир поднялся бы вместе с ней исправлять неправедное, что я непременно сделаю в свое время, но на что у меня в данный момент просто нет сил.

Надеюсь, смысл понятен.

Я позвонила, потому как знала, что дверной звонок слышно только в квартирке Эстер. Стук же можно бы услышать более или менее повсюду.

Секунду спустя я услышала, как она откликнулась:

– Кто там?

Но не могла же я взять и заорать в ответ: «Это я, Вида!» Разве могла теперь? Вот я и позвонила еще раз, стала ждать.

Эстер должна была знать, что я пропала. Мамуля должна была сказать. Я про то, где мама станет искать меня первым делом? У Ричарда. И у Эстер. Значит, соображала я, минуты не пройдет, как Эстер уяснит. Сообразит, кто это. Или по крайней мере кто это мог быть.

Спустя минуту я расслышала характерный для Эстер звук. Тот, что она издавала, садясь в кресло или вставая с него. Такое постанывающее недовольство пожилой дамы.

– Кто там? – опять спросила она, на этот раз прямо из-за двери.

Я приблизила лицо вплотную к дверной щели и произнесла:

– Вида. – Хоть и тихо, зато с напором. Как бы намекая, что хочу, чтобы мой голос до нее долетел, но никуда больше не донесся бы или, отразившись от чего-нибудь, не улетел еще куда.

Ничего не произошло. Значит, она меня не услышала. Эстер за девяносто, и у нее не самый лучший в мире слух.

Еще минута, и я услышала лязг щеколды, запирающей дверь на цепочку, потом дверь открылась примерно на палец, и я увидела прекрасное лицо Эстер.

А что. Я, во всяком случае, считаю его прекрасным. Особенно тогда, когда оно мне нужно больше всего.

– Ой, – ахнула она. – Вида.

А я ей:

– Тс-с-с.

Дверь опять закрылась, я снова услышала лязг цепочки, потом Эстер открыла все настежь – и я скользнула внутрь.

Мы стояли в ее голой гостиной, разглядывая друг друга.

– Так, – произнесла Эстер. – Блудная дщерь возвращается.

– Ладно вам, – буркнула я. – Я понятия не имею, что это значит.

– Это из Библии.

– Что и объясняет, почему я понятия не имею, что это значит.

– Не важно. Где ты была? Твоя мать неистовствует.

Я рассказала Эстер, как отправилась в гостиницу, как я туда попала, почему и вообще все. Сказала ей, что знала: мамуля первым делом прибежит сюда проверять. (Сюда, а еще к Ричарду, что просто прелесть, ведь тогда он узнает, что я сбежала. Но позвольте мне не отвлекаться.) Короче, я объяснила, почему не сразу пришла к Эстер, потому что выжидала, пока мамуля не спросит ее, где я, чтобы она ответила, мол, не знает. Я хотела, чтобы она говорила правду.

– Кроме того, – сказала я, – прежде я никогда не останавливалась в гостинице. Хотелось взглянуть, что эта вся суета значит.

Эстер спросила, понравилось ли мне.

Я ответила, что было просто прелестно.

– Почему же ты тогда съехала? Ни в коем случает не возражаю против твоего присутствия тут. Просто любопытствую.

– Больше у меня с собой денег не было.

– А-а, – протянула она.

Эстер не впадает в восторг и не нервничает, как моя мать, которая притом еще и говорит, говорит, говорит, говорит, хотя говорить больше ничего и не надо. С тем, что говорить не надо, Эстер не возится. И, думаю, тяжеленько будет заставить ее разнервничаться. После всего того, что ей уже довелось пережить.

– Так она вас спрашивала, где я? – заговорила я. – Верно?

– Столько раз, что мне и не сосчитать.

– Думаете, больше не спросит?

– Могу только надеяться.

– Можно я у вас на диване посплю несколько дней?

– Разумеется. Только давай постараемся увериться, что твоя мама не знает. Иначе конца этому не будет. Впрочем, ты же своевременно скажешь ей, где ты, верно? Поскольку, хотя я и понимаю твои чувства, для нее это должно быть ужасно.

На меня напал приступ вины. И, конечно же, я пообещала.

Я спросила Эстер, зачем моей матери понадобилось совершить такую ужасную пакость, как оболгать меня, так про меня наврать Ричарду.

– Всего одна причина, имеющая хоть какой-то смысл, приходит мне на ум, – ответила она. – Ты для своей матери – все на свете. И она хочет, чтобы и она для тебя была всем на свете.

– Ого! – воскликнула я.

– «Ого» – в каком смысле?

– Просто я вправду удивилась, что не додумалась до этого сама.

Как раз тогда-то меня и осенило, а не дать ли, хоть и через силу, этой самой полной жизни попытку.

Есть причина, почему я так подумала. Выглядит она несусветной и неуместной в том виде, как я только что ее выразила, но в то время в ней был смысл. Сегодня просто сил больше нет писать об этом.

Еще об этом

Итак, вот что стоит за словами Эстер и почему это заставляет меня дать этой самой полной жизни попытку.

Эстер понимала, почему мамуля врала.

А я нет. Пока Эстер мне не объяснила.

Невзирая на то что это касалось моей матери. Невзирая на то что я все время была рядом, когда это происходило. Эстер даже не было при этом, но я задаю ей всего один вопрос, всего одно предложение произношу, и она рассказывает, запросто рассказывает, что к чему. Словно достает подходящий ключик из кармана и вставляет в замок. В замок, ключ от которого должен был у меня быть, потому что в конце концов это мой замок.

Этому есть одно-единственное объяснение. Жизненный опыт.

Очевидно же, что Эстер знает про всякое разное, а я нет. И это наверняка оттого, что она жила. Я же до сих пор только нежилась да ждала сердца.

Я решила, что пришло время мне самой уразуметь кое-что. Самое время выпрыгнуть из гнезда. Еще дальше, имеется в виду, чем я уже выпрыгнула.

Вот я и поделилась с Эстер. Рассказала, что собралась выбраться в мир.

Утром, первым делом. Ни свет ни заря. Я лежала на диване, не спала. И, хотя даже и не слышала ее, и не знала, встала ли она, во всяком случае, полной уверенности в том у меня не было, я увидела, как она ходит по кухне почти в темноте, готовя себе чай.

Вот я и сказала:

– Эстер. Я собираюсь выйти в мир.

– Я и не сомневалась, – отозвалась она, – что ты это сделаешь. Раньше или позже. Хочешь чашечку чая?

– Это было бы просто прелестно, – произнесла я.

Выживание

– Как же ты выживешь? – спросила Эстер.

Не сразу. В тот день позже. Когда я ясно и понятно разъяснила: раньше – значит раньше. Что я собираюсь выйти в этот мир раньше. А совсем не позже.

– Как не выжить?

– Есть много способов. Скажем, будешь помирать с голоду. Чем будешь питаться? Где голову приклонишь?

– Не знаю, – сказала я. – Только мне кажется, что большинство людей, у кого не так много денег, не умирают с голоду. Большинство из них как-то устраиваются.

– Стало быть, ты понимаешь, что у тебя есть возможность умереть.

– Прикидываю, – кивнула я. – Только я всю свою жизнь умирала. Так что в этом ничего нового.

– До чего ж мы с тобой похожи, – сказала Эстер. – Долго-долго думали, что в любой момент умрем, а потом выяснилось, что времени в нашем распоряжении куда больше, чем мы представляли. Так что, по-видимому, наш долг в том, чтобы использовать это время мудро.

Я обдумывала ее слова. И ела свою половину бутерброда с индейкой, который Эстер приготовила нам на пару.

– Думаю, надо не растратить его попусту, – сказала я.

Эстер вздохнула. Вид у нее был грустный, отчего я еще больше чувствовала себя виноватой. Что-то не припомню, чтобы раньше когда-нибудь видела Эстер грустной. Погодите, нет. Это неверно. Эстер всегда печальна. Но всегда – одинаково. Насколько помню, не было еще случая, чтоб она была грустнее, чем в любой другой раз.

– В какой-то мере я надеюсь, что суть не в этом, – заметила она. – Ведь, если так, стало быть, я совершила ужасную ошибку. Все эти годы только и делала, что старалась оставаться в целости и сохранности. Увы, с сожалением признаю, что, возможно, ты права. Мысль об этом мне противна, но – возможно.

Потом мы просто жевали и смотрели в окно. Оно было открыто, как и обычно, на подоконнике ничего для птиц не было, но птицы на нем все равно сидели. Словно ситуация могла измениться в любую минуту безо всякого предупреждения. И все, что им остается делать, – это дожидаться.

Некоторое время мы не разговаривали.

Потом Эстер подала голос:

– Ты уверена, что не идешь на это ради того, чтобы выяснить, не явится ли даритель сердца разыскивать тебя?

– А как же, именно ради, – воскликнула я. – И этого тоже – точно.

Когда

Позже, когда солнце уже почти село, а я, сидя у окна, следила за ним, Эстер спросила:

– Если точно, то когда ты намерена это проделать?

– Точно не знаю, – ответила я. Потому как, откровенно, это одна из тех фраз, что звучат лучше с каждым мгновением, когда срываются с языка. – Точно не сегодня.

– Ну, разумеется, не сегодня, – хмыкнула она. – Сегодня уже более или менее прошло.

– Наверное, и не завтра.

– Понятно, – кивнула Эстер.

И я видела: она на самом деле понимала. По сути, она, наверное, чересчур много понимала.

Манзанар[11]

– Я обдумывала сказанное тобой, – сообщила мне Эстер за завтраком.

Она подала чай с молоком и сахаром, и я потягивала его. Раздумывая, а есть ли – где-то на свете – кто-то, кто подает тебе чай с молоком и сахаром по утрам.

Наверное, нет.

– Что именно?

Ее домашнее платье сползало с одного плеча, и мне была видна бретелька ее бюстгальтера, сколотая в одном месте маленькой розовой булавкой.

Тело вокруг шеи и по плечам было на вид мягким и «пышным». Именно так всегда выражалась моя мать, говоря об Эстер. Она пышная женщина. Думаю, это вежливая форма взамен «жирная». Наверное, когда вам довелось увидеть, как все ваши друзья, все родственники до единого умерли от голода или почти умерли, когда и сами вы умирали голодной смертью, пышность начинает представляться как раз тем, что нужно.

– Об оставшейся нам жизни и как долг велит нам не растратить ее попусту.

– Ой. Жалею, что тоску на вас нагнала. Совсем не хотела, чтоб вы тосковали.

– Ну, не очень-то я и тоскую, – отмахнулась Эстер. – Если б было слишком поздно, вот тогда бы затосковала. А так я еще не мертва. Значит, еще не слишком поздно. Просто поздно. Однако не настолько поздно, чтоб ничем уже и помочь было нельзя.

– Так… Эстер, что вы надумали предпринять?

– Мне хотелось бы отправиться куда-нибудь.

– Могу я отправиться с вами?

– Я надеялась на это. Мне нужно, чтоб ты поехала. Я слишком стара путешествовать в одиночку.

– Куда же вы хотите направиться?

– Не куда угодно, как ты. Ты достаточно молода, чтоб лететь куда глаза глядят. Мне же, по здравом размышлении, лучше держать курс на одно место.

– Это место вам уже известно?

Эстер рассеяно подтянула спадавшее на плече платье.

– Да, – выговорила она. Более чем твердо. Царственно. Как будто долго над этим думала. Куда дольше, чем с прошлого вечера. – Да, я все время знала, куда должна отправиться, если когда-нибудь решусь куда-то поехать. Хотелось бы съездить в Манзанар. – Молчание. Потом два куска хлеба скакнули из тостера, и Эстер протянула один мне, а другой взяла себе. Я глаз не могла оторвать от толстенного слоя масла, который она намазала, потом от ножа, который она тщательно вытерла о салфетку, прежде чем погрузить его в джем. – Ты знаешь, что это такое, этот Манзанар?

– Вроде бы, – ответила я. А сама все глядела на тост и думала, что не особо-то я и голодна. Думаю все же, не отсутствие голода у меня было главным событием. – По-моему, как-то смотрела кино про это. Это не там, куда мы ссылали всех американских японцев во время Второй мировой войны?

– Именно так.

– Это лагерь смерти.

– Будем надеяться, что нет, – возразила Эстер. – Отправить человека в лагерь смерти значило похоронить его.

– Ой. Вечно я путаю. А как же тогда правильно?

– Лагерь интернированных.

– А-а. Одно слово, а сколько оно меняет.

– Не так много, – сказала Эстер. – Не так уж и много меняет одно слово. Уверена, там много народу похоронено. А кроме того, и это слово тоже неверное. На самом деле это был не лагерь интернированных. Это просто говорят так, когда хотят, чтобы звучало получше, чем оно есть на самом деле. На самом деле это был концлагерь.

Я еще немного поразглядывала свой кусок поджаренного хлеба. Никогда еще не было у меня такой уверенности, что я не хочу есть. Все ж я откусила кусочек, выказывая отзывчивость.

– Но людей там не убивали.

– Нет, насколько нам известно, не убивали. Я и не говорила про лагерь смерти. Я сказала, что это был концентрационный лагерь. Когда людей сгоняют в кучу и заставляют всех жить один на другом – это значит, что их концентрируют.

– Да. Наверное, это так и есть. Вы уверены, что хотите поехать именно туда?

– О, да. Очень уверена.

– Просто я думала, что если собираешься съездить всего в одно место, то потом захочется побывать в другом месте, на самом деле чудесном.

– В этом лагере до сих пор содержатся в заключении невинные японцы?

По-моему, она знала, что нет. Она произнесла это так, словно знала. Словно хотела, чтобы я это вслух подтвердила.

– Нет. Нет, этих несчастных людей выпустили давным-давно.

– Стало быть, это место окажется чудесным, – сказала Эстер.

Впрочем, тут такое дело. Есть одна маленькая деталь.

Эстер машину не водит, я – тоже. Вот и возникает небольшая загвоздка. Сообразить, как нам обеим попасть в Манзанар.

Виктор

– Я подумывала позвать Виктора, – сообщила Эстер. – И выяснить, не станет ли он нашим водителем на время путешествия.

– Виктора, который возит вас к врачам на прием?

– Да, но, думаю, он не согласится.

– Почему это?

– Потому что я, по правде говоря, не могу позволить себе платить ему столько, сколько и впрямь стоит подобное путешествие. Чтобы добраться в один конец, потребуется часов шесть-семь. Нам придется остановиться где-то на ночь. Таких денег, какие я ему плачу за час, у меня нет. Но спросить я могу.

Тут я малость надулась. И большую часть дня оставалась обиженной. Почему – объяснить не могла.

Зато теперь собираюсь написать, почему, ведь, по-моему, для этого книжка и предназначена.

Думалось: если Виктор скажет «да», тогда Эстер незачем будет брать меня с собой. С ней Виктор будет.

Ненавижу, когда меня оставляют за бортом.

Хотя вам может показаться, будто пора мне к такому и привыкнуть.

Еще о Викторе

– Виктор возьмет нас, – сообщила мне Эстер в тот день попозже.

– Нас? – переспросила я.

– Ты не хочешь ехать?

– Я-то хочу. Только я же вам не нужна. У вас Виктор есть. Так что вы не будете путешествовать одна.

Думаю, Эстер уловила, что я немного надулась. Я этого скрывать хорошенько не умею. Думаю, это связано с общим правилом: никогда не врать.

– Во-первых, – сказала она, – если тебе захочется поехать, то всегда считай, что ты приглашена. Во-вторых, мне нужно, чтоб ты поехала. Думаю, ты – причина, почему Виктор пойдет на такое.

– Как я могу быть причиной?

– Это ты мне скажи, – хмыкнула Эстер. – Я только знаю, что поначалу он считал, что не сможет. Боялся, что в таком протяженном путешествии у него машина сломается. И еще не хотел так надолго отрываться от своего оркестрика.

– У Виктора группа есть? – удивилась я. Понимая, что я всего лишь помогаю сменить тему в разговоре. Но, с другой стороны, такова уж я есть. Верно?

– Очевидно, есть. Но потом я упомянула, что ты едешь с нами, и он с ходу заявил, что поменяется машинами с матерью, а деньги с меня возьмет только за горючее.

– Хмм, – вырвалось у меня.

С Виктором я раз-другой встречалась – на ступеньках. Когда он поднимался забрать Эстер к врачу или еще зачем-то. Мне он показался странным. Особого внимания я не обратила.

– Что ж. В таком случае, думаю, я должна ехать.

Изо всех сил постаралась не выдать себя улыбкой. Потому как, по правде, я очень хотела поехать.

Эстер заводит разговор о моей матери

Только я собралась пожелать Эстер спокойной ночи и сообщить, что я отправляюсь в кроватку (на диван, вообще-то, ведь, кажется, я ясно дала понять, что нормальной второй кровати у Эстер не было), как она сказала:

– Я написала записку, чтобы отправить ее твоей маме по почте.

– Зачем вам это, Эстер?

– Затем, что она твоя мать. Материнство – это весьма священная обязанность. Сама я этого не знаю, поскольку детей у меня нет. Зато у меня была мать. Так что в этой мере мне известно. Как бы она ни справлялась с этой обязанностью, ей все равно необходимо знать, что с тобой все хорошо. Вот я и сообщила ей, что ты в порядке. Сообщила, что от тебя дошел слух. Что правда. Слух дошел от тебя до меня. Верно?

– Где же я, как вы сообщили?

– Написала, что ты прислала мне открытку из Индепенденса, из Калифорнии. Подумала, что это весьма близко к истине. Потому как ты попадешь и в Калифорнию, и в Индепенденс очень скоро.

– А-а, – произнесла я. Или, если нет, то: – Ой, – что-то очень в этом духе.

– Мы отправляемся послезавтра, – сказала Эстер.

– Почему не завтра?

– Я подумала, что лучше выехать в среду, потому что твоей мамы не будет дома. Как я понимаю, тебе не хочется столкнуться с ней на лестнице. И я совсем не желаю, чтобы она узнала, что ты жила тут. Боже правый, мне нипочем не услышать, чем бы это кончилось. Итак, в среду утром. В этот день она ездит в группу помощи потерявшим детей.

Молчание, во время которого я подсчитываю, сколько всего делает последнюю фразу Эстер странной, удивительной и весьма во многом лживой.

– Моя мать ездит в группу помощи потерявшим детей?

– Так она говорит.

– Разве группа главным образом не для матерей, у кого пропали дети… ну, понимаете… дети?

– Такая мысль напрашивается, – кивнула Эстер.

– Вы считаете, она лжет и говорит им, что я младше, чем я есть? Или вы считаете, что ей делают особое исключение, потому как все эти годы я жила, словно маленький ребенок?

– Уверена, что мне ничего о том не известно, – сказала Эстер.

«Уверена, что мне ничего о том не известно». Так она выразилась. В этом слышится, словно человек говорит в малость расстроенных чувствах. И, думаю, Эстер расстроена. Но не из-за меня, нет, я так не считаю. Я уловила, что выражать сомнения в правильности действий моей мамули не ее любимое занятие.

Мне и самой это не очень-то нравится, только для меня это скорее дело жизни.

– А что, если она помчится в Индепенденс разыскивать меня?

– Если отправить записку по почте в день нашего отъезда, то ко времени, когда она ее получит, мы уже будем на обратном пути.

– А-а. Ладно.

– Это, похоже, единственное, что можно сделать по-человечески. Сообщить ей, что с тобой все в порядке.

С минуту я подумала, не воспримет ли моя мать это как нечто бесчеловечное. Наверное, а? Только у меня сердце закололо от таких мыслей. Так что вскоре я оставила их.

Еще немного о Викторе

У Виктора есть собака. Помесь немецкой овчарки и колли. Не бордер-колли, какие сейчас у всех в моде, а настоящей старомодной колли типа киношной знаменитости Лесси[12]. Это заметно по форме морды, очень узкой и длинной. Но и на немецкую овчарку пес тоже похож.

Звать его Джекс.

Виктор забыл уведомить Эстер, что Джекс тоже едет.

Думаю, он счел это само собой разумеющимся. Едешь куда-то с ночевкой – бери пса с собой. Нельзя же его просто одного дома оставить на такую пропасть времени. По-моему, он считал: «С чего бы это кому-то возражать?»

Теперь – с точки зрения Эстер. Люди, сидевшие в концлагерях, обычно не в ладах с собаками. Может, будь собачки йоркширами или чихуа-хуа, все не было бы так плохо. Но немецкая овчарка может вызвать неприязнь.

Мы уже стояли около машины Виктора, когда до нас дошла (то есть в чисто зримом виде) новость о том, что Эстер придется совершить путешествие в компании с Джексом. Вон он, говорю, на заднем сиденье устроился. Так что дело было вполне очевидное.

С меня стало бы лелеять глупую мысль, будто хуже уже быть не может, но Виктор распахнул заднюю дверцу своей машины (ладно-ладно, машины своей матери), предлагая Эстер садиться. Вы ж понимаете. Рассчитывая, что та будет сидеть сзади. С Джексом.

Думаю, когда Виктор возит Эстер по городу, она сидит сзади. А Джекс сидит дома.

Не в силах точно описать выражение на лице Эстер. Виктор его не заметил, потому как к этому времени уже укладывал наши пожитки в багажник. Эстер на меня цыкнула, и я быстренько уселась на заднее сиденье. Джекс лизнул меня в ухо.

Тут Виктор подошел, закрыв багажник, и сказал:

– Э-э, нет, Виде полагалось сидеть впереди, со мной.

– В таком случае, – спокойно заметила Эстер, – пес уместится в багажнике.

Довольно долго мы все переглядывались. Даже Джекс всматривался нам всем в лица. По-моему, он уловил душок беспокойства. Псы на такое мастера.

Мне всегда хотелось собаку, но мамуля считала, что я подцеплю от нее какую-нибудь смертельную заразу. Что глупо, ведь другие люди жуткие рассадники болезней, зато от собаки человек мало что может подцепить. Кто-то из моих врачей даже сказал матери об этом, только она крепко вбила себе в голову мысль, что собака – это опасно, и выбить ее оттуда мне не удалось.

Думаю, я понимаю, что случилось с моей матерью. По-моему, она запустила машину для содержания меня в порядке, да только не сообразила ее выключить. Вроде как, когда ты запускаешь компьютерную программу, а она потом зависает, перестает отвечать и ты никак не можешь из нее выйти. Пользователю от этого очень тяжко. Но в нашем случае я не уверена, ей или мне.

Обеим, думаю.

Однако все равно она мне мать. Тут Эстер права. Так что я подумала и решила, что пошлю ей красивую открытку из Индепенденса. Тогда, по крайности, ей не придется горевать, думая, что я послала весточку Эстер, а ей нет.

И я точно хочу отправить открытку и Ричарду, потому как все время думаю о нем и хочу, чтоб он знал.

Ого! Я и вправду далеко отклонилась, не находите?

Вкратце. Эстер села впереди. И Виктор этому не обрадовался. Думаю, на самом-то деле он предвкушал, как будет болтать со мной на всем пути. Впрочем, он старался. Вначале. Только мне из-за дорожного шума и прочего приходилось все время просить его повторить, что он сказал. Так что через некоторое время он замолк и погрузился в раздумья.

Всякий раз, поднимая взгляд, я видела, как он смотрит на меня в зеркальце. Видела сзади его длинные черные волосы, казавшиеся чересчур густыми, жухлыми и даже чересчур черными для настоящих. Смотрела я на них и думала: он, должно быть, их красит для большего сценического шика. Парень явно под панка-гота косит. Это я определила по его колечку в носу и очень тяжелым ботинкам с высокой черной шнуровкой, а еще по тому, что он даже в жаркую погоду носил черную шинель. Уверена, волосы черным по своему выбору выкрасил. Но потом я увидела в зеркальце его глаза: они тоже были черными или, по крайней мере, вполне темными, чтоб сойти за карие, тогда-то я и решила, что, может, это его натуральный цвет.

Был он до того высок, что буквально упирался макушкой в верхнюю обивку, продавливая ее выше, что казалось довольно неудобным. Интересно, в его собственной машине верзиле удобнее? Наверное, так.

Эстер то и дело оглядывалась через плечо, убеждаясь, что Джекс по-прежнему лежит и не собирается ни трогать ее, ни обнюхивать, ни еще что. Она заставила дать слово, что я стану держать пса от нее подальше, и я торжественно поклялась, только, думаю, это не очень-то ее успокоило.

Получалась весьма стоящая поездка.

О настоящих горах

Езда в машине нагоняет на меня сон. Всегда нагоняла, еще с тех пор, как я была малышкой. И, думаю, уж в этом-то я и вправду никогда не вырасту. В общем-то, по словам моей матери, есть и еще кое-что, но по большей части все оно связано с тем, как я сплю. Сплю я, как дитя, может, как раз поэтому мать считает себя вправе обращаться со мной так, будто я действительно ребенок. Мне это, по правде, не кажется справедливым, ведь сплю я всего одну треть времени и, кроме того, чаще всего она обращается со мной, как с ребенком, когда я бодрствую. Насколько мне известно, я хочу сказать.

Опять-таки, если она относится ко мне, как к малышке, когда я сплю, то мне этого знать не дано.

По-моему, я опять в сторонку ухожу.

А всего-то и пытаюсь сказать: я уснула.

Когда проснулась, Джекс спал, улегшись головой мне на колени, я же спала, перегнувшись вбок, головой на его спине. Я выпрямилась и потянулась, в глаз мне попал собачий волос, и я отлежала какие-то мышцы у себя в боку: они потом чуть не всю поездку дергались, и было больно, – впрочем, думаю, лучше мне быть поосторожней и не отвлекаться опять.

Выглянув в окно, я увидела горы.

Я знала, что Манзанар находится вблизи гор и что они называются Восточная Сьерра-Невада. Чего я не знала, так это того, что на вершинах там летом лежит снег. Я и не думала, что где бы то ни было летом бывает снег.

А еще я не знала, до чего же они красивыми окажутся и как не похожи они на все виденные мною когда-то горы.

У нас, в районе Сан-Францисского залива, горы есть. По крайней мере, я всегда считала, что они у нас есть. Теперь, думаю, они – просто холмы. Те, которые мне известны, покрыты травкой и кустиками, это не голые серые скалы, что бесконечно вздымаются вверх в складках и провалах, полных снега. Я словно Швейцарскими Альпами любовалась или типа того. Хотя, думаю, само собой понятно, что Швейцарских Альп я никогда не видела. Только так я себе их и представляла или, может, видела на картинке в книге или интернете. Или, может, я их вообразила себе и видела на картинке: так и так.

Я настолько смачно и звучно втянула в себя воздух, что было слышно на переднем сиденье, потому как Виктор глянул на меня в зеркальце.

Я видела его черные глаза и маленькую сережку, продетую в брови, а еще несколько свежих красных отметин и старых шрамов оттого, что у него плохая кожа. Глаза его смотрели так, словно бы хотели чего-то, надеялись по-настоящему, и я подумала, что же такое, в его представлении, он намерен получить от меня.

– Они красивые, правда? – басовито произнес он.

И тут Эстер, которая не слышала, как я втянула в себя воздух, и не знала, что я проснулась, резко повернула голову, чтоб убедиться, что и Джекс тоже не проснулся. Пес, в общем-то, проснулся, но голова его по-прежнему лежала у меня на коленях. Я гладила ее.

– Ага, – произнесла я в ответ. Я еще толком от сна не отошла и не очень-то следила за правильностью речи.

– Тебе Эстер говорила, что я на гору Уитни[13] взбирался?

А я в ответ:

– Простите? Что вы сказали?

Ведь, вы ж понимаете, дорожный шум и все такое.

– Говорила тебе Эстер, что я на гору Уитни взбирался? – В этот раз погромче.

Эстер мне никогда ничего про Виктора не рассказывала. С чего бы? С чего бы беседовать со мной о Викторе? Я и не знала его. Он был просто парнем, которого я встречала на лестнице, когда Эстер надо было ехать на прием к врачу. Но я этого не сказала. Невежливо было бы как-то.

– Нет, не знала. Это здесь рядом?

– О, да-а, – протянул он. Орал, чтоб его слышно было, и словно давал направление словам, бросая их через свое обтянутое кожей правое плечо. – Совсем близко к тому, куда мы катим. Портал-роуд вроде милях в десяти[14] от Манзанара.

Эстер поморщилась и прикрыла рукой левое ухо, потому как Виктор в него и орал.

Эстер обычно весьма терпелива со мной, но не всегда, и уж точно на всех ей терпения не хватает. Уж поверьте мне.

Я сказала:

– Простите?

Тут типа так: я Виктора расслышала, просто мне не хотелось болтать. Хотелось спокойно смотреть на изумительные настоящие горы и не быть причиной того, что Эстер в левое ухо орали. Поэтому, пусть я и не сказала вслух: «Я вас не слышу», – я произнесла нечто, определенно дававшее понять, что мне не слышно. А это еще дальше от правды, чем я обычно позволяю себе отходить.

– Не важно, – выкрикнул Виктор. – Я тебе потом расскажу.

Так что я просто смотрела на горы, гладила Джекса и думала о том, как уже второй раз сказала что-то, возможно, не бывшее стопроцентной правдой, и что оба раза случились совсем недавно. Оба после того, как мне досталось это сердце. Это навело меня на размышления, а не говорят ли всегда правду только те люди, кто близок к смерти. Причем те, кто знает это.

Тогда было бы объяснение, отчего говорить правду – не обычная штука.

Снова Манзанар

На этот раз мне незачем писать лишь про разговоры о поездке до Манзанара. Писать надо, что я и вправду здесь.

Прежде всего надо сообщить про то, что была жара. Очень жарко. А во-вторых, про то, что, хотя когда-то, думаю, здесь было полно всяких строений, теперь они почти все развалились.

Стояла там, впрочем, сторожевая вышка, типа жуть наводила.

Мы попытались направить Эстер в Разъяснительный центр (здесь это так называется), но ей, похоже, было неинтересно. Мы с Виктором зашли внутрь: вид печальный, но посмотреть стоило.

– Там кино, – сообщил Виктор, когда мы вышли.

– Мне незачем кино смотреть, – сухо выговорила Эстер. – Его я и дома посмотреть могу. Виктор, устройте нам экскурсионную поездку. Прошу вас. Я хочу на кладбище посмотреть.

Вот и принялись мы разъезжать по этим грязным дорогам, утыканным знаками, что за здания стояли там до того, как их снесли. Выглядело это… какое слово мне подобрать? Опустошенно? Безжизненно? Вроде тех клочков земли, какие государство отдает индейцам под резервацию, потому как ни под что другое они не годятся. И никому не сгодились бы.

– Я не очень-то соображаю, где находится кладбище, – сказал Виктор, тыкая в карту на коленях Эстер.

– Ну, узнать не сложно, – отозвалась та. – Вы разве не видите вот тот памятник?

Мы все посмотрели, даже Джекс, и увидели высившийся памятник из белого камня. По-моему, такие носят название обелисков. Этот был громаден. Не скажу точно, насколько высок, но, может, в два человеческих роста. На мой взгляд. На нем виднелись японские буквенные символы. Я по-японски не читаю, если это и без того не ясно.

Мы поехали к обелиску, и все вышли из машины, чтобы посмотреть.

Вокруг памятника могил было немного. Всего несколько. Ограду вокруг соорудили из сбитых крест-накрест палок. У открытого же участка, где можно было войти, лежал большой валун – прямо посреди грязи на входе – и был он весь усыпан мелочью. Монетами, я имею в виду. Деньгами. Я добавила к ним 52 цента, но зачем, объяснить не могу.

Мы шагали по грязи, на солнцепеке, поднимаясь выше, чтобы увидеть все рядом с памятником и вокруг него. Оказалось, вещи, которые оставляли люди: типа камней, монеток и великого множества разноцветных журавликов из бумаги.

Эстер по-настоящему притихла, стоя перед несколькими могилками.

Я стояла рядом с ней, несколько обеспокоенная тем, как тяжело она дышит, вслушиваясь при этом, как с другой стороны часто и впрямь громко дышал Джекс, и всматриваясь в сюрреалистическое марево жары, что волнами вздымалось на горизонте, когда доходило до сотни градусов[15].

– Вы знали, – обратилась я к Эстер, – что здесь почти все посносили?

– О, да, – ответила она. – Всегда, когда лагерь больше не нужен, его ровняют с землей. Ведь никому не дано совладать с воспоминаниями. Все оправдания ушли, а потом не осталось ничего, кроме стыда, а после уйти должен и он.

– А-а, – произнесла я. И стала снова прислушиваться к тяжкому дыханию. По обе стороны от себя. – Но все же вы хотели увидеть это?

– Не совсем. Я хотела почувствовать.

Не успела я спросить, что она хотела этим сказать, как Эстер повернула голову и взглянула мимо меня на Виктора и Джекса. Заметила:

– Дайте этому псу воды. Он же в шубу укутан. Это бесчеловечно.

И Виктор, не сказавши ни слова, поспешил куда-то.

– А в Бухенвальде было жарко? – спросила я Эстер.

– Может, и было, – сказала она. – Только мне не запомнилось. Мне запомнился холод. Этот холод мне никогда не забыть. Когда еды почти нет, почти нет жира на костях, зимний мороз непереносим. И незабываем. Может, и случалась тогда летняя жара, да я забыла. Я многое забыла про Бухенвальд. Сколько смогла – забыла.

– Наверное, надо тенек найти, – предложила я, потому как начинала беспокоиться за Эстер.

– Еще минуточку. В данный момент мне надо почувствовать, каково оно тут. Пусть и на солнцепеке.

Я просто ждала, не говоря ни слова, – по-настоящему долго. Потому как, вы ж понимаете. Если она что-то чувствует, пусть чувствует, я не хотела ей мешать.

Смотрела, как она достала белый кружевной платок, как отерла пот с лица и шеи.

Наконец я не выдержала, спросила:

– Эстер, а что вы стараетесь почувствовать?

– Во мне всегда, еще с тех пор, как я была девчонкой, жила вера, что души людей, кого посадили в места вроде этого, должны выйти на свободу. А души их тюремщиков вернуться и остаться. Посаженные тут на цепь. Не пойми меня превратно. Я не говорю, что Бог мстителен и сотворит им эту ужасную судьбу. Говорю только, что виновность очень мощное чувство, и оно должно воздаваться по заслугам.

– Вот это да, – произнесла я.

Тут как раз и Виктор с Джексом возвратились.

Виктор принес Эстер раскладное кресло. Еще каждому из нас раздал по бутылке холодной воды. Где он достал кресло, не знаю. На вид оно слишком большое, чтоб поместиться у него в багажнике. Полагаю, попросил у смотрителя или еще кого-то в Посетительском… в Разъяснительном центре, я имею в виду… сказал, что об Эстер беспокоится. Попробовал установить кресло, но Эстер указала ему на единственное местечко с тенью, маленькое пятнышко, отбрасываемое обелиском.

– Может быть, вон там. Я довольно долго тут вчувствовалась, а солнце чересчур печет.

Правду сказать, выглядела она так, словно вот-вот потеряет сознание.

Виктор попробовал взять ее под руку и довести до места, но она не желала идти так близко к Джексу. Тогда я схватила Джекса за поводок и пошагала за ними. Меня саму от жары малость пошатывало. Пока Виктор устанавливал кресло в теньке, Эстер глянула мне в лицо.

– Ты неважно выглядишь, – сказала она. – Виктор, вам следовало бы креслице для Виды принести. Ей сердце пересадили, знаете ли. Даже при своем юном возрасте она для такого путешествия не выносливее меня.

Но потом она уселась в единственное кресло. Так что, думаю, Эстер хотела сказать, что Виктору следовало принести еще одно.

Он побежал за другим креслом, а Джекс сильно рвался, прыгал и скулил, стремясь за ним, так что я спустила пса с поводка и он бегом догнал хозяина.

Я села на корточки в тени рядом с Эстер.

– Ну и… что вы чувствуете? – спросила я.

– Ничего.

– По правде?

– По правде. Ничего. Здесь все пребывает в абсолютном покое. Разве это не интересно? Такое место! Куда людей привезли в заключение из-за их предков. Людей, которые родились в этой стране точно так же, как и ты, людей, которые ничего не натворили, согнали сюда, словно скот. А сейчас все в покое. Ты понимаешь, что это значит, или нет?

Я подумала с минуту, но уверенности, что понимаю, не было.

– Нет, по правде говоря.

– Я думаю, это означает, что скрижали соскабливаются начисто после того, как мы умираем. Что не надо оставлять за собой наши провинности и грехи в этом объекте недвижимости, – сказала она, указывая на тело, которое сейчас обливалось потом. – И, если они способны отрешиться от провинностей, то мы, уж конечно, способны отрешиться от ран. Ты так не думаешь?

– Мысль прелестная, – отозвалась я.

– Никогда за всю свою жизнь я не была так рада ошибиться.

Гора, на которую восходил Виктор

Было поздно. Мы с Виктором сидели у бассейна.

В мотеле, где Эстер заказала нам номера (два: один для Виктора, потому как он мальчик, и один для нее и меня, Джекс спал в машине), был бассейн. Я не взяла с собой купальник, да и у него плавок не было. Но было приятно находиться рядом с водой, потому как все остальные уже спали и кругом стояла полная тишина и прохлада по сравнению с тем, что было днем, луна находилась всего в нескольких днях от полнолуния, и в ее сиянии были видны горы. Почти так же хорошо, как при свете дня. Ну, положим, не совсем так же, как днем. Но горы были и вправду видны.

Виктор рассказывал мне про восхождение на гору Уитни.

Заодно он и показал мне ее. Есть особый способ отличить гору Уитни от всех других вершин: слева у нее такие острые шпили и вся она сама на шпиль похожа, только пошире, тянущийся вверх справа от остальных.

Странно, но она совсем не выглядела самой высокой.

Но Виктор объяснил мне, что это самая высокая точка не только хребта Сьерра-Невада, но и во всех Соединенных Штатах, если не считать Аляску и Гавайи (а если считать, то – нет).

Я спросила, почему она не выглядит самой высокой. Виктор объяснил: это потому, что Уитни расположена намного дальше других гор, которые кажутся больше.

Он бездну всего наговорил про восхождение. И о том, каково было ощущать себя на вершине, глядя вниз. Рассказал мне, что на подъем ушло десять часов и только почти в четыре часа дня он забрался на вершину, что было опасно, потому что много раз даже днем били молнии, по небу ходили тучи, как в грозовой день. Еще семь часов, сказал Виктор, занял спуск, и большую часть времени шагать ему пришлось в темноте.

– И вы не спотыкались? – спросила я. – С пути не сбивались?

– У меня маленькая лампочка горела на голове.

– Что за лампочка?

– На фонарик похожа, только крепится на голове.

– А-а.

Какое-то время мы молча сидели в прелестных прохладных шезлонгах, и я по-прежнему различала, какая из гор – Уитни.

– Не хочешь на гору забраться? – спросил Виктор.

– Ой, да-а. С удовольствием.

А потом я просто сидела, стараясь сообразить несколько вещей сразу. Весь ни разу за целую свою жизнь я не поднималась на гору.

– Вообще-то, – призналась, – я не знаю. Потому как… ну, ты понимаешь. Мое сердце и все такое. Мне никогда не доводилось подниматься.

– Так ты ж только что сказала, что с удовольствием.

– Знаю. Странно это, а? Думаю, я хотела сказать, что всегда считала, что мне это доставит удовольствие. Ну, ты понимаешь. Если мне когда-нибудь доведется.

– Завтра, – сказал он. – Встанем раньше раннего. И отправимся в Уитни-Портал[16]. И я покажу тебе эту тропу.

– Виктор. Давай без глупостей. Я не смогу взобраться на гору Уитни.

– Ну, это-то мне известно. Зато ты сможешь пройти по той тропе. Может, милю. Может, полмили. Может, десять футов[17]. Не знаю. Зато по крайней мере ты сможешь сказать, что была на Тропе горы Уитни. Даже доехать до нее и то круто. Дорога вверх тянется больше чем на 8000 футов[18].

– Ты говорил, что требуется особое разрешение, а его трудно получить.

Видите? Я внимательно слушала.

– Его не требуется на проход от начала тропы до озера Одинокой Сосны. Любой может там ходить, совершая однодневные восхождения. Дальше озера нужно разрешение. Но мы сможем одолеть первую часть тропы, да и Джекс тоже до озера добраться сумеет. Мне вправду хочется, чтобы ты увидела озеро. Оно потрясающее.

– Возможно, – сказала я. – А как быть с Эстер?

– Вид у нее такой, будто ей как бы и впрямь паршиво. По-моему, она будет отсыпаться. Можем оставить ей записку и сказать, что мы вернемся к девяти. Мы могли бы выйти, пока солнце не взошло.

– У меня даже подходящей обуви нет, – сказала я, указывая на свои сандалии.

– Нам незачем ходить очень далеко.

Было такое ощущение, что у меня заканчиваются отговорки. Только я все равно не хотела ехать. Так что пришлось спросить себя: почему? Почему я не хотела подняться туда, увидеть Уитни-Портал и пройти крохотный кусочек пути по тропе?

Ответ был весьма прост.

– По-моему, я боюсь, – призналась я.

– Чего?

– Не знаю. Просто это все новое, ничего похожего я раньше никогда не делала, и это страшно, вот и все.

Виктор не ответил. Думаю, не было у него ответа, который убедил бы меня поехать.

Мы еще посидели, глядя на горы, на то, как под лунным светом искрился снег, словно он сам собою сиял в темноте. Словно бы у снега был собственный источник света. Мне было слышно, как скулит из машины Джекс, потому как ему хотелось быть с нами, но собакам запрещалось находиться возле бассейна.

– А почему ты ему воды не дал? – спросила я.

– Я дал.

– В смысле до того, как Эстер тебе сказала. Странно как-то. Ты пса любишь, а Эстер его не выносит, но ты не сбегал ему за водой, пока она не сказала тебе.

– Думал, может, не стоит мне уходить, – пояснил Виктор. – Думал, может, она в обморок упадет от жары, было такое чувство, будто нельзя мне уходить, пока она не позволит. От нее и вправду… страх берет. Понимаешь?

– Нет, – сказала я. – Не понимаю.

– По-твоему, она не пугает?

– Вовсе нет. Просто она мой друг.

– Ну и ну. Чуднó!

– Что?

– Бояться Уитни-Портала, зато не бояться Эстер. У меня это как-то не рисуется совсем.

Еще немного посидели в молчании, потом я произнесла:

– Я скоро уеду.

– Куда же собираешься?

– Не знаю. Но – собираюсь.

– Ты знаешь, куда тебе хочется поехать?

– Есть местечко, – ответила я. – Мысленно я его почти вижу. Только не знаю точно, где оно находится.

– Местечко-то вообще существует?

– Думаю, да.

– И как ты его отыщешь?

– Не знаю.

– Не подумай чего не так, но разве это не куда страшнее, чем проехать на машине по дороге до Уитни-Портала?

Я поразмыслила над этим, потом сказала:

– Ага, думаю, тут я тебя понимаю.

– Значит, поедешь? – Восклицание прозвучало неподдельно радостно.

– Там есть где открытку купить?

– А то! Есть. Там взаправду крутой магазинчик со всякой всячиной есть.

– Ладно, – сказала я. – Поеду.

Мне понадобится набраться побольше храбрости, и, думаю, такая поездка как раз и нужна, чтобы без устали работать над собой. Вы ж понимаете. Словно, если бы вам хотелось на фортепиано играть. Что-то вроде упражнений.

Эстер во сне храпит

Так что, когда она затихает, я должна догадаться, что она проснулась.

Так вот, лежу я себе, в книжку свою записываю про Виктора и гору Уитни и понимаю, что Эстер проснулась, а потом и заговорила со мной.

– Стало быть, по-моему, ты меньше нервничаешь и боишься, – произнесла она.

И это было странно, на секунду я даже подумала, что она все знает про завтрашнее утро. Уже. Что было малость жутковато.

– Вы это к чему сказали?

– К тому, что прежде ты целыми днями терла утешительный камень, а теперь не трешь.

Меня иногда бесит быть той, кто всегда должен говорить правду.

– Он у Ричарда, – сказала я.

– Ричарда?

– Человек Сердца.

– А-а. Да.

– Я по ошибке обронила его, когда была у него дома. И он хранит его, пока я смогу вернуться и взять камень.

– А-а. Понятно.

– Просто так случайно получилось. И это не означает, что я обожаю камень меньше прежнего.

– Это я знаю. Я понимаю.

– Эстер? Вы и вправду в порядке, хотя выяснили, что все скрижали счищаются после того, как мы умираем? Или вас сводит с ума, что тот охранник больше не должен страдать?

– Я несказанно счастлива узнать, что мне ни за что не столкнуться с ним еще раз.

– А-а. Ладно. Хорошо.

– Ты книжку уже почти на треть заполнила, – заметила Эстер. – Это добрый знак.

– Много чего происходит, о чем можно написать. Ой. Кстати. Совсем-совсем рано утром Виктор собирается прокатить меня до Уитни-Портала. Я, может, самую малость и по тропе поднимусь.

– Ты уверена, что это здравая идея? Ты только-только пересадку сердца перенесла.

– Ну, не только-только. Месяцы уже. Я хочу сказать, что положенные мне после операции восемь недель я прожила. И все прекрасно. И в любом случае никуда очень далеко я шагать по тропе не собираюсь.

Я упустила сказать, что в течение восьми недель надо было обязательно проходить осмотры дважды в неделю, но и после этого они тоже необходимы, пусть и не так часто. А я один осмотр уже пропустила.

Понимаете? Опять я не договариваю.

– Будь осторожна. Ведь это очень большая высота. Там не так много воздуха. Будь очень осторожна.

Бедняжка Эстер. Столько лет она была осторожной, что теперь не знает, как остановиться. Вроде моей матери.

Кому-то следовало бы предупредительный ярлычок нацепить на все в жизни, что вызывает страх. Страх умереть, страх, что твоя дочь умрет, страх испытать боль в любви. На всем этом должны предупредительные этикетки болтаться, чтобы люди знали: это может войти в привычку.

Стоит только все свои силы отдать страху перед чем-нибудь, как в один прекрасный день можешь проснуться и обнаружить, что понятия не имеешь, как остановиться. Такое случается с людьми. Чаще, чем кто-либо, похоже, готов это признать.

Портал

Дорога очень сильно петляла и шла впритирку, а потому почти все время казалось, будто Виктор вот-вот кувыркнется через край в обрыв. Поэтому-то я и закрывала глаза.

– Ну разве не прекрасный вид отсюда? – спрашивал он. А я в ответ:

– Не знаю. У меня глаза закрыты.

– Почему?

– Потому что дорога жуткая.

– Сваливаться с нее я не собираюсь, если ты об этом. Я веду осторожно. Тебе нужно смотреть. Пропускаешь и впрямь красивый вид.

Я открыла глаза, а мы уже примерно на две трети забрались до вершины дороги.

Глянула вниз. Голова закружилась, но и вид был чудесный. Словно маленький клинышек далеко протянувшейся пустыни позади нас, потому как с обеих сторон горы закрывали все остальное: и озерцо, почти все высохшее, и маленький городок Одинокая Сосна, который был не так уж и мал в сравнении с Индепенденсом, но все же – маленький.

Солнце еще не поднялось, но уже начинало светлеть.

Мы проехали еще один извив дороги, и я еще дальше повела головой, чтоб посмотреть, и Джекс лизнул меня в нос.

Парковаться пришлось на переполненной стоянке у перевалочного пункта. Людей вокруг было не слишком много, и я не могла сообразить, кому же принадлежали все эти машины. Обычно, когда попадается столько много автомобилей, рядом с ними видишь хоть кого-то из приехавших на них людей.

– Куда подевались хозяева этих машин? – спросила я Виктора, запиравшего автомобиль своей мамы.

– В гору пошли.

– Пошли в темноте?

– Некоторые. Есть такие, кто вышли в полночь или в час ночи, чтобы добраться туда до полудня. Некоторые устраивают стоянку на тропе, растягивая восхождение больше чем на один день. Это время года – самое посещаемое для горы Уитни. Ведь все остальное время здесь снег лежит огромными кучами.

Я глянула вокруг на окружавшие нас со всех сторон серые, словно из гранита, горы, на мелкие запорошенные снегом прожилки в них, до меня долетали откуда-то звуки водопада, но видно его не было.

Неловко я себя чувствовала на такой-то высоте в обычных сандалиях.

Мы, не сказать чтоб быстро, пошагали к началу тропы, которая довольно круто уходила вверх, и уже туда я добралась по-настоящему на последнем дыхании. Это было страшно. Словно из легких выкачали весь воздух, как бы упорно я ни старалась вдохнуть его. Как уже бывало когда-то.

Остановившись, я уперлась ладонями в колени, наклонилась вперед и попыталась отдышаться.

Когда подняла голову, очень близко от нас проходила группа из трех человек. Двое мужчин и женщина. Они несли самые огромные, туго набитые рюкзаки, поднимавшиеся высоко над их головами, дополненные еще и притороченными сверху скатками (возможно, спальниками или подстилками). Еще у них были палки, похожие на лыжные, только эти – для восхождения. И на них были шорты, очень большие крепкие ботинки и невероятно толстые носки, надетые поверх носков потоньше. Видно было, как нижние носки вылезали поверху.

Я глянула на рюкзаки, глянула на ноги женщины. Сзади были прекрасно видны мышцы. Они были похожи на канаты и, по правде, подходяще смотрелись на горной тропе. И тут меня охватила эта напасть, только, клянусь, я не знаю, что оно было такое. Просто ударило меня. Но до сих пор не могу сообразить, что это в точности было. Просто оно меня как ударило.

Похоже, я по-настоящему затосковала, что нет у меня ног с икрами, похожими на канаты, и громадного высоченного рюкзака за спиной. Что вообще никакого смысла не имело, ведь я такой тоски не знала никогда. Но вот на тебе, хотя и никак не могло такое случиться. Извините, это так, к слову пришлось.

Чувство, когда грустишь о чем-то, мне знакомо. И я тосковала об икрах-канатах и громадных рюкзаках до того, что внутри у меня заболело. То есть, по правде, больно стало. Сильная, противная такая боль.

А потом совсем неожиданно та тоска обернулась во мне тоской по Ричарду. Не скажу, что ее, тоски по нему, вообще не было. Но тут – вдруг и куда сильнее. Признаться, стукнуло меня до того крепко, что я вслух высказалась. Выпрямилась в полный рост и изрекла:

– О господи, до чего ж я по Ричарду тоскую.

Рюкзаки за спиной и икры-канаты я не помянула. Только Ричарда.

Было уже вполне светло, и я разглядела выражение на лице Виктора. Оно не было добрым.

– Не знал, что у тебя дружок-приятель имеется, – бросил он.

– Тут типа так. Он не мой дружок-приятель. Но я точно скучаю по нему.

– Ты как, сумеешь прошагать еще немного?

– Ага. Хорошо.

Думала, мы еще поговорим о Ричарде, но, видимо, Виктор этого не захотел. Я сделала еще несколько заплетающихся шагов, и сразу же легкие у меня опять опустели. Интересно, думала, тоскует ли Ричард по мне и не боится ли он за меня.

– Напомни мне про открытки, – попросила я. Тяжко было выровнять дыхание, чтоб хотя бы выговорить это. То есть так разборчиво выговорить, чтоб парень понял.

– Лады.

Долгая пауза. Я уже стала подумывать, что больше идти не смогу.

Потом он сказал:

– Открытка, это Ричарду?

– Одна. А другая моей мамуле.

– А-а.

– Думаю, дальше я и шагу не сделаю.

– Так перевал-то, вон он уже. Слушай. Бери поводок Джекса. Он тебя подтащит.

Я взяла поводок, это и в самом деле помогло. Поначалу. Но еще это заставляло шагать быстрее, чем мне хотелось.

И все же мы добрались до перевала.

Я уселась на скамейку и постаралась отдышаться.

– Не по мне это, – выговорила я. – У меня нет крепких мышц, как у тебя. И как у тех троих, что мимо нас прошли. Чтоб быть в форме, надо упражняться. Я в форме никогда не была, ни разочка за всю свою жизнь. И я дышать не могу. И это не по мне.

– Мы просто посидим немного, – сказал Виктор.

Солнце почти взошло, вполне поднялось над перевалом, хотя мне и приходилось разглядывать шагавших мимо нас с крепкими икрами. По крайней мере, семерых из них. Семерых шагавших, я имею в виду. Что равняется четырнадцати икрам. По меньшей мере. Но, думаю, я со счета сбилась.

– Может, я просто пойду куплю открытки, – сказала я.

– Видишь тот навес?

Я подняла взгляд. Тропа, петляя, шла к такому… ну, думаю, я бы это навесом не назвала. Что это такое – точно не скажу. Так, вроде большой рамы из дерева, которую проходишь насквозь. Но она из досок, так что не очень-то от многого защитит. Точно я не поняла, для чего эта штука предназначена.

– Давай попробуем туда дойти, – сказал Виктор.

– Ага. Попробуем.

Клянусь, я, должно быть, ногами двигала хуже всех-всех, кто когда-нибудь ступал на Тропу горы Уитни. Потому как этот самый навес стоял от перевала не дальше, чем ваша машина, которую вы паркуете на стоянке, когда нужно зайти в магазин. То есть когда вам не достается местечка поближе. И я еле-еле дошла, хотя Джекс и тащил меня.

Может, нехватка воздуха сказывалась или то, что тропа довольно круто шла в гору. Может, оттого, что позволила себе забояться. Ой, да-а, и недавняя пересадка сердца тоже могла бы чем-то повлиять. Это и еще то, что по-настоящему я никогда стольких упражнений не проделывала, ни разочка за всю свою жизнь.

Когда мы вошли внутрь этой штуки, там все было завешано плакатами и щитами с рисунками и информацией обо всех ужасах, которые тебя поджидают при восхождении на гору Уитни. Представить не могу, как кто-то способен пройти мимо такого плаката – и не забояться.

Если не считать…

Если не считать того, что кое-что я помню. Только я вполне уверена: это кое-что никогда не происходило со мной. Знаю, что говорю: не было этого. Я знаю, что не было. Не могло быть. Но я знаю, как ощущается память об этом кое-чем, и я помню это.

Мне вспомнился щит с рисунком человека, еле волочившего ноги от усталости. Он одной рукой держался за голову, словно пытался унять боль. А под рисунком слова: «Предупреждаем! Не пытайтесь подняться до реки и спуститься обратно за один день». Или, может, чуть более длинная вариация того же содержания. А после, под предупреждением, еще что-то написано на других языках.

И я прошла мимо него. И я не забоялась. Ну, может, самую малость. Но я не остановилась. Может, еще и потому, что мне не надо было спускаться обратно в тот же день.

Если не считать того, что ничего такого со мной не случалось.

Но все равно я это помнила. У меня эта картинка со щита буквально всплыла в памяти.

– Теперь идем обратно, – сказала я. – Хочу только купить открытки – и обратно.

Внутри меня царил хаос, мысли путались.

На обратном пути я спросила:

– Ты когда-нибудь тосковал по тому, чего с тобой никогда не бывало?

– Ну, еще как! – воскликнул Виктор. – По-моему, все вокруг сидят да и раздумывают о всяком таком, чего им не довелось сделать.

Думаю, я не это имела в виду. Только незачем было пытаться объяснять. На меня усталость нападала даже при одной мысли о попытке объяснить это.

– Ты когда-нибудь вспоминал что-нибудь, чего с тобой никогда не случалось?

– Уу. Нет. Такое невозможно. Или возможно?

– Ага. По мне, так невозможно.

Пока мы ехали обратно по ужасающей Портал-роуд, я взяла из бардачка ручку и подписала открытку Ричарду.

«Дорогой Ричард, – вывела я, – я так сильно скучаю по вам. Надеюсь, и вы скучаете по мне, хотя бы немножко. Сегодня я была на Тропе горы Уитни, но не беспокойтесь о сердце, поскольку я прошла совсем немного. Лорри любила ходить в горы?»

Клянусь, я не знала, что возьмусь написать последнее предложение, пока не сделала это.

Потом я добавила: «Ну так, думаю, ответить вы не сможете. Но я вернусь. Когда-нибудь. С любовью – Вида».

Может, он и уехал разыскивать меня. Разве не было бы такое – круче крутого?

После я попробовала написать матери, но так и не сообразила, о чем сообщать, а потому отложила ее открытку на потом.

О Германии

Когда я возвратилась в мотель, было всего около восьми утра. Эстер храпела. Я легла в постель вправду тихонько, но она, похоже, даже во сне поняла, что я пришла, потому как перестала храпеть, а потом и заговорила со мной.

– Еще рано, – сказала она. – Ты ездила на гору?

– Да, только не очень далеко прошла.

– И то хорошо.

– Я так не считаю, – возразила я. – Думаю, было бы лучше, если б я забралась подальше. Могла бы. Могла просто остановиться, сесть на камень и отдыхать столько, сколько потребовалось бы, а потом и дальше пойти. Просто я струсила. Мне надо прекратить это дело.

– Что тебе надо прекратить?

– Бояться.

– Желаю тебе в том самой большой удачи, – произнесла Эстер. – Не очень-то я уверена, что страх – это та составляющая жизни, какую можно прекратить по желанию.

– А-а. Что ж, тогда… тогда, может, мне надо начать поступать так, чтобы, ощутив испуг, я не позволяла ему себя останавливать.

– Если сумеешь, то ты женщина получше меня.

Думаю, ни она, ни я не знали, что сказать после этого, так что лежали мы себе, каждая в своей кроватке, и на какое-то время притихли. Потом Эстер подала голос:

– Знаешь, куда я очень сильно хотела поехать, а?

– Нет, – отозвалась я. – Вы говорили, что в Манзанар.

– И что? Сюда я хотела поехать, потому что была возможность. Но ты же знаешь, куда я по-настоящему хотела поехать, верно?

Я подумала немного. Увы, точно – не знала.

– Ни сном ни духом, – призналась я.

– В самом деле? А я думала, ты сразу сообразишь.

– Сожалею. Придется вам мне сказать.

– Я хотела отправиться обратно в Бухенвальд. Но я понимала: денег нет, чтобы проехаться до самой Германии, да и слишком стара я для такого долгого путешествия. Надо было бы предпринять его, когда был шанс. Сейчас я понимаю это.

Я до того удивилась, что потребовалось время, чтобы я смогла хоть что-то сказать. В конце концов изрекла вот что:

– С чего это вам захотелось поехать обратно туда? – Думаю, учитывая, сколько времени мне понадобилось, чтобы заговорить, следовало бы подобрать слова получше.

– Причин две. Одна – та же самая, почему я приехала в Манзанар. Прочувствовать его. Посмотреть, кто еще вокруг ошивается. Но теперь ответ на это мне известен. Ведь то, что верно для Манзанара, будет верно и для Бухенвальда. Они, положим, не одно и то же. Зато – разные меры одного и того же. И я не думаю, что зло изменит что-то настолько основательно, чтобы решать, можно или нельзя забыть и простить прошлые обиды. Вторая причина: сказать ему кое-что. Мне хотелось заглянуть в глаза Бухенвальду… выражаясь фигурально, разумеется, поскольку у Бухенвальда нет глаз… и сказать ему: «Я победила, а ты потерпел поражение».

– Там все еще есть здания и всякое такое?

– Их немного. В этом отношении он во многом схож с Манзанаром. Все бараки взорвали и спалили дотла. Все еще сохранились ограда из колючей проволоки, ворота и сторожевые вышки. Кое-какие строения, по-моему, но не скажу точно, какие именно. Только земля там священна, потому что столько много народу умерло. Столько много душ… или так мне казалось. Громадная мощь того, что было раньше. Вот люди все еще и ездят туда. Привести в порядок собственные чувства, отладить отношение к такому, я полагаю. Но теперь я свой шанс упустила. Я уже никогда не поеду.

– Вы, может, еще долго проживете и съездите.

– Нет, – сказала, как отрезала, Эстер. – Не съезжу.

У меня не было желания спорить с ней о таких вещах. В любом случае, что мне про то известно? Все равно стало грустно.

– Может, я поеду, – сказала я.

– Тогда, если поедешь, передай ему вот это от меня. Скажи ему: «Эстер Шимберг победила, а ты потерпел поражение». Я бы предпочла сама это сказать. Но и так будет лучше, чем никак.

Едем домой

Эстер чувствовала себя не слишком-то хорошо. Пришлось помогать ей одеться, что было странно и неловко. Нет, я была не против. Это просто жизнь, хочу я сказать. Просто она. Только, думаю, Эстер, наверное, была против.

А потом, когда она обрела приличный вид, мне пришлось позвать Виктора, и тому пришлось помочь ей сесть в машину.

Думаю, утром у нас было намерение перед отъездом поехать и еще осмотреть Манзанар. Во всяком случае, разговор об этом велся. Но это до того очевидно стало невозможно, что ни у кого и в мыслях не было снова заговорить об этом. Мы попросту отправились домой, где Эстер можно было отдохнуть.

Мы отдали ей все заднее сиденье, а Джекс ехал впереди между Виктором и мной: тесновато пришлось.

Эстер вновь почти сразу же заснула.

Я спросила Виктора, не сможем ли мы остановиться у почтового ящика на выезде из Индепенденса. Так я смогла бы отправить открытку, но эту часть действий я не огласила. Мне просто нужно было отправить ее Ричарду. Я все еще не придумала, о чем написать матери.

– Зачем? Чтоб ты отправила послание этому своему Ричарду?

– Точно.

Я понимала, что Виктору это не понравилось, но что мне было делать? Не мне отвечать за то, что ему нравится, а моя жизнь есть то, что есть, какие бы чувства это в нем ни вызывало. Я не могла перестать любить Ричарда только для того, чтобы у Виктора на душе полегчало.

Он остановился у почтового ящика перед зданием почты, но не сказал ни слова. Мне пришлось выйти и пройтись самой. На одну ужасную минуту я вбила себе в голову, что парень может уехать без меня. Эстер уже спала и была не в состоянии велеть ему остановиться.

Все лекарства лежали в чемоданчике в багажнике, а принимать их надо каждый день. Всю оставшуюся жизнь. Я могла буквально умереть, если бы он укатил вместе с ними. В зависимости от того, долго ли мне пришлось бы до дому добираться.

Только он, конечно же, такого не сделал. Это так, мозг со мной шутки шутить вздумал.

Мы ехали на север примерно с час, и теперь горы были от нас слева, поэтому, чтоб посмотреть на них, мне приходилось направлять взгляд мимо лица Виктора. А он то и дело оглядывался на меня, как будто я смотрела на него, а не на горы. И, о чем я говорю-то, делал он это до того часто, что мне стало казаться удивительным, как это он еще не врезался во что-нибудь.

Наконец мне надоело, и я просто закрыла глаза и разглядывала горы мысленно, как запомнила.

Потом случилось нечто странное. Нечто очень странное.

Джекс визгнул разок, а потом прыгнул на заднее сидение к Эстер. И улегся, положив голову ей на колени.

– Еперный театр! – воскликнул Виктор и стал присматривать, где бы остановиться. Но места было немного. – О боже, если она проснется, ее ж кондрашка хватит. Она ж меня прибьет. Джекс! – Прошипел Виктор. Словно захотел показать, что злится по-настоящему и собака должна его слушаться, но при этом не делать лишнего шума. Пес глянул на хозяина. Взгляд у него был и вправду виноватый. Но он не вернулся. – Джекс! – на этот раз немного громче. В голосе слышалась самая настоящая паника. Хотела бы я знать, каково испытывать такой страх перед Эстер. – Джекс, черт тебя подери! Иди сюда!

И уж в этот раз – слишком громко. Виктор разбудил Эстер.

Она слегка заворочалась. Сверкнули глаза, и она опустила их вниз.

Подняла руку и трижды потрепала Джекса по голове. Ласково так, крепко, всей пятерней потрепала. А после снова уснула.

Мы с Виктором переглянулись. И смотрели друг на друга до тех пор, пока ему не пришлось вновь перевести взгляд на дорогу. Вы ж понимаете. Следить за тем, куда он правит.

– Что мне делать-то? – спрашивал он. – Остановиться? Попробовать снова затащить его сюда?

– Не знаю. По-моему, ни к чему. По-моему, и так, как оно есть, хорошо.

Впрочем, я чувствовала, как Виктор нервничает. Начала писать, что он нервничал всю дорогу домой. Но на самом деле я этого не знаю. Потому как езда в машине на меня нагоняет сон. Как я уже говорила. Так что через какое-то время я задремала. И я, по правде, не знаю, как себя чувствовал Виктор после этого. Но, вздумай я предположить, я бы решила, что он нервничал.

Следующее, что сообразила: Виктор трясет меня за плечо. Все еще весь в панике. Все еще или снова – тут у меня на самом деле уверенности нет. Он уже не сидел на месте водителя. Дверь со стороны пассажира была распахнута, Виктор стоял на тротуаре, тряс меня за плечо, стараясь разбудить.

Я открыла глаза: мы стояли прямо напротив нашего дома. Мы были дома.

И почему это, думала я, мы ничего не придумали, как вернуться так, чтоб моя мать не заметила.

– Что? – промямлила я. – Ага, мы дома. Усекла.

– У нас закавыка, – сообщил Виктор.

– Да-а? Какого рода закавыка?

– Такого рода, что Эстер умерла.

На ступеньках

Мы сидели на ступеньках, ведших туда, где когда-то жили мы с Эстер. И где когда-то я жила с моей мамулей. И где моя мать все еще жила. В ожидании.

Я плакала. Много.

Виктор не плакал. Думается, от него и ждать этого не следовало. Он не был Эстер настоящим другом. По-настоящему он был просто ее водителем.

Джекс все еще сидел в салоне машины рядом с Эстер. Он ее не покинет.

Мы ждали, когда кто-то появится, но точно не скажу – кто. По телефонам названивал Виктор. Не я.

Мне некогда было: плакала.

Наверное, Виктор сообщил в полицию, но я не спросила.

Через несколько минут вышла моя мать и встала передо мной, раскрыв рот. Похоже, ей хотелось сказать столько много сразу, что фразы сбились в кучу и застряли, после чего она вообще ничего не могла выговорить.

– Привет, мам, – произнесла я. По-моему, тогда я уже сидела, обнимая собственные коленки.

Похоже, она не заметила, что я плакала.

Или не заметила, или ей было все равно.

Когда же она наконец обрела дар речи, то заорала на меня.

– Вида, – ударилась она в крик, – где, скажи на милость, ты шлялась?!

Мне, по-честному, было не до препирательств или еще чего. Ведь, понимаете, Эстер только что умерла. И я почти совсем расклеилась.

Потому просто сказала:

– Ездила в Манзанар с Эстер.

– Ты с Эстер была?! – Крик делался все громче. Мне хотелось, чтоб мамуля опять онемела. – Она клялась, что тебя у нее нет!

– Ну и что, когда она клялась, это было правдой.

– Ну, я выложу этой бабке, что я о ней думаю, – выпалила она.

Я от этого как-то сразу устала. Припомнилось, до чего ж невероятно утомительно находиться рядом с моей матерью. У меня почти не было сил ответить.

Но я понимала, что она чувствует, и все такое. Ведь я кинула ее почти в полном неведении, хуже чего, полагаю, для моей матери и быть не могло. Мне следовало бы об этом догадаться. Ну, думаю, часть меня понимала. Ей, должно быть, тяжко было вдруг узнать, что Эстер все это время была в ведении, а она нет.

Мне следовало бы постараться получше.

Вот интересно: говоря о своей матери, я то и дело употребляю слово «следовало бы». Во всяком случае, интересно для меня. Просто в последнее время не могу не обращать на это внимания.

– Нет, – выговорила я. – Не думаю, что у тебя получится.

– Хотела бы я посмотреть, уж не ты ли мне помешаешь! Хотела б я от тебя услышать, что мне помешает!

Я оглянулась на Виктора. Я не в силах была этого выговорить. Что и передала ему взглядом. Тогда, в тот момент, когда я сделала так, я, по правде, еще не знала его настолько хорошо, чтобы понимать, могу ли что-то показать ему взглядом. С некоторыми людьми так получается. С некоторыми – никак. Но, похоже, он все прекрасно понял.

Один ноль в пользу Виктора.

– Эстер скончалась, – произнес он. – Она вон там, в машине моей матери. Можете высказать ей все, что хотите, только не думаю, что от этого многое изменится.

Моя мать зло глянула на него, выгнув одну бровь. Глянула через плечо. Вниз по лестнице, в сторону машины.

Потом она спустилась и решила взглянуть сама.

Джекс зарычал на нее. Пес словно защищал Эстер. Это было так трогательно.

Мама разом взлетела обратно на лестницу.

– Ну так не сиди же сложа руки! – вопила она. – Позвони кому-нибудь! Делай что-то!

– Я уже сделал, – сказал Виктор. – Позвонил в полицию, они вызвали медэксперта. Нам осталось лишь ждать, когда они появятся.

Странно, подумалось мне, что он, похоже, совершенно не боится моей матери. Как это можно: трепетать от страха перед Эстер и не испугаться моей матери? До чего ж чудно, как всех нас страшит такое разное.

Мать все еще жгла его взглядом сверху вниз.

– Вы кто? – сказала она.

– Грубовато получается, – заметила я, но мать не обратила на это никакого внимания.

– Я водитель Эстер, – последовал ответ. Голос безо всяких чувств.

Я заметила, что до матери определенно дошло: с Виктором у нее ничего не выйдет. Она вновь обратила свою мелкую карликовую ярость против меня.

– Ты пропустила очередную ЭМБ.

– Ага. Знаю. Но все идет хорошо. Тебе это известно. Ты же знаешь, каково мнение доктора Васкес.

– А что он сказал? – встрял Виктор. Словно его очень интересовало состояние моего здоровья, но до сих пор он никак не решался спросить.

– Она. Доктор Васкес – она. И она сказала, что из всех ее пациентов у меня наименьшая склонность к отторжению. У меня не выявлено ни единого признака отторжения. И ты в то время, когда она говорила это, была там, мама. Так что не понимаю, что тебя так беспокоит.

– Это не означает, что ты вправе пропускать ЭМБ.

– Мама. Мне только что двадцать лет исполнилось. Я вправе делать все, что захочу. В том числе и ездить куда-нибудь. Куда-нибудь, где я не дома.

– У тебя был день рождения? – спросил Виктор. – Когда?

– Когда мы путешествовали.

– Зря мне не сказала. Мы бы отпраздновали.

– У нас было прелестное путешествие. То есть, пока не умерла Эстер, оно было прелестным. Так что вот и празднование. Типа того.

– Надо было мне сказать. Почему ты мне не сказала?

– Не знаю. Столько всего происходило.

Пока мы говорили, мамуля моя распалялась все больше, если такое вообще возможно, ведь мы-то говорили о том, что никакого отношения не имело к тому единственно важному, о чем она только и способна была думать и разговора о чем она еще даже не начинала.

– Вида! Не отвлекайся! Ты собираешься остаться и сделать ЭМБ?

– Да. Обязательно, я обещаю. А сейчас, пожалуйста, мам. Пожалуйста. Только-только умер друг, лучше которого у меня не было. И прямо сейчас я не желаю об этом говорить. Я скоро приду и поговорю с тобой. А прямо сейчас я просто не могу…

– Я чуть с ума не сошла от волнения, – завелась она.

И Виктор словно привстал (но лишь фигурально выражаясь, потому как на самом деле его высоченное тело продолжало сидеть на ступеньках) и произнес кое-что по-настоящему доблестное.

– Вы, очевидно, – произнес он, – не расслышали, что Вида сказала. Она сказала, что только-только умер ее лучший друг и сейчас она беседовать не хочет.

Поразительно, но моя мать аж на два шага попятилась.

Довольно долго она просто смотрела, не отрываясь. Глаза у нее сузились больше обычного.

Потом выговорила, обращаясь ко мне:

– Я сейчас уйду обратно домой, но буду ожидать, что и ты вскоре заявишься.

– Как сказать, не знаю, сколько это времени займет. Ведь прежде мне никогда не доводилось передавать мертвое тело медэксперту. Но, когда закончу, я приду.

Она повернулась, уходя.

– Мам, – позвала я, и она обернулась. – Вот. У меня есть кое-что для тебя. – Я порылась в чемоданчике и вручила ей открытку.

Она дважды повертела ее в руках:

– На ней ничего нет.

– Не смогла сообразить, что написать.

– О-о. Ладно. Спасибо, в общем-то.

После чего пошла в дом.

Я сидела, не сводя глаз с пустого места, где только что стояла мать. Была поражена молчанием и признательна за него.

– Вот, это была моя мать, – сказала я.

– Да-а. Просек.

– А ты был и вправду хорош. Ты ей не дал поизмываться над собой.

– Меня уже тошнит от собственной запуганности, – сказал он. – Надоело уже.

– Здорово. Для тебя здорово.

– Что еще за ЭМБ?

– А-а. Эндомиокардиальная биопсия. Ну да, ты еще спросить не успел, как я поняла, что это не ответ на твой вопрос. На самом деле это гадкий анализ, при котором проникают в вену, как в самое уязвимое место. И выискивают следы отторжения пересаженных тканей. О, боже мой, только послушай меня. Ведь как человек говорю, верно? Это вроде как предупреждает, если моя иммунная система пытается убить это сердце. Чего, я убеждена, она делать не собирается. Но все равно нужно проделать еще кучу анализов. Нельзя так запросто взять и сказать, что ты вполне уверена, что не собирается. Им нужны ответы, какие можно предъявить банку.

Мы еще немного помолчали.

Потом я сказала:

– Ну, теперь-то я и в самом деле уеду. Нет, не прямо сейчас. Наведаюсь к врачу, как мама хочет. Надо убедиться, что с сердцем все в порядке. Но потом я уеду. Я не могу оставаться здесь без Эстер. Она – единственное, что удерживало меня тут. У меня бы сердце разорвалось оставаться здесь, когда ее нет. Даже не знаю, как бы я справилась.

– Ого, а вы и впрямь были близки, да? Могу я поехать. Давай, я отправлюсь с тобой.

– Зачем?

– Зачем? А зачем ты хочешь уехать совсем одна? Так оно и безопасней будет. И не так одиноко. И у тебя даже автомобиля нет. А у меня есть.

– Это какая машина-то? Твоя машина? Или мамы твоей?

– От, черт. Я ж не могу взять да и сбежать в маминой, как я смогу? Она ей нужна будет.

– Ага, только про свою ты Эстер сказал, что она и до Манзанара не доберется, не развалившись.

С минуту он губу покусывал.

– Ну и что бы ты предпочла, когда нужда придет уехать? Машину, которая может сломаться, или совсем никакой машины?

– Хороший довод, – кивнула я. Потом еще немного подумала. – А как же твой оркестр, твоя группа?

– Начхать на группу. Кого это волнует? Опротивело. Они себе нового бас-гитариста найдут. Да им в любом разе на все наплевать. Я лучше с тобой поеду.

И, знаете, сказать правду, и впрямь страшновато было думать, что сбежать предстоит совсем в одиночку. Я пойду, удаляясь от входной двери, и потом… что? Что мне взять с собой и надо ли будет всё это нести? Как мне нести это все? Куда я подамся прилечь, когда устану? В машине, по крайней мере, соснуть можно. Даже если она сломается, в ней можно спать.

– Может быть, – произнесла я. – Только… просто друзья, так?

Виктор слегка поежился. Но потом сказал:

– Ага, лады. Если никак иначе. Тогда – просто друзья.

– Ладно. Думаю, по-доброму получится. Если ты и вправду уверен, что хочешь поехать. Дай мне номер своего телефона. Как только выясню, когда я управляюсь с этим врачебным осмотром, я тебе позвоню.

– Нам надо сходить к ней домой, – сказал он. – Посмотреть, есть ли с кем связаться.

– У Эстер нет никакой семьи. Все умерли.

– А-а. Тогда так. Как по-твоему, какими бы ей хотелось, чтоб были похороны?

– Без понятия, – выговорила я и сразу же ударилась в плач.

Так что Виктор дожидался на ступеньках полицию и медэксперта, а я перебирала вещи Эстер. Много времени это не заняло. Она не была, что называется, барахольщицей. Жила, как человек в турпоходе: в прочной деревянной палатке посреди города. Только с тем, что необходимо, чтобы выжить.

В одной папке я нашла несколько банковских выписок. Самая последняя из них сообщала, что у нее на счету 148 долларов. Еще нашла сертификат на заранее оплаченную церемонию кремации.

Кремация.

Не странно ли это для человека с таким прошлым, как у Эстер? Кремация.

Но такова была ее воля.

Я взяла сертификат с собой показать Виктору и кому бы то ни было, кто должен был вот-вот появиться.

Когда я вернулась домой

Конечно же, рано или поздно пришлось идти и толковать с мамулей.

Я выбрала, надеюсь, нечто вроде золотой середины. Не настолько рано, чтобы я не смогла вынести это, но и не настолько поздно, чтоб она взорвалась или еще что.

– Ладно, я вернулась, – сказала я. – Прости.

К тому времени она порядком угомонилась. Не сказать, чтобы не сильно безумствовала. Просто безумствовала так, что меньше шума производила.

– Просто из любопытства, – отозвалась она, – хотелось бы знать, за что именно просишь прощения?

Вот я и сказала:

– Ну, думаю, за то, что не очень хорошо с отъездом получилось, и еще за то, что тебя волноваться заставила до безумия. По правде-то, полагаю, одно от другого не отделимо. Думаю, на самом деле это больше похоже на одно целое. Одно во многом результат другого.

Я старательно избегала смотреть ей в глаза. Потому как она своим взглядом карала меня. Может, я и заслуживала какого-то наказания, только я все еще никак не могла отойти от потрясения, вызванного тем, что произошло с Эстер.

Неужто она не понимала, что Эстер по-настоящему много значила для меня? А следовало бы.

Опять же, и мне следовало бы понимать, что ей на самом деле было важно, чтоб ей сказали, куда я отправляюсь и когда вернусь.

Ну вот опять у меня сплошные «следовало бы».

Но ведь в самом деле нельзя же, думаю, жить, ничего не зная о других людях, и ожидать, что они знают о тебе все. Это довольно обычно. И довольно легко. Только, по правде, это несправедливо.

– Почему ты не сообщила мне, куда едешь?

– Потому что, если б сказала, ты бы сразу побежала следом и меня за ухо домой потащила.

– Тебе нужно быть дома, чтобы заботиться о себе.

– Значит, ты признаешь, что именно так и поступила бы.

– Я поступила бы так, как следовало.

– Вот потому-то я тебе и не сказала.

Я осмелилась глянуть ей в глаза. В них шла какая-то борьба, которая, полагаю, мешала сохранять во взгляде то разящее чувство, что заставило бы меня ощутить стыд. На всякий случай я еще долго глаз не поднимала.

– Предлагаю уговор, – произнесла я. – Я расскажу тебе о своих намерениях, если ты отнесешься к ним с уважением.

– Только в том случае, если это намерения, достойные уважения.

– Тебе не придется быть судьей. Мне двадцать лет, мам.

После этого долго никто ничего не говорил. Вот я и ушла к себе в комнату и легла.

На тумбочке у кровати стоял громадный букет увядших цветов и рядом сидел плюшевый мишка. Раскрыла открытку. Она была от папы. Он писал, что посылает игрушку с цветами, потому как «никому не следует быть взрослым в такое время».

Потом мне стало горько из-за того, что я уехала и повзрослела, так и не пообнимавшись с плюшевым мишкой, и из-за того, что цветы завяли к тому времени, когда я их увидела.

Я свернулась калачиком на кровати с коричневым медвежонком и поняла, что часть меня все еще не хочет быть взрослой. И от этого я снова заплакала.

Через некоторое время мамуля просунула голову в дверь и проговорила:

– Мы на самом деле так ничего и не решили.

– Это правда, – сказала я. – На самом деле так.

Только по крайней мере я могла сказать, что попыталась.

О звонках Ричарду

В течение трех дней до отъезда я звонила Ричарду. Надеялась, что смогу вернуть себе утешительный камень. Чтоб он был со мной в дороге. И, конечно же, было бы приятно повидаться с Ричардом.

Вообще-то, повидаться с ним было бы чудесно.

Но его ни разу не оказалось дома. Я попадала только на автоответчик.

Думаю, в третий раз я позвонила только затем, чтобы услышать голос на автоответчике.

Это была Лорри. Он все еще не сменил запись. Когда я слушала ее, у меня по телу бежали мурашки, дрожь охватывала. Словно она была какой-то моей давным-давно утраченной любовью или типа того.

А ведь по правде-то – откуда мне знать, что за чувство возникает, когда есть кто-то такой.

Я все думала, не отправился ли он разыскивать меня.

Каждый раз я оставляла сообщение и думала, может, он позвонит мне еще до того, как мы с Виктором отправимся в путь. Я почти с уверенностью надеялась, что позвонит.

Он так и не позвонил.

Ричард

Белые вороны

Я стоял в довольно длинной очереди к микрофону, дожидаясь времени задать вопрос д-ру Мацуко. Микрофон поставили в начале центрального прохода всего за секунду до того, как она объявила, что ее лекция заканчивается и она переходит к вопросам и ответам.

Лицо у меня горело, слегка кружилась голова, я никак не мог перестать сжимать в кулак и разгибать пальцы левой руки. Правую я держал в кармане: тер утешительный камень. Более или менее как обычно.

Я пропустил мимо ушей большинство предыдущих вопросов из-за владевшего мной страха оказаться на глазах всего зала и еще из-за того, что никак не мог избавиться от мысли, испытывал или не испытывал ли я подобный страх прежде, стоя все эти годы перед студентами. Где-то в закромах памяти хранилось ощущение чего-то похожего на подобный страх перед аудиторией обучающихся, однако я уже был не в силах воспроизвести, что это напоминало.

Не было уверенности, оставались ли мои чувства во всем такими же, какими были до того, как я потерял Лорри.

Не мог я не замечать и того, что стоявшие в очереди впереди и позади все как один были много моложе меня. Студенты. Аудиторию этой лекции процентов на восемьдесят пять – девяносто составляли студенты. Знание университетских порядков толкало меня предположить, что тот или иной профессор пообещал им какие-то льготы за посещение лекции. Я демонстративно уселся рядом с какой-то пожилой парой, потому как, сидя в окружении одних студентов, чувствовал бы себя как рыба, вытащенная из воды.

Только-только я напомнил себе, что надо сделать вдох, как молодая женщина передо мной отлипла от микрофона и я оказался один на один с ним. А еще лицом к лицу с д-ром Мацуко.

Вблизи она оказалась чуть моложе, чем я думал. Не сказать, чтобы с моего места она выглядела старше. Скорее, мне просто не было видно ее как следует, вот и предположил, что она взрослее. Все равно она была прилично постарше меня. Может быть, за сорок пять, прикинул я. Она не была, что называется, хорошенькой, но на вид приятна. Внешне в ней преобладала (но не на все сто процентов) азиатка. Очень американская азиатка. В ее речи и следа не было от какого-либо акцента, и я решил, что она родилась в Штатах.

Меж тем я не задавал вопросов, что было проблематично. Я чувствовал, как ерзала аудитория на своей коллективной скамье.

– Доктор Мацуко, – неожиданно загремел я, дивясь собственному голосу, усиленному микрофоном. И отстранился на дюйм-другой. – Я заметил, что в своей книге вы несколько раз упоминали клеточную память в связи с подвергшимися пересадке органов. И все эти упоминания имели вид цитат из работ других исследователей. Вы ни разу не выразили своего собственного мнения по поводу того феномена, когда люди, подвергшиеся пересадке, по-видимому, сохраняют воспоминания своих доноров. Не соблаговолите выразить это мнение сейчас?

К моему удивлению, лектор широко улыбнулась. И, я бы сказал, вполне… человечно. Будто поистине приятно удивленно и беспечно. Словно она была личностью и женщиной наряду с ученым и исследователем. Можете себе представить.

– Так-так, – произнесла она, все еще улыбаясь. – Вот этого момента я и ждала. Рано или поздно кто-то должен был публично пригвоздить меня за это.

– Простите, – сказал я, опять слишком близко в микрофон.

– Не извиняйтесь, – остановила она меня. – В книге мне следовало бы занять более решительную позицию. Если соберусь еще раз написать, то так и сделаю. Итак, вот вам ответ. Я – человек науки. А потому обязана не верить этому. Упорным трудом я шла к неверию. Что и является моей работой, мне кажется. Если я не буду скептиком, то как мне с чистой совестью просить вас воспринимать меня серьезно, когда я стану утверждать, что верю чему-то. Вы знакомы с теорией белой вороны?

Я отрицательно повел головой и сказал (на должном расстоянии от микрофона):

– Прошу простить, не знаком.

Со сцены несколько прожекторов были нацелены на аудиторию, я чувствовал, как по лбу у меня катится пот. Я бы его, не колеблясь, отер, пусть даже и на виду у всех, будь у меня платок. Но – не отер.

– Ею мы обязаны психологу Уильяму Джеймсу. Он писал, по сути, что, если ваша цель опровергнуть закон о том, что все вороны черные, то вполне достаточно доказать, что одна-единственная ворона – белая. Думаю, и говорить нечего, что на поле пересадки органов белых ворон скачет куда больше. Врачи, разумеется, приписывают это обилию наркотических коктейлей, становящихся частью жизни реципиента. Однако кое-что им не удается объяснить, вроде того, например, как маленькой девочке удалось помочь поймать и осудить убийцу ее донора благодаря увиденным в бесконечных снах точным подробностям преступления. Есть еще и другие, но… условимся в нашем с вами разговоре считать девочку белой вороной. Тогда, если еще один реципиент обратится ко мне и скажет, что изменился его вкус в еде или музыке, и лишь потом станет расспрашивать про своего донора, чтобы выяснить наверняка, что изменения пошли в сторону вкусов донора… может это быть обманом или совпадением? Да. Полагаю, что возможно. Однако мне нельзя уверять этого человека: «Нет, такое невозможно. Все вороны черные», – поскольку мы уже установили, что существует по крайней мере одна белая ворона. А подобных сообщений множество… и могу себе только представить, насколько их было бы больше, если бы кому-то удалось устранить предрассудки и недоверие, с какими сталкиваются эти люди… сказанное мною сводится к тому, что после определенного числа вполне заслуживающих доверия случаев становится ненаучным слишком безоглядно верить в совпадение. Поскольку статистическая вероятность такого множества совпадений просто ненаучна. Вот таков длинный ответ на совершенно простой вопрос… полагаю, я так многословна потому, что все еще не всецело принимаю это… Ответ же мой – да. Сама я действительно верю, что человек, которому пересадили орган, может отчетливо ощущать воспоминания донора вследствие клеточной памяти. Во всяком случае, в течение первых нескольких месяцев.

Я застыл, пораженный ее последним замечанием.

Прибегнув к языку тела, Мацуко мягко дала понять, что ее ответ закончен. Она перевела взгляд на стоявшего в проходе позади меня и слегка указала на него. Словно говоря: следующий.

Но я стоял как вкопанный. Я не мог двинуться.

Чуть позже молодой человек позади меня дотянулся до стойки, снял с нее микрофон и поднес его ко рту.

– Доктор Мацуко… – начал он.

И я поплелся обратно на свое место.

Я целых семь книг прочел, посвященных клеточной памяти. Книгу д-ра Мацуко я прочел дважды. Ни в одной из них никто не высказывал предположения, что воспоминания донора в памяти реципиента трансплантации могли быть временным явлением.

Если Мацуко права, то время, когда я смогу поддерживать эти диковинные узы с Видой, ограниченно. А я понятия не имел, где она.

Я ждал, что, когда все кончится, д-р Мацуко уйдет со сцены. Нырнет за кулисы и исчезнет. Я ошибался.

Встав со своего места, я, упираясь ногами в спинку переднего ряда, глядел, как она собирает свои записи и складывает их в мягкий цвета натуральной кожи портфель. Смотрел, как какой-то студент, молодой человек, подошел и встал, ожидая, когда она покончит со сбором бумаг. Думал, что она отмахнется от него. Деловито соберется и поспешит мимо него из аудитории.

Ничего подобного. Она остановилась и заговорила с ним.

Сидел я поближе к задней стене: свидетельство моей неспособности оказываться впереди или в центре собственной жизни, – так что, пока я пробирался сквозь толпу к подиуму, набралось по крайней мере с дюжину людей, ожидающих разговора с ней. Дюжина студентов-двадцатилеток да я.

Я стоял, глядя в сторону. Хотелось сделать вид, будто высматриваю что-то другое, только – что? Взялся оглядывать помещение, словно бы пытаясь отыскать спутника, с которым разминулся. Зачем – сказать не могу. Может быть, по той же причине, по которой люди, пришедшие в ресторан в одиночку, непременно пытаются сосредоточить внимание на чем-то воображаемом, якобы вызывающем у них интерес или озабоченность.

Добрых десять минут потребовалось, пока я понял, что ожидание будет длиться долго. Я тер в кармане утешительный камень и ждал.

Глянул на часы. Было почти девять. По какому-то неразумению я считал, что после лекции поеду домой. Чистое безумие: это почти восемь часов езды. Трудно сказать, о чем я думал, кроме как о том, что меня уже полтора дня нет дома. Наверное, это было в тысячу раз дольше, чем я выбирался на белый свет после похорон Лорри.

Я бросил выискивать своего воображаемого спутника, вместо этого подошел к столу на сцене, полуоперся, полуприсел на него, сделав вид, будто погружен в размышления. Рассеянно прислушивался к голосам лектора и еще остававшихся студентов, но, правду сказать, в содержание разговоров не вникал.

Понятия не имею, сколько времени пролетело.

Знаю только, что в какой-то момент моя уловка глубокой задумчивости сыграла против меня и я действительно углубился в какую-то мысль, почти не замечая этого. Как ни дико звучит (даже для меня), я всерьез рассматривал возможность обратиться к заслуживающему доверия экстрасенсу (если таковые действительно существуют) в отношении местопребывания Виды.

Я не сразу обратил внимание на наступившее молчание.

Потом сквозь него донесся голос д-ра Мацуко:

– Так вы реципиент?

Я поднял голову. Удивился. Оглянулся вокруг, словно бы она могла обратиться к кому-то еще, кроме меня. Но все остальные покончили с расспросами и ушли.

– Нет. Не реципиент. Я – донор.

Она стояла передо мной, покачивая портфелем, который держала перед собой обеими руками. Улыбаясь так, что ощущалось поразительно знакомым. Не хочу делать вид, будто было в ней хоть что-то мне знакомое. Не было. Скорее она относилась ко мне с каким-то налетом знакомства. Не как к полному чужаку, каким я столь явно был.

У нее вздернулась бровь.

– Живой донор? Почка? Часть печени?

– А-а. Нет. Извините, я не имел в виду, что я сам донор. Я хотел сказать, что предоставил для донорства органы моей жены. После ее смерти.

– Недавно?

– Да.

– Сочувствую.

– Благодарю. Мне это нужно.

– Не рассказывайте. Позвольте, я догадаюсь. Вы смутились, когда я предположила, что это, возможно, явление временное. Кажется, я понимаю, чем это вас задело.

– О таком я не читал ни у кого другого.

– Ну, специалисты не уверены. И, признаться, я тоже. Не так-то много объективных данных, от которых можно оттолкнуться. Все сводится к этому ненадежному, непредсказуемому миру квантовой механики, поскольку связано со все более объемным взглядом на человеческую анатомию. И, строго между нами…

Секунда ушла у меня, чтобы понять: она умолкла, давая мне возможность назвать себя.

– Ричард.

– Между нами, Ричард, если кто-то станет убеждать вас, что он или она полностью разбираются во всем этом, что не связано с внутренностями, уровнем бессознательного… черт, да и это-то… он либо лжец, либо надо обследовать его мозг. Но вот обратите внимание, что я только что сделала. Восприняла это как имеющее отношение к мозгу. А это старая школа. По-старому – это верить, что все знания и понимания исходят от мозга. Даже после всех моих исследований того, как каждая клетка в человеческом теле хранит в себе память и опыт целого. Но старые привычки уходят с трудом. Ведь как много лет мы считали мозг решающим фактором. Что сердце способно биться, только если ему велит мозг. А для нас уже известный факт, что сердце будет мужественно биться некоторое время и после утраты связи с мозгом. Буквальной утраты связи. По сути, новая школа если и отлична чем, то тем, что постулирует: балом правит сердце. Понимаете. Вмещает «нас» в нас. Прошу вас, не повторяйте того, что я говорила, практикующему медику. Я уж не говорю о том, что они старой школы, хотя Богу известно, что некоторые – точно. Скорее даже это не та же школа. Медицина не считает, что правит сердце. Так думают только чудилы вроде меня.

Она умолкла и заглянула мне в лицо. Думаю, оно побледнело. Показалось, что я чувствую, как кровь отливает от него.

– О-о, – произнесла она. – К сути дела. Извините. Вы предоставили для донорства сердце своей жены. Так?

– Да.

– Мне бы думать, прежде чем говорить.

– Может, я бы и не согласился. Если бы знал все это. Понимаете. Что оно все еще живое и все еще… ее. Понимаете?

– Но единственной для вас иной возможностью было дать ему умереть, а потом похоронить в земле или бросить в печь крематория. Это действительно видится вам более приемлемой альтернативой?

– Когда вы так ставите вопрос, то, полагаю, нет.

– Послушайте, Ричард. Мне нравится беседовать с вами. Но я совершенно умираю с голоду…

– Да-да. Я понимаю. Полностью. Благодарю, что уделили мне время.

Я повернулся и пошел со сцены, не желая, чтоб она заметила, как я уязвлен ее резкостью.

– Ричард.

Я остановился, но не обернулся. Все еще хотел утаить свою обиду.

– Да?

– Вы скачете вперед и плюхаетесь совсем не туда, куда следовало бы. Я вовсе от вас не отделываюсь. Как раз собиралась спросить, сами-то вы ели или нет?

Обернувшись, я посмотрел ей прямо в глаза. Лицо, похоже, дружелюбное. Бесстрастное и все же в чем-то заинтересованное. Пытливое.

– Вообще-то, нет. Не ел. С самого завтрака.

– У вас здесь машина?

– Да, здесь.

– Отлично. Потому что у меня нет.

– С вашей стороны это очень щедро.

– Нет, это очень щедро как раз с вашей стороны. Вы ж только что сами вызвались оплатить счет.

Рот у меня сам собою расплылся в улыбке. Безо всякого усилия. Губы словно пошли невпопад, будто бы я вдруг заговорил на иностранном языке.

– С удовольствием, – сказал я. – Это самое малое, на что я для вас готов.

«Конни, а не то…»

– Расскажите мне о вашей жене, – попросила она, разламывая свежую, с хрустящей корочкой булку, а потом укладывая в нее прямо кусочком еще не успевшее нормально размякнуть масло.

– Что рассказать?

– Что хотите.

– Вам и в самом деле хочется узнать о ней?

– Я хочу узнать о вас. А в данный момент она явно самое важное в вас, о чем стоит узнать. И я по опыту знаю, что люди, потерявшие близких, находят утешение, делясь с другими воспоминаниями о них. Да и время у нас есть…

Я сидел молча, и она протянула мне корзинку с булочками. Я мог бы до них и сам дотянуться. У меня сложилось впечатление, что она словно побуждала меня поесть. Я понимал, что подкрепиться надо. Сахар у меня в крови, должно быть, опустился огорчительно низко.

Я взял булочку, но потом просто положил на маленькую тарелочку да и опять напрочь забыл о ней.

Хотелось спросить, почему она хочет узнать обо мне. Но то был вопрос, чересчур обремененный дальнейшими действиями. Он предполагал, намекал на подтекст, которого, я был вполне уверен, не существовало. Я был убежден: если спрошу, то сваляю дурака и, возможно, введу ее в смущение.

– Не знаю, что мне рассказать о ней.

– Расскажите, как вы познакомились.

– Хорошо, – согласился я, мысленно складывая историю из кусочков в памяти. Я откинулся на спинку стула, слегка улыбнулся. Д-р Мацуко была права. Такие воспоминания утешали.

– Она была большой любительницей ходить в горы, – начал я. – И я тоже. И вот однажды в начале октября я разбил палатку на Северной стене Большого каньона, а затем спустился к реке и провел одну ночь в самом низу. Как раз там я впервые и увидел ее. В «Призраке ранчо». Я так и не заговорил с ней. В тот раз. Просто увидел ее там. Моя палатка стояла у ручья Светлого Ангела, совсем рядом, так что питаться я стал в «Ранчо». Она, возможно, жила в женском общежитии. Точно я этого не знал, но предполагал, видя, что она, судя по всему, одна. Короче, я увидел ее в обеденном зале, заметил, но ничего особого в том не было. Просто заметил. А после в первый завтрак (завтрак в 5.30) я вхожу, а она опять там, но за столом со всеми другими женщинами, а свободных мест поблизости от нее не было. Людей, по-видимому, тянет к тем, кто живет с ними рядом, в данном случае в общежитии. Знать соседей, может быть, на самом деле и не знаешь, но есть хоть какое-то ощущение знакомства.

Так вот, после завтрака мы пошли на восхождение. Я направился обратно к Северной стене, и она тоже. Это было интересно, поскольку девять из десяти восходителей спускаются и поднимаются по Южной стене. Позже я выяснил, что она шла от стены к стене. От Южной к Северной, а потом собиралась сесть на маршрутный автобус и вернуться обратно, но кончилось тем, что обратно повез ее я.

Только я опережаю события.

Короче, овладело мною эдакое безумное представление, свойственное шовинистам, и я замедлял шаг, с тем чтобы всякий раз, когда один из нас присаживался отдохнуть, мы проходили бы мимо друг друга. Получалось и вправду забавно. Поскольку я едва не извелся, стараясь не отстать от нее.

Д-р Мацуко засмеялась, и почти тут же подошел официант.

– Так что, – сказал он, – мы готовы сделать заказ или нам еще немного времени требуется?

Я обожаю тех, кто пользуется редакторским (или королевским?) «мы», только, может быть, если уж быть полностью честным перед самим собой, меня как будто по плечу хлопнули, потому что я настолько ушел в свой рассказ и так было мне в нем радостно, что вовсе не хотел, чтоб меня толкали обратно в нынешнюю действительность.

– Доктор Мацуко, – спросил я, – вы готовы сделать заказ?

– Конни, – поправила она. – И сегодня я собираюсь невероятно согрешить и съесть красное мясо. Отбивная из филе по-нью-йоркски. С салатом. Любая ваша заправка подойдет, если только в ней нет соевого масла.

– Слушаюсь, мэм, – произнес официант. – Как вам желательно, чтоб приготовили отбивную?

– Понимаю, очень бестактно, но я бы хотела, чтоб она была настолько близка к хорошо прожаренной, насколько это получится без того, чтобы ввергнуть в слезы вашего повара.

Я улыбнулся, официант тоже.

Потом он перевел внимание на меня, и я понял, что совсем не выполнил домашнего задания, хоть как-то связанного с заказом еды в ресторане.

Чтоб выкрутиться, сказал:

– Я возьму то же самое. Среднепрожаренное, с кровью.

– Суп или салат?

– Что за суп?

– Грибной суп-пюре с зеленым луком или суп из морепродуктов.

– Из морепродуктов.

Официант подхватил наши меню и блаженно удалился.

– Вот, вернемся к рассказу, – предложил я. – На чем я остановился, доктор Мацуко?

– Прежде всего, – заговорила она в ответ, – если вы еще раз назовете меня доктором Мацуко, то, клянусь честью ученого, я безо всякого стыда врежу вам пощечину на глазах всего этого полного посетителей ресторана, причем постараюсь сделать это как можно громче и ярче. Так что, или Конни, или страдания от последствий – и не говорите, что я вас не предупреждала. Во-вторых, вы старались угнаться за своей будущей женой, вы, излишне самоуверенный шовинист-восходитель, вот.

– Верно, – сказал я, отмахиваясь от того факта, насколько трудно было понять, как реагировать на ее неумеренную шутливую прямоту. – Я просто добирался до Коттонвуда. Это площадка для стоянки на пути к стене. Считается, что это отметка половины пути, но на самом деле она ближе к реке. К тому времени я отстал, но, когда добрался, то она была там и явно готовилась к ночевке. Моим же намерением было забраться на Северную стену за один день. Только я изменил свои планы.

– Ай. Тут-то вы с ней и заговорили.

– А-а. Да-а. Точно. Такой рассказ был бы куда лучше. На самом же деле вышло очень глупо. Мы оставались там весь день и весь вечер (наряду с десятками других людей, само собой), я и улыбался ей, а раз даже сказал ей «привет!» у крана с водой, и она в ответ сказала «привет», но я так и не набрался смелости поговорить с нею.

Утром, когда я поднялся, еще еле-еле свет пробивался, но она уже свернулась и ушла. Я только что не бежал по тропе, но так ее и не увидел. Она вышла раньше да и шла быстро. Такие вот дела. Я профукал свой шанс. Был слишком замкнутым.

Я забрался наверх и уже собирался возвращаться к своему кемпингу, когда вдруг взбрело в голову выпить чего-нибудь со льдом, испытать удовольствие. Вы ж понимаете, Северная стена. Восемь с чем-то тысяч футов. На дворе октябрь. Но все равно: восхождение меня распалило. Вот я и пошагал к «Сторожке». Скажем так, похромал к «Сторожке». А у них там есть такая штука, называется «Солнечное крыльцо». Вы бывали когда-нибудь на Северной стене у «Сторожки»?

Она пожала плечами и отрицательно помотала головой:

– Я никогда не бывала даже на Большом каньоне.

– О, вам стоит побывать. Обязательно. Короче, «Солнечное крыльцо». Часть его внутри, но с большими окнами. А потом идет открытый внутренний дворик из камня. Он прямо на краю каньона. Я хочу сказать: буквально. Прямо на обрыве. Так что можно там сидеть, возле низенькой каменной стенки, пить свой холодный напиток и любоваться этой дивной пропастью из красных скал… Вот, короче, взял я себе лимонад, проковылял туда, к обрыву, и…

– И не рассказывайте. Позвольте мне догадку. Там сидела ваша будущая жена.

– Нет. Она там не сидела. А у меня словно в башке стучало, что, может, она – там. Но ее не было. Еще не было. Свободными оставались всего два места, и оба – вместе. Буквально. Вроде кресла на двоих. Так я и сел на одну половину. А минуты две спустя услышал женский голос, спрашивавший, занято ли место рядом со мной. И я поднял взгляд…

– Прошу вас, поведайте мне по крайней мере, что у вас достало выдержки сказать ей, что место не было занято.

– Я и сказал: не занято. И она села, а потом спросила: «А вы не тот парень, кто то и дело на тропе передо мной мелькал?»

– А остальное – история, – заметила моя сотрапезница. – Ее реципиенту здорово повезло. Получить сердце любительницы ходить в горы.

Я не отозвался.

– Простите. Слишком много действительности и слишком быстро. Я вырвала вас с вашего счастливого места так быстро, что вас всего скорежило. Это у вас на лице написано.

– Не ваша вина.

– У меня и вправду есть дурная привычка окатить людей правдой, как ледяной водой из ведра. Любого спросите.

Только я как-то плохо представлял себе, кого бы можно было расспросить. И я понятия не имел, что еще сказать д-ру Мацуко. Конни.

Она уловила мою заминку и заговорила, разом отметая смущение в сторону:

– Что это у вас в руке? Если мне позволительно спрашивать. Та штуковина, с какой вы все время возитесь.

Я разжал левую ладонь, открывая утешительный камень, и тупо уставился на него, словно бы дивясь тому, что вижу его там.

– А-а. Это утешительный камень.

– Ах.

– Он не мой, вообще-то. Он принадлежит… реципиенту.

– Ах, – произнесла она. – Уверена, что за этим есть какая-нибудь история.

– Есть, – кивнул я.

Но не рассказал.

Непредвиденные последствия

– Так вот, позвольте объяснить, зачем я сказала то, что сказала. То, от чего у вас лицо позеленело. – Сотрапезница отпиливала длинную полоску от своей явно хрустящей отбивной по-нью-йоркски. Глянула на мое сконфуженное лицо. – О первых нескольких месяцах.

– А-а. Верно, – залепетал я. – Вы об этом.

– Итак, вот что нам известно. И чего мы не знаем. Нам известно, что клетки умирают. Это данность. Итак, после довольно длительного времени… семь лет – приемлемое правило большого пальца… в сердце, которое жило на момент его пожертвования, не останется ни единой живой клетки. Теперь означает ли это, что клетки, составляющие сердце, не будут иметь никакого отношения к сердцу вашей жены и будут исключительно продуктом своего нового хозяина? Нет. Не означает. Клетки все равно будут дочерними клетками донорского сердца. Сердечные стволовые клетки способны никогда не умирать. А они семя для новых клеток, только новые клетки будет взращивать новый хозяин. И клетка не остров. Она находится под постоянным воздействием условий, для нее внешних, которые, так сказать, являются условиями тела нового хозяина. Все, от того, что он ест… – Примолкнув, уточнила: – Он?

– Она.

– Хорошо. Она. Неудивительно, что все так осложнилось для вас. Все, от того, что она ест, до того, что ее тревожит, до ее мнений о самой себе. Стресс. Факторы окружающей среды. Клетки постоянно бомбардируются питательными веществами (или отсутствием таковых), информацией, энергией, в том числе и той, какую мы зовем «нелокальной» энергией, биохимическими воздействиями, нейропептидами, гормонами. Лекарствами. Чем больше времени проходит, тем больше пересаженный орган становится некоей комбинацией первоначального хозяина и нового владельца. Но какой комбинацией? Сколько в ней от каждого? И – когда? Это как раз то, чего мы не знаем. Было проведено много чисто научных исследований. Большая часть того, что нам известно об этом, носит совершенно анекдотический характер. Все, что мы можем с уверенностью поведать вам, – это то, что сердце вашей жены является в самом чистом виде сердцем вашей жены на момент, ближайший к фактической дате трансплантации. Все остальное в этом вопросе – до сих пор загадка.

– Значит, воспоминания утратятся, я правильно понял ваши слова?

– А вот и нет. Как у них это получится на самом-то деле? Раз уж вы помните, что вы что-то помните, вы этого не забудете. И потом, память по праву принадлежит новому хозяину и откладывается в каждой новой клетке тела нового хозяина, а потом уже и не различить, что есть что и что есть чье. Как раз здесь наша нынешняя наука, боюсь, и утыкается носом в землю. Как раз здесь ученому со смирением потребуется признать, что Бог, или природа, или что-вам-угодно создали нечто, далеко выходящее за пределы нашего понимания человеческого существа. Бог не создавал донорского сердца, которое вшивается в новое тело. Это дело наших рук. И, уверена, есть укромный уголок для всякого рода непредвиденных последствий.

– Да, – кивнул я. – Уверен, что вы правы.

– Я не выступаю против предоставления органов для пересадки.

– Ничуть в том и не сомневался.

– Это современное чудо. Спасает тысячи жизней. Я только утверждаю, что, когда современные научные чудеса сходятся с природными чудесами, это приводит к некоторым очень интересным итогам. И единственное, что мы способны предвидеть с некой определенностью, – это то, что будут они совершенно непредвиденными. Так почему же столь трудно вам дается мысль о том, что со временем воздействие, возможно, угаснет?

В первый раз за долгое время я оторвал голову от тарелки.

– Потому… когда она была здесь… я обращался с ней, словно с притворщицей, или безумной, или ломающей дурочку, или как-то по-иному ведущей себя полностью неправильно. А сейчас я не знаю, где она.

– Хм-м-м. Это создает трудности. Согласна.

Большую часть остального времени застолья Конни потратила на разъяснение различных способов, какими сахар разрушает у людей клетки. Так что, когда прибыл официант с подносом десертов на пробу и повел речь о том, сможет или нет он нас соблазнить, мы оба прыснули от смеха.

– Только счет, – сказал я, пряча, насколько хватало сил, свое огорчение. Этот поднос с десертами я еще раньше поедал взглядом, пока он подбирался к соседнему столику, и фактически ощущал вкус шоколадного торта-суфле.

Конни подняла на меня взгляд, сложив руки на столе перед собой: в позе ее было что-то оценивающее, итожащее. Окончание в высшей мере неожиданного вечера. И оказалось, что ее откровенная визуальная оценка застала меня врасплох и сбила с толку.

– У меня есть пара статей, которые я накропала для книги, которая, похоже, имеет к этому отношение. Возможно, вам будет интересно. Я перешлю их вам, если хотите. У вас есть визитка?

– А-а. Визитка? Сейчас посмотрю. То есть само собой визитки у меня вообще-то есть, только вот захватил ли я хоть одну с собой? Обычно я держу две штуки в бумажнике. Если только я их не раздал. Я давно уже выпал из обычного потока событий такого рода. Знаете, даже не проверяю.

Балаболя, я извлек бумажник из заднего кармана брюк и мысленно долго и нудно увещевал себя фразами типа: «Заткнись, Ричард» и «Ты опять слишком много болтаешь».

Раскрыв кошелек, нашел в нем две свои визитки.

Протянул одну из них через стол Конни.

Она надела очки для чтения (они висели у нее на цепочке, обвивая шею) и изучала мою визитную карточку до странности долго. Дольше, чем потребовалось бы на то, чтобы дважды прочитать каждое слово на ней, каждое число.

– Вы живете в Сан-Хосе?

– Да.

– А я-то решила, что вы живете в Л-А[19].

– Нет уж, спасибо.

Она засмеялась.

– Так, где вы остановились?

– В «Двойном дереве», всего несколько кварталов от университета.

Я не сказал, что уже выписался из гостиницы и не намеревался оставаться еще на ночь. Надеялся, что еще отыщется свободный номер. Если нет, то найдется в какой-нибудь другой гостинице.

– А-а. Отлично. Это всего в трех-четырех кварталах от моего отеля, по-моему. Возможно, я обеспокою вас просьбой отвезти меня обратно: избавить меня от вызова такси. Я не взяла машину в аренду, поскольку не выношу ездить в незнакомых городах. А есть ли город, более незнакомый, чем Л-А? Я вас спрашиваю.

Я слегка улыбнулся и обнаружил, что ломаю голову над вопросом, ругает ли она себя когда-нибудь за излишнюю болтливость.

Потом выражение ее лица незаметно переменилось. Стало менее добродушным.

– Вы ведь приехали сюда не только ради этого, так?

Мне стало неловко, будто меня поймали на лжи или на прегрешении.

– Именно ради, вообще-то. Да.

– Знаете, есть другие исследователи, направление работы которых больше связано с пересадкой органов.

– Только они не читали лекций нигде на западе. А вы читали.

По пути обратно к гостинице Конни спросила:

– Что помнит ваша реципиентка?

– Всего лишь меня. По-моему. Она всего лишь помнит меня. Клянется, что в ту же минуту, когда я вошел к ней в больничную палату, она меня узнала. И полюбила меня.

– Обычное дело, – кивнула Конни. – Коль скоро сердцу суждено что-то помнить, приходится полагать, что любимые-близкие будут вспоминаться в первую очередь.

Я молча вел машину несколько кварталов. Меня поражало, до чего ж я устал. То и дело приходилось собирать все силы, чтоб быть уверенным, что я не ошибаюсь, ведя машину в состоянии, слишком близком ко сну.

Голос Конни заставил меня вздрогнуть:

– Вы ее любите?

– Кого? – Вопрос глупый, полагаю, но, возможно, она имела в виду Лорри.

– Вашу реципиентку.

Я был ошеломлен, вопрос совершенно ошарашил меня. Не мог понять, зачем ей было спрашивать о таком.

– Нет. Я не люблю Виду. Как можно? Она еще дитя.

– А-а, – заговорила Конни, меняя тон. – Она ребенок. Большая разница. Постойте… как она могла быть ребенком? Как бы размер подходил для пересадки?

– Да нет. Она не малютка. Ей что-то около девятнадцати. Или, может, сейчас уже двадцать.

– А-а. Такое, значит, дитя.

Я попробовал разобраться в тоне, каким это было сказано, но у меня ничего не вышло.

– Она… на самом деле ребенок. Страдает анорексией и совершенно не в себе, почти всю свою жизнь прожила вне мира сего и… что говорить, поверьте, если б вы встретились с ней, то поняли бы, что я имею в виду. Она всего лишь ребенок.

– Значит, ваша любовь больше направлена на сердце, бьющееся у нее в груди.

– Да. Нечто, больше похожее на это.

– Я была уверена, что тут есть кое-что, что вы очень сильно любите. Это пробивается наружу.

Мы встали перед ее гостиницей. В самое время.

Она обернулась и внимательно оглядела меня – оценивающе, как и тогда, под конец застолья, – и я встревожился ничуть не меньше. Наверное, даже больше в свете того странного оборота, какой принял наш разговор.

– Что ж, – сказала она. – Было очень приятно с вами познакомиться, Ричард Бейли.

Она протянула правую руку, и я пожал ее.

– Я на самом деле признателен вам за уделенное мне время, док… Конни.

– Очко в мою пользу, – сказала она.

Потом открыла дверцу машины и вышла на темную улицу.

Я вздрогнул и подпрыгнул, когда она захлопнула за собой дверцу, и взглядом провожал ее до самого входа в гостиницу. Джентльменство своего рода. Ожидал, когда появится уверенность: все, вошла, порядок. Если не считать того, что появился швейцар, чтобы сыграть точно такую же роль.

Или, может быть, я был до того ошеломлен, что не мог отъехать сразу.

Или, может быть, я смотрел в ожидании, не оглянется ли она.

Она не оглянулась.

Что нас не огорчает

Думал, усну, едва упаду головой на подушку.

Мне повезло получить номер в гостинице, где я останавливался прошлой ночью. Почему она была лучше, чем любая другая, я не знаю. Только разве тем, что я до нее до первой доехал и думать не хотел про путешествовать дальше.

Про то, чтобы уснуть, я был более чем неправ.

Уже не один час лежал в сиянии раздражающе ярко освещенных радиочасов, измотанный так, что болело в груди, а сна не было ни в одном глазу.

Около 3.30 утра встал, оделся и поплелся вниз, в гостиничный бизнес-центр, проверить электронную почту.

Правду сказать, проверял я ее довольно часто, одержимо, коли на то пошло, до самого отъезда из Л-А. Надеялся хоть на словечко от Виды. И много раз думал об этом с тех пор, как уехал из дому. И больше уже был не в силах сидеть как на иголках.

Пользуясь ключом от номера, прошел из вестибюля в полутемный и безлюдный бизнес-центр. Уселся там перед одним из двух компьютеров, ломая мозги в стараниях вспомнить пароль своей почты. Электронной почтой я пользуюсь не часто. С третьей попытки угадал. Вначале я попробовал день рождения Лорри. Потом – годовщину нашей свадьбы. День, когда встретил ее (он приходился на тот же месяц и число, что и наша свадебная годовщина, только двумя годами раньше), оказался чудесным ключиком.

От Виды не было никакого сообщения. Зато я нашел около тридцати штук посланий со всяким хламом и три сообщения от Майры.

Я перескажу.

В общем, она связалась со мной по электронной почте, чтобы поинтересоваться моим самочувствием, вскоре после того, как я отъехал от дома, направляясь сюда. Когда ответа от меня не последовало (а у меня вошло в привычку отвечать самое большее через полдня), она ударилась в откровенную панику. В последнем сообщении просила как можно скорее позвонить ей, сказав, что если до завтра от меня не будет вестей, то ей не останется ничего другого, как пуститься в долгий автопробег.

Я вновь глянул на часы. Глупо. Ведь и так знал, что сейчас далеко за три утра. Само собой, позвонить ей я не мог.

Я поплелся наверх, готовый лежать без сна весь остаток ночи и еще немного.

Лег в гостиничную постель (все еще одетый) и закрыл глаза.

Когда я их открыл, был уже полдень.

Торопясь выписаться из гостиницы (где выписка производилась ровно в обычные двенадцать часов), я забыл о звонке Майре.

Вспомнил, когда уже выехал на магистраль.

Я не удосужился взять с собой наушник для мобильного телефона, машина у меня несколько староватой модели и не была снабжена «блютусом» или иным приспособлением, позволяющим говорить по телефону, оставляя руки свободными. Звонки же с зажатого в руке мобильного во время вождения в Калифорнии запрещены законом. Но ведь это было важно. Я знал, что должен позвонить.

Трубку она взяла после первого же звонка.

– Ричард! – услышал я. – Боже мой. Ты жив.

Интересно, подумал я, что занимало ее мысли, но спрашивать не захотел.

– Вы не поверите, – сказал я. – Но я умудрился заставить себя подняться и выйти из дому. Совершил небольшую поездку. Простите, если напугал вас. На самом деле совсем не думал об этом. Мне просто в голову не приходило, что могу вас напугать.

– Все чудесно, – сказала она. – Поездка. Тебе нужно было несколько встряхнуться.

– Несколько, – повторил я, думая о том, что частично это правда. «Несколько» не обязательно – много или сильно.

– Ты сейчас где?

– Только выехал из Л-А.

– А-а. Так ты же не выносишь Л-А.

– Да, но здесь состоялось мероприятие, которое мне захотелось посетить.

– Концерт?

– Нет. Не концерт. – Говорить я не хотел. Но знал (каким-то интуитивным, невыразимым образом, который у всех у нас действует), что Майра поняла, что я не хочу рассказывать. И, чем больше я не хотел, тем больше она хотела узнать. – Лекция.

– О…

– Клеточной памяти.

Долгое молчание.

Я сбросил телефон себе на колени, заметив в левом боковом зеркале патрульную машину, которая поравнялась со мной, а потом обогнала. Убедившись, что полиция далеко, я снова взялся за трубку.

– Майра, простите. Если вы только что что-то говорили, то я прослушал.

– Я ничего не сказала.

– А-а. Ладно. Отлично.

Последнее слово в моем ответе можно было воспринять двояко. По сути, я и сам не был уверен, в каком смысле хотел его употребить.

– У меня будет гораздо легче на душе, когда ты одолеешь этот период, Ричард. Думаю, он тебе ничего, кроме боли, не принесет. Впрочем, полагаю, я уже ясно дала это понять.

– Да, – согласился я. – Дали. Жалею, что вы не слышали этой лекции. Эта исследовательница, Конни Мацуко, она верна науке старой школы. Или, во всяком случае, была верна. Она так же скептически, как и вы, относилась ко всему этому. Только это оказалось гораздо сильнее ее.

– Ричард…

Я не дал ей договорить. Я ощутил в себе отвагу. Меня уже не столкнешь и не запугаешь.

– Она привела в пример маленькую девочку, которая помогла схватить и осудить убийцу ее донора. Девочка вспоминала во снах все мельчайшие подробности преступления.

Я уже собирался было съехать с магистрали, чтобы обсудить это, но движение сильно замедлилось на перевале через Голливудские холмы, так что я застрял, то останавливаясь, то двигаясь еле-еле в плотном потоке машин, возле Скирболл-центра и музея Гетти.

– Возможно, та маленькая девочка была экстрасенсом, – сказала Майра.

– А это уже интересно. Почему вы верите в экстрасенсорное восприятие и не верите в клеточную память? Разве они примерно не в одном градусе удивительного?

Однако из последовавшего молчания я понял, почему. Майра верила тому, вера во что не слишком ее расстраивала. Как и все мы, полагаю.

– Только потому, что экстрасенсорное восприятие так хорошо обоснованно. Некоторые люди являются экстрасенсами. Нам об этом известно. Да вот только вчера или позавчера была статья в портлендской газете про женщину-экстрасенса, которая связана с местной полицией и помогла раскрыть три «глухих» дела. И уж если полиция верит ей, то кто я такая, чтобы сомневаться? Кроме того, она оказалась права. Всегда было известно, по крайней мере столько, сколько я живу, что люди используют лишь малую долю потенциала наших мозгов. Так что, полагаю, это как раз из тех функций, какие большинство из нас не используют. Это не так трудно понять.

Ах, да. Мозг. Решающий фактор всего. Я представил себе, как смеется Конни. Совсем буквально: увидел это вживую, мысленно.

– Послушайте, Майра. Связь прерывается, да и не положено мне разговаривать по телефону, не имея рук свободными. Так что я сейчас вас оставлю. Извините, что я вас перепугал. У меня все прекрасно. На самом деле.

– Спасибо, что позвонил, Ричард, – выдохнула она. С ноткой неуверенности, желая ясно дать понять, что ей хотелось еще о многом сказать.

– Прощайте, Майра, – бросил я в трубку и отключил телефон прежде, чем она успела еще что-то произнести.

Домой я приехал много позже восьми.

Сразу же проверил электронную почту. Увы, кроме разного хлама, не было ничего нового.

Потом я залез в поисковик и дал запрос отыскать «Оригониан». Портлендскую газету. Оказавшись на ее сайте, вбил в строку поиска слово «экстрасенс» наряду со словосочетанием «глухие дела».

Статья появилась сразу же. Та самая, о которой говорила Майра. Женщину звали Изабель Дункан, и свой «дар» (позже в статье она ясно заявила, что не считает это даром и на деле не желает его) она обрела довольно поздно в жизни, перенеся во время хирургической операции клиническую смерть, из которой врачи вернули ее к жизни спустя две с половиной минуты. В полицию она обратилась, прочитав занимательный очерк о «глухом» деле об убийстве, написанный в десятую годовщину смерти жертвы. Особого желания вмешиваться у женщины не было, но она знала, кто совершил преступление, знала, когда и почему, знала, где спрятано орудие убийства, и сочла своим гражданским и человеческим долгом сказать об этом. Портлендские полисмены отнеслись к этому скептически, но, проведя проверку, легко задержали преступника, который был осужден. Была проверена каждая из сообщенных подробностей. Полисмены были до того поражены, что уговорили ясновидящую, и та хоть с неохотой, но взялась за два других «глухаря», которые быстро были раскрыты.

Я прочел статью дважды.

Отыскал ссылку на адрес электронной почты журналиста и послал ему такое вот болезненно простое сообщение:

«Есть ли какой-либо способ связаться с этой Изабель Дункан? Заранее благодарю. Ричард Бейли».

После чего отправился спать.

Заметил, что на автоответчике мигает сигнал о получении голосового сообщения, но был убежден, что это Майра в панике оставляла их одно за другим. Или, если не это, так окажется что-то, с чем не захочется возиться и что только еще больше не будет давать мне уснуть.

Так что я отложил это на потом.

Открытка из Индепенденса

Шел уже двенадцатый час следующего утра, когда я, надев халат, пошлепал забрать накопившуюся за три дня почту.

Принес ее всю, выполол рекламные и каталожные сорняки и бросил их в бак для макулатуры.

Пришло извещение от телефонной компании, которое вполне могло оказаться последним предупреждением, а также вторичное извещение по счету за газ. Глубоко вздохнул, сознавая, что придется собраться и отплатить счета. Что означало, что я должен буду решительно принять правду о моем стремительно убывающем остатке на банковском счете. Я рассудил, что всегда могу воспользоваться авансом еще одной кредитной карты.

Быстро отложил счета в сторону.

Под ними оказалась почтовая открытка. Фотография заснеженной горы Уитни. Я перевернул открытку. Сердце мое буквально замерло, когда я понял, что это от Виды.

Текст я перечел трижды. Держал открытку в руках. Как будто она могла что-то мне поведать.

Потом я вспомнил о сообщениях по телефону и прослушал их.

Два панических звонка от Майры. Три спокойных – от Виды. Она была дома и надеялась получить обратно свой утешительный камень.

Я подхватил трубку и позвонил ей. С первого же звонка трубку сняла Абигейл.

– Вида? – Даже не поздоровалась. Сразу Вида?

– Нет, Абигейл. Это я. Ричард Бейли. Надеялся переговорить с Видой. Отвечаю на ее звонок. Звонки. Но, судя по вашему приветствию, полагаю, что ее нет дома.

– Она опять пропала. Пробыла дома три дня, а теперь снова исчезла. Вы хоть знаете, где она может быть? Скажите мне правду.

– Если бы я знал, Абигейл, то неужели вы думаете, что я бы сюда позвонил, а не туда?

– О-о.

– Я знаю, что она недавно была в горах Сьерра-Невады. Прислала мне открытку с видом горы Уитни. Почтовый штемпель Индепенденса.

– Да. Это известно. Это очень хорошо известно. На вашей открытке что-нибудь написано?

– Само собой. Какой смысл в открытке, если на ней ничего не написано?

– Я сама об этом думаю в последнее время. Если она появится, я дам вам знать.

– Благодарю вас.

Шесть долгих дней прошло. А никто ни о чем не дал мне знать.

Спустя шесть дней, вечером, без десяти девять, телефон вырвал меня из дремы.

Я схватил трубку, надеясь услышать Виду, а если нет, то новости от Абигейл.

– Ричард? – Женский голос.

– Да, это Ричард.

– Прошу прощения. Я вас разбудила?

Мне постыло признаваться, как рано я укладываюсь спать в последнее время. Это унизительно.

– Что говорить, врать не в силах, – сказал я. – Уснул перед телевизором. – Я мог и соврать. Явно лгал, говоря, что не в силах соврать. Я уже улегся в постель. Сознательно.

Я все еще понятия не имел, кого обманываю.

– Что ж, прошу прощения, что разбудила вас.

Долгое молчание, которое, я надеялся, заговорит само за себя. Необходимость выяснять вызывала отвращение.

– Это Конни.

– А-а. Ну, да. Конни, – залепетал я, быстренько просыпаясь. – Не узнал вас по голосу. Интересно, что вы позвонили. Я тут сокрушался, что у меня нет вашего номера. Ведь я получил открытку от Виды. И я был неправ, сказав, что она помнит только меня. Очевидно, она помнит также, что Лорри была восходительницей. Она спросила меня, любила ли Лорри ходить в горы.

– Но ответить ей вы не можете. Так? Поскольку она пропала.

– Верно. Она пропала. – Долгое молчание. Долгое. Ужасающе, болезненно долгое. – Только я не выяснил причину вашего звонка.

– Ой, нет, пожалуйста, сделайте одолжение, – сказала она. – Прошу вас, выясните причину, почему я позвонила.

Снова молчание. Неприятное ощущение где-то в глубине живота бездушно возвещает мне, что удивительного ничего нет и что мне даже пытаться не стоит делать вид, будто это не так. И что он меня предупреждал. Говорил он более или менее вот что: «Все-то тебе было всегда известно».

Конни ринулась в паузу, как в пропасть.

– Ладно. Я полная идиотка. Это просто данность. Я хорошо схватываю некоторые научные частности, но это не значит, что я обязательно и с остальной своей жизнью справляюсь, как с наукой. Я просто такая же, как и все остальные. Я позвонила, чтобы сделать признание.

– Ладно. – У меня губы онемели, когда я произнес это.

– Те статьи, о которых я вам говорила… Мне незачем присылать их вам. Они уже в Интернете. Я могла бы дать вам ссылку на них – легко и просто. Две, три ссылки могла написать на салфетке прямо тогда и там. Просто я не хотела терять связь с вами насовсем.

– А-а.

– Послушай, не говори ничего, ладно? Ведь я понимаю. Я все понимаю. Понимаю, что ты только что потерял жену. Прошу, не надо меня тыкать носом в то, что ты только-только потерял ее: я знаю это. И, пожалуйста, не суди меня за то, что я вдруг потянулась душой к мужчине, который только что овдовел, поскольку это за тебя сделали две мои лучшие подруги и один психотерапевт. А еще я понимаю, что ты на добрый десяток лет моложе… Все это я знаю и понимаю, так что просто ничего не говори.

Я ждал. Сказала же: ничего не говори.

– А-а. Ну, да. Можешь сказать что-нибудь, – сказала она.

– Разрешаешь или повелеваешь?

– Ладно. Разрешаю. Ты в силах?

– Нет, если честно. Нет.

– Слушай. Я говорю только вот что: может, у нас получится не обрывать напрочь концы. В октябре я буду в Сан-Франциско. Может, получится встретиться, кофе попить или еще что. Может, на гору забраться!

– А как же. Вот было бы здорово.

– Ты говоришь так, будто совсем пропал и запутался.

– Так и есть.

– Прости.

– Не вини себя. Я пропал до того, как тебя встретил.

– Так… откуда она прислала тебе открытку?

У меня мозги не поспевали за ее внезапной сменой тем в разговоре. Едва сами о себя не спотыкались и не летели кубарем.

– А-а. Вида? Из Индепенденса. Из Калифорнии.

– Серьезно? Индепенденс?

– Что-нибудь особенное в этом Индепенденсе?

– По мне, да. Он в десятке шагов от Манзанара.

Я знал, что это такое. Просто внять не мог тому, что знал. Во всяком случае, не так скоропалительно.

Она же мчалась дальше.

– Лагерь для интернированных японо-американцев. Мой дед умер там во время войны.

– Какой ужас. Не знал, что люди там умирали.

– Множество людей погибло там. Схвати такую прорву людей да держи их взаперти столько лет – кто-то из них умрет.

– А-а. Понял. Ты не имела в виду, что деда убили.

– Это как трактовать. У деда случился сердечный приступ. Он всю жизнь жил под напрягом, понимаешь? А потом еще добавился груз оказаться интернированным против воли, а особенно тяжесть того, что не сумел уберечь от той же судьбы жену и сына. Соседи по бараку пытались призвать ему хоть какую-то медицинскую помощь, но часы шли, а никто к нему не приходил. Моему отцу было шесть лет, он стоял там и смотрел, как умирает его отец на руках у матери. Не собираюсь негодовать и хаять состояние здравоохранения в Манзанаре. Потому как я там, слава богу, не была. Я даже еще не родилась тогда. Только оно наверняка подрубило мою семью.

– Я на самом деле сожалею. Такое нельзя простить.

– Да-а. Так вот. Вот тебе задачка на непростительное. Чем больше я исследую телесный разум, тем больше получаю свидетельств, что единственный реальный путь к реальному здоровью – это прощать то, что нельзя прощать, невзирая на его непростительность. Иначе мы попросту уничтожаем наши собственные клетки побочными продуктами все той же ненависти. Мы никак не вредим Манзанару. Только себе. Ты же не думаешь, что Вида попала туда из-за лагеря, нет? Нет, в этом нет никакого смысла. Она же не азиатка, так?

– Нет.

– Значит, не могло быть. Видимо, совпадение. Мне просто в голову не приходит, зачем еще кому-то ехать в Индепенденс.

– На открытке картинка горы Уитни.

– Ага. В этом больше смысла для белой девушки. Минуточку, надо собраться с мыслями.

Очередное мертвенное молчание, за время которого я проникся признательностью за возможность отвлечься и в то же время сознавал, что оно измотало и разобщило нас.

– Так вот… я дам вам номер своего телефона, – сказала она. – Есть чем записать? И на чем? Удобно?

Я тупо глянул вокруг. Лампы были выключены, но летом даже в девять часов не бывает совсем темно.

– Вообще-то, нет.

– Я пришлю по электронной почте.

– Хорошо.

– Отправляйся снова спать. Прошу прощения.

Я не сразу сообразил, что сказать в ответ. А кроме того, прежде чем я сообразил, ход моих мыслей перебил сигнал вызова на компьютере.

Уважаемый Ричард Бейли!

Извините за такую долгую задержку с ответом, но газета передала мне ряд запросов, подобных вашему, довольно многочисленных, мне требуется время, чтобы разобраться в них. В большинстве речь идет о пропавших детях. А я пропавшими детьми не занимаюсь. Просто не могу. Иначе у меня душа разорвется. Вы точно не указали. Если не связано с пропавшим ребенком, я вам помогу, если получится.

С уважением,

Изабель Дункан

Уважаемая Изабель Дункан!

Пропавшая не ребенок. Девушке двадцать лет. И не думаю, что с ней случилось что-то плохое. Так что, мне кажется, это дело не нанесет вреда вашей душе. Спасибо за предложение помочь. Оно означает больше, чем я способен выразить. Как мне дальше действовать?

Со многими благодарностями,

Ричард Бейли

Уважаемый м-р Бейли!

Если вы сможете привезти с собой что-нибудь, принадлежащее ей, или хотя бы что-то, чего она касалась, это поможет. Если у вас получится завтра примерно в час дня, дайте мне знать, и я сообщу вам свой адрес.

С уважением,

Изабель

Изнеможение

В Портленде то и дело шел дождь. Вообще-то, он шел от самой северной границы Калифорнии. Только вряд ли в этом есть что-то неожиданное. Когда это в Портленде не льет дождь?

Открывшая дверь Изабель Дункан выглядела так, будто не спала несколько дней. Если не недель. На вид ей можно было дать пятьдесят с чем-то, свисавшие до бедер волосы были сплошь белыми. Круги под глазами казались почти черными на бледном одутловатом лице.

В ее доме стоял крепкий запах от трех крупных престарелых собак, которые крутились у меня вокруг ног, слабо помахивая хвостами.

– У вас усталый вид, – сказал я.

– У вас тоже.

– А-а. Да-а. Так оно, наверное, и должно быть. Дорога долгая.

– Входите, – заторопила она. – Входите.

Шагать пришлось медленно и осторожно, чтоб не наступить на собак, которые, похоже, сильно увлеклись распознаванием запахов на моих брюках.

– Вы откуда приехали? – спросила Изабель, указывая на видавший виды диван.

Я сел, и она села вплотную ко мне, покусившись на то, что мне хотелось бы считать моим личным пространством. То самое, которое я так тщательно оберегал в последнее время. Я был у нее в долгу признательности, а потому словно и внимания не обратил. Но был взвинчен до предела.

– Из района Залива, – ответил я. – Из Калифорнии, – добавил. Поскольку заливы есть и в Орегоне.

Слова о том, что я проехал на машине от Залива, очень слабо походили на правду. Я произнес их потому, что Сан-Хосе находился еще дальше, а мне хотелось представить поездку менее безумной.

– Вы не в Портленде живете?

– Нет.

Одна из собак тяжело, глухо ворча, улеглась на ковер.

– Как же вы прочли ту статью?

– Здесь живет моя теща. Она мне и рассказала о ней, а потом я ее в интернете прочитал.

Изабель прищелкнула языком.

– Слово и впрямь путешествует, – заметила она, ясно давая понять, что будь ее воля, то такое путешествие было бы намного короче. – Вы не могли бы доехать только за сегодня.

– Верно. Я выехал вчера поздно вечером, после того как получил ваше последнее сообщение. Дорога занимает больше десяти часов. – На пару часов больше на самом деле.

– Должно быть, для вас это важно. Где вы спали?

– В машине. С видом на очаровательный пейзаж. На озеро Шаста. Уверен, если б кто-нибудь заметил, не миновать бы мне штрафа. Но никто не увидел.

– Это объясняет, почему у вас вид усталый. – Свою собственную изнеможденность она не объясняла, а расспрашивать я счел не своим делом. – Что ж. Не хочу казаться грубой, но давайте приступим. Ко мне одна пара придет в два часа. Пропавший ребенок. Да, знаю. Нарушила собственное правило. Не следовало бы за это браться, и я знаю, что пожалею об этом. Уже жалею. Но я пообещала, и теперь от этого не отделаться. Что вы привезли?

Я мягко положил ей в руку утешительный камень.

Она не закрывала глаз, не изображала, будто входит в транс. Ничего стереотипного. Просто разглядывала камень. Пытливо. Как будто он ей рассказывал что-то, а она слушала с каким-то отстраненным интересом.

– Это принадлежит многим людям, – сказала Изабель. – По меньшей мере трем.

– Это камень Виды. На самом деле.

– Но в нем три четкие силы. Одна – ваша.

– Да.

– Так, вашу я пока уберу в сторонку. Вы сказали, ей двадцать лет?

– Верно.

– Хорошо. Значит, она не та, кто умерла.

– Умерла? Кто-то умер?

– Та, кто первой приложила свою силу к этому камню, мертва. Да.

– Не думаю, что Эстер умерла, – сказал я. – Она старая…

– Она умерла.

– В самом деле? Давно?

– Это не того рода события, о каких я и впрямь могла бы сказать с уверенностью. Впрочем, древней история не ощущается. Я бы сказала, она недавняя.

– Ужас какой. В курсе ли Вида, хотел бы я знать.

– Она знает. Она от этого каждый день плачет.

– А-а. Вот те на. Понятия не имел. Какое, должно быть, горе для Виды. Она была близка с Эстер, по-моему.

– Да. Близка. Очень близка. Но с ней все в порядке. Она сильная, эта Вида. Сильнее, чем кажется. Сильнее, чем кто-либо ожидает от нее. Но это очень больно ударило по ней. Не совсем уверена, но воспринимается, как будто это ее первая глубокая утрата. Так что она очень сильно из-за нее переживает. Но с ней все в порядке.

– Так… вы знаете, где она?

– Всякие «где?» тоже очень трудны. Я точно получаю сигнал, что она передвигается. Путешествует. И есть ощущение, что с ней еще кто-то. Молодой человек, такое ощущение.

Я слова не мог сказать. Даже не представлял, как выразить, насколько я потрясен. С трудом выдавил из себя первые несколько слов, а Изабель терпеливо ждала. Изнеможденно.

– Она с парнем?

– Точно сказать не могу, но ощущение такое.

– Да откуда бы у нее дружку взяться? Это бессмыслица. – Она в самом деле одолела любовь ко мне так просто, разом? Была ли права Конни, говоря о первых нескольких месяцах? – Она была так чиста, так непосредственна, что… что думала, что любит меня.

– Я не сказала, что он – ее мил-дружок. У меня ощущение, что он хочет стать ее милым. Но ощущения, что он им стал, нет. И она действительно думает, что любит вас. Она любит вас. Всем своим сердцем. Это одно, что могу сказать вам с полной уверенностью. Это доносится четко и ясно.

Долгое время я сидел недвижимо, когда уже ничего не добавлялось к сказанному. Если я думал о чем-то или что-то чувствовал, то не скажу ни о чем, ни что. Может быть, эмоций было так много одновременно, что ни одна из них не пробилась до узнавания.

Одна из древних собак (похожая на мастифа) ткнулась головой мне в колени, и я рассеянно почесывал ей за ушами.

– Очень путано, – сказала Изабель. – Так путано у меня еще никогда не получалось. Даже если оставить в стороне вас и умершую женщину, тут две совершенно разные силы, но, по-моему, это не два разных человека. Я этого совсем не понимаю.

– Может быть, утешительный камень побывал в слишком многих руках. Вот. Попробуйте это.

Я вытащил из кармана открытку и вручил ее Изабель. Ждал, пока она общалась с ней на свой лад.

– Все равно две отчетливо разные истории. Вроде того, к примеру, что я узнаю, что она встретилась с вами девять лет назад. И это означает, что у вас были с ней любовные и половые отношения, когда ей было одиннадцать лет.

– Да нет же, само собой, ничего подобного.

– Хорошо, если ничего подобного, не то вам придется уносить свою задницу отсюда. А потом я еще узнаю, что она знакома с вами всего несколько месяцев. Очень странно. И определенно у нее есть что-то, принадлежащее вам. Нет. Не вам. Это принадлежит вашей жене. Погодите. Я-то думала, она и есть ваша жена. Да нет, она не могла бы. Ваша жена скончалась, верно? Но у этой Виды есть что-то, что когда-то принадлежало вашей жене. По вашим же ощущениям, это по-прежнему словно бы принадлежит вам. Только это не так. Теперь это – Виды. И вам нужно это отпустить.

Изабель посмотрела мне прямо в глаза. Я обмер.

– Тут что-то очень личное, – сказала она. – И я понимаю: это тяжело. Но вы должны. Теперь это принадлежит Виде. Вы должны отпустить.

Почувствовал, как застонало мое собственное сердце от реальной физической боли в груди. Словно бы кто-то проткнул ее каким-то оружием. Значит, подумалось, Конни была права по крайней мере в одном. Мы не всю информацию получаем через мозг.

– Что у нее от вашей покойной жены? – спросила Изабель. – Может, это поможет мне отыскать смысл во всей этой путанице.

– Ее сердце.

Мои слова она восприняла более бесстрастно, нежели я ожидал. Когда я произносил их, они казались мне такими потрясающими.

– Буквально? Получила его как трансплантат? Что ж, это многое объясняет. Объясняет, почему она знает вас девять лет, а также всего несколько месяцев. А еще это объясняет, почему вам так тяжко отпустить его.

А я думал (самонадеянно, если честно), что этот сеанс будет целиком посвящен Виде и ее местонахождению и никак не затронет меня и моих собственных недостатков. Но об этом я не сказал.

– Значит… она в машине, – сказал я вместо этого. – Вы знаете, куда она направляется?

– Нет.

– Ох. Совсем погано.

– Она не знает. Если она решила, тогда я могу узнать, могу и нет. Трудно сказать. Легче с тем, что она чувствует, чем с тем, где она находится и куда направляется. Так что я не в силах рассказать вам о том, чего она не знает.

– Вы хоть что-то ощущаете, что могло бы мне помочь узнать, где она сейчас?

Изабель долго глубоко дышала. Я смотрел на нее и думал, какую же даль я отмахал, чтобы попасть сюда. Впрочем, ничьей вины в том нет, кроме моей собственной.

– Там жарко. Я определенно чувствую жару. Пустыня, должно быть. Она ищет вас, – сказала Изабель. Вдруг. Уверенно. Словно это и был тот твердый ответ, за которым я сюда и приехал.

– С чего бы это ей? Она знает, где я.

– Да. Она знает, где вы. Только она чувствует, что есть какое-то другое место, где искать вас. И, может быть, в то же время и часть самой себя. Жаль, не могу выразиться понятнее, но, как и говорю, я могу изъясняться настолько же ясно, насколько ясно ей. А многое из этого ей все еще не открылось. Но одно могу сказать наверняка: то, что Вида ищет, крепко связано с вами.

И, одолевая эмоциональное недовольство этими довольно общими сведениями, я должен был еще раз взять себя в руки и дознаться до чего-то определенного. Того, что на самом деле помогло бы.

– Можете сказать хоть что-то о том, куда она направляется? Вот вы сказали, трудно определить точно, где она. А потом говорите, что там жарко, как в пустыне. Вы можете сообщить мне хоть какую-то мелочь о том месте, какое она пытается отыскать?

Она закрыла глаза и вздохнула. И произнесла:

– Простор.

– Простор?

– Точно. Что-то громадное и прекрасное.

– Значит, какое-то место по-настоящему большое.

– Воспринимается слово простор. Просторно и прекрасно.

Я сглотнул несколько раз, гадая, закончен ли сеанс.

– Оставьте мне номер своего телефона, – попросила Изабель. – Если узнаю больше, я вам позвоню.

– Благодарю. У вас ручка есть?

Я вытащил бумажник из заднего кармана брюк и достал из него свою одну оставшуюся визитку. На ней был напечатан только номер моего домашнего телефона, я же хотел записать на обороте еще и номер мобильника. Дорога домой предстояла долгая, а еще и с Майрой подумывал повидаться перед отъездом, так что я хотел услышать новости как можно скорее. На тот случай, я хочу сказать, если бы новости появились.

Изабель тяжело поднялась на ноги, и сопроводить ее на кухню разом поднялись все три собаки. Вернулась она, протягивая карандаш с ярким лиловым ластиком, приклеенным к верхнему его концу.

– Спасибо, – сказал я и написал на обороте визитки номер мобильного телефона. – Я действительно признателен вам за время, которые вы потратите на это. У меня такое чувство, что это не пройдет для вас бесследно.

Она вновь опустилась на диван.

– Вам не понять, – вздохнула Изабель. – Только это было легко. Не то что следующий сеанс. Следующий будет адом. Я уже знаю, что их ребенок умер. Жаль, что нет никакого выхода из этой следующей встречи. Но я дала обещание, и теперь возврата нет.

– Сочувствую.

– Сама себе сочувствую. Да и им сочувствие понадобится.

Я не знал, что сказать, и понял, что очень хочу уйти.

– Видимо, мне следовало бы заранее спросить об этом… – я примолк, надеясь, что она закончит фразу за меня. Избавит меня от необходимости спрашивать. Но по ней совсем нельзя было сказать, что она понимает, к чему я клоню. – Сколько вы берете за это?

Похоже, она искренне опешила:

– Беру?

– Вы же не…

– Я не делаю этого за деньги.

– А-а. Прошу прощения. Я просто полагал…

– Я делаю это, потому что в этом есть нужда, а не многие способны на такое.

– Прошу прощения. Просто я… на что же вы тогда живете? Хотя это совсем не мое дело.

– Я работаю в телефонной компании. Сегодня у меня выходной.

Я потерял дар речи. И сильно изнемог от своих бесконечных вылазок в бессловесность, территорию, мне доселе неведомую. Когда-то слова были моей сильной стороной. Отличительной чертой.

– Я вижу большой градусник, – сказала Изабель. – Только не думаю, что вам это очень поможет.

Я невидяще уставился на нее. Подумал, что она хотела сказать, что намеревалась приобрести большой градусник. Если я был прав, то это могло бы претендовать на титул самого нелогичного заключения столетия.

– Прошу прощения?

– Там, где она. Там, похоже, есть большой термометр. Только, по правде говоря, никак не пойму, что в нем такого или как это приблизит вас к тому, что вам нужно.

– А-а. Спасибо и на том. Я действительно у вас в неоплатном долгу, – сказал я безо всякой уверенности, целиком это правдиво или нет. Вся эта катавасия ничуть не приблизила меня к тому, куда я так рвался отправиться.

– Рада помочь. Самое лучшее, что вы можете сделать, это поблагодарить меня, не хочу казаться грубой, но мне нужен хороший отдых до того, как появится следующая пара.

– Разумеется, – сказал я. – Еще раз большое спасибо.

– Я позвоню, если будут новые сведения.

– Благодарю вас.

Изабель и ее древние собаки проводили меня до двери.

Опять пошел дождь. Довольно сильный на этот раз.

Только я пустился было бегом под проливным дождем по дорожке, как услышал, что Изабель окликнула меня по имени:

– Мистер Бейли.

Я остановился и обернулся. Проклиная себя за глупость, так и встал, без шляпы или пальто, промокая насквозь. Она стояла в открытом дверном проеме, одной рукой придерживая дверь. Собаки держались рядом, разглядывая меня с умеренным воодушевлением. По-прежнему дружески виляя хвостами.

– Да? – бросил я, надеясь отделаться поскорее.

– Не хочу лезть в душу, но что за связь с той другой женщиной? Не той, о какой мы толковали. Какой-то другой. Недавней. Что это?

Я, застыв, смотрел на нее, давно уже потеряв надежду остаться сухим.

– Я не знаю, что это, – выговорил я наконец.

– Интересно.

– Я не понимаю даже того, интересно ли это.

– Говоря по правде, мы никогда не понимаем, что интересно, разве не так? Похоже, это часть человеческой патологии, до чего мы всегда ошибаемся в этом. Даже я иногда.

– В самом деле? Даже вы? Это, знаете, поразительно.

– Да, согласна, со стороны это должно казаться поразительным. Легче понять для кого-то еще, чем понять для себя самой. Лучше объяснить я не в силах.

Я постоял, промокая насквозь, еще недолго. Гадая, закончили ли мы. Спрашивая себя, не слишком ли я вежлив в ущерб себе.

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо.

Потом рысью рванул к машине и запрыгнул в нее.

Сидел в ней, промокший до костей, слегка дрожа и на сто процентов не уверенный, что стану делать дальше.

Самый высокий термометр в мире

– Боже ты мой! – воскликнула Майра. – Ты ж весь промок. Входи, Ричард. Заходи и обсохни.

Оставив меня ненадолго в прихожей, где с меня на коврик стекала вода, она скрылась в хозяйской спальне и вышла оттуда с огромным махровым полотенцем и синим мужским халатом, принадлежавшим, как я мог догадываться, ее покойному мужу. Если только Майра не встречалась с кем-то в последнее время.

В любом случае халат брать мне было неудобно. Но я взял.

Закрылся в ванной, куда прошел по коридору, стащил с себя мокрую одежду, вытерся полотенцем и надел халат, заботливо переложив ключи от машины, бумажник и утешительный камень Виды в его просторные махровые карманы.

Меж тем Майра включила кофейник, а когда я вышел из ванной, забрала у меня мокрую одежду и бросила ее в сушку.

Все это время она ни о чем не спрашивала.

Но, когда мы сели рядышком на диван, глядя на оловянный кофейник, чашки, молочник со сливками и сахарницу, стоявшие на оловянном подносе, она заговорила.

– Настанет время, – произнесла она, – и, надеюсь, ты мне расскажешь.

Уверен, это можно расценить как вопрос.

Когда я звонил, интересуясь, можно ли будет, если я проездом окажусь в Портленде, заглянуть к ней повидаться, то намеренно избегал ответа на очевидный вопрос, зачем мне в Портленд, если ни о чем таком я заранее не заговаривал.

– Очень неожиданная поездка, – сказал я.

Она налила кофе в две чашки, поскольку я только и делал, что не сводил с кофейника глаз.

– У тебя была долгая-долгая дорога и мобильный телефон под рукой.

– Да. Так. Послушайте, Майра. Это как раз напоминает мне о том, что я хочу рассказать. То есть, полагаю, главным образом я заехал потому, что не могу себе представить, как это не заехать повидаться с вами, оказавшись в этом городе. Однако у меня и вправду было еще кое-что на уме. И вот что. Теперь уже вполне очевидно, что причина, по которой я не говорил вам, зачем собрался сюда, в том, что она как раз из того, что вы бы не одобрили. Я как рассуждал… наверное, просить о таком и чересчур… но я рассуждал так: может быть, вам нужно просто взять и пустить меня на волю в том, что вам представляется необдуманным. Даже если это ошибка. Даже если вы и правы в этом. Но, может быть, вы бы просто могли… – у меня не было уверенности, стоило ли говорить дальше. Но я почувствовал: нужно попытаться, – …все же любить меня.

К моему удивлению, она поставила на стол чашку с кофе и обняла меня.

Не помню, чтоб мы когда-нибудь прежде обнимались. Майра была не из тех, кому нравились объятия, да и я никогда не лез с ними.

– Ох, Ричард, – вздохнула она. – Я тебя всегда люблю. Что бы ни было. И всегда буду любить.

– Всегда? – Мне самому казалось, что во мне говорит пятилетний мальчик. От силы семилетний.

– Разумеется, всегда. Мне в голову никогда не приходило, что ты можешь думать иначе. – Голос ее звучал до странности близко от моего уха. Я даже чувствовал на себе дыхание ее слов, когда она выговаривала их. От этого меня охватило ощущение, будто я беззащитный и маленький. – О, Ричард. Ты столько значишь для меня. Ты единственный в мире, кто любил мою дочь так же сильно, как и я. Это считая и ее родного отца, и двух ее сестер. Не знаю, как бы я выжила без тебя в эти последние месяцы. Думаю, я бы сошла с ума. Просто я не хочу видеть, как ты мучаешься. Вот и все.

Поразительно, но она все еще обнимала меня.

– Иногда людям приходится мучиться. Просто иногда с ними такое случается.

– Меня всегда подмывает поделиться с ними благом своего опыта.

– Что, впрочем, похоже, никогда не идет впрок. Во всяком случае, для меня. А вы многого добились этим?

– Очень немного. Раз уж ты заговорил об этом.

Я только-только забрался в постель в старой комнате Лорри, которую давно уже переделали в гостиную, довольно женственную на вид. Кровать с высоким навесом, пыльные оборки, подушки в наволочках. Окна, убранные одинаково. Я лежал под одеялом в одних трусах, которые Майра так любезно мне высушила.

Послышалось мягкое постукивание в дверь.

– Майра, заходите, – произнес я, натягивая одеяло на голый торс.

Однако голова, показавшаяся в приоткрытой двери, оказалась не Майры. Она принадлежала сестре Лорри, Ребекке.

– Ричард! Мама сказала, что ты приехал. Ты спишь?

– Нет. Совсем нет. Только-только в постель залез. Входи.

Вошла. И, присев на край кровати, крепко обняла меня, отчего появилось чувство неловкой интимности. Не сексуальной интимности. Просто неловкой близости.

Она была старшей сестрой Лорри, а значит, на год-два старше меня, и вполне походила на Лорри, чтобы у меня сердце дважды кувыркнулось. Выражаясь фигурально. Только, клянусь, было такое чувство, будто оно прямо-таки переворачивалось в груди.

– Я тебя с похорон не видела, – сказала Ребекка. – Ты в порядке?

– Зависит, с какой мерой подходить, полагаю. Я хожу, разговариваю – и все это каждый день. Не знал, что ты гостишь здесь. Майра мне не говорила.

– Гощу? Я живу здесь.

– С каких пор?

– С тех пор, когда у рынка недвижимости вышибло дно. Не заставляй меня пересказывать сызнова. Сплошное позорище. И временное. Надеюсь.

– Возможно, самое время для Майры пожить дома с одной из своих дочерей.

– Да-а, я думала об этом. Она ведет себя так, словно все в полном порядке. Только я слишком хорошо ее знаю. Кстати, слушай… не пойми это превратно, но что ты такое сказал маме, что она почувствовала себя виноватой? У нее на лице написано, будто она виновата.

Я подтянул одеяло поудобнее у себя на груди.

– Я вовсе не собирался вызывать в ней неприятные чувства.

– Не заводись. Я просто спрашиваю.

– Я только… как бы это сказать… попросил ее дать мне совершать собственные ошибки.

Ребекка расхохоталась. Смех ее проникал в самую душу. Она не только смеялась, как Лорри, но и волосы назад перебрасывала точно так же, а от того, что она с губами делала, у меня даже зубы заломило во внезапной тоске по тому, что я утратил.

– Ты что это на меня так смотришь? – спросила Ребекка.

– Всего на мгновение ты так была похожа на нее.

– О, Ричард! Милый.

Она скользнула ближе ко мне по постели. Тронула мое лицо. Я видел, как приближалось ее лицо, и на какую-то секунду подумал, что она собирается поцеловать меня в губы. Но поцелуй согрел теплом щеку.

– Бедный Ричард, – произнесла она и встала, собираясь уйти. – Между прочим. Жаль, что я не становилась богаче хотя бы на пятачок всякий раз, когда убеждала маму, что мне нужно постигать все самой. Успеха тебе в этом. Но в любом случае надо, чтоб она это слышала. Оставляю тебя. Поспи немного. Спокойной ночи.

И она ушла.

Я еще долго сидел в постели, раздумывая над странной двойственностью. Чем больше я оказывался в окружении людей, тем большее одиночество испытывал.

Я вернулся домой на следующий вечер около восьми часов и наткнулся на Абигейл, сидевшую прямо на ступенях крыльца.

У меня сердце оборвалось.

Желание общаться с людьми во мне болезненно ослабло. Я чувствовал себя машиной, фары которой слишком долго горели на одном аккумуляторе. Я чувствовал, что разрядился так, что мне не один день надо будет подзаряжаться, прежде чем я буду способен хотя бы еще на один разговор с еще хотя бы одним человеком.

И – вот она, сидит себе.

Сколько же времени, подумалось, она сидит здесь? В ожидании разговора со мной.

Я поставил машину в гараж, затем вышел, нажав кнопку для автоматического закрытия гаражной двери за собой. Поднялся на собственное крыльцо у входа в дом, и Абигейл подняла взгляд на меня.

Я сразу же заметил разницу в силе, которая поддерживала ее. Внешне женщина выглядела как Абигейл, но воспринималась как какая-то совсем другая. Огонь в ней иссяк.

– Давно вы здесь сидите, Абигейл?

– Точно не скажу, – последовал едва слышный ответ. – У меня нет часов.

– Меня не было несколько дней.

– Я здесь не несколько дней. Может, час или два. Или три.

– Не хотите ли войти?

– Да, будьте любезны.

Я открыл ключом дверь, мы вошли, и она села на мой диван, сгорбившись так, что по виду сделалась вдвое меньше собственного роста, стала похожа на ребенка. Я предложил ей кофе, фруктовый сок или вина, но она отказалась, покачивая головой.

Я счел за лучшее присесть на край письменного стола лицом к ней, поскольку не ощущал особого желания слишком приближаться к этому новому сгустку энергии – или отсутствия таковой. Тут допустить ошибку было никак нельзя.

– Я все раздумывала, как же это все пошло так ужасно неладно, – сказала она.

– Если так, то вы, похоже, с пользой проводили время.

Абигейл резко вскинула голову. Внимательно вглядывалась в мое лицо, словно пытаясь увериться, что я не язвлю.

– Для меня это много значит, – выговорила она.

– Что именно? – Я и понятия не имел, что натворил.

– Хотя бы то, что вы признаете, что я что-то сделала правильно. У меня такое чувство, будто никто больше за мной этого не признает. Такое чувство, будто я сделалась злодеем и не ведаю, как положить этому конец.

Я глубоко вздохнул. И понял, что следует пойти на риск и подойти поближе. Присел рядом с ней на диван.

– Было время, когда люди видели во мне хорошую мать, – сказала Абигейл. – Да нет, выдающуюся мать. А теперь ни с того ни с сего они относятся ко мне как к чудовищу.

Я снова вздохнул. И заговорил:

– Тут так. Полагаю, было бы странно, если бы я стал пичкать вас советами по материнству. Вам об этом явно известно больше, чем мне. Только… вы когда-нибудь замечали, как легко решать проблемы кого-то другого? И вот что интересно: может быть, я вправе поделиться своим наблюдением на том основании, что я смотрю на лес с разумного расстояния и угла зрения, тогда как вам закрывают весь вид все эти чертовы деревья.

Я видел себя стоящим под дождем у крыльца Изабель, когда она говорила: «Легче понять для кого-то еще, чем понять для себя самой». Хотелось как-то вплести это в свои доводы, но я понимал, что вне контекста во фразе будет не много смысла, а сейчас я едва ли был готов поведать все содержание встречи с Изабель. А то, если честно, и вообще когда бы то ни было. Кому угодно.

– Продолжайте, – произнесла она, все еще уперев взгляд в мой зеленый охотничий коврик. – Я слушаю.

– Как мне кажется, в материнстве две стадии. Одна та, когда вы должны растить и оберегать своих детей. А другая, когда вы должны позволить им самим стать личностями по собственному выбору. Позволить им быть взрослыми. По-моему, некоторые люди по-настоящему отлично ведут себя в одном, но не в другом. Уверен, для этого требуется умение.

– Просто все это случилось так быстро, – заговорила Абигейл. – Я заботилась о ней всю ее жизнь и прекрасно с этим справлялась, все, чего хотела, – чтобы она жила, я думала, стоит ей получить сердце, как все станет идеально, а потом она получила сердце, а потом вышло не так, как я думала.

– Так получается редко, – заметил я. Как мог, сочувственно.

– Для меня все происходило не так постепенно, как для большинства матерей. Вы хоть представляете, до чего это тяжело? Всю свою жизнь выстроить вокруг кого-то, а потом просто обернуться – а уж и следа не осталось. Раз – и все? Безо всякого предупреждения?

Я даже отвечать не стал. Понимал: довольно скоро до нее дойдет. Просто ждал.

По ее лицу увидел, когда дошло. Увидел, как опало ее лицо.

– Ой, верно, – пробормотала она. – Вы представляете.

Я ждал, что Абигейл заплачет. Она не заплакала. Похоже, на это ей не доставало сил. Она просто по-прежнему не сводила взгляда с ковра.

Потом встрепенулась, будто вспомнила о чем-то важном. Долго рылась в сумке (в ней, должно быть, было в чем рыться) и извлекла почтовую открытку. Замахала ею, будто та была живая, а она никак не могла ее в руке удержать. В какой-то миг мне показалось, что я узнал фото горы Уитни.

– Скажите мне, как вам такое? С чего давать кому-то пустую почтовую открытку невесть какого места, где побывала? Какой в этом смысл? Что этим сообщается?

Она тыкала открыткой в мою сторону, я взял ее и взглянул на нее, но безо всякой уверенности – зачем. Если Абигейл говорила, что открытка пуста, то кто я такой, чтоб в том сомневаться? Но мне все равно было любопытно, хотелось подержать ее так, как Изабель держала ту, что Вида прислала мне. Словно бы она несла в себе хорошо оберегаемые секреты и некоторые из них я смог бы извлечь из-под завесы.

Взглянул на фото и заметил, что оно не такое же, как и мое. Только все равно это была гора Уитни.

Я перевернул открытку, отыскивая почтовый штемпель. Его не было. Но не это было самым удивительным на обороте. Удивительно было вот что: открытка не была пустой.

Некоторое время я просто смотрел, силясь понять, что это говорит про Абигейл. Она что, помешанная? Она и в самом деле вообразила себе ту череду мужчин, о которых лгала, сводя ложные сведения к чему-то иному, нежели сознательная ложь? Или она опять солгала – вот об этом, чтобы придать смысл тому, какие оскорбления она получает из рук дочери? В таком случае разве не странно, что она вручила открытку мне?

Воспользовавшись случаем, я прочел.

«Дорогая мамуля, – было написано на обороте, – сожалею, что я не та самая дочь, какой была, хотя такой я тебе и нужна, и еще сожалею, что всё ждала и ждала, а вдруг ты станешь совсем другой матерью, хотя, думаю, другой ты быть не можешь. Я должна поехать отыскать кое-что, но, когда вернусь, а я вернусь, мы посмотрим, кем теперь можем быть друг для друга.

Со всей любовью – Вида».

Абигейл же меж тем все говорила и говорила… даже представления не имею, о чем на самом деле. Я ни слова не уловил.

Я глянул на нее, и она разом умолкла, увидев выражение моего лица.

– Что? – спросила немного обеспокоенно.

– Она не пустая.

– Что значит, она не пустая?

– То и значит, что не пустая. На ней послание. От Виды.

Она выхватила открытку из моих рук.

Я смотрел, как она читала, а потом ударилась в слезы.

– О, боже мой, – роняла. А потом снова просто плакала.

Хотелось спросить, как она совершила такой промах, но все фразы, что я пытался мысленно составить, представлялись бестактными.

– Должно быть, она ее из моей сумки вытащила перед тем, как снова уехала.

Ага. Наконец-то нечто осмысленное. К тому же облегчение. Хотелось, чтобы сидевшая на моем диване женщина по крайней мере походила на надежного собеседника.

– Будьте терпеливы с ней, Абигейл. В ее жизни ведь тоже все резко меняется.

– И как мне полагалось бы быть для нее какой-то другой?

– Уф. Я не знаю. Жаль, что не знаю. Это ведь сложный процесс – отпустить на волю. В этой области я не тот гуру-специалист, какой вам нужен.

– Думаю, и я не знаю, как. Я только знаю, как оберегать ее. Ей всегда только это и требовалось. Раньше ей никогда не было нужно, чтоб ее отпускали на какую-то волю. Вот, думаю, я и не умею, как.

– Может быть, вам нужна помощь.

– Какая такая помощь?

– Специализированная.

Молчание. Потом:

– У меня от этого такое чувство… – Я ждал. – От этого у меня такое чувство, вроде я ненормальная или еще какая-то. Вроде вы считаете меня сумасшедшей.

– Может быть, просто смотрю на это так, будто сумасшествие затронуло то, чем и в чем вы живете. Все вокруг вас. И вам просто нужна помощь, чтобы ко всему этому приспособиться.

Так мы просидели долго. Буквально минуты шли. Сколько минут – сказать не могу. Может, три-четыре.

– Я подумаю об этом, – сказала Абигейл и, встав, пошла к выходу.

Я едва не дал ей уйти. Но потом догнал, повернул к себе и заключил в долгое объятие. Она не противилась этому поразительно долго. Обвисла на мне так, что позволила себя полностью держать.

– Спасибо, – выговорила она.

– Всегда готов помочь, – сказал я.

Она сама открыла дверь и вышла. Я смотрел ей вслед, пока она не дошла до половины дорожки, прежде чем вспомнил, о чем хотел спросить.

– Абигейл, – окликнул я, и она остановилась и обернулась. – Эстер умерла?

Она печально кивнула, еще разок всхлипнула, потом пошла дальше, больше ничего не сказав.

Я проверил сообщения на автоответчике телефона, но там ничего не было. Проверил электронную почту, но нашел там только всякий хлам. Не было даже обещанного сообщения от Конни с ее номером телефона.

Не было сил гадать, почему. Мне просто надо было поспать. Мне требовалось горючее. Нужна была жизненная сила. Нужна была починка.

Вообще-то я думал, что мне необходима обратно моя жизнь такой, какой она была прежде. Но эта тема была закрытой, так что я решил хорошенько выспаться ночью.

Утром я поспешил за почтой, охваченный внезапной и странной уверенностью, что получу почтовую открытку от Виды.

Я оказался прав.

«Что бы это значило?» – гадал я. Никогда раньше я вот так ни о чем заранее не знал. Во всяком случае, не помню такого.

На лицевой стороне открытки надпись: «Привет из Бейкера в штате Калифорния, родины самого большого термометра в мире». И, само собой, изображение этого самого термометра. Высоченное сооружение, шпилем уходящее вверх, со множеством делений, сфотографированное в момент, когда термометр показывал 100 градусов по Фаренгейту[20].

Я перевернул открытку, ощущая какую-то странную пустоту. Однако заметил, что сердце бьется сильнее и чаще обычного.

«Дорогой Ричард, – прочел я. – Много дней неполадки с машиной, и тут очень жарко. Надеюсь, скоро вновь окажемся в пути. В машине кондиционера нет, но по крайней мере можно опустить стекла и ехать быстро. Когда она едет то есть.

Я ищу чего-то, но не знаю, что это. Но, когда соображу, вы узнаете об этом первым.

Ну. Вторым, вообще-то. Я узнаю первой.

С любовью – Вида».

Вида

Самый высокий в мире термометр

Эдди спросил меня: «Что это за книжица, в которой ты все все время пишешь? Дневник, что ли?»

Вот я ему минут двадцать и втолковывала все про Эстер, про книжку с чистыми страницами, которую она мне подарила, про утешительный камень, про то, как она умерла (от этого я опять заплакала), и еще кучу всякой чепухи, о которой он меня на самом деле не спрашивал.

Только мне нужно было хоть чем-то занять себя.

Эдди механик, который чинит машину Виктора. Только как раз тогда он не чинил. Когда он меня спросил про книжку, он чинил чью-то еще машину. Прелестный голубенький «БМВ», что принадлежит еще одному несчастному глупцу, вздумавшему за раз одолеть пустыню целым и невредимым.

Чинить машину Виктора Эдди пока не может, потому что сделал спецзаказ на водяной насос, а тот еще не прибыл. Это занимает много времени. Больше, чем все думали.

А кроме того, даже когда водяной насос объявится, Эдди все равно нужно будет заниматься прежде всего с тем клиентом, который платит.

Мне Эдди нравится. Мы с ним приятели.

Он старше нас. Лет сорок или пятьдесят. И он индеец. Я имею в виду не типа индиец из Индии, я имею в виду типа американский индеец. Или, думаю, мне следовало бы сказать – исконный американец. Так, наверное, и уважительнее, и правильнее. В конце концов, сколько еще можно держаться названия только потому, что Колумб был идиотом, выискивавшим специи, который даже не врубился, что заехал туда, что и близко к Индии не лежало?

Впрочем, мне надо следить за собой строже, чтобы не отвлекаться.

Короче, Эдди носит волосы, забранные в длинный хвостик, который спускается у него по спине и который он перетягивает в трех местах. Перевязывает кожаными ремешками. Волосы связаны около затылка, но и на концах тоже крепко перевязаны, а еще перехвачены посредине. Так что хвостик тоненький. И черный. А еще у Эдди огромадный живот.

Еще он очень приятный.

Знает, что у нас не много денег, вот и посылает Виктора с поручениями на своем грузовике. Забирать запчасти и всякую всячину. Дает ему этим отработать. И он позволил нам разбить палатку Виктора рядом со своей заправкой. Только я там не могу появляться раньше четырех часов дня, когда заправка оказывается между солнцем и палаткой и появляется хоть какая-то тень. Иначе там – смерть. Буквально. Я вовсе не драматизирую.

Еще Эдди позволяет нам брать лед из своего морозильного агрегата, что, возможно, спасло жизнь мне и наверняка спасло Джекса. Примерно раз в час я окатываю Джекса водой из шланга в сторонке от заправки, а потом кормлю его льдом и держу лед на подушечках его лап – тогда он немного оживает, как поникшее, увядшее растение, когда кто-то польет его водой.

Когда мы вновь выберемся на дорогу, Джекс будет счастливее всех. Да и мы с Виктором сами жаждем того же.

Виктора тут нет, потому как он на работе: ездит по поручениям на грузовике Эдди.

Если бы я захотела, то сидела бы в крохотной лавке-закусочной при заправке Эдди, где есть кондиционер (если б не было, народ не задерживался бы, чтоб купить что-нибудь). Только сейчас я не хочу быть в лавке, потому как там смена гадкой кассирши. А кроме того, там негде сесть. Приходится устраиваться на полу, и покупатели подозрительно косятся на меня.

Добрая кассирша любит собак и пускает Джекса полежать на полу у себя за стойкой, где пса никто, кроме нее самой, не видит. Так он попадает туда, где прохладно. Гадкая кассирша собак не выносит (и, вообще-то, народ их тоже не жалует, коль скоро я уж о том подумала) и говорит, что вызовет на собственное рабочее место санитарную инспекцию, если увидит собаку в лавке.

Я как-то спросила Эдди, зачем он взял ее на работу, и он ответил, что, если б мог, взял бы кого другого с нравом получше, но вряд ли хоть кто-то станет искать тут работу летом.

Я едва себя не предложила поработать. По крайней мере, при кондиционере. Только мы скоро поедем дальше.

Опять я отвлекаюсь.

Так вот, я сидела у Эдди в мастерской, в ремонтном боксе, и болтала с ним. Спиной стену подпирала. Джекс лежал рядом на цементном полу, недавно политом, и спал, вытянувшись на боку в небольшой лужице и высунув язык только что не до пола. В мастерской кондиционера нет, потому как ремонтные боксы все спереди открытые. Зато хотя бы тут мы были в тени. А еще тут крутились два больших вентилятора: все лучше, чем ничего.

Так, возвращаясь к тому, с чего начала.

Я рассказала Эдди все про Эстер и книжку. И он слушал, кивал. А сам склонился над двигателем этого «БМВ». Снял капот, виниловыми шторками прикрыл оба крыла, чтоб можно было положить инструмент, ничего не поцарапав.

– Виктор рассказывал мне, – сказал Эдди, – что тебе сердце пересадили. Я так и не понял, врал он или правду говорил.

– Зачем ему было врать?

– Не знаю, – пожал плечами Эдди. – Я не знаю, зачем кому-то врать, зато знаю, что некоторые так делают. Ты пойми меня правильно. Он, похоже, парень хороший. Но я его плохо знаю. Просто я никогда раньше никого не знал, кому бы сердце пересадили. Это такая редкость.

– Не такая уж и редкость.

– А я думал, что это и вправду редкость.

– Уже нет. Тысячам людей пересаживают каждый год. Вполне уверена, где-то от двух до трех тысяч только здесь, в США. Если только я правильно запомнила. Впрочем, не думаю, что запомнила неправильно. Это много.

Я оттянула немного вниз ворот своей футболки, чтоб показать Эдди верхушку рубца. Он поморщился, будто бы это ему грудь располосовали до половины.

– Уух, – фыркнул он. – И далеко это тянется?

Я указала на место, где рубец закачивался, и Эдди снова поморщился.

– Намучилась, должно быть, с этим вдосталь?

– Ага. Только лучше, чем умирать. – Думаю, мне не стоило бы так говорить, ведь я так никогда и не умирала. Но пересадка точно кажется куда лучшим выходом, чем медленное, но безостановочное умирание.

– О, ты уже умирала, – сказал Эдди. Вновь вернулся к своему «БМВ». – Все мы умирали. И по многу раз. Просто ты не помнишь.

– Может, и так. Ага. Могло быть и так. Хочу пойти взглянуть, насколько сейчас жарко.

– Сто четырнадцать[21], – сообщил Эдди.

– Вам отсюда гигантский термометр видно?

– Ничуть.

– У вас тут маленький есть?

– Никакого.

– Откуда же вы знаете?

– Просто знаю. Я прожил здесь всю свою жизнь и просто – знаю. Спорим, что я не ошибся больше чем на один градус? Не веришь мне – ступай посмотри.

Я поднялась и пошагала из мастерской. Джекс завозился, встал и пошел со мной до открытых дверей, оставляя за собой длинный водяной след, но потом пес остановился еще до того, как я вышла на солнце. На солнце он выходить не хотел. Остановился и стал ждать меня.

Я прошлась по обжигающему асфальту, пока не стало видно гигантский термометр. Я видела и ощущала эти волны жара, мерцающие повсюду вокруг меня. Поджаривающие меня. Я понимала: надо поторопиться и вернуться обратно в тень до того, как покроюсь хрустящей корочкой и хорошо прожарюсь.

Самый высокий в мире термометр – это то, что приносит Бейкеру известность. Кажется, вроде странная штуковина для похвальбы, но, думаю, в каждом месте должно быть что-то. Шпиль имеет высоту в 134 фута[22]. По футу на каждый градус, который термометр должен показывать. Поскольку где-то в 1913 году в Долине Смерти температура достигла 134 градусов[23]. В самом низу начертано: «Бейкер (штат Калифорния) – ворота в Долину Смерти». Выше на шкале высвечивается каждый десятый градус с поперечными линейками между ними.

Термометр показывал 114.

Водяной насос

Может, это странно. Нет, наверняка это странно. Но во всяком случае – вот оно.

Я принялась думать, что водяной насос для машины – это то же, что сердце для тела. А потом стала чувствовать, может, насоса не будет никогда. Типа мы в больнице в ожидании насоса, и, может, его просто так и не окажется.

Богу ведомо, что он до сих пор так и не объявился.

И тогда несчастная машина Виктора никогда не будет жить, дышать и ездить по дороге, не поглядит снова на белый свет. Мы же по-прежнему будем, конечно, живы, только очень сильно застрянем. Крепко сядем на мель.

Но потом, на следующий день после того, как я рассказала Эдди про Эстер и книжку, объявился Виктор, стоявший в волнах жара за открытыми дверями ремонтных боксов, только-только вернувшийся из рейса за запчастями. Он лыбился во весь рот, стоя там, а солнце било ему прямо в макушку, пока Эдди не крикнул:

– Эй, гринго, катись с полуденного солнца!

Как я уже говорила, Эдди был исконным американцем. Не испанцем. Но он звал людей «гринго», если у них не хватало ума понять, что надо уматывать от солнца, у которого, по мнению Эдди, хватало придури.

Между прочим, я ошибалась, когда сказала, что Виктор носит свою готскую черную шинель, даже когда по-настоящему жарко. Только не когда 114 градусов, тогда не носит. Ходит в одной футболке. У него загар, как у заправского водителя грузовика: от предплечья до запястья и на шее, только мне лучше не отвлекаться снова.

Виктор зашел в мастерскую, все еще улыбаясь, и Джекс вскочил и замотал хвостом, как сумасшедший.

И Виктор произнес:

– Угадай, что только сегодня прибыло?

Мы поняли: водяной насос. Ему даже не пришлось говорить этого. С минуту мы, Виктор, Джекс и я, исполняли танец водяного насоса, только было чересчур жарко для танцев, и мы перестали.

Виктор отправился сгружать все запчасти и заносить их на склад.

Я опять села, подперев спиной стену, Джекс улегся рядом, тяжко вздохнув (я называла это у него знойным вздохом), а Эдди вернулся к своему «БМВ».

– Я буду скучать по вам, Эдди, когда мы двинемся дальше. – Это я сказала. Хотя знала, что еще день-другой пройдет, пока он поставит водяной насос. А то и дольше. День-другой – это при том, что больше ни у кого из платежеспособных клиентов не случится поломка на подъезде к Бейкеру.

– Вам надо будет еще как-нибудь заехать и сказать: привет.

– Может, зимой.

И Эдди, рассмеявшись, бросил:

– Гринго вы оба.

О том, как найти Одно Место

Все следующее утро Эдди старался закончить ремонт «БМВ», чтоб начать ставить Виктору водяной насос. Он отправил Виктора с последним списком поручений, и все получилось очень здорово, потому как оба они подсчитали, что своими разъездами Виктор вполне отработал плату за ремонт. Думаю, Эдди давал нам небольшую поблажку, но сам он в этом ни за что бы не признался. Он ко всем относится по справедливости, по-моему.

Утро я провела под кондиционером с доброй кассиршей Элли и прячущимся под стойкой Джексом. Но потом пришлось со всех ног перебегать в ремонтный бокс, едва мы завидели, как по дороге идет на смену гадкая кассирша (которую звали Кристал).

Едва я вышла, на меня пахнуло жаром, как из доменной печи. Нет, я у домны никогда не была, но читала об этом. Впрочем, потерпеть стоило. Поскольку Эдди уже колдовал над большой старой американской машиной Виктора. Я правда-правда почувствовала себя счастливой. Думаю, наверное, в первый раз я по-настоящему уверовала на деле, в самой глубине своего сердца (ладно, чьего-то еще сердца, пусть так), что мы выберемся из пустыни и поедем туда, где прохладнее.

– Сколько, по-вашему, это займет времени?

– А-а, в работе нет ничего особо сложного, главное, что я наконец за нее взялся.

Я села на цементный пол, подперев спиной стену, как можно ближе к одному из вентиляторов, а Джекс бегал взад-вперед и повизгивал: таким способом он жаловался, что нам нельзя сидеть в прохладе. Через некоторое время он сдался и плюхнулся на пол.

– Кого вы станете по поручениям гонять, когда мы уедем?

– Полагаю, будет, как в былые дни. Если что-то понадобится, то у меня есть три надежных работника. Я, я сам и просто я.

– Думаю, вам следует поручить это делать Кристал. Тогда ей не придется иметь дела с живыми людьми. Будет сидеть себе в грузовике.

– В магазине запчастей тоже живые люди. Я не могу позволить себе злить их.

– А как же клиенты в закусочной?

– Вообще-то она с ними вполне вежлива. Грубости она, по-моему, для нас приберегает. Я никогда не спрашивал, куда вы, ребятки, на пару направляетесь.

– Пока не знаем.

– Просто катаетесь за-ради покататься?

– Не совсем так. Тут есть одно место, которое манит меня. Вроде как я наполовину помню его. Только я не совсем уверена, что это за место. Или где оно. Впрочем, кое-что о нем мне известно. Я знаю, что туда ездит много народу. Там оживленно. Это не какое-нибудь глухое местечко посреди ничего. И я знаю, что это одно из тех мест, впервые увидев которое громко восклицаешь. Типа произносишь «Оооох!», сам того не желая. Или всасываешь в себя воздух до того громко, что стоящий рядом с тобой слышит это. Еще я знаю, что оно красное. Я имею в виду не ярко-красное, а типа того красного, какое бывает в красных скалах.

Эдди тихонько присвистнул.

– Работы у тебя непочатый край, дружище. На юго-западе США, пользуясь твоим описанием, трудновато угодить, что называется, в точку.

– Где бы вы стали искать, окажись вы на моем месте?

– Может, район нацпарков Сион и Брайс-каньон. Седона на такое смахивает. Большой каньон, разумеется. Глен-каньон. Возможно, Эскаланте и Капитол-Риф. А еще Арки или Каньонлендс.

Я вздохнула, думая, что это целая куча мест и, наверное, там везде жарко.

– Думаю, придется нам попробовать везде побывать.

Я видела, как Эдди поднял взгляд, а потому и сама вскинула голову. Кто-то подъезжал к его мастерской. То была пара, не сказать, чтоб слишком старая, может, лет к тридцати, в таком и вправду древнем американском грузовичке с открытым кузовом, который для красоты был сплошь раскрашен вишенками. Классика. Вот только звучала машина не так здорово, как смотрелась. Она фыркала и кашляла, а из-под капота у нее то ли пар, то ли дым выбивался.

– Ставь ее туда! – крикнул Эдди и махнул рукой, указывая на свободный бокс, но мотор заглох, и дальше машина уже не двинулась.

«Черт!» – мысленно выпалила я. Хотя обычно я не ругаюсь, даже про себя. Мы тут, в конце концов, застряли.

Малый вылез из кабины, обошел грузовичок сзади и принялся орать, ругаться и ногами топать на то, что там увидел. Мне думалось, что чересчур уж жарко на дворе, чтоб так сходить с ума, но он, похоже, справлялся. На малом была белая майка, выставлявшая напоказ бугры мускулов, и джинсы в обтяжку с большой овальной пряжкой на ремне размером с плоский лимон.

Эдди вышел на солнце, обошел грузовик, посмотрел, что там с ним, а потом они затолкали машину в бокс. Я вполне достаточно услышала, чтобы понять, что причиной, так расстроившей парня, была вода, вылетавшая из выхлопной трубы. Думаю, это не к добру.

– Ты ее сюда издалека додергал, – заметил Эдди. – Так?

– Я мог бы и на своих двоих дотопать, думаю, да вот она решила, что не осилит. Во всяком случае, сказала, что не осилит. – Он указал назад, на свою подружку, или жену, или кто она ему там, которая как раз скрылась в прохладной закусочной, крутя головой. На ее идеальной прическе ни волосок не шелохнулся. По виду, ее словно создали вместе с этим черт-те чем на голове и больше ничего не желали с волосами делать.

Думаю, не следовало мне предположения высказывать, подружка она ему или жена. Виктор, вот, я хочу сказать, мне не дружок и не муж только оттого, что мы вместе в дороге. Только все равно, думаю, я права, потому как они внимания друг на друга не обращают, будто втихую ведут сражение, чего друзья чаще всего не делают.

– Не так уж чтоб и топать-то далеко было, да жара донимала. Она, думаю, не выдержала бы. А теперь, бьюсь об заклад, я прокладку головки блока спалил.

– Молись и надейся, что это все, что ты натворил, сынок. Надейся, что ты головки не покорежил. А то и блок не растрескал.

– Ой-е, старик. Ты только всего этого мне не накаркай.

– А я ничего тебе и накаркиваю. Надеюсь, все проще пареной репы окажется. У меня работы – сообразить не успеваю, чем заняться. Кормиться за счет тебя одного не приходится. Работы, должно быть, так или иначе предстоит много. Даже если только головки покорежены, и то за ними придется послать машину в Барстоу. На глазок, несколько дней займет как минимум.

«Понятно? Я права была, – подумалось. – Нам отсюда никогда не выбраться».

– Когда сможете взглянуть на нее?

– Может, к концу дня. Может, утром. Зависит от того, когда успею поставить водяной насос вот этой милой молодой леди.

Я поймала взгляд Эдди. Типа спросила, что он задумал. О чем говорит. Но он просто снова отвел взгляд в сторону. Приподняв голову, я увидела, как подъезжает Виктор на грузовике Эдди.

– О, гляди! – воскликнул Эдди. – Повезло тебе. Вон мой помощник приехал. Если хочешь, я попрошу его отвезти вас двоих в ближайший мотель, где вы сможете в прохладе понежиться и нервы в порядок привести. А я мог бы вам позвонить. Держать вас в курсе.

– Было бы здорово, – сказал малый. – Ага. Славненько было бы.

– Эй, Виктор, – окликнул Эдди, когда Виктор вылез из кабины. – Погоди пока эти запчасти разгружать. У меня для тебя еще одна работенка есть.

Виктор зашел в мастерскую, Эдди отвел его в сторонку и сунул деньги. Я не так близко сидела, чтоб разглядеть, сколько именно.

Зато услышала, как Эдди сказал:

– Отвези этих людей куда-нибудь, где они могут снять номер, а после дай мне знать, где они посадку сделали.

Виктор глянул на деньги и спросил:

– А это зачем?

– Ну как же, – ответил Эдди, – ремонт ты полностью оплатил. Вот я и плачу тебе за эту добавочную работенку. – Виктор попытался было спорить, но Эдди его прервал: – И не спорь со мной. Чем дольше ты тут торчишь и артачишься, тем больше эту парочку жар распирает, а они уже и без того паром исходят.

Так что Виктор загрузил обоих на маленькое переднее сиденье грузовика-пикапчика Эдди – и понеслись они прочь по дороге, скрываясь в волнистых полосах зноя над асфальтом.

– Эдди, почему вы не пропустили платящих клиентов вперед?

– Ваш ремонт оплачен.

– Ну да, но они же платят реальными деньгами.

– А кроме того, я дела люблю делать по одному за раз.

Пустыня ночью

Ночь тут – мое любимое время. Ночью градусы падают прилично ниже 100 в конце концов. Впрочем, не раньше, чем темно станет. Иногда, когда уже совсем темно, я забираю Джекса на небольшую прогулку, он бегает себе и поднимает ногу на все, что попадется. Обычно и Виктор ходит с нами, но сегодня он выполняет еще одно поручение Эдди.

Эдди только что завязал с работой. Закончил установку водяного насоса, потом принялся копаться в двигателе грузовичка в вишенках, чтоб можно было сообщить этой бедной парочке, что к чему. Разобравшись с работой позже обычного, он дал Виктору двадцать долларов плюс на бензин, сгонять в Барстоу и вернуться, прихватив пиццу из любимой пиццерии Эдди.

Мне думается, это должна быть очень вкусная пицца. Слишком далек крюк, чтоб ехать за обыкновенной.

Короче, Виктор должен был сгонять туда на своей собственной – уже на ходу! – машине, что его порадовало. А поскольку на его машине кондиционера нет, то и незачем было беспокоиться, что пицца Эдди остынет за время долгого пути домой.

Мы с Джексом одни отправились на небольшую прогулку. Светила луна, почти полная, слегка веяло очень слабеньким ветерком. Меня радовало, что мы решили задержаться еще на одну ночь. Я обожаю пустыню ночью и терпеть ее не могу днем, а потому глупо было бы провести тут больше дней, чем ночей.

Термометр-гигант показывал 104[24].

Думаю, если бы не пицца Эдди, мы бы уже были в дороге, так что мысль о пицце мне нравилась.

Под гигантом-термометром, неподалеку, есть большой валун. А на валуне всегда стоит чугунная сковорода с длинной ручкой, а в ней два яйца. Кто-то из местных, должно быть, кладет по два яйца каждое утро, чтоб народ видел, как они поджариваются на солнце в течение дня. К ночи они превращаются в сухие корки, уж вы мне поверьте.

Джекс не на поводке, он разнюхал дорогу и слопал яйца. Думаю, ничего в этом нет такого, ведь все равно утром должны положить свежие. Думаю, если бы Джекс яйца не съел, ночью пришли бы койоты и их сожрали.

Только потом я всполошилась, а свежие ли были яйца, но было уже поздно. В любом случае, пса от них не стошнило. Он был в порядке.

Так вот, возвращаясь к койотам. Койоты очень голодные. До того голодные, что нам приходится на ночь забирать Джекса с собой в палатку. Хотя пес он большущий. Больше койота. Но Эдди говорит, что, если койотов наберется достаточно, целая стая, они нападут и на большую собаку. Зависит от того, насколько они голодные.

Только я не хочу отвлекаться.

Мы повернули к дому и… Забавно, а? Я только что назвала заправку Эдди домом. Точно, мы слишком тут засиделись. А потом мы с Джексом увидели, что Виктор уже вернулся с пиццей, и пес рванул вперед поздороваться.

Я устала. А потому просто шагала.

Мы сидели позади палатки прямо на земле, подстелив спальники, потому как внутри палатки не почувствуешь того легонького ветерка.

Виктор достал готовой походной смеси из сухофруктов с орехами, которой мы собирались поужинать.

Как вдруг над нами вырос Эдди с пиццей в руках, и мы подняли головы.

– Ну, кто у нас тут голодный? – спросил он.

А Виктор в ответ:

– Эдди. Так нельзя. Ты платишь мне двадцать долларов, чтоб я съездил за пиццей, а потом вдруг являешься, чтоб поделиться ею с нами.

Эдди уселся на землю, скрестив ноги и не пуская в ход руки. Просто типа сложился и сел.

– А почему мне нельзя? Я, кажется, волен делать, что хочу. Постольку-поскольку никто не окажется в обиде. Как в той старой песне: «И кому какое дело, если я так решил».

Он положил коробку с пиццей перед нами и открыл ее. Виктору пришлось оттягивать Джекса за ошейник.

– И ему кусочек достанется, – сказал Эдди. – Это большая пицца.

Он был прав. Пицца была большая.

– Эдди, а я этой песни не знаю, – подала я голос.

– Билли Холидей[25]. Тебя еще не было. Меня тоже еще не было, коли на то пошло. Но это одна из песен, которая вроде как классика.

Мы принялись за пиццу, она и в самом деле оказалась очень вкусной, знаете, такая, от какой берешь кусок, а с него сыр по краям отовсюду тянется и нужно время, чтоб его весь собрать. Я по-настоящему проголодалась – в первый раз за все время, сколько себя помню.

– Что с грузовичком? – спросила я.

И Эдди помрачнел.

– Погано. Он блок растрескал.

– Я не понимаю, что это значит.

– Блок двигателя. Там чего только нет. Обыкновенно-то, если у тебя в старой машине блок треснул, так просто машину выбрасываешь. Так во всяком случае большинство людей делали, если только машина не была очень ценной. А этот грузовичок… Ты б видела двигатель. Сплошь хром. Поверишь, крышки клапанов, воздухоочиститель и всякая такая ерунда – все из хрома. И все такое чистое, что с него есть можно. Ни капельки масла не подтекло. Грузовичок для этого малого, как дитя родное, это я тебе говорю. Одна только мысль противна, что надо ему звонить и сообщить. Я решил дать ему выспаться хорошенько одну ночку, а уж потом оповещать.

– И сколько времени займет ремонт?

– А-а. Больше недели. Если он вообще доверит мне все наладить. Тут возни очень много, иногда народ не решается. Иногда просто кличут брата, или кузена, или приятеля своего, чтоб приехал сюда с буксирной тягой покрепче. Помог доставить чертову развалюху домой. Так что – посмотрим. Ну а вы, ребята, куда направитесь утром?

Я рада была, что он спросил, потому как сами мы еще не решили. Мы немного поговорили об этом, но потом Виктору пришлось за пиццей ехать, так что – не успели.

– Мы, – сказал Виктор, – никак не решим, начать с Сиона или с Большого каньона. По карте смотрели, что ближе. Я того мнения, что – с Сиона, тогда нам не придется возвращаться назад к Барстоу, чтобы попасть на трассу 40. А еще потому, что мы решили, так будет прохладнее.

– Прохладнее? – засмеялся Эдди. – Вы решили, что в Сионе будут прохладнее? Это как же вы решали?

– Ну, это куда дальше на север.

– А еще это куда ниже по высоте. И намного жарче. По расстоянию же – более или менее то ж на то ж. Но южная стена Большого каньона имеет высоту около семи тысяч футов, а Северная стена – выше восьми[26]. Местами восьмитысячники попадаются. Вот где лучше на прохладу рассчитывать. Плюс, когда вы доберетесь примерно до Уильямса, вам придется выбирать: Большой каньон или Седона. Отсюда ехать примерно одинаково. Можете монетку кинуть.

Мы с Виктором переглянулись. Джекс управился со своим куском пиццы и с надеждой ждал, роняя слюни, следующего.

– Прохлада? – спросила я Виктора.

– Прохлада, – отозвался он.

Вот так мы и решили, что утром отправимся назад к трассе 40 и по ней двинем на восток.

Потом Эдди посмотрел прямо на меня и спросил:

– Как ты вообще это место запомнила?

Я пыталась смотреть ему в лицо, в глаза, но к тому времени было уже совсем темно. Позади него я видела высоченный термометр, светившийся на отметке 102[27]. Поначалу я не ответила.

– Это место, куда ты ездила, когда была ребенком?

– Нет, – выговорила я. – Когда я была ребенком, мне никуда ездить не приходилось. Я всегда была слишком больна.

Больше вопросов Эдди не задавал, но я понимала, что он ждет. И Виктор тоже ждал. Понимаете, я ведь на самом деле и Виктору никогда не рассказывала, откуда помню место, которое разыскиваю. Просто сказала, что это тот случай, когда трудно объяснить.

– Мое новое сердце помнит его, – сказала я.

– Твое новое сердце… – Эдди притих. Я чувствовала, что ему хотелось знать, буквально ли я выразилась. Но, видимо, вопрос был уж слишком личный.

– После того как я получила чужое сердце, я вспоминаю о некоторых вещах, которые, думаю, оно видело до того, как встретилось со мной. Но я их не видела никогда.

– Я слышал об этом! – вскричал Эдди. Уже возбужденно: – Что-то такое видел в новостях! Люди раньше были вегетарианцами, а потом им делают пересадку – и ни с того ни с сего им вдруг сальца хочется, а потом они выясняют, что их донор обожал сало. Ну и ну. И вправду интересно. Хотел бы я знать, как это чувствуется. Это то, что ты даже объяснить можешь?

– Не совсем, – сказала я. – Я в том смысле, что это просто ощущается, словно ты вспоминаешь. Ощущается как любое другое воспоминание. Единственное отличие – ты знаешь, что никогда не видела место, которое вспоминаешь. Знаешь, что никак не могла видеть.

– Ну и ну, – произнес Эдди. – Чудес поболе в небесах и на земле, а?

После этого мы волками набросились на пиццу, не говоря ни слова.

– Что ж, – сказал Эдди. И поднялся на ноги так же, как и сел, только в обратную сторону. Без рук. Он просто разложился, а потом вытянулся, держа пустую картонку из-под пиццы. – Дам вам, ребятки, немного поспать. Если не увидимся утром, то – благополучной вам поездки. Доброго пути. И всякое такое.

Он уже уходил, когда я вскочила и в несколько шагов догнала его. Мне, чтобы встать, все же потребовались руки.

Обхватила его и сжала в объятиях. Впрочем, у меня даже рук не хватило, чтоб обнять его огромадный живот.

Я произнесла:

– Попробую как-нибудь опять заехать сюда и сказать «привет».

А он ответил:

– Надеюсь, твое новое сердце найдет то, что ты ищешь.

А потом я отпустила его, и он ушел.

Гадание на монетке в Уильямсе

Когда мы добрались до Уильямса в Аризоне, спать пришлось в машине. Оказалось, что летом в такой близости от Большого каньона толпы народа. Очень трудно отыскать место для ночлега сразу как подъехал. Особенно, когда выяснилось, что то был вечер субботы. Мы этого не знали. Какой был день недели. Мы с Виктором потеряли счет дням давным-давно. Пока не попытались на ночлег устроиться. Вот тогда-то и выяснилось, что был вечер субботы и что нам придется спать в машине.

Так вот, представить себе, как устроиться поспать в автомобиле, не самая легкая штука на свете.

По счастью, машина была немаленькая. Большой старый «Олдсмобил» с цельным сиденьем впереди, слава богу.

И тем не менее.

Единственное, что мы могли сообразить для устройства Джекса, – это позволить ему спать на заднем сиденье со мной: он укладывается вплотную к одной двери, а потом мне приходится свернуться в крохотный клубочек и использовать пса как подушку.

Мы попробовали немного подремать так, когда только начало темнеть. Однако уснуть таким образом оказалось трудно.

Вот я и подала голос:

– Виктор! Ты спишь?

– Ни в одном глазу, – ответил он.

– Думаю, – сказала я, – мне и вправду надо бы выбиться из сил, чтобы уснуть в машине.

– Так что ты намерена делать?

– Хочешь с Джексом прогуляться немного?

– А то.

Вот мы из машины и выбрались. И взяли Джекса на поводок, потому как Уильямс был забит машинами. И мы прошли несколько улиц почти в темноте.

Было без чего-то девять, когда подошли к месту, где путешествующим предоставляли информацию. Там уже закрывались.

– Эй, – обратилась я к Виктору. – Стойте с Джексом тут, ладно?

А сама пошла внутрь и спросила даму, которая была вроде добрая, но только уставшая, есть ли у нее что-нибудь про Большой каньон и Седону. Та так смешливо прыснула, что было похоже, будто всхрапнула. Думаю, этим в основном к себе и располагала.

Тем не менее она быстро набрала кипу брошюрок и небольшую газету про Большой каньон, потом вручила их мне, и мы вышли вместе с нею. Она повесила на двери табличку «закрыто» и заперла дверь, когда мы оказались снаружи.

– Думаю, – сказала я Виктору, – это поможет нам решить.

– А я-то считал, – ответил он, – мы всего-навсего монетку бросим.

– Ну, можем и бросить, если хочешь.

Встали мы под фонарем, Виктор достал четвертак и сказал:

– Орел – Большой каньон. Решка – Седона. Лады?

– Лады.

Я следила, как монета взлетала в воздух, как падала, кувыркаясь, и понимала, что мне нужен орел.

– Решка, – произнес Виктор. – Седона.

– Лады.

Думается, мне больше хотелось в Большой каньон, но я ведь обещала исполнить то, на что монета укажет, да в любом случае в Большой каньон мы всегда и в другое время съездим.

Ночью я проснулась: тело одеревенело, а потянуться никак не получалось. Не знаю, сколько времени было, потому как никогда не носила часов. Только улицы были пусты. Ни души, ни звука.

Мы припарковались слишком близко к уличному фонарю, я жмурилась из-за этого; трудно было лежать с открытыми глазами: очень уж ярким был свет.

Джекс заворочался, попробовал вытянуться, но ему этого нельзя было сделать, так что он сразу же утихомирился и снова уснул.

Я каким-то образом свалила всю кипу брошюр. Или это Джекс сделал. До того, как я уснула, они лежали на полочке под задним окном, а теперь рассыпались кругом меня. Я спала, улегшись щекой на такую брошюру. Она втиснулась между моим лицом и боком Джекса. Думаю, я вспотела малость, потому как брошюру пришлось отлеплять от щеки. Она к ней приклеилась.

Я глянула на нее при свете, бьющем от фонаря. Бумага от пота покоробилась. Брошюра рассказывала о восхождениях на Большом каньоне. У меня перед глазами была задняя обложка.

Снизу большими красными буквами… угадайте, что было написано?

«Предупреждаем! Не пытайтесь подняться до реки и спуститься обратно за один день».

– Виктор, – сказала я. – Проснись.

– Что? – отозвался он. Думаю, он все еще спал.

– Я знаю теперь, куда нам ехать.

– В Седону.

– Нет. На Большой каньон.

– Ты ж сказала, в Седону.

– Ты не понял. Я говорю: теперь я знаю. Где это место. Мне как раз Большой каньон вспоминался. Вот что я искала. Там это место.

– Ты хочешь сказать, нам незачем ехать во все остальные места?

– Точно.

– Отлично.

Мы помолчали с минуту, а потом я сказала:

– Ладно, теперь, думаю, можешь опять засыпать.

Но ответа не последовало. Так что, наверное, он уже заснул.

О том, какой мне снился сон

Это важно. Дело нешуточное.

Я наконец-то снова задремала. Несколько часов не получалось: слишком уж сильно было возбуждение. Думала, я вообще не смогу уснуть, а когда снаружи уже почти светлеть стало – отрубилась.

Мне снился сон.

Снилось, что стою я над таким двориком каменным, с которого открывается вид на Большой каньон.

Дворик на самом краю стены каньона, там была низенькая стенка из камней, чтоб люди вниз не падали, еще большой плоский выступ, который и составлял дворик, а на нем кучка высоких кресел с подлокотниками. На некоторых всего один человек умещался, а другие были такие большие, что и для двоих хватало. Двойные. Почти все кресла поставлены в рядок к краю, лицом к низенькой стенке. Лицом к пропасти. Так что народ мог сидеть там и любоваться Большим каньоном, сколько душе угодно.

Я стояла там (в своем сне) и запоминала все-все, словно даже спящая я понимала: все это мне понадобится. Что мне снова потребуется каждая отдельная подробность.

А потом я оглядела всех людей, и одним из них был Ричард. Только он был моложе. Намного моложе, может, немного за двадцать. Но это был точно он. Никаких сомнений.

Вид у него был по-настоящему усталый и обескураженный.

Я двинулась вперед. Сказать ему что-нибудь.

И тут как раз Джексу вздумалось почесать ухо задней лапой, и я от этого очнулась.

Попыталась было снова уснуть и досмотреть сон, но так ничего и не вышло.

Ричард

Большой каньон

Было субботнее утро. Очень рано.

Я спал глубоким сном. Или совсем легким сном. Не кажется странным, что я не видел разницы? Да-а. Мне тоже. Только бывает такое состояние сна, которое воспринимается иначе, чем большинство других. Насколько иначе, точно сказать не могу. Оно просто чувствуется… Ладно, я устал говорить «иначе». Да вот только никаких новых слов, чтобы описать это, похоже, не находится.

Иногда такое по-быстрому случалось у меня под конец сна, зато в иные времена мне виделись странные живые сны, когда я будто плыл по ничейной земле, где не было ни пробуждения, ни сна. Вот вам, значит, вкратце и вся моя неразбериха.

Полагаю, я успел дать понять, что никогда не был человеком, готовым без конца болтать о таком.

Во сне я вновь проживал историю, которую рассказал Конни. Историю о Большом каньоне и первом знакомстве с Лорри. Странно, но, похоже, на этот раз сон был не столько о том самом времени, сколько о том, как я о нем рассказывал. Может, просто потому, что эти подробности были свежи в памяти, свежевыкопаны из нее. Только во сне я словно растягивал каждое из тех переживаний: река, поход в горах, лагерь, дворик на выступе каньона – почти в той же последовательности и с теми же нюансами, что и в рассказе.

Пока я не дошел до места, где Конни меня прервала. Когда, рассказывая Конни, я дошел до момента, где Лорри садится и говорит, что заметила меня на тропе, мой разговор за ужином был насильно свернут и резко оборвался.

Довольно странно, но именно тогда я и проснулся.

Я лежал в постели, солнце едва пробивалось сквозь шторы, и от этого внутри сохранялось все то же ощущение. Радость, что не сбился с пути.

«Ну, – спросила тогда Лорри, – вы б сейчас могли свалиться и умереть?»

И мне потребовалась минута, чтобы сообразить, что она говорит о восхождениях в горы. О нашем изнеможении от гор. Я-то вдруг решил, что она имеет в виду… Я готов был свалиться и умереть, потому что она влетела в мою жизнь нежданно-негаданно, сидела рядом на скамье и болтала со мной, словно мы были старыми друзьями…

Короче. Я будто язык проглотил и не ответил, так что она перевела свое внимание на каньон.

И сказала: «Нам он уже должен надоесть до смерти, правда? Мы им должны быть уже по горло сыты. Но вот мы здесь. По-прежнему любуемся. В нем просто столько простора, столько прекрасного».

Я сел в постели.

Вида разыскивала Большой каньон.

Я стряхнул с себя сон. Протер глаза. Стал разуверять себя.

Снова улегся.

Это было очень круто. И немного глупо. Только потому, что слова «простор» и «прекрасный» сложились в одну фразу в одном месте…

Но тут я вспомнил про почтовую открытку от Виды. Про то, как она спрашивала меня, была ли Лорри альпинисткой. Должно быть, помнила что-то о каком-нибудь из восхождений Лорри. А какое всплыло бы в памяти как самое важное скорее всего? Это же очевидно, верно? Если ей суждено помнить одно восхождение, разве это не были бы горы Большого каньона?

Я опять стал разуверять себя. Я сводил все воедино определенным образом только потому, что хотел, чтоб было так. Я складывал два и два и получал тридцать один.

Если только… ведь была же открытка, которую она оставила Абигейл. Она написала, что разыскивает что-то. И Изабель, конечно же, говорила, что Вида ищет что-то, целиком со мной связанное.

Вида разыскивает место, где просторно и прекрасно, связанное со мной и имеющее отношение к восхождениям в горах.

Я снова уселся.

Моей первой осознанной мыслью было: мальчуган, ты что, собираешься на себе ощутить, что такое глупость, когда маханешь на Большой каньон и убедишься, что все это – одно твое воображение? Ты ж ведешь себя как полностью помешенный.

Однако вы заметили, что я сказал «когда»? Я не сказал «если».

В голове моей уже не было никаких сомнений, безумие или нет, что я еду. В таком положении выбор у меня оказался небольшой. Кто на свете мог бы сказать, сколько у меня шансов? Правильно или неправильно, безумно или здраво, но я должен был попробовать. Выстрел был за мной.

Я проверил электронную почту до того, как уехать, на случай, если Вида решит написать. В конце концов, она, очевидно, не позвонила. Но она поклялась, что я буду вторым, кто узнает.

Ничего от Виды.

Но, жизнь будто повышала градус запутанности, и я обнаружил весточку от Конни с номером ее телефона.

«Извините, что это заняло у меня столько времени, – сообщала она. – Наверное, у меня было слишком много внутренних терзаний, по поводу того, что происходит в вашей голове. Что вы думаете обо мне. Понимаю, это не мое дело, поэтому вот так:»

И под этим ее телефон.

Я ответил быстро. Возможно, хорошо, что у меня не было много времени, чтобы обдумывать мои слова.

«Люди, которые позволяют себе быть уязвимыми, меня всегда поражают, – писал я. – Не знаю, как они это делают. Такое озадачивает, но восхищает. Вот, что я думаю о тебе».

Затем я нажал «отправить» и вышел за дверь.

Вида

О звонке Ричарду из Тасаяна

Мы отправились в субботу утром, ехали некоторое время, а потом я спросила Виктора, не мог бы он остановиться в Тасаяне, чтоб я позвонила. Своего рода последняя остановка перед южным краем Большого каньона. Виктор сидел хмурый, молчаливый и не задавал никаких вопросов, так что, думаю, он догадался, кому мне понадобилось звонить.

Но ведь я же обещала Ричарду. Обещала ему, что, когда соображу, что к чему, он узнает об этом вторым.

Остановились мы, значит, у заправки, я выгребла всю мелочь из пепельницы в машине Виктора, делая вид, будто не замечаю его обиженных взглядов.

Посмотрела на всю собранную мелочь и поняла, что говорить придется быстро.

Только на самом деле это не имело значения, потому как Ричарда даже дома не было.

Я оставила сообщение на автоответчике.

«Так вот, – сказала, – теперь я сообразила. Я возвращаюсь туда, где встретила тебя. То есть, хочу сказать, где она встретила вас. Ведь, если я способна отыскать место, где она вас повстречала, тогда вам придется мне поверить. – Потом я уже почти повесила трубку, но прежде все же успела сказать: – Ой. Это Вида говорит. Если вы случаем не поняли».

Ричард

О каком луге речь

Недалеко на север от северного края Большого каньона расположена южная часть штата Юта. Краснокаменная пустыня Юты. Не хочу, чтобы создалось впечатление, будто это всего в нескольких милях. Хочу только сказать, что нет ничего между. Вот вы в Канабе, штат Юта, вот вы направляетесь на юг – и вдруг пересекаете границу, и вы в Аризоне. Потом будет маленький городок с названием Фридония, а за ним еще меньше с названием Джэкоб-Лэйк, который по всем разумным стандартам и не город даже. Потом вы оказываетесь в Кайбабском национальном лесном парке, который вплотную подходит к северному краю Большого каньона, но никоим образом его не напоминает.

Все это происходит очень быстро.

Зачем я утруждаю себя описанием всего этого?

Затем, что это территория, полная для меня тяжких душевных переживаний. Или… да просто: территория, полная чувств, скажем так. Даже не пробуйте уяснить, в чем их тяжесть. Одни тяжкие, другим душа радушно открыта. В громадном большинстве, похоже, перемешалось и то и другое, что ввергает меня в состояние эмоционального бичевания.

Тут такое дело. Я в этих краях всего второй раз. И по этой причине эти две поездки видятся мне чем-то вроде двух книжных форзацев, между которыми аккуратно покоится эра Лорри в моей жизни. Однажды я приезжал сюда до встречи с ней. Теперь я снова здесь – сразу после того, как потерял ее. Если это не книга меж двух форзацев, то что же тогда?

Чистые, больше не нужные форзацы. Ничего меж ними не осталось.

Сойдя с шоссе 89А, вам нужно выбрать небольшую дорогу 67, которую еще называют автострадой каньона. Потому, полагаю, что только здесь она и проходит. Начинается от 89А, идет до Северной стены – и кончается.

Когда я впервые увидел пейзаж вдоль дороги 67, то больше всего поражался, насколько он совсем не такой, каким я ожидал его увидеть.

Ландшафт вознесен очень высоко, иные части его даже выше, чем сам край каньона, и весь он сплошной зеленый лес. Он не напоминает красные скалы каньона и ничуть не похож на образ, который создается в воображении под стать пейзажу Аризоны. Сплошные деревья. Очень зеленый и кажущийся бесконечным лес с прогалинами поистине красивых высокогорных лугов тянется по сторонам дороги.

Один из этих лугов особенный. И я его выискиваю. Отличу ли я один луг от другого спустя девять лет? Надеюсь, что да. И все же в душе понимаю, что предстоит гадание.

Съехав с дороги, остановился у первого же увиденного. Запомнилось низкое прерывистое ограждение. Или тут у всех такие?

Решил, что доведу себя только до безумия, если буду стараться отыскать тот самый луг после стольких лет. Так что – выходи из машины, ложись на травку подвернувшегося лужка и считай, что это именно тот или вполне похожий.

К этому времени солнце уже почти на заходе, погода теплая, небо безоблачное. Идеальный летний вечер. Я растянулся в траве на спине и позволил себе вновь прокрутить в сознании прошлое.

Познакомившись с Лорри во дворике «Сторожки Северной стены», мы долго беседовали, и она рассказала мне, что она прошла по горам с Южной стены. Через каньон, от кромки до кромки, за три дня.

«А как же обратно? – спросил я. – Только не говорите, что вы и обратно по горам пойдете, ведь нет?»

«Нет, я сяду на челнок, – ответила она. – Сегодня переночую здесь, а завтра утром воспользуюсь автобусом, который долгим путем идет до Южной стены. Вернусь к своей машине».

Интересный был способ выразиться. Долгий путь до Южной стены. На машине это был единственный путь. Коротким, полагаю, был путь, которым она только что прошла.

Вот тогда я и соврал.

«Я завтра еду на Южную стену. Может, позволите подвезти вас? Челнок-то вроде дороговат».

Я сам приглядывался к автобусу. Думал, как круто будет лезть по горам, пока до Южной стены не доберусь. Но когда я узнал, сколько поездка стоит, то решил, что я и без того уже много потратил на свой маленький отпуск, а потому выбрал просто спуск и подъем обратно. Проще. Дешевле. Тогда еще у меня лишние деньги из ушей не лезли. И, я надеялся, у нее тоже. Потому как подумать не мог ни о какой другой причине, чтобы она сказала «да».

«Похоже, это значило бы просить многого, – заметила она. – Ведь вы даже не знаете меня».

Только, по-моему, она уже знала, что я хотел узнать ее.

«Я все равно прямо туда еду, – сказал я. – Какое тут может быть беспокойство?»

И она согласилась. А поскольку я вполне уверился, что она знает, что я стараюсь узнать ее, я мог только прийти к выводу, что и она, должно быть, хочет, чтоб я постарался, и я ликовал.

На следующее утро в семь часов я доехал от стоянки кемпинга до «Сторожки», и она уже поджидала меня, у ее ног на дорожке лежал громадина-рюкзак.

Мы направились на север по дороге 67, болтая о чем-то, о чем, я в точности не помню. Очень может быть, делились сведениями о состоянии наших ног, особенно четырехглавых мышц и ахиллесовых сухожилий. Во всяком случае, вполне разумно предположить такое. Люди, только что ходившие по горам каньона, склонны к разговору о мышцах своих ног. Это приходит с территорией. В буквальном смысле.

Потом мы добрались до одного из этих милых альпийских лугов.

«Знаете, – сказал я. – По пути сюда меня по-настоящему подмывало остановиться и лечь, вовсю раскинув руки, на траве одного из этих лугов, как маленькие дети раскидываются на свежем снегу. Вы знаете. Когда собираются сделать снежных ангелов».

«Что ж не легли?»

«Не знаю. Подумал, глупо покажется».

«Остановите машину», – попросила она.

«Да не хочу я на самом деле. Так, просто сумасшедшая мысль».

«А я хочу. Я хочу лечь. Остановите машину».

«Слишком поздно. Уже проехали».

«И что? Сдайте назад. За нами никого нет».

Я затормозил. Глянул в зеркальце. Она была права. На дороге, кроме нас, не было ни души.

Я пустил свою старенькую малышку задним ходом, проехал несколько ярдов, съехал на обочину и не успел еще остановиться полностью, как она уже выскочила из машины и бросилась бежать по траве, как счастливый маленький ребенок.

Я – за ней, перепрыгнув через низкое ограждение, и улегся рядом, достаточно близко, чтоб можно было разговаривать, но и не настолько близко, чтоб вызвать у нее раздражение. В конце концов, мы были относительно незнакомыми.

Было холодно. До того холодно, что на траве еще легкий иней лежал.

«А вы руки-то не раскинули», – сказала она.

«О. Точно. – Я исправил свой промах. – Никак не соображу, почему я этого не сделал, когда впервые о том подумал».

«Я тоже, – призналась она. – А вас обычно надо слегка подтолкнуть, чтоб помочь вам сделаться непринужденным?»

«О, нет. Нет. Совсем нет. Обычно мне требуется громадная доза помощи, чтобы быть непринужденным».

Она засмеялась (захихикала вообще-то), и этот смех стал радостным и радушным ответом на вопрос, который тарахтел у меня в голове с самого нашего знакомства. Я ей нравился. Об этом я мог судить по ее смеху. Уж слишком он был веселым, веселее, чем того на самом деле требовала ситуация. Наполовину заигрывающий, хотя, наверное, сознательно она такого и не хотела.

Кто знает? Кто на самом деле знает, что творится в чьей-то еще голове? Впрочем, я наверняка кучу времени потерял, рассуждая да беспокоясь об этом.

Так мы лежали какое-то время. Я следил, как туманными облачками восходило наше дыхание, любуясь, как легкий утренний ветерок гнал пар ее дыхания вдогонку за моим.

«Мне надо сделать признание», – выговорил я. Губы у меня онемели, и слова прозвучали так, будто у меня каша во рту.

«О, черт. Я знала. Я просто так и знала. Вы серийный убийца. Во всем есть подвох, ведь так? Такого, чтоб подвезти задаром, не существует».

«Я не серийный убийца».

«Ладно, тогда что же?»

«На самом деле я на Южную стену не собирался. До того, как выяснилось, что вы туда направляетесь, я хотел возвращаться домой. Мой изначальный план был просто поехать домой».

Долгое молчание.

«Что ж, в таком случае хорошо, что мы с серийного убийцы начали. Потому как с такого выгодного ракурса „сказитель маленькой белой лжи“ не так уж плохо выглядит в сравнении».

«Ладно, – выдавил я. – Спасибо. Подумаю».

Вновь лежали в молчании. Может, секунду-две. Может, три.

Потом она сказала: «Вы честно думаете, что я этого не знала?»

Возможно, в тот момент я уже знал, что проведу свою жизнь с нею. Или, возможно, что я лишь знал, что хочу этого.

Чего я точно не знал, так это того, что время, дарованное мне пробыть с нею, и в малой степени не растянется на всю мою жизнь.

Я встал и поехал дальше.

И тогда, и сейчас.

Только сейчас я поехал один.

У стойки регистрации «Сторожки» Большого каньона я был около половины десятого вечером в субботу.

За стойкой сидела очень молодая женщина. Очень молодая. На вид лет двенадцати.

– Я тот самый, кто трижды звонил вам с дороги, – представился я.

– Я так и поняла, – произнесла она. – Так вот у меня какие новости. Хорошие новости и плохие. Хорошая новость: мы получили один отказ от бронирования. И по-настоящему хорошая для вас новость: мы связались со всеми пятью стоящими следом в списке ожидающих, и всего один до сих пор не отказался. Остальные отправились дальше. Вот, такова хорошая новость. Теперь вы вдруг оказались первым в списке на случай отказа.

– А плохая новость та, что больше отказов нет.

– В настоящее время – нет.

– И, наверное, кемпинг для автотуристов полон.

– Уверена, что у них список ожидающих еще длиннее нашего, – сказала юная на вид регистраторша.

– Хорошо, спасибо. Я ведь давал вам номер своего мобильного, верно?

– Три раза. Обещаю вам на все сто: если у нас что-то будет, вы узнаете об этом первым.

– Благодарю.

Не могу точно сказать, почему по дороге сюда я ожидал чуда. Почти чувствовал: чудо на подходе. Но, возможно, оказаться первым номером в списке ожидания (в единственном месте приюта на Северной стене посреди лета!) – вполне достаточное чудо.

Во всяком случае, с этим сейчас приходилось мириться. Это все, что мне оставалось.

Я почти убедил себя, что уже слишком поздно, чтобы выбираться на солнечное крыльцо. Почему, сказать не могу. Потому, что уже темно? Да-а. Может быть. Кому захочется сидеть там в кромешной тьме, не видя никакого каньона?

Но потом я вышел из гостиницы в веявший прохладой поздний вечер и поднял голову, любуясь громадным ярким серпом убывающей луны.

Кому бы не захотелось посидеть там, на краю, любуясь каньоном в лунном свете?

Только, может быть, дворик закрывают с наступлением темноты.

Но опять же: может, и нет. Наверное, нет. Чем могла бы администрация гостиницы оправдать разгон людей с открытого дворика через полчаса или час после того, как каньон на закате солнца преображался в каньон при лунном свете?

Нет, он должен быть доступен всю ночь.

Отбросив сомнения, я обошел «Сторожку» кругом, направляясь к обрыву. Единственное оправдание, какое я оставил, было подлинным. Истинная правда.

От этого будет больно.

Начать с того, что несколько лет назад мы с Лорри задумали приехать сюда, в эту «Сторожку», на это солнечное крыльцо, отметить пятую годовщину дня нашей встречи. Но это к тому же была и годовщина нашей свадьбы, поскольку мы два года спустя поженились специально в тот же день, а Майра неожиданно подарила нам билеты на круиз. Потом, годом позже, Лорри никак не могла надолго бросить свое учительство, так что по причинам, которых я уже не помню, мы решили отложить приезд сюда на десятую годовщину, которая была бы еще и восьмой годовщиной нашей свадьбы.

Этому предстояло свершиться в октябре этого года. Собирались все проделать вместе. То самое, что я собрался осуществить сейчас. Ступить на солнечное крыльцо «Сторожки Северной стены». Мы собирались сделать это. Вместе. Меньше трех месяцев назад. Таков был план.

Я даже места в «Сторожке» забронировал, от которых так и не подумал отказаться.

И, само собой, пока мы строили эти планы, никому из нас и в голову не могло прийти, что кто-то из нас двоих до того времени не доживет. Полагаю, мне не стоило бы говорить за Лорри. Только, если у нее и были хоть какие-то предчувствия того, что суждено было, она ими со мной не делилась. Полагаю, таким вообще не очень-то делишься.

Я стоял на траве пригорка прямо над солнечным крыльцом и вглядывался в открывавшуюся при лунном свете картину. И на каньон смотрел, и на сам дворик. Многие из кресел двойные, похожие на диванчики для влюбленных парочек. И все любовавшиеся звездами сидели парами.

В одиночку никто не любовался.

Виды не было.

Имелось свободное кресло на одного, но я в него не сел. Не мог. Не мог заставить себя пойти туда.

Опустился в траве на корточки, охваченный внезапным страхом. Может быть, я разминулся с Видой. Может быть, она уже приходила и ушла. Или, скорее всего, я идиот и она вообще не направлялась в эту сторону.

Я поднялся и пошел обратно к автомобилю, который специально поставил в дальний конец стоянки, где поменьше приезжающих и отъезжающих машин. Свернулся калачиком на заднем сиденье, чтобы как можно лучше выспаться за ночь.

Вида

О том, как добраться до Южной стены

Виктор, Джекс и я застряли в по-настоящему длинной очереди машин с желающими попасть в заповедник. Тут надо было остановиться у таких маленьких строений размером с будку для сбора платы за проезд, вот и вытянулся приличный хвост из автомобилей.

Становилось уже тепло, и мы опустили все стекла в окнах. Повезло еще, что мы приехали, проведя не один день в пустыне, так что, каким бы теплом ни встретил нас Большой каньон, нам теперь было все нипочем.

Одна машина проехала, мы малость продвинулись вперед, и я услышала, как Виктор глубоко-глубоко втянул в себя воздух.

– Еперный театр! – резко выдохнул он.

– Что? – спросила я.

– Проехать стоит двадцать пять долларов.

– Двадцать пять долларов? Многовато как-то. Ты уверен?

– Смотри сама.

Ухватившись за руль, я перегнулась через его колени и, глянув в окно, прочла надпись. Сидевший на заднем сиденье Джекс тоже посмотрел. Словно ему узнать захотелось, чем это все кругом так заинтересовались.

– Угу, – буркнула я. – Двадцать пять долларов. Именно так.

– Ты еще разок повтори.

– А у нас есть столько?

– Только-только. После последней заправки у нас оставалось тридцать семь и немного мелочи. Нет, погоди. Всю мелочь ты израсходовала на звонок этому твоему Ричарду. У нас тридцать семь.

– Значит, нам хватит.

– Ага, а когда проедем, то останемся с двенадцатью долларами и на четверть заполненным баком.

– Хорошо еще, что я знаю, что это то самое место.

– Нам еще и домой придется добираться, знаешь ли.

– Да-а. Это правда.

Только, останься у нас эти двадцать пять долларов, на них все равно домой не доберешься.

Но мы уже подъезжали к будке, и Виктор, вытащив из кармана все наши деньги, отсчитал двадцать пять долларов. Видно было: он их будто от души отрывал. В будке сидела, ожидая, миловидная женщина с дружелюбным выражением на лице, она взяла почти последние наши денежки, пусть даже и не зная, что они почти последние, и улыбнулась нам.

Взамен дала красивую цветную брошюру про весь Большой каньон, маленькую газету про Южную стену и отпечатанный чек с липучкой, чтобы налепить на ветровое стекло. Сказала, что чек действителен в течение недели.

Потом мы еще долго-долго ехали после пропускного пункта к Южной стене, и я уже начала малость беспокоиться, хватит ли нам горючего.

– Спасибо, – сказала я Виктору, пока мы ехали.

– За что?

– За то, что привез меня сюда, за то, что потратил свои почти последние двадцать пять долларов, чтоб мы сюда попали.

Видите, я же не сказала, что он «наши» деньги из своего кармана выложил. Деньги были и вправду Виктора. Что-то у него с собой было, что-то он у Эдди заработал. У меня с самого начала ничего не было, и я по пути ни за какую работу не бралась.

– А-а. Нормально все. Только я не знаю толком, что нам дальше делать.

– И я не знаю. Потому-то и подумала, что еще нужнее сказать тебе спасибо.

Весь оставшийся день я провела, выискивая каменный дворик из своего сна, а Виктор весь оставшийся день провел, пытаясь попрошайничать денег на бензин.

Ну, по правде, Виктор двумя вещами занимался. Еще он спустился немного по скале в каньон, посмотреть, нет ли там где надписи типа той, что, мне думалось, я помнила. Это единственное, что удалось за день. У меня ничего не вышло с поисками дворика, а у него ничего не получилось с попрошайничеством денег на бензин.

Я не смогла бы пройти столько, сколько понадобилось бы человеку, пожелавшему осмотреть всю Южную стену. Но там был бесплатный маршрутный автобус. Я и переезжала на нем с одного места на другое. И каждый раз, когда сходила с автобуса, шла прямо к обрыву и просто заглядывала вниз. И каждый раз, когда заглядывала, издавала тот самый звук, будто втягивала в себя дыхание, потому как отчего-то буквально дух захватывало. Только рядом со мной не было никого, кому это было бы слышно. То есть туристов было полно. Но они держались сами по себе, и не думаю, чтоб слышали.

Когда заглядывала в каньон, то понимала: я права. Это было то самое место. Я это чувствовала. Я знала. А вот по части стены все было не так.

Там имелась мощеная дорога, называлась она Обходная Тропа, и шла она вдоль всей Южной стены. Так что не было там никакой большой гостиницы с большим внутренним двориком, который доходил до самого обрыва, потому как тогда бы это прерывало Обходную Тропу. Стояло бы у нее на пути.

Я то и дело заглядывала в карту в маленькой цветной брошюрке, и, похоже, было вполне ясно, что Обходная Тропа тянется по всей цивилизованной части Южной стены от одного края до другого. Никаких разрывов под дворики.

Но это было важно, вот я и ездила в маршрутном автобусе до каждой другой остановки и высматривала сама. Но все было так, как показывала карта.

Места из моего сна не существовало. Здесь не существовало, во всяком случае.

К тому времени, когда я вернулась туда, где Виктор поставил машину, я очень устала, опять же расстроилась и загрустила. Виктор сидел на скамейке возле Туристического центра. Джекс рядом. Выглядел парень не лучше, чем я себя чувствовала. Я подошла, села рядом, и Джекс принялся лизать мне руки. Словно он думал, что уже никогда не увидит меня или еще что. Или, может, он не хотел, чтобы я грустила. А мне все равно было грустно.

Виктор достал фотоаппарат, нашел в нем снимок щита и показал мне его в маленьком смотровом окошке.

– Угу, – кивнула я. – То самое, здорово.

В предупреждении имелось несколько лишних слов про обрыв, зато рисунок человека, еле волочившего ноги от усталости, надписи на разных языках и все другое были точь-в-точь. Я поначалу вся из себя обрадовалась, но потом не знала даже, что еще об этом сказать.

– Как у тебя с поисками дворика? – спросил Виктор.

– Я его не нашла.

Некоторое время просто сидели молча.

Потом я спросила:

– А у тебя как дела?

– Довольно погано. Всего шесть долларов насобирал.

– Может, это бережливость, – сказала я. Потому как даже думать было противно, что люди не смогли ничем больше поделиться. – Может, они все свои деньги на эту поездку потратили.

– Верно, – вяло бросил он. Типа он не считал, что это так.

– Может, они тоже не знали, что попасть сюда стоит двадцать пять долларов.

– Наверное, заняться этим надо бы тебе, – сказал Виктор. – Может, люди и дали бы денег симпатичной девчушке, в которой весу, как у птички-колибри. Вдруг им не по себе давать деньги верзиле за шесть футов[28] с внешностью гота, серьгой в носу и в брови. Да еще с большим псом.

– Я бы сочла, что Джекс кажется плюсом.

– По-моему, тебе надо попробовать.

– Я не уверена, что смогу просить у людей деньги.

– Ну, тогда я не знаю, что нам делать.

– Мы попросту бросаем все и едем домой?

– Я понятия не имею, Вида. Ты мне скажи.

Он по правде устал. Я видела это. Мы оба устали. А тут еще и почти стемнело. Почти настал воскресный вечер. Я начала думать, что нашла то, что искала. И не видела, что это место подходит.

– Все равно я уверена, что это Большой каньон. Может, просто какая-нибудь другая часть каньона.

– Типа где?

– Не знаю, – сказала я. Снова взялась за брошюру. Пока раскрывала ее, вспомнила, как Эдди говорил, что есть еще и Северная стена и что она выше. – Может, есть какие-нибудь гостиницы на Северной стене.

– Может быть, – согласился Виктор.

Но я просмотрела брошюру и нашла в ней всего одну. «Сторожка Северной стены». Только эту одну. Не считая ее и кемпинга для автотуристов, ничего особого там больше не было.

– Там всего одна, – сказала я.

– Можем попробовать, если хочешь.

Я почувствовала, как что-то испуганно заворошилось у меня в животе, потому как у меня только один этот шанс и остался, если же и там нет, значит, я была неправа. Просто вчистую неправа. Может, я сошла с ума. Может, тот сон и не значил ничего. Может, мое новое сердце и не помнит ничего. Может, это просто мой старый мозг со мной шутки шутил.

Может, мы должны просто бросить все и отправиться домой.

Вот только насчет щита я оказалась права.

Вот я и сказала:

– Я поищу и посмотрю, далеко ли туда ехать. – И принялась рыться в брошюре и в газете. Нашла, что искала. Там даже маленькая карта имелась. – Еперный театр, – произнесла я. Хотя обычно не выражаюсь. Впрочем, это уже во второй раз.

– Что такое?

– Это ж 220 миль[29]. Туда пять с половиной часов ехать.

– Ты серьезно?

– От стены до стены около 10 миль[30]. Кратчайшее расстояние, как ворона летит. Мы б туда уже через десять миль попали, если б летать умели.

– Но мы не умеем, – хмыкнул Виктор. – И бензина столько у нас нет.

Долго мы просто так и сидели. У меня появилось ощущение, будто что-то темное повисает над нами. Типа чего-то, что я могла бы поднять и на весы положить. Если бы у меня были весы. Спорить могу, потянуло бы на много.

Потом через некоторое время я сказала:

– Думаю, я попробую. Придется заставить себя просить у людей деньги.

– Лучше поторопись, – сказал Виктор. – Уже почти темно.

– А вы с Джексом марш ждать в машине, понятно? Не хочу, чтобы хоть кто-то на это смотрел. И без того чума сплошная. Лады?

Так что они вернулись к машине, оставив меня одну.

Я пошла к обрыву. Идти предстояло гораздо дальше турцентра. Обрыв был не там. Нужно было пройти еще некоторое расстояние. И я порядком выбилась из сил.

Когда я добралась до края, каньон казался краснее, потому что свет падал на склон. Так что я втянула в себя воздух, хотя уже видела это сегодня десяток раз.

Он и вправду никогда не выглядит совершенно одинаковым дважды.

Я немного прошлась по тропке вдоль края и видела полным-полно людей, но не сумела заставить себя попросить у кого-то деньги.

Между мощеной тропой и краем лежало несколько валунов, я села, опершись спиной об один из них и принялась плакать. Почувствовала себя по-настоящему хорошо. Оказалось, я весь день сдерживала это в себе. Каким же облегчением стало – выпустить чувства наконец на волю! У меня не было ни платка, ни салфеток, а потому приходилось то и дело вытирать нос рукавом, что, как я понимаю, и впрямь отвратительно. Только я не знала, что мне еще было делать.

Заметила и почувствовала некую тень, как будто кто-то стоит надо мной, подняла голову и увидела пожилую леди, присевшую на корточки рядом. Приятная такая на вид.

– С тобой все хорошо, милочка? – спросила она.

– Грустно как-то, – ответила я.

– Да, это я вижу. Что случилось?

Ну, скажите мне, пожалуйста, как мне было объяснить ей все?

– И вправду приятно, что вы спросили, – выговорила я. – Только это запутано.

– А я не спешу.

– На самом деле запутано, – упиралась я.

Леди села совсем рядом со мной, порылась в своей большой матерчатой сумке, достала пакетик салфеток. И дала мне три штуки.

– Очень любезно с вашей стороны, – выговорила я. – Благодарю. – И высморкалась, причем получилось громче, чем мне хотелось бы.

– Могу я еще чем-нибудь помочь?

– Нет, если только вы не собираетесь на Северную стену и не согласитесь меня подвезти.

– Простите, нет. Я не еду. Впрочем, есть же маршрутный автобус.

– Маршрутка бесплатная?

– Нет. Эта не бесплатная.

– У нас есть машина, – стала рассказывать я. – Только у нас нет денег на бензин. Или на билеты на маршрутку. Думаю, в любом случае все равно. Потому как я, наверное, так и не найду то, что тут искала. Я была так уверена, что это тут, и ошиблась. Наверное, я опять просто ошибусь. Наверное, могло и так быть, что у нас нет денег на бензин потому, что просто вся эта поездка обернулась бы впустую.

Вот только где-то у меня в башке, ближе к затылку, прозвучало: «Щит. Не забывай про щит». Но я опять отмахнулась от него, потому как мне было грустно, и в тот момент мне как раз и хотелось быть – грустной.

Пожилая леди ничего не сказала, и я подняла голову посмотреть, тут ли она еще. Тут. Рядом. Опять что-то выискивает в своей кошелке. Я еще раз высморкалась, уже потише, и утерла глаза чистой салфеткой.

– Езжай, попробуй, – произнесла леди. И вложила мне в ладонь, закрыв ее, еще несколько салфеток. – Езжай посмотри.

Потом встала и зашагала прочь.

Я долго еще сидела там, стараясь взять себя в руки. Потом понадобилось еще раз высморкаться, и я разжала ладонь. И я честно-честно едва-едва не высморкалась в пятидесятидолларовую купюру. Вместе с двумя салфетками леди сунула мне в ладонь купюру в пятьдесят долларов.

Она давным-давно ушла, и я так и не сказала ей спасибо.

О ночи перед тем, как мы поехали на Северную стену

Мы решили не ехать раньше следующего утра. Утра понедельника. Виктор чересчур устал, чтобы в ту же ночь одолеть все 220 миль. Мы просто отъехали вечером немного, пока не нашли местечко за пределами заповедника, где можно было поставить машину и поспать в ней, и, может, если повезет, никто не заметит.

– А что, если еще двадцать пять долларов понадобятся, чтобы попасть на Северную стену? – спросил Виктор, когда мы лежали в машине, стараясь уснуть.

– Посмотри, что сказано на чеке.

Тогда он сел, включил верхний свет в салоне, который оказался по-настоящему резким, потому что никакой пластиковой крышки не было. Горела одна голая лампочка. Я даже глаза рукой прикрыла.

Джекс тоже вскинулся посмотреть, что происходит, только подняться, чтобы увидеть, он не мог, потому как я на нем лежала.

– О-о, – произнес Виктор. – Отлично. Этот чек подтверждает, что он годен для обеих стен.

– Вот и поехали, значит.

Так за один день нам с деньгами два раза повезло.

Надо быть по крайней мере благодарными за такое.

Часы проходили за часами, но в конце концов я уснула. И снова увидела тот же сон. Совсем как раньше. Или почти совсем как раньше.

Только в этом сне Ричард не был молод. В обычном был возрасте, как сейчас.

И еще, на этот раз только я собралась заговорить с ним, как сама же себя и разбудила. Понять не могу, почему. Знаю только, что Джекс тут был совершенно ни при чем.

Ричард

Что такое жизнь – по большому счету

В понедельник утром – с одеревеневшей спиной, с шеей, которую сводило до сумасшествия, – я взял в закусочной кофе навынос и отыскал свободное местечко.

Да, на солнечном крыльце. Только что.

Странно, но боли не было. Моя эмоциональная уязвимость вчерашнего вечера как-то уступила место бесчувственности. Бесчувственности в чистом виде. Сюда вот я дошел, просто попеременно ставя одну ногу впереди другой.

Мне даже досталось одно из двойных кресел.

Насколько могу судить по тому, что чувствовал, значило это мало. Если вообще что-нибудь значило.

Каньон не изменился, само собой. С каньонами такого никогда не бывает. Во всяком случае, за девять лет. Даже за человеческую жизнь. Только мне он казался иным, так что я понял: это я изменился. Краснота скал казалась не такой яркой, чередование полос цвета не таким отчетливым. То, как у меня от нее дух захватывало, когда я был помоложе, казалось в лучшем случае отдаленным воспоминанием.

Я провел там все утро. На солнце. Через некоторое время пришло ощущение, что моя кожа слишком уж поджаривается. Оставив на кресле рубашку (так, чтобы, вернувшись, не обнаружить, что все места или ближайшие к обрыву кресла заняты), я купил себе в сувенирной лавке дешевую шляпу и тюбик крема от загара.

После чего просидел там далеко за полдень, когда слепящий свет начал меркнуть.

Трудно представить, что я смог провести там все эти часы и не предаться скуке. Еще труднее представить, что я не могу – уже после того – разложить по полкам то, о чем я думал. Вполне уверен, что я вообще не думал. Должно быть, просто сидел и смотрел.

Днем подобрались грозовые тучи, как это часто случается с грозовыми тучами в горах. Приятно было немного отдохнуть от солнца. Потом небо взялось за дело, и дождь оросил солнечное крыльцо. Счастливые парочки с криками и смехом метнулись под защиту крытой, с широченными окнами веранды, находившейся тут же, справа от нас.

Я остался.

Дождь промочил меня насквозь, но мне не было холодно, а потому я и внимания не обращал. Не знаю, почему. Обыкновенно обратил бы. А в этот раз – нет. Просто сидел. Сидел и чувствовал, как капли дождя просачиваются сквозь редкие переплетения моей новой соломенной шляпы, пробираются через волосы и стекают по лицу. Смотрел, как барабанил дождь по лужицам на камнях вокруг меня, как каждая дождинка рикошетом взлетала обратно в воздух, как при пальбе из автоматов. Наблюдал, как сетки из молний с треском рвали темный воздух в обрамлении черных туч и уходили в стену каньона милях в сорока-пятидесяти[31] к востоку.

Потом, так же быстро, как принеслось, все опять унеслось прочь.

Вначале тучи разошлись настолько, что проглянули два-три клочка голубого неба. Потом дождь припустил немного сильнее, зато и солнце ударило лучами, высвечивая капельки, обращая их в странное явление солнечного душа. Я не видел ничего подобного, сколько себя помню. Потом дождь унесло окончательно, и люди стали возвращаться. Смахивали воду с кресел, выглядывали вокруг хоть что-то, чем можно было их подсушить.

Я глянул на часы. Было почти шесть часов. День прошел. Я еще не ел. Даже не ощущал судорожной пустоты в желудке, зато теперь – почувствовал. По сути, владевшая мною бесчувственность пропала полностью.

Вида не объявилась. Должно быть, я с ней разминулся. Или так, или, в конце концов, путь возвращения сюда был ей неведом. Я довольно долго просидел, раздумывая, какое из объяснений мне предпочтительнее. Но то был вопрос без ответа. Две одинаково гнетущие возможности.

Я положил скрещенные руки на низенькую каменную стенку и подался вперед, окунув голову в эту мрачную защищенность. Не знаю точно, сколько времени я оставался в таком положении, пока не почувствовал нежное касание руки на спине.

Вздрогнув всем телом, я поднял взгляд. Ожидая увидеть Виду.

Это была не Вида.

Я посмотрел в необычайно голубые глаза женщины постарше. Незнакомки. Седые волосы у нее на голове были пострижены по-модному коротко. Серебряные серьги свисали почти до самых плеч. Я бы дал ей лет семьдесят.

– Прошу простить за беспокойство, – сказала она. – Возможно, это не мое дело. Только я почувствовала, что должна спросить, все ли с вами в порядке.

Я выпрямился в кресле. Вдохнул воздух. В первый раз на моей памяти ощутил, как сдавило горло и появилась резь в глубине глаз. Только я не позволил слабости зайти дальше.

– Спасибо вам, – выговорил. Тщательно следя, чтоб губы не задрожали. Мне вдруг стало понятно, как люди угадывают по губам твердость характера. Меня если и могло что выдать, так нижняя губа, за которой глаз да глаз требовался. Все равно в таких случаях приходится быть особенно острожным. – Очень любезно с вашей стороны поинтересоваться. Я… Мне, правду сказать, не очень. Мне не хорошо. Только на самом деле трудности мои не из тех, справиться с какими мне кто-то мог бы помочь. Однако все же благодарю вас за то, что спросили. Просто в жизни выдалась полоса, в которой… очень многое запутано.

Она села рядом со мной в двойное кресло. Глаза смотрели ласково. Одна рука лежала на моем плече.

– Вы уверены, что вам ничего не нужно?

– Еда, вообще-то, – признался я. – Я весь день не ел. По-моему, мне надо просто подняться, пойти в закусочную и взять сэндвич или еще что-нибудь. Может быть, я просто оставлю здесь, на кресле, рубашку и, может быть, шляпу, и тогда никто не займет моего места. Если ж я поем чего-нибудь, то, вероятно, окажусь немного более способен к общению.

– Надеюсь на это, – сказала она, поднялась, каясь моего плеча напоследок. – Будьте здоровы.

Она ушла, я проводил ее взглядом.

Пока я стоял в ожидании своего сэндвича, зазвонил мобильный.

Я вытащил его из кармана, только-только сообразив, что дал телефону намокнуть. Повезло еще, что он работал.

Раскрыл телефон, поздоровался.

– Мистер Бейли?

– Да.

– Что ж, вам повезло, – произнес молоденький голос. – У нас тут одна пара выезжает на три дня раньше. На женщину высота действует. Вам все еще нужно место?

– Да. Определенно.

– На сколько ночей оно вам понадобится? На все три?

– Хм… А ничего, если в данный момент мне это неизвестно?

– Вы не могли бы подойти к регистрации, и мы поселим вас на три ночи, а если вам понадобится отказаться, мы гибко отнесемся к требуемым срокам уведомления, учитывая, что у нас еще шесть человек вслед за вами в списке ожидающих.

Так вот оно, мое чудо. Именно тогда, когда я уверился, что уже слишком поздно для него. Именно тогда, когда посчитал, что больше не хочу его и не нуждаюсь в нем.

Когда я вернулся обратно на солнечное крыльцо с бронью, с ключами от номера, с сэндвичем с тунцом, чипсами и бутылкой воды, мое двойное место было по-прежнему свободно. На спинке висела все еще мокрая рубашка, а на сиденье лежала шляпа. На ней лежала одна-единственная красная роза.

Положив бутерброд на каменную стенку, я взял розу. Кто-то заботливо обернул квадратиком почтовой бумаги с логотипом «Сторожки» стебель и привязал к нему тонкой красной ленточкой. Я развязал ленточку и развернул записку.

Поразительно искусно и церемонно на ней было выписано:

«Жизнь часто сопряжена с путаницами, но по большому счету она того стоит».

Я налил немного воды в стакан из-под утреннего кофе и поставил в него стебель розы так, чтобы цветок не увял. На всей Северной стене не было места, где можно было бы купить цветы, в этом я был убежден. Она что, приносит цветы с собой, когда является?

Одна из тех тайн, которую, я понимал, мне никогда не разгадать.

Я расправил и сложил записку, подержал ее некоторое время в руке, поскольку не было сухого места, куда ее положить. Потом положил ее на пластиковую крышку коробочки, из которой достал и стал есть сэндвич.

Я наблюдал за светом, который постепенно сникал и багрянил красные скалы каньона, и на самом деле почувствовал себя немного лучше, подкрепившись.

Я даже потешил себя мыслью, что мог бы предоставить Виде еще один день.

Наверное, лишняя трата времени, только я уже вон до чего дошел.

Впрочем, мой разум не совсем угомонился, и я замечал, как мысли скакали туда-сюда между решением остаться еще на один день или, бросив все, отправиться домой. Смог бы я на самом деле вынести еще день такого? Может быть, самое время прекратить этот эксперимент? Может быть, самое время двигаться дальше?

Лучшее, что я надумал в том, что касалось решения, выглядело так: я возвращаюсь к себе в номер, хорошенько отсыпаюсь, а решаю утром. Может быть, утром, на свежую голову, все будет восприниматься яснее.

Я поднялся, чтоб уйти.

Собрал все оставшееся от еды. Извлек записочку. Сунул в карман рубашки, которая уже почти совсем высохла. Потом передумал, развернул листочек и еще раз прочел:

«Жизнь часто сопряжена с путаницами, но по большому счету она того стоит».

Решил, что слишком много времени уделяю той части жизни, что сопряжена с путаницами, и недостаточно – той, что того стоит. Вот и сел обратно, вознамерившись по крайней мере еще разок посмотреть на заход солнца над каньоном.

Вида

О том, как живется настоящей жизнью

Сейчас утро понедельника. (Сообщаю об этом, потому как начинаю гордиться собой за то, что всегда знаю, какой идет день недели, потому что мы так надолго и так безнадежно потеряли счет времени.) Виктор уже и вправду заспался.

Будить его у меня не хватает духу, потому как я понимаю, насколько вправду-вправду неловко ему спать в машине. Пусть даже ему, как мне, и не приходится делить ложе с Джексом. Но, опять-таки, и нет во мне шести футов пяти дюймов[32] росту. Так что он, наверное, почти всю ночь не спит. Так что, когда я проснулась (совсем не ранним утром), то не стала мешать ему спать дальше. Спешить нам было особо некуда.

Думаю, было время, когда я чувствовала, что мне надо торопиться. Это потому, что сидела во мне большая глупая фантазия, будто Ричард приедет сюда разыскивать меня. Будто бы он услышал оставленное мной на автоответчике сообщение и помчался к месту, где с ним познакомилась Лорри, и потом мы там увидим друг друга, и это будет нечто по-настоящему особенное.

Только я стараюсь быть более реалистичной. Вот теперь и не представляю, с чего это я так думала.

Ричард не хотел, чтоб я была рядом, даже когда я была рядом. Он даже не навестил меня еще раз, когда я лежала в больнице в Сан-Франциско. До которой было меньше часа езды от его дома. И мне всегда был слышен этот невидимый вздох, когда я звонила ему по телефону. И даже в тот самый раз, когда я оказалась у него на пороге, я знала: по правде, он не хотел, чтоб я пришла.

Так что, сколько я начинаю соображать, пора этому уйти.

Грустно. Но, думаю, не так грустно, как хвататься за что-то, что даже никогда не было правдой.

Я встала, вылезла из машины сзади, выпустила Джекса, чтоб он смог пописать. Старалась делать все как можно тише, чтобы не разбудить Виктора, и у меня получилось. Он спал себе по-прежнему.

Мы находились в той прелестной части Аризоны, которая и на пустыню вовсе не похожа. Здесь высоко, почти как в горах, только ровнее да по обеим сторонам дороги стоят леса. То и дело мимо проезжают машины, но, в общем, тут вполне тихо.

Джекс задрал ногу на ствол дерева и чуть не час так стоял. Ну, не по-настоящему, но вы понимаете, что я хочу сказать. Долго стоял. А потом, когда он управился, я сообразила, что и мне тоже приспичило, придется пописать в лесу. Раньше я такого никогда не делала, только вроде как большого выбора у меня не было.

Потом, после этого, мы просто немного прошлись вокруг. Ну, я прошлась. Джекс бегал вскачь.

И мне было радостно. Было такое чувство, словно я по-настоящему вышла в мир. Не то чтобы прежде я в нем не бывала. Я заходила в этот мир в Бейкере, только мне было жарко и о машине беспокоилась. Теперь я оказалась в мире более радостном и, насколько соображаю, этот больше такой, каким должен восприниматься. Ты просыпаешься, смотришь вокруг, прогуливаешься вокруг и думаешь: «Хмм». Так вот на что похожа эта часть страны, какую я никогда прежде не видела. Она прелестна.

А потом ты писаешь, зубы чистишь и что угодно, и – это твоя жизнь.

Я почувствовала, что у меня и в самом деле есть жизнь.

Я достала зубную щетку из багажника, который, к счастью, не запирался. По крайней мере иногда к счастью. Виктор просто закрывает его, перевязывая куском жгута. Там, в багажнике, стояла пара бутылок с водой, так что я отлила немного, чтобы почистить зубы, потом приняла лекарство и насыпала Джексу какого-то собачьего корма из большого пакета.

И задумалась, как бы лекарство не положило конец этому путешествию. Так что я подсчитала и у меня получилось, что осталось на пятнадцать дней. Что означало: мне надо быть дома и в аптеке через две недели. Или раньше. Это не обсуждается. Это жизнь или смерть. Без лекарств я могла бы отторгнуть сердце. А препараты эти невероятно дорогие, так что ни секунды не сомневайтесь, что я не могла купить их сама здесь, по дороге.

Такое обескураживает.

Виктор все еще спал, а потому мы с Джексом еще немного прошлись по дороге, а потом обратно.

Как раз, когда мы возвращались, я и заметила, что одна из шин на машине Виктора приспущена больше, чем остальные. Та, что спереди, с моей стороны. Не со стороны водителя. Она не была спущена совсем. Но в сравнении с остальными выглядела здорово похудевшей.

Виктор поспал еще немного, так что у меня было полно времени, чтобы писать в дневнике, не будучи замеченной.

Про проколы шин

Проснувшись, Виктор вместе со мной осмотрел колесо.

Он только что не прижался к шине ухом и слушал. Я просто ждала, потому как, если бы я сказала что-нибудь, это могло бы помешать ему услышать то, что он старался обнаружить.

Потом он выпрямился. Тут я и спросила:

– Виктор, что ты там выслушивал?

– Хотел разобраться, смогу ли я расслышать, как выходит воздух.

– Смог?

– Нет.

– Значит, все в порядке, верно?

– Говоря относительно, да.

– У тебя запасная шина есть?

– Да. Есть.

– Здорово.

– Только у меня нет монтировки и нет домкрата.

– Ой. А я не знаю, что это такое.

– Они нужны, чтобы колесо поменять.

– А-а.

– Так что, полагаю, мы просто едем дальше, насколько повезет. Может, это прокол. Может, в пути от этого мало что изменится. Может, мы даже где-нибудь по пути увидим заправку.

– Ага, может быть, – кивнула я. Потому как хотела, чтоб этот день так и остался добрым.

– Впрочем, ехать я буду намного медленнее. Выжимать с таким колесом 55[33] небезопасно.

– Ладно, – пожала я плечами. – Хорошо еще, что мы не торопимся.

Ехали мы, как казалось, на самом деле долго. Чуть не целый день. Воспринималось это как пятьсот миль, но, наверное, просто потому, что двигались мы так медленно.

Погода изменилась, стало очень ветрено и темно.

Наконец показалась заправка. На ней стояли два больших туристических автобуса с работающими моторами, отчего было по-настоящему шумно. Похоже, все на заправке были заняты делом.

Я вышла из машины и повела Джекса на поводке прогуляться, потом воспользовалась туалетом, выстояв, правда, длинную очередь, и, оказавшись в кабинке, сполоснула лицо.

Когда я вернулась к машине, Виктор сообщил, что с него попросили двадцать пять долларов за то, чтобы заклеить камеру, и пятнадцать долларов за то, чтобы поменять шину. Малый с заправки отказался хотя бы одолжить Виктору монтировку с домкратом. При этом еще и выразил сомнение, когда ему удастся приступить к работе.

Так что Виктор попросту подкачал шину, и мы поехали дальше. На средней скорости.

Дождь лил, как сумасшедший. Дворники едва-едва справлялись.

О том, как мы, наконец, туда попали

Мы доехали до самого конца дороги, которая закончилась у «Сторожки Северной стены». Мы припарковались на гостиничной стоянке, и как раз вовремя: дождь прекратился. Виктор вышел и вновь осмотрел колесо. Воздуха в шине осталось больше, чем было до подкачки. Но меньше, чем сразу после нее.

Я видела, что парень обеспокоен этим и ему было трудно думать о чем-то еще.

Я же волновалась совсем-совсем о другом.

Мы направились к краю каньона. Все втроем. Джекса мы вели на поводке, так что никто не мог сказать, что ему туда нельзя.

– Знаешь, – сказала я, – если это не оно, тогда у меня и вправду нет ответов. Если это не оно, тогда я не представляю, что это.

– Я знаю, – сказал Виктор.

То, как он это произнес, сказало мне не о многом. Я не увидела, как бы он расстроился, если бы это было не оно. Знала только, как бы расстроилась сама.

Что было довольно гадко.

– Интересно, сколько сейчас времени? – громко спросила я. Не могу сказать, с чего я решила, что Виктору это известно.

Он глянул на солнце, которое, похоже, уже ступило на долгий путь за горизонт. Большая часть дня явно уже прошла.

– Может, полшестого, – сказал Виктор. – Может, даже шесть или полседьмого. Смотри. Вон указатель, на нем написано: «Солнечное крыльцо». Со стрелкой. Ты ведь тоже ищешь что-то вроде крыльца. Так ведь?

– Да-а. Думаю, так.

Так что мы обошли вокруг здания, остановились на таком маленьком поросшем травой пригорке и вдруг – вот оно, то самое. Вид на каньон, и дворик из камня, и низенькая каменная стенка, оберегающая людей от падения. Кресла стояли не совсем так, как я их видела во сне, больше качалок и меньше деревянных со спинками, но я поняла, что за прошедшие несколько лет тут поставили новые кресла, потому как место было точно то.

Минута ушла на то, чтоб я обрела дар речи.

– Вот оно, – сказала я Виктору. Фраза вышла как-то с придыханием. Словно шепотом. Я-то намеревалась выговорить ее тем же громким голосом, каким все сказала бы другое. Но смогла только так. – Я нашла его, Виктор. Вот место, которое я искала и нашла.

Мы еще постояли и посмотрели немного. Я почувствовала внутри себя что-то большое, что-то распиравшее меня, чтобы я стала больше, больше настоящего своего тела, чтобы вместить все это. Не думаю, что в этих словах много смысла, но объясняю так, как умею.

– Итак, – заговорил Виктор. – Вот, ты его нашла и что теперь?

– Не имею совершенно никакого представления.

– Хочешь пойти посидеть там?

Но там было полно народу. По сути, всего одно свободное место: на двойном кресле, – да и то на нем лежали какие-то вещи, ясно было, что кто-то оставил их, чтоб сохранить место до своего возвращения.

– Не думаю, чтоб место нашлось.

– Можем попозже опять прийти.

– Ага. Было бы отлично.

– Пойдем глянем, нет ли места в кемпинге. Наверное, нет, но можно спросить.

– Ладно, – кивнула я. – Еще минуту. Просто хочу посмотреть еще одну минуту. Смотри, Виктор, на том кресле кто-то красную розу оставил.

– Где?

– Да вон же, где место свободное, видишь? А на нем роза, перевязанная ленточкой.

– А-а. Ага. И что с того?

– Не знаю. Просто подумала: какая прелесть.

Я чувствовала, что у него всякая чепуха на уме и ему хочется уйти.

Немного погодя Виктор спросил:

– Ты как мыслила, что делать станешь, когда это место найдешь?

– Хочешь, чтоб я ответила, даже если знаю, что ответ тебе не понравится?

– Полагаю, что так. Ага.

– Думаю, была у меня такая мысль, что если Ричард узнает, что я направляюсь сюда, то бросит все и тоже сюда приедет. Только сейчас я на самом деле понимаю, что это было глупо с моей стороны. Но, во всяком случае, такова правда.

Виктор ничего не сказал. Но красноречиво не сказал. Не по-доброму.

Вот я и предложила:

– Хочешь еще разок взглянуть на свою шину, а?

– Была мысль, может, кто-нибудь в кемпинге одолжит мне домкрат.

– Ладно. Пойдем посмотрим.

И там, около кемпинга, нас ждал еще один небольшой, но приятный сюрприз.

Мест не было совсем. Но милая супружеская пара средних лет, которые только-только оформляли место, услышали, как мы спрашивали, есть ли свободное, и позволили нам поставить нашу палатку на доставшейся им площадке. Сказали, что приезжают каждый год, а потому знают, что места в кемпинге на самом деле большие, а у них всего лишь небольшой домик на колесах, а потому все, что им нужно, – это часть пространства кемпинга, куда можно поставить их автодомик.

Они были очень милы и сказали, что если мы будем вести себя тихо, то можем поставить машину за ними, а палатку разбить рядом с их столом для пикников.

Думаю, это потому, что им понравился Джекс. Они все возились с ним, приговаривая, как он похож на их Кейси, который уже умер.

Видите? Говорила вам, что собака – это плюс.

Они даже одолжили Виктору громадный гаечный ключ (который, думаю, походил на монтировку) с домкратом, и тот поменял шину. Что было хорошо. Потому как теперь парень мог начать думать о чем-то еще.

– По-моему, я хочу сейчас вернуться туда, – сказала я.

– Лады, – отозвался Виктор. – Дай я только руки вымою.

Они все еще были перепачканы от замены шины.

– У-у. Не пойми это неверно, ладно? Только, думаю, мне просто надо самой туда пойти.

Он понял неверно. Я заметила.

– На тот случай, что Ричард там?

– Не думаю, что он будет там. Наверное, просто глупая мысль мне в голову пришла. Но даже если так. Это место, которое я помню, и, по-моему, мне просто нужно пойти и побыть там одной.

– Прекрасно, – бросил он. Будто ругательство какое. – Делай, что хочешь.

Идти пришлось куда дольше, чем я себе представляла. И мне не хватало дыхания из-за того, что оказалась так высоко в горах. И я не могла вернуться и попросить Виктора отвезти меня, потому как он и без того злился. Дело шло почти к самому закату солнца, так что обратно в кемпинг мне пришлось бы шагать в темноте.

Но, как бы то ни было, – у меня получилось.

Мне приходилось много раз останавливаться и отдыхать. Только это было важно. Просто я поняла: это важно. Я хочу сказать, если б не было важно, я бы не проделала весь этот долгий путь, чтобы совершить это. Верно?

Чем бы «это» ни оказалось.

Ричард

Закат

– Простите. Это место занято?

Еще не подняв взгляда, я узнал. Узнал голос. Я был удивлен и в то же время не удивлен.

Я глянул ей в лицо, прикрыв глаза от низко опустившегося солнца. И сказал:

– Я берег его для вас.

– Спасибо, – сказала она. И села.

Где-то глубоко внутри или, может быть, в каждой клеточке моего тела, всегда жила вера по крайней мере в шанс, что Вида способна помнить. Теперь я это знаю – тем ретроспективным познанием, которое подтверждает то, что вам все время было известно. И всегда истинный вопрос заключался в том, хочу или не хочу я этому верить, готов ли поверить этому.

На ней были шорты с сандалиями, а ноги казались такими тонкими, что, думал я, им должна грозить постоянная опасность сломаться, как спичкам. И все же они дотемна загорели под солнцем. Интересно, язвила мысль, как получилось у нее так устроиться в этом мире. Лучше, чем мне порой. Или так только казалось.

– Так это ваша красная роза, – сказала она, дотрагиваясь до лепестков. – Откуда она взялась?

– Какая-то женщина, которую я никогда прежде не встречал. Пожилая дама. Ей показалось, что я грущу, и она оставила мне этот цветок.

– Это и вправду мило, – сказала она. – Значит, вы прослушали мое сообщение. Я вправду рада, что вы послушали сообщение.

– Какое сообщение?

– Я вам оставила послание на автоответчике. В воскресенье утром. Часов в девять или, может, в десять.

– Меня уже не было.

– Почему же вы приехали сюда, если не слышали моего сообщения?

– Ну, это очень длинная и запутанная история.

– Нам, по правде, прямо сейчас не надо рассказывать никаких длинных историй. Или надо?

– По-моему, нет.

Какое-то время мы безо всяких разговоров смотрели на закат солнца. Сколько длилось это время, я, честно говоря, сказать не могу.

Я полез в карман за утешительным камнем.

– Думаю, у меня есть кое-что, что принадлежит вам.

И протянул раскрытую ладонь, на которой лежал камень. Ждал, что она возьмет его. Вместо этого она накрыла мою руку своей и держала так, зажав утешительный камень между своей кожей и моей.

Так мы и сидели некоторое время, наблюдая за тем, как меняется свет в каньоне.

– Сочувствую по поводу Эстер, – произнес я.

– Спасибо, – отозвалась она. И не спросила, как я узнал.

Немного времени спустя я заметил очень высокого худощавого парня с большой собакой, стоявшего на траве над солнечным крыльцом. Может быть, у меня разыгралось воображение, но готов поклясться, что глаза его метали в нас молнии.

Кивком я указал на него:

– Знаете этого парня?

– О-о. Да. Знаю. Лучше мне поговорить с ним.

Она отпустила мою руку, обронив утешительный камень. Встала, снова подобрала его и направилась к парню. Стоило ей это сделать, как тот круто развернулся и потопал прочь. Вида побежала, чтобы догнать его, но не ей было тягаться с его длинными ногами. Она успела только добраться до края солнечного крыльца, где и остановилась. Секунду-другую тоскливо смотрела парню вслед.

Потом вернулась и опять села со мной. Вздохнула:

– Думается, он не хочет, чтоб с ним говорили.

– Это ваш близкий приятель?

– Нет.

– Знаете, я чуть постарше. Так уж помогите мне понять. На современном языке означает ли у молодых «он не мой близкий приятель», что вы живете с ним половой жизнью, но безо всяких реальных обязательств? Понимаю, что это совсем не мое дело. Просто любопытно узнать.

– Ричард, – сказала она. Сказала так, как окликают по имени ребенка, когда он ведет себя до того глупо, что вы теряете терпение. – Я ни с кем не живу половой жизнью. У меня никогда ни с кем ничего не было.

– Никогда?

– Когда бы мне? Как? При неусыпно следящей за мной матери?

– Уже много недель, как она не следит за вами.

– Так ведь нет никого, с кем меня тянет заняться сексом. Кроме вас то есть. Только вы. Никто другой.

Представления не имел, как отвечать на такое. Вот мы долго ничего и не говорили. Только во мне росло ощущение, что с моих глаз спадают шоры. Может быть, то и был единственный способ покончить с этим. Может быть, путь к этому лежал только в одну сторону, вел только к одному завершению, а я метался, теряя время, по этому пути, наполовину ничего не замечая. И может быть, тот факт, что я сознательно не принял то, чему суждено было случиться, никоим образом не мешал этому свершиться.

И вот я встал, протянул ей руку и она вложила в нее свою. И я взял розу: не стакан, не воду, а одну только розу – и подал ее Виде.

А потом мы отправились в мой номер.

По пути я искал взглядом ее неблизкого приятеля, но, по счастью, того нигде поблизости не было.

Вида

О том, как Ричард дрожал

Ричард был такой перепуганный.

Богом клянусь, не знай я всего, решила бы, что он был девственником, а я – нет. Его в самом деле трясло.

Это было невероятно сладостно. Так сладостно, что сердце разрывалось на самом деле. У меня сердце терзалось при виде большого взрослого мужчины, который был так уязвим, так хрупок, что того и гляди мог разбиться вдребезги.

Тем более – этот мужчина.

Такое чувство было, что я должна держать его, лишь слегка-слегка, как только могу, касаясь. Словно, когда держишь по-настоящему хрупкое елочное украшение или вручную выдутый из хрусталя стакан, такой невероятно тонкий. Иначе он разлетится на тысячу осколков, и тогда не только сам разобьется, но и я вся порежусь, пытаясь удержать его в руках.

Вот и все, что я собираюсь сказать об этом.

Так не заведено, чтоб расписывать в книжке личное, когда кто-то не хочет, чтоб ты болтала об этом.

Ричард

О чем надо сожалеть и о чем не надо

По-моему, я слегка задремал. Когда проснулся, спина Виды прижималась к моей груди, а в окне пробивался самый слабенький намек на свет. Луна, возможно, или самое начало утра. Откуда мне в самом-то деле было знать.

Во сне мне было позволено сойтись с другим человеком, что, по ощущению, было знакомо. В конце концов, я каждую ночь девять лет делил постель с женщиной. И когда глаза у меня разом открылись, ощущение это продержалось всего долю секунды. А потом правда обрушилась на меня обломками стены, вдребезги разнесенной снаружи.

Правдой были ее острые лопатки и то, что я чувствовал кожей каждый выступ ее позвоночника.

Я заплакал. Как-то сразу. Это было сильнее меня. Я ничего не мог поделать, чтобы сдержать плач. Я не рыдал. Все делалось моими глазами – и водой. Слезы потекли, как из водопроводного крана, когда его из закрытого состояния переключаешь на полную. Часть меня понимала, что мне следовало сделать это еще несколько месяцев назад. Другая часть меня даже сейчас не желала этого и, если б смогла, все прекратила бы. Только было слишком поздно. Слишком поздно.

Я думал, что Вида спит, пока она не произнесла:

– Ты почему плачешь?

– Как ты узнала, что я плачу?

– Я слышу, как капельки падают на подушку.

Она перевернулась и протянула мне салфетку.

– Просто мне так ее не хватало, – выговорил я.

И она приткнулась головой к моей груди, обхватила меня, как могла, крепко, и тогда слезы стали падать на нее.

– По-моему, я сделал что-то и вправду плохое, – сказал я немного погодя.

– Что ты сделал?

– Я должен был сказать тебе. Когда привел сюда. До того… Прежде. Должен был сказать тебе, что не считаю это… ну, ты знаешь. Имеющим будущее.

Она сделала глубокий вдох и шумно выдохнула. Словно странно довольное дитя пред тем, как уснуть.

– Тебе незачем было говорить мне это. Я и так знала.

– Знала? Откуда? Даже я не знал.

– Потому что понимаю, ради кого это все на самом деле. И я знаю, что я не она. – Я все еще плакал, она давала мне выплакаться и обнимала меня. И протянула мне еще одну салфетку. – Мне жаль, что я не она.

– Не думаю, что тебе надо жалеть об этом.

– Ладно, – кивнула она. – Только я жалею.

К моему удивлению, она встала с постели и принялась одеваться.

Теперь уже через окно попадало больше света, возвещая утро или то, что оно наступит довольно скоро.

– Мне надо вернуться и поговорить с Виктором, – сказала Вида. – Посмотреть, все ли с ним в порядке.

– Ты хочешь обратно домой с ним ехать?

– Ага. Думаю, я должна.

Теперь она уже была одета, и я испугался, что она выскользнет, прежде чем я успею остановить ее, поэтому протянул руку, и она, подойдя поближе, взяла ее, хотя я и видел, что она не понимает, зачем.

– Присядешь на минутку? – спросил я.

Она села – молча. Ожидая.

– Это может показаться странным, но я все равно скажу. Я собираюсь кое-что попробовать. Собираюсь попробовать еще раз отдать тебе это сердце, но, может быть, лучше, чем сделал это в первый раз. Так что сейчас я отдаю его тебе правильно, и я собираюсь снова собрать свою жизнь воедино, если смогу, и намереваюсь оставаться в стороне от твоей.

Она улыбнулась мне, словно бы была единственным взрослым человеком в комнате, а я был малым ребенком. Она смахнула прядку волос, упавших мне на лоб.

– Знаешь, – сказала, – забавно выходит. Только сейчас приходит ощущение – сердце мое, оно тоже для меня. Никому никогда не говорила этого. Подумали бы, что лишилась ума. Только, думаю, потому я и не отторгла новое сердце, как большинство из пациентов, что позволяла ему по-прежнему оставаться Лорриным сердцем. Звучит, будто должно было быть наоборот, но, думаю, у большинства людей возникает чувство, что они непременно должны бороться с чем-то у себя в теле, что не их. А я просто согласилась с тем, что оно не мое, и мы нормально поладили.

– Со временем оно все больше будет становиться твоим.

– Ты думаешь?

– Да-а. Думаю.

Вида поцеловала меня в лоб и собралась уходить. Я не почувствовал, чтобы от нее исходила хоть какая-то тоскливость. Не почувствовал, что ей было тяжко уходить. Казалось, она просто сделала свое дело. Это немного кольнуло меня. Нет, если по правде, это здорово меня кольнуло.

– Возможно, тебе захочется проведать свою мать. Она, возможно, на лечении.

– Серьезно? Моя мать? На лечении?

– Она говорила, что подумает над этим и, похоже, говорила серьезно.

– Считаешь, она лечится, чтобы сообразить, как исправить меня?

– Нет. Полагаю, сообразить, как отпустить.

– Ого! Вот это подход!

Она почти дошла до двери, потом неожиданно обернулась.

– О-о. Роза. Я едва не забыла розу. – Вида взяла цветок из ванной, где раньше опустила стебель в воду, налитую в раковину. – Вы ведь и впрямь думали, что она для меня, когда брали ее, так?

– Так и думал.

Она открыла дверь, потом остановилась на миг, давая мне ощутить прохладу утреннего ветра и разглядеть сияние за ее головой.

– Мы ведь все равно будем беседовать, или видеться друг с другом, или еще что, верно?

– Верно. Будем.

– Ладно, отлично.

Потом Вида подбежала, раскрыла мою ладонь и вложила в нее что-то. Я почувствовал теплую, знакомую тяжесть утешительного камня и быстрое касание ее губ на своей щеке.

– Вот, – пояснила она. – Думаю, вы в нем нуждаетесь больше, чем я.

И с этими словами упорхнула.

Уже через несколько минут я рассчитывался со «Сторожкой». Не терпелось уехать поскорее.

В такой час народу кругом совсем немного.

За стойкой регистрации стояла молодая женщина, которую я прежде не видел. Она глянула на меня слегка удивленно, и только тогда я догадался, как заметно, что я недавно плакал. Было слишком поздно исправлять это, так что я и не пытался.

Регистратор сообщила мне, что деньги за проживание уже сняты с кредитной карточки, но за те ночи, которые я не использовал, возмещение будет перечислено обратно на мой счет. Только это может занять по времени до трех недель.

Я успокоил ее, сказав, что мне все равно, сколько времени это займет.

Я уже наполовину прошел путь до выхода, когда, вспомнив, пошагал обратно к стойке.

– Едва не забыл. У меня бронь на октябрь. Мне нужно ее отменить.

Регистратор внесла это в компьютер, приговаривая:

– Хорошо. Разумеется. Ведь вы же сейчас здесь.

– Нет. Не поэтому. На самом деле. Это потому… Это должно было быть годовщиной моей свадьбы. Только моя жена скончалась.

Она резко глянула на меня. Я видел, как она старалась сложить два и два в том, что уже успела заметить во мне.

– Ой, нет. Мне так жаль. Это ужасно.

– Да. Так и есть. Это ужасно. А знаете, что еще я только что выяснил? Только что выяснил, что это – проклятущая правда, нравится она мне или нет. И что я ни черта не способен сделать, чтоб это изменить. Почти три месяца уже прошло, а я только-только сообразил, что должен с этим примириться. Ну не сумасшествие ли?

– Это не сумасшествие, – возразила она. – Такими мы созданы.

– Думаете?

– Да-а. Думаю. Мы берем всего понемножку за раз, потому что все и сразу нас погубит. В любом случае бронь я сниму.

– Нет. Знаете, что? Пусть себе. Я передумал. Оставьте, как есть. Может, в октябре я еще вернусь сюда совсем в себе.

Женщина еще с минуту разглядывала меня. Я понятия не имел, о чем она думала.

– Если передумаете, нам понадобится всего лишь уведомление за двадцать четыре часа.

– Не думаю, что понадобится, – сказал я.

Потом я поехал домой.

Вида

Про то, что будет дальше

От номера Ричарда я пошла обратно к обрыву. Было едва-едва светло. Ни души вокруг. Думаю, я всех перебудила.

Я чувствовала всякую всячину, какую, казалось, прежде не замечала. Ничего большого, грандиозного. Просто мелочи. Дуновение ветра на лице. Подошвы ног, касающиеся сандалий всякий раз, когда те касались земли. Стебелек розы у меня меж пальцев.

Я думала, что во дворике кто-нибудь да сидит, но в тот момент он был полностью в моем распоряжении. Что было просто прелестно. Потому как я могла сделать это вслух.

Только знаете, что? Думаю, я все равно бы это вслух сделала. Но была приятность в том, как кругом никого не было, чтоб услышать меня и подумать, что какая-то полоумная.

Я встала на самом краю, около низенькой каменной стенки. Глянула вниз. То не был прямой, гладкий обрыв. Были скалы, я хочу сказать, которые торчали чуть дальше, чем дворик.

Потом я взглянула вверх и вокруг. Откинула голову назад, прицеливаясь забросить розу так высоко, как смогу. Но еще не бросила ее.

– Думаю, он и не собирался дарить это мне, – громко произнесла я. – Думаю, на самом деле он собирался подарить это тебе. Вот. Готова? Держи!

И я запустила цветок ввысь. Он воспарил, перевернувшись пару раз, но потом будто замер в полете. Он был до того легок, что я подумала, может, он вообще никуда не денется. Но потом налетел порыв ветра и отнес розу подальше. Она упала на какие-то камни, но я видела, как она наполовину перекатывалась, наполовину перепрыгивала через них, а потом ветер снова подхватил ее и понес еще дальше в глубь каньона. А потом роза упала, и я уже не видела, куда она после этого подевалась.

Мне никогда не узнать, в какой глуби каньона оказался этот цветок. В той, думаю, в какой ему нужно было.

Перед тем как уйти, я проговорила:

– Ладно, прощай. – А потом, сделав шаг-другой, обернулась и еще сказала: – Спасибо тебе.

Я не сказала, за что конкретно. Подумала: она поймет.

Только-только становилось совсем светло, когда я позволила себе залезть обратно в палатку, где лежал Виктор.

Я поняла, что он не спит, потому как он быстро перевалился на другой бок, повернувшись ко мне спиной. Джекс облизал мне все лицо, будто меня много месяцев не видал. Было приятно. По крайней мере, хоть кто-то в палатке все еще разговаривал со мной.

Я легла на спальник поближе к спине Виктора.

– Прости, – сказала.

– Ты спала с ним, ведь так? – Голос у него был такой, словно он плакал. Будто изо всех сил старался не заплакать, но ничего не мог с собой поделать.

– Ага. За это и попросила только что прощения.

– Ну, можешь не просить. Чего тебе париться? Мы ж просто друзья, верно? Я для тебя ничто. Тебе на меня совсем наплевать. Ведь так?

– Виктор, – произнесла я. – Это такая глупость, что я и отвечать не стану. Лучше я тебе вместо этого расскажу кое-что другое.

Подождала. На случай, если он ничего не захочет от меня услышать. При таком раскладе у него будет время сказать мне об этом.

– Хорошо, что?

– Этого больше не случится никогда ни в коем случае.

Молчание.

– У тебя с ним?

– Точно.

– Почему? Он тебя кинул? Сердце тебе разбил? Потому что, если он тебе разбил сердце, я пойду и убью его. Я серьезно. Прямо сейчас и пойду.

– Виктор. Остынь. Он не разбивал мне сердца.

– Так с чего же всему конец?

– С того, что на самом деле ему не я была нужна. Все время было нужно это сердце.

Долго никто ничего не говорил, а потом, еще немного времени спустя, Виктор повернулся ко мне лицом, на котором глаза припухли и покраснели. Я подумала, что с его стороны по-настоящему круто дать мне увидеть, что он плакал. Я имею в виду, он же парень и все такое.

А я на этом сегодня джек-пот сорвала, не так разве?

– Ты о чем говоришь? – сказал он. – Понятия не имею, что это значит.

– Это сердце.

– Что – сердце?

– О, боже мой. Я тебе не говорила?

– Говорила – что?

– Он же тот самый, кто отдал мне сердце. Когда-то оно принадлежало его жене, но потом она умерла. Я тебе на самом деле этого не рассказывала?

– Ты на самом деле мне этого не рассказывала.

– А-а. Извини. Видимо, я думала, что рассказывала.

– Так… Вот-те на. По-моему, теперь я врубился. – Голос его звучал удивленно и словно… почтительно. Я не часто пользуюсь этим словом, но, похоже, тут оно к месту. – Значит, по правде, все это касалось его чувств к покойной жене, а совсем не к тебе.

– Точно. А еще того, какие чувства она к нему испытывала.

– Хочешь сказать, что ты и это помнишь?

– Точно.

– Вот-те на. Странно как-то. То есть… Я хотел сказать не странно. Просто… Это, должно быть, и вправду возбуждает. Так, теперь все? Теперь все прошло?

– Типа того. Думаю. То есть мы вывели, что чем больше будет проходить времени, тем больше оно будет становиться и вправду моим сердцем, как бы во всем-всем моим, если ты понимаешь, о чем я.

– По-моему, да.

Виктор повернулся на спину и закинул руки за голову, разглядывая деревья через открытую сетку на верхушке палатки. Мы не укрывали палатку от дождя, потому как было тепло и приятно.

Я положила голову ему на грудь, а он потом обнял меня одной рукой.

– Мне жаль, что ты провел дурную ночь, – сказала я.

– Так… С нами-то что?

– А что с нами?

– Что теперь делать будем?

– Я хочу поехать домой и повидать маму.

– Правда?

– Ага, думаю, она на лечении. Так что мне надо пройти через это. А кроме того, я же обещала. В том смысле, что она все же моя мать и всякое такое. Она просто зациклилась, думаю. Я до того быстро изменилась, что у нее голова кругом пошла от старания уследить. Ой, и мне надо забрать прах Эстер.

– Потом что?

– Потом мы могли бы еще попутешествовать.

– Правда?

– Конечно. Что мешает?

Мы оба некоторое время смотрели на деревья, а потом Виктор сказал:

– Просто друзья?

– Не знаю. Посмотрим. Выясним, думаю.

– Куда ты хочешь отправиться?

– Ну, куда-нибудь, где надо бы остановиться и снова с Эдди повидаться. А потом, может, в Германию.

– Германию? Это ж ужас до чего далеко.

– Боишься, что твоя машина сломается?

– Ты шутишь, да?

Я села и сильно ткнула его в плечо. А он запричитал:

– Ой! Это-то за что?

– Я шучу. Ты меня что, за круглую дурочку держишь?

– Как сказать. Ты долго взаперти просидела.

– Больные дети тоже учат географию, чтоб ты знал.

– Лады, лады. Извини. – Он немного потер болевшее плечо. – Придется найти кого-нибудь приглядеть за Джексом. Но мы могли бы поехать в Германию. Я так полагаю. То есть говорю, я не представляю, как. Черт, я ведь даже не знаю, как мы ухитримся домой попасть. Но мы сообразим. Как-нибудь. И как теперь твое сердце себя чувствует?

– Оно устало, – сказала я. – И опечалено. Но оно чувствует себя так, словно на чуть-чуть стало больше моим, чем прежде.

Я снова положила голову ему на плечо и немного погодя, думаю, мы оба уснули.

Знаю, что я – уснула.

Когда мы выруливали со стоянки кемпинга, я схватила Виктора за рукав:

– Э-э-э. Езжай туда. Лады? Ну, прошу. Едем обратно к «Сторожке», хорошо?

Он уже выворачивал прочь от каньона. Вы ж понимаете. К дому.

– Зачем? Забыла чего?

– Открытку нужно купить.

Видела, как меркнет его лицо.

– Вида…

– Нет, Виктор. Это не то, о чем ты думаешь. Это не Ричарду. Мне нужна открытка, чтобы матери отправить.

– А-а. Лады.

Голос слегка смущенный. Может, гадал, с чего это такая срочность ни с того ни с сего. Но не спорил.

Заехал на парковку гостиницы, а потом ждал в машине, пока я вышла и прошла к обрыву, как мне представлялось, наверное, в последний раз. В этих словах нет ничего болезненного или еще чего. Может, придет день, и я смогу вернуться и опять увидеть каньон. Тут дело в том, что я вбила себе в башку, что хочу повидать побольше нового. А не еще и еще раз одно и то же.

И к тому же, хотя и прекрасно, что это место так много значило для Лорри, я не Лорри. Я – это я.

Пока шла, мимоходом подумала, здесь ли где-нибудь еще Ричард. Может, он уже рассчитался с гостиницей и уехал домой. Или, может, я с ним нос к носу в любую минуту могу столкнуться. Поймала себя на том, что всматриваюсь во все машины, будто смогла бы отличить, тут его автомобиль или нет, что до невероятности глупо: я машину Ричарда не узнала бы, даже если ее увидела.

Зашла в сувенирную лавку, там никого не было. Что было добрым знаком. Около Большого каньона всегда ждешь толпы народа, так что то, что я попала в тот небольшой промежуток времени, когда затишье, казалось… ну, как я сказала, добрым знаком. На самом деле даже еще лучше. Это казалось даром судьбы. Я отделяла время, просто шагая сквозь него.

Ладно. Простите за странные рассуждения.

У дамы за прилавком были седые волосы и невероятно голубые глаза, и она улыбалась мне всеми своими передними зубами, но совсем не фальшиво. По-честному искренне, будто ей и впрямь приятно меня видеть.

Я всегда думаю, как в самом деле здорово вдруг столкнуться с кем-то, кому тебя приятно видеть. Однако не хочу слишком отвлекаться.

– У вас марки есть? – спросила я ее.

– Осталось в ящике немного, – ответила она. – Вам сколько нужно?

– Всего одну.

– О! Тогда никаких сложностей.

– Вот растяпа! Я ручку не взяла.

Знала, что в бардачке машины Виктора одна точно есть, только попусту туда-сюда ходить не хотелось. И почему я не вспомнила, что ручку нужно захватить? Почувствовала себя слегка ошалевшей, будто только-только пробудилась. И даже не от того короткого сна, каким мы забылись сегодня. Скорее, я все это время спала, всю свою жизнь до сих пор. Я вообще пробудилась. Для всего.

– Я вам свою дам, пишите. Если вам нужно прямо сейчас открытку надписать.

– Ага. Именно это мне и нужно. Мне нужно надписать открытку и сразу отправить ее. Сегодня. Хочу, чтоб она домой попала раньше меня.

– Можете оставить открытку у меня, я вложу ее в отправляемую почту.

Дама вручила мне пластиковую шариковую ручку, которую держала за ухом, где та пряталась в волосах и я ее не заметила. Я взяла ее, крепко сжала в руке, думая, как мне везет: все, в чем я нуждалась, нисходило на меня. С одной стороны ручка была теплая, наверное, там, где к коже дамы прилегала.

Я отыскала по-настоящему прелестную открытку.

На всех на них, конечно же, изображался каньон. Но вот чудно: можно сделать сотню его фотографий, и не будет среди них двух, которые смотрелись бы в самом деле одинаково. Я выбрала ту, где изображалась жуткая молния. Погода вычернила небо, лучики света пробивались на склон, и от них скалы казались еще краснее и еще изменчивее. Это и есть мир, какой я ищу? Изменчивый? Он выглядел почти опасным. Вы бы никогда не подумали, что как раз на таком остановила бы выбор моя мать. Только мне хотелось, чтобы она узнала, каким важным на самом деле было это похождение.

Не хотелось, чтоб она думала, будто я взвалила все это на нее понапрасну.

Потом я написала, положив открытку на прилавок, чтобы почерк вышел разборчивым:

«Дорогая мама!

Забавно, но на этот раз я точно знаю, что хочу сказать. Словно правильные слова все время были под рукой, просто я не находила их.

Замечала когда-нибудь, как дети, свободные почти во всем, хотят заботы и внимания, а дети, о которых только и делают, что заботятся и наделяют вниманием, хотят свободы? Я не оправдываю себя, только, может, именно поэтому я и забыла сказать тебе спасибо за всю заботу и внимание. Сейчас я еду домой. Давай начнем заново».

А потом подписалась: «Со всей любовью – Вида».

Прилепила марку, вернула даме ее ручку, и все это стоило меньше доллара. Я еще со своего доллара несколько центов сдачи получила.

И вот интересно, между прочим: ведь доллар – это как раз все, что у меня оставалось из тех пятидесяти, полученных от пожилой леди.

У нас почти полный бак горючего, и тут надо было пораскинуть мозгами. Снова в путь? Или в поход – это смотря как взглянуть. Только, думаю, мы, наверное, уже добрались туда, куда ехали. Люди чаще всего всегда добираются. Так или иначе.

Тут вдруг я поняла, что надо постскриптум добавить, и снова попросила ручку.

«P.S. Ты обратила внимание, что на этой я сразу что-то написала? И отправила ее? Я делаю прогресс. Всего доброго – В.».

Взглянула на даму, подавая ей открытку.

– Вы обязательно отправьте ее в почту, хорошо?

– Обещаю. Это важно, я понимаю.

– Ага. Это моей маме.

– Да-а. Мамы – это важно. Мне ли не знать. Я тоже мать.

– Я моей мамуле обязана. Ей от меня прилично досталось.

– В таком случае я позабочусь, чтобы это попало к ней.

– Спасибо.

Потом я вышла на солнышко, в ясный день и еще разок напоследок взглянула на небо. Может, еще что-то мне надо сделать. Осталось еще что-то. Вроде прощай сказать.

Только ничего такого не было. Было ощущение, что тут я все сделала.

Так что пошагала обратно к машине Виктора, села и сказала:

– Теперь давай домой, ладно? Я полностью готова ехать домой.

Так мы и сделали.

Ричард

Дорогая Майра,

я уже дома. Вернулся из последнего своего дурацкого похождения. Хорошо ли, плохо ли, но я и впрямь верю, что покончил со всем этим и теперь смотрю вперед.

Звонил Роджеру, он с большим пониманием отнесся к прежнему моему поведению и даже не уволил меня. Так что, будем надеяться, вскоре я опять возьмусь за работу.

Полагаю, вы знаете, что здесь идет некое подведение итогов. Полагаю, вы чувствуете его приближение.

В эти месяцы вы дали мне множество советов, большинству которых я был рад, некоторым – нет, и в воздухе явно так и зависла вопросительная нотка о правоте. Иногда я чувствовал, что вы правы, в иные времена – что вы, по-видимому, слишком осторожны, что, разумеется, является вашим правом.

Есть у меня искушение оглянуться сейчас назад, после того как уже пройдены некоторые из неблагоразумных дорог, и сказать, что вы были правы во всем и мне следовало бы вас слушаться. Только это не честно.

Вот правда, как я ее в силах выразить в самом лучшем виде.

Вы были правы наполовину. Вы говорили, что ничего, кроме боли, мне это не принесет, и вы были наполовину правы. Это доставило мне боль. Но это не принесло мне ничего кроме.

По-прежнему рад вашей поддержке, невзирая на то кто был прав, а кто нет. По большей части все мы разгуливаем себе, будучи и теми, и другими, как я думаю, почти все время.

Я люблю вас, Майра.

Спасибо вам большое.

Ваш зять по-прежнему,

Ричард

Искусство взросления

Уже не один месяц, как я не брался за дневник. Даже не думал о нем. Но это я записать обязан. После всего, на что я потрудился извести столько чернил, мне необходим этот последний штрих, завершающий случившееся.

Это почти эпилог. Он по-своему совершенен.

Сейчас февраль, почти конец месяца, и я только что получил весточку от Виды. До этого были две открытки. Однако несколько месяцев – ничего.

В целом дело было так.

Конни приехала погостить на выходные, и я потрясен ярчайшей творческой вспышкой применительно к морским гребешкам, чесноку и макаронному изделию «ангельский волос». А потом, как то пристало гибриду рассеянного профессора с безумицей-ученой, в последнюю минуту я катастрофически забыл о сыре «пармезан».

Конни была вполне мила и сбегала в лавку, чтобы купить сыру. Когда она вернулась, то прихватила заодно и пачку моей почты.

– Ты никогда не заносишь письма в дом, – попеняла она.

– Это правда, – кивнул я. – Никогда не приношу.

– Значит, хорошо, что я тут. Тебе открытка на Валентинов день от Виды.

– Валентинов день был неделю назад.

– Не знаю, что и сказать тебе на это.

Я в тот момент был по локти в томатах. Кожицу снимал, вычищал зернышки, нарезал. Так что откликнулся не сразу.

– Что навело тебя на мысль, что это открытка на Валентинов день?

Конни поднесла конверт к самому моему носу лицевой стороной:

– Тот факт, что на обратной стороне конверта написано: «Счастливого Валентинова дня!»

– Сильный довод. Признаем. Может, послание припозднилось, потому что Вида путешествует. Может, ему пришлось проделать немалый путь. Откуда оно?

– Веймар, Германия.

– Это шутка? – Я принялся мыть и вытирать руки, чтобы самому посмотреть. – Почтовый штемпель гласит: «Веймар, Германия»?

– Нет. Обратный адрес гласит: «Веймар, Германия». Почтовый штемпель гласит: «Weimar, Deutschland». Только, полагаю, это к одному и тому же сводится.

Я бросил полотенце, взял очки со стойки и сел за кухонный стол с письмом от Виды. Рассмотрел почтовый штемпель, прочел обратный адрес. Изучил заграничные марки. Понедоумевал, что завело ее так далеко от дома.

Когда вскрыл конверт, то был сражен ее художеством. В конверте была рукодельная открытка с рисунком спереди. Рисунком сердца. Но не Валентинова сердечка. А сердца. Настоящего человеческого сердца с красными мышцами и тканями, голубыми венами и артериями, расходящимися в противоположных направлениях.

Я перевернул рисунок и показал его Конни.

– Поразительно реалистично, – заметила она.

Раскрыв открытку, я прочел.

«Дорогой Ричард, – говорилось в ней, – я начинаю видеть смысл в тех словах о любви, которые вы произнесли, когда я впервые вас увидела. Может, она меньше похожа на Валентиново сердечко и больше – на настоящее. Если даришь кому-то свое сердце, то это такой вот несуразный кусок мускулов, на какой и смотреть-то не всегда приятно. Понимаете?

Хватит философии. Надеюсь, вы в порядке.

Всего доброго.

Вида».

Я перечитал дважды. Помолчал немного. Потом поднял взгляд на Конни:

– Я прочту это тебе.

– Не надо, если слишком личное.

– На самом деле нет. Больше просто рассуждение о любви вообще.

Я прочел послание Виды вслух, и мы просидели молча секунду-другую.

– Помнится, ты говорил, что она еще дитя, – сказала Конни, перебрасывая мне кусок сыра «пармезан».

– Дети взрослеют, – парировал я.

Послесловие автора

Как я уже говорила, выражая признательность, в связи с работой над этим романом мне представилась удивительная возможность. Здесь, на центральном побережье Калифорнии, чудесная и очень щедрая команда кардиохирургов, Стивен Фреялденховен, Дэвид Канвассер и Люк Фэйбер, позволили мне, заручившись подобающими разрешениями и от пациента, и от клиники, наблюдать за операцией на сердце. Я находилась в операционной, облаченная в хирургический костюм и бахилы, стояла на небольшом возвышении как раз позади головы пациента и смотрела в открытую грудную полость. И стала очевидцем того, как бьется (и ремонтируется) живое сердце внутри живого человека.

Когда во время операции случалось затишье, я имела возможность по-быстрому обменяться мыслями с хирургами и услышать от них кое-какие сведения. Не удержавшись, я помянула свою племянницу, Эмили, которую подвело сердце, когда ей было всего 23 года. Она родилась с пороком сердца, едва не умерла в первую же ночь появления на свет, за свою очень недолгую жизнь перенесла зондирование и две операции на открытом сердце. А потом однажды она уснула и не проснулась.

Доктор Фреялденховен спросил, не было ли это для меня побудительной причиной написать книгу.

Я ответила, что особой уверенности у меня нет, но я собираюсь писать авторское послесловие к роману, о котором идет речь, так что довольно скоро должна буду это выяснить.

И вот к чему я пришла (имейте в виду, что воображение – та область, которую трудно отследить с какой бы то ни было точностью).

Как и вымышленный Ричард, я однажды, много лет назад, увидела в новостях сюжет, где предполагалось, что некоторые реципиенты пересаженных органов, по-видимому, обретают необъяснимое чувство связи со своими донорами. Внезапное влечение к любимой еде донора было, кажется, самым распространенным проявлением. Внешне вроде ничего чересчур необычного, пока не узнаешь, что реципиенты не знали, какая у доноров любимая еда, до тех самых пор, когда не начинали чувствовать интерес к ней.

Я, помнится, сочла это любопытным и, очевидно, на сто процентов необъяснимым.

Однако это вновь пришло на память, когда я стала больше узнавать о квантовой теории – предмете, который никогда не переставал будоражить мое воображение и поражать меня. Почти невозможно представить, что наши тела, на вид такие цельные, подобно всей материи, почти целиком состоят из пустого пространства. Трудно также отрешиться от старого и затасканного представления, что мозг – единственный мыслящий орган тела, а мы – суть нашего мозга и ничто большее. Однако чем больше я читала и узнавала, тем сильнее пленялась идеей того, что каждая клеточка тела живет, дышит и – каким-то непостижимым (во всяком случае, для меня) образом – осознает и себя, и все вокруг.

С учетом всего этого что такое сердце, когда его извлекли из тела? Оно просто насос, вроде запчасти, которую вы снимаете с одного автомобиля и монтируете на другой? Большинство людей согласятся с этим, и все же, как мне представляется, чутье подводит их логическое мышление. К примеру, я читала исследование на этот счет, в котором огромное количество людей заявили, что уверены в том, что пересаженное сердце не несет в себе никаких следов памяти или свойств донора. И все же любопытно, большинство тех же самых людей сказали, что не хотели бы получить в качестве трансплантата сердце убийцы.

Так что, видимо, тут есть зависимость: советуется ли в таком деле человек со своей головой или с сердцем.

Во что бы вы ни верили по поводу клеточной памяти (а я не спорю с любым вашим убеждением), существует непреложная истина: современное чудо пересадки органов богато эмоциональным содержанием. Жизнь, спасенная тем, что обрывается другая жизнь. В одной семье празднуют, хотя оплакивают в другой. Зачастую родственники с обеих сторон находят друг друга и встречаются, чтобы поделиться пережитым, укрепить возникшие узы посредством этих сложных чувств.

Мне представлялось, что если я не способна отыскать среди подобных чувств историю, то пора забросить свое писательство куда подальше.

За всеми перечисленными выше увлечениями и помимо них мне удалось вплести в этот рассказ очень хорошо знакомые мне обстоятельства: ребенок, рожденный со слабым и неблагополучным сердцем. Эта боль была мне знакома, я сама близко переживала ее.

Может быть, мне хотелось создать вымышленную молодую девушку и написать о более счастливом конце, нежели тот, что был уготован моей племяннице Эмили. Трудно сказать.

Однако, написав все это, я очень хочу поблагодарить всех медиков, которые делают такой счастливый исход возможным в реальном мире – каждодневно.

Примечания

1

Соответственно чуть больше 147 и 152 см. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Worry Stone, буквально: «камень беспокойства» (англ.), но еще древние греки использовали гладко обточенные морскими волнами камни особой формы с выемкой под большой палец как средство утешения. Сейчас его изготавливают из разных камней: поделочных, полудрагоценных и даже драгоценных. Считается, что стоит мягкими, плавными движениями большого пальца потереть бороздку камня, как негативная энергия сразу покидает душу и тело, приходит утешение.

3

Процедура Норвуда – трехступенчатая операция на сердце для больных с гипопластическим левым сердечным синдромом. Целью процедуры является подключение отдельного желудочка к кровообращению всего организма. При этом для кровоснабжения легких необходимо создать альтернативный путь.

4

То есть 8 на 10 дюймов, или 20 на 25 см.

5

Загадочный и мистический дом, самая известная достопримечательность городка Сан-Хосе (Калифорния, США). В 1884 году дом был приобретен Сарой Винчестер, вдовой Уильяма Винчестера, сына Оливера Винчестера, изобретателя знаменитой винтовки. После смерти мужа Сара съездила в Бостон к медиуму, который «пообщался с духом ее покойного супруга». Дух усопшего якобы сообщил, что злоключения Сары (смерть единственной дочери вскоре после рождения, относительно ранняя смерть Уильяма) связаны с тем, что на семье лежит проклятие погибших от винтовки, созданной Оливером. Дабы избежать дальнейших проблем, женщина должна была построить особый дом, в котором духи не смогут навредить ей.

6

Т. е. чуть более 100 фунтов, или 45 килограммов.

7

В данном случае буквальный перевод обманчив. Для англоговорящего закончить письмо словами «с любовью» то же, что русскоговорящему употребить в конце письма «привет» или «всего доброго». Ричард же намерен показать Виде, что его не пугает слово «любовь», хотя бы в эпистолярном окончании.

8

Перифраз слов Христа из Нагорной проповеди: «И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два» (Матф., 5:41). Здесь: все силы отдал, одолевая себя.

9

Американская туристическая компания, которая владеет и управляет онлайн несколькими международными глобальными туристическими брендами.

10

Общее, практическое указание, метод (а не строгое правило), которое действует в большинстве ситуаций и основан на опыте или общеизвестных вещах.

11

Лагерь, в котором находились японцы, интернированные в США во время Второй мировой войны. Был расположен недалеко от местечка Одинокая Сосна (Лоун-Пайн) в штате Калифорния. Количество перемещенных лиц достигало 11 тыс. единовременно, большинство из них были японцы из Лос-Анджелеса. Лагерь действовал с 1942 по 1945 год. Сейчас там Национальный исторический музей.

12

Лесси – вымышленная собака породы колли, персонаж многих фильмов, сериалов и книг.

13

Самая высокая (высота вершины 4418 м) точка хребта Сьерра-Невада, расположена в штате Калифорния.

14

Немного больше 16 км.

15

Примерно до 38 градусов по Цельсию.

16

Гора Уитни поднимается в высоту свыше 3300 м. Самым популярным маршрутом на вершину горы является Тропа горы Уитни, берущая свое начало в местечке Уитни-Портал на высоте 2548 м. Дорога в оба конца составляет 35,4 км, высота подъема 1859 м. Этот маршрут крайне популярен среди туристов, и доступ на него ограничен в период с 1 мая по 1 ноября. Восхождение в среднем занимает от 2 до 4 дней, хотя некоторые пытаются преодолеть путь за день.

17

Соответственно около 1600, 800 и трех с половиной метров.

18

2784 метра.

19

Лос-Анджелес.

20

37,8 градуса по Цельсию.

21

То есть 114°F, или около 45,6°C.

22

Чуть менее 41 метра.

23

Около 56,7°C.

24

То есть 40°C.

25

Билли Холидей (настоящее имя Элеанора Фейган) – американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала своим оригинальным стилем пения (1915–1959).

26

Около 2134 и чуть выше 2438 метров.

27

39°C.

28

Мы бы сказали: под два метра.

29

Почти 354 километра.

30

Чуть больше 16 километров.

31

Около 64–80 километров.

32

Почти 196 сантиметров.

33

Имеется в виду скорость 55 миль в час, равная примерно 90 км/час.

Content

Кэтрин Райан Хайд
Мое чужое сердце

Благодарности

Вида

О моей близкой смерти

О моей матери

О моем по-настоящему добром друге Эстер

Об утешительном камне

О том, как лежится в больнице в ожидании сердца

Об ощущении приближающейся смерти

О сердце

О моей матери и этом сердце

О том, насколько мне надо спешить

Еще о моем друге Эстер, чтобы в том, что я стану писать дальше, было больше смысла

О том, как смерть подбирается к Эстер

О моем отце

Что я лучше всего помню об отце

О докторе Васкес

Сон про сердце, если только это мне не снилось

Секрет про меня и это сердце

Дорогая Вида!

Ричард

Утешительный камень

Резина и дорога

Провода

Пространство «может быть»

Зеленый цвет

Матереубийство

Вида

Так много надо узнать

Все прекрасно

Что значит быть нетипичной пронырой

Еще об этом

Выживание

Когда

Манзанар

Виктор

Еще о Викторе

Эстер заводит разговор о моей матери

Еще немного о Викторе

О настоящих горах

Снова Манзанар

Гора, на которую восходил Виктор

Эстер во сне храпит

Портал

О Германии

Едем домой

На ступеньках

Когда я вернулась домой

О звонках Ричарду

Ричард

Белые вороны

«Конни, а не то…»

Непредвиденные последствия

Что нас не огорчает

Открытка из Индепенденса

Изнеможение

Самый высокий термометр в мире

Вида

Самый высокий в мире термометр

Водяной насос

О том, как найти Одно Место

Пустыня ночью

Гадание на монетке в Уильямсе

О том, какой мне снился сон

Ричард

Большой каньон

Вида

О звонке Ричарду из Тасаяна

Ричард

О каком луге речь

Вида

О том, как добраться до Южной стены

О ночи перед тем, как мы поехали на Северную стену

Ричард

Что такое жизнь – по большому счету

Вида

О том, как живется настоящей жизнью

Про проколы шин

О том, как мы, наконец, туда попали

Ричард

Закат

Вида

О том, как Ричард дрожал

Ричард

О чем надо сожалеть и о чем не надо

Вида

Про то, что будет дальше

Ричард

Искусство взросления

Послесловие автора

Примечания