Кайла Олсон

Империя из песка

Kayla Olson

THE SANDCASTLE EMPIRE

Copyright © 2017 by Kayla Olson

Photo Credit to Andrew Olson

© К. Гусакова, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке. Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Всем, кто унаследует Землю – особенно Джеймсу, – и Эндрю, без которого не появилась бы эта книга.

1

Это утро из тех, по которым я точно не буду скучать.

Не буду скучать и по песку, морю, соленому воздуху. По старым, разбитым доскам настила, вгоняющим под кожу занозы. По солнцу, яркому и слепящему, под лучами которого я наблюдаю и жду. Не буду скучать по тишине.

Нет, я совершенно не буду скучать по утрам, подобным этому.

День за днем я, пока еще темно, тайком спускаюсь к настилу. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы создать впечатление, будто я – всего лишь девчонка, которой нравится любоваться рассветами, которая никогда не станет сопротивляться. Впрочем, хотя бы одно из этих утверждений правдиво. Волки, охраняющие берег, теперь даже не смотрят в мою сторону – и сие редкое равнодушие я заработала упорством и терпением. Целых два года упорства и терпения – утро за утром – с тех самых пор, как они отняли все, что мы любили, и бросили нас в лагеря. Я сижу там, где меня видит охрана – где я вижу их, где я вижу все. Я наблюдаю за водой, за прибоем – и не только. Я ищу лазейки.

До сих пор я не нашла ни одной. Охрана работает четко, слаженно – поэтому-то я еще не попыталась сбежать. Впрочем, я своего добьюсь. Я – птица, что взлетит, даже несмотря на подрезанные крылья и разбитые ноги. Этот остров-тюрьма не сможет удерживать меня вечно.

Однажды, когда война закончится, я снова поем мороженого. Пробегусь босиком по пляжу, без страха наступить на мину. Отправлюсь в книжный магазин, или в кофейню, или любое из сотен мест, где сейчас обосновались Волки, и буду сидеть там часами – просто потому, что смогу. Я сделаю все это и даже больше. Если выживу.

Я готова сбежать в любой момент. Мое прошлое всегда при мне – за спиной, на шее, глубоко в карманах. Потрепанная желтая книжечка. Массивное кольцо на широкой цепочке. Пузырек с кровью и зубами. Мое преимущество – свободные руки, ведь мне не за что и не за кого цепляться, впиваясь ногтями. Ничто не помешает мне отвоевать у врагов наш погрязший в войне мир. Если, конечно, все пойдет по плану.

Другие, может, и не замечают, но ситуация уже меняется. Я вижу повсюду едва уловимые знаки – и хорошие, и плохие. Раньше береговой пункт охраняли двое, а теперь – четверо. Прежде патрульные расслабленно вышагивали по определенным участкам песчаного пляжа, а сейчас они осторожно передвигаются гуськом – если вообще покидают постройку. Еще на прошлой неделе возле берега болтался кроваво-красный катер, а нынче его заменили на простецкую зеленую парусную лодку – чтобы те, кто рискнет сбежать, не рассчитывали на успех. Как будто кто-то из нас сумеет зайти настолько далеко и не подорваться на мине.

И незаметные изменения в заведенном порядке только подтверждают, что слухи – не ложь.

Говорят, на прошлой неделе кто-то сбежал. И вроде бы кто-то другой намеревается сделать то же самое – сегодня, завтра, через неделю, через месяц. Слышала я про все это. Но слухи ходят не про меня – иначе мне бы не позволили сидеть и наблюдать. А план сработал именно так, как я и надеялась: то, что я постоянно находилась настолько близко к пляжу, создавало впечатление, что я не замышляю ничего необычного. А вот изменить привычный уклад – как раз подозрительно.

Я жду, когда охрана, наконец, перестанет обращать на меня внимание, как иногда случается – например, если им надо заглянуть в свой ветхий наблюдательный пункт за добавкой кофе. Мой расслабленный вид заставляет их утратить бдительность, дарит им чрезмерную уверенность, что я не сдвинусь с места.

Патрульные не сводят глаз с морской дамбы, где появляются люди, внезапно заинтересовавшиеся рассветом.

Почти два года я просидела здесь в одиночестве. Сейчас – как вчера и позавчера – все иначе. Кто знает, замышляют ли заключенные побег или надеются хоть мельком углядеть чью-то попытку удрать? Несомненно одно – отсюда, как я убедилась еще в первую неделю пребывания в лагере, можно делать и то, и другое. А если покинуть остров с любой другой стороны, кроме этой, уткнешься в материковую часть Техаса. Уж лучше открытый океан.

От новичков, выглядывающих из-за дамбы, есть и польза, и вред. Рвануть вперед в любой момент может кто угодно. Волки, разумеется, удвоят охрану и осыплют лагерь градом из пуль и гранат. Меня, правда, тут уже не будет.

Я должна добраться до лодки сегодня утром… Другого шанса у меня нет.

Я должна стать первой.

Наступает рассвет – сотней тысяч оттенков, настолько ярких, что небо словно не способно их удержать.

Двое патрульных скрываются в наблюдательном пункте, а третий и четвертый смотрят в сторону – вот оно, да! – но вдруг все приходит в движение. Сначала чайка крылатым знамением устремляется к океану, будто желая улететь далеко-далеко. Патрульный переглядывается со своим напарником. А я слышу топот – но не с пляжа, а из-за дамбы у меня за спиной: он перекрывает гул, который царит в бараках, в столовой и на шелковой фабрике.

Остров сотрясает мощный взрыв. За ним – еще два, затем пять. Шквал выстрелов – их столько, что я сбиваюсь со счета, – крики, хаос. Шум нарастает с каждой секундой и буквально подкатывает к берегу.

Замираю. В теле напряжен каждый мускул. Я опоздала – на долю секунды. Должно быть, кто-то начал прорыв, но с другой части острова.

Похоже, стать первой жаждала не только я.

Офицеры, все четверо, бегут по песку плотными зигзагами, стараясь не наступить на мины. На меня они даже не смотрят – слишком спешат.

Надо было удрать ночью, а не ждать идеального момента. Идеальных не бывает. Пули и гранаты – жестокая попытка Волков усмирить бунт, их гипертрофированные меры безопасности. Я упустила свой шанс.

Или нет?

У причала по-прежнему безучастно покачивается зеленая лодка. Охраны не осталось.

Я сдвигаюсь, готовая рвануть вперед… но несчастная чайка опускается на песок – не в том месте. Оглушительный взрыв заставляет меня оцепенеть от ужаса. Отпечатки шагов патрульных заволакивает дым, в котором кружатся птичьи перья. И эта плотная завеса лишает меня единственной подсказки. До прошлой недели, до того как Волки погрузили в песок сотни новых мин, я могла бы пробежать к воде хоть с закрытыми глазами. А сейчас – увы.

На дамбу высыпают люди. Пять, десять, пятнадцать человек – с каждым мгновением их становится все больше. Если они отчаялись настолько, что бегут на заминированный берег, то я не хочу знать, от чего они хотят удрать. Подбираюсь к краю настила – под ним есть пустое пространство. Здесь жутко тесно, места едва хватает – мне и дышать тяжело. Впрочем, я хватаю воздух ртом, делаю неглубокие вдохи и выдохи. К взмокшим от пота шее и щеке – да и ко всему правому боку – липнет песок. Он везде – забивается в нос, в рот, под веки. Однако я продолжаю дышать. Я никогда не ощущала себя настолько живой, хотя я настолько близка к смерти.

Но от гвалта не скроешься – от истошных криков людей, бегущих к собственной гибели. Топот ног сотрясает настил. Если он не выдержит, меня попросту раздавят.

В мою сторону летит песок из-под ступней первого храбреца. За ним мелькают еще две пары ног. Десять. И еще двадцать.

В воздух взметаются гейзеры песка и ошметки плоти. Вдоль берега – как фейерверки – рвутся мины. Однако ноги прибывают и прибывают: они проносятся мимо столбов дыма, пока – бах! – их не останавливает взрыв.

Ужасное зрелище. Мерзкое, тошнотворное.

В настил надо мной врезается нечто тяжелое. Доски скрипят, низко проседая и упираясь мне в лопатки. Вскоре давление исчезает, и в паре дюймов от моего лица в край настила впиваются длинные смуглые пальцы. Я едва не вскрикиваю, но успеваю прикусить губу.

Резкие выстрелы и треск досок. Я не шевелюсь. И я ничего не чувствую. Интересно, пуля обожжет, как огонь, или сразу повергнет меня в шок? Смуглые пальцы сжимаются сильнее – в тени видно, как белеют костяшки, – и пропадают. Сдвигаюсь, насколько это возможно в такой тесноте, и замечаю рядом со своей головой три круглых отверстия, сквозь которые струится солнечный свет.

Очередной выстрел – и свет сменяется тьмой. На доски падает что-то тяжелое, и с края свешивается обмякшая рука. Она затянута в жесткую, рыжевато-коричневую ткань, которая слилась бы с песком. Если бы не кровь.

Офицер. Похоже, раненый. Его обнаружат, и если я останусь под настилом, то скоро буду вся в его крови, стекающей сквозь щели.

Наверное, я могла бы сбежать. Пройти по следам погибших, наступая на проверенные участки. Добраться до лодки – если буду действовать с умом. И с должной скоростью. Я могла бы – наконец-то! – добраться до Убежища.

Я медленно выползаю из укрытия, держась поближе к земле. Враг офицера – мой друг, но это еще не означает, что я в безопасности. Надо вести себя осторожно и тихо. Порыв соленого бриза застает меня врасплох: влажная вспотевшая кожа покрывается мурашками.

– Стой.

Замираю.

– У патрульных – обход, – произносит нетерпеливый и напряженный женский голос. – Они не очень близко, но если ты побежишь, то меня увидят.

Поворачиваю голову – совсем чуть-чуть, чтобы бросить взгляд на говорящую. Хрупкая азиатка – незнакомка – методично опустошает карманы уже мертвого офицера. У нее – длинные смуглые пальцы. Неужели она убила офицера, как Давид – Голиафа?

– Лови!

Азиатка бросает мне шнурок с ключами.

Умно. Получается, она сделала причастной к убийству и меня, иначе зачем ей расставаться с клочком свободы? Я, впрочем, не жалуюсь. Я тоже не планирую задерживаться здесь надолго, так что меня ни в чем не успеют обвинить. Азиатка рассовывает по карманам жетоны офицера, затыкает его пистолет за пояс шорт.

– Я пойду с тобой, – вдруг говорит она.

Пушка заставляет меня нервничать, но, по крайней мере, дуло не направлено на меня.

– Но ты не знаешь, куда я собираюсь.

Она кивком указывает на пляж и тошнотворную мешанину из плоти и костей.

– А куда ж еще?.. И вообще, с меня хватит.

– Ладно.

Я продолжаю сидеть на песке. Смотрю на девчонку и на окровавленного офицера у ее ног. Меня начинает мутить, но я сдерживаюсь. Я должна взять себя в руки.

– Ладно, – повторяю я.

Азиатка переводит взгляд на песок, усыпанный раздробленными костями. Прибой еще далеко – он даже не коснулся потеков крови. Ни девица, ни я не можем вынести это зрелище дольше нескольких секунд.

– Убьют всех: кого-то раньше, кого-то позже. Патрульные скоро вернутся.

– Ясно, – говорю я. – Мы справимся.

– Мы обязаны. Иначе что нам остается?

Она права. Мне ведь не за кем возвращаться. Больше не за кем. Делаю глубокий вдох.

– Тогда я…

– Черт, они на дамбе… нас засекли. Давай!

Я вскакиваю и срываюсь с места. Дым успел рассеяться, правда, еще не полностью. Я не проверяю, бежит ли за мной азиатка. Не обращаю внимания на ошметки людей – вот во что превратились заключенные, с которыми я делила крышу над головой! Я смотрю лишь вперед, бросаясь то вправо, то влево, как делали патрульные, когда хаос только начинался.

Но песок вспарывают пули. Они попадают и в мертвых, и в живых – в тех немногих уцелевших счастливчиков, которые тоже намерены удрать. Столько выстрелов – я ухитряюсь мельком бросить взгляд – и всего-то двое патрульных! Уклоняюсь и продолжаю бежать, пока не достигаю полосы гладкого, еще нетронутого песка. Застываю как вкопанная – и в меня тотчас врезается девица с настила. Силы уходят на то, чтобы не потерять равновесие, не сделать роковой шаг, который приведет к гибели.

Другие заключенные, не сводя глаз с заветной лодки, пролетают мимо нас. Шквал пуль, взметнувшийся песок – и в считаные секунды они уже мертвы.

Резко втягиваю воздух, давлюсь дымом и заставляю себя бежать.

За мной бросается азиатка… и две девчонки. Думаю, они вовремя притормозили, и поэтому пули их не задели.

Их лица мне знакомы: сегодня, как и вчера, и позавчера, девчонки выглядывали из-за дамбы.

Веду их к цели, так быстро, насколько могу. Лодка близко. Если поднажмем, то наверняка спасемся. Вновь гремят выстрелы – теперь стреляет азиатка. Сперва в офицера, который до сих пор охраняет лодку. Пуля разрывает его плоть. Брызжет кровь, и офицер падает замертво. Азиатка переключается на патрульных: они кинулись за нами вдогонку, когда израсходовали все патроны.

Девица впечатляюще управляется с огнестрелом, что, если честно, меня пугает. Она продолжает методично нажимать на спусковой крючок, хотя пуль в магазине уже нет.

В нас больше не стреляют.

Не преследуют.

Но я бегу дальше. Не могу остановиться. Заминированный пляж – позади. Ныряю в наблюдательный пункт, где обычно сидят патрульные – сейчас они либо мертвы, либо охотятся на мятежников, – а затем несусь по бесконечному причалу к привязанной лодке.

Перевалившись через борт, падаю и замираю – ровно настолько, чтобы перевести дыхание. Смутно замечаю, как в лодку залезают запыхавшиеся девчонки. Блондинка распутывает узел – единственное, что держит нас у причала. Небо начинает покачиваться – прибой уносит нас в океан. Мне больно дышать. Больно думать. Все мои мышцы горят.

Но оно того стоит.

2

Не могу отличить собственные слезы от пота.

С легкостью могла бы часами валяться на палубе, бледная как смерть, однако делаю пару вдохов и с трудом заставляю себя встать. Перерыв окончен.

– Кто-нибудь умеет управляться с парусом? – обращается азиатка к девчонкам.

– Я умею, – отзываюсь я, не давая никому возможности взять столь важное дело в свои руки.

Мечтая об этом мгновении, я не рассчитывала, что окажусь здесь не одна и мне придется учитывать чужие пожелания.

– Вот и займись им.

Азиатка поворачивается к нам спиной и плетется к дальнему краю суденышка. «Дальний» – это, конечно, сильно сказано, но мы, пожалуй, сможем мило пошептаться об этой девице так, чтобы она не услышала.

Сейчас мы ничего такого не делаем. Пока что.

Блондинка, глядя на меня, вскидывает брови:

– Тебе помочь? Мы с семьей катались на лодке. Раньше, пока не…

Как много предложений в нашем мире, лишенном покоя, обрываются именно так. Раньше. «Пока не» и многоточие. А больше никому и не надо. Мы заполним тишину собственными неописуемыми воспоминаниями.

– Да. – Парусный гик привычно ложится в руку, как будто я не прекращала выходить в море. – Да, помоги, пожалуйста.

Блондинка придвигается ближе, а вторая девчонка – медные локоны, россыпь темных веснушек на носу и щеках, серебристо-серые глаза – с серьезным видом наблюдает.

Раньше. Солнечные летние деньки, которые, как мы думали, будут сменять друг дружку вечно. Рассветы и закаты, исполненные легких улыбок. Тем летом я каждый день выходила в море – иногда с отцом или с Эммой, но чаще – с Берчем.

Берч… соль и песок, поцелуи в свете звезд.

Поразительно, что реальность так изменилась.

– Кстати, я Хоуп, – произносит блондинка.

Ее дружелюбность застает меня врасплох. Не часто сталкиваешься с хорошими манерами. Вернее, теперь такого вообще не случается. Я привычно опускаю взгляд на ее левую руку, и да, действительно, на мизинце набиты тонкие, размашистые буквы: Х-О-У-П. Чернила красные. У меня – зеленые. Значит, наши бараки расположены на противоположных концах лагеря Нью-Порт-Изабель. Неудивительно. Я ни разу не видела этих девчонок. Ну, разве что на дамбе в последние дни.

– А тебя как зовут? – подсказывает она, потому что я молчу.

– Иден.

Это означает «Райский Сад», добавляю я про себя, как всегда делала раньше. Меня давно не спрашивали об имени – его даже никто не трудился использовать, – и я почти забыла, каково это – произносить его вслух.

Оно дарит мне ощущение свободы.

– Ты уводишь нас не в ту сторону.

Бросаю взгляд через плечо. Рядом с веснушчатой девчонкой стоит азиатка, скрестившая руки на груди. На ее мизинце виднеются буквы: А-Л-Е-К-С-А. Чернила фиолетовые – такие люди мне еще не попадались. С ума сойти.

– Думаю, нам сгодится любое противоположное баракам направление, – говорю я, не пытаясь поправить парус.

– За нами будет погоня, – не моргнув глазом продолжает Алекса. – Нужна лодка побыстрее.

– И где мы ее возьмем? – спрашивает веснушчатая. А я уж было решила, что она от шока лишилась дара речи. – Приплывем прямиком в штаб Стаи и попросим?

Алекса сверлит ее пристальным взглядом:

– Да. Это же их собственная лодка. Думаю, нам удастся провернуть такой трюк.

– А потом? – не отступает веснушчатая. Ф-И-Н-Н-Л-И. Красные чернила, как у Хоуп. – Спасаться от пуль, когда Волки поймут, что мы одеты не в форму? Даже если получится угнать катер, дальше что? Удирать? Ну и что ты собираешься делать, когда закончится топливо? Мы могли бы нырнуть в воду и плыть, пока руки не откажут, но…

– Ясно, – резко перебивает Алекса. – Ты здесь самая умная. Уверена, у тебя и план есть отличный.

Финнли стискивает зубы и с вызовом смотрит Алексе в глаза.

– Матаморос.

Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Если Стая еще не подмяла под себя Мексику – в чем я крайне сомневаюсь, – сколько я себя помню, ходят слухи, что там царствует картель.

– Ну? – спрашивает Финнли, обратив на меня стальной взгляд. – Вдруг обойдется. Я точно знаю, каким путем…

– Нет! – выплевывает Алекса. – Никак не обойдется. Ты, похоже, бредишь.

– Иден? – произносит Хоуп, пусть и тихо, но с не меньшим нажимом, чем Алекса. – Матаморос?

Мысли Хоуп легко читаются на ее лице: управлять парусной лодкой умеем только мы с ней. И мы способны взять верх над Алексой, если захотим. Если захочу я.

Делаю вид – очень старательно, – что действительно размышляю над вопросом.

– До берега мы доберемся, – говорю я. – И по нам откроют стрельбу, но не пулями, а шприцами с героином. Переоденут, чтобы затем сорвать с нас одежду, и мы попадем в самый настоящий кошмар, из которого живыми не выберемся.

Думаю, Хоуп в курсе, что есть такая вероятность. Финнли – тоже. Сплошные надежды, а планов толком и нет.

– Мне кажется, – продолжаю я, приготовившись к новой волне непонимания, такой же, как и мое упоминание Матамороса, – мы могли бы доплыть до Убежища.

Взгляды обжигают жарче солнечных лучей – особенно тот, которым меня одаривает Алекса. Она кладет ладонь на бедро и склоняет голову набок.

– Ты ведь понимаешь, что Убежище – это миф, верно?

Про Убежище повсюду гуляют слухи. Но я знаю истину.

– Ты не можешь утверждать наверняка.

Поправляю парус – в основном, чтобы не смотреть Алексе в лицо.

– А ты, значит, можешь? – огрызается она.

– Если Убежище – миф, то куда нам еще податься? – произносит Финнли. – Явно не в Матаморос и, конечно, не обратно в бараки. Иден права. Не стоит исключать, что вольный остров существует – иначе зачем они старательно минировали берег? Понятно, вовсе не для того, чтобы позволить людям туда удрать!

– Они просто садисты, – встревает Алекса. – Какой идиот решится строить на острове что-то важное?

– Остров не миф, – твержу я, не собираясь выдавать подробности о том, откуда я располагаю такими сведениями.

Я не говорю им, как папа тайком отвел меня в сторону прежде, чем его увели Волки. Он рассказал, что его вызывали к главе нашего лагеря и часами допрашивали. Они хотели выбить из него кое-что связанное с инженерным искусством и мореплаванием. Такое случалось, и довольно часто: ведь раньше папа был главным разработчиком проекта, который стал причиной скандала вокруг «ИнвайроТек». Проекта, который стал причиной мировой войны. Отец пережил больше допросов, чем я могу сосчитать. Однако этот оказался непохож на предыдущие.

Я не упоминаю, как блестели папины глаза, когда он заявил, что скорее умрет, чем поможет Стае хоть в чем-то, и его не подкупит даже на первый взгляд обнадеживающее предложение.

Стая хотела, чтобы отец создал нейтральную островную территорию: закрытое и отдаленное место, где будут проходить переговоры об окончании войны. Площадка стала бы доказательством, что Волки не нарушают в отношении нас основные права человека – что они способны проявлять доброту и миловать заключенных, пусть и малое их количество. Другими словами, эдакая подслащенная показуха для остального мира. В котором я еще надеюсь пожить.

И я помалкиваю о том, что папа не вернулся. В тот день в барак заглянули два офицера, принесшие его обручальное кольцо, карманное руководство по выживанию и пузырек с кровью и зубами.

Выдам нечто подобное, и мы сто процентов поплывем прямиком в Матаморос. И кто мне доверится, если узнает правду? Что к войне и всем нашим страданиям от рук Волков привело не что иное, как труды моего отца? Что в Убежище нас, вполне вероятно, ждет отнюдь не лучшая жизнь, а смерть?

Я доверять себе бы не стала.

Алекса становится так, чтобы я не сумела от нее скрыться.

– А если остров есть и его до сих пор не поглотил океан, ты и впрямь думаешь, что там все свободны?

Кольцо на цепочке вокруг шеи и пузырек со смертью, лежащий в кармане, говорят «нет».

Однако информация, которую я обнаружила в руководстве по выживанию, написанная безупречным, разборчивым почерком, утверждает иное. Я уверена, что папа изменил свое решение: он поверил в то, что на острове и в самом деле можно обрести свободу – и что ради этого пожертвовал жизнью. Он пытался указать мне путь. Может, надеялся, что я сумею вырваться из лагеря.

И я сумела.

– Должна же я во что-то верить, – осмеливаюсь я взглянуть Алексе в глаза. – Да и ты тоже. Слишком уверенно ты бежала, а так бывает, только если знаешь, куда направляешься.

– Ты неправа, – отвечает Алекса, не моргая. – Я просто-напросто удирала, не разбирая дороги.

3

Страница сорок семь книжки «Выживание: полевое руководство» от края до края покрыта карандашными пометками – убористым, с сильным наклоном вправо почерком, – никак не связанными с печатным текстом. В книжке не осталось пустых страниц и полей: отец использовал все свободное место – и даже больше. Я столько раз перечитывала его записи, что буквально вызубрила их наизусть. Я перелистываю страницы, которых он когда-то касался, пробегаю пальцами по бурым пятнышкам грязи и пота, и мне становится легче.

Наверху – надпись, дважды подчеркнутая: «Остров Убежище». Ниже страница представляет собой единый, непрерывный абзац, но я мгновенно нахожу отрывки, что всегда меня завораживали.

Нейтральная территория. Свободная от оружия зона.

Скрытые среди папоротников храмы, выстроенные из камней и тайн.

Монахи, которые даруют беженцам защиту от обеих сторон военного конфликта, принимая их в свой монастырь. Всем, кто приходит с миром, без малейшего намека на враждебность, наносят особые татуировки-голограммы.

Вот что ждет нас на острове – если верить записям отца.

Но никто не знает наверняка.

Я поправляю парус, ориентируясь по нарисованной от руки карте и закатному солнцу. Девицы следят за мной, но не возражают – значит, направление могу выбирать я.

– Алекса! – зову я. – Под сиденьем компас не попадался?

Мы уже обыскали каждый доступный нам дюйм лодки – ключи погибшего офицера подошли лишь к половине замков на ячейках для хранения – и обнаружили приличный запас питательных батончиков и одинокую бутылку «Хейвенвотер». Фильтр в ней почти сдох, но еще как минимум пару дней у нас будет чистая, опресненная вода. Если мы, конечно, будем экономить. Алекса вдобавок нашла кучу навигационного оборудования – в основном морские карты и всякие инструкции – и два оранжевых спасательных жилета.

Алекса вытаскивает компас из кармана и бросает его мне:

– Развлекайся.

– Могла бы и помочь!

– Ага, могла бы, – отзывается она.

И она уходит в дальний конец лодки, который покидала за первый день нашего плавания от силы на полчаса, и вскрывает упаковку батончика.

– Так даже лучше, – говорит Хоуп. Голос у нее настолько мягкий, что его совсем не приходится понижать. – Мне рядом с ней неуютно.

– Из-за пушки? – спрашиваю я. – В ней, если что, нет пуль.

– Нет, дело не столько в пистолете, сколько в том, как она стреляла, – поясняет Хоуп. – Алекса… она – сама по себе.

Хоуп – добрая душа – не раскрывает мысль дальше, но я не слепая. Я вижу, что Алекса считается с нами лишь в тех случаях, когда у нее нет иного выбора. И ей на все плевать до тех пор, пока дело не касается лично ее.

– Понимаю, – говорю я. – Мне тоже рядом с ней неуютно.

Тянусь за отцовской книжечкой, которую оставила на сиденье, но ее нет на месте. Тотчас впадаю в панику, готовая перевернуть лодку в буквальном смысле вверх дном. Оглядываю деревянную палубу, скамейки… и, наконец, замечаю яркое пятно горчично-желтой обложки в руках Финнли. И от этого зрелища у меня внутри что-то обрывается. Финнли не такая, как Алекса, – да, она вспыльчивая и упрямая, но Хоуп познакомилась с ней задолго до побега. Хоуп ей доверяет. Дело не в самой Финнли, а в том, что… это слишком личное.

Она просто решила почитать книжку, напоминаю я себе. Книгу о насекомых и растениях, о способах построить укрытие, развести костер и очистить воду – с параллельно написанными заметками моего отца. А еще там есть информация про остров Убежище, схемы и карты. И несколько набросков, что напоминают мне про тот год, когда отца щедро наградили за его архитектурные проекты. Мы отправились в ресторан отпраздновать и ели стейки за триста долларов.

О карте, ведущей к острову, девушки узнали, как только я вытащила книжечку из кармана. И скоро последуют неизбежные вопросы… много вопросов. А я пока не готова на них отвечать.

– Чего? – смотрит на меня Финнли поверх руководства. – Вернуть?

«Нельзя без спросу брать чужое, – хочу сказать я. Больше от отца у меня ничего не осталось.

Но выходит только:

– Нет, можешь полистать.

Я не должна беспокоиться. Она смотрит на меня без задних мыслей.

– Где ты вообще ее взяла? – Финнли щурится, переворачивая страницы. – Тяжко было, наверное, прятать ее от Волков.

Финнли даже не представляет насколько.

Книжка попала мне в руки по ошибке, не иначе. Мне бы ни за что ее не отдали, если бы хоть кто-то догадался заглянуть внутрь. Но зачем им изучать руководство?

Брошюрки такого рода наверняка читал каждый.

Волки вручили мне отцовскую книжку и никогда о ней не вспоминали. А я была более чем осторожна.

– Я… э-э…

К щекам приливает кровь. Руководство связано с работой отца. Лихорадочно соображаю, как мне ответить, чтобы не вызвать подозрений. Но любой ответ повлечет за собой ненужные расспросы.

– Я серьезно, откуда она у тебя? – допытывается Финнли, загибая уголок странички.

Я вздрагиваю, хотя сама «пометила» так столько листов, что книга превратилась в разобранное оригами.

– Перестань, Финн, не лезь человеку в душу. – Хоуп забирает книжку у подруги. – Иден явно не хочет об этом говорить. Прости, – извиняется передо мной Хоуп, возвращая мне руководство. – Нам всем сейчас нелегко. Нужно оставить друг другу хоть чуть-чуть личного пространства.

Финнли молчит, но я уверена: ей есть что сказать. Может, она тоже хранит внутри нечто сокровенное, чем ей не хотелось бы ни с кем делиться. У каждой из нас найдутся секреты. Мысленно рассыпаюсь в благодарностях Хоуп.

– А вы, девчонки… – киваю на татуированный мизинец Финнли в отчаянной попытке сменить тему. – Вы обе – с красным. Откуда вас перебросили?

Цвет чернил зависит от региона, где человека схватили, – короче говоря, от того, что у Волков было под рукой. Большинство жителей Техаса пометили зеленым.

– Санта-Моника, – отвечает Хоуп.

Теперь ясно, откуда у них взялась идея с Матаморосом. Готова поспорить, они с Финнли надеялись пересечь Мексику, после чего пробраться в Калифорнию и вернуться домой.

Если б только… там были дом и семья. Если бы Волки не перекроили мир так страшно. Если бы только все не оказалось сломано и разбито. Возвращаться некуда.

– Где вас заставили работать? – спрашиваю я.

– Металлообработка, – произносят Хоуп и Финнли хором, безо всяких эмоций.

Вначале работу не давали – Волки предпочитали делать вид, будто нас не существует. Что мы тараканы. А на производство нас загнали после вмешательства Союзных войск – когда Волки развернули военную кампанию еще шире. Они превратили нас в муравьев и заставили тащить на себе ношу в пять тысяч раз больше собственного веса.

Финнли начинает жаловаться, какими обжигающими в цехах были горны, и протягивает руки:

– Смотри!

Ладони и предплечья испещрены выпуклыми рубцами. Еще один, кривой и широкий, красуется на указательном пальце левой руки.

– А ведь это еще не самые страшные ожоги. Мы видели и похуже, – замечает Хоуп. – Например, у парня, который перевернул горн Волкам назло.

Подробности Хоуп опускает. Наверное, к лучшему.

– Мы учились работать аккуратно, – рассказывает Финнли. – Волки угрожали вылить нам на ноги расплавленный свинец, если травм на производстве станет слишком много. Неплохая мотивация, – добавляет она с каменным лицом.

По сравнению с этим моя гренарня казалась настоящим раем. Я ухаживала за гусеницами шелкопряда и трижды в день, словно питомцев, кормила их листьями шелковицы и снимала коконы, которые отправляли на обработку. Вкалывала я в духоте, обливалась потом… но гренарня и близко не сравнится с металлообработкой. Правда, у меня тоже не обошлось без ожогов. В конце каждого цикла я кипятила коконы, в которых спали живые шелкопряды. Всякий раз, опуская в бочку бескрылых существ, я буквально умирала вместе с ними. Их разводили ради выгоды и убивали. Шелк-технологии удивительны и важны для людей, но рождаются они напрямую из стольких смертей.

– По-твоему, шрамы – плохо? – интересуется Финнли, заметив, как я глазею. – То, как мы их заработали, куда хуже.

– Да? – поднимаю я взгляд.

– Мы занимались производством пуль.

Не знаю, что более жутко: то, что девчонок под страхом смерти заставляли делать оружие тем, кто их самих и поработил, или то, что Стае вообще нужно производить патроны. Волки захватили все магазины до последнего прилавка. Они оккупировали все фабрики и заводы, заброшенные подвалы и даже военные базы – благодаря собратьям, тысячи которых находились в нужных местах. Не последнюю роль сыграла и тщательно продуманная стратегия, и немалое количество удачи. Подумать только, они уже истощили награбленные запасы пуль. Или собираются пустить их в ход – до последней.

А такой расклад вполне реален. Но я не хочу в это верить.

– Значит, – произношу я, желая перевести опять разговор на какую-нибудь менее страшную тему, – познакомились вы не сегодня.

Хоуп и Финнли молчат.

– Мы познакомились в день Зеро, – неохотно отвечает Финнли.

Да, сменила тему…

Зеро. День, когда Волки устроили переворот. Тогда у нас отняли наш мир.

Я, уже неделю как студентка второго курса Академии Веритас, отстояла очередь в столовой и взяла не пиццу или картофель фри, а салат. Иначе во время практического занятия по биологии моя и без того чересчур облегающая юбка рисковала треснуть. Но стоило мне раскусить помидор черри, как двери резко распахнулись. И внутрь хлынули люди в форме: десять человек, двадцать, пятьдесят.

Целая толпа для столовой Академии.

– Хм, на распределении? – спрашиваю я. – Или в бараках?

– Чуть раньше, – присоединяется к разговору Хоуп. – Я видела Финнли на учебе, но мы не общались. А когда нас уводили, мы очутились в одной группе.

– Офицер ее ударил, – добавляет Финнли. – Очень сильно. Хоуп упала. Дело было на парковке, и она ободрала колени о гравий. Я задержалась, чтобы ей помочь.

– Ударил? Тебя? – смотрю на Хоуп и не могу такое вообразить. Как кому-либо, даже офицеру, могло прийти в голову повысить на нее голос и сбить ее с ног? – За что?

В глазах Хоуп блестят слезы.

– Я сказала «нет». Нет, ты меня не заберешь…

Короткое слово ставит все на свои места. Говорить «нет» нельзя. Прокричав его, Берч успел сделать лишь пару шагов.

– Как ты?..

– Выжила?

Хоуп прислоняется к мачте спиной, глядя в бесконечность горизонта.

– Офицером был мой старший брат.

4

Прежде чем обнажить клыки и пролить кровь, враг годами носил овечью шкуру.

Отцы. Братья. Бариста, который изо дня в день готовил тебе латте. Парень за рыбным прилавком в продуктовом магазине. Девушка-консультант из парфюмерной сети «Сефора», учившая тебя подводить глаза. Все они, на первый взгляд не связанные друг с другом, вдруг стали единой силой.

Картинка полностью сложилась только после дня Зеро. Яркие листовки на столбах. Хэштег волкостая, который мы принимали за название какого-то фэндома. Подвески, списанные на дань моде. Знаки были повсюду, но мы, по уши погруженные в собственную жизнь, не придали им должного значения.

На это, думаю, они и рассчитывали. И расчет их оказался верным, хоть и циничным. Слишком многие действительно жили в отрыве от реальности и бездумно существовали благодаря тяжелому труду других – тех, кому ради выживания приходилось выбиваться из последних сил. Большинство считали, что другие им должны, и принимали все безо всякой благодарности. Пожалуй, мы привыкли, что все, чего мы касаемся, превращается в золото.

Волки, в общем-то, в чем-то были правы.

Сама проблема стара как мир – одни люди имеют, другие желают иметь… Но затем случилась череда потопов. И «Мы хотим лучшей жизни» превратилось в «Мы хотим жить. Точка».

Общественный строй рухнул.

Началось все с островов Кирибати. Морская вода поглотила семнадцать из них постепенно, поднимаясь в течение десятилетий, а затем внезапно – будто в одночасье – сгинули и остальные шестнадцать. Сперва пришел тайфун. За ним – цунами. Страшно подумать, но цепочку событий, что привела к вспышке мировой войны, запустил мир. Вернее, Тихий океан, уничтоживший ничего не подозревающий народ, который жил на островах, омываемых солеными водами. С каждым может случиться что угодно, и неважно, заслужил человек такую судьбу или нет.

Впрочем, людям было, как обычно, на это наплевать. Пока под воду не начали уходить и наши побережья. Катастрофа следовала за катастрофой – Сан-Франциско, побережье Каролины, Нью-Йорк. Туристы погибли при обрушении расположенных на скалах гостиниц. Девочки-скауты утонули на рыболовном пирсе Кур-Бич, у которого не выдержали опоры.

Потопы не дотягивали до масштаба сюжетов новостей на национальном телевидении, однако количество их непрерывно росло – например, в одном только две тысячи сорок девятом году в некоторых регионах они случались до тридцати раз. Прибой непрестанно приносил с собой разрушение и смерть. Раны только начинали заживать, но их вновь и вновь вспарывали.

Бригады экстренной помощи сбивались с ног. Питьевая вода оказалась загрязнена, по улицам стекали нечистоты, а среди тех, кто упрямо отказывался бежать, распространялись болезни. Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях выдало бутылки «Хейвенвотер». Один фильтр на каждую тысячу бедняков, которые не в состоянии себе их позволить. Один фильтр на каждую семью богатеев. Позже начались принудительные эвакуации, экономика дала трещину, доллар обвалился…

И люди ударились в настоящую панику.

Они хотели жить в безопасном мире. В надежном, вечном. Где земля не уйдет из-под ног, где не нужно бояться, что дети будут голодать или бродить по самую шею в загрязненной соленой воде, которую нельзя пить.

Массовые волнения начались еще с Кирибати, но местных успокоили обещанием: вас спасет «ИнвайроТек». Компания, создавшая бутылки «Хейвенвотер», передовые шелк-технологии и прочие способы, дружественные к экологии.

Тогда мой отец и перестал спать по ночам. Он начал покрывать обои – их мама выбрала незадолго до смерти – чертежами и схемами, исследованиями искусственных известняковых рифов и биосинтетических городов, выращенных из протоклеток. В том году «ИнвайроТек» и вручил отцу награду, благодаря которой мы чудесно поужинали стейками и купили новенькую машину.

И благодаря которой разразилась война.

Компания «ИнвайроТек» намеревалась запустить так называемый проект «Атлас» – расположенную в океане высокотехнологичную среду обитания. «Атлас» доверили разработать моему отцу, но вскоре общество потрясла новость, что количество мест там будет ограничено, да и достанутся они лишь тем, кто больше всех заплатит. Добро пожаловать, господа, мы рады вам, если у все имеются денежки. О последнем факте никто не должен был знать – по крайней мере, в то время, – но среди сотрудников финансового отдела нашелся служащий, который в гневе слил немало конфиденциальной информации.

Страх и злость – взрывная смесь. А страх и власть… Данная комбинация может привести к апокалипсису.

То, что вначале было крошечным зернышком, быстро разрослось и набрало такую мощь, что превратилось в разрушительный таран, застывший в ожидании подходящего момента.

И он действительно наступил – когда Верховный суд подтвердил право «ИнвайроТек» устанавливать собственные цены – во имя коммерции, капитализма и многовековых мечтаний. Уважаемые судьи наверняка хотели, как и мы, дожить до старости и нянчить внуков. Но в отличие от обывателей они могли себе позволить подобную роскошь.

Таран Стаи оказался стремительным и беспощадным настолько, что обратил в руины целую страну. Я до сих пор вижу день Зеро в кошмарных снах, слышу, как кругом скандируют: «Богатеев в тюрьму! Конец «ИнвайроТек»! Настал наш час!»

Да, настал наш час: татуировками на их лицах и предплечьях, на спинах, как ангельские крылья, – и навечно в моей памяти.

В первые недели, которые мы провели в лагере, где нас распределяли и клеймили, несколько надзирателей – Волков, как мы их называли, хотя были они, несомненно, людьми, – здоровались с нами. Они даже не повышали голос. Те, кто был пропитан страхом, а не злобой, чуть ли не извинялись за то, что им нельзя пропускать нас в приличные места, которые теперь объявили «волчьей» территорией. Один надзиратель выбросил мое наполовину съеденное мороженое, но заметил, что мусор нам есть не запрещено. Прозвучало жестоко, однако я понимала, что Волк попытался таким образом проявить ко мне доброту.

Но не все подразделения были одинаковы. Некоторые оказались более воинственными – и те надзиратели издевались над нами, как откровенные психопаты. Да и над остальным миром – тоже, когда другие страны решили помешать Волкам перевернуть статус-кво с ног на голову. На все попытки Глобального альянса территорий и держав связаться с Волками Стая отвечала сперва полным молчанием, а затем агрессией – если верить слухам, просочившимся в лагерь.

Волки отвоевали себе жизнь, о которой они давно мечтали. Они взломали банковские системы, загнали бывших богатеев в бараки с голыми досками вместо постелей. Заставили их работать на заводах, гнуть спину в литейных цехах и в полях. И все ради того, чтобы есть, пить, жить, любить, спать… Словом, быть такими, какими прежде были мы сами.

Не думаю, что кто-то призывал развязать мировую войну, но… ведь людям свойственно защищать то, что они любят, да? Ну а цивилизованный мир вроде бы всегда любил справедливость – и права человека.

А Волки истово верят в то, что они любят справедливость. Они говорят, что, сместив чаши весов, они восстановили равенство.

Но я считаю, что Волки любят лишь самих себя.

После того как я съела мороженое из мусорного ведра, минуло почти два года. Примерно тогда же в моем кармане поселился пузырек с кровью и зубами отца.

Оказывается, два года могут затмить прочую жизнь.

5

Черное небо усыпано множеством ярких звезд – они похожи на искусственные снежники, прилипшие изнутри к стеклянному шару. Холодно, несмотря на время года – настолько, что кожа горит, будто натертая наждачной бумагой. Жаль, что я успела надеть только желтую вязаную кофту. Жаль, что рядом нет Берча.

Я лежу, вытянувшись, на скамейке у правого борта. У левого устроились в обнимку Финнли и Хоуп. Большую часть дня они тихонько переговаривались между собой. Вернее, трепалась Финнли. Хоуп предпочитает слушать – причем так терпеливо, как никто другой. Я заподозрила бы, что они замышляют взять курс на Матаморос, пусть идеи хуже и не придумать, но Хоуп – в отличие от меня – не очень-то умело справляется с парусом. Значит, они обсуждали что-то другое.

Алекса держится особняком и помалкивает. Наверное, ей, как и нам, не спится.

Океан мягко покачивает нас под колыбельную плеска волн. Но вода – не мать, которой можно доверять. Завтра вода может сотрясти лодку так, что от нее останутся лишь обломки. Может опрокинуть ее, переполнить и поглотить.

Шелест шагов по деревянной палубе. Алекса.

– По ночам к поверхности приплывают акулы, – произносит она, усаживаясь в центре. Если ей взбредет в голову растянуться и спать прямо здесь, мы с Хоуп будем вынуждены переступать через нее всякий раз, когда надо будет поправить парус. – Они жаждут крови, и у них полно острых как бритвы зубов.

Слова Алексы звучат… скользко. Мы молчим и не шевелимся: как будто, если притворимся, что нас тут нет, никто не захочет нами полакомиться.

– Мы скорее утонем, чем попадем на обед к акулам.

Реплика Финнли едва не заглушает плеск волн.

– Интересно, как там будет? – спрашивает Хоуп, поерзав.

– На дне? – отзывается Алекса чересчур легкомысленным тоном. – Или ты про акул?

– Про остров. Убежище.

Какими будут камни храма – голыми, серыми и неприступными или покрытыми мхом, раскрошившимися от старости? А монахи? Представляю, как они в красных складчатых одеяниях, с блестящими на солнце бритыми головами что-то монотонно распевают – негромко, но так, что могут призвать китов или изгнать призраков.

– Если он и существует, в чем я сомневаюсь, то на нем наверняка джунгли, – говорит Алекса. – Где нас во сне задушат боа-констрикторы, а тысячи всяких жуков только и ждут, чтобы прогрызть наши тела и полакомиться сердцами.

Гоню прочь мысли про боа-констрикторов – змеи пугают меня гораздо сильнее, чем акулы. Они являлись мне в кошмарах задолго до того, как к ним присоединилась масса «волчьих» ужасов.

Лодка скрипит и покачивается. Накренится сильнее – и нас поглотит океан.

Хоуп вновь заговаривает, и я вдруг осознаю, что последние несколько минут мы провели в молчании.

– Нам придется есть рыбу. А еще там будет спокойно, мирно. Песок, вода, чайки, ракушки на берегу. Такие закаты, когда небо горит оранжевым и не верится, что на самом деле оно голубое.

Я-то думала, что никто, кроме меня, не считает закаты прекрасными. Люди стараются на них не смотреть. Слишком тоскливое зрелище, говорят они. Напоминание о том, что мы потеряли и никогда не обретем вновь. О том, что у нас отняли.

Может, люди в части Нью-Порт-Изабель, где обитала Хоуп, просто… ну, сохранили в себе надежду.

Вдруг голос подает Финнли:

– У меня были мысли по этому поводу. Вы видели тот сюжет, верно? Как Стая уже несколько месяцев ровняла с землей портовые города и добралась до Гонконга? Волки захватывают власть. Так что, поверьте мне, на острове мы найдем вооруженную охрану – и все.

Сразу становится ясно: прагматизм Финнли уравновешивает идеализм Хоуп.

О тех кадрах я бы хотела забыть, но от военной пропаганды не спастись. Каждый вечер, после ужина и до отбоя, последние достижения Волков транслируют на огромных экранах, где раньше рекламировали аренду пляжных домиков. Их даже проектируют на стены наших бараков. От потрескавшегося, поросшего травой асфальта парковок отражаются радиосообщения. Правда, вечерние новости рассчитаны именно на Волков. Но теперь они – везде.

Некоторые из тех, кто должен, как и я, питать отвращение к пропаганде, живут ради вечерних новостей. Для них это – отдушина, извращенное реалити-шоу. Неважно, что в свободное от работы время нам разрешают гулять по Нью-Порт-Изабель – мы точно такие же узники, как и люди, о которых мы слышим в сообщениях. Но пока мы еще живы и можем узнать, как их города сжигают, как проводят газовые атаки и контрнаступления.

И мы забываем, что живы мы лишь потому, что у Волков пока до нас просто руки не дошли.

По-моему, главная трагедия войны состоит в том, что люди предпочитают смотреть военную хронику, а не любоваться закатом, который считают гнетущим и тоскливым зрелищем.

– А ты что думаешь? Чего ты притихла?

В моей голове тихо никогда не бывает, поэтому я не всегда замечаю, что, оказывается, давным-давно молчу.

– Я… – А что я вообще думаю?.. – Там будет красиво. – В это я верю точно. – В мире полно островов. Хоть один должен оставаться нетронутым.

А если нет, то мой отец пожертвовал всем зря.

В кои-то веки Алекса не комментирует. В ее глазах отражается свет звезд, мерцающий с каждым наклоном лодки. Алекса следит за мной.

Мне тревожно засыпать под ее взглядом.

6

Просыпаюсь, едва не захлебнувшись рвотой, и меня дочиста выворачивает за борт. Волны – беспощадные и стальные – жадно сглатывают содержимое моего желудка.

– Прости! – извинение Хоуп проносится мимо меня с порывом ветра. – Я пытаюсь!.. Я…

Наш парус, неспокойный, как волны, оглушительно хлопает. Хоуп с трудом налегает на гик, Финнли вычерпывает ведром залившуюся на палубу воду. Делом занята даже Алекса.

– Почему вы меня не разбудили? – поспешно собираю волосы в хвост, чтобы не мешали, и сменяю Хоуп у парусного гика.

– Решили, что тебе надо отдохнуть, пока не пришла твоя очередь дежурить, – отвечает та.

В правый борт, переливаясь через край, ударяет новая волна, и труды Финнли идут насмарку.

– А моя очередь может и не наступить! – огрызаюсь я.

Гик не поддается. Налегаю на него всем весом, упираясь пятками в палубу, пока он наконец не сдвигается. Парус по-прежнему трепещет, но уже не столь сильно. Еще толчок, и он, перестав захлебываться, наполняется соленым воздухом. Волны, конечно, не угомонятся, однако теперь наше плавание хотя бы не похоже на безумное родео.

Алекса оседает, привалившись к мачте. Можно подумать, что мои старания лишили сил и ее. Я впервые вижу, как жесткая броня Алексы дает трещину, смягчается, чего раньше не случалось. Или этого прежде не было заметно. Может, Алекса осознала, что не настолько она и неуязвима. Что стоит лодке накрениться, как жизни настанет конец.

Как можно было пережить войну и не понять такую простую истину?..

Я шумно выдыхаю.

– И надолго мы потеряли управление?

Хоуп раскраснелась от усилий и, наверное, от немалого стыда.

– Не очень. Ты проснулась, как только нас качнуло.

– Но мы шли правильным курсом?

Хоуп бросает взгляд на Финнли. Та кивает:

– Ночью шли ровно, а потом нас застал врасплох резкий порыв ветра.

Вглядываюсь в лицо Хоуп, пытаюсь понять по глазам, не врет ли она.

– Ты клянешься, что курс прежний? На Убежище… не на Матаморос?

– Если я правильно поняла компас, – запнувшись, отвечает Хоуп и изумленно моргает. – Я плохо разбираюсь в навигации и не сумела бы проложить курс до Матамороса отсюда, даже если бы захотела.

Звучит неубедительно: ведь лодка была под ее управлением целую ночь! Тем не менее я почти уверена, что Хоуп не лжет. Похоже, такие мысли действительно никогда ее не посещали.

– Плыть на Матаморос – глупая затея, – заявляет Финнли, балансируя на носу лодки. – Мы на нее забили.

От ее тона мне становится не по себе – он как лепестки роз, пробитые острыми шипами. Прихожу к выводу, что лучше поверить, чем поддаться на провокацию. Ссоры нам совершенно ни к чему.

– Спасибо, что занялась палубой, – произношу я спустя минуту. – Стало куда лучше.

Финнли отлично поработала. Воды в лодке осталось совсем немного – уже и не зачерпнуть, – и это нестрашно.

Вдруг я замечаю на носу лодки, неподалеку от ног Финнли, ярко-желтое пятно.

Нет.

– Я старалась ее не потерять, – слышу голос Хоуп, бросившись к книжке, – но она выпала, пока я разбиралась с парусом.

Отцовское полевое руководство плавает в луже воды лицевой стороной вниз. Подхватываю его, опустившись на колени. Книга еще не успела разбухнуть, но обложка промокла насквозь. Все будет в порядке, повторяю я. К полудню, при солнечной погоде, она высохнет.

– Прости, – извиняется Хоуп, – Иден. Мне очень…

– Ничего, – резко бросаю я.

Хоуп всего лишь хотела помочь.

Но дело в том, что я отвыкла от помощи.

Вода плещется у коленей, щекочет пальцы ног. Бережно приподнимаю липнущую к нижнему листу обложку и с радостью понимаю, что книжка действительно… ну, заточена для выживания. Странички потяжелели, но не сморщились. Да, с них капает, но печатный текст остался прежним. Вода медленно стекает с листов, как с тела девушки, вышедшей из моря на берег.

Примечания, которые отец написал от руки чернилами, расплываются. Они как будто покрылись плесенью, но в основном читабельны. Кроме тех, что на внешних полях страниц – там-то буквы слились. Зато карта цела – что в данный момент является для нас самым важным. Остается надеяться, что утраченные фрагменты не представляли особой ценности.

Возвращаюсь к девчонкам. Выглядят они – краше в гроб кладут. Хоуп бледная от изнеможения, краска с ее щек давным-давно схлынула. Волосы Финнли всклокочены – часть непослушных прядей пытается улететь, другие свисают, словно устали бороться с ветром, – а под глазами залегли тени.

– Вам двоим лучше поспать, – говорю я, понимая, что в таком случае дежурить мне придется с Алексой.

Она до сих пор сидит у мачты. Мне хватит сил управиться с лодкой и без Алексы, но никто из нас не способен бесконечно бодрствовать и одновременно быть начеку.

Финнли бросает на Алексу пристальный взгляд. Та безучастно смотрит на край борта.

– Уверена? Я смогу продержаться еще пару часов.

– Вы же всю ночь не спали. Мы справимся. – Если Алекса и чувствует, что мы на нее таращимся, то виду не подает. – Отдай компас Алексе. Не дергайся.

Финнли вытаскивает компас из кармана:

– Ты умеешь им пользоваться, Алекса?

Та поворачивается, однако увидеть ее глаза мы все равно не можем.

– Разумеется, умею. Я ведь не идиотка. – И Алекса нетерпеливо протягивает руку, как капризный ребенок, требующий угощение.

Надо отдать должное Финнли: выражение ее лица в слова у нее не облекается. Она вжимает компас в ладонь Алексы и направляется к левому борту, где свернулась клубком Хоуп, взяв ярко-оранжевый спасательный жилет вместо подушки.

– Разбуди, если понадобимся, – говорит Финнли, закидывая руки за голову.

Через минуту они с Хоуп отключаются.

Довольно долго все спокойно. Большую часть времени мы с Алексой молчим, погрузившись каждая в свои мысли. Как бы мне хотелось, чтобы здесь, в этом вынужденном плену, со мной были те, кого я люблю, кому доверяю.

Все бы отдала – лишь бы найти путь… через океан и не только.

Спустя несколько часов Алекса вдруг придвигается ближе:

– Э-э-э… а стрелка разве должна дергаться туда-сюда?

На ладони Алексы лежит открытый компас. Стрелка безумно мечется от северо-востока к северо-западу, изредка ее заносит и к югу.

– Нет… странно как-то.

Стрелка перескакивает с запада на восток, и я невольно бросаю взгляд на мизинец Алексы. Еще вчера на нем красовались набитые фиолетовым буквы А-Л-Е-К-С-А.

Сегодня буква «С» наполовину исчезла, а последней «А» и вовсе след простыл.

7

Алекса наклоняет компас, наблюдая за стрелкой.

– И как это понимать?

У меня на языке вертится тот же вопрос. Но не про компас.

Не могу не поглядывать на ее палец – дважды, трижды убеждаюсь, что игра света тут совершенно ни при чем, однако я решаю попридержать любопытство. Сперва надо разобраться с нашим неисправным компасом. До Убежища Алекса никуда не денется, а значит, расспросить ее я успею.

– Ему что-то мешает. На тебе нет ничего магнитного?

Алекса закатывает глаза:

– Я на лодке с самого начала. Если дело во мне, то почему он раньше такое не вытворял?

Она права.

– Ладно, просто я сама ничего толком не понимаю.

Отчасти я вру. Но пока я не уверена, как адекватно сформулировать мысли.

– Может, где-то рядом какая-то геомагнитная аномалия? – добавляю я.

И под «какая-то» я имею в виду вполне конкретную.

– Хм, – отзывается Алекса, повертев компас в руках.

Отец в своих записях ни разу не упоминал его название, но на карте, изображенной от руки, остров Убежище расположен внутри огромного треугольника, чьи неравные стороны обозначены синими точками и черточками. Про странные аномалии, с которыми отец мог столкнуться, напрямую – тоже ни слова, но нечто подобное наверняка случалось – доказательства встречаются между строк.

Я бережно отделяю одну высыхающую страничку от другой, пока не нахожу ту самую, которая не давала мне покоя. Заголовок в верхнем левом углу гласит: «КАК ПРОЛОЖИТЬ КУРС БЕЗ КОМПАСА».

Уголок листа явно загибали чаще других. На полях папа нарисовал таблицу из двух колонок – с часами и пометками. Один абзац печатного текста помечен аккуратной синей звездочкой. Просмотрев его, обнаруживаю массу полезной информации.

То, что страница содержит ровно то, что нам надо, вселяет в меня уверенность и страх. Теперь мы вряд ли потеряемся в океане. Кто-то из команды отца сумел пересечь западную сторону треугольника и вернулся на берег в целости и сохранности, чтобы доставить его останки.

Останки… вот где ко мне подкрадывается страх.

Раньше я даже не задумывалась, как именно мой отец превратился в склянку с кровью и зубами, а надзиратели, вернувшие мне его в таком виде, не спешили делиться со мной известиями. Не стану говорить, что ни разу не скатывалась в клоаку скорбных мыслей… Но я всегда вытягивала себя оттуда прежде, чем утонуть.

У меня вообще-то не так много сведений, но я считаю, что отец мертв. Поверить меня заставил не пузырек с кровью – хотя от него, конечно, мороз по коже, – а кольцо. Если папа и любил что-то… кого-то больше меня, то это была именно мама. Я на тысячу процентов уверена, что отец никогда бы не расстался с обручальным кольцом – а значит, его попросту сняли с холодной, мертвой руки.

Поэтому я могу только гадать.

Может, по пути домой разразился шторм и папа упал за борт. Голодные волны поглотили его, как Кирибати, а затем спутники вытащили сетью раздутое тело.

Или он умер от голода на острове и труп решили не возвращать домой – слишком уж сложно. Да и зачем мне труп?

За подобные теории я цепляюсь в моменты, когда руководствуюсь логикой. Когда на что-то надеюсь. Но бывают и другие дни – например, когда меня притаскивали обратно в барак, схватив за плечо стальной хваткой, – тогда моя голова отключается, а в дело вступает чутье.

И в такие моменты я ныряю в странные, жестокие мысли.

Вдруг отца убило нечто неизведанное? Может, его команда в попытках покорить остров столкнулась с чем-то таинственным и он умер от страха.

А может, в его исчезновении нет ничего загадочного. Он перестал быть полезен Стае, и его мгновенно – пуф! – превратили в лужицу крови. Чему, несомненно, предшествовала мучительная боль. Волки ведь беспощадны.

Есть и другой вариант. Отец всегда с ними соглашался, но однажды сказал «нет», и его сразу застрелили, как Берча в день Зеро.

Но в конце концов я всегда прихожу к единственной несомненной истине: мой отец не лжец.

И теперь его исчезновение ничего не меняет.

Неважно, что ждет нас на острове. Если у нас будет хоть крошечный шанс обрести свободу, о чем писал мой папа, то Убежище гораздо лучше клеток и подрезанных крыльев.

Мы собираем самодельный компас из шариковых ручек и веревки, ориентируясь по солнцу, тени и стрелкам на часах Алексы. Мы частично смешиваем два разных метода, описанных в книжке, ведь выбрать определенный мы не можем – не хватает материалов.

Убедившись, что мы восстановили прежний курс, я достаю из ящика бутылку «Хейвенвотер» и питательный батончик. Стараюсь открыть его как можно тише – зато Алекса ни о чем подобном не задумывается. Шелест упаковки мешает Хоуп, спящей на другом краю лодки, но, к счастью, она переворачивается, не открывая глаз.

Мы с Алексой жадно принимаемся за еду, словно у нас в руках не батончики, а манна небесная.

Алекса смотрит вдаль. Сидит на скамейке, упираясь локтями в колени, вертит в руках «Хейвенвотер». Соленый ветер треплет черные пряди, но Алекса не обращает внимания.

Я заплетаю волосы в небрежный «рыбий хвост». Коса переливается дюжиной песочных оттенков: от яркого, выбеленного солнцем, до темного, какой остается на берегу после отлива. Перехватываю длинную косу тонкой прядью и закрепляю.

Сейчас можно спросить Алексу насчет стершихся букв. Но чем дольше мы сидим в молчании, тем сложнее мне его нарушить, особенно провокационным вопросом.

– Почему ты не побежала? – наконец переводит на меня взгляд Алекса. Глаза у нее как черный кофе или шоколад. Глубокие, но с горчинкой. – На пляже. Ты пряталась.

Ответ кажется мне очевидным. Впрочем, не я в момент нашего знакомства стояла над телом офицера. У меня-то пистолета не было.

– Ты убила офицера? – Вот и постаралась никого не провоцировать.

Надо отдать Алексе должное – на столь прямолинейный вопрос она реагирует спокойно. По сузившимся глазам ясно, что она еле сдерживается, но тем не менее.

Я сдаюсь первая:

– Пряталась потому, что хотела сперва переждать, а уже потом рвануть к лодке. Я часто сидела на том настиле и знала про мины.

– Переждать, – повторяет Алекса. Она не переспрашивает, а констатирует факт. Может, даже осуждает.

– Я… – закусываю губу, – посчитала, что лучше учиться на ошибках других.

– То есть дать им подорваться вместо тебя.

Именно это я и имею в виду, разумеется. Но в версии Алексы все звучит куда хуже. Внутри меня приходит в движение нечто темное, и мой внутренний компас окутывается облаком осьминожьих чернил. Не моя вина, что под песком прятались мины – наступи я на одну, никому это бы не помогло. А если бы я вышла из укрытия, чтобы храбро предупредить несущуюся толпу о смертельной опасности, меня бы просто растоптали или застрелили.

Но на острове погибли люди, а я – здесь, в лодке. Я жива, потому что сумела вырваться на волю, перепрыгивая через кровавые ошметки.

– Значит, мыслили мы одинаково, – говорит Алекса. – В общем и целом.

Не понимаю, к чему она клонит, что, вероятно, отражается у меня на лице. Алекса усмехается, дескать, как же она удачно пошутила, и подносит полупустую бутылку к губам. Она пьет, пьет и пьет, пока на дне не остается ни капли.

– Мы обе использовали их, чтобы избавиться от мин и не подорваться самим, – произносит Алекса. – Чтобы сбежать. Верно?

Ничего нового она не сказала. Киваю, мол, очевидно.

– Разница лишь в том, что у тебя план созрел, когда спасать их уже было поздно, – продолжает Алекса. – А я вот взорвала фабрику, чтобы все завертелось.

8

Жил да был мир, полный мечтаний, вопреки душевным мукам, и любви, вопреки изломанности.

Жил да был мир, полный красок: желтая разметка на черном асфальте шоссе, россыпь цветов всех оттенков радуги.

Теперь его поглотило море, и то, что от него осталось, задыхается среди буйной зелени проросших сорняков зависти и власти. А иногда и любви к справедливости, которая не знает меры и причиняет боль.

Теперь стало сложно отличить цветы от сорняков.

9

Алекса как одуванчик. Она умело скрывает тайны, словно крошечные лепестки, которые вот-вот обратятся в дым. А ее признание – чудовищное, до боли честное – вызывает еще больше вопросов.

Пытаюсь подобрать слова. Ничего не выходит.

– Не говори остальным, – предупреждает Алекса. – Будет неловко.

Хоуп и Финнли имеют право знать правду. Впрочем, когда Алекса поделилась своим секретом, нам обеим действительно стало неловко.

– Почему ты мне рассказала?

Она внимательно следит за мной несколько минут, но что-то явно изменилось. Взгляд ее по-прежнему острый – он буквально пронзает насквозь. Как кухонный нож, на который смотришь и вдруг понимаешь: он создан, чтобы резать томаты, а не человеческие сердца. Острие нацелено не на меня. Вернее, уже не нацелено.

– Ты в курсе, что я убила офицера, но не боишься меня, да?

Хочу возразить, что она ошибается. Я боюсь. Я – в ужасе, но не из-за ее прошлого, а из-за того, как она способна так просто о нем рассказывать. Из-за того, что она еще, наверное, хранит глубоко внутри себя. С глаз долой и из сердца вон. Из-за того, что подвигло ее на подобные поступки.

Может, Алекса догадывается, что я хочу копнуть глубже ей под кожу и выведать остальные тайны, понять ее. Может, страх слишком хорошо спрятан за сопереживанием.

Нужно расспросить Алексу прямо сейчас, пока она в настроении, и постепенно подобраться к провокационной теме – к татуировке. Но сначала надо пошатнуть ее стены:

– Жалеешь?

– О чем? – Алекса рассеянно покусывает ноготь большого пальца. – Что убила или что тебе протрепалась?

Молча жду. Уточнять пока нечего.

Алекса не отвечает. Видимо, это и есть ответ.

– Я собиралась бежать, – говорю я. – И добралась бы до цели. Если честно, я верю, что у меня бы получилось.

Без взрывов.

Без смертей.

– А я бы в мгновение ока умерла. – Алекса встречается со мной взглядом – на долю секунды, после чего смотрит на волны. – Все мы делаем то, что должны, да?

И меня осеняет: Алекса ровно настолько же одинока, как и я. В лагере у нее никого не осталось – судя по тому, что она устроила на фабрике. И если бы она хотела еще кого-то спасти, то в нашей лодке оказалось бы не четверо беглецов, а пятеро.

Финнли и Хоуп хотели добраться домой, в Санта-Монику. Может, и Алекса думала к кому-то вернуться.

– Кто он? – спрашиваю я. – Кого тебе не хватает?

И, будто по щелчку пальцев, Алекса вновь закрывается.

– Неважно. Его больше нет.

В ее «нет» звучит разряд в десять тысяч вольт, и я не собираюсь его касаться.

Лучше идти мирным путем.

– Но я отлично понимаю, каково…

Она резко вскидывает ладонь, и я испуганно замолкаю. Алекса смотрит поверх моего плеча на остальных девчонок.

Оборачиваюсь. Финнли и Хоуп не спят. Они смотрят на что-то вдалеке. Наш разговор с Алексой ни одна ни другая, кажется, не расслышали. Что привлекло их внимание? Окидываю взглядом океан, но вижу лишь поблескивающую в лучах солнца воду. Океан кажется бескрайним.

– Иден? – зовет Финнли. – Это оно?

Переглядываемся с Алексой. По крайней мере, не я одна ничего не понимаю.

– Оно – это что?

Может, мое идеальное зрение не настолько идеально и с последнего визита к офтальмологу, который случился за полгода до дня Зеро, я начала потихоньку слепнуть, как старушка?.. Но нет, контуры четкие, цвета яркие. И вижу я только воду и небо.

– В твоей книжке есть рисунок острова, – продолжает Финнли. – Тебе не кажется, что похоже на него?

Речь идет только об одной книжке и единственном рисунке. Я быстро пролистываю страницы в поисках – судя по тому, что я уже разобрала, – там были строчки о том, как ловить рыбу. Вот она! Отец полностью перекрыл печатный текст рисунком, выполненным синей ручкой. Линии разной длины, штриховка, точечки. От края до края тянется берег. За ним – частокол деревьев, перед ним – бурлящие волны. И тщательно вырисованный высокий тотемный столб, устремленный в небо: он стоит возле густых зарослей.

Из-за утреннего плавания чернила на полях потекли, но рисунок все же сохранился.

Правда, сейчас вокруг нас лишь вода. И нет никакого острова. Так?

– Можно я гляну еще раз? – Финнли протягивает руку, продолжая глазеть в прежнем направлении. – В смысле, на рисунок.

Пересекаю лодку, чтобы отдать Финнли книжку… но роняю ее на палубу, так и не успев вручить ей руководство. И чуть ли не падаю сама. Всего три шага – и на горизонте возникает то, чего там раньше не было.

– Алекса! – зову я. – Ты должна это видеть!

10

Мой отец был педантичен. Безупречная речь, всегда гладко выбритые и пахнущие мятой щеки, никакой грязи под ногтями – он ее не выносил. Любовь к идеальному порядку пронизывала все сферы его жизни. Я вижу это в каждой точке, линии и изгибе рисунка – они в точности повторяют каждую точку, линию и изгиб острова, к которому мы приближаемся.

Поэтому я не понимаю, каким образом лодка доплыла до него за столь короткий срок. Подробнейшие указания и координаты говорили о том, что путь неблизкий. Вдобавок в своих заметках папа вообще не упомянул об этой странной оптической иллюзии. Почему с одной части лодки остров виден, а с другой – нет?

Но, несомненно, перед нами остров Убежище. Мои чувства, как флюгер на ветру, мечутся от радости к страху и обратно. Он существует! Найдем ли мы на суше свое убежище, конечно, остается загадкой. Но, по крайней мере, теперь я знаю, что у нас хотя бы есть надежда.

Мы с Хоуп, поправляя парус, разворачиваем лодку. Сейчас остров виден с любой точки. И, сообразив, что мы наконец-то преодолели скрывающий его барьер – барьер ли? – мы направляемся к самому острову.

Сперва нам кажется, что до берега – меньше часа плавания. Да и остров выглядит маленьким. Похоже, его можно за час обойти по периметру. Как там могут размещаться беглецы?

Однако, несмотря на приличную скорость, с которой мы рассекаем воду, до берега мы добираемся лишь к вечеру. И нам сразу становится ясно: остров в действительности гораздо большего размера, чем мы предполагали.

Мы чувствуем себя крошечными уже на мелководье, кристально чистом и голубом. За девственной полосой песка растут грозные великаны-деревья: они выше нашей мачты в четыре раза. Я замечаю тотем из девяти глыб с высеченными на них огромными мрачными лицами. Маленьким здесь кажется лишь небо – тонкая голубая полоска, которую почти не видать за зелеными верхушками. Листва настолько густая, что пропускает лишь тонкие лучи света – и то, когда ее шевелит ветерок.

Хоуп опускает парус, а я перемахиваю через борт. Вода встречает меня приятной прохладой. Вместе с присоединившейся ко мне Финнли подтягиваем лодку к берегу.

Мы постепенно замедляемся: чем меньше нам помогает океан, тем тяжелее становится ноша. Алекса и Хоуп спрыгивают в воду возле самого берега, и она плещется у их лодыжек.

Вчетвером мы толкаем лодку вперед, дюйм за дюймом, пока она не оказывается полностью на суше.

Первой перестает толкать Алекса. На гладком мокром песке остаются аккуратные следы ее ног – единственный признак, помимо тотема, что на острове есть люди.

– Неплохо, – бросает она нам через плечо. – Отсюда лодку унести не должно.

Я не совсем согласна. Вернее, я вообще не согласна, однако у меня уже ноют все мышцы. Ощущаю на себе взгляды Финнли и Хоуп. Они продолжают держаться за лодку: наверное, готовы толкать ее еще целый час, если я посчитаю это необходимым. Хоуп раскраснелась. Она такая тоненькая – удивительно, как не переломилась. Финнли покрепче, но ненамного.

– Даже если ее унесет, – произносит Финнли, – нам уже некуда плыть.

Она права, но ее слова никого не утешают.

– Пока что все будет хорошо. Забирайте бутылку «Хейвенвотер» и на всякий случай как можно больше батончиков.

В глазах Хоуп мелькает облечение, но вслух она ничего не говорит. Мы нагружаемся припасами и отправляемся в путь по следам Алексы – туда, где песок вновь становится сыпучим и прилипает к ногам. Следы сворачивают к тотему, у которого замерла Алекса.

Она внимательно изучает каменный столб – крошечная по сравнению и с ним, и с буйными джунглями позади тотема.

Мы останавливаемся рядом, в тени.

– Это… ведь не убежище? – спрашивает Хоуп.

– Если верить описанию в книжке, то нет. – Пробегаю пальцами по бороздкам высеченного в камне лица. – Думаю, храм должен был где-то там, – киваю на джунгли, – в чаще.

Смотрим на тотем. А он глазеет на нас.

– О’ке-е-ей, – тянет Алекса. – Приятного вам созерцания, а с меня хватит.

Она отбрасывает волосы и возвращается обратно к океану.

Листва шуршит на легком ветру. Волны омывают берег. Кругом спокойствие, безмятежность. Ничего общего с тем местом, откуда мы прибыли, где песок начинен взрывчаткой и пропитан кровью. Никаких надзирателей, пуль, ножей.

Однако от мысли, что мы в ловушке – даже если ее унесет, нам уже некуда плыть, – у меня внутри, по позвоночнику, по ребрам, расползается холод, который не хочет уходить. Неуютно.

Увы, меня никто не предупреждал, что надежда бывает настолько тесно переплетена со страхом.

11

– А вы что, торжественную делегацию ждали? – интересуется Алекса, когда мы с Финнли устало приносим остатки припасов с лодки.

Она переворачивается и прикрывает глаза ладонью. Грудь у Алексы вся в песке.

Хоуп складывает наш запас питательных батончиков в аккуратную пирамиду около дерева, рядом с которым мы решили разбить временный лагерь – на таком расстоянии от тотема, чтобы мы его видели, но не находились совсем близко. Здесь, у самой кромки джунглей, как раз обнаружилась полянка, где нам хватает места с лихвой – если будем лежать рядышком, словно бревна. Алекса и вовсе приняла горизонтальное положение, как только мы нашли эту полянку.

– Ничего удивительного, – заявляет Финнли, хотя громче всех доказывала, что на острове нас встретят лишь оружейные дула. – Логично, что храм прячется в джунглях. Те, кто хочет найти Убежище, должны сперва потрудиться.

Она сбрасывает груду припасов в яму, которую я выкопала.

В кои-то веки я согласна с Алексой.

– Но разве те, кому нужно Убежище, не будут к этому моменту измотаны? Или даже при смерти? Заставлять изможденных людей трудиться ради возможности пожить в мире и спокойствии как-то нечестно.

– Если они действительно мечтают о свободе, то никакие трудности их не остановят.

Мы втроем дружно поворачиваемся к Хоуп. Она редко заговаривает, но всякий раз, как это происходит, мы к ней прислушиваемся. Всегда ли она была такой? Сколько в ней вытесала война – и сколько дали прекрасные гены, хорошее воспитание?

– А мне интересно, – продолжает Хоуп, – как у них обстоят дела с безопасностью. Почему берег никто не охраняет?

– Откуда ты знаешь? Может, мы просто их не видим, а они за нами давно наблюдают.

А вот Алекса сделана из другого теста.

Бросаю взгляд через плечо. Что, если она права? Да и Финнли, вероятно изначально, тоже не слишком ошибалась. Однако я вижу лишь деревья, высокие и мрачные. И жесткие, мертвые глаза тотема.

– Ну и пусть! – Финнли роется в яме с припасами. – О да! – выдыхает она, вытаскивая из груды вещей складной нож и коробок. – Без ножа нам было бы совсем худо. И… ого! Водонепроницаемые спички! Отлично.

Разбиваем лагерь – основную работу проделываем мы с Финнли. Хоуп усердно помогает, но Алекса предпочитает загорать. План таков: сначала обустроить место постоянной дислокации, потом отправиться на поиски храма. Остров огромен, а джунгли кажутся очень густыми. Где прячется храм – неизвестно. Может, на поиски уйдет целый день, а может – неделя. Или больше. Учитывая, что никакая делегация не доставит нас к пункту назначения.

Пролистываю отцовскую книжку.

– Укрытие, огонь, пища и вода. Самое главное, на чем и сосредоточимся. Как дела с «Хейвенвотером»?

Хоуп бросает взгляд на дисплей бутылки.

– Должно хватить где-то на четыре наполнения.

– Ладно. А сейчас займемся огнем, – делаю вывод я. – Ведь пищу надо как-то приготовить, а воду – вскипятить.

Финнли одобрительно кивает, что вселяет в меня оптимизм. Мир для нее делится на черное и белое, она смотрит на все сквозь призму логики и не станет слепо полагаться на удачу. Зато там, где нужно действовать последовательно, шаг за шагом, Финнли превращается в ценного помощника. Поэтому ее согласие с ходом моих мыслей весьма воодушевляет.

– Иден, соберите с Алексой длинные вытянутые листы и начинайте плести подстилки, – говорит Финнли. – Ты вчера упоминала, что работала на производстве шелка, верно?

Упоминала-то я совсем другое, но я не поправляю Финнли. Вверенные мне коконы использовали в сфере не текстиля, а продвинутых технологий. Общего у них – лишь слюна шелкопряда. Впрочем, основные принципы плетения мне знакомы. В гренарне была девчонка, которая украла кокон. Сунула в карман, пока никто, кроме меня, не смотрел. Она доставала его глубокой ночью и кропотливо сплетала тончайшую нить в мягкое, гладкое полотно. Ее поймали, когда она красила за гренарней уже ставшую размером с закладку ленту в багровый цвет. Столько грехов сразу! Больше я ее не видела. Ленту – прекрасный символ восстания, единственное, что помогало девчонке выживать, – мне приказали сжечь. Но я спрятала ее между страниц отцовской книжки.

Финнли встряхивает коробок спичек, бросает его Хоуп.

– А мы соберем веток на костер.

– И на оружие, – добавляет Хоуп. В ее устах слово кажется каким-то неправильным. – Заточим их, и будут копья. Мы сможем поймать рыбу. Или убить мелкое животное. – Она умолкает. – Или… крупное.

– Или человека, – наконец включается в разговор Алекса, приподнявшись на локте. – Чего? – пожимает она плечами. – Вдруг мы должны будем от кого-нибудь защищаться?

Ее признание – а я вот взорвала фабрику, чтобы все завертелось, – до сих пор не выходит у меня из головы. Не понимаю, должна я бояться или быть в восхищении, трепетать или быть в ужасе.

Изготовление подстилок кажется мне не таким уж неприятным занятием по сравнению с куда более сложной задачей – вытянуть из Алексы ответы.

Единственное, что заставляет Алексу покинуть облюбованное удобное местечко, – это перспектива сделать его еще удобнее. Разговор заходит о том, что мы будем вынуждены время от времени стирать одежду, включая нижнее белье, и хорошо бы сидеть на подстилках, пока вещи не высохнут.

– Ты и правда хочешь, чтобы песок был… ну… везде? – уточняет Хоуп, и ее вопроса оказывается достаточно.

– Ладно, ла-а-адно! – Алекса встает и отряхивается. – Пойдем.

Солнце нам отсюда не видно, но небо горит сотней оттенков розового и оранжевого.

– Встретимся перед наступлением темноты? – предлагаю я.

Финнли кивает, и они с Хоуп скрываются за деревьями. Тайком радуюсь, что наше с Алексой задание пока не требует углубляться в джунгли. Наверняка мы обнаружим все необходимое возле нашей поляны.

Растения с узкими, идеальными для плетения листьями покачиваются на ветру, как зеленые опахала над головами взмокших королей. Срываем как можно больше, складываем их в сверток из моей желтой кофты – вряд ли она пригодится мне в такую жару.

– Выкладывай уже, – требует Алекса, сдирая листья с ветки одним движением. – Ведешь себя странно.

Пытаюсь найти в себе прямолинейность, которую Алекса явно оттачивала всю жизнь. Проблема в том, что я понятия не имею, с какого вопроса начать.

– Расскажи, как ты все провернула, – решаюсь я.

Справляюсь с особенно густым пучком при помощи ножа и выпускаю из руки пружинистый стебель.

– Нам хватит листвы? – спрашивает Алекса.

Конечно, хватит, однако я ничего не говорю, надеясь, что мое молчание заставит ее откровенничать. Алекса обдирает с оголившейся ветки пять листков, один за другим, и бросает их в сверток. И закатывает глаза: дескать, опять ты взялась за свое.

– Как я провернула что именно? Как собрала бомбы? Или как прятала их от надзирателей?

Ее слова взметаются между нами бурной волной, которая уносит все мои возражения к океану.

– Или, – цедит Алекса сквозь зубы, – как я справилась в одиночку? Или как могу жить с руками по локоть в крови?

Ее глаза стекленеют от невыплаканных слез. Почти ощущаю укол вины, но вспоминаю, что Алекса сама решила пролить свет на свои тайны. И что проливала она не только его.

– Убери нож.

Проследив за ее взглядом, вижу, что успела сжать рукоять – да так, что костяшки пальцев побелели. А я ничего и не заметила. Вообще забыла, что держу нож.

Осторожно складываю его и прячу в карман, где ютится пузырек с останками моего отца.

– Слушай, я тебе уже объясняла, – морщится она. – Я стремилась убежать не куда-то, а просто прочь. Я не вру.

Алекса ловко расстегивает кожаный ремешок наручных часов: их циферблат всегда покоится на внутренней стороне запястья. Часы падают на песок, но она не обращает внимания и поднимает ладонь, как будто собирается мне помахать.

На бледном запястье, чуть ниже кисти, красуется татуировка: волчья морда.

Та самая.

12

– Ты одна из них?!

Выражение ее лица, на котором пляшут тени и лучики света, с порывом ветра меняется. Мгновенно настораживаюсь – теперь всякий раз, глядя на Алексу, я вижу призраки тех, кого отняла Стая.

– Прекрати пялиться на меня.

Она срывает с ближайшего растения пучок листьев.

Перевожу взгляд на океан. Все, что мне хочется сказать и спросить, сплелось в тугой ком, осевший где-то внутри.

Алекса резко сует листья в сверток из кофты – и тот падает на песок.

– Не стоило этого делать, – бормочет она и уходит к поляне, которую мы потихоньку обустраиваем.

Я не возражаю.

Наклоняюсь за рассыпавшимися листьями и замечаю блестящую на солнце застежку. Алексе нельзя беспечно разгуливать без часов. Разве она не понимает, что иначе ей придется раскрыть карты? Я могла бы ее окликнуть, но молчу. Остальные имеют право знать. Я не собираюсь им ничего говорить, облегчать Алексе задачу. Пусть все расскажет она сама, глядя им прямо в глаза. Она увидит их гнев. И боль.

Бреду к берегу, усаживаюсь на песке. Прибой щекочет пальцы ног. Благодаря Волкам – и Алексе – у меня годами не было возможности свободно расположиться у воды. С каждой набегающей волной накатывают исполненные горькой радости воспоминания. Моя крошечная семья, много лет состоявшая только из нас с отцом. Костры, которые мы жгли с Берчем под светом луны, поджаренный на огне зефир. Ракушки, морские звезды, замки из песка. Чайки, воровавшие у нас хлеб.

Мой мир, который я принимала как должное.

Порыв холодного ветра заставляет кожу покрыться мурашками. Вытряхиваю листья из любимой кофты и натягиваю ее на себя. Пока солнце еще не зашло, мне будет тепло. Надеюсь, что, когда настанет пора ложиться спать, от ветра меня защитят густые заросли вокруг поляны.

Принимаюсь за работу, сплетаю листья друг с другом. Занятие умиротворяет. Когда я заканчиваю третью подстилочку, солнце исчезает с посеревшего неба. Смеркается. Подушечки пальцев горят; куча листьев существенно уменьшилась – на четвертую подстилку их уже не хватит.

Замечаю неподалеку пару босых ног – Хоуп.

– Я присяду?

– Если найдешь свободный дюйм, – сметаю в сторону остатки листвы. – Сейчас горячий сезон – и на пляже не протолкнуться.

– Ох уж эти туристы! – Хоуп падает на песок, вытягивает стройные загорелые ноги и качает головой: – Ты могла вообразить, что будешь скучать по туристам?

– Я никогда не думала, что буду скучать по стольким вещам.

И не думала, что столько потеряю.

– Моя старшая сестра вечно жаловалась на них, мол, нет никого хуже туристов, – рассказывает Хоуп. – Она работала официанткой в рыбном ресторане на пирсе Санта-Моники.

– Вы оказались в Техасе вместе?

После дня Зеро людей начали запихивать в лагеря, построенные в основном на побережьях, где было опаснее всего. Таким образом Волки хотели разбить как можно больше семей. Я оказалась из тех немногих, кому повезло: меня оставили в своем родном городе.

Бабушка – с одной стороны, дедушка – с другой, пара блудных дядюшек… Не представляю, где они теперь. И живы ли вообще.

Хоуп не отвечает, и я впервые за время нашей беседы отвожу взгляд от океана. Хоуп подтягивает к себе колени, обхватывает их руками. Утыкается подбородком.

– Мне не дали попрощаться.

Не помню никого, кому бы такое позволили.

– И мне тоже. Ни с мамой, ни с бабушкой, ни с дедушкой.

Мама, правда, умерла задолго до войны.

– Никаких братьев или сестер?

– Единственный ребенок.

Берч был почти что членом семьи. Если бы до двадцати лет дожили мы оба, то Берч, наверное, действительно им бы стал.

– Иногда думаю, что так лучше, – добавляет Хоуп. – То есть проще. Не обязательно лучше.

Я не теряла ни братьев, ни сестер, но я ее понимаю. У меня сотни раз возникали похожие мысли: когда от сердца отрывают кусок за куском, быстро начинаешь жалеть о том, что еще помнишь, каково это – иметь целое сердце.

И никто не станет спорить, что целое бьется гораздо лучше разбитого.

Хоуп погружает пальцы ног в песок.

– Как темно, – произносит она. – Надо же!

Если бы не ломоть луны, зависший над горизонтом, мы очутились бы в кромешной тьме. Пора возвращаться на поляну – ветер набрал силу, стал холоднее. Можно разжечь костер, посидеть у огня.

– Жаль, что нельзя провести ночь у воды, – говорю я.

Меня совсем не тянет возвращаться к Алексе. Даже если она и в самом деле сбежала от жизни в Стае, она все равно помогла им изуродовать наш мир. Не то чтобы я не уважала ее смелость… здесь я отдаю ей должное.

Но Волки – хищники, и они заставили нас бояться.

Внезапно тишину разрывают резкие голоса.

Похоже, на поляне разразился скандал. Сперва громко возмущается Финнли, затем Алекса. У подножия огромного дерева уже полыхает пламя. А вдруг вместе с порывом ветра начался пожар?

Хоуп вскакивает на ноги и мчится к поляне, но мне туда совершенно не хочется.

Сколько бессонных ночей я провела, глядя в потолок и мечтая об Убежище… У меня и мысли не было, что здесь окажется бывший Волк. Но теперь остров – мой дом. Наш дом. Нравится мне это или нет, другой семьи у меня, вероятно, никогда не будет.

Поэтому я подхватываю три готовые подстилки и тоже срываюсь с места.

– Она – Волк! – взрывается Финнли, когда я приближаюсь. Огонь мирно горит в кольце гладких белых камней. – И когда ты собиралась рассказать, Алекса? Или хотела втихаря убить нас сегодня, когда мы будем спать? Думаешь, мы не видим пушку у тебя за поясом?

Алекса стоит прямо перед ней, сверлит ее острым взглядом.

– Если бы я хотела вас убить, то вы и до лодки бы не добрались.

Как бы ненавистно ни было для меня ее прошлое, но сейчас Алекса права: она спасла меня, когда я пряталась под настилом. Предупредила, чтобы я не двигалась. А могла бы с легкостью застрелить, избавить себя от лишних хлопот.

– Ты нас использовала, чтобы попасть на остров, – не уступает Финнли. – Месяцами шпионила за Иден, зная, что Убежище существует, и теперь дождалась своего! А сейчас ты намерена от нас избавиться!

Алекса стискивает зубы.

– У тебя плохая память! – огрызается она. – Я была против поисков острова.

– Но если ты не стремилась сюда, – говорю я, – то куда ты хотела попасть?

Алекса поворачивается ко мне, и я с изумлением замечаю, что у нее в глазах блестят слезы.

– Сколько раз тебе повторять? Я хотела сбежать!

Ее голос срывается, да и сама она явно на грани, буквально сглатывает подступающую истерику. Алекса не лжет, но что-то недоговаривает, я уверена. Как и в том, что она действительно не намеревалась нас убить.

– Погоди-ка, что значит «сколько раз повторять»? – Финнли переводит стальной взгляд с Алексы на меня и обратно. – Иден, ты в курсе? И молчала?

– Я недавно узнала…

– И что, решила скрыть, типа, мы не обидимся?

– Нет, я…

– А может, ты тоже из них, – заключает Финнли.

Она выдирает у меня сплетенные подстилки, хватает за запястье, выворачивая, чтобы проверить.

Дергаю руку обратно. И сама сверлю Финнли взглядом, не обращая внимания на рыдания, которые подступают к горлу. Предательница…

– Я что, похожа на человека, – ровным тоном произношу я, – который бросит все, лишь бы растоптать других?

– Мне кажется, она не имела в виду… – встает между нами Хоуп.

– Что я не имела в виду, а? – обрывает ее Финнли, и Хоуп сразу умолкает. – Внешность никакой роли не играет, Иден. И если ты похожа на бывшую богачку из особняка за пять миллионов долларов, это еще не означает, что ты ею была.

Ого! Неужели прошлое настолько въелось мне в кожу, если даже Волкам с их старанием не удалось его полностью стереть? Впрочем, дивиться тут, наверное, нечему. Притесняют только тех, кто раньше пользовался привилегиями. Правда, далеко не у всех они были настолько велики, как у меня. В бараки попала и куча народа из среднего класса.

– Я угадала, да? Надо же, какая счастливица, – говорит Финнли уже без былого огня, обратившегося в тлеющие угли. – По крайней мере, тебе было что вспомнить, пока ты день-деньской вкалывала и кормила шелкопрядов.

Алекса за ее спиной кривится. Я прикусываю язык.

– Финнли, – тихо зовет Хоуп. Ее никто не перебивает. – Здесь никто не хочет ссориться. Кроме нас самих… у нас больше ничего нет.

Финнли швыряет в костер горсть веточек. Пламя поглощает их, вспыхнув искрами.

– Вы и понятия не имеете, – шепчет Финнли, – каково это, когда тебя забывают. – Ее слезы градом падают на раскаленные камни и шипят, испаряясь. – Когда твои друзья вступают в Стаю, а тебя даже не приглашают. Когда ты хочешь быть одной из них: ведь ты этого заслуживаешь, потому что ты не из привилегированных, не из богатых. – Финнли сглатывает. – И когда ты потом ненавидишь себя за такие мысли… и за давнюю дружбу с теми, кто настолько кровожаден.

Я ожидала услышать все, что угодно, но не такое откровение. Бросаю взгляд на Алексу, готовясь к новому витку скандала, однако та слишком погрузилась в свои мысли.

– Я понимаю, каково тебе, – говорит Хоуп и неотрывно смотрит на огонь. – Ненавидеть их, а одного – любить. Гадать, знала ли ты вообще этого человека по-настоящему… и почему не замечала в нем надломов, когда вы жили в соседних комнатах.

Речь, несомненно, о ее брате.

Пламя вновь вспыхивает, трещит. Война точно такая же: хищная, ненасытная. Она пожирает все живое на своем пути, пока не останется ничего, кроме пепла.

– Я никогда не была кровожадной, – произносит Алекса. Она по-прежнему где-то далеко, не с нами. – Я поступала так, как считала нужным, чтобы выжить.

13

Выживание.

Это не вдох-выдох.

Не просто откусить, прожевать, проглотить.

Выживать вообще не просто.

Не каждый Волк был изначально кровожадным – в это я верю. Не каждый Волк хотел купить жизнь ценой жизней других.

Они тоже хотели жить – но не ценой собственных жизней.

И жажда крови победила. Клыки и когти, желание выкарабкаться любой ценой. А те, кто более мягкотел, не стали выступать против, чтобы не попасть в расход.

Откусить. Прожевать. Проглотить.

Стремление выжить рождается не только из храбрости, но и из страха.

14

Предусмотрительно держимся друг от друга на расстоянии. Никто из нас не цепляет чужие, взрывоопасные, больные темы. Впрочем, мы в течение двух часов почти не разговариваем.

– Вот они – наши! – Финнли выхватывает из груды вещей два спасательных жилета.

– А кто сказал, что вам положены подушки? – фыркает Алекса.

– Возьми мою, – говорит Хоуп. – Ничего страшного, мне и так хорошо.

Забрав у Финнли жилет, она кидает его Алексе, которая, конечно, облюбовала себе местечко у костра. Она, наверное, придвинулась бы к огню еще ближе, но не хочет сжечь подстилку или волосы.

Хоуп и Финнли устраиваются на ночлег среди зарослей. От нашей поляны их отделяют несколько метров и буйный кустарник.

Я ложусь неподалеку от подножия дерева – не слишком близко, но и не далеко. Песок подо мной холодный, подушка из кофты выходит не ахти. Я предпочла остаться без подстилки – лучше уж так, чем кто-то меня возненавидит за то, что я не доплела четвертую. Поэтому ночь меня ждет долгая. Во-первых, мне не удобно. Во-вторых, вокруг полно мелких мошек.

– Я не собираюсь следить за костром до утра, – внезапно заявляет Алекса.

Желающих нет. Никто не произносит ни слова.

Ясно. Если Финнли предпочитает не связываться с Алексой – а Хоуп старается не дать Финнли вновь закипеть, – работа ложится на мои плечи.

– Я послежу.

Мне не сложно. Да и вряд ли я скоро засну.

И по-моему, я не одинока – вокруг царит тишина, но не покой. Алекса притворяется спящей, но в свете костра видно, как напряжены ее мышцы. Из-за кустов то и дело доносится шелест листвы: кто-то из девчонок осторожно ворочается.

А я уже два часа пытаюсь понять, почему Финнли оказалась не с той стороны Волчьей границы. А сколько еще таких, как она, о которых я и не догадывалась? Размышляю, сколько между нами невидимых границ. Как долго мы можем их проводить, пока каждый не останется один-одинешенек на собственном рваном клочке земли.

Но некоторые границы стереть легче, чем другие.

Те, что начертаны на песке, совсем зыбки. Накатит волна прибоя, быстрая, мощная – и все.

А Волки чертят свои границы кровью. Жестко, инстинктивно, беспощадно. Если люди оказывались богатыми, если шелковые имплантаты в подушечках их пальцев были ровными и не оставили шрамов (бесшовная операция стоила тысячи долларов, поэтому определить тех, кто не мог себе такое позволить, было проще простого), они становились мишенями. Ты ходишь в частную школу, живешь в фешенебельном районе, водишь роскошный автомобиль и имеешь личную бутылку «Хейвенвотер»? Хоть что-то одно из данного списка – и конец. Ты – за чертой. Наука эта построена не на точности, а на эмоциях. Но работало все на удивление безошибочно.

Указательный палец левой руки Финнли изуродован шрамами. У многих людей шрамы от имплантации – на правой: расплачиваться ведь удобнее ведущей рукой. Волки, должно быть, не заметили у Финнли швов на указательном пальце правой… и просчитались. Финнли не из богатеев. Она – левша.

Шелк-технологии тоже выстраивали границы – меридианы, иссекающие планету, на которой страны третьего мира стали прогрессивными, а капиталистические утратили былую власть.

Огромную роль сыграла наша гуманитарная деятельность. Первыми были бутылки «Хейвенвотер» – однажды, к примеру, на край света отправили целых шесть тысяч штук. А позже в «ИнвайроТек» сделали открытие и выяснили, что протеин шелка можно использовать в стольких сферах, о которых инженеры и не мечтали. Тогда-то и появились новейшие лекарства: они выглядели как пластиковые карточки и не требовали хранения при низких температурах. В те годы возникли новые преуспевающие семьи-династии. И новые процветающие города. Центральная Африка и Азия изменились – они не то, что из себя представляли даже тридцать лет назад. Шелкопряды перекроили мировую политику – так, как никто и не предсказывал.

Шелк-технологии оказались полезны – для тех стран. А здесь они зачастую вызывали проблемы, толкая людей на грань выживания. Не было у нас и бесплатной выдачи вещей нуждающимся: ситуация не требовала подобных мер. Пока не выяснилось, что мы оказывали другим государствам чересчур уж щедрую помощь. Постепенно другие страны укрепили позиции, а мы начали их сдавать. Общество разделилось на тех, у кого деньги есть, и тех, у кого их нет.

У избранных – чистая фильтрованная вода и лучшие медикаменты, а остальные вынуждены влачить жалкое существование.

Гладкая кожа – против шрамов.

Но резали-то каждого из нас. Всех до единого.

Некоторые рубцы не так сильно бросаются в глаза.

Хруст ветки. Я распахиваю глаза. Месяц висит прямо над нашей поляной, в костре лишь тлеют угли. Похоже, я заснула, причем надолго. О берег шумно бьются волны – час прилива.

Бросаю в костер прутики, слежу, чтобы хоть какой-то из них загорелся. Лезу в расположенную неподалеку яму с припасами и роюсь там, пока не обнаруживаю фонарик, который сама же и спрятала накануне.

Снова хруст ветки. Вернее, мне кажется, что это именно она.

– Кто тут? – шепчу я.

Тишина.

– Алекса?

Поворачиваю фонарик к ее подстилке в надежде, что Алекса встала по нужде. Но, увы, она безмятежно спит, по-детски свернувшись клубком. И не шевелится, если позвать шепотом.

По моей шее проползает насекомое. Нервно его стряхиваю.

– Хоуп? – Осторожно шагаю к разделяющим нас зарослям. – Финнли?

Луч у фонарика яркий, но до их лежанок все равно не достает. Приближаюсь к зарослям и замечаю, что девчонки тоже крепко спят.

Потрескивает пожирающий свежий хворост костер. Свечу фонариком вправо и влево: кругом только песок. Мы до сих пор не встретили на острове ни души, однако это вовсе не значит, что мы здесь действительно одни. Памятуя о записях моего отца, мы не ждали, что остров окажется необитаем, но и не предполагали, что первая встреча с местными жителями случится глухой ночью.

Крадусь обратно к своему дереву, прислушиваясь к подозрительным шорохам.

В недрах джунглей шелестит листва. Наверное, где-то проснулась обезьяна, говорю я себе. Или это обычный порыв ветра.

И опять хруст ветки, но уже не такой громкий. И еще раз. Сижу у подножия дерева, запрокинув голову. Стараюсь на всякий случай не шевелиться – вдруг там нечто, мягко говоря, недружелюбное. Обращаюсь в слух на долгие минуты или часы, однако ничего не происходит. В конце концов все окружающие меня звуки смешиваются, убеждая меня в том, что опасность нам пока не угрожает.

Последнее, что я вижу прежде, чем поддаться сну, – это розовеющее предрассветное небо.

А потом меня резко будят, и я вижу над собой Хоуп.

– Финнли! – с тревогой произносит она без следа привычного спокойствия на лице. – Финнли пропала!

15

– А она не упоминала, что хочет отправиться на разведку? – спрашиваю я.

Алекса с деланым безразличием вскрывает упаковку батончика – их осталось совсем мало, скоро придется учиться ловить рыбу копьями, – но мельком бросает на нас взгляд, думая, что мы не замечаем.

Не приложила ли она руку к исчезновению Финнли? Объяснение, конечно, складное, но чутье подсказывает, что все-таки неверное. Алекса проспала целую ночь напролет: она даже не шевелилась, когда я подкладывала в костер хворост.

Да и Финнли предпочла держаться подальше, а не Алекса.

Хоуп меряет шагами поляну и успела вытоптать тропинку в песке.

– Она хотела поискать храм, но я думала, что она имела в виду, когда все проснутся, а не на рассвете.

– Конкретных планов мы еще не строили, – перебиваю я Хоуп. – Мы и без обсуждений собирались отправиться на поиски вместе. И при свете дня.

Иначе и быть не могло, убеждаю я себя. Проснулась Финнли рано: ночных шорохов, от которых у меня мороз шел по коже, она не слышала, а исследовать остров ей хотелось самостоятельно, без Алексы и без меня. У меня бы не возникло желания соваться в джунгли в рассветных сумерках, да еще и в одиночку, но Финнли явно до сих пор в обиде из-за вчерашнего. По крайней мере, она сердится на Алексу и на меня.

О странных звуках я никому и не рассказала. Я ведь никого не разбудила, когда хрустнула первая ветка. Каково им будет узнать, что я могла предотвратить… что бы ни случилось.

Ничего плохого не случилось. Вообще ничего.

Но я никак не могу выбросить из головы испугавшие меня шорохи.

За время войны я видела и слышала столько всего, что хотела бы забыть – поэтому сразу понимаю, когда дело нечисто.

Например, так было с одной девушкой. Я встречала ее в общей ванной каждое утро и вечер. Мы никогда не заговаривали, молча чистили зубы жесткими щетками без пасты… а однажды утром девчонка так и не появилась. Я пыталась расспросить остальных, но мне никто не отвечал. Она просто исчезла из лагеря.

Или как с пожилым мужчиной на выдаче ежедневной порции овсянки. Заключенный покорно окунал половник в кипящий котел, от жара которого руки краснели и покрывались волдырями, а если очередь продвигалась слишком медленно, его били электрохлыстом для скота. Он не протянул и шести месяцев.

А еще как с пастором, который упрямо продолжал проповедовать. Однажды в воскресенье утром тайные прихожане обнаружили его распятым – прямо как когда-то его Спасителя.

Я надеялась, что мы сбежали от Волков, подкрадывающихся к людям по ночам. От тех, кто любит красть, убивать, разрушать.

Но теперь я в этом не уверена.

Решаем отправиться, как только я сделаю из трех крепких палок острые копья. Найти Финнли хочет даже Алекса. Я и не думала, что она будет настолько обеспокоена.

Впрочем, вслух я свое удивление не высказываю. Алекса исследует берег, постоянно оставаясь у нас на виду, но в конце концов возвращается. Одна.

Пока я работаю ножом, Хоуп пролистывает руководство по выживанию. Если Финнли и впрямь отправилась на поиски храма, рассуждаем мы, то она использовала информацию из книжки. В часы плавания Финнли успела неплохо ее изучить и, конечно, запомнила рукописные примечания моего отца. «Можешь почитать, вдруг попадутся полезные советы, – сказала ей я тогда, – просто ничего не спрашивай».

Я жалею, что не держала книжку при себе, как собиралась изначально.

– Не нахожу ничего нового, – заключает Хоуп. – «Скрытые среди папоротников храмы, выстроенные из камней и тайн»… Лучше бы автор записей карту нарисовал.

Может, папа погиб раньше, чем успел это сделать. Мысль впивается когтями в мозг, и я отчаянно пытаюсь ее отогнать. Я предупредила Хоуп, что больше никаких дельных подробностей в руководстве нет, но она все равно захотела пролистать книгу еще раз. Проверить, нет ли в ней подсказок для тех, кто не собирается сдаваться на волю случая.

– Финнли считает, что в ней есть шифр, – говорит Хоуп, и я вытягиваюсь в струну, едва не вспоров ладонь ножом. – Что? Какой шифр?

Если он и существует, я бы его нашла. Я годами изучала руководство. Изучала своего отца.

Хоуп прикусывает губу.

– Она вчера рассказывала, и я очень старалась выслушать, но проваливалась в сон. Да и разбирать шепот нелегко… Помню только что-то про отметки… – Хоуп вздыхает: – Прости, бессмыслица какая-то получается. Эти записи, по сути, и есть отметки.

Что-что?

Тянусь за книжкой, Хоуп безропотно ее отдает. Единственное, что мне приходит на ум, – это табличка, в которой отец вел подсчет рыбы. Надо бы ее проверить. Открываю нужную страничку: две колонки, пойманная рыба и съеденная, по тридцать две галочки в каждой. Перебираю варианты, что еще это может означать, но все они кажутся дурацкими. Иногда рыба – это просто рыба.

– Мне стало интересно, вдруг тут… – взяв у меня книгу, Хоуп открывает рисунок острова, – …спрятана азбука Морзе?

Хоуп указывает на океан, волны которого заштрихованы линиями и точками, покрывающими полстраницы.

Ох! Теперь я не могу их видеть.

Неужели я не заметила их, хотя они были прямо у меня перед носом? Причем всякий раз, как среди записей встречаются рисунки.

Сзади подходит Алекса и заглядывает в книжку:

– А кто сумеет их расшифровать?

– Я знаю только сигнал «СОС», – признаюсь я. – А тут явно написано что-то еще.

– Угу, – бормочет Хоуп.

Алекса хмыкает:

– В руководство по выживанию должны вкладывать хотя бы шпаргалку с Морзе.

Сердце ухает в пятки. Если это послание для меня, то папа наверняка бы позаботился о том, чтобы я сумела его прочитать. Верно? Может, я что-то упускаю. А если Финнли оказалась настолько догадливой, то, пожалуй, она уже выяснила о моем отце нечто, неведомое даже мне.

Или выяснила о нем нечто такое, что ей знать нельзя.

Алекса направляется к яме с припасами. Лениво в них роется, пока не извлекает тоненький черный блокнот размером с ладонь.

– А он откуда взялся? – спрашиваю я.

Алекса пожимает плечами:

– Он валялся в лодке. Вдруг в нем что-то полезное?

Если бы его нашла я, то сразу же показала остальным. И успела бы запомнить его содержимое. Все-таки мы с Алексой не слишком похожи.

Алекса неторопливо листает странички, и я вижу, что это вовсе не блокнот, а календарь.

– Я-то думала, он пригодится, – говорит Алекса. – Кто хочет сувенир на память о две тысячи пятьдесят пятом годе?

Лето того года – возможно. Сентябрь – нет, спасибо. Странно, что отсчет в календаре не начинается со дня Зеро. И цифры на нем – черные, а не красные, как кровь Берча, словно жизнь в мире по-прежнему идет своим чередом.

А на самом деле мир разлетелся на куски.

16

План таков: отправляемся на поиски храма, ведь Финнли, по логике вещей, занята именно этим. А по пути будем настороже – вдруг нам встретятся сломанные ветки, следы чьих-то ног или какие-нибудь доказательства того, что Финнли тащили силком в глубь джунглей.

Говоря начистоту, я стремлюсь найти Финнли не просто так. Если ей удалось прочитать шифр, я хочу все разузнать. Я должна услышать правду – и про отца, и про остров. Что, если Финнли выяснила что-то про месторасположение храма – что-то очень важное для нас? Может, она ушла в одиночку не просто так?

Или ее кровью уже сейчас чертят новый календарь.

Гоню жуткую мысль прочь.

– «Хейвенвотер» хватит на два наполнения, – напоминает Алекса.

– Вот и прекрасно! – отзываюсь я. – Надо будет поискать источник чистой воды. Сложи в мою кофту фляги, ладно?

Мы обнаружили их – пару штук, полных и запечатанных, – еще в лодке, но хранили для экстренных случаев. Ну а фильтр, которого хватит всего на два наполнения, сгодится под данную категорию. Если наберемся храбрости, то сумеем растянуть его и на четыре, но рисковать опасно.

Удивительно, но Алекса не огрызается и не пропускает мои слова мимо ушей, что еще хуже.

Раздаю Хоуп и Алексе по готовому копью. Хоуп вертит свое в руках.

– Нам еще что-нибудь надо?

– Хорошо бы отмечать пройденный путь, – задумываюсь я. – Может, разрезать что-то на лоскутки и повязывать их на ветки?

– Спасательные жилеты? – предлагает Алекса.

– Нет, они чересчур яркие. Нужно что-нибудь менее броское. Если Финнли похитили, то лучше не оставлять им след из хлебных крошек.

– Тогда почему нас до сих пор не схватили? – спрашивает Хоуп. – И почему ты считаешь, что на острове вообще кто-то есть, кроме нас? Мы пока ни души не встретили.

– То, что нас не схватили, еще не значит, что они этого не планируют, – возражает Алекса. – Они с нами играют… а может, мы подопытные кролики в их эксперименте и они ждут, когда мы друг на друга набросимся. И сами перегрыземся до смерти, – добавляет она.

Ответ Алексы застает меня врасплох. Не то чтобы она несла чушь… напротив, ее версия звучит пугающе правдоподобно. Но подобный исход слишком далек от того, что я ожидала найти на острове, когда читала записи отца. И слишком далек от того, на что я все еще надеюсь.

Впрочем, я впервые вижу, чтобы Алекса столь пылко о чем-то рассуждала, и не хочу сбить ее настрой.

– По-моему, Финнли решила уйти без нас, – говорю я.

Я заставляю себя поверить именно в это. Такая версия событий выглядит наиболее реальной – особенно в свете вчерашнего скандала и того, что Финнли вроде бы прочитала морзянку.

– Лучше уж отправляться без ничего, чем с лоскутками из наших суперъярких жилетов. Не нужно рисковать.

– Давайте разрежем мои штаны, – предлагает Хоуп.

Она еще тщедушнее меня, а температура по ночам сильно падает, так что лишать Хоуп одежды мне даже стыдно. Бросаю взгляд на Алексу, но ее шорты едва прикрывают зад.

– Берите мои. Все равно хотела их укоротить, – вру я.

Наверное, мне придется сплести из листьев одеяло.

– Точно? – спрашивает Хоуп. – Я совсем не против пожертвовать своими.

– Ничего страшного, – машинально отзываюсь я, хотя уже ни в чем не уверена.

Однако вызвалась я сама, да и Хоуп явно вздохнула с облегчением. Поэтому я принимаюсь за работу.

Отправляемся на поиски храма: бредем наугад, время от времени отмечая деревья лоскутками ткани. Кругом буйствует густая зелень: о песчаной почве мы догадываемся лишь потому, что еще не провалились прямиком к центру земли.

Обнаженную кожу ног царапают и щекочут ветки. Странное ощущение, успокаивающее и тревожащее в одночасье. Когда я была в лагере, то жаждала попасть именно в такое место: нетронутое, чистое, незапятнанное цивилизацией. Совершенно не похожее на то, во что превратился наш мир, где с переменным успехом борются потрескавшийся бетон и вездесущие сорняки.

А теперь, очутившись на острове, я понимаю, насколько он не похож на мои фантазии. Я воображала, как свобода подарит мне покой. Безмятежность. Гармонию. Передышку.

Ничего подобного.

Когда воцаряется тишина, я начинаю подозревать, что дело нечисто.

Тысячелетние лианы переплетаются, обвивая деревья, чьи стволы толще, чем мы втроем, вместе взятые. Представляю, как между ветками прячутся готовые в любой миг наброситься боа-констрикторы, как часто случалось в моих детских кошмарах. Чем дальше мы заходим, тем гуще заросли. Закрадывается паранойя: не могу прогнать мысли о том, что́ же скрывается под листвой. Один намек на змею – и я готова рвануть обратно к берегу и окопаться на пляже. Ну а потом?

Я забралась так далеко не для того, чтобы прятаться.

Перед каждым шагом втыкаю копье в зелень под ногами. Змей нет. Даже ящерицы не пробегают. Нет ни следов, ни сломанных веток, ни намеренно сделанных отметин… Ни единого намека на то, куда делась Финнли. Только песок.

А вдруг она не хочет, чтобы ее нашли? И не собирается к нам возвращаться?

Опять же, она могла выбрать любую из сотни тропинок. Поэтому надо сосредоточиться на обнаружении храма – конечной точке пути, каким бы он ни был.

Через час или два – прогресса никакого. Мы продолжаем углубляться в джунгли, и лоскутки теперь приходится экономить. Нет никаких доказательств того, что здесь недавно была Финнли, да и храма тут нет. Меня беспокоит, что отец столь подробно описал, как обнаружить остров, но почти ничего не добавил о том, как найти храм.

Я сильно нервничаю.

В конце концов мы выбираемся на небольшую полянку. Ветки деревьев не столь густо устилают землю, но зато повсюду лежат огромные, поросшие мхом глыбы – словно усталые путники, павшие духом и обратившиеся в камень. От поляны разбегаются три тропинки, обрамленные сомкнувшимися кронами. Они напоминают тоннели, заросшие и труднопроходимые, как и все на этом острове.

– Надо бы карту зарисовать, – говорит Хоуп и легонько касается мшистого камня. – Чтобы не заблудиться.

Финнли могла бы здесь заблудиться, слышу я спрятанный в ее словах смысл.

Алекса закатывает глаза и растягивается на длинной и плоской, будто кровать, глыбе.

– Мы оставляем лоскутки. У нас проблем не будет.

У меня есть тупой карандаш – очередная неожиданная находка Алексы из ячеек лодки, – но в руководстве нет чистых страниц. Они исписаны вдоль и поперек синими чернилами. Я смотрю на аккуратный почерк своего отца.

– Ткань скоро закончится, – отзываюсь я, пролистывая книжку еще раз и убеждаясь, что в ней нет даже пустого уголочка. – В общем, мысль хорошая.

Выдираю «Сентябрь» из карманного календаря. Попробую нарисовать карту на обратной стороне. Может, туда и пара пометок влезет.

Хоуп, на долю которой выпало нести мою кофту с припасами, откручивает крышку «Хейвенвотер» и чуть-чуть отпивает, после чего принимается мерить поляну шагами.

Я, устроившись на камне, начинаю набрасывать на листке уже пройденные ориентиры.

– Присаживайся, Хоуп. Я подвинусь.

Она бросает внимательный взгляд на мох и корчит гримасу:

– Нет. Но спасибо.

Мох под моими ступнями – скользкий, прохладный. Не понимаю, почему Алекса способна так расслабленно на нем лежать. Орудую карандашом как можно быстрее, чтобы поскорее подняться, хоть натруженные мышцы и радуются отдыху. Мы все утро шли в гору.

Краем глаза замечаю, как бледная Хоуп, зажмурившись, стискивает пальцами переносицу. Делает глоток из бутылки, но такой маленький, что им, наверное, и горло нельзя промочить.

– Ты в порядке? – спрашиваю я. – Выглядишь не очень.

– Просто на секунду голова закружилась, вода помогает, – отвечает она и на миг прикладывается к бутылке. – Слежу, чтобы не выпить больше положенного, но… думаю, у меня начинается обезвоживание…

Смутно вспоминаю, как подобное однажды случилось с моей матерью, когда я была совсем маленькой. Мы целый день провели на солнце, под парусом, и мамины силы ушли на заботу обо мне. В итоге ночевали мы в пункте первой помощи, ожидая, пока капельница не восполнит жидкость, которую потерял мамин организм.

– Пей сколько надо, – говорю я. – Мы найдем еще.

Но я понимаю, что назревает серьезная проблема.

Мы что, будем ставить Финнли превыше всего? Или сосредоточимся на источнике воды, чтобы позже продолжить ее поиски?

Я уже знаю, что выберу.

Предлагаю варианты остальным.

– Голосую за воду, – сразу откликается Алекса. Честно говоря, ничего удивительного.

– Хоуп?

Она с минуту молчит, но, наконец, смотрит мне в лицо. Ее взгляд тяжелеет.

– Я тоже за воду. Не хочу, но проголосую так.

Она понимает, к чему клоним мы с Алексой: мы можем хоть до вечера бродить по джунглям, но вряд ли обнаружим Финнли.

– Мы ее не бросим, слышишь? – произношу я. – Просто… сперва найдем источник сил, чтобы искать гораздо тщательнее.

Хоуп, сглотнув, кивает:

– Ага.

После еще некоторого количества воды и батончика она выглядит получше.

– Готова? – протягивает Хоуп ладонь Алексе, чтобы помочь ей подняться с каменного ложа.

Та делано вздыхает и отмахивается:

– Идите без меня. Найдете воду – возвращайтесь.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не брякнуть то, о чем пожалею. Но слишком поздно замечаю, как меняется взгляд Хоуп – такой ярости я в ней раньше не замечала.

– Ты здесь не принцесса, а мы – не твои рабы.

Алекса изумленно подскакивает, но Хоуп не останавливается:

– Мы с Иден терпели тебя с тех самых пор, как нам не повезло оказаться с тобой в одной лодке. А ты? Неблагодарная, бесполезная! – Глаза Хоуп блестят, щеки раскраснелись. – Я тебя вчера перед Финнли оправдывала, ты в курсе? Я не спешу судить тех, кого не понимаю, ведь я могу многого о них попросту не знать. Поэтому стараюсь разглядеть в них лучшее. Но меня достало, что ты сидишь сложа руки, а всю работу сваливаешь на нас! Ты застряла на этом острове, как и мы, и теперь тоже будешь вносить вклад в общее дело. С меня хватит!

На показавшееся вечностью мгновение каменеет даже ветер в листве.

Затем тишину нарушают шаги и тяжелое, прерывистое дыхание Хоуп. Она, не оглянувшись, медленно входит в один из зеленых тоннелей.

Прежде чем отправиться за ней, бросаю на Алексу долгий, выразительный взгляд. В ее глазах – пустое, непроницаемое выражение. Однако она не заставляет себя ждать и шагает следом.

17

Когда мы с Алексой догоняем Хоуп, я открываю руководство на четырнадцатой странице. «Как найти воду» – гласит заголовок. Просматриваю печатный текст, пытаясь различить его между записями отца.

– Тут есть масса подсказок – следы животных, стайки насекомых, траектория полета птиц. Всякое такое.

Интересно, пользовался ли папа этой информацией, когда попал сюда? Бродил ли часами со своей командой в поисках источника пресной воды? Нашел ли хоть какой ручей?

В голову вдруг приходит идея.

– А поиски воды, возможно, помогут обнаружить и Финнли, – говорю я. – Где бы ни был храм, построили-то его наверняка рядом с источником! Поэтому, если найдем воду… то есть когда мы ее найдем, – поправляюсь я, – надо будет идти вдоль берега.

Хоуп расправляет плечи и оживляется. Я уверена, что из-за обезвоживания она чувствует себя виноватой, пусть и помалкивает. Мол, если бы только ее тело было выносливее, нам бы не пришлось отвлекаться от Финнли.

– Если нам попадется грязь, то под ней будет грунтовая вода, – встревает Алекса, которой, в отличие от Хоуп, не стыдно открывать рот. – Меня бабушка научила во время потопов, когда из крана текла только зараженная гадость, а взять «Хейвенвотер» было негде… Короче, надо выкопать в грязи ямку и подождать. А если она наполнится водой, то пропустить влагу через ткань, чтобы очистить от грязи.

– Алекса… это же гениально! – восхищаюсь я. – Спасибо.

– Но лучше использовать «Хейвенвотер», – замечает она безо всякого выражения. – Никогда не знаешь, отравишься ты проточной водой или нет.

Звучит так, будто она сталкивалась и прежде с чем-то подобным. Вспоминаю ощущение, что Алекса одинока ровно настолько же, как и я.

– Это случилось с твоей бабушкой?

Алекса не отвечает, а когда я бросаю на нее взгляд, она лишь рассеянно тычет в листву копьем, словно собралась на кого-то поохотиться.

– Стая наобещала ей всякого. Мол, после переворота ее ждет новый дом, если она захочет перебраться в глубь страны, – произносит Алекса через минуту. – А она не дожила. Инфекция ее быстро прикончила.

– А ты почему не перебралась в глубь страны?

Этим вопросом задавались все, кто очутился в бараках: почему некоторые Волки предпочли не переехать в наши ныне свободные особняки со сверкающими на солнце бассейнами и ровно подстриженными газонами, а стать надзирателями. Потом мы сообразили, что для большинства из них «зажить лучше» оказалось синонимом «получить максимум власти». А еще дело было в садистском желании наблюдать за нашими страданиями.

Алекса не из таких.

Она вновь замыкается в себе, прямо в лодке, когда я спросила, кого ей не хватает. Бабушки, не сомневаюсь… но если та умерла, а Алекса все равно не уехала, значит, ее держало что-то другое. Кто-то другой.

– Думала, что смогу помочь, – отвечает она.

Долгое время мы молчим, нырнув в глубины собственных мыслей. Всякий раз, как нам попадается нечто отличное от общего пейзажа, я останавливаюсь и делаю пометки – дерево с черным как смоль дуплом, почти не заросший участок песка, необычные ярко-голубые цветы. В какой-то момент я принимаю особенно витые лианы за гадюк и едва не падаю с сердечным приступом. Хоуп приходится меня утешать.

Впрочем, чего это я? Мы ведь еще не увидели ни одной змеи. Никаких следов животных. Ни муравейников, ни птичьих стай. Ничегошеньки – ни единого признака жизни. Мы следовали всем указаниям из руководства, но надежда так и не забрезжила перед нами.

– Ты в порядке, Иден? – спрашивает Хоуп, и я моргаю.

Поднимаю взгляд. Ослабляю мертвую хватку, которой вцепилась в книжку.

Куда нас занесло? Что это за место, где девчонка может исчезнуть в ночи и не вернуться? Мы можем часами брести сквозь джунгли и не найти ничего – ни намека на жизнь, на свободу, о которой писал мой отец? Где не видно даже птиц? Даже жучка?

Как-то… нехорошо.

– Ага, – отзываюсь я. Какая польза от того, что мы поддадимся отчаянию? – Пойдем дальше.

И мы упрямо продолжаем путь, правда, замедлив шаг из-за усталости. Иногда делаем привалы, чтобы перекусить, выпить воды, заточить ножом карандаш. Выдрав из календаря «Ноябрь», я принимаюсь за очередные пометки, и вдруг Хоуп хватает меня за локоть.

– Ребят… вы слышите? – шепчет она, как будто боится что-то спугнуть.

Сунув записи в книжку, закрываю глаза. Напрягаю слух. И различаю не только шелест листвы и потрескивание веток.

– Вода?

Хоуп расплывается в улыбке:

– И это не прибой. Звук совсем рядом.

От облегчения я готова заплакать. Какая удача в конце столь безрадостного дня! «Шум воды (северо-восток)», – записываю я около последней пометки с ориентиром.

Алекса вынимает из свертка с припасами вторую флягу и вскрывает запечатанную крышку, а затем жадно выхлебывает сразу четверть. Мы с Хоуп не осмеливались выпивать столько в один присест.

– Чего? – замечает Алекса наши изумленные взгляды. – Мы скоро найдем еще.

– Нельзя быть такой беспечной, – возражаю я.

Ох! У меня перехватывает дыхание, как от удара в живот: я говорю в точности как мой отец.

Алекса закручивает крышку, но вместо того, чтобы убрать флягу в сверток из кофты, протягивает ее мне:

– Хочешь? Давай, тебя ведь жажда мучит.

Она права. Но я по-прежнему сомневаюсь, что мы имеем право превышать норму. Поколебавшись мгновение, беру флягу и выпиваю чуть больше обычного. Рискую в надежде на скорую победу и твердо заявляю, что мы найдем воду с минуты на минуту.

– Ну что, вперед? – обращаюсь я к Хоуп и Алексе.

Мы, воспрянув духом, отправляемся дальше, и с каждым шагом шум воды становится громче. Спустя некоторое время перед нами вырастают особенно густые заросли – они заглушают звуки, и мы вынуждены изо всех сил напрягать слух.

Хоуп бросается вперед.

– Ребята! – восклицает она, наклоняясь. – Смотрите! – В ее тонких пальцах – обертка от батончика. – Может, Финнли тоже здесь проходила?

По телу проносится вспышка адреналина, и на пару чудесных секунд я ощущаю эйфорию, после чего замечаю похожие на гадюк лианы, от которых недавно едва не свалилась с сердечным приступом.

Я помню, что ела батончик. Я им тогда чуть не подавилась.

– Нет, – бормочу я, поникнув, – мы здесь уже были.

18

Мы словно пытаемся догнать мираж. Или найти начало радуги, или, поднявшись на цыпочки, снять с неба луну: постоянно слышим, как бурлит источник, возвращаемся туда, где звук громче всего, однако видим лишь джунгли. Бродим туда-сюда, пока солнце не начинает клониться за горизонт, но так и не находим ни капли.

А еще мы почти прикончили наши запасы воды. Мы были настолько уверены, что обнаружим источник – и вот в итоге перестали экономить. Зато теперь мы не страдаем от жажды.

Прихлопываю комара, и на моей липкой от пота коже выступает бусинка крови. Комар! А ведь раньше насекомые в джунглях нам не встречались… Может, это знак, что вода совсем близко? Укус сразу начинает чесаться, кожа краснеет. Появляется неприятное жжение – но не в месте укуса. У меня полыхает правая ладонь и задняя сторона бедер. Ощущение как от свежего перца чили – сперва он жжется, а потом опаляет внутренности огнем.

– А-а-ай! – громко взвизгивает Алекса.

Мы с Хоуп мгновенно поворачиваемся, но Алекса сгибается пополам, выбившиеся из прически волосы падают ей на лицо. Рассмотреть, что случилось, нам удается, лишь когда она кое-как выпрямляется. Ее руки и ноги будто окунула в чан с расплавленным солнечным светом. Волдырей нет, но вместо обычного загара на коже красуется равномерный ожог.

– Что такое? – Хоуп подскакивает к Алексе прежде, чем я успеваю сделать и пару шагов.

– А я откуда знаю? – раздраженно смотрит Алекса из-под упавших на глаза прядей. – Мы везде вместе ходим, и я вам не эксперт по джунглям.

Хоуп, покачав головой, поджимает губы – мол, терпение ее почти иссякло. Мое, в принципе, тоже.

– Хоуп хочет просто тебе помочь, – говорю я ровным тоном. – Вспомни, может, ты на что-то наступила или к чему-то прикоснулась?

Мои бедра горят, но я понятия не имею, чем вызвано странное ощущение. А если это из-за комара?.. Я же не валялась на пляже, как Алекса, радостно подставляясь под ультрафиолет.

– Издеваетесь? Вы сами бы меня на месте прикончили, если бы я ваш драгоценный квест замедлила, – почти выплевывает Алекса. – Да я в буквальном смысле по вашим следам шла. Мне даже присесть нигде было нельзя, после тех валунов.

– Успокойся, пожалуйста, ладно? – нервно тараторит Хоуп. – Мы тебя ни в чем не обвиняем.

Я скрючиваюсь до боли, пытаясь увидеть, что творится у меня с ногами.

– Хоуп, ты ведь на те камни не садилась, верно? Ты их вообще трогала?

Кожа у нее вроде бы такая, как раньше. Разве что щеки опять раскраснелись.

– Коснулась и сразу поняла, что сидеть на них не хочу. Не люблю мох.

Догадываюсь, в чем дело, раньше, чем она поднимает ладони: кончики пальцев ее правой руки приобрели розовый оттенок. А еще замечаю у нее на предплечье три комариных укуса.

– Ребята, по-моему, это мох… Наверное, чем дольше длился контакт, тем хуже результат. Может, это что-то вроде ядовитого плюща?

– Восхитительно, – комментирует Алекса. – И что нам делать?

– Потереть мылом, смыть водой? От плюща помогает, – предлагаю я. – Хотя в нашем случае вряд ли сработает.

– А у нас есть мыло? – спрашивает Хоуп.

– Нет. Может, воды хватит?

Алекса фыркает.

– Значит, мы проделали такой долгий путь, а в результате очутились на необитаемом острове, где по ночам пропадают девчонки и где мы слышим источник, но не можем его найти. А сейчас еще и ядовитый мох прибавился. Прекрасно.

Алекса проходит мимо нас и вздрагивает, когда длинный тонкий лист слегка задевает ее голень.

– Поздравляю, – бурчит она, не оглядываясь. – Теперь у меня действительно появилось желание найти воду.

Можно подумать, что жалкие остатки «Хейвенвотер» ее недостаточно мотивировали.

Но теперь медлит Хоуп.

– Что такое? – Я пытаюсь не обращать внимания на пылающую кожу. Мы с Алексой впервые стремимся к одной цели, а Хоуп почему-то не двигается с места.

– Как-то подозрительно, да? – Голос ее звучит совсем тихо. – Но она бы за нами вернулась, правда?

Финнли.

Она словно присутствует рядом с нами – некой невидимой силой. Да, именно из-за Финнли мы отправились в джунгли. Но она – как гадюка среди лиан, черная вдова среди листвы – незрима и замаскирована.

Вот истина, которой мы не хотим взглянуть в лицо.

Не представляю, что ответить Хоуп.

А Хоуп, конечно, догадалась, что остров совершенно не такой, каким показался нам вначале. Она понимает, что Финнли могла уйти в любую сторону, имея на то веские – свои собственные – причины.

И если бы она решила нас найти, то мы все явно проблуждали бы до вечера, так и не встретившись.

И чутье наверняка подсказывает Хоуп – она же знает Финнли куда лучше нас, – что та вряд ли бы куда-то ушла в одиночку.

Однако нам приходится во что-то верить, чтобы не падать духом.

Прихлопываю очередного комара, стряхиваю его на землю, стараясь не думать о том, как быстро твоей жизни может настать конец, если кто-то покрупнее да посильнее просто возжелает комфорта.

– Ага, – признаюсь я и девчонкам, и себе. Руководство по выживанию меня к такому не готовило. – Все очень загадочно.

19

Сомневаюсь, осталась ли на земле хоть одна живая душа, которая сумела бы различить меня настоящую в ряду похожих людей. Но уверена: что бы ни случилось с Финнли, у нее есть человек, который ее знает. Причем знает хорошо.

Удивительно, но день до Зеро был полон моментов, по которым я теперь отчаянно скучаю.

Как же мы твитили в режиме реального времени под марафон фильмов Киры Холлоуэй с Эммой, моей лучшей подругой еще со времен детского сада! И как мы грустили, когда приложение зависало из-за перебоев в обслуживании! Как мы объедались печеньем, которое готовил мой отец, с обжигающим, тянущимся зефиром посередине…

А после марафона я встретилась с Берчем. Мы решили посмотреть, как серферы ловят волну. Стояла непривычно холодная для сентябрьского воскресенья погода. Солнце почти закатилось. Берч накинул мне на плечи свою фланелевую рубашку. Если задуматься, то я до сих пор помню, какая она была мягкая на ощупь, теплая, как сам Берч. Ткань пахла мятным гелем для душа и кофе, который мы взяли по дороге.

Я скучаю по мелочам.

В памяти всплывает что-то особенное про Эмму. К примеру, еще до того, как мы увиделись утром в школе, я уже знала, что она заплетет волосы в манере Киры из фильма – в растрепанный «рыбий хвост» с блестящей золотой нитью.

И я прокручиваю в голове мелочи про папу. Когда он приносил нам к печенью какао, то кидал в наши любимые кружки кучу зефира и не забывал присыпать наши порции корицей, кайенским перцем и морской солью.

Эмма привыкла пить какао именно так с шести лет.

И мне недостает Берча. Но когда я вспоминаю Берча, то перед внутренним взором возникает не юношеское лицо, не десяток оттенков голубого в глазах, не мозоли на пальцах от игры на старенькой гитаре. Нет, я вижу стоптанные края вьетнамок Берча, торчащие нитки швов. И ароматизатор-ананас, свисавший с зеркала заднего вида. Чувствую сладковатый химический запах, смешанный с пылью из решетки кондиционера. Вижу фланелевую рубашку с синей пуговицей, которую Берч пришил вместо потерянной красной.

Берч всегда закатывал рукава, и неважно, какое стояло время года. Берч, имея более чем достаточно денег для покупки новых вещей, предпочитал жить в окружении привычного, удобного, предсказуемого. Наверное, поэтому он проводил столько времени со мной.

Всего этого не заменить.

Но если мы вернем себе любимые фильмы и сверкающие золотые нити, старлеток и глянцевые журналы… Если вернем зефир, шоколад и кружки с ручками в виде радуги с облаками… Если прибавим сюда доски для серфинга, замки из песка и теплые летние ночи… Ничто из вышеперечисленного не сравнится с тем, чтобы знать кого-то настолько же хорошо, как самого себя.

И не сравнится с тем, что тебя вообще кто-то знал.

20

Проходя третий раз подряд мимо уже знакомых деревьев, мы проверяем даже самые густые заросли. Я-то не думаю, что там нас поджидают острые клыки, раздвоенные языки, но листву раздвигаю исключительно копьем.

Девчонки следуют моему примеру. Кожу безжалостно печет после ядовитого мха, и у нас нет никакого желания наткнуться на нечто подобное.

– Ребя-я-ят! – зовет Алекса из теней в дальнем конце тропы. – Я что-то нашла! – Она, пригнувшись, исчезает за папоротником, а когда вновь появляется, демонстрирует копье: его кончик перепачкан в грязи. – Здесь этого добра полно, а дальше тропинка ужасно сырая…

Алекса, осекшись, бросает на нас взгляд и срывается с места – в глубь джунглей, не разбирая дороги. Мы с Хоуп бежим за ней, пытаясь не вляпаться в грязь и не увязнуть.

Но Алекса… исчезает.

Тишину прорезает крик. Вглядываюсь в кроны деревьев – может, Алекса попала в ловушку? Помню, как такое случилось в одном фильме Киры Холлоуэй, который Эмма просто обожала. Герои, не ожидав подвоха, вдруг очутились в опасно свисающей с ветки сети. Я, правда, вижу только листву.

Хоуп осторожно шагает к тому месту, где пропала Алекса. Иду за Хоуп, но замираю как вкопанная, услышав голос Алексы:

– Вон там – внизу!

Мы с Хоуп переглядываемся. Внизу? У нас под ногами – грязь и заросли, и больше ничего.

– Только не упадите! – предупреждает Алекса.

Медленно крадусь вперед… и все понимаю. Очередная иллюзия: прямо как та, что скрывала от нас остров. Надо же, куда мы забрались! Оборачиваюсь к Хоуп и подтягиваю ее к себе.

– Только аккуратно, – говорю я.

– Ого! – выдыхает она.

В нескольких футах от нас земля обрывается. За узкой, но глубокой расселиной опять буйствуют зеленые джунгли. Ненароком сорваться вниз очень легко. Особенно если быстро бежать, как Алекса.

Глянув вниз, наконец, вижу и ее. Алекса стоит на широком, ровном выступе расселины. Расстояние между нами – приблизительно в двенадцать футов. Такими выступами тут и там усыпана вся скала – чем, конечно, лучше, чем полноценней обрыв, но ненамного. А у подножия в обе стороны тянется ручей. Неудивительно, что мы слышали его плеск. Ужасаюсь внезапной мысли: а вдруг иллюзий на острове еще больше? Может, Финнли по-прежнему где-то у берега, а мы ее почему-то не заметили?

Пока что держу мысль при себе. Воображаю, как девчонок огорошит известие, что, вполне вероятно, мы потратили столько времени зря.

– Алекса, ты в порядке? – кричит Хоуп. – Ничего не сломала?

Кровавых отметин на выступе я не вижу, да и Алекса уверенно держится на ногах. Хороший знак.

– Ударилась, когда упала. Может, лодыжку вывихнула? Надеюсь, что нет. Сильной боли не чувствую. Могу стоять… и ходить… ай! Ноги до сих пор печет – в общем, кошмар. Пока доберемся к воде, я озверею.

Разделяю ее чувства. Такое ощущение, что при малейшем движении в каждый дюйм моей кожи вонзаются острые иглы. Вдобавок я сильно психую. Спуск со скалы и при нормальных обстоятельствах был бы для меня трудным, я ведь ненавижу высоту, а сейчас, когда у меня горят бедра… лучше прыгнуть вниз и в полете помолиться о крыльях.

Впрочем, самый сложный этап – присоединиться к Алексе, а дальше уступы располагаются достаточно близко друг к другу. Не все они, правда, настолько широкие, да и некоторые кажутся не слишком надежными, однако в основном мы сможем спускаться по ним, как по ступенькам.

Придумываем план. Я – выше Хоуп, поэтому сумею спрыгнуть на уступ без особого риска, а значит, ей надо идти первой. Я буду держать ее за руки, а Алекса подстрахует снизу. На обратном пути мы воспользуемся таким же методом: двое помогут одной дотянуться и дождутся, когда она сбросит веревку из лиан.

Хоуп спускается без проблем, за ней приземляюсь и я. От удара лодыжки прошивает болью, но у меня давно все горит, поэтому новый дискомфорт попросту смешивается с этим ощущением. Аккуратно переходим с уступа на уступ, отчаянно цепляясь за скалу. Вниз летят мелкие камешки, а до ручья еще очень далеко.

Большую часть времени я смотрю вверх – на облака, на деревья, на все, что возвышается над нами. Скоро мы будем на земле, говорю я себе. Не хочу даже думать о том, как мы рухнем вниз, если уступ раскрошится.

Нам везет, и в сумерках мы, наконец, погружаемся в ручей – холодный, прозрачный, более глубокий, чем казалось на первый взгляд. Алекса и Хоуп плещутся у берега, а я захожу на самую глубину. Вода достает мне до плеч. Она успокаивает боль в мышцах, и после длительного и полного разочарований дня я наслаждаюсь нашей трудной победой.

– Это… – Алекса скрывается под водой и сразу выныривает, ее волосы струятся вдоль лица, словно гладкий черный шелк, – …того стоило.

– Полегчало, да? – Хоуп единственная, кто старательно отмывается: она сидит на гальке, оттирая с кожи запекшуюся грязь.

– Ты не представляешь, насколько.

Легкий ветерок в листве, прохладный чистый ручей – кругом царит умиротворение.

– Эм… ребят?.. – Хоуп критически разглядывает изгиб локтя. – А вам это не кажется странным?

Подплываю ближе. Хоуп соскальзывает в воду мне навстречу.

– Вроде бы комариный укус, – откликаюсь я. – Зудит? Не чеши их, занесешь инфекцию.

Хоуп, пожав плечами, поворачивает руку другой стороной, чтобы сравнить пятнышко с россыпью укусов.

– Как след от укола, да?

– По-моему, ты обратила бы внимание на то, если бы тебя кто-то чуть-чуть иголкой ткнул, – замечает Алекса и вновь ненадолго ныряет.

– Он похож на остальные укусы, – добавляю я. – Или это был не комар.

Хоуп впивается кончиками пальцев в виски, трясет головой.

– Тьфу! Да у меня уже развилась чертова паранойя! – Ее дрогнувший голос отражается эхом от стен ущелья. – Я ведь спала от нее в двух – в двух! – футах…

От упавших слез идут круги, подергивая рябью ее отражение.

– Ты не виновата в том, что случилось с Финнли.

Говорю истинную правду. Это ведь не Хоуп слышала ночью подозрительные звуки.

Отмокаем в ручье, пока на узкой полоске неба не загораются звезды. Когда мы выбираемся на сушу, то оказываемся словно в морозильной камере – ущелье продувает насквозь, а вытереться нам нечем. И костра у нас нет. Ни спичек, ни одеял, ни чистых носков. Ничего, что могло бы согреть.

У нас есть только мы сами.

Поэтому волей-неволей приходится улечься вплотную, как можно ближе к скале. Думаю, нам надо опасаться всего незнакомого – и знакомого тоже. Да и спать рядом с ручьем, который моментально разольется, если ночью вдруг будет гроза, рискованно. Но мы слишком замерзли и вымотались.

– Скучаю по одеялам, – шепчет Хоуп. – Тоскую по моему коту.

– У меня тоже был кот, – спустя секунду произносит Алекса. – Он меня ненавидел. Но я все равно по нему скучаю. – Помолчав, она продолжает: – И по бабушкиному пианино. Она учила меня играть.

Мне тоже многого не хватает. Куда больше, чем я могу позволить себе упомянуть вслух.

– Я скучаю по шоколаду.

Это – лишь самая поверхность айсберга. Или первый пласт земли, под которым прячутся глубокие корни. На самом деле я скучаю по тому, как мой отец готовил горячий шоколад. И какао. Как мы пили его с Эммой. С Берчем.

Хоуп дрожит. Стянув кофту, предлагаю ей укрыться. Хоуп расправляет ее так, чтобы поместились мы обе. Алекса тоже придвигается.

– Надеюсь, Финнли в порядке, – говорит Хоуп.

Наш шепот постепенно сменяется тишиной под бесконечностью звезд в небе. Кажется, я засыпаю последней.

Не помню, когда последний раз спала так крепко.

21

Самое сложное – забыть. Конечно, безмятежные мгновения покидают тебя после того, как проснешься. Блаженное неведение девчонки, которая никогда не теряла все, что любила, улетучивается, но…

Самое сложное – забыть. Как я могу это сделать?

Тяжелое бремя, что исправно обрушивается на меня каждое утро – вернее, почти каждое, иногда во мне мужества ни на грош, – теперь дарит мне умиротворение. Оно словно подтверждает, что я помню. Что меня не назвать худшей дочерью или девушкой в мире потому, что я чувствую целостность, когда должна быть сломлена. Спокойствие, когда должна быть на нервах. Тепло, когда должна ощущать лишь ледяной холод их отсутствия.

Должна.

Самое сложное – забыть. И помнить – тоже.

22

Раньше я почти никогда не вставала с рассветом – только если мы не планировали субботнее путешествие. Чтобы устроить пикник на нашем любимом острове, нам приходилось выдвигаться уже к восьми. Просыпались мы иногда спозаранку – в небе еще висел яркий полумесяц. Складывали в пакеты фрукты, крекеры, сэндвичи с арахисовым маслом и медом. Папа всегда с вечера засыпал в навороченную кофемашину столько зерен, что наши походные кружки можно было заполнить доверху.

Девчонка, которой я была раньше, не узнала бы ту, которой я стала.

Взять, к примеру, кузнечиков. Утром я съела шесть штук – чтобы зарядиться белками, если верить книжке, – и мне кажется, что они до сих пор живы внутри меня. Или щекотку в животе вызывают вовсе не их крылышки, усики и тонкие лапки, которые проскребли по горлу, как рыбные кости. И мы здесь вовсе не на субботнем пикнике. У нас важная задача. До полудня мы намерены искать храм. А потом – неважно, найдем мы его или нет, – вернемся на пляж.

И где-то по дороге мы надеемся встретить Финнли.

Отправившись в путь с рассветом, мы бредем вдоль ручья. Ущелье – чересчур узкое для любых построек, но, возможно, мы наткнемся на проход, через который обитатели храма пробираются к источнику. Маршрут помогает нам решить и проблему с питьем: когда вода в бутылке «Хейвенвотер» иссякнет, мы наполним ее в последний раз – и картридж придет в негодность. Уже в нашем лагере мы вскипятим воду, которую набрали во фляги, а сами емкости простерилизуем.

Желудок Алексы громко бурчит, и этот звук эхом отражается от каменных стен. Она пытается вытащить из желтой кофты батончик, но Хоуп шлепает ее по руке – мы стараемся есть только кузнечиков, раз их здесь полно, а ущелье – не бесконечное. Как и запас батончиков.

Хоуп несет мою кофту так, как мы когда-то носили сумочки от «Коуч» и «Кейт Спейд». Она стягивает «лямки» из связанных рукавов и краев с плеча, запускает руку в карман.

– Кузнечика? – протягивает Хоуп «угощение» Алексе.

Вряд ли можно было представить подобный набор в наших дизайнерских сумочках: кошелек, айфон, блеск для губ, очки от солнца, кармашек с членистоногими.

Алекса морщит нос. Опять. Хоуп в четвертый раз пытается ее накормить, и Алекса снова отказывается.

– Слушай, если съешь хоть одного, тебе полегчает, – говорит Хоуп и отправляет в рот самого яркого кузнечика. На лице ее отражается явная борьба с собой в попытке притвориться, что он – приятный на вкус.

– Ага. Конечно. Как-нибудь обойдусь.

Я тоже беру кузнечика: ибо так надо, а не потому, что мне хочется, – и с трудом проглатываю.

Ущелье до отупения однообразное. Высокие отвесные скалы слева и справа, бесконечно тянущиеся вверх деревья. Бегущий прочь ручей подтверждает мое подозрение, что мы движемся к центру острова, а не к берегу. Из камней торчат ветки и корни – будто протянутые руки мучимых голодом и жаждой бедняков. В экстренной ситуации они нам, наверное, помогут.

Выступы не всегда надежны или расположены достаточно близко друг к другу. Не самая утешительная мысль.

– Сколько нам еще идти? Когда уже обратно повернем? – интересуется Алекса.

С тех пор как Хоуп сорвалась на нее возле валунов с ядовитым мхом, она ведет себя тише воды ниже травы, но сейчас начинает раздражаться. Лодыжка ноет, признается нам Алекса, но уже не слишком сильно, и наступать на ногу можно.

Честно говоря, я впечатлена ее выдержкой. Если подумать, Алекса даже не особо рьяно жалуется.

– Еще около часа, – отвечаю я, но истины или лжи в моих словах не больше, чем если бы я заявила, что мы обязательно найдем храм.

Я просто понятия не имею, сколько сейчас времени – свои часики Алекса явно носит лишь для виду, а солнце скрыто за деревьями. Поэтому я делаю ставку на свою интуицию. И, в общем-то, сказать можно что угодно.

Мы целую вечность идем прямо, но в конце концов сворачиваем. Как и вчера, я невольно поддаюсь унынию из-за того, что отец умолчал об особенностях острова. Он ведь такой дотошный, но почему-то упустил самые важные детали.

Или эти странности тоже поймали его врасплох? Может, он не успел ничего о них написать. Обнаружил обрыв с ущельем точно так же, как Алекса. Только при падении ему не повезло.

Гоню невеселую мысль прочь. Сосредотачиваюсь не на смерти, а на жизни. На выживании.

Спустя еще четыре перекуса из кузнечиков впереди возникает нечто, отличное от привычного пейзажа. Я прищуриваюсь:

– Там что… мост?

Я хочу его рассмотреть, но он частично скрывается за очередным изгибом ущелья.

Мы с Хоуп прибавляем шаг. Алекса не отстает, несмотря на растяжение связок. Приближаясь, мы понимаем, что перед нами действительно мост… причем не в единственном числе.

Мы видим сложную систему мостиков, расположенных с небольшим подъемом так, чтобы можно было выбраться из ущелья. Они кажутся хлипкими: сплошные обтрепанные канаты и неровные доски, местами выпавшие, как зубы у нищих.

А иначе наверх не подняться. И вперед не пройти – ущелье заканчивается замшелым тупиком. Если где-то и есть проход, то он отлично замаскирован. Впрочем, наличие мостов разжигает во мне искру надежды. Все-таки они сами по себе не строятся.

Быстро выпиваем остаток чистой воды и наполняем «Хейвенвотер» до краев. Ручей утекает прочь сквозь трещины в камнях – могу поспорить, источник мы вновь увидим нескоро.

– Давайте я попробую, – говорит Хоуп, с опаской ступая на первый наклонный мост.

А она выносливее, чем я предполагала. Первое впечатление о ней оказалось ошибочным.

– Думаю, надо продвигаться по очереди… Какой-то он ненадежный.

Алекса ждет, когда Хоуп пересечет первый мостик, и идет за ней. Я замыкаю процессию. Узкие доски, привязанные к канатам лишь одним узлом с каждой стороны, расположены далеко друг от друга. Они скрипят и прогибаются под ногами. Одна начинает трещать под моим весом, и я быстро переступаю на следующую. Мы пытается быть максимально осторожными, но мостики продолжают раскачиваться.

Если бы перед подъемом мы их рассмотрели – хорошенько изучили, вместо того чтобы на радостях счесть вполне пригодными, – то заметили бы, что очередной мост, у которого замерла Хоуп, остался совсем без досок. Только канаты. Вот незадача.

До земли футов тридцать – если упадем, разобьемся. Последние два мостика выглядят более-менее надежными, а значит, нам надо каким-то чудом преодолеть этот. Не возвращаться же обратно к блужданию по ущелью и ловле кузнечиков. Мы даже воду не можем вскипятить…

– Кто первый? – говорю я.

– Я, – вызывается Алекса, и я вдруг понимаю, что задумывала свой вопрос риторическим, поскольку считала, что вести вновь будет Хоуп. Или я, если она уже устала.

Но Алекса настроена решительно.

– Когда доберусь, перебросьте мне припасы. – Она приближается к мостику, около которого стоит Хоуп, и с усмешкой повисает на канате. – Я в детстве каждое лето в лагере упражнялась.

Внимательно наблюдаю, как Алекса продвигается вперед, чтобы вскоре самой повторить ее действия. Зацепившись за канат здоровой ногой, она хватается за него руками и подтягивает тело – вроде бы ничего сложного. Когда Алекса добирается до цели, мы бросаем ей кофту, «Хейвенвотер» и фляги. Полет не переживают несчастные кузнечики, вывалившиеся из кармана. Затем мы аккуратно передаем Алексе копья.

Приходит черед Хоуп. Двигается она не так ловко, как Алекса, да и не столь проворно, однако вскоре достигает другой стороны в целости и сохранности.

Подвесные мосты, вероятно, не мой конек. Кое-как цепляюсь за канат, который будто норовит разрезать меня пополам. Изо всех сил подтягиваюсь, хотя голую кожу ног печет от трения. Все дело в руках, в равновесии. И самовнушении, а смотреть я могу только вниз. Во рту пересыхает. Ладони становятся липкими от пота.

– Если что – переворачивайся вверх ногами! – подбадривает меня Алекса. Странно видеть ее в роли эдакого чирлидера. – Скрести лодыжки над веревкой, повисни как обезьяна! Тогда сможешь по полной программе использовать ноги!

Колеблюсь, пока мышцы не сводит от боли, а ладони не начинают скользить. Если бы кто-нибудь воспользовался тем же методом у меня на глазах, мне было бы немного спокойнее, но увы. Впрочем, в таком случае я хотя бы смогу смотреть в небо, а не высчитывать, сколько пролечу до земли. Значит, и пытка эта быстро закончится.

– Ладно! – кричу я.

Скрещиваю лодыжки, позволяю себе перевернуться. Отцовское кольцо выскальзывает из-под рубашки, цепочка давит на шею, душит. Сила тяготения упорно манит упасть в ее жесткие, шероховатые объятия. Я стискиваю зубы и выжимаю из себя все, что имею, иначе я потеряю все, что имею. Канат раскачивается, пальцы дрожат… но вот уже Алекса и Хоуп помогают мне подняться на ноги.

Последние два мостика – просто сказка по сравнению с кошмаром, который был до них, и наверх мы буквально взлетаем.

– Ребята… – произносит идущая впереди Хоуп и замолкает.

Но мы с Алексой не нуждаемся в объяснениях.

Мы его нашли.

Храм.

23

Он состоит из поросших мхом камней, неотесанных, но изящных. Стены украшены замысловатой резьбой: арки, геометрические узоры, напоминающие руны или символы. Некоторые просто огромны, и можно подумать, что фасад сверху донизу покрыт объемными изображениями обитателей джунглей.

Храм очень древний, такое ощущение, что его создатели давным-давно умерли. Некоторые части строения оказались способны выстоять в схватке с силами природы, а другие… постепенно рассыпаются. Например, справа несколько колонн лежат в руинах, оплетенных голодными лианами.

Я бы, наверное, назвала храм самым прекрасным из всего, что мне доводилось видеть. Корни деревьев оплетают ступени и удерживают фундамент, словно длани Творца. Идеальные орнаменты поражают воображение: сложно представить, что их нанесла рука человека, а не машина, – но мне не по себе от того, что он до такой степени искалечен и заброшен.

Мы огибаем сооружение, ищем следы монахов, которые, по идее, должны жить неподалеку.

– Эй! – зову я. – Кто-нибудь!

– Финнли? – Голос Хоуп отражается эхом от стен. – Ты здесь? Эй!

Никто не выходит нам навстречу. Могло бы быть и хуже. Никто не выходит, чтобы нас убить.

Мой отец не лжец, повторяю я. Скрытые среди папоротников храмы, выстроенные из камней и тайн.

Мы обнаружили храм. И папоротники, и каменные глыбы.

А что касается тайн… Если б только они сразу бросались в глаза!

Я смотрю на широкие колонны, образующие арочные пролеты. Делаю глубокий вдох, сглатываю страх, который начал постепенно подкатывать к горлу.

– Здесь, должно быть, вход.

Но, если честно, сейчас я совсем не спешу. Если бы нас хотели здесь видеть, то уже бы поприветствовали. Верно?

Никто из нас не делает и шага. Хоуп, как и я, терзается сомнениями.

Алекса вспыхивает:

– Да ты издеваешься?! – Она пинает колонну, и с той слетает облачко пыли. – Ты что, до сих пор серьезно веришь, мы добрались до Убежища? У тебя крыша поехала, Иден. Тот, кто жил на острове, явно на этом свете не задержался. Может, они умерли от истощения? Ты забыла, что нам пока еще не попадался ни один зверь? Мы даже ни единой рыбы в воде не заметили! Тебе это не кажется каким-то подозрительным?

– Да, – соглашаюсь я, помедлив. – Признаю, странно.

И почему все, что происходит на острове, невозможно объяснить разумно?

– Понимаешь, к чему я клоню? – продолжает Алекса. – Что мы будем есть? Я уже с ума схожу от голода…

Хоуп ловит на ближайшем камне кузнечика и сует ей в лицо:

– Проголодалась?

– Хватит! – сердится Алекса и пинает очередную колонну. – А наш поход вообще сплошной провал. По-моему, ясно, что Финнли просто хотела свалить от нас подальше, а не прятаться в развалинах.

– Идти с нами было необязательно, – говорю я, с трудом сдерживая бурлящее возмущение.

Не думаю, что Алекса сейчас искренна на сто процентов, поэтому пытаюсь ее подловить:

– Если ты не верила, что мы найдем ее возле храма, то почему не осталась на пляже?

– Ага, как будто вы бы мне позволили!

Хоуп, не дожидаясь нас, шагает к аркам.

– Давайте осмотримся на месте, – произносит она.

Ее хвост растрепался, стал грязным, перепачканные штаны она закатала до колен. Но в душе она гораздо выносливее, чем кажется.

– Финнл… а-ай! – вскрикивает Хоуп, отскакивая назад.

Мы с Алексой бросаемся к ней. Голень Хоуп пересекает тонкая горизонтальная полоска крови, хотя рядом нет ничего острого.

Достаю из кармана лоскут ткани, которой мы отмечали путь.

– Держи, вытри кровь. Пусть ссадина затянется, а в лагере мы промоем ее кипяченой водой.

Умалчиваю о том, как быстро в таких местах можно занести инфекцию. Почему я не догадалась захватить спички?

– А где именно это случилось? – спрашиваю я, и Хоуп показывает.

Нахожу на земле несколько длинных листов, похожих на те, из которых я плела подстилки. Взмахиваю одним на уровне царапины Хоуп… и что-то с шипением разрезает лист пополам.

– Нехорошо, – бормочу я.

– Ага, – соглашается Алекса.

Она стоит у стены, указывая на вырезанный на камне рисунок – тот, что поменьше. Присматриваюсь… и внутри меня что-то обрывается.

Не заметить волчью морду среди прочих узоров легко. Ее изобразили в том же стиле, что и остальные фигуры, спрятали на изукрашенной поверхности, чтобы она ничем не выделялась. Но она слишком похожа на ту, что вытатуирована на запястье Алексы… и размещена на каждом углу в моем родном городе. Это не совпадение.

– Остров, по идее, нейтральная территория, – говорю я.

И наверное, он может таковой оставаться. Однако я не задумывалась, что Убежище, помилование, мир и нейтралитет будут иметь столь покинутое обличье. Я верила, что это место окажется дальше от тех, кто отобрал у нас покой. Что здесь меня ждет процветание. Что слова моего отца приведут нас к свободе.

Я просто надеялась.

Алекса качает головой.

– Классический почерк Стаи, – заявляет она, касаясь четких линий большим пальцем. – Прятаться у всех на виду.

Она вдавливает волчью морду в стену, и вдруг пространство под арками заполняется ярко-голубыми перекрещенными лучами. Первый проходит как раз там, где Хоуп порезала ногу. Такое количество продвинутых технологий – враждебных технологий – очень плохой знак. Алекса бледнеет, и я впервые вижу на ее лице страх. Лучи лазера отражаются в ее блестящих, остекленевших темно-карих глазах.

Думаю, она все-таки не врала о том, что просто хотела удрать.

24

Обдумываю то, что вижу, прокручиваю в голове все, что вычитала в книжке.

– Мы пока не знаем, из Стаи они или нет. – Я пытаюсь убедить в этом и Алексу, и себя. – Если Стая изначально помогала обустроить остров, то логично, что она и к системе безопасности приложила руку, – продолжаю я и умолкаю.

Я не собираюсь впутывать сюда отца – и я не намерена упоминать, что все знания достались мне ценой его жизни… и, наверное, смерти.

– И совсем не обязательно, что здесь находятся наши враги, – добавляю я. – Может, здешние обитатели таким образом контролируют пространство. Ведут учет…

Хоть я и не признаюсь вслух, но сомневаюсь, что в храме вообще кто-то есть. Если их внимание не привлекли наши громкие голоса, то это должна была сделать Хоуп, зацепившая лазер. Но, с другой стороны, а зачем устанавливать столь страшную систему, если внутри нечего охранять?

– Голосую за то, чтобы свалить, пока мы еще живы, – говорит Алекса. – Финнли точно нет в храме. А лазеры… на части они бы ее порезали.

– Жуть какая, Алекса! – возмущается Хоуп.

Но Алекса права. Сквозь лазеры нереально прорваться. Лучи проходят слишком близко к земле, друг к другу, ко всему – мы превратимся в кровавое месиво, не добравшись и до второй арки.

– А может… – начинаю я, не уверенная, стоит ли доверять спутницам свои мысли. Если мои предположения верны, то получается, что Финнли и впрямь выкрали из нашего лагеря. Она бы не сумела преодолеть лазеры без чьей-то помощи, а раз никто не явился к нам на подмогу, то с чего бы им выручать Финнли?

Наконец, высказываюсь, ведь если я не ошиблась, то Финнли надо спасти.

– Вдруг она в ловушке, я имею в виду – там, в храме!

Но, честно говоря, спасение Финнли – не единственная причина, по которой я хочу проникнуть внутрь. Мне невыносимо думать о том, что мы повернем назад после всего, что с нами произошло. Когда мы настолько близко. Я должна узнать, что скрывается в стенах храма. Должна убедиться, что хоть какая-то часть записей отца – правда.

– А мне плевать на Финнли, – откликается Алекса, и Хоуп морщится. – Чего? Я ее почти не знаю, и она меня чуть ли не в вожаки записала. За что мне ее любить-то?

Вожаки – диктаторы и тираны нашего поколения. Каждый правит одним из пяти огромных – бывших пятидесяти не столь уж огромных – Соединенных Штатов. Именно вожаки подточили изнутри Пентагон, ЦРУ, Белый дом, Голливуд, «Лигу плюща» и Красный Крест. Они свергли «ИнвайроТек», где работал мой отец. И пока он, вероятно, где-то гниет, его коллега-предатель, Антон Зорнов – тот, из-за кого компанию и сумели развалить, – получил звание пятого вожака в их, скажем так, «пентумвирате».

Они живут как короли – точнее, они считают, что короли должны жить именно так. Они верят, что власть не закрепить, пока навсегда не сломишь противника. И никто не пытается уличить их в лицемерии. Переход из шавки в альфы – это как из грязи в князи, только возведенный в ранг подвигов. Волки настолько почитают своих вожаков – еще бы, ведь те свергли богачей! – что не понимают, как променяли одно на другое, такое же паршивое.

Власть для Волков имеет привкус крови, и нескольких капель им явно недостаточно.

– Почему ты боишься своих, Алекса? – Взгляд Хоуп становится жестким. – Что ты натворила?

Я совсем забыла, что Хоуп многого не знает. Что взрывы, которые заставили людей решиться на побег, устроила Алекса. Я не стала откровенничать с девчонками, чтобы не лишиться малой толики возникшего между нами доверия. Вдруг на материке кто-то сумел сложить по кусочкам картину случившегося, а здесь прячутся Волки, которые поддерживают связь со Стаей? Если так, то сразу понятно, почему Алекса не горит желанием испытывать судьбу.

Но Алекса, похоже, предпочитает рискнуть и не раскрывать свои тайны Хоуп.

– Я не боюсь, – заявляет Алекса с непроницаемым видом, и черты ее лица каменеют. – Я пойду первой, – добавляет она ледяным тоном.

Несмотря на то что в моей голове буквально заходятся воем тревожные сирены, я предлагаю зайти с какой-нибудь другой стороны – хотя бы через руины, на которые мы наткнулись вначале.

Хоуп старается не наступать на раненую ногу. Кровотечение прекратилось, ссадина превратилась в темную корочку.

– Разве им понравится, что мы вломимся через неохраняемую часть храма? – спрашивает Хоуп. – Не уверена, что мы делаем правильно, ребята.

Но в итоге именно так мы и поступаем.

Каждый следующий шаг мы проверяем листьями – взмахиваем ими перед собой, проверяя, не разрежет ли нас пополам. Пару минут мы продвигаемся – причем идем в гору, – но, к счастью, без приключений. Никто не получает ран, листья остаются целы: нам не встречается даже ядовитый мох.

– Когда вернемся на берег – весь день просплю! – стонет Алекса.

– И я, – произносит Хоуп. – Буду спать целую вечность.

В кои-то веки мы полностью понимаем друг друга. От долгой ходьбы и веревочных мостиков у меня ноют мышцы. Денек на залитом солнцем песке под шум волн кажется мне лучшим лекарством. Может, нам стоило принять Убежище на пляже за свое собственное – и дело с концом.

Когда достигаем цели, меня охватывает гордость:

– Кажется, дальше есть проход!

Отсюда видно, что груда камней, лежащих на земле, раньше была стеной. Мы находимся посреди внутреннего дворика. Он, в принципе, неплохо сохранился, однако у дальнего угла зияет вертикальное отверстие. Осторожно приближаемся.

В дыру можно пролезть – и попасть внутрь храма.

– Ладно, вперед, – говорю я.

Надеюсь, нас не поджидают ни лазеры, ни иные меры безопасности. Мы движемся с опаской, предусмотрительно прислушиваемся – нет ли рядом людей, и какая теперь разница, с оружием или без пушек?.. Но в храме царит тишина, нарушаемая лишь шорохом наших шагов.

Большую часть пути мы проделываем в темноте – свет изредка слабо проникает сквозь трещины в стенах. Наконец коридор выводит нас в помещение вроде ротонды. Окна, вырезанные в потолке, пропускают лучи солнца всякий раз, как ветер шевелит густую листву над ними. Здесь прохладно, но стоит затхлый запах, отдающий гнильцой. Не хочу даже знать, что скрывается в тенях. Ох, если б только сюда задувал ветерок…

– Ребята!

Голос Хоуп заставляет меня насторожиться – таким тоном говорят те, кто первым замечает, как трещина в толще снега начинает превращаться в лавину. Словно, если говорить достаточно спокойно, можно спасти город у подножия горы от неминуемой гибели. Хоуп повернулась лицом к стене – неподвижная, напряженная. Скудное освещение не позволяет мне разглядеть, что она обнаружила.

– Тени, – произносит она сдержанным тоном. – Они как живые.

Сперва я различаю звук: стремительно ринувшиеся вперед тысячи крошечных ножек, клацанье раковин. Поток жуков напоминает целый водопад – темная целеустремленная масса, что окутала все выступы, уже заполняет пол. Из трещин появляются все новые жуки, их крупные тельца протискиваются в самые узкие щели.

Пол словно покрыт черным, поблескивающим ковром. Стоит пошевелиться, как под ногами раздается хруст.

– Пора выбираться.

Попытка следовать примеру Хоуп проваливается: фраза выходит резкой, внезапной, бесповоротной – как мои пятки, давящие головы жуков.

– Они на мне! – взвизгивает Хоуп. Она трясет головой, и несколько насекомых со стуком падают вниз, но их место сразу занимают другие. – Они хотят меня съесть!

В голове только одна мысль: жуки ведь не едят людей. Я изучила отцовскую книгу от корки до корки – и не раз, – но похожих жуков в разделе опасных насекомых не обнаружила.

Они копошатся, не обращая внимания на лодыжки Алексы, проползают мимо моих. И карабкаются на правую ногу Хоуп, причем замирают, не доходя до колена.

Ровно у полоски подсохшей крови.

Хоуп стряхивает их, стирает с кожи свежую алую струйку, пачкая ладонь. Жуки рьяно устремляются вверх.

Вдруг осознаю: они питаются кровью.

И еще кое-что. Выглядят они вполне откормленными.

25

– Забирайся мне на спину! – командую я. – Им будет сложнее тебя достать.

Худенькая Хоуп оказывается тяжелой. То, что она похожа на одуванчик – тронь, и разлетится пушистой дымкой, – еще не означает, что ее кости и плоть не имеют веса.

Но жуки смекнули, что мы решили их перехитрить. Теперь они карабкаются на меня, и каждый крошечный шажок впивается в кожу будто игла.

– Алекса… – Еле дышу от попыток их спихнуть, раздавить, не потерять равновесие. – Достань у меня из кармана последние два лоскута. Одним вытри кровь с голени Хоуп, а другим обвяжи рану, чтобы они не добрались!

Стряхнуть, раздавить, стряхнуть, раздавить, раздавить!

– Брось тот, что в крови, в сторону… может, он их отвлечет хоть ненадолго.

Алекса послушно швыряет комок ткани прочь. Мой план срабатывает – на несколько драгоценных секунд.

– Бежим! – восклицаю я, спотыкаясь об орду ринувшихся в противоположную сторону жуков.

Некоторые из них – те, что поумнее, – продолжают штурмовать мои ноги, но я снова сбрасываю их на пол. Мы с Алексой бросаемся обратно в мрачный извилистый коридор и удираем во всю прыть. Стараюсь не думать о темноте, о преследующем нас перестуке крохотных лапок и о том, что нечто более опасное – или даже смертельное – может нас поджидать, не издавая ни звука.

Насколько невероятно далек оказался храм от моих чаяний и надежд!

Заставляю себя сосредоточиться на других, приятных, мыслях. Охваченный паникой разум вдруг выдает мне воспоминание о том, как моя мама пахла кондиционером для белья с ароматом весеннего дождя. Представляю, как она встретит меня у границы тьмы, готовая запихнуть мою мокрую от пота одежду в стиральную машину. За прозрачной дверцей забурлят пузырьки пены, а я буду сидеть и наблюдать, как делала в четырехлетнем или пятилетнем возрасте. Представляю, как приму душ и закутаюсь в чистое пушистое полотенце. Как засну на мягких простынях и проснусь утром, встречая новый солнечный день, и как меня ждут тосты с маслом и «Доброе утро, Иден!».

Но на выходе из коридора буду вынуждена спуститься с облаков на землю. Часть моих фантазий как не была реальностью, так никогда ею не станет.

Когда я приближаюсь к внутреннему двору, Хоуп спрыгивает на землю, несмотря на стаю жуков-преследователей. Повязка на ее ноге вполне справляется с задачей – да, они чуют кровь и ползут за нами, но не могут определить источник запаха. Взбираемся на гору камней – без былой осторожности, зато с жуками начинают твориться странности.

Насекомые карабкаются друг на дружку и снова падают. Они утопают в черной массе собратьев, но не могут проникнуть за пределы полуразрушенной стены храма. Может, их удерживает невидимый барьер?

Ни один не прорывается наружу.

Упираюсь ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Опасность, неудача, разочарование – то, что случилось, не опишет и тысяча иных слов.

Хоуп разглядывает усеянную мелкими красными точками ногу. Они красуются на коже и у меня – везде, где пробегали жучиные лапки.

– Это тоже был «классический почерк Стаи»? – выдыхает Хоуп.

Алекса собирает наши припасы, завернутые в кофту, и острые копья, которые нам пришлось оставить у подножия груды камней. Бросает пронзительный взгляд в сторону копошащихся жуков.

– Я понятия не имею, что за чертовщина здесь творится.

26

Мой первый и пока единственный пчелиный укус пришелся на мой же одиннадцатый день рождения – ровно после того, как я задула свечи. Стояло идеальнейшее – до укуса, конечно, – майское утро, причем не только из-за ясного голубого неба и домашнего шоколадного торта (папа трудился над ним до глубокой ночи), а еще из-за Берча.

Родители Эммы как раз пережили жуткий развод, благодаря которому наш класс узнал такие выражения, как «брачный контракт», «разлучник» и «пожизненное заключение». Эмму безнадежно травмировало то, что ее отец сотворил с любовником ее матери – что, собственно, и обрекло его на жизнь за решеткой и в конце концов на смерть.

Эмме даже не пришлось ничего никому рассказывать. Мы уже знали подробности – спасибо новостным сюжетам, которые появлялись по вечерам в эфире в течение месяца.

И Эмму почему-то начали избегать. Как будто грехи родителей каким-то образом передались и ей и – как инфекция – распространялись, если взглянуть ей в глаза.

Поэтому, когда Эмма в безукоризненно белом платьице, для покупки которого ее мать экономила буквально на всем, приехала в парк на мой день рождения, за столом на показавшееся вечностью мгновение повисла тишина… и в ней читалось: зря мы это затеяли. Не потому, что я не хотела видеть Эмму на празднике – отнюдь! – но я испугалась, что другие дети поведут себя с ней жестоко, как в школе, где Эмма все глубже уходила в себя, прячась за прямыми каштановыми волосами.

Но с нами был Берч.

И он – в то время просто мой одноклассник, который лучше всех знал орфографию и постоянно выигрывал в пятничных соревнованиях по английскому, – широко улыбнулся.

– Иди сюда, Эм, садись! – позвал он.

Ее никто так не называл. Кроме Берча – теперь. Мальчишки его уважали, а девчонки – обожали, поэтому тотчас подвинулись, освобождая Эмме место за столом.

Пчела ужалила меня сразу после того, как я загадала себе Берча. Он вдруг стал для меня не только симпатичным, популярным мальчиком, который без запинки называл правильно все буквы в словах «флегматичность» и «ономатопоэтический». Он в одиночку остановил катастрофу с моей лучшей подругой в главной роли.

С тех пор со мной случалось немало подобного тому давнему пчелиному укусу – когда все идет не так гладко, как должно.

В общем, Эмма, девочка с лицом в форме сердечка и милейшей душой, превратилась в изгоя из-за родительского скандала. А Берч сумел исправить несправедливое отношение окружающих с помощью простецкой фразы. Да, он скорректировал ситуацию, но в тот же момент я поняла, что моя реальность изменилась, причем безвозвратно.

Вот я, к примеру, загадала Берча, получила его… и потеряла. Как наивно я полагала, что у моего желания есть приписка «навсегда».

И сейчас, после всего пережитого, мне кажется, если что-то и должно пойти так, то это история с Убежищем. Мы сбежали из лагеря, не сгинули в открытом океане, достигли острова. Мы обнаружили храм. Уже своим существованием он подтверждает многое из того, что мы надеемся отыскать.

Но, как выяснилось, нашли мы не спасительное Убежище, а нечто совершенно иное.

В этом изломанном, окутанном хаосом мире остров был нашей последней надеждой.

И куда нам теперь податься?

27

Обратный путь дается нам нелегко.

Правда, долго блуждать, как вначале, нам не придется: мы решили не продвигаться вдоль ущелья, а проложили более прямой маршрут благодаря моим картам и пометкам. Дорога, как мы прикинули, должна занять пару часов.

Но время как будто растягивается, и мы никак не можем добраться до нашей поляны.

Алекса не ошиблась: наш поход оказался провалом. Но мы, по крайней мере, обнаружили источник воды – значит, проживем еще несколько дней. Хотя зачем? Убежища не существует, вокруг – только загадки. Неужели мой отец пожертвовал жизнью ради этого?

У него, конечно, мало что осталось, зато у него была я… и он был у меня.

После Зеро я на каждом шагу видела сокрушенных потерями людей. Половину девчонок из моего барака увезли из родных мест: у большинства на их глазах убили или подвергли насилию близких. Мы осиротели, сломались, сбились с пути.

Если подумать, то мне еще повезло.

Мы с отцом были близки, сколько я себя помню. Мать я тоже любила, разумеется, но после аварии ее любовь исчезла – вместе с ней.

Так что мы с папой спасли друг друга и разделили нашу любовь пополам.

В лагере, особенно в первые дни, я считала, что не имею права на скорбь: мой отец находился в мужском бараке соседнего сектора, а девчонки-заключенные, с которыми я общалась, уже осиротели.

Мы с папой часто виделись, хотя он, как и другие мужчины за тридцать, очень много и тяжело трудился – они возводили дамбу и искусственные рифы.

Удивительно, я так хорошо знала отца, но никогда не замечала, насколько осунувшимся стало его лицо. Никогда не думала, что в его бороде появится столько седины, ведь раньше он постоянно гладко брился. А еще он был помешан на здоровом питании – все органическое, выращенное в естественных условиях, бла-бла-бла, – поэтому видеть, как он сует в рот ложку с самой обычной овсянкой, счищает плесень с кусков сыра или хлеба, тоже было как-то противоестественно.

И это было гораздо страшнее, чем потерять маму. Мне не пришлось наблюдать, как она становится другим, неузнаваемым человеком. И насколько жалкое она влачит существование.

А затем отца забрала Стая для участия в проекте «Убежище». Когда его частицы вернули мне в маленьком пузырьке, меня пронзила странная мысль.

Оказывается, я принимала все как данность.

Я не могла взять в толк, почему мне удалось сохранить в своей душе столько тепла. Но, посмотрев на пузырек, я все поняла.

Несмотря на потери, несмотря на то, что нас лишили былой жизни и вынудили окунуться в страдания, мы по-прежнему оставались друг у друга.

Я даже не представляла, насколько одиноко себя почувствую, когда его не станет.

Стоит нам преодолеть половину пути, как небеса разверзаются, словно по ним кто-то врезал молотом. На остров изливаются потоки воды, прорывающиеся даже сквозь густые кроны деревьев. Песок – или земля, не знаю, что именно скрывается ковром из листвы, – превращается в скользкую грязь, в которой наши ноги с каждым шагом утопают все сильнее. Вдобавок ливень влияет на растения: тонкие узкие листья почему-то льнут к моим лодыжкам, как щупальца.

– Как ты здесь оказался? – произносит Алекса.

Мы с Хоуп оборачиваемся. Листья надежно обхватили голени Алексы, пригвоздив к месту.

– Алекса! – зову я, однако она, похоже, не слышит меня.

– А я думала, что никогда тебя не увижу, Касс, – продолжает Алекса, наклоняясь и вытягивая руки вперед.

У нее настолько искреннее и беззащитное выражение лица, что я теряюсь. Страх, который я видела ранее, тоже был неподдельным, но сейчас все иначе: глаза Алексы распахнуты и блестят, скулы утратили напряженную резкость.

Хоуп вырывается из оков листвы и, приблизившись к Алексе, замирает напротив девушки.

Ноль реакции.

Место какое-то ненормальное, – бьется в моей голове назойливая мысль. Это место… оно…

Я моргаю.

– Берч? – говорю я, прищурившись.

Вроде бы его здесь не было. Впрочем, я уже не помню, кто со мной шел, а значит, могу ошибаться. И почему я вымокла до нитки. Сейчас – идеальный солнечный денек, да и Берч совсем сухой.

– Попросил присыпать взбитые сливки корицей, как ты любишь, – добавляет он.

Кофе, который я сперва не заметила, занимает все мои мысли. Забираю у Берча горячий пластиковый стаканчик – он согревает меня до самого сердца, до тех уголков, которые долго-долго были закованы в лед. Но почему они заледенели, я не помню.

– Ты дрожишь, – шепчет Берч. – Замерзла?

Его фланелевая рубашка пропахла дымом, и у меня возникает ощущение, что рядом должен пылать костер и мы должны сидеть около него. Берч набрасывает рубашку на мои голые плечи, помогает влезть в рукава, застегивает разномастные пуговицы от первой до последней – и неотрывно смотрит мне в глаза.

Я думала, меня отогрел кофе. О нет. Кофе тут ни при чем. Стоит губам Берча коснуться моих, как я вспыхиваю. Наверное, я могла бы гореть целую вечность.

Берч отстраняется, и меня охватывает новое ощущение: поцелуй был не приветственным, а прощальным. Рядом сияющим ангелом возникает Эмма – бронзовый загар, ниспадающие волны непослушных волос. Она всегда была красивой, но не настолько. Берч берет Эмму за руку, и они оба улыбаются мне – радостно, искренне.

Их улыбки, как ножи, вырезают мое сердце из груди, и сквозь каждый порез в мою плоть врывается ледяной ветер, выталкивая тепло наружу.

Берч притягивает Эмму ближе. Я отвожу взгляд, но все равно их вижу. Отворачиваюсь, но они снова возникают передо мной. Их губы сливаются в поцелуе, и я до боли зажмуриваюсь, закрываю лицо ладонями… но не могу стереть увиденное из памяти. Щеки у меня мокрые, но я не понимаю, мои ли это слезы или просто дождь, который не должен лить в такой солнечный день.

Лодыжку почему-то царапает нож, и то, что удерживает меня на месте, сжимается все сильнее, пока давление, наконец, не исчезает и я не оказываюсь под настоящим тропическим ливнем. Нет ни Берча, ни Эммы.

– Иден, ты меня слышишь?

Опускаю голову: Хоуп срезает обвившие меня листья. Рядом стоит Алекса. Обе девчонки переступают с ноги на ногу – наверное, чтобы вновь не попасть в ловушку.

– Я… – Прокашливаюсь, чтобы заговорить громче. – Я тебя слышу.

Прежде чем я успеваю что-нибудь сообразить, Хоуп с Алексой подхватывают меня под руки – теперь я свободна.

– Что… – До сих пор не могу отдышаться. – Что это было?!

Никто не отвечает. Вероятно, ответить им нечего.

Мы опять продвигаемся вперед. Дождь стихает. Земля быстро высыхает, внизу уже не размокшая грязь, длинные листья не пытаются к нам прицепиться.

Хотя погода и улучшилась, мое настроение остается мрачным. Мой разум пытается найти объяснение случившемуся.

Берч, Эмма. Берч и Эмма. Какие сокрушительные чувства я испытала в считаные секунды: любовь, защищенность, страх, ревность!

Хуже всего то, что мне больно в реальности – словно увиденное и есть реальность. Может, ложь искусно с ней переплетается. Рассудком я понимаю, что к чему – Берч никогда бы так не поступил, и Эмма – тоже, однако кто-то будто запустил когти в мою душу, выведал мои уязвимые места и состряпал подходящую картинку, которую я буду носить в себе до конца жизни.

Я хотела бы навсегда выкинуть ее из головы. Правда, с испугом и неуверенностью такой метод не сработает. Страхи и тревоги глубоко вгрызаются в тебя и находят способы всплывать вновь и вновь, даже – а может, особенно – когда ты думаешь, что поборола их навеки.

Берч любил меня до самого последнего дня. Я это понимаю.

Остается лишь надеяться на то, что ложь рано или поздно рассеется и я обрету почву под ногами.

28

Огонь и лед: моя первая ночь в бараке стала самой холодной в моей жизни. И самой мучительной, оставшейся рубцом в памяти.

Палец горел и ныл из-за татуировки. Никогда еще так не радовалась, что в моем имени всего четыре буквы.

Трехъярусные койки, по двенадцать штук на барак, были сделаны из грубых досок, из которых торчали гвозди. Они с легкостью проткнули бы меня, перекатись я слишком далеко по своему деревянному «матрасу». Мы, честно говоря, напоминали не людей, а ненужные вещи на полках.

Девчонки – и молчаливые, и разговорчивые, и с опухшими от пролитых слез глазами, и крепкие как сталь, – все оказались вынуждены учиться жить.

Там, где раньше были наши блага, теперь гулял сквозняк. Потом его сменила жгучая ярость. Затем – оцепенение, когда с бушующими чувствами стало невозможно справляться.

Я лежала на спине и считала сучки в доске над головой, стараясь не вспоминать про свою домашнюю наволочку с потускневшими, потертыми сердечками и про нежные руки, которые ее для меня сделали. Я давила подушечкой большого пальца на блестящий, острый кончик гвоздя, пока он не прорывал кожу до крошечных бусинок крови – хотела проверить, проснусь ли от кошмара.

Но я заснула и увидела жуткие сны, где бесконечно повторялись последние два шага Берча.

Время не смягчило кошмары. Оно добавило им разнообразия.

29

Небо темнеет. О берег бьются волны. Никогда не предполагала, что почувствую такое ликование при виде нашей маленькой полянки с плетеными подстилками и серым кругом пепла от потухшего костра.

По силе ощущений это можно сравнить с брызгами прохладной воды в жаркий летний полдень: синонимом облегчения.

Едва мы выходим из джунглей, как Хоуп настороженно выпрямляется. Слежу за ее взглядом – она смотрит туда, где была лодка.

– У меня галлюцинации, – произносит Хоуп глухо, – или наша лодка превратилась… в обломки?

– Вряд ли это галлюцинации, – отзываюсь я.

Впрочем, я допускаю, что нас вполне может глючить.

Однако я вижу, что нашей прекрасной зеленой лодочки, лениво лежащей на песке, уже нет. Есть только груда хлама – обломки, которые постепенно уносит в океан.

Дыхание перехватывает, к глазам подступают слезы. Не то чтобы я постоянно думала, что у нас есть способ убраться с острова, если что-то пойдет не так, но на меня накатывает именно такое разочарование. Увы, я тоже должна признать: что-то действительно идет не так.

И наверное, было бы неплохо иметь путь к отступлению.

Оставляю тревожные мысли при себе. В конце концов, мы оказались здесь по моей вине. Да, девчонки согласились с моим планом, но лишь потому, что я всеми силами их убеждала: дескать, остров того стоит. Я убедила в этом и себя. И во что я их втянула? Мы потеряли Финнли. Нас мучил ядовитый мох, кровожадные жуки и растения-щупальца, насылающие кошмары.

Но мы будем вспоминать все, что нам довелось вынести.

Это того стоило, будем повторять мы.

Конечно, мы покроемся новыми шрамами, как на теле, так и на душе, причем куда более страшными, чем прежде. Может, мы даже погибнем раньше, чем осознаем, насколько провальной была моя затея.

Алекса пинает песок, сунув кулаки в карманы шорт. На лице буквально написано: это война.

– Я разведу костер. – Алекса разворачивается на пятках и уходит, не оборачиваясь. – Если есть желание – присоединяйтесь.

Хоуп бросается в противоположную сторону, к прибою и обломкам лодки. Забравшись по пояс в воду, она кое-как пытается сорвать с гика парус.

А я стою в оцепенении и разрываюсь, не зная, то ли спасать частички нашего прошлого, то ли сломя голову бежать к настоящему.

Я никогда не умела отпускать.

30

Когда огонь разгорается, потрескивая, а дым уплывает к звездам, мы собираемся вокруг костра, усевшись на парусе, который мы вместе с Хоуп вытащили на берег. Съедаем последних кузнечиков – Алекса обнаружила, что они зацепились лапками за нитки и остались в кармане. Кипятим воду из ручья в металлической кружке, которую притащили из лодки еще в первый день. Обувь, изорванная и перепачканная запекшейся грязью, сохнет у огня. Кожа на пальцах ног сморщилась из-за дождя. Но песок вокруг нас странным образом ни капли не намок.

Я бездумно рисую на нем линии длинной палочкой, размышляя о том, насколько лучше мы себя бы почувствовали, если бы раздобыли зефир. Притворяюсь, что мы девочки-скауты, которые устроили ночевку у берега. Наши отцы гуляют где-то неподалеку, стоит только позвонить – и за все случившееся нас наградят россыпью знаков отличия.

Сомневаюсь, что существуют знаки отличия, которые вручают за выживание в древних храмах с высокотехнологичными лазерными системами. Или вообще за выживание на подобном острове.

Я больше так не могу. Я должна хоть что-то сказать. А если меня обвинят? Ну и пусть: ничего не поделаешь, лучше уж во всем разобраться.

– Здесь творятся… – Не уверена, как продолжить, ведь то, что приходит мне на ум, звучит слишком мягко. – Странные дела. Да?

Обращаюсь к огню, представляя, что это мой единственный слушатель. Пишу на песке: И-Д-Е-Н.

– Давно у меня настолько паршивого дня не случалось. – Голос Алексы звучит непривычно тихо – в нем еще чувствуется сила, но она готова в любую секунду померкнуть, как свет звезды или уголька. – Может, даже вообще никогда.

Прикусываю язык. День выдался жуткий, но ведь не самый кошмарный, верно?

Сегодня, например, мне никто не вручал склянку с кровью отца. Не приходилось лицезреть смерть Берча.

– Что ты увидела в джунглях? – спрашивает Хоуп. – Ты твердила и твердила, что тебе жаль.

Вскидываю голову. Должно быть, эту сцену я пропустила. Где-то между приветственным-тире-прощальным поцелуем Берча и моим разбившимся сердцем.

– Зеро, – коротко произносит Алекса и сразу добавляет: – Понимаю, вы считаете, что если я из Стаи – была из Стаи, – то не имею права говорить о неприятных воспоминаниях того дня.

Она тоже обращается к костру. Наверное, считает, что признание, попав прямиком в пламя, сгорит вместе с виной.

– Но мне было тяжело. Думала, хуже не станет, но сегодня… когда пережила его снова… и увидела Касса…

Ее голос срывается, словно боль воспоминания вдруг загустела прямо в горле и не дает словам выплеснуться наружу. Мы терпеливо ждем.

– Я решила, что если получу власть, то смогу его спасти… найти нетронутый клочок мира, где мы сможем остаться вдвоем, – рассказывает Алекса огню. – Но именно поэтому я должна была накинуть ему на шею петлю, оттащить его в бараки. Он не сопротивлялся. Он мне доверял. Я обещала, что найду способ и мы вырвемся на волю. И потом, – Алекса говорит еще тише, едва шевеля губами, – взрывы и прочее… таков был наш план побега.

Хоуп каменеет, складывая все фрагменты воедино. Но вместо того, чтобы потребовать объяснения или отдельное место ночлега, спрашивает:

– Что пошло не так?

Алекса обхватывает колени руками и переводит взгляд на звезды.

– Как-то сложно с кем-то сбежать, если его без предупреждения переселяют и никто не объясняет, что случилось.

– Значит, вот что ты сегодня увидела? – уточняю я. – Своего парня? Как ты тащила на веревке?

Алекса устраивает подбородок на коленях и вздыхает:

– И да, и нет. Я увидела нашу самую первую встречу, а затем все резко изменилось, и у меня в руке возникла веревка с петлей вокруг его шеи. Не такая, как тогда… Она оказалась толще и до крови раздирала ему кожу. Он был грязный, мокрый от пота, а его глаза… Нет, это хуже всего, – Алекса качает головой. – Красные, обличающие и одновременно пустые. И он без конца повторял: «Ты обещала! Обещала! Обещала!»

Ее слезы поблескивают в свете костра.

– Я думала, что смогу спасти нас обоих. Но я не могу спасти даже себя.

– А ты из-за него сбежала? – спрашиваю я. – Из-за Касса?

Алекса кивает.

– Я только из-за него туда и влезла, но все обернулось одними мучениями. Мне захотелось удрать задолго до того, как он пропал.

– А сейчас ты сидишь с нами на поляне, – произносит Хоуп, – и мы до сих пор живы. Есть и что-то хорошее, правда?

Хорошо, что она взяла инициативу в свои руки. И дело не в том, что мне плевать или что я ничего не чувствую. Все в точности наоборот. Меня обуревает столько чувств – печаль, страх, вина, – что если я выпущу их наружу, то сломаюсь под гнетом пустоты, в которой они пребывали столь длительное время.

Поэтому я сосредотачиваюсь на конкретных вещах: на крохах информации, которые помогут нам (при условии, конечно, что мы их правильно соберем) увидеть картину целиком. Тогда мы получим ответы, которые, в свою очередь, приведут нас к свободе.

Причем не только от Стаи.

– Удивительно, – говорю я, когда девчонки замолкают, – что наши галлюцинации оказались настолько похоже… сделаны.

Рассказываю о Берче, об Эмме – скупые факты, по возможности – без эмоций. Если мне и приходится сдирать подсохшую корку с еще свежих ран, то немного, не больше, чем необходимо.

– Растения на такое не способны! Они не должны присасываться к людям и заставлять их смотреть на смесь своих лучших воспоминаний с худшими страхами, верно?

Тишина. Наверное, именно этим здешние растения и занимаются.

– А еще мох, – продолжаю я. – И жуки. Лазерная система… ливень, который не оставил тут ни лужи. И то, что случилось с нашей лодкой.

– И Финнли, – тихо произносит Хоуп.

– Да, – соглашаюсь я. – Но ее исчезновение отличается от остальных странностей, ведь нам это не причинило боли как таковой. Или нет?..

Алекса бросает в костер сухие ветки. Взметаются искры.

– Кажется, джунгли не хотят подпускать нас к храму. Но, с другой стороны, это какой-то бред, потому что у растений нет разума.

– Да и храм заброшен, – перебиваю я Алексу. – Зачем его охранять?..

Хоуп замирает, приложив палец к губам, и я умолкаю.

– Вода, – поясняет она шепотом.

Однако смотрит Хоуп отнюдь не на вскипевшую воду в кружке, которую то ли она, то ли Алекса – я не обратила внимания – убрала в сторонку, чтобы дать ей остыть. Хоуп не сводит глаз с океана, чьи волны бьются о песчаный берег.

А чуть дальше, у горизонта, виднеется тень, закрывающая собой звезды.

Корабль. Большой и необычный на вид – гики, мачты, собранные паруса, паутина канатов, – похожий… на пиратский.

– У нас гости, – выдыхает Хоуп.

Пытаясь рассмотреть силуэт корабля, я совершенно не замечаю, что к берегу приближается лодка с поблескивающими в свете луны веслами. Но когда она причаливает, на ней вспыхивает фонарь, я впиваюсь в суденышко взглядом.

В частности, из-за того, кто там сидит: три парня – немного старше и куда крепче нас – и одна девчонка.

Финнли.

31

У нее изменилась прическа.

Вот она – первая странность: медные волосы теперь стали короткими, гладкими – совсем не как у прежней Финнли. Я, впрочем, почти ее не знаю, но в день нашей встречи длинные непослушные пряди были собраны в хвост и выглядели так, словно их с самого начала войны не касались ни ножницы, ни даже расческа.

Однако я уверена, что вижу Финнли. Чистая одежда и новая стрижка не способны скрыть россыпь веснушек на ее носу или поменять ее несколько самоуверенную манеру держаться.

Вторая странность: Финнли не спешит к нам вернуться, хотя не заметить наш лагерь с пылающим костром невозможно.

Ни Финнли, ни ее спутники никак не реагируют на наше присутствие.

Они направляются к дальнему краю берега – где возвышается каменный тотем, – и Финнли шагает наравне с парнями. Можно подумать, что она с ними заодно. Если бы не ее стрижка, из-за которой мне почему-то не по себе, я решила бы, что раз уж Финнли так расслабленно себя ведет в их обществе, то им можно доверять. Эдакая компания старых приятелей. Но ее прическа кажется мне подозрительной – как и ситуация в целом, если говорить начистоту. Что ж, надо прислушаться к своей интуиции.

Столкновение неизбежно – а значит, чем раньше с ним покончим, тем лучше. Поднимаюсь на ноги, прихватив на всякий случай копье. Алекса и Хоуп следуют за мной.

Песок скрадывает звук наших шагов. Мы придвигаемся ближе, разглядываем внезапных гостей, в свою очередь, изучающих тотем. Парни на голову выше Финнли, в которой футов пять: не качки, но крепкие, с четко очерченными мышцами – оно и понятно, сказалось управление кораблем в открытом океане. Одеты они в майки с V-образным воротом, узкие штаны и ботинки – все серое – и не имеют ничего общего с пиратами, которых мы с Эммой видели в фильмах. Волосы длинные только у одного: они волнистые, огненно-рыжие в свете фонаря. Его спутники – брюнет и пепельный блондин – подстрижены коротко. А еще все трое явно выкинули бритву – причем единственную на всех – за борт пару дней назад.

Темноволосый, наклонившись, пробегает пальцами по нижней части тотема. И тотчас на резной поверхности возникает тонкая голубая флуоресцентная полоска, похожая на лазерный луч из храма.

– Отлично, – произносит блондин, когда изображение показывается полностью. Он доволен и ничуть не удивлен. Мускулистые руки покрыты татуировками – яркой россыпью гавайских цветов и папоротников.

– Это что, карта острова? – шепчет Хоуп.

Татуированный бросает взгляд в нашу сторону – без откровенной неприязни, но мне сразу делается неуютно. Может, дело в его глазах, внимательно поблескивающих из-под нахмуренных бровей. Лезть на рожон и что-то выяснять вдруг начинает казаться мне худшей идеей в мире.

Алекса коротко втягивает воздух, и, прежде чем я успеваю ее остановить, шагает из тени на залитый лунным светом песок.

– Выключай! – командует татуированный. – У нас гости.

Стараюсь запомнить, каких мест темноволосый касается пальцами, чтобы позже, когда мы останемся одни, сделать то же самое и узнать, что кроется в тотеме.

Парень нажимает на самую нижнюю точку в левом углу. Голубой свет гаснет.

– Скай Кассоуэри? – Алекса приближается к блондину. Цветы на его татуировках приходят в движение – он напрягает мышцы. – Это ты или у меня снова галлюцинации?

Его взгляд смягчается. Но не настолько, чтобы я ослабила хватку: я продолжаю крепко сжимать свое копье.

– Алекса Пирс, – произносит он, не пытаясь двинуться навстречу. Вызывающий наклон головы и застывшая на губах усмешка говорят о том, что он не испытывает особого восторга от неожиданной встречи. – Это ты или я опять вернулся в кошмар, который оставил на континенте?

Алекса сухо смеется:

– И я рада тебе, Скай Кассоуэри.

Она отбрасывает волосы за плечо, пытаясь казаться собранной, невозмутимой – и не встревоженной его холодностью. Спутники Касса принимают ее игру за чистую монету. А я замечаю, как напряжены ее сжатые кулаки. Худшие страхи Алексы превращаются в реальность.

– Это, что ли, твоя Волчица, Касс?

Брюнет подходит ближе, окидывает ее изучающим взглядом. Как будто света луны, звезд и костра достаточно, чтобы увидеть ее насквозь.

Вонзаю копье в песок и провожу между нашими компаниями линию:

– Стой здесь!

Какой-то он чересчур нахальный.

Но надо отдать ему должное: он вскидывает руки, мол, сдается, даже не пытаясь пересечь границу.

– Без проблем, – усмехается он. – Мы плохо ладим с Волками.

«Мы вообще-то не все из Стаи», – хочу сказать я, но решаю промолчать. Если это удержало его, то ладно, побудем Волками.

Забавно. Он – единственный, кто ничуть не боится того, что может вытворить Волк.

– Они безобидны, ребята, – заявляет рыжий, забрасывая на плечо рюкзак и направляясь в противоположную сторону. – Но это не значит, что стоит терять бдительность.

Финнли, своим безмолвным присутствием напоминающая каменный тотем, следует за ним.

– Простите, – заговаривает Хоуп, – но, может, кто-нибудь объяснит, что тут творится?

Темноволосый парень косится на Хоуп. О песчаный берег ударяется волна, затем вторая, третья.

– Нет, – отвечает он.

И идет прочь.

32

– Эй! Финнли!

Хоуп бросается за линию, вперед – мы не успеваем ее остановить, – но Касс, тот самый Касс, о котором рассказывала Алекса, преграждает ей путь. Ему не приходится до нее дотрагиваться. Достаточно одного взгляда, подобного силовому щиту.

– Ты не представляешь, с кем имеешь дело, – бурчит Касс. – Я не могу тебя к ней подпустить.

Рядом с Хоуп встает разъяренная, бушующая Алекса:

– Не припомню, чтобы у тебя спрашивали разрешения!

– Алекса, ты же Волк. – Касс с издевкой отвешивает ей поклон. – Не думал, что тебе известно такое выражение.

– Ах, в самое сердце! – беспечно восклицает Алекса, как будто легкомысленный тон способен залатать нанесенную рану.

– Касс.

Темноволосый кладет ладонь на его локоть, и следующий обмен репликами происходит на языке, в котором я не сильна, – безмолвном и заполненном прищуренными, стальными взорами.

– Хватит! – подает голос темноволосый и обращается ко мне – стоящей позади всех, позади линии на песке: – У тебя есть минута. Но если что-то пойдет не так, не говори, что мы не предупреждали.

Он задерживает на мне взгляд ровно настолько, сколько мне нужно, чтобы переварить его слова. Но настроены парни серьезно: они и впрямь считают, что Финнли опасна. Финнли! Та, что помогла нам приплыть на остров, разводила костер в нашем маленьком лагере… и дружила с Хоуп – самой мягкой из всех, с кем я сталкивалась на протяжении многих лет.

Впрочем, прежде чем таинственно исчезнуть, Финнли не удосужилась посвятить Хоуп в свои планы. Может, я в ней ошибалась. И не только я. Мне стоило больше доверять чутью, внимательнее прислушиваться к шепоту и колкостям Финнли.

Рыжий передает Финнли фонарь. Она принимает его отмеченной чернилами рукой, и буквы Ф-И-Н-Н-Л-И на мизинце подтверждают, что перед нами – та же самая девчонка, с которой мы сюда приплыли. Не близнец, не клон.

Но…

Есть в ней что-то подозрительное, и дело не только в прическе. Но в чем еще, я никак не пойму, даже когда останавливаюсь рядом с Хоуп и Алексой – в нескольких футах от Финнли.

– Где ты пропадала? – Голос Хоуп как радуга: смесь из семи разных, но неделимых эмоций. – Мы повсюду тебя искали! Мы в джунглях провели двое суток! Я ела кузнечиков, Финн! А ты ведь в курсе, что я ненавижу насекомых. Почему ты сбежала?

Финнли трясет головой.

– Я… – Свет фонаря отражается в ее пустых глазах. – Жаль, но не могу рассказать.

Она оглядывается на парней, которые стоят возле зарослей.

– Они не… они не посмели тебе навредить?!

Шагаю к ним, потому что черта с два им сойдет с рук насилие над одной из нас. Внезапно Финнли до боли хватает меня за запястье свободной рукой. И через долю секунды отпускает – настолько быстро и резко, что я невольно задаюсь вопросом, не померещилось ли мне.

– Нет! Нет, нет. – А вот показывается и настоящая Финнли.

Надо же! В моей голове сразу мелькает дикая мысль: а не была ли та странная новая Финнли плодом моего воображения?

– Ребята обращались со мной только с уважением, особенно Касс. Дали еды, воды, личное пространство, все самое хорошее.

– Все самое хорошее, – повторяет Алекса. – Шутишь? И что такого хорошего дал тебе Касс, а?

Сперва на лице Финнли отражается замешательство, после чего его выражение слегка меняется.

– Я не совсем понимаю, на что именно ты намекаешь, но ответ на сто процентов: ничего плохого не происходило. И, – Финнли переводит взгляд – весьма недружелюбный – на меня, – я бы все-таки заметила, если бы кто-то причинил мне боль, ясно? Собратья Алексы преподали мне отличный урок о боли… не каждому повезло стать избранными Волчатами.

– Ладно! – встаю между ними прежде, чем разразится скандал. – Финнли, мы пытаемся тебе сказать, что беспокоились. Да, Алекса тоже. И мы никак не возьмем в толк, почему ты нас не предупредила! Даже Хоуп и та ничего не знала. Мы просто хотим понять…

Ее глаза вновь становятся пустыми, но сверлят меня с удивительной силой.

– Смутно помню подробности. – Ее голос звучит тяжело, как мешок с гравием – дырявый, из которого вот-вот высыплется содержимое. – Проснулась ночью, облепленная муравьями, а потом не успела и опомниться, как оказалась в луже собственной рвоты на нижней палубе корабля, прикованная. А ребята… они меня спасли. Они не засыпают меня кучей вопросов, да и приплыть сюда была не их идея. А теперь, с вашего позволения, разговор окончен.

И Финнли направляется к парням, которые топчутся неподалеку, притворяясь, что не слышали разговор.

– Восхитительно! – вырывается у Алексы.

Я не думала, что смогу запутаться в происходящем еще больше, однако самый важный вывод я, похоже, сделала. Никого нельзя посадить в клетку.

Они согнут решетки, сломают замки и улетят, как только ты отвернешься.

33

Наш пляж, как и все прекрасные, тихие места в мире, не безбрежен.

Парни – и Финнли – разбивают лагерь, и наши костры буквально плюются друг в друга искрами. Пересекаю линию, которую начертила, подхожу к темноволосому. По-моему, он лидер в их компании. По крайней мере, он так себя ведет, весь такой вальяжный и самоуверенный. За мной – с копьями в руках – следуют Хоуп и Алекса.

– А вы разве не могли устроиться где-нибудь еще? – интересуюсь я. – Обязательно сидеть у нас под носом?

– Не обязательно. – Темноволосый подбрасывает в огонь сухие ветки, сидя ко мне спиной.

– Берег большой. Я-то думала, ты хотел держаться от Волков подальше.

Он оглядывается через плечо:

– Не-а. Я же говорил, мы с Волками плохо ладим.

Он мельком бросает взгляд на мое запястье, где должна красоваться татуировка, которой у меня нет. Прячу обе руки за спину в надежде, что он не успел заметить чистую, не запятнанную чернилами кожу.

– Но вы находитесь на территории нашего лагеря, – продолжаю я. – Вас прямо тянет к Волкам.

К темноволосому присоединяется рыжий: вдвоем они представляют собой весьма грозное зрелище. Алекса с Хоуп придвигаются ко мне почти вплотную. Значит, три на два. Финнли и Касс держатся поодаль, с другой стороны костра, и не обращают на нас внимания.

Убеждаюсь, что темноволосый – их вожак.

– А по-моему, именно вы торчите на территории нашего лагеря, – парирует он.

Расправляю плечи, стискиваю зубы:

– Мы первыми нашли поляну.

– А вас никто и не прогоняет.

Его непоколебимое спокойствие приводит меня в ярость:

– Заявляетесь сюда вместе с Финнли, которая на два дня исчезла, и устраиваете ночлег в двадцати футах от нас, будто нам наплевать? И как, скажи на милость, нам почувствовать себя в безопасности?

Он вглядывается в меня, изучая. В голубых глазах отражаются искры костра.

– Сейчас никто не в безопасности.

Его тон заставляет меня похолодеть. Он не боится. Несмотря на свои слова, он ни капли не боится.

Ему что-то известно?

Впиваюсь в него взглядом, бросаю вызов, чтобы он продолжил говорить. Но он явно проигрывать не намерен, и я сдаюсь первой.

«Зачем вы здесь? – хочу спросить я. – Как вы нашли остров? Вы знаете про храм?»

Но в итоге я помалкиваю. Если уж и задавать им вопросы, то надо суметь найти ответы на встречные. А я к такому еще не готова.

– Уходим, – тихо командую я Алексе и Хоуп.

Разворачиваемся, и я чувствую, что мы проиграли, сдались. Пересекаем линию на песке, гордо подняв головы.

Нам надо отдышаться, собраться с мыслями… Это еще не конец.

Мы с Алексой и Хоуп отправляемся искать другое место для ночлега. То есть – любое. Разве что не в джунглях.

Сперва мы настроены оптимистично. Камни? Неважно, сплетем еще подстилок и ничего не заметим! И может, мох ядовит лишь в глубине джунглей, а не повсюду! Да, конечно, чем ближе к воде, тем холоднее, но только посмотрите на звезды!

Но вскоре наши восклицательные знаки срываются с отвесной скалы, на которую мы набредаем, и улетают в джунгли со стайкой стрекоз. В итоге мы плетемся обратно к нашей полянке. Мы старательно обходим мох, убеждаемся, что камни не только неровные, но и острые, и жалеем, что нам не во что закутаться. Ветер пронизывает насквозь.

Нам так зябко, что звезды начинают казаться льдинками, отколотыми от полумесяца-айсберга.

К нашему возвращению костер успевает превратиться в тлеющие угли. А в двадцати футах мальчики развели чуть ли не бушующее пламя.

– Вот обязательно им надо быть такими гадами? – произносит Алекса.

Еще два часа назад она жутко переживала из-за одного из них, а сейчас что-то не спешит с ним объясниться. Впрочем, если бы любимый парень обозвал меня худшим кошмаром, то я вела бы себя примерно так же, как и Алекса. Но он бы ничего подобного не сделал. Даже если бы остался жив.

– По крайней мере, они ведут себя мирно, – замечает Хоуп, подкидывая в костер ветки.

Оглядываюсь на соседей. Один сидит отдельно, другой лежит, подперев голову рукой, рядом с третьим. Они расположились спиной к нам, однако меня не покидает ощущение, что за нами наблюдают.

– Слишком они притихли, – шепчу я. – Непонятно, что у них на уме.

От властной, но одновременно ни к чему нас не принуждающей уверенности этих парней мне почему-то делается не по себе, хоть они вполне и рады держаться от нас подальше. Они настроены решительно. И твердо намерены сохранить свои тайны. Они действительно ведут себя мирно, но от их лагеря – от них самих – исходит энергия, подобная колючей проволоке под напряжением. Одно неверное движение – и пуф! Больше некому делать неверные движения.

А я как мотылек, которого манит огонь.

И не только я.

– Но что же стряслось с Финнли?

Хоуп подтягивает колени к груди и утыкается в них подбородком. Мне кажется, она хочет что-то добавить, однако Хоуп еле слышно вздыхает. Все «как?» и «почему?» мы додумаем сами.

– А еще, Алекса…

Та цепенеет, заслышав свое имя, и я догадываюсь, что Хоуп произнесет дальше.

– Это Касс, да? Тот самый? Из твоих галлюцинаций?

Алекса стискивает зубы – выдавать свой секрет она не собирается. Что, заключаю я, означает «да».

– А остров – хуже некуда! – громко восклицает она.

Наверное, ее голос разбудил даже жуков из храма.

Мальчики вскидывают головы, после чего вновь замирают. Ноль внимания.

Не той реакции, судя по всему, добивалась Алекса.

Она вдруг вскакивает на ноги и принимается сбрасывать с себя одежду.

– Ты что творишь?! – громким шепотом пытаюсь ее остановить я.

Безуспешно.

А теперь мальчики смотрят, можно не сомневаться. Алекса злобно скашивает на них глаза и, разогнавшись, бросается в прибой. Когда на берег накатывает огромная волна, Алексу накрывает с головой.

Глаза пощипывает от слез. Не представляю, что нашло на Алексу, но ее выходка совсем не похожа на романтический ночной заплыв.

– Алекса! – кричу я и бегу к воде.

Хоуп следует за мной по пятам.

Но Алекса не появляется.

Тела равно или поздно всплывают. Я лишь надеюсь, что Алекса будет жива. Перед внутренним взором проносятся репортажи о Кирибати, сотни тысяч трупов. Несколько дней назад я любому Волку – каждому из Стаи – пожелала бы захлебнуться и утонуть. Или умереть любой другой смертью.

Но не сейчас.

Мы с Хоуп забираемся в соленую воду по плечи. Из-за волн нам сложно удержать голову на поверхности, что уж говорить о том, чтобы искать Алексу в темноте. Нас уносит все дальше от берега. Кажется, Алекса судорожно хватает воздух ртом где-то сзади, близко, но не настолько, чтобы до нее дотянуться. В отчаянии вслушиваюсь в ее вздохи и боюсь, что они оборвутся, оставляя мне лишь тишину. Вспоминаю, как узнала – в те времена, когда у моих друзей были дома и собственные бассейны, – что тонущие уходят под воду почти беззвучно. Но эта мысль меня не утешает.

Что-то почти невесомое касается моего запястья, и я содрогаюсь – только не медуза, пожалуйста-пожалуйста, я ненавижу их! – но кожу не обжигает болью. Легкое прикосновение превращается в стальную хватку, а затем чья-то вторая рука помогает мне удержаться на плаву. И это не Хоуп: обладатель рук слишком сильный и чересчур самоуверенный.

Темные волосы, светлые глаза – самый пугающий из трех парней. Взгляд мечет молнии, не имеющие ничего общего с тем, как бережно, даже нежно, он меня поддерживает.

– Алекса! – кричу я, когда мы замираем в преддверии очередной волны. Мы находимся на приличном расстоянии от нее, но нас все равно уносит в сторону. Хватка темноволосого крепчает.

– Спаси Алексу! – прошу я и случайно набираю в рот воды, которую сразу выплевываю. – Я хорошо плаваю.

Темноволосый меня не отпускает. И, честно говоря – в чем я ему, конечно, не признаюсь, – я рада. Я давно не плавала в океане, тем более ночью, и я никогда не оставалась одна в бушующем прибое.

– Ее вытащит Касс, – говорит темноволосый. – А другая… она уже на суше.

Тон у него суровый, под стать выражению его лица, однако его руки продолжают бережно удерживать меня над водой. Пожалуй, темноволосый предпочел бы сейчас сидеть у костра и распивать с друзьями ром.

– Никто не просил вас за нами бросаться, – заявляю я, прекрасно понимая, насколько неблагодарно это звучит.

Но в свете нашего недавнего раздела территории я не хочу, чтобы они сочли нас беспомощными девицами. Опять накатывает волна, и мы используем ее, чтобы приблизиться к берегу.

– Ах, разве нет? – На губах темноволосого появляется намек на улыбку. – Может, ты и не просила.

Объяснить он не удосуживается, но я понимаю намек. Алекса отчаянно стремилась привлечь их внимание еще до того, как полезла в океан. А сейчас она сидит на песке возле Хоуп, съежившаяся и дрожащая. Наверное, Касс до сих пор питает к ней некие чувства, если именно он вытащил ее из воды, хотя их недостаточно для того, чтобы остаться рядом. Интересно, прошел ли он в итоге ее «проверку»?

На мели темноволосый наконец-то выпускает меня из своих железных объятий. Он идет вперед, не дожидаясь меня. Стекающие по голой спине и ногам капли поблескивают в лунном свете.

– Погрейтесь у нашего костра, – бросает он через плечо.

По мере того как я выхожу из воды, гордое желание отказаться меркнет. Их костер гораздо больше нашего: он сияет так, что рядом с ним можно обгореть, как на солнце.

Песок липнет к ступням, щекочет пальцы и остается на лодыжках. Догонять темноволосого я не собираюсь. Да, огонь прогрел воздух, но я подозреваю, что, как только мы всемером устроимся вокруг него, нас настигнет холод, причем совсем иного рода.

И я не ошибаюсь.

34

Устраиваюсь подальше от костра и от остальных – ближе к океану, а не к джунглям. Одна. Пока что ничего не происходит. Хоуп успевает заснуть, Алекса лежит рядом с ней и, тихо закипая, бросает пронзающие взгляды на Касса и компанию.

Парни игнорируют ее.

Начинаю листать руководство по выживанию. Остров, храм, мой отец… все то, что мы здесь нашли, не имеет никакого смысла. На каждом рисунке выискиваю шифровки, изучаю истрепанные страницы – ищу подсказки, вдруг я раньше что-то упускала. Бесполезно. Я ничего не разгадаю без ключа.

Открываю книжку в самом начале.

Для тех, кто идет стезей добродетели, – гласит надпись на титульном листе, – для тех, кто действует медленно и уверенно, для тех, кто творит благо и процветает.

Вышеперечисленными принципами отец руководствовался всегда. Я никогда не встречала более сосредоточенного, терпеливого и надежного человека, чем он. Постепенно его принципы стали и моими.

Идти стезей добродетели.

Действовать медленно и уверенно.

Творить благо и процветать.

Я стараюсь, чтобы он мной гордился.

Рядом падает свернутая пара черных штанов. Захлопываю книжку и поднимаю голову. Вижу мистера Темные-Волосы-Светлые-Глаза и по совместительству моего спасителя. Он переоделся в свежую черную футболку и узкие серые брюки – кажется, такого же кроя, как и те, что лежат на песке.

– Надень, а то замерзнешь.

Он не особо дружелюбен, однако и обратного о нем не сказать. За последний час со мной впервые кто-то заговаривает.

– Лучше отдай Алексе, – откликаюсь я, думая, что, наверное, мальчишеские штаны будут узковаты мне в бедрах. – Но спасибо за заботу.

Темноволосый забирает штаны и садится возле меня.

– Как будто меня волнует, тепло ли ей.

– А тебя разве волнует, тепло ли мне?

Сжимаюсь, чтобы ненароком его не коснуться. Но от него хотя бы исходит жар.

– «Волнует» – это сильно сказано.

– Ну и что тогда здесь творится?

В свете костра его голубые глаза напоминают чистую воду на отмели в солнечный день. Кожа у него гладкая, безупречная, да и щетина вблизи кажется аккуратнее, чем я сперва решила. Впрочем, я уже усвоила урок, что нельзя слепо верить людям с приятной внешностью. Даже тем, кто почему-то упускает возможность утопить тебя в океане.

Однако не могу не признать, что он завоевал немного моей симпатии.

– В смысле, на острове? – усмехается он. – Или здесь – рядом с тобой?

Бросаю на него выразительный взгляд:

– Мы оба знаем, что секреты выдавать ты не собираешься. Ты слишком умен.

Верно. Как только слова срываются с губ, догадываюсь, что он тоже относится ко мне с подозрением, и поступает разумно. Ничего личного – просто сейчас по-другому и не бывает. Грустно, конечно, что мир докатился до такого.

– Я увидел выражение твоего лица, когда она вбежала в воду, – произносит темноволосый. – Ты ненавидишь Волков и с легкостью могла бы позволить океану сделать свое дело. Однако в тебе взыграло нечто иное, и ты бросилась за ней.

Я в жизни не чувствовала себя настолько уязвимой. Обнаженной.

Или понятой. Подобное взаимопонимание сложилось у нас с Берчем, на что был потрачен отнюдь не один день – и уж никак не один-единственный взгляд.

– Я прав? – настаивает темноволосый.

Не отрицаю.

Он вглядывается в меня, долго, пристально, как будто способен увидеть все самое сокровенное, что я спрятала даже от самой себя.

– А у нас много общего, – говорит он, вставая. Отряхивает с ладоней песок, протягивает мне штаны: – Возьми их. Они тебе подойдут, а если будет неудобно, то сможешь ими укрыться.

Машинально ищу на его руке метки, которые есть у каждого: или волк на запястье, или имя на пальце.

У него нет ни того, ни другого.

– Меня, кстати, зовут Лонан, – добавляет он.

Забираю штаны. Почему у него нет меток?!

– Иден, – отзываюсь я, продолжая выискивать на нем хоть какие-нибудь опознавательные татуировки. Хоть что-нибудь, что поможет сложить по кусочкам историю его жизни. Оказывается, одного имени для меня – катастрофически мало.

– Иден, – повторяет он. – Попытайся заснуть.

35

Занимается рассвет: затянутое свинцовыми облаками небо с редкими проблесками синевы начинает светлеть.

Проснуться после беспокойной ночи от того, как Алекса громко разговаривает сама с собой, – не самое приятное ощущение. Вернее, Алекса пытается говорить с Кассом и, как надоедливый комар, преследует его повсюду, а тот не то чтобы отмахивается – вообще не реагирует, складывая вещи в потертую серую сумку.

Оглядываю лагерь и понимаю, что шум исходит только от этой парочки.

Прекрасная картина: безответные мольбы Алексы, безмолвная возня Касса.

Хоуп, к моему изумлению, спокойно спит и ничего не слышит.

Сперва мне кажется, что рыжий тоже дремлет. Он лежит на спине, согнув босые ноги в коленях и прикрыв лицо ладонями, словно защищается от солнечных лучей. Но он, похоже, замечает, что я проснулась, поскольку бормочет:

– Угомони ее уже, а?

У меня на языке вертится множество фраз, от саркастичных до искренних, но рыжий наверняка и сам понимает: Алекса угомонится лишь в том случае, если Касс оттает.

– А где остальные? – спрашиваю я про Лонана и Финнли.

– Припасы, – коротко отзывается рыжий и, уронив руку на песок, лениво указывает в сторону океана: – Лодка.

А он точно не жаворонок.

Лодки не видно, однако меня гораздо сильнее беспокоит отсутствие кое-чего другого.

– Что случилось с вашим пиратским кораблем?

– Пиратским кораблем? – улыбается рыжий уголком рта. – Мы что, настолько дикари?

– Дикари? Нет. Но он напомнил мне о пиратах. И вы тоже.

Рыжий отнимает от лица и вторую руку. Прищурившись, ждет продолжения.

А он не такой осторожный, как Лонан. Особенно в полусонном состоянии. Можно обратить это в свою пользу. Парни что-то знают об острове – вряд ли их прибило к берегу случайно. Вероятно, они тоже ищут Убежище, прямо как мы. Правда, они, в отличие от нас, в курсе про карту в тотеме. Что еще они скрывают?..

Надо действовать аккуратно. Выведать информацию ненавязчиво, будто я к этому вовсе и не стремлюсь.

– Он просто… напомнил мне корабль-призрак. Такой темный, зловещий. Поэтому я и считаю, что безжалостно отправляете людей за борт, навстречу гибели.

Специально как можно драматичнее понижаю тон: пусть рыжему станет ясно, что я в это совсем не верю. Правда, я и в кровожадных жуков не верила, и в растения-щупальца, способные заставить человека увидеть наяву худшие страхи…

– А еще, – продолжаю я, – когда мы подошли ближе, вы изучали карту. Напрашивается единственный вывод: вы ищете зарытые сокровища и не хотите ими делиться.

Теперь я не преувеличиваю. Надеюсь, что в целом я сыграла достаточно убедительно и сумею выведать по-настоящему ценные сведения.

Второй уголок его рта тоже приподнимается, но назвать результат улыбкой я почему-то не могу.

– У всякого успешного пирата должны быть тайны, – произносит рыжий. – Но мы не пираты. Мы Избавители.

– И от кого вы избавляетесь? – притворно ужасаюсь я, и он улыбается уже по-настоящему. Значит, я на шаг ближе к разгадке.

– Но если серьезно… Что еще за Избавители?

– Всего рассказать мы не можем, – говорит рыжий. – Но думаю, ничего не случится, если я тебя успокою: от тебя избавляться мы не собираемся.

Его улыбка будто яркий солнечный луч, который пробивается сквозь тяжелые грозовые тучи.

– Какое облегчение! Сердечно тебя благодарю.

Он смеется, и я решаю рискнуть:

– Слушай, а это самое «все», которое нельзя…

– Прости, – перебивает он меня. – Неправильно выразился. Нам нельзя ничего рассказывать.

– Сейчас или вообще?

Он колеблется, и я понимаю: один из них рано или поздно что-нибудь да выдаст.

– Пока что.

– Я просто хочу кое-что уточнить, – упорствую я, поскольку он не ощетинился и не закрылся от меня. – Почему у вас нет меток? – показываю ему И-Д-Е-Н на мизинце, повернув кисть.

Замечаю, что рыжий смешно морщит нос, когда улыбается.

– Сказал ведь уже. Мы Избавители.

– А дальше?..

– Лучше спроси что-нибудь другое.

Вздыхаю. Ладно, вернемся на несколько шагов назад:

– Ваш корабль – он призрак или нет?

– Он вернется примерно через неделю. Не будет же команда сходить с курса только потому, что Избавители отправились на особое задание. Кроме того, судно опасно здесь оставлять. Нам бы не хотелось, чтобы он повторил судьбу вашей лодки…

В смысле, разбился, мысленно договариваю за него я.

– Феникс! Касс! Не поможете?

Рыжий – то есть Феникс – оборачивается, заслышав голос Лонана.

Сам Лонан и Финнли отделяются от темного массива деревьев и направляются к воде.

– Что стряслось? – привстает Хоуп, когда мимо нее пролетают Касс и Алекса.

Феникс плавным, отточенным движением поднимается на ноги и уходит прочь. Ни зыбких ниточек тайн, ни «приятно было пообщаться», ни прощального взгляда.

– Они помалкивают, – говорю я Хоуп. Тоже встаю, стряхивая забившийся в складки обрезанных штанов песок. – Но это вовсе не означает, что мы ничего не выясним.

– Чушь! – произносит Лонан, когда я заявляю, что, куда бы они ни направлялись, мы присоединимся к ним.

Он пробегает пальцами по волосам, ерошит их.

– Там, – киваю я на заросли, – все не так просто.

Я очень не хочу идти в джунгли, но мое желание узнать, что же эта странная компания замышляет, одерживает верх. Они добровольно застряли здесь на неделю ради своей настолько загадочной миссии, что чуть ли не позашивали себе рты.

Нет, мы не случайно оказались на одном острове.

– Мы вам нужны, мы можем подсказать, где есть часть ловушек.

– Мы все равно за вами увяжемся, – встревает Алекса.

Касс, уже испытавший ее настырность на собственной шкуре, бросает на Лонана пронзительный взгляд.

– Если мы и возьмем вас с собой, – обращается он к Алексе, продолжая смотреть на Лонана, – то вы не будете задавать лишних вопросов.

– Но… – начинает возмущаться Алекса, но ее перебивает Лонан:

– Провал. Моментальный. Ты остаешься на берегу. И веди себя потише, ладно?

Он внимательно всматривается мне в глаза, потом поворачивается к Хоуп.

– И ты тоже, – говорит он мягким тоном. – Лучше побудь в лагере. На поляне сухо. Пусть порез хоть немного заживет, иначе занесешь инфекцию.

Лонан находит в ближайшем рюкзаке фляжку и бросает ее Хоуп:

– И промой из раны песок. Только оставь мне немного, вечером выпью.

Он наклоняется застегнуть молнию рюкзака, и на солнце вдруг блестит что-то серебряное: кинжал в ножнах, закрепленных на бедре. Лонан одергивает рубашку, но поздно. Я заметила оружие.

– Разделяться – не очень разумно, – выпаливаю я.

План нехороший, как ни крути. Я наедине с ними в страшных, непредсказуемых джунглях? Не лучшая ситуация, учитывая, что Лонан вдобавок вооружен кинжалом. Хоуп и Алекса должны остаться на берегу, и я не могу отделаться от мысли о том, как Финнли сперва пропала, а затем вернулась… другой. Мне не терпится узнать, что она вычитала в моей книжке, если сумела расшифровать символы. Однако Финнли практически приклеилась к парням, а я не доверяю им настолько, чтобы заговорить об отцовском руководстве в их присутствии. Особенно когда я понятия не имею, что там написано с помощью азбуки Морзе.

– Выбирай, – произносит Лонан. – Предлагать снова не буду.

Финнли пойдет с ними. А если я останусь в лагере, то шанс переговорить с глазу на глаз стремительно упадет с отметки «маловероятно» до нуля. И я не сумею ничего выведать у парней. Стоит ли рискнуть?..

И смогу ли я жить дальше, понимая, что упустила такую возможность? И вообще, если я перестрахуюсь, то позволю страху одержать победу.

Нет, эти мысли сведут меня с ума.

В конце концов чашу весов перевешивает любопытство. Вдруг Избавителям известно о том, что случилось с моим отцом?

Собираю всю свою смелость в кулак и смотрю Лонану в глаза:

– Отдай мне кинжал, который пытаешься спрятать. Пусть побудет у меня. В знак того, что между нами мир.

Лонан, к моему удивлению, снимает с пояса ножны и протягивает их на ладони. Но мгновенно отдергивает руку, не позволяя забрать кинжал.

– Отдай мне кольцо, которое носишь на шее, – парирует он. – Считай, что это мое ответное «и я тебе не доверяю».

Обручальное кольцо моего отца словно тяжелеет, свисая с тонкой цепочки. Оно не представляет никакой угрозы. Но Лонан, похоже, видит меня насквозь и, конечно, догадался, что я не способна найти в себе силы расстаться с кольцом. Что оно одна из немногих вещей, которые дарят мне ощущение безопасности в нашем разрушенном мире.

Я отчаянно хочу получить ответы на вопросы… но не такой ценой.

– Я… я не могу.

Лонан продолжает смотреть на меня. Я машинально стискиваю кольцо в ладони, но Лонан аккуратно разжимает мои пальцы и, вложив в них кинжал, смыкает обратно.

– И не убей меня, – добавляет Лонан, и в воздухе буквально звенит напряжение, – или парни сорвут цепочку и выбросят колечко в океан.

Моргаю, утратив дар речи.

– А у меня нога болит, – замечает Хоуп, наш извечный миротворец. – Лучше иди с ними, Иден.

Она верит, что я сумею за себя постоять, и я даже чувствую прилив сил.

Алекса – причина, по которой нам так часто и нужен миротворец, – молчит. Наверное, выжидает, чтобы последнее слово осталось именно за ней, как готовый захлопнуть пасть аллигатор. Однако через несколько секунд она кивает, дескать, согласна. Плохо себе представляю, как она будет суетиться вокруг Хоуп и торчать на нашей полянке.

Меня-то не проведешь, но возмущаться и выказывать свои сомнения вслух я не собираюсь.

Идти в такой компании в джунгли, разумеется, опасно. Что ж, надо будет постараться оправдать риск.

И мы отправляемся в этот кошмар наяву.

36

Не перестаю поражаться тому, сколько всего я раньше принимала как должное.

Прежде люди улыбались друг другу безо всякого подтекста, слезы означали не только печаль, правда была черной, белой, серой – но не вечно обагренной кровью.

В моем прошлом между людьми укреплялась скорее дружба, чем вражда, а мечты были подобны легким облачкам, а не тяжелому свинцу. Свобода казалась чем-то незыблемым, а не запредельным.

Я частенько смотрела на ночное небо, устроившись на шезлонге возле нашего бассейна – весной, когда до летней духоты и комариных стай было еще далеко и воздух оставался свежим, прохладным. Я думала о том, что звезды на самом деле – бриллианты, как пелось в колыбельной. Что бесконечная чернота – настоящая земля, а твердая почва под нами – для них небо, и мы все висим вверх ногами, еле-еле цепляясь пальцами.

Когда же наступил день Зеро, я поняла, что мир можно перевернуть вверх дном, причем отнюдь не единственным способом. И все вокруг – не столь надежно и незыблемо. Что многое отнюдь не невозможно. И бриллианты всегда будут оставаться недосягаемо далеко, чем бы себя ни обманывали те, кто сотворил с миром такое.

Впрочем, мне стали ясны две вещи.

Первая: люди живут ради вечной гонки.

И вторая: никогда не стой у них на пути.

37

Не успеваем мы углубиться в джунгли и на пять шагов, как океан, песок и небо исчезают, уступая место тысяче оттенков зелени.

Касс, Финнли и Феникс бредут гуськом впереди, мы с Лонаном замыкаем шествие. Не могу понять, это Финнли меня сторонится или парни намеренно держат нас на расстоянии.

Вокруг – незнакомая мне часть джунглей, ведь мы предварительно спустились дальше по берегу, куда я пока не забиралась. У парней есть План с большой буквы «П», однако посвящать меня в него никто не намерен. Стараюсь об этом не думать, а сосредоточиться на том, как их раскусить.

Вдобавок план есть и у меня: я должна вести себя так, будто просто-напросто отправилась вместе с ними в поход – за компанию. Если задавать слишком много вопросов, то ответов я в жизни не добьюсь. Поэтому мне нужно обратиться в слух и внимательно за ними следить, наблюдать. Прямо как раньше, когда я два года каждое утро проводила на настиле.

– Уверен, что тебе не стоит свериться с картой?

Вздрагиваю от громкого голоса Лонана.

Касс, не оглядываясь, указывает на свою голову:

– Она давно тут, дружище. Все в порядке.

Лонан уже второй раз упоминает тотем, и Касс опять утверждает, что карта ему не нужна. Несмотря на собственную настойчивость, Лонан как будто вздыхает с облегчением. «Не выйдет у нас изучить карту, когда рядом она», – говорил его взгляд ранее.

Может, думает, что я разгляжу каждую деталь «карты сокровищ», а к их не столь тонким намекам останусь слепа?

Но, наверное, я все-таки подслеповата: ведь мне удается разобрать только самые очевидные из их безмолвных посланий. Но мне и так ясно: в парнях бурлит грозная сила, тайная энергия, пылкий дух. И я чувствую в них единство – крепкие, гибкие нити, что связывают их друг с другом.

Но и с кинжалом на поясе я не могу – я не должна – терять бдительность. Пылкость и единение – взрывоопасная смесь, если в тебе узрят врага. Как он сказал, когда потребовал кольцо? «Считай, что это мое ответное «И я тебе не доверяю».

Наклевывается кое-какая проблема. Я не могу доказать, что не представляю для них угрозу, пока они не докажут, что мне тоже нечего бояться. Замкнутый круг.

– А штаны тебе пришлись впору, – произносит Лонан на ходу.

Застегнулись они легко и, несмотря на узкий крой, совершенно не стесняют движений. До войны я бы устроила по данному поводу праздник, а сейчас лишь пожимаю плечами.

– Напомни мне попозже хорошенько подкрепиться, – говорю я, как будто не помогала уничтожать наши скудные припасы.

Если я и усвоила хоть что-то на уроках здравоохранения, так это следующее: долгое голодание вызывает кучу осложнений, а для физической активности необходимы калории. То, что штаны хорошо на мне сидят, может легко ввести в заблуждение. Поход в джунгли плюс стремительно уменьшающийся запас съестного вынуждают постоянно следить за тем, сколько «топлива» необходимо давать своему организму.

– Еда в рюкзаке у Феникса. Там же – несколько полностью заряженных бутылок «Хейвенвотер». – Лонан сдвигает занавесь из лиан в сторону, освобождая нам путь. – Бери, если понадобится.

Несколько бутылок! Это одновременно и радует, и настораживает. Кто же они такие – загадочные Избавители?

За лианами начинается резкий подъем в гору. Расстегнув молнию, Касс извлекает из кармана шприц, который вонзает в ближайшую лиану. Не могу понять, что именно он делает: то ли впрыскивает что-то, то ли, наоборот, вытягивает. В любом случае происходит нечто странное.

– Сюда, – уверенно командует Касс, подтверждая, что мы до сих пор на правильном пути – эдакий ответ Лонану на все сомнения в способности Касса ориентироваться без карты.

Уходящая вверх тропа похожа на высохшее русло реки, обрамленное переплетающимися ветвями. Змей среди них, по крайней мере, не видно. Касс уходит вперед. Он поднимается по гладким темным камням, как по ступенькам, используя «уколотую» лиану в качестве перил.

– Полагаю, вы здесь уже были? – спрашиваю я.

Лонан качает головой:

– Нет. Но мы знаем, что искать.

Не могу удержаться. Он сам дал мне шанс начать.

– А ищете вы… что именно?

– Любой путь, который нас не убьет, – усмехается Лонан.

Конечно, так и есть, однако я не пойму, сколько пластов подтекста таятся в словах Лонана.

За Кассом подъем начинает Финнли, за ней – Феникс.

– После вас, – приглашает Лонан.

Если вдруг надумаешь падать, подразумевает он. Не знаю, польщена я или оскорблена. Но я не забыла про старые правила этикета, гласившие, что парни должны защищать своих спутниц. Ладно, пусть будет первый вариант. И кроме того, Лонан заставил меня вспомнить отца. Бордюры, эскалаторы, все, что угодно, – папа всегда был готов меня уберечь.

Что, в общем-то, в какой-то степени осталось прежним. В нагрудном кармане лежит пузырек с его кровью, за пояс заткнута его книжка. Я нахожусь под защитой отца.

Мы поднимаемся в гору. Такое ощущение, будто земля под нашими ногами решила, что в небе ей будет лучше, чем под кронами деревьев, и потому круто вздыбилась вверх. Правда, неизвестно, удалось ли ей добраться до облаков – мешают густые заросли. Впрочем, нам все равно идти и идти.

Оборачиваюсь, потом смотрю вниз… что оказывается далеко не лучшей идеей. Слишком высоко – и голова сразу начинает кружиться. Вокруг чересчур много зелени, которая сливается в сплошное темно-зеленое пятно. Впиваюсь ногтями в лиану, едва не захлебываюсь собственной слюной. Сердце колотится как бешеное, в ушах стучит пульс. Тяжело глотать… Почему я не могу глотать?..

– Феникс, воды! – кричит Лонан. Он обхватывает мою ногу ладонью чуть выше колена, удерживая меня на месте. Прикосновение чужой руки обжигает даже через ткань влажных от пота штанов. – Иден, перестань пялиться вниз, посмотри на меня!

С трудом отрываюсь от созерцания крошечных листиков, устилающих землю, и вижу перед собой голубые глаза Лонана. Они напоминают мне о ду́ше, в котором я сейчас нуждаюсь, о бассейне на заднем дворе моего родного дома, в котором я никогда не смогу поплавать. О воде, которую Феникс бросает Лонану, чтобы я смыла свою панику и страх.

Пара глотков – и мир перестает вращаться.

– Полегчало? – спрашивает Лонан и, забрав бутылку, возвращает ее Фениксу.

– Да. – Щеки начинают гореть. – Спасибо.

Лонан кивает:

– Прости, но нам надо идти. Справишься?

Он прав. Мы уже далеко забрались – прежде я не поднималась настолько высоко, – поэтому поворачивать обратно нет смысла.

– Не могу себе позволить иного, – отвечаю я и, убедившись, что твердо стою на ногах, вытираю ладони о штаны. Наша лиана-поручень – влажная от пота Касса, Финнли и Феникса, не нужно прибавлять туда еще и мой. – Вперед.

Сосредотачиваюсь на каждом шаге, воображая, что если я рухну вниз, то упаду в огромную яму, заполненную перьями. Против меня – весь мир, и раз уж управлять им я не могу, то постараюсь контролировать хотя бы саму себя.

– Смотри в оба! – возвращает меня в реальность голос невидимого за буйными зарослями Касса. – Здесь острые камни, а привить все растения невозможно, не прикасайся ни к чему, кроме наших лиан.

Финнли исчезает за листвой, следом за ней – Феникс. Настает мой черед.

– Прививать? – переспрашиваю я, но меня то ли не слышат, то ли игнорируют.

Похоже, что речь идет о шприце, который Касс втыкал в лианы.

Меня охватывает тревога: если парни никогда не были на острове, то откуда Касс знает про нужную сыворотку и про ядовитые растения? Откуда у них столько сведений? Информацию мог выдать тот, кто наверняка тут бывал. И если Волков парни ненавидят, то возникает вопрос: кто еще настолько хорошо изучил остров?

По телу проходит волна дрожи. Заброшенный храм, лазеры Стаи… Может, Волков уничтожил некто еще более жуткий?

– Как ты, Иден?

Лонан придерживает меня, коснувшись поясницы ладонью, и я вдруг понимаю, что успела остановиться. Пытаюсь скрыть панику и машинально хватаюсь за кинжал.

– Че-е-ерт возьми, ты просто в ужасе, да?

Лонан всматривается мне в глаза, накрывает мою руку своей ладонью – так, что наши пальцы едва касаются.

– Разве можно меня в этом винить? – стискиваю рукоять покрепче. – Почему вы здесь? Скажи мне, Лонан!

Надеюсь, что выгляжу гораздо убедительнее, чем чувствую себя в действительности.

Лонан приоткрывает рот, и я буквально вижу ответы, которые вот-вот сорвутся с его губ. Но затем он качает головой:

– Да, у тебя нет причин мне доверять. Но я не могу рассказать, пока не удостоверюсь.

Его полунамеки приводят меня в ярость:

– Удостоверишься в чем?!

– Я мог бы в секунду столкнуть тебя вниз… Ты ведь понимаешь, да?

– Мне. От этого. Не легче.

– Но я не поступлю подобным образом. И я не собираюсь завести тебя в дебри, чтобы убить попозже.

Лонан обхватывает мою руку поверх кинжала и подносит острие к своему горлу. Меня бьет озноб, и лезвие успевает оцарапать кожу Лонана. Я смотрю, как по его шее, перемешиваясь с потом, стекает капля крови.

– Нас ждет опасный путь, – продолжает Лонан и сглатывает. – Но бояться нужно не меня. – Он кивает на кинжал: – Давай. Убей, если ты почувствуешь себя лучше.

Значит, Лонан приготовился к самому худшему варианту. Он готов умереть от своего же кинжала – лишь бы не разболтать лишнего. Шах и мат, Иден. Любой ход обернется для меня поражением, и Лонан прекрасно это понимает. Допустим, убью я его… Ну и что с того? Меня прикончат Касс и Феникс. И зачем мне играть с огнем? Лонан мог лишить меня жизни еще вчера… и не один раз.

Но он не причинил мне вреда. Он лишь поделился водой, едой, теплом.

Я прячу кинжал в ножны, пока не успела натворить глупостей. Мои руки трясутся.

– Пойдем, – говорю я.

Лонан тоже дрожит.

Дыши глубже, Иден. Вдох. Выдох.

Наклоняю голову, чтобы случайно не задеть стену из зарослей, шагаю как можно осторожнее, чтобы не разбиться насмерть, не порезаться об острые булыжники и не обжечься об очередное ядовитое растение.

Вместо площадки под открытым небом мы попадаем в еще более замкнутое пространство: узкую тропинку обрамляют две поросшие мхом стены. Сквозь листву над головой проникают солнечные лучи. Темные камни под ногами сменяются ступеньками – ничто по сравнению с тем подъемом, который мы одолели.

Здесь нас с Лонаном и дожидаются остальные.

Ступеньки заканчиваются, листва редеет, и мы и впрямь оказываемся на вершине мира. Но ненадолго. Тоннель приводит нас в пещеру.

Феникс, протиснувшись мимо Финнли и Касса, сбрасывает с плеч рюкзак и потягивается.

– Время обеда, если кто-нибудь голоден, – объявляет он и, не оглядываясь, исчезает в темноте каменной арки.

– Мы пришли куда надо? – Лонан и Касс обмениваются долгими взглядами.

– Стал бы я иначе тащить вас на такую высоту?

Лонан сдается, но кусает губы.

– Я доверяю тебе, Касс… ты ведь знаешь, – произносит он так, словно пытается убедить в этом и себя. – А вот им – нет.

Им.

– Им?

Все тут же смотрят на меня, и разговор мигом обрывается. Лонан вроде бы подразумевал не меня… они и вовсе как будто позабыли о моем присутствии. Даже сейчас, когда они на меня пялятся, я чувствую, что речь идет не обо мне. Но о ком же тогда?..

Не знаю, в нужное место ли мы в итоге пришли, но в пещере – прохладной и сумрачной, слабо освещенной каким-то фосфоресцирующим веществом – мы делаем привал. Феникс садится на пол и достает из рюкзака еду.

Вода, хлеб, сыр, виноград… Как же мне их не хватало! Все это – то, что теперь превратилось для меня в осколки былой жизни, воспоминаний и счастья, – возвращает меня в Раньше.

Блаженство длится ровно до тех пор, пока я не замечаю на запястье потянувшегося за хлебом Касса ее. Светящуюся морду волка. Это не татуировка, хоть и расположена в том же месте, что и у Алексы. Чем дольше я на нее глазею, чем больше убеждаюсь, что волчья морда – не просто сияющее изображение. А голограмма.

И точно такая же есть у Финнли.

А у Лонана с Фениксом – нет.

38

Они наверняка знают, думаю я, пытаясь прожевать слишком большой кусок черствого хлеба, смоченного в уксусе. Я жую так долго, что у меня устает челюсть, и мне приходится запить съеденное водой. Я, несомненно, что-то упускаю. Есть же причина, по которой мы сидим все вместе, как на Тайной Вечере, а не отдельно от тех, кто носит на запястье волчью голограмму.

Но мы продолжаем мирно поедать виноград.

Пока не случается следующее.

Феникс, повернувшись к Финнли спиной, лезет за второй бутылкой. Молния на его рюкзаке делает «вж-ж-жик» – и ей вторит молния на кармане штанов Финнли. Достав точно такой же шприц, как тот, что Касс использовал для растений, Финнли вонзает его в плечо Феникса.

Это происходит мгновенно, разве что Феникс падает на пол как в замедленной съемке, – а потом все в пещере резко оживает.

Бросившись к Финнли, Лонан выбивает шприц из ее руки, и тот отлетает к дальней стене.

– Хватай шприц, Иден! Усыпи ее!

Я замираю, разрываясь между Лонаном и Финнли и не зная, кому из них верить, но затем на Лонана нападает и Касс. В глазах Касса читается напряжение, сдобренное яростью. Он в приступе бешенства пытается ударить Лонана зажатым в кулаке шприцем. Тот ловко уклоняется, но игла едва не задевает шею.

Бросаюсь за упавшим шприцем, но Финнли успевает первой и налетает на меня. У нее столь же безумный взгляд, что и у Касса. Неужели это та самая девчонка, которая сбежала со мной с заминированного берега и помогала мне в управлении лодкой, когда мы плыли к острову? Что с ней вообще случилось?..

Столкнувшись, мы с размаху падаем на пол пещеры. Финнли барахтается, стараясь выбраться из-под меня, выгнуть руку так, чтобы вонзить мне в кожу иглу, но я крепко держу Финнли.

Наконец, я выдираю из ее железной хватки шприц.

В плечо? В шею? В бедро?..

– Укол ее не убьет… Давай! – командует Лонан. – Куда угодно!

Целюсь примерно в то же место, куда она попала Фениксу, но Финнли дергается, не желая сдаваться, и игла вонзается не в плечо. Чуть ниже ключицы выступает бусинка крови.

Вот теперь все действительно кончено.

Со лба падают капли пота. Прическа, которую я сделала утром, растрепалась. В пещере царит тишина, которую нарушает лишь тяжелое дыхание – мое и Лонана. Касс, обмякнув, лежит там, где его настиг укол.

– Что… – выговариваю я, пытаясь отдышаться. – Что это было?!

Лонан, расхаживая туда-сюда по пещере, пробегает обеими руками по волосам, почесывает щетину. Он разъярен – не представляю, во что может вылиться его гнев. А вдруг в этом есть и доля моей вины? Лонан стискивает кулаки: похоже, хочет что-нибудь ударить, но сдерживается. С трудом.

– Серьезно, Лонан, – настаиваю я, – что стряслось? Тебе многое известно, и ты понимал, как их вырубить. А ведь она могла меня убить! Я могла умереть!

– Не умерла бы, – отзывается Лонан, поеживаясь. Он потрясен.

– Может, и не от шприца, но…

– Ладно, – Лонан вскидывает обе руки, сдаваясь. – Ты права… Иден.

Он меряет шагами пещеру. Вновь пробегает рукой по волосам.

– Седативного средства хватит на два часа. Оно не убивает, а нейтрализует. Но бояться стоило не только иглы.

Дыхание дается мне тяжело, словно с каждым разом я пытаюсь втянуть годовой запас кислорода. Я не могу оправиться от шока: в обычном состоянии дышать, оказывается, очень легко – ровно до тех пор, пока эта возможность не исчезает.

– Значит, у тебя есть два часа, чтобы поделиться со мной информацией, – продолжаю я, когда оказываюсь способна связно выражать свои мысли.

Я победила. Лонан кивает.

– Захвати сыр и хлеб, – бормочет он, направляясь к выходу из пещеры. Его темный силуэт выделяется на фоне ярко-зеленой листвы. – Давай прогуляемся.

39

– Я бы на твоем месте мох не трогала, – замечаю я, когда Лонан почти добирается до плоских камней, обрамляющих свод пещеры.

– Я, пожалуй, рискну, – отзывается Лонан, но украдкой следует моему совету. – Идешь?

– А почему мы не можем поговорить здесь?

– Судя по всему, пещера – точка запуска, – отвечает он, оставляя меня в полном недоумении. – Нельзя, чтобы они нас подслушали.

Опять какие-то «они».

– Они – то есть Финнли и Касс?

– Нет. – Лонан быстро подтягивается и забирается наверх. Устраивается на каменном своде пещеры и протягивает мне руку: – Передай мне еду, а сама залезай сюда, хорошо? Тут мы и поболтаем.

Передаю ему хлеб с сыром и повторяю весь его путь. К счастью, долго карабкаться мне не приходится. Кроме того, сверху открывается потрясающий вид: бесконечное голубое небо и россыпь зелени внизу. Можно подумать, что мы решили устроить пикник на залитом солнечным светом поле, а за ним поблескивает гладь безбрежного океана.

Меня вдруг охватывает дикое желание расхохотаться.

– Ты чего?

– Нет, ты посмотри на нас!

Вот, к примеру, Лонан в его прикиде а-ля современный пират. В другой жизни он был бы, скажем, звездой футбола. Как минимум – королем выпускного. За него проголосовали бы все любители таинственных плохих парней. И взять меня – девчонку, которая на собственном горьком опыте узнала, на что способна. Благополучие, длившееся годами, сгорело в огне жестокого нового миропорядка, оставляя вместо себя суровый выбор: или ты становишься сильной, или тебя не станет. Я никогда не считала себя особенно сильной, но то было раньше, а сейчас… Что ж, я ведь пока еще жива, верно?

– Посмотри на нас, – повторяю я. – А представлял ли ты в детстве, что однажды попадешь на остров, где будешь лазить по камням и вкалывать друзьям вещества, чтобы защититься?

Лонан почти улыбается – впервые с тех пор, как мы познакомились.

– Нет, – отвечает он. – Никогда такого и вообразить не мог.

Затем он надолго умолкает, глядя вдаль, на океан. Мне не хочется прерывать душещипательную сцену, которая, вероятно, разыгрывается у него в голове, но сейчас не время для сантиментов.

– Я слушаю.

Пояснять не приходится. Он в курсе, чего я от него добиваюсь.

– Все очень сложно, – говорит он и опять пробегает рукой по волосам.

Жест, насколько я могу судить, означает, что ему неуютно и он не понимает, как себя вести.

– Расскажи про войну. Какова она с твоей точки зрения? Ну а я заполню пробелы.

Лонан смотрит на мой палец, на котором набито мое имя, вечное клеймо собственности Волков.

– Начни ты, Иден, идет?

Всего времени на свете, всех слов на свете не хватило бы, чтобы описать сотни минувших после Зеро дней. Упоминаю лишь самое основное: трагедии на Кирибати, затопление побережий, появление спасителей в лице компании «ИнвайроТек». Проще было бы перебраться на Луну и основать там колонию, чем получить клочок земли в спасительном Убежище.

Как те, кто устал от тяжелой работы за гроши, от жажды и болезней, превратились в Стаю.

И они неожиданно нанесли мощный удар – отлично организованный и слишком успешный для подпольного движения.

Бывших богатеев расселили по баракам вдоль побережья, где опаснее всего – ведь морских дамб не было и в помине.

Затем случился переломный момент: главари движения сняли маски, заявили о себе как о Вожаках Стаи, и ситуация резко ухудшилось. Глобальный альянс попытался вмешаться, но тогда война охватила остальной мир.

Я не упоминаю Берча. И отца.

– Многие люди потеряли своих близких, – говорю я, и корни этой фразы уходят столь глубоко, что могли бы прорасти через всю планету насквозь.

Я сухо рассказываю про трагические, перевернувшие жизнь события так, словно зачитываю отрывок из учебника по истории – как будто я живу в далеком-далеком будущем, где школьники ничего не знают ни о страхе, что мы испытывали, ни о наших поработителях.

Если б только…

– Возьми.

Лонан берет полотенце, в которые мы завернули недоеденный хлеб, стряхивает с него крошки и протягивает мне. Чтобы я вытерла слезы, которые, конечно же, текут по моим щекам.

– А твоя версия – гораздо точнее, чем я предполагал, – произносит он.

Интересно, почему его вариант должен как-то отличаться от моего? И вообще, как он ухитрится избежать того, что в буквальном смысле оставило шрамы на всем населении земного шара? Ведь пострадал каждый…

– Тем не менее ситуация не настолько однозначна, как ты считаешь.

Отламываю кусок голубого сыра с плесенью и сую его в рот, чтобы не ляпнуть лишнего.

– Против них работают силы сопротивления, – продолжает Лонан. – Думаю, ты плохо помнишь утро перед самым началом Зеро. Но если постараешься, то сильно удивишься, поскольку в тот день на работу или в школу не явилась куча людей. Я имею в виду не только твой родной город, – быстро добавляет он. – Понимаешь, к чему я клоню?

Я всегда думала, что те, кто отсутствовал, были Волками. И поэтому день Зеро не застал врасплох лишь тех, кто его начал.

– Кто-то знал, – откликаюсь я. Все наверняка так и было. А как же иначе? В подпольном движении явно назревали трещины. У людей не бывает ничего идеального, безукоризненного. – Но почему они не сделали ничего раньше?!

– Некоторые пытались. Распространяли информацию там, где их нельзя было отследить. В основном из уст в уста, причем шепотом. Но смельчаков оказалось очень мало. Их убивали. Вскоре стало ясно, что лучшая стратегия – позволить им устроить день Зеро, после чего работать против них тайно, изнутри. Обойтись малыми жертвами, чтобы в будущем спасти куда больше.

– Малыми?!

К глазам тут же подступают снова слезы – от злости, не от печали. Я, должно быть, ослышалась!

– Да, по сравнению с тем, сколько мы бы…

– А ты был в домах, куда они врывались? Ты видел их оружие? Маски? – кричу я. Похоже, теперь я не могу остановиться. – Нет! Ты не видел, потому что тебя предупредили! И тебе не приходится постоянно прокручивать в голове ужасные, въевшиеся в мозг картины, как твой любимый человек умирает! Как он падает на землю, а его жизнь… она просто испаряется, вытекает из дыры, которую в нем проделали выстрелом!

Судорожно хватаю ртом воздух, зажмуриваюсь, чтобы не смотреть на Лонана. Но стоит мне только сомкнуть веки, как перед моим внутренним взором появляется Берч. Умирающий Берч.

Меня трясет. Лонан – надо отдать ему должное – молчит. Он догадался, что сейчас мне нужно побыть в тишине, мне нужно все вспомнить, и дает мне эту возможность.

Спустя некоторое время он обнимает меня, и я изумленно осознаю, что не очень-то и хочу его оттолкнуть. Уже два года никто не прижимал меня к себе. Лонан сильный, крепкий, способный сдержать меня, когда я готова развалиться на части. Он даже нежен со мной.

– Нет, я не видел, что случилось на улицах, когда наступил день Зеро. – Его тихий голос звучит напряженно, надтреснуто. – Я был дома, на кухне. Оттирал кровь родителей с плитки, потому что не мог делать ничего другого. И ты не права: я тоже живу со страшными воспоминаниями. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу вырезанные на их руках, ладонях, ступнях… кровавые волчьи морды.

Теперь моя очередь молчать. Утратив дар речи, я смотрю вдаль, на изумрудную зелень.

– Мне жаль, – шепчу я наконец.

Лонан еще не убрал руки, продолжая меня обнимать, а я так и не отстранилась. Может, он не столько пытается удержать меня, сколько старается не сломаться сам – от пережитого.

– Они создали Сопротивление, – глухо произносит он. – И я был бы с ними… я бы их спас или погиб… если бы они не заставили меня провести ночь в палатке, в лесу за домом Феникса.

Проходит, наверное, целая вечность. Менять тему, когда мы оба изливаем душу, кажется мне преступным, но когда накал тяжелых эмоций сходит на нет, я спрашиваю:

– А как это связано с Кассом и Финнли?

Чувствую, как Лонан набирает в грудь воздух.

– Волки узнали, что Сопротивление по-прежнему действует. И нашли способ внедриться.

40

Внедриться.

Значение термина мне предельно ясно. А вот его место в общей картине – нет.

– То есть они посылают своих людей шпионить за Сопротивлением? – «Шпионить», правда, слабо описывает то, как на нас напали Финнли и Касс.

– Да, в общих чертах… но используют они не своих.

Звучит справедливо, я это испытала на собственной шкуре. Волки используют тех, кого вряд ли будут подозревать. Например, Финнли и Касса.

– Волки еще не обнаружили остров, который мы превратили в штаб Сопротивления, – продолжает Лонан, – но они в курсе, что у нас везде есть осведомители – в каждом из секторов континента. Поэтому Волки скрывают в наших рядах обработанных людей и благодаря им уничтожают нас – по одному.

В нашем мире цветы и сорняки переплелись куда сильнее, чем я думала.

– Вот что означают голограммы… что их обработали? – уточняю я. – И голограммы наносит Стая, не Сопротивление?

Теперь мы сидим на расстоянии, и раз уж разговор зашел о деле, мы оба старательно заталкиваем самые страшные воспоминания в самые дальние углы подсознания.

– Сперва я не знал, можно ли тебе доверять, – кивает Лонан. – Пока не убедился, что у тебя нет метки.

– Но ты доверяешь Кассу, – возражаю я. – И Финнли, хотя ты недавно ее встретил.

– Я держу Финнли поближе к себе, чтобы за ней было удобно приглядывать. – Лонан отламывает крошечный кусочек сыра, забрасывает его в рот. – А с Кассом я работал и раньше, поэтому могу ему доверять, когда уверен, что у руля именно он.

У меня накопилось столько вопросов!

– Алекса говорила, что Касс был под ее надзором и они планировали побег, но его зачем-то переместили… а ты утверждаешь, что вы с ним работали. Почему? – Прежде чем Лонан успевает ответить, добавляю: – И каким образом на вашем корабле очутилась Финнли? – И еще: – Феникс сказал, что вы называете себя Избавителями… Это тоже касается Сопротивления?

– Я тебе объясню, – отвечает Лонан. – Мы вытаскиваем людей из плена и доставляем на наш остров. Мы избавляем их от опасности. Такова основная задача Сопротивления, хотя с началом войны нам пришлось сменить приоритеты. Сейчас важнее вытаскивать не мирных, а обработанных.

Выходит, что Убежище или, по крайней мере, нечто подобное существует!

Но мы, вероятно, находимся в другом месте. Но где конкретно? Начинаю подозревать, что мы случайно высадились на острове-приманке, но тут же отметаю эту мысль. Ведь Избавители приплыли сюда намеренно, с неким заданием.

Голова раскалывается.

– Касс – наше тайное связующее звено, он общался с парнем, который знал Феникса. Такие люди внезапно пропадали, а появлялись они в совершенно других секторах, – продолжает Лонан. – Но они менялись. – Он снова съедает крошку сыра. – Кто-то – кардинально, кто-то – почти незаметно. Есть теория, что Волки внедряют им что-то в мозг, чтобы шпионить и контролировать их. По-моему, теория в какой-то степени верна.

Мне трудно осмыслить свалившуюся на меня информацию. Я-то считала, что Финнли и Касса уговорили шпионить. Но получается, что дело обстоит гораздо хуже. Это как-то неправильно, так нельзя.

– Ого! – восклицаю я, пытаясь переварить услышанное. – Волки вынуждают их… то есть превращают их в живые камеры наблюдения?

– Если камеры могли бы вдобавок и убивать врагов, то – да. – Лонан вздыхает: – Теперь ты понимаешь, насколько все запутано. Мы месяцами перехватываем их корабли, и нам пока более-менее удается держать таких людей под контролем.

– И ты думаешь, именно это и случилось с Кассом и Финнли?

– Уверен. Касса забрали из его сектора на прошлой неделе, причем не Сопротивление. Его точно обработали.

На прошлой неделе… Сроки слишком уж совпадают. Похоже, тем самым пленником, который пропал из лагеря Нью-Порт-Изабель, был Касс. Его исчезновение вызвало массу слухов. Говорили, что он сбежал. Алекса решила, что он ее бросил. Теперь мне ясно, почему она столь отчаянно стремилась оставить прошлую жизнь позади. Спасать ведь уже было нечего.

– К счастью, – продолжает Лонан, – два дня назад мы перехватили очередной корабль Волков и не позволили им вернуть Касса на континент. На том судне была и Финнли.

А Финнли исчезла из нашего лагеря три ночи назад, если я правильно посчитала. За целый день ее вполне могли успеть и обработать, и отправить на корабль. Я вдруг ошарашенно осознаю кое-что, оставшееся невысказанным.

– И то судно уже отчалило… отсюда, да?

Лонан смотрит мне в глаза:

– Мы нашли Финнли со свежей татуировкой. У нас есть инфракрасный датчик, который помогает обнаружить подобные метки. То, что Финнли накануне оказалась на острове, только подтверждает, что мы найдем здесь ответы на свои вопросы.

– Но тут никого нет. Все заброшено… мы даже ни одного зверя не встретили.

Я почти вплотную приблизилась к теме храма, но в конце концов решаю его не упоминать. Если кто-то ухитрился обработать Финнли, то мы могли наткнуться не только на смертельные ловушки и руины.

Или кто-то наткнулся бы на нас.

– Имей в виду, что остров необычный, – замечает (и это еще слабо сказано!) Лонан. – Мы месяцами проплывали мимо и ни разу не видели его ни вживую, ни на радаре. Подозреваю, что настолько крутую защиту мог разработать настоящий гений.

– И как вы же его нашли?

Лонан отводит взгляд.

– Нож у горла обладает удивительной способностью добывать нужную информацию.

Команда другого корабля. Вероятно, нынче у всего есть своя кровавая цена.

Сколько таких команд они обескровили – ради разведданных об острове?

И, несмотря ни на что, у них по-прежнему остаются вопросы.

– Ты сказал, что вы ищете ответы.

Я – тоже. Слова «голограммная татуировка» накрепко впиваются в мозг: согласно записям моего отца, это должны быть метки мира. Но шприцы, которые Финнли и Касс хотели воткнуть в наши шеи, свидетельствуют о том, что мы живем на разных планетах. И понятия о мире у нас абсолютно разные.

– И каков ваш план?

– Мы перехватили много ПсевдоВолков, – говорит Лонан, а я мысленно повторяю название, которое Избавители применяют к обработанным людям. – Теперь мы не можем держать их в своеобразных изоляторах нашего острова просто так. – Лонан опять глубоко вздыхает. – Если верить экипажу последнего судна, где-то здесь расположена лаборатория… и есть лекарство. На карте в тотеме – масса всяких обозначений, но мы не уверены, что правильно их расшифровали. Думаю, что лабораторию-то мы найдем, но не сразу.

Хоть остров и выглядит необитаемым, чутье подсказывает, что Лонан прав.

И да, где-то здесь прячутся ответы, даже если на первый взгляд их вообще не видно.

Но местные обитатели не желают, чтобы их обнаружили. И в то же время с легкостью отыскивают нас.

У меня появляется очень плохое предчувствие.

– А почему ты решил, что они говорили правду? В смысле, про лекарство.

Лонан задумывается. Наверное, вспоминает кровь, стекающую по горлу невольного информатора.

– Данные, которые мы получаем от Волчьих команд, правдивы. Мы долго не могли отыскать остров, но с их помощью добились своего. Как шприцы с седативным веществом действуют на ПсевдоВолков, мы выяснили ранее – и все опять подтвердилось. Осталось проверить достоверность карты. Она активируется тем самым способом, о котором они нам сообщили. – Лонан пожимает плечами: – Пока мы не можем работать по-другому.

– Допустим, карта приведет вас к лаборатории… А потом? Собираешься просто заглянуть туда и поинтересоваться насчет лекарства?

Он улыбается – невесело:

– Да. Именно так я и намерен поступить.

Улыбаюсь в ответ, не сомневаясь, что Лонан наверняка шутит. Однако он молчит, и у меня внутри что-то обрывается.

– Но это самоубийство, Лонан. Ты серьезно? Ты не шутишь?

– Я нужен им живым, – заявляет он – безапелляционно. Пугающе. – Как минимум они отсрочат мою казнь. Тогда у меня появится шанс найти лекарство или отвлечь их, чтобы остальное доделал Феникс.

Уверенность Лонана в том, что Волки пощадят его или хотя бы не убьют сразу же на месте, должна меня утешить, но нет. Если они понимают его ценность, значит, он владеет важной для них информацией. Но Волки могут отсрочить его смерть и преподнести ее Лонану в качестве «подарка» – ведь они могут долго выжидать. И наблюдать.

Что здесь утешительного?

– Но зачем?! – невольно выдаю я свою панику. – План отвратительный! Зачем так рисковать?

Взгляд Лонана затуманивается.

– Мои родители умерли за Сопротивление. – Он качает головой. – Они были куда лучшими людьми, чем я. И я верю в то, чего они надеялись достичь.

Его ответ буквально пронзает мое сердце острой, жгучей, как жало осы, пулей.

Мой отец тоже погиб из-за войны. Раньше я думала, что он расстался с жизнью ради мира на острове. Теперь я так не считаю.

Лонан – не единственный, кто стремится найти ответы. Но только он хочет до конца пройти путь, отмеченный кровью его близких.

– Есть еще одна причина, – говорит он. – И состоит она в том, что ПсевдоВолков вроде бы используют не просто в качестве шпионов. – Лонан ерошит себе волосы, утыкается лбом в ладони. – В Сопротивлении уверены, что Стая создает армию. Чем раньше мы найдем лекарство, тем выше наши шансы прекратить войну.

Разумеется, Волки никогда не горели желанием сражаться самостоятельно – ни когда конфликт охватил весь мир, ни когда они урвали богатства, о которых всегда мечтали. Страшно представить, что любой человек может сотрудничать с ними: к примеру, подслушивать частные разговоры. А ведь Волки сотворили такое с невинными людьми без их согласия.

Волки превратили их в шпионов – в живое оружие! И сейчас они находятся прямо здесь – на острове. Они затаились где-то совсем рядом.

Меня вдруг осеняет:

– Ты же не скрывал свои планы от Касса и Финнли? И ты думал, что сумеешь пробраться к Волкам и найти лекарство тайком, когда среди вас – их шпионы?

Лонан криво усмехается – и меня до костей пробирает холод.

– Лучший способ отыскать необходимое – выманить врага и заставить его привести тебя прямиком к цели.

41

Из листвы доносится шорох.

Это точно не животное. Кто-то раздвигает ветки у подножия каменной лестницы.

Я тут же замираю. Думаю, я могла бы сойти за изящную мраморную статую с застывшим «Вот черт!» на лице. Скашиваю глаза и вижу Лонана. Несмотря на байки о том, как надо выманить врага из норы, он явно представлял, что произойдет все это на его условиях. И конечно, не в тот момент, когда он будет сидеть на своде пещеры, где хочешь не хочешь, а придется принять бой, ведь деваться больше некуда.

Из зелени высовывается черноволосая макушка. Парализовавший нас страх отступает.

– Алекса?! – выдыхаю я с облегчением.

А Лонан приходит в ярость:

– Я же говорил тебе не идти за нами!

– Ты посоветовал мне вести себя потише. – Алекса наклоняется, всматриваясь в завесу листвы. – И как видишь, у меня получилось.

«Я победила», – говорит ее победная усмешка.

Через несколько секунд на первую каменную ступеньку подтягивается и усталая Хоуп. На ней моя желтая кофта – висит мешком на тоненькой фигурке, а рукава натянуты до самых костяшек, хотя здесь царит удушающая жара. Алекса подхватывает Хоуп под мышки, помогает забраться на ступеньку полностью.

– Привет! – мрачно объявляет Хоуп.

Она сейчас – ну, и не только сейчас – полная противоположность Алексы. Словно та вытянула из нее все силы и Хоуп попросту пришлось тащиться следом в тщетной попытке восстановить справедливость.

– Остальные в пещере? – шагает Алекса к пещере.

– Если хочешь – рискни, проверь, – отзывается Лонан. – Мы спустимся через пару минут.

Алекса, не изменяя привычкам, идет вперед – как всегда безрассудно. Хоуп плетется за ней.

Лонан слегка отодвигается в сторону. Интересно, нервничает ли он, как и я, из-за того, насколько быстро пришлось вновь облачиться в свою броню, предварительно обнажив мягкое, нежное нутро. Кое-что из сказанного сильно меня задело – никак не оправлюсь после этого «обойтись малыми жертвами», однако между мной и Лонаном установилась связь, ведь наши жизни разрушил один и тот же враг. Мгновения тишины, которые мы разделили на вершине мира, исполнены искренности, которую я давным-давно ни с кем не ощущала.

На всякий случай понижаю голос – вдруг Алекса и Хоуп смогут нас услышать.

– А Касс и Финнли потом… они…

– Вспомнят?

– Я хотела сказать «опять впадут в безумие». Но да, ты, в принципе, угадал.

Лонан привычно пробегает по волосам рукой.

– В основном они пребывают в адекватном состоянии. Грош цена шпионам, если они постоянно бросаются на людей. Хотя кое-что их провоцирует. Пока не пойму, контролирует ли их кто-то в режиме реального времени или им просто промыли мозги, чтобы они так реагировали на… черт знает что именно.

Он складывает полотенце – наверное, еще влажное от моих слез, – и заправляет его за пояс.

– А еще, – продолжает Лонан, – голограммы проявляются только в определенных точках или под ультрафиолетом. Думаю, жертвы даже не подозревают, что с ними что-то стряслось. То есть… Касс в курсе, но только потому, что его просветил Феникс.

– А Финнли? – Сперва мне казалось, Лонан не скрывает свои планы ни от нее, ни от Касса, но, похоже, я ошибалась. Он ведет себя крайне осторожно, пусть и старается выглядеть самоуверенным. – Что, по ее мнению, ты ищешь на острове?

– Зарытое сокровище, – ухмыляется Лонан. – Чтобы мы смогли купить расположение Волков.

Вспоминаю факты, которые успела узнать о Финнли. Девчонка из малосостоятельной семьи, оставшаяся за бортом, вынужденная получать ожоги на производстве патронов. Если у кого-то и есть причины жаждать благосклонности Стаи, так это у нее.

– В принципе, я не соврал, – оправдывается Лонан, решивший, что я его молча осуждаю. – Я не вдавался в подробности о том, какое сокровище мы надеемся отыскать.

– И ничего не говорил про подкуп Волков, – добавляю я.

– Да. Но это тоже не совсем правда.

– Вообще неправда, ты хотел сказать.

– Ага, – сразу соглашается Лонан. – Что-нибудь еще? Спрашивай, а то действие седативного препарата скоро закончится.

Задавать вопросы – вот единственная причина, по которой я сегодня отправилась в джунгли. А теперь, когда у меня, наконец, появился такой шанс, я не представляю, с чего начать.

И как начать.

Как повести разговор о моем отце? О том человеке, чьи идеи запустили череду событий, из-за которых родители Лонана истекали кровью на кухонном полу? Как выудить ответы о работе отца над этим островом, не выдавая своих личных секретов?

Прямо как тогда, в бараках, меня охватывает ощущение, что я не имею права на скорбь. Значит, мне нельзя задавать вопросы…

Но я уже зашла настолько далеко… Вдруг Лонану что-то известно? И от правды меня отделяет лишь страх порвать хрупкую связь, которая возникла между нами?

Доверять – значит рисковать. Я должна спросить.

Глубоко вздохнув, вытаскиваю из-за пояса руководство по выживанию.

– Ты столько времени проводишь в море… думаю, ты разбираешься в азбуке Морзе?

Из массы вопросов я выбираю именно этот потому, что он может стать ключом ко всем странностям и тайнам острова. Открываю страницу с отцовской картой, показываю точки с линиями, заполняющие океан.

– Откуда она у тебя?! Как?

Воображаю, что творится в голове у Лонана – ведь у меня в руках изображение острова, на поиски которого у него ушли долгие месяцы. Как ответить? Что, если за шифром скрыто нечто страшное или преступное?

– Мне ее передали, давно.

Достаточно безопасная фраза.

– То есть вы сюда доплыли, ориентируясь по карте? – спрашивает Лонан, и я киваю. – Можно?..

Отдать книжку нелегко, но я вручаю ее Лонану, и он принимается изучать руководство. Его взгляд мечется туда-сюда по строкам. Лонан перелистывает страницы, вглядывается в какой-то чертеж и вновь открывает карту. Он хочет что-то сказать, но затем захлопывает книжку, и мой скудный обед тотчас подкатывает к горлу.

– Что там? Что-то страшное, да?..

– Нет, ничего подобного, – произносит Лонан. – Мне очень жаль, но я никак не соображу, о чем идет речь, Иден. Да, это азбука Морзе, и я неплохо ею владею, но в стандартной, международной версии. А шифровка написана американской морзянкой, которой почти никто не пользуется. Автор адресовал послание либо знающему человеку, либо делал заметки для личного пользования.

В моей душе что-то обрывается. Да, отец ведь вполне мог стремиться сохранить данные. Спасти некую тайную часть себя, которая продолжила бы жить после его смерти. Он всегда любит вести дневники.

Но мне мало этого. Я хочу знать об отце все.

– Можно?.. – киваю на книжку. – Она для меня важна.

– А! Прости, – возвращает мне ее Лонан. – Конечно.

В чем заключается «важность» он, к счастью, не уточняет.

Однажды я наберусь смелости и исповедуюсь перед ним. Наверное, он меня выслушает и поймет.

– Спасибо за попытку, – бормочу я, пряча книгу и вместе с ней – собственное разочарование. Необходимо сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас.

– Нам пора, – говорит Лонан.

– Ты прав, – пытаюсь приготовиться к тому, что случится, когда действие седативного средства завершится. – И что дальше?

Будущее непредсказуемо, но возможность об этом спросить почему-то меня утешает. Дарит крошечную надежду, что день пройдет по плану.

– Продолжим поиск сокровищ. – Сдвинувшись к краю, Лонан цепляется пальцами за трещины в камне, словно прирожденный скалолаз. – Если нас не обнаружат раньше.

42

Когда я впервые открыла книжку, доставшуюся мне в наследство от отца, то сразу прочесала ее в поисках его следов: упавших ресничек, карандашных пометок на превращенных в закладки полосках бумаги, пятен горчицы с тех времен, когда папа использовал руководство по назначению во время походов.

Забавно, я не могла избавиться от мысли, что маленькая желтая книжечка, которая помогала отцу выживать в дикой природе, в конце концов пережила и его самого.

Я искала на потрепанных страницах утешение, запоминала отрывки наизусть – особенно в те дни, когда должна была лакомиться индейкой под клюквенным соусом или пить мятный мокко, разворачивая шуршащие оберткой подарки. Или когда из тортов должны были доставать капающие воском свечи, над которыми загадали желание.

И в другие дни – тоже.

Некоторые страницы давались мне тяжелее – например, о протоклетках и биосинтетике, с кучей формул и многосложных научных терминов, смысл которых сводился к «мы не позволили Венеции уйти под воду, и будущее нашего мира будет развиваться именно этим путем; наша страна должна научиться использовать самовосстанавливающиеся организмы, которые защищают нашу планету».

Эти разделы я читала исключительно из-за отцовских пометок – столь знакомых и родных. Записи он часто делал синими чернилами, но любил и цветные карандаши. «Неон – отрава для моих глаз», – всегда говорил отец. Там, где любой нормальный человек использовал бы маркер, папа пускал в ход карандаши и мягко наводил буквы до тех пор, пока они не начинали буквально светиться.

Я жадно изучала его рисунки – например, тот, что привел нас к острову, – и записи, не имевшие ничего общего с печатным текстом. Выдержка про биосинтетику оказалась набросана поверх секции о физиологии дыхания. Рядом обнаружился рассказ об одном из их первых свиданий с мамой, когда у той выдалась кошмарная неделя. Маминому коту ампутировали два пальца, и он целый день врезался в окружающие предметы из-за защитного конуса. Мама отменила свидание – от пережитого кот пребывал в ужасе, и она слишком за него волновалась, – но через час папа явился к ней на порог с пакетом вкуснейших стейков, ее любимым «Каберне» и букетом пионов. Есть ли у этой истории связь с физиологией дыхания? Нет. Ну, кроме папиных слов, что при каждом взгляде на маму у него захватывало дух.

«Не стоило», – сказала мама.

Почему люди говорят совсем не то, что думают?

«Я сделаю для тебя что угодно», – ответил отец.

Ему удавалось почти все, за что он брался. И он всегда сдерживал обещания.

Я не знаю, почему старенькая книжка – вернее, сохранившийся на ее страницах отец и крупицы мамы, – так греет мне душу. Раньше казалось, она подтверждает, что в нашем мире, где нынче так мало благородства и доброты, по-прежнему встречаются замечательные люди.

Но разве я могу давать себе право на воспоминания, когда все уже разрушено?

Но, наверное, где-то глубоко внутри себя я понимаю, что у отца отняли все – дом, свободу, меня и даже жизнь, – но не сумели отнять доброту.

Может, именно в этом и дело.

Значит, они не сумели забрать абсолютно все.

Но если Лонан не ошибается и Стая действительно насильно превращает людей в шпионов, в оружие, подчиняет их волю себе, то утешения больше нет. Только страх и отчаянная надежда, что папа умер прежде, чем они отработали технологию.

43

– Почему они спят? – спрашивает Алекса, когда мы с Лонаном оказываемся в пещере.

Финнли, Феникс и Касс лежат без сознания на каменном полу.

– Думаю, главный вопрос должен звучать по-другому, – говорит Лонан. – Почему вы не отдыхаете, пока есть возможность?

И Лонан, не удостоив Алексу взглядом, направляется к Хоуп, которая привалилась к дальней стене.

– Как нога?

– Рана чистая. Спасибо. Но… прости, я забыла твою флягу.

– Я бы ее сегодня и прикончил, так что это к лучшему. Если, конечно, травм не прибавится. – Лонан выразительно на меня смотрит, намекая на общие секреты.

Ага, они у нас наверняка есть.

– Прости, – повторяет Хоуп. – Я постараюсь не пораниться снова.

Лонан беспокоится явно не о ней – не она ведь на нас напала, однако умолкает.

Похоже, наши тайны пока остаются за семью замками.

– Тебе не жарко в моей кофте? – спрашиваю я, когда тишина слишком затягивается. Мысли лихорадочно носятся по кругу, я никак не переварю то, что мы обсуждали с Лонаном. – Зачем она тебе? Сейчас страшно жарко.

Алекса фыркает:

– Я ей это несколько часов твержу.

Из-за полумрака зрачки Хоуп кажутся огромными.

– Я… не знаю… Хотя мне душновато, да. У берега как-то прохладнее.

Она подтягивает рукава до локтей. На ее шее и груди блестит пот. На ногах засохла грязь.

– Может, ты ее снимешь?

Хоуп мнется и пожимает плечами:

– После вчерашнего мха я боюсь каждого листочка. Мне спокойнее, когда руки закрыты.

– Тогда хотя бы воды попей, ты же умираешь от жажды! – восклицаю я. – Алекса! Передай ей бутылку! И виноград! Они рядом с рюкзаком Феникса.

– Иден! – доносится из-за угла голос Лонана. – Я тут кое-что нашел! Иди сюда!

Если Лонан искренне верит, что Алекса – как и Хоуп – за мной не увяжется, то он куда наивнее, чем я полагала. Но он производит впечатление человека, который просчитывает все на два, три, даже четыре хода вперед. Что он задумал?

Делано закатываю глаза, мол, как меня достал Лонан, и говорю девчонкам:

– Я сейчас. – И громче: – Сейчас!

Спешу. У меня за спиной вот-вот раздадутся их шаги. Мысленно молюсь, чтобы Алекса сперва дала Хоуп воды.

В дальнем углу пещеры царит полумрак, и я вздрагиваю, когда Лонан мягко обхватывает мое предплечье пальцами.

– Отвлеки подруг, – шепчет он. – Остальные скоро проснутся. Первым – Феникс, но времени, чтобы перенести Касса и Финнли из зоны активации, у нас будет в обрез. По-моему, голограммы реагируют на фосфоресцирующее вещество. Все было нормально, пока мы не сели обедать. И я не хочу, чтобы вы оказались рядом, если вдруг что-то пойдет не так.

– Если что пойдет не так? – Алекса передвигается гораздо быстрее, чем я думала.

– Если мы отсюда не выберемся, – произносит Лонан непринужденным тоном. – Вы с Хоуп ведь поможете Иден найти другую площадку? По нашим данным, она где-то с той стороны.

Не хочу оставлять Лонана наедине с Кассом и Финнли. Ярость Касса и Финнли просто зашкаливала. С ним, правда, будет Феникс, и он наверняка сильнее Алексы и Хоуп, вместе взятых. В принципе, увести отсюда последнюю – идея здравая. Хоуп устала и обезвожена – спасибо моей кофте, вымокшей от пота.

А бутылку и виноград мы захватим с собой.

– Я сюда забиралась не ради того, чтобы вечность проторчать в пещере, поэтому, ладно, помогу, – напряженно заявляет Алекса. – И вот еще, на всякий случай: не надо меня обманывать. Мне вообще-то можно доверять.

Гадаю, к кому же она обращается: к Лонану или ко мне? Может, к нам обоим?

– Нет, – вызывает на себя огонь Лонан, – я не могу тебе доверять.

– А Иден ты дове…

– Прояви себя, как она, тогда и поговорим, – колко, но вежливо отвечает он, ставя Алексу на место.

Мне даже делается смешно. Лонан как будто взмахнул перед носом Алексы арсеналом клинков, после чего предложил ей один на выбор:

– Я передам Хоуп, что вы ее ждете.

Хочу крикнуть ему вслед «Будь осторожен!», но молчу, чтобы избежать объяснений с Алексой. Я-то не сомневаюсь, хотя она совершенно не умеет держать язык за зубами. Лонан сразу узнает, что я разболтала его тайны… и о каком доверии ко мне тогда может идти речь? Правильно, ни о каком. И в итоге мы застрянем в столь «удачно» оборудованной активаторами пещере вместе с Кассом и Финнли – действующими ПсевдоВолками, которые рано или поздно опять на нас набросятся. Запас седативного у Лонана не бесконечен.

Поэтому я держу рот на замке.

– Значит, нам надо найти еще один выход? – присоединяется к нам Хоуп.

– Мог бы хоть фонарик дать, – ворчит Алекса. – Или факел, все пофиг.

Теперь я иду вперед на ощупь: в глубине пещеры становится совсем темно. Прислушиваюсь и различаю шепот и шорох. Ну, конечно, это же волокут по полу тела Касса и Финнли, понимаю я. Если теория Лонана с треском провалится, то мы испытаем на собственной шкуре все прелести их волчьей методики.

– У него сейчас кое-что другое на уме.

– Изрекла та единственная, кто наверняка знает, что именно.

– Алекса… – поворачиваюсь к ней в кромешной темноте. – Ты ведь хочешь выбраться отсюда живой?

«Живой, живой, живой», – отскакивает от стен. Дергаюсь и некстати вспоминаю о лазерах в храме, засекающих любую движущуюся мишень.

– Мне и самой не очень-то нравится хранить его тайны, – шиплю я сквозь зубы, – но у него есть и другие, они могут привести нас к настоящей свободе, и я хочу их выведать. Если я тебе даже на что-то намекну, доступ к информации моментально перекроют. Мы нуждаемся в этих парнях, и нам необходимо добиться того, чтобы они с нами считались.

Например, мне удастся уговорить Лонана забрать нас на остров Сопротивления. Как ни крути, а свобода есть свобода, пусть и обрести ее можно отнюдь не в том храме, который мы изначально искали. То есть спастись и попутно разгадать секреты острова? Мы определенно должны держаться поближе к избавителям!

– Алекса, тебе надо подождать. Ладно?

Мой шепот вдруг заглушают голоса. Лонан, Феникс и кто-то еще… Неужели Касс? Точно. Значит, скоро проснется и Финнли. Пока все более-менее мирно, но однако ситуация может измениться в любую секунду. А если Лонан прав и Стая использует их как шпионов, они следят за каждым нашим шагом, пусть и неосознанно.

Как сложно жить!

– Ага, – едва слышно отзывается Алекса, кашлянув.

Она что… плачет? Она ведь не из тех, кто легко разражается слезами. Я бы не удивилась, если бы мне сказали, что она никогда за всю свою жизнь ни одной слезинки не проронила.

– Ага, – повторяет Алекса, на этот раз тверже. – Ладно. Я в порядке.

Темноту озаряет луч мощного фонаря, и да, глаза Алексы характерно поблескивают. Она поднимает на меня взгляд – на долю мгновения, чтобы убедиться, правильно ли я ее поняла, – и сразу вновь замыкается в себе.

– А она-то что здесь делает? – За Лонаном и Кассом показывается Финнли. Шествие замыкает Феникс. – Я думала, что мы не доверяем Волкам.

Верно. Финнли и понятия не имеет, что с ней сделали – и что она сделала с нами. Что опасаемся мы именно ее, и она тоже в некотором роде – Волк. Или же она феноменальная лгунья. За то короткое время, что мы провели вместе до ее исчезновения, Финнли произвела на меня впечатление прямолинейного человека – даже чуть-чуть вызывающего, – но не лживого. Значит, ее кто-то контролирует… или при нападении сознание ПсевдоВолка отключается. А может, происходит и то, и другое.

– Ты права, – отвечает ей Лонан.

Мы продвигаемся вперед по тоннелю ровной цепочкой – бывшая Волчица, ПсевдоВолки и овцы с усыпляющими шприцами.

Посмотришь с нужного угла – увидишь сплоченный отряд.

Но мне в глаза бросаются только трещины.

44

Кромешная тьма не бесконечна. После нескольких резких поворотов сквозь свод пещеры пробиваются лучики света. Вскоре показывается и полоска ярко-голубого неба.

Однако это не тот выход, который мы надеялись отыскать.

Мы натыкаемся на тропинку – настолько узкую, что пробираемся по одному. По обе стороны – устремленные ввысь каменные стены, поросшие мхом. Его сложно не задеть, но пока что нам везет. Хоуп по-прежнему в моей кофте – теперь ясно, почему. Хочу ее забрать, но не соберусь с духом. Хоуп плохо переносит тяготы похода. Ну а я просто буду осторожнее.

Паранойя – странная штука: чем дольше ничего не случается, тем больше я гадаю о том, что ждет нас впереди.

Вдруг нам попадется очередной активатор?

И на нас снова нападут – прямо здесь, в узком проходе, откуда так трудно выбраться.

Вдруг, вдруг, вдруг…

Вот во что нынче превратилась жизнь. Ты наблюдаешь, гадаешь, выжидаешь.

Даже при затишье ты не знаешь покоя.

Делаю вдох. Делаю шаг.

А за ним еще и еще.

45

Мы действительно находим площадку, но нас ожидает сплошное разочарование: она оканчивается пятидесятифутовым обрывом. У меня начинает кружиться голова. Стараюсь смотреть на небо, чтобы не впасть в панику, как случилось во время предыдущего подъема.

– Там что, мост? – спрашивает Феникс.

Прищуриваюсь, но ничего не вижу. Потом понимаю, что рано обрадовалась.

– Во-о-он там, да? – В конце концов что-то различаю. – Ага, вроде бы мост.

– Не настолько уж он и далеко, – возражает Феникс.

– Мы ведь можем спуститься на веревках? – присоединяется к нам Алекса.

– А тебе лишь бы веревки, – бормочет Касс себе под нос.

Я успела подзабыть их трагичную историю, но реплика Касса мгновенно вызывает в памяти все, что Алекса вчера поведала нам о дне Зеро – и о том, как она за шею тащила Касса в бараки. Жду от нее ответную колкость, однако Алекса хранит молчание. На нее не похоже.

– Здесь есть выступ, – произносит Хоуп, выдвигаясь вперед. – И он ведет прямиком к мосту.

Не знаю, как она его разглядела – он настолько узенький, что почти сливается со скалой, – но Хоуп опускает на него свою маленькую ступню.

– Стой! – выкрикивает Лонан, не позволяя ей сделать шаг и сорваться вниз. – Нам нужно будет за что-то держаться. Феникс, у тебя найдется леска?

– А то! – Расстегнув карман рюкзака, Феникс извлекает полупустую катушку. – Хватит?

– Думаю, да. – Лонан принимается обматывать леской рукоять своего кинжала – оборот за оборотом, – а потом затягивает узел зубами. – Иден, подержи катушку!

Не дожидаясь ответа, Лонан сует мне в руки пластмассовую шайбу и начинает распускать леску. Догадываюсь, что он замышляет, и изо всех сил надеюсь, что лески хватит до самого моста. А еще – что Лонан будет метким «стрелком».

Выясняется, что везет нам и с одним, и с другим. Или Лонан просто предпочитает не рисковать, если не знает наверняка, что выйдет победителем. Да и мост оказывается не настолько далеко, как я сперва решила – на пустой катушке значится «48 футов», а ведь она изначально и не была полной.

Лонан натягивает леску. Та выдерживает.

– Надо закрепить конец, но только где? – спрашиваю я, не обнаружив достаточно крепких веток.

– Не волнуйся, все уже сделано, – откликается Лонан, напрягая мышцы. И, прежде чем кто-либо успевает возразить, продолжает: – Касс и Хоуп, вы – первые. Финнли и Алекса, готовьтесь. Когда Касс переправится, пойдете с Фениксом.

– А я?

– Поможешь мне устоять. Вряд ли я выдержу шесть заходов, если вы пойдете по одному. В две группы – справлюсь… и нужен тот, кто меня подстрахует. Надо сохранить силы и на твой черед.

– А ты? – пугается Хоуп.

– Справлюсь. Я часто лазал по скалам без страховки. Раньше.

– И я, – добавляет Феникс. – Ничего, выживем. И не такое бывало. Вы как… нормально? – Он заглядывает нам в глаза. Мы, в отличие от них, явно не очень-то в порядке, но выбора у нас нет. – Ладно. Касс, давай. Хоуп, собралась, да?

– Я буду рядом, – ободряет ее Касс, и я впервые вижу, что в нем, кроме «я-зол-на-Алексу», есть и другие стороны. Да, он по-прежнему излишне мрачен и напряжен, но его мягкость в отношении Хоуп заставляет задуматься, нет ли у него младших братьев или сестер. И если есть, что с ними стало из-за войны.

В глазах Хоуп мелькает решимость.

– Да. Вперед.

Лонан кидает на меня красноречивый взгляд, в котором я прочитываю как раз все то, в чем, оказывается, так сильно нуждалась.

«Ты справишься, Иден. Ты сможешь».

– Надо создать противодействующую силу, – произносит он вслух и, повернувшись лицом к стене, натягивает леску так, что она врезается в плечо. – Навались на меня, чтобы… ну, прямо вжать в стену.

Ой. О-о-ой!

По-моему, наше знакомство становится гораздо… теснее. Послушно прижимаюсь к его спине так, словно мы куда более близки, чем в действительности. Лонан это, к счастью, никак не комментирует. Впрочем, мне не настолько неловко, как я ожидала. И, несмотря на то что мы торопим события, мне не неприятно. По крайней мере, пока сзади не наваливаются Алекса с Финнли, впечатывая нас в стену.

План работает: Касс и Хоуп без особого труда перебираются на другую сторону, и Лонан пока еще в состоянии удерживать леску для следующей тройки.

– Иден, – говорит он мне вполголоса. – Я должен тебе кое-что рассказать. – Как жаль, что я не вижу его лицо! – Я был с тобой не совсем откровенен… о том, почему мы здесь… и это разъедает меня изнутри. Меня выбили из колеи рисунки в твоей книжке. Про них неизвестно даже моим парням.

– Э-э… – озадачиваюсь я. – Ну и что?.. Их ведь видел лишь ты – и больше никто из Избавителей.

Лонан молчит. Отлично, сейчас мы оба ничего не понимаем.

– И книжка для тебя важна, да? Тебе ее кто-то передал… Рисунки были в ней изначально? Или их сделала ты?

У меня невольно вырывается смех, и натяжение лески чуть-чуть ослабевает. Опомнившись, я еще крепче обхватываю Лонана руками.

– Нет. Я не могу их расшифровать.

Не только Лонан предпочитает полунамеки.

Думаю, теперь мы квиты.

– Ты не знаешь, что на них.

Он не спрашивает. Он мне не верит.

– А ты? – парирую я.

Молчание выдает его с головой. Он в курсе… но почему?! Чертежи проекта «Атлас» не обнародовали. Даже когда Зорнов слил информацию об «ИнвайроТек» и страна погрузилась в хаос.

– Союзные войска связались с Сопротивлением, и мне дали задание, – произносит Лонан, опять озадачивая меня. – Но остальные ни о чем не осведомлены. Все слишком секретно. Они думают, что мы ищем лекарство для ПсевдоВолков.

– А вы ищете не только его?

– Лично я – нет.

– И тебя отправил Союз… те самые Союзные войска, с помощью которых весь мир пытается противостоять Стае? Они отправили тебя. Тебя. Отыскать что?

– Вероятно, то же, что ищешь и ты.

Чего?!

– Я разыскиваю не место обитания, – возражаю я, невольно ляпая термин. – А Убежище, нейтральный остров. Спасение от войны, защиту.

Лонан выдыхает, стискивая леску мертвой хваткой. Мельком оглядываюсь: Финнли, Алекса и Феникс осторожно продвигаются к мосту. Они уже на середине пути.

– Нейтральный остров – это просто прикрытие, – говорит Лонан. – Его нет и никогда не было.

– Но…

Прикусываю губу. Я не могу забыть, что говорил мне отец. Нет. Не здесь, не на краю пропасти, где мои слова, кажется, могут так легко соскользнуть вниз и увлечь меня за собой…

– Послушай меня, Иден. На острове, в принципе, можно найти какое-нибудь убежище, но не от войны. А от воды. – Лонан делает паузу, чтобы до меня дошел смысл его фразы. – Волки продолжают строительство… они его и не останавливали.

И меня пронзает догадка.

Спецзаданием моего отца оказалось не Убежище.

Ему была известна вся подноготная о проекте «Атлас». Он сам его придумал и учел мельчайшие детали. Папа настолько верил в его потенциал, что не смог отказаться от своего детища, даже когда понял, что «ИнвайроТек» собирается на нем нажиться. А Волки наверняка сообразили, кто им нужен, чтобы воскресить проект – у них был свой инсайдер, предатель, который позже стал вожаком.

Работа на Волков – вот где для отца наступил переломный момент. Он никогда бы не стал меня обманывать. Полагаю, ему лгали, убеждая, что он трудится над нейтральным островом, вынуждая раз за разом с ними соглашаться. Пока не настал тот час, когда отец сказал им «нет».

И тогда моя реальность схлопнулась окончательно.

– И оно… здесь? Я имею в виду проект «Атлас»?

Думаю, они выбили из отца все сведения. Может, его долго пытали.

– Это я и должен выяснить, – отвечает Лонан. – Союз вполне уверен, что именно на острове хранятся самые важные разработки. Учитывая, на какие ухищрения они пошли, чтобы скрыть остров, тут как минимум расположена лаборатория. А может, этот клочок суши вообще является искусственным. Но у Союза пока остро стоит лишь один-единственный вопрос, и касается он разработок – как выцарапать их из лап Волков и заполучить самим.

Звучит логично. Если «ИнвайроТек» жаждал наживы, то почему бы и Волкам не возжелать того же.

– А что нужно Союзу?

– Они хотят скопировать проект «Атлас». Построить сотни подобных мест – инвесторы и подрядные организации уже выстраиваются в очереди.

Я киваю. Чем больше будет таких вот копий, тем выше вероятность того, что люди сумеют спастись от грядущих катастроф. Если, конечно, человечество целиком и полностью не погибнет во время войны.

Но что-то не складывается.

– Союз что, ввязался в это исключительно из любви к благотворительности? Как-то не очень убедительно. Зачем им брать на себя сложную миссию? И почему они отправили тебя на задание?

– Избавители и Сопротивление лучше ориентируются в море. Вдобавок мы здесь закрепились. И нет, они действительно надеются не только спасти мир от воды. Однако они считают, что если им удастся заполучить разработки и создать собственные убежища, то Стая рухнет изнутри. Задумайся.

Издалека доносится победный вопль Алексы.

– Они уже перебрались, – сообщаю я Лонану, мельком глянув назад.

Леска дергается. Феникс заново вгоняет кинжал в дерево – после перехода одновременно троих человек лезвие успело выскользнуть.

– Как твоя рука? – спрашиваю я.

– Нормально, – отзывается Лонан. – И будет функционировать, пока ты не переправишься, не волнуйся.

– Мне пора.

Лонан оборачивается.

– Если я не дойду до той стороны… – Завидев выражение моего лица, он поспешно дает задний ход: – Нет-нет, не переживай! Я справлюсь. Все будет хорошо. Но на всякий случай – пообещай мне разузнать все, что только сможешь об «Атласе»… а потом найди способ связаться с Союзом. Ладно, Иден?

Я понимаю, к чему он клонит и как это может уничтожить империю Волков: она построена на страхе, а также стремлении выжить и разбогатеть, доведенных до безбожных крайностей.

Что Волки наобещали своим же, завладев «Атласом»? Сколько из Стаи останутся верны Вожакам? Сколько искренне считают, что те доведут дело до конца?

Я видела чертежи и могу утверждать, что девяносто восемь процентов таких обещаний – ложь. Мест просто-напросто не хватит.

Значит, если Союзные войска преуспеют там, где Волки облажаются, последних, вероятно, покинут девяносто восемь процентов «верноподданных». Неплохая стратегия – особенно в сочетании с попыткой лишить их армии ПсевдоВолков. Если нам удастся заполучить разработки – выкрасть их у Волков и передать Союзу, – то мы переломим ситуацию в свою пользу. Если наши усилия увенчаются успехом, то я обрету свободу, к которой так мучительно долго стремилась. Я доделаю то, что не удалось завершить моему отцу.

– Ага, – отвечаю я. – Обещаю. – И я намерена сдержать свое слово. – Но, Лонан, окажи мне услугу и останься в живых.

– Не вопрос, – усмехается Лонан.

Наши взгляды встречаются. У него поразительные глаза, но это невыносимо – что-то в них сильно напоминает мне о Берче.

– Пора.

И я делаю глубокий вдох.

46

Я не боюсь упасть.

И не боюсь, что руки Лонана случайно выпустят меня.

Камни не царапают мне спину, пальцы ног не немеют, волосы не липнут к лицу и шее. Натянутая как струна леска не отрежет мне пальцы. Я продвигаюсь в умеренном темпе, и мне не больно. Выступ не рассыплется в пыль от моего следующего шага.

Однако я вру.

И на середине пути я, наконец, признаюсь себе в этом – в тот момент, когда кинжал выскальзывает из дерева.

Но не выдерживают отнюдь не руки Лонана.

Я мгновенно вжимаюсь в скалу, зажмуриваю глаза. Пытаюсь замереть, превратиться в камень. Лонан что-то кричит Фениксу, Касс ругается на кинжал. Еще не все потеряно – я держу провисшую леску. Она, конечно, мне ничем не поможет, но она не упала вниз.

И я – тоже… на высоте. Пока.

Что-то кричат, и до меня долетают голоса:

– Иден!..

– Иден, не шевелись! Иден, Иден, Иден!..

Я не двигаюсь, но меня удерживают не собственные силы, а ступор. С закрытыми глазами только хуже – голова начинает кружиться, поэтому я выбираю листок на далеком дереве и смотрю на него, пока контуры не начинают расплываться. Вскоре – или нет, я не уверена – леска вновь натягивается: ребята навалились на Касса. Алекса стоит позади.

– Давай, медленно и без паники! – командует Лонан. Голос звучит приглушенно – он по-прежнему вжимается в стену.

Я лишь надеюсь, что ему хватит сил добраться до моста самому.

Вот что заставляет меня двигаться дальше. Чем дольше я цепенею, тем дольше ему приходится держать леску. Нельзя, чтобы он выдохся, я этого не допущу. Проглатываю собственный страх, делаю маленький шажок. С выступа осыпаются мелкие камешки, но он куда крепче, чем выглядит. Крепче, чем кажется. Прямо как я.

Когда я приближаюсь к мосту, Алекса отделяется от остальных и протягивает мне руку. Я спрыгиваю на площадку, обхватив запястье Алексы пальцами – прямо поверх волчьей татуировки. На ощупь – как обычная кожа, мелькает первая удивленная мысль. Разумеется, это ведь и есть кожа, а не нечто изуродованное пламенем и железом до неузнаваемости. Раньше мне представлялось, что волчья морда смахивает на вечный ожог.

Лонан идет по выступу как прирожденный скалолаз и добирается до площадки за минуту, не выказав ни страха и ни разу не скривившись от боли.

Наверное, каждый из нас уже хорошо научился скрывать подобные вещи.

И в нужный момент каждый из нас находит в себе необходимые силы.

47

Дым и пламя, угли и пепел – их не всегда легко заметить, о них не часто оповещают пронзительные сирены. Я знаю: огонь прокрадывается в твою душу тогда, когда ты его совсем не ждешь. И полыхает в полной тишине.

А хуже всего, когда он пускает корни.

Дым: бесполезная тоска по дому, который я больше никогда не увижу. Пыльный паркет. Трава на заднем дворе, щекочущая пальцы ног. Аквариум с рыбками.

Пламя: что, если бы я закрыла Берча собой? И если бы оттолкнула его в сторону? Что бы изменилось? Был бы он сейчас на острове, терзался бы мыслями обо мне?

Может, мы оказались бы здесь вместе.

Угли: кольцо, книжка, склянка. Трещины в моем смирении, где сорняками прорастают надежда и страх. Надежда, что я ошибаюсь и мой отец жив… Страх, что я ошибаюсь и мой отец жив. Впрочем, можно выбрать любой расклад.

Пепел: моя способность доверять и все то, чему я когда-либо доверяла.

Выжить – это не просто вовремя спастись.

Выжить означает бороться изо дня в день, выбираться из руин прямиком в неизвестность, и будь что будет.

Порой каждый из нас находит в себе необходимые силы.

48

Мы топчемся на очередном каменном выступе.

– Не нервничай, – говорит Лонан, но меня до сих пор трясет после того перехода. – Впереди тебя будут пять человек, а сзади – я.

От нашего выступа тянется мост – переплетение широких белых волокон, уходящих вверх, к деревьям, настолько высоко, словно это гора Килиманджаро в мире бабочек. Явно искусственные и крепкие волокна соединяют деревья друг с другом, образуя целую сеть. А веревок тут никаких и нет, как выяснилось.

Феникс, Касс и Финнли почти перебрались на противоположную сторону, где мост переходит в опоясывающую ствол деревянную платформу. Алекса и Хоуп подбираются к середине пути. Глядя на первую тройку, можно подумать, что Феникс, Касс и Финнли бегут по облакам в крылатых сандалиях.

А Хоуп с Алексой не очень ловкие. Они продвигаются крайне осторожно, сжимая волокна до побелевших костяшек. Чем дольше девчонки задерживаются, тем ниже проседает мост. Боюсь, что в конце концов волокна порвутся, Хоуп с Алексой рухнут на землю и останутся лежать, мертвые и осыпанные, словно снегом, обрывками волокон.

Видимо, мосты нужно пересекать с максимальной скоростью.

– Почему они идут первыми? Это же бессмысленно, – заявляю я, как только остальные оказываются на достаточном расстоянии от нас и я могу поспорить с Лонаном.

Он принял такое решение в одиночку, ни с кем – в том числе со мной! – не посоветовавшись, как, впрочем, и в прошлой раз. Вдобавок он вообще никак не реагировал на мои пронзительные взгляды.

– А если они наткнутся на активатор? Или кто-то из них подрежет мост, пока мы будем переходить? Мы разобьемся.

Я почти уверена, что кинжал выпал из дерева случайно, но теперь – спустя некоторое время – меня охватывает приступ паранойи.

– Поэтому я и отправил с ними Феникса, – отвечает Лонан. – Он с ними справится.

Его слова вызывают у меня смех.

– В пещере он показал себя крутым, да!

А ведь у меня в голове фраза звучала беззаботно. Но, наверное, она на самом деле и не должна быть таковой.

Лонан сердится:

– Теперь он готов.

– Мы – тоже.

Играем в гляделки, никто не хочет сдаваться.

– Слушай, – отступаю я, – я болтаю с тобой не потому, что языком мелю. Между прочим, Лонан, на кону наши жизни.

– Отлично, мы на одной волне. – Эдакий пиратский капитан, сплошная бравада, мол, «я-все-знаю-лучше-тебя» исчезает. Лонан смотрит на меня и вздыхает: – Я хочу держаться позади, чтобы за ними приглядывать. Они ведь могут перерезать мост и сзади, верно?

А он прав. Я о таком варианте не задумывалась.

– Феникс сильный. Поверь.

Читаю по его глазам: он просит меня верить отнюдь не в Феникса.

Удивительно, насколько мне обидно проиграть битву разумов.

– Ладно, твоя взяла. – Какая разница, если остальные давно ждут на той стороне. – Прости. Мне пришлось выживать, и я…

– Понимаю.

Он и впрямь понимает. Лонан был в схожей ситуации, причем гораздо дольше меня – если считать, кто раньше осиротел.

Надо выдвигаться, но у меня накопилось столько вопросов, а нормально поговорить мы можем лишь на приличном расстоянии от остальных – кажется, у нас действует такое негласное правило. Несмотря на рассказ о твердом намерении выманить врага, Лонан в присутствии Касса и Финнли ведет себя крайне осторожно.

– А насчет лаборатории, которую ты хочешь найти… она… э-э… среди деревьев? – спрашиваю я. – Это объяснило бы, почему внизу мы еще и не встретили ни единой души, пока вы не приплыли. А еще – почему храм заброшен.

– Погоди-ка! Вы нашли храм? – восклицает Лонан. Он что – искренне изумлен?

Значит, на их карте были не все отметки.

– Заброшенный, да… – К моим щекам приливает кровь.

– И ты не удосужилась о нем упомянуть?

– Ты разгромил мои теории об Убежище и совсем не интересовался тем, что мы обнаружили на острове.

«И то правда», – говорит выражение его лица.

– Вдобавок храм заброшен. Не самое приятное местечко и совсем не похоже на искомую лабораторию.

– Но ты могла бы о нем упомянуть.

Пожимаю плечами:

– Не у меня есть карта.

«И преимущество», – мысленно добавляю.

– Ло! – зовет Феникс издалека. – Вы чего стопоритесь?

– Мы сейчас! – кричит Лонан в ответ и добавляет, обращаясь ко мне: – Больше не скрываем друг от друга важные данные, ладно? – Он пощипывает переносицу, будто пытаясь извлечь из мозга подходящие слова. – А я постараюсь в следующий раз узнать твое мнение.

– Ага, – киваю я. – Звучит отлично.

– Прости. Старые привычки. Я не привык к расспросам. Но знаешь, это бывает и полезным. – Лонан улыбается, наклоняет голову. – Отправимся к храму, если мосты нас никуда не приведут. Давай, Иден, ты справишься. Но не смотри вниз.

Я никогда не любила высоту – мягко говоря, – но прежде даже не подозревала, что меня может охватить настолько парализующий страх. Подозреваю, что причина заключается в том, что почти всю жизнь я провела на земле или в море и никогда не бывала так близко к облакам. Человеческий страх – удивительная штука. Он способен расти, растягиваться, вмещая в себя все «А что, если?..», которые ты способен вообразить.

– Готова? – Лонан берет меня за руку и слегка сжимает мою ладонь.

Я – само электричество. Странно, что джунгли не озаряются вспышкой света.

Первый шаг – необходимость преодолеть себя – самый сложный. Следующие – не легче, но вскоре страх уступает место решительности. Сосредотачиваюсь на деревянной платформе, на движении вперед, на скольжении по мосту.

И хотя доски кажутся мне не слишком ровными, я никогда еще не была так рада возможности обнять дерево.

И это только начало. С платформы открывается вид на огромную сеть из мостов. Их масса. Некоторые деревья образуют своеобразные «перекрестки», от которых разбегаются два и более мостика. В целом подвесная конструкция напоминает лабиринт, созданный для гениев из клуба интеллектуалов «Менса».

Когда становится ясно, что мы с Лонаном продвигаемся с нужной скоростью, Феникс уводит остальных вперед.

– А на карте было точно указано, сколько мостов надо преодолеть? – спрашиваю я, улучив мгновение наедине с Лонаном.

– Не-а, – сразу отвечает Лонан. – Феникс высматривает особые отметки, которые местные могли оставлять, чтобы ориентироваться. Подвесная сеть – не самый очевидный вариант для исследования острова, поэтому мы делаем ставку на то, что нас недооценят. Решат, что мы не сумеем их найти.

– Логично.

Даже если бы заблудившийся в джунглях путник попытался вглядеться в кроны деревьев, то вряд ли бы он сообразил, где начинается один мост и заканчивается другой. Мы преодолели сию преграду лишь благодаря тому, что обнаружили пещеру. Да и возводили эту сеть, явно не думая, что на острове появятся чужаки.

Лонан кивает на мостик у наших ног, дескать, после вас, и мы устремляемся следом за остальными.

От соседнего дерева – с платформой пошире – разбегаются уже несколько подвесных дорожек. Феникс и Касс приседают, высматривая, нет ли где-нибудь характерной резьбы. Я стою позади них и не могу присоединиться, но внезапно осеняет догадка: мы только что пришли из весьма примечательного места, значит, ведущий к нему мост наверняка должны были как-то обозначить.

Опускаюсь на колени, Лонан сдвигается в сторону. На дереве вроде бы ничего не вырезано. Я присматриваюсь – и вдруг различаю узор из узелков там, где волокна крепятся к доскам.

Орнамент похож на перевернутую «V». Импровизированная стрелочка указывает как раз в том направлении, откуда мы пришли. В отцовской книжке есть целый раздел, посвященный символам для обозначения пути: из камней, гальки, узлов на высокой траве. И обнаруженный узор выглядит как знак «Вперед», правда, сотканный, а не выложенный из гальки.

Резко выпрямившись, чуть не врезаюсь затылком в подбородок Лонана. Я и не заметила, как он присел рядом.

– Феникс, ищи узелки! Есть что-нибудь?

Хоуп, Алекса и Финнли вжимаются в ствол, пропуская меня. И в самом деле: один мост обозначен перевернутой «V», второй – стрелкой влево, на третьем красуется ровный ряд узелков. «Сюда нельзя», если перевести. Открываю книжку на странице с таблицей обозначений, передаю остальным.

– Думаю, нам сюда, – говорит Касс, указывая на мост со стрелкой «Вперед».

– А вам не кажется, что это слишком очевидно? – фыркает Алекса. – Иден, ты разве уже забыла про мох? Про жуков? – Она, разумеется, не упоминает о галлюцинациях с Кассом в главной роли. – Вы и правда считаете, на острове хоть что-то может быть безопасным?

Я согласна с Алексой, но ведь надо знать, куда смотреть и что искать. Да и Лонан говорил, что система мостов не рассчитана на чужаков, поэтому зачем размещать здесь ловушки?

Но…

Феникс впился взглядом в мост «Сюда нельзя». Однажды я видела подобную решимость – и она навсегда запечатлелась в моей памяти – у девчонки-чирлидера из школы. Мы с ней даже соперничали…

И вот та девица смотрела и смотрела на подтаявшее мороженое, которое уплетала Волчица. Наконец, оно потекло по рожку и запачкало идеальный маникюр Волчицы. Глаза девчонки светились желанием. Жизнью. Она выхватила у Волчицы мороженое и впилась в него зубами так, что испачкала лицо и смяла вафельный рожок. Она съела все до последнего кусочка.

А Волчица была не чета тому надзирателю, который тем же утром выбросил мое мороженое в мусорку. Ярко-красные, острые как бритвы ногти слились с кровью чирлидерши. До меня доходили слухи, что девчонка выжила, но после того случая я ее больше не встречала.

Такой взгляд не приводит ни к чему хорошему. Может, раньше мог, но не сейчас. Столь пылкая решимость нынче сродни знаку «Сюда нельзя».

Но Хоуп проталкивается вперед и ступает на мост, обозначенный ровным рядом узелков – тем самым, что предупреждает: держитесь отсюда подальше. Феникс следует за ней. Затем Касс. Финнли. Алекса.

Как всегда замыкающий процессию Лонан смотрит на меня, вскинув брови.

– Мне не по себе, – признаюсь я. – Разве не должно быть иначе?

Ах да! Стоило уже догадаться, что нельзя всегда полагаться на собственные ощущения. Впрочем, сейчас нельзя полагаться даже на то, что притворяется фактами.

Уроки прошлого – единственное, чему нынче можно верить наверняка.

Лесная тропинка раздваивается, и я выбираю ту, что меньше исхожена.

49

Мы пролетаем мосты один за другим. Воздух влажный, и наша одежда промокает насквозь, до самой кожи. Мы двигаемся быстро и молча, в том числе и Алекса.

Сперва не происходит ничего странного или предвещающего беду.

Нам попадаются узкие платформы, на которых едва помещаются наши ступни. Но встречаются и очень широкие, где мы могли разлечься и подремать. Однако мы не думаем о привале.

Новая платформа оказывается покрыта древесным соком, из-за которого обувь сразу начинает липнуть к волокнам и чавкать, словно мы очутились в болоте. Мы проделываем в платформе столько дыр, что в какой-то момент нога Хоуп проваливается вниз – у меня едва не случается сердечный приступ, хотя это не я вот-вот разобьюсь. Пока мы помогаем Хоуп выбраться из «ловушки», пятка Лонана успешно продырявливает волокно. Лонан с трудом балансирует на месте…

Мы продолжаем путь босиком.

Теперь мы бежим – ничто не выдает, что мы здесь, ничто не выдает и обратного. Хоуп отстает – особенно когда влажность усиливается, – и Лонан замедляет шаги, подстраиваясь под ее темп.

Влажность – подсказка. Мы не дышим, а буквально пьем воздух, прихлебываем его, как тепленький суп. Но решаем, что это просто особенность незнакомой экосистемы. По крайней мере, вслух никто подозрений не высказывает.

Зато обломки костей замечает каждый из нас.

Причем почти одновременно. Первым падает Феникс, странно дернувшись, как будто наступил босой ногой на колючку. Он успевает сгруппироваться и не летит вниз. После него наступает черед Касса, а затем и остальных.

Они падают навзничь, как птицы с подрезанными крыльями.

И хотя я наблюдаю за ними, я не могу избежать судьбы своих спутников.

Мягкий, как облако, мост вдруг превращается в жадные челюсти с бритвенными зубами – вплетенными в волокно обломками костей, невидимыми на белом фоне. Кроме тех мест, где уже пролилась наша кровь.

Раздается смех.

Хохочет и Феникс, и Касс – безудержно, радостно, как дети, которые в жизни не катались на санках на Рождество и внезапно получили такую возможность. Как пациенты психбольницы, чей невидимый друг выбросил их таблетки и отпер все двери.

Я открываю рот, чтобы спросить…

Летучие мыши.

Меня окружают сотни тысяч летучих мышей, черных и мохнатых. От их крошечных сухих тел исходит жуткая вонь. Я вдыхаю запах смерти, краха, одиночества. В меня вгрызаются обломки костей, и я переношусь в другое место. Я стою у входа в пещеру, и рядом со мной – незнакомые люди. Я – высокая. Руки почему-то не мои. Мне холодно.

За летучими мышами… клинок.

Он пронзает сердце другого человека, не мое, однако я ощущаю, как в кожу входит ледяное лезвие. Меня бросает то в жар, то в холод. Чувствую, как оседающее тело покидает душа.

Моргаю – и снова вижу мост. Вокруг – ни одной летучей мыши, а мои сердце и душа на месте, несмотря на пережитое.

Что это было?!

Остальные тоже бредят, изнывают от боли, теряют сознание. Кто-то перекатывается по мосту, кто-то утопает в белых волокнах. Финнли находится возле самого края – одно резкое движение, и ей конец. Вовремя остановиться и не попасть в ловушку успели лишь Лонан и Хоуп.

Лонан протягивает сильные, жилистые руки и помогает мне вернуться на платформу.

– Держись! – говорит он. – У кого твоя обувь? Может, древесный сок высох…

– Они… у Феникса… в рюкзаке, – выкашливаю я.

Как ни дико это звучит, но только что я пережила смерть. Причем чужую. Вроде бы.

Хоуп в ужасе распахивает глаза, и я оборачиваюсь к мосту. Белые волокна под щекой Финнли окрашены алым, а ее правая рука полностью свисает с края, покачиваясь на ветру, как лиана.

Кричу, пытаюсь привлечь внимание Алексы – она ближе всех к Финнли, – но безуспешно. Алекса, как и все, не здесь.

Вспоминаю об узоре из узлов. Нас же предупреждали. «Сюда нельзя».

Жаль, конечно, что не существует символов для дополнительных сообщений вроде «ваша кровь прольется с моста, как дождь» или «последним, что вы почувствуете, будет свободное падение».

Или «вы не умрете, но ощутите настоящий вкус смерти… да и какая, в общем-то, разница – своей или чужой?».

Хоуп стискивает мой локоть пальцами. Ее ногти впиваются так глубоко, что грязь из-под них отпечатывается на моей коже.

– Ничего, – шепчу я Хоуп. – Мы ее вытащим.

Да, Финнли опасна, но не по своей вине. Я должна была разбудить девчонок, когда расслышала треск веток той ночью.

Высвобождаюсь от хватки Хоуп.

Будет больно – вот все, о чем я могу думать.

Наверное, мне надо переживать о чем-то другом. Но Финнли сейчас упадет, поэтому я бросаюсь вперед.

Изящно, аккуратно – не про меня. Храбро – тоже, потому что меня ведет страх. Мост одновременно и острый, и мягкий, окропленный кровью – и я отчаянно сражаюсь с ним, не позволяю ему победить. Каждый шаг, каждый осколок приносит вспышку боли, которая исчезает, когда я поднимаю ногу. Черная, обугленная кожа – удушье цвета морской волны – раскаленные до алого, бурлящие от яда вены – тугое кольцо желтой змеиной шкуры. Перед глазами мелькает целая радуга смерти.

Чем дальше я захожу, тем больше встречается обломков. Стискиваю зубы, пытаюсь пробиться вперед, но мне слишком тяжело отличить реальность от видений. Я сгораю, тону, задыхаюсь и, наконец…

Падаю.

50

Радуга меркнет, стоит мне перевалиться через край моста. Чужая боль исчезает – есть только моя собственная. Мост – дракон, стремящийся прочь из пепелища к небу, а я цепляюсь за его хвост. Финнли пока не свалилась – лишь чудом. Вернее, лишь потому, что я оттягиваю мост в другую сторону.

Боль, страх, невозможный выбор – все, что у меня осталось.

Выбирай, Иден: смерть от падения на землю или от разрыва плечевых суставов, которые скоро сдадутся под весом болтающегося в воздухе тела.

Выбирай, Иден: карабкаться вверх, к безопасности, и погубить Финнли вместо того, чтобы спасти – ведь она наверняка сразу упадет… но ты можешь прожить еще несколько секунд, упиваясь своим благородством.

Выбирай, Иден. Давай. Решайся.

Человечество не запрограммировано выбирать смерть.

Собственную, по крайней мере.

И я выбираю жизнь. И чувствую себя точно такой же слабой и беспомощной, как и минуту назад.

51

Лонан и Хоуп натягивают обувь.

Хоуп кричит:

– Помоги! Лонан… помоги мне! Финн… она упадет!

Но Лонан помогает мне.

52

Мы в крови и слезах, но нам некогда в них тонуть.

Порывшись в рюкзаке Феникса, Лонан достает мою обувь. Белые нитевидные обрывки и древесный сок застыли, благо слой уже не такой липкий. Ступни изрезаны, но я заставляю себя влезть в сандалии, и в раны тотчас проникает оставшийся там песок. Больно. Но лучше так, чем босиком.

Мы с Лонаном вытаскиваем Феникса из паутины волокон, приводим его в сознание. Хоуп – отрешенная, опустошенная – вытирает кровь с ног Алексы, после чего обувает ее. Затем помогает Кассу.

Оставляем кроссовки Финнли на прежнем месте – они свисают с лямки рюкзака Феникса на связанных между собой шнурках.

– Назад или вперед? – спрашиваю я. – Вы серьезно думаете, что здесь, – киваю на мост, – нас ждет еще что-то, кроме ловушек и галлюцинаций?

Я разбита, как и остальные.

Но Феникс забрасывает руку на плечо Лонану, и они бредут в сторону дальней платформы. Мне ясно, что они намерены продолжать.

– Ты и впрямь считаешь, что мы не прорвемся? – парирует Лонан, тяжело дыша от усилий. – По-твоему, нам надо возвращаться назад?

Я лишь надеюсь, что в конце сегодняшнего долгого кровавого дня мы приблизимся к цели. Мы отыщем антидот для обезвреживания ПсевдоВолков, разработки проекта «Атлас» – нам действительно нужно и то, и другое, если мы желаем вернуть мир и свободу, пляжи и океанские закаты. Жаль, что я не могу узнать наверняка, правильную ли мы выбрали дорогу.

Это риск и игры разума. Либо мы самые глупые люди на земле, раз сломя голову бросились по обозначенной «Сюда нельзя» подвесной тропе, либо – самые гениальные. Либо мы слепцы, каких еще поискать, раз уж решились продолжить путешествие, либо – блестящие стратеги.

Мы с Хоуп помогаем Алексе подняться. Она моргает, но ее взгляд все еще стеклянный. И я никогда еще не видела Алексу настолько бледной. Доставив Феникса на платформу, Лонан возвращается за Кассом.

Царапины, иссекающие нашу кожу, неглубоки, неопасны для жизни – как порезы бумагой. Такое ощущение, что на нас напала стая журавликов из оригами. Мы будем в порядке.

Все, кроме Финнли.

С опаской бросаю взгляд вниз – впервые за какое-то время. Я не ищу изломанное тело или острых ощущений. Я хочу поставить точку.

Но не нахожу ничего из перечисленного.

Мы находимся настолько высоко, что кроны деревьев сливаются в сплошное зеленое полотно. Листва очень густая, но она все равно не удержала бы Финнли.

Моя голова начинает кружиться, будто в меня прилетело пушечное ядро. Впиваюсь пальцами в плечи Хоуп.

Спокойно, Иден. Без паники.

– А мост какой-то безумный, – говорит Касс. Он сидит, прислонившись спиной к стволу и вытянув ноги, наклонив голову.

Бе-зум-ный. Прилагательное. Находящийся в состоянии, которое препятствует адекватному восприятию, поведению и социальному взаимодействию.

– Безумный, – повторяю я. – Прилагательное. Находящийся в состоянии, которое препятствует адекватному восприятию, поведению и социальному взаимодействию. – Деревья из зеленых-зеленых становятся черно-белыми. – Да.

Лонан сует мне под нос бутылку.

– Иден. Приди в себя. – Он открывает мне рот, понемногу вливает воду. – Глотай. Промочи горло.

Горло. Горлица.

Гор-ли-ца. Существительное. Птица, которая воркует и питается зернами. Птица, чьи крылья ломаются, если она пролетает сквозь листву к земле.

– Я сломала ей крылья, – произношу я. – Я сломала ей крылья, и она упала сквозь листву.

Лонан прижимает к моему запястью большой палец. Мы живы, словно говорит бьющийся под ним пульс. Мы живы, а Финнли – нет.

Мы живы потому, что Финнли – нет.

– Смотри на меня. – У Лонана такие глаза, что в них хочется утонуть. – И слушай. Ты здесь, Иден?

Иден. Означает «Райский Сад». Эдем.

Э-дем. Существительное. Место наслаждения, счастья.

– У меня нет счастья и никогда не будет, – бормочу я. – Я все испортила.

Глаза Лонана – океан, он не позволит мне высохнуть.

– Будет. Ты не виновата.

Ты не виновата.

А глаза Хоуп говорят, что я виновата. И что Лонан – тоже.

Или глаза Хоуп хотят обвинить хоть кого-то.

А может, я хочу обвинить хоть кого-то.

Лонан продолжает говорить:

– Послушай меня, Иден, не ты построила мост. Ты пыталась ее спасти. Ты не виновата. Ты чуть не умерла.

Вот что меня разбило.

Моя радуга смерти, мои невозможно серые варианты выбора.

Перед глазами вспыхивают белые звезды, а потом я проваливаюсь в темноту.

53

Когда я разлепляю веки, оказывается, что, во-первых, у меня раскалывается голова, во-вторых, цвета вокруг – уже прежние. В-третьих, мы с Лонаном – одни на платформе.

Края досок впиваются в мою спину сквозь тонкую футболку и царапают кожу черепа. Похоже, мои волосы им не помеха. Я опять босая, и кто-то тщательно промыл мои раны. Наверное, ему пришлось потрудиться…

Лонан что-то втирает в мои ступни, и мне становится все легче и легче.

– Что это?

– Мед и гамамелис, – отвечает Лонан. – Гамамелис – это кустарник. Ускоряет заживление.

– И они у тебя были, когда ты сказал Хоуп остаться на берегу из-за раны?

Лонан слабо улыбается, пожимает плечами:

– Храню лучшее для тех, кому точно можно доверять. – Он вытаскивает что-то из кармана – похоже, последний кусочек шелк-тековой медкарточки. – Возьми под язык.

Покорно забираю лекарство.

– Обезболивающее?

Голубое. Значит, ничего опасного.

– Достаточно сильное, – говорит Лонан, – но без побочных эффектов.

Зажмуриваюсь и, накрыв ладонями глаза, вдавливаю подушечки пальцев в уголки век, где пульсирует боль.

– Надеюсь, это не последняя заначка?

Лонан вновь пожимает плечами.

– Бери, Иден, – усмехается он. – На каждый кусочек, который я использовал, приходится дюжина раз, когда я просто стискивал зубы. Так что за меня не беспокойся.

Головная боль меня буквально убивает, поэтому я послушно сую медкарточку под язык и жду, когда она подействует. Уже спустя секунду я чувствую облегчение.

– Спасибо, – благодарю я. – Правда.

– Я ни о чем не жалею, – отзывается Лонан и внимательно смотрит на меня.

Я невольно краснею.

– Я… м-м-м… – Отвожу взгляд, прокашливаюсь. – Как долго я была без сознания? И где остальные?

– Ты хочешь, чтобы я сначала расказал тебе хорошие новости?

– Значит, уже и новости успели появиться?

С трудом принимаю сидячее положение. Смахиваю с лица упавшие волосы. Пытаюсь как следует проморгаться.

Лонан протягивает мне бутылку, и я жадно глотаю воду.

– Здесь конец сети, – объясняет он. – Мостов больше не будет.

– Так вот в чем состоит хорошая новость!

– В стволе дерева прорублены ступеньки, – добавляет он. – Их обнаружили Хоуп с Алексой.

Лонан умолкает.

– Ну и?..

– А еще Хоуп и Алекса нашли пещеру.

– Нам с пещерами не очень-то везет.

– К этой крепится сетка, Иден. Огромная и широкая, и на ней нет никаких острых предметов, – продолжает Лонан. – И натянута она ровно под нашим адским мостом.

У меня перехватывает дыхание.

– И Финнли… она…

Усмешка Лонана становится мрачной.

– На сетке ее не было.

– Но вы уверены, что Финнли упала именно на нее?

– Она размером с олимпийский бассейн, Иден.

Пытаюсь переварить услышанную информацию. Потому что, насколько мне известно, девчонки не могут упасть с высоты двадцати-тридцати футов, а потом молча встать и уйти. Либо они кричат и зовут на помощь, либо они мертвы.

А мертвые точно никуда не уходят.

– Какое-то извращенное у тебя представление о хороших новостях.

Беру сандалии, лежащие возле Лонана, вытряхиваю прилипший к ним песок. Обуваюсь. Израненные ступни почти не болят.

Исчезновение Финнли – как морковка, болтающаяся на веревочке перед носом у нас, голодных белых кроликов.

Наш поиск сокровищ с каждым часом становится все масштабнее.

Феникс, Касс, Алекса, Хоуп, Лонан, я. Маленькая армия из шести человек: раненых, скорбящих, ослабленных. Мы исполнены решимости. Нас всего шестеро – а против нас слишком много неизвестных.

Теперь я убедилась, что Лонан прав: местные обитатели не стали бы настолько утруждаться, если им не надо было бы спрятать нечто важное. А мы зашли так далеко, что не имеем права повернуть назад. Мы найдем лабораторию. И ответы на наши вопросы.

Когда мы добираемся к площадке перед пещерой, Касс разрешает замотать ему руку в сплетенную из тростника импровизированную перевязь. По правде говоря, Касс сам и предлагает так поступить.

– Упал на руку, – объясняет он Хоуп и Алексе. – И в ней что-то хрустнуло.

Правда, у Феникса перевязь уже была наготове – словно они с Кассом успели все тайком обсудить. Лонан, незаметно наклонившись ко мне, шепчет:

– Он себе не доверяет.

– Потому что в пещере может оказаться активатор?

Лонан кивает.

– Активатор может оказаться где угодно.

Бросаю последний долгий взгляд на пустую сетку. Она чересчур яркая, чистая. Подозрительно как-то.

– Я, наверное, плохой человек, – произношу я, предварительно прокрутив в голове свою тираду. – Но мне почему-то становится чуточку легче от того, что ее с нами нет.

Меня раздирают противоречия. Как можно одновременно скорбеть по кому-то и чувствовать облегчение? Как можно радоваться, что ты выжил за счет другого?

Лонан окидывает меня взглядом – прохладным, спокойным:

– Я вижу в тебе только сочувствие.

– Да?

– Да. – Он протягивает мне руку: – Готова? Нас ждут.

Я колеблюсь.

Уговариваю себя, что это ничего не значит. Что я по-прежнему помню о Берче.

Лонан пытается меня дружески поддержать. И я просто-напросто пытаюсь хоть кому-то довериться. Верно? Чего же я тогда боюсь?

Когда я вкладываю свою ладонь в его, Лонан помогает мне встать. Кожа у него теплая, но по мне волнами пробегают мурашки.

Мы снова идем позади всех.

Я должна отпустить его руку, мысленно повторяю я. Или хотя бы ослабить хватку. Однако приказ не достигает нервных окончаний моих пальцев, которые вдруг переплетаются с пальцами Лонана. Мы соединены. Мы связаны.

Лонан тоже меня не отпускает.

В пещере царит темнота, и никто не видит, как горят мои щеки. Я ведь едва знаю Лонана – но почему столь отчаянно за него цепляюсь? Да, он меня обнимал, когда мы сидели на своде первой пещеры, но тогда все было иначе – один человек помогал другому не сломаться. Подобно тому, как заливают воск в трещины глиняного кувшина, чтобы тот не излился досуха.

А сейчас ситуация изменилась. Мы сделали выбор – и продолжаем его делать каждую секунду. Мы не разнимаем рук. И хотя Лонан остается для меня загадкой, я понимаю, что нуждаюсь в его поддержке.

И надо признаться, что я ему, в общем-то, доверяю.

Вспыхивает свет – куда более совершенная версия фонаря, который парни использовали на берегу. В стеклянной колбе – Феникс держит за рукоять из скрученного провода – сгорают веточки и одинокая спичка. В отблесках пламени его волосы кажутся особенно рыжими, а скулы – острыми.

Я вижу, что пещера совсем не похожа на предыдущую. У нее настолько низкий свод, что я могу коснуться его, даже не вставая на цыпочки. Узкий тоннель тянется вниз – очередное подтверждение, что мы белые кролики из «Алисы в Стране чудес».

Внезапно на меня накатывают воспоминания о коллекции стеклянных бутылочек всех форм, цветов и размеров. Я начала собирать ее как раз благодаря бутылочке из «Алисы» – той самой, с надписью «Выпей меня». Интересно, какой на них сейчас слой пыли, если они до сих пор стоят на полочке в ванной комнате? Вспоминаю и о чайном сервизе, который мы использовали на моем шестом дне рождения, и о голубом с белым платье, которое мама специально сшила для праздника. И о книге про Алису – я бы все отдала, чтобы вновь взять ее в руки. Одна лишь мысль вызывает в памяти запах маминого шампуня, жидкости для снятия лака, меда и теплого молока.

Думаю о том, как мама укладывала меня спать. Как же размеренна была в те долгие месяцы моя жизнь – ничто не предрекало той катастрофы…

Лонан стискивает мою руку, вытягивает из омута.

– Ты в порядке? А то замедлила шаг.

Он находится так близко, что мне становится страшно: вдруг он ощутит, как в моей груди колотится сердце?

Мотаю головой:

– В порядке. Прости.

Он наверняка знает, что я лгу – или, по крайней мере, пытаюсь убедить саму себя, – потому что хватка не ослабевает.

– Если хочешь, позже поговорим.

Я молча киваю, как пустоголовая куколка на приборной панели автомобиля. А что я могу сказать? Каждый кого-то потерял. Мы теперь бездомные. Никто не может отмотать время и вернуться назад, в те дни, когда величайшими проблемами были пролитый лак для ногтей и разбитые чайные чашки. А разговоры о прошлом ни сегодня, ни завтра никому не помогут.

54

Когда Берч впервые взял меня за руку, нам уже исполнилось четырнадцать.

С того дня рождения, когда меня ужалила пчела, прошло ровно три года. Родители наконец-то угомонились – до этого они заставляли нас с Берчем и Эммой позировать для фото, пока в их смартфонах не закончилась память.

Помню, как мы сидели в душном зале в дурацких квадратных академических шапочках, и волосы у нас намокли от пота и спутались. Я думала, что праздновать окончание восьмого класса таким вот образом – ужасно глупо. В то время я с нетерпением ждала выпуска из старшей школы. Да и не только я.

Дождь застал нас врасплох. Небо затянулось серебристо-серыми тучами, из которых на наши платья – пасхальные, но пригодившиеся еще раз – и модные туфельки обрушился ливень. Родители тотчас попрятали смартфоны и побежали на парковку, где стояли роскошные джипы, а мои одноклассники остались ждать под небольшим навесом.

Берч накинул мне на плечи свою куртку. И взял меня за руку. Позже нам, конечно, пришлось друг друга отпустить – ведь мы были подростками, – но мы почувствовали, что уже ничто не сможет нас разлучить.

Это чувство до сих пор меня не покинуло. Даже когда он умер.

Я поражена, как никто другой, что моя рука столь хорошо лежит в чужой ладони.

55

После поворота направо спуск прекращается. Фонарь Феникса озаряет темные стены. Мы с Лонаном плетемся позади. До недавнего времени наш отряд хранил молчание, слышен был лишь стук шагов по каменному полу, но кто-то из парней вдруг начинает что-то бормотать себе под нос. Не могу разобрать, кто именно.

– А тебе не обязательно вести себя как козел, – произносит Алекса.

– Я тебе уже три раза говорил: не подходи ко мне близко. – Касс. Теперь ясно. – Мы больше не вместе, Алекса. Не делай вид, что все иначе.

– И почему это мы не вместе, Касс? – Она выплевывает его имя, будто оно осязаемо и покрыто кислотой. – А как же твои обещания про навсегда? А наш побег?

Хочу заорать: «Он исчез не по своей вине!»

Но если я раскрою правду о том, почему он пропал, то автоматически выдам чужие тайны. Мне больно видеть Алексу в таком состоянии, но мне нельзя рисковать доверием Лонана. Особенно после того, что с нами случилось.

– Сейчас не время, Лекс. – Голос Касса звучит ровно, мрачно. Он прорезает тишину, как нож.

– А когда оно наступит? С тех пор как вы высадились на нашем берегу, ты максимум снизошел до пары слов. Что ты тут делаешь? Почему тебя сюда занесло?! – Голос Алексы, напротив, срывается и дрожит. И она кажется мне совершенно искренней. – Ты ведь изначально это планировал, да?! Сбежать без меня! Бросить меня одну!

Натянутое напряжение прокалывает тихий голосок Хоуп:

– Сейчас и правда не самый лучший момент, Алекса.

Мы замираем. Узкий тоннель, взрывоопасная компания.

– Знаешь, Лекс, – раздраженно говорит Касс, – я тебя не бросал, но спасибо за обвинения.

– Заткнись, приятель, – бурчит Феникс.

Но Касс его то ли не слышит, то ли не желает слушать.

– Если ты вымаливаешь правду, то получай: я перестал верить тебе, когда ты завязала у меня на шее веревку. Ты красавица, Алекса, но ты непредсказуемая и эгоистичная.

Он выдирает из рук Феникса фонарь и устремляется прочь. По стенам пещеры начинают плясать отсветы и тени.

– Ты перегнул палку и прекрасно это понимаешь, Касс! – восклицает Лонан, и ему вторит эхо.

Лонан ускоряет шаг, пытаясь нагнать Касса. Я, в свою очередь, бегу за Лонаном. Ко мне присоединяется Алекса. Мы оказываемся впереди нашей маленькой стаи. Алекса наступает мне на пятки в попытке добраться до Касса, но мы с Лонаном намеренно держим ее позади. Хватит на сегодня кровопролитий.

– Насколько я помню, честность считается благом, – бросает из темноты Касс.

– А по-моему, таковой считается и доброта.

– Кто бы говорил, Ло, – фыркает Феникс.

– Назови-ка хоть один мой недобрый поступок за сегодняшний день, – парирует Лонан.

Наверное, я целые сутки провела в розовых очках доброты, но мне ничего не приходит на ум. Да, после перехода по выступу мы с Лонаном чуть не поссорились, вдобавок он успел подержать у собственного горла нож. Однако поступал он так из благих намерений.

– Ты съел последний кусок моей вяленой оленины, – заявляет Феникс.

– Это было вчера. Еще?

Но Феникс молчит – как и остальные, – ведь мы, наконец догнав Касса у выхода из тоннеля, оказываемся снаружи, в лучах предзакатного солнца и тускнеющих угольков стеклянного фонаря. И мы замираем, ошеломленные.

Мы видим постройку.

Многоярусная, с озелененной крышей и призывно светящимися окнами, она располагается в пятидесяти ярдах, выглядывая из густых зарослей. Их огибает черная, как оникс, водная гладь, которая змеится вплоть до самого тоннеля. Через канал тянется шаткий мостик, а ближе к постройке плещутся несколько грубо отесанных каноэ. Думаю, они вряд ли предназначены для нас.

Возникает вопрос: а для кого?

– Там горит свет, – шепчет Хоуп.

Электричество.

Люди.

Мы не одни на острове.

Впрочем, об этом мы давно успели догадаться.

– Вода, мостик или обратно к сетям, – объявляет Лонан. – У нас три варианта.

У меня невольно вырывается смешок:

– Неужто у нас есть выбор?

– Люблю подходить к делу обстоятельно.

– Думаете, они отвели Финнли туда? – спрашивает Хоуп, проталкиваясь вперед. – Выглядит… уютнее, чем я представляла.

– Внешность обманчива, – произносит Касс, выразительно глядя на Алексу.

– Уймись, – отрезает Лонан.

Алекса молчит, но я провела с ней достаточно времени, чтобы понять: таким образом она, будучи чересчур упрямой, выражает благодарность. Она бросает на Лонана взгляд – слегка сощурив глаза, словно в напряженной попытке передать что-то посредством телепатии. Я ни у кого не встречала подобного выражения лица. Интересно, сколько же еще неизведанных сторон у людей?..

– Значит, вариант с сетями мы отметаем, – делаю вывод я.

Мне не терпится продолжить путь. Возможно, мы отыщем тут Финнли – живую или мертвую. А если здесь есть лаборатория, то мне, с некой долей вероятности, удастся получить хотя бы некоторые ответы на свои вопросы.

– Вода выглядит сомнительно. Значит, остается мостик, – добавляю я.

Впрочем, что-то в нем вызывает у меня подозрения, и это отнюдь не шаткие доски. Мне тошно признавать, но Волки одержали победу: они взрастили во мне рассадник паранойи. После Зеро меня стал одолевать страх. Я боюсь, что за простыми решениями кроется опасность.

– Делайте что хотите, – говорит Хоуп, – а я пойду искать Финнли.

Она опускает длинную тощую ногу на мостик и, убедившись, что он достаточно устойчив, сует руки в карманы и устремляется прочь. На нас она даже не оглядывается.

На нее не похоже – наша Хоуп не стала бы ни так говорить, ни так поступать.

Впрочем, дело, наверное, в потере близкого человека. Она нас меняет. Заставляет очертя голову бросаться в логово врага, не имея в запасе ничего, кроме требований.

Касс пробегает свободной рукой по волосам.

– Нельзя идти в одиночку, – обращается он к Хоуп, переглянувшись с Фениксом и Лонаном.

Касс нервничает, злится.

– Тогда идите со мной, – сразу же отзывается Хоуп.

Лонан не хочет – я чувствую это в сжимающей мою руку ладони. Она теплая и мягкая, но в ней вдруг возникает напряжение.

Однако за Хоуп отправляется Алекса – спрыгивает на мостик с кошачьей грацией, вздергивает подбородок в сторону Касса, мол, понял, парень, я не настолько эгоистична, как ты думаешь. Выражение его лица не меняется, и я не могу понять, что заставляет его шагнуть следом: Алекса? Хоуп? Собственная совесть? Кто знает…

Зато я не сомневаюсь: движение начинается с одного человека, а второй его подкрепляет, дает импульс. Вот что толкает на мостик и нас с Лонаном – и, вероятно, Феникса тоже. Пытаюсь найти утешение в словах Лонана о том, что мы изначально планировали найти вражескую территорию, где мы сможем раздобыть лекарство и разработки проекта «Атлас». Что мы поступаем так, как надо.

Однако на меня вновь накатывают сомнения.

«Лучший способ отыскать необходимое, – говорил Лонан, – выманить врага и заставить его самого привести тебя прямиком к цели».

Но это ли сейчас происходит?

Может, именно нас выманивают, а не наоборот?

56

Когда мы добираемся до конца мостика, начинаются проблемы.

Мы упираемся в тупик – позади зарослей возвышается скала, а постройку огибает странная черная вода. Если мы хотим добраться до цели, у нас есть лишь два варианта: либо нагло воспользоваться каноэ, либо попытаться залезть наверх.

Феникс и Лонан переглядываются. Можно подумать, что они мысленно обсуждают нашу ситуацию.

– Ты поведешь или я? – спрашивает Феникс.

– Действуй, – отвечает Лонан и бросает взгляд в мою сторону – похоже, предлагает высказать возражения, если они у меня возникли. Я решаю пока не вмешиваться. Если, разумеется, Феникс не выдаст нечто безумное.

Кивнув, Феникс подтягивает лямки рюкзака.

– Алекса, Касс – вы со мной. Иден и Хоуп – с Лонаном.

Они начинают возражать, и я даже готова к ним присоединиться – Касса лучше оставить где-нибудь в безопасном месте, он ведь ПсевдоВолк, – но их заглушает голос Лонана:

– Постарайтесь взять себя в руки и потерпеть. На кону стоит не только наш комфорт. Если разделимся, то сможем отыскать Финнли.

Он ловко опускает часть планов, где мы ищем еще и лекарство, о котором не знают девчонки. И не упоминает о секретном задании от Союзных войск.

У каждого из нас есть тайны. Например, страх и надежда, трепещущие внутри меня, словно бабочки-близнецы. Общались ли с моим отцом местные обитатели?

Не они ли решили передать мне склянку, книжку? Не они ли сняли с похолодевшего, мертвого отцовского пальца кольцо?

Не они ли стали причиной его смерти?

– Мы договорились? – спрашивает Феникс, осторожно переводя взгляд с Касса на Алексу, а затем и на меня.

А если они действительно отняли у меня отца, ничто не доставит мне большей радости, чем возможность отнять что-нибудь и у них. Впрочем, остается еще столько вопросов… Как оно действует, это лекарство? Как его применять? Как проверить, сработало ли оно? Где хранят разработки и как их украсть, не говоря о том, как не попасться в лапы Волкам? Но думаю, у Лонана тоже – ноль ответов. Я-то, по крайней мере, представляю, как выглядят старые чертежи «ИнвайроТек». Можно с чего-то начать.

– Ага, – произношу я. – Договорились.

– Отлично, – продолжает Феникс. – Группа Лонана возьмет каноэ. Те, кто со мной, – готовьтесь покорять заросли.

– Касс, – внезапно обращается к нему Хоуп, – а как твоя рука? Перевязь не будет мешать?

Парни опять переглядываются, не прибегая к словам. Теперь колеблется Лонан, но Феникс подсказывает:

– Прошло не слишком много времени… В последней пещере ты чувствовал себя получше, да?

Наверняка на самом деле его реплика означает: «Если ты до сих пор не попытался никого убить, то мы миновали все активаторы».

Касс явно не очень хочет избавляться от перевязи, но, покосившись на преграду из зарослей, понимает, что без второй руки ему не справиться. И в каноэ от него будет маловато толку.

– Да, – соглашается он. – Перевязь можно снять.

– Если у него снова заболит рука, подстрахуй его, – предупреждает Лонан Феникса.

Тот кивает.

Опять намеки и полунамеки!

– Что-нибудь еще, пока мы не разделились? – спрашиваю я.

Прихожу к выводу, что их стратегия не столь плоха. Они заранее взвесили все «за» и «против», иначе Лонан предложил бы оставить Касса тут. Должно быть, Лонан считает, что, даже несмотря на риск, нам надо укрепить свои ряды.

– А мы где-нибудь пересечемся? Как мы узнаем, что все благополучно выбрались?

Порывшись в рюкзаке, Феникс извлекает оттуда пару тонких черных устройств. Одно он оставляет у себя, а второе бросает Лонану.

– Будем переговариваться с помощью раций на солнечных батарейках, – поясняет он. – Кстати, Хоуп, не могла бы ты снять эту чертову кофту? Из-за нее нам сложнее скрываться.

Моя кофта, в которую кутается Хоуп, донельзя изорвана и перепачкана. И хотя она уже потеряла свой изначальный ярко-желтый цвет, она слишком выделяется на фоне здешней зелени.

Сбросив кофту, Хоуп оставляет ее валяться на камнях. Я еле сдерживаюсь – настолько сильно желание забрать кофту с собой, но мне нельзя привлекать к себе внимание. Жаль, что в рюкзаке Феникса совсем нет места.

Лонан цепляет рацию на правое бедро.

– Постарайтесь не попасться никому на глаза и будьте готовы защищаться, – произносит он. – И не забудьте, что у нас две цели: найти то, что мы ищем, и не умереть.

И чтобы справиться и с тем, и с другим, нам придется изрядно попотеть.

Каноэ мы с Лонаном и Хоуп выбираем наугад. Оно ничем не отличается от остальных четырех, которые плещутся у края мостика… кроме тусклой красной полоски на носу. Очень надеюсь, что это – обычная краска, а не засохшие следы чьей-то крови.

Вытаскиваю из соседней лодки дополнительную пару весел – если во время плавания они нам не пригодятся, их всегда можно использовать как оружие, – и мы втроем усаживаемся в каноэ.

– Умеешь грести в тандеме? Есть опыт? – интересуется Лонан.

– Пять смен в летнем лагере отплавала. – Не то чтобы я рьяно стремилась заниматься греблей… просто она входила в программу обязательных мероприятий. – Справлюсь в любой позиции. А ты?

– Тоже.

Наличие опыта не означает, что греблю я люблю. В детстве мне постоянно снились кошмары о змеях в темной воде. Папа часто заглядывал под мою кровать и заверял меня, что их там нет и никто не выжидает подходящий момент, чтобы вонзить в меня клыки.

Вдобавок отец потратил кучу денег на электрические лампочки.

Самый жуткий, повторяющийся кошмар – про водных щитомордников. Сперва рядом со мной появляется лишь один. Он проскальзывает мимо моей ноги, оборачивается кольцами вокруг лодыжки. Затем на поверхность всплывают и остальные, но я не могу их сосчитать, они окружают меня, но не стремятся укусить. Они душат меня до смерти.

Я просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и пытаюсь заставить легкие работать.

Меня не пугают ни прозрачный горный ручей, ни океан, кишащий акулами.

Зато мутная, стоячая вода – совсем другое дело. Особенно если в ней трудно что-то разглядеть, как сейчас.

– Дыши, Иден. – Лонан почти в совершенстве научился возвращать меня в реальность. Увы, я давала ему столько поводов отточить это мастерство! – Помни, что твой разум сильнее обстоятельств.

Киваю. У него была масса возможностей укрепить разум. Например, смывать с плитки кровь родителей – весьма жестокое начало.

– Спасибо, – откликаюсь я. – Ты прав.

Ведь что такое выдуманные угрозы по сравнению с настоящим ядом, который отнял у меня семью, Берча, жизнь? Ничто.

Мы опускаем весла в воду. Лонан устраивается на носу, где требуется немалая физическая сила. Я сижу на противоположном конце, на месте рулевого. Хоуп – посередине, как наш впередсмотрящий. Каждое движение весел отдаляет нас от вроде бы безопасного мостика и уносит прочь, ближе к неизвестности, которая ждет нас за поворотом. Кругом – вода, обрамленная растущими на берегу деревьями и кустарниками. Канал не такой и широкий – как два каноэ от края до края, мне встречались и побольше, – однако он действует на меня угнетающе.

Разум сильнее страха, напоминаю я себе. Здесь нет никаких змей.

Зеленые заросли настолько густые, что с нашей стороны постройку почти не видно – лишь выглядывает верхний ярус с мягко светящимися окнами и устланной пальмовыми листьями крышей. А когда солнце зайдет, сооружение вообще сольется с тропическим пейзажем.

Мы продолжаем грести, но примерно на середине пути понимаем, что с этой стороны найти вход в постройку нам не удастся. Канал уходит от нее в поросшую мхом пещеру с таким низким сводом, что мы, даже сидя, с трудом в ней поместимся. На меня вдруг накатывают воспоминания о Диснейленде и аттракционе с «Пиратами Карибского моря». Мне было семь лет, и меня охватила чудовищная паника, когда выяснилось, что мы отстояли бесконечную очередь только ради путешествия в лодке по темной воде, ведущей в неизвестность.

Рация издает тихий писк, и мы останавливаем каноэ у входа в пещеру.

Лонан срывает рацию с пояса, случайно задрав футболку так, что мелькает обнаженный торс.

– Лонан на связи, – произносит он, и на корпусе рации загорается синий огонек. – Что-то обнаружили?

Доносится треск, а затем голос:

– Ага, – кажется, отвечает Феникс, – мы перебрались через заросли и видим вход, но отсюда к нему не подобраться. – Странно, что его полушепот хорошо слышен сквозь помехи. – А вот у вас, может, и получится. Думаю, вода выведет вас прямиком к двери центральной части постройки, но ее нижняя часть и канал каким-то образом уходят под землю. С вашей стороны все примерно так?

Надо же, а панические атаки всегда начинаются одинаково – что в семь лет, что в семнадцать. Нам придется проплыть сквозь пещеру. Иного пути нет. Иден, дыши.

– Да, – подтверждает Лонан, ничуть не обеспокоенный тем, что наше каноэ отправится в кромешный мрак. – Мы все проверим. Но вы не расслабляйтесь. Если вам нельзя туда проникнуть, это еще не означает, что вы находитесь в безопасности. У них повсюду глаза и уши, напомни Кассу.

Произнося последнюю фразу, Лонан через плечо бросает на меня взгляд, и я убеждаюсь, что услышала очередную шифровку. Правда, слабоватую – или я просто к ним привыкла? – потому что понять ее очень легко: «Помни, враги в курсе, где вы, потому что с вами Касс, через которого они могут за вами шпионить».

– Обязательно, – отзывается Феникс.

Лонан цепляет рацию обратно на пояс, поднимает весла.

– Готовы?

– Готовы к чему угодно, если доберемся до Финнли, – заявляет Хоуп.

Я открываю рот, но почему-то теряю дар речи.

– Иден? – поворачивается ко мне Лонан.

Кажется, он вот-вот утратит терпение. Он не понимает… Да и почему он должен возиться со мной? Сегодня я немало раз побеждала страх высоты и вполне сносно чувствовала себя, пробираясь по тоннелям. Вдобавок Лонан посоветовал мне, что нужно делать. Надо только взять волю в кулак. Рассудком-то я с ним согласна. Но мой организм, к сожалению, сопротивляется разуму.

– Я… – говорю я и сглатываю. – Мне некомфортно, когда вокруг… такая вода. Особенно если в пещере могут быть… э-э… щитомордники. – Как глупо это звучит. Я веду себя как пятилетка в теле семнадцатилетней девушки. – И там очень темно.

Лонан стискивает зубы.

– Не хочу тебя расстраивать, но чем дольше мы ждем, тем темнее становится.

– Серьезно? Мне прямо полегчало, спасибо.

– А что ты предлагаешь? Я думал, ты сильнее, Иден. Я был в этом уверен.

У меня еще никогда так не вскипала кровь от подобного комплимента.

– Ты меня не знаешь. Ты ошибаешься, Лонан.

И сильные люди в один прекрасный момент ломаются.

Хоуп отводит взгляд, изучает свои руки. Прости, Хоуп. Ты застряла в каноэ с наглядным примером того, что бывает, если случайно подтолкнуть человека к нервному срыву.

– Я часто ошибался в прошлом, но не сейчас, – говорит Лонан. На меня еще никто так не давил, я не могу даже возразить. – Ты справишься. Я отказываюсь смотреть, как настолько волевой человек ломается под влиянием страха.

– По-твоему, переступить через страх – пара пустяков. Но ты его преуменьшаешь.

– Нет. Чем тебе сложнее, тем сильнее ты становишься в итоге. Ты в ужасе от происходящего, ты бледная как мел, у тебя сбилось дыхание. И я не считаю, что тебе будет легко, но я не сомневаюсь, что в итоге ты победишь.

Я вспоминаю о нашем разговоре. Лонан признался мне в том, что он смывал пятна крови с кухонного пола, и мне становится стыдно.

Лонан умолкает. В данный момент ему незачем говорить. Он смотрит на меня. И ждет.

Все и так написано у него на лице – те воспоминания, к которым он обращается всякий раз, когда ему нужно собраться с силами. Всякий раз, когда ему нужно встряхнуть и меня.

В голове что-то щелкает. Я понимаю, что Лонан не стремился ранить меня своими словами. Но я-то считала, что он говорит о том, как в тяжелой ситуации надо попросту притвориться, что страха нет – и страданий, и боли не существует.

Но сейчас я чувствую, что все обстоит по-другому. До меня вдруг доходит, что мне не нужно бороться со страхом.

Лонан пытается мне показать, как им воспользоваться!

Я собираю волю – все те фрагменты меня, которые норовят сбежать с лодки, улизнуть от ответственности, – в кулак.

– Хорошо, – заявляю я. И повторяю: – Хорошо.

Мы опускаем весла в темную воду.

57

Мы пролетаем сквозь облака, мы скользим вниз по радугам.

Вот что я говорю себе, когда мой мир становится настолько черным, что невозможно дышать.

Самовнушение помогает – по крайней мере, я продолжаю грести. И жить, и двигаться вперед.

Наше дыхание отражается эхом от стен. Как и плеск воды. Это звук страха того, что тебя убьют, замечаю я и опять налегаю на весло. Вдох – выдох.

Рация оживает – в пещере ее писк кажется громким. Синий огонек сияет как неоновая вывеска. Лонан и не думает снимать рацию с пояса.

– Ты собираешься отвечать? – интересуюсь я.

– Я занят.

– Вдруг у них что-то случилось?

– Я же ничем не смогу помочь. И ради твоего спокойствия уточню, что готов среагировать, если что-то произойдет здесь.

Намек, что в пещере нас может ждать опасность, одновременно и приободряет, и пугает.

Вода впереди приобретает зеленоватый оттенок. И она, похоже, светится.

– Ого… – шепчу я, когда мы, подобравшись ближе, обнаруживаем, что пещера делает изгиб направо.

Кажется, что кто-то рассыпал по своду звездную пыль, плеяду светлячков.

Пещера озарена потусторонним бирюзовым светом. На мою руку и на коленку вдруг падает капля чего-то липкого. Прислушавшись, различаю, как они плюхаются в воду. Сидящая передо мной Хоуп широко распахивает глаза.

Рация опять издает сигнал. И еще.

– Может, они пытаются нас предупредить? – спрашиваю я.

Синий огонек взмывает вверх, раздается громкий треск помех.

– Феникс? – Когда Лонан перестает грести, каноэ замедляет ход. Я придерживаю весло над водой. – Вы в порядке?

Тишина.

Опять треск – но не с того конца.

– Касс? Алекса?

Никого.

Лонан вполголоса ругается.

– Если вы меня слышите, если вы в беде, то о нас не волнуйтесь. Делайте все, чтобы выжить. Мы вас потом отыщем.

Треск разносится по пещере в последний раз.

Однако на место синий огонек не возвращается. Хоуп вскакивает, как будто на ее коленях устроился паук вроде черной вдовы. Каноэ резко кренится в одну сторону, и рация взлетает в воздух, а затем уходит под воду. Лампочка светится синим еще долю мгновения и гаснет.

– Черт во…

Голос Лонана – последнее, что я слышу перед нападением. Хоуп двигается быстро, яростно: тощее тело обладает силой, тонкие пальцы способны впиваться и сжимать как тиски. Отплевываюсь от упавших мне на лицо волос Хоуп, и мы вываливаемся за борт.

Отбиваюсь руками и ногами, пытаюсь не вдохнуть воду. В глазах вспыхивают искры, напоминая, что я еще не умерла. Вырываюсь на поверхность, хватаю воздух, но Хоуп утягивает меня обратно. Здесь нет никаких щитомордников – только Хоуп и отчаяние. Лучше бы я, наверное, столкнулась со змеями – в каком-то смысле. Умерла бы быстро, не испытывая боли от предательства.

Бирюзовое свечение перестало быть тусклым. Всякий раз, как руки Хоуп оказываются под водой, оно насыщает яркостью и мерцающую волчью морду на ее коже. Надо же, а я умру практически в лучах софитов.

Я сопротивляюсь, пытаясь отодрать от себя пальцы Хоуп. Впиваюсь в Хоуп ногтями и раздираю ее запястья до крови и ухитряюсь опять глотнуть воздуха, вырваться прочь. Когда Хоуп успели обработать? Как долго она находится под контролем? Почему мы ничего не заметили? Должно быть, активатор – «звездный» свод? Или липкие капли? Ведь раньше Хоуп была вместе с нами, в сознании.

Лонан – тоже в воде, и его кожа чиста – нет ни свечения, ни волка. Я, наконец, могу вдохнуть глубже. Благодарить нужно Лонана, который преградил Хоуп путь. Впервые замечаю, что здесь совсем не глубоко. Вытянувшись во весь рост, я достаю пальцами ног до дна.

– Усыпи ее! – кричит Лонан.

Ему удается держать Хоуп подальше от меня, но она ужом выскальзывает из его хватки – замечаю, как в этот момент сверкает голограмма, – и норовит прошмыгнуть с другой, незащищенной стороны. Однако Лонан реагирует молниеносно. Хоуп не способна с ним справиться.

– Не могу! – отзываюсь я, пытаясь отдышаться. – Нет шприца!

– У меня в кармане… в левом!..

Плыву обратно. Хоуп хватает меня за кисть руки и, резко дернув, заставляет врезаться в спину Лонана. Сердце колотится как бешеное, но отнюдь не от боли и неожиданности. Впрочем, какая разница, если сейчас главное – выжить.

Сосредоточься, Иден.

Шприц. Сперва – достать шприц, после чего – выбраться из воды. И только потом – Лонан.

Просовываю руку в карман его штанов. Они – узкие, поэтому долго искать мне не приходится.

Лонану удается обездвижить Хоуп. Хватаю ее там, где голограмма сверкает ярче всего, провожу ладонью вверх до плеча – они с Лонаном так переплелись в полумраке, что я боюсь случайно ошибиться.

Хоуп похожа на хрупкую птичку, сплошные косточки-крылышки и перья волос. Втыкаю иглу туда, где побольше мышц, и волк мгновенно исчезает. Лонан перехватывает обмякшее тело поудобнее.

Наше тяжелое дыхание отражается от каменных стен. Мир начинает вращаться, словно кто-то снял на камеру звездное небо и ускорил видеозапись.

– Ты еще боишься змей?

Конечно, хочу сказать я. Фобии не исчезают, даже если в жизни появляется нечто по-настоящему страшное.

58

– Они наверняка что-то с ней сделали в ту ночь, когда забрали Финнли, – говорю я.

Я иду вброд, толкая каноэ туда, где царит кромешный мрак. Лучше перестраховаться и по возможности прятаться – мы ведь только что обезвредили ПсевдоВолка буквально у порога вражеского логова.

– Теперь многое становится ясно. Нам бы ни за что не позволили бродить по острову без присмотра. Но почему они не забрали нас всех?

Пытаюсь залезть в каноэ и одновременно его не опрокинуть. Сделать это в темноте – не слишком просто, и Лонан мне ничем не поможет – у него на руках Хоуп. Очень странно извернувшись, я, наконец, добиваюсь своего. Зрелище, вероятно, не самое эстетичное, и я ловлю себя на мысли, что радуюсь мраку, сгустившемуся вокруг нас.

– Могу предположить почему. – Голос Лонана звучит гораздо ближе, чем я ожидала. – Но сперва – не поможешь?

Вытягиваю руки в его направлении. Нащупываю лицо, щетину на идеально очерченном подбородке. Губы.

Я по-прежнему рада, что мы в темноте.

– На счет три, – предупреждает Лонан, когда я опускаю руки ниже, чтобы найти Хоуп. – Возьми ее под мышки и тяни.

Каноэ накреняется, но нам удается избежать самого непоправимого. Помучавшись, мы устраиваем Хоуп на дне каноэ, куда, правда, просочилась пара дюймов мутной воды. Зато Хоуп лежит без сознания и не поймет, во что превратилась ее прическа.

Лонан присоединяется к нам. Он движется настолько бесшумно и ловко, что я ничего не замечаю, пока он вновь не заговаривает. Впрочем, чему я удивляюсь – ему ведь не занимать опыта. Залезать в лодку для него, должно быть, привычное дело. Прямо как для меня – карабкаться к своей койке в бараке.

– Итак, причины, по которым вас всех не забрали, – начинает Лонан. – Номер один. Если я что-то и уяснил о Стае за время работы Избавителем, так это что они намеренно поступают непоследовательно. Они считают, что могут нас перехитрить. Я с ними согласен. Мы с Фениксом за последние несколько месяцев перехватили… двадцать кораблей. На некоторых мы могли обнаружить пару человек, на других – десять. И поэтому Сопротивлению сложнее стоить планы. Вдобавок Волки морочат нам головы. Перехватив маленькую команду, мы невольно расслабляемся… и можем нарваться на многочисленную, что уже страшнее, если не губительнее.

Кажется, мы, не сговариваясь, решаем перевести дух перед тем, как обсудить дальнейшие шаги. А время собраться с силами действительно есть, поэтому нам нужно сперва придумать дальнейшую стратегию. Да и Хоуп еще не очнулась, так что лишних свидетелей у нас нет.

– Единственным, в чем Волки себе ни разу не изменили, было то, что они всегда отправляли обработанных людей обратно на континент небольшими группами.

– Так их легче вернуть, не вызвав лишних подозрений, – догадываюсь я.

– Да, – соглашается Лонан. – Причина номер два, – продолжает он, – заключается в Алексе и ее волчьей метке. По-моему, они решили не торопиться с выводами о ее преданности Стае и понаблюдать.

Невероятно, как быстро может перевернуться мир. Как при выборе из Алексы, Финнли и Хоуп самой надежной оказалась именно первая.

– Причина номер три – банальный здравый смысл, – непринужденно добавляет Лонан.

Он как будто говорит о чем-то очевидном, вроде «вода нужна, чтобы выжить»…

Однако для нас вода превратилась в смертельную угрозу, способную уничтожить все человечество.

Ничего простого уже нет. И не будет.

– Вам некуда деваться, – заявляет Лонан, – а значит, Волкам некуда и спешить. Шпион в ваших рядах помогает им изучить Алексу. А может, они вообще ставят эксперимент: проверяют, насколько хорошо мы ориентируемся на острове. Что, если они хотят понять, как близко мы сумеем подобраться к их логову, не подозревая, где конкретно надо его искать… Может, они думают, что мы ничего толком не знаем о логове.

– Но сейчас они явно убедились в обратном. И они в курсе того, что мы ищем именно их нору.

– Разумеется.

– Но они до сих пор не бросились в погоню, не попытались нас остановить, – возражаю я и сразу понимаю, что не права. Волки нас преследуют, но делают это с ленцой: руками тех, кому мы доверяем.

– Разве? – Лонан издает негромкий, печальный смешок. – Касс, Финнли, Хоуп. Не говоря о самом острове…

– Который напичкан средствами защиты?

– Ага. – Полувыдох, неверие в одном слове. – А они проделали адскую работу.

– А что, по-твоему, случилось с остальными?

Лонан молчит, и на меня обрушивается тишина. Мне кажется, что мы находимся в черной пустоте, которая поглощает все живое.

Даже плеск воды прекращается.

– Ничего хорошего, – в конце концов произносит Лонан.

Хочу его как-нибудь ободрить, но подходящий ответ никак не приходит на ум. Ребята пока нам не ответили. Плохой знак! Как и то, что они не отправились нас искать.

Да, у нас куча проблем. Утопленная рация, драка с Хоуп…

Откуда-то сзади из-за угла доносится суетливый шорох. Если это не человек, то наверняка жуки. Или кто-то похуже.

– Нам нужен план, – произношу я и вздрагиваю. – Что будем делать?

Вспомнив про жуков, больше не могу их забыть. Воображаю, как они устилают свод пещеры подобно ковру и ждут, пока кто-нибудь из нас не порежет палец или не поцарапает ногу. Ждут возможности нас сожрать. А вот последнее я уже стараюсь не представлять.

Новый звук: похоже, кто-то опустил в воду весло.

– Иден? Ты здесь?

Узнаю голос Алексы.

– Приготовь шприц, – шепотом командует Лонан. – На всякий случай.

Но ведь запас седативного средства мы израсходовали на Хоуп, вспоминаю я.

И хотя наше каноэ скрывается в тени, остальное пространство пещеры усыпано светящимися бирюзовыми точками. По воде постоянно пробегает рябь от падающих сверху капель. Если Волки ухитрились обработать Хоуп так, что никто из нас ни о чем не догадался, то они могли добраться и до Алексы.

– Ага, я. – Голос дрожит. – Что случилось? Где Феникс и Касс?

– Касс вдруг рухнул как подкошенный. – Алекса в истерике, но старается говорить негромко. – Мы бросились к нему на помощь, Феникс меня обогнал, и ему в шею попал крошечный дротик с синим оперением, и он тоже упал, – тараторит Алекса, – а я спряталась за деревьями, пусть не увидела, кто стрелял, зато в меня не успели попасть, и потом сразу помчалась сюда. Что за чертовщина тут творится?

Из-за угла показывается нос каноэ.

– Прозвучит странновато, – говорит Лонан, – но прежде, чем приблизиться, опусти руки в воду, пожалуйста.

– Опустить… чего?

– Руки. В воду.

Алекса продолжает грести, пока ее каноэ не оказывается залито бирюзовым сиянием. В моих висках стучит кровь – светящиеся точки могли активировать голограмму, но увидеть это можно будет лишь под водой.

Наше каноэ накреняется – Лонан, потянувшись, притягивает лодку Алексы ближе, и раздается стук дерева о дерево.

– Ты что творишь?! – Алекса вспыхивает, как лесной пожар. Ее глаза изумленно распахнуты. Прямо как у Хоуп.

Жаль, что у меня нет второго шприца.

Лонан действует молниеносно, решительно и, взяв руку Алексы, окунает ее в воду.

– Проверка, чтобы убедиться…

Кап, кап, кап. Темно.

– Отлично. Ты чистая.

– У нас были… неприятности, – объясняю я. – С Хоуп.

Лонан, не вдаваясь в подробности, поясняет ситуацию. Алекса, что удивительно, молча слушает. Наверное, дело в нетерпящем возражений тоне Лонана.

– Поэтому нам надо пробраться в их логово, – заключает он.

– А когда они и тебя подстрелят дротиками, что нам прикажешь делать? – Алекса – сплошная язвительность, но вопрос действительно неплохой. – И как быть с Хоуп? А если мы найдем Финнли и она тоже без сознания? Будем их обеих за собой волочить?

Строить изобретательные планы в пещере, где меня едва не утопили… Да уж, о таком я никогда в жизни не мечтала. И я вот-вот готова предложить дать задний ход, вернуться на берег, поймать и приготовить целый вагон рыбы. Правда, потом будет только хуже, и враги продолжат уничтожать нашу крошечную армию, теперь состоящую из трех человек.

Я полюбуюсь звездами, утолю голод, который давно научилась игнорировать… и что дальше?

Вряд ли нам всем выпадет другой шанс. Кроме того, я все еще намереваюсь получить ответы на свои вопросы. Мы уже близко.

А если нас убьют по пути к логову? Что ж, в таком случае нами можно гордиться. Мы хотя бы попытались что-то изменить и не покорились Стае. Не сдались добровольно и не стали шпионами в жуткой, ненасытной войне.

В общем, не превратились в ходячие трупы.

– Мы разделимся, – спокойно произносит Лонан.

– Зачем? – вырывается у меня.

– Я уверен, что, если мы не разделимся, будет хуже, – сразу отвечает Лонан.

И выкладывает свою идею: мы с Алексой доставим Хоуп к наклонному тоннелю, который как раз и вывел нас к воде – откуда мы впервые заметили постройку, мостик и каноэ. Где Хоуп казалась сама собой, где Касс обидел Алексу.

Алекса не спорит. Касс рухнул на землю прямо у нее на глазах, и последними его словами, обращенными к ней, были те, что способны глубоко ранить. Может, Алекса еще не оправилась от шока.

– Перенесите Хоуп подальше в тоннель. И ты, Алекса, останешься с ней. Держи шприц, – каноэ слегка накреняется, – используй его, если Хоуп очнется ненормальной. А ты, Иден, попытайся проникнуть в логово.

Лонан говорит об этом так, будто просит меня прилечь на цветущем лугу теплым летним днем. Словно в мире нет ничего проще.

Значит, он запасся шприцами! Наверное, второй лежал в другом кармане.

– А если нас увидят и в нас начнут стрелять? – спрашиваю я. Дротики могут прилететь с любой стороны, а на воде мы – слишком легкая добыча.

– Я постараюсь, чтобы не увидели.

– И как ты собираешься это провернуть?

Лонан глубоко вздыхает:

– Я сдамся.

Когда он рассказывал о намерении войти в волчье логово и потребовать то, что мы надеемся заполучить, я думала, он имеет в виду схему «нож к горлу» – и все дела. План в принципе скверный, но нынешний – в разы хуже.

Нет. Нет-нет.

– Нет! – восклицаю я. – Они тебя убьют.

– Ничего подобного, – возражает Лонан. – Должны, конечно – за все то, что я у них украл, – но не станут.

– Но почему?

– Я – капитан Избавителей, один из лидеров Сопротивления. Мне доверяют. – Понимаю, к чему Лонан клонит, и к горлу подступает тошнота. – Я куда ценнее живьем. Если меня превратят в шпиона, враг получит прямой доступ к Сопротивлению: к его ключевым фигурам, которые так умело скрываются. Я-то их знаю. Я располагаю информацией, Иден. Если бы Волки работали через меня, то с легкостью бы разделались с большей частью противников. Может, даже со всеми.

Во мне вспыхивает злость. На Лонана, что не удосужился упомянуть, насколько важную роль он играет.

Какая же я недогадливая!

– Идея… хуже некуда.

– Лучше, чем привести нас к гибели.

– Разве?

– Точно. Мы перевернем весь ход проклятой войны, Иден. Если ты вовремя его отыщешь.

– Проект «Атлас» или лекарство?

Осторожно бросаю взгляд на Алексу, беспокоясь, что мы слишком много наговорили в ее присутствии, однако она по-прежнему сидит, всецело погрузившись в свои мысли. Надеюсь, когда настанет пора действовать, она очнется. Ей же надо караулить Хоуп.

– Оба. Или хоть что-то. – Лонан пробегает пальцами по волосам. – Отыщи лабораторию, а там видно будет. И проект, и лекарство – крайне важны, и если мы не достанем ни того, ни другого, в нашей стратегии появятся серьезные дыры.

Прекрасно! Теперь я несу ответственность за Сопротивление.

– А где мне искать лабораторию?

В постройке как минимум два этажа (или три, если за деревьями скрывается что-то еще). В таком случае лаборатория может притаиться в любом укромном уголке сооружения. А лекарство – если разведданные верны и оно и впрямь существует – спрятано гораздо надежнее. Да и Волки наверняка тщательно замаскировали все, касающееся «Атласа»… Информация о проекте настолько секретна, что даже Лонан не упомянул об «Атласе» своей команде.

– Думаю, там, куда сложнее всего добраться, – откликается Лонан. – Ты же понимаешь, да?

Эта фраза из его уст одновременно самая ободряющая и ужасающая.

Ненавижу его за то, что он в это ввязался. Ненавижу его за то, что он втянул в игру и меня. Все может пойти наперекосяк. Либо мы победим, либо катастрофически провалимся.

Представляю, что каждый Волк – фигурка из песка, которую легко сломать, отдать во власть прибрежных волн.

И однажды наступит день, когда о Стае не останется ничего, кроме воспоминаний.

А может, отсчет начнется именно сегодня. Мы справимся, и все сбудется. Я не имею права на провал. Да, меня пугает план Лонана, но мне приходится признать: со стратегической точки зрения нам лучше следовать ему, чем отправляться в логово врага втроем с Хоуп на руках. Если Лонан сумеет отвлечь Волков и если я рассчитаю правильный момент, то смогу проскользнуть незамеченной. Особенно если мне удастся найти другой вход. Позади зарослей виднелась скала… вдруг я смогу вскарабкаться на нее?

– А разве они не бросятся искать нас с Хоуп, как только поймут, что ты один? – пускаю в ход последний аргумент.

– Я скажу, что ты мертва. Хоуп тебя утопила, а я ее вырубил и оставил у деревьев, где поймали Феникса и Касса. Если они кинутся туда, то у нас в запасе появится немного времени. – И Лонан добавляет: – Вряд ли они не отслеживают жизненные показатели своих шпионов… поэтому я и не смогу соврать, что Хоуп тоже мертва. Они сразу проверят.

– Тебе вернуть нож?

– Нет, оставь себе, – говорит Лонан. – Если они увидят у меня оружие, то поймут, что я блефую. И не волнуйся – в случае чего я буду защищаться и по старинке.

Кулаками и яростью, вероятно. Лонан слишком быстро все придумал и ловко распределил роли. Он ведь Избавитель, вспоминаю я. Он годами водит Волков за нос.

Его стратегия кажется мне чересчур рискованной, однако мысль о том, что Лонан пока еще ухитрялся оставаться целым и невредимым, придает мне уверенности.

Аргументов больше нет. Алекса, которую мы, наконец, заставляем вернуться в реальный мир, вполне довольна перспективой нянчиться с Хоуп, пока мы с Лонаном пойдем в наступление.

– Ладно, – говорю я. – Погнали.

Алекса пересядет в первое каноэ, ко мне, а Лонан уплывет во втором в сторону логова. Если Волки внимательно за нами следили, то они заметят, что на каноэ Лонана нет красной полоски. Но благодаря этому нам не приходится лишний раз перетаскивать Хоуп – силы надо экономить.

Лонан придерживает оба каноэ, чтобы Алекса спокойно перелезла в лодочку.

– Не забывай, Иден, – его тихий голос звучит совсем рядом, – твой разум сильнее всяких фобий.

А затем он обхватывает мое лицо ладонями – и это, несмотря на его нежность, посылает по всему моему телу разряды тока, – скользит ими выше, запускает пальцы в мои волосы. И касается моих губ своими, с привкусом надежды, отчаяния, горечи воспоминаний. Уверена, он чувствует на моих губах то же самое. У меня были сотни поцелуев, но такой многозначительный – впервые. И я с изумлением понимаю, что хочу снимать с него незримые значения, одно за другим, как одежды, пока не выясню все, что скрыто под ними.

– Помни, – говорит Лонан, отстранившись, – это – последний раз, когда ты можешь мне доверять. До тех пор, пока не найдешь лекарство.

Волки действуют стремительно, понимаю я. Лонана обработают, как только он сдастся.

Его слова – идеальное благословение. Стая отняла у нас целый мир. Но теперь, когда я знаю, что могу доверять другому человеку – и что на земле вновь есть кто-то, достойный доверия, – я не позволю им отнять еще и его.

Сегодня Лонан был моим защитником, он возвращал меня в сознание всякий раз, как я падала во мрак. И сейчас он вот-вот рискнет жизнью ради того, чтобы переломить ход войны.

Настал мой черед отплатить ему тем же.

59

Каноэ несется вперед – его ноша, с тех пор как место достаточно тяжелого Лонана заняла Алекса, немного уменьшилась. Впрочем, скорости прибавляет и то, что мы работаем веслами так, словно от этого зависит наша жизнь.

Наступила ночь, но темнота не кромешная – на небе мерцают звезды, светятся окна постройки, – поэтому мы различаем, куда плыть. Ветер треплет листву.

Я полностью сосредоточена на движении. Если нас засекут, то будут стрелять. Высматривать врагов бесполезно – нам ведь некуда бежать. Поэтому мы должны грести – и грести изо всех сил.

Мне действует на нервы каждый случайный звук. Однако на нас никто не нападает. Никто не стреляет.

К пещере-тоннелю мы добираемся взмокшими от пота. Но, по крайней мере, не от крови. Хоуп неподвижна. Она понятия не имеет, каких усилий нам стоит осторожно вытащить ее из каноэ и перенести на каменный пол.

– Шприц у тебя? – спрашиваю я у Алексы.

Она кивает.

– Надеюсь, он не пригодится.

– Главное, не подпускай Хоуп к воде. Здесь она не бушевала, и я пока не заметила ничего, что могло бы быть активатором. Правда, я раньше не обращала внимания на ее руку.

Впрочем, я бы и так ничего не увидела – ведь тогда Хоуп щеголяла в моей кофте. Я сдвигаю безвольные конечности Хоуп, чтобы рассмотреть голограмму. Не могу поверить, что этим тощим ручонкам почти удалось меня утопить.

– В общем, держись. Кто знает, возможно, по какой-то причине активаторы не сработают. Но все это слишком сложно, поэтому будем надеяться, что ничего подобного с Хоуп больше не случится.

На лице Алексы – странное, непонятное выражение. Не страх, не самолюбие, которое она часто излучает.

– Чего? – спрашивает она, заметив мой взгляд.

– Лучше ты мне скажи. – Складываю руки Хоуп таким образом, словно она себя обнимает. Ей тоже нужны объятия, как и каждому из нас.

Но Алекса не отвечает и… Ох! Нет.

Вот почему я не поняла, что написано у нее на лице: Алекса сейчас расплачется.

– А ты… – начинает она, но голос срывается. – Как думаешь, Касс и вправду считает меня такой?..

Я буквально разрываюсь пополам. С одной стороны, на сеансы психотерапии у меня нет ни времени, ни сил. Но Алекса нуждается в поддержке. Если она прекратит проигрывать в голове две худшие минуты сегодняшнего дня, то сумеет сосредоточиться и будет начеку.

А бдительная Алекса – живая Алекса.

– Да, – отвечаю я.

Мне досадно это говорить, но так и есть.

По щекам Алексы текут слезы. Она не поднимает взгляд.

– А он прав?

Закусываю губу, вспоминая, сколько раз Алекса могла нам помочь, когда мы плыли по океану, когда разбивали лагерь, но ничего не делала.

– Люди могут измениться. – Касаться столь щекотливой темы – как ходить по тонкому льду. – У Касса выдался плохой день. Я не могу влезть в его шкуру, и я не знаю его так долго, как ты, поэтому не могу утверждать, прав он или нет. Но я могу сказать тебе прямо, Алекса: иногда ты зацикливаешься на себе… – Это правда, однако слова вырвались случайно.

К моему облегчению, Алекса не перебивает меня.

– Но чем дольше мы тут, тем реже это случается, – добавляю я.

Вспоминаю темную, жадную воду, в которой Хоуп пыталась меня утопить, и чувствую себя ошарашенной. Алекса оказалась гораздо надежней, чем Хоуп и Финнли. Не то чтобы Хоуп и Финнли просили превращать их в оружие против своих же, но…

Конечно, когда они придут в себя, то разозлятся. Им будет стыдно и горько. По крайней мере Хоуп. Для Финнли все, возможно, давно кончено.

– Алекса, если ты хочешь знать правду, то я доверила бы тебе свою жизнь. Честно.

Алекса смотрит мне в глаза:

– Да?..

– Да, – киваю я.

Лежащая между нами Хоуп кажется такой невинной. Сломанный ангел, принцесса, которой не помешало бы хорошенько искупаться.

– Поэтому постарайся выжить, ладно? Ты мне еще пригодишься. – Пытаюсь улыбнуться, но выходит натянуто. – И я просто хочу, чтобы ты осталась жива.

60

Стоит мне заслышать переполох снаружи, как я в мгновение ока прихожу в боевую готовность. Я напряжена, как натянутая тетива. В каждой мышце, в каждом сухожилии – решительность.

Впечатываюсь в стену тоннеля. Прислушиваюсь.

Схлестываются голоса, а не оружие, и они не так близко, как мне показалось сперва. Отлично. Я осторожно выскальзываю наружу, в звездную ночь, продолжая держаться у стены на случай, если я ошиблась насчет расстояния. Различаю голос Лонана. Он доносится из-за зарослей – из бреши, через которую Алекса и остальные увидели вход в логово. Быстро окидываю взглядом окна, подсвеченные желтым светом. Силуэтов, готовых меня убить, пока нет.

Пора.

Выбегаю на мостик, проношусь по нему до конца. Просовываю руку, шарю в зарослях. Ладонь натыкается на стену. Она сделана из камня, но гладкого – ни выступа, ни трещинки, по ней не взобраться.

Значит, надо вернуться в пещеру с темной водой.

У мостика болтается несколько каноэ, но я разочарована – ни в одном нет весел. Может, их не было изначально?.. Я не обратила внимания, но Лонан, вероятно, выбрал каноэ с красной полоской именно из-за весел. Хотя нет… Не стоило забирать те дополнительные весла.

В гвалте теперь преобладают два голоса – Лонана и незнакомого мужчины. Они громкие, но уже не настолько агрессивные. Слов я не разбираю, только тон. И впервые в жизни жалею, что их беседа слишком интеллигентна.

Ведь это означает, что Лонана вот-вот обработают. И отвлекающий маневр, который он устроил, закончится. А значит, мое время скоро выйдет.

Я готова броситься обратно в тоннель, где осталась Алекса, за веслом из нашего каноэ, как вдруг слышу новые голоса.

Они совсем рядом. Ровненько надо мной. На балконе.

Прячусь в зарослях, стараясь не шелестеть листвой. Если меня еще не заметили, то говорящие попросту смотрят в другом направлении.

– Она точно мертва, – произносит один. Мужской. – Скорбь в его сердце свежа.

Речь идет о Лонане, полагаю. И обо мне.

– Он – лжец и вор. – Второй голос, женский, звучит холодно, безапелляционно. Не хотела бы я столкнуться с его обладательницей лицом к лицу. – Он положил жизнь на то, чтобы уничтожить наши труды, а теперь сдается? Нет. Он бы не стал.

А женщина умна. Она логик, стратег. Кем она была до войны, что заставило ее жаждать такой участи?

По воде дважды туда-сюда проносится луч яркого света.

– Каноэ, – замечает мужчина.

«Каноэ» вдруг становится самым страшным в мире словом.

Спустя мгновение я понимаю, что говорят про лодку не напротив меня, а про оставленную у тоннеля, где ждут Алекса и Хоуп. Какая же я идиотка! Думала только о том, как действовать быстрее, и решила, что проще пробежать по мосту, чем грести в одиночку.

Получается, что я в буквальном смысле оставила врагу неоновую стрелку, указывающую на место, где прячутся девчонки. А теперь я не смогу их предупредить. Голова кружится. Я покачиваюсь, прямо как те несчастные каноэ на воде. Дыши, Иден.

Я не могу спасти всех. Я и сама почти погибла.

И между Лонаном и девчонками я должна выбрать Лонана. Дело не только в том, что помогать Алексе и Хоуп теперь поздно. На кону сейчас стоит слишком многое.

«Я доверила бы тебе свою жизнь», – сказала я Алексе.

Как больно от того, что она не может доверить мне свою.

Вниз падает – и чуть не врезается в меня – тяжелая веревочная лестница. Узлы мерно ударяются о заросли: кто-то начал спуск. Я отступаю, прячусь в листву, пока не упираюсь лопатками в каменную стену. Темнота – мой лучший друг.

– Вытащи Пеллегрина из лаборатории, пусть он поднимет лестницу. – Голос женщины звучит совсем близко. На таком расстоянии мы с ней могли бы один коктейль на двоих через трубочки распивать. – Не хочу, чтобы она ускользнула.

Задерживаю дыхание, зажмуриваюсь, чтобы не выдать себя ни блеском глаз, ни движением ресниц. Стискиваю рукоять кинжала, но не могу заставить себя его вытащить – врагов двое, и перевес не на моей стороне. Дротик или шприц – и всему настанет конец.

Продолжаю стоять, неподвижная и нерушимая, как стена за моей спиной.

Мимо меня – а отнюдь не наоборот – проскальзывает женщина, вскоре к ней присоединяется и мужчина. Они удаляются к пещере, где спрятались Алекса и Хоуп, уверенными, бесшумными шагами.

Вот он, шанс. Вскарабкаться по лестнице – соблазнительная мысль, однако некий Пеллегрин выйдет в любую секунду. Допустим, я успею подняться – он явится из лаборатории, что не сулит мне ничего хорошего. Я должна оказаться в логове на своих условиях. А Пеллегрин, конечно, владеет нужной мне информацией. Он может рассказать и про лекарство, и про проект «Атлас». В общем, пырнуть его ножом – не лучший план. Лезвие у горла, вероятно, помогло бы… но я такое не проверну, не зная заранее, с кем придется иметь дело. Но если он крупнее и массивнее меня? Что ж, в таком случае он раздавит меня, как таракана. Впрочем, я уже услышала кое-что полезное. Лаборатория находится на верхнем этаже, в дальней от входа части постройки.

А еще здесь есть веревочная лестница. Вот что мне сейчас действительно понадобится.

У меня остался единственный вариант.

Из тоннеля доносится крик. Алекса. Не хочу ее бросать, но иной возможности принести наилучшую пользу делу у меня не будет. Сердце ухает вниз и лихорадочно колотится где-то в желудке, вызывая тошноту.

Твой разум сильнее фобий, Иден.

Темнота и впрямь стала моим лучшим другом. Враг не дремлет и может напасть на мой след. Надо получить фору.

Набираю в легкие воздух и тихонько соскальзываю в черную воду – где живут все мои страхи и где я их убью.

61

Когда Волки отняли наши океаны, песок, свободу, уют и близких людей, я вернула себе рассветы.

Солнце было верным, надежным. Желтыми, оранжевыми, красными, а иногда розовыми и лиловыми лучами оно разбивало тьму на миллиард невидимых фрагментов. Я наблюдала за этим действом всякий раз, как появлялась возможность. Сидела на дощатом помосте одна – за исключением утреннего патруля.

Сейчас темно. Наверное, наступила самая непроглядная ночь моей жизни.

Но завтра я собираюсь встретить рассвет.

62

Стараюсь проплыть как можно дальше, прежде чем вновь набрать воздух. Делаю резкий вдох и вновь исчезаю под водой.

Я уже успела в ней побывать, однако уютнее мне, конечно, не стало. Но теперь, когда меня не тянут вниз безжалостные руки Хоуп, я отчетливее понимаю, где нахожусь.

Вода – тепловатая и мутная, как будто я угодила в ванну, давным-давно наполненную до краев.

Одежда, облегающая и удобная в течение дня, серьезно замедляет мои движения. Начинаю подумывать о том, чтобы раздеться, но понимаю, что это может привести к новым проблемам. Либо мне придется плыть, держа свои тряпки – и несчастную промокшую книжку (ее я еще накануне заткнула за пояс) – в руках, либо заявиться в логово врага почти голой.

Бродить по лаборатории в одежде, которую хоть отжимай, тоже перспектива не очень, но все же получше.

Нахожу выход: снимаю штаны и обувь. Держать их неудобно, зато результат не заставляет себя ждать.

Я сразу прибавляю скорость.

Правда, я чувствую то, чего не замечала раньше: обнаженные ноги задевают побеги растений, рыб или еще черт знает что. Каждое мягкое, скользкое прикосновение вызывает у меня приступ паники. Во рту пересыхает, дыхание становится неглубоким и суматошным.

Успокойся, Иден.

Здесь нет змей, повторяю я. А если и есть, то меня пока никто не укусил и не задушил. Пытаюсь прислушаться к самой себе.

У меня получается. Но еле-еле. Я продолжаю сражаться со своими кошмарами. А их много. Может, вода станет моей могилой. Но сперва меня укусит щитомордник, и я умру, не успев позвать на помощь. Страх не желает отступать, даже когда оказываюсь в залитой неземным бирюзовым светом пещере, под сводом из светлячков, где мы расстались с Лонаном. Великолепное, ошеломляющее, красивое место. Но сейчас меня не обманешь: я-то знаю, насколько тут опасно.

В конце концов на поверхности воды появляются тусклые желтые блики. Выход! До него еще надо добраться, но я, похоже, близка к цели. Я скоро приду, Лонан, где бы ты ни был! Я уже не слышу ни голосов, ни прочего шума, ничего, что отвлекло бы от меня внимание. Проникнуть внутрь будет или легко… или сложно. И я не рассчитываю на первый вариант.

Замираю в темноте, у кромки желтоватого света. Охранников нет. Разумеется, это отнюдь не означает, что постройка не охраняется. Вспоминаю храм с лазерной системой и жуками… Надо быть готовой ко всему. И наверняка даже больше. И зачем же заброшенный храм так оборудован? Чутье подсказывает, что сердце острова находится именно здесь. Но почему враг приложил столько усилий, чтобы не позволить нам исследовать именно храм?

Убедившись, что поблизости нет людей – и никто не лежит в засаде, готовый меня схватить, натягиваю штаны. Они стали жутко тяжелыми от влаги, но ничего теперь не поделаешь. Влезаю в стоптанные сандалии. Засовываю за пояс руководство по выживанию: оно не менее потрепано, но пока держится. Надо выбраться на сушу и больше никогда-никогда не нырять в эту воду. На обратном пути я доберусь до балкона и использую веревочную лестницу или позаимствую каноэ Лонана, которое плещется впереди, в десяти футах от меня.

У пещеры настолько низкий свод, что я могу разглядеть лишь воду и выходящие из нее каменные ступеньки. Плыву дальше, к желтому свету, но веду себя осторожно – вдруг я не заметила охрану? Но сомневаюсь, что она есть, – в воде я куда уязвимее, чем на берегу или даже на подвесном мосту, и они бы давно расслышали, как я приближаюсь.

Оказавшись вне пещеры, я получаю возможность отдышаться и оглядеться. Меня приветствует внушительный парадный вход, возвышающийся за верхней ступенькой крутой лестницы. В огромных, от пола до потолка, окнах отражается свет массивного канделябра из оленьих рогов, который висит на крупной железной цепи. Отваживаюсь потерять десять секунд на изучение обстановки, вокруг, естественно, буйствуют заросли. Феникс и Касс обходили постройку с другой стороны, и вполне вероятно, что подстрелили их именно отсюда. А если и нет, то откуда-то поблизости. Может, со свода пещеры, поросшего зеленью.

Каменная лестница расположена почти вертикально, и ширины ступенек едва хватает, чтобы поставить ногу – и то повернув ее боком. По крайней мере, подниматься высоко не придется – лестница выступает из воды максимум на пять футов. Держусь у самого края, надеясь проскочить, пока меня не увидели через стекло. Взбираюсь по ступеням, вымокшая до нитки.

Прощай, темная вода!

Стоит мне дотронуться ладонью до площадки наверху, как к горлу подкатывает комок.

Я касаюсь не камня, а чего-то живого.

Это змея.

63

И не одна.

Гадюки (во всяком случае, я так их называю).

Площадка заполнена извивающимися тварями.

Розовые. Оранжевые. Зеленые. Бирюзовые.

Все яркие цвета природы, которые напоминают мне о закатах и полевых цветах, о жизни и свободе. Такое ощущение, что змеи попросту высосали из мира красоту и присвоили ее себе.

А если они высосут и меня, получится ли у них оттенок Иден?..

Гадюки ползают и сворачиваются в кольца. Всякий раз, как в их зрачках отражается свет, по моему телу проходит волна ужаса. Собираю всю волю в кулак, чтобы устоять на ступеньке. От прыжка в воду меня удерживает лишь страх – если здесь, наверху, столько змей, то кто знает, что может оказаться там, в глубине.

От истерики меня спасает лишь то, что змеи совершенно не обращают на меня внимания. Вернее, не жаждут моей крови. Пока. Когда я случайно коснулась первой – розовой, как ириски из Нью-Джерси, с похожими на две желтых луны глазами, – гадюки ринулись ко мне, как мотыльки на огонь. А когда я отдернула руку, тотчас расползлись, словно я растаяла в воздухе.

Я стою совсем близко, а они проскальзывают мимо меня. Странно, но они не делают никаких попыток спуститься на ступеньки.

Вспоминаю жуков и невидимую стену, которая удерживала их в границах храма.

Может, змеи тоже… элемент защиты? И если я шагну на площадку, они моментально меня обовьют?

Во рту сухо. Не смогу заговорить, закричать, даже если захочу. Если передо мной иллюзия, то она невероятно реалистична. Но я не вижу проекторов ни на стенах, ни в зарослях. Вдобавок я успела ощутить под ладонью каждую чешуйку. И шипение… Я несколько дней не смогу выбросить его из головы.

Жуки воздействовали на нас физически. Никогда не забуду, как они ринулись к ране на ноге Хоуп. У меня кровь не течет – что хорошо во многих смыслах, – но вдруг змеи реагируют на пот? Или на страх?

Значит, надо проверить все самой.

Либо я пройду сквозь этот величественный вход, либо стану кормом для гадюк. Или же случится что-нибудь среднее, гораздо более страшное, чем я могу вообразить. Особенно если змей надрессировали не убивать жертву, а пытать.

Сглатываю комок страха: острый, колючий, оседающий где-то внутри.

Они безобидные, думаю я. Они – как карпы в пруду.

От долгого стояния мышцы сильно затекают. Я хватаюсь за каменный выступ пальцами, выгибая их так, что белеют костяшки. Стараюсь не касаться змей до тех пор, пока иного варианта попросту не останется.

Они устремляются ко мне, напоминая стаю голодных пираний, заползают друг на друга, пытаясь подобраться ближе. Значит, они учуяли мой запах. Как только я пересеку невидимый барьер, начнется мой худший кошмар.

Свободного места нет, мне приходится проявлять чудеса ловкости. А вскоре ситуация меняется. Стоит мне опустить ногу, как змеи сдвигаются в стороны, но принимают это как приглашение залезть на меня. Они ползут вверх, словно лозы по трельяжу, и черная ткань штанов оказывается полностью скрыта. Моя левая нога – лагуна, правая – тропический лес.

Гадюки отнюдь не нежны. И они продолжают подниматься выше.

Способность трезво мыслить начинает меня подводить, но я стараюсь не паниковать. Если бы змеи хотели меня укусить, я бы уже была мертва. Если бы хотели задушить, я уже валялась бы без сознания. Повторяю эти две мысли раз за разом. Когда они перестают казаться бредом сумасшедшего, я делаю шаг вперед.

Почти полпути.

Внезапно с дальней части площадки на меня бросается бирюзовая гадюка с желтыми глазами. Ее чешуйчатое туловище обвивается вокруг моей шеи и волос, выбившихся из хвоста.

Змея еще не сжимает кольца, но у меня все равно появляется ощущение, что меня душит садовый шланг.

Нет. Не могу. Хватит.

Вторая гадюка, лимонного оттенка, уже окольцовывает мое запястье, но я сосредотачиваюсь на первой. Хочу ее содрать, впиваясь ногтями так, что грязь под ними смешивается – я уверена – с холодной змеиной кровью. Рептилия корчится, щелкает зубами в опасной близости от моего уха… и обмякает.

Подобный ход оказывается одновременно и лучшим, и худшим.

Когда гадюка умирает, остальные заходятся настолько громким шипением, что оно напоминает мне яростный крик. Может, мой акт самообороны дал их коллективному сознанию сигнал о нападении? Рептилии набрасываются на мое тело с удвоенной силой, злобные и трепещущие, а те, что уже успели обвиться, сдавливают меня в тисках.

Пульс ускоряется, неизменно напоминая, что я жива… пусть и совсем ненадолго.

Впрочем, я могу дышать. И теперь я не сомневаюсь, что змеи – очередной элемент защиты.

Да, я уверена, что все происходит лишь у меня в голове, но боль и страх почему-то не исчезают.

«Разум сильнее, Иден, – представляю я, как меня наставляет Лонан. – Сбрось их с себя».

Сдираю змей – по очереди – со своих конечностей, с торса. Хватаю их, крепко-крепко стискиваю и отшвыриваю как можно дальше. На краю площадки расположен невидимый барьер: когда я пытаюсь забросить тварей в воду, они во что-то врезаются и сползают обратно на каменный пол.

Когда мне остается преодолеть четверть пути, гадюки начинают меня кусать.

Челюсти вонзаются в мою плоть, но я не вижу ни крови, ни отметин от клыков. Яд разъедает вены кислотой, огнем, но тело продолжает мне подчиняться. Змеи убивают меня снова и снова. Но я до сих пор жива.

И я сражаюсь. У парадного входа тоже расположен барьер.

Как только я пересекаю его, то сбрасываю свою змеиную шкуру. Рептилии шмякаются вниз. Теперь они лежат на полу грудой колец. Я тоже падаю на пол.

Я добралась до логова, но пережила свой худший кошмар. Сегодняшний день был невероятно долгим, я умираю от голода и не могу сделать и шага. Мне нужно хотя бы отдышаться.

Упав на холодную белую плитку, собранную из крошечных шероховатых фрагментов, я краем уха слышу звук бьющегося стекла. Вокруг пары зубов, которые столько месяцев постукивали о стенки пузырька, расползается бордовое пятно. Я всегда стараюсь спрятать пузырек поглубже в кармане, завернув в кожаную полоску кожи, которую украла у соседки по бараку. А вот теперь выскользнул и угодил прямиком на беспощадную плитку. Должно быть, его сдвинули змеи.

Зубы моего отца, лежащие в лужице крови, повергают меня в шок. Я не могу оторвать от них взгляда и вдруг понимаю.

Пол выложен не плиткой. Это зубы. Человеческие.

Величественные стеклянные двери распахиваются. Передом мной появляется пара черных начищенных ботинок.

– Здравствуй, Иден, – произносит глубокий голос и отражается эхом от стекла. – Иди-ка за мной.

64

В логове царит прохлада: воздух постоянно прогоняют через систему кондиционирования. Мне кажется, что я переместилась в прошлое. Последний раз я вдыхала такой воздух в день Зеро, когда нас распределяли и клеймили. В бараках были поворотные вентиляторы (а ведь лето в Техасе – это целых шесть месяцев самого настоящего ада!) и зимние стеганые одеяла.

Леденящий воздух заставляет меня осознать, насколько я ценю даже малейшие температурные изменения. А кондиционирование теперь ассоциируется с тем, что я потеряла, и с людьми, которые все у меня отняли.

Мужчина в черных ботинках не называет свое имя. Он явно из тех, кто способен без особого труда меня раздавить. К счастью, он так не поступает. Зато забирает мой нож – удивительно, насколько уязвимой я себя чувствую, оставшись без оружия.

Мужчина продолжает бросать кодовые фразы – ответов я не слышу (он – в наушнике), затем он уводит меня, схватив за руку чуть повыше локтя. Я не сопротивляюсь: ведь я изначально и стремилась попасть в логово. А после жуткой площадки со змеями я и не думаю отклонить его предложение – даже столь неоднозначное и принудительное. Лонан где-то поблизости. Полагаю, что Финнли – тоже. Касс и Феникс? Весьма вероятно. Не представляю, как сбежать и отправиться на их поиски, не говоря уж о том, чтобы отыскать лабораторию, но я найду способ. Я должна.

Надо сказать, что хотя логово вписано в окружающий ландшафт и выглядит снаружи как примитивное крепкое сооружение, внутри оно – сплошное изящество. Окрашенный в цвет теплой карамели с темными линиями бетонный пол – и все вокруг сверкает чистотой, включая и зубы у входа.

Вдоль трех стен тянется отполированный медный балкон. Второй, поменьше, находится слева от меня и занимает лишь часть стены. Этажа все-таки три, а не два, как я предполагала раньше, и лаборатория наверняка расположена на втором, а не на крошечном ярусе под потолком, который я и не заметила из воды.

– Сюда, – командует мужчина.

Он тащит меня направо, к зеленой двери из матового стекла. В ее центре выгравирована волчья морда – единственный прозрачный элемент. Когда мы приближаемся, дверь автоматически открывается, скользнув в сторону.

Слова и вопросы, которые приходят мне на ум, слишком рискованно произносить вслух. Интересно, что известно этому типу о моих планах? Лучше предположить, что все. А если и нет, то не стоит ничего выдавать.

– Куда вы меня ведете? – спрашиваю я.

Вполне естественный интерес для любого в моем положении.

– Вниз, – коротко отвечает мужчина. Как будто я сама не догадалась, что узкий наклонный коридор ведет нас под землю.

Но что-то не складывается. Лаборатория – наверху. Как и все необходимое для создания шпионов ПсевдоВолков. Если в оного собираются превратить и меня, то почему мы идем в другую сторону?..

Пожалуй, я слишком много думаю.

Коридор кажется бесконечным. Или, может, под словом «вниз» мужчина в черных ботинках имел в виду центр Земли? Или подземный мир? Здесь нет ни поворотов, ни дверей. Освещение – как в приемной у врача. Правда, в приемных, в отличие от этого места, всегда пытаются создать некий уют, а тут нет ни рисунков лилий в позолоченных рамах, ни искусственных растений, покрытых слоем пыли, ни мисок с мятными леденцами, ни перил, за которые можно придержаться. Только мягкий белый свет и серый бетон.

Мужчина касается крошечного наушника.

– Овен, направляемся к вам. – У него такой глубокий голос, что я всякий раз вздрагиваю от неожиданности, когда его слышу.

Мы подходим к очередной стеклянной двери, установленной в правой стене, но автоматически она не открывается, и я даже не вижу кнопочной консоли или иного способа попасть в помещение. На матовом стекле выгравирован не волк, а баран с огромными витыми рогами.

– Грей прибыл, запрашиваю вход, – произносит мужчина, вновь нажимая на наушник. Грей.

Надеюсь, я запомнила его имя.

Мы ждем. Я смотрю вперед – коридор тянется дальше, и мне непонятно, где он в принципе заканчивается. Да и вообще он может быть не единственным. Допускаю, что в логове есть огромный подземный лабиринт.

Значит, враги находились под нами. Неудивительно, что Финнли вдруг исчезла: сперва из нашего лагеря, а потом из сетки. У них повсюду имеются люки, через которые можно выбраться из логова, после чего вернуться обратно, прихватив с собой пленных.

Не знаю, где я очутилась, но понимаю, что вряд ли в ближайшем будущем смогу тайком вернуться в лабораторию. Мысленно извиняюсь перед Лонаном.

Грей делает повторный запрос. Его глубокий голос остается ровным, но в нем звучит угроза. Как будто тикает готовая рвануть бомба.

Зеленая панель и не думает двигаться с места.

– Овен, я сейчас лично снесу эту дверь. – Грей утрачивает самообладание, его тон напоминает грохот подземных толчков. – Выполняй, иначе хуже будет.

Он добавляет очередную кодовую фразу, но я разбираю лишь слово: «вожак».

К горлу подкатывает тошнота. Вожаки – это все яркие гадюки, вместе взятые. Клыки, яд и удушье. Они способны растерзать своих же, если те осмелятся выступить против них.

Палец Грея зависает около наушника, готовый устроить адское шоу.

Но зеленая дверь приходит в движение, аккуратная, идеальная.

Грей заводит меня в помещение. Он продолжает сжимать мою руку выше локтя – там, где еще жива боль от змеиных укусов. У него железная хватка, но я несу свою боль как почетную медаль, трофей с гравировкой «Я до сих пор жива».

Комната напоминает заваленное хламом жилище маньяка, страдающего от бессонницы и постоянного стресса. Экраны, клавиатуры, схемы, карты, россыпь стикеров, пробковые доски без единого клочка свободного места и белые доски, покрытые убористыми черными буквами. И…

Почерк. И…

Цветные карандаши. И…

Кофейная кружка, которую я подарила отцу на день рождения десять лет назад. Она прямо у его губ.

65

Мое первое воспоминание – не из приятных.

Двухлетние дети по своей природе обожают все яркое, блестящее, цветное.

Я стащила мамин телефон. Хотела с ним поиграть, потыкать в сияющие квадратики, движущиеся картинки. Смутно помню, как мама спросила, не видела ли я его. Вроде бы я ответила, что нет. «Надо позвонить папе, – сказала мама. – Что-то он задерживается». Я не знала, что телефон появился не просто для моего развлечения, что он нужен в экстренных случаях.

И в этих случаях он нужен не только маме.

Я решила, что вибрация – тоже часть игры, которую можно выиграть, если нажать красную сенсорную кнопку «Сбросить», которая загоралась внизу экрана. Вибрация прекращалась, после чего телефон вновь оживал, и я тыкала в красную кнопку. Много-много раз.

Я играла, пока в дверь не позвонила полиция. Мама даже оставила кухонную раковину полной мыльной воды и ножей, к которым мне строго-настрого запрещали прикасаться.

«Не заходи на кухню, Иден!» – крикнула мама.

Она думала, что я рисую восковыми мелками.

Вернувшись в сопровождении двух мужчин в форме, мама подхватила меня на руки. Помню, как уткнулась ей в шею, только бы не смотреть ей в лицо: я впервые в жизни увидела, как кто-то из моих родителей плачет – и тогда же я поняла, что они могут чего-то бояться. Телефон выпал из моих ладошек прямо в раковину, но мама меня не отругала. Не в тот день.

Тот день остался для объятий, слез, больничных приемных, крекеров в форме животных и новенького набора мелков.

«Никогда больше не обманывай меня, милая, – и мама вручила мне очередной крекер. Зебры и по сей день связаны для меня с необходимостью быть честной. – Ложь – самый худший проступок».

Мои родители были отличным примером. Они никогда не врали, даже в мелочах. Они всегда выражали мысли предельно точно.

Но…

Я два года верила, что мой отец мертв. Я была совсем одна – я в одиночку выживала во время войны! – я скорбела по людям, которых знала, по всему, что имела. Буквально молилась на папину книжку. Таскала с собой склянку с его кровью и зубами, словно они каким-то чудом могли его вернуть. Я до сих пор ношу на шее его клятву: «Пока смерть не разлучит нас».

Руководство вымокло и пожухло. Склянка разбилась. А теперь выяснилось, что не мой отец канул в небытие, а его клятвы. И сейчас он попивает кофе из кружки, которую я ему подарила в тот год, когда мы оба были честны – и задолго до того, как очутились в самом сердце штаба Стаи.

В общем, с какой стороны ни посмотри – а предательство налицо.

66

На его запястье темнеет татуировка. Волчья морда.

Не голограмма, а черные чернила, ясно подтверждающие его выбор.

Осознанный выбор.

Может, его вынудили… но что-то я не замечаю на нем цепей. Вдобавок он забрал кружку и, похоже, еще некоторое количество вещей из дома. Не очень-то похоже, что его похитили.

Значит, он продолжал разрабатывать «Атлас» для Волков. И заставлял меня думать, что он мертв.

Мы встречаемся взглядами.

– Я сохранила твою книжку. – Губы, челюсть, голос, уверенность в себе – все во мне дрожит. И уже не от страха.

– Я ее читала, – вытаскиваю из-за спины влажное руководство по выживанию. – Как Библию, каждое утро, каждый вечер и в полночь тоже… с тех пор, как ты умер.

По мне буквально идут трещины. Я раскалываюсь на мелкие куски.

Отец водружает кружку на неаккуратную стопку бумаг. На его лице нет ни следа той мягкости, которую я помню, ни капли раскаяния, которого я ожидаю.

Что случилось?!

Грей еще крепче стискивает мою руку. Как будто до этого он меня держал недостаточно крепко.

– Как здесь оказалась твоя дочь, Овен? Какую информацию ты слил?

Он выдирает у меня книжку свободной рукой. С открытых страниц стекают капли воды.

Мой отец не Овен. Он – Уильям.

Уильям носит очки. Овен – нет.

Уильям молодой и счастливый. Овен – нет.

У Уильяма есть дочь. У Овена – подземное логово.

– Пролистай. – Что ж, хотя бы его голос не изменился, он одновременно и властный, и мягкий. – Там нет никакой конкретной информации, планы в безопасности, код записан в крови. А если сомневаешься, проверь записи. Я хотел ее оставить, но Зорнов приказал отправить ее дочери, как доказательство моей смерти.

Зорнов. Разумеется. Он знал отца еще по «ИнвайроТек» и прекрасно понимал, кто именно сможет воскресить проект «Атлас». Неудивительно, что его сделали пятым вожаком: он провернул величайшее ограбление в истории с уникальнейшим уловом.

Тихо заворчав, Грей переворачивает очередную страницу – она, будучи по-прежнему мокрой, рвется. И я, исполненная любви к руководству – и к моему отцу, несмотря на все, что я увидела и чего не могу понять, – разрываюсь вместе с ней.

Неважно, что пытается обнаружить Грей. Синие чернила потекли, их невозможно разобрать. Печатный шрифт и карандашные пометки уцелели, но чем больше рядом было чернил, тем меньше шанс прочитать текст. Например, вглядываться в страницу с «морзянкой» уже бесполезно – как и во многие главы. Хотя, возможно, где-то в середине книжки еще сохранились неповрежденные места…

Грею не хватает терпения их выискивать.

– Объясни мне, – низко рокочет он, – каким образом твоя дочь оказалась в компании капитана и в нашем штабе. Говори – или прощайся со своими привилегиями. – Мой отец отвечает на его свирепый взгляд выражением лица, которое я видела сотню раз: когда в разговоре чуточку перегибала палку.

– Прости, но я, пожалуй, рискну, – он не оправдывается, не защищается – вот отец, которого я помню. – Кроме того, ты не можешь лишить меня привилегий. Это не в твоей власти. А контракт не обязывает меня перед тобой отчитываться.

– Она – перед тобой, Уилл! – взрывается Грей, стискивая пальцы на моей руке (я ожидала вспышки ярости, но от боли у меня в глазах все равно вспыхивают искры). – В последнее время твои действия вызывают у меня сомнения, и я абсолютно вправе требовать объяснение!

Грей тянется к наушнику.

– Подкрепление, отдел «Овен». Нужна доза из лаборатории, – произносит он и вновь обращает свой гнев на моего отца. И на мою руку, которую продолжает сжимать. – Пелл придет с минуты на минуту, и когда он явится, ты докажешь свою верность программе, которую помог нам реализовать. Волки – превыше крови! Ты помнишь присягу?

Отец на долю секунды вглядывается мне в глаза, но сразу отводит взгляд. И мне становится ясно: он – прежний. Его доброта, тепло и сострадание никуда не делись. Однако он почему-то их скрывает.

Он меня защитит. Он отвечает уклончиво, наверное, он уже что-то задумал – он ведь ради семьи готов на что угодно. Я постоянно читала об этом на страничке с физиологией дыхания – те его слова, адресованные маме: «Я сделаю для тебя что угодно».

Грей утаскивает меня к дальней стене, где на двадцати-тридцати экранах транслируются изображения с камер видеонаблюдения, и нажимает ничем не примечательную кнопку на пульте управления. Зеленая стеклянная дверь отъезжает в сторону.

В комнату входит невысокий и тощий чернокожий мужчина в облегающих белых штанах и белой футболке – излюбленный наряд Лонана, только другого цвета. В руке у него полный шприц – пугающе знакомый, но жидкость не янтарная, а ярко-фиолетовая. Раскрыв вторую ладонь, мужчина опускает на стол крошечный серебристый контейнер, похожий на тот, в котором Эмма хранила контактные линзы.

– Итак, Овен, – произносит мужчина (Пелл… это сокращение от Пеллегрин?). – Сам хочешь или мне сделать?

Я искренне верю, что мой отец кивает и берет в руки шприц с контейнером исключительно ради моей безопасности. Что это – спектакль, разыгранный, дабы опасные предметы не оказались у тех, кто желает причинить мне боль.

Я верю отцу – всем сердцем.

Ровно до того момента, как он вкалывает мне в шею иглу. Фиолетовая жидкость исчезает под кожей, и я оседаю.

– Можешь мне доверять, – говорит мой отец.

Обращается он не ко мне.

67

Комната плавает в тумане. Меня переполняет странное тепло, словно по венам течет горячее масло, которым я обрабатывала волосы в седьмом классе. Место, куда вонзилась игла, поднывает. На столе, рядом с папиной кружкой, лежит смятое бумажное полотенце. Оно испачкано остатками фиолетовой жидкости, которую стерли с моей кожи. А еще – моей кровью.

Меня приводят к креслу, напоминающему о кабинете дантиста. Грей – наконец-то! – отпускает мою руку, и я сажусь. Обнаженная кожа липнет к мятно-зеленой обивке. Неподалеку, на подносе, лежат инструменты. На стоматологические они совершенно не похожи.

– Что происходит? – мямлю я. – Что вы со мной делаете?

Мои слова сливаются в неразборчивую кашу.

– Лучше посиди смирно, Иден, – отвечает мне кто-то.

Голос явно не принадлежит моему отцу.

Справа от меня появляется Пеллегрин. Пальцы у него мягкие, гладкие. Думаю, что, в отличие от Грея, он не будет причинять мне боль. Пеллегрин бережно устраивает мою руку на подлокотнике, аккуратно затягивает ремешки. Фиолетовый препарат настолько подавляет стремление сопротивляться, что я не понимаю, как вообще его ощущаю.

Пеллегрин берет с подноса контейнер с радужной жидкостью, снимает металлический колпачок. «Я – на карнавале, – мелькает у меня в голове. – Меня раскрасят, а потом я набью рот сахарной ватой».

Острый кончик кисти жалит хуже десятка тысяч ос.

Желание закричать тотчас утопает в густой фиолетовой завесе. Я этого не чувствую, но знаю, что плачу – отец заходит слева и с невероятной нежностью вытирает слезы с моих щек. Так, как будто не он помог их вызвать. Я зашла слишком далеко в поисках ответов, но не нашла ни ясности, ни возможности поставить точку.

У меня появились новые вопросы. О чем он только думает?..

Пеллегрин рисует быстро. Или я просто утратила ощущение времени, но это неважно. Он включает ультрафиолетовую лампу, и я вижу готовую работу.

Точно. Я теперь – ПсевдоВолк.

И поправляю себя: не Волк, я никогда им не стану. Просто навеки псевдо-я.

Изображение гипнотизирует блеском, иллюзией объема. Я глазею на него, но кто-то – снова Пеллегрин – вынуждает меня откинуть голову назад. Он раскрывает веки моего правого глаза. Я думаю, что он повторял процедуру обработки сотни раз, и эта мысль успокаивает и пугает. Глаза норовят закрыться, но Пеллегрин успевает надавить на зрачок, а затем проделывает то же самое с другим глазом.

Я моргаю.

Мир снова становится четким, даже четче, чем раньше. Как странно: ведь мое зрение прояснилось задолго до того, как меня усадили в кресло! Фиолетовая жидкость, конечно, его слегка затуманила, но сейчас я вижу все словно в оцифрованном виде, через какой-нибудь мощный фильтр.

Может, в меня внедрили новую форму шелк-технологий?

– Активируй ее, – приказывает Грей.

Отец без колебаний направляется к панели управления и поворачивается ко мне спиной.

– Когда он тебя активирует, ты забудешь про процедуру, – говорит мне Пеллегрин.

Неужели он решил меня утешить? Сперва они причинили мне боль, а теперь собираются стереть мою память.

Не могу представить мир, в котором боль от предательства отца не зияет в моей груди открытой, кровоточащей раной. Впрочем, Пеллегрин наверняка имеет в виду что-то иное.

Он сжимает мое плечо.

– Готово, – тихо шепчет он. – Держись.

Отец наклоняется к панели, но не нажимает ни одной клавиши.

Я никогда не видела, чтобы он двигался столь быстро. Он хватает тонкую трубочку, которая лежала в бороздке на панели управления, и резко в нее дует.

В грудь – чуть выше сердца, впивается тонкий, как игла, дротик. Грей грузно оседает на пол.

– Давай поговорим, Иден, – произносит отец.

68

Мои эмоции хлещут через край, в голове царит хаос.

Отец делает мне укол, но стреляет дротиком в Грея.

Он бездействует, пока Пеллегрин клеймит меня волчьей мордой, но не нажимает клавишу активации.

Он дает мне чувствовать боль, но не настроен против меня.

Он заставляет меня считать его мертвым, и я до сих пор не получила никаких объяснений.

– Грей не вспомнит, кто выстрелил, – замечает Пеллегрин.

Кажется, он обращается ко мне. Смутно осознаю, как он возвращает мне на бедро ножны с кинжалом Лонана. Что здесь творится?..

– Дротики обладают амнестическим действием и притупляют воспоминания о том, что происходило непосредственно перед и после потери сознания, – улыбается Пеллегрин. Человек, который только что нанес мне на руку голограмму, смеется! – Мы давным-давно хотели его вырубить.

Реплика Пеллегрина растягивается как полоска лакрицы, длинная и вязкая. Я слушаю. И наблюдаю за отцом. Он перелистывает страницы руководства по выживанию – достаточно высохшие, чтобы не рваться от касаний, – и нервничает, однако он максимально сосредоточен.

– А вы не боитесь, что вас услышат через камеры… Вдруг они увидят, что вы сделали? – спрашиваю я. – Те, другие… которые тут… работают.

Пеллегрин кивает на экраны:

– Уилл, ты что-нибудь имеешь против того, что я сказал?

– Не-а, – отец не отрывается от книжки.

– Ясно? Не-а. Уилл дежурит в одиночку, и ему все равно.

– Временно дежурит в одиночку, – уточняет отец и переворачивает очередную страницу.

– А когда тебя спросят – а это обязательно случится, – просто скажи, что нашла трубку на панелях Уилла. Дескать, ты пыталась защититься, но мы тебя скрутили и активировали. Ладно?

Пытаюсь взять себя в руки.

– Можно, пожалуйста, помедленнее? У меня голова болит.

Уголок его рта дергается вверх, но отец лишь продолжает листать книжку. Я стараюсь переварить информацию, полученную от Пеллегрина.

– То есть вы хотите, чтобы я взяла всю вину на себя?! Они же меня ненавидят, а сейчас вообще…

– Нашел! – перебивает меня папа. – Пелл, ты не торопись. Иден, солнышко, подойди-ка сюда, посмотри.

Он поднимает взгляд и впервые смотрит на меня по-настоящему. Его глаза оживают, вспыхивают, как рассветное солнце – словно он очнулся после холодной бессонной ночи и осознал, что остался жив. Что осталась жива и я.

Какое облегчение!

Отец оказывается рядом в мгновение ока. Я еще привязана к чудовищному креслу.

– Вытащи ее отсюда, Пелл!

Пеллегрин расстегивает ремешки, извиняется. Оковы спадают. Я – свободна, но едва могу пошевелиться. Папа обхватывает меня обеими руками, неловко заключая в объятия. Даже не понимаю, что за эмоции на меня накатывают. Радость, сожаление?..

Наверное, он уже забыл, как это делается. Или забыли мы оба.

Или, может, на тех местах, которыми мы раньше соприкасались, уже красуется зарубцевавшаяся ткань шрамов от ран, что появились, когда нас оторвали друг от друга.

Отец придерживает меня, помогая добраться до стола посреди комнаты, усаживает на мятно-зеленый стул.

– Я бы не отказалась от еды, – выдавливаю я.

– Да, да! – отзывается папа. – Конечно. Да.

Он выдвигает один из многочисленных ящиков стола, и раздается еще один звук, которого я давно не слышала: звук открывающегося холодильника. Ну, в нашем случае холодильного ящика. Папа выкладывает на тарелку груши, сыр бри и зеленый виноград, политый медом, извлекает из соседнего ящика белый багет.

Все это до боли напоминает о том, что я потеряла. Я вспоминаю о тех днях, когда мы сидели за кухонным столом у нас дома, после школы, с Берчем или Эммой или с ними обоими, и перекусывали сыром с фруктами.

Я несколько лет не видела сыр бри. Как и остальные угощения – кроме винограда, которым меня угостили в пещере. А отец имел к ним доступ. Меня переполняют бесконечные «почему?».

Уплетаю еду за обе щеки: как человек, который раньше никогда не ощущал вкус пищи. Серая похлебка имеет поразительную способность влиять лишь на одну область языка.

Ту, что отвечает за горечь.

Руководство открыто на странице, которую я люблю больше прочих – физиология дыхания. «Я сделаю для тебя что угодно».

Она превратилась в сплошную кляксу. Но ее первоначальный вид навсегда отпечатался в моей памяти. Я навсегда запомнила ту историю.

– Моя любимая страничка, – вырывается у меня.

Папа не показывал мне руководство по выживанию – раньше. Поэтому, когда книжку мне передали Волки, она стала для меня неким сундучком с сокровищами моего отца.

На тарелку, прямо на крошки, падает крупная слеза. Я так хочу, чтобы хоть эта страничка сохранила в себе крупицы правды.

И во что мне теперь верить? Не могу принять то, что отец жив. И что он оставался жив.

Что я узнала обо всем вот так.

Нет, хорошо, что он не мертв. Правда.

Хлебные крошки скоро намокнут.

– Присмотрись, милая, – говорит папа. – Что ты видишь?

Страницу с сухими данными о физиологии дыхания. Размытые синие чернила.

И я вдруг понимаю.

Мне помогает стоящая неподалеку банка с цветными карандашами. Они слегка подсвечены зеленым – одно слово тут, другое там, третье чуть ниже. А в месте, где рассказ о свидании отца с мамой почти исчез, появляется четвертое.

НАША ЖИЗНЬ В СОПРОТИВЛЕНИИ.

– Я заключил сделку с Волками, – поясняет папа. – Но они не знают, что я овца – в волчьей шкуре. И Пелл тоже.

69

НАША ЖИЗНЬ В СОПРОТИВЛЕНИИ.

Осознание растет, растет, растет, пока я, как лунный камень, не вглядываюсь в Землю с высоты. Но как можно вместить в себе чувство размером с целый мир, когда в действительности ты – меньше песчинки, которую даже не видно среди голубых, зеленых и кружащихся белых пятен?

– Что значит «заключил сделку»?! Какую?!

Отец ошеломлен моей внезапной вспышкой. Я уверена, что он должен был ее ожидать… ведь он заставил меня поверить в свою смерть! Раньше мы всегда были близки. А сейчас оба мучаемся саднящей, кровоточащей новой любовью.

– Я тщательно поработал над руководством, – осторожно произносит отец ровным тоном, однако его голос напряжен. Он силится разделить любовь и боль, что попросту невозможно: они превратились в ленту Мебиуса. – Рассказ о твоей матери… Ты его читала? Про кота, ампутацию? «Каберне»?

– Я уже говорила, что он мне нравится.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, кроме того, что он мне нравится! Я его помню наизусть!

А больше у меня ничего не оставалось.

– Значит, ты не забыла последнюю строку. – Отец смотрит внимательно, но мягко, как раньше.

Когда сюда меня привел Грей, ему наверняка было трудно сделать свой взгляд жестким и притвориться беспощадным. Отцу это чуждо.

– Я сделаю для тебя что угодно, – цитирую я.

– Я сделаю для тебя что угодно, Иден, – повторяет он.

Удивленно моргаю. Ситуация, в которой мы оказались, заставляет взглянуть на все под более острым углом.

– Ты притворишься мертвым.

Он медленно кивает. Мы оба отводим глаза, нам еще слишком тяжело.

– Станешь работать с Волками, – продолжаю я.

– Они подключили меня к проекту исключительно из-за моей квалификации. Старый проект «ИнвайроТек», а не Убежище, о котором я тебе говорил. Они мне солгали.

Отец – бывший инженер компании «ИнвайроТек». Добросовестный, надежный, с опытом мореплавания и выживания в дикой природе, ведущий разработчик самого желанного в мире проекта. Какая ирония: чтобы устроить войну против успешных профи, им пришлось использовать именно такого профессионала.

– Я…

Оглядываю комнату – каждую букву, заметку, формулу, диаграмму, забрызганную каплями кофе клейкую бумажку. Отец способен справиться с любой задачей. Разумеется, Волки в нем нуждаются. Как и я.

– Передо мной стоял выбор, милая: или присоединиться к ним, или умереть. По-настоящему. – Он смотрит в сторону. – Но я верил в проект, и Зорнов это знал. Когда же я выяснил, что происходило на самом деле, то меня поставили перед выбором. Я мог отказаться и унести исследования с собой в могилу… или сыграть свою роль в дальнейших разработках, на деньги Волков и с их же благословения, и параллельно рыть носом землю в поисках способа перехитрить Стаю.

Я продолжаю слушать, затаив дыхание.

– Со мной случилось примерно то же самое, – произносит Пеллегрин.

А я и забыла, что мы не одни – настолько сосредоточилась на отце.

– Нас с Пеллом привлекли вместе, – добавляет папа. – До войны он был передовым ученым в Массачусетском технологическом институте и работал на «ИнвайроТек».

– Волки заинтересовались моей первой докторской – о психобиологических охранных системах, – тараторит Пеллегрин.

Он выглядит очень молодо. Вероятно, Пеллегрин лет на десять моложе моего отца. Подозреваю, что он был вундеркиндом.

– Я выяснил, как заставить человеческие клетки вступать в реакцию с окружающей средой, причем крайне необычными способами, и как персонализировать психологический опыт, вызванный данной реакцией. Боюсь, что мои труды успели доставить тебе немало неприятностей.

Потрясающе. Ну и наглость! А я ведь называла жуков и змей охранными системами почти в шутку. Теперь выясняется, что я не ошиблась.

– Значит, змеи… и мох…

Пеллегрин морщится:

– Верно. И мне очень жаль, что так получилось.

Вспоминаю, как была привязана к креслу.

– А пси… как вы это все называете-то вообще? Когда вы активируете людей-шпионов… – говорю я и умолкаю. – То, что вы сделали со мной… Тоже ваши разработки? – наконец, спрашиваю я.

– К сожалению, да. Когда дело всей твоей жизни посвящено тому, чтобы доказать миру, сколько научных препятствий ты сумел преодолеть, люди иногда считают своим долгом извратить твое исследование и применить его для неэтичных целей.

– И вы им позволили поступить подобным образом!

Финнли. Касс. Хоуп.

И я.

– Изначально у сенсорной модификации были другие задачи, – объясняет Пеллегрин. – Я разработал ее для «ИнвайроТек». Я хотел изучить новые возможности шелк-технологий. И татуировка, и линзы – в отличие от привычных нам технологий – не просто передают цифровую информацию. Комбинация с особой смартсывороткой дает им возможность на различных уровнях взаимодействовать с человеческим мозгом и нервной системой.

Татуировки. Линзы.

Сколько окутанных коконом насекомых я сварила в чану? Сколько раз мне приходилось себя уговаривать, что их превратят в лекарства и они спасут жизни?

Мой шелк не спас никого, кроме Волков.

Ни единого человека.

– «ИнвайроТек» создавал шпионов, да? – заставляю я себя вернуться в реальность прежде, чем меня успевает охватить истерика.

– Можно сказать и так, – отвечает Пеллегрин. – Но, насколько я знаю, до того как Волки переиначили технологию, ее намеревались применять на испытуемых, подключенных к проекту «Атлас».

Испытуемые.

– В смысле, на… крысах?

Думаю, я поспешила выдать желаемое за действительное.

Достаточно одного взгляда, чтобы понять: подопытными оказались разумные существа. И конечно, это не крысы.

Пеллегрин кивает и отводит взгляд.

– Мы должны были убедиться, что человечество сумеет выжить в созданных условиях, – тихо говорит он. – Вода непредсказуема.

– И опасна, – добавляет отец. – Нам надо было проверить содержание кислорода, проследить, чтобы ни в одном помещении не возникло утечек воды или воздуха, разобраться с генераторами, убедиться, что наша постройка выдержит мощный шторм и не будет подтоплена ни приливом, ни океаническими течениями. Есть еще сотня тысяч нюансов…

– А вы не могли отправить туда подопытных после вашей проверки?

Меня тошнит от мысли о том, как людей посылали в такие условия выживать – и неважно, модифицированных или нет. Никто из них даже не догадывался о том, что чернила на бумаге – чернила! – могут представлять чудовищную угрозу.

– Кто-то должен был завершить работу над «Атласом», – отвечает папа. – А сенсорная модификация позволяет нашей бригаде оперативно работать, не опасаясь за собственные жизни.

– А в случае сбоя они могли уйти мирно, без страданий, – произносит Пеллегрин. – Это делалось ради общего блага.

Он говорит прямо как Лонан. Меня охватывает ярость. Голова горит.

– Неужели? И ваши «подопытные» рискуют жизнью… ради вот этого? Серьезно?! – Пеллегрин что-то говорит, но я перебиваю его: – И плевать, что вы придумали ваши навороченные штуки с благими намерениями!.. Сейчас от них сплошной вред! Хоуп меня чуть не утопила!

– В случае с Финнли и Хоуп у нас попросту не было выбора. Но мы пытались выкрутиться, как могли, – вмешивается папа. – Мы держали Хоуп рядом с тобой – для твоей же защиты, Иден, чтобы приглядывать за происходящим. Особенно учитывая, что ты сюда прибыла в компании Волка, причем весьма нестабильного и непредсказуемого, Иден! Но то, что произошло в воде, было чистой случайностью, Иден, поверь! Банальный недосмотр, побочный эффект…

– Вряд ли!

– Такое бывает, когда науку извращают социопаты, – встревает Пеллегрин. – Нам это так же противно, как и тебе.

– Тогда зачем вы так поступаете? – Разум подсказывает, что в действительности все гораздо сложнее, но я не могу остановиться, и слова выплескиваются из меня: – Пеллегрин наносит препарат…

– Формулу, – хором поправляют меня они.

– Препарат, формулу – неважно, – отмахиваюсь я. – Пеллегрин ее наносит, а ты, папа, активируешь? И откуда вы берете ваших несчастных «подопытных»? Тайком крадете их из концлагерей – поодиночке, чтобы надзиратели не заметили?

На лице папы отражается перемешанный с виной стыд.

– Строительная бригада в основном состоит из моей старой команды из «ИнвайроТек». Правда, мы потеряли нескольких человек. Они были отличными парнями, настоящими профессионалами. И когда мы вытащили их из лагеря для работы над проектом, каждый из них знал, во что ввязывается. Я сказал Зорнову, что согласен продолжить только на таких условиях. А когда я не занимаюсь проектом, то сижу здесь, в штабе, и работаю на команду «Овен», – отец обводит рукой экраны. – Цель «Овна» – внедрять в сектора соглядатаев, чтобы Стая пристально следила за происходящим в лагерях.

– Шпионить, – вырывается у меня.

– Шпионить, – кивает отец. – Я просматриваю полученный материал и делаю некоторые выводы, о которых и сообщаю Волкам. К примеру, предупреждаю их об опасности. Шелковые линзы, которые тебе установили, способны передавать цифровую информацию, как Пелл уже упомянул, и в видео, и в аудио. И еще – твои линзы ничего не транслируют, мы ведь тебя и не активировали.

Отец умолкает. Пелл кусает губы. Мы сидим в тишине, и я пытаюсь переварить новую информацию, разложить ее части по полочкам.

Мне делается так тяжело! С чего же мне теперь начать? Какие задать вопросы?

– Если вы собирались вырубить Грея, – продравшись, наконец, сквозь дебри своего замешательства, говорю я, – то почему заставили меня пройти через все?

Отец вздыхает:

– Ты меня знаешь, милая. Ты помнишь, кто я, верно?

Всматриваюсь в его глаза. Да, он прав. И я помню все – в этом частично и заключается моя проблема.

– Я пока не потерял себя, – говорит он. Точно. Но только мне трудно разглядеть его сквозь осколки разбитых иллюзий. – Я лучше умру, чем позволю Волкам победить в войне. – Отец бросает взгляд на Пеллегрина. – Увы, Иден, я был вынужден принести не одну жертву, чтобы продолжать свой труд и удержаться в должности, которая дает мне возможность хоть как-то повлиять на ход событий.

– Которая дает нам возможность еще как-то повлиять, – поправляет его Пеллегрин.

Я хочу узнать больше об их плане, но не могу выбросить из головы слова о жертвах. Я многое понимаю. Честно. Но кое-что ставит меня в тупик. Почему люди видят перед собой лишь абстрактное общее благо и для скорби в их сердцах не находится даже крошечного местечка?

Совсем недавно я сама едва не стала такой жертвой – хоть ни отец, ни Пеллегрин не находят в себе сил это признать.

И что тут происходит? Отец не настолько хладнокровен. Он заботится о жизни куда сильнее, чем остальные. Он думает о других людях. Он искренне сожалеет о тех, кто погиб во время строительства.

Кофейная кружка. Цветные карандаши. Холодильник, набитый моей любимой едой. Я начинаю осознавать, что отец скорбит о том, что потерял, не меньше меня.

Наверное, его переполняет горечь. Я знаю, что он ни за что не заставил бы меня верить в его смерть просто так. И он говорит правду: он скорее умрет, чем позволит врагу победить.

Получается, что у моего отца есть чертовски серьезная причина, чтобы вести такой образ жизни.

– Ты не рассказал про свою сделку, – говорю я.

Я видела слезы отца только несколько раз. Первый – в больнице, когда мы навестили его после аварии. Последний – в бараках, когда он пришел попрощаться.

– Твоя жизнь, – шепчет он. – Они согласились оставить тебя в живых и в относительном покое, если я соглашусь с ними сотрудничать.

Он пытается спасти не только мир.

А еще и меня.

Я – снова малышка, сидящая у него на коленях, пока он читает мне вслух. Девчушка постарше, которая собирает полевые цветы и приносит их ему уже в вазочке. Девчонка, которая плачет у него на плече, когда ссорится с Эммой.

Я – уже не сирота.

70

Туман в моей голове рассеивается: если я возьму на себя вину за Грея, то останусь жива. А если выяснится, что отец поднял руку на Волка, то меня убьют – ему в наказание.

– И когда вы перестанете превращать людей в шпионов? Когда мы их исцелим? – Соскальзываю со стула и подхожу к экранам. – А Лонан… Вы его тоже обработали?

Ни отец, ни Пеллегрин не произносят ни слова. Когда я к ним поворачиваюсь, у обоих на лицах застывает одинаковое сконфуженное выражение, подразумевающее нечто вроде «мне жаль тебе говорить, но…».

– Я слушаю.

Пауза слишком затягивается.

– Что случилось с Лонаном? – начинаю переживать я. – Он в порядке?

Я почти потеряла контроль над ситуацией. Непозволительно расслабилась! Не стоило мне заботиться о собственном комфорте тут, в логове Волков!

И о чем я только думала!..

– Милая, сейчас он успешно восстанавливается после процедуры, которую перенес, – говорит папа. – Как и большинство людей.

Большинство?

– Ну и?..

За рассказ принимается Пеллегрин:

– Лонан изначально был финальной частью нашего плана, – произносит он. – Поэтому мы и вытащили Ская Кассоуэри из лагеря Нью-Порт-Изабель. Мы знали, что это единственный способ выманить Лонана. Из него вышел неуловимый пират, если ты еще не заметила.

– И мне очень жаль, – добавляет папа, – но лекарства не существует. Пелл изобрел формулу, но вожаки пока не дали «добро» на тестирование или дальнейшую разработку. Экипаж корабля, на котором перевозили Кассоуэри, скормил Лонану маленькую ложь. Ничего не поделаешь.

Я столбенею. Значит, наш «идеальный» план давным-давно провалился. В него словно выстрелили дротиком, причем ядерным.

– А я считала, что Волки хотят использовать Лонана и сокрушить Сопротивление.

– Разумеется, они этого жаждут, – соглашается папа. – Мы были крайне убедительны.

– Да их и не пришлось долго убеждать, – замечает Пеллегрин.

Мы на минуту замираем в неловком молчании.

Отец привычно отпивает из кружки остывший кофе. Да, папа ничуть не изменился.

– А-а! – вдруг восклицает он, как будто в кофейной гуще скрывался его волшебный эликсир понимания. – Ты, кажется, совсем запуталась: ты же думаешь, что мы с Пеллом собираемся использовать Лонана и прочих шпионов, которых сами и создали, чтобы уничтожить Сопротивление! Что, в принципе, не имеет никакого смысла.

Пеллегрин расплывается в улыбке:

– А мы и впрямь убедительны, да, Уилл?

– Ага, – соглашается отец, но его улыбка – лишь тень по сравнению с Пеллом. – Иден, влияние Лонана наверняка переломит ход войны. Вожаки настаивали на том, чтобы он прошел процедуру, с тех самых пор, как вбили себе в головы, что с его помощью можно подорвать Сопротивление. Они на нем помешались и хотят поскорее заполучить парня в свои лапы. Теперь ты понимаешь, что случилось бы, если б мы им отказали.

– А если вы тайные анти-Волки, то вы собираетесь использовать Лонана, чтобы помочь Сопротивлению в войне? – произношу я, пытаясь сложить все пазлы воедино.

Мой отец улыбается – теперь по-настоящему:

– Да, Иден. И мы хотим победить Стаю.

71

Отец направляется к экранам и меняет положение рычажков на панели управления.

– Лонан, ты здесь? – тихонько произносит он в длинный тонкий микрофон. – Феникс?

Несколько экранов оживают, но изображение мутное – как картинка перед глазами только что проснувшегося человека. Затем все проясняется, и я вижу одну и ту же сцену с разных ракурсов: Феникс, Касс и Лонан находятся в пустой, плохо освещенной комнате. Они настороженно молчат. Различаю позади, в углу за спиной Касса, спящую Алексу. Наверное, в мозги залезли исключительно к парням. Или, может, отец хочет побеседовать именно с ними.

Думаю, Пеллегрин научился обрабатывать «подопытных» молниеносно. Конечно, Феникс тоже не избежал участи Лонана.

Папа набирает на клавиатуре код, и каждый из трех экранов начинает слегка светиться красным. Внизу загораются виртуальные датчики и шкалы, частота пульса и кровяное давление и еще куча каких-то чисел.

– То, что вы слышите мой голос у себя в голове, совершенно нормально, – говорит отец в микрофон. – Такое случается каждый день. Не задавайте глупых вопросов по этому поводу. А еще имейте в виду, что я вам не враг.

Отец нажимает на кнопку, и экраны возвращаются к прежним цветам.

Парни не шевелятся. Они кажутся мне заторможенными. Их реакция меня даже пугает.

– Ты только что… типа… промыл им мозги?

– Первый и последний раз, милая, честное слово, – отвечает отец. – Но теперь с ними и девчонки, – он указывает на Алексу. – Значит, Ава и Старк поработали на славу. Но у нас совсем мало времени, и я не хочу тратить его на реверансы.

Я все понимаю и верю отцу, но мне делается как-то неуютно. Папа и Пеллегрин смотрят на меня – как будто ждут разрешения продолжить. Разве мое мнение имеет в штабе хоть какой-то вес?

– Ладно. Ясно. Давайте.

Отец кивает.

– Лонан, – обращается он в микрофон, – ты прибыл на остров, чтобы выкрасть мои разработки и лишить Волков проекта, который я веду более пяти лет, да?

Показатели Лонана резко подскакивают. На экране, который транслирует изображение с его линз, возникает бетонная стена. Да уж, если б меня Феникс и Касс так прожигали взглядом, то мне бы не хотелось смотреть на них в ответ.

Но, признаться, я не ожидала, что отец начнет с настолько тяжелой артиллерии.

– Откуда ты… – начинаю я.

– Что вам рассказала Иден? – одновременно со мной произносит Лонан.

– Иден не делится тайнами, – говорит отец, глянув на меня.

Интересно, папу впечатлило то, что мне известно о секретном задании Лонана, или он слегка расстроен?

– С тех пор как были созданы Союзные войска, с нами исправно, раз в месяц, по каналам Сопротивления связывается Стефан Монро.

Имя мне смутно знакомо – благодаря военной пропаганде Стаи, а также антисоюзным граффити на заборе около бараков. Кто-то ревностно желал Монро смерти и с крайним старанием изобразил всевозможные варианты его гибели.

– Монро постоянно задает один и тот же вопрос – не готов ли я расстаться с делом всей своей жизни. И он постоянно уговаривает меня передумать.

Лонан отвечает не сразу – по крайней мере, моему отцу. Касс и Феникс что-то бормочут, их голоса сливаются друг с другом, почти не оставляя Лонану возможности объясниться. Когда все утихает, он спрашивает:

– И что заставило вас передумать? Почему вы решили расстаться с разработками?

– То, что я их отдаю, даже не обсуждалось, – изрекает отец. – Другое дело – в чьи руки. И в какой момент. – Он подтягивает стул поближе к экранам и присаживается на край. – Среда обитания пока не готова: на прошлой неделе мы устраняли протечку в жилом помещении. Есть и другие проблемы. А Стефан… он намерен передать мое исследование другим ученым и подключить их к работе над проектом. Думаю, он упоминал об этом в разговоре с тобой, Лонан. – Отец вздыхает и продолжает: – Но Стефан умолчал о некоторых сторонах дела… Так что сейчас не вини себя.

Показатели Лонана опять подскакивают, но уже не столь сильно.

– Значит, нельзя создать как можно больше мест обитания? – В голосе Лонана впервые звучит упрямство, вызов. – Предпочтете отсидеться в безопасном пузыре, наблюдая, как население планеты уходит под воду?

– Отнюдь, – отзывается отец. – Я считаю, что нельзя распространять разработки, не доведенные до ума. Стефан меня подгоняет, но поверь, если он рискнет развернуть строительство сотни одинаковых мест обитания прямо сейчас, то катастрофы не избежать. Если мы поспешим, не проведем все необходимые тесты, то и результат выйдет не идеальным, а в результате погибнет как минимум полмиллиона людей. Я не могу этого допустить.

Лонан молчит. Показатели выравниваются.

– Какой вы в таком случае предлагаете выход? И если он у вас есть, то почему вы ничего не делаете?

Отец жестом просит передать ему руководство по выживанию. Открыв книжку на титульном листе, на который я редко обращала внимание, папа возвращает ее мне.

Раньше я думала, что там изображена очень схематичная карта мира. Но сейчас я вижу, что континенты обозначены не сплошными линиями, а «морзянкой». Три места помечены крошечными точками – в Европе, Новой Зеландии и Южной Африке, – и рядом с ними написаны имена. Те, которые я знала всю жизнь, – имена коллег отца со времен университета. А посередине страницы красуется надпись: «Для тех, кто идет стезей добродетели, для тех, кто действует медленно и уверенно, для тех, кто творит благо и процветает».

Выходит, что книжка предназначалась не мне.

Это было лишь прикрытие.

И то, что она – не моя, заставляет землю уйти из-под ног.

– Есть только три инженера, которым я доверю свои разработки, но Стефан не желает рассмотреть ни один из вариантов, – поясняет отец. – Он собирается подключить к проекту своих людей. Вполне справедливо, верно? Все хотят иметь дело с теми, кому они доверяют. Однако это мои разработки, и я достаточно хорошо знаю парней Стефана, чтобы понять: они действуют с недостаточной тщательностью. Да, моя команда не будет спешить, но мы должны гарантировать населению, что проект себя оправдает, причем на сто процентов. В таком случае мы сумеем спасти тех, кто к тому моменту останется в живых – если все зайдет настолько далеко. В общем, мы создаем эдакий Ноев ковчег для человечества. Мы сохраним представителей как можно большего количества культур. Понимаешь, Лонан?

Пеллегрин, кашлянув, привлекает к себе внимание.

– Ава уже дважды меня вызывала, – сообщает он, постукивая по черному браслету на запястье. – Прими к сведению.

Отец кивает.

– Когда на нашем берегу высадилась Иден, я понял, что обнаружить остров она смогла при помощи подстраховки – то есть моего старого рабочего дневника. Полагаю, я ответил на твой вопрос, Лонан.

Теперь обнажились все мои тайны: догадался ли Лонан, что беседует с моим отцом? И, что гораздо важнее, сумеет ли он простить меня за то, что я утаила самую важную деталь?

– Волки из лагеря в жизни бы не догадались, что означают мои записи, – продолжает отец, – но здесь, в штабе? Да, тут они куда умнее. Если бы они отобрали у Иден книжку и изучили ее вдоль и поперек, как они любят поступать со всем, что попадает к ним в руки, то настал бы конец.

Его планам – это ясно и без слов.

Ему самому.

– Я рискнул отправить несколько срочных сообщений, – добавляет он. – Через Эдуардо, на вашем острове Сопротивления – своим парням. И Зорнову.

У меня перехватывает дыхание. И, судя по показателям на экранах, имя «Зорнов» вызвало у ребят похожую реакцию. Отец поддерживает связь с Зорновым? Но с какой целью?

– Простите, вы сказали – Зорнову? – переспрашивает Лонан. – Тому, кто прорвался к власти в Стае?

– Не бойся, Лонан, – говорит отец, и у меня по коже пробегают мурашки. – Зорнов достиг своих высот лишь благодаря связи со мной – он держится за меня именно из-за проекта. А вожаки тоже хотят увидеть будущее. Утратив разработки, Зорнов потеряет все. Как и остальные Волки.

И это запустит эффект домино. Стая рухнет.

На ум приходят слова Лонана о том, как Союз намеревается уничтожить Волков изнутри, а разве этот способ лучше, нежели внести раздор между лидерами Стаи? Свобода так близка, что я буквально ощущаю ее вкус.

А если мы победим, то жизнь возьмет свое. У меня снова будет отец… и Лонан. Я обрету семью и дом. Покой и мир.

Не только я – остальные тоже.

– И тут на сцену выходите вы, – говорит отец. – Мы собираемся вытащить из…

Его речь прерывает звон бьющегося стекла.

Началось, понимаю я.

72

Зеленая дверь взрывается осколками, как град с летнего неба – внезапно и оглушительно. Стекляшки грудой поблескивают на полу. Пальцы отца летают по панели управления. Все экраны, даже те, которые оставались темными, вспыхивают яркими изображениями. Никаких серых изоляторов – перед нами сияют окна в тридцать разных миров. То, что видят перед собой ПсевдоВолки.

Через осколки переступает строгая женщина с черными, собранными в низкий пучок на одну сторону волосами. На ее ногах – туфли с трехдюймовыми каблуками. Одета она, как Пеллегрин, в белое. На уголке накрахмаленного воротничка вышита темно-синяя баранья голова. Видимо, она – второй член команды «Овен».

Ее взгляд находит Грея, так и не пошевелившегося с тех пор, как его настиг дротик.

– Уилл, Пеллегрин, ситуация под контролем? Я вызывала вас обоих! Что случилось?

Голос. Тот же самый, что я слышала, когда меня едва не поймали у воды, – именно эта женщина отправилась в пещеру за Алексой и Хоуп. Белая рубашка испачкана алым – на ее руке по-прежнему кровоточит глубокий порез.

– Она немного сопротивлялась, – произносит отец, указывая на меня. – Но мы завершили процесс.

Не шелохнусь: нельзя навлекать на папу подозрения. Пусть женщина поверит, что виновата я, а не мой отец. От этого зависят наши жизни.

Отец вновь превращается в сталь и лед, как при Грее. Как сложно ему, должно быть, изо дня в день носить эту тяжелую маску!

– Она активирована?

– Ава, мы давно работаем вместе. Ты считаешь, что я безответственный тип?

Ава окидывает меня пристальным взглядом. Прищуренные глаза, как я уже уяснила, редко предвещают нечто хорошее.

– Я свидетель, – говорит Пеллегрин. – Уилл активировал ее при мне.

Ава успокаивается.

– Пелл, Уилл… на пару слов!

Лишняя в комнате только я. Интересно, что Ава не хочет упоминать в моем присутствии?

– Слушаю, – отзывается отец. Странно слышать из его уст короткие, отрывистые реплики.

Ава наклоняет голову:

– Если вы еще не догадались, то уточню: информация крайне секретна. Ты подкорректируешь восприятие девчонки… или я?

– Почему спрашиваешь разрешения? – почти дружелюбно интересуется отец, сдвигаясь обратно к панели управления.

Но я-то вполне уверена, что они с Авой далеко не друзья.

– Сейчас твоя смена, – отвечает она. – Я лишь следую протоколу.

Отец нажимает на кнопки и переключатели – их столько, что панель напоминает микшерский пульт из тех, что до войны стояли в звукозаписывающих студиях. Судя по мерцанию лампочек под его пальцами, папа меняет настройки. Если я и должна что-то ощутить, то он просто не добрался до нужной клавиши.

А может, изменение восприятия – даже звучит жутко! – работает исключительно с теми, кого успели активировать?

– Готово! – объявляет папа. – Установил зрение на двойку и зациклил память.

Ава наблюдает, но молчит.

Понятия не имею, что означает фраза папы, так что могу только догадываться. Он бы хоть предупредил, как себя вести в подобных ситуациях. Пялиться в никуда? Заниматься своими делами, как обычный человек?

Наверное, я замираю, как олень в свете фар, потому что Ава нетерпеливо бросает:

– Я отдам приказ.

– Вот тебе и протоколы, – еле слышно бормочет Пеллегрин.

Ава вроде бы ничего не замечает – слишком занята тем, что поправляет микрофон. Она нажимает на кнопку у его основания. Загорается зеленая лампочка.

– Сядь в процедурное кресло и засни, номер…

– Семьдесят три, – подсказывает папа.

– Семьдесят три, – повторяет Ава. – Проснись через пять минут.

А вот и подсказка. Отхожу к креслу, устраиваюсь.

Изображения на экранах не поменялись. Молюсь, чтобы Ава не решила их проверить, чтобы моя слепая покорность усыпила ее бдительность.

Ава заговаривает лишь после того, как я закрываю глаза.

– У нас – проблема. – В ее голосе звучит что-то новое – тревожные, нервные интонации. – Мы со Старком проверяли зацепку и отправились в Нору. Мы обнаружили двух девчонок – номер Семьдесят и Волчицу, которая состояла в отношениях со Скаем Кассоуэри. Увы, но теперь у нас есть конкретное подтверждение, что Волчица – перебежчик.

Если Волчица – Алекса, то номер Семьдесят – наверняка Хоуп.

– Вы взяли ее под стражу? – интересуется отец, как будто мы даже не видели ее в камере с Лонаном и остальными.

Пауза.

– У нее, к сожалению, была доза седативного. – Снова пауза. – Старк и Семидесятая находятся в Норе. Обе – без сознания.

Сглатываю ком в горле. Поэтому я и не увидела Хоуп на экранах, она – не с ребятами. А где Финнли? Я сосредотачиваюсь на дыхании, пытаясь совладать с дрожью, с тошнотой.

– Как поступить с Волчицей? – спрашивает Пелл. – Мне подняться в лабораторию, подготовиться к процедуре?

Ава смеется. Как мед на мороженом – столько сахара, что аж выворачивает.

– Для перебежчицы? Брось, Пелл, и кто из нас теперь не следует протоколам?

Услышала, значит.

Ава очень опасна, в чем я и не сомневалась.

– Грей тоже пока без сознания, с казнью придется повременить, пока он не проснется, – говорит отец.

Собираю остатки воли в кулак, чтобы не закричать при слове «казнь».

– Я встревожена, – произносит Ава, и в ее голосе действительно звучит беспокойство. – Он не охранял вход и не отвечал на вызовы, поэтому я испугалась, что его каким-то образом одолел Семьдесят Второй. Однако, когда я бросила Волчицу в камеру, Семьдесят Второй с остальными был на месте, и я подумала, что произошло нечто серьезное.

Если я Семьдесят Третья, то Семьдесят Второй, конечно, Лонан. Он угодил в логово последним.

А Семьдесят Первый… Феникс?

Молчание затягивается.

– И что ты предлагаешь? – наконец произносит папа. – Зорнов требует как можно скорее отправить Семьдесят Второго и его команду на яхту.

Что? Яхту?! Он уже говорил, что рискнул связаться с Зорновым – и вожакам не терпится увидеть Лонана… но я вообще не связывала два вышеупомянутых факта друг с другом. О чем отец думает, ведь вожаки только этого от нас и ждут?

– Ты посадила Волчицу в одну камеру с Кассоуэри, Ава. Ты наблюдала за ней столько же, сколько и я. Она без боя его нам не отдаст. Как и остальных, если на то пошло.

Ава прокашливается.

– Моя смена начинается через две минуты, – отчеканивает она. – Вы с Пеллом можете подкинуть монетку и решить, кому достанется обязанность казнить перебежчицу, самостоятельно. По протоколу, и все дела.

Раздается металлический звон, затем хлопок ладони о ладонь.

– Если решка, пойду я, – заявляет Пелл.

Спустя секунду отзывается папа:

– Решка. Кстати, Пелл… возьми-ка с собой Семьдесят Третью.

73

Я совершенно не ожидала, что в бесконечном бетонном коридоре за пределами кабинета «Овна» есть съемная часть крыши и крутая стальная лестница. Подъем кажется бесконечным – мы находимся гораздо глубже, чем я думала.

А когда мы выбираемся наверх, то меня ждет еще больше неожиданностей.

Мы находимся не в главном здании.

Впрочем, мы и не под открытым небом. Вокруг темно – настолько, что я вижу лишь клочок утрамбованной земли возле прохода. Но я сразу узнаю запах – влажный, затхлый – и поднимаю взгляд: сквозь вырезанные в каменном куполе окна проникает слабый свет луны и звезд.

Мы в храме. Точнее, в ротонде, где Хоуп заметила жуков. Неудивительно, что это место столь тщательно охраняют – под ним расположен отдел «Овен».

– Сюда, – указывает Пеллегрин.

Я иду за ним – во-первых, из-за темноты, во-вторых, потому что я ему достаточно доверяю. Мне хочется спросить: «А вы и вправду убьете Алексу?» И еще: «А Лонан и остальные сядут на яхту по приказу Зорнова?» И еще: «А Финнли и Хоуп… они будут в порядке?»

Но затем спохватываюсь и вспоминаю, что теперь дежурит Ава. Может, она уставилась в камеры видеонаблюдения. Пусть меня не активировали и Волки не имеют надо мной власти, я должна притворяться, что все иначе. Надо играть, продолжать играть свою роль.

Думаю, что следят и за Пеллегрином, так что он вряд ли даст мне прямой ответ, даже если захочет.

Мы пересекаем храм – однако используем не тот узкий, извилистый коридор, который мы обнаружили с девчонками, а противоположный. Мои глаза постепенно привыкают к темноте.

От жуков не слышно ни шороха.

Пеллегрин нажимает на кнопку в стене. Во мраке вспыхивает и тотчас исчезает паутина голубых лазеров. Они вновь напоминают мне про Хоуп: если их с Финнли обработали одновременно, значит, в тот день, когда мы нашли храм, она уже была под контролем Волков. В какой момент ею управляли папа или Ава? Как долго это продолжалось? Хоуп случайно наткнулась на лазеры, пролилась кровь, на ее запах ринулись жуки, и мы сбежали отсюда.

А может, ничего случайного тогда не произошло…

Только Хоуп не захотела садиться на покрытые мхом камни.

По спине расползается противный холодок. А меня даже не обработали, но я уже с избытком настрадалась: сперва из-за боли, потом из-за галлюцинаций с Берчем.

Поверить не могу, что меня уберегло лишь то, что папа отказался довести их жуткую процедуру до конца. А сейчас мой главный враг – неосторожность.

Коридор внезапно заканчивается у подножия огромного дерева. Непонятно, то ли так было задумано изначально, то ли дерево выросло позже и перекрыло путь. Так или иначе, но Волки использовали его себе во благо.

– Аккуратней на лестнице, – предупреждает Пеллегрин. – Некоторые ступеньки совсем узкие.

Перекладины врезаны прямо в ствол. Прямо как в тот, рядом с которым находилась сетка, поймавшая Финнли. Меня покидают силы уже от одной мысли, что сейчас мне придется заново тащиться по мостикам из волокон. Но, к моему облегчению, поднявшись на деревянную платформу, я их не вижу. Вместо них используется навесная переправа, способная унести человека в любом направлении.

– Страховочные ремни гораздо крепче, чем ты думаешь, – сообщает Пеллегрин.

Если он надеется так меня утешить, то у него ничего не получается. Стараюсь рассмотреть ремни. Пусть они и не потрепанные, но все равно кажутся неспособными выдержать мой вес, слишком тонкими – как портупея, которую мама носила с платьями.

Пеллегрин дает мне пощупать свои ремни: они точно такие же. Но если он считает их надежными и пользуется ими каждый день, значит, они наверняка выдержат.

Пеллегрин помогает мне их нацепить и, прикрепив карабины к тросу, кратко инструктирует о том, как правильно останавливаться. Он отправляется первым – на всякий случай, если мне вдруг понадобится помощь.

Я бросаю прощальный взгляд на храм. Скрытый среди папоротников, как и писал мой отец. Какие надежды я возлагала на него… сколько ожидала в тот день, когда мы его обнаружили!

Зато теперь я знаю, что он обитаем.

Скрытые среди папоротников храмы, выстроенные из камней и тайн. Монахи, которые даруют беженцам защиту от обеих сторон военного конфликта, принимая их в свой монастырь. Всем, кто приходит с миром, без малейшего намека на враждебность, наносят особые татуировки-голограммы».

Как хорошо, что чернила в книжке моего отца совсем размылись.

Когда я перечитывала отрывок, я видела в нем лишь обещание свободы. Я воспринимала его буквально, а не как тайное, зашифрованное послание.

Татуировки-голограммы. Приходить с миром.

Это предупреждение, призванное защитить тех, кому не посчастливится отыскать лабораторию. Предупреждение о том, что папе придется сделать, и о том, что лучше сотрудничать. Записи были картой, ведущей не только к Убежищу, но и к моему отцу. Я ожидала обрести здесь иную свободу, но думаю, мне нужна именно эта.

Мой отец жив. Жив!

И я – тоже.

Я прыгаю и лечу. Храм, папоротники, камни, тайны – все уносится прочь, оставляя лишь ветер и трепет.

Вскоре мои ноги ступают на твердую землю второго храма – логова, – скрытого среди еще большего количества папоротников, камней, тайн.

– Готова? – спрашивает Пеллегрин.

Мы стоим на крыше постройки, там, где Ава и тот мужчина – Старк – разговаривали, пока я пряталась внизу, у канала. А вот и веревочная лестница – валяется на полу, у барьера. Наверное, близко расположена и лаборатория Пелла.

– Доверься мне, ладно? – добавляет он.

Как далеко способны зайти папа и Пеллегрин, чтобы убедить Волков в своей преданности?

Надеюсь, не настолько, чтобы убить Алексу.

Ночной воздух свеж. И в то же время тяжел. Я делаю глубокий вдох и направляюсь вслед за Пеллегрином в помещение.

74

В ухе у Пеллегрина, как и у Грея, есть наушник. Пеллегрин прикасается к нему, когда мы заходим внутрь, а затем просит меня жестом немного подождать.

Вероятно, в камеру мы пока не спешим.

– У нас все чисто, – обращается он к невидимому собеседнику. – У тебя?

Лаборатория Пеллегрина совсем не похожа на место, где работает мой отец. Раньше я думала, что лаборатории должны быть белоснежными, а эта выкрашена в цвет весеннего неба и мягко освещена. Здесь располагаются три процедурных мятно-зеленых кресла и три стальных стола с одинаковыми наборами инструментов. У дальней стены тянется столешница с кучей микроскопов, пробирок, мензурок с цветными жидкостями и канцелярских принадлежностей вроде скотча и маркеров. Сама стена почти целиком скрыта за пробковой доской, к которой приколоты бесчисленные образцы папоротников, лиан и мха – и еще черт знает чего.

«Прости», – извиняется передо мной Пеллегрин одними губами.

– Как долго она в отключке?

Я начинаю прислушиваться, но продолжаю бродить по лаборатории и делать вид, что я покорный активированный экземпляр.

– Мне дать его Семьдесят Третьей?

Под «его» может подразумеваться что угодно. Как-то не хочется, чтобы Пеллегрин вкалывал мне какую-нибудь сыворотку.

Еще две стены занимают окна, выходящие на канал. Днем, наверное, открывается красивый вид. Как мило: во время операций над ничего не подозревающими невинными людьми Пеллегрин может наслаждаться тропической природой.

Пелл принимается шарить в ящике рядом с микроскопами, а я изучаю четвертую стену. На ней висят экраны – девять штук, – но с системой видеонаблюдения они, похоже, никак не связаны. На столешнице, под ними, сиротливо ютится маленькая серебристая панель управления. И в отличие от кабинета «Овна», лаборатория идеально чиста.

– Я дам ей знать, – говорит Пеллегрин и задвигает ящик до упора. – Что-нибудь еще?

Один из экранов демонстрирует трехмерную модель острова, окруженного океаном. Рядом с северо-восточным побережьем горят несколько красных точек: может, каждая обозначает человека? Здесь мы и находимся? Если да, то мы куда ближе к берегу, чем я считала.

– Барьерная проекция. – Голос Пеллегрина раздается так близко, что я чуть не выпрыгиваю из своей свежезаклейменной кожи. – Извини, не хотел напугать. – Пелл показывает на серую, окружающую почти весь остров линию. – Вот так мы и спроваживаем незваных гостей. Мы закрепили основу в восьми сотнях точек, чтобы она никуда не сдвинулась, и она проецирует свет особым образом, создавая защитный барьер. Если посмотреть на него снаружи, то увидишь безбрежный океан.

– Поразительно! – Наше плавание в лодке, когда Хоуп и Финнли внезапно заметили остров, а Алекса – нет, кажется таким далеким. – А тут что? – касаюсь пальцем нижней части экрана, где изображена синяя полоса. – Ведь острова прикреплены ко дну океана, если я не ошибаюсь?

Такое ощущение, что этот остров оторвали от земли и теперь он парит в воздухе. Если бы той ночью, когда прибыли парни, Алекса заплыла немного подальше, то она свалилась бы прямо вниз – и канула бы в неизвестность.

– Когда ты была маленькой, отец рассказывал тебе о протоклетках? – спрашивает Пеллегрин. – Об искусственных рифах, которые создали, чтобы Венеция не ушла под воду?

Киваю:

– Немного помню.

– Данный остров – один из немногих прототипов, которые мы «построили» для «ИнвайроТек», когда только начали изучать биосинтетику. Мы придумали материалы, способные самостоятельно восстанавливаться, и вырастили похожую на известняк пористую основу. Она весьма крепкая и не может разрушиться от воздействия воды. А этот слой… – Пелл проводит пальцем по экрану. – Тут мы использовали тростник, который видоизменили благодаря – представь себе! – древнему перуанскому методу. Правда, в остальном мы прибегли к современным технологиям.

Пелл перемещает палец к тонкой зеленой полоске под «днищем» острова.

– Вот кабель-трос – он удерживает нас на месте и автоматически удлиняется, чтобы остров мог подниматься вместе с уровнем моря. То есть мы, по сути, находимся на обездвиженном плоту.

Я теряю дар речи. Если мой папа гениален, то Пелл вообще невероятен.

– Простите за столько вопросов, но… что это такое? – наконец, говорю я, указывая на огромный синий треугольник. Он занимает большую часть Персидского залива и тянется до Карибского бассейна.

– Магнитное поле, – отвечает Пелл, ничуть не смутившись.

Наверное, ему не часто удается с кем-нибудь побеседовать о том, что он столь вдохновенно создал.

– Очередной способ контролировать движение судов. У наших команд имеются подробные карты, и мы прекрасно понимаем, когда и как подстроить компас.

– А люди Лонана? – Если они постоянно перехватывают корабли со шпионами Стаи, то наверняка ходят в тех же водах. – Откуда они узнали, что надо делать?

Спросив, я сама понимаю ответ.

«Нож у горла обладает удивительной способностью добывать нужную информацию», – жестко сказал Лонан, когда мы сидели на вершине мира.

– У них… свои методы, – говорит Пеллегрин.

От мысли о «темной» стороне Лонана меня начинает мутить, и я вновь сосредотачиваюсь на карте.

– И вы все это изобрели, да?

Немудрено, что Волки решили использовать Пелла в своих целях. Он настоящий гений. Не представляю, чем они его шантажируют, и не хочу даже думать о том, чем ему пришлось пожертвовать в своей жизни.

Пеллегрин кивает.

– Вы проплыли вот тут. – Его палец застывает на узком канале около западного побережья. – А здесь вы, скажем так, выплывете обратно. И конечно, тебе кое-что пригодится. – Пелл вкладывает мне в руку холодный серебряный футляр.

У меня коченеют пальцы. Его что, хранили в холодильнике? Я пытаюсь удержать футляр, как кусок льда.

– Открой его.

В мягких гнездах лежат три шприца. Два заполнены янтарной жидкостью.

– Седативное? – уточняю я. – А куда надо плыть?..

– Узнаешь позже. И, да, в тех двух – седативное. Может, Ава очнется, бросится к панели управления и тогда ты будешь вынуждена сражаться с ними. – Я открываю рот, и Пелл поясняет: – Со своими друзьями.

И он резко умолкает. Ладно – сосредоточусь на вопросах, которые касаются моего грядущего путешествия:

– А что случилось с Авой?

Пеллегрин лукаво улыбается:

– Твой отец сообщил, что Ава, к сожалению, временно выбыла из строя из-за шального дротика.

И меня вдруг осеняет. У меня есть отличная идея!

– Вы можете ее обработать, как тех, кого делаете шпионами? И Грея? Они оба – без сознания!

– Высшее руководство было вакцинировано, – перебивает меня Пелл. – Невозможно вообразить, через какой ад прошли люди, когда вожаки приказали мне разработать вакцину. Это длилось два месяца – и мне хватило их с лихвой. Ава каждый день повторяла, как мне повезло, что я ученый, а не подопытный.

И Пелл издает смешок – нервный, болезненный.

– Но папа говорил, что вакцины не существует?

– Он сказал, что мы не можем никого исцелить. Разница колоссальная. Вакцина не обращает процесс, но делает саму процедуру бесполезной. Кстати, именно ее я тебе и вколол.

Ого!

Известие меня успокаивает. Отчасти. Я могу доверять Пеллегрину, отцу, себе самой. Никто из нас не находится под влиянием.

Но теперь я не могу взять на себя вину за выстрел дротиком – вот и все, о чем я теперь думаю.

– А разве Волки не догадаются, кто выстрелил в Аву?

Частичка меня хочет – страшно хочет, – чтобы папа вывел Аву из игры окончательно и бесповоротно. Но точно так же, как в отце уживаются любовь и боль, в нем борются решимость с милосердием. Это как две стороны одной медали. Я знаю, что он ни за что не нанесет смертельный удар, пока не убедится, что иного пути нет – даже если сам успеет пострадать. Впрочем, ради мамы он бы убил. И ради меня.

В темно-карих глазах Пеллегрина смешиваются сладость и горечь.

– Мне очень жаль, но наверняка догадаются, да. И для того чтобы все скрыть, Уилл пойдет на крайние меры. – Пелл говорит вежливо и мягко, но я чувствую, что он будет стоять на своем и не отступит ни на шаг. – Однако не стоит мечтать о простом решении проблемы. Мы слишком долго и упорно трудились, чтобы достичь успеха в своем деле, и прекрасно понимаем, чем рискуем.

На лабораторных столах нет ни фотографий, ни дорогих сердцу кружек. Интересно, Пеллегрину некого вспоминать или ему просто тяжело это делать?

– А у вас есть семья?

Теперь в его взгляде остается лишь горечь.

– Была. Давным-давно. – Пеллегрин хочет продолжить и что-то объяснить, но я слышу совсем другое: – Теперь моя семья – это Уилл. И пусть с тобой мы до сегодняшнего дня не были знакомы, Уилл мне столько про тебя рассказывал, что ты тоже стала для меня родным человеком, Иден.

Понятия не имею, как реагировать на его признание.

Значит, Пелл потерял тех, кого любил, и папа с ним делился историями обо мне, в результате чего я превратилась для Пеллегрина в родственную душу, так?

К счастью, Пеллегрин, кашлянув, резко меняет тему:

– Будь с ним осторожна. – Он дотрагивается до третьего шприца, заполненного жидкостью такого же небесно-голубого цвета, как и стены лаборатории. – Используй только в случае прямой угрозы твоей жизни. И смотри, чтобы его никто не украл. И не вынимай из футляра, пока не убедишься, что его никто не отнимет и не вколет содержимое тебе самой.

Внутри меня что-то обрывается.

– Если он настолько опасен, то зачем мне его брать? Какова цель?

– Желательно, конечно, чтобы цель была… но, Иден, ты ничего не слышала. Твое задание с убийством не связано. И ты должна любой ценой остаться в живых.

Пеллегрин подходит к своему оборудованию – к пробиркам и мензуркам – и прижимает руку к стеклянной дверце прямо под ними. По ладони, считывая отпечаток, пробегает яркий луч, раздается звуковой сигнал. Пеллегрин открывает потайное отделение. Наружу вырывается облачко пара и тотчас исчезает. Мгновенно вытащив необходимое, Пеллегрин закрывает дверцу обратно.

– Если хоть кто-то увидит эту вещицу, то смерти не избежать. – Пеллегрин не уточняет чьей, но мне уже ясно. Моей. – Посмотри на кровокод, Иден. Внутри находится…

– Кровь моего отца?

Выражение лица Пеллегрина меняется – как будто вместо меня перед ним возникает сложное уравнение, решение к которому он пока не нашел.

Ничего, он все поймет в считаные секунды.

В его руке – маленький пузырек: точно такой же я проносила в кармане два года… и разбила у входа в логово.

Вероятно, запасной план моего отца заключался не только в руководстве по выживанию.

Пеллегрин кивает.

– Кровокод является самым совершенным способом передачи информации на планете. Все, что твой отец когда-либо чувствовал, представлял, переживал… любые знания, которые он накопил… особенно здесь, во время работы над проектом… в общем, все данные находятся в крошечном пузырьке. Мы делаем новую копию каждый день, а предыдущий образец уничтожаем. Запасных нет – информация слишком секретна. Вот самая свежая копия. Единственная.

Правда, отзвучав, падает, словно легкое перышко, однако хранит в себе тяжесть целых миров.

Если с папой что-то случится, надежда останется лишь на хрупкий пузырек.

Если пузырек разобьется, работа, которой отец посвятил десятилетия, будет утеряна навсегда.

А если кто-нибудь узнает истинную цену пузырька, мой отец окажется в крайне уязвимом положении. Волки будут рассуждать примерно так: пробирка с кровью не предаст – в отличие от человеческого экземпляра, – поэтому аналог из плоти и крови нам больше не нужен.

Я встречаюсь с Пеллегрином взглядом.

– Почему вы отдаете его мне?

Пелл вкладывает пузырек в мою ладонь и смыкает поверх него пальцы.

– Уилл доверяет только тебе.

75

План таков.

Посреди океана, не столь далеко отсюда, лежит остров.

Там находится надежда нашего утопающего мира – проект «Атлас» – и один из его величайших тиранов, Антон Зорнов. Остров похож на айсберг и на девяносто процентов скрыт под водой. Зорнов живет наверху, на поверхности, – немалая привилегия, доступная лишь человеку, который позволил Волкам добиться своего. Нижние уровни пока необитаемы. Они еще не готовы.

На острове нас встретит доктор Риим Марике из южноафриканского Кейптауна. По легенде, доктор хочет осмотреть место обитания. Зорнову уже сообщили об этом. Марике – эксперт в той области, где моему отцу не хватает познаний: в экологической подводной обработке отходов. Риим Марике нам необходим, ведь его вклад будет завершающим штрихом в «Атлас», последним фрагментом мозаики. Зорнову много о нем рассказывали.

Но о многом Зорнов вообще не догадывается.

Например, что мой отец знаком с Риимом Марике в течение долгих лет. Марике был его коллегой со времен университета, и его имя значится на титульном листе руководства по выживанию. По словам Пеллегрина, Марике и впрямь обладает навыками, недоступными моему папе. Зато остальное – что Марике согласился на встречу с Зорновым в качестве первого шага к сотрудничеству с Волками и что мы с Лонаном и компанией будем на острове исключительно в роли подопытных, которым предстоит спуститься на нижние уровни и продемонстрировать, насколько новая среда обитания безопасна и многообещающа, – совершенно не соответствует действительности.

По правде говоря, Марике принял приглашение Зорнова только потому, что это единственный способ для жителя внешнего мира попасть в наше полушарие. А нам нужно установить связь с кем-то извне и передать кровокод за границу. А именно – в руки одного из самых доверенных коллег папы, который позже начнет сотрудничать со Стефаном Монро и Союзными войсками.

Ну а задача по передаче кровокода доверена именно мне. Конечно же, мы должны быть максимально осторожными, а ведь есть еще один момент: выжить должны все, включая Зорнова.

Если вожаки что-то пронюхают, то Союзные войска утратят преимущество – и тогда с папой, с Пеллегрином и с нами может произойти самое страшное.

Но вожаки совсем скоро обо всем узнают – когда отец вышвырнет их и скроет остров так, что они никогда его не найдут. Для них это будет гораздо более мучительное наказание, нежели смерть, говорит папа. Они будут терзаться сомнениями и оплакивать то, что потеряли, до конца дней своих.

Значит, так тому и быть.

76

Покинув лабораторию, мы вновь превращаемся в подопытного и спеца, работающего на Волков. Между нами не вспыхивает искра тепла и понимания, ничто не выдает наших тайн. В моем кармане, в тонком чехле из неопрена, надежно спрятан пузырек с кровью, а за пояс, вместо руководства по выживанию, заткнут футляр со шприцами – отличный способ себя защитить.

– На яхте держись рядом с Лонаном, – говорит Пеллегрин. Мы проходим по балкону к узкой позолоченной лестнице и поднимаемся на третий этаж. – Пока Ава без сознания, твой отец сможет отдавать ему и остальным приказы – что делать, как себя вести.

Мне почему-то становится не по себе. Как-то это неправильно.

– И он будет их контролировать?

– Не совсем. – Пусть Пеллегрин и говорит вполголоса, но за этими коридорами не так уж пристально следят. А может, дело в том, что за мониторами сейчас папа. – Он должен делать вид, что управляет ими, и не вызвать подозрений у Грея и Авы, когда те проснутся. Он переведет чувства твоих друзей в автономный режим, то есть они будут действовать, думать и воспринимать обстановку сами.

Мы добираемся до первой встретившейся мне здесь нестеклянной двери. Я смотрю на поверхность, сделанную из сплошного листа железа. Волки только притворяются, что живут в стеклянных домах и не бросают ни в кого камней. Пока они вполне успешно правят железными кулаками.

Пеллегрин прижимает к двери три пальца, и на ней вспыхивает синий круг. Он напоминает мне о карте, которую парни нашли в каменном тотеме на берегу.

– Биозащита, – коротко комментирует Пеллегрин, проводя по линиям кончиком пальца – словно ищет выход из нарисованного лабиринта. – А теперь вернемся к приказам: по сути, это простой способ поддерживать с вами связь. У нас есть соглядатаи на острове Зорнова, и мы сможем вас предупредить, если вдруг кто-то попытается вам помешать.

– Но я ведь ничего не услышу.

Да, я говорю очевидную вещь, но прежде чем меня в компании ПсевдоВолков отправят на остров Зорнова с важнейшим заданием, лучше прояснить кое-какие моменты. «Иден и пузырек крови против войны» – неплохое название для будущего бестселлера, но вообще я хочу, чтобы у этой книги была хорошая концовка.

– Правильно, – отзывается Пеллегрин. – Вот и единственный недостаток того, что мы тебя не активировали. Однако мы с твоим отцом рискнули, поскольку считаем, что вколоть тебе вакцину – куда важнее.

Синий свет сменяется зеленым, раздается тихий щелчок, и Пеллегрин толкает дверь вперед – ручки у нее нет.

– Кстати, когда с Авой произошел сей досадный несчастный случай, твой отец ввел в курс дела Лонана и остальных, поэтому обсуждать план вслух нет нужды. Собственно, лучше о нем не заговаривать.

Во мне гудит каждая нервная клетка: все в любую секунду может пойти наперекосяк, слишком многое зависит от фактора везения.

Мы оказываемся в неприметной комнате. Обычное помещение без окон, но зато со всеми, кто вместе со мной очутился в логове – за исключением Хоуп, которая, наверное, до сих пор лежит без сознания в тоннеле, если верить Аве. (Думаю, у Авы, лишенной напарника, хватило сил только на Алексу.)

Парни стоят с мрачными, решительными лицами. Алекса оглядывает их, сбитая с толку, а затем медленно поднимается на ноги.

А Пеллегрин на моих глазах становится другим человеком. Ну, разумеется: мы ведь окружены живыми камерами наблюдения. Если Ава сейчас не может наблюдать за нашим шоу в режиме реального времени, она захочет посмотреть записи и убедиться, что Пеллегрин с задачей справился.

Он ее не разочарует.

– Что…

Алекса падает, сраженная шприцем, вонзившимся чуть ниже ключицы.

По ее груди стекает небесно-голубая струйка.

77

Касс первым с громкой руганью бросается на пол. Он проводит по волосам Алексы ладонью, стирает с ее кожи кровь и голубую жидкость. Лонан проверяет пульс. Феникс поправляет на Алексе одежду – при падении ткань случайно задралась.

Я остаюсь на месте, потрясенная. Ведь только я знаю, насколько опасен препарат. Пеллегрин поворачивается ко мне и произносит одними губами: «Верь мне».

И сразу касается пальцем наушника:

– Овен, активируй приказ. Ситуация выходит из-под контроля.

В кармане Пелла блестит что-то серебряное – двойник моего футляра со шприцами.

Парни почти мгновенно прекращают возиться с Алексой и замирают, вытянувшись по струнке. Касс единственный, кто медлит, но лишь долю секунды – и я понимаю, что отец их просто предупредил, а не заставил.

Это подстроено, напоминаю я себе. Все не по-настоящему. Не может быть по-настоящему.

Но выглядит происходящее именно так. Алекса не шевелится, ее дыхание становится прерывистым. Почему Пеллегрин из кожи вон лез, предупреждая меня о голубой жидкости, а потом вколол ее моей подруге? И еще добавил: «Верь мне».

Я изо всех сил пытаюсь верить не в то, что вижу, а в то, что знаю. Почти убеждаю себя, что Пеллегрин не стал бы заходить настолько далеко. Ему не нужно убивать Алексу – а если уж на то пошло, все его разработки подтверждают, что он – король иллюзий.

А если Алекса жива, то волноваться мне не о чем, правда?

Поэтому я держу вопросы при себе. Если я начну их задавать, сразу станет ясно, что мне многое известно, и наша операция окажется сорвана, как только Ава включит записи с камер.

Ава ничего не упустит.

– Сюда, – командует Пеллегрин.

Мы по одному – как утята, друг за дружкой – покидаем помещение. Кроме Алексы, естественно.

Алекса – шелковые волосы и мягкая кожа, длинные ресницы и короткие шорты, огонь, обращенный в угли.

Мы оставляем ее лежать на холодном бетонном полу.

78

Пока мы спускаемся по узкой лестнице и возвращаемся в лабораторию, Пеллегрин успевает сделать столько звонков, что я сбиваюсь со счета. В лаборатории мы не задерживаемся и быстро выходим на площадку, куда мы с Пеллом перенеслись из храма.

– Канал Нора, – произносит Пеллегрин. – Четыре человека, в Нью-Порт-Изабель. – Он не разглашает наш истинный пункт назначения. – Западная сторона, – добавляет он.

Запад: там расположены красные бараки, где жили Хоуп и Финнли. Мне кажется, что с тех пор, как я увидела их татуировки с именами, прошла целая вечность. Похоже, в том кошмаре, который устроила Алекса на берегу, погибли не все заключенные.

У меня внутри что-то обрывается. Финнли. Где Финнли? Почему я не спросила раньше… как я могла забыть? У меня голова, мягко говоря, другим забита, но…

Мне стыдно.

Мы идем колонной, и я плетусь за Пеллегрином. Может, рискнуть и тихонько спросить? Он возглавляет нашу процессию. Если он не повернется, то его лицо не попадет в поле шпионского зрения парней. А значит, он сумеет тайком мне ответить.

Пеллегрин, наклонившись, распутывает веревочную лестницу. Ребята сгрудились неподалеку. Я подбираюсь поближе к Пеллу, чтобы он разобрал мой шепот.

– А где Финнли? Девочка из сетки?

Затянутые в безупречную белую рубашку плечи Пеллегрина каменеют.

Больше он никак не подает вида, что расслышал.

– Она что… она…

Пелл резко выпрямляется. Я невольно отшатываюсь, а он кидает нам веревочную лестницу.

– Спускайтесь, – командует он. – Ждите внизу, пока за вами не прибудет транспортное судно, которое доставит вас на яхту. Оно появится с минуты на минуту. Лонан, почему бы тебе не показать пример другим?

Пеллегрин старается даже не коситься в мою сторону, что дается ему с трудом. А Лонан заглядывает мне прямо в глаза, и я едва нахожу в себе силы устоять на месте. Я наконец-то могу открыто посмотреть на него – впервые с тех самых пор, как мы поцеловались в пещере. И теперь мне сложно отвести взгляд. Как и Лонану.

– Овен, будь добр, проверь параметры Семьдесят Второго, – произносит Пеллегрин, касаясь наушника. В кои-то веки огонек, подтверждающий соединение с собеседником, не загорается. – По-моему, он тормозит.

Поняв намек, Лонан начинает спуск. Затем приходит черед Феникса и Касса.

Мы с Пеллегрином стоим на площадке вдвоем.

– Гениально, – шепчу я, догадавшись, к какой уловке Пелл прибегнул, чтобы поговорить без свидетелей.

Пеллегрин впивается в меня напряженным взглядом. Белки глаз буквально светятся на фоне темной кожи. Передо мной вновь настоящий Пеллегрин, а не маска, которую он надел, когда мы покинули лабораторию.

– Времени мало, Иден. Когда Кассоуэри спустится на землю, ты должна отправиться следом, иначе Ава обо всем догадается.

Я не ошиблась насчет Авы!

– Где Финнли? Скажи мне?

Пеллегрин смотрит на меня с жалостью и участием… и я сразу понимаю, каким будет ответ.

– Она упала в сетку живой, Иден.

Его глаза поблескивают. Может, на них навернулись слезы?

– Она еще?..

Пеллегрин качает головой.

– Твой отец дал ей установку – напасть на Старка, пока он вел ее в медблок. В тот момент это можно было легко оправдать последствием галлюцинаций, которые вы как раз испытали на мосту.

Касс ступает на землю. Пора спускаться, но я не могу. Я должна выслушать Пеллегрина.

– Мне очень жаль, Иден. Старк импульсивен и с течением лет совершенно перестал понимать, что правильно, а что нет. Он сломал ей шею.

Мир перед глазами плывет.

Веревочная лестница, заросли, приближающаяся лодка превращаются в смазанные пятна белого, зеленого, серого.

Вокруг меня мелькают лица – Лонан, Феникс, Касс, Пеллегрин (он наверняка будет сопровождать нас на яхте) – загорелое, веснушчатое, бледное, черное.

Зажмуриваюсь, но вместо темноты вижу Финнли. И хотя вина лежит не только на моих плечах, из головы не идут мысли о подвесном мостике. О ее падении.

Я еще здесь, а Финнли умерла.

Добро, зло, чистота, грязь, радость, боль, скорбь, великодушие… они искажаются, смешиваются друг с другом, сливаются. В жизни так много палок о двух концах. Жизнь сама по себе – палка о двух концах.

Открываю глаза. Дышу. Стараюсь не винить себя в том, что я по-прежнему могу дышать, использовать бурю чувств, как источник силы, как разгорающееся пламя. Финнли не заслуживала смерти. И все, что я могу делать сейчас, – это творить благо жизнью, которая мне принадлежит, пока она не прервется.

Лодка сворачивает не вправо, а влево. Странно, когда мы проникли в пещеру на каноэ, я четко видела в той стороне джунгли, а не продолжение канала.

А теперь зарослей нет.

И мы не просто близко к берегу – мы оказываемся прямо у него.

– Снова биозащита? – тихо спрашиваю я, и Пеллегрин слегка кивает.

Невероятно. Я оглядываюсь… и от канала, постройки и даже пролива, через который мы выплыли, не остается и следа. Я вижу джунгли и низкий утес, а наша лодка устремляется в открытый океан, где в пятидесяти ярдах ожидает ультрасовременная яхта, освещенная яркими огнями.

Я никогда не стремилась к такому. Я вовсе не желала оказаться на яхте, готовой доставить нас к человеку, погрузившему мир в хаос. И даже не думала о том, что ввяжусь в миссию, от успеха которой зависит исход войны.

И я не могла предположить, что терзающая меня из-за Финнли вина – капля в океане по сравнению с тем, что я испытаю, если подведу отца.

Допустим, я провалюсь и меня раскроют.

Тогда его убьют. Из-за меня.

А я этого не хочу.

79

Я в жизни не видела таких судов: наполовину роскошная яхта, наполовину экспонат Нью-Йоркского музея современного искусства. Парус с прожилками швов смахивает на брюхо гигантского кита. Длинный и острый нос – мастерское сочетание эстетики и функциональности – способен пронзать и самые страшные волны. Прямо над ним красуется острая скульптура, устремленная в небо, она напоминает жуткий клюв, готовый поглотить все, что встретится ему на пути.

Мы с Пеллегрином поднимаемся на палубу среднего яруса. Иллюминаторы расположены так, что образуют странный, извилистый орнамент. Их столько, что стены почти не остается – сплошь выточены безупречно ровные окошки. Когда мы попадаем внутрь – сперва Феникс, Касс и Лонан, затем я и Пеллегрин, – последний запирает дверь. Мне еще не приходилось бывать на борту настолько шикарных яхт: интерьер в глубоких ванильных тонах, узкие доски паркета с вкраплениями орехового цвета.

– Эн-пэ-и, запад? – спрашивает у Пелла какой-то член экипажа.

– Подтверждаю! – отзывается Пеллегрин.

– Обживайтесь, – советует моряк. – Плыть будем почти всю ночь. Путешествие предстоит долгое.

Я смотрю на Пеллегрина в поисках подсказки – когда мы начнем действовать и сменим курс? – но выражение его лица непроницаемо. Для сохранности тайн это, конечно, хорошо, но для моей паранойи – нет.

– Присядешь? – спрашивает Лонан.

Остальные успели разместиться на диванах у правого борта.

Если я сяду, то засну. Если я устроюсь рядом с Лонаном, то, возможно, никогда не захочу встать, что слишком рискованно.

Но я… так… вымоталась…

Ответ, вероятно, написан прямо у меня на лице. Не успеваю опомниться, как Лонан берет меня за руку и ведет в кормовую часть, к длинной мягкой скамье с тремя декоративными подушками. Отсюда открывается вид на океан и остров. Наверное, днем любоваться этой картиной куда приятнее.

Лонан опускается на скамью и протягивает ладонь, предлагая присоединиться. Усаживаюсь и, придвинувшись к Лонану, утыкаюсь головой чуть ниже его ключицы. Какие у него классные крепкие мышцы! Лонан обхватывает меня рукой, привлекая к себе как можно ближе.

Однако недостаточно близко.

Мы оба изнурены, мы оба таем в объятиях друг друга. А я была права: мне вообще не хочется вставать.

Яхта набирает скорость, поднимается прохладный ветер. Жаль, что я оставила желтую кофту в тоннеле.

Лонан гладит меня по плечу, прогоняя озноб жаром.

– Рада снова тебя видеть, – шепчу я.

В голове вертится столько фраз, но без опаски можно сказать лишь эту. Надеюсь, что можно.

В свете луны видно его мягкую улыбку.

– И я рад тебя видеть, Иден. – Лонан опускает взгляд на цепочку с кольцом моего отца и проводит пальцем по изгибу металла. – Я тоже скучаю по своей семье.

Я цепенею. Лонан ведь уже рассказывал мне про родителей, с какой стати он опять о них заговорил? Он на что-то намекает?

Ключевое слово «тоже»: Лонан все знает.

Он в курсе, что кольцо принадлежит моему отцу. Как и потрепанное руководство, которое я таскала с собой повсюду.

Мой отец напрямую связан с разразившейся войной, но это не означает, что он ее начал.

Но мне придется молчать.

Война меня научила как минимум одному: другие люди не обязательно видят мир в черных и белых тонах. Некоторые, невзирая ни на что, хотят видеть только алые краски. Особенно если им часто причиняли боль.

А Лонан не отстраняется, а придвигается еще ближе, и больше мне ничего не надо.

Мы целуемся – нежно, осторожно, мягко. В касаниях наших губ нет ни нетерпения, ни страха, ни прощания, ни чистого облегчения, что мы оба сумели выжить. Мы целуемся потому, что достигли взаимопонимания – и неважно, что пока мы находимся еще в самом начале пути и наши тяжелые утраты оставили глубокие раны в нас обоих.

Мы набрались смелости вновь полюбить, прекрасно осознавая, каково будет друг друга потерять.

Не представляю, как долго все длится.

Я целую его, а потом начинаю дремать.

Я погружаюсь в сон, но внезапно пробуждаюсь.

Моя голова утыкается в жесткий бамбуковый подлокотник.

Голоса.

Переполох.

Меня мутит от резкого пробуждения от глубокого сна. Ничто не дается даром, победа достанется нам нелегко.

Мой нож – вернее, нож Лонана! – пропал.

Как и сам Лонан.

80

«Это – последний раз, когда ты можешь мне доверять. До тех пор, пока не найдешь лекарство», – сказал Лонан. На прощанье, тогда, в пещере.

Но лекарства не существует.

Значит, теперь я никогда не смогу ему доверять?

81

Я слышу голос Лонана. И хотя я осталась в люксе одна, я все равно разбираю все слова. Крадусь по винтовой лестнице, ведущей на верхнюю палубу – небольшое помещение с затемненными стеклами, настольными лампами и навигационным оборудованием набито до отказа.

– Меняй курс на личный остров Зорнова, – произносит Лонан, когда я шагаю к ним. – Ты понял или нет?

Удивительно, как обстановка меняет людей. Как мягкое сиденье, приглушенный свет и гладкая кожа сглаживают острые углы. Как нож у горла капитана яхты делает все с точностью до наоборот.

Мне еще не доводилось видеть эту сторону Лонана. Я знала, что она существует – он сам мне о ней рассказывал, – но притворялась, что ее нет. Впрочем, думать, что ограненный бриллиант не может играть на солнце всеми цветами радуги, попросту бессмысленно.

Касс тоже не бездействует. Он приставил нож к горлу старшего помощника, которого правильнее было бы назвать единственным помощником. Таким образом Феникс получает свободу маневров. Подозреваю, что Пеллегрин или мой отец специально подстроили так, чтобы членов экипажа оказалось в два раза меньше, чем нас.

– Я спрашиваю, ты понял?! – повторяет Лонан.

Его лицо каменеет, как в ночь нашей первой встречи, до того, как он решил, что мне можно доверять.

– По графику я следую к Эн-пэ-и, – выдавливает капитан, скашивая глаза на лезвие.

– График изменили наверху, – парирует Лонан. – У нас есть документ с подписями Уилла Андерсена и Зорнова.

– Не может… подделка, точно! – Капитан бросает взгляд на Пеллегрина, ища поддержки, но тот и не думает двигаться с места.

Капитан распахивает глаза еще шире, они сверкают, как сияющие за темными стеклами иллюминаторов огни.

– Вас накажут! Скажи им, Пелл!

Руки капитана покрыты татуировками с чем-то вроде самурайских мечей. Голос его звучит сухо, хрипло.

Пеллегрин невозмутим:

– Никаких фальшивок, Рекс. И нам следовало молчать – до поры до времени. Если хочешь оспорить приказ, я не стану тебе мешать! Но ведь ты и сам прекрасно понимаешь, что Зорнов тебя прикончит, когда узнает, что ты не подчинился.

Не самый лучший аргумент. Рекс явно думает, что неподчинением будет выполнение именно наших приказов.

– Если откажешься нам помочь, я сделаю так, что ты умрешь самой мучительной смертью, которую даже не способен сейчас вообразить, – Пеллегрин наклоняет голову. Его полуулыбка, как бы говорящая «шах и мат», явно приводит Рекса в бешенство. – Ну, что выберешь?

Рекс готов сдаться.

– Я не хочу ввязываться в вашу аферу. Ладно… Давай вперед, – произносит он и впивается взглядом в Пеллегрина, хотя нож в опасной близости от его горла держит Лонан.

– Нет!

Все поворачиваются ко мне.

У меня горят щеки. Я не знаю, что предложить, но не могу смотреть, как Пеллегрин, или Лонан, или даже Касс с Фениксом будут умышленно пытать человека. Неужели они найдут в себе силы на такое?

– Посмотрите на фото, – говорю я и указываю на два снимка.

Фотографии небрежно заткнуты за бамбуковую отделку на стене. На одной запечатлен так называемый «Космический корабль «Земля» – легендарный геодезический купол из тематического парка «Эпкот», на фоне которого стоит Рекс с изящной брюнеткой. На руках у Рекса – девочка в костюме принцессы. На втором фото я вижу младенца, лежащего на весах, – судя по тому, что его еще не успели обтереть, он совсем недавно появился на свет.

Собираю всю волю в кулак.

– Даже если мы еще не понимаем причин, Рекс стоит за то, что считает правильным… а не все ли мы за это боремся? Он не хочет нам помогать, однако умирать у него точно нет никакого желания, пусть он и говорит, что готов. – Голос срывается, но я заставляю себя продолжить: ведь пока меня внимательно слушают, а другой возможности может и не появиться.

– Он пытается сохранить честь. Думаю, мы должны ему это позволить.

На лице Рекса не дрогнет ни один мускул. А я-то решила, что, если незнакомый человек из кожи вон лезет, чтобы кого-то защитить, этот кто-то должен хоть как-то отреагировать.

Рекс не реагирует.

В отличие от Лонана. Нож он не убирает, но, встретившись с ним глазами, я различаю в них проблески сострадания.

– Даю тебе последний шанс, – произносит Лонан. – Если ты откажешься нам помочь, мы не станем тебя убивать, но бросим голодать на нижней палубе, пока кто-нибудь не обнаружит, что ты там заперт. У меня – богатый опыт в мореплавании, и я лишь прошу тебя дать нам координаты и поделиться информацией о защитной системе и охране. – Он обращается к Рексу, но посматривает на меня. – А если ты нам поможешь и все пойдет по плану, то ты останешься жив. И воссоединишься с семьей. Что скажешь, капитан?

Слезы – последнее, что я ожидаю от мужчины с самурайскими мечами на бицепсах, но сегодня такой день, когда от ожиданий столько же толку, сколько от банковских счетов при рухнувшей экономике.

– Несите морские карты, – говорит Рекс. – Я согласен.

Капитана и старпома караулят Лонан и Касс. Двое на двое, не больше, не меньше – так мы условились.

На главной палубе нас только трое – Феникс, Пеллегрин и я. Мы вытягиваемся на мягких скамьях и спим, разоряем холодильник с бутилированной водой, лакомимся порезанными манго и ананасами, жуем крекеры и роняем крошки на отдраенный деревянный пол.

А еще мы по очереди занимаем ванную. Я впервые с начала войны оказываюсь не в общественной ванной. Соскребаю с кожи соль, песок, грязь, собираю волосы в длинный «рыбий хвост», который всегда делала Эмма.

Зеркало ловит меня в ловушку. Вовсе не из-за царапин с синяками и даже не из-за костлявых плеч, а из-за матери, которая как будто глядит на меня вместо моего собственного отражения.

Я всматриваюсь в черты своего лица – ее лица, и время замедляет свой ход. В конце концов, Пеллегрин стучится в дверь и спрашивает, в порядке ли я. Такое чувство, что если я буду продолжать смотреть в зеркало, то смогу ее вернуть. И у меня опять будет полноценная семья. И я обрету прошлое.

Ее призрак, воспоминания… Их недостаточно.

Впрочем, так было всегда.

Беру себя в руки, ухожу из ванной комнаты.

Феникс крепко спит на скамье. Направляюсь к корме, где одиноко сидит Пеллегрин.

Здесь я задремала – на плече у Лонана.

– Мне вдруг стало интересно, – говорю я, падая на подушку. – Вы с моим отцом так осторожничаете… но наверху ты вел себя несколько иначе.

Скоро рассвет. Небо слегка посветлело, и я могу разглядеть белый шлейф, который тянется за яхтой.

Пеллегрин тоже смотрит на волны.

– Мы не можем вечно хранить все в тайне, – отвечает он. – Ава и Грей наверняка давным-давно очнулись. Мы с твоим отцом выждали удачный момент и рискнули. Надо же когда-нибудь действовать. А то, что мы с парнями надавили на команду… Думаю, у нас не было выбора.

– Ава просмотрит записи и узнает, что случилось. Что вы соврали Рексу.

– Ее смена начнется через несколько часов. И мы вообще-то не лгали. Зорнов ждет нас, однако из соображений безопасности он редко позволяет кому-либо, кроме строителей и своих помощников, ступать на остров.

– Но почему капитан не знает? Какой смысл скрывать от него?

– Капитанов слишком легко подкупить. А Рекс беспокоится исключительно о собственной персоне. Конечно, он не хочет страдать. Если он не знает, когда его очередь плыть к острову, то не сможет слить информацию тем, кто угрожает порезать его на куски. Если честно, ему же лучше.

Безжалостные люди, не поверив, что Рексу ничего не известно, все равно его покалечат, думаю я. Надо бы сменить тему.

– Ава и Грей, – произношу я в попытке сосредоточиться на чем-то менее кровавом. – Они в курсе?

Пеллегрин шумно вздыхает.

– Твой отец рассказал Аве правду, примерно ту же версию, которую скормили Зорнову. Ава постоянно лезет в чужие дела и делает поспешные выводы. Но по-моему, ей следовало оставаться в неведении.

Пеллегрин отводит взгляд. Такое ощущение, что он хочет что-то сказать, но медлит с ответом.

– Что еще? – спрашиваю я. – Выкладывай.

Он закусывает губу, продолжая молчать.

– Ава… – начинает он. – Ава верна как собака. Вдобавок я почти не встречал настолько проницательных людей, как она. Ава уже некоторое время подозревает, что мы что-то затеяли, и она не ошибается. Поэтому твой отец и раскрыл карты. Но Ава сразу сообразила, что он кое-что утаил. Вот в чем состоит проблема, Иден…

Конечно, ведь вся правда заключается в том, что папа – Волк-предатель, перебежчик. Это понятно и без слов.

– Папа не может рассказать самое важное, – догадываюсь я, – иначе план рухнет.

Пеллегрин кивает.

– Ава не поделится с Зорновым своими подозрениями, потому что она не входит в список тех, кто официально располагает данными для встречи. Но Ава определенно возьмет ситуацию в свои руки, если увидит на то вескую причину.

– Например… какую? Что она может предположить?

Впрочем, я уже знаю ответ. То, чего мы жаждем и наверняка бы сделали, если бы это помогло значительно повлиять на исход войны, а не просто уменьшить количество вожаков с пяти до четырех.

Слева, на горизонте, вспыхивает первый огонек. Я еще никогда не видела таких невзрачных рассветов: на небе нет ни облаков, ни птиц, ничего зрелищного. Солнце выкатывается вверх и занимает свое место, беззвучно разгоняя остатки ночи.

– Кое-что гораздо более жестокое, чем мы планируем осуществить, – отвечает Пеллегрин.

К горлу подкатывает тошнота.

Вот как мы повлияем на исход войны: мы станем таким солнцем.

82

Феникс, вздрогнув, просыпается и обхватывает голову руками.

– Хватит, перестань! – стонет он. Лицо его, в обрамлении выпавших из хвоста рыжих кудрей, морщится. – У нее слишком громкий голос… Пе-ре-стань!

Пеллегрин спит уже минут двадцать.

Ночью он в основном бодрствовал, поэтому я не хочу его тормошить.

Но я не уверена, что делать.

– Феникс? Что с тобой?

Он не отвечает, продолжая жмуриться и вжимать пальцы в виски. Я иду к Фениксу, кладу ладонь ему на плечо.

Он вздрагивает от неожиданности.

– Что случилось, Феникс?

– Я тебя почти не слышу, – произносит Феникс. – Алекса… Алекса! Если ты меня слышишь, перестань трещать!

– Но я – Иден.

Если он думает, что я – Алекса, то его состояние куда хуже, чем я полагала.

Феникс смотрит на меня, будто именно у меня крыша поехала.

– Алекса, – поясняет он, – у меня в голове. Несет какой-то бред, и я не могу заставить ее говорить медленнее. Что-то про твоего отца.

Я в две секунды срываюсь из рассветного «все-будет-хорошо» в паническое «настал-конец-света».

– Что? Что? – Феникс снова жмурится. – Эй, Феникс, посмотри на меня… Алекса, ты меня видишь? Я – на экране, да?

Хаос в голове Феникса упорядочивается.

– Она притихла. – Феникс прислушивается. – Она тебя видит.

– Хорошо. Алекса… ты можешь еще раз рассказать Фениксу о том, что произошло, но помедленнее?

Его глаза открыты, но таращатся в пустоту.

Я надеюсь, что он все запомнит.

– Феникс, чего ты так смотришь? – окликаю я его.

– Твой отец точно так же общался с Хоуп, когда она проснулась… кажется, в пещере. Он объяснил, как найти выход, помог преодолеть какой-то сложный лабиринт и открыть дверь. – Феникс ненадолго умолкает. – Алекса говорит, что укол ее временно парализовал, но сейчас она чувствует себя нормально.

Это, конечно, замечательно, но почему же Алекса запаниковала?

А если она связалась с Фениксом, то вдруг отец не может сделать это сам? Как и Ава.

Моя тревога возрастает.

– Ох… о-о-ох. – Глаза Феникса поблескивают в струящихся сквозь иллюминаторы лучах утреннего солнца, а на его лицо падает тень. – Ага. Подожди секунду.

– Что еще? – повторяю я, как испорченная, надтреснутая пластинка, которая с каждым мгновением ожидания трескается все сильнее.

Феникс трясет головой:

– Много всего. Алекса говорит, что по пути в кабинет твоего отца они с Хоуп услышали ссору… хотели переждать в коридоре, но обстановка только накалялась. Какая-то женщина обвиняла твоего отца в том, что у них нет записи с твоих линз. – Феникс хмурит брови, пытаясь сосредоточиться. – А потом она заявила, что яхта сбилась с курса.

Нет!

Плохие новости. Как наивны мы оказались! Почему мы надеялись на то, что Ава упустит столь важный момент!

Мы так старались ничем себя не выдать, но все разрушила одна-единственная ошибка.

– И что теперь? Она отправится за нами в погоню?

Феникс молча отводит взгляд и сглатывает.

– Я не тяну время, она просто спросила… Ладно, – он переключается на меня. – Иден, она… эта женщина выстрелила в твоего отца. Не знаю из-за чего и не могу сказать, насколько он пострадал. Алекса утверждает, что все произошло бесшумно. Когда ссора утихла, они с Хоуп заглянули в кабинет и обнаружили твоего отца в луже крови.

Я моргаю.

На глаза Феникса наворачиваются слезы. У меня их нет.

А должны быть.

– Алекса не уверена, что именно задумала та женщина. Она стояла к ним спиной и что-то говорила в микрофон, который они сейчас используют.

Я не разбираю его слов: они сливаются в гул, но он – ничто по сравнению с гудением в моей голове. В ней будто грохочет товарный состав, верещит перепуганный домашний скот, бушует катастрофический торнадо. Шум оглушает меня, и моя голова вдруг становится черной дырой, вакуумом, вместившим в себя все, кроме положенной ему пустоты.

Феникс касается моего запястья. Без теплоты, свойственной Лонану, однако я постепенно прихожу в себя.

– Твой отец еще не умер, Иден. Хоуп кого-то нашла, и его забрали в медблок.

«Еще не умер».

Он не мертвый – и никогда таковым не был.

– И насчет той женщины тоже не беспокойся, – продолжает Феникс. – У Алексы сдали нервы, когда она увидела, что случилось с твоим папой.

– Ава… она жива?

– Думаю, два дротика, попавших в цель, приводят к смерти. Хотя Алекса хотела ее вырубить.

Вспоминаю, с какой готовностью папа выхватил трубку, когда меня привел Грей. Наверное, он заранее разложил дротики по кабинету, чтобы в случае чего легко было до них дотянуться. А у Авы в крови наверняка еще оставался яд от первого дротика. Ничего не поделаешь.

– Вскоре после того, как твоего отца забрали, женщина перестала дышать. Алекса в истерике.

Зеленые, как нефриты, глаза Феникса поблескивают в свете солнца. Я опускаюсь на колени, чтобы Фениксу не приходилось задирать голову и щуриться, и устремляю взгляд прямо в линзы, которые ему установили.

– Алекса, – произношу я с такой уверенностью, какую в жизни не ощущала, – спасибо тебе.

83

Касс слетает вниз по ступенькам, но замирает на полпути.

– На горизонте земля! – сообщает он, свесившись с перил. – Готовьтесь!

И вновь скрывается на верхней палубе.

О моем разговоре с Фениксом он никак не отзывается. Похоже, Алекса «звонила» по выделенной линии. Однако, по ее словам, когда они с Хоуп заглянули в кабинет, Ава что-то говорила в микрофон… Может, Ава обратилась только к Фениксу? Из троих парней он – самый безобидный. Если она, конечно, не связывалась с каждым по отдельности и Феникс попросту не оказался в списке последним.

Пеллегрин просыпается и идет на штурм крутой винтовой лестницы. Понимаю, что он ничего не знает о случившемся с Авой и моим отцом, поэтому быстро пересказываю события. Пеллегрин вполголоса бросает пару ругательств.

– Наш план сильно пострадает из-за того, что отец не сможет вовремя давать указания?

Пеллегрин уже упоминал: папа должен подсказывать парням, как себя вести, чтобы убедить окружающих в том, что они под воздействием. А еще – следить за ходом встречи с доктором Марике и Зорновым. От его наблюдений зависит судьба кровокода – передам я его или нет и когда это произойдет.

Пеллегрин напрягается. Он слегка нервничает, что почти доводит меня до паники.

– План надо менять!

Я буквально вижу, как в его мозгу мелькают схемы и уравнения невероятной сложности, с которыми он способен справиться в мгновение ока.

– Ситуация пока не критична, – наконец, произносит Пеллегрин. – Но теперь перед тобой стоит еще более трудная задача. Лонан не сможет дать тебе знак, поэтому тебе придется следить за обстановкой самостоятельно. Причем не привлекая к себе внимания. По легенде, тебя тоже модифицировали, поэтому тебе нельзя казаться чересчур настороженной или разглядывать помещение.

Да, новости становятся все лучше и лучше…

Из иллюминаторов левого борта виден остров – узкий и вытянутый в длину. Он выглядит необитаемым и даже безмятежным. В сорока-пятидесяти ярдах от песчаного берега из воды выступает грозная череда острых камней. Рядом плавает странный объект.

– Что это? – спрашиваю я.

– Геодезическая сфера, – отвечает Пеллегрин. – Здоровенная клетка для ловли рыбы. Рыба проникает внутрь через маленькие треугольные окошки и попадается на крючки с приманкой, закрепленные на паре шестов.

Основная часть сферы, вероятно, тоже расположена под водой, подобно стальному айсбергу – и самому острову. Ежемесячным уловом Зорнова можно прокормить целый сектор, но нам приходилось питаться холодной овсянкой и заплесневелыми обрезками, которые нам подбрасывали Волки. Сколько же рыбы выбрасывают, сколько заключенных голодает лишь потому, что горстка людей объята жаждой власти?

В отличие от острова, который мы покинули накануне, на этом клочке суши мало растительности. Вожаки как будто заказали его лично для себя: гору песка посреди океана.

Здесь-то и расположен центр их империи, созданной из множества песочных замков.

Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что угадала. Остров – полностью искусственный, однако создали его иначе и для иных целей, нежели тот, с которого мы отплыли. В разработках отца говорилось, что поверхность должна стать местом отдыха для тех, кто будет постоянно жить под водой. Вдобавок он выглядит как самый обычный остров, а значит, непрошеным гостям будет нелегко его отыскать. Его никогда не нанесут на довоенные морские карты – идеальное жилище для вожака, который хочет притвориться особой королевской крови.

Через остров тянутся два ровных ряда пальм, которые упираются в гигантский особняк с панорамными окнами во всю стену. Я смотрю на геодезическую сферу и перевожу взгляд на резиденцию вожака: даже с такого расстояния видно, что газон аккуратно подстрижен, а подушечки на скамейках идеально взбиты.

Наверное, приятно жить в настоящем оазисе и ни капли не раскаиваться, что ради этого пришлось уничтожить мир.

Сама себе поражаюсь: я бы предпочла чувствовать раскаяние, а не блаженствовать в личном раю. Я бы сделала только такой выбор.

– Пришвартуемся чуть подальше. Там нас встретят Зорнов и доктор Марике, – говорит Пеллегрин.

Пока я размышляла о социопатах и домах их мечты, он успел набросать на салфетке замысловатую карту – но не с высоты птичьего полета, а так, словно айсберг «Атласа» разрезали сверху донизу.

– А отсюда можно попасть внутрь, – Пеллегрин рисует около особняка идеальнейшую крошечную звездочку. – Вход вполне впечатляющ и совершенно безопасен, – на салфетке появляется вторая звездочка, – поэтому до него Зорнов и Марике вас сопроводят, а затем вы разделитесь.

Ясно. Мы должны продемонстрировать доктору Марике, насколько надежно место обитания. Вот единственная причина (по крайней мере, в глазах Зорнова), по которой нам дозволено присутствовать на встрече. Мой отец наверняка был убедителен в своих аргументах, раз уж вожаки обращаются с доктором Марике столь «доверительно». Но может ли он как-то повлиять на ход событий?

Вожаки, разумеется, понимают, что полный энтузиазма, жаждущий работать ученый куда ценнее того, кто просто пытается не умереть. В любом случае встречу проводят якобы для того, чтобы убедить доктора Марике присоединиться к команде моего отца. А это, в свою очередь, подразумевает, что Марике может отказаться.

Оглядываюсь через плечо, проверяя, одни ли мы на палубе. Пусть Ава и мертва, но осторожность никогда не помешает. Если Старк или Грей успели что-то подслушать, нашей затее конец.

– А доктор Марике в курсе, что у меня… Он знает о передаче? – машинально накрываю карман с пузырьком пальцами.

– Конечно, – подтверждает Пеллегрин. – Будь начеку, постоянно ищи лазейки и быстро передай ему кровокод. Марике тоже будет наготове, но не пытайся привлекать его внимание заранее и не жди сигналов после.

Пеллегрин вздыхает. Можно подумать, что он сбросил с плеч тяжеленный груз, который теперь перекочевал на меня.

– Твой отец верит ему, Иден, поэтому и ты можешь ему доверять, – добавляет Пелл, и луч яркого света заставляет его глаза вспыхнуть. – Он прекрасно знает, что стоит на кону.

Я уверена: Пеллегрин подразумевал доктора Марике, а не моего папу, но не могу выбросить из головы то, что мне послышалось.

Отец прекрасно знает, что стоит на кону.

Он понимает, что пузырек крови – хотя нет, не просто крови – способен исцелить мир.

И знает, что умрет – и я тоже погибну вместе во всеми остальными, – если наше «предательство» обнаружат.

Но даже в этом утопающем, отчаянном мире, где власть берет верх над любовью, где людям режут глотки и где безумствуют Волки, я все равно хочу жить.

А значит, меня не должны поймать. Я не проиграю.

84

Меня окружают суровые лица.

Голубые, как лед, глаза Лонана смотрят холодно, строго.

От Касса исходит напряжение – как пар от раскаленного летним солнцем асфальта.

Даже невозмутимый Феникс закован в броню мрачной решимости, спрятав привычную беззаботность глубоко внутри, чтобы враги не разглядели сквозь трещины его слабые места. Пеллегрин остается прежним – однако это вовсе не означает, что выглядит он не устрашающе.

Яхта замирает у края длинного пирса. От человека, который изменит будущее, нас отделяет около сотни видавших виды деревянных перекладин.

Узнать Зорнова легко, хотя в пропагандистских материалах его явно делали выше и холенее. Выглядит он счастливым – а почему бы и нет? Он – король, живет в замке и принимает очередных простолюдинов, которые продлят его чудесную жизнь. Образ нарушает лишь тончайший порез на щеке. Представляю, как кто-то из многочисленных слуг Зорнова проводит опасной бритвой – самую малость затупившейся – с чуть бо́льшим нажимом, чем следует. Вроде как надо напомнить хозяину, что он по-прежнему смертен… и жизнь короля может оборваться в любой миг.

А спутник Зорнова ни капли не постарел с тех пор, как окончил учебу. Папа сохранил мало университетских фотографий, поэтому я помню их до мельчайших подробностей. А доктора Марике трудно забыть: волнистые светлые волосы, голубые глаза, длинный узкий нос и смуглая кожа, так странно контрастирующая с прорвавшимися наружу генами. Экзотическая внешность.

«Риим – наполовину голландец, наполовину ливанец, – говорил папа, когда фото впервые попалось мне на глаза. – Родился и вырос в Южной Африке».

Не представляю, сколько времени заняло путешествие из Кейптауна, но доктор Марике выглядит отдохнувшим. На лице – ни морщинки, на светло-розовой накрахмаленной рубашке – ни единой складочки.

Зорнов и Марике молча наблюдают, как мы цепочкой проходим по пирсу, словно мы какая-то официальная делегация. Но можно сказать, правда с натяжкой, что так оно и есть. Мы шагаем, как и положено отмороженным ПсевдоВолкам: с высоко поднятыми головами, видящими, но ничего не воспринимающими глазами, в тишине, которую нарушает лишь плеск волн о берег. Впереди идет Пеллегрин – единственный из нас, кому положено сохранять разум.

– Как раз вовремя!

Как странно видеть на лице Зорнова улыбку – настоящую, от которой светятся глаза. Он проскальзывает взглядом мимо меня, изучающе смотрит на Лонана.

«Вожаки на нем помешались, – сказал отец, когда мы сидели у него в кабинете, – и хотят заполучить парня в свои лапы».

За минуту до того, как мы выстроились на палубе, Лонан сплел свои пальцы с моими ровно настолько, чтобы успеть шепнуть «Будь сильной» мне на ухо.

Я должна сделать это и для него.

– Антон, – кивает Пеллегрин. – Рад снова встретиться.

Зорнов издает лающий смешок, который переходит в приступ хриплого кашля.

– Конечно!

Он протягивает руку, помогает Пеллегрину сойти с пирса. Но Пеллегрину не нужна его помощь. От этого жеста у меня к горлу подкатывает желчь – от крошечного поступка, который позволит Зорнову спокойно лечь спать и позволит вожаку убедить себя, что он – хороший парень.

Зорнов развернулся и, так и не представив доктора Марике и Пеллегрина друг другу, махнул двумя пальцами, мол, следуйте за мной.

Доктор не шелохнулся.

– Если позволите… – произносит он тем же мягким, но уверенным тоном, что и мой отец. – Благодарю вас всех за прибытие.

Зорнов замедляет шаг. Останавливается. Искоса окидывает взглядом Марике и сипло смеется.

– Желаете познакомиться? – Подозрение, вызов. – Остальными на острове вы интересовались не так сильно.

Доктор Марике и бровью не ведет.

– Они проделали долгий путь ради меня. Меньшее, что я могу сделать, – это узнать их имена.

Думаю, пытается побыстрее разделаться с самым важным. Пожать руки, совершить обмен. Лучше бы папа отдал кровокод Пеллегрину…

Но Пелл сказал, что отец доверяет только мне.

А если Пелл предпочел о чем-то умолчать, чтобы не ввязываться в рискованное предприятие?

Впрочем, неважно. Зорнов не заинтересован в шоу, поэтому ограничивается только Пеллегрином. Потом он фамильярно хлопает доктора ладонью по спине и небрежно манит нас за собой.

Зорнов явно настороже. А ведь это якобы дружеский визит, который он с нетерпением ждал, по словам Пеллегрина и моего отца.

Все будет гораздо сложнее, чем я представляла.

Мы идем по дорожке, вымощенной из идеально ровных прямоугольных плиток. Насчитываю пятьдесят четыре и сбиваюсь. Дорожка упирается в дверь, которую Пеллегрин обозначил на салфетке – вот искомая точка входа на пути к пункту назначения.

А стеклянный дворец Зорнова не так примитивен, как кажется на первый взгляд.

Зорнов взмахивает рукой. Двери автоматически открываются, покорные его воле. Мы переступаем порог особняка.

На белоснежной столешнице сверкает начищенная кухонная утварь. В центре помещения расположен большой стол-остров. На бамбуковом блюде нежатся гранаты и хурма, в красной керамической подставке аккуратно лежат свежие яйца. Отряд прислуги орудует сковородками и острыми ножами. В соседней комнате находится бамбуковый стол на двенадцать персон, однако накрыт он лишь на одного.

«Как тут тоскливо», – проносится у меня в голове.

Зорнов уводит нас из оживленной, залитой естественным светом кухни, и мы ныряем в лабиринт коридоров, изогнутых, как серое вещество человеческого мозга.

А в этом стеклянном доме гораздо легче спрятаться, чем я думала.

Во-первых, в местах, куда не попадают солнечные лучи, царит полумрак: тени сгущаются в углах коридоров, и приглушенный фиолетовый свет не спасает ситуацию. Но, очевидно, так сделано намеренно: чтобы вызвать затруднения у гостей Зорнова.

Во-вторых, стены неспроста стеклянные – на то, что творится снаружи, в общем-то, интереснее смотреть, чем наблюдать за тем, что творится внутри особняка.

Но это логично: ведь в самой резиденции почти ничего нет. Здесь пусто, как в склепе. Призраки, блуждающие по дому, привязаны лишь к столовой, к кухне и к прачечной.

Зорнов продолжает идти по коридорам. Как было бы удобно передать пузырек с кровью Марике именно сейчас… Но Зорнов крепко держит доктора Марике за плечи и всякий раз, когда Пеллегрин пытается к ним приблизиться, бросает короткое «Место!», будто Пеллегрин не человек, а дрессированный пес.

В конце концов мы выбираемся из недр этого лабиринта и попадаем в огромный, широченный холл с высоким потолком. Нас вновь озаряют яркие солнечные лучи.

По-моему, холл способен вместить больше сотни человек, однако служит он для утехи лишь одного.

Я смотрю в панорамное окно, откуда открывается невероятный, потрясающий вид. Каменные преграды по обе стороны острова, прибой, песок, ровные ряды пальм и тропических цветов и бесконечный океан.

Все в холле – современное, новенькое, чистое, за исключением антикварного кабинетного рояля. Видавшее виды дерево кое-где поблекло, клавиши пожелтели. Но на инструменте нет ни пылинки.

Зорнов отпускает доктора: на безупречной розовой рубашке темнеет влажный след руки вожака.

– Стоять на месте.

Он не обращается ни к кому конкретно, но мы замираем как вкопанные. Включая и доктора Марике. Зорнов, никак это не прокомментировав, направляется к роялю.

Во время своего прохода по особняку Зорнов даже не оглядывался на нас, но меня не покидало ощущение, что он пристально за мной следил. Пульс ускоряется, в горле пересыхает… но не успеваю я подумать, что вот он, мой шанс – возможно, единственный! – как Зорнов поворачивается к нам.

Затем он опускает голову и прикасается к клавишам. Я слышу шесть нот, медленных, звонких, напряженных, – и мелодия сразу оседает у меня в крови. Я никогда ее не забуду. Она похожа на предсмертную песню птицы.

Когда последний звук, самый низкий, еще продолжает отражаться от стен, в полу появляется отверстие. Я вижу винтовую лестницу, которая скрывается в глубине.

– Присоединяйтесь! – Похоже, что Зорнов, несмотря на паранойю, искренне воодушевлен.

Иначе и быть не может. Эта встреча на шаг приближает его к безопасному будущему, к вечной благодарности других вожаков.

– Лонан, проведи нас вниз.

Лонан подчиняется и спускается вниз по ступеням. Я следую за ним.

Я замечаю триумфальный блеск в глазах Зорнова. Легендарный капитан Сопротивления готов исполнять любые его приказы – теперь принадлежит ему, Зорнову, целиком и полностью! Лонан проиграл и никогда не посмеет ему противостоять! Я иду за Лонаном потому, что Зорнов должен верить в наш блеф, причем как можно дольше. Каким же наслаждением будет отнять у него этот триумф… и не только у него, если говорить начистоту. Вожаки утратят могущество, а за ними падут и остальные Волки – если мы подточим империю Стаи изнутри.

И мне нужно стать катализатором. Времени в обрез.

85

Когда мы оказываемся внизу, я с трудом сдерживаю возглас изумления. Мы находимся в прозрачном тоннеле: океан, удерживаемый прозрачными, почти невидимыми стенами, давит на нас всей своей мощью.

Насколько я могу судить, тоннель огибает весь остров. Стеклянный потолок теряется в вышине. Если бы не ряд вычурных светильников на полу, можно было бы подумать, что мы попали в развлекательный аквапарк. Представляю, как к стеклу, чтобы поглядеть на нас, подплывают разномастные морские обитатели – акулы, медузы и прочие жалящие и кусающиеся создания, недовольные тем, что человечество заперто по ту сторону.

Доктор Марике не в силах скрыть восхищение. Отделившись от нашей группы, он касается ладонью стекла. Мы спустились не очень глубоко: отсюда можно разглядеть поверхность воды, которая напоминает мне радужную открытку.

– Впечатляет, да? – Зорнов даже не удостаивает взглядом проплывающий косяк ярко-желтых рыб. – Если вы решите с нами работать, то получите апартаменты на верхних этажах – около кораллового рифа, который выращивает команда Уилла. Ради такого зрелища стоит просыпаться по утрам!

На то, чтобы не вздрогнуть при звуке имени отца, уходит вся моя сила воли. Могу лишь надеяться, что папа в порядке. Наверное, он не потерял слишком много крови. Мне кажется, что пузырек способен прожечь в кармане дыру. Насколько проще было бы все провернуть, если бы я могла вонзить в Зорнова шприц с седативным веществом. Увы, грубое нападение исключено. Встреча должна закончиться стопроцентной уверенностью Зорнова в успехе – а воткнутая в шею игла абсолютно не способствует укреплению доверия.

– Сюда! – командует Зорнов и ведет нас, как безвольных, покорных овец, к другой винтовой лестнице.

Теперь он старается не поворачиваться к нам спиной.

– Хорошенько осмотритесь, доктор, а я смогу понаблюдать за результатами из своей гостиной.

Мы упираемся в необычные двойные двери: обманчиво хрупкие решетки ручной ковки, сквозь которые струится бирюзовый свет.

Сердце колотится, в горле застревает ком. Доктор Марике стоит в четырех футах от меня, так близко, что становится смешно. Он скоро уйдет, Зорнов вот-вот его утащит. Мне нельзя упустить свой шанс, нельзя, нельзя…

Зорнов смотрит на дверь: у него нет выбора, ведь вход оборудован сканером сетчатки глаза.

Я нащупываю кровокод. Мгновенно вытаскиваю его из кармана. Сейчас или никогда: тянусь к доктору Марике, который держит руки за спиной, наготове. Он успевает коснуться неопренового чехла в тот самый момент, когда Зорнов пятится от сканера.

Мы с доктором вздрагиваем от неожиданности, пузырек выскальзывает из чехла. Почему я такая неловкая?! Если пузырек упадет на бетонный пол или я брошусь за ним – все будет кончено.

Как же я неосторожна!

Рефлекс не дает мне устоять на месте. Я хватаю пузырек и молюсь, чтобы не издать ни звука.

Вокруг царит такая тишина, что я слышу, как у меня в голове шумит кровь. Лучше уж так, чем битое стекло и красное пятно на полу.

Я не раскрою тайну.

Времени нет, и я прячу стеклянную емкость в карман. Доктор Марике сжимает чехол в кулаке так быстро, что я даже начинаю сомневаться, видела ли я это на самом деле. Двойные двери открываются, и Зорнов опять поворачивается к нам. Я не сдаюсь, я просто этого не могу. К глазам подступают слезы, и я смаргиваю их. Модифицированные люди не плачут.

– Подержи их за дверями минуты четыре, – обращается Зорнов к Пеллегрину. – Мы успеем настроить экраны.

– Надо мной не проводили процедуру… Я не вправе спускаться так далеко, как они.

Мы предполагали, что экранами будет заниматься Пеллегрин – таким образом он смог бы контролировать, изображение с чьих линз выводить. А вернее – скрывать, что я не активирована, иначе отсутствие меня в сети вызовет подозрения.

– А кто, как не я, может дать такие права? – скалится Зорнов, демонстрируя желтые зубы, и хлопает Пеллегрина по плечу: – Отправишься вниз без модификации. Покажи доктору, как далеко проект успел продвинуться с тех пор, как мы его воскресили.

Доктор Марике прочищает горло.

– Ничего страшного, – произносит он. – Не стоит из-за меня торопить события, если что-то еще не готово. Я вижу, что здесь осуществляется беспрецедентный научный прорыв… поэтому уговаривать меня не придется.

Он улыбается – спокойно, самоуверенно, и я вижу в нем что-то от моего отца. Интересно, доктор Марике перенял у него черты или наоборот?

– Но позвольте мне хотя бы попытаться. – Глаза Зорнова блестят азартом игрока, у которого на руках флэш-рояль, и мы прекрасно понимаем, что разговор окончен.

Неужели наша возможность изменить мир растаяла в воздухе?

Похоже, что у нас возникли действительно серьезные проблемы.

86

Раньше я очень любила букву «З».

Она означала засыпание и мирные сны.

Завораживающих тигров, забавных фламинго и выставки засушенных бабочек.

Знойные летние деньки, когда мы лакомились засахаренной цедрой лимона.

Зебр в Серенгети и компанию девчонок (причем всех их звали Зоуи, потому что у греков это слово обозначало «жизнь»).

Теперь «З» – противоположность жизни.

Это задор, зашедший слишком далеко.

Это день Зеро, смерть и потерянное счастье.

Это Зорнов и еще четыре вожака, которые забыли, что они тоже из плоти и крови и они, как и мы, обратятся в прах.

А что эта буква будет означать завтра?

87

Мой отец не стал бы отправлять нас – модифицированных или нет – на верную гибель. Я не столько переживаю из-за Пеллегрина (или из-за себя, если уж на то пошло), сколько из-за того, что меня, вероятно, раскроют из-за отсутствия видео. Крошечная ошибка может погубить все на корню, и тогда – прощайте, наши планы!

Может, Зорнову все-таки хватило «победы» над Лонаном?

Пеллегрин проверяет часы.

– У нас три минуты. Максимум шестьдесят секунд, и снова в строй.

Феникс сидит, положив руки на колени и уткнувшись в них головой. Касс меряет шагами проход у железных дверей. Мы храним молчание, хотя за нами пока не наблюдают. Я понимаю, насколько напряжена, лишь когда Лонан меня обнимает. Я – пламя, застывшее во льду.

Лонан приподнимает мое лицо, и невыплаканные слезы находят выход наружу. Их немало.

– Не получилось? – шепчет он.

Качаю головой, моргаю, пока слезы не останавливаются.

Лонан притягивает меня ближе и целует в макушку, убирает непослушные пряди волос за уши.

– Ты сможешь, – тихо говорит он. – Еще не конец, Иден.

Я хочу ему верить. Но я, как никто другой, знаю, что надежды и реальность не станут сплетаться воедино по твоему желанию.

Часы Пеллегрина начинают пищать. Мне пора отстраниться, сосредоточиться на том, чтобы продолжать играть свою роль… Если линзы Лонана подключат прямо сейчас, то на экране появится лишь моя макушка. Но мне сложно пошевелиться. Я упустила лучшую возможность справиться с заданием, и будущее повисло на тоненьком волоске.

Первым объятия разрывает Лонан. Замечаю, что для этого Пеллегрину пришлось коснуться его спины, и мне становится чуточку легче: значит, Лонан хотел быть со мной до последней секунды.

Мы возвращаемся в наш унылый ровный строй. В нашу печальную реальность.

– Началось, – бормочет Пеллегрин. – Идите по желтым линиям – зеленые, красные, синие и фиолетовые ведут в такие же отсеки, но пока – менее готовые. Демонстрация длится сорок минут и включает жилые отсеки, аквапонику и камеры виртуального пространства. Продолжайте уверенно шагать вперед и не останавливайтесь. И будьте поаккуратнее с Зорновым, он-то в любом случае выкрутится. Но не будем отчаиваться, хорошо?

Теперь – самое время моему отцу появиться в кабинете и подсказывать мне каждый шаг. Но я вспоминаю про Аву и про то, что она с ним сотворила. Ава все испортила, думаю я, и меня охватывает жуткая тревога. А ведь изначальный план казался не слишком трудоемким.

Наверное, меня должно обнадежить то, что я еще не утратила надежду и не скатилась в скептицизм. Но я чувствую, что не готова – и все.

Вперед.

Не слово, а выдох – огонь к фитилю. Нашу колонну возглавляет Лонан, за ним следуют Касс и Феникс. Пеллегрин и я замыкаем шествие. Мы оговорили это заранее: если я буду держаться позади, то Зорнов переключится на Касса или Феникса, если Лонана ему будет недостаточно.

Мы шагаем в темноту, освещенную тусклыми фиолетовыми лампами на металлических стенах. Коридор по ширине не отличается от первого, но создает душное, давящее впечатление – здесь нет стеклянных стен и иллюзии бесконечного пространства. Потолок и пол украшены параллельными неоновыми полосками, о которых нам уже сообщил Пеллегрин. Они ведут нас к резкому повороту – на сто восемьдесят градусов, – после которого мы выходим в некое подобие вестибюля, круглое помещение с прозрачными, менее давящими стенами.

От него разбегаются пять тоннелей разного наклона, образуя что-то вроде перевернутой «V», где верхний кончик – это наш желтый. Фиолетовый и зеленый, похоже, ведут на средний уровень, а синий и красный – на нижний. Я уже различаю в воде множество прочих тоннелей и других ответвлений.

Лонан, без малейших колебаний, шагает прямиком в желтый проход. Плавно уходящий вниз тоннель с каждым шагом становится темнее. Мы отдаляемся от нагретой солнцем поверхности. Вдруг ловлю себя на том, что постоянно задерживаю дыхание, пока у меня не начинает кружиться готова. Делаю я это, конечно, неосознанно, потому что нахожусь под водой, однако не мешало бы проверить качество кислорода.

А может, у меня начинается очередной приступ паники.

Вскоре мы оказываемся в огромном помещении, и я жадно втягиваю свежий воздух полной грудью. Все вокруг ярко-желтое, как пчелиный улей с гигантскими сотами на стенах, обрамляющих зеленый атриум. Над куполом мерцает вода. Я не ожидала, что здесь, внизу, все будет настолько масштабным. И сколько таких секций под островом? Пять? Насколько ограниченными были чертежи? – крутится у меня в голове мысль.

Проект моего отца – настоящий шедевр.

– Это крупнейший и наиболее современный аквапонический проект на планете, – громко произносит Пеллегрин якобы для доктора Марике.

На самом деле подсказывает нам, что делать.

Лонан, уловив намек, приближается к грядкам. Капуста, мангольд и прочие овощи всех цветов радуги растут прямо из рыбных аквариумов – их, наверное, не меньше сотни. Меня так и тянет сорвать что-нибудь и съесть.

Мы полностью обходим этаж, после чего Пеллегрин объявляет, что мы отправимся к «сотам».

– Доступ в личное жилое пространство будет активирован после прохождения трехступенчатой системы биобезопасности, – объясняет он.

Может, Зорнову и не нравится, что Пеллегрин самовольно взял на себя роль экскурсовода, но он пока не спешит и помалкивает.

– Однако в данный момент сенсор настроен распознавать лишь присутствие человека у двери.

Лонан мнется: ему не совсем ясно, куда именно идти – типичных дверей в атриуме нет, есть только матовые десятифутовые шестиугольные панели. Около каждой в полу располагается ярко-желтый шестиугольник. Лонан, Феникс и Касс их не замечают – или намеренно избегают. Я осторожно наступаю на один и… вжух! Часть панели отъезжает вниз. Стекло настолько ровное, гладкое, что даже вблизи кажется цельным.

Феникс шагает ко мне, но тотчас пятится назад: спасибо Пеллегрину, который вовремя подал ему знак! В мою сторону никто не смотрел, а значит, доктор не увидел, как открываются «соты». Лонан быстро становится на ближайший шестиугольник. Снова раздается «вжух», и Лонан скрывается внутри.

Мы, пожалуй, прошли уже как минимум половину. Жилые отсеки и что-то еще? Как там говорил Пеллегрин? Я получила уникальную возможность увидеть вживую папин проект, но мне очень хочется поскорее покончить с экскурсией.

Бесконечные отцовские разработки, чертежи, исследования, первые попытки (удачные и не очень), ошибки, которых можно было избежать – единственный способ подарить «Атлас» целому миру, а не только Волкам – находится в стеклянном пузырьке в моем кармане.

Каждая секунда, которую мы здесь проводим, важна, но я не могу избавиться от ощущения, что мы понапрасну тратим время и силы. Мне это надоело.

Жилые секции, в отличие от величественного атриума, довольно малы. Ты как будто попадаешь в ячейку выставочного зала старой «Икеи», изящной и девственно-чистой, но с панорамными окнами – и толщей морской воды за ними.

Из постройки торчат коралловые выступы, прямо как балкон для русалочки. Сплошная услада для глаз.

Парни расходятся по отсеку – две спальни, кухонный уголок, который сливается с гостиной, и ванная, – а я внезапно застываю на месте. Я словно получила весточку от папы.

Летом, после седьмого класса, я нарисовала отцу абстрактную картину из черных линий. Я изобразила на большом листе бумаги свое любимое воспоминание. Мама, папа и пятилетняя я – вернее, подобие наших силуэтов, – незадолго до того, как из нас троих осталось лишь двое. Пирс и чайка. Вода и волны. Рассвет, за которым, несомненно, последует закат – и так до бесконечности. Покой.

А сейчас моя композиция, в виде копии разумеется, занимает большую часть стены гостиной жилого отсека.

Линии расплываются перед моими глазами. Я не могу потерять и это – только не сейчас, после того как мой отец вернулся из мертвых. Я не смогу вынести того, что в случае неудачи здесь поселятся Волки и отголоски моего счастья будут приукрашать их жизнь. Волки уничтожили покой, как мой, так и всего мира.

Из ступора меня выводит звук глухого удара.

Я – одна в комнате, кругом тишина. Отнюдь не умиротворенная, а несколько иного рода.

Что-то не так.

Хочу окликнуть парней, но вовремя сдерживаюсь – вдруг чутье меня подведет? – и стремглав бросаюсь в примыкающую комнатку. А когда вижу, что произошло, то за долю секунды впадаю в панику:

– Касс… Нет, не трогай его!

Ударив Пеллегрина об оконное стекло с такой силой, что по прозрачной поверхности стекает струйка крови, Касс сжимает пальцы на его горле.

Меня он не слушает – да где же остальные?! – и Пеллегрин вот-вот отключится. Вытаскиваю серебряный футляр, выхватываю шприц с седативным веществом. Проверяю, не взяла ли случайно голубой – их нельзя перепутать.

Осторожность меня подводит.

Касс замечает мое отражение в стекле ровно в тот момент, когда я подношу иглу к его спине. Пеллегрин тяжело оседает на пол, едва-едва оставаясь в сознании, а Касс бросается на меня. Увернувшись от его стальных кулаков, отпихиваю серебряный футляр как можно дальше от нас обоих. Касс дергает меня за волосы, и мне становится страшно, не оторвет ли он вместе с ними голову. Но Касс набрасывает косу мне на шею и тянет. Перед глазами начинают плясать звездочки.

Собравшись с силами, бью локтями назад – в его ребра – и втягиваю в легкие воздух. Я свободна! Вонзаю шприц в бедро Касса. Он мгновенно падает мешком.

Мое дыхание по-прежнему поверхностное, рваное.

– Лонан! – зову я. – Лонан!

Что, если Феникс вырубил его в другой комнате? Я должна найти Лонана! Но, может, Лонан первым напал на Феникса? Надо было сперва подумать, а потом кричать. Соображай, Иден. Будь умной девочкой.

Лонан заглядывает в комнату, и – какое облегчение! – он явно потрясен.

Лонан смотрит на неподвижного Пеллегрина, переводит взгляд на оконное стекло, окрашенное кровью. Очутившись возле меня в мгновение ока, Лонан берет меня за руку. Я не успеваю его остановить. Его ладонь теплая, мягкая. Она дарит мне спокойствие и утешение, хотя я должна быть начеку.

Пеллегрин хрипит, пытаясь что-то сказать. Отчетливо слышны лишь какие-то обрывки фразы:

– Формула… лекарство. Если не выживу, то… в лаборатории.

Наклонившись к Пеллегрину, понимаю, что он потерял очень много крови.

– Ава, – произносит Пеллегрин уже четче. – Не мертва… – Глубокий вздох. – Не может быть…

Нет-нет-нет. Нет!

Если Ава жива, то нам конец. Наверное, она обманула Феникса еще тогда, на яхте, – и использовала Алексу! Значит, Алекса тоже под ее контролем. Что еще пошло не так?.. «Но Ава определенно возьмет ситуацию в свои руки, если увидит на то вескую причину», – предрек Пеллегрин. Он прав.

А последствия как для моего отца на штаб-острове, так и для нас на «Атласе»… В общем, дело плохо. Мы на грани катастрофы.

Пеллегрину нужен доктор – и не ученый, а самый обычный.

Пелл силится держать глаза открытыми, но веки его трепещут, норовя сомкнуться.

– Иден, – зовет он меня и вдруг стискивает мою руку: – Беги!

Но мне некуда податься.

Ладонь Лонана вдруг сжимается, едва не ломая мне кости. Я сразу все понимаю, как только заглядываю ему в глаза.

Вот так и приходит смерть. Первой умирает надежда.

88

Его глаза ничего не выражают. Голос, произносящий мое имя, кажется чужим. Он пуст, пуст, пуст…

ПсевдоВолк. Ненастоящий Лонан.

С трудом высвобождаюсь. Оглядываюсь по сторонам. Серебряный футляр лежит совсем недалеко, открытый, с двумя шприцами – янтарным и голубым. Но меня опережает Феникс. Он берет по шприцу в каждую руку. Лонан хватает меня за локти и удерживает на месте, хотя я отчаянно брыкаюсь.

Я – в меньшинстве. Два ПсевдоВолка, две иглы – все против меня. Ава, конечно, свято верит в то, что мы прибыли убить Зорнова. Особенно сейчас, когда голубой шприц у нас на виду. А как стопроцентно удостовериться в том, что Зорнов не умрет? Правильно, вколоть сыворотку кому-то другому – и подопытным кроликом стану как раз я.

– Знаешь, а перед смертью твой отец умолял за него попрощаться, – говорит Феникс, прокручивая шприцы в пальцах.

Феникс опять превратился в передатчик. Оружие-марионетка. И не может такого быть – я отказываюсь верить, что отец погиб, пока не увижу исчерпывающие доказательства. Если Ава врала, почему я должна верить ей сейчас? Вожаки, похоже, наобещали ей золотые горы и звезды с неба в придачу.

Из искр разгорается пламя, которого я от себя не ожидала. Вырвавшись из хватки Лонана, я бросаюсь прямиком на Феникса. Я пыталась быть осторожной, и куда это меня привело? Впившись в его слабую руку – ту, что с янтарным шприцем, – выворачиваю ее, пока игла не вонзается Фениксу в живот. Выцарапываю из второй руки смертоносный голубой шприц – даже отключаясь, Феникс до боли стискивает пальцы. Пока оружие у меня, оно не достанется Лонану.

Правда, Лонан еще сильнее хочет его заполучить. Он загоняет меня в угол, к панорамному окну, и бьет так, что я удивляюсь – почему ни череп, ни стекло, ни вселенная не разлетаются вдребезги? Кровокод чудом остается цел, но, наверное, ненадолго. Мне хватает скорости, чтобы ускользать, но Лонан вновь и вновь ловит меня.

Против меня – вся его мощь.

Весь его огонь.

И весь его гнев.

Направляю иголку подальше от себя – и от него, насколько такое вообще возможно. Я не желаю вкалывать ему сыворотку. Лонан уже перестал быть Лонаном… но я не хочу убивать его, зная, что где-то внутри него по-прежнему трепещет душа Лонана.

Но черта, проведенная на песке, может погубить и меня.

Понимаю это, когда Лонан выдирает шприц из моих пальцев.

Мы падаем, и я едва не расшибаю голову об пол.

Лонан нависает надо мной и встряхивает голубую сыворотку.

Я умоляю, лихорадочно ищу в его глазах хоть что-нибудь от того Лонана, которому всецело доверяю. Но его там нет. Последним, что я увижу в жизни, будет его безразличная улыбка, думаю я.

Игла опускается ниже.

И входит в эбеновую кожу. Пеллегрин каким-то образом сумел втиснуться между нами. Лонан отшвыривает Пеллегрина, как будто тот ничего не весит. Пелл отлетает к окну, и стекло наконец не выдерживает: по нему пробегает паутина трещин. Я откатываюсь дальше и обретаю свободу. Сколько же усилий приложил Пеллегрин? Он пошел на такую жертву ради меня?

Я осталась жива. Хотя не должна была.

Укол действует мгновенно. Вспоминаю спектакль со «смертью» Алексы. Сейчас передо мной разворачивается совершенно другая картина.

Остекленевшие, похожие на мраморные шарики глаза. Страшные, полные страданий хрипы. Скорченные, как ветки засохшего дерева, конечности.

Шприц подарил мне жизнь. Зато Лонан еще способен подарить мне смерть.

– Аварийный гидрозатвор активируется через десять секунд, – произносит ровный женский голос. – Соблюдайте правила безопасности. Зайдите за желтую линию.

Феникс и Касс лежат без сознания с нужной стороны, а меня, если я не сдвинусь хотя бы на дюйм, сейчас разрежет пополам… Пеллегрин находится у окна.

Впрочем, его уже поздно спасать.

– Пять, четыре, три… – считает голос. Сквозь паутину трещин просачиваются капельки воды – сюда жаждет попасть целый океан, и окно в любую секунду уступит его напору.

Я бросаюсь к двери, Лонан следует по пятам. Едва мы успеваем выбежать наружу, как затвор падает вниз, навеки отрезая от нас Пеллегрина и кровожадный поток.

89

Пеллегрин мертв.

Я должна думать о передаче кровокода и не привлекать к себе внимания, но вместо этого спасаюсь бегством от Лонана. Он исполнен решимости довести начатое до печального конца.

Выскакиваю из жилого отсека, лечу вперед, спрыгиваю на аквапоническую платформу. Листья хлещут по щекам, но я прибавляю скорость. Я намерена выбраться наружу. Наверное, подобные инциденты никогда прежде не случались. А если хоть какая-то опора не выдержит, то все зальет водой в считаные минуты.

Лонан не отстает. Я бегу вдоль желтой линии в вестибюль. Быстро преодолеваю расстояние по винтовой лестнице и одновременно молюсь, чтобы железные двери открывались автоматически. Только бы не напороться на их изящные, но острые выступы!

Двери, однако, распахиваются, но плавно и неторопливо. Я успеваю протиснуться, а Лонану приходится ждать. Хорошо, что у широких плеч и крепких мышц есть свои недостатки.

Набираю скорость, перепрыгиваю через ступеньку и оказываюсь в величественном приемном зале. Меня встречает лишь рояль. Разумеется, вожак и его уважаемый гость переждут хаос и останутся целехоньки. Лихорадочно кручусь, выискивая выход попроще, но ничего не нахожу. Вижу лишь вход в темный, запутанный лабиринт коридоров. Сунуться туда в одиночку – верная смерть.

Слышу шаги Лонана. Скоро он будет в зале. Шевелись, Иден… давай! Ты ведь хочешь жить!

Озираюсь по сторонам, думая, где бы спрятаться. Натыкаюсь взглядом на шестиугольник на полу: он находится возле огромного окна, из которого открывается романтический вид на пальмы и океан.

Систему безопасности разрабатывал Пеллегрин, и если внизу расположена подводная среда обитания, то аварийный выход должен быть именно здесь.

А если я ошиблась, то мой провал будет, по крайней мере, зрелищным.

Шестиугольник придает мне уверенности. Я несколько раз была свидетелем того, как Пеллегрин мастерски скрывал истину за пеленой иллюзии. Зал подсвечивают лампы – так мягко, что их можно принять за рассеянный солнечный свет.

Я делаю вдох и стремглав кидаюсь прямо в окно, готовая разбиться насмерть.

Но этого не происходит.

Стеклянная панель бесшумно отъезжает в сторону, и мне в лицо ударяет теплый соленый бриз.

Лонан быстр, но я опередила его. Наверное, ненадолго.

Тем не менее я и не подозревала, что в число моих достоинств входит скорость. Впрочем, раньше у меня не было такой мотивации выжить. Дышать больно, мышцы ног горят так, что я их почти не чувствую, но я продолжаю бежать по идеально ровной дорожке. Пальмы и цветы, которые я вижу боковым зрением, превращаются в расплывчатые пятна.

Дорожка внезапно обрывается, как будто вымостивший ее человек не ожидал, что остров может перейти в заводь.

Песок мешает мне. Но дело не только в нем – я само воплощение изнуренности. Лонан, который, в отличие от меня, имел возможность потренироваться – мне-то было негде, берег в моем родном городе заминировали, – с легкостью меня настигает.

Я падаю на песок, распластываюсь, не позволяю себя поднять обратно – я очень тяжелая ноша.

Стать таковой мне несложно.

За Берча. Эмму. За мой дом.

За все то время, когда я считала себя сиротой и когда в качестве утешения у меня была лишь кровь в пузырьке, пара зубов да потрепанная книжка.

За Пеллегрина, который умер ради меня.

За Лонана. Как страшно он будет сожалеть потом, когда все останется позади, сколько боли он испытает.

Но мы уже переступили черту, я не позволю всему окончиться вот так.

Поэтому я продолжаю упрямо бороться. Лонан хватает меня за бедра – я вжимаю их в песок, тянет за плечо – я прохожусь локтем по его ребрам. Я отбиваюсь, упираясь пятками, цепляясь пальцами, пока мне не начинает казаться, что я сломаюсь.

И мы скатываемся в воду.

Лонан не останавливается.

Я стараюсь заплыть к частично скрытой под водой геодезической сфере – ловушке для рыбы, которую увидела еще с яхты. Если удастся залезть внутрь – и удержать Лонана снаружи, – я смогу то цепляться за верхние перекладины, чтобы набрать воздуха, то нырять поглубже, пока Лонану не надоест меня ловить или пока кто-нибудь не решит мне помочь. Надеюсь, хоть что-то из вышеперечисленного случится до прилива, иначе я не доберусь до суши. Но я должна попытаться. Другого выбора у меня попросту нет.

Руки Лонана длиннее и сильнее моих, расстояние между нами стремительно сокращается. Я в жизни не плавала наперегонки так яростно. Клетка приближается.

Но на ее дверце висит замок размером с мое сердце.

Я ужасно устала, у меня кончились пути к спасению, но я продолжаю бороться. Лонан хватает меня за плечи, толкает прямо на жесткие прутья. Цепляюсь за сталь, с трудом карабкаюсь вверх, как по лестнице, но никак не могу нормально вдохнуть. Лонан тяжелый, он тянет меня вниз… и вдруг перестает.

Что еще такое?

Лонан ловит мою цепочку и натягивает – она врезается мне в горло вместе с широким обручальным кольцом папы. Еще немного – и мне конец. Лонан дергает цепочку, но она не выдерживает и рвется… Я свободна! Выныриваю, жадно хватаю воздух.

Лонан – Ава в голове Лонана – не сразу понимает, что случилось. Я вдыхаю как можно глубже и плыву к берегу, яростно работая руками.

Меня настигают, когда мои ноги почти касаются дна.

Соленая вода жжет глаза, горло. Лонан посильнее Хоуп, ему проще меня утопить. Бью коленом так, чтобы заведомо выиграть время. Глоток воздуха… жизнь.

Лонан корчится от боли.

Хватаю его за волосы одной рукой, а ногтями второй впиваюсь в горло – на шее Лонана выступает кровь.

– Почему ты хочешь меня убить?! – кричу я, глядя на Лонана в упор. – Что я тебе сделала, Ава?! Чем тебе помешал мой отец?.. Чего ты пытаешься добиться? Ты испортила Зорнову деловую встречу! Ты думаешь, что он обрадуется?

Лонан окунает меня под воду и держит, пока сверкающий на ее поверхности солнечный свет не превращается в мушек, пляшущих перед глазами.

Царапаю запястья Лонана до крови. В воде расплывается красное пятно.

– Лонан, стой! – снова кричу я, когда мне удается вынырнуть и сделать долгожданный – и бесполезный – вдох. – Прошу тебя, во имя всего, хватит!

Вода, мерцающий свет, мушки, темнота.

Нет никакого «во имя всего». Нет никакого «хватит».

И вдруг – чудо.

В один миг его ладони сжимают меня стальными тисками. А в другой – они опять принадлежат ему, я сразу это чувствую. Он подхватывает меня на руки – бережно и нежно, и я обмякаю. Мои слезы остались в океане, мне больше нечего проливать.

– Иден… Иден! Нет!

В его голосе – страх, паника.

Лонан. Он снова со мной.

Он вытаскивает меня на берег и склоняется надо мной.

– Не оставляй меня, – умоляет он и мягко целует мою шею, виски, запястья.

А может, он все еще что-то ищет… Ну и ладно. Пусть.

– Прости, прости меня, прости!.. – раз за разом повторяет он, уткнувшись в мои волосы.

Но воздух, который мне нужен, дабы хоть что-нибудь произнести (и которого Лонан меня уже лишил), что-то совсем не спешит возвращаться в мои легкие. Не желает томиться в теле человека, наверное, раз уж обрел свободу.

Он улетает прочь, и я вместе с ними.

90

Просыпаюсь, окутанная тусклым бирюзовым светом. Я – одна. Я нахожусь в комнате, точно такой же, как та, где все закрутилось. За стеклянной стеной, мимо кораллового выступа, проплывает ярко-фиолетовая медуза с длинными щупальцами. Мой сон охраняет детский рисунок, который словно гарантирует мне, что завтрашний день принесет покой.

Но это не обещание, а просто надежда. Завтрашний день не гарантирует покой, а временный покой не гарантирует, что у меня вообще будет завтра.

Но если меня оставили здесь, чтобы я очнулась и отдохнула, значит, меня пока не раскрыли. Я лежу под одеялом; на столе стоит бутылка «Хейвенвотер» и нетронутая тарелка с едой. Сколько времени я валялась без сознания? Где остальные? Нас пока не убили, и мы до сих пор на острове.

Наверное, я еще не подвела отца.

Руки и ноги затекли – как и все тело, – но я нащупываю в кармане стеклянный пузырек и понимаю, что он уцелел. Удивляться, наверное, не стоит – первый я носила с собой два года, пока он не разбился у порога логова Волков. А кровокод наверняка сделали из очень прочного стекла.

Кровь и стекло. Накатывают воспоминания.

Гидрозавеса, должно быть, выдержала, если нас не затопило. На полу комнаты нет следов крови, но что творится в другой? Или Пеллегрин остался лишь в моей памяти – образами, которые никогда не померкнут? Боюсь, что до конца дней своих не смогу избавиться от сцен, что проигрываются в голове.

Сбрасываю одеяло. Мне жарко, я взмокла. Начинаю дремать. Когда я соскальзываю обратно в объятия темноты, то вижу кошмары, которые, кажется, не собираются меня отпускать.

91

Проснувшись, я мгновенно настораживаюсь.

Слышу звук, с которым сдвигается в сторону автоматическая дверь, и распахиваю глаза. Ко мне никто не бросается, никто меня не зовет. Из гостиной доносятся тихие и мерные шаги. А потом я вижу лицо. Мне приходится напрячь память, чтобы его вспомнить. Эта женщина – приземистая, низкая, но весьма внушительная – работает у Зорнова на кухне.

В тот момент она вроде бы резала фрукты.

– Вас ожидают наверху, – произносит она.

На ее мизинце виднеются буквы «С-А-Б-А». Она была одной из нас. Интересно, сделали ли из нее ПсевдоВолка? Сомневаюсь, что Зорнов позволил бы необработанному человеку жить на его острове.

– Вожак желает с вами побеседовать.

Желудок сжимается от спазма. Вообще-то мне нужна не только еда, но кроме нее, у меня сейчас ничего нет. Тянусь к простоявшей здесь черт знает сколько времени тарелке. Беру крекер.

– А это вы мне принесли?

Женщина не улыбается, но, похоже, моя догадка ее приятно удивила.

– Вам следовало поесть раньше. Поторопитесь. Следуйте за мной, пожалуйста.

Я поспешно срываю с веточки горсть виноградин, запихиваю в рот куски банана, а затем покидаю комнату.

Иду за Сабой. Сопротивляться бесполезно. Если она ПсевдоВолк, то в случае необходимости ее с легкостью используют против меня – я в этом уже прекрасно убедилась. А еще, если доктор Марике до сих пор находится на острове, было бы хорошо выбраться из подводной среды обитания обратно на сушу.

Саба шагает вперед, не оборачиваясь. Я поедаю фрукты. Сердце колотится. Как же быстро я преодолела этот путь в прошлый раз. А вызывал ли Зорнов Лонана и остальных? Надеюсь, что они в порядке.

– Саба?

Она вздрагивает, услышав свое имя. Наверное, отвыкла.

– Что с мной будет?

Зорнов в курсе: он наверняка знает про пузырек, а больше за мной никаких грехов не числится, насколько я помню.

Дождавшись, когда железные двери приоткроются, мы проскальзываем в просторный зал, смахивающий на аквариум наоборот. Вода снаружи светится особенно ярко – думаю, уже наступило утро.

– Что со мной будет? Я…

Саба меня перебивает:

– Что бы ни случилось, не смотри ему в глаза, пока он сам не обратится к тебе. Он так требует.

И она умолкает. Я могу надавить, попытаться что-то выведать, но ничего не делаю. Лучше приберечь силы для встречи, где мне придется отвечать, отвечать и еще раз отвечать.

Но у меня нет ответов. Только вопросы.

92

Саба приводит меня на второй этаж, в просторную комнату с белыми стенами и, конечно же, панорамным окном с видом на океан. Слишком красивое помещение для человека, который разрушил мир.

Слишком чистое и, если можно так сказать, открытое.

И слишком пустое, безликое для вожака, для одного из тех, кто отнял все у остальных и теперь может заполучить что угодно. Над белоснежным столом даже нет картин, хотя Зорнов мог бы прибрать к рукам Сикстинскую капеллу. Единственный примечательный предмет – громадная низкая люстра: завораживающий шедевр из тысяч черно-белых ромбов, которые свисают с бесчисленных нитей и поблескивают в лучах солнца.

– Воды нам не захватила? – приветствует Зорнов Сабу.

«Нам» – это, очевидно, ему и доктору Марике.

Зорнов и Марике сидят возле стола в не самых удобных на вид креслах, напоминающих современные троны.

Саба ставит меня на нужное место – кладет руки мне на плечи и направляет к участку в десяти футах от обоих мужчин, откуда я могу видеть лицо как одного, так и другого. Потом Саба бесшумно выскальзывает из комнаты. Наверное, собирается принести воду. Она возвращается с парой высоких матовых стаканов, до краев наполненных ледяной водой. Вместо благодарности Зорнов сует в рот соломинку. Доктор с улыбкой кивает.

Я в жизни не видела, чтобы человеку было настолько неуютно в кресле, как доктору Марике. Он почти ничем себя не выдает – разве что постоянно постукивает ногой по полу. Зорнов вряд ли что-то заподозрит. Мое сердце бьется в том же ритме. По крайней мере, не мне одной хочется побыстрее отсюда убраться.

– Иден.

Неужели Зорнов удостоил меня такой чести? Он – человек, который не желает утруждать себя лишним рукопожатием и обращается к своим гостям по имени, только если они голландско-ливанские доктора, способные выстроить для него нерушимое будущее.

Но что же мне делать? Смотреть ему в глаза или нет? Дни, когда любые его прихоти исполняются, скоро подойдут к концу. Мне плевать, чего он требует, понимаю я, и наши взгляды встречаются. Его – сталь, грозовые тучи без малейшего проблеска света.

– Я ведь был на похоронах твоей матери, Иден.

Он не моргает.

Вот и первый удар. Будь сильной, Иден, не дай ему тебя сломить.

– Подарил твоему отцу бутылку скотча, – продолжает Зорнов. – Мы связаны больше десяти лет, и он один из немногих, кому я могу безоговорочно доверять.

Отец не выпил тот скотч. Бутылка годами стояла на верхней полке кухонного шкафчика и пылилась. Папа к ней не притрагивался.

– Поэтому, – произносит Зорнов, отчеканивая каждый слог, – я хочу услышать от тебя правду, Иден. – Он стискивает подлокотники с такой силой, что костяшки белеют. – Ответь мне на несколько вопросов.

Я понимаю, что начался суд.

Мне кажется, что сквозь ткань кармана явственно проступали очертания кровокода, хотя я знаю, что это не так. А доктор Марике… он же на стороне моего отца, верно? Он не предал нас ради расположения вожаков?

– До моего сведения довели информацию, что на твоего отца напала его коллега – Ава.

Точно, Ава. Зорнов думает, что я понятия не имею, кто она такая.

– Трагическая ситуация, но в ходе разъяснительной беседы выяснилось, что упомянутая коллега убеждена в правомерности своих действий.

Облегчение, причем двойное. Во-первых, если бы папа умер, Зорнов сказал бы об этом иначе.

«Твоего отца убили», а не «на твоего отца напала его коллега». И во-вторых, если речь сейчас пойдет о подозрениях Авы о покушении на Зорнова, то кровокод здесь ни при чем. Значит, доктор Марике не предал папу. Опасность еще не миновала, но если я буду осторожна, то смогу сохранить наш план в тайне.

– Ты прибыла на мой остров со шприцем с голубой сывороткой. – В меня впивается свирепый взгляд. – Почему?

Держу голову высоко, смело смотрю Зорнову в глаза.

– Мне сказали, что он может понадобиться для самозащиты. Что, собственно, и произошло.

Ответ его вполне устраивает.

– Кстати, – произносит Зорнов, – мне доложили, что перед отбытием все вы прошли необходимую процедуру, но ты – что вряд ли совпадение, дочь Уилла – прибыла сюда в полном сознании. То есть твой отец солгал мне, и Пеллегрин не провел процедуру?

– Мой отец никогда не лжет, – отвечаю я.

Но меня уже мучают сомнения. Да, иногда люди вынуждены хранить секреты и молчать, но лучше поступать так, чем корыстно врать. Однако секреты – это шаг в сторону от чистосердечной правды.

– Пеллегрин обработал меня прямо на глазах у отца, но позже сказал мне, что вколол мне особую вакцину. У меня осталась голограмма как доказательство, можете посмотреть.

– И о решении Пеллегрина дать тебе вакцину твой отец не знал?

Осторожнее, Иден.

– Мой отец – очень осведомленный человек, но я даже не представляю, что творится у него в голове. До того как меня отправили сюда, на ваш остров, я вообще думала, что он мертв. Так что отец не привык рассказывать мне все и сразу.

Мой тон и едва завуалированное обвинение застают Зорнова врасплох. Он пытается скрыть собственную неуверенность за покашливанием. «Ты был на похоронах моей матери и забрал у меня отца… и сделал так, чтобы я чувствовала себя сиротой!» – хочу я закричать ему в лицо.

Но я сдерживаюсь. Пусть прошлое говорит само за себя.

И пусть Зорнов услышит следующее: «Уилл бросил дочь в бараке. Уилл заставил ее поверить в его смерть. Уилл создал для меня рай. Уилл не стал бы отправлять ко мне свою дочь, чтобы меня убить».

Зорнов перемешивает тающий лед соломинкой и прищуривается. Он меня изучает – как я делала с отцовским руководством – целую вечность и даже больше, выискивая трещины, скрытые за ними тайны.

И точно так же – как и я с той книжечкой – он видит лишь то, что хочет.

На его каменном лице отражается облегчение, он опять сверкает желтыми зубами и хрипло смеется:

– Как же нам всем повезло! Ты выжила… ну а из тех молодых людей вышло неплохое оружие, весьма неплохое.

Согласна. Впрочем, под «нам» он имеет в виду себя и партнерство с моим отцом, которое утратил бы в случае моей гибели.

– А вы, юная леди, меня впечатлили, – изрекает Зорнов, тыча в мою сторону соломинкой.

Интересно, чем? Тем, что не прогнулась перед ним, что мне хватило дерзости бросить ему вызов? Тем, что и впрямь выжила, хотя до сих пор не понимаю, что заставило Лонана опомниться и не разорвать меня на куски?

– Мне срочно нужен кто-то на замену, в штаб. Ава понесла наказание за причиненный ущерб и разлад. Теперь моя новая Ава – ты, Иден.

Его слова – яркая этикетка, лоск, но я слышу то, что он не говорит вслух: я знаю слишком много, меня нельзя отправить обратно в лагерь, мне вкололи вакцину и меня не сделали ПсевдоВолком. Может, он впечатлен, а может, хочет держать врага поближе.

Однако спорить я не собираюсь.

Особенно когда в итоге окажусь на одном острове с отцом.

Зорнов встает первым, за ним – доктор. Давай, Иден!

Я собираю волю в кулак, чтобы не дрогнуть, хотя сейчас я – сплошной комок нервов. Зорнов идет к столу, чтобы поставить стакан, в котором еще не растаяли кубики льда.

Я вытаскиваю пузырек, предусмотрительно держа его параллельно запястью, и доктор Марике это замечает. Когда Зорнов поворачивается к нам спиной, Марике встает и направляется ко мне.

Доктор улыбается и протягивает мне руку.

– Благодарю за оказанную мне услугу. – Наши ладони соприкасаются: кровокод – между ними. – Вам столько пришлось пережить, Иден, но вы отлично справились. – Доктор отстраняется и ловко прячет пузырек в кармане, я не успеваю и глазом моргнуть. – Кому доверяет Уилл, тому доверяю и я. Буду рад присоединиться к проекту.

Понимаю истинный смысл этой реплики: Марике поддерживает нас, а не вожаков.

Он просто вынужден подбирать слова так, чтобы сохранять видимость лояльности Стае. В моей груди как будто вспыхивает солнце, и мне становится сложно удержать все надежды и чаяния внутри, не выплеснуть их наружу.

Зорнов же не видит ничего, кроме собственных прихотей. Он вызывает Сабу, требует принести скотч со льдом. Зорнов обрадован: ведь никто не собирается его убивать!.. В итоге он теряет контроль над ситуацией и не замечает, как почва под его ногами начинает крошиться. Ему стоило бы беспокоиться не о смерти, а о том, что остаток жизни ему придется провести в мучениях.

Мне его почти жаль. Почти.

Но я вспоминаю о Пеллегрине.

О Финнли.

И о Берче.

Сколько жизней успело оборваться! Сколько людей гниет в лагерях! Сколько Волков превратились в хищников-людоедов лишь ради того, чтобы не стать добычей. Вожаки получили свое счастье, которого хватило бы на долгие годы, за счет жизней других.

Зорнов поднимает бокал, упиваясь моментом.

– За жизнь! – провозглашает он и проглатывает скотч.

За жизнь.

93

У края пирса меня ждет белая яхта с парусами, смахивающими на брюхо кита.

Лонан, Касс и Феникс уже на борту – со вчерашнего вечера, говорит мне Саба по пути, чтобы отправиться в плавание, как только закончится моя встреча с Зорновым.

Меня вызвали на допрос, потому что во время переполоха лишь я оставалась в сознании и действовала по своей воле. В общем, именно я вызвала подозрения.

– Здесь я вас покину, – объявляет Саба, когда мощеная дорожка сменяется деревянным пирсом. – Удачи!

После встречи с Зорновым она изменилась и стала вести себя со мной более дружелюбно, что ли… Наверное, все дело в том, что случилось несколько минут тому назад.

Киваю, неспособная выразить благодарность иначе. Если я открою рот, то непременно себя выдам. Лучше хранить тайны под замком, пока я не буду совершенно точно уверена, что их можно выпустить наружу.

Пирс пуст, одинок. Я бреду по нему, окруженная призраками, хотя рядом со мной должен идти Пеллегрин. Странная смесь чувств – надежда и осознание, какой ценой она досталась. Ничто не дается даром, особенно – свобода. И я так устала! Проспала бы целую вечность.

Меня приветствует капитан Рекс. Касс и Феникс, распластавшиеся на скамьях главной палубы, не шевелятся. Капитан предлагает мне фрукты, рыбу и кучу деликатесов, хотя во время нашего первого плавания он не был столь щедр. Должно быть, он тоже узнал о случившемся.

– Тот парень постоянно о тебе спрашивает, – говорит капитан, указывая долькой яблока в сторону кормы.

Оборачиваюсь и вижу Лонана. Он таращится на меня так, будто я – привидение.

– Иди. Тарелка никуда не денется. – Капитан забрасывает дольку в рот и продолжает, жуя: – Кто-то ведь должен управлять кораблем.

И он поднимается на верхнюю палубу.

А я остаюсь наедине с Лонаном. Настоящим Лонаном.

– Я пойму, если ты не захочешь приближаться. – В его голосе звучит боль, хорошо мне знакомая. Так бывает, когда слишком много эмоций исчерпали себя. – Твой отец сказал, что Ава мертва. Он рассказал мне… все… Я не… я больше не… – Лонан сглатывает, осекшись.

Не причинит мне боль. Не убьет.

– Не надо, – отзываюсь я. – Я запрещаю тебе меня отталкивать.

Признаюсь: отделить кошмары от истины, с которой они плотно сплелись, не слишком легко. Ладони Лонана на моем горле, пустые, ничего не выражающие глаза… но я ни за что не позволю кошмарам победить. Мы все переживем, нам просто нужно утопить те страшные воспоминания в новых. В истинных.

Подхожу ближе, усаживаюсь на скамью. Лонан не опускается рядом, пока я его не приглашаю и ему не становится предельно ясно, что я этого хочу. Мы наблюдаем, как остров уменьшается в размерах, а затем полностью исчезает из виду.

– Не знаю, как передать тебе, Иден, насколько мне жаль.

Чувствую, как Лонан ищет мой взгляд, и, наконец, перестаю глядеть на бескрайний океан.

– Это был не ты. Ты бы не стал.

– Нет, это был я.

– Нет, не ты. Ава.

На его лице – невероятная скорбь, вина.

– Я должен был сопротивляться сильнее. Должен был лучше себя контролировать.

– Ты не мог.

– Если бы не Хоуп и не твой отец… – Голос Лонана срывается. – Мне очень жаль… Ужасно себя чувствую.

К моим глазам подступают слезы. К его – тоже.

Лонан рассказывает, как Хоуп расслышала через динамики мои крики и побежала за помощью. Грей выстрелил в Аву дротиком, увидев на экране, что творилось с Пеллегрином. Однако без пароля Овна Грей не мог отменить приказы, а попытавшись связаться с моим отцом, понял, что того заперли в камере вместо Алексы.

Оказывается, мой папа не умирал и даже не был ранен. Сколько же лжи нам убедительно скармливали! Когда вполне живая Алекса очнулась и начала звать на помощь, Ава обманом заставила отца отправиться за ней – и заперла дверь, как только он отвернулся. В лаборатории Ава откорректировала Алексу в своих целях и связалась со мной через Феникса. Никто и не понял, почему она так долго выжидала, а не натравила парней на нас с Пеллегрином еще до нашего прибытия на остров. Ладно, причину мы все равно никогда не узнаем.

Получается, что Ава действительно «понесла наказание». Теперь она точно никому не помешает: ни на острове, ни где бы то ни было еще.

Лонан рассказывает, что его параметры достигли критического уровня и папа был вынужден перепрограммировать Лонана вручную, возвращая его в исходное состояние.

Но Лонан – настоящий Лонан – пришел в себя.

Да уж, Ава постаралась, но в последнюю минуту отец спас меня. И Лонана.

– То, что случилось, не имеет никакого значения, – говорю я.

Тот ПсевдоВолк не был Лонаном.

– Мне так жаль, Иден. Прости меня… Ты едва не умерла из-за меня, у тебя на шее остались синяки… Ты почти сутки была без сознания. Боже мой, Иден!.. А самое плохое, что виноват все-таки я. Ты – единственное, что со мной случилось хорошего за эту войну, и я чуть тебя не убил.

Лонан умолкает и замыкается в себе, погрузившись в свои мысли.

– Эй! – зову я, но Лонан слишком далеко – и не докричишься. – Э-эй!

Он поднимает взгляд. Голубые глаза блестят.

– Ты мне доверяешь? – спрашиваю я.

Вижу, что ответ будет «да».

– С того самого момента, как ты бросилась за Алексой в океан.

– Тогда доверься мне в том, что и я тебе доверяю, Лонан. Мы выжили, а значит, теперь мы сумеем справиться с чем угодно. Ты – не виноват. Это был не ты.

Между нами – меньше трех футов, а кажется, что целый океан. Я хочу быть к Лонану ближе – гораздо ближе, чем с кем-либо раньше. Даже ближе, чем с Берчем. Это, наверное, нечестно по отношению к нему. Воспоминания о его смерти никуда не уходят, продолжая терзать меня где-то на грани сознания. Но война, исчертившая лицо моего отца новыми морщинами, изрезала и меня. Я уже не та, кем была с Берчем.

Его гибель в каком-то смысле переместила меня туда, где я уже никогда не стану прежней Иден.

У Лонана тоже есть шрамы. Мы оба иссечены, сломаны, разорваны и скреплены лишь верой, надеждой.

Я падаю, качусь по скользкому склону, а потом позволяю себе оставить прошлое позади.

– Хочешь сесть поближе? – похлопываю я ладонью по свободному месту на скамейке.

Лонан медлит. Хочет, чтобы я оставалась в безопасности.

– Больше всего на свете, – тихо говорит он.

94

Брезжит рассвет – по небу над безбрежным, необъятным океаном растекаются розовые, оранжевые, золотые краски. А впереди виднеются девственный песок и бьющиеся о берег волны.

Нас встречают четверо. Перегибаюсь через поручень, чтобы получше их рассмотреть.

Грей.

Алекса.

Хоуп в моей желтой кофте, с небольшой урной в руках – наверное, там прах Финнли.

Папа.

– А это?.. – спрашивает Лонан, присоединяясь ко мне.

– Да, – отвечаю я.

«Да» – слишком слабое слово. Его недостаточно.

Знать, что отец жив, и видеть его живым – совершенно разные вещи. Я подсознательно боялась в это верить. Но сейчас я вижу папу своими собственными глазами. На его лице вспыхивает улыбка – ярче солнечного света, – и я знаю, что ее вызвала я.

На берегу мы превращаемся в клубок из сплетенных рук и слез. Папа и я, Алекса и Касс, в которого она утыкается. Касс пробегает ладонью по ее волосам, стискивает ее в объятиях. Воскрешение из мертвых, как ничто иное, обладает силой стирать все былое, дарить возможность начать с чистого листа. Касс и Алекса продолжают стоять на берегу, не размыкая объятий, ну а мы уходим в сторону бывшего логова: здесь мы и обоснуемся до получения новых известий.

– У нас куча дел, – произносит папа, обращаясь ко мне и к Лонану, когда мы оказываемся в кабинете.

Доктор Марике взломает кровокод, как только прилетит в Кейптаун. Коллега отца из Новой Зеландии – еще один человек из той самой доверенной тройки, который стоял у истоков технологии кровокода, – разработал сложную базу данных, которая поможет рассортировать ученым всю информацию.

Стефан Монро позволил доктору Марике возглавить проект «Алтас», и теперь они планируют начать создание восемнадцати новых искусственных островов. Экологические убежища, разумеется, не смогут вместить все население земного шара, но с их помощью мы сумеем изменить исход войны.

Все должно уже вот-вот завертеться.

Когда доктор Марике сел в вертолет, папа отключил доступ к трансляции с линз ПсевдоВолков, причем не только Зорнову, но и остальным вожакам. Союз не намерен тратить время попусту и взламывать машину пропаганды Стаи: тактика будет совершенно иной. Очень скоро Союз предложит места в убежищах первой тысяче Волков, которые решат переметнуться на нашу сторону.

И что самое лучшее: вожаки больше никогда не попадут на собственный остров. Координаты есть только у Рекса, и никто не сумеет перекупить его, предложив большую цену, чем мой отец. Папа отыскал семью Рекса и уже запустил процесс, благодаря которому Рекс и его родные воссоединятся.

Есть еще невероятное количество разных фрагментов и деталей: на первый взгляд они кажутся несущественными, но мой отец настаивает, что это не так.

«Представь себе песчинки, Иден, – сказал он мне. – Когда их много, из них можно выстроить что угодно».

Ему предстоит выполнить много работы. Как и всем нам. Мы верим, что поступаем правильно. Когда крепости вожаков падут, мы откроем клетки и выпустим птиц на волю.

Когда началась война, я думала, что потеряла все.

Думала, что мои шрамы несовместимы с жизнью и у меня нет дома, нет семьи.

Ничего – навечно.

Это – начало конца.

Благодарности

Хочу выразить признательность лучшим литературным агентам, о которых можно только мечтать. Холли Рут и Тейлор Хэггерти – спасибо за веру в меня, за терпение, доброту, прозорливость и мудрость. Мне не хватает слов, насколько я благодарна, что такие замечательные агенты на моей стороне.

Мэри Пендер из голливудского United Talent Agency – спасибо, что столь яростно сражалась за мой проект в мире кино.

Всем из Paramount и Appian Way, особенно Натаниэлю Поузи, Дженнифер Дэйвиссон и Леонардо Дикаприо, – спасибо за все, что вы сделали в поддержку этого проекта.

Хизер Барор-Шаприо – за всю работу, что ты проделала, дабы издать мою книгу во многих других странах.

Спасибо моим чудесным издателям – я благодарна каждому из вас.

Эмилие Роудз и моей прекрасной команде из Harper – спасибо, что дали «добро» этой книге. Также благодарю вас за все то, что вы в нее добавили! Огромное спасибо и тем, кто работал за кадром, особенно Алисе Жерман, Джону Говарду, Саре Кауфман, Элисон Клаптор, Джине Риззо и Бесс Брасвелл.

Моим невероятным критикам. Жасмин Варга – спасибо за то, что всегда без промедления готова и рада читать. Аманда Оливьери – спасибо за рвение, с которым ты изучала каждый черновик, и за все обсуждения новых идей. Элисон Черри – спасибо за меткие подсказки и невероятную поддержку, которую ты оказывала мне все эти годы.

Моей команде поддержки, чей энтузиазм подкреплял мою страсть: Салима Алихан, Кори Райт, Джейд Тиммс, Лола Шарп, Лиза Кейн, Чайна Деспейн, друзья из Lodge of Death Retreat – спасибо вам! Я благодарна и тем, кто дебютировал вместе со мной, с кем мы бок о бок шагаем по этой дороге, в частности Кирстен Орландо, Стефани Гарбер, Лана Попович, Эмили Бэйн Мерфи, Анна Примаза, Джилли Гэгнон, Челси Седоти, Хицер Качински, Карли Сорозиак и Кирстен Сикарелли.

Бренту Боуэну, который, возможно, и не вспомнит свои слова, перевернувшие мою жизнь: «Подумай о том, чтобы написать книгу».

Скарлетт и Дугласу из Austin Java – спасибо, что отпраздновали со мной окончание этой книги.

Келли Лигго – спасибо, что избавила меня от десятка тысяч мышечных узлов в шее.

Моим родителям, бабушкам и дедушкам – за веру в то, что я справлюсь со всем, что задумала, и за поощрение моих мечтаний.

Моей сестре – читателю, чье мнение для меня важнее всего.

Эндрю – спасибо за то, что ты всегда безмерно терпелив, уступчив, чудесен и готов прийти на помощь. Я благодарна тебе за поддержку и за веру в то, что я не зря трачу время за рабочим столом, и неважно, издадут меня или нет. Ты – лучший муж, о котором только можно мечтать.

Джеймсу – я каждый день благодарю Бога за то, что он сделал меня твоей матерью. Моя любовь к тебе не умещается в сердце.

И наконец, Иисусу Христу, который дарует мне надежду и покой: неважно, потоп ли, голод ли, одиночество ли, я верю, что никогда не останусь с «ничем, навечно». Мне нужен только Ты.

Content

Кайла Олсон
Империя из песка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

Благодарности