Сергей Лукьяненко, Ярослав Веров, Игорь

Операция «Вирус»

Ласковые мечты полуночи

Сергей Лукьяненко

Я от того проснулся, что Рюг во сне тихонько завизжал. Вначале я вспотел, страх высыпал по коже ознобистыми пупырышками, потом раскрыл глаза и присел на кровати – спиной прижимаясь к стене, а руки выставив перед собой. Сна как в помине не было.

Но это был всего лишь Рюг. И визжал он так, понарошку, то ли приснилось ему что-то противное, то ли вспомнилось. В свете от окна его бритая макушка слегка поблескивала, и до меня сразу дошло, что мы не в моей комнате, и даже не у Рюга, а у русского Ивана.

Верите не верите, а мне как-то сразу легче стало. Я сидел, смотрел на блестящую голову Рюга и раздумывал, не намазать ли её зубной пастой, или фломастером написать какое-нибудь слово. Но тут Рюг дрыгнул ногой, сбрасывая одеяло, и тихонечко сказал: «Ой!» Не просыпаясь, конечно.

И мне сразу расхотелось над ним издеваться. Я встал, подошёл к двум составленным вместе креслам, на которых Иван постелил Рюгу, наклонился над ним и тихонечко подул в ухо. Это всегда помогает, я знаю, мне так Вузи делала, а я однажды проснулся, и увидел.

Рюг замер и задышал чаще.

– Дрыхни, – сказал я ему погрубее, но тихо. Чтобы Иван не услышал, что кто-то не спит, и чтобы Рюг во сне мою грубость почувствовал. Когда говорят ласково – это плохо. Это почти всегда опасность.

Рюг теперь нормально спал, наверное, я ему все плохие сны выдул.

Я подошёл к окну и посмотрел в сад. Было тихо, мамаша с Пети небось уже спали. Где-то далеко кричали про дрожку, привычно и скучно.

Вот только что-то было неправильно. Совсем-совсем неправильно, я это чувствовал и мучился, но никак не мог понять, в чём дело. На всякий случай решил подойти к двери в спальню Ивана и послушать.

Тут-то до меня и дошло.

За дверью тарахтело, шипело, булькало. Негромко и совсем не страшно. Я облизнул губы, и покосился назад. Но Рюг сладко спал.

Стало так завидно, что я пожалел, что не разбудил его.

– Иван… – зачем-то сказал я.

Обидно было до слёз! Ну как же так! Почему?

Дверь к нам он запер, только всё это ерунда была. Объяснял же я ему, что двери нигде не запираются, а он… «на полчаса работы»… И забыл. Вот так всегда, стараешься, а тебе не верят!

Я немножко подёргал дверь, чтобы на той стороне с задвижки соскочил стопор. А потом повернул ручку, и дверь легко открылась. Мне всё-таки хотелось верить, что это полная ерунда, что мне примерещилось, и сейчас Иван от шума проснётся, вскинется на постели и громко спросит: «Лэн, что, не спится? Слушай, по ночам детям надо спать, а не пугать мирных постояльцев!»

Но Ивана в спальне не было, конечно же. Потому что звук мне не померещился, шёл он из ванной, а ещё там шумела вода.

У меня ещё немножко оставалась надежда, что Иван не успел. Что он только раздевается, или сыплет в воду «Девон», или размышляет, стоит ли… Он же умный мужик, не какой-нибудь дрянь-человечек!

И я сиганул через всю комнату, чуть не налетев на кресло, которое Иван зачем-то оттащил к окну. Само окно было зашторено, и света в комнате было чуть-чуть – из холла да из щёлки плохо прикрытой двери в ванную.

Глупо это было, конечно. Как Вузи говорит иногда, приходя с вечеринки: «Ах, как хотелось обманываться!»

Лежал Иван в ванне, в горячей зелёной воде, от которой воняло «Девоном», голый, красный, с глупой блаженной улыбочкой на лице. Из полуоткрытого рта стекала слюна, тоже густо-зелёная, значит, все по правилам сделал, закусил «Девончиком». А приёмник стоял на полочке и радостно шипел.

Дело, конечно, не в том, что он шипит и булькает, про это каждый пацан знает. Это просто побочный эффект, а всё дело в волнах, которые слег излучают. Мне-то ничего, на детей, говорят, он почти не действует, даже если в ванну забраться.

А вот Ивану нравилось. Он то улыбался, то хмурился, то что-то бормотал неразборчиво.

– Иван, – сказал я зачем-то. Словно он мог меня сейчас услышать…

– Где Буба? Он мне срочно нужен… – тихо, но разборчиво прошептал Иван. Ему было сейчас хорошо и интересно.

А я смотрел на него, и мне было так паршиво! Словно со мной эта беда случилась!

Ну почему, почему именно Иван?

Надо было мне к нему пораньше подойти, до того как Рюг пришёл, ну, вместо того, например, чтобы в саду играть в спасателей из сериала «Марсианские пустыни», рассказать всё ещё раз, про то, что слег – это такая гадость, которую даже один раз нельзя пробовать, а то хуже мёртвого станешь, может, он и понял бы, но не мог же я всё растолковывать, когда взрослому пытаешься что-то рассказать, они никогда не верят, они же все – взрослые, они себя самыми умными считают, и попробуй переспорь, когда тебе только одиннадцать лет и ты ходишь в коротких штанишках и ешь кашу на завтрак, ничего бы я не смог, не поверил бы мне Иван и всё равно забрался бы в эту вонючую зелёную воду, а теперь стой, хлюпай носом, только Ивану уже всё равно, слишком много в нём любопытства и слишком мало терпения, любопытным быть просто, и лезть куда не надо – тоже, а быть терпеливым – трудно. Почему-то все думают, что если человек всё на свете хочет узнать и немедленно, то это здорово, а если он просто живёт себе спокойно, занимается своими делами, а в чужие не суётся, то он дурак, всё равно, десять ему лет или целых сорок, и не с Иваном первым так случилось, только он ведь и впрямь хороший, его жалко, он же не виноват, что хотел всё узнать и сразу, лучше бы он просто отдыхать приехал, а не разнюхивать, тоже мне Джеймс Бонд фигов, он бы, может, был не таким хорошим, но был бы, а теперь его просто нет, мутная зелёная вода и мускулистое тело, вот и всё…

Я вздрогнул, потому что увидел: Иван чуть приоткрыл глаза. Только он смотрел не на меня, а сквозь, куда-то далеко-далеко, куда его утащил слег.

– Пеблбридж… – прошептал Иван. Помолчал немного и добавил: – Оскар…

Я даже всхлипнул, таким он был сейчас глупым и несчастным, со своим придуманным Оскаром Пеблбриджем, а ещё у него на груди были шрамы, значит, он воевал, а у меня отец тоже был военным, мама думает, что я его совсем не помню, только это неправда.

Конечно, мало ли как было, может, даже Иван и папа друг в друга стреляли, только на самом деле это не важно, война это война, а дружба это дружба, Иван ведь и впрямь старался быть моим другом, значит, не мог я его оставить гнить в зелёной воде…

Привстав на цыпочки я потянулся к полочке, хотел выключить приёмник, потом вспомнил, что это вредно, и просто закрыл подтекающий кран горячей воды. Когда ванна остынет, Иван сам очнётся. Только я не хотел после этого с ним разговаривать, ничего уже нельзя было бы сделать, кончилось бы тем, что я разревелся бы…

На самом деле я и заплакал, выскочив в спальню, и долго стоял у окна, чуть раздвинув штору и глядя на луну, потом мне почудилось, что Иван уже очнулся и стоит за спиной, голый, страшный, с безумными глазами… Я повернулся и взвизгнул на всякий случай, но его там не было, конечно, слег так быстро не отпускает.

Тогда я подошёл к телефону и быстро, чтобы не передумать, нажал кнопочку повтора. Номер набрался, и мне ответил скучный заспанный голос:

– Алло, отель «Олимпик»…

Такого я совсем не ожидал. И от растерянности бухнул первое, что в голову пришло:

– Соедините с Оскаром Пеблбриджем… пожалуйста…

В трубке помолчали немного, потом раздражённо сказали:

– Какой номер, мальчик?

Номера я не знал, и поэтому только всхлипнул и повторил:

– Пожалуйста… я один дома… пожалуйста.

Конечно, женщина разжалобилась и через полминуты переспросила:

– Оскар Пеблбридж? А ты не шалишь, мальчик?

– Нет, – сказал я.

– Соединяю, – сказали мне, и в трубке раздались долгие гудки. Я обрадовался тому, что угадал и что друг Ивана, Оскар, и впрямь жил в отеле, только ещё неизвестно было, в номере ли он…

– Да! – сказали громко и раздражённо.

Голос был неприятный, совсем не сонный, но раздражённый, и я заколебался.

– Опять… – произнёс человек куда-то в сторону, и я понял, что сейчас трубку бросят.

– Извините, пожалуйста, – громко крикнул я в телефон, – извините, вы знаете Ивана?

Наступила тишина, потом незнакомец вкрадчиво спросил:

– Знаю, а ты кто, мальчик?

Тут я сообразил, что, может быть, это вовсе не Оскар, и ответил вопросом на вопрос, хоть это и очень некультурно, меня мама всегда ругает за такое:

– А вас как зовут?

На той стороне провода приглушённо советовались, потом мужчина сказал:

– Я Оскар Пеблбридж. Кто ты? Откуда знаешь Ивана?

– Вы его друг? – поинтересовался я и решил, что если он скажет «да», то я нажму на рычаг.

– Как оказалось – да, – задумчиво ответил Оскар. – Честное слово.

У него вдруг в голосе прорезалось что-то от Ивана, и тогда я решился. Назвал адрес, объяснил, как войти, чтобы никого не разбудить, попросил приехать быстрее. Даже пятки у меня вспотели от страха, когда я это делал. Только что ещё оставалось, не врачей же вызывать?

Оскар помолчал, потом спросил:

– Можно я приеду с другом? Он хороший человек.

Я представил Ивана, какой он здоровый и сильный, и сказал:

– Ладно.

В ванную заглядывать я больше не стал, вместо того пошёл и разбудил Рюга. Он никак не хотел просыпаться, видно, ему снилось что-то хорошее, а когда проснулся и выслушал, то чуть меня не убил.

– Ты же говорил, он не такой! – возмущённо шипел Рюг, одеваясь. – Ты же… ты…

Понятно всё, конечно, у него отец слегач, но разве я виноват? Может, Рюг это и поймет к утру, но сейчас он завёлся.

– Я сматываюсь, – открывая окно, сказал он. Подумал и предложил: – Пошли, я знаю, где доспим…

Значит, не до конца на меня обиделся, раз с собой зовёт! Но я помотал головой. Больше всего мне хотелось, чтобы Рюг остался, но просить его толку не было.

Пока Рюг спускался по водосточной трубе, я смотрел в окно, а потом пошёл и снова заглянул в ванную. Я боялся, что Иван захлебнется, но ванна для него оказалась слишком мала, и голова торчала наружу. От воды уже пар не шёл, и видно было, что слег его отпускает.

– «Девон» на туалетной полочке – таблетку в рот, четыре в воду, – прошептал Иван. Я пулей вылетел в спальню, словно Иван и впрямь предложил слега мне, а не своим глюкам. Уселся на подоконник – если что, то можно попробовать выскочить, и стал ждать.

Видел бы меня сейчас Иван! Насмехался, крысой мускусной обзывал… Ну и что теперь? Он, взрослый и смелый, лежит с открытым ртом, а я пытаюсь ему помочь, хоть и маленький… и трусливый, наверное…

Оскар со своим другом пришли минут через десять. Хоть я и знал, откуда они в дом войдут, но не смог их заметить. Только когда в дверь заскреблись понял, что уже в доме.

Ох и попало бы мне от мамы! А Вузи вообще бы шкуру спустила!

– Это кто? – спросил я через дверь.

– Оскар, – послушно ответили мне. Как в шпионском фильме, и я немножко успокоился.

С виду Оскар был мужик неприятный, лупоглазый, костлявый, светловолосый. Но вроде не слегач. С ним пришёл какой-то толстый старик с тростью и в тёмных очках, хотя была ночь. Они остановились на пороге и уставились на меня, Оскар держал одну руку в кармане, я понял, что там пистолет, и попятился.

– Ну-ну, – дружелюбно сказал старик. – Не бойся, Лэн. Ты храбрый мальчик. И очень помог Ивану.

– Ему уже не поможешь, – ляпнул я.

Старик и Оскар переглянулись.

– Мария… – негромко сказал Оскар старику, – я полагаю…

– А тебе не надо полагать, – отрезал Мария. – Лэн, дружок, если хочешь, то можешь позвать маму или сестру.

Я понял, что они уже всё про меня знают.

– Не надо, – сказал я. – Мне попадёт.

Мария понимающе кивнул:

– Где Иван?

– В ванной, – я даже удивился такому вопросу. Мария кивнул Оскару, и тот, не вынимая руки из карманов, пошёл к Ивану. А старик вздохнул, сел в кресло, задумчиво посмотрел на меня.

– Мальчик, скажи, Иван – хороший человек?

Я кивнул не раздумывая.

– Вот и я так думаю… – вздохнул старик и уставился в окно. В ванной пару раз звонко хлопнуло, словно кого-то били по щекам, потом послышалась невнятная ругань на незнакомом языке.

– Это же ничего не значит, – попытался объяснить я, косясь на дверь в ванную. – Хороший, плохой, а когда слег попробуют, то всё…

– Думаешь? – заинтересовался Мария.

Я промолчал.

– Неверное, было решение, – грустно сказал Мария. – Неверное… А как найдёшь правильное, не ошибаясь…

Из ванной показались Оскар и Иван. Оскар был весь в брызгах зелёной воды, злой и сосредоточенный. Иван, в одних брюках, мокрый и взъерошенный, казался пьяным. Он посмотрел на меня, потом на Марию, без всякого интереса. Оскар уронил Ивана на кровать, тот присел, тяжело, словно куль с мусором, упёрся руками и тихонько хихикнул. Потом ещё раз. Старик молча смотрел на него сквозь чёрные очки, Оскар брезгливо отряхивал руки, но далеко не отходил.

– Это слег, товарищи! – торжественно сказал Иван, словно кому-то ещё не было ясно. – Это машинка, которая будит фантазию и направляет её куда придётся, а в особенности туда, куда вы сами бессознательно – я подчёркиваю: бессознательно – не прочь её направить.

– Понятно, – сказал Мария.

– Чем дальше вы от животного, тем слег безобиднее, но чем ближе вы к животному… – Иван уронил голову на грудь и замолчал. Потом уставился на старика с лёгким удивлением. Видно, отходить начал. – Я для вас не авторитет, – вяло продолжил Иван, – но найдутся те, кто поверит…

– Кто-то будет пытать людей в тёмных подвалах, – мрачно сказал Мария. – Кто-то обнимать гурий в садах… – он покосился на меня и не закончил. – Да. А кто-то – спасать мир, побеждать слег и объяснять глупому начальству страшные тайны… которые начальство давно знает.

Иван ничего не понимал. В его фантазиях, наверное, тоже были Оскар, Мария, я, и сейчас его мечты так спутались с реальностью, что разделить их он не мог. Смотрел на нас, тёр переносицу, хватался за лоб, и молчал.

– Я виноват, – тоскливо сказал Мария. – Нельзя было тебя посылать, Иван. У тебя с Амальтеи остался этот комплекс… работать под самим Быковым – не шутка. И ведь знал же, что тебе захочется самому всё раскопать, но…

– Вы не виноваты, Мария, – сказал Оскар.

– Виноват! – рявкнул Мария. – Виноват! Иван всегда, всегда старался быть первым! А рядом оказывались такие титаны, что свободно было лишь последнее место! И в космосе, потому-то он и ушёл, и на войне, и в интернате, и в управлении. Вот и зрела мечта… оказаться лучшим.

– Я ничего не понимаю… – прошептал вдруг Иван. – Мария… вы же… Оскар… я вас чуть не убил, Оскар!

Старик покосился на меня.

– Ты иди спать, мальчик, – ласково сказал он. – Иди.

Я замотал головой.

Мария вздохнул. Достал из кармана слег, покрутил в руках.

– Вакуумный тубусоид, – быстро сказал Иван. – Он очень похож на супергетеродин. Понимаете? Случайно поменяли их местами, и всё! Надо же было так получиться, что они одинаковые! Роковая случайность!

Мария молчал. Оскар вдруг решительно двинулся в ванную, где продолжал трещать и булькать приёмник. Раздался грохот, и наступила тишина.

– Роковая случайность… – снова сказал Иван севшим голосом, глядя на слег в руках Марии. – Перевоспитывать. Внедрять человеческое мировоззрение…

Старик поднялся. Подошёл ко мне, положил на плечо руку, и я напрягся.

– Лэн, дружок, скажи, ты стал бы пробовать слег? – спросил он.

Очень серьёзно.

– Нет, – я замотал головой.

– Ты же слышал, что это очень здорово, – сказал Мария.

– Вот ещё, – я фыркнул, покосившись на Ивана. И тут мне в голову пришла мысль, что меня сейчас накормят «Девоном», сунут в ванну и включат слег, чтобы я тоже стал проклятым, как Иван…

Вывернувшись из-под руки Марии, я отбежал, но только он ни о чём таком не думал, он опять смотрел в окно и задумчиво говорил вслух:

– Строятся заводы по производству антивещества, космические корабли бороздят просторы галактики, раскапывают древние города, а в то же время… да какое мировоззрение им можно внедрить, Иван! Разве ж это поможет? Старое не уходит само, Иван. Оно цепляется за жизнь, фашистскими путчами, гангстерскими бандами, наркоманами… тянется в будущее, в двадцать первый век. Поздно их перевоспитывать. Вот, – Мария указал на меня, – вот это наша надежда! Они слега не попробуют. И на дрожку не пойдут. Верно, малыш?

На всякий случай я кивнул.

– А Страна Дураков… может захлёбываться в горячей воде, истреблять друг друга, прыгать через высоковольтные провода, раз нравится. Эволюция, Иван. Жестоко, но справедливо. Прошлое уходит само, без насилия… – Он покрутил в руках слег и с отвращением швырнул о стену. Слег хрустнул и разлетелся. – Надо только…

Он замолчал.

Оскар, который вышел из ванной, взял Ивана за плечо и сказал:

– Но страдают и наши люди. Пек, Римайер, Жилин…

– Мы тебя увезём, Иван, – строго произёс Мария. – Всё будет в порядке. Поверь.

Иван дёрнулся, как от удара.

– Никуда я не поеду! – зло сказал он. – Пока закон об иммиграции позволит – никуда не уеду! А потом нарушу закон! Не может быть, чтобы здесь не оказалось тех, кто ненавидит этот сытый мир! Я помогу им не растрачивать ненависть по мелочам!

Мария вздохнул:

– Пойдём, Иван. Ещё поговорим. Пойдём.

Иван встал, зябко поёжился, обхватывая плечи. Глянул на меня, и его взгляд прояснился.

– Знаешь, Лэн, я видел чудесный мираж! Ты и Рюг стояли передо мной почти взрослые, вы решили поехать в Гоби, на Магистраль…

Я ничего не сказал, не очень-то мне хотелось ехать в пустыню, где уже лет двадцать строили какую-то магистраль, и, видно, собираются строить ещё столько же. Мария взял Ивана за руку и, как ребёнка, повёл из спальни. Иван замолчал и обмяк. Так он больше ничего и не сказал. Я подождал, пока они вышли, и в окно проследил, что точно ушли. Потом пошёл в ванную, открыл сток и стал убирать разбитый приёмник. На полу валялись вывалившийся слег и супергетеродин, который Иван вынул. Эти супергетеродины почему-то всегда ломаются. И они во всех приёмниках стоят. А слег, который Иван называл вакуумным тубусоидом, по виду точно такой же и везде продаётся за пятьдесят центов. Дальше же всё просто, правда? Обязательно кто-то слег вместо гетеродина вставит и в ванну заберётся.

Может, я и маленький – пока, и трусливый – пусть даже навсегда, только не дурак. Всё я понимаю, но кричать об этом не буду. И слег не стану пробовать, лучше уж в пустыне в песке возиться, магистраль эту дурацкую строить…

– Лэн, – сказали из-за спины. Я повернулся – это был Рюг. – Я в саду ждал, – пояснил он. – Думал, вдруг чего…

Он засопел.

– Помоги убраться, – попросил я. – Не хочу, чтобы Вузи это увидела, она расстроится очень.

– А так, думаешь, не узнает? – удивился Рюг. – Иван теперь никуда не уедет… – Взял тряпку, сыпанул на неё порошка и принялся с сопением оттирать ванну от «Девона». Делал он это умело.

– Ну, узнает, только позже…

Мы убрали в ванной, умылись и, не сговариваясь, вернулись в холл. Конечно, спать уже не хотелось, да и рассвет наступал.

– Рюг, хочешь, когда вырастем, поедем в Гоби строить железную дорогу? – спросил я.

Рюг очень удивился:

– А что, надо?

Я подумал и кивнул:

– Да, наверное. Придётся.

За окном светлело, и мы стояли рядом, держась за руки. Какая предстоит работа, подумал я. Какая работа… Только что уж делать, раз мы все прокляты.

Операция «Вирус»

Ярослав Веров, Игорь Минаков

Полночь. Ни плеска волн,

Ни ветерка. Пустую лодку

Затопил свет луны.

Догэн

Прогрессора может одолеть только Прогрессор.

А. и Б. Стругацкие

4 июня 78 года

Завершение операции

И тогда Майя Тойвовна Глумова закричала. Пронзительно и страшно, как птица-невидимка в ночных пандорианских джунглях. И этот крик вывел меня из ступора. Я вдруг с безнадёжной ясностью осознал, что сейчас произойдёт. Не убирая «герцог» в кобуру, семенящим боковым шагом, будто чудовищный краб, Экселенц приближался к Абалкину. Приближался только с одной целью – добить. Произвести контрольный выстрел. Сделать ровно то, что не сделал ротмистр Чачу, пуская в расход некоего Мака Сима, кандидата в действительные рядовые Гвардии. Сравнение это мне не понравилось. Не понравилось до такой степени, что я почти рефлекторно перехватил руку шефа и отнял у него пистолет. Если бы Экселенц ждал нападения, он ни в коем случае не попался бы на столь примитивный приём и чего доброго уложил бы меня рядом с несчастным Лёвой. Тоже почти рефлекторно. Но начальник КОМКОНА-2 не был готов к предательству подчинённого. Корчась на полу – я слегка перестарался, блокируя его контрприём, – он процедил сквозь зубы знакомое: «Dummkopf, Rotznase!»

– Простите, Экселенц, – пробормотал я, – но так нельзя. Мы не на Саракше.

– Под трибунал пойдёшь, – прошипел он. – Мальчишка…

– Нет, Экселенц, – ответил я, намертво задавливая в себе субординационный инстинкт. – Мне уже за сорок, и я далеко не тот лопоухий юнец, что за здорово живёшь погубил сотни людей.

– Подбери детонатор, террорист, – буркнул Экселенц. Протянутую руку растерявшегося Водолея он проигнорировал.

Я поднял злополучный кружочек с иероглифом «сандзю» и, не зная куда его девать, сунул в карман. Глумова, всхлипывая, рухнула перед Абалкиным на колени.

– Успокойтесь, Майя Тойвовна, – тихо сказал я. – Стрельбы больше не будет! – добавил я уже громче, чтобы слышали Экселенц и Гриша.

– Стояли звери… около двери, – прошептал Абалкин и потерял сознание.

4 июня 78 года

Разбор полётов

– А теперь изволь объясниться! – потребовал Экселенц, когда мы вернулись в его кабинет. Законное место за рабочим столом он почему-то не занял. Я внимательно посмотрел на своего шефа, и мне пришло в голову, что передо мной вовсе не великий и ужасный Странник, бывший резидент Совета Галактической Безопасности и нынешний всемогущий глава КОМКОНа-2, – передо мной глубокий старик, у которого вдруг вышибли землю из-под ног. Сорок лет они вычеркнули у него из жизни. Сорок лет они делали из него муравья. Сорок лет он ни о чём другом не мог думать. Они сделали его трусом, и он стал шарахаться от собственной тени. И, как всякий трус, он начал стрелять. Палить из «герцога» двадцать шестого калибра в олицетворение своего страха, которое когда-то ласково называли Лёвушкой-рёвушкой… Но, похоже, то был бред моей взбудораженной совести. Ничего у него не вышибли. В следующее мгновение зелёные глаза Экселенца опять горели дьявольским огнём, а оттопыренные уши зловеще пылали на фоне картины с изображением восхода солнца над Парамуширом. Заворожённый этим внезапным превращением, я почувствовал, что решимость моя улетучивается, будто жидкий кислород из расколотого дьюара.

– Ну!

Если я не сумею доказать свою правоту, он меня убьёт, подумал я отстранённо. Ну и пусть, главное, Абалкин жив и находится в нашем комконовском госпитале, куда не пускают посторонних, будь ты даже самим Председателем Мирового Совета. Я мысленно сосчитал до десяти и заговорил:

– Нельзя его убивать, Экселенц. Неправильно это.

– Ты ещё скажи – негуманно.

– Да, негуманно, – с вызовом сказал я. – Потому что Абалкин не автомат Странников.

– Кто же он по-твоему?

– Человек. Запутавшийся, выбитый из колеи, в конце концов – взбунтовавшийся против навязанного ему образа жизни, но человек.

– У которого есть детонатор, – вставил Экселенц.

– Да с чего вы все взяли, что это детонатор! – возопил я. – А если это всё-таки элемент жизнеобеспечения? Или удостоверение личности вроде ген-индекса?

– Которое требуется предъявить первому же встречному Страннику, – продолжил шеф.

– Ну, я не знаю, что это на самом деле… Я исхожу из простого соображения, что вся эта детективная история слишком уж отвечает нашей, человеческой логике. Но даже мы не стали бы громоздить одну нелепость на другую ради сомнительного результата. – Я понимал, что говорю не слишком внятно и совсем неубедительно, но времени тщательно обдумать, облечь смутные свои прозрения в чеканные формулировки у меня не было. – Из чего, собственно, следует, что Абалкин – автомат Странников, у которого включилась программа? Только из того, что он попёрся в Музей Внеземных культур вопреки моему предупреждению? – Экселенц засопел, но я продолжал: – А если это было обычным упрямством?! Допустим, Абалкин решил забрать свой детонатор, чтобы устранить возможность шантажа с нашей стороны. Поступок, конечно, асоциальный, но не настолько, чтобы угрожать безопасности человечества. Вы скажете, что голован Щекн отрёкся от своего друга, потому что углядел в нём нечто нечеловеческое? Но и такой вывод ровно ни из чего не следует, кроме нашей уверенности, что Абалкин – это вдруг активизировавшийся автомат Странников. Вполне возможно, что Щекну просто не понравился нерекондиционированный прогрессор. Офицер штаба группы флотов «Ц» – тот ещё фрукт! Полагаю, Щекну-Итрчу хорошо известно, что делают такие офицеры, обнаружив голована-цзеху на расстоянии выстрела. К тому же Абалкин сам назвал причину своих метаний и своего желания во чтобы то ни стало оставаться на Земле, и мне почему-то кажется, что он не солгал. – Экселенц больше не буравил меня взглядом, ему уже стало неинтересно. – Если говорить коротко, шеф, я считаю, что мы пошли на поводу у событий, приняли в качестве рабочей не самую продуманную версию, что, конечно, простительно в состоянии цейтнота…

– Старину Айзека можно поздравить с новым учеником, – прервал моё словоизвержение глава КОМКОНа-2. – Ну хорошо, что ты предлагаешь?

– Я предлагаю, дать Абалкину шанс.

– Добраться до детонатора?

– Нет, конечно… Пусть поправляется, приходит в себя. Тогда с ним можно будет спокойно поговорить…

– Допросить, – уточнил Экселенц.

– Если угодно, – сказал я. – Главное, узнать, что там, на Саракше, произошло.

– Так Абалкин тебе всё и выложит, – проворчал Экселенц.

– Но попытка не пытка…

– Это всё лирика, Мак, – сказал он. – Убедительных доводов я не услышал. Операцию считаю проваленной…

– Понимаю, Экселенц, – откликнулся я. – Готов понести любое наказание.

– Не перебивай, – буркнул Экселенц. – Перед Советом отвечать мне. А ты отправишься на Саракш и проведёшь официальное расследование по факту гибели выездного врача Курта Лоффенфельда. Сроку даю неделю. По истечении этой недели результаты должны лежать у меня на столе. Удовлетворительные результаты. Если они таковыми не окажутся, готовься сменить место службы. Скажем, на устье Тары. Там у них вечный аврал. Как понял?

– Понял вас хорошо, – откликнулся я, вытягиваясь в струнку. – Разрешите приступить?

– Валяй, приступай, – отмахнулся он. – И на глаза мне лучше не попадайся.

5 июня 78 года

Утро мудренее

Утром следующего дня, едва отверзнув очи, я справился о состоянии здоровья пациента Абалкина у дежурной госпитальной сестры. Разумеется, воспользовавшись спецдопуском. Невзирая на раннюю пору, девушка бодро сообщила, что пациент Абалкин (огнестрельное ранение) находится в кибернизированном реанимационном боксе, что состояние его хоть и тяжёлое, но стабильное и шансы на выздоровление довольно высоки. Она стала перечислять какие-то сугубо медицинские показатели, но я поблагодарил её и отключился.

Созерцая, как восходящее солнце золотит гранёные карандаши тысячеэтажников, я попытался составить план дальнейших действий. Ничего путного у меня не выходило, недоставало информации. И мне позарез нужно было восполнить этот недостаток. Сидеть на Земле и ждать, пока Абалкин сможет, а главное, захочет поговорить, я не имел права. Тем более что к разговору с ним следовало тщательно подготовиться. Иначе всё сведётся к призывам к гражданской совести Абалкина с моей стороны и к глухому запирательству – с его. И свою миссию на Саракше я намеревался посвятить этой задаче. Хотя, признаться, не очень-то верил в результативность официального расследования. Работа со свидетелями, если те выразят желание, чтобы с ними работали. Осмотр места происшествия, при условии, что меня к этому месту допустят. Изучение вещественных доказательств, ежели таковые отыщутся. Все эти действия носили почти ритуальный характер. Экселенцу нужно отчитаться перед Советом. Совету – перед друзьями и родственниками покойного Лоффенфельда. Рутинная, но необходимая процедура.

А что нужно мне? Мне нужна правда. Я верил в вельзевулову программу, якобы заложенную в «подкидышей», ещё меньше Экселенца. И уж совсем не верил я, что Абалкин перестал быть человеком только потому, что его вдруг повлекло к детонатору. Кто бы не захотел увидеть эту дьявольскую штуковину, зная, что от неё зависит его судьба? Я бы обязательно захотел. И смёл бы на своём пути любые препятствия. Однако таких вот общих соображений мне было уже недостаточно. Мне нужна была надёжная мировоззренческая опора под эти шаткие построения. А такую опору мог предоставить только один человек – знаток запрещённой науки, криптоисторик Айзек Бромберг.

Мне в очередной раз пришло в голову, что Экселенц опять оказался хитрее, чем я думал. Ему самому не в жилу было убивать Абалкина, так толком и не выяснив, что там на самом деле произошло между ним и Тристаном-Лоффенфельдом. И теперь Экселенц готов воспользоваться ситуацией, чтобы довести это дело до конца, как настоящий контрразведчик. И возложил он эту миссию лично на меня, потому что прекрасно понимал, что проштрафившийся комконовец Каммерер будет теперь землю рыть, чтобы не столько доказать невиновность Абалкина, сколько подтвердить свою профессиональную пригодность. И про нового ученика старины Айзека Экселенц упомянул не случайно. Значит, я буду не одинок. Не люблю быть одиноким. Особенно в драке. Саракш начисто отбил у меня охоту оставаться с глазу на глаз с неизвестным, неуловимым, но беспощадным противником.

5 июня 78 года

Новые горизонты

Бромберг жил в небольшом доме на правом берегу Исети, в тихом малоэтажном районе. Дом этот, видимо, был местной достопримечательностью: мощный бревенчатый сруб под тесовой крышей, окружённый глухим высоким забором с широкими воротами, в которые врезана узенькая калитка. В соответствии с указанием на жестяной табличке, выполненном на трёх языках, включая тагорянский, я потянул на себя кованое железное кольцо и оказался в просторном дворе.

Хозяин встретил меня на крыльце и проводил в дом. Вопреки ожиданиям, изнутри это «жилище отшельника» выглядело вполне современным. Мультимебель, Линия Доставки, терминал БВИ, кристаллотека и тепловой конвертор вместо полагающихся в избах лавок по стенам, полатей, подовой печи и прочих ухватов с ушатами. Бо́льшую часть этого «дома-оборотня» занимала библиотека. У меня в глазах зарябило от позолоты на тиснёных корешках. Судя по латинским, английским, немецким, французским и, кажется, японским названиям – все это были труды по истории науки, изданные ещё до Второй НТР, то есть до всеобщего переноса знаний на цифровые носители.

Хозяин дома предложил мне кофе. Мы расположились на кухне, у низкого кофейного столика, в удобных плетёных креслах и несколько минут молча наслаждались превосходно приготовленной арабикой. Бромберг не выглядел теперь сердитой взъерошенной вороной, коей предстал прошлой ночью. Передо мной был солидный университетский профессор. Крохотную кофейную чашку он держал с аристократической небрежностью – оттопырив мизинец и слегка на отлёте.

Едва опустошённые чашки упокоились на расписном подносе, Бромберг пригласил меня в кабинет. Собственно, в его «избе-читальне» было только две комнаты, что по нынешним временам верх аскетизма, и кабинет оказался гораздо обширнее спальни, насколько я сумел заметить через приотворённую дверь. Проклятая профессиональная привычка изучать обстановку! Хорошо, что большинство людей не замечает, как я осматриваюсь в их жилище, иначе бы меня перестали звать в гости. На Саракше привычка эта не раз спасала мне жизнь, на Земле она, к счастью, срабатывала почти исключительно вхолостую.

– Итак, – сказал профессор, – не прошло и двух суток, как вы вспомнили о старом дураке Бромберге…

Начало разговора не понравилось мне. Вернее, не мне, а мелкой комконовской сошке, присланной выжившим из ума Сикорски приобщиться к истинному знанию, коим трижды лауреат Геродотовской премии всегда готов поделиться. Не ради спокойствия «тайного тюремщика идей», но ради общего блага. Разумеется, ничего подобного Бромберг не сказал, но это читалось в его глазах. Меня такой зачин вполне устраивал, и я поспешил уверить «старого дурака» в своём глубоком к нему почтении.

– А, бросьте, – отмахнулся Бромберг. – Вы бы и не вспомнили обо мне, если бы не зашли в тупик.

Я не стал спорить, но и вдаваться в подробности не спешил. Мне хотелось, чтобы Бромберг сам вывел разговор на интересующую меня тему.

– И тупик этот, без всякого сомнения, называется проблемой Странников, – констатировал он. – Я бы сказал, пресловутой проблемой пресловутых Странников.

Такое продолжение меня тоже вполне устраивало. «Мелкую комконовскую сошку» – тем более. «Сошка» горестно вздохнула и развела руками. Тупик, дескать, куда деваться.

– Так я и предполагал, – величественно изрёк криптоисторик. Тёмные библейские глаза его заискрились вдохновением.

Мы с «сошкой» заранее раскрыли рты и старательно развесили уши.

– А известно ли вам, молодой человек, что проблема эта возникла задолго до дела подкидышей? – возгласил Бромберг. – Собственно говоря, она возникла в тот момент, когда астрофизик Шкловский, великий учёный двадцатого столетия, выдвинул гипотезу, что спутники Марса искусственного происхождения. Гипотеза эта, как известно, блестяще подтвердилась, едва экспедиционный корабль Следопытов пришвартовался к Фобосу. Разумеется, в тот момент никто ни о каких Странниках и не ведал. Никто не ведал о них и тогда, когда возникло предположение, что развалины так называемой Старой базы на Тёплом Сырте не имеют отношения к человеческим поселениям. Когда группа Опанасенко-Моргана обнаружила тоннельный город из янтарина, проблема Странников уже вполне созрела, но ещё не обрела своего зловещего смысла. Это был период счастливого неведения, длившийся без малого столетие. Даже открытие искусственных янтариновых спутников Владиславы свидетельствовало лишь о количественном разрастании проблемы. К Странникам относились с почтительным восторгом, который был в известном смысле подпитан тем самым на редкость своевременным открытием Убежища на Радуге.

В отличие от меня, «сошка» ни о каком Убежище слыхом не слыхивала… Да и откуда?

– Из школьного курса космической истории, молодой человек, – ядовито пояснил Бромберг. – Впрочем, не исключено, что сейчас плохо преподают космическую историю. Иначе бы вы знали, что буквально за полчаса до катастрофы, «кроты», прокладывающие шахту под противоволновое укрытие, наткнулись на тоннель, который вёл в глубь литосферы. Тоннель, само собой, был сооружён из янтарина, и благодаря ему спаслось почти всё оставшееся на планете население Радуги. В эйфории счастливого избавления от погибели никто и не обратил внимания на тот малозначительный на чёрном фоне Волны факт, что, по данным глубинного планетологического зондирования, никаких сколько-нибудь обширных пустот в этом районе материка не было и быть не могло. Я читал мемуары тогдашнего главы планетологической службы Радуги Анатолия Первенцева, он иначе как чудом внезапное и более чем своевременное обнаружение Убежища в толще материковой коры и не называл. Это было первым, но далеко не последним звоночком, оповещающим, что дело Странников живёт и побеждает. Следующим звоночком стал сейчас уже совершенно забытый «казус двух лун».

«Сошка» на пару со мной вопросительно задрала брови: «Это ещё что такое?»

– Ну, об этом ни в каких учебниках наверняка ничего не сказано, – проницательно заметил Бромберг. – Даже из последнего издания «Истории Посещения», написанной ныне покойным Паком Хином, вымарали соответствующую главу. За лженаучное мракобесие, надо полагать. Так вот, молодой человек, спустя всего пятнадцать лет после событий на Радуге за одну ночь Марс потерял и вновь приобрёл свои знаменитые луны. Первым перестал наблюдаться крохотный Деймос. Автоматическая обсерватория на Фарсиде зафиксировала совершенно необъяснимое с точки зрения небесной механики затмение этого спутника. «Затмение» длилось не более трёх часов, после чего Деймос вновь засиял в марсианских небесах. Но почти сразу вслед за ним исчез и Фобос. Вторая луна Марса отсутствовала более пяти часов. Причём отсутствовала в прямом смысле этого слова, так как сейсмографы на поверхности Красной планеты зафиксировали временное прекращение воздействия гравитации Фобоса на планетарную кору. По возвращении второй луны-беглянки на законное место на её поверхность высадилась ареологическая экспедиция с целью выяснить природу небывалого астрономического феномена. Каково же было удивление ареологов, когда обнаружилось, что вернувшийся Фобос, как и его меньшой братец Деймос, представляют собой самые обыкновенные астероиды, позаимствованные, очевидно, из одноименного Пояса. Никаких следов предыдущих экспедиций. Более того, ни малейшего намёка на искусственное происхождение.

Бромберг умолк, вероятно, чтобы перевести дух. Я сходил на кухню и принёс ему остаток кофе.

– Благодарю, – пробормотал знаток запрещённой науки. – Так вот. Временное отсутствие, вернее, замена Фобоса, имела ещё одно последствие. В районе Северного полюса Марса произошёл мощный тектонический сдвиг, в результате которого тоннельный город из янтарина был погребён под миллионотонным базальтовым щитом. Имейте в виду, юноша, что тектоническая деятельность на Марсе прекратилась около миллиарда лет назад! То есть этот сдвиг, скорее всего, ещё одна проделка Странников, «приуроченная» к исчезновению Фобоса. А потом началась самая настоящая зачистка следов пребывания Странников в нашей Вселенной! Искусственные спутники Владиславы без всякой видимой причины сошли с орбиты и утонули в углеводородном океане планеты. Перестало существовать и спасительное Убежище на Радуге. Причём столь же внезапно, как и появилось. Царька на Сауле хватил апоплексический удар, ибо Машины исчезли. Даже сторожевой спутник-невидимка на орбите Ковчега пропал. Покопайтесь, молодой человек, в архивах КОМКОНа-1, и вы найдёте ещё много любопытного на этот счёт. Не вдаваясь в дальнейшие подробности, скажу, что волна этой «зачистки» началась незадолго до того, как группа Фокина обнаружила тот самый злополучный эмбриональный сейф с тринадцатью «подкидышами». С этого момента проблема Странников перешла в следующую фазу, самую интересную.

Я вспомнил залитое кровью лицо Абалкина, сведённые к переносице зрачки Майи Глумовой, бесстрастные глаза Экселенца – глаза профессионального убийцы, и мне захотелось сказать этому «трижды лауреату» что-нибудь язвительное. Однако я был на службе, и смоделированная мною «мелкая комконовская сошка», как писали в старинных романах, вся обратилась в слух.

– Да, самую интересную, – повторил Бромберг, – ибо Странники перестали притворяться подёрнутым пылью веков археологическим артефактом, но почти в открытую заявили о себе как о цивилизации, отнюдь не утратившей творческой активности. И если эксперимент с машинами на Сауле был лишь пробным шаром, то тотальная эвакуация населения Надежды – это масштабное вмешательство в дела иной цивилизации, по сути – самая настоящая прогрессорская акция. Кстати, обратите внимание, молодой человек, и обитатели Саулы, и аборигены Надежды – гуманоиды, чья ДНК идентична человеческой. То же самое можно сказать и о разумных существах, населяющих Гиганду, Румату, Саракш. Не понимаю, почему до сих пор этот факт не был обнародован КОМКОНом-1? Это же вопиющая бессмысленность с точки зрения даже вульгарного дарвинизма, не говоря уже о современных воззрениях на биогенез! Ну не станут эволюционные процессы идти сходным образом, пусть и на землеподобных мирах. Лишним доказательством тому могут служить обитатели Тагоры, Леониды и Ковчега…

«Сошка» навострила уши, а я вспомнил одну прогрессорскую байку, крайне популярную у новичков. Байка эта гласит, что несчастного Антона Прянишникова, он же Румата Эсторский, турнули из Наблюдателей вовсе не из-за резни, которую он устроил во время Арканарского кризиса, а из-за того, что убитая арбалетным болтом его подруга Кира оказалась беременной. Тогда ещё действовал запрет на сексуальные отношения между полевыми сотрудниками Института экспериментальной истории и представителями противоположного пола с иных планет. Запрет этот был снят специальным решением КОМКОНа-1, как вредный для физического и душевного здоровья прогрессоров.

– Я уж не говорю о том, что различия между цивилизацией Земли и цивилизациями других человеческих миров лишь количественные, но не качественные, – продолжал вещать Бромберг. – У нас нуль-Т и «призраки», у них осадные мортиры, стреляющие каменными ядрами, и атомные субмарины. Не думаю, что наши мыслители не в состоянии сделать элементарного вывода: Землю, Саулу, Румату, Гиганду, Надежду и Саракш населяют не человекоподобные, а просто – люди! Вам известно, молодой человек, сколько за последнее столетие родилось детей от смешанных «межпланетных» браков? Нет. А мне известно. Более полутора сотен! Причём около десяти процентов из них стали плодом любви между представителями Саулы и Саракша, Руматы и Гиганды, Гиганды и Саулы и так далее. Детей могло бы быть гораздо больше, существуй между этими мирами непосредственные контакты, которые невозможны в силу их технической отсталости. Поэтому, как правило, такие браки заключаются на небесах, то есть на нейтральных мирах или на Земле, где аккредитованы эти, с позволения сказать, инопланетяне…

Бедная Рада, подумал я. Она так хотела, чтобы у нас были дети. А я как последний остолоп твердил ей, что это невозможно, что мы генетически несовместимы. Но ведь я тогда искренне в это верил. Откуда было мне знать, что она не более инопланетянка, нежели уроженка какой-нибудь Новой Гвинеи? И всё-таки статистику этого криптосексолога не мешает проверить. А заодно проверить, не остался ли где-нибудь в бывшей Стране Отцов Каммерер-младший? Ведь о судьбе Рады мне известно лишь то, что она исчезла без вести в котле Береговой блокады. Отправил любимую женщину на морской курорт, идиот… Перед разлукой Рада была необычайно задумчива и бледна, но я не обращал на это внимания. Я был полностью поглощён идеей контакта с лесными упырями, голованами то бишь, хотя никто их тогда так не называл… А ведь она всё порывалась мне что-то сообщить, но так и не успела. Мы должны были увидеться уже через неделю, но через неделю Странник отправил меня в срочную командировку за Голубую Змею, где я впервые увидел Абалкина. Да что там Абалкина, там я познакомился с самим Комовым, и мне стало не до Рады. Вернувшись, я узнал, что единственный в Стране Отцов чистый в экологическом смысле курорт «Синий берег» захвачен массированным десантом Островной Империи и что мирные жители либо зверски истреблены, либо захвачены в плен и вывезены в Архипелаг. Раду искали. Я упросил Странника дать мне несколько человек из боевиков-подпольщиков, и он дал, хотя и с большой неохотой. Мы сумели прорваться внутрь блокадного котла, мы перевернули там всё вверх дном, мы даже попытались проникнуть в концлагерь, где содержалось гражданское население, но напоролись на засаду. Огонь был такой плотности, что из всей нашей группы в живых остался лишь я один.

– Вы спро́сите, молодой человек, какое отношение эти амурно-эволюционные дела имеют к проблеме вмешательства Странников в развитие гуманоидных цивилизаций? Самое прямое! Если мы призна́ем в обитателях всех этих миров не просто гуманоидов, а наших генетических братьев, то будем просто обязаны оградить их от воздействия Странников. Кем бы они ни были! Посмотрите, что получается. Вчера была Надежда, сегодня, например, Саркаш, а завтра, глядишь, и Земля! Вам нравится такая перспектива? Мне – нет!

Закончив пламенную речь, доктор Бромберг посмотрел на меня так, словно это я обязан немедленно, не сходя с этого места, оградить братьев по разуму от пагубного воздействия Странников. «Комконовская сошка» была готова на всё. И рвение её оказалось столь заметно, что профессор Бромберг изволил снисходительно добавить:

– Возвращаясь к истории с Александром Дымком, следует сделать один вполне логичный вывод. Несомненно, что Фокин обнаружил сейф с человеческими эмбрионами, но также несомненно, что адресован этот сейф вовсе не нам. Мы случайно наткнулись на теплицу с рассадой для новой землеподобной грядки. И вся эта возня, затеянная нашим могучим, но недалёким Руди вокруг детонаторов и «подкидышей», – не более чем трагифарс с доставленной не по адресу посылкой.

И опять моему взору предстал окровавленный кроманьонец Абалкин, но желания сказать велеречивому криптоисторику что-нибудь язвительное у меня теперь не возникло. Жаль, что ничего нового я от него так и не услышал. Теперь осталось лишь откланяться. И всё-таки что-то мешало мне вот так сразу подняться и уйти. Что-то, мелькнувшее в его длинном монологе, засевшее в мозгах, как заноза…

– Скажите, доктор, – проговорил я, – а почему вы упомянули именно Саракш? «Вчера была Надежда, сегодня, например, Саракш…» Не ради же красного словца!

Айзек Бромберг презрительно фыркнул.

– Да уж, конечно… Вам, естественно, не знакома работа Синоды, где он сравнивает технологию, по которой изготовлены Машины-на-Сауле и ту, что положена в основу излучателей в Стране Отцов. Так вот, в обоих случаях использован неизвестный нам принцип самовосстановления базовых элементов конструкции. Обратитесь в БВИ, эта работа лежит в свободном доступе. А после того как ознакомитесь с ней, пораскиньте мозгами, где ещё на Саракше, кроме Страны Отцов, Странники могли бы применить свои социотехнологические новации?

На прощание Бромберг, довольный, что ему удалось утереть нос личному телохранителю самого Сикорски, подарил мне небольшую брошюру.

– Ознакомьтесь, юноша, – сказал он. – Так сказать, для общего развития. Любопытная, знаете ли, реконструкция…

Я поблагодарил старика самым почтительным образом, сунул подарок в карман и ретировался.

Документ 1

Анизотропное шоссе

Заключённый № 819360 лежал ничком, уткнувшись в плоский вонючий тюфяк, набитый сгнившей соломой. Ночной барак был наполнен звуками и запахами. Звуки были привычными – храп, стоны, лунатический шёпот и глухие вскрики вымотанных многочасовой тяжёлой работой людей. Запахи тоже были привычными, но от них все равно мутило. Тюфяк, на котором заключённый провёл столько ночей, казалось, вонял чуть меньше.

«Послезавтра мы уйдем, – думал № 819360. – Хватит. Натерпелись. Только бы прорваться в горы, к партизанам… Жаль, не выйдет прихватить с собою этого дятла, Андрюху. Там мы бы с ним поговорили… Но добровольно он не пойдёт, а силой не поволочёшь, хай поднимет…»

Тонкая, почти бесплотная рука коснулась плеча заключённого. Он поднял голову, до рези в глазах всматриваясь в расплывчатое пятно незнакомого лица.

– Кто тут?!

– Тихо, – проговорил незнакомец. – Я № 634120. Меня зовут…

Но 819360-й уже узнал его. Это был Стефан Златков, болгарин, бывший студент-физик. От голода и непосильной работы он слегка повредился рассудком. В подпольном комитете знали, что на свободе студент помогал партизанам, изготавливал мины-ловушки. Немало фашистов покалечилось на них, прежде чем во время очередной облавы Златкова схватили. Хороший парень, правильный. Досадно, что не выдержал…

– А, это ты Шизик, – проговорил № 819360 сквозь зевоту. – Чего тебе? Жратвы у меня нет.

– По правде сказать, я не Шизик, – ответил «ночной гость». – У меня только его внешность.

– Слушай, хефтлинг, – сказал заключённый. – Неохота мне слушать эту туфту. Вали отсюда…

– Внимательно выслушайте меня, Савел Петрович, – сказал «Шизик». – Времени мало, а дело весьма важное!

– Какой ещё Савел Петрович… – отозвался 819360-й. – Ты меня с кем-то путаешь, доходяга…

– Не важно, – сказал «Шизик». – Я хочу помочь вам бежать.

– А перо в бочину не хочешь?! – прошипел заключённый.

– Бросьте, товарищ Репнин, – сказал «Шизик». – Сейчас маска уголовника вам не нужна. Тем более что ваше настоящее имя и звание знает осведомитель Пересмешник. Это очень опытный осведомитель. Его специально переводят из лагеря в лагерь, чтобы разоблачать таких, как вы, Савел Петрович.

– Андрюха, сука… – процедил сквозь зубы Репнин. – Завалю…

– Увы, Савел Петрович, – проговорил «ночной гость». – Ни вам, ни кому либо ещё, это не удастся. Пересмешник благополучно переживёт войну. У него будет семья, дети. Его сын станет большим человеком у себя в стране.

– В какой ещё стране? – насторожился Репнин. – В СССР?

– Нет, не в СССР, – ответил «Шизик». – Но это сейчас не важно. Перейдем к делу. И прошу меня больше не перебивать. Завтра, когда вас поведут в каменоломню, у одного из конвоиров случится приступ. Боль будет очень резкой. И вы, Савел Петрович, сумеете вырвать у него автомат…

Высокий, худой, с жёлтым лицом язвенника конвоир Ганс выпучил глаза, обхватил руками живот и присел на корточки. Это был тот самый момент, о котором толковал явившийся во сне хефтлинг. Саул отпихнул бредущего впереди гуцула, подскочил к Гансу, рванул «шмайссер». Солдат попытался удержать оружие, но Саул пнул его в лицо.

– Хальт! – проорал другой конвоир, и в следующее мгновение тоже согнулся пополам: от выпущенной заключённым очереди.

Ряды конвоируемых смешались. Надо было пользоваться суматохой, пока остальные охранники не опомнились и не положили мечущихся хефтлингов мордами в дорожную грязь. Саул наклонился и быстро обыскал стонущего Ганса. Запасные обоймы. Нож. Паёк. Фляга. Солдат что-то цедил сквозь зубы, но сопротивляться не смел.

– Зденек, Ванька, Шимун, Жан! – выкрикнул Саул. – За мной!

Он первым кинулся в придорожный лес, зная, что остальные последуют за ним. Ветки хлестали по лицу, обрушивая ливень росы. Это было счастьем. Впереди – свобода. Настоящая борьба, а не осторожное, с непрестанной оглядкой, сопротивление лагерному режиму. Корни подворачивались под ноги. Саул ушиб большой палец, выглядывающий из дырявого говнодава. Но эта боль тоже была счастьем. Крики и редкие выстрелы, доносившиеся со стороны шоссе, стихли. Там всё было кончено. И теперь окрестные леса наводнены беглыми заключёнными. Хотя большинство осталось, а те, кто рискнул, вскоре будут пойманы. Или – убиты. Выдохшись, Саул остановился, прислонился к берёзовому стволу, перевести дух и дождаться своих. Через несколько минут они появились. С разных сторон. Трое.

– Где Зденек?! – спросил Саул. – Отстал?

Француз Жан покачал головой.

– Убили. Краузе притворился дохлым, а когда Зденек наклонился – обыскать, бош полоснул его по горлу…

Жан показал эсэсовский кортик, которым штурмфюрер Генрих Краузе весьма гордился.

– Ясно, – проговорил Саул. – Ладно, уходим к перевалу. Там переночуем. Утром попытаемся пробраться к партизанам…

Но до перевала они не дошли. Через десяток километров беглецы вновь вышли на то же самое шоссе, широкой дугой огибающее лесной массив. И сразу услышали треск моторов. На этом участке шоссе хорошо просматривалось. Впереди и сзади блестящего чёрным лаком «Опель Капитана» катили два мотоциклета с охраной. По-хорошему следовало бы переждать, пока фрицы отъедут подальше, а потом пересечь шоссе. Но вражеской крови, пролитой несколько часов назад, оказалось слишком мало, чтобы утолить многодневную жажду мести. Саул не успел остановить Жана, когда тот выскочил прямо на дорогу и в упор расстрелял солдат на переднем мотоцикле. Немедленно ударил пулемёт со второго мотоцикла. Жана отбросило к обочине. Теперь уже нельзя было не принять бой. Саул и Ванька, молодой солдат, как и Репнин, попавший в плен подо Ржевом, прикончили фрицев на втором мотоцикле. Пожилой чех, пан Шимун, метнул гранату под колёса «Опеля». Грохнуло. Автомобиль пошёл юзом и опрокинулся на бок. Воодушевлённый успехом, пан Шимун бросился к нему и был сражён выстрелом из пистолета. Крикнув Ваньке: «Ложись!» – Саул залёг сам, перекатился, укрылся за телом убитого чеха. Немец в опрокинутом «Опеле» стрелял великолепно. Нельзя было поднять головы. Саул принялся было считать выстрелы, но бросил это занятие, сообразив, что у гада есть запасные обоймы. Крыша автомобиля защищала немца от автоматных пуль. Оставалось только подобраться поближе и прикончить фашиста через лобовое окно. «Дядя Савел, я щас!» – крикнул Ванька и бодро, по-пластунски пополз к «Опелю». Выматерившись, Саул отстегнул опустевшую обойму, потянул из-за пояса полную. И в это мгновение выстрелы стихли. Не веря своим ушам, Саул поднял голову. Действительно – тихо! Со своей позиции он не мог разглядеть, что творится у самой машины. Саул кинулся к «Опелю». Ноги Ваньки торчали из машины и были неподвижны. Немец тоже не подавал признаков жизни. Саул присел на корточки и подергал земляка за деревянный башмак: «Эй, ты чего?!» Никакой реакции. Тогда Саул вытащил Ваньку за ноги. Арестанская роба на его спине была продырявлена в нескольких местах. Кровь едва сочилась из дыр. Саул просунул ствол «шмайссера» в лобовое окно и дал короткую очередь. После чего заглянул внутрь. Его выстрел был лишним. Рядовой пехотного взвода Иван Соболёнок задушил немца раньше, чем успел умереть. Рядом с фашистом лежал туго набитый портфель. Саул выволок его, отстегнул клапан, заглянул внутрь. Бумаги. Серые картонные папки с ненавистным орлом. Саул закрыл портфель и услышал шум приближающихся машин. Больших трёхосных грузовиков. Пора было уходить…

7 июня 78 года

Саракш. Полярная база

Скрып-скрып, скрып-скрып – монотонно поскрипывал снег под лыжами. Хорошая лыжня у местных «полярников», накатанная. Сразу видно, что начальник базы заботится о том, чтобы подчинённые поддерживали себя в надлежащей спортивной форме. И воздух тут ничего – не душное радиоактивное, кисло-металлическое марево, что в джунглях за Голубой Змеёй, и не тёплый смрад переполненной людьми Столицы. И тем более не миазмы Гнилого моря. Чистый воздух. И холодный. Даже через маску – холодный.

Вскарабкавшись на гребень, я остановился. С помощью подмышки высвободил руку из внушительной рукавицы и убавил подогрев моих шкур. Восстановил дыхание. Отсюда, сверху, база напоминает распахнутую шкатулку с россыпью драгоценностей. Сияют круглые окна приземистых зданий, отсвечивает матовая броня яйцеобразных ботов, рядами стоящих на площади перед главным корпусом. На одном из них, кстати, и прибыл сюда Абалкин. Отсвечивают синевой наметённые вчерашней метелью сугробы. В отдалении различимы угрюмые конусы «призраков». Я не вижу, но знаю, что по их словно покрытой длинной шерстью «шкуре» идёт медленная, тягучая пульсация – от вершины к основанию…

А над головой – звёзды. Звёзды на Саракше – это да. Это как лёд на Солнце или нерекондиционированный прогрессор – на Земле. Атмосфера здесь менее плотная, рефракция почти нулевая – благодать. Удачно прибыл – аккурат в первый день Зимнего антициклона. Над головой, в зените, естественно – Треугольник, созвездие, которое могло бы указывать путнику направление. Если бы здесь встречались путники.

Массаракш, сколько сил было когда-то затрачено у нас на Земле, чтобы достигнуть полюсов, водрузить флаг и сказать – я сделал это, значит, я победил. Какие жертвы, какие славные в своей бессмысленности смерти! Аммундсен. Нансен. Кук. Обитатели Саракша, сколько мне известно, никогда сюда особенно не рвались. Космогония, чтоб её. Мир, молодой человек, поучал дядюшка Каан, не просто пузырёк, а эллипсоид. Вы там, в горах, знаете, что такое эллипсоид? Прекрасно. Так вот, участки поверхности напротив больших полуосей, будучи более удалеными от Мирового Света, получают, соответственно, меньше тепла. Что? Сезонные колебания температуры в умеренных широтах? Мировой Свет, юноша, не стоит на месте, он медленно дрейфует, словно маятник от одной точки эксцентриситета к другой…

До сих пор удивляюсь, как я не сошёл тогда с ума. Наверное, я и вправду достаточно бесчувственная личность. И самое место мне в нашем родном КОМКОНе-2, и именно под началом Рудольфа Сикорски, ещё более бесчувственного и мерзкого рыцаря плаща и кинжала.

Я снова встал на лыжню и плавно заскользил вниз: трасса аккуратно огибала торосы и скопления ледяного крошева. Сугробы на базе ещё не убраны, а лыжню – вот, пожалуйте, накатали…

И всё же, при такой фантасмагорической космогонии, они ухитрялись прицельно метать ядерные фугасы. С высокой точностью. Как любил шутить покойный, увы, принц-герцог, синус у военных всегда был больше единицы, а во время Бойни и до пяти зашкаливал. Стоп, сказал я себе. А ведь ты начал «вживаться» в Саракш. Вживаться – словечко сугубо прогрессорское, точно обозначить смысл его нелегко, но начинается «вживание» всегда с таких вот ненавязчивых мыслей. А значит, некий Максим Каммерер, инспектор-дознаватель по делу о гибели Курта Лоффенфельда нечувствительно для самого себя пришёл к выводу, что недельной командировкой на Саракш он у Экселенца не отделается.

Небо расколола лиловая вспышка, лиловый сменился синим, синий – розовым, и пошло-поехало. Яростные сполохи отражались от всего этого снежно-ледяного великолепия так, что в глазах рябило. Невзирая на защитные очки. Положительно Саракш приветствует меня как старого, но не слишком чаемого знакомого, фальшиво улыбаясь, неестественно подмигивая и вообще всячески изображая радость. А между тем ясности у инспектора-дознавателя КОМКОНа после работы с персоналом Базы не прибавилось. Зато прибавилось головной боли.

Инспектор-дознаватель Максим Каммерер вошёл в кабинет начальника Полярной базы, держа на лице хмуро-сосредоточенное выражение большой комконовской шишки. Чтобы ясно было сразу, что инспектор сей – чиновник крутой, дознание намерен провести строгое и спуску, если что, никому не даст. Так. Обстановка в кабинете самая что ни на есть аскетичная. Голые стены, по всему периметру выстроены кресла, надо думать – для совещаний. Подковообразный стол, оснащённый всяко-разными пультами и мониторами. Видеофон. В углу – сейф, на сейфе – кристаллотека. В другом углу – кадка, из кадки торчит уродец, листьями напоминающий пальму, а стволом – баобаб с зеленоватой корой. От уродца исходит едва различимый горько-пыльный аромат. Какой-то мутант из-за Голубой Змеи, не иначе.

Начальник базы, некто Джонатан Вовид, оказался крупным мужчиной лет пятидесяти. Длинные волосы его были собраны на затылке в хвост и, судя по сальному блеску, не мылись, по крайней мере, несколько недель. Обрюзгшее лицо ещё хранило остатки той красоты, которую в дрянных книжках принято называть «ангельской». Инспектор Каммерер убрал мысленно лишнюю дряблось и морщинистость, дорисовал нежный юношеский румянец на щеках, чуть увеличил глаза – для чего пришлось уменьшить опухлость век, а ресницы у Вовида и так были длинные, аки у девицы. И томный взгляд. Хм. Интересно…

Грозный вид инспектора, похоже, не произвёл на Вовида решительно никакого впечатления. Начальник базы неторопливо переменил позу на менее ленивую и указал перстом на одно из кресел. Можно было подумать, что гибель выездного врача базы и провал ключевого резидента для него событие столь мелкое и незначительное, что нет никакого смысла отрывать его, Вовида, от множества важных дел. Инспектор Каммерер с каменным лицом придвинул кресло поближе к столу.

– Прилетели всё-таки, – скорее пробормотал, чем сказал Вовид. – А я всё изложил в отчёте. Валяйте уже, задавайте ваши вопросы… инспектор.

А ведь ты боишься. Чего-то ты боишься, засранец, что-то скрываешь за дешёвой бравадой. Ничего, сейчас ты у меня и споёшь, и спляшешь.

– Довожу до вашего сведения, Джонатан, – процедил сквозь зубы инспектор-дознаватель, – что я наделён самыми широкими полномочиями. Самыми широкими. Поэтому не будем валять комедию.

– Не будем. – Ёрническая искра промелькнула в томных очах Вовида. – Но мне нечего добавить к…

– Расскажите, – перебил его Каммерер, – желательно в подробностях, обстоятельства прибытия Гурона на базу. А затем – убытия.

Ничего сверхинтересного, оказывается, в этих обстоятельствах не было. Это, оказывается, мы там, на Земле, при всяком ЧП начинаем бегать по стенам и заседать в Мировых Советах. А это, оказывается, Саракш, и прогрессоры – это прогрессоры. И гибнут они, вообразите, иногда. Но если очень интересно…

Инспектору Каммереру было интересно. Оказывается, сам момент прибытия он, Вовид, не наблюдал, но, по словам очевидцев, Гурон вывалился из бота прямо в форме имперского офицера, сплошь изгвазданный в грязище и кровище. Потребовал горячей ванны и гражданской одежды. Потом был осмотрен врачом базы Анной Лотошиной, которая и констатировала психический спазм. Далее был отправлен на Землю первым рейсовым – по его же личной и настоятельной просьбе. Вот и всё.

Я терпеливо слушал весь этот бред, хотя ясно же, что Вовид врёт и изворачивается. При этом плевать ему с высокой башни ПБЗ на мою грозную маску всемогущего инспектора. Или… Что же такого успел натворить Лёвушка-рёвушка на Полярной базе? О! У инспектора Каммерера, оказывается, есть мнение на этот счёт.

– Джонатан, вы отправили на Землю не прошедшего рекондиционирование прогрессора?

Неопределённое движение головой и бровями – мол, а ты чего хотел?

– Находящегося в состоянии психоспазма?

То же движение.

– И сделали это только потому, что он об этом попросил? Я могу поговорить с врачом Анной Лотошиной?

– Увы, не самое подходящее время. Она несколько нездорова.

Ахнуть бы сейчас кулаком по столу да рявкнуть: «В глаза смотреть, тараканья немочь»! Или хотя бы вот так…

– Вовид, кажется, ваш сын – практикант КОМКОНа?

– Да, а какое…

– Переводчик миссии народа голованов, – уже утвердительно сказал инспектор, а я мысленно перевёл дух.

Бедный, бедный Александр Б. Кто бы подумал, что у столь милого и любезного юноши окажется такой неразговорчивый родитель?

– Да, но какое отношение это имеет…

– Может быть, и не имеет. А может быть – наоборот, – я постарался выговорить сие как можно более многозначительно. И даже – весьма зловеще.

Проклятая профессия.

– Только не надо меня пугать!

Ага, вот мы уже и повышаем тон.

– Вы, – для убедительности инспектор Каммерер даже привстал и таки нет, не стукнул, но хлопнул ладонью по столу, – совершили должностное преступление, Джонатан. В итоге на Земле произошло несчастье. Серьёзное несчастье. Давайте договоримся – или вы сейчас выкладываете мне всё как есть, или я перетряхну вашу базу сверху донизу, но выясню правду! И если вы думаете, что я не сумею…

Лик Вовида внезапно сделался плаксиво-растерянным. Оказывается, Абалкин был шифровальщиком имперского военного флота (очень ценная, однако, информация). Оказывается он, Вовид, не знает более омерзительного государства во всей обитаемой Вселенной, нежели Островная империя на планете Саракш… А имперское адмиралтейство, говорят, самое омерзительное учреждение в этом государстве. Наши бедные прогрессоры из кожи лезут вон, пытаясь сделать эту клоаку хоть немного лучше, но клоака остаётся клоакой, а прогрессоры… прогрессоры делаются хуже. Да что там хуже – они становятся опасными. Да вы не понимаете, что такое имперский офицер на грани спазма…

Я не перебивал его – пусть выговорится. Ежу понятно, что все эти дни бродил в душе начальника базы ужас. Тщательно загоняемый внутрь, подальше от самого себя в первую очередь, а потом уж – от подчинённых. А теперь прорвало. Всё мне было уже понятно, но от понимания этого легче не делалось. И подумалось мне ни с того ни с сего: а на кой чёрт мы вообще занимаемся прогрессорством? В глобальном смысле. То есть помощь братьям нашим по разуму, развитие… Жизни кладём, наставляем, спасаем. И вот какая-нибудь тебе Островная Империя говорит: «О! Спасибо, друзья. Д-принцип? Давайте Д-принцип. Бластеры-скорчеры-лазеры? Давайте! Всё сюда давайте! А мы уж вам устроим десант группы космофлотов „Ц“. Прямо на Землю-матушку. Ибо всё наше прогрессорство ещё ни разу не привело к появлению у аборигенов чего-то хоть отдалённо напоминающего Высокую Теорию Воспитания. И нет никаких признаков, что приведёт».

Шутки шутками, но столкнись Земля с цивилизацией развитой, но агрессивной, что тогда? Правда, все светила ксенологии, социологии, социократии и прочая, и прочая, утверждают дружно, мол, невозможно. Несовместимы, мол, высокое развитие и нехорошие наклонности. Только знаем мы случаи, когда и светилы ошибались. Чисто умозрительно – это ведь воевать придётся. Никаких прогрессоров нам не хватит, если воевать. А с такими вот бойцами, как Вовид, много не навоюешь. Да и хватит цепляться к Вовиду. Человек как человек, разве что – в крайнем градусе нервного одушевления.

И лишь когда Вовид пошёл по третьему кругу, я произнёс:

– Одним словом, он вас вынудил.

– Пистолет. Имперский офицер с пистолетом – вы такое можете представить? Да на вас когда-нибудь наставляли оружие? Вы там, на Земле, понимаете, что это такое, когда движение пальца – и тебя нет?!

– На меня, Джонатан, не только наставляли, – негромко произнёс я. Уже не инспектор, а просто я. – Меня даже расстреливали.

Казалось, что начальник базы сейчас заплачет.

– Так вы…

– Я Каммерер.

Вовид лишь воздел очи горе.

Лев Абалкин, прогрессор нового поколения. «Лёва, вас убьют»! – «Это будет не так-то просто сделать». Ведь он был вооружён. Всё это время – и когда явился к Экселенцу, и когда вырубил меня на площади Звезды, и там, в музее, он был вооружён. Как ни странно, я испытывал сейчас что-то вроде облегчения. То, что произошло между Абалкиным и Сикорски, было скорее дуэлью. И, кстати, я слышал ТРИ выстрела… Что ж, теперь бы разобраться, что произошло между Абалкиным и Лоффенфельдом.

– Скажите, Джонатан, – произнёс я как можно мягче, – медосмотр Абалкина не выявил никаких… странностей?

– Да-да, сейчас. Я припоминаю… Аня сказала – странно, как он вообще мог работать. Но она была в шоке, я не придал значения… Он убил кого-то? ТАМ?..

– Нет, не успел, – совершенно искренне ответил я.

– Слава небесам…

– Абалкин прибыл на персональном боте Тристана?

– Да.

– Какой тип доступа в такой бот?

– Дактилозамок.

– Но тело Тристана он не доставил. Как такое возможно?

– Я не знаю…

И я не знаю. Зато моментально нарисовалась картинка: имперский офицер отрезает у замученного им врача руку, небрежно засовывает во внутренний карман кителя… Нет. Тот Абалкин, которого я видел на Земле, никак не вяжется у меня с образом хладнокровного убийцы. А что скажет Экселенц? О, я знаю, что скажет Экселенц! Интересно, что сделал бы на месте Абалкина некто Странник? – спросит Экселенц. Да ладно – Странник. Как поступил бы на месте Абалкина некто Мак Сим, бывший кандидат в действительные рядовые Боевой Гвардии, а затем – штрафник тире смертник? Особенно если бы зачесалась в этот момент внутри его непостижимая программа Странников?

Пройдя километров десять по лыжне, я решил возвращаться. Всё уже ясно, и всё продумано. Без высадки с осмотром «места происшествия» не обойтись. По словам Вовида, Гурон работал без прикрытия. Что с точки зрения полевой работы было варварством и прошлым веком прогрессорства. Ближайший прогрессор резидентствовал на соседнем острове, в семистах милях от предполагаемого расположения штаба группы «Ц». И делу мог помочь не сильно, так как занимал почётную должность местного «вора-на-кормлении». Что это такое – предстоит выяснить. А ещё надо взять пару гипносеансов островного наречия. Я его изрядно подзабыл. Да и знал, в общем-то, не шибко…

Документ 1 (продолжение)

Анизотропное шоссе

Завалившись на бок, Саул вытащил последнюю обойму. Теперь оставалось только ждать. Пёсий лай перемешался с выкриками командующих облавой офицеров. Саул понимал, что его обложили со всех сторон, что ему не прорваться, что этот мерзкий лай и эти похожие на лай выкрики были последними звуками в его жизни. А пожить ещё ох как хотелось. Хотелось услышать нормальную человеческую речь, женский смех, голоса детей, музыку, наконец. А ещё больше хотелось забрать с собой как можно больше врагов. Пусть этот хор смерти и для них станет последним, что им доведётся услышать. Саул поймал себя на том, что никак не может прицепить рожок к автомату. Что за чертовщина? Он поднёс обойму к глазам. Сумерки быстро сгущались, а в лесу почти совсем стемнело. Но даже в полутьме было видно, что это не обойма от «шмайссера». Это вообще невесть что – плоский параллелепипед, тёплый и шершавый на ощупь. На торце две чуть вогнутые пластинки. Одна тёмная, а другая мерцает неярким зеленоватым светом. «Мы создадим в районе вашего побега пассивное хронополе, – говорил незнакомец с личиной хефтлинга по кличке „Шизик“. – Этот предмет называется активизатором. – Он показал Саулу штуковину, напоминающую рожок от „шмайссера“. – Нажатием на светящуюся кнопку вы активизируете хронополе и переместитесь во времени почти на двести лет вперед». «А почему не сразу на тот свет?» – хмыкнул Саул, уверенный, что странный хефтлинг и его научно-фантастический бред ему только снятся. «Для своих современников вы умрёте», – ответил «Шизик». «В таком случае, – отозвался Саул, – перебросьте меня на фронт. В действующую Красную армию. Поверьте, шансов выжить у меня будет очень мало…» «Не могу, – покачал головой незнакомец. – У вас нет иного будущего, кроме того, что наступит через двести лет. Повторяю, для своих современников вы будете мертвы в любом случае. Вас застрелят при попытке к бегству!» – «Тогда не вижу резона меня спасать. Или вы всех будущих покойников так спасаете?» «Разумеется, нет, – ответил „Шизик“. – Вас мы спасаем, потому что хотим поручить одно весьма важное задание». «Какое же, – поинтересовался Саул. – Драться с тамошними фашистами? Неужели и через двести лет будут фашисты?» «Нет, – ответил „ночной гость“. – Через двести лет их точно не будет. Вернее, их не будет на Земле». «Где же ещё останется эта мразь?» – «На других планетах». «Так, понятно, – подобрался Саул, вернее, не просто Саул, а советский офицер Савел Репнин. – Выходит, я должен буду помочь потомкам в их драке с марсианскими фашистами…» «На Марсе нет фашистов, – сказал „Шизик“. – Однако они есть на более далеких мирах. Но ваша задача не столько самому драться с инопланетными фашистами, сколько показать потомкам, что с ними – с фашистами – можно и нужно драться». «Выходит, разучатся потомки воевать», – вздохнул Саул. «Увы, – откликнулся незнакомец. – Так вы согласны?» «Отчего не согласиться, – сказал Саул. – Коли всё равно помирать… Так хоть с пользой…» «Отлично! – обрадовался „Шизик“. – Иного ответа я от вас и не ожидал. Только учтите, на кнопку нужно будет нажать лишь при угрозе неминуемой гибели!»

– Выходит, это всё-таки не сон? – пробормотал Саул, разглядывая «активизатор». – Что ж, надо будет попробовать…

Он прислушался к звукам облавы. Группа, что двигалась с северо-запада была ближе всего. Саул уже различал отдельные фигуры, заметные на фоне закатного света, пробивающегося между стволами деревьев. Выбрав самого рослого фашиста, Саул прицелился и вдруг вспомнил, что в «шмайссере» нет рожка. «Ах ты ж…» Саул принялся шарить у себя на поясе. Вот же он! Не успел беглец прицепить рожок, как из кустов выскочила огромная овчарка и прыгнула ему на спину. Перекатившись, Саул стряхнул её с себя, сгрёб активизатор и вдавил мерцающую пластину. Ослепительный полуденный свет ударил его по глазам…

Саул едва успел отпрянуть обратно в кусты. Шваркнув шинами на повороте, серебристый, каплеобразный автомобиль промелькнул, словно привидение лунной ночью. Беглец проводил его взглядом до следующего поворота и только тогда рискнул выйти на дорогу. Дорога была бетонная, из двух рядов серо-рыжих растрескавшихся плит. В стыках между плитами росла густая сухая трава. Это озадачило Саула. Серебристое видение, бесшумный двигатель – и заброшенная дорога, не ремонтированная уже много десятилетий. Бессмыслица какая-то. Совершенный транспорт и запущенные дороги. Нелепость. Впрочем, нет резона терзаться догадками. Как ни гадай, а представить, каким мир стал спустя двести лет, – вряд ли возможно. Уж точно не таким, каким его описывали в немногочисленных довоенных романах. Саул чувствовал себя мальчишкой, впервые самостоятельно выбежавшим за околицу. Ещё шаг – и перед ним откроется огромный, чудесный мир. Мир без подлости, обмана и насилия. Мир, населённый красивыми, умными людьми с чистыми душами и смелыми помыслами. Мешало лишь опасение, что вся эта история с побегом в XXII век может оказаться хитроумной провокацией Дейбеля. Правда, для провокации слишком громоздко и дорого. Дейбель обожал простые и экономные решения.

– Добрый день!

Саул вздрогнул, вскинул автомат и с трудом заставил себя снять палец со спускового крючка. Перед ним стоял обыкновенный мальчик, на вид тринадцати-четырнадцати лет, в шортах и клетчатой рубашке с короткими рукавами. Вот только игрушка в его руках сильно смахивала на средневековый арбалет, а за спиной висел колчан со стрелами. Бесшумный автомобиль. Заброшенное шоссе. Мальчик в клетчатой рубашке и шортах. Средневековый арбалет. Саул чувствовал, что сознание его куда-то уплывает, он лишь усилием воли удерживал его при себе.

– С вами что-то случилось? – спросил мальчик. – Вам нужна помощь?

Саул покачал головой, не в силах выдавить ни слова. Он вдруг увидел себя со стороны, одетого в грязную арестантскую робу, стриженного под ноль, грязного, дурно пахнущего, со смертоносной железкой в руках, всё ещё сведённых судорогой испуга. А вот в серых глазах мальчика испуга не было. Немного удивления и много сочувствия к странному, несомненно попавшему в беду незнакомцу.

– Здравствуй! – Саул попытался улыбнуться, но тут же вспомнил про свои прореженные лагерной охраной зубы, и скривился болезненно. – Я… я археолог. Отстал от своих. Заблудился. И даже не знаю, какой сегодня день…

– Воскресенье, – ответил мальчик и добавил, видимо, на всякий случай: – Шестнадцатое июня две тысячи сто двадцать пятого года…

9 июня 78 года

Анна Сергеевна Лотошина

Картинка на экранах внешнего обзора не отличалась разнообразием. Фосфоресцирующее небо вверху было почти неотделимо от подёрнутой туманной дымкой водной глади внизу, и казалось, что бот продирается сквозь серый вязкий кисель, а то и вовсе – висит в этом киселе неподвижно, словно по неосторожности угодившая в стакан мошка.

На встречу с «прогрессором номер два» Островной Империи, пресловутым вором-на-кормлении Труохтом Гнилозубом, в миру, то бишь на Земле, – Шарлем Эркьером, я вылетел, не особо надеясь на мало-мальски вразумительный результат. Вылетел на боте покойного Лоффенфельда, кстати. Невзирая на предупреждения «полярников», погрязших в махровых суевериях. Впрочем, прогрессоры и контактёры всегда отличались трепетным вниманием к приметам и традициям…

Кабина бота оказалась тесноватой. Помимо пилотского кресла перед пультом, в полусферический объём втиснули крохотную раскладную койку – видимо, для врачебного осмотра. Возле койки громоздились незнакомые медицинские приборы, среди которых, однако, обнаружился довольно мощный портативный ментоскоп. Скорее всего, регулярное снятие ментограммы Гурона и было главной задачей покойного Курта Лоффенфельда.

Никаких вещественных доказательств на борту не было и в помине. Ещё бы. Даже если «прогрессор нового поколения» и оставил бы таковые, персонал базы позаботился: бот обработан целой стаей киберуборщиков. Право слово, стадо ослов, а не база КОМКОНа-1.

Я снова полюбовался «киселём» на экранах. Кисель сделался непрогляднее: теперь бот шёл низко – в паре десятков саженей от океанской поверхности, в плотном тумане. «Мошка» опустилась ко дну стакана. А ещё я проложил ну очень обходную трассу. Лучше лишний час полёта, чем испытание огневой мощи имперской ПВО. С меня достало и его императорского высочества бомбовоза…

Врач Анна Лотошина оказалась высокой, худощавой и притом крупнокостной блондинкой с жиденькими, прилизанными в подобие причёски волосами. Невыразительное лицо её было бледно (последствия пережитого шока, отметил инспектор Каммерер), глаза, столь же блёклые и бесцветные, выделялись на нём лишь благодаря глубоким синюшным теням.

Разумеется, она готова была всё рассказать инспектору Каммереру. Более того, ей даже необходимо рассказать, вот так вот выговориться перед в общем-то посторонним человеком, это азы психологии. Вы ведь понимаете, что коллектив у нас маленький, все свои, почти семья…

Инспектор Каммерер, тёртый калач, видавший всякие виды, моментально насторожился. Уж если женщина начинает рассказывать про то, что «мы все здесь одна семья», – жди адюльтера. Как минимум. Пока же он ограничился вежливым вопросом, является ли психология специализацией врача Лотошиной?

Оказалось, что таки да, в большой степени является, и именно по этой причине прогрессор Абалкин был направлен на освидетельствование именно к ней. У неё, у Анны Сергеевны Лотошиной, – полтора десятка публикаций по изменениям поведенческих модулей многократно рекондиционированного прогрессора. Инспектор сделал вид, что пропустил сей пассаж мимо ушей и поинтересовался, как же именно проходило пресловутое обследование Льва Абалкина?

Оказывается, никакого обследования-то и не было. Оказывается, Абалкин, оказавшись в кабинете врача, не мешкая, вынул оружие и, угрожая оным, объявил, что или он будет отправлен на Землю первым же рейсовым «призраком» или… Испугалась ли она? В тот момент ещё не слишком. Это планетарная база, инспектор, и тут случается всякое. Вот, например…

Инспектор Каммерер довольно бесцеремоннно дал понять, что вполне можно обойтись и без не относящихся к делу примеров. Анна Сергеевна обиженно поджала узкие бескровные губы. Ну хорошо, вам, в конце концов, виднее. Она, Анна Сергеевна, попыталась успокоить разбушевавшегося прогрессора беседой, есть специальные методики на такой случай, однако безрезультатно. Абалкин потребовал видеосвязи с Джоки… в смысле с Джонатаном и повторил требования. Вот тогда она испугалась по-настоящему, поняла, что прогрессор убьёт не колеблясь. Почему? Тут странное дело. Она, Анна Лотошина, хорошо разбирается в психологии прогрессоров. Но Абалкин… Трудно объяснить неспециалисту, но тут какая-то ошибка. Ему нельзя работать прогрессором. Он не может быть прогрессором. У неё полтора десятка статей… Хорошо, не будем отвлекаться, вам виднее.

Далее? До рейсового оставалось более двух часов. Всё это время Абалкин говорил. Да, инспектор, именно: эти разговоры и послужили основой для вывода о психоспазме. О да, он был очень возбуждён. Большей частью речь шла о гнусностях Островной империи. Сперва он рассказывал, как все там следят друг за другом, как строчат доносы… Это ещё полбеды. Потом он начал живописать пытки. Пытки в разведке, пытки в контрразведке, пытки в Совете по моральному облику имперца… Это было ужасно, и тут она сорвалась. И тогда… тогда.

Тогда он ударил вас, подсказал бесчувственный инспектор Каммерер.

Ударил, да. Но это его как-то успокоило. Он принялся расспрашивать про голованов, про контакты Земли и голованов. Очень заинтересовался Миссией Народа голованов на Земле. Дело в том, что у Джоки…

Здесь инспектор Каммерер счёл нужным поинтересоваться. Разумеется, Анна Сергеевна может не отвечать на подобные вопросы, однако в интересах следствия… вы понимаете… какие отношения связывают её с начальником базы?

Отношения, да… вам виднее, впрочем, какое сейчас это имеет значение… это как раз связано… Дело в том, что Джоки боготворит своего сына. Вникает во все его дела. А сын как раз занимается голованами, он переводчик Миссии… И вот он настолько боится травмировать психику юноши, что никак не решится на развод с женой… Да-да, я о деле. Абалкин, услышав про Миссию, снова потребовал связи с Джоки. Нет, она не может сказать, почему она это всё ему рассказала. Синдром заложника – так это, если она не путает, называется. Инспектор, милый, хороший, одно дело теория, другое, когда на своей шкуре… Да, он выяснил местоположение Миссии на Земле. Щекн-Итрч? Не помню, кажется, что-то такое звучало. Потом они проследовали к «призраку». Нет, оружие он спрятал, но… Когда рейсовый стартовал, она потеряла сознание. Да, надолго. На несколько часов.

Вовида надо снимать к чёртовой матери, отчётливо подумал я, набирая на пульте пилотского бара комбинацию цифр. Начальничек. Вместо того чтобы немедленно сообщить на Землю о захвате заложника – ведёт посторонние разговоры с террористом. Когда всё заканчивается – бьётся в истерике над обесчувственной возлюбленной и лишь потом, спустя много часов, вспоминает о докладе и понимает, что поздно – Абалкин уже на Земле. И тогда Джонатан Вовид принимает позу страуса и ждёт, что всё рассосётся само собой. Гнать таких надо из КОМКОНа. В шею.

Я отхлебнул кофе из пластикового стакана – чуть не обжёгся. Дрянной кофе. Синтетик. И со снабжением у них не всё в порядке. Однако с одной загадкой разобрались: ясно, каким образом Гурон сумел разыскать Щекна-Итрча на Земле. Минус для теории Экселенца. А вот и плюс: это ж каким везением надо обладать, чтобы из двадцати действующих врачей базы нарваться именно на Анну Сергеевну Лотошину! С её запутанной личной жизнью. Нечеловеческим везением, подхватил бы Экселенц. И не везение это вовсе, добавил бы Экселенц, а работа программы Странников.

Я вспомнил листки из «заккураппии», и до меня вдруг дошло: «декабрь 70-го: планета Саракш, заключённый концентрационного лагеря». И через год с небольшим: «шифровальщик штаба группы флотов „Ц“». Это ж кем надо быть, чтобы из смертника, заключённого, выбиться в офицеры, да не просто, а в элиту, белую кость Островного флота. Это ж шифровальшик, имеющий доступ к важнейшим тайнам…

И при этом Лев Вячеславович Абалкин по психическому складу не может быть прогрессором. А значит… значит, он такой и есть – удачливый, контактный и… И, кстати, совсем мне уже не верится, что находился Абалкин на грани психического спазма, а не ломал комедию перед доверчивым специалистом в области многократного рекондиционирования.

Я допил остатки кофе, смял стаканчик, не глядя швырнул в утилизатор. Я чувствовал себя гончей, которой наконец, после долгих блужданий по лесу, удалось взять долгожданный верный след.

Допустим, что старик Бромберг прав. Саркофаг предназначался не нам, а для новой землеподобной грядки. Какие черты характера нужны кроманьонцу, первобытному человеку, дабы выжить в первобытных же условиях? Правильно, недюжинная, нечеловеческая, по нашим меркам, ловкость и смекалка, умение принимать мгновенные и притом верные решения, импровизировать на ходу. А всё это невозможно без такой тёмной материи, как интуиция. О которой до сих пор мало кто может сказать что-нибудь вразумительное…

И эти качества Лёва явил нам во всём блеске! И мне, и Экселенцу, и Анне Лотошиной. И очень интересно, что́ предъявил он несчастному Тристану? Очень.

Но и это ещё не всё. Если развивать гипотезу Бромберга, у первобытной трибы должна быть чёткая структура. Что мы знаем о подкидышах? Их тринадцать, восемь мужчин и пять женщин. Это объяснимо: мужчинам приходится рисковать, и они погибают чаще. Женщин, напротив, оберегают. Ещё племя не может обойтись без вождя, шамана, он же – лекарь, и воинов тире добытчиков. А Лев Абалкин к тому же обладает важнейшим качеством: он способен приручать и одомашнивать животных… В какой-то книжке я читал, что человечество начало выходить из примитивного состояния, только когда научилось приручать зверей. А ещё вспомнилось исследование, в котором доказывалось, что человечество произошло от одной особи женского и трёх особей мужского пола…

Нехорошее чувство возникло: словно подошёл я к краю бездны, но ещё не знаю, что это бездна, потому что глубина скрыта туманом, может, что и не бездна вовсе, а траншея, но надо эту то ли бездну, то ли траншею перепрыгнуть, а она широка…

Да, но человеческих детёнышей нужно оберегать, пока они не научатся выживать самостоятельно. Значит, после «заброски» подкидышей на планету к ним необходимо приставить… назовём их Воспитателями. А тогда… тогда таинственные знаки-иероглифы – всего лишь метки, по которым негуманоидные Воспитатели будут различать человеческих детёнышей и, соответственно, готовить к будущим ролям. Иероглиф «сандзю» – охотник, дрессировщик, даже – воспитатель диких зверей. Иероглиф «Эльбрус» – Корней Яшмаа, столь оперативно удалённый Экселенцем с Земли, пожалуй, Вождь. Интересно бы получить данные по оставшимся… Затребую, пожалуй, у Экселенца, чего уж теперь ему от меня таиться…

Или Воспитатели – не совсем негуманоиды? Возможно? Запросто. Даже, скорее, необходимо. Вот как бы это происходило на Земле. В племя неандертальцев, доказано же, что люди от них точно не произошли, не выяснено только, от кого – произошли, так вот, в племя неандертальцев подбрасывается выводок гомо сапиенс. Неандертальцы высокоразвиты, у них сложные погребальные ритуалы, культура. И умение выживать в суровом мире. И воспитывают они своих эволюционных могильщиков, различая их преимущественно по родимым пятнам на сгибах локтей… Почему воспитывают? А если предположить, что оплодотворённые яйцеклетки просто вживляются Странниками в утробы неандерталок?

Я ошалело помотал головой. Стоп. Хватит. Бредятина выходит. Хотя, здравое зерно всё же есть. Сильная нестыковка тут лишь одна – пресловутая мистика в отношениях «подкидыш – детонатор». Что это и зачем? Или детонаторы эти – вместилище пресловутых особых свойств подкидышей, свойств личности, то есть, говоря языком наших предков, – души?

По такому случаю я наколдовал себе ещё стакан кофе. Потому что туман в пропасти, в отличие от забортного, стремительно рассеивался, а я всё не решался на прыжок. Ибо, если точно знать, что все обитатели гуманоидных планет – люди, значит, ты, Максим Каммерер, легендарный Мак Сим, убивал на Саракше именно людей. Не просто братьев наших меньших по разуму – но людей. И услужливо память подсунула мне и лицо Воблы, и тех парнишек в танке, которые даже не успели понять, что их сейчас задушат голыми руками…

И вот тогда я запретил себе думать об этом. Вообще. По крайней мере – здесь и сейчас. Я запустил руку за отворот костюма-невидимки, в коий был облачён по случаю предстоящей полевой работы, и вытащил уже изрядно помятую брошюрку Бромберга. Кстати, есть версия, что сам Бромберг её и накропал. До цели ещё не менее часа лёту. Почитаем…

Документ 1 (окончание)

Анизотропное шоссе

Завалившись на бок, Саул вытащил последнюю обойму. Теперь оставалось только ждать. Пёсий лай перемешался с выкриками командующих облавой офицеров. Саул понимал, что его обложили со всех сторон, что ему не прорваться, что этот мерзкий лай и эти похожие на лай выкрики были последними звуками в его жизни. А пожить ещё ох как хотелось. Хотелось услышать нормальную человеческую речь, женский смех, голоса детей, музыку, наконец. А ещё больше хотелось забрать с собой как можно больше врагов. Пусть этот хор смерти и для них станет последним, что им доведётся услышать. Саул поймал себя на том, что никак не может прицепить рожок к автомату. Что за чертовщина? Он поднёс обойму к глазам. Сумерки быстро сгущались, а в лесу почти совсем стемнело. Но даже в полутьме было видно, что это не обойма от «шмайссера». Это вообще невесть что – плоский параллелепипед, тёплый и шершавый на ощупь. На торце две чуть вогнутые пластинки. Одна тёмная, а другая мерцает неярким зеленоватым светом. «Мы создадим в районе вашего побега пассивное хронополе, – говорил незнакомец с личиной хефтлинга по кличке „Шизик“. – Этот предмет называется активизатором. – Он показал Саулу штуковину, напоминающую рожок от „шмайссера“. – Нажатием на светящуюся кнопку вы активизируете хронополе и переместитесь во времени почти на двести лет вперед». «А почему не сразу на тот свет?» – хмыкнул Саул, уверенный, что странный хефтлинг и его научно-фантастический бред ему только снятся. «Для своих современников вы умрёте», – ответил «Шизик». «В таком случае, – отозвался Саул, – перебросьте меня на фронт. В действующую Красную армию. Поверьте, шансов выжить у меня будет очень мало…» «Не могу, – покачал головой незнакомец. – У вас нет иного будущего, кроме того, что наступит через двести лет. Повторяю, для своих современников вы будете мертвы в любом случае. Вас застрелят при попытке к бегству!» – «Тогда не вижу резона меня спасать. Или вы всех будущих покойников так спасаете?» «Разумеется, нет, – ответил „Шизик“. – Вас мы спасаем, потому что хотим поручить одно весьма важное задание». «Какое же, – поинтересовался Саул. – Драться с тамошними фашистами? Неужели и через двести лет будут фашисты?» «Нет, – ответил „ночной гость“. – Через двести лет их точно не будет. Вернее, их не будет на Земле». «Где же ещё останется эта мразь?» – «На других планетах». «Так, понятно, – подобрался Саул, вернее, не просто Саул, а советский офицер Савел Репнин. – Выходит, я должен буду помочь потомкам в их драке с марсианскими фашистами…» «На Марсе нет фашистов, – сказал „Шизик“. – Однако они есть на более далеких мирах. Но ваша задача не столько самому драться с инопланетными фашистами, сколько показать потомкам, что с ними – с фашистами – можно и нужно драться». «Выходит, разучатся потомки воевать», – вздохнул Саул. «Увы, – откликнулся незнакомец. – Так вы согласны?» «Отчего не согласиться, – сказал Саул. – Коли всё равно помирать… Так хоть с пользой…» «Отлично! – обрадовался „Шизик“. – Иного ответа я от вас и не ожидал. Только учтите, на кнопку нужно будет нажать лишь при угрозе неминуемой гибели!»

– Выходит, это всё-таки не сон? – пробормотал Саул, разглядывая «активизатор». – Что ж, надо будет попробовать…

Он прислушался к звукам облавы. Группа, что двигалась с северо-запада была ближе всего. Саул уже различал отдельные фигуры, заметные на фоне закатного света, пробивающегося между стволами деревьев. Выбрав самого рослого фашиста, Саул прицелился и вдруг вспомнил, что в «шмайссере» нет рожка. «Ах ты ж…» Саул принялся шарить у себя на поясе. Вот же он! Не успел беглец прицепить рожок, как из кустов выскочила огромная овчарка и прыгнула ему на спину. Перекатившись, Саул стряхнул её с себя, сгрёб активизатор и вдавил мерцающую пластину. Ослепительный полуденный свет ударил его по глазам…

Саул едва успел отпрянуть обратно в кусты. Шваркнув шинами на повороте, серебристый, каплеобразный автомобиль промелькнул, словно привидение лунной ночью. Беглец проводил его взглядом до следующего поворота и только тогда рискнул выйти на дорогу. Дорога была бетонная, из двух рядов серо-рыжих растрескавшихся плит. В стыках между плитами росла густая сухая трава. Это озадачило Саула. Серебристое видение, бесшумный двигатель – и заброшенная дорога, не ремонтированная уже много десятилетий. Бессмыслица какая-то. Совершенный транспорт и запущенные дороги. Нелепость. Впрочем, нет резона терзаться догадками. Как ни гадай, а представить, каким мир стал спустя двести лет, – вряд ли возможно. Уж точно не таким, каким его описывали в немногочисленных довоенных романах. Саул чувствовал себя мальчишкой, впервые самостоятельно выбежавшим за околицу. Ещё шаг – и перед ним откроется огромный, чудесный мир. Мир без подлости, обмана и насилия. Мир, населённый красивыми, умными людьми с чистыми душами и смелыми помыслами. Мешало лишь опасение, что вся эта история с побегом в XXII век может оказаться хитроумной провокацией Дейбеля. Правда, для провокации слишком громоздко и дорого. Дейбель обожал простые и экономные решения.

– Добрый день!

Саул вздрогнул, вскинул автомат и с трудом заставил себя снять палец со спускового крючка. Перед ним стоял обыкновенный мальчик, на вид тринадцати-четырнадцати лет, в шортах и клетчатой рубашке с короткими рукавами. Вот только игрушка в его руках сильно смахивала на средневековый арбалет, а за спиной висел колчан со стрелами. Бесшумный автомобиль. Заброшенное шоссе. Мальчик в клетчатой рубашке и шортах. Средневековый арбалет. Саул чувствовал, что сознание его куда-то уплывает, он лишь усилием воли удерживал его при себе.

– С вами что-то случилось? – спросил мальчик. – Вам нужна помощь?

Саул покачал головой, не в силах выдавить ни слова. Он вдруг увидел себя со стороны, одетого в грязную арестантскую робу, стриженного под ноль, грязного, дурно пахнущего, со смертоносной железкой в руках, всё ещё сведённых судорогой испуга. А вот в серых глазах мальчика испуга не было. Немного удивления и много сочувствия к странному, несомненно попавшему в беду незнакомцу.

– Здравствуй! – Саул попытался улыбнуться, но тут же вспомнил про свои прореженные лагерной охраной зубы, и скривился болезненно. – Я… я археолог. Отстал от своих. Заблудился. И даже не знаю, какой сегодня день…

– Воскресенье, – ответил мальчик и добавил, видимо, на всякий случай: – Шестнадцатое июня две тысячи сто двадцать пятого года…

9 июня 78 года

Анна Сергеевна Лотошина

Картинка на экранах внешнего обзора не отличалась разнообразием. Фосфоресцирующее небо вверху было почти неотделимо от подёрнутой туманной дымкой водной глади внизу, и казалось, что бот продирается сквозь серый вязкий кисель, а то и вовсе – висит в этом киселе неподвижно, словно по неосторожности угодившая в стакан мошка.

На встречу с «прогрессором номер два» Островной Империи, пресловутым вором-на-кормлении Труохтом Гнилозубом, в миру, то бишь на Земле, – Шарлем Эркьером, я вылетел, не особо надеясь на мало-мальски вразумительный результат. Вылетел на боте покойного Лоффенфельда, кстати. Невзирая на предупреждения «полярников», погрязших в махровых суевериях. Впрочем, прогрессоры и контактёры всегда отличались трепетным вниманием к приметам и традициям…

Кабина бота оказалась тесноватой. Помимо пилотского кресла перед пультом, в полусферический объём втиснули крохотную раскладную койку – видимо, для врачебного осмотра. Возле койки громоздились незнакомые медицинские приборы, среди которых, однако, обнаружился довольно мощный портативный ментоскоп. Скорее всего, регулярное снятие ментограммы Гурона и было главной задачей покойного Курта Лоффенфельда.

Никаких вещественных доказательств на борту не было и в помине. Ещё бы. Даже если «прогрессор нового поколения» и оставил бы таковые, персонал базы позаботился: бот обработан целой стаей киберуборщиков. Право слово, стадо ослов, а не база КОМКОНа-1.

Я снова полюбовался «киселём» на экранах. Кисель сделался непрогляднее: теперь бот шёл низко – в паре десятков саженей от океанской поверхности, в плотном тумане. «Мошка» опустилась ко дну стакана. А ещё я проложил ну очень обходную трассу. Лучше лишний час полёта, чем испытание огневой мощи имперской ПВО. С меня достало и его императорского высочества бомбовоза…

Врач Анна Лотошина оказалась высокой, худощавой и притом крупнокостной блондинкой с жиденькими, прилизанными в подобие причёски волосами. Невыразительное лицо её было бледно (последствия пережитого шока, отметил инспектор Каммерер), глаза, столь же блёклые и бесцветные, выделялись на нём лишь благодаря глубоким синюшным теням.

Разумеется, она готова была всё рассказать инспектору Каммереру. Более того, ей даже необходимо рассказать, вот так вот выговориться перед в общем-то посторонним человеком, это азы психологии. Вы ведь понимаете, что коллектив у нас маленький, все свои, почти семья…

Инспектор Каммерер, тёртый калач, видавший всякие виды, моментально насторожился. Уж если женщина начинает рассказывать про то, что «мы все здесь одна семья», – жди адюльтера. Как минимум. Пока же он ограничился вежливым вопросом, является ли психология специализацией врача Лотошиной?

Оказалось, что таки да, в большой степени является, и именно по этой причине прогрессор Абалкин был направлен на освидетельствование именно к ней. У неё, у Анны Сергеевны Лотошиной, – полтора десятка публикаций по изменениям поведенческих модулей многократно рекондиционированного прогрессора. Инспектор сделал вид, что пропустил сей пассаж мимо ушей и поинтересовался, как же именно проходило пресловутое обследование Льва Абалкина?

Оказывается, никакого обследования-то и не было. Оказывается, Абалкин, оказавшись в кабинете врача, не мешкая, вынул оружие и, угрожая оным, объявил, что или он будет отправлен на Землю первым же рейсовым «призраком» или… Испугалась ли она? В тот момент ещё не слишком. Это планетарная база, инспектор, и тут случается всякое. Вот, например…

Инспектор Каммерер довольно бесцеремоннно дал понять, что вполне можно обойтись и без не относящихся к делу примеров. Анна Сергеевна обиженно поджала узкие бескровные губы. Ну хорошо, вам, в конце концов, виднее. Она, Анна Сергеевна, попыталась успокоить разбушевавшегося прогрессора беседой, есть специальные методики на такой случай, однако безрезультатно. Абалкин потребовал видеосвязи с Джоки… в смысле с Джонатаном и повторил требования. Вот тогда она испугалась по-настоящему, поняла, что прогрессор убьёт не колеблясь. Почему? Тут странное дело. Она, Анна Лотошина, хорошо разбирается в психологии прогрессоров. Но Абалкин… Трудно объяснить неспециалисту, но тут какая-то ошибка. Ему нельзя работать прогрессором. Он не может быть прогрессором. У неё полтора десятка статей… Хорошо, не будем отвлекаться, вам виднее.

Далее? До рейсового оставалось более двух часов. Всё это время Абалкин говорил. Да, инспектор, именно: эти разговоры и послужили основой для вывода о психоспазме. О да, он был очень возбуждён. Большей частью речь шла о гнусностях Островной империи. Сперва он рассказывал, как все там следят друг за другом, как строчат доносы… Это ещё полбеды. Потом он начал живописать пытки. Пытки в разведке, пытки в контрразведке, пытки в Совете по моральному облику имперца… Это было ужасно, и тут она сорвалась. И тогда… тогда.

Тогда он ударил вас, подсказал бесчувственный инспектор Каммерер.

Ударил, да. Но это его как-то успокоило. Он принялся расспрашивать про голованов, про контакты Земли и голованов. Очень заинтересовался Миссией Народа голованов на Земле. Дело в том, что у Джоки…

Здесь инспектор Каммерер счёл нужным поинтересоваться. Разумеется, Анна Сергеевна может не отвечать на подобные вопросы, однако в интересах следствия… вы понимаете… какие отношения связывают её с начальником базы?

Отношения, да… вам виднее, впрочем, какое сейчас это имеет значение… это как раз связано… Дело в том, что Джоки боготворит своего сына. Вникает во все его дела. А сын как раз занимается голованами, он переводчик Миссии… И вот он настолько боится травмировать психику юноши, что никак не решится на развод с женой… Да-да, я о деле. Абалкин, услышав про Миссию, снова потребовал связи с Джоки. Нет, она не может сказать, почему она это всё ему рассказала. Синдром заложника – так это, если она не путает, называется. Инспектор, милый, хороший, одно дело теория, другое, когда на своей шкуре… Да, он выяснил местоположение Миссии на Земле. Щекн-Итрч? Не помню, кажется, что-то такое звучало. Потом они проследовали к «призраку». Нет, оружие он спрятал, но… Когда рейсовый стартовал, она потеряла сознание. Да, надолго. На несколько часов.

Вовида надо снимать к чёртовой матери, отчётливо подумал я, набирая на пульте пилотского бара комбинацию цифр. Начальничек. Вместо того чтобы немедленно сообщить на Землю о захвате заложника – ведёт посторонние разговоры с террористом. Когда всё заканчивается – бьётся в истерике над обесчувственной возлюбленной и лишь потом, спустя много часов, вспоминает о докладе и понимает, что поздно – Абалкин уже на Земле. И тогда Джонатан Вовид принимает позу страуса и ждёт, что всё рассосётся само собой. Гнать таких надо из КОМКОНа. В шею.

Я отхлебнул кофе из пластикового стакана – чуть не обжёгся. Дрянной кофе. Синтетик. И со снабжением у них не всё в порядке. Однако с одной загадкой разобрались: ясно, каким образом Гурон сумел разыскать Щекна-Итрча на Земле. Минус для теории Экселенца. А вот и плюс: это ж каким везением надо обладать, чтобы из двадцати действующих врачей базы нарваться именно на Анну Сергеевну Лотошину! С её запутанной личной жизнью. Нечеловеческим везением, подхватил бы Экселенц. И не везение это вовсе, добавил бы Экселенц, а работа программы Странников.

Я вспомнил листки из «заккураппии», и до меня вдруг дошло: «декабрь 70-го: планета Саракш, заключённый концентрационного лагеря». И через год с небольшим: «шифровальщик штаба группы флотов „Ц“». Это ж кем надо быть, чтобы из смертника, заключённого, выбиться в офицеры, да не просто, а в элиту, белую кость Островного флота. Это ж шифровальшик, имеющий доступ к важнейшим тайнам…

И при этом Лев Вячеславович Абалкин по психическому складу не может быть прогрессором. А значит… значит, он такой и есть – удачливый, контактный и… И, кстати, совсем мне уже не верится, что находился Абалкин на грани психического спазма, а не ломал комедию перед доверчивым специалистом в области многократного рекондиционирования.

Я допил остатки кофе, смял стаканчик, не глядя швырнул в утилизатор. Я чувствовал себя гончей, которой наконец, после долгих блужданий по лесу, удалось взять долгожданный верный след.

Допустим, что старик Бромберг прав. Саркофаг предназначался не нам, а для новой землеподобной грядки. Какие черты характера нужны кроманьонцу, первобытному человеку, дабы выжить в первобытных же условиях? Правильно, недюжинная, нечеловеческая, по нашим меркам, ловкость и смекалка, умение принимать мгновенные и притом верные решения, импровизировать на ходу. А всё это невозможно без такой тёмной материи, как интуиция. О которой до сих пор мало кто может сказать что-нибудь вразумительное…

И эти качества Лёва явил нам во всём блеске! И мне, и Экселенцу, и Анне Лотошиной. И очень интересно, что́ предъявил он несчастному Тристану? Очень.

Но и это ещё не всё. Если развивать гипотезу Бромберга, у первобытной трибы должна быть чёткая структура. Что мы знаем о подкидышах? Их тринадцать, восемь мужчин и пять женщин. Это объяснимо: мужчинам приходится рисковать, и они погибают чаще. Женщин, напротив, оберегают. Ещё племя не может обойтись без вождя, шамана, он же – лекарь, и воинов тире добытчиков. А Лев Абалкин к тому же обладает важнейшим качеством: он способен приручать и одомашнивать животных… В какой-то книжке я читал, что человечество начало выходить из примитивного состояния, только когда научилось приручать зверей. А ещё вспомнилось исследование, в котором доказывалось, что человечество произошло от одной особи женского и трёх особей мужского пола…

Нехорошее чувство возникло: словно подошёл я к краю бездны, но ещё не знаю, что это бездна, потому что глубина скрыта туманом, может, что и не бездна вовсе, а траншея, но надо эту то ли бездну, то ли траншею перепрыгнуть, а она широка…

Да, но человеческих детёнышей нужно оберегать, пока они не научатся выживать самостоятельно. Значит, после «заброски» подкидышей на планету к ним необходимо приставить… назовём их Воспитателями. А тогда… тогда таинственные знаки-иероглифы – всего лишь метки, по которым негуманоидные Воспитатели будут различать человеческих детёнышей и, соответственно, готовить к будущим ролям. Иероглиф «сандзю» – охотник, дрессировщик, даже – воспитатель диких зверей. Иероглиф «Эльбрус» – Корней Яшмаа, столь оперативно удалённый Экселенцем с Земли, пожалуй, Вождь. Интересно бы получить данные по оставшимся… Затребую, пожалуй, у Экселенца, чего уж теперь ему от меня таиться…

Или Воспитатели – не совсем негуманоиды? Возможно? Запросто. Даже, скорее, необходимо. Вот как бы это происходило на Земле. В племя неандертальцев, доказано же, что люди от них точно не произошли, не выяснено только, от кого – произошли, так вот, в племя неандертальцев подбрасывается выводок гомо сапиенс. Неандертальцы высокоразвиты, у них сложные погребальные ритуалы, культура. И умение выживать в суровом мире. И воспитывают они своих эволюционных могильщиков, различая их преимущественно по родимым пятнам на сгибах локтей… Почему воспитывают? А если предположить, что оплодотворённые яйцеклетки просто вживляются Странниками в утробы неандерталок?

Я ошалело помотал головой. Стоп. Хватит. Бредятина выходит. Хотя, здравое зерно всё же есть. Сильная нестыковка тут лишь одна – пресловутая мистика в отношениях «подкидыш – детонатор». Что это и зачем? Или детонаторы эти – вместилище пресловутых особых свойств подкидышей, свойств личности, то есть, говоря языком наших предков, – души?

По такому случаю я наколдовал себе ещё стакан кофе. Потому что туман в пропасти, в отличие от забортного, стремительно рассеивался, а я всё не решался на прыжок. Ибо, если точно знать, что все обитатели гуманоидных планет – люди, значит, ты, Максим Каммерер, легендарный Мак Сим, убивал на Саракше именно людей. Не просто братьев наших меньших по разуму – но людей. И услужливо память подсунула мне и лицо Воблы, и тех парнишек в танке, которые даже не успели понять, что их сейчас задушат голыми руками…

И вот тогда я запретил себе думать об этом. Вообще. По крайней мере – здесь и сейчас. Я запустил руку за отворот костюма-невидимки, в коий был облачён по случаю предстоящей полевой работы, и вытащил уже изрядно помятую брошюрку Бромберга. Кстати, есть версия, что сам Бромберг её и накропал. До цели ещё не менее часа лёту. Почитаем…

Документ 1 (окончание)

Анизотропное шоссе

Красный «рамфоринх» с бортовым номером ЦЩ-268 на днище плыл над чёрной громадой Литейного моста. Пассажир вертолёта ни за что не хотел упустить из виду юркий автомобильчик цвета «металлик», который все время норовил затеряться в пестром потоке своих собратьев. Хорошо, что «преследователь» догадался настроить навигационного кибера именно на этот автомобильчик – каждый квазиживой механизм обладал индивидуальными характеристиками биополя. Наземное движение в городской черте было неспешным. Тот, кто спешил, мог воспользоваться вертолётом, а если очень спешил – вакуум-метро, но для погони вертолёт подходил больше. Попискивал навигатор, извещая, что объект преследования остаётся в пределах досягаемости биолокаторов. Пассажир полулежал в кресле, дымил трубкой и мысленно прощался с городом.

На Ленинград с утра пролился запланированный дождь. И теперь город блестел чистыми прямыми проспектами и разноцветными крышами. Мосты соревновались с радугами. Окна встречали пробивающееся сквозь редеющие облака солнце. Большая Нева, Фонтанка, каналы переливались перламутром отражений. Петропавловка, Зимний, Инженерный замок, Спас-на-Крови, Ростральные колонны, сфинксы и львы – и теперь, спустя два столетия, вся эта державная петербуржская краса сохранила своё гордое величие. Ленинград был одним из немногих русских городов, почти не изменивших внешнего облика. Поэтому Саул переехал сюда, когда врачи разрешили ему покинуть Валдайский природный заповедник, превращённый в гигантскую психоневрологическую клинику без решёток и заборов.

Саул с иронией относился к своему «заточению в лечебницу для душевнобольных», как он это называл. Он был даже благодарен врачам, поместившим его туда. Шесть лет, проведённых на Валдае, помогли Саулу освоиться с новым миром. Дивясь столь редкому в XXII столетии заболеванию, сотрудники «лечебницы» научили его пользоваться Линией Доставки и радиофоном, обращаться с автоматами и киберами, открыли доступ в непостижимую электронную библиотеку, именуемую Большим Всепланетным Информаторием. В БВИ Саул проводил сутки напролет, а когда уставал – убегал в окрестные леса, питался ягодами, купался в тихих озерах. Думал. Надзор за «душевнобольными» был самый ненавязчивый. Каждый жил в отдельном коттедже, но при желании мог вволю общаться с соседями. Саул поначалу избегал общения с другими пациентами, пока не убедился, что они такие же мягкие, приветливые люди, как и персонал клиники-заповедника.

Когда Саулу захотелось «вернуться» в большой мир, он «вспомнил», что профессия его – историк, а специализация – XX век. Ему никто не стал препятствовать, и он переехал в Ленинград, поселился на берегу Финского залива в огромном, похожем на раздутый парус доме, в десяти километрах от исторического центра. Назвавшись груздем, полезай в кузов. И Саул начал упорно осваивать азы исторической науки, посещая лекции в университете, музеи и библиотеки. Как «специалисту», ему открыли допуск к соответствующим ресурсам в БВИ. Саул погрузился в историю фашизма. Он помнил «задание», которое получил от таинственного «хефтлинга» вместе с активизатором хронополя. Он тщательно готовился к тому моменту, когда его призовут на борьбу с инопланетными фашистами. Но время шло, а никто и не думал призывать бывшего «бронетанкового командира Красной армии Савела Петровича Репнина».

Мир светлого будущего жил по-своему сложной и бурной жизнью, но в ней не было схваток с врагами, горечи потерь и радости побед. Потери, понесённые в схватках с косной природой, не вызывали желания отомстить, а победы одерживались, главным образом, в сфере познания этой самой природы. Саул сочувствовал такой борьбе, но он-то был создан для другого! Некоторое время он надеялся, что ему дадут возможность поработать на планете Румата. На Румате царило средневековье со всеми его зверствами и беззастенчивой эксплуатацией человека человеком. Планетой занимался Институт экспериментальной истории. Саул обратился туда с просьбой принять в ряды сотрудников, но ему отказали. Мягко, но решительно. Под предлогом несоответствия уровня его компетентности сложности изучаемых институтом проблем.

Да, уровень компетентности не соответствовал – Саул это хорошо понимал. Понимал, но не мог усидеть на месте. И тогда он решил бежать. Опять. На этот раз – с Планеты. И совершенно неожиданно открыл для себя, что в дальний Космос можно улететь запросто. Нужно только найти подходящий корабль. И сговорчивый экипаж. А заодно раздобыть оружие. Не «шмайссер», припрятанный в тайнике вместе с «рожком» активизатора, а что-нибудь посовременнее, что-нибудь подходящее для необжитых миров. Такое оружие существовало. Саулу легко удалось это выяснить при помощи БВИ, но выдавалось оно только капитанам сверхдальних звездолётов. Осталось лишь повстречать такого капитана.

Воспоминание омрачило настроение Саула. Разумеется, тот славный, хотя и лысый как колено, парень не ожидал подвоха. Бывший заключенный № 819360 подкараулил его в парке, предварительно убедившись, что опечатанный пластиковый контейнер со скорчером находится у парня под мышкой. Один точный, отключающий сознание удар в шею – и всё. Парень обмяк, Саул с трудом удержал тяжеленное тело от падения. Доволок его до ближайшей скамейки, включил сигнал экстренного медвызова на радиобраслете и спешно ретировался. На выходе из аллеи Саул оглянулся и увидел белый «Огонёк» с алым крестом на борту, снижающийся над пустующей детской площадкой. Вскоре парень оклемается, и никто не станет укорять его за потерю скорчера, но с той поры совесть грызла Саула не переставая. А от неё не убежишь…

«Дорогие мальчики! Простите меня за обман. Я не историк. Я просто дезертир. Я сбежал к вам, потому что хотел спастись. Вы этого не поймёте. У меня осталась всего одна обойма, и меня взяла тоска. А теперь мне стыдно, и я возвращаюсь. А вы возвращайтесь на Саулу и делайте своё дело, а я уж доделаю своё. У меня ещё целая обойма. Иду. Прощайте. Ваш С. Репнин».

Мысленно повторяя собственную записку, Саул поднял «рамфоринх» и низко повёл над лесом. Руки не слушались, и он включил автопилот. Лететь недалеко, до ближайшего аэродрома. А там нужно лишь пересесть на пассажирский стратолёт.

Только бы не заметили, как мне плохо, – подумал Саул. – И не только от этого дурацкого гриппа… Ведь ничего не сумел и опять сбежал, как последний трус… Ладно, у меня ещё целая обойма… Главное, чтобы хронополе было. Как он там сказал: «Нажмите на тёмную кнопку. Это будет сигнал для нас. Мы создадим пассивное поле, а вы уж сами решайте – активизировать его или нет…» «Кто это „мы“»? – спросил Саул, уверенный, что видит бредовый сон. И получил ответ: «Группа Сопротивления».

Вертолёт сел на пассажирскую площадку, едва не задев хвостовым винтом прожекторную мачту. Ночь набухла дождём. Прикрыв голову портфелем, Саул побрёл к чёрной блестящей ленте эскалатора, убегающего в глубь посадочного терминала. Беглецу опять повезло: информационное табло извещало, что рейс № 365 отбывает через десять минут. Пассажиров было мало. Саул занял свободное кресло и сразу же уткнулся в иллюминатор. Объявили старт. Едва ощутимая вибрация прошила корпус стратолёта. Кресло Саула медленно запрокинулось. За иллюминатором развернулась и канула во мглу величественная панорама ночного города. Стальной лентой обвивала его река.

Прощай, Ленинград, – подумал Репнин. – Прощайте, мальчики. Надеюсь, вы всё-таки поняли, что с фашистами надо драться. Где бы они ни находились…

Заключённый № 819360 лежал ничком, уткнувшись лицом в липкую грязь, у обочины шоссе. Правая рука его ещё цеплялась за рукоятку «шмайссера»[1].

– Кажется, готов, – с сожалением сказал Эрнст Брандт. Он был ещё бледен. – Мой бог, стёкла так и брызнули мне в лицо…

– Этот мерзавец подстерегал нас, – сказал оберштурмфюрер Дейбель.

Они оглянулись на шоссе. Поперёк шоссе стоял размалёванный камуфляжной краской вездеход. Ветровое стекло его было разбито, с переднего сиденья, зацепившись шинелью, свисал убитый водитель. Двое солдат волокли за подмышки раненого. Раненый громко вскрикивал.

– Это, наверное, один из тех, что убили Рудольфа, – сказал Эрнст. Он уперся сапогом в плечо трупа и перевернул его на спину.

– Крайцхагельдоннерветтернохайнмаль, – сказал он. – Это же портфель Рудольфа!

Дейбель, перекосив жирное лицо, нагнулся, оттопырив необъятный зад. Дряблые щёки его затряслись.

– Да, это его портфель, – пробормотал он. – Бедный Рудольф! Вырваться из-под Москвы и погибнуть от пули вшивого заключённого…

Он выпрямился и посмотрел на Эрнста. У Эрнста Брандта было румяное глупое лицо и блестящие чёрные глаза. Дейбель отвернулся.

– Возьми портфель, – буркнул он и горестно уставился вдаль, где над лесом торчали толстые трубы лагерных печей, из которых валил отвратительный жирный дым.

А заключённый № 819360 широко открытыми мёртвыми глазами глядел в низкое серое небо.

10–11 июня 78 года

Визит к старой даме

По-прежнему здесь пахло смертью и старым, ржавым железом. Железом по большей части уже не способным убивать, но всё ещё поджидающим в лесных зарослях свою жертву. Мутно белело полуденное небо Саракша, на броне вездехода было жарко, и в кабине вездехода тоже было жарко, и Федя Скворцов (он так и представился: Федя, хотя было ему на вид за шестьдесят) то и дело отвлекался от руля и ветрил, чтобы в который уж раз смахнуть рукавом пот со лба и приложиться к фляге с водой, и вода тут же выступала на его лбу капельками пота, которые снова надо было смахнуть… Благо дорога всё больше прямая, почти без виражей. Хорошо знакомая дорога.

Боже мой, ведь столько лет прошло! И что здесь изменилось? Впрочем, кое-что изменилось. Вот радиационный фон заметно снизился, сказал Федя Скворцов, причём – усилиями ихнего Экологического комитета. Может быть. Всё может быть. Но скорее всего – естественное снижение.

А ещё обширные лагеря для воспитуемых по эту сторону Голубой Змеи преобразованы в полевые клиники для душевнобольных. Последствия лучевого голодания. Каковое голодание, мысленно дополнил я, в свою очередь, – последствие атаки на некий Центр некоего террориста Мака Сима…

Это уже после моего убытия на Землю, подумал я. Лучевое голодание отшибало мозги не сразу. После короткой «ломки» обычно наступала длительная ремиссия, но потом приступы повторялись всё чаще, год за годом, и, наконец, психика не выдерживала… Особенно страшно – у детей. Массаракш-и-массаракш.

О да, конечно, воспитуемые, вернее, излечаемые нынче содержатся в гораздо лучших условиях, и никто не гоняет их на расчистку трассы. Потому что теперь это – часть лечебного процесса. Трудозаместительная адреналин-терапия, и только в периоды умственного просветления. Во всяком случае, начальник Службы полевых клиник, светило психиатрии, академик Алу Зеф… Вы ведь, Максим, кажется, с ним были знакомы? Почему – были? Ах, нет, он жив и здоров, это я неудачно выразился, поправился Федя Скворцов. Так вот, Алу Зеф считает, что адреналин-терапия увеличивает период ремиссии, по крайней мере втрое. Гибнут? Случается. Однако редко, всё меньше и меньше. Боеспособного-то железа в лесах осталось – кот наплакал. Так что эффект во многом скорее психологический. И потом, вот эти самые джунгли за Голубой Змеёй, кроме, конечно, резервации мутантов, – территория народа голованов. А они заинтересованы…

Короче говоря, Федя истекал пóтом и лучился энтузиазмом. С его слов выходило, что Саракш медленно, но неуклонно движется дорогой прогресса. Да, есть трудности, есть пережитки проклятого прошлого, но впереди – несомненные сияющие перспективы. Видел бы этот «вьюнош» совсекретные отчёты Слона в КОМКОНе-1. Как разворовываются даже те жалкие крохи средств, что выделяются тому же Экологическому комитету, в коем Скворцов имеет честь прогрессорствовать. Как деградирует политическая система и пышным цветом цветёт коррупция. Как сокращается рождаемость и растёт смертность. Как изымаются из обращения всё новые и новые нелегальные ретрансляторы, как, невзирая ни на запреты, ни на грозные предупреждения Департамента общественного здоровья, увеличивается количество лучевых наркоманов, готовых за сеанс «белого» облучения на всё, что угодно… и кому угодно. Про возросшую активность разведслужб Островной Империи я вообще молчу… Рокотал двигатель вездехода, рокотал голос неутомимого Фёдора над ухом, а лес по обе стороны дороги тянулся всё той же нескончаемой лентой. Я смежил веки и стал прокручивать в голове обстоятельства своего предыдущего визита – к вору-на-кормлении…

Местом нашей встречи была какая-то пещера в прибрежных скалах. Тристановский бот, согласно заранее полученной инструкции, я затопил в полукилометре от берега и далее добирался вплавь, держа курс на изредка вспыхивающий в кромешной ночной мгле сигнальный маячок.

Вор-на-кормлении Гнилозуб сразу оправдал своё прозвище – как только раскрыл рот и произнёс первую же фразу. Я оценил, невзирая на почти полную темноту в гроте. Да и запах… Батюшки святы, это ж как потрудиться надо было, чтобы такое учинить над ротовой полостью! И сколько придётся вставлять имплантов по возвращении на Землю. Прогрессоры нового поколения…

Гипносеансы языка Архипелага не слишком мне помогли – Гнилозуб изъяснялся на какой-то чудовищной разновидности местного преступного жаргона и к нормальной человеческой речи возвращаться не пожелал. Правда, перешёл-таки на силингву, однако и её ухитрился обильно разукрасить словечками из лексикона преступных сообществ разных времён, народов, и даже подозреваю, что – планет.

Мою идею тайного проникновения на военную базу группы флотов «Ц» он сразу же отмёл как бредовую. Чухни, выстребан, объявил он, и прикинь, на кого лукаешься. Это ж кузнечики! Ты ж против них, как сявка против козырных. Ваши не пляшут, и всё такое. И прикид твой понтовый – тут он небрежно и брезгливо, двумя пальцами, ощупал рукав моего костюма-невидимки – не канает. У кузнечиков – ага, это, значит, военные, догадался я, – шиза гуляет, всюду у них измена да палево. Если на мине не гробанёшься, как последний клошар, ежели тепловизоры пройдёшь, так на лазерных этих, как их… Датчиках, подсказал я. Точняк, на датчиках засветишься. По воздуху? Не гони волну, в леталках только центровые летают, понял? Центровые, значит, в Центре живут, где Император. А нецентровые леталки всегда сбивают. Чё я тебя в воду окунал, дошло?

И в том же духе. Я даже заколебался – стоит ли излагать свою просьбу, но потом всё же решился. Рассказ о пропаже Рады и гипотезу о возможности существования Каммерера-младшего вор-на-кормлении выслушал, не проронив ни слова. Потом достал сигаретку, закурил. Вспыхнувший огонёк позволил лучше разглядеть его лицо – серое лицо ведущего нездоровый образ жизни человека, с толстыми, набрякшими веками и неожиданно умным, цепким и холодным взглядом из-под этих век…

Всё-таки я задремал, потому что вездеход уже катил не по лесной дороге, а огибал остатки разрушенного города. Ещё один призрак прошлого. Беркеш, бывшая культурная столица бывшей империи. Город тысячи храмов и сотен театров. Город десяти крупнейших университетов. Вся культурная элита империи… Затем – резиденция вождя мутантов, незабвенного принца-герцога. А теперь – столица народа голованов. Благо метрополитен в Беркеше, говорят, был большой и разветвлённый. Впрочем, сейчас день, и голованы должны спать.

Должны, но не спали. По крайней мере – не все. Троица подземных жителей, умеющих покорять и убивать силой своего духа, выскользнула откуда-то из развалин и преградила нам путь. Стоявший впереди медленно поднял переднюю лапу, подержал на весу и так же медленно опустил. Изменившийся в лице Федя Скворцов – похоже, не нравилось ему племя подземных упырей, или были у него с псинами-сапиенс какие-то свои трения – выругался и заглушил двигатель.

– Какого чёрта? – бормотал он, отирая рукавом лоб. – Мы же получили разрешение…

Официально мы с Федей числились экспедицией Экологического комитета, совершающей инспекционную поездку в Резервацию.

Я спрыгнул с брони, из-под сапог брызнули струи белёсой раскалённой пыли. Рядом приземлился Скворцов. По бокам его гимнастёрки, от подмышек, расплывались огромные мокрые пятна.

Тот, который стоял впереди, должно быть, главный, заговорил. На языке Страны Отцов, медленно и чётко роняя слова:

– Что надо людям?

– Мы едем в Резервацию, – так же медленно и чётко ответил Скворцов. – Нам обещан свободный проезд.

– Нельзя, – коротко ответил голован.

Нет уж, подумал я, так у нас не пойдёт. Мне нужно добраться до Колдуна, и я до него доберусь, хоть бы все местные упыри повыбирались из своих подземелий. Жаль только, что Лёва Абалкин не успел проверить, только ли собачек могут они покорять и убивать силой духа. Или успел? Впрочем…

– Меня зовут Максим Каммерер. У вас есть нуль-передатчик, – я не спрашивал, а утверждал, памятуя недавний опыт общения с Щекном. – Вы свяжетесь с Миссией народа голованов на Земле и скажете переводчику Миссии Щекну-Итрчу, что я, Максим Каммерер, нахожусь здесь по делу Льва Абалкина. Пусть он скажет своё слово.

Всю тираду я выдал на силингве. Чего уж там.

Наш собеседник мгновенно сменил стойку – присел сразу на все четыре лапы, выгнул спину и медленно покрутил головой, глядя то на меня, то на Скворцова. И через несколько томительных мгновений произнёс, вернее – проворчал:

– Ждите здесь…

Посёлок мутантов являл собой жалкое зрелище: три или четыре десятка убогих домишек, несомненно возведённых на средства Экологического комитета, крошечный пятачок центральной площади, такие же крошечные, отвоёванные у леса, поля-огороды. Сколько же их осталось? Сотня? Две? Похоже, что высыпали нас встречать все, кроме самых ленивых. Федю здесь знали, а вот меня разглядывали с опаской. Скворцов изложил суть вопроса, мол, приехал к Колдуну старый знакомый – повидаться. Из толпы выдвинулся дряхлый старец – обеими руками он тяжело опирался о внушительный посох, а свободная, нелепо и бессмысленно торчавшая откуда-то из области правой лопатки, непрестанно шевелила корявыми пальцами, словно перебирала невидимые чётки. Старец резонно возразил, что Колдун, он сам решает, кого ему видеть, а кого – нет, и поскольку всё знает наперёд, то, ежели бы, к примеру, хотел бы своего знакомца повидать, так непременно или сам явился б, или бы позвал. А раз не явился и не позвал, значит, не надо ему этого… А проводить сами они никак не могут, потому что против воли Колдуна им совсем нельзя. Колдун дичь приманивает, Колдун урожай даёт и непогоду отводит. Вот давеча, скажем, без дождя никак было… И всё в таком же роде.

Кто-то подёргал меня за рукав. Я обернулся. Лысая женщина, глаза-щёлки, руки и лицо в страшных пятнах, короткие, чудовищно кривые ноги…

– Я помню тебя, – сказала женщина, и я вздрогнул, потому что голос у неё был чистый и ясный, и разительно контрастировал с жутковатой внешностью… – Я маленькая была, мы ещё в Городе жили, а ты приехал на такой же железной машине. С другом приехал, он хороший был, цацку вот подарил.

Женщина показала раскрытую ладонь с лежащей на ней свистулькой из автоматной гильзы, и я вспомнил. Девочка Танга. Умненькая.

– А ты снова приехал, чтобы звать нас воевать? – спросила она. – Тогда уезжай, нам тут хорошо.

– Послушай, Танга, – я наконец разлепил пересохшие губы, – никуда воевать я вас не зову. Мне к Колдуну надо. Очень.

Она окинула меня быстрым взглядом, нахмурила брови – вернеее, сморщила кожу там, где они должны были быть.

– Правду говорит, – объявила она, обращаясь к трёхрукому. – Я спрошу.

– Разгневается Колдун – быть беде, – обронил старец и заковылял прочь.

Вслед за ним начали расходиться по домам остальные.

– А что же Бошку, Хлебопёк и все? – зачем-то спросил я, хотя и знал ответ.

– Померли, – махнула она рукой. – Давно. Много померло. У меня трое детей померли. Скоро все умрём, и сюда упыри придут, сядут в наших домах жить…

Танга снова наморщила лоб, постояла, словно прислушиваясь, и с внезапной торжественностью в голосе объявила:

– Колдун ждёт тебя! Иди за мной.

Я ошибался, полагая, что увижу жилище Колдуна. Мы встретились в лесу, у мощных, выпирающих из почвы на добрую сажень корней неестественно толстого дерева-мутанта. Фонило от дерева изрядно, я сразу ощутил, как начинает зудеть кожа под мокрой от пота гимнастёркой.

Колдун почти не изменился – разве что резче стали тени под глазами, да серебристый некогда мох на неестественно огромной голове приобрёл серый, линялый какой-то оттенок. На плече у него сидела, свесив длинные кожистые крылья, крупная летучая мышь. Глаза её были закрыты.

Колдун молчал, и вертикальный зрачок его пульсировал, то сжимаясь в нить, то расползаясь во всю радужку. Я тоже не спешил начинать разговор.

– Ты изменился, Мак, – раздался наконец в моей голове громкий и хриплый голос. – Муки совести теперь не беспокоят тебя, и ты почти научился правильно выбирать соотношение целей и средств их осуществления.

Вот так. Словно не двадцать лет прошло, а вернулся к вчера прерванному разговору. Да, заматерел Колдун. Раньше он вроде бы ко мне на «ты» не обращался.

– Возможно, – согласился я. – Но не об этом я пришёл говорить.

– Сейчас ты хочешь спросить меня, знал ли я тогда, двадцать лет назад, что здесь, на Саракше, есть ещё земляне? – по-прежнему не раскрывая рта, «произнёс» он. – Хотя на самом деле ты хочешь спросить меня о другом. Но прежде чем ответить на второй, ещё не заданный вопрос, я отвечу тебе на первый: да, знал. Ты спросишь, почему я не сказал тебе об этом? Потому, что каждый должен пройти свой путь.

– Мой путь – уничтожение Центра? – я невольно впал в такой же лапидарный стиль.

– И это тоже. Излучатели не должны быть здесь. Это чужое.

Чёрт побери, он же читает мои мысли… Раньше за ним такого не наблюдалось. Или просто не подавал виду? Редкость редчайшая, один шанс на триллион триллионов, полезная мутация. Ох и хреново мне сделалось в тот миг…

А Колдун произнёс, вернее, продекламировал:

Оттуда, где чужой народ живёт,

Чёрный Дьявол явился из вод,

Его морок и боль не берёт,

Кому надо – разгадку найдёт.

Змеиный взгляд вдруг поймал меня, зажал, словно в тиски, земля и небо опрокинулись, поменялись местами, а затем, краем угасающего сознания я увидел картинку: громада танка, тёмное ночное небо, и на фоне этого неба – серебристый, утыканный иглами шар, а на земле, у гусениц, – два распростёртых силуэта с неестественно вывернутыми шеями…

– Максим! Максим, вы слышите меня? – голос будто с другого края галактики.

Колдуна и след простыл. Меня тормошил за плечо встревоженный Скворцов. Интересно, сколько времени я тут валяюсь, подумал я и понял, что вовсе не это мне сейчас интересно.

Весь обратный путь я отмалчивался, пресекая поползновения Феди выяснить, что же всё-таки произошло у нас с легендарным Колдуном. Которого, к слову сказать, Федя никогда в глаза не видел. Впрочем, я и сам хотел бы знать что. Визит к Колдуну закончился, очевидно, полным и окончательным фиаско. Остаётся с позором вернуться на Землю. Впрочем… кое-что есть. Из загадки Колдуна можно попробовать что-нибудь дельное выжать. Если, конечно, он не просто издевался. Что на него не похоже. Зачем-то же он пожелал встречи…

Напоследок меня удивил ещё и Федя Скворцов. Когда в мутных рассветных сумерках наш вездеход выкатился наконец из леса перед мостом через Змею, Федя, смущённо отводя глаза и отирая с лица на сей раз несуществующий пот, произнёс:

– Максим… тут такая просьба… вы ведь скоро на Землю, так? Не трудно будет вам передать вот эту кристаллозапись доктору Айзеку Бромбергу?

13 июня 78 года

Нежданно-негаданно

Через сутки я уже снова был на Земле и, не заходя домой, сразу отправился на службу. Мрачен, аки врубелевский демон, влачился я по служебным коридорам родного ведомства. Настроение у меня было препаршивым. Докладывать Экселенцу, по сути, нечего. Ведь главного – тайны гибели Тристана – я так и не узнал. Да, наломал наш «подкидыш» дров. Бросил тело погибшего товарища. Взял в заложницы женщину. Закрываясь ею, как щитом, пробрался на рейсовый «призрак». И так далее. Но это лишь факты без мотивов. Без подлинных мотивов, которые двигали Абалкиным. Не излагать же шефу доморощенную гипотезу о первобытном племени. Ясно даже и ежу, что Экселенц меня высмеет. И отправит в устье Тары, где вечный аврал. Как ни крути, а единственным человеком, способным сочувственно отнестись к моим догадкам, оказывался все тот же Айзек Бромберг. Но теперь я в гости к нему не пойду, некогда мне теперь по гостям расхаживать. Вызову-ка я его к себе. Официально. По делу Абалкина. Как свидетеля. Прямо сейчас. Заодно передам ему посылку.

Я завернул в дежурку и оформил вызов. Торжественно-сосредоточенная стажёрка (Аня? Таня? Никак не упомню) моментально зарегистрировала его и уже собиралась передать на личный код старика Айзека, как вдруг, порхнув пальчиками по клавиатуре, объявила:

– Доктор Бромберг уже вызван на сегодня!

– Если не секрет, кем? – поинтересовался я.

– Для вас не секрет, – откликнулась стажерка. – Суперпрезидентом. И в данную минуту находится у него.

М-да-а… То есть не то чтобы такой вызов совсем уж невероятен. Суперпрезидент, конечно, по мере надобности консультируется со специалистами, но железный старец Бромберг, мягко говоря, никогда не пользовался в нашем ведомстве доверием. Значит, теперь пользуется. Ай-ай-ай… Что-то произошло, пока я мотался по Саракшу. Что-то глобальное. И прямо относящееся к моей скромной персоне. Что ж, проверим.

– Будьте добры, передайте доктору Бромбергу, чтобы потом он заглянул ко мне! – попросил я девушку и ушёл восвояси.

Чувствуя себя не в своей тарелке, вошёл я в наш с Сандро кабинет. Пусто. Ну вот и хорошо, что пусто. Я погрузился в кресло, включил рабочий терминал, открыл окно регистратора. Сообщений – масса. Большая часть их дублировалась на терминал Клавдия и давно утратила актуальность. Было сообщение и от Экселенца. Шеф велел предстать пред его зелёныя очи ровно в восемнадцать ноль-ноль. У меня оставалось около трёх часов. Ладно, познакомимся пока с содержимым таинственного послания преданного ученика любимому учителю. Нажатием большого пальца я утопил кристаллокопию, вручённую мне Скворцовым, в гнезде распознавателя, не подозревая, что этим простым жестом начинается новая страница моей судьбы. Да и не только моей.

Разумеется, в тот момент я ни о чём таком не думал. Сидел и пялился в проплывающие на мониторе символы декодировки. Наконец открылся текст. Смысл заголовка до меня дошёл не сразу, а когда дошёл, я спешно прокрутил колесико «плавающего» манипулятора назад и перечёл: «РЕКОНСТРУКЦИЯ БИОСОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ ОСТРОВНОЙ ИМПЕРИИ».

Ни фигасе… В смысле, массаракш! Вот чем скромные выученники доктора Бромберга занимаются на досуге, – подумал я, вчитавшись в подзаголовок: «По материалам специальной экспедиции Департамента науки». Эдакий меленький, невзрачный, набранный восьмым кеглем текстик. Знаю я, что означает словосочетание «специальная экспедиция». Департамент науки Страны Отцов – хорошо законспирированное ведомство, созданное титаническими усилиями Рудольфа Сикорски и, как видно, отнюдь не захиревшее после его окончательного отбытия на Землю. Новая власть, воцарившаяся в Стране после свержения Неизвестных Отцов, не побрезговала некоторыми из их методов. Да, президентом стал Вепрь, но в его администрацию вошло немало тех подпольщиков, которые считали, что в хороших руках излучатели не столько зло, сколько благо. Тем более что базовые элементы конструкции излучателей не только самовосстанавливаются, но и самовоспроизводятся. Попробуй удержись от применения этой дармовой технологии, когда речь идёт о власти… Короче говоря, новые Отцы – тот ещё гадюшник, невзирая на высокие принципы и громкие слова о свободе и правах граждан. Посему нет ничего удивительного в том, что «Специальная экспедиция» на самом деле была сложнейшей рекогносцировкой, в которой участвовали сотни людей. И не меньше половины из них должны были костьми лечь, чтобы в отчётах появились те крохи достоверных данных, на основании которых и была создана эта реконструкция. Я представил, как это всё выглядело. Как минимум три группы должны были пересечь океан, отделяющий Островную Империю от материка – основная и две вспомогательные. Основная вела себя тихо, стараясь не привлекать внимания даже дикарей-людоедов. Вспомогательные, напротив, всячески демонстрировали своё присутствие на вражеской территории. Устраивали диверсии, шли почти в открытую. Смертники. Камикадзе. Божественный ветер. Вряд ли кто-то из них выжил…

На миг мне показалось, что буквы в тексте документа наливаются кровью, но то был лишь естественный красноватый отсвет, который давала оптроника. Отогнав призраки незнакомых мне камикадзе, я принялся читать. Вернее, продираться. «Реконструкция» вовсе не предназначалась для чайников. Высшая биосоциология, помноженная на высшую же экспериментальную историю. Я тупо разглядывал некую стереометрическую проекцию количества вырабатываемой на душу населения энергии на общую площадь Островной Империи, когда открылась дверь и вошёл доктор Бромберг в чёрном строгом костюме.

– А, это вы, юноша! – обрадовался он. – А я-то думаю, кому ещё здесь мог понадобиться? Ну как, ознакомились с брошюрой?

Я изобразил восторг, на мгновение воскресив «мелкую комконовскую сошку».

– Конечно, доктор Бромберг! – выпалил я. – Разве могло быть иначе? И у меня появились вопросы…

Я даже не соврал. У меня появилось множество вопросов. Например, такой: сколько работников обоих КОМКОНов числятся в приверженцах вашего учения? Ничего подобного я, разумется, спрашивать не стал.

– Они и должны были у вас появиться, молодой человек, – важно ответствовал старикан. – Если ваше серое вещество ещё не совсем закоснело в этих стенах.

Интересно, а что, собственно, вы делали в стенах учреждения, которое на дух не переносите?

– Если вы не возражаете, доктор Бромберг, – сказал я тоном, «сошкам» не свойственным, – мне бы хотелось задать вам эти вопросы.

– Именно сейчас? – поинтересовался Бромберг. – Помилуйте…

– Да, – не помиловал я. – И не только по поводу брошюры.

Начальственная интонация в моём голосе не могла не покоробить криптоисторика, но он то ли сделал вид, что подобный тон ему не в новинку, то ли и вправду был не прочь поделиться высшим знанием с «новообращённым». Во всяком случае, Бромберг кинул небрежный взгляд на часы и пробормотал:

– Пожалуй, минут пятнадцать у меня есть.

Я предложил ему кресло. Бромберг неспешно опустился в него, вольготно откинувшись на широкую спинку и водрузив ногу на ногу.

– Ну-с? – сказал он. – Я вас слушаю.

Но я не торопился жадно вопрошать. Словно не зная, с чего начать, я стал щёлкать манипулятором, без всякого смысла гоняя текст вверх-вниз. Наткнулся на раздел статистики. И сразу забыл о своём посетителе. «Результаты выборочного тестирования: реакция испытуемых на А-излучение положительная». Ну да, что за экспедиция да без излучателей… Ага, выродки, значит. Ну, выродки есть везде… Впрочем, что же получается, все испытуемые оказались выродками? Примечание. «Выборку не следует считать репрезентативной». Ну да, ну да, а десанты отражать при помощи передвижных излучателей, как известно, – единственно надежный способ обороны прибрежных районов. Не станут же экипажи белых субмарин формировать из одних только выродков? Следовательно, Империю населяют выродки… Массаракш…

Бромберг возмущённо заёрзал в кресле, и я обратил на него затуманенный взор.

– Собственно по брошюре вопрос у меня лишь один, доктор Бромберг, – сказал я. – Кто, по вашему мнению, помог Репнину совершить путешествие во времени? Ведь, насколько мне известно, законы физики запрещают подобные перемещения, а между тем «казус Саула», как говорится, имел место быть.

Доктор Бромберг самодовольно усмехнулся, сложил руки на животе и, барабаня холёными пальцами по тетраканэтиленовым полам пиджака, изрёк:

– Надо полагать, те, для кого время не анизотропное шоссе, молодой человек.

– То есть Странники?

Доктор Бромберг ограничился солидным кивком. Но мне этого было мало.

– Подробнее, если можно.

– Можно и подробнее, – согласился он. – Странники повелевают не только пространством, но и временем. Отсюда все эти фокусы с возникновением и исчезновением спутников, подземных убежищ и даже целых народов. Возьмём хотя бы наш саркофаг с «подкидышами». Группа Фокина определяет срок его постройки в сорок – сорок пять тысяч лет, но это в нашей системе исчисления времени. В системе времяисчисления Странников саркофаг мог быть построен перед самой высадкой Следопытов, или только вчера, или будет построен через миллион лет. Вы меня понимаете? – Бромберг прямо-таки лучился самодовольством.

– Понимаю, – кивнул я. – Только всё это абстракции. Абстракции за руку не схватишь. Нет ли у вас, доктор, чего-нибудь более конкретного?

– Ну-у, – железный старец тряхнул чёрными локонами, – у меня всегда есть в запасе пара слов. Если принять во внимание гипотезу о том, что наш пресловутый саркофаг предназначался для новой землеподобной грядки, то не всё ли Странникам равно, когда эта рассада будет высажена? Им торопиться некуда. У них, в отличие от нас с вами, впереди вечность. Наша же проблема заключается в том, что мы воленс-ноленс вмешались в чужой эксперимент и вот теперь расхлёбываем. Вы согласны со мною, молодой человек?

Вопрос серьезный, и я не спешил с ответом. Ответить «да» – значит косвенно подтвердить свое вступление в ряды учеников и последователей доктора Бромберга. Ответить «нет» – значит погрешить против истины.

– Сформулируем по-другому, – нашёлся я. – Мы, пусть и случайно, но приняли участие в чужом эксперименте. Не вмешались, заметьте, а именно приняли участие. Воленс-ноленс, как вы выражаетесь, мы высадили на нашу весьма ухоженную грядку рассаду первобытного дичка. Тринадцать кроманьонцев. Готовая триба с довольно жестким распределением социальных ролей. Вы согласны со мною, доктор Бромберг?

Во взгляде криптоисторика на миг возникло удивление и, мне показалось или же я себе просто льстил, – некая искра уважения.

– Однако, молодой человек, – проговорил он. – Признаюсь, не ожидал. Ваша гипотеза многое объясняет…

– Да, многое, – согласился я, – но, к сожалению, далеко не всё. Например, она не может объяснить воистину мистической связи «подкидышей» с детонаторами.

– Технология Странников, – усмехнулся Бромберг. – Кстати, о технологиях. Насколько мне известно, Федя Скворцов кое-что передал для меня.

Наверное, он рассчитывал, что я покраснею и буду прятать взгляд, но я спокойно смотрел в его тёмные зрачки, где явственно читалось: «Вы гнусный перлюстратор, юноша! Впрочем, что с вас, тюремщиков, взять…»

– Да, передал, – сказал я, выщёлкивая кристалл из гнезда. – Полюбопытствовал, не стану скрывать. Служба такая. И раз уж речь зашла о технологиях, доктор Бромберг, не могли бы вы объяснить мне смысл сей диаграммы?

Я развернул плоскость монитора. Криптоисторик наклонился, потёр уголок правого глаза, где у него, похоже, был оптический имплант, вгляделся. Спустя несколько мгновений, он вновь откинулся на спинку кресла и пояснил:

– Львиная доля энергии, производимой в Островной Империи, исходит из её центра, а затем распределяется по потребителям на периферии. Это странно и противоестественно, но, главное, мы не знаем – каковы источники этой энергии, какие технологии используются для её производства. Собственно, этот казус я и счёл своим долгом довести до сведения вашего высшего руководства, молодой человек.

– Надеюсь, доктор Бромберг, – сказал я самым проникновенным тоном, – вы также довели до сведения моего руководства тот факт, что Островную Империю населяют те, кого в Стране Отцов именуют «выродками»?

– Вы не слишком лестного мнения о моих умственных способностях, молодой человек, – усмехнулся железный старец. – Я не стал бы тратить время многоуважаемого Суперпрезидента, знакомя его с выводами, которые лежат на поверхности. Я лишь поделился с ним некой гипотезой относительно происхождения жителей Островной Империи…

В окне регистратора выскочило новое сообщение. С Саракша. Полярная база. Отправитель – Вовид. Ага, начинает исправляться… Что за белиберда? «Тут один чеснок маляву притаранил. У них на киче жиган парился. Чистый отморозок. Медальон в трубку скатывал. На прочистке лыбился, пока все дерьмом исходили. Не твой ли? Гнилозуб». Похоже, судьба протягивала мне руку. Нежданно-негаданно. Бромберг продолжал говорить, и говорил он, надо думать, интересные вещи: что-то о древней мифологии островитян Саракша. Но слушал я его вполуха, напружинясь, как охотничий пёс на сворке.

13 июня 78 года

Допрос без пристрастия

Госпитальная нуль-кабина находилась в вестибюле, который по виду ничем не отличался от вестибюля любой из городских больниц. Разве что здесь было меньше народу. И совсем не было детей. В комконовский госпиталь дети не допускались. Да и взрослые родственники пациентов могли попасть сюда только по специальному разрешению. Так вот просто, с улицы в госпиталь не проникнешь. В БВИ отсутствовала информация даже о коде здешнего нуль-Т. Мне его, кстати, тоже не сообщили. Пришлось вводить свой ген-индекс, чтобы этот сезам отворился. На Земле секретность такого уровня встречалась лишь в специнститутах, где имели дело с опасными формами инопланетной жизни. А если учесть, что большинство пациентов госпиталя некогда работало вне Земли, то неудивительно, что они были приравнены к этим самым формам. И совсем меня не удивило, что первым человеком, который встретился мне в сём учреждении, оказался Гриша Серосовин по прозвищу Водолей. В амплуа медбрата.

Экселенц остался верен себе.

– Вы – Каммерер? – на голубом глазу поинтересовался Гриша.

Я солидно, как подобает занятому человеку, кивнул.

– Пойдемте, я провожу вас.

Водолей пошёл впереди, предупредительно распахивая двери. Все они были на замках и автоматически не открывались. Несколько минут мы шли тихими, светлыми коридорами, пока наконец не очутились в саду. Сад был большой, с прудами и мостиками, с тенистыми аллеями и уютными беседками. Но сверху этот парадиз прикрывал почти невидимый купол, словно мы находились где-нибудь на Тритоне. Знаю я эти купола, их не всяким метеоритом прошибёшь. Интересно, от каких опасностей внешнего мира защищал пациентов спектролитовый купол? На Земле. В одном из самых уютных городов мира. Впрочем, вопрос риторический. Скорее всего, купол защищал не пациентов от внешнего мира, а наоборот.

Абалкина мы нашли на скамейке под густым клёном.

– Лев Вячеславович! – окликнул его Гриша-Водолей. – К вам посетитель.

Абалкин поднял голову. Я сотворил на лице радостную, чуть глуповатую улыбку. А-ля журналист Каммерер.

– Рад вас видеть живым и здоровым, Лёва!

Абалкин посмотрел на меня, как на ядовитое насекомое. С нескрываемой брезгливостью.

– Ну, я пошёл, – проговорил Водолей и неторопливо зашагал к выходу из сада. Руки он держал в карманах медицинского комбеза. Только что не насвистывал. Уверен, что Гриша будет издали за нами наблюдать, словно тигр из чащи за пасущимися сернами. И хотя я совсем не боялся бывшего прогрессора, так всё же спокойнее.

– Что вам опять от меня нужно? – спросил Абалкин.

– Хочу поговорить.

– О чём? – буркнул Абалкин.

– О гибели Курта Лоффенфельда.

– Что мог – я уже рассказал, – произнёс Абалкин. – Добавить мне нечего.

– Открылись новые обстоятельства, – сказал я. – И мне необходимо кое-что уточнить, чтобы картина случившегося выглядела завершённой.

– Повторяю, мне нечего добавить.

– Вы даже не хотите рассказать о том, зачем взяли в заложницы врача Полярной базы? – спросил я.

Абалкин потянулся к ветке клёна, сорвал разлапистый лист и принялся его разглядывать.

– Я был на грани срыва, – сказал Абалкин. – Смерть боевого товарища…

– Прекратите паясничать, Лёва! – оборвал его я. – Смерть Тристана здесь ни при чём. Вернее, не сам факт его смерти подви́г вас на эти… эскапады. А скорее обстоятельства этой смерти. Не правда ли, Лёва?

– Каммерер, не смешите меня. Тристан был моим давним другом. – Абалкин осторожно откинулся на спинку скамьи, видимо, раны не вполне зажили. – Очень давним. С шестидесятого года он следует за мною по пятам. У других менялись наблюдающие врачи, у меня – нет. А это тем более странно, потому что они, как правило, узкие специалисты. На каждой планете своя микробиология, понимаете. Биоблокада биоблокадой, а местные вирусы, знаете ли, это местные вирусы…

Да ведь он просто куражится, понял я. Ни черта он мне не расскажет сверх того, что захочет, ибо понимает, что козырей особых у меня и нет. Главный, врача Лотошину, я, как последний кретин, выложил уже в начале допроса. Что расследование на островах закончилось ничем, он вполне может догадываться. А ещё – ему самому глубоко наплевать на то, что там произошло между Тристаном и Гуроном, или, если угодно, – между прогрессором Абалкиным и врачом Лоффенфельдом. Пройдено и забыто, и вспоминать об этом он более не хочет. Неприятный, видимо, такой осадочек…

«Ему больше нет дела до народа голованов», – сказал умный Щекн-Итрч. Надо думать, что подземный житель, умеющий убивать и покорять силой своего духа, знает, что говорит, и слов на ветер не бросает. А насколько я понимаю голованов, в подобных случаях они говорят именно то, что хотят сказать. Нет дела – значит нет. Совсем недавно было, письма писал, Комову вон даже… Что же выходит? Если принять гипотезу… э… Бромберга-Каммерера, человек, генетически заточенный под одомашнивание животных, идёт наперекор заложенной в него программе. И теперь Льва Абалкина интересует только тайна его личности и… и «детонатор». Вот и гадай, что это: высшее проявление человечности, преодоление заложенного извне предназначения или программный сбой автомата Странников? Сбой, так сказать, вызванный невыносимым давлением обстоятельств?

– Лёва, – сказал я самым что ни на есть проникновенным тоном, – давайте не будем отвлекаться на посторонние материи. Давайте я задам вам несколько вопросов и оставлю вас в покое.

– Валяйте, – так же равнодушно обронил Абалкин, небрежно поигрывая кленовым листком.

– Как вы узнали, что Тристан схвачен?

– Это элементарно, – проговорил Абалкин. – Он не явился вовремя в назначенное место.

– При каких обстоятельствах состоялся ваш контакт с Тристаном?

Абалкин хмыкнул, отбросил листок.

– В подвале контрразведки. Тристан говорил на незнакомом языке, следовательно, вызвали переводчика.

– Тристан не знал островного наречия? – я счёл уместным удивиться.

– Тристан знал островное наречие, – положительно, Лёвушка-рёвушка разговоривал со мной как с последним кретином. – Но палач перестарался, Тристан начал бредить. По-немецки. Тогда послали за переводчиком. Штатный же переводчик контрразведки в тот вечер был пьян, и под рукой оказался я.

Или ты организовал так, чтобы под рукой оказаться, подумал я, но перебивать Абалкина не стал. Похоже, Лёва излагает заранее подготовленную версию. И если бы он не собирался её изложить – послал бы меня сразу же куда подальше. Значит, что-то он скрывает, раз путает следы. Что ж, и в хорошо продуманных версиях возможны зацепки, за которые можно вытянуть истину.

– Тристан был плох, практически при смерти, к тому же, по всей видимости, повредился в рассудке. Спасти его было невозможно. Меня он уже не узнавал, но в бреду всё время повторял про три шестёрки и номер, по которому их следует передать. В миг просветления, за секунды до агонии, узнал меня и сказал, что мне нельзя находиться на Земле.

– И вы решили сбежать, – сказал я. – Даже не попытались спасти товарища…

– Тристан был обречён! – почти выкрикнул Абалкин. – Повторяю в последний раз: живым из рук контрразведки он выйти не мог!

Краем глаза, я заметил как напрягся маячивший неподалеку Водолей. Я подал ему условный знак: всё в порядке.

А вообще – чем дальше, тем интереснее.

– Хорошо, оставим это. Что же произошло потом?

– Потом я решил спасти хотя бы тело. Бот я нашёл быстро, – Абалкин снова был равнодушно-спокоен. – Его погрузили на колесный транспортёр, выставили охрану. Летательный аппарат шпиона с материка – это серьёзно. Пришлось поработать. Было много суеты… Особенно когда ударили пулемёты с вышек… Досталось, правда, бедному Курту, которому было уже всё равно… Запрыгнув на платформу, я приложил его ладонь к распознавателю и ввалился в кабину. Хорошо, что бот держали под открытым небом, аккумуляторы были под завязку, и я смог стартовать сразу. Через четыре часа я был на базе.

– А труп?

– Труп я бросил.

– Почему?

Абалкин снова посмотрел на меня, как на насекомое, но теперь уже не ядовитое, а совершенно ничтожное, такое, на которое и внимания-то обращать не след. Тем более ему, повелителю всея фауны. И вообще, по лицу допрашиваемого читалось, что он всё более и более утверждается во мнении, что перед ним – индивид с ограниченными умственными способностями.

– Потому что поднялась тревога, а значит, меня попытаются достать ракетами. Лишние сто килограммов уменьшили бы маневренность бота, к тому же мне пришлось бы тратить драгоценные секунды на размещение тела в кабине. А ракетная техника в Островной Империи, в отличие от Страны Отцов, не стоит на месте. У них, между прочим, гиперзвуковые «земля – воздух» имеются. Пришлось выполнять противоракетные манёвры. – Тут Абалкин патетически воздел очи горе и, явно пародируя журналиста Каммерера, воскликнул: – Вы-то должны понимать, что такое противоракетный манёвр!

Так. Я медленно выдохнул и мысленно сосчитал до пяти. Вот так. Это тебе, Мак, сыщик ты задрипанный, не какой-нибудь простак Вовид. Это тебе – прогрессор нового поколения. Который играючи расколол тебя ещё во время «дурацкого» видеозвонка. Просто не было прогрессору Абалкину тогда никакого дела ни до комконовской слежки, ни до чего вообще, кроме тайны его, Абалкина, личности. Да он всю дорогу опережал нас с Экселенцем, по крайней мере на два шага, и ещё удивительно, что так плохо подготовился прогрессор Абалкин к стрельбе в музее. Но, чёрт побери, я тоже – прогрессор. Пусть и бывший, и устаревшей конструкции, но мы ещё посмотрим, кто кого. Потому что больше всего я не люблю тайн. А в мрачной и тёмной драме, разыгравшейся на Саракше, тайна была. И ещё. Лёва, я конечно, очень сочувствую тебе как жертве интриг феодальных рыцарей плаща и кинжала и прочих тайных тюремщиков идей. Очень. Но за нос водить себя не позволю. Вот так.

– Спасибо, Лев! – сказал я почти дружески. – Вы мне очень помогли. Позвольте напоследок ещё один вопрос. Довольно абстрактный, но…

– Задавайте, – согласился Абалкин. – И убирайтесь. Я устал.

– Во время работы в Адмиралтействе не приходилось ли вам слышать о необыкновенном… м-м… бойце? Единственном, кто способен проникнуть на материк вопреки лучевым ударам.

– Да, приходилось, – усмехнулся Абалкин. – Его называли Чёрным Дьяволом. Я его однажды видел, когда замещал офицера-преподавателя иностранных языков в разведывательно-диверсионной школе. Рослый такой парень, улыбчивый, совсем непохожий на коренного жителя Империи. Глаза карие, тёмные курчавые волосы. И ловок он как чёрт.

Я догадывался, на коренного жителя какого мира этот парень более всего похож.

13 июня 78 года

Экселенц недоволен

Выслушав мой доклад, Экселенц несколько минут молчал, сплетая и расплетая длинные гибкие пальцы. Я делал вид, что не замечаю хмурого выражения на его лице, а внимательно разглядываю «Рассвет на Парамушире». Конечно, подлинник Иоганна Сурда, на который давно зарится Третьяковка, заслуживал самого вдумчивого изучения, но в эту минуту меня больше интересовал узор, образуемый веснушками на голом черепе начальника КОМКОНа-2. Наши записные острословы уверяли, что по ним можно предсказать свою служебную будущность. Моя служебная будущность находилась на перепутье, и самое время было узнать, по какой дорожке она покатится дальше.

– Всё это плохо, – нарушил молчание Экселенц.

– Что именно, шеф? – поинтересовался я вкрадчиво.

– Всё! Прежде всего результаты расследования. Но и твой должник, Абалкин, меня совсем не порадовал.

– Почему – должник?

– Потому что ты ему жизнь спас, – буркнул Экселенц. – «Здесь, у самой кромки бортов, друга прикроет друг…» – фальшиво пропел он. – Ладно, вернёмся к делу. Твоя новая командировка на Саракш – вопрос решённый. Гипотеза Бромберга, при всей её безумности, показалась Суперпрезиденту не лишенной здравого зерна, тем более что существует немало косвенных данных…

– Генетическая идентичность землян и гуманоидов, например, – вставил я.

– В том числе и это, – нехотя согласился он. – Не перебивай! Итак, нам нужен, как говорят пандейцы, свой глаз в Островной Империи. Персонал КОМКОНа-1 для такой миссии непригоден. Прогрессоры заточены под другое. Нужен человек, сочетающий в себе качества прогрессора и контактёра. И этот человек – ты. Разумеется, у тебя будет прикрытие. Пароли и адреса прогрессорских явок. Но учти – в центре Империи ни один землянин ещё не бывал. Поэтому, если ты туда попадёшь, тебе придётся полагаться лишь на себя. Действуй по обстановке. В критических ситуациях поступай по своему усмотрению. Индульгенцию у Совета я тебе вытребовал. По возвращении пройдёшь обычную процедуру рекондиционирования… И не морщись! Мне не нужен здесь ещё один «имперец» на грани психоспазма. Вопросы есть?

– Приоритеты? – спросил я и увидел одобрение в зелёных глазищах шефа.

– Во-первых, выяснить подлинные обстоятельства гибели Тристана, – сказал Экселенц. – Это дело пора закрывать. Во-вторых, собрать новейшую информацию о Побережье в пределах военной зоны. Фиксируй всё, на что взгляд упадёт, но специально не рыщи. Ну и, в-третьих, попытайся проникнуть в глубь территории Империи. Поскольку относительно реалистичным представляется решение только задачи «А», модельное кондиционирование разработано именно под неё. Задача «Б» может быть решена лишь в случае исключительно удачного стечения обстоятельств. Задачу «В» следует рассматривать скорее как фантастическую.

– Но при большом везении сто́ит попытаться, – сказал я.

– При чертовски большом везении, – уточнил он.

– Когда отбытие?

– Послезавтра отправляешься на Алмазные пляжи, – сказал шеф и присовокупил с внезапным ожесточением: – С нами явно кто-то заигрывает, пора дать шалопаям по рукам.

– Даже если это Странники? – задал я наивный вопрос.

– Даже если это черти с рогами! – отрезал Экселенц. – И ещё, – добавил он таким тоном, что в груди у меня похолодело. – Ты собираешься искать в Империи следы своего гипотетического сына? Так вот, поиски не разрешаю. Ты меня понял, Мак?!

15 июня 78 года

Алёна Игоревна Каммерер

Алёнина ладонь, тёплая и немного шершавая, лежала у меня на глазах, и больше мне ни до чего не было дела. Я чувствовал горько-солёный запах морской воды, орали спросонья чайки, и пляжная галька колола затылок. Лежать было жёстко и неудобно, шея затекла, но я не двигался, слушая тихое, ровное дыхание жены. Я улыбался и радовался темноте, потому что улыбка была, наверное, до неприличия глупой и довольной.

– Славное местечко, этот Партенит, – сказала Алёна. – Почему мы здесь никогда раньше не были… Даже возвращаться не хочется.

– А ты не возвращайся, – сказал я. – Здесь и в самом деле хорошо.

– А ты? – спросила она. – Ты же не останешься?

– Увы, мне…

Я снял её руку с глаз и положил себе на губы. Теперь я видел небо – южные звёзды соперничали в блеске с яркой, как полированная медь, луной. «Идёт, блистая красотой тысячезвёздной ясной ночи, в соревнованьи света с тьмой изваяны чело и очи…»

– Между прочим, твой обожаемый шеф мог бы дать тебе отпуск. – Алёна отняла руку и добавила: – После всего, что с тобой произошло…

Я сел и с наслаждением принялся растирать затёкшую шею.

– Да ничего особенного со мною не произошло, – пробурчал я. – Вернее, произошло, но не со мной…

Алена судорожно вздохнула и уткнулась вдруг повлажневшим носом мне в плечо. Я неловко погладил её по затылку. Не умею утешать. И не люблю.

– Я боюсь… – всхлипнула она. – Я уже столько лет боюсь, что тебя пошлют в эту ужасную Островную Империю. И тебя… там…

– Ну… будет тебе, – пробормотал я и поцеловал её в макушку. – Знала ведь, за кого выходишь замуж…

– Да уж, – сердито проворчала Алёна. – Прогрессор. Герой. Легендарный Мак Сим. Перед таким разве устоишь?

– Ни единой минуты, – поддакнул я, опрокидывая ее на надувной плотик, который не первую ночь служил нам постелью.

Луна не выдержала соперничества со звёздами и скрылась за чёрной грудой Медведь-горы. В море, на плавучей платформе дельфинеров, погасли прожекторы. Наверное, афалинам надоело общаться с людьми, и они уплыли. Сквозь шорох прибоя прорвался негромкий свист. Из-за крон санаторского парка выскочил глайдер. Заложив над пляжем крутой вираж, он ушёл в сторону Винера, куда без конца струилась мерцающая цепочка фуникулёра. И где белел среди кедров наш коттедж. Я поднялся, посмотрел на встроенный в радиобраслет хронометр – скоро рассветёт. Алёна спала, и я укрыл её большим полотенцем. Пусть поспит, пока есть время. Через час я её разбужу, и мы вернёмся в наш временный дом. Пешком, чтобы немного растянуть скачущие вприпрыжку минуты. Ведь в пять утра я должен быть уже в промозглом Свердловске. А в полдень – на космодроме.

«Как же не хочется расставаться, – подумал я. – С Алёной, с Землёй, с самим собою. И ведь надолго…»

– Максим, – сказала вдруг Алёна ясным, совсем не сонным голосом. – Ты обязательно должен его разыскать!

– Кого? – спросил я.

– Своего сына. Бедного мальчика, брошенного на этом ужасном Саракше.

– Во-первых, достоверно неизвестно, существует ли он, – пробормотал я. – Во-вторых, даже если он и существует, то ему сейчас лет двадцать. Не мальчик уже – мужчина. А в-третьих, почему ты думаешь, что у меня обязательно должен был родиться сын? Именно сын.

– Я не думаю – я чувствую, – отозвалась Алёна с восхитительной женской самоуверенностью. – И считаю, что мальчика надо найти и привезти на Землю.

– Согласен, – сказал я, потому что действительно был согласен. – Но сделать это будет не просто, милая. Ох как непросто…

Если бы я тогда знал – насколько.

Гнилой архипелаг

Шпион-оборванец

Старший субмарин-мастер господин Фуску ткнул стеком в жирный, трясущийся подбородок оборванца.

– Кто таков?

Оборванец что-то невразумительно пробормотал и попытался грохнуться в обморок. Фуску коротко, с оттяжечкой врезал ему стеком по толстой небритой щеке. Оборванец заговорил более внятно, но старший субмарин-мастер всё равно ничего не понял.

– Он говорит на пандейском, – пояснил субалтерн Туурлан. – Его зовут Капсук. Иллиу Баратма Капсук. Он инженер-эксплуатационник, потерпел кораблекрушение. Просит не убивать.

– Шпион, значит, – сказал Фуску и врезал толстяку по второй щеке. – Тогда ему место в контрразведке. Или лучше оставить на корм дикарям… Как думаешь, Моор?

– Лучше – в контрразведку, – сказал субалтерн. – Неровен час, настучит кто, что мы шпиона отпустили без покаяния, самих к дикарям отправят.

– Верно, Моор, – согласился Фуску. – Веди его на борт. Скажи Пистону, пусть запрёт в карцере. Там всё равно, кроме панцюков, ничего сьедобного не осталось… Дерьмо…

Туурлан отвесил Капсуку пинка по обширному заду и показал на надувную шлюпку. Но арестованный, похоже, совсем спятил от страха, потому что, вдруг отпихнув субалтерна, бросился бежать. Туурлан окликнул матросов, что сидели в шлюпке и спасались махорочным дымом от ненасытной прибрежной мошки. Неторопливо затушив самокрутки, они вразвалочку последовали за Капсуком. Алея свежими рубцами на щеках, «шпион» мчался со всех ног. Туурлан, поминая духов, бежал за ним. Старший субмарин-мастер без всякого любопытства наблюдал за погоней. Деваться «шпиону» было некуда. Через несколько минут Капсука изловили и, подбадривая тычками, повлекли к шлюпке.

Проводив процессию взглядом, Фуску медленно побрёл вдоль пляжа, похлопывая стеком по начищенному голенищу. Обида на судьбу терзала господина старшего субмарин-мастера. Вверенная ему «галера» бороздила гнилые воды Внутреннего моря два с лишним месяца. К сырости и вони штрафникам было не привыкать. Но не хватало свежей воды, а от тухлой несло всю команду. На пищеблок напала странствующая плесень и уничтожила все припасы, за исключением консервированных грибов. Самым же паршивым было то, что реактор потёк. Нет, Подземные духи сильно разозлились на господина старшего субмарин-мастера, если посылают ему одни испытания. Правда, давеча повезло. Подвернулась пассажирская лоханка, которую шторм загнал в территориальные воды Островной Империи. И на том спасибо.

Фуску как наяву увидел большой белый круг на чёрном борту – знак гражданского флота Пандеи. Этот круг даже ночью был очень хорошо различим в перекрестии перископа, но старший субмарин-мастер, не задумываясь, приказал: «Товсь!» Ах, какой столб воды взметнулся в мутно фосфоресцирующее ночное небо! Лоханка лопнула, как банка с протухшими консервами, и вывалила содержимое во взбаламученное море. Фуску немедленно отдал команду на всплытие. Нужно было хватать добычу, пока её не растащили морские твари. Пассажирский теплоход-лайнер дичь редкостная, а экипаж подлодки нуждался в эмоциональной разрядке. После многодневного похода. Да и снять напряжение ночного боя не мешало. Хотя разве это бой? Это зачистка территориальных вод от посторонних плавсредств – как гласил приказ Адмиралтейства. И тем не менее парни заслужили небольшое развлечение, поэтому господин старший субмарин-мастер не препятствовал, когда матросики и офицеры добивали лезущих на палубу пандейцев.

Женщины, старики, дети – какая разница? Это граждане враждебного государства, пусть и не по своей воле, но проникшие в территориальные воды Империи! И к тому же нагло посягающие на неприкосновенность атомного подводного торпедоносца «Факел Победы»! Правда, выведенного из состава действующего флота и приданного Отдельной штрафной флотилии. Ну и что? Враг подлежит уничтожению любыми средствами, на то он и враг. Сам Фуску стрелять по мокрым, дрожащим от ужаса гражданским брезговал, тем более – убивать с одного удара ломиком на спор, как комендор Руху. Но когда на скользкую от крови палубу втащили молоденькую смазливую девчонку, господин старший субмарин-мастер великодушно приказал отвести ее вниз, в командирскую каюту. Воздержание не входит в число добродетелей офицера имперского флота. По крайней мере, в уставе на сей счёт ничего не сказано.

Вспомнив о девчонке, Фуску ощутил острое желание поскорее подняться на борт. Но шлюпка с пойманным шпионом уже отвалила от берега. Придётся подождать. Что этот толстяк – шпион, господин старший субмарин-мастер нисколько не сомневался. От места потопления лайнера до острова – три морские мили. Даже если этому трусу Капсуку удалось ухватиться за какой-нибудь плавучий обломок, то возможности достичь суши у него всё равно не было. Слишком много голодных хищников слетелось на пиршество. Было и ещё одно обстоятельство. Всего в сотне шагов от берега красно-белёсо-жёлтой стеной стояли джунгли. А в джунглях – дикари с отравленными метательными дисками и первобытной кровожадностью. Самые цивилизованные из них приторговывают рабами, но здешние не разводят церемоний. Дубинкой по черепу – и на разделочный камень.

Они и сейчас здесь. Невидимые в вонючем мареве, поднимающемся над гнилым морем. Неслышимые в немолчном гвалте джунглей. Но они здесь. Напряжённо наблюдают за прогуливающимся офицером. И не делают ни шага за пределы своего укрытия. Почему не делают – понятно. Фуску специально надел волглый, пропахший плесенью парадный мундир. Велел каптенармусу начистить до блеска пуговицы, наконечники аксельбантов и кокарду – золотой Незримый Зрак – на колпаке. Прицепил к поясу кортик, расчесал редеющие из-за треклятой радиации бакенбарды, чтобы они свободно развевались по ветру. И в таком виде сошёл на берег, словно был он не командир штрафной «галеры», а легендарный первооткрыватель Большого Архипелага Кулуран. Собственной персоной.

Имперский морской офицер при полном параде не мог не подействовать на младенческое воображение дикарей, но ещё больше на них подействовал вид отверстых торпедных люков. Об «Испепеляющем Огне» слышали даже аборигены приграничных островов. Они также знали, что огонь этот вылетал как раз вот из таких «Белых Ныряющих Пирог». К тому же для острастки Фуску приказал пройтись по верхушкам деревьев из носового зенитного пулемёта. Все эти меры теперь служили залогом безопасности господину старшему субмарин-мастеру. А вот какой дьявол-хранитель целых семь дней берёг от людоедов этого Капсука? Если допустить, что он не шпион. Но допускать этого не нужно! Шпион с материка – прекрасный повод вернуться на базу.

А может, срок скостят? – подумал Фуску с надеждой. – Ведь три года «галер» за одну разбитую рожу – это слишком. Правда, рожа принадлежала контрадмиралу Борохулу, который вздумал мухлевать в «трёх повешенных». И пусть скажет спасибо, что он контрадмирал, иначе кормить бы ему своей дряблой тушей спрутов-сосунков в Отходной лагуне. За мухлёж наказание – смерть. Этому учат ещё в корпусе на нулевом цикле. Старший субмарин-мастер вспомнил, как этому учили в корпусе, и улыбнулся. Эх, юность…

Серые облупленные стены на заднем дворе. Серая стая кадетов, полукругом оцепивших проштрафившегося – бледного, дрожащего. Дежурный третьециклик стоит поодаль и ухмыляется. Это формальное нарушение распорядка его не касается. Мальки учат хорошим манерам своего же. И правильно. Вырастут, станут настоящими морскими хищниками. Безжалостными к врагам империи. Несколько быстрых, хотя и не очень ловких ударов. По одному от каждого участника экзекуции. Проштрафившийся, вздумавший на пятой раздаче объявить «повешенного за правую ногу» «повешенным за левую», сползает по серой стене, оставляя на ней багровую полосу. Ничего, оклемается. На нулевом цикле не убивают. Только учат.

– Господин старший субмарин-мастер!

Фуску оглянулся. Субалтерн Туурлан вылез из шлюпки и, разбрызгивая мелкие солёные лужи, оставленные вялым прибоем, спешил к начальству. Вид он при этом имел самый озабоченный.

– Что стряслось, Моор? – спросил Фуску. – У экипажа повальный понос?

– Шифровка штаба! – доложил Туурлан. – Под грифом.

Он протянул командиру испещрённую точками и загогулинами ленту. Старший субмарин-мастер пропустил её через большой и указательный пальцы, закрыв глаза и шевеля губами. Субалтерн, разинув рот, наблюдал за ним. Он, конечно, знал, что господин старший субмарин-мастер – Посвященный Нижнего Круга, но никогда не видел, как тот общается с Подземными духами.

– Возвращаемся, Моор, – сказал Фуску, выйдя из транса. – Курс семь градусов левее большой полуоси.

– Так это же… – пробормотал поражённый Туурлан.

– Да, – кивнул командир. – Нам велено прибыть на Дредноут. И хотел бы я знать, чем вызвана такая «милость».

Внешний круг

Хелела маху тахт

На рассвете вышли на траверз острова. Словно ржавый дредноут, вторгался он скалистым, пронизанным рудными жилами мысом в бурое месиво водоросли-охрянки. Отдельные клочья плотного, многослойного её ковра попадались даже в открытом море. Береговой ветер отрывал их от общей массы и гнал через пролив, на бесславную погибель в холодном течении, но возле острова охрянка чувствовала себя превосходно. Белёсые пласты поднимавшихся над ней испарений мерно колыхались в такт мёртвой зыби. Морская свежесть медленно, но верно вытеснялась гнилью Отходной лагуны.

– Редкостная дрянь, – пробормотал субалтерн, посылая дальнобойный плевок в забортную кашу. – Дай ей волю, весь архипелаг загадила бы…

Старший субмарин-мастер господин Фуску не отреагировал.

– Право руля! – рявкнул он.

Кренясь на борт, субмарина на полном ходу врезалась в водорослевый ковёр. На вершине мыса замигал красный прожектор. Береговое охранение запрашивало пароль. Субмарин-мастер кивнул субалтерну, и тот несколько раз дернул за рукоятку сигнальной сирены. От её рёва заложило уши, и подводники на несколько мгновений оглохли. Они не слышали даже скрежета механизмов, опускающих заградительную минную сеть на дно лагуны, чтобы «галера» могла пройти безнаказанно. Они только видели, как блестящие от обильной смазки тросы выползают из отверстий в бетонных башнях на концах мола. За молом открылась панорама порта. Справа смутно белели у причальных стенок туши субмарин, адмиральский линкор чутко шевелил решётчатыми ушами локаторов, прожектора ПВО обшаривали светлеющее небо. Слева сгрудились разномастные гражданские судёнышки, портовые краны серыми птицами-одноногами торчали на размытом фоне спящего по раннему времени городка. Городок взбирался на кручу, туда, где кренилась над бухтой конусообразная вершина мертвого вулкана.

– Самый малый! – приказал Фуску.

Взбалтывая винтами вонючее месиво Отходной лагуны, «галера» подкралась к свободной стенке. С неё бросили причальный конец, и два палубных матроса закрепили его на носовом кнехте. Подрабатывая машиной, субмарина притиснула себя самоё к амортизирующим баллонам, что свешивались с пирса. Другая пара матросов принайтовила корму. С причала завели трап. По нему тут же взбежали трое в долгополых кожаных плащах и плоских беретах без знаков различия. За ними потянулась цепочка автоматчиков.

– Запрыгнули, коршуны, – проворчал субмарин-мастер. – Давай, Моор, сюда твоего пандейца.

Поправив колпак таким образом, чтобы кокарда находилась точно над правой бровью, Фуску спустился к прибышим.

– Старший субмарин-мастер Фуску, – представился он. – С кем имею честь?

– Капитан Мавруул, – небрежно прикоснулся указательным пальцем к берету один из «коршунов». – Где «найдёныш»?

«Да, эти не церемонятся, – подумал Фуску. – Сразу берут рыбу за жабры. Нет чтобы самокрутку предложить или насвая щепотку для знакомства… Дождёшься от них…»

– Сейчас приведут, капитан, – сказал он и прибавил вполголоса: – Надеюсь, о моём усердии будет доложено командованию?

На бритой, лоснящейся морде контрразведчика не отразилось никаких чувств. Штрафник униженно просит замолвить за него словечко – это в порядке вещей. Отказать ему в этом – тоже в порядке вещей. А можно поступить тоньше. Мавруул острым подбородком указал на серую громаду линкора.

– Знаете, Фуску, – сказал он, – чей гюйс-штандарт поднят на этой посудине?

– Не могу знать, – отозвался старший субмарин-мастер, чувствуя что палуба уходит у него из-под ног.

– Охотно проинформирую вас, – усмехнулся «коршун». – Командующего Объединёнными флотами Империи адмирала флота Борохула.

Наверх подняли «найдёныша» Капсука, шальными глазами смотрел он на пришедших за ним контрразведчиков, рубцы на его щеках распухли и налились нездоровой краснотой. Капитан Мавруул осмотрел пленного, презрительно сплюнул и велел конвоирам увести. Один из автоматчиков – рослый островитянин из дикарей, – ухватив инженера за шиворот, поволок к трапу. Остальные потянулись за ним. Прежде чем покинуть палубу, «коршун» подошёл к субмарин-мастеру вплотную и прошипел:

– Хелела маху тахт.

Кивнув Туурлану, который держался на почтительном расстоянии, контрразведчик ссыпался по трапу. Звон его подкованных каблуков долго терзал слух старшего субмарин-мастера. В оцепенении стоял Фуску, вцепившись побелевшими пальцами в леер ограждения. Хелела маху тахт – Преисподняя отторгает тебя. Древняя формула проклятия, означающая, что Орден изгоняет своего адепта, отныне и вовеки отказывая ему в благоволении и покровительстве. Хелела маху тахт… Но за что?

Нащупав в кармане кошель, Фуску сказал субалтерну:

– Я на берег. Проследи за погрузкой провианта и боеприпаса. Чтобы все по артикулу. Здесь интенданты вор на воре… Лодку отдраить до полного блеска. Проверю каждый закуток, когда вернусь…

– Есть! – откликнулся Туурлан.

– Если вернусь, – буркнул Фуску.

Он спустился на пирс и, не оглядываясь, пошёл к КПП. Шагал он нестественно твёрдо, отмахивая правой рукой с зажатыми в ней перчатками, впечатывая каблуки в мокрый бетон. Хелела маху тахт… Хелела маху тахт… Хелела маху тахт…

– Барал я твоего адмирала, – тоскливо говорил он спустя несколько часов скучающей девке в крохотной комнатёнке портового Лупанария. – Он, если хочешь знать, передо мной на цырлах должен ходить. Я был знаешь кем? Я спаркой командовал. Знаешь, что такое спарка? Это когда две субмарины в рейде. Ведущая наносит торпедный удар по вражескому транспорту, а ведомая – по конвою. Исподтишка! Тебе этого не понять, дура… Знаешь, кто был моим первым начальником? Сам старший субмарин-мастер Хурлу! Не то что твой слизняк Борохул – настоящий моряк! Кромешный ужас этих материковых панцюков… Он их живьём жёг. Сгонит в кучу и давай напалмом поливать. А мутантов развешивал на деревьях, гроздьями. И страсть как фотографироваться любил на фоне… Такой чудак, у себя на командном посту заспиртованные головы держал. Для поднятия боевого духа в экипаже. И поднимал ведь! Мы за него готовы были морскому дьяволу в пасть броситься… И бросались… Жаль, не было меня в том деле, когда его лодка против трёх вражеских танков дралась. Я тогда в госпитале валялся, а он, Хурлу наш, там и сгинул. В неравном бою… Прими преисподняя его чёрную душу…

– Ладно тебе, развоевался, – сквозь зевоту произнесла девка. – Ты пестик-то доставать будешь? Или ты его давно коку сдал, на амбуз?

– Заткнись, дрянь! – вспылил Фуску.

– А ты не ори! – заорала девка. – Не можешь, так и скажи… Я тебе не шаман, чтобы исповедовать. Припёрся – плати!

– Не скули, получишь свои медальоны, – сказал старший субмарин-мастер. – Не в настроении я сегодня, это верно. Да и какая тебе разница?..

– Скажешь тоже, – усмехнулась девка, раздувая курительный цилиндрик. – Стала бы я с тобой, галерником вонючим, якшаться ради одних медальонов. Давненько залётов у меня не было, вот что… Прихо́дите ко мне пустые все, как мошна Золотаря. Устала я, хочу на Блаженные острова. Там чисто, светло. Море теплое, прозрачное, как слеза. Врачи внимательные, и не пристают к беременным, не то что здешние потрошилы… Целый год лёгкой жизни. Будь моя воля, я бы из этих инкубаториев век не вылезала. Так бы и метала икру… Подзалёт, подзалёт забери меня в полёт…

Возвращался Фуску уже ночью. Кошель его был пуст, в голове стоял непроглядный туман, а желудок скручивало тошнотой. Старший субмарин-мастер и не заметил, как подошли Золотари. Серые, безликие, они словно соткались из фосфорического свечения ночного неба. Сообразив, кто перед ним, Фуску отпрянул к стене пакгауза, неверной рукой схватился за эфес кортика, но Золотари успели раньше.

«Хелела маху тахт» – огненными письменами вспыхнуло в угасающем сознании бывшего Посвященного Нижнего Круга, так и не успевшего понять, за что преисподняя отторгла верного своего раба. А тухлые воды Отходной лагуны умеют хранить тайны.

Внешний круг

Допрос с пристрастием

Зак жестоко трясёт на ухабах, и каждый толчок отдаётся болью, словно под черепной коробкой плещется расплавленный свинец, тяжело ударяющий в виски и затылок. Душный фургон, разделённый пополам решёткой. Омерзительный, кислый запах блевотины мешается с застарелым курительным перегаром и выхлопами то рычащего, то ноющего двигателя. Иллиу Капсук сидит на узкой скамье, если можно назвать скамьёй четыре прута арматуры, грубо приваренные к стенкам фургона. Арматура невыносимо терзает его седалище, но пошевелиться Капсук боится: по ту сторону решётки – два автоматчика. Грубые их лица словно вырублены топором из чурбака, взгляды равнодушные и пустые, и Капсук поспешно отводит глаза. За крошечным, тоже забранным решёткой окном проплывает бесконечный бетонный забор с пущенной поверх колючей проволокой.

Капсуку плохо, очень плохо. Рубцы на щеках не заживают, налились гноем и тягучей, дёргающей болью, и кажется, что там уже вовсю орудуют черви – клубки белёсых, мохнатых червей, что падают в джунглях из крон травяных пальм…

… Окна забраны крашеными металлическими решётками. Выходят на проспект Пограничных войск. Второй этаж. Два светлых зала. Шесть сортировок, четыре довоенных хонтийских мультипляйера, четыре табулятора (огромные чёрные электрические арифмометры… бегемоты-саркофаги… железное чавканье вращающихся двенадцатиразрядных счётчиков… чвак-чвак-чвак и – гррумдж! – печатающее устройство). Гррумдж, гррумдж… И пронзительно, словно в истерике, хохочет Мелиза Пину – смешливая, хорошенькая и глупая, как семейный календарь…

Грубый окрик разрушает видение. Язык незнакомый, но Капсук отчего-то понимает: «Не спать!» – орёт охранник. «Не спать!» – и какое-то совсем уже странное слово, выплёвываемое с презрением и ненавистью. Почему он понимает? Так не должно быть, наверное, он совсем сошёл с ума после проклятого кораблекрушения, после проклятого Гнилого Архипелага.

Он поднимает воспалённые веки, косится на зарешёченное окно. Бетонный забор закончился, мелькают какие-то хвойные деревья, мотор рычит и воет, как стая горных волков, и дорога тоже идёт в гору. Его везут в глубь острова. Он покойник. Он сидит, превозмогая режущую боль ниже поясницы, плещущую боль в башке, ноющую боль в рассечённых щеках, а на самом деле он уже труп. Покойник. Днём раньше, днём позже. Он торопливо, чтобы не заметили автоматчики, сглатывает комок и осторожно меняет позу. Охранники не обращают внимания – они уже вернулись к прерванной партии в кости, они курят и пьют воду. Воду! Как же хочется пить. Язык шершавый, как тёрка… В последний раз он пил утром, когда люди в беретах отвели его в приземистое здание на берегу и, выдав кружку тёплой вонючей воды, заперли в тесной и узкой, как гроб, камере, в которой можно было лишь стоять…

…Иллиу Капсук поднимает тяжёлую голову, озирается. Ничего не изменилось вокруг. Здесь никогда ничего не меняется. Только день превращается в ночь, а ночь, мучительно переболев тёмной влажной жарой и москитами, переходит в день, больной слепящей жарой и гнусом. Маслянисто гладкая жирная вода впереди, насколько хватает глаз, мёртвое вонючее марево над болотом позади – двести шагов до края джунглей, до неподвижной пёстрой стены, красно-белёсо-жёлтой, как развороченный мозг…

Гнилой архипелаг. Мёртвое, сожранное водорослями море. Мёртвая, сожранная, убитая джунглями и солёной трясиной суша…

«Иллиу Капсук. Иллиу Баратма Капсук…»

Он снова ловит себя на том, что всё время повторяет своё имя. Он словно боится его забыть. Вполне обоснованное опасение. Он знает, что уже забыл многое и многое. Он болен. Здесь всё вокруг больное. А всё здоровое, что попадает сюда, становится больным. Гудит, звенит и кишит гнусом влажный больной воздух. И больная кровь гудит, звенит и кишит какой-то дрянью – в голове, в жилах, в распухших ушах…

Двое вошли в воду. Буро-коричневая каша водорослей неохотно раздавалась под ногами. Она воняла. Это не похоже было даже на застоявшуюся вековую трясину. Это был разлив лопнувшего городского коллектора.

Тот, что был помоложе, с иссиня-чёрными, падавшими на плечи волосами, натянул на лицо маску и обернулся. На прощание. Заместитель заведующего расчётным отделом фирмы «Пиво АРОМА» по-прежнему сидел на вонючем песке в прежней нелепой позе и трусливо, искоса, так, чтобы было незаметно, наблюдал за ними… Иллиу Капсук. Иллиу Баратма Капсук. Инженер-эксплуатационник по счётно-аналитическим машинам из Мелиты… И глаза у него были как два издыхающих головастика.

Тот, что помоложе, что-то сказал – Капсук не расслышал, в этом влажном и вонючем мареве даже звуки умирали, не успев родиться, и тот, что постарше, сердито ответил: он натягивал свою маску, и борода мешала ему – цеплялась и путалась в пальцах, словно живое упрямое и непокорное существо…

Острой точкой вспыхнула боль в солнечном сплетении, охватила грудную глетку, остановила дыхание. Разинув рот и выпучив глаза, он согнулся и соскользнул со скамьи, и упал на колени, чуть не достав лбом до заплёванного пола. «Не спать! – ударил по ушам визг охранника. – Встать! На место!»

Он торопливо разогнулся, – боль тут же скрутила его обратно, – закашлялся и, кое-как поднявшись, устроился на скамье. Охранник равнодушно смотрел на него через решётку, поигрывая бамбуковой палкой. «Ещё раз вырубишься – попробую на крепость твои яйца, урод», – произнёс он, снова на чужом языке, и снова Капсук понял, и от этого невозможного понимания его охватил ужас, едва ли не самый чудовищный за всю последнюю чудовищную неделю. «Иллиу Капсук. Меня зовут Иллиу Баратма Капсук», – мысленно произнёс он и понял, что сам уже не верит этому…

Главный дознаватель Хог Кунтрилакан, поигрывая именным стеком, лениво щурился на экран ментоскопа. Ничего интересного. Похоже, этот пандеец и впрямь «овца». А это плохо. Ему, главному дознавателю Кунтрилакану, в его годы пристало уже сидеть в кресле второго заместителя начальника контрразведки. Хотя бы. А лучше сразу – первого, хотя это и генеральская должность. Плевать, он на хорошем счету, у него закрытых дел больше, чем у кого бы то ни было. Он разоблачил троих матёрых шпионов – настоящих, а не порождённых воспалённым бредом флотских и армейских шишек. Вернее, не разоблачил, а разговорил. Но это тоже искусство! Особенно если учесть, что он, главный дознаватель Кунтрилакан, ни разу не «мясник», а самый что ни на есть тонкий «психолог».

Нет, никогда ему не понять «мясников». Морской дьявол знает, что за удовольствие – выбить признание, переломав все рёбра, повыдёргивав ногти, зубы… да вообще всё, что выдёргивается. Толку с такого признания – медный кружок или, в лучшем случае, – пара курительных цилиндров с дерьмовой травой. Заставить преступника изобличить себя самого, лично, по доброй воле подписать себе смертый приговор – о, а способы казни разнообразны и мучительны – вот высшая радость! Вот…

Дознаватель распахнул глаза и, подавшись вперёд подобно почуявшему добычу коршуну-прыгуну в засаде впился взглядом в экран. Мелькавшие там городские интерьеры сменила картина Гнилого Архипелага – не приведи Подземные туда угодить! Изображение плохо фокусировалось и плыло, видно, здо́рово у этого Капсука в глазах рябило, но Кунтрилакан сумел разглядеть стену джунглей, потом лачугу на берегу и распахнутую дверь, за которой видны были мигающие огоньки какой-то неизвестной ему аппаратуры. А затем на пороге появились двое, и одного из них старший дознаватель узнал.

И немедленно ощутил, как вспотели сжавшие стек пальцы. Удача, невиданная удача сама плыла к нему в руки! Он всё же досмотрел запись до конца, взял трубку и произнёс:

– Подследственного на допрос.

Подследственный Капсук в кресле для допросов являл собой жалкое зрелище. Рот вяло распущен, губы дрожат, пальцы рук, зафиксированных на поручнях, дрожат, да и весь трясётся, словно медуза. Глазки туда-сюда, туда-сюда. Точно, медуза. Хороший актёр, однако. Морда багровая, распухшая, сизые от гноя полосы на щеках. И смердит, как десять Отходных лагун сразу. Надо будет, чтобы Рукан вскрыл и прочистил… Не хватало, чтобы ты у меня ещё загнулся раньше времени. Тогда вместо генеральского мундира – «галеры». В лучшем случае «галеры». В худшем…

Нет, ты у меня заговоришь. Дело-то какое громкое! Главный шифровальщик ударной группы флотов – шпион с материка! Кунтрилакан ухмыльнулся, вспоминая, как надрывался на оперативке пятилампасный генерал Шимунул. Почему узник концлагеря, подозрительный хонтиец, вышел на свободу без должной проверки? Кто рекомендовал его в Береговую Охрану? За каким дьяволом был произведён в офицеры? Установить… разобраться… наказать!

О, уже посыпались головы. И как посыпались. Первым ушёл к Подземным комендант концлагеря, старый знакомец по кадетской школе Труон. Да и хрен с ним, всегда путался под ногами и завидовал. Однако на очереди шишки позначительней…

Главный дознаватель оборвал себя. Пора заняться делом. Не спеша подошёл к подследственному – тот сжался, насколько позволяли фиксаторы кресла, – и отрывисто бросил на пандейском:

– Имя?

– Иллиу, – хрипло, еле ворочая языком выдавил тот, – Иллиу Капсук.

Пить хочет, бедняжка. И спать. Ничего, потерпит.

– Ваше звание и должность?

– Я вас не понимаю, господин… господин офицер. Я инженер…

– Зачем вы врёте, Капсук? – перебил его Кунтрилакан. – Вы не инженер, а офицер. И не пандеец, а хонтиец. Не правда ли?

Подследственный заморгал.

– Господин офицер… я не шпион… У меня дома жена и дети. Мальчик и… и ещё мальчик… Я занимаюсь счётными машинами…

– Это что? – Кунтрилакан указал стеком на арифмометр.

– Аналоговое устройство. Счётный компаратор…

– Достаточно! А теперь, Капсук, слушайте меня внимательно. – Вот так, именно так, на «вы», вежливо, а не то чтобы сразу в зубы и на дыбу. А ещё налить себе шипящего напитка из сифона под жадным взглядом подследственного, и не спеша выпить, и вытряхнуть остатки на пол… – Дважды повторять не буду. Положение ваше безнадёжно. Мы знаем, что вы шпион, и сейчас я вам это докажу. От вашей искренности зависит ваша жизнь.

И это тоже важно: «вы», «ваше», «ваша»…

– Сейчас я расскажу вам, каким образом вас забросили, и даже поделюсь кое-какой информацией. И задам вопросы. Понятно? – Кунтрилакан включил слайдопроектор, развернул подследственного лицом к экрану – вместе с креслом.

Капсук только дёрнул кадыком.

– Знаете этого человека? – на экране возникло лицо главного шифровальщика группы флотов «Ц» Снарка.

Подследственный торопливо закивал.

– Прекрасно, – несколько озадаченно пробормотал дознаватель. – Рассказываю дальше. На побережье Гнилого Архипелага вы прибыли с ним вдвоём вот в таком летательном аппарате. Так?

Он передвинул слайд, на экране возникла фотография яйцеобразного объекта на фоне джунглей.

– Нет-нет, господин офицер! – Капсук тряхнул головой, зашипел от боли и осёкся. Рубец на щеке лопнул, оттуда показались гной и бледно-розовая сукровица.

– Нет?

– Нет… этот человек, и ещё один… они спасли меня из океана… после кораблекрушения… Я тонул…

Надо бы ему антисептик, мелькнуло у дознавателя в голове. А, успеется. Жирная материковая свинья! Пускай терпит.

– Допустим. Тем не менее подобные аппараты в распоряжении у вас имеются, и нас интересуют их устройство и принцип действия. Подумайте над этим. – Он показал следующий слайд: – Знаете ли вы этого человека?

Затянутое в чёрный комбинезон тело, раскинув руки, валяется среди зарослей лесной плющанки. Крупный план – лицо.

Капсук с видимой осторожностью отрицательно мотает головой.

– Теперь самое интересное – фильм! Прошу обратить внимание, – издевательски подчеркнуть это «прошу», – на язык, на котором общаются шпионы, фотографии которых я только что предъявил. Это очень интересный язык, и я хотел бы, – «хотел бы» с предельной издёвкой, – узнать от вас, что это за материковое наречие?

Подследственный уставился на экран с собачьей покорностью. Кунтрилакан уселся за стол и сделал вид, что рассматривает резьбу на рукоятке стека.

Наконец запись закончилась.

– Я понял! – внезапно воскликнул подследственный. – Господин офицер, я всё понял! Здесь ужасная ошибка… У нас есть такие горцы. В горах на материке живёт племя… которое как раз умеет летать по воздуху… и ещё быстро залечивать раны…

Издевается, ублюдок?!

– И этот язык… он кажется мне знакомым, он напоминает горские имена! Эти люди – горцы, господин офицер…

Кунтрилакан ощутил, как слепая ярость бьёт в голову. Удавить слюнтяя, удавить прямо сейчас, своими руками, и не просто удавить, а медленно! Душить, пока не обмочится, пока не обгадится, пока язык его вонючий не посинеет… Он хлестанул стеком по бедру: стоять! Да стоять же! Этот варвар – всего лишь прекрасно подготовленный диверсант. Убивать нельзя. Пока нельзя… Вдох – и медленный, на четыре счёта, выдох…

Распахнулась дверь медбокса – так официально именовалась пыточная, – военврач Рукан, верный соратник-дознаватель, сделал условный жест. Кстати, очень кстати. Кунтрилакан проверил крепление зажимов у подследственного и двинул в медбокс.

– Ну что, чародей, потрошитель мозгов, чем порадуешь?

Рукан почесал небритый подбородок.

– Я расшифровал ментограмму.

– Да не томи уже!

– Почти все воспоминания – ложная память. Психомаска.

Кунтрилакан аж присвистнул. Да, это усложняет дело. Или наоборот – облегчает?

– Очень искусная психомаска. – Военврач размял цилиндрик, закурил. – Мы такого ещё не умеем. Очень мощные блоки, достоверность по шкале…

– Ты сказал – почти, – перебил его дознаватель. – Что достоверно?

– Всё, что касается пребывания на Побережье. Вот момент полудостоверности. – Рукан включил запись. – Барахтается в воде. Тонет. Всплывают водолазы. Дальше сильное чувство страха и лакуна, связанная якобы с потерей сознания. Очнулся на берегу. Потом стопроцентная достоверность.

Значит, не актёр, понял Кунтрилакан. Знакомые штуки, знакомые. Психомаску снимает сильный шок. Лучше всего – связанный со страхом неизбежной гибели… Тогда…

Вернувшись в кабинет, он набрал номер комендантского взвода и отдал необходимые распоряжения. Вызвал конвой, объявил, с наслаждением глядя в уже совершенно безумные глаза подследственного Капсука, что за отказ сотрудничать и издевательство над следствием тот приговаривается к расстрелу. Приговор будет приведён в исполнение немедленно.

Когда Капсука увели, вернее, уволокли, потому что на ногах он уже не стоял, дознаватель извлёк из сейфа табельный пистолет и тщательно перезарядил. Командовать расстрельным взводом он будет лично – лишать себя удовольствия лицезреть, как мозгляк наложит в штаны, главный дознаватель не собирался. Но осторожность соблюсти надобно…

Между Кругами

Бенефис Гнилозуба

Волна с тугим шелестом катала взад-вперёд прибрежную гальку, и Максим сказал, что хрен они в такое волнение смогут выйти в море, но вор-на-кормлении придерживался иной гипотезы.

– Шкряка в дупле, там всё чики. В проливе встречка, пройдём, как бритва…

Пламя костра металось на ветру, несмотря на кольцо скал, окружавшее место стоянки. Гнилозуб выхватил из огня две шпажки с нанизанными моллюсками.

– Точи, фраер. Там, – он махнул рукой в сторону берега, – тебя не скоро хавчиком подогреют.

Максим впился зубами в белёсый ошмёток. Моллюск напоминал вкусом обычную синтетическую говядину, разве что провонявшую дымом, и оттого изрядно горчившую.

– Послушайте, Шарль, – сказал Максим. – Сколько можно, в самом деле. Я не понимаю трёх слов из четырёх вами сказанных. Давайте нормально. Вы же не совсем одичали… Серьёзные же вещи обсудить надо.

Гнилозуб поскрёб небритую щёку, прищурившись, посмотрел на пламя.

– Ладно, по габарям, – изрёк он наконец. – Попробую. Ты, вообще-то, знаешь, что здесь двенадцать по Рейману? Румата – десять, даже у варваров – десять, Гиганда – девять, Страна Отцов, вообще-то, уже восемь, а здесь – двенадцать?

Максим знал.

– Ты знаешь, что раз я вор-на-кормлении, то у меня скоро плановое ментоскопирование?

Этого Максим не знал.

– И что, если докопаются до моих нездешних… моментов, мне кирдык?

Максим воткнул шпажку в расселину между двумя валунами.

– Извините, Шарль, я не хотел бы…

– Не хотел он! Не понимаешь, да? Сейчас объясню. Любые воспоминания оттуда, – он ткнул пальцем в невидимое сейчас, у костра, небо, – у них значит: чокнутый, вообще-то. Чокнутого в психозону. Да только там долго не живут, в психозонах. На психах местные эскулапы опыты ставят. Говорят, секретный приказ самого Императора, да пребудет с ним сила Подземных, ищут, значит, рецепт бессмертия. Дошло, вообще-то?

Прекрасная страна, подумал Максим, замечательная страна. Похоже, я был слишком низкого мнения о Неизвестных Отцах с их мозгопромывочными башнями… Отцы по сравнению с местным людоедом – мальчики в песочнице. А ведь Островная Империя сумела отсидеться за океаном, пока на Материке шла ядерная бойня, здесь нет ни разрухи, ни голода…

– Послушайте, Шарль, вор-на-кормлении – это что?

– Это должность, вообще. Ты во втором КОМКОНе? Тогда не знаешь. Фишка такая, что Внешний Круг ничего не производит. А жрать-то вообще надо, и вообще… Раньше, значит, пиратством много промышляли, потом, когда на Материке отвоевались, брать там стало, вообще-то, нечего. Да и брали-то «кузнечики», а они хрен поделятся. Короче, всё мы получаем оттуда, – Эркьер снова махнул рукой в сторону ворочающегося во тьме моря. Жратву, оружие, радиолы, шмотки… Вот так. Всё получают «кузнечики». Отбирают что получше, а остальное распределяем мы, воры-на-кормлении. Потому так и зовёмся. Часть на общак, часть на кичу, часть – мужикам. Всё должно быть справедливо. Поэтому – ментоскоп. Чтоб, значит, воровал по понятиям. Ты мне лучше вот что скажи: как ты из «конторы»-то живым ушёл? Может, сгодится. Оттуда, вообще-то, никто не выходил. Только выносили. Бывало – по частям.

Шарль Эркьер, вспомнил Максим личный файл вора-на-кормлении в БВИ, доступ – открытый. Крупный специалист по истории низовых субкультур и преступных сообществ Земли и землеподобных планет. Автор фундаментального труда «Семантика, семиотика и сравнительный структурально-лингвистический анализ криминальных арго-гуманоидных цивилизаций». Доктор философии. Лауреат Аристотелевской премии. И так далее. С 70 года – прогрессор, планета Саракш. М-да…

– Мне не хотелось бы об этом вспоминать, – сухо сказал Максим.

Следователь-подонок своё заслужил, подумал он, и даже жаль, что не успел ничего понять. Недавняя жертва, скорчившаяся в приступе животного ужаса, под изрытой тысячами пуль бетонной стеной… Не спеша подойти, небрежно помахивая стеком… пнуть носком сапога… Легче всех отделался солдатик, плечами которого Максим воспользовался, чтобы сигануть через четырёхметровое ограждение. Переломы обеих ключиц, надо думать. С прочими расстрельщиками дело хуже. Покалечил крепко, а инвалиды, как, впрочем, старики, больные или вот – сумашедшие, в живых тут долго не задерживаются…

«В критических ситуациях поступай по своему усмотрению», – сказал Экселенц.

«Муки совести теперь не беспокоят тебя», – добавил Колдун.

Гнилозуб кивнул.

– Жаль. Не по понятиям мыслишь, Мак. Думал, баш на баш. Я тебе про пацана твоего, ты мне…

Максим осторожно потёр шрам на щеке. Зажило. Совсем.

Из расстрельного тупика выхода не предполагалось, поэтому сразу за стеной начинался девственный ночной лес. Интересно, почему все палачи предпочитают творить свои дела по ночам? Даже когда им ничего не угрожает? Максим сориентировался – все возможные варианты доставки «шпиона» Капсука были просчитаны при подготовке операции, и штаб имперской контрразведки считался наиболее вероятным. Правильно считался. Через пару часов он уже был в городе, на условленной «хазе». Хозяин – тощий, высохший уголовник Шнырь виртуозно вертел бритвой в слабых, бледных пальцах. Внезапно лезвие оказалось у самых глаз Максима, но он лишь улыбнулся – совсем не той радостной улыбкой, которую более двадцати лет назад раздавал направо и налево юный гээспешник, ненароком угодивший в плен обитаемого острова, – а жутковатой, насколько позволили страшные гнойные рубцы, и Хмырь залыбился в ответ, и кивнул, и принялся прокаливать лезвие над спиртовкой… Вскрыл и прочистил нарывы, залил вонючим самогоном, и этот же самогон они потом пили почти до самого утра…

– Пора, – сказал Гнилозуб, поднимаясь. – Ты как в темноте?..

Катер скользил по проливу, и на траверзе впереди уже смутно маячила береговая линия Серой зоны. Водомётный двигатель работал почти бесшумно, лишь звонкие удары волны в днище катера выдавали его движение. Пронизывающий ледяной ветер – встречка – дул против течения в проливе. Как объяснил Гнилозуб – самое то, береговые сонары засечь не должны, на радаре их не видно, а там как Духи распорядятся. В Серой зоне никто не бывал, а те, кого, случается, туда выдёргивают, назад не возвращались. Слухи? Слухи разные: одни говорят – ад, изверги обитают страшные, другие, напротив, верят, что рай на земле, и душу морскому дьяволу готовы заложить, чтобы туда попасть. Ну да ничего, скоро сам всё узнаешь…

– А про пацана твоего, значит, так рассказывают. В первом же десанте на материк отличился – десантный катер попал под лучевой удар, экипаж с копыт, бойцы – тоже, а парню вообще хоть бы хны, и всех вытащил. Ему тогда ответственное спецзадание – добыть этот самый передатчик. Ну он и добыл, прямо с танка ихнего снял…

Вот оно что, понял Максим. Вот какое видение показал мне Колдун. Знать бы ещё – зачем?

– Его, натурально, к ордену, Трилистник и всё такое, а он на вручении возьми да и брякни, мол, значит, не нужен мне орден, и вообще – неправильно всё это, и не хочет он… Его бы за это сразу в расход, да только кто, вообще-то, такими кадрами разбрасывается? Он же один такой, кого лучи не берут. И его, значит, на кичу, чтобы в разум вернулся. Как раз туда, значит, где излучатель, им же добытый, на зэках испытывали… Да только недолго он там прокантовался. Прилетели центровые и забрали. Так что, вообще-то…

Гнилозуб вскочил, тыча пальцем куда-то за борт. Максим обернулся: берег был уже совсем близко, но слева, под водой, стремительно приближалось к катеру вытянутое фосфоресцирующее пятно, и Максим внезапно понял, что это такое, и рявкнул: «В воду!» – и сам оказался за бортом, и мощными гребками уходил всё глубже, глубже, чтобы не достало осколками и взрывной волной. А потом ватный, но тяжёлый молот всё же нашёл его и ударил по голове…

Внутренний Круг

Почти такие же

– Что же вы так неосторожно, сударь, – пожилой полицейский сокрушённо покачал блестящей от пота лысиной. Фуражку он снял – припекало изрядно.

– Да так как-то… – пробормотал Максим, у которого всё ещё плыло перед глазами. Контузия, однако. Мощная попалась торпеда. Такой и Белую субмарину подорвать, как два пальца обос… Массаркш, заразился от Труохта Гнилозуба, упокой его Духи… Чёрт, что же я несу. Погиб ведь не просто вор-на-кормлении, а – прогрессор, землянин. Бедный Шарль… Ладно, это всё сопли. Он знал, на что шёл, и я знал… Ещё неизвестно, что меня здесь ждёт.

– Не положено через пролив плавать, понимаете? – сказал полицейский. – Тем более где попало. Существует специальный коридор для прохода транспорта. А вы, очертя голову… И-эх, что с вами теперь делать – ума не приложу.

Он с искренним сочувствием смотрел на оборванца со следами заживших ран на небритых щеках. Китель полицейского был расстёгнут, торчали седые волоски на потной груди. На ремне, сколько можно было видеть из-за нависающего брюха, болталась резиновая дубинка. Другого оружия не было. Максим с облегчением перевёл дух. Убивать его, похоже, в ближайшее время не собираются, а значит, и самому убивать не придётся. Пока, по крайней мере…

– Отведите меня в участок, – пришёл он на помощь полицейскому, пребывающему в явном затруднении.

– Ну скажете тоже – в участок, – улыбнулся тот. – Участок для местного хулиганья предназначен. Там, кстати, Першо-дурачок отдыхает, опять у мадам Мишту клумбу изгадил… Короче, сударь, занято местечко… Да и не положено плывуна в участок…

– А что положено с плывунами делать? – поинтересовался Максим.

– В город везти, – ответил полицейский. – В распределитель.

– Ну так и везите.

– Да не на чем, сударь! Машина наша сломалась. Господин начальник участка вчера изволили отметить День Тезоименитства, ну и перебрали малость. И вздумалось им, значит, покатать мадам Мишту, мгм… Хорошо, идёмте… Будьте любезны, вон по той тропиночке…

Полицейский показал на песчаный просёлок, поднимавшийся через дюны к редкому леску. Кривые, узловатые стволы в жёлтых чешуйках, чёрные корявые ветки, длинные зелёные иглы – ни дать ни взять сосны в Приморье или лиственницы. И воздух! Максим с наслажением вдохнул густой хвойный запах. После миазмов Гнилого моря и вони застенка здесь пахло, как в раю. Да что там – в раю. Как на Земле. Как дома.

Не расслабляться, приказал себе Максим. Отвезут тебя сейчас в местную контрразведку, там узнаешь, как тут на самом деле пахнет.

Увязая в песке, они перевалили через дюны, а дальше тропа стала твердой, хорошо утоптанной. Приходилось только смотреть под ноги, чтобы не спотыкаться о перебегающие дорогу «сосновые» корни. Навстречу им попалась стайка ребятишек с удочками. Они почтительно поздоровались с «дядей Притулатаном», поглазели на «плывуна» и застучали босыми пятками вниз, к морю.

– Куда это они? – спросил Максим.

– Известно куда, – отозвался Притулатан. – На мол, рыбалить. Сейчас у сайсы самый жор. На мытника идёт как бешеная… И-эх…

– Рыбак?

– А то, – снисходительно усмехнулся полицейский. – Лучший в округе. Не верите? Придём домой, кубок покажу. На закидушку полорота беру, во как!

– Не может быть! – ахнул Максим. – Полорота, на закидушку?!

– Не верите? – запальчиво повторил Притулатан. – Дома фотографию покажу… Да мы почти и пришли.

Лесок закончился. Вернее, разбежался между одноэтажными домишками под двускатными жестяными крышами. Кирпичные стены, остеклённые веранды, клумбы в палисадниках, цветущая живая изгородь. Озеро Велье. Курорт «Осинушка». Вот сейчас из-за угла выйдет сухой и тощий доктор Гоаннек в ослепительно-белой каскетке, с бамбуковым удилищем наперевес. Из-за угла выскочил молодой голован. Максим напрягся. Не обращая на него ни малейшего внимания, голован подскочил к Притулатану и ткнулся лобастой башкой в бок, по-собачьи мотая пушистым хвостом.

– Соскучился уже, – проговорил полицейский и потрепал маленькое голованово ухо. – Беги, скажи хозяйке, что гостя веду. Пусть сообразит там чего на стол.

Фыркнув, голован порскнул в кусты, только алые венчики соцветий качнулись.

– Симпатичный зверь, – сказал Максим. – Неужто и впрямь разговаривает?

– Интеллектуал, как говорит мой сын, – откликнулся Притулатан. – Разговаривает не разговаривает, а с десяток слов знает и употребляет к месту. Вы там у себя небось и не слыхали о таком?

– Где уж нам, – буркнул сбитый с толку Максим. Привычное, вьевшееся в подкорку представление об устройстве Островной Империи дало трещину. Этот мирный зеленый край, в котором было больше от Земли, чем от Саракша, никак не вязался с Гнилым Архипелагом, с группой флотов «Ц», с забрызганными кровью подвалами контрразведки, с кровожадными дикарями, «кузнечиками» и ворами-на-кормлении. Или всё это лишь видимость, потёмкинская деревня? Но для чего?

– Слава Духам, пришли…

Притулатан толкнул резную калитку и пропустил Максима вперёд. От калитки к невысокому крыльцу вела посыпанная разноцветным песком дорожка. На крыльце стояла миловидная пожилая женщина и вытирала передником полные белые руки.

– Принимай гостя, хозяйка, – сказал Притулатан. – Инженер наш всё ещё дрыхнет, что ли?

– Ушастик его уже разбудил, – ответила женщина, не сводя серьёзных серых глаз с Максима. – А я велела ему котёл раскочегарить. Гостю помыться надо.

– Ага, вот и славно, – проговорил полицейский. – А то мне в участок пора. Господин начальник, наверное, уже проспались после вчерашнего…

– Настойку захвати ему на опохмел, – распорядилась хозяйка. – Да к ужину не опаздывай. А вы в дом проходите, – обратилась она к Максиму. – Только разуйтесь у крыльца, я вчера полы вымыла.

Неприятный скрипучий звук разбудил Максима. Будто кто-то царапал гвоздём по стеклу. И не царапал даже, а старательно выцарапывал длинную с завитушками подпись. Потом раздался короткий гортанный выкрик, панически захлопали большие крылья, мерзкий скрежет отдалился. Стали слышны бубнящие голоса за стеной, время от времени прерываемые бравурной музыкой. Максим догадался, что это тот самый простенький радиотелевизионный приёмник, что возвышался на почётном месте в гостиной полицейского Притулатана.

Надо было вставать, но вставать не хотелось. Когда ещё доведётся полежать на чистых, накрахмаленных простынях. Вымытым, сытым, почти здоровым. В блаженном полузабытьи. Хотя забываться не стоило. Островная Империя открылась новой гранью, не менее загадочной и пугающей, чем та, которой она ощетинилась против остального мира. После плотного завтрака, борясь со сном, Максим примерно с полчаса наблюдал за мельтешащими на телевизионном экране картинками. Демонстрировались главным образом рекламные ролики. Ими «прокладывались» вокальные выступления каких-то личностей трудно различимого пола и возраста. А может быть наоборот, вокалом перемежались ролики. Несколько минут передавали новости. Понять толком ничего было нельзя. Какие-то муниципальные выборы, хроника происшествий, прогноз погоды. После опять сладкая патока рекламы и простенького песенного искусства. Ни словечка о том, что творится за пределами Внутреннего Круга. Словно не бороздят загаженные охрянкой воды Гнилого моря смертоносные призраки Белых субмарин, словно не вымирают от лучевой ломки жители материка, и всё это так же далеко отсюда, как Северный полюс. Здесь лишь обывательский покой и умиротворенность. Цветут в палисадниках цветочки. Румяные домохозяйки пекут пироги. Добродушные пожилые полицейские оберегают покой граждан от мелких хулиганов и без малейшей настороженности относятся к гостям с той стороны пролива. Детишки, кои во Внешнем Круге допускаются только у дикарей, бегают по утренней зорьке рыбу удить. А голованы притворяются добропорядочными псами, которые не только всё понимают, но и даже могут сказать…

Под открытым окном, откуда веяло вечерней прохладой, кто-то принялся шумно чесаться. Максим соскользнул с кровати и осторожно выглянул. Так и есть – Ушастик. Голован опустил лапу, задранную к уху, и произнёс:

– Скрипун. Я его прогнал.

Максим взобрался на подоконник, сел, свесив ноги наружу.

– Скрипун – это птица? – спросил он.

– Зверь, – откликнулся Ушастик. – Крылатый… Я тебя знаю, ты Мак Сим.

Максим присвистнул.

– Откуда ты меня знаешь? – спросил он.

– Весь мой народ знает Мака Сима Кам Мерера.

Это была новость почище той, что сообщил Щекн-Итрч об Абалкине. Но памятуя ответ Щекна на следующий вопрос «журналиста Каммерера», Максим не стал интересоваться, что народ голованов думает о нём. Вместо этого он спросил:

– А твой народ не знает, случайно, как мне попасть в Центр?

Ушастик фыркнул и помотал лобастой головой. Но это не было отрицанием, потому что после долгой паузы голован сообщил:

– Тебе не надо об этом беспокоиться. Об этом уже побеспокоились.

– Кто? – не удержался Максим от следующего вопроса.

– Народ голованов, – сообщил Ушастик и ретировался, оставив в воздухе запах нагретой канифоли.

Максим вернулся в комнату и снова лёг. Услышанное надо было осмыслить. Голованы не умеют лгать, посему слова Ушастика следует понимать буквально. Здешние цзеху позаботились о том, чтобы переправить Максима в центр Островной Империи. Интересно, каким образом? Конечно, гораздо интереснее знать – зачем, но голованам бесполезно задавать вопросы о смысле чего бы то ни было. Даже – поступков, не говоря уже о смысле жизни… Ладно, главное, оказаться в этом чёртовом центре. Там ответы на многие вопросы. И следы «Чёрного Дьявола» там затерялись…

Приотворилась дверь, показался сын полицейского, инженер судоремонтного завода Иядрудан.

– Вы не спите?

Максим приподнялся на локте.

– Нет.

– Хотел с вами поговорить.

– Проходите.

Иядрудан боком протиснулся в комнату, опустился на краешек стула, словно гостем здесь был он, а не Максим.

– Вы что-то хотели спросить? – поинтересовался Максим, видя, что инженер не решается начать разговор.

– Да, именно спросить, – проговорил Иядрудан. – Видите ли, плывуны… простите, гости с той стороны у нас большая редкость. Да и распросить их чаще всего не удается… Просто не успеваем. А нам очень важно знать…

– Простите, – перебил его Максим, – а кому это «нам»?

Инженер смущенно улыбнулся.

– У нас на заводе образовалось что-то вроде дискуссионного клуба. Спорим на разные темы, книгами обмениваемся и всякими слухами. Так вот, нам бы хотелось знать, что происходит там, за проливом. А то рассказывают разные ужасы, а достоверной информации нет…

– Хотите достоверной информации? – Максим сел на постели. – Извольте, только вряд ли она вам понравится…

Солнечный Круг

В придуманном мире

Покрытые редким снегом вершины невысокого прибрежного хребта – неожиданно в памяти возник Партенит, расставание с Алёной – остались позади, проплыли под фюзеляжем мерно и мощно взмахивающего крыльями летательного аппарата. Максиму с трудом удалось сохранить непроницаемое выражение лица: открывшаяся его взору долина представляла собой огромный… полис?.. город-сад? Да, пожалуй, город-сад. Друзы разноцветных кристаллов – зданий, немногим уступающих высотой земным тысячеэтажникам, – ярко сверкали разноцветьем огней в предрассветных саракшианских сумерках, а окружавшие их тёмные расплывчатые пятна были, несомненно, растительностью – леса или сады. Чуть далее, у линии горизонта, маячили контуры совсем уже гигантских сооружений, напоминающих своим видом развёрнутые на ветру косые паруса. Похоже на энергостанции, и скорее всего – они и есть. Вспомнился Бромберг: «Львиная доля энергии, производимой в Островной империи, исходит из её центра»… Вот тебе, Мак, и центр – ещё один Центр в твоей жизни, однако непохоже, чтобы этот Центр можно было взорвать… или как-нибудь ещё уязвить. Да и нужно ли?

Увиденное вызывало все большее беспокойство, если не сказать – смятение. Тридцать три раза массаракш, увиденное просто не лезло ни в какие ворота! Он, Максим, представлял проникновение в загадочный Центр Островной империи несколько иначе. Кровь он себе представлял, смерть. Много крови и смерти. И грязи. А вместо этого – вежливые, предупредительные люди, незнакомая, но, очевидно, совершенная техника… рай… благодать. И беспокойство. Нет уж, лучше бы разведки, контрразведки, палачи и флотские офицеры, лучше бы – стрелять, ибо враг есть враг. А прогрессор – это тот, кто чётко умеет делить на своих и врагов… Одно дело – с боем прорваться в таинственный Центр, и совсем другое – когда тебя туда ведут под белы рученьки, словно лучшего друга. А вот – выпустят ли обратно?

Пилот флаера, жизнерадостная молодая шатенка, – на вид лет восемнадцати и прехорошенькая, – нисколько не замечала душевных терзаний своего пассажира. Она то напевала какую-то нехитрую мелодию, то принималась болтать со своим чудо-самолётом. Флаер отзывался на имя «Стрекоза», сообщал погодные сводки, новости и даже рассуждал на отвлечённые темы. И управлялся голосовыми командами – но только отданными голосом хозяйки, юной пилотессы Кемиати. О чём та сразу же и охотно поведала Максиму. Так что угон, в случае чего, исключался. Только с захватом пилота. Но почему-то Максиму казалось, что, захвати он флаер, – и тот сам, без всяких команд со стороны хорошенькой Кемиати, и даже вопреки таковым, совершит что-нибудь эдакое… то ли самоубийство, то ли вынужденную посадку. Да и не стал бы Максим захватывать женщину. Может, в этом есть какой-то тонкий психологический расчёт таинственных обитателей Центра? Поди пойми…

Одна из «друз», приблизилась, рассыпавшись на чинные ряды разновеликих и разноформенных зданий, перемежаемых аллеями и парками. «Стрекоза», повинуясь очередной команде, круто пошла вниз и мягко опустилась на стоянку, где обнаружился ещё десяток таких же аппаратов. Стоянка примыкала к обширной, мощённой гладкими сиреневыми плитами площади, а посреди площади высилась чёрная многогранная призма. Энергоприёмник? Памятник?

– Вот и добрались. Прошу выходить, – сообщила девушка и приказала: – Стрекоза, милая, выпусти-ка нас…

Максим прошёлся взад-вперёд вдоль фюзеляжа «Стрекозы», разминая ноги, огляделся. Безлюдно. Впрочем, в отдалении, у небольшой белой кабинки тощая очередь аборигенов. Заходят по-одному… Нуль-Т! – обалдело сообразил Максим. Этого только ещё не хватало. Невозможно. Откуда у них тут нуль-Т? Мы вон целую планету угробили на эксперименты по сигма-деритринитации, пока… Плохо дело. Очень плохо.

– Пойдёмте же! – потянула его за рукав пилотесса. – Или вы хотите осмотреть стелу Перволидеров?

– Пожалуй, хочу, любезная Кемиати, – изобразил подобие светской улыбки он.

– Ах, зовите меня просто Кеми, – кокетливо прищурилась девица. – Прошу.

Обелиск Перволидеров… Да. Зря он думал, что всё увиденное доселе – потрясение. Флаеры, нуль-Т и энергостанции. Никакое это не потрясение. Потрясением была стела. Оказалась она тринадцатигранной, и на гранях этих драгоценными камнями – на каждой своими: рубинами и изумрудами, и сапфирами, и опалом, и сверкающими бриллиантами – были выложены проклятые знакомые тринадцать символов. И был здесь, никуда не делся, знак, похожий то ли на букву «Ж», то ли – на иероглиф «сандзю». И под каждым знаком – золотом выложенная колонка местных, непонятных Максиму письмен.

– А вы ведь не знаете! – Кемиати от восторга даже хлопнула в ладоши. – Не знаете, да?

Максим нашёл в себе силы лишь неопределённо шевельнуть бровями, но и этого жизнерадостной лётчице оказалось достаточно, чтобы пуститься в объяснения.

Легендарные Перволидеры. Почти две тысячи лет назад Подземные духи вывели их народ на поверхность из другого Мирового пузыря. Ешё сохранился последний из колодцев, откуда вышли предки… и эти стёртые тысячами тысяч ног металлические лестницы… И были болезни, и были голод и смерть, и страшные дикие звери… Но Духи даровали людям Тринадцатерых Лидеров, и вот люди выжили и устроили Мир Справедливости. А письмена? Письмена описывают базовые социальные роли Лидеров. Если интересно… Конечно же!

Девушка зачитывала письмена под каждым из знаков, а Максим видел перед глазами тринадцать серых «заккурапий» и мысленно проговаривал номера. И имена.

Итак:

№ 1 «Полумесяц» – военный вождь (Джон Гибсон)

№ 2 «Косая звезда» – главный охотник (Томас Нильсон)

№ 3 «Фита» – наставник юношей (Ежи Янчевецкий)

№ 4 «Свастика» – матриарх (Мария Гинзбург)

№ 5 «Кельтский крест» – сказитель (Герман Рашке)

№ 6 «Руна Мадр» – хранительница традиций (Викке Ужусенене)

№ 7 «Сандзю» – заклинатель животных (Лев Абалкин)

№ 8 «Руна Одал» – травница (Светлана Постникова)

№ 9 «Трезубец» – звездочёт (Исидор Тяжельников)

№ 10 «Фиалка» – наставница девушек (Ирина Голуб)

№ 11 «Эльбрус» – верховный вождь (Корней Яшмаа)

№ 12 «М готическое» – прорицательница (Эдна Ласко)

№ 13 «Дзюсан» – заклинатель духов (Петр Вересаев)

Интересно, Экселенц, что скажешь ты на это распределение ролей?

– Ой, – закончила рассказ милая болтушка Кеми, – извините, но у вас скоро встреча. Важная, между прочим! Прошу за мной!..

Вид с верхнего этажа высотного здания открывался не хуже, чем из кабины «Стрекозы». Максим, в очередной раз вымытый и переодетый, сидел в кресле-качалке на открытой лоджии, когда появился абориген – средних лет человек, с крупными залысинами на высоком лбу и спокойным, чуточку рассеянным взглядом прозрачно-серых глаз. Именно появился – Максим никак не отследил момент материализации.

– Приветствую вас в Солнечном Круге! – прозвучало это на земной силингве, хотя и с ужасным акцентом, но Максим уже ничему не удивлялся. Поздно удивляться.

Между тем Высоколобый продолжил, перейдя на наречие Архипелага.

– Прошу извинить меня, я не смогу адекватно общаться с вами на вашем родном языке. Мы расшифровали его, исходя из многолетних перехватов вашей мгновенной почты, но, вы понимаете, этого недостаточно. Простите, я вижу, что вы волнуетесь.

Он нажал какую-то кнопку, и прямо из стены выдвинулся небольшой поднос с двумя высокими стаканами. Высоколобый взял свой, жестом предложил Максиму последовать его примеру.

– У вас, конечно, много вопросов. Не следует задавать их пока. Сейчас я расскажу вам об устройстве нашей Империи. Пейте, этот напиток и успокаивает, и бодрит…

Островная империя оказалась устроена с жестокой рациональностью Демиурга, отчаявшегося искоренить зло. Три Круга было в ней…

Внешний Круг был клоакой, стоком, адом этого мира – все подонки общества оказывались там, вся пьянь, рвань, дрянь, все садисты и прирождённые убийцы, насильники, агрессивные хамы, извращенцы, зверьё, нравственные уроды – гной, шлаки, фекалии социума. Там было ИХ царствие, там не знали наказаний, там жили по законам силы, подлости и ненависти. Этим Кругом Империя ощетинивалась против прочей ойкумены, держала оборону и наносила удары.

Средний, Внутренний Круг не зря имел второе название – Серая зона, ибо он населялся людьми обыкновенными, ни в чём не чрезмерными, чуть похуже, чуть получше – ещё далеко не ангелами, но уже и не демонами. Там сосредоточены были сельское хозяйство и производство – любое, кроме энергии, там изготавливали оружие и боеприпасы для Внешнего Круга…

А в Центре… в Центре, в Солнечном Круге, царил Мир Справедливости. Тёплый, приветливый, безопасный мир духа, творчества и свободы, населённый исключительно людьми талантливыми, славными, дружелюбными, свято следующими всем заповедям высокой нравственности.

Каждый, рождённый в Империи, неизбежно оказывался в «своём» круге. Всех детей с самого раннего детства обследовали – в том числе и на мощных ментоскопах – на предмет выявления врождённых способностей или, напротив, склонности к асоциальному поведению. К пятилетнему возрасту становилось обычно ясно, к какому Кругу следует отнести будущего гражданина. Ошибки случались редко, и в дальнейшем корректировались. Дети Серой зоны возвращались к родителям, если те также были её обитателями, дети Солнечного Круга – помещались в интернаты, во всём подобные земным. Прочие либо распределялись во Внешнем круге по военным, кадетским и прочим училищам, либо воспитывались в детских домах, мало отличавшихся от тюрем… Кроме того, существовало нечто вроде полиции нравов, которая отслеживала уже последние возможные ошибки – как в ту, так и в другую сторону.

А Император… никакого Императора, конечно же, не существовало. Это был виртуальный образ, симулякр, предназначенный для Внешних Кругов. Даже два виртуальных образа, для каждого Круга – свой.

Максим слушал неторопливую речь Высоколобого, удивление медленно уступало место возмущению. И абориген, разумеется, тут же учуял и, прервав объяснения, вежливо поинтересовался:

– А что, у вас разве мир устроен иначе?

И тут Максима прорвало. Он начал говорить, объяснять, втолковывать… О высокой Теории Воспитания, об Учителях, о тщательной, кропотливой работе над каждой дитячьей душой. О том, что человек изначально, по природе своей добр, что у каждого – есть свой Главный талант, и о том, как важно этот талант заметить и развить, и что нельзя же так, чтобы выносить приговор пятилетнему существу, которое… Абориген слушал, и вежливая улыбка играла у него на губах, а когда Максим наконец выдохся и в изнеможении откинулся на спинку качалки, заметил:

– Что ж, изящно. Очень красивая теория. Но, к сожалению, абсолютно не реализуемая на практике. Видите ли, человек по своей природе вовсе не добр. В каждом из нас сидит волосатая обезьяна – хитрая, жадная и, простите уж, – до одури самовлюблённая. В ком-то эта обезьяна по счастливой игре генов спит, в ком-то – лишь дремлет и иногда просыпается. В ком-то может быть усыплена воспитанием. А в ком-то нет. Вы говорите – талант? Что ж, вот вам талант прирождённого убийцы… Ну, не морщитесь, право слово, не хотите – убийцы, назовём возвышенно, воителя. Талант насильника, растлителя, шлюхи? Талант к какому-либо занятию, которому уже нет места в социуме, вроде изготовления наконечников для стрел? А то и вовсе – никакого? Вы не можете себе представить человека совсем бесталанного? Я – могу. Но у нас и такому человеку есть применение. Он пополняет безликую армию работников. Если угодно – рабов. Так что, мир не может быть построен так, как вы мне сейчас рассказали, – подытожил Высоколобый. – Боюсь, друг мой, вы живёте в мире, который кто-то придумал – до вас и без вас, – а вы не догадываетесь об этом… А вот теперь я готов ответить на ваши вопросы.

– Их два. – Масим говорил медленно, словно нехотя. – Первый. Вы недавно забрали из Внешнего Круга, из лагеря, бойца по прозвищу Чёрный Дьявол. Какова его судьба?

Абориген кивнул, извлёк на свет небольшой, с ладонь, прибор. Экранчик прибора засветился, и абориген принялся тыкать в него стилом. Портативный регистратор с выходом в местный аналог БВИ, понял Максим.

– О! – наконец изрёк Высоколобый. – Очень интересно. Как раз редчайший случай поздно исправленной ошибки. Наклонности молодого человека были ошибочно оценены как агрессивные. Что ж, теперь ошибка исправлена.

– Я хочу его видеть, – хрипло произнёс Максим.

– Нет ничего проще! – воскликнул Высоколобый. – Прошу в зал.

Максим смотрел. На большом экране было море. Теплое Внутреннее море Солнечного Круга, лишённое всякой нечисти вроде охрянки, чистое как слеза. На песчаном пляже перебрасывались мячиком юноша и девушка. Юноша был высок, бронзовотел, у него были живые карие глаза, но в очертаниях носа и губ угадывалась Рада…

– А его мать? – не глядя на Высоколобого, спросил он.

– Умерла три года назад в Серой зоне, – сообщил тот, поколдовав стилом. – В личном файле запись – алкоголизм. А почему вас, собственно, это интересует?

Так тебе и скажи, подумал Максим. Обойдётесь, господа высоколобые аборигены. Сына вы у меня отняли окончательно, это ясно, но душу перед вами я изливать не намерен. Максим чувствовал, что где-то в груди закипает бессильная ярость, или яростное бессилие – бессилие мира сего – и потому, вместо того чтобы ответить, задал следующий вопрос:

– Какова моя дальнейшая судьба?

– Ну что же вы, друг мой, так высокопарны! – впервые улыбнулся абориген. – Какая уж там судьба? Сегодня же, если пожелаете, отправим вас на вашу базу на полюсе. Корабль вернётся автоматически. И вот что я скажу вам напоследок: вы – единственный землянин, первый и последний, который побывал в Солнечном Круге. Мы сквозь пальцы смотрим на игры, затеянные вами на материке и на внешних островах. Это даже полезно – нашим воякам для тонуса нужно подбрасывать настоящих шпионов. Но сообщите своим лидерам, или как там они называются – мы не потерпим вмешательства в дела Империи. Для этого вас сюда, друг мой, собственно говоря, и призвали. И, кстати, заберите. Чужого нам не надо…

Он протянул Максиму скорчер – стандартную машинку, входившую в базовый комплект экспедиционного бота.

Будьте вы прокляты с вашим Миром Справедливости, подумал Максим, стискивая рукоять скорчера.

– Будьте вы прокляты, – в бессилии повторил он вслух и заплакал.

Абориген вежливо улыбался и глядел слегка рассеянно куда-то в сторону почти бесцветными серыми глазами…

Документ 2

Отчёт Максима Каммерера

КОМКОН-2

«Урал – Север»

Дата: 3 сентября 78 года.

Автор: М. Каммерер (оперативный псевдоним Белый Ферзь), исполнитель операции.

Тема 001: «Операция „Вирус“».

Содержание: хроника гибели выездного врача Полярной базы «Саракш-2» (планета Саракш) Курта Лоффенфельда (оперативный псевдоним Тристан).

28 мая 78 года

С 00:12 до 03:18

Полярная ночь не баловала тихой погодой. Снежная буря штурмовала затерянное во льдах человеческое поселение. Выстроенные по периметру базы снеголомы отнимали у бури большую часть разрушительной мощи, но буря всё же просачивалась, путалась под ногами змеистой позёмкой, вздымалась громадными колышущимися воронками. Тристану они казались призраками опрокинутых звездолётов.

– Призрак «призрака» – инферно в квадрате, – пробормотал он. Среди персонала базы Курт Лоффенфельд славился особым «готическим» юмором. Джонатан Вовид коротко хохотнул. Оценил шутку.

На технологической площадке вдали от прожекторов Главного корпуса царила уже совершенно непроглядная мгла. Приходилось переключать очки на инфрасвет. Подготовленный к рейсу бот выездного врача обозначился в инфракрасном диапазоне ярко-вишнёвым свечением. Аккумуляторы – под завязку. До «точки» хватит, а там бот сам подзаправится.

У разверстого люка постояли. Обменялись рукопожатием. Вовид спешно упрятал руку обратно в искусственный мех рукавицы. Минус пятьдесят градусов по Цельсию, как-никак.

– К ужину ждём, – сказал он.

Тристан кивнул и полез в бот. В тесной кабине он сразу сбросил доху и содрал унты, оставшись в чёрном обтягивающем комбезе. Сел в кресло, активировал пульт. На ожившем экране маячила фигурка начальника базы. Вовид подпрыгивал на месте, охлопывая себя просторными рукавами дохи.

Правильный всё-таки мужик Вовид, – подумал Тристан приязненно. – Провожает, традиции блюдёт… Если бы ещё в амурных делах своих разобрался. Нечего бардак на базе разводить…

Коротко вякнув сиреной, он заставил начальника базы отступить на почтительное расстояние. Реактивный выхлоп стартующего бота не способен даже снег растопить, но по инструкции полагалось отойти на десять метров. Тоже своего рода традиция.

Тристан пристегнулся, откинул спинку ложемента, расплющил «грибок» стартёра. Резкий толчок снизу. Свинцовая тяжесть в мышцах. Четырёхкратная – как и положено. Бот не туристический корабль, на плавные подъёмы с перегрузкой в полтора «жэ» не рассчитан. Огни Базы сразу исчезли, будто порывом сквозняка задуло свечи на именинном торте.

Тристан вдруг подумал, что в Гейдельбергском интернате на Новый год живую ёлку всегда украшали настоящими восковыми свечами. Пожара не опасались. Чудо генной инженерии не горело, даже если облить его воспламенителем. Он слышал, что по решению Экологического комитета при Мировом Совете на Земле теперь вовсю выращивают «противопожарные» леса.

М-да, хорошо бы прогуляться по такому лесочку. Вдохнуть аромат хвои. Пичужек послушать. От здешних джунглей с души воротит. А пичужки местные только и смотрят, чем бы поживиться. И клювы у них зубастые. Совершенно непонятно, откуда здесь могли взяться люди, если биоценоз соответствует эдак земному эоцену? Местные мегаящеры вымерли каких-нибудь десять миллионов лет назад. Высших млекопитающих почти нет. Если не считать кошек, голованов и… людей. Реникса.

Высота – двести пятьдесят. Отлично…

Тристан отключил ходовые двигатели. Сразу стало легко. Выездной врач Базы предпочитал экономные баллистические кривые. Во-первых, так быстрее. Во-вторых, безопаснее. Имперская ПВО не дремлет. Не имея собственной авиации, имперцы стреляют во всё, что крупнее морского крылана. Разумеется, не вертолетов с материка они опасаются, а – ядерных ракет. А бот самая что ни на есть ракета, правда, не ядерная. Ну да на радарах этого не разобрать. Поэтому Тристан переходил к горизонтальному полёту только на последнем участке траектории, когда таинственный центр Островной империи оставался далеко позади.

Заглянуть туда, в этот Центр, где восседал некий безымянный Император, было бы небезынтересно. Но это, увы, не входит в число задач выездного врача. Тем более что ни один из разведывательных «беспилотников» оттуда не вернулся и не передал ни единого внятного кадра. В работе Тристана и без того хватало риска. Уж больно странным подопечным оказался Лёва Абалкин…

Блестящий прогрессор и необычайно, чудовищно обаятельный человек. Вернее… обаятельный – не то слово. Лёва умеет к себе привязывать, вот в чём дело. Курт Лоффенфельд не любил задавать лишних вопросов, тем более начальству, и поэтому никогда не спрашивал о причинах, по которым он вот уже восемнадцать лет бессменно состоит при Абалкине… врачом? тюремщиком? Инструкции КОМКОНа, личный приказ, даже не приказ – просьба самого Сикорски, которого Тристан без малого боготворил… и всё же, всё же. Лёва – друг. И он же – поднадзорный, с которого, как с какого-нибудь душевнобольного, требуется регулярно снимать ментограмму, и при малейших отклонениях от нормы… А почему, собственно, у Лёвы должны быть отклонения от нормы?

Созвездие Треугольника, на которое была нацелена бортовая система астроориентирования, ушло из визиров. Бот прошёл высшую точку траектории и теперь падал в облачную муть. За «обшивкой» ревела плазма. Километры на дисплее траектометра стремительно «худели». Заработали тормозные двигатели. Блаженство свободного падения вновь сменилось муками перегрузки. Тристан смежил отяжелевшие веки. В конце-концов, всё сделает автоматика…

Бот замедлил падение. Рев плазмы за бортом утих. Придавленный возросшей перегрузкой, Тристан представил, как пылающий метеор в ночном бледном небе Саракша превращается в тёмное тело, теряющее скорость и начинающее совершать немыслимые для естественного объекта эволюции. Нет, напомнил себе Тристан, не метеор. Они здесь считают метеоры вулканическими бомбами, падающими с другой стороны мира…

Автоматика сообщила о посланном в ответ на запрос имперской ПВО пароле. На всякий случай Тристан вынул из-под пульта защитный шлем, плотно нахлобучил его на голову – вдруг пригодится. Хотя с тех пор, как Гурон выбился в шифровальшики, проблема уклонений от ракет и противоракет сделалась чисто умозрительной. Чего не скажешь о времени, когда Лёва подвизался в Береговой охране… Чёрт знает почему, но никому и в голову не пришло настроить автоматику бота на уклонение от управляемой ракеты. От метеора, сиречь «вулканической бомбы»? Пожалуйста. От падающего дерева? Сколько угодно. От артиллерийского снаряда? Нет ничего проще. От любого объекта, не способного к произвольному изменению траектории. А от управляемой ракеты – извините!.. К тому же со средствами радиоэлектронной борьбы в Островной империи дело обстояло на самом высоком уровне, и ни активные, ни тем паче пассивные помехи не могли отвратить рвущихся к боту начинённых смертью сигар. Тристану пришлось лично внести коррективы в «интеллект» летающей скорлупки, и после каждого такого рейда выездного врача подолгу мучила коллега Лотошина, восстанавливая «ушатанную» противоракетными манёврами вестибулярку и сердечно-сосудистую…

Зато теперь он исправно отвечает на сигнал «свой-чужой». Как-то Лёва объяснил, что «своими» в империи считаются летательные аппараты Центра, кои аппараты якобы принадлежат самому Императору. И никакие иные. Что ж, разве не может на часок-другой ощутить себя Императором скромный врач КОМКОНа Курт Лоффенфельд?

Ах, массаракш-и-массаракш!

В нижнем углу радарного экрана возникли две яркие точки и резво устремились к середине. В голове пронёсся вихрь вопросов, совершенно сейчас бессмысленных. Смена кода? Внеплановая? Прямо сегодня? Почему Лёва не предупредил – не смог выбраться на «точку»? Где он держит «нуль-передатчик» – не в офицерском же общежитии?

Конечно, с прогрессором может случиться всё что угодно. Он может погибнуть при тысяче обстоятельств, или быть арестован, посажен на гауптвахту, или оказаться на дружеской попойке, или получить неожиданный приказ от самодура-начальника. С прогрессорами такое иногда случается. Но только не с Гуроном. Гурон – особый случай.

Через две-три секунды светящиеся точки доползут до середины экрана – и всё. Однако «скорлупка» выручила, хотя Тристан не занимался отладкой противоракетной программы добрых три года…

Бот подскочил метров на пятьсот – от пятнадцати «ж», пусть и недолгих, хрустнули кости и потемнело в глазах, – под прямым углом метнулся вправо и вниз, и назад. Головки самонаведения выпустили жертву из цепких объятий тепловизоров и радиоволн, ракеты ушли в уже начавшее наливаться гнойным утренним маревом небо. Но появились новые – уже четыре. И с двух сторон.

На сей раз бот ухнул вниз, к самой кромке грязно-зелёного моря джунглей, совершил несколько немыслимых эволюций, вырвался из ракетной «вилки»… на грани обморока Тристан обнаружил ещё одну атаку – и проекция на экране скользила быстро, неимоверно быстро…

Гиперзвуковая!

Боеголовка вражеской ракеты соприкоснулась с бортом, но пилот этого уже не почувствовал – потерял сознание от немыслимой перегрузки. Огненный шар вспух над кронами травяных пальм. Чёрное яйцо на мгновение замерло на пике восходящей траектории и неуправляемо рухнуло в заросли.

С 08:25 до 09:15

Первым «Диковину» заметил глазастый рядовой Турс. Согласно уставу, он остановил авангардную группу, перегородив тропу карабином. На молчаливый вопрос сержанта Турс показал в просвет между деревьями. Там виднелось нечто чёрное и округлое, высотой в два человеческих роста. Сержант сделал знак рядовому следовать за собой и, пригибаясь, отправился на разведку. «Диковина» лежала посреди лесной прогалины, зарывшись в напластования подсохшего ила, заострённой верхушкой накренившись к северо-востоку.

– Странная штуковина, – пробормотал сержант, отослав Турса доложить о находке командиру отряда, отставшего от авангарда шагов на триста, – как есть яйцо…

По прибытии к месту находки командир отряда поручик Ксенох отдал команду оцепить «странную штуковину», а после в сопровождении сержанта осторожно приблизился к ней. Поверхность «яйца» оказалась тёплой и шершавой на ощупь, и если бы не размеры, легко было поверить, что снесла его гигантская лесная тварь, вроде легендарной птицы Ухур. Рядовые, похоже, так и подумали. Услышав за спиной сбивчивый молитвенный шёпот, Ксенох, не оглядываясь, процедил:

– Разговорчики!

Шёпот смолк. Ксенох стряхнул прилипшие к пальцам влажные чешуйки пальмовых семян и медленно натянул перчатку. Наклонился, осмотрел «яйцо» снизу. Вмятину он нашёл не сразу, да и выглядела она как-то несерьёзно, словно «Диковина» столкнулась с вулканической бомбой на излёте, а не с боеголовкой противовоздушной ракеты. Поручик хорошо помнил засветку на радаре. От любой цели после такого взрыва должны были остаться лишь обгоревшие обломки, а тут – вмятина. Будто на спущенном резиновом мяче.

– Откуда оно взялось, как думаешь, Оззи? – спросил он сержанта, деловито оглядывающего «Диковину».

– Ясно откуда, – отозвался тот. – С неба свалилось.

Кроны травяных пальм, обломанные сверзившимся телом, пожухли, но могучая жизненная сила, присущая всем обитателям мангровых джунглей, уже наливала их новыми соками. Выходило, что «яйцо» упало несколько часов назад, не больше.

«Управляемый летательный аппарат неизвестной конструкции. Зарегистрирован под кодовым наименованием „Диковина“», – мысленно процитировал Ксенох первую строчку секретного меморандума. – Впервые замечен ещё когда я был сопливым курсантом. Исправно отвечал на запросы системы «свой-чужой»… До сегодняшнего утра. Пришлось сбивать, а потом рыскать по зарослям в поисках обломков. «Срочно найти и доставить в расположение штаба». Не дожидаясь комендантской роты, которую услали чёрт-те куда…

– Оззи, – подозвал он сержанта. – Возьми троих бойцов и прочеши окрестности.

Сержант внимательно посмотрел на него из-под седых кустистых бровей, и, не дождавшись дополнительных пояснений, небрежно мазнул заскорузлым указательным пальцем по виску.

– Есть!

Ксенох кивнул и, легонько похлопывая ладонью по кобуре, пошёл в обход «Диковины». Солдаты, окружившие «яйцо» полукольцом, ели начальство выкаченными глазами. Не от служебного рвения – от страха. Поручик вполне понимал своих подчинённых. Образования им недоставало, чтобы осознать всю сложность мироустройства, зато суеверия и слухи с лихвой восполняли пробелы в знаниях. Когда тебя с детства пичкают полевым уставом и набором догм из уст полкового шамана, единственной духовной пищей остаются байки старослужащих да собственные фантазии, вызванные к жизни воплями диких животных в ночных джунглях. У самого Ксеноха были основания гордиться собой. В отличие от рядовых, он изучал баллистику, мирографию и основы механики. И хорошо изучал. Поэтому вверенный ему ракетомётный расчёт числился одним из лучших на юго-западном участке Охранного периметра.

«Интересно, каков принцип его движения, – размышлял Ксенох. – Ни крыльев, ни пропеллера… Реактивный принцип. Пилотируемая ракета… Неужели у врагов появились пилотируемые ракеты?..»

Догадка привела Ксеноха в доброе расположение духа. Он представил, как докладывает в штабе о находке. Как вызывает его к себе бригадный генерал Хассу и наливает на два пальца благороднейшего красного. А после, на построении, прикрепляет к лацкану парадного мундира Трилистник третьей степени, а может, и второй, чем морской дьявол не шутит. Ну а к знаку, как положено, наградные и двухдекадный отпуск на Дредноут. И закатится это он, значит, в Лупанарий…

– Господин поручик!

Ксенох резко повернулся к окликнувшему его солдату.

– Ну!

– Обнаружены следы! – доложил рядовой. – И неизвестное оружие.

– Веди.

Солдат кинулся к зарослям, где совсем недавно скрылась поисковая группа. Ксенох зашагал следом, стараясь двигаться неспешно. Подчинённые не должны видеть его волнения. Ведь если Оззи нашёл что-то ещё, он – командир ракетомётного расчёта поручик Ксенох – может рассчитывать и на повышение в звании. Капитанские нашивки ему бы ох как подошли…

Травяные пальмы росли так густо, что толком и повернуться негде. Поэтому, как опытный сержант, Оззи велел своим людям оставить на прогалине ранцы и каскадные карабины, вооружившись лишь мачете. Теперь к месту новой находки вела узкая, но всё-таки, просека, и Ксенох оказался рядом с поисковиками через несколько минут. Подойдя к сержанту, он сразу увидел обещанные следы. Казалось, в чаще каталось большое и массивное тело – тонкие суставчатые стволы пальм были подмяты, а некоторые даже раздавлены.

– Здесь была драка, господин поручик, – вполголоса пояснил Оззи. – Вернее, нападение. Нападающий прыгнул сверху, но убить жертву ему не удалось. По-крайней мере, сразу. Они сцепились и стали кататься…

– Погоди ты, – перебил сержанта Ксенох. – Не можешь сказать по-человечески: кто на кого напал? Ты же не в штабе.

Сержант опустил глаза и угрюмо засопел. Командир попал в болевую точку. Оззи когда-то был капитаном, но влип в историю, и его разжаловали в рядовые.

– Ладно, не дуйся, – проговорил Ксенох. – Я действительно не понимаю, что тут произошло.

– Коршун-прыгун выбрал добычу не по когтям, – сказал сержант. – Видите, вон его перья…

Среди сорванных, побуревших листьев травяной пальмы валялись почти неотличимые от них перья лесного хищника. Не самого крупного из своих собратьев, но проворного и опасного.

– Кто же добыча?

– Думаю, человек, – помедлив, произнёс Оззи. – Вот, поглядите, что нашёл Турс.

Сержант протянул командиру удлинённый, изогнутый предмет, тускло блеснувший металлом. Ксеноху понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что эта холодная тяжёлая штуковина – своеобразное оружие: ствол с расширяющимся дулом плавно переходил в рукоять, которая настолько удобно легла в ладонь, что, казалось, приросла к ней. Ни курка, ни спускового крючка у оружия не было, но у Ксеноха возникло ощущение, что при желании он мог бы запросто привести его в действие. Стоит лишь определить цель.

«Занятная машинка, – подумал поручик. – А вот куда делся её хозяин? Надо полагать – пилот того самого „яйца“…»

– Находки придется доставить в расположение, – сказал Ксенох. – Есть какие-нибудь соображения, сержант?

– Так точно, господин поручик! – откликнулся Оззи. – Подгоним тягач, заведём понизу стропы…

В кармане комбинезона Ксеноха захрюкал «бормотунчик». Жестом оборвав рассуждения сержанта, поручик вынул плоскую коробочку рации и, воззвав про себя к милости Духов, вдавил клавишу приёма.

– «Второй», «Второй», доложите обстановку! – заорал ему прямо в ухо майор Дзагу. – Почему не отвечаешь, дщерь твою за ногу?! Приём!

– «Первый», я «Второй», – проговорил Ксенох, морщась, будто от зубной боли. – «Диковина» обнаружена в квадрате Е 72Ц. Предположительно – это летательный аппарат противника…

– Из чего следует, что это летательный аппарат противника? – спросил майор, едва дослушав доклад поручика.

«Из твоей чугунной башки», – хотел ответить поручик, но сдержался и стал докладывать сызнова.

– Насколько мне известно, господин майор, имперские вооружённые силы не располагают такими устройствами…

– Ладно, не умничай, Ксенох, – проворчал майор. – Какие предпринял меры?

Поручик рассказал, какие меры он предпринял, и, получив одобрение начальства, с облегчением отключил связь.

«Тупой, невежественный солдафон», – подумал он с ненавистью, снова доставая пачку.

Подошёл сержант, с благодарностью принял предложенный командиром курительный цилиндрик и, почтительно пуская дым в сторону, встал чуть поодаль.

– Как полагаешь, Оззи, к обеду управимся? – спросил поручик.

– Должны управиться, господин поручик, – степенно ответил сержант. – Ребят я послал шустрых. Обернутся, самое большее, часа через два.

Поручик взглянул на часы.

– Сейчас уже половина десятого, – сказал он. – Если даже твои шустряки успеют до двенадцати, то на погрузку у нас останется не больше часа.

Сержант хотел было заверить его, что всё будет сделано в лучшем виде, как из-за ближайшей пальмы вывернул запыхавшийся солдат-первогодок. Каска у него сидела на ушах, автомат болтался на шее, комбинезон заляпан грязью до колен, а на физиономии тревога пополам с восторгом.

– Разрешите обратиться, господин поручик!

– Обращайтесь, рядовой.

– Обнаружен человек. Отсюда метров триста будет…

– Труп? – выдохнул Оззи.

– Никак нет, господин поручик, – ответил солдат, косясь на сержанта. – Живой. Только сильно раненный.

– Веди, – велел поручик.

Кто-то из солдат догадался расстелить плащ-палатку и переложить на неё «найдёныша» – рослого, крепкого сложения человека в чёрном комбинезоне в обтяжку, вероятнее всего, пилота яйцеобразного аппарата. Санинструктор, стоя возле него на коленях, промывал и перевязывал две глубокие раны на правой ноге. Пилот был без сознания. Ксенох наклонился над ним, вглядываясь в лицо.

– Не наш это, – проговорил сержант. – Скорее с материка.

– С чего ты взял? – спросил поручик.

– Что я, материковых не видел, – буркнул сержант. – Рожи у них длинные, а глаза круглые, как у цзеху, тьфу-тьфу…

«Шпион, значит, – подумал Ксенох. – Отлично. Нашивки у меня в кармане…»

– Слушай мою команду, сержант! – сказал нарочито официально. – Пленного немедленно доставить в расположение. Сдать в Первый отдел под расписку. Бегом!

– Есть, господин поручик! – рявкнул сержант. – Чего стоите, трупоеды! – заорал он на солдат. – Берите этого и бегом марш!

Четверо солдат схватили плащ-палатку, отпихнув санинструктора, который так и не успел закончить перевязку. Проводив взглядом «группу доставки», санинструктор прокашлялся и сказал:

– Разрешите обратиться, господин поручик.

– Разрешаю.

– Десять лет служу, господин поручик, – произнес санинструктор не слишком уверенно. – Всяких ран повидал, а такого ни разу…

– Ну и что в них особенного в этих ранах? – Ксенох с трудом подавил зевоту.

– Выглядят они так, будто прыгун рвал этого парня декады полторы назад, а не только что… Мутант, надо полагать, господин поручик.

«Может, и мутант, – подумал поручик, доставая очередной цилиндрик. – В контрразведке разберутся… Пожалуй, об этом мутанте можно сообщить Снарку. Такая диковина могла бы его заинтересовать… И может, тогда он сделает, что обещал? Сколько можно ждать…»

Ксенох смял так и не раскуренный цилиндрик, с тоской посмотрел на низкое, плотное небо. В этот момент поручик искренне верил, что шифровальщик штаба группы флотов «Ц», а главное – Посвященный Нижнего Круга Ордена Незримого Зрака, – которому он, простой офицер, оказал столько услуг, и впрямь выполнит своё обещание. Больше всего на свете поручик Ксенох мечтал не о капитанских нашивках, а о том чтобы перебраться во Внутренний Круг Империи.

С 22:50 до 23:30

Младший дознаватель Сурлан по прозвищу Упырь вытер жилистые волосатые руки испятнанным вафельным полотенцем и швырнул его в мусорное ведро, переполненное бурыми заскорузлыми тряпками.

– Запирался, сволочь, – сказал он офицеру-шифровальщику, что стоял поодаль и без всякого любопытства разглядывал обнаженное, подвешенное за ноги тело. Там, где полагалось находиться лицу, у допрашиваемого было бесформенное красно-чёрное вздутие. – Но в конце концов я его разговорил, – продолжал Упырь, выуживая из протянутой шифровальщиком пачки жёлтый курительный цилиндрик. – Благодарю, Снарк… Так вот, он заговорил, только не по-нашему. Я уже звякнул в штаб, чтобы прислали переводчика, да что-то они там не чешутся… Ты вроде знаешь материковые, задай ему пару вопросов. Пусть назовет настоящее имя и звание, пока не окочурился. Хотя бы. – Упырь покосился на золотой Незримый Зрак на колпаке, который аккуратист Снарк бережно водрузил на специальную стойку в углу камеры для допросов. – А то увлёкся я малость, а теперь, чую, из-за этой упрямой твари мне до «старшо́го» ещё пятилетку тарахтеть…

– Попробую, – откликнулся Снарк. – Но с тебя причитается!

– За мной не заржавеет, – обрадовался Упырь. – Бутыль благородного пойдёт?

Шифровальщик кивнул, приблизился к допрашиваемому, похожему больше на ободранную свиную тушу, и, заложив руки за спину, рявкнул по-хонтийски:

– Имя?! Звание?! Отвечай, свинья!

В кровавом месиве разверзлась черная беззубая щель и выдохнула:

– Куфт Лоффенфельт…

– Повтори! – потребовал Снарк, переходя на немецкий.

– Куфт… Лоффенфельт, – прошепелявил допрашиваемый.

– Что он говорит? – спросил Упырь, подходя поближе.

– Морской дьявол его разберёт, – поморщился шифровальщик. – Какой-то диалект хонтийского… А ты ему ещё все перла повышибал…

– Повыдёргивал, – поправил его Упырь. – По одному… Хотя куда мне до нашего полкового цирюльника, вот кого надо бы в контрразведку, форменный палач… Ты спроси его ещё, Снарк, спроси, пока он ласты не склеил. Потрудись, брат-боец, я в долгу не останусь!

– Слышал? – спросил Снарк у Лоффенфельда.

– Та…

– Где бот?

– У них…

– Я тебя вытащу.

– Нет смысла… Погифнем офа.

Пронзительно заверещал аппарат на столе Упыря. Тот схватил трубку.

– Да. Слушаю, господин полковник! Так точно, у меня! Есть – бегом! Вот же дьявол, Кровосос тут одно дело требует, – пояснил он, одновременно отпирая сейф. После чего принялся лихорадочно перебирать папки. – Да где же оно, как к Подземным провалилось! А! Нашёл! Так что там эта тварь бормочет?

– Потерпи, Упырь, сейчас разберусь, – ответил шифровальщик. – А лучше дай мне карандаш и бумагу какую-нибудь. Эта материковая свинья, похоже, кое-что знает. Кстати, ты бы ему «антишок» вколол, как бы не загнулся прежде времени.

– Давай-давай, брат-боец! Вытряхнем из него, что успеем! – Младший дознаватель с радостью кинулся к своему столику. Загремел инструментами. – А, дьявол, Кровосос меня уроет. Я пулей, туда-назад. Ты сам вколи, ладно? За мной же не заржавеет! Поищи здесь стерилизатор, только шприц с красным, а не с зелёным. «Правдолом» – это совсем на крайняк, он его сейчас быстро ухлопает…

– Сделаю, – отозвался Снарк. – Давай беги, начальство ждать не любит.

– Я – пулей.

Упырь убежал.

Шифровальщик подошёл к столу, нашёл металлическую коробку стерилизатора, вынул шприц.

– Пефетай Кафлу-Лютфику… – проговорил Лоффенфельд. – Тфи шестёфки. Пофтофи!

– Передать Карлу-Людвигу три шестёрки. На какой номер?

– Тфиста семьтесят – семьсот софок – тфи нуля – Уфал-Сефеф. Пофтофи!

Снарк повторил.

– Хофошо…

– Что это означает – три шестёрки? – спросил Снарк.

Лоффенфельд покачал головой.

– Не скажешь?

Лоффенфельд снова покачал головой.

– Потерпи, сейчас полегчает, – произнёс шифровальщик, делая ему укол в предплечье.

Он отступил назад и посмотрел на наручные часы…

– Ну как, раскололась эта свинья? – спросил вернувшийся Упырь.

– Да, записывай, – сказал Снарк. – Три, семь, ноль, ноль, семь…

– Что за дерьмо?

– Шифр, – ответил Снарк. – Записывай! Семь, ноль, ноль, ноль, четыре, ноль, ноль, ноль. Записал?

– Ну… А имя, звание?

– Сейчас спрошу.

Снарк взял Лоффенфельда за распухший подбородок.

– Можешь говорить? – спросил он, вновь переходя на немецкий.

– Та. Пефетай на Землю…

– Что означают эти три шестёрки?

– Фынуштен снять нафлютение.

– Наблюдение за кем?

– За потнатзофным Абалкиным Льфом Фячеслафофичем… Кот ноль семь.

– Почему Абалкин поднадзорный?

– Не фнаю… Тфи шефтёфки… повтофи… вафно…

– Чем Абалкин отличается от прочих людей?! – взревел шифровальшик. – Отвечай на вопрос!

Лоффенфельд глубоко вздохнул, чёрная щель изуродованного рта вытолкнула пять слов.

– Ему запфещено жить на Земле…

– Что ты сказал?!

Лоффенфельд не ответил. Он вдруг с невероятной силой напрягся, и провод, которым были скручены его руки, распался на куски. Изогнувшись в пояснице, Лоффенфельд потянулся распухшими пальцами с сорванными ногтями к цепи, что была захлестнута вокруг его щиколоток, но тут же бессильно обвис.

– Готов! – с досадой проговорил Упырь. – Ну, что он сказал?..

Через несколько мгновений прогрессор Лев Вячеславович Абалкин покинул камеру пыток с телом мёртвого выездного врача базы Курта Лоффенфельда на плече. Младший дознаватель Управления контрразведки группы флотов «Ц» Сурлан остался на скользком от кровавой грязи полу.

4 сентября 78 года

Завершение операции

В 13:17 Экселенц вызвал меня к себе. Глаз он на меня не поднял, так что я видел только его лысый череп, покрытый бледными старческими веснушками – это означало высокую степень озабоченности и неудовольствия. И на этот раз – моими делами.

– Филькина грамота, а не отчёт, – сказал он, постукивая пальцами по моему злосчастному опусу.

Я счёл нужным пояснить:

– Мало достоверной информации, шеф.

– Сам знаю, – буркнул Экселенц и надолго уставился в окно.

За окном шёл дождь. «И рота Гвардейцев» – вспомнилась вдруг дурацкая шутка. Мне почудилось, что сидим мы не в аскетически скромном комконовском кабинете, в умытом ещё почти летним дождиком Свердловске, а в деловито-помпезных аппартаментах Странника в Столице, и где-то там, за окном, действительно шагает рота Боевой Гвардии. Грязный, отдающий кислотой дождь сыплется на железные шлемы, на суконные понурые плечи гвардейцев, и тускло-красные городские огни мёртво отблескивают на мокрых штыках. Саракш не отпускал меня.

– Впрочем, даже из этого школьного сочинения видно, что Гурон-Абалкин блестяще организовал и провёл операцию «Тристан». Умолчал о смене кода. Получил от своего агента подтверждение, что Тристан найден и отправлен в контрразведку штаба группы флотов «Ц». Нейтрализовал штатного переводчика. Вколол Тристану «сыворотку правды» вместо обезболивающего. Выяснил всё, что его интересовало. И избавился от свидетелей. Включая самого Тристана.

– Да, – проговорил я, – но прямых доказательств у нас нет. На видеозаписи, сделанной в камере для допросов, нельзя разобрать, какой именно шприц использовал шифровальщик Снарк. Да и о смене кода он мог не знать. Или узнать слишком поздно.

– Я и говорю, операция проведена блестяще, – вздохнул Экселенц. – Гурон обеспечил себе почти стопроцентное алиби. И если бы не его последующие эскапады, мы бы ничего так и не узнали.

– Абалкин не прошёл рекондиционирования, шеф, – напомнил я. – Маска имперского офицера боролась в нём с личностью землянина.

– И с программой, – добавил Экселенц. – Не забывай, Мак.

– Я по-прежнему считаю, Экселенц, что программы не было.

– Было – не было, – проворчал он, – всё это уже не имеет значения.

– Почему? – насторожился я.

– Потому что – вот. – Экселенц полез в боковой ящик стола, где каждый нормальный сотрудник держит справочную кристаллотеку, и выложил передо мной футляр с детонаторами. – Открой.

Я осторожно обеими руками снял крышку. Круглые серые блямбы детонаторов рядком лежали в своих гнёздах. Их было ровно… десять. Не хватало ещё одного. И я сразу понял, какого – с расплывшейся стилизованной буквой «Ж», или, если угодно, японским иероглифом «сандзю» – маленьким оригиналом увеличенной копии на обороте листа № 1 в деле № 7. И на памятной стеле в Солнечном Круге.

– Абалкин!

– Покончил с собой, – откликнулся Экселенц.

– Когда? – вытолкнул я из себя. Это был удар. Даже руки затряслись. Что неудивительно, вся эта история изрядно меня вымотала.

– Пять часов назад, – ответил Экселенц с раздражением. – Отнял у Водолея «герцог» и застрелился. Понятно?

Ещё бы не понятно. Гриша Серосовин, кстати, чемпион отдела по субаксу, совершенно случайно проходил мимо поднадзорного Абалкина, а под мышкой у него совершенно случайно болтался «герцог» двадцать шестого калибра. Поднадзорный Абалкин, кстати, проходящий курс реабилитации после тяжёлого огнестрельного ранения, совершенно случайно отнял у совершенно здорового чемпиона по субаксу пистолет и застрелился. Тоже совершенно случайно. Что тут понимать? Тут и понимать нечего.

– Дело о гибели Курта Лоффенфельда закрыто, – сказал Экселенц. – На основе твоего отчёта – первого твоего отчёта, Мак! – составлено официальное заключение. При желании родственники и друзья погибшего могут с этим заключением ознакомиться.

– А я?

– Что – ты?

– Я могу с ним ознакомиться?

– Разумеется, – буркнул Экселенц. – Хотя ничего интересного для себя ты там не обнаружишь… Теперь о главном. Надеюсь, ты понимаешь, что всё увиденное и услышанное тобой в центре Островной империи должно оставаться тайной?

Я кивнул. Я понимал. Нечего тут понимать.

– Более того, – продолжал Экселенц, – никаких отчётов, никаких мемуаров и любых других письменных свидетельств о Солнечном Круге быть не должно. Равно как и кристаллозаписей.

– А как быть с записью моего доклада Суперпрезиденту?

– Никак. – Экселенц отвёл взгляд. – Этой записи не существует. И если тебе приспичило спрашивать, задавай настоящие вопросы.

«Задавай настоящие вопросы» – это слова Щекна, сказанные на реке Телон за миллиард лет до… Каким же я тогда был наивным и самоуверенным. Как в первый день на обитаемом острове… Проклятом обитаемом острове… Чёрт меня дёрнул выбрать именно этот сектор Галактики. Жил бы себе безмятежно. И не знал бы ничего такого… И чёрт меня толкнул под руку отнимать у Экселенца пистолет. Абалкин был обречён с самого начала. И Экселенц это знал. А я – нет? Наверное, тоже знал, но поддался колоссальному, в буквальном смысле первобытному обаянию этого кроманьонца. И словно слепой, вступил на путь, который привёл меня туда, куда он меня привёл. Через океан смерти – в Солнечный Круг. Чтобы теперь всю оставшуюся жизнь нести на себе груз чудовищной тайны. Не имея права ни с кем ею поделиться. Эх, Странник, Странник, почему ты меня не остановил? Ты же всё видел и понимал, но тебе нужен был доброволец, который сам полезет в эту петлю. И такой доброволец нашёлся…

– Какие последствия для остальных подкидышей будет иметь гипотеза Бромберга, вернее, полученное на Саракше её подтверждение? – задал я, как мне казалось, «настоящий» вопрос.

– Практически никаких, – ответил Экселенц. – В их судьбе ничего не изменится.

– Но…

– Без «но», Мак, – в голосе Экселенца прорезалась сталь. – Допустим, вы с Бромбергом правы, и саркофаг предназначался для другой планеты. Хотя в этом случае яйцеклетки просто не начали бы делиться, но допустим… Мы, как последние олухи, оставляем эту вашу трибу на Земле, и эти ваши «кроманьонцы с жёстким распределением социальных ролей» постепенно внедряют себя в Мировой Совет. Иначе говоря, захватывают власть, как это и произошло на заре Островной империи с бывшими обитателями Надежды. А мы бы только радовались, вот, дескать, какие подкидыши у нас замечательные, как высоко вознеслись из безвестной доли. Так?

– Нет, не так, – внутренне трепеща, возразил я. – «Подкидыши» не предназначены для высокоразвитых социумов – только для примитивных. Надеждианцы, очутившись на Саракше, быстро одичали, им грозило вымирание. И они, скорее всего, вымерли бы, если бы не подкидыши, генетически приспособленные к первобытным условиям существования. Внедрение в земной социум – бесперспективно для них. Равно как и внедрение в цивилизацию Тагоры, социальное дифференцирование которой значительно превосходило возможности двухсот пятидесяти личинок, заложенных в тагорянском инкубаторе. Уничтожив свой саркофаг, тагоряне элементарно перестраховались. Ведь личинки первобытных насекомых ничем им уже не угрожали.

– Ты уверен? – хмыкнул Экселенц.

– Да, – продолжал настаивать я. – Не исключено, что программа, даже если она и есть, в таких «бесперспективных ситуациях» не включается вовсе. За ненадобностью. Доказательством тому могут служить самоубийства наших «подкидышей». Будь программа активна, неужто она допустила бы, чтобы её носители кончали с собой?

– А почему бы и нет, – сказал Экселенц. – Если программа не индивидуальная, а коллективная, как ты утверждаешь, то наверняка должна предусматривать несчастные случаи с некоторыми её носителями. В конце концов, самоубийство тоже несчастный случай.

«Особенно – умело спровоцированное», – подумал я с ожесточением. Переубедить этого «железного старца» мне не удастся, ясен пень. Для него «подкидыши» – угроза Земле. И точка. А главное, мне и самому не слишком хочется его переубеждать. После того, что я увидел в Островной империи. «Вы живёте в придуманном кем-то мире», – сказал Высоколобый. Но ведь и он живёт в придуманном мире. В мире – придуманном Странниками. И мне тошно предположить, что примерно сорок – сорок пять тысяч лет назад Странники могли внедрить тринадцать здоровенных, горластых кроманьонцев в тупиковый неандертальский социум. Чем это кончилось – известно.

Экселенц пристально смотрел на меня, и в его зелёных очах, как в зеркале, отражались все мои сомнения и тревоги. Он видел, не мог не видеть, что блудный сын Мак уже возвращается к своему духовному отцу и учителю. Пристыженный, готовый искупить вину. Мы спорили с ним, да, но при этом оставались единомышленниками, коллегами, сослуживцами. Непоколебимо уверенными, что нельзя позволять чужакам вмешиваться в наши земные дела, пусть даже с самыми лучшими намерениями.

– И потом, – сказал Экселенц. – Если изложенное в бромберговской брошюрке хотя бы отчасти правда, выходит, Странники сознательно подтолкнули нас к прогрессированию других миров. Зачем бы им это понадобилось?

Ответа у меня не было, да и глава КОМКОНа-2, бывший прогрессор по прозвищу Странник, не ждал от меня ответа. И я задал свой вопрос, понимая, что он, скорее всего, относится к категории «ненастоящих»:

– Что теперь будет?

Экселенц усмехнулся.

– Кто знает, что ждёт нас? – сказал он. – Кто знает, что будет? И сильный будет, и подлый будет. И смерть придёт, и на смерть осудит. Не надо в грядущее взор погружать…

Я понимал, что это чьи-то стихи, но сейчас мне не хотелось стихов. Мне хотелось услышать что-нибудь более определённое, прямое и ясное, как приказ. И Экселенц понял это.

– Будет вот что, Максим, – сказал он неожиданно мягким тоном. – Мне, похоже, придётся уйти. В отставку, на заслуженную пенсию – называй как хочешь. За гибель Тристана и самоубийство Абалкина кто-то должен ответить. И лучше всего, если это буду я. Мировой Совет опубликует официальное коммюнике, в котором обвинит меня во всём случившемся. Шумиха как нельзя лучше прикроет правду. За этой информационной завесой тебе будет легче молчать. Но это единственное, в чём тебе будет легче. Потому что остальное тебе придётся тащить на себе. Странники прогрессируют Землю – для меня это так же ясно, как и то, что за окном идёт дождь, – мгновенная гримаса исказила его тонкие губы, словно он тоже вспомнил хохму про Гвардейцев. – И рано или поздно, но тебе, Мак, придётся схватить их за руку. Хотя бы для того, чтобы доказать себе, что ты не подопытный кролик. А Земля – не место для экспериментов Странников, и ни для чьих-либо ещё. И ты, Мак, как древний пионер, должен быть всегда готов к тому, что в любую минуту может произойти нечто неожиданное, неприятное, чреватое непредсказуемыми последствиями. Поэтому затверди, как «Отче наш»: ты – работник КОМКОНа-2. Тебе разрешается слыть невеждой, мистиком, суеверным дураком. Тебе одно не разрешается: недооценить опасность. И если в нашем доме вдруг завоняло серой, ты просто обязан предположить, что где-то рядом объявился чёрт с рогами, и принять соответствующие меры вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах. Из этого и исходи.

Угу. Всенепременно. Но сначала мне нужен отпуск. Срочно в Партенит, где ещё долго будет солнечно и тепло. Валяться с Алёной на пляже, пить вино из подвалов Массандры и любоваться звёздами. И искренне верить, что от них не исходит никакой угрозы. И когда-нибудь я обязательно поверю в это, но не раньше, чем Саракш отпустит меня, а пошатнувшееся Мироздание выправит крен. В противном случае мне в нём не удержаться…

Чёртова дюжина

Игорь Минаков

И тени их качались на пороге,

Безмолвный разговор они вели,

Красивые и мудрые, как боги,

И грустные, как жители Земли.

Булат Окуджава

Необходимое предуведомление

Меня зовут Максим Каммерер. Мне девяносто два года.

Однажды я уже начинал мемуар подобным образом. Тогда мне и в голову не приходило, что придётся снова браться за стило. Однако события лета 228 года, а главным образом – мое позорное бездействие во время оных, вынуждают меня объясниться. Добрую половину данного мемуара составляют безыскусные реконструкции, сделанные мною на основе показаний очевидцев событий, которые охватили Периферию, Солнечную систему и Землю в течение всего нескольких августовских дней и которые едва не сказались на судьбе человечества самым плачевным образом. Остальное же – описание ряда событий, непосредственным участником которых стал ваш покорный слуга.

Однако следует рассказывать по порядку.

Считайте это признаком старческого интеллектуального вырождения, но с некоторых пор меня живо стали занимать всякого рода необъяснимые (и необъяснённые) явления, сплошь и рядом случавшиеся на Земле и Периферии. Разумеется, когда я был начальником отдела ЧП КОМКОНа-2, подобного рода происшествия интересовали меня сугубо с профессиональной точки зрения. Теперь же – это стало бескорыстным увлечением отставника, стремящегося хоть как-то разнообразить унылый и серый океан бесконечного досуга.

Несколько лет я увлеченно коллекционировал материалы из открытого доступа: сообщения средств массовой информации, свидетельства очевидцев и рапорты аварийщиков из тех, что за давностью лет утратили гриф ДСП. Попадалось в моей коллекции всякое. От довольно рутинных наблюдений НЛО до совершенно фантастических событий вроде Небесного Гласа, который слышали и записали на бытовые фоноры сотни очевидцев в жарком австралийском январе 216 года. Последнее явление оказалось столь впечатляющим, что впору было ждать вспышки массовой религиозной истерии. Несколько минут неведомо кому принадлежавший громовой голос, лившийся из неизвестного источника, торжественно вещал что-то на никому не понятном языке. Специалисты, как водится в таких случаях, туманно рассуждали об интерференции акустических волн, вызванной перегревом надповерхностных атмосферных слоев. И специалистам, как водится, верили. Но, по моим сведениям, вразумительного объяснения этому феномену так и не нашлось. Как, впрочем, и тысячам других феноменов, на которые столь щедра матушка Вселенная.

Загадочные явления так увлекли меня, что ни о чём другом я и слышать не хотел. А между тем мне, Максиму Каммереру, без малого столетнему старцу, на закате дней своих вновь довелось стать свидетелем и участником событий, гораздо более впечатляющих, если не сказать – ужасающих. Начало им было положено сорок тысяч лет назад. Во второй половине прошлого столетия они достигли своего кровавого апофеоза, хотя большинству непосредственных участников казалось, что это была развязка. Увы. И так уж вышло, что бывший глава отдела ЧП, а ныне собиратель аномальных явлений, имел все шансы вмешаться в эти события на новом их витке, но не вмешался. За что не будет ему прощения до скончания веков.

Если не оправданием, то хотя бы объяснением поразительной слепоты вышеупомянутого Каммерера могут служить три обстоятельства:

1) ему очень не хотелось прослыть жертвой «синдрома Сикорски»;

2) чрезмерная увлечённость аномальными феноменами затмила очеса его разума и притупила бдительность, завещанную покойным Сикорски;

3) он (Каммерер, а не Сикорски, разумеется) сам стал средоточием целого сонма аномальных явлений, которые совершенно выбили его из колеи.

В любом случае ответственности за случившееся я с себя не снимаю. И полагаюсь лишь на справедливый суд потомков, которые когда-нибудь прочтут этот мемуар.

№ 01 «Полумесяц»

Он вышел на площадь Звезды из ближайшей к Музею Внеземных культур кабины нуль-Т, хотя с тем же успехом мог соткаться из дождя и тумана. Некогда модный радужный плащик, метавизирка через плечо, лицо – узкое, иссиня-бледное, с глубокими складками от крыльев носа к подбородку. Низкий широкий лоб, глубоко запавшие большие глаза, чёрные прямые волосы до плеч, как у североамериканского индейца.

Индеец оглядел пустынную в утренний час площадь и быстрым шагом пересёк её наискосок. У парадного входа в музей он замешкался. Двери оказались заперты, но это задержало его лишь на миг. Он оглянулся ещё разок, приложил широкую ладонь к массивной створке, и та легко отошла в сторону.

Обладатель немодного плаща в несколько бесшумных прыжков пересёк залы основной экспозиции и углубился в спецсектор предметов невыясненного назначения. Автоматика освещения почему-то реагировала на его появление с запозданием, но Индеец прекрасно ориентировался и в кромешной тьме. Он быстро нашёл то, что искал в этот ранний час в пустом здании.

Это оказался массивный футляр ярко-янтарного цвета. В сильных пальцах длинноволосого он легко распался на две части, обнажив покрытую белесоватым ворсом внутренность. Среди чуть заметно шевелящихся ворсинок лежали круглые серые блямбы. Трёх не хватало. На поверхности блямб были изображены розовато-коричневые, слегка расплывшиеся, как бы нанесённые цветной тушью на влажную бумагу, иероглифы.

Индеец блеснул безукоризненно белыми зубами, закатал рукав плаща выше локтя, поднёс руку к одному из пустующих гнёзд. На сгибе у него было родимое пятно, напоминающее стилизованную букву «Ж» или японский иероглиф «сандзю». От этого пятна к пустому гнезду протянулись серебристо-серые ворсинки, напоминающие те, что выстилали янтариновый футляр изнутри. Казалось, странная родинка излучает тусклый свет, каждый лучик которого извивается подобно крохотному червю. Из этих червей в ворсистом гнезде сформировалась ещё одна блямба. Полюбовавшись новообразованным кругляшом, рисунок на поверхности которого повторял в увеличенном виде родинку на сгибе его локтя, длинноволосый повторил ту же операцию с другими пустующими гнёздами. Потом он раскатал рукав, закрыл футляр и осторожно водрузил его на место. Спустя примерно полчаса, Индеец как ни в чем не бывало покинул музей через служебный вход.

Примерно через час метавизирку могли видеть уже на космодроме «Кольцово-4». Служба погоды прекратила дождь и развеяла туман. Горячие солнечные лучи дробились о стеклянные грани пассажирского терминала. Очередь к стойке регистрации рейса «Земля – Тагора» двигалась быстро. Перед Индейцем оставалось не больше трёх человек. Он снял радужный плащик, перекинул его через руку, воздел на переносицу огромные тёмные очки.

Регистрирующий биодетектор мелодичным звоном отметил ещё одного пассажира, состояние здоровья которого не внушало ни малейших опасений. Незначительные отклонения от антропологической нормы, обнаруженные в психофизиологическом профиле, легко объяснялись погрешностями юстировки и не могли служить причиной отказа в совершении подпространственного перелета по медико-биологическим показателям.

Через два с половиной часа, длинноволосый покинул рейсовый «призрак», и вышел под ослепительно-синее с зеленоватым оттенком небо планеты Пандора. Возле трапа вновь прибывшего встретил киберносильщик, но не обнаружил у пассажира никакой клади. Человек с метавизиркой через плечо налегке проследовал к площадке с глайдерами. Выбрал маломощную, но чрезвычайно маневренную «Стрекозу», взобрался на водительское сиденье, захлопнул спектролитовый колпак, свечой взмыл в вышину. В считаные мгновения «Стрекоза» достигла «потолка» – воздушного коридора, предельно допустимого для личного транспорта на Пандоре, и взяла курс по направлению к хребту Смелых.

Зыбкие луны гуськом взошли над плоской вершиной Эверины, когда «Стрекоза» притулилась с краю посадочной площадки, основательно забитой глайдерами и вертолётами. Вечерело. Тёмно-зеленые сумерки сгустились над горой. Все столики на веранде легендарного кафе «Охотник» были уже заняты. На танцевальном пятачке в ностальгическом «Светлом ритме» устало топтались несколько пар. Охотники-любители вернулись с холмов, точнее – из чёрных колючих зарослей, которые, подобно грозовым тучам, клубились под трёхсотметровым обрывом. Пряный ветер шевелил всклокоченные волосы и остужал разгоряченные лица. Киберофицианты как заполошные сновали между столиками. Остро пахло жареным мясом. Стеклянные фляги с «Кровью тахорга» глухо брякали после каждого тоста, возвещаемого зычным голосом.

На Индейца, переминающегося с ноги на ногу, обратили внимание. Законы гостеприимства нарушены не были. Мигом нашёлся свободный стул у относительно свободного столика. По обычаям охотничьего братства длинноволосому обладателю метавизирки заказали традиционное меню новичков: гигантские клубни болотных тюльпанов, нафаршированные маринованной печенью тахорга, и пузатую флягу с «Кровью». Всё это полагалось, не задавая лишних вопросов, умять в один присест, что новичок и проделал с завидным хладнокровием и выдержкой.

Вскоре многолунная ночь Пандоры приглушила веселье. Смолкла музыка, танцующие вернулись за столики. Громогласные тосты сменились тихими беседами. Вновь прибывшего расспросами не донимали. Сам он в разговоры не лез, предпочитая слушать других. Длинноволосому повезло. Он оказался за столиком двух завзятых звероловов-любителей, разочарованных, как выразился один из них – статный, косая сажень в плечах, огненноволосый Степан, трансмантийщик по специальности – «малым туристическим набором».

– Разве у Белых скал охота! – восклицал он. – Это же манеж для ползунков! Электрифицированные джунгли и газировочные автоматы на каждом шагу! И тахорги прикормленные. В них же стрелять совестно, они же ручные почти.

– Ну и что ты предлагаешь, Степан? – флегматично вопрошал малорослый блондинистый Грэг, кулинар-дегустатор.

– На Горячие болота надо лететь, – ответствовал тот. – Там рукоеды водятся. И гиппоцеты – тоже.

– Гиппоцеты – это замечательно, но кто нас туда пустит, дружище? Ты на карту глядел? Это, между прочим, зона Контакта! Комконовцы завернут нас на первой же контрольной точке.

Степан понизил голос до заговорщического шепота:

– А если – в обход контрольных точек?

– Ха! Вы посмотрите на него! – воззвал Грэг к сдержанно улыбающемуся Индейцу. – Контрабандист-любитель… Он полагает, что в КОМКОНе работают благодушные идиоты. Да будет тебе известно, что всякое транспортное средство на Пандоре оборудовано специальными датчиками, которые поднимут тревогу, если какой-нибудь рыжебородый викинг попытается проскочить на своём драккаре куда не следует.

– Дьявол, – пробормотал Степан, сжимая здоровенные веснушчатые кулаки. – Тогда какого чёрта мы попёрлись на Пандору?! Полетели бы лучше на Яйлу…

– Я могу помочь вашему горю, – тихо, но отчетливо произнёс длинноволосый.

Приятели воззрились на него, будто на зверя Пэха.

– В самом деле? – осторожно поинтересовался Грэг.

– Да, – ответил тот. – Я сотрудник КОМКОНа, у меня допуск.

– Прогрессор? – уточнил рыжий викинг Степан.

Индеец посмотрел на него исподлобья, кивнул.

– Да, – сказал он. – Бывший. Сейчас я на вольных хлебах. Консультант Большого КОМКОНа… По счастливому совпадению мне тоже нужно на Горячие болота. Там работает мой старый знакомый. Его зовут Джон Гибсон. Он экзобиолог. Я не видел его сто лет…

– И вы возьмёте нас с собой? – спросили приятели в унисон.

– Разумеется, друзья. Вместе и поохотимся.

– Как зовут нашего благодетеля? – осведомился Степан.

Длинноволосый ответил не сразу. Он долго смотрел на изумрудную луну, приплюснутым грибом вырастающую на горизонте, потом улыбнулся и сказал:

– Александр. Александр Дымок.

* * *

Выстрел у Степана не получился. Вместо того чтобы замертво рухнуть к ногам охотника, рукоед попытался откусить ему руки. Вместе с карабином. Кулинар-дегустатор Грэг, который стоял от приятеля всего в нескольких шагах, не успел даже поднять свой «оленебой». По поляне пронёсся тёмный вихрь, и чудовище распласталось на морщинистом стволе псевдосеквойи, уже безнадёжно мёртвое. Вихрь сбавил обороты и превратился в Александра Дымка. Ни единая капля пота не оросила его бледного чела. Со свойственной ему безмятежной мрачностью Дымок оглядел свою жертву, поднял брошенный карабин и сказал, ни к кому в особенности не обращаясь:

– Рукоеду не стреляют в лоб. Его обходят сзади и бьют в затылок.

– В следующий раз буду знать, – пробурчал сконфуженный Степан. – Спасибо, Саша.

– Не за что, – отозвался Дымок. – Продолжаем движение. Глядите в оба, парни!

Они снова двинулись по извилистой тропе, неуклонно скатывающейся в низину. Здесь почти уже не встречались исполинские, подпирающие зеленовато-синие небеса, колонны псевдосеквой. Почва для них была неподходящей в этом краю, слишком зыбкой и ненадёжной. Сухие песчаные откосы сменились глинистыми наплывами, скрытыми под сплошным ковром из красного мха. Даль заволакивало пластами пара, поднимающегося над Горячими болотами: в воздухе отчётливо пахло пустыми щами.

– Замечательное место, – принялся разглагольствовать Степан. – Я слышал, этот мох можно есть. Вот так прямо отрываешь клочьями и ешь…

– Всё не так, Степа, – откликнулся Грэг. – Этот мох не только нельзя есть, но и просто лежать на нём не рекомендуется.

– Это почему? Ядовитый, что ли?

– Выделяет летучие вещества, галлюциногены…

– Вот дьявол! – Огненноволосый с опаской покосился на красный ковёр.

– А вот почва возле болот и в самом деле съедобная, – продолжал Грэг. – Собственно, на ее основе великий Пашковский и создал свои знаменитые плантации…

– Тихо! – Дымок замер на полушаге, предостерегающе поднял руку.

Оба приятеля мгновенно умолкли. Сорвали карабины с плеч, принялись озираться, поводя воронеными стволами. Лес тут же надвинулся. Обступил со всех сторон. Он словно старался привлечь к себе внимание трёх человек, свалившихся в него с неба. Лес корчился, приседал, переливался радужными пятнами, кривлялся, словно паяц. Смотреть на него было сущим мучением, взгляду не за что зацепиться, хотелось отвернуться или хотя бы закрыть глаза. Но глаза в лесу закрывать нельзя, и потому приходилось глядеть в оба. И Степан с Грэгом глядели. Глядели и недоумевали. В лесу всё было странным. Человеку неопытному совершенно невозможно понять, к чему следует присматриваться, а заодно и прислушиваться. Приятели недоумевали, но полагались на опытность своего товарища. И потому они вздохнули с облегчением, когда Александр Дымок произнёс:

– Кажется, пронесло…

– А что там было? – немедля осведомился Степан.

– Где «там»?

– Ну-у… там… куда надо было глядеть в оба.

– Вот что, Степан, – сказал Дымок деловито, – ступайте вон к тому прогалу… – Он указал на едва заметный просвет в подвижной стене леса. А вы, Грэг, следуйте за ним. Дистанция – десять шагов.

– Хорошо! – отозвался Степан.

Он перехватил поудобнее карабин и двинулся в указанном направлении. Его могучую фигуру ещё не скрыли заросли, когда блондинистый Грэг зашагал следом. Дымок проводил их взглядом. На его узком бледном лице не дрогнул ни единый мускул, когда раздался отчаянный крик, оборванный смачным хрустом. Рявкнул «оленебой» кулинара-дегустатора. Громовым эхом прокатился по замершему лесу рык молодого тахорга, притаившегося в зарослях арлекинки, чьи подвижные красные с зеленью листоветви так удачно скрывали чудовище, закованное в изумрудную с рубиновыми просверками броню.

Александр Дымок не тронулся с места. Он ждал. Второго выстрела не последовало. Детёныш самого страшного на Пандоре зверя одолел и другого охотника, столь самонадеянно углубившегося в джунгли за пределами заказника. Дымок закинул карабин на плечо и продолжил путь. Больше он в спутниках не нуждался. Тахорг теперь будет надолго занят перевариванием добычи, а прочие пандорианские хищники опытному человеку не страшны. Да и цель, ради которой Дымок прилетел на Пандору, была уже близка.

Спектролитовый купол, накрывающий биостанцию, легко было заметить издалека. Огромный радужный пузырь возвышался над низкорослыми, по меркам Пандоры, болотными зарослями. Александр Дымок ловко уклонился от встречи с роем полуметровых ос, проскользнул под ядовитыми лианами и очутился у запирающей мембраны шлюза. Ткнул в рубчатую клавишу звонка. Хозяин биостанции откликнулся сразу.

– Чем могу служить? – спросил он молодым, чуть с хрипотцой голосом.

– Здравствуйте! – отозвался гость. – Меня зовут Александр Дымок. Я недавно прилетел с Земли. Мне необходимо с вами поговорить, мистер Гибсон.

– Входите, – отозвался Гибсон. – Заранее прошу меня извинить, но вам придётся сначала пройти в дезинфекционную.

– Ничего-ничего, я понимаю…

Вымытый до скрипа, благоухающий антисептиками, Александр Дымок вступил на территорию биостанции. Это была ничем не примечательная «бусинка», как называли такие биостанции, ожерельем опоясывающие зону Контакта человечества с двуединой гуманоидной цивилизацией Пандоры. Дежурили на «бусинках», как правило, широкопрофильные специалисты, сочетающие экзобиологию с контактёрской деятельностью. Джон Гибсон исключением не был.

Он встретил нежданного гостя на веранде стандартного экспедиционного домика, откуда открывался изумительный вид на Горячие болота. Высокий сухопарый старик с индейским профилем загорелого лица, с седыми длинными волосами, собранными на затылке в пучок. От постороннего глаза не укрылось бы некоторое внешнее сходство девяностолетнего старика-экзобиолога и его визави, которому на вид было не более сорока, но, кроме безупречно замаскированной камеры видеорегистрации, свидетелей состоявшейся между ними беседы не оказалось. Да и беседа эта началась далеко не сразу. Старик придерживался простого правила – сначала накормить гостя, а потом уж расспрашивать.

– Так какими судьбами вас ко мне занесло, Алекс? – приступил к разговору Джон Гибсон, разливая по глиняным кружкам эль. – Простите моё стариковское любопытство, но из лесу без всякого предупреждения приходят только аборигены.

– Аборигенов мембрана не пропустит, – без улыбки отозвался Дымок.

– Верно, – сказал Гибсон. – Вы, кстати, на чём добирались? Вездеход? Вертушка? Глайдер?

– Глайдер, но он угодил в клоаку.

Экзобиолог сокрушённо покачал сединами: ай-яй-яй…

– Пришлось километров тридцать проделать пешком, – добавил гость.

– Вы на редкость мужественный человек. Пешком три десятка километров по лесу, один… Вы ведь были один, Алекс?

– Как перст.

– Вы не только на редкость выносливы, но и – везучи, – неискренне восхитился Гибсон. – У тропы затаился молодой тахорг. Эти твари, знаете ли, невероятно терпеливы и могут сидеть в засаде месяцами, покуда не попадётся кто-нибудь… Удивительно, как вам удалось его миновать? Или вы его пристрелили?

– Нет, что вы, мистер Гибсон, я проскользнул мимо. Ведь я же бывший прогрессор, кроме того – зоопсихолог.

Старик воздел костистые лапы.

– Всё-всё, – проговорил он. – Сдаюсь! Ещё раз прошу извинить мою… любознательность, но фронтир есть фронтир. Здесь всякое бывает, приходится быть настороже, иногда поступаясь некоторыми вещами… Так вы сказали, у вас ко мне дело?

– Да, – откликнулся Дымок. – Я хотел вам показать вот что…

Он отставил кружку и закатал рукав охотничьей куртки на правой руке. Продемонстрировал хозяину «бусинки» свою отметину.

– Любопытное родимое пятно, – прокомментировал Гибсон. – Похоже на какой-то японский иероглиф…

– Сандзю, – уточнил его собеседник, – означает число тридцать.

– Точно… но я не понимаю…

– У вас тоже есть родимое пятно на сгибе правого локтя, верно?

Старик судорожно глотнул.

– В форме полумесяца, – продолжал Дымок. – Не правда ли?

№ 02 «Косая звезда»

Полороги вышли к водопою на рассвете.

Рина насчитала двадцать шесть особей. Пятнадцать разновозрастных самок. Молодые бычки и тёлочки, числом около семи. Три телёнка от полутора до трёх месяцев от роду. И матёрый вожак. Вожак не спешил припасть к живительной прохладе. Горделиво воздев венценосную голову, он принялся озирать окрестности. Его силуэт отчётливо рисовался на бледно-розовом фоне зари. Рина не могла удержаться. Она выхватила из полевой сумки блокнот и стило, несколькими штрихами набросала великолепную посадку головы, сложное переплетение роговых отростков, напоминающее корневую систему, примерилась бегло зарисовать стадо, сгрудившееся у стылого зеркала реки. Рина настолько увлеклась, что не сразу заметила мужчину в егерской форме устаревшего образца, который вышел из лесу и направился к реке.

Он шёл словно слепой, спотыкаясь о камни, нелепо взмахивая руками. Шёл прямо на стадо, видимо, совершенно не понимая, чем ему это грозит. У Рины пересохло в горле, она выронила стило и блокнот. Ей хотелось крикнуть, предупредить безумца, чтобы уносил ноги, пока не поздно, но уже заблеяли пугливые самки, тонко заверещал молодняк. Вожак нервно переступил массивными ногами, шумно выдохнул, опустил губастую морду к влажной от росы прибрежной гальке. Яснее сигнала не придумаешь, но незнакомец ничего не замечал. Он поравнялся со стадом, которое в нарастающей панике начало отступать к воде.

Взревев орга́нами рогов, вожак бросился на человека. За мгновение до этого Рина успела зарядить карабин анестезирующей иглой и теперь мчалась со всех ног, огибая стадо, чтобы вклиниться между взбешённым самцом-полорогом и нелепым незнакомцем. Животное и мужчину разделяло не более пяти метров, когда Рина, припав на одно колено, выстрелила. Анестетик она выбрала наугад и не могла знать, через сколько минут он обездвижит вожака, поэтому тут же вскочила, схватила мужчину за руку и поволокла прочь. Рина очень надеялась, что снотворное подействует прежде, чем матёрый самец настигнет их. Только у самой опушки она разрешила себе оглянуться.

Вожак тёмной горой возвышался на светло-серой речной гальке, а остальное стадо скапливалось возле него, оглашая утренний воздух недоумённым рёвом. Опасность миновала, и Рина отпустила руку незнакомца и в гневе повернулась к нему.

– Кто вы такой?! – накинулась она на него. – Как вас сюда занесло?

Незнакомец улыбнулся. У него было бледное лицо с выступающими скулами, немного раскосые тёмные глаза, резко очерченный подбородок, прямой с едва заметной горбинкой нос.

– Меня зовут Томас, – сказал он. – Томас Нильсон. Простите, я, кажется, совершил глупость.

«Знакомое имя, – подумала Рина. – Где-то я его слышала…»

– Никто не смеет тревожить полорогов на водопое, – сказала она тоном ниже. – Даже сварги.

– Сварги? – переспросил Нильсон. – Это, кажется, местные хищники… Нечто среднее между кошачьими и псовыми…

– Да, – откликнулась Рина. – И вам сильно повезло, что вы с ними не повстречались… Кстати, вы мне так и не ответили: кто вы и как здесь оказались? Вы турист? Отстали от группы? Кто ваш егерь?

– Слишком много вопросов, уважаемая спасительница, – сказал Нильсон. – Кстати, вы так и не представились.

– Ирина Мохова, старший егерь-охотовед.

– Ого! – весело удивился Нильсон. – На вид вам не больше двадцати пяти, и уже старший егерь-охотовед. А младшие егеря у вас, наверное, совсем младенцы…

– Итак, я жду ответа на свои вопросы, – не приняла Рина его тона.

– Я не турист, Рина, – ответил Нильсон. – Я в некотором роде ваш коллега…

– Простите, но я знаю всех егерей заповедника, а вас вижу впервые.

– Это очень странная история, Рина… Я обязательно вам расскажу, но, если можно, не здесь. Очень есть хочется… Да и от кофе я бы не отказался.

Рина покраснела.

– Ох, простите, – пробормотала она. – Пойдёмте… У меня неподалеку вертолет… До «точки» километра три, мы мигом туда доберёмся.

– Вы имеете в виду пункт «Е-17»? – поинтересовался Нильсон. – «Тёплый ручей»?

– Точно, – откликнулась Рина. – Вы и в самом деле знаете…

– В ста тридцати километрах к северо-западу расположена «Синяя скала», – продолжил демонстрировать осведомлённость «коллега». – А в ста пятидесяти к югу-востоку – «Гулкий бор».

– Убедили, – сказала старший егерь-охотовед. – Но и разожгли моё любопытство. Теперь-то уж вам наверняка придётся мне всё рассказать.

Когда серо-голубой «Стерх», курлыкая движками, воспарил над жёсткой щетиной леса, Рина решила сделать лишний крюк, чтобы ещё раз взглянуть на стадо полорогов. При таком количестве молодняка им нельзя было надолго оставаться без своего покровителя и вождя. Сваргам ничего не стоило нарушить «водяное перемирие», если они почувствуют, что можно безнаказанно поживиться за чужой счет. «Стерх» появился над рекой, когда стадо уже покидало берег. Впереди гордо вышагивал побеждённый, но не сломленный вожак. У Рины отлегло от сердца, и она добавила оборотов.

Вертолёт начальницы мягко опустился на плоскую вершину холма, приспособленную под взлётно-посадочную площадку. Никто не вышел навстречу. В разгар рабочего дня на «точке», кроме дежурного диспетчера, не оставалось ни единой души. Работы у егерей-охотоведов было по горло. Марыся Ясенская занималась подсчётом поголовья икроносных мисигов в верховьях реки Великой. Артур Тер-Акопян присматривал за киберами, занятыми заготовкой зимних кормов для полороговой фермы. А Коля Сапрыкин с утра повёл очередную группу туристов к Меловой балке.

Год назад в карстовых пещерах Меловой балки местные следопыты-любители обнаружили самую настоящую наскальную живопись. Это открытие на некоторое время стало мировой сенсацией. Ведь до сих пор общепризнанным считалось мнение, что на Горгоне нет и никогда не было разумных существ, не считая землян-колонистов. Несколько месяцев длилось нашествие астроархеологов и представителей Большого КОМКОНа, но раскопки и просвечивание окрестных недр интравизором ничего не дали: ни косточки, ни рубила, ни наконечника. Да и изображение, отбивающегося от стаи сваргов полорога, выполненное со свойственным первобытным художникам безыскусным изяществом, оставалось пока единственным. Исследования вскоре перенесли в другие края, и «Тёплый ручей» вновь превратился в самый заурядный егерский пункт, коих в умеренном поясе Горгоны десятки.

Нильсон выпрыгнул из вертолёта первым и успел галантно подать даме руку. Рина смутилась. Не привыкла она к такому обращению. Егеря на её «точке», за исключением Марыси, были сущими мальчишками и оказывали дамам внимание раз в году, да и то – в праздник. Рука у новоявленного галанта оказалась на удивление нежной, с шелковистыми подушечками. Похоже, она не знала элементарного физического труда, и уж тем более не имела дела с карабином.

«Кто ещё здесь младенец…» – неприязненно подумала Рина, вынимая свою твёрдую мозолистую ладошку из неприятно мягких пальцев найдёныша.

В неловком молчании они спустились с холма, пересекли обширный двор, поднялись по скрипучим ступенькам в столовую. Горгона считалась планетой с умеренно-агрессивной биосферой, и, в отличие от Пандоры или Яйлы, здесь не использовали спектролитовых куполов, энергетических барьеров и автоматических распылителей снотворного. Егерский пункт номер семнадцать окружал деревянный частокол, а некоторые строения внутри напоминали блокгауз, памятный каждому, кто в детстве зачитывался «Островом сокровищ». На фоне этой суровой архитектурной экзотики здание столовой выглядело легкомысленно-сказочным: крылечко с балясинами, крытая тёсом крыша, весёленькие изразцы декоративной печи.

Рина показала гостю, где расположена умывальня, а сама принялась хлопотать. Она достала из холодильника фирменное блюдо – заливное из телятины, поколдовала с установкой субмолекулярного синтеза, сооружая крабовый салат и украинский борщ. Вспомнила, что найдёныш говорил о кофе, и решила уточнить: какой он предпочитает? Дверь умывальни была распахнута настежь, Нильсона внутри не было. Не оказалось его и в обеденном зале. Недоумевая, Рина выглянула во двор. Увиденное поразило её сильнее, чем все странности нежданного гостя, вместе взятые.

Томас Нильсон вприпрыжку мчался к взлётно-посадочному холму. На вершине он воровато оглянулся – ни дать ни взять нашкодивший кот – и нырнул в кабину вертолёта.

– А как же кофе? – пробормотала Рина.

«Стерх» поднимался к ослепительно-синему небу Горгоны, но старший егерь-охотовед не смотрела ему вслед. Она не могла отвести глаз от большого портрета, с незапамятных времен висевшего в простенке у входа в красный уголок. Бледное лицо с выступающими скулами, немного раскосые тёмные глаза, резко очерченный подбородок, прямой с едва заметной горбинкой нос… и надпись на потускневшей от времени бронзовой табличке: «Томас Нильсон. Главный смотритель заповедника. Погиб при невыясненных обстоятельствах 21 июля 2165 года».

№ 03 «Фита»

Они договорились о встрече в полдень, у памятника Людвигу Порте, первому человеку, погибшему на Ружене.

Гранитный звездолётчик смотрел вдаль, поверх многогранной призмы космовокзала, туда, где неустанно вращались исполинские эллипсоиды антенн дальней Нуль-связи. Памятник был выполнен Крисом Роджером по эскизам Иоганна Сурда. Великий художник терпеть не мог патетики, поэтому поза легендарного звездолётчика и зоолога была совершенно непринуждённой, как будто Порта шёл по неотложному делу и его вдруг окликнули.

Старейший планетолог Ружены пан Ежи Янчевецкий любил этот памятник. Нередко приходил к нему вечерами, посидеть на скамейке с книжкой, или наблюдая за малышнёй, резвящейся в сквере у фонтана. Ежи не переставал удивляться, насколько Ружена, некогда погубившая десятки исследователей, стала ручной. А ведь он ещё помнил первозданность её сухих джунглей, полных опасных тварей, бескрайние степи, поросшие голубоватой, словно седой, травой. Нет, и джунгли, и степи никуда не делись, но теперь их во все стороны пересекали самодвижущиеся дороги, давно вышедшие из употребления на Земле, но по-прежнему популярные на планетах Периферии. Да и местные твари продолжают здравствовать, но необузданный нрав их укрощён победоносным шествием человеческой цивилизации. Вон карапузы гоняются за радужными красавцами-рэмбами как ни в чем не бывало. И дела нет пострелятам, что некогда эти диковинные насекомые поражали воображение их, пострелят, прадедушек и прабабушек.

Ежи вспомнил, как его собственный правнук возится с жутковатым крапчатым дзо, как будто это обыкновенный кот. А ведь когда-то Симон Крейцер страшно гордился своей добычей. Чудак он был, этот Крейцер, любил давать инопланетным зверям звучные, но малопонятные названия: крапчатый дзо, мальтийская шпага, большой цзи-линь, малый цзи-линь…

– Пан Янчевецкий?

Ежи вздрогнул – неужто задремал?! Какой позор! – немного суетливо поднялся навстречу молодому, длинноволосому парню, позвонившему сегодня утром по личному номеру планетолога.

– Здравствуйте! Чем могу служить?

Длинноволосый, похожий на североамериканского индейца парень крепко пожал костлявую длань без малого столетнего старика.

– У меня к вам чрезвычайно важный разговор, пан Янчевецкий, – сказал Индеец, – но мне не хотелось бы вести его здесь.

– А где бы вам хотелось его вести? – сварливо осведомился Ежи.

– Где-нибудь, где не так многолюдно.

– Послушайте… м-м…

– Александр. Александр Дымок.

– Послушайте, пан Дымок, мне эта таинственность не по вкусу. Говорите прямо, что вам нужно?

– Мне – тоже. – Индеец невесело улыбнулся. – Но речь идёт о тайне личности…

– Какой ещё тайне? Чьей личности?

– Вашей, пан Янчевецкий, – ответил Дымок. – Например, я могу ответить на вопрос, который наверняка мучил вас: почему вы, талантливый художник-эмоциолист, вынуждены были поступить на планетологический факультет Краковского университета?

Планетолог фыркнул.

– Потому, что я был посредственным художником, – сказал он. – Сам великий Иоганн назвал мои работы, выставленные на студенческом вернисаже, «графической эссеистикой на животрепещущие темы». В его устах это прозвучало страшнее, чем если бы он назвал их бездарной мазней. Так что не говорите мне про тайну личности, молодой человек. Нет личности, нет тайны.

– Простите, пан Янчевецкий, – сказал Дымок, – но ведь вам известно об отзыве Сурда с чужих слов, не так ли?

– А вы думаете, я помчался к мэтру переспрашивать?!

– Нет, вы не помчались… – продолжал Индеец. – Вы полгода страдали от абсолютной бесперспективности существования, покуда добрые люди из КОМКОНа не посоветовали вам заняться планетологией…

– КОМКОН? При чём здесь КОМКОН?

– Пойдёмте в парк, пан Янчевецкий, – решительно сказал Дымок. – Вы же видите, разговор и впрямь серьёзный.

Старый планетолог с тоскливым вздохом окинул взглядом сквер у памятника. Он чувствовал себя как человек, который принужден обстоятельствами принимать участие в неком постыдном действе.

«Надо всё-таки выслушать его, коли уж он так просит», – придумал пан Янчевецкий для себя оправдание.

– Идёмте, – буркнул он и направился по выстланной жёлтыми и красными пластиковыми плитками тропинке к чёрной реке самодвижущейся дороги. Его молодой собеседник усмехнулся и лёгкой стремительной тенью двинулся следом.

На окраине городка они перешли на низкоскоростную полосу, будто лесной ручей, петляющую между деревьями парка. Зелёные стволы мягко фосфоресцировали, приставучие рэмбы норовили вцепиться в длинные волосы Индейца, он неуловимым движением смахивал их. Сердито стрекоча крыльями, гигантские насекомые уносились прочь.

– Итак, я слушаю вас! – прервал затянувшееся молчание Ежи.

– Вас ненавязчиво направили учиться на планетолога по одной простой причине… – начал Дымок.

– Ну! – не слишком вежливо поторопил его старик.

– Ваша будущая профессия обязательно должна была быть связана с Космосом и только с Космосом.

– Что за глупости! – проворчал пан Янчевецкий. – Кому это могло понадобиться?

– КОМКОНу, кому же ещё, – ответствовал Индеец. – Но не Комиссии по Контактам, а ее дочерней организации, Комиссии по Контролю. Существовала некогда в нашем благоустроенном мире такая структура, призванная контролировать потенциально опасные области научного поиска и предотвращать нежелательные последствия некоторых излишне дерзких научных экспериментов.

– Ну и правильно, ну и замечательно! Целиком и полностью поддерживаю! – горячо воскликнул старик. – Только я не понимаю…

– Какое это отношение имеет к вам? – закончил за него Дымок. – Самое непосредственное… Да, вы не занимались запрещёнными видами научной деятельности, но вы сами, как это ни странно, результат потенциально опасного эксперимента. Причём – эксперимента, поставленного не людьми…

Старый планетолог отшатнулся от своего собеседника, как от невменяемого безумца. Александр Дымок усмехнулся и закатал правый рукав некогда модного, но давно уже безнадёжно устаревшего радужного плаща.

– Видите это родимое пятно? – спросил он, демонстрируя старику свой «иероглиф». – Ручаюсь, у вас на правом сгибе оно тоже имеется, только другой формы. Напоминает Фиту, букву старорусского алфавита…

Пан Янчевецкий молча ждал продолжения.

– Эта отметина появилась у вас, когда вам исполнилось десять лет. Я обзавёлся родинкой примерно в том же возрасте. И мы с вами, уважаемый пан Янчевецкий, в этом не уникальны. Кроме нас с вами, такими отметинами обладают ещё одиннадцать человек.

– Занятное совпадение, – проговорил планетолог. – Однако тринадцать, причудливой формы родинок на сгибе правого локтя ещё не повод подозревать их обладателей во внеземном происхождении. Вы не находите, молодой человек?

– Не повод, – согласился его собеседник, – но есть и другие, как вы говорите, занятные совпадения. Все тринадцать обладателей этих причудливых родинок родились в один и тот же день, а именно шестого октября две тысячи сто тридцать восьмого года…

Ежи приподнял седую бровь, осведомился:

– И вы – тоже, молодой человек? В таком случае вы на диво хорошо сохранились. На вид вам не дашь и сорока… Как вам это удалось, поделитесь опытом…

Дымок вежливо переждал этот взрыв старческого сарказма, потом сказал:

– Охотно поделюсь, пан Янчевецкий. Собственно, для этого я сюда и прилетел. Но прежде я хотел бы продолжить.

Старик благожелательно кивнул, ему уже стало любопытно. Они сошли с движущейся тропинки, уселись на губчатое сиденье парковой скамейки в узорчатой тени папоротникового дерева.

– Итак, – вновь заговорил Индеец приглушённым бархатным баритоном эстрадного чтеца, – двадцать первого декабря две тысячи сто тридцать седьмого года отряд Следопытов под командой Бориса Фокина высадился на каменистое плато безымянной планетки в системе ЕН 9173, имея задачей обследовать обнаруженные здесь ещё в прошлом веке развалины каких-то сооружений, приписываемых Странникам…

№ 04 «Свастика»

Ярко-голубое небо. Жёлтое ласковое солнце. Кварцевый песок. Аквамарин пологих волн. Белые паруса зданий. Экзотическая пестрота парков. Седовласые вершины далёких гор. Стройные загорелые тела на пляже. Легкомысленные наряды. Дети, играющие в прятки наоборот среди кустов-хамелеонов. Весёлая музыка на террасах многочисленных кафе. Разноцветные паруса на морском просторе. Парящие, будто птеродактили, дельтапланы. Одним словом – Курорт. Здесь не хотелось думать о делах. Все проблемы большого мира растворялись в этой жёлто-зелёно-голубой неге. Кувыркаться в тёплых волнах, танцевать под лёгкую музыку с красивыми женщинами, философствовать на вечерней зорьке с бокалом чего-нибудь освежающего в руке – что может быть лучше?

Томас Нильсон расположился в шезлонге под полосатым тентом, лёгкая ткань которого трепетала на морском ветру. Киберофициант без спросу принёс запотевший бокал с трубочкой и ломтиком лимона, нанизанным на краешек.

– Что это? – спросил Нильсон капризным голосом курортного завсегдатая.

– Джеймо, – ответствовал кибер и укатил.

Нильсон присосался к трубочке, лениво озирая пляж.

Он знал, что она здесь. Справочная санатория «Лазурная лагуна» охотно выдала информацию о настоящем местонахождении врача-бальнеолога Марии Гинзбург. И теперь осталось лишь определить, какое именно из сотен стройных и загорелых женских тел принадлежит сему почтенному медицинскому сотруднику? Знание того, что возраст почтенного сотрудника перевалил за девяносто, мало чем могло помочь Нильсону. За последние полвека геронтология шагнула столь далеко вперёд, что судить о возрасте человека по внешнему облику стало совершенно невозможно. Тем более – о возрасте женщины. Однако у Нильсона были основания полагать, что он узнает Марию среди прочих моложавых красавиц.

И ему повезло. Влекомая слабой гравитацией местной крохотной луны волна вынесла на берег высокую женщину. Она появилась из морской пены вполне буднично, оставляя в плотном песке неглубокие следы, на ходу отжимая густые чёрные волосы. Нильсон нажал на подлокотнике шезлонга несколько кнопок сервис-меню, и мгновение спустя рядом с ним материализовался свободный шезлонг, а киберофициант замер неподалеку с ещё одним бокалом охлажденного джеймо.

Когда Мария поравнялась с ним, Нильсон приглашающе помахал рукой. Врач-бальнеолог присмотрелась к незнакомцу, немного помешкала и опустилась рядом.

– Джеймо – напиток сезона! Рекомендую, – сказал Нильсон, подавая знак официанту.

Мария с благодарным кивком приняла бокал и откликнулась:

– Это напиток и прошлого сезона, и позапрошлого… Наши кулинарные гении редко балуют разнообразием.

– Постойте, – произнёс Нильсон. – Я попытаюсь угадать… Вы не отдыхающая, верно? Вы – постоянный сотрудник курорта.

– Угадали, – согласилась Мария. – Я медик, специализируюсь на санаторно-курортном лечении.

– И много у вас… э-э… больных? Или это врачебная тайна?

– Увы, – Мария вздохнула. – Не много. И это никакая не тайна. На курорт не прилетают лечиться, на курорт прилетают развлекаться. Поседеешь, пока соберешь статистику по особым бальнеологическим свойствам здешнего климата.

– Ну-у, вам до седины ещё далеко, – галантно ввернул Нильсон.

Мария усмехнулась.

– Благодарю за комплимент, – сказала она. – На самом деле мне далеко за восемьдесят. По меркам какого-нибудь двадцатого века, я дряхлая старуха.

Нильсон с откровенным любопытством окинул взглядом скульптурные формы собеседницы.

– Вы на себя клевещете, – проговорил он строго. – Вам не дашь больше пятидесяти.

– Могу я узнать, кому обязана удовольствием выслушивать столь изысканные комплименты? – осведомилась Мария.

Нильсон немедленно вскочил, дурашливо поклонился и представился:

– Томас Нильсон, бывший смотритель заповедника на Горгоне. В настоящее время – странствующий бонвиван, жаждущий общения.

Мария засмеялась.

– Искатель лёгкой поживы, – резюмировала она. – Молодой альфонс, соблазняющий скучающих пожилых леди на отдыхе.

Нильсон рухнул на колени, в комическом ужасе простирая руки.

– Умоляю! – взвыл он. – Не выдавайте! Моя жизнь в ваших руках!

– Обещаю не выдавать, – смилостивилась Мария, – но при одном условии. Вы тотчас же подниметесь с колен и пригласите скучающую леди на ужин.

Тусклая ноздреватая половинка луны висела над морем, до самого берега протянувшись маслянистой дорожкой. Тихо шуршали волны. Беззвучно чертили в редкозвёздном небе ястребы-рыбари, зорко высматривая жирных аргусов – многоглазых рыб, оставляющих в чёрной воде ярко-голубой мерцающий след. Молочно-белые друзы санаторных корпусов почти сливались с ночной темнотой. Отдыхающие в большинстве своём спали. Лишь на пляже то и дело попадались ищущие романтического уединения парочки. Томасу и Марии долго пришлось искать свободное местечко.

– Боже мой, – простонала Мария, в изнеможении опускаясь на песок, вытягивая усталые ноги. – Сто лет не танцевала… Я, кажется, впадаю в детство… Что ты со мной сделал, Том?

– То ли ещё будет, – пробормотал он.

– Что ты сказал?

– Я говорю, что сам от себя не ожидал, – откликнулся Нильсон.

– И это говорит юнец, сбивший с панталыку почтенную женщину…

– Я не младше тебя, Мэри…

– О, следующая порция комплиментов… Продолжайте, молодой человек!

Нильсон смотрел на неё сверху вниз.

– Это не шутка и не комплимент, Мэри, – сказал он. – Мы и в самом деле с тобой ровесники. Родились в один и тот же день две тысячи сто тридцать восьмого года…

– Близнецы, разлучённые в детстве, – не принимая его тона, отозвалась Мария. – Я где-то читала об этом… Ты полвека провёл в анабиозе?

– Нет. Я был мёртв шестьдесят три года.

Мария воззрилась на него, запрокинув голову.

– Это уже совсем не смешно, Том, – сказала она. – Конечно, в наш просвещённый век подобными историями никого не напугаешь, но как-то, знаешь ли, неуютно делается…

Нильсон отвернулся от нее, стал смотреть на лунную дорожку.

– Я тебя не пугаю, – проговорил он глухо. – До двадцати семи лет я жил как обыкновенный землянин. Правда, я не знал своих родителей. Мне сказали, что они погибли до моего рождения…

– И мои… – эхом отозвалась Мария.

– Я работал на Горгоне главным смотрителем тамошнего заповедника, когда прилетели эти двое, – продолжал Нильсон, опускаясь рядом с ней. – Они представились сотрудниками КОМКОНа. Это были чертовски приятные и дьявольски обходительные люди. Они поведали мне тайну моего рождения. Оказывается, если я и был посмертным ребёнком, то мои настоящие родители умерли сорок пять тысяч лет назад. Оплодотворённую же яйцеклетку, из которой впоследствии появился ваш покорный слуга, некая сверхцивилизованная раса поместила в специальный саркофаг-инкубатор, который и был благополучно обнаружен в две тысячи сто тридцать седьмом экспедицией Бориса Фокина на безымянной планете в системе ЕН 9173.

Мария придвинулась к нему, прижалась щекой к его плечу, пробормотала:

– Фантастика… А что было дальше?

– Дальше? Дальше произошло самопроизвольное деление яйцеклеток, и мы родились.

– Мы?!

– Я, семь моих братьев и пять сестёр…

– С ума сойти…

– Но дьявольски обходительные люди из КОМКОНа ничего не сказали мне о братьях и сестрах. О них я узнал уже позже, когда… Когда воскрес.

– Ты опять!

– Не перебивай… Раскрыв тайну моей, казалось бы, заурядной личности, комконовцы призвали меня помочь им. Помощь заключалась в ежедневном самонаблюдении, в самообследовании же индикатором эмоций и в написании отчетов, которые я был обязан еженедельно переправлять в КОМКОН. Предлагалось так же глубокое ментоскопирование, от которого я решительно отказался. И вот начался эксперимент. Я выдержал ровно сто двадцать семь дней, постепенно сходя с ума от неутомимо терзающей меня мысли, что я чужак, представляющий неведомую опасность для всего, что знаю и люблю. А на сто двадцать восьмой день я взял карабин, ушёл подальше в лес и… И больше из него не вернулся. Точнее – вернулся, но шестьдесят три года спустя.

В порыве сострадания Мария обняла его, приговаривая:

– Какой кошмар… Бедный Томас…

– И я не один такой, Мэри, – сказал он. – Не забывай, что есть ещё двенадцать. Семеро мужчин и пятеро женщин. И одна из них – ты!

Мария вскочила.

– Это ведь шутка, Томас?! – почти выкрикнула она. – Это опять твоя дурацкая шутка!

№ 05 «Кельтский крест»

В двенадцать тридцать по планетарному времени на пульте аварийной службы заповедника «Тысяча Болот» сработала сигнализация. Дежурный сдёрнул ноги с журнального столика – свежие номера «Человека Космического» пёстрым водопадом обрушились на пол, – подскочил к пульту. Бездушные приборы бодро известили сонного аварийщика, что тревога не ложная. В районе Драконовой поймы совершил вынужденную посадку глайдер типа «Кондор», автоматика которого не преминула возвестить об этом на весь честной эфир.

Шёпотом проклиная всю автоматику на свете, дежурный нажал на тревожную кнопку. В коттеджах аварийщиков включилась система побудки. Дежурный хорошо знал, что это такое. Он невольно поёжился, вспоминая вкрадчиво-беспощадную панику, которую рождает в подсознании спящего аварийщика эта система.

«Уйду, – в который раз подумал дежурный. – Не моё это…»

Он не успел додумать эту уже вполне привычную мысль, как вдруг входная дверь бесшумно скользнула в сторону, и в расположении центрального аварийного поста появился сам глава АС планеты Яйла Герман Рашке. При виде начальства сонливость мигом слетела с дежурного. Он вытянулся в струнку, доложил:

– Дежурный Панкратов! Три минуты назад получено сообщение о вынужденной посадке в Драконовой пойме. Поднял по тревоге аварийную группу.

Рашке окинул орлиным взором пульт и проговорил:

– Всё верно, Панкратов… Продолжайте дежурство!

– Есть!

В присутствии командира дежурный не рискнул вернуться в уютное кресло рядом с журнальным столиком, а опустился на жёсткий вертлявый табурет у пульта.

– И, кстати, попытайтесь все-таки выйти на связь с… потерпевшим, – негромко добавил глава АС.

Кляня себя за нерасторопность, Панкратов немедля вцепился в кремальеры настройки. Он почти сразу нащупал частоту, на которой автомат «Кондора» подавал свои позывные. Одним касанием к сенсорной панели подключился в динамику оповещения на борту глайдера.

– Внимание! – преувеличенно громко заговорил Панкратов. – Говорит дежурный центрального поста аварийной службы. Сообщите, требуется ли вам медицинская помощь?

В динамиках затрещало, как будто пассажир глайдера пользовался допотопной радиосвязью, и звучный баритон произнес:

– Со мною всё в порядке, дежурный… Не беспокойтесь!

– Оставайтесь на месте! – велел Панкратов. – Аварийная группа прибудет к вам… – он покосился на циферблат универсальных часов, – через тринадцать минут.

– Нет нужды, – отозвался «потерпевший». – Моя птичка просто проголодалась… Сейчас найду ей подходящий корм и продолжу путь…

Глава АС решительно шагнул к пульту. Рявкнул:

– Не вздумайте взлетать! Над Драконовой поймой зона пониженного давления… Вы рискуете со своей птичкой вляпаться в тайфун!

– Э-э, простите, с кем имею честь? – поинтересовался баритон.

– Говорит Герман Рашке, начальник аварийной службы планеты Яйла, – отрекомендовался глава АС. – Не покидайте кабины. Дождитесь аварийную группу.

– Так и сделаю, герр Рашке, – сказал «потерпевший». – При условии, что вы лично прилетите за мною.

– Вот нахал! – простецки восхитился Панкратов.

– Хорошо, – согласился глава АС. – Кстати, вы не представились.

– Entschuldigen Sie mich, – пробормотал баритон. – Меня зовут Александр Дымок… У меня к вам важное дело, герр Рашке.

– Ждите, я скоро буду.

Рашке кивнул Панкратову, тот немедленно переключился на частоту аварийной группы.

– Говорит дежурный… «Мистраль», сообщите готовность!

– К старту готов! – отозвался пилот аварийного псевдограва класса «Мистраль».

– Стартуешь через минуту, Гога, – сказал Панкратов, и пояснил: – Шеф летит с вами.

– Понял тебя! – откликнулся пилот.

– Спасибо, Вадим! – сказал Рашке и вышел из пультовой.

Безлунная ночь Яйлы встретила его завыванием ветра и колючей моросью, бьющей в лицо. Тайфун набирал силу, но городок аварийной службы оставался пока на периферии гигантского урагана. «Мистраль» сверкал габаритными огнями посреди посадочной площадки, словно именинный пирог. У открытого люка маялся аварийщик.

– Поторопитесь, шеф! – крикнул он.

Придерживая шляпу, пригибаясь под ветром, Рашке бросился к люку. Едва он оказался внутри комфортабельного салона с мягкой, бежевого цвета мебелью и скрытыми лампами, излучающими сиреневый свет, псевдограв наискосок ринулся навстречу непогоде. Глава АС Яйлы плюхнулся в кресло, окинул колючим взором подчинённых.

Аварийщики в уютных куртках с множеством специальных карманов, с гнёздами для баллонов, регуляторов, гасителей, воспламенителей и прочих предметов, необходимых для исправного несения аварийной службы, под взглядом начальства подобрались, перестали перебрасываться сомнительной свежести остротами, принялись что-то подтягивать и подкручивать в своей экипировке. Заметив их рвение, начальство погасило пламень во взоре, взяло с круглого, с приподнятыми закраинами столика карту района, где чья-то рука уже отметила район вынужденной посадки строптивого Александра Дымка.

«Скверное место, – подумал Рашке. – Драконовая пойма вообще скверное место, семь из десяти аварийных случаев на Яйле приходится на этот район, а сейчас ещё и стихии разыгрались…»

Герман Рашке шестьдесят лет проработал аварийщиком, из них сорок пять посвятил Яйле – планете на редкость дурного нрава. Он хорошо знал, что такое тайфун в стране Тысячи Болот. Свирепый ураган поднимает в примыкающем к болотам мелководном море огромные волны, которые захлёстывают мангровые заросли, сметая все на своём пути. Мириады животных погибают в этой мясорубке, выживают лишь легендарные драконы Яйлы. Наутро они выползают из донного ила и начинают многодневное пиршество.

Рашке не однажды приходилось быть свидетелем оного. Палящее солнце простреливает искорёженные ураганом заросли навылет, царит мёртвая тишина, не считая мерного, почти механического хрупанья. Это драконы, словно ожившие танки, ползают среди мангров, пожирая всё, что попадется: рубиновых угрей, двухордовых лягушек, перемалывая даже панцири многостворчатых моллюсков. Квазиживым глайдером драконы тоже не побрезгуют. И не посмотрят, что внутри его вполне живой человек.

Впрочем, все это будет в лучшем случае завтра. А сейчас даже драконы изо всех сил вжимаются в обмелевшее болото, намертво вцепившись в илистое дно саблевидными когтями. Судя по показаниям метеоспутников, в Драконовой пойме пока затишье – «глаз бури», как говорили в старину, но через десять-пятнадцать минут тайфун сдвинется к северо-востоку и затишье сменится оглушительным рёвом бешено мчащегося урагана.

«Ничего… обойдется, – думал Рашке. – Только бы этот Дымок не вздумал геройствовать… Не люблю героев… Да и на „Кондоре“ ему не преодолеть стены глаза…»

– Шеф, мы на месте! – доложил пилот.

– Видите глайдер?

– Вижу! Он почти под нами.

– Начинаем операцию, – распорядился Рашке. – Костя, – обратился он к веснушчатому здоровяку. – Дай мне свою… э-э… штормовку, я пойду вниз. Останешься на подхвате.

– Есть, шеф, – буркнул Костя, с неохотой расстегивая куртку.

Шестеро аварийщиков во главе с Рашке десантировались в ночную тьму. В Драконовой пойме и впрямь стояла тишина – сквозь прореху в куполе циклона заглядывали звёзды. Прожектора «Мистраля» слепящими пятнами отражались в чёрном глянце болота. Чуть поодаль, среди кустов, покрывающих небольшой островок, поблёскивал корпус потерпевшего крушение «Кондора».

На блистере кабины сидел человек. Он был сосредоточен на том, что держал в руке. Его словно бы не интересовали ни буря, в любое мгновение готовая превратить это тихое болото в кромешный ад, ни дракон, который высунул из воды узкую морду и шумно втягивал крокодильими ноздрями влажный воздух, ни праздничная иллюминация аварийного псевдограва, ни сами аварийщики, бредущие по пояс в трясине.

Рашке показал своим ребятам на дракона, а сам двинулся к «потерпевшему». Александр Дымок поднял голову.

– А-а, это вы, герр Рашке! – как ни в чём не бывало воскликнул он. – Полюбуйтесь-ка на этого красавца! – Он протянул старейшему аварийщику Яйлы многостворчатого моллюска, раскрытого как цветок и сияющего голубой россыпью биолюминесцентных глазков на внутренней стороне щупалец. – В сущности, он напоминает нас с вами, герр Рашке…

– Чем же? – осведомился глава АС планеты, незаметно вынимая из кармана пистолет-инъектор.

– Мы так же коротаем дни в панцире одиночества, – сказал Дымок, – но когда грянет буря, будем готовы раскрыться навстречу судьбе.

№ 06 «Руна Мадр»

– Удивительная планета, вы не находите? – осведомился у своего молчаливого спутника словоохотливый инженер-мелиоратор.

Они стояли на смотровой площадке космопорта, откуда и впрямь открывался роскошный вид на знаменитые Известковые замки. В изумрудных зеркалах идеально круглых лагун отражались горчичного цвета башни, оранжевые арки, вознесённые на витых колоннах, кофейные контрфорсы с ажурными аркбутанами: ни один замок не походил на другой.

– Когда группа Крюгера высадилась здесь, – продолжал словоохотливый, – никому и в голову не приходило, что это искусственные сооружения. Сам Крюгер в своих отчётах сообщал о сухопутных кораллах. Да и как было поверить, что замки результат творческой деятельности гигантских неповоротливых моллюсков?

– Насколько я помню, – отозвался молчаливый спутник мелиоратора, – это не архитектурные сооружения, а философские концепции.

– На этой гипотезе настаивает Крюгер, – подхватил словоохотливый, – но Хаякава с ним не согласен. Нет, почтенный профессор Токийского университета не отрицает, что слизни Гарроты глубокие мыслители, но он считает, что свои грандиозные интеллектуальные конструкты они держат исключительно в голове…

– Скорее уж – в мантии, – уточнил его собеседник.

– Ах да, конечно… В особой мантийной полости…

Разговор увял. Пассажиры рейсовика Курорт – Гаррота – Венера спешили покинуть маленький космопорт. Удивительная планета со своей ещё более удивительной цивилизацией ждала их. Туристы скапливались у многоместных пассажирских птерокаров. Командированные в распоряжение Исследовательского центра специалисты попадали в дружественные руки встречающих коллег.

Инженер-мелиоратор наскоро попрощался со своим спутником и присоединился к своей туристической группе. Молчаливый вздохнул свободно. Он не принадлежал ни к одной из групп пассажиров. Он не был ни туристом, ни специалистом. Он прилетел на Гарроту не для того, чтобы восхищаться её чудесами, но и не для того, чтобы эти чудеса изучать. У него была совершенно конкретная цель. И его должны были встретить.

– Простите! Не вы ли Томас Нильсон?

Он обернулся. Шатенка среднего роста, спортивного телосложения. Загорелая, в «тропическом обмундировании» сотрудника ИЦ Гарроты. Если бы не усталое выражение карих глаз, трудно было бы догадаться, что этой женщине за девяносто.

– Да, я Томас Нильсон, – сказал он. – А вы Викке Освальдовна?

Шатенка кокетливым жестом протянула гладкую коричневую руку.

– Ксенопсихолог Ужусенене, – представилась она. – Мне передали, что вы хотели меня видеть. Слушаю вас.

Нильсон с выражением беспомощности оглянулся.

– Простите меня, Викке Освальдовна, – пробормотал он. – Разговор у меня к вам долгий и серьезный… Не хотелось бы вот так… на солнцепёке…

Ужусенене ахнула, прижала ладони к щекам.

– Что же это я?! Хороша хозяйка… Пойдёмте ко мне… Я вас завтраком накормлю, за столом и побеседуем.

– К вам? – засомневался Нильсон. – Не знаю… удобно ли…

– Боитесь меня скомпрометировать, молодой человек? Напрасно, я уже вышла из этого возраста… Идёмте, идёмте!

Она подхватила гостя под локоток и повлекла к эскалатору. Они спустились на служебный уровень космопорта, миновали глайдерную стоянку, направились к корпусам Исследовательского центра. По пути им то и дело попадались разные знакомые Викке Освальдовны. О чём-то спрашивали, советовались насчёт применения каких-то треллингов, сетовали на застой в шестнадцатом секторе и хвастали прорывом в секторе тридцать девятом. Казалось, что гость и хозяйка никогда не доберутся до жилища ксенопсихолога. Но вот они обошли кубические здания биолабораторий, свернули на дорожку, которая вела к личным коттеджам сотрудников ИЦ.

Викке Освальдовна жила в домике, что стоял на берегу лагуны.

– Ступайте на веранду! – велела Ужусенене. – Там прохладно. Я принесу вам чего-нибудь освежающего…

– Если вас не затруднит, джеймо, пожалуйста, – попросил Нильсон.

– Ни в малейшей степени, – откликнулась хозяйка.

Она исчезла в недрах коттеджа, а Нильсон поднялся на веранду, уселся в плетёное кресло и стал смотреть на Известковый замок, охряной громадой возвышающийся на противоположном берегу.

Было прохладно и тихо, лишь ровный на пределе слышимости гул стоял в воздухе. Нильсон заметил радужное мерцание над лагуной, словно там танцевали мириады крохотных стрекоз. Вернулась Викке Освальдовна, поставила перед гостем бокал с джеймо и снова скрылась в доме. Нильсон взял бокал, пригубил. Вдруг гостю стало не по себе. Кто-то появился у него за спиной, медлительный, неуклюжий даже, но вместе с тем непередаваемо чуждый – не человек и не зверь. Нильсон услыхал хруст ракушечной крошки, которой были посыпаны дорожки на территории ИЦ, и ощутил запах. Скорее приятный… Растительный… Так пахнут лесные ягоды.

Нильсон аккуратно поставил бокал на столик, выскользнул из кресла и повернулся лицом к неведомому.

Перед ним был гарротянин. Огромный, с корову величиной, сухопутный моллюск-мыслитель. Оставляя позади себя быстро подсыхающую полоску слизи, он приближался к веранде. Туловище его студенисто колыхалось, а на передней части, которую весьма условно можно было считать головой, поблёскивал шлем-передатчик мыслительных волн.

– Не бойтесь, Томас, – сказала Ужусенене, появляясь на веранде с подносом, уставленным разнообразной снедью. – Это всего лишь Оскар. Здешний сапиенс. Барух Спиноза и Фридрих Ницше в одном… Что у него там есть?

Гость принуждённо рассмеялся.

– Не знаю, – пробормотал он. – Я не знаток…

Оскар влился на ступеньки веранды, замер у столика, отрастил по обеим сторонам шлема пару усиков-антенн. Запах лесных ягод усилился.

Нильсон протянул к слизню-сапиенсу руку, спросил:

– Можно его погладить?

– Сколько угодно, – откликнулась хозяйка. – Всё равно вы для него лишь плод его воображения.

Гость потрепал гарротянина по загривку, посмотрел на ладонь, она осталась сухой и чистой.

– Надо же… – пробормотал Нильсон, – я думал он холодный и мокрый, а он… словно кота гладишь.

Оскар втянул антенны, протёк между стойками перил, ограждающих веранду, плюхнулся на ракушечник и величаво удалился к лагуне.

– Вероятно, ему пришла в голову неожиданная мысль, – сказала Ужусенене, – и он поплыл её материализовывать…

– Каким же образом? – поинтересовался гость, возвращаясь к столу.

– Видите ли, – произнесла хозяйка академическим тоном, – слизни генерируют чрезвычайно мощное биополе, с его помощью они способны управлять любыми живыми существами…

– Неужто и людьми?!

Викке Освальдовна кивнула.

– И людьми… Но людей они не считают реально существующими, следовательно, всю человеческую деятельность на Гарроте, включая нашу с вами беседу, аборигены полагают капризами своей фантазии. Поэтому чаще всего гарротяне управляют полипами, которые доставляют им микроводоросли, то есть основную пищу слизней, ну и воздвигают эти вот философские замки из собственных известковых скелетов…

– Но ведь Хаякава отрицает взаимосвязь между этими сооружениями и интеллектуальными конструктами гарротян…

Ужусенене посмотрела на него с весёлым изумлением.

– А говорите, не знаток, – сказала она. – Хаякава никогда не был на Гарроте, его собственные мысленные построения гораздо более абстрактны, чем замок моего Оскара… Впрочем, я заболталась… Давайте наконец завтракать.

Слизень, которого эти странные позвоночные именовали Оскаром, выбрался на берег, с лёгкостью преодолел эскарп, вполз во внутренний двор своего замка. Он полюбовался аксиологическими нервюрами, терпеливо возводимыми бесчисленными поколениями рабочих полипов, и вновь обратил свой внутренний взор на двух немоллюсков, скорчившихся над грибовидным наростом. Оскару показалось забавным нарушить их мирную трапезу.

Пожалуй, не помешает разыграть небольшой психологический этюд, подумал он. Допустим, выясняется, что они не те, кем кажутся…

№ 07 «Сандзю»

Горячий густой воздух, пропитанный запахами раздавленной зелени, ржавчины и смерти. Низкое и твёрдое фосфоресцирующее небо. Светлая безлунная ночь, словно заставленная пыльными декорациями. Всё это он помнил. Здесь он провёл дни практикантской юности и годы профессиональной зрелости. Отсюда бежал, гонимый обидой и яростью, жаждой справедливости и желанием узнать о себе правду. Любую, какая ни есть…

Это было давно, так давно, что уже не имело значения, да – и не с ним, в общем.

Не дожидаясь, когда выползет трап, он соскочил в колючую ломкую траву. Пружинящим шагом обошёл корабль. Тишина и покой. Ни одна смертоносная железка не шелохнулась в кустах. Сдохли все железки.

В траве притихли пичуги. Зверьё затаилось. Всех их напугал корабль, с душераздирающим кошачьим мявом материализовавшийся на поляне, прямо напротив опутанной повиликой бетонной глыбы. А может быть, напугал лесных обитателей вовсе не корабль, а он – видящий в темноте, ощущающий биение самого крохотного сердца?

Неподалёку текла большая река. Всё ещё загромождённая ржавым железом, она сбегала с восточного склона гигантской котловины и поднималась по западному. Он спустился к воде, присел на корточки, зачерпнул широкой ладонью, медленно вылил обратно. Вода фонила. Видимо, где-то грунтовые воды размыли склад радиоактивных материалов. Что ж, удивляться не приходится. На про́клятой этой планете не изменилось ничего. Несмотря на возню тех, кто вот уже почти сотню лет пытается сделать эту клоаку хоть немного чище. Смешно вспомнить, но ведь когда-то он был одним из них!

Он выпрямился, оглянулся на корабль. Маленький звездолёт класса «турист» уже слился с окружающим пейзажем. Сработали маскировочные механизмы. Теперь постороннему глазу ни за что не отличить это чудо инопланетной техники от причудливого остова какой-нибудь здешней безжизненной машинерии. Можно было не опасаться, что из зарослей высунется ходячее чучело в клетчатом комбинезоне и влепит в борт заряд гранатомёта.

Потерять корабль не хотелось. И не потому, что он боялся здесь застрять. Не юнец всё-таки, знает, куда пойти и к кому обратиться за помощью, но у него другие планы, требующие полной автономии. Впрочем, спроси его сейчас: какие именно? Не сумеет ответить. Не было у него слов, которыми он мог бы сформулировать свои намерения – только смутно осознаваемая цель и чёткий алгоритм действий. Как у автомата с программой полного цикла. По завершении которой полагается самоликвидироваться. Точнее – в завершение.

Всё – пора!

Он вытер ладонь о скользкую ткань стандартного туристического комбинезона, плавными прыжками понёсся вдоль берега. На запад. Вверх по склону котловины, которая на самом деле была равниной. Через полчаса он выбежал на древнее, в рытвинах, залитых ржавой водой, бетонное шоссе. Прибавил ходу, перепрыгивая через гнилые стволы поваленных деревьев, огибая железные чудища, застрявшие на перекрёстках, не обращая внимания на желтоватые огоньки, тлеющие в окнах ветхих придорожных строений. Всё равно живущие в них человекоподобные существа не могли разглядеть его. Для них он был только вихрем в затхлом горячем воздухе летней безветренной ночи.

К исходу ночи он достиг города, смрадного скопления лачуг, дымящих труб и клокочущих дрянными движками транспортных машин, но не стал углубляться в его улицы. То, что он искал, находилось ниже города. В искусственных пещерах некогда красивых подземных станций, в длинных тоннелях, где сгрудившиеся составы намертво прикипели к рельсам. Здесь, в бывшем метрополитене, обитала вторая разумная раса этой несчастной планеты. Когда-то он очень ею интересовался, бредил контактом с мыслящими киноидами, искал пути к взаимопониманию. Теперь же ему был нужен только один «псина-сапиенс».

Старый друг…

Предатель…

Вентиляционная шахта почти вся забита мусором и палой листвой, но гнилой ветерок, потягивающий из чёрных её глубин, свидетельствовал, что проход есть. Прыжок, приземление на мягкую прелую кучу и быстрое скольжение вниз на спине. Скольжение в кромешной тьме. Полусогнутые ноги с размаху ударяются обо что-то твёрдое. Инерция бросает его вперед. Он успевает сгруппироваться, перекатиться через голову и оказаться на ногах на мгновение раньше, чем могучие челюсти смыкаются у него на горле.

Разочарованный промахом голован отскочил к стене, издевательски загукал, пружинисто приседая на могучих лапах.

– О лохматые древа, тысячехвостые, затаившие скорбные мысли свои в пушистых и тёплых стволах! – нарочито громко произнёс пришелец. – Тысячи тысяч хвостов у вас и ни одной головы!

Голован в ответ разразился длинной серией щелчков. Ему ответили из тьмы тоннеля справа и слева. Подземные жители, умеющие покорять и убивать силою своего духа, возникали из глубины заброшенного метрополитена бесшумно, как призраки, пришелец отчётливо видел их и слышал биение их сердец. Как никто знал он, насколько они опасны, но ему не составило бы труда справиться с ними всеми.

Голованы окружили незваного гостя плотным кольцом, которое расступилось лишь для того, чтобы пропустить седого как лунь, матерого своего собрата. Стараясь сохранять достоинство, хотя лапы его тряслись и подгибались от старости, патриарх приблизился к пришельцу, по-собачьи уселся, воздев лобастую голову.

– Ты пришёл, – произнёс голован по-русски. В его устах это прозвучало как нечто среднее между вопросом и утверждением.

– Да, Щекн-Итрч, – отозвался пришелец.

– Зачем? Льву Абалкину больше нет дела до народа Голованов.

– Я не Лев Абалкин. Лев Абалкин убит людьми.

– Ты – не человек, – то ли констатировал, то ли просто согласился голован Щекн-Итрч. – Народу Голованов больше нет дела до народа Земли. Народ Земли не вмешивается в дела народа Голованов. Народ Голованов не вмешивается в дела народа Земли. Так было, так есть и так будет.

– Я пришёл говорить не о делах народа Земли, – так же монотонно проговорил пришелец. – Я пришёл говорить не о делах народа Голованов. Я пришёл говорить с тобой, Щекн-Итрч.

Патриарх чуть повернул облезлую от старости морду, несколько раз щёлкнул редкозубыми челюстями. Остальные голованы как один снялись с места и канули в безвидности тоннеля.

– Говори! – потребовал Щекн.

– Меня интересует лишь одно, Щекн-Итрч, – сказал пришелец. – Что заставило тебя предать своего друга и учителя Льва Абалкина?

Голован помотал массивной головой.

– Я не предавал Льва Абалкина, – отозвался он. – Лев Абалкин умер раньше, чем был убит людьми. На реке Телон я говорил не с Львом Абалкиным. Я говорил – с тобой.

Пришелец усмехнулся. В рассеянном мерцании опалесцирующей плесени на стенах блеснули его ровные белые зубы.

– Ты ошибаешься, киноид, – сказал он. – На реке Телон с тобой говорил Лев Абалкин. Ты предал своего друга и учителя, Щекн-Итрч, но я пришёл не затем, чтобы укорять тебя. Я пришёл, чтобы сообщить добрую весть. Прежде, чем у зачатых в эту ночь голованов отпадут перепонки между пальцами, народ Земли навсегда покинет Вселенную. Никто больше не помешает твоему племени занять подобающее ему место.

Старый боевой конь при звуках трубы…

До сих пор вздрагиваю, вспоминая о том летнем вечере.

Я лежал брюхом кверху у себя на дачной веранде и в который раз перечитывал «Пять биографий века». Шустрые киберы подстригали газон. Пахло свежеполитой травой. Мягко светило закатное солнце. На горизонте тянулись ввысь громады тысячеэтажников Свердловска, но мысленно я видел совсем иную картину: ночное беззвёздное небо, зелёный ломтик луны, чёрную стену леса и тёмные узкие вдавлины на белом прибрежном песке.

Маргариту Логовенко долго и тщательно искали. Даниил Александрович лично летал на Пандору, принимал участие в прочёсывании джунглей. Историю таинственного исчезновения его супруги П. Сорока и Э. Браун завершают обнаружением на берегу горячего озера защитного комбинезона, аккуратно сложенного возле егерских ботинок, карабина с патронташем, да ещё – цепочки узких следов, уходящих в накрытое шапкой тумана озеро. При этом они объясняют случившиеся с Ритой Сергеевной, как ее называли на Белых Скалах, банальным несчастным случаем. Дескать, решила искупаться и утонула. А то, что не было найдено тело, так на Пандоре, густо населённой самыми разнообразными падальщиками, никогда не находят никаких тел. Логика уважаемых исследователей практически безупречна. Рита Сергеевна проводила немало времени на лесной биостанции, изучая местную флору и фауну. И нередко совершала одиночные вылазки. Неудивительно, что и в тот роковой день она, никому ничего не сказав, в одиночку отправилась в джунгли и не вернулась. Однако обычно дотошные в деталях сотрудники группы «Людены» напрочь проигнорировали одно немаловажное обстоятельство.

На берегу горячего озера были обнаружены следы не только Риты Сергеевны, но и множество других отпечатков босых женских ног, по всей видимости, принадлежащих аборигенкам. Складывалось впечатление, что Рита Сергеевна попросту разделась и ушла в озеро. Утонула? А может, превратилась в русалку? Вопрос далеко не праздный, но П. Сорока и Э. Браун не утруждали себя сколь-нибудь серьёзным его рассмотрением, придя к довольно поверхностному выводу, что именно трагическая гибель жены подтолкнула Даниила Александровича Логовенко к тому, что много лет спустя назовут Большим Откровением.

Я не присутствовал, но очень хорошо всё это себе представляю. База аварийщиков в Стране-Оз-на-Пандоре. Оперативная диспетчерская. Несчастные глаза совсем ещё зелёного Базиля Неверова. И обычно румяное – кровь с молоком, – а в то мгновение такое потерянное лицо Дани Логовенко, которому только что сообщили, что надежды больше нет и поиски, ввиду их абсолютной бесперспективности, прекращены.

В моей коллекции нет записи об этом происшествии, хотя ему самое место среди других легенд Пандоры, которые бывалые старожилы-охотники, понизив голос до степени таинственной многозначительности, рассказывают вновь прибывшим за стаканом доброго местного «альмондино». Но все, что связано с именами дорогих мне людей, не повод для отстраненного любопытства. И без того стоит дать слабину, как злобные псы воспоминаний норовят вцепиться в мою старческую душу, и на глаза наворачиваются невольные слёзы.

Присущая всем старикам способность с лёгкостью переходить из состояния «грежу наяву» к состоянию «грежу во сне», сыграла со мною недобрую шутку. В какой-то момент я осознал, что вижу некий расплывчатый силуэт, показавшийся на опушке недальнего леса. Завиток тумана, решил я. Короткое уральское лето было уже на исходе. Вечерами заметно холодало, и ночные туманы всё чаще поднимались с реки. Однако в этом завитке было что-то неправильное. Он походил на маленький дымный смерч, стремительно пересекающий набухшую росой поляну.

Признаться, у меня ёкнуло где-то под сердцем. Поймите меня, одно дело коллекционировать аномальные явления, другое – сталкиваться с ними нос к носу. Совершенно некстати я подумал о белой фигуре, вещавшей от имени сообщества Странников на планете Тисса. Только потусторонних посланцев мне не хватало! Ведь я уже давно не властен организовать производство святой воды в промышленных масштабах…

Моему коту Каляму, до того мирно дремавшему у меня на коленях, видимо, передалась моя тревога. Он вопросительно муркнул. А когда я вскочил из шезлонга, несчастный котяра брякнулся об пол и заблажил обиженно, но мне стало не до него, я не мог оторвать взгляда от призрачной фигуры, чьи очертания становились всё отчетливей.

Солнце зашло, и сумерки воцарились в окрестностях дачного посёлка. Чёрные птицы бесшумно вспорхнули над поляной. Мирные вечерние голоса соседей утонули в сгущавшейся тишине. От реки тянуло сыростью, и я невольно поёжился. Белая фигура приближалась. Теперь я видел, что это женщина. Она плыла, почти не касаясь босыми ногами росистой травы, но серебристый след всё равно стлался за нею. К немалому своему смущению, я сообразил, что женщина совершенно нагая. Первым моим порывом было сорвать купальный халат, забытый на перилах веранды, и накинуть на эти белоснежные, почти хрустальной прозрачности плечи, но я будто окаменел.

Таинственная незнакомка легко взбежала по ступенькам крыльца, откинула с лица волну чёрных с прозеленью волос и дерзко посмотрела мне в лицо.

Глаза у неё были белыми, как у варёной рыбы.

Я невольно отшатнулся.

– Рита, ты?

– Да, Максик, это я, – отозвалась она глухим голосом, от которого меня пробрала дрожь.

– Постой… но как ты здесь оказалась? Прошло столько лет и…

– Вы меня не нашли, – проговорила она, словно сдерживая стон. – А мне было так одиноко и холодно, Максик… Эти озера только сверху горячие, а у самого дна они ледяные… Тьма и холод. И тяжесть. Посмотри, Максик, как измочалило мою грудь…

Рита Сергеевна шагнула вперёд, разводя руки, будто собиралась заключить меня в объятия. И я увидел отвратительные зелёные пятна на её белой, как алебастр, груди.

– Подожди, Рита, – пробормотал я, не в силах отвести глаз от этих пятен. – Я сейчас вызову «Скорую»… Это так здорово, что ты вернулась… Тебе помогут, обязательно помогут…

Она хрипло рассмеялась.

– А кто поможет тебе, Максик?! – шепеляво осведомилась она. – А хочешь – я?!

– Ты? – удивился я. – Чем же?

Мне показалось, что ирония в разговоре с призраком спасительна для рассудка.

– Ты уже стар, Максик, – продолжала она. – А ведь был таким красавцем. Все киевские дивчины были от тебя без ума… Даже – я.

– Ошибаетесь, госпожа русалка, – произнес я со всем доступным мне сарказмом. – Мы с вами не были знакомы.

– Это ничего, – отозвалась русалка и одним неуловимым движением приблизилась ко мне вплотную. – Вот и познакомимся… поближе…

Она облизнула синюшные губы разбухшим языком. На меня дохнуло горячим запахом пандорианских озёр – щами пополам с тиной. Я отстранился, но поздно – белые русалочьи руки… нет, жёсткие озёрные водоросли оплели меня, не давая вздохнуть. Я схватил исчадие ада за плечи, чтобы неделикатно отпихнуть. Панически орал Калям.

– Иди ко мне, милый, – шипела русалка. – Согрей меня… И ты будешь жить веччччно…

Силы покидали меня, я задыхался.

И вдруг резкий видеофонный звонок разбил кладбищенскую тишину.

Русалка, утратившая всякое сходство с Ритой Сергеевной, вздрогнула, отпрыгнула, заколыхалась, как студень, и обрушилась на пол водопадом холодной озерной воды…

Звонок продолжал наяривать. Не разлепляя век, я наугад ткнул в клавишу соединения.

– Здравствуй, Максим!

Сухой, надтреснутый, не побоюсь этого слова, старческий голос окончательно вернул меня из туманных пропастей кошмара к солнечной действительности летнего утра.

– Приветствую тебя, Корней, – пробормотал я. – Как говорится, сколько лет, сколько зим…

– Максим, звоню тебе, потому что, полагаю, только ты сможешь честно ответить мне на один вопрос.

– Слушаю тебя.

– Ты, конечно, тоже посвящён в тайну моей личности. Только не говори, что ты, бывший сотрудник КОМКОНа-2, ничего не знаешь.

Вот те раз…

– Да, Корней, я знаю о тайне твоей личности.

– Тогда я задам тебе этот вопрос… – Он помолчал, видимо, собираясь с духом. – Я был единственным «найдёнышем» или есть и другие? И если есть, то где они сейчас?

– С чего это тебя вдруг стали посещать такие мысли? В столь почтенном возрасте! Конечно, ты был один, – бодро солгал я.

– Уж и не знаю, кому верить, – произнёс Корней загадочную фразу.

– Что-нибудь случилось, Корней?

– Слушай, Максим, – сказал он, игнорируя мой вопрос. – Вам с Сикорски не приходила в голову такая не слишком сложная мысль, что нет и не было никогда никаких Странников?.. А есть и пребудет вовеки великий закон неубывания энтропии. Закон, препятствующий превращению человечества в сверхцивилизацию…

Я не успел ничего ответить. Яшмаа прервал контакт.

«Так, – подумал я. С чего это ему понадобилось в такую рань тревожить тень покойного Сикорски? И с какой стати нашего подкидыша-союзника стали интересовать „другие“?»

В воздухе явственно запахло серой, но я в тот момент ничего не почувствовал.

К 228 году девятеро из подкидышей всё ещё жили за пределами Земли, ничего не зная о других «близнецах». Все уже были в солидном возрасте (под 90 лет), но оставались здоровы духом и крепки телом. Корней Яшмаа (№ 11, значок «Эльбрус»), например, постоянно проживал у себя на вилле «Лагерь Яна» в приволжской степи, неподалеку от Антонова. Бывший прогрессор посвятил себя написанию истории Гиганды.

Мне же всё время не давала покоя одна мысль. Ведь кто-то же подбросил человечеству эти эмбрионы? Хотя подбросил – слишком громко сказано. Вероятность обнаружить саркофаг-инкубатор в беспредельном Космосе на безымянной планете в системе ЕН9173 была ничтожно мала. И тем не менее он был обнаружен.

Долгое время я размышлял над трагической судьбой Льва Абалкина и Рудольфа Сикорски, хотя с того страшного дня прошло уже более полувека. Время от времени я спрашивал себя: а может, прав был покойный Сикорски, спустив тогда курок? Сейчас многие уже подзабыли об этой истории и, видимо, мало кто помнит, что загадочное и необъяснимое исчезновение тела Льва Абалкина из закрытого, герметичного помещения криохранилища, куда имели доступ лишь сам Экселенц, Комов и тогдашний президент сектора «Урал – Север» Атос-Сидоров, подтвердило самые худшие опасения.

Все службы КОМКОНа-2 были приведены в состояние «боевой готовности» по программе «Зеркало» (глобальные строго засекреченные маневры по отражению возможной агрессии извне). Все ждали неминуемого вторжения Странников. Но шли годы, ничего особенного не происходило, и вся эта история постепенно сошла на нет. Но ни тогда, ни сейчас у меня в голове не укладывалось: зачем сверхцивилизации вообще были нужны такие «сложности»? Хранить эмбрионы кроманьонцев десятки тысяч лет только для того, чтобы подбросить их человечеству. А затем, путем запуска некой вельзевуловой программы, превратить прекрасных людей в «зомби», которые, сметая всё на своём пути, будут пытаться воссоединиться с «детонаторами»? Было во всем этом не только нечто страшное и жестокое, но и бессмысленное.

Иногда я очень хорошо понимаю Сикорски.

И самый главный вопрос, мучивший меня все эти годы: а что бы произошло в случае воссоединения «подкидыша» с «детонатором»? Если это действительно детонатор… На этот вопрос не было ответа ни у кого. Но потенциальная возможность подобного развития событий всё ещё не исключалась. Десять «подкидышей» жили и здравствовали, а «детонаторы» все ещё лежали в Музее Внеземных Культур. Кроме того, мы до сих пор не знаем, что же стало с населением планеты Надежда, выведенным через нуль-порталы в неизвестном направлении. А то, что мы знаем, отнюдь не внушает оптимизма. Время показало, что опасения оказались не напрасными. Почти полвека я нёс тяжесть этой тайны на своих плечах, и только трагические события августа 230 года освободили меня от неё.

Сейчас, когда «история „подкидышей“» перестала быть секретом и после известных событий превратилась в достояние широкой общественности, можно уже сделать вполне определённые выводы:

Мы приняли люденов за Странников, вернее мы приписали качества люденов Странникам, но мы ошиблись. Незаметно произошла некая подмена понятий. Людены это не Странники. А Странники это не людены. Людены – это порождение нашей собственной цивилизации, и Странники тут ни при чём. О люденах мы знаем достаточно много. Что на самом деле стояло за мифом о Странниках, мы не узнаем, пожалуй, никогда.

Тем не менее до этих событий спецотдел КОМКОНа-1 продолжал наблюдение за «подкидышами». Работа эта была довольно рутинная. «Подкидыши» ничем особенным себя не проявляли. Жили, работали, как все нормальные люди. Следует лишь отметить тот факт, что все они довольно равнодушно отнеслись к Большому Откровению, и вообще, похоже, всё это прошло как-то мимо них. Что тоже было довольно странно.

Я отложил книгу и не слишком вежливо спихнул на пол Каляма, разнежившегося на моих коленях. Нарастающее беспокойство снедало меня.

– Не сердись, Калямушка, – пробормотал я в ответ на его жалобное мяуканье. – Мне нужно отлучиться. Ненадолго…

Калям понимающе зыркнул на меня чудными своими глазами и принялся вылизывать антрацитовую шёрстку. Мир был восстановлен.

Я велел домашнему киберу вовремя покормить кота и побрёл переодеваться.

По старой комконовской привычке свой глайдер я держал на открытом месте, чтобы он непрерывно подзаряжался. Машина у меня старая, проверенная временем, стартует мягко, мгновенно набирает скорость. Конечно, сегодня она смотрится забавным анахронизмом, вроде флаера Бадера, который я видел во время нашей последней встречи. Правда, у моего глайдера нет этих дурацких шишечек на корме и уродливых щелей визиров. Всё равно в большинстве своём нынешние землежители предпочитают величественные псевдогравы, и главным образом потому, что на них можно сколько угодно навешивать разнообразные «рюшечки» и «примочки». И что характерно, ходовые качества псевдогравов при этом не снижаются! Глайдеры в этом смысле гораздо более капризные машины, но в моём возрасте не изменяют старым привязанностям.

Сверкая мятыми боками, обгоняя ленивые облачные стада, моя машинка мигом домчала меня до окраин Свердловска, утопающих в весенней зелени. Над ней возвышались новые небоскрёбы, которые представляли собой квазиживые организмы – достижение эмбриомеханики начала XXIII века. Небоскрёбы эти умели расти, образовывать по заданной программе новые жилые помещения и целые комплексы и убирать ненужные. Жизненные процессы в них напоминали процессы, протекающие внутри деревьев. Небоскрёбы поглощали все виды энергии из окружающей среды, очищали атмосферу от пыли и загрязнений, насыщая её кристально чистым воздухом.

Я оставил далеко позади эти архитектурные шедевры и мчал, и мчал дальше, приближаясь к центральной части мировой столицы. Слева поднимался золотистый от утреннего солнца ячеистый купол Форума, чуть поодаль справа двумя огромными белыми крыльями устремлялось ввысь здание Управления Космофлота, рядом, на площади Звезды, был виден светло-серый куб Музея Внеземных Культур, а ещё дальше – составленное из сверкающих параллелепипедов, увенчанных полусферами с козырьками посадочных площадок, здание КОМКОНа-1. «Империя» Геннадия Комова.

Вестибюль встретил меня сумеречной прохладой. Приглушённо светились потолочные панели, в нишах с бюстами героев минувших столетий пестрели живые цветы. Пол мягко пружинил под ногами. Я двинулся вдоль ряда бюстов, кивая им, словно живым. Многих из этих людей я знал лично. Глубоко уважал всех. Некоторых – любил… Юрковский, Крутиков, Дауге, Быков, Сикорски, Бадер, Горбовский, Сидоров – не люди даже – эпоха! И какая эпоха! В какие бы дали ни устремлялось человечество в будущем, никогда ему не достичь уже ТАКОГО размаха и не выдвинуть из своих рядов ТАКИХ людей.

Впрочем, наверное, это старческое брюзжание…

Занятый этими элегическими размышлениями, я не сразу обратил внимание, что в Большом КОМКОНе пустовато. Признаться, я не был здесь с момента моей отставки. Если мне не изменяет память, в том, далёком уже 205-м, в «империи Комова» кипела жизнь. Огромные информационные дисплеи непрерывно выбрасывали колонки оперативной информации, то и дело опускались и поднимались кабинки лифтов в прозрачных стволах, диспетчеры объявляли по громкой связи о начале совещаний. В кафетериях лились рекою безалкогольные напитки и полыхали жаркие споры. Униформа, легкомысленные наряды, диковинные хламиды. Прогрессоры, контактёры, инопланетяне. Куда всё подевалось?

Разумеется, совсем уж безлюдной «империю Комова» и сейчас не назовёшь. То и дело попадались стайки молодых людей в незнакомой форме, сосредоточенно снующих между отделами. В кафетерии на первом этаже я заметил парочку семи-гуманоидов из системы Сириуса В. Облепив высокие бокалы пластинчатыми пальцами, инопланетяне цедили через соломинки зеленоватую жидкость, увенчанную шапкой жёлтой пены, и подслеповато щурились на экран К-визора, где демонстрировалась какая-то мультяшка. В распахнутом проёме, который вёл в отдел технического обеспечения, я увидел четвёрку молодцев, занятых делом. Техники сидели на корточках у развороченного нутра некого эмбриомеханизма и тыкали в него молекулярными паяльниками. Эмбриомеханизм вздрагивал.

М-да, негусто для организации, занятой штурмом Галактики…

Всякий, кто впервые попадал в левое крыло здания Большого КОМКОНа, нередко в недоумении замирал у таблички с лаконичной аббревиатурой ГСП. Ведь каждый образованный в области космической истории человек знал, что Группа Свободного Поиска расформирована много лет назад. Слишком много было бессмысленных жертв и совершенных гээспэшниками необратимых поступков. В конце концов Мировой Совет принял решение отказаться от одиночных разведывательных экспедиций в пользу флотилий. Нашлись, правда, остроумцы, утверждающие, что человечество даже в этом следует по стопам Странников, которые, как известно, предпочитали бороздить галактические просторы целыми армадами. Как бы там ни было, отдел в левом крыле архитектурного колосса в центре Свердловска не имел никакого отношения к приснопамятной Группе Свободного Поиска. Теперь эта аббревиатура обозначала группу слежения за «подкидышами» – всё, что осталось от некогда многочисленного КОМКОНа-2. Печальная тень Рудольфа Сикорски ещё витала над этими коридорами, но ни один постоянный сотрудник новой ГСП не принимал непосредственного участия даже в событиях 199 года, не говоря уже о легендарной эпохе правления Экселенца. Я числился консультантом группы слежения, но должность сия была чистой воды синекурой.

Я шёл по коридорам ГСП, величественно кивал на приветствия молодых, совершенно незнакомых мне сотрудников, отмечая опытным глазом их сосредоточенность и деловитость. Атмосфера мне нравилась. Она напоминала о годах моей собственной службы в КОМКОНе-2 и вызывала лёгкую ностальгию. Я остановился возле двери с замысловатым иероглифом из нержавеющей стали. Для непосвященного сия скрижаль не значила ничего, но мне-то было известно, что за нею находится кабинет начальника группы Андрея Григорьевича Серосовина, которого подчинённые даже в глаза называли Андрюшей. Это мне всегда казалось странным, может быть, потому, что я не мог бы даже в страшном сне назвать Экселенца Руди и не представлял, как Тойво, в мою бытность начальником отдела ЧП, обращается ко мне «Максик». Но в нынешние времена всё стало по-другому. Человечество, лишённое эволюционной перспективы, всё больше погружалось в трясину утончённого благополучия. Игры, танцы, маскарады. Самодеятельное творчество. Пикники. Мимолётные влюблённости, кратковременные дружеские связи. Лёгкие, ни к чему не обязывающие отношения. Всеобщая фамильярность. Называть начальника Андрюшей и при этом задумчиво поправлять его замявшийся воротник – было в порядке вещей. Только к нам, старикам, руинам героической и прочих эпох, молодёжь относилась с почтением, сплошь и рядом пронизанным иронией.

Я коснулся входной мембраны, и она меня пропустила. Серосовин-младший был один. И он работал. В кабинете оказалось активированным затемнение, поэтому картинка на голографическом экране нуль-связи была чёткой и яркой.

Над хребтом Смелых восходила ноздреватая, как голова зелёного сыра, луна. В открытое окно опорного пункта влетал ветер, пошевеливая светлыми занавесками. Оперативный сотрудник был настроен благодушно. Появление на мониторе служебной нуль-связи встревоженной физиономии начальства неприятно диссонировало с романтической безмятежностью вечера. Поэтому первыми словами дежурного было:

– Что стряслось, Андрюша?!

– Спишь на посту, блаженный? – поинтересовалось начальство.

– Да ты что! – опешил «блаженный». – Да когда это было!

– Ты мне лучше ответь, Пирс, где твой ноль первый?

Пирс бросил взгляд на монитор слежения.

– Вот дьявол!

– Где он?

– Сейчас проверю… Но клянусь тебе, полчаса назад он торчал у себя в «бусинке»…

– Не клянись, блаженный. Аппаратура врёт.

– Не понял? – изумился Пирс. – Как это – врёт?!

– Не знаю как… Не отвлекайся… Ну! Где он?

– Диспетчерская космодрома отвечает: два часа назад прошёл регистрацию. Рейс «Пандора – Земля».

– Он летит на Землю?.. Очень мило… Ладно, запускаем процедуру номер ноль один.

– Что теперь будет, Андрюша?

– Не знаю, что будет. Надеюсь, ничего дурного. Ладно, до связи.

Экран погас, жалюзи на окнах свернулись. Утреннее солнце затопило спартанскую обстановку кабинета. Серосовин повернулся ко мне. Вскочил.

– Доброе утро, мэтр! Кофе не хотите?

– Здравствуй, Андрюша! – отозвался я. – Нет, кофе не хочу, спасибо. У нас что-то стряслось?

Он пожал плечами, придвинул мне кресло, а сам присел на краешек стола, заваленного кристаллозаписями, К-ридерами, блокноутами и прочими современными канцелярскими принадлежности.

По словам Серосовина, всё началось с рутинной процедуры архивирования данных видеорегистрации. Разумеется, никто и не думал подглядывать за «подкидышами». Никакая гипотетическая угроза человечеству не могла отменить Основного закона. Камеры видеорегистрации отмечали лишь физическое присутствие «подкидышей», которые вот уже много лет подряд не покидали насиженных мест. Раз в месяц начальник ГСП снимал показания камер и приступал к архивированию. Ничто не предвещало проблем. На исходе мая, в день очередной архивации, Андрюша отметил в показаниях камер ВР-01 и ВР-03 разночтения с данными других регистраторов. Судя по ним, подопечные Джон Гибсон, экзобиолог, место постоянного проживания – планета Пандора, и главный планетолог планеты Ружена Ежи Янчевецкий снялись с насиженных мест и отбыли в неизвестном направлении.

В первые мгновения Серосовин не почувствовал ни малейшей тревоги. Ведь отсутствие «подкидыша» по контрольному адресу само по себе ничего не значило. Мало ли какая надобность может возникнуть пусть у пожилого, но физически и душевно здорового человека? Даже старый запрет на проживание «подкидышей» на Земле давно уже утратил силу закона. В таких случаях в действие вступала специальная процедура. Перемещение «подкидыша» отслеживалось, в том числе и спутниковыми системами. А в особых случаях – оперативными сотрудниками ГСП.

Следуя намертво затверженной инструкции, Андрюша потянулся было к рабочему терминалу, дабы задействовать эту самую специальную процедуру, но рука его замерла на полпути. Он понял, что, собственно, было ненормальным в данной ситуации. Камеры видеорегистрации должны были не просто отметить длительное отсутствие подопечных по контрольному адресу, но и поднять тревогу. В случае с исчезновением Гибсона и Янчевецкого они этого не сделали!

К счастью, для таких тугодумов, как я, подумал Андрюша, инструкция разработана на все мыслимые и немыслимые случаи.

Прежде всего он связался с опорным пунктом ГСП на Пандоре. Свидетелем этого разговора я и был.

– Что ты намерен предпринять?

– Первое: задействовать спецпроцедуру в отношении объектов 01 и 03. Второе: усилить наблюдение за другими «подкидышами». Третье: заменить камеры видеорегистрации в местах постоянной дислокации всех объектов, – доложил Серосовин.

– Хороший план, – одобрил я, и добавил: – Не переживай, Андрюша. Одномоментное желание двух наших подопечных покинуть насиженные места вполне укладывается в разряд случайных совпадений. Сбои в работе регистрационных камер тоже недотягивают до ЧП. Поверь моему опыту, в нашей работе бывает и не такое. Соберись! Примкнуть багинеты! Или что там полагается примыкать?..

Изрыгнув эту банальность, я покровительственно похлопал сына своего давно умершего друга по плечу и с достоинством, как пресловутый граф, удалился. И невдомёк мне было, старому идиоту, что вижу Андрюшу в последний раз и что по легкомыслию своему я выпустил из рук первые звенья цепочки событий, которые привели к трагедии на площади Звезды.

№ 08 «Руна Одал»

Прошло двести сорок лет, и, кроме старинного памятника в конце аллеи венерианских клёнов, мало что напоминало теперь о легендарной эпохе покорения Урановой Голконды. Опалённый природным атомным взрывом, наполовину погружённый в оплавившийся камень вездеход и скромная, но точная надпись на постаменте. Вот, пожалуй, и всё. Да и сама Голконда давно выработана до дна и тщательно обезврежена. И теперь на её месте плещется море. По ночам в нём отражаются огни Венусборга, а днём – белые облака и ослепительно-жёлтое солнце.

У памятника назначали свидания влюблённые. Поэтому никто не удивлялся высокому, стройному, на вид тридцатилетнему мужчине, который маялся у постамента с букетом солнечников. Над кронами клёнов прошёл флаер. Налетевший ветер рванул тёмные волосы мужчины, цветы в его руках укоризненно покачали рыжими вихрастыми головками. Флаер выпустил шасси, коснулся ими стекломассовой плитки, устилавшей аллею, взвизгнул шинами и замер. Спектролитовый колпак раскрылся, как бутон, и на землю сошла немолодая, но хорошо сложённая черноволосая женщина в светлом открытом платье. Мужчина поспешил ей навстречу.

Церемонный поклон. Без кокетства, как должное, принятый букет. И они медленно двинулись вдоль аллеи, удаляясь от тёмной громады памятника, в сторону набережной. Человек посторонний, провожая взглядом эту пару, мог решить, что её манит морской зелёный простор, далёкие чёрные горы и белый город в окаймлении оранжевых пальм, полукольцом охватывающих залив. Человек внимательный мог заметить некоторое сходство между мужчиной и женщиной. А человек, склонный к праздному фантазированию, вообразить, что стал свидетелем трогательного свидания пожилой матери с молодым сыном. Но даже человек, обладающий самой буйной фантазией, не мог бы представить, что эти люди – близнецы, родившиеся в один день, почти девяносто лет назад.

Нильсон осторожно взял правую руку женщины младенчески нежными пальцами, показал на родинку на локтевом сгибе.

– Руна Одал, – сообщил он. – А у меня – Косая звезда… Не правда ли, уникальные отметины, Светлана?

– Уникальные, Томас, – согласилась она. – Как и та история, которую ты мне вчера рассказал… Похожую на страшную сказку.

– Но ведь ты мне веришь?

– Не тебе, а данным генетического анализа, – отозвалась Светлана. – Прости, но я исследовала твой волос у себя в лаборатории… И как бы дико это ни звучало, мы и в самом деле близнецы. Родные брат и сестра.

Нильсон улыбнулся.

– Это ты хорошо придумала, сестричка, – сказал он. – К чему долгие разговоры, призывы поверить в несусветное, когда есть надёжные, веками проверенные методы…

– И что нам со всем этим делать, братец?

– Сейчас я не могу тебе сказать, – помедлив, ответил Нильсон. – Уверен, нас объединяет не только родство, но и некая общая цель. И она требует, чтобы все мы собрались на Земле. Быть может, тогда мы поймём, в чём она заключается…

– Звучит весьма торжественно, Томас, – откликнулась Светлана. – А если без патетики?

– Если без патетики… – сказал он. – Не нужно питать иллюзий, сестричка. Нас воспитали людьми. Мы выглядим как люди, едим, пьём, спим… Думаем… Но это лишь маска. На самом деле мы – не они.

– А кто же? Инопланетяне? Агенты Странников?

Нильсон усмехнулся.

– Это было бы слишком просто, – проговорил он. – Мне кажется, что мы персонификация некого природного процесса… функция… флуктуация… Не знаю… Бессмысленно размышлять об этом, используя обычный человеческий мозг… Да и мучительно…

– Ты побледнел, Томас, – встревожилась Светлана. – Оставим эту тему… Функция не функция, цель не цель, в одном ты прав: нам следует собраться вместе и всё обсудить. Не обязательно – на Земле. Можно и здесь, на Венере. Например, на южной полярной биостанции. Там хорошо. Красные леса, зелёные озёра. Странное, но совершенно безобидное зверьё. И там нам никто не помешает.

– На Земле! – отрезал Нильсон. – ОНИ! – Он показал туда, где прибой разбивался о волноломы под набережной белого города. – Они приложили столько усилий, чтобы мы никогда не собрались именно на Земле! Следовательно, наш долг поступить так, как они НЕ ХОТЯТ!

– Хорошо, хорошо… Не волнуйся, – тоном психотерапевта проговорила Светлана. – Так и поступим… Правда, в твоих словах есть противоречие. Если мы не люди, как ты утверждаешь, то какой смысл что-то доказывать существам, нам решительно чуждым?

Нильсон понурился.

– Я не знаю, Светлана… – пробормотал он сквозь зубы, будто испытывал сильную боль. – Нет ответов.

– В таком случае не следует себя мучить понапрасну. Уверена, всё не так страшно, как тебе представляется. Встретимся, обсудим, придём к какому-нибудь решению… В конце концов, мы прожили среди людей большую часть жизни и никогда не чувствовали ни малейшего притеснения… Во всяком случае, я ни разу не сталкивалась ни с чем подобным…

– Возможно, что ты и не чувствовала, – отозвался Нильсон. – Но не забывай об убийстве Льва Абалкина, о гибели Эдны Ласко, о моей гибели, наконец… Прямо или косвенно, но в этих смертях виноваты ОНИ!

– Да, да, ты прав… – задумчиво проговорила Светлана и добавила решительно: – Знаешь что?! Полетим к нам!

– Куда это «к вам»?

– В университет.

– И что я там буду делать?

– Я тебя исследую.

– Я не подопытный кролик и не больной, чтобы меня исследовать, – хмуро отозвался Нильсон.

– Не говори ерунды! – сказала она. – Сфера моих профессиональных интересов – антропология. И если ты и в самом деле неоантроп в чистом виде, мне не помешает снять твои параметры, братец.

– Сними эти параметры с себя самоё, сестричка, – парировал Нильсон. – Ведь ты убедилась, что генетически мы идентичны…

– В том-то и дело, что себя я давно изучила, – откликнулась Светлана. – Кто я в антропологическом смысле, мне известно. Поэтому я так легко поверила в твою страшную сказку. А вот полных биопараметров мужской особи неоантропа мне видеть не приходилось… Не артачься, братец, помоги сестрице в работе.

– Хорошо, – нехотя согласился Нильсон. – Летим.

Светлана улыбнулась ему и направилась к флаеру. Нильсон последовал за ней. Едва они устроились в двухместной кабине, Светлана запустила двигатели. Чуть приседая на амортизаторах, флаер покатил вдоль аллеи, набирая скорость. Мягкий толчок, и земля резко ушла вниз. Мелькнула опалённая броня героического вездехода. Ярко-красные кроны клёнов слились в две алые полоски. Прибрежные кварталы Венусборга, утопающие в тропической зелени, легли под крыло.

Одной рукой удерживая штурвал, другой Светлана подобрала с пульта гарнитуру.

– Алло, Семён! – заговорила она в микрофон. – Постникова говорит… Готовь свою бандуру… Да, полный комплект. Везу совершенно уникальный экземпляр… – Она подмигнула отражению вытянувшейся физиономии Нильсона в зеркале заднего вида. – Зачем тебе знать, где я его раздобыла, Сеня?.. Мой хороший знакомый. Весьма отзывчивый человек… В общем, я рассчитываю на твою расторопность, дружок…

Светлана положила гарнитуру на место.

– Не сердись, Томас, – сказала она. – Семён, мой младший научный сотрудник, обожает чёткость формулировок. Скажи я, что везу одного человека, он бы засыпал меня уточняющими вопросами.

Нильсон отмолчался. Светлана попыталась уловить его взгляд в зеркале. Ей почудилось, что в кабине появилось какое-то марево, отчего отражение получалось нечетким, колеблющимся.

– С тобой всё в порядке, братец?! – встревожилась Светлана. – Томас! Ты меня слышишь?!

Вместо ответа раздался негромкий хлопок, и невесть откуда взявшийся в герметичной кабине горячий ветер рванул чёрные, без единого проблеска седины, волосы Светланы Постниковой.

№ 09 «Трезубец»

Водопад низвергался с немыслимой высоты. Разбиваясь о множество уступов, он достигал реки широким веером мельчайших брызг. Неудивительно, что над каньоном стояла вечная радуга: солнечная – днём, и лунная – ночью. Точнее – трёхлунная. Ради такого зрелища стоило проплыть на каноэ четыре километра, лавируя между отвесными извилистыми стенами, разукрашенными цветными напластованиями семимиллиардной каменной летописи. Тем более что экскурсовод в надвинутой на глаза поношенной ковбойской шляпе знал эту летопись назубок.

Исидор Тяжельников, неутомимо работая веслом, сыпал названиями геологических эпох, перечислял редкие ископаемые, не забывая упомянуть имена первооткрывателей. А экскурсанты, сидевшие тише воды ниже травы, почтительно внимали его речам, да разевали рты, когда Тяжельников небрежным хозяйским жестом указывал на завиток исполинской раковины, проглядывающий сквозь монолитную толщу.

Только один экскурсант оставался равнодушен к сказаниям геологического аэда. Рослый длинноволосый мужчина с узким лицом североамериканского индейца не вертел послушно головой, не ахал восхищённо, потупив взор, сидел он на кормовой банке, опустив мосластую длань в красноватую воду, просеивая её между пальцами.

– Обратите внимание на этот пласт, – вещал Тяжельников. – Характер его трансгрессии свидетельствует о катастрофическом происхождении данного залегания. Образовалось оно на верхней границе так называемой эпохи Маренго, любопытнейшего периода в геологической и не только истории Редута. Как вам должно быть известно, именно в эпоху Маренго появились предки бицефалов… – Он коротко хохотнул. – Прошу не путать со знаменитым Буцефалом… Бицефалы – вторая разумная форма жизни на Редуте. Просуществовала около миллиона лет, наибольшего расцвета достигла примерно за две тысячи лет до своего исчезновения… Впрочем, о бицефалах вам гораздо более квалифицированно расскажет профессор Бауэр, когда мы вернёмся на базу… А теперь я прошу, друзья, обратить внимание на эту великолепную окаменелость…

Тяжельников вцепился могучими руками в каменный выступ и затормозил каноэ, несколько экскурсантов принялись ему помогать – течение реки в каньоне было не быстрым, но упорным. Индеец присоединился к помощникам. Экскурсовод поблагодарил и приступил к рассказу о причудливом образовании, напоминающем скелет колоссальной радиолярии.

На закате, когда погасла солнечная радуга в водопаде, каноэ причалило к пристани научной колонии. Зажглись жёлтые фонари вдоль набережной. Из кафе долетала музыка. Гуськом взбирались на небосвод луны. Экскурсанты цепочкой потянулись к белым домикам, ласточкиными гнёздами примостившимся на широких уступах скалистого берега. Экскурсовод задержался на пристани, любуясь тройной лунной дорожкой на маслянистой глади реки.

– Улетели за тридевять парсек, – сказал кто-то у него за спиной, – а всё так же любуемся самым банальнейшим зрелищем на свете. Ну разве что с добавкой двух лишних лун.

Тяжельников обернулся, посмотрел исподлобья на нежданного собеседника. Индеец подошёл и встал рядом.

– Возможно, – проговорил Тяжельников. – Но мне это зрелище не надоедает вот уже…

– Семьдесят лет, – завершил за него Индеец.

– Я вижу, молодой человек, вы хорошо осведомлены о моей биографии… Да, я здешний старожил… Довелось, знаете ли, быть среди если не первооткрывателей, то уж точно – первоисследователей… Прилетел и остался. И не жалею. После Земли Редут лучшая планета во Вселенной… Простите старику эту романтическую чепуху…

– И вы никогда не скучаете по Земле?

– Нет… Я её почти не знаю… Родился, учился, готовился к космическим экспедициям… С двенадцати лет не думал ни о чём другом… Смешно, но порой мне кажется, что я и родился-то не на Земле.

– Вы даже не подозреваете, Исидор Сергеевич, насколько близки к истине…

Тяжельников непонимающе уставился на странного длинноволосого молодого человека, потребовал:

– Рассказывайте, коли уж начали.

Индеец не торопясь изложил ему историю подкидышей. За время его рассказа Тяжельников успел раскурить трубку, красноватое пламя озаряло его худое задумчивое лицо.

– Занятно, – отозвался он, когда Индеец закончил своё повествование. – Впрочем, здесь, на Редуте, можно и не такое услышать…

– Далеко не каждая занятная байка касается тайны личности, – парировал его собеседник. – Тем более не какой-то там абстрактной личности, а вашей, собственной, Исидор Сергеевич.

– К чему этот романтический надрыв, молодой человек? – произнёс, попыхивая трубкой, Тяжельников. – Что было, то быльём поросло… Если вы жаждете сатисфакции, обратитесь в Мировой Совет. Там разберутся… Меня же моя жизнь вполне устраивает. Не важно, благодаря ли Провидению, Странникам ли или этому вашему злому гению, как его бишь… Сикорскому, но я провёл лучшие свои годы на Редуте. Надеюсь здесь и помереть.

– Посмотрим, – буркнул Индеец.

Трубка осветила тяжёлое, в складках, лицо старожила мефистофельским огнём.

– Если только вы меня не похитите, – сказал Тяжельников, – и не вывезете тайком на Землю.

– Звучит заманчиво, – откликнулся Индеец.

– Кстати, молодой человек, – проговорил Тяжельников. – Вы ведь так и не представились.

– Александр Дымок к вашим услугам, сэр.

– Приятно познакомиться, – отозвался Тяжельников. – Да, да, вы не поверите, но, невзирая на ваш байронический облик и туманные угрозы, я и в самом деле рад знакомству… Я ещё во время экскурсии почувствовал к вам невольную симпатию… Неудивительно, ведь мы практически братья… Так вот, во имя этой симпатии я хочу показать вам одно удивительное место… Если, – последовала интригующая пауза, – вы не боитесь, Саша.

Дымок фыркнул.

– Ах да, – спохватился Тяжельников. – Простите, я совсем забыл, вы же зоопсихолог и прогрессор… Тогда прошу на борт!

Дымок скользнул в каноэ. Невеликое судёнышко даже не колыхнулось. Старожил планеты Редут сошёл «на борт» с меньшим изяществом. За вёсла взялись оба. Под серебристым мостом тройной лунной радуги каноэ заскользило вниз по течению. Стены каньона становились всё ниже, раздавались вширь. Впереди забрезжил туманно-серый простор, справа и слева ограждённый сторожевыми башнями утёсов. Послышался ровный немолчный гул, воздух приобрёл солоноватый привкус. Река впадала в морской залив.

– Смотрите внимательно, Саша! – велел Тяжельников, тыча заскорузлой рукой в туманную даль.

Дымок послушно всмотрелся. Серый сумрак впереди чуть заметно колебался, как будто от реки шёл ток нагретого воздуха. Дымок машинально пощупал воду – холодная.

– Что это? – спросил он.

– Это ещё не всё, – откликнулся Тяжельников. – Сушите вёсла, Саша! Пусть лодка идёт по течению.

Дымок положил весло рядом с собой. Своё весло старожил тоже вытащил из воды и держал наперевес. Медленное течение лениво влекло каноэ к едва различимому дрожанию воздуха. Вдруг весло Тяжельникова с отчетливым стуком ударилось о невидимую преграду. Каноэ развернуло кормой вперёд. Не дожидаясь команды, Дымок тоже схватился за весло, упёрся им в колеблющуюся пустоту.

– Кому здесь понадобилось дискретное силовое поле? – осведомился он у Тяжельникова, по всему видно, довольного произведённым эффектом.

– Если бы знать, – отозвался тот.

– Так это… это не ва… наша работа?

– Не человеческая, хотите сказать… Нет, это поле уже существовало, когда корабль Хендриксона опустился на Молчаливом плато.

– А генератор? Обнаружили?

– Следопыты ощупали здесь каждый дюйм… Базальт, ракушечник, лессовые отложения. И ничего больше.

– Бицефалы?

– Возможно… а может быть, и Странники…

– Так зачем вы меня сюда притащили, Исидор Сергеевич?

– А чтобы вы поняли, Саша, на Редуте есть чему посвятить себя до конца дней… Ведь дискретное силовое поле, существующее само по себе, не единственная загадка этой планеты. И даже не самая странная.

№ 10 «Фиалка»

Марсианская пиявка – сору тобу хиру – сестра-близнец той, что украшала вестибюль Музея космической зоологии в Кейптауне, встречала входящих оскалом чудовищной пасти, напоминающей многочелюстной грейфер. Только, в отличие от кейптаунского экспоната, это было не чучело, а искусно сделанная голограмма. Поэтому здешняя летучая хищница впечатляла гораздо сильнее. Пожилые люди вздрагивали, а бдительные мамаши молниеносно хватали за руку любознательных отпрысков, дабы уберечь от «грозной опасности». Чаще всего испуг был мимолётным и сопровождался немного нервическим смехом, как только посетители понимали, в чём дело, но случались и самые настоящие истерики. И с некоторых пор перед голограммой красовался яркий транспарант с предупреждением, выполненным на нескольких языках, в том числе – инопланетных.

Музей естественной истории Марса отличался от своих земных побратимов не только несколько старомодным названием, но и довольно странной экспозицией. В отличие от любого аналогичного заведения на Земле, львиная доля его экспонатов приходилась на ископаемые останки вымерших организмов. Тогда как современный период был представлен летучей пиявкой, мимикродонами, несколькими видами ящериц помельче, марсианским саксаулом и шаровидными кактусами-прыгунами.

Люди застали марсианскую биосферу в период её угасания. Излишне бурное освоение территории и природных богатств Красной планеты только ускорили процесс исчезновения видов. Как водится, спустя полвека после высадки первой экспедиции люди спохватились и попытались сохранить коренных марсиан хотя бы в заповедниках, но сие благое намерение вошло в противоречие с планами терраформирования этого пустынного, насквозь промороженного мира. Пришлось пойти на компромисс. Часть Тёплого Сырта накрыли гигантским спектролитовым куполом, под которым самым тщательнейшим образом были воссозданы условия существования, с коими столкнулись на Марсе первые колонисты.

И теперь все желающие могли облачиться в доху и унты, закрыть лицо кислородной маской, пройти через шлюз, чтобы оказаться в мёрзлой, почти лишённой живительного кислорода пустыне. В сопровождении опытных, хорошо вооружённых гидов туристы получали право любоваться оловянными пятнами солончаков, наблюдать за прыгучими кактусами и с замиранием сердца надеяться, что вон из-за того бархана стремительно вырвется продолговатое щетинистое тело марсианского тигра – знаменитой сору тобу хиру.

Для тех же, кто не испытывал тяги к романтике такого рода, существовал Музей естественной истории Марса. В его светлых, просторных залах можно было без всякого риска изучить жизнь и нравы летучей пиявки, а также всё причудливое эволюционное древо её предков, начиная от крохотных червячков, полтора миллиарда лет назад копошившихся в беспредельных элладийских болотах. Бо́льшую часть года главными посетителями музея были школьники, проходившие марсианскую живность по предмету внеземной биологии, но в дни каникул нашествие любознательных школяров прекращалось и гулкие залы пустовали, разве что забредал в них скучающий командированный.

Таковым выглядел и посетитель, одетый в егерскую форму устаревшего образца. Он провел в музее целый день, подолгу останавливался возле каждой витрины, внимательно рассматривал экспонаты, кивал в такт размеренной речи электронного гида, который неслышно для окружающих вещал из наушников фонодемонстратора. Столь пристальное внимание к музейной экспозиции не могло остаться не замеченным сотрудниками. И перед самым закрытием к посетителю подошёл паренек-практикант и пригласил его в кабинет директора.

Директора звали Ирина Александровна Голуб. Музеем она руководила сорок лет, а до этого была полевым сотрудником Постоянной палеонтологической экспедиции на Марсе, руководителем поисковой партии, преподавателем общей палеонтологии планет Солнечной системы в Ацидалийском университете. Ирине Голуб принадлежала честь открытия верхнетарсийских фоссилий на западном склоне горы Олимп, её именем назван ископаемый trilobym golubi – гигантское членистоногое, двести пятьдесят миллионов лет назад обитающее в густых зарослях у подножия Фарсиды.

– Интересуетесь животными Марса, Томас? – осведомилась Голуб, после короткой церемонии знакомства. – Предупреждаю, охота на них запрещена решением Мирового Совета.

Нильсон покачал головой.

– Я давно уже не егерь, Ирина, – сказал он. – Пожалуй, последним существом, в которого мне пришлось стрелять, был я сам.

Улыбка директора Музея поблекла.

– Странная шутка, – пробормотала она.

– Увы, это не шутка, – отозвался Нильсон. – Если хотите, я расскажу вам об этом.

По лицу Голуб было видно, что особого желания внимать откровениям этого странного егеря она не испытывает, но, как всякий прекрасно воспитанный человек, готова выслушать любого, кто нуждается в собеседнике.

– Хочу, – сказала она. – И если вы не возражаете, попрошу принести нам чего-нибудь прохладительного. День был напряжённый, я немного устала.

– Я бы не отказался от бокала джеймо, – откликнулся Нильсон.

Директор кивнула. Вызвала давешнего практиканта, попросила его соорудить коктейль для посетителя и кувшинчик лёгкого вина для себя. Когда через пятнадцать минут юноша вошёл в директорский кабинет с подносом, нагруженным запотевшими сосудами, то застал довольно странную сцену. Ирина Александровна и её гость стояли у старинного, изготовленного ещё в середине прошлого века шкафа, но говорили, похоже, не о марсианских ископаемых за его стёклами. Практиканту показалось даже, что директор отчитывает посетителя, словно нерадивого студента. Хотя на вид этому егерю не более тридцати лет, из студенческого возраста он давно должен был выйти. Юноша быстро поставил поднос на столик и бесшумно выскользнул из кабинета. Затянувшаяся мембрана двери отсекла завершение фразы, произнесённой Ириной Александровной звенящим от напряжения голосом: «Об этом давным-давно следовало сообщить в…»

– Хорошо, я сама свяжусь с нашим Советом, – сказала Голуб, переведя дух. – Подумаем все вместе… В таком деле любая самодеятельность граничит с преступлением.

Она шагнула к своему столу, где красовалась изящная колонка служебного видеофона. Нильсон не стал ей препятствовать. Он взял с подноса бокал ледяного джеймо, отхлебнул изрядный глоток.

– Раечка? Здравствуй, милая, – проговорила Голуб, едва откликнулась приёмная Марсианского Совета. – Вязаницын у себя? Ах, он на Гранд-канале… Что, опять на верхнесирийскую морену напоролись? Отлично! Пусть попридержат свои тяжёлые системы… Да, пришлю своих ребят… Я предупреждала Вязаницына: ни одного кубометра грунта без нашей экспертизы… Впрочем, ладно. Я сама с ним свяжусь. Спасибо, милая!

Директор отключила видеофон, поискала радиобраслет для экстренной связи. Нильсон наполнил чистый бокал вином, протянул его Голуб и опустился в кресло для посетителей. Вид он имел спокойный, даже отрешённый.

– Бесполезно обращаться к Совету и вообще – к людям, – произнёс он, словно размышляя вслух. – Как с нами поступить, они решили ещё до нашего рождения. Неужели ты думаешь, что сейчас они смягчатся? Теперь, когда трое из тех, кого они считают безвозвратно погибшими, воскресли… Ты помнишь шумиху вокруг Большого Откровения, Ирина? – Голуб кивнула и отложила радиобраслет. – Шок, вызванный появлением люденов, не прошёл до сих пор. А ведь метагомы всего лишь порождение самой человеческой расы. Плоть от плоти… Мы – другое дело. Думаешь, люди смирятся с существованием человекоподобных, умеющих в буквальном смысле самочинно возвращаться с того света?

№ 11 «Эльбрус»

Он вышел из лифта. Автоматически зажёгся свет. Двухордовая псина оскалила на него мелкие острые зубы. Кольнуло воспоминание. Ошибся он тогда, утверждая, что двухордовые водятся лишь на Нистагме. Забыл, старый дурень, о лягушках Яйлы. Непростительно для специалиста по внеземной фауне. Впрочем, Бойцовый Кот Гаг не мог уличить бывшего космозоолога: парень из преисподней искал случая удрать к любезному своему герцогу.

Не глядя на другие экспонаты, Корней Яшмаа прошёл во второй зал домашнего музея. Полюбовался алмазной прозеленью на исполинской шкуре гиппоцета. Кивнул, словно старому знакомому, черепу тахорга, который ответил равнодушным зевком. Вот уже более восьмидесяти лет зевает старая образина. С тех пор, как юный Корней сгоряча всадил ему в разверстую пасть крупнокалиберный заряд.

А вот и товарищ псевдохомо. Стоит себе на подставочке – с виду человек, а по сути – обезьяна. От голых пятнистых обезьян Пандоры отличается лишь мирным нравом. Говорят, их сейчас вовсю приручают. Не знаю, не видел. Интересно, что подумал брат-храбрец Гаг, когда узрел сей экспонат? Что мы и разумных инопланетян забиваем, препарируем, таксидермируем и по домашним музеям расставляем? Вполне мог подумать. Руководствуясь людоедской логикой своего мира… Где-то он, Котяра, теперь? Сгинул в мутной водичке переходного времени. И следов не осталось.

Корнею вдруг стало душно. Захотелось наружу. На свежий воздух. Он вернулся к лифту, поднялся в огромный дом – пустой и гулкий. Во время оно в этих хоромах кипела жизнь. Нуль-кабина – индивидуальная, положенная Корнею Яновичу Яшмаа как члену Мирового Совета, индекс социальной ответственности ноль девять – не закрывалась. Поминутно прилетающие и отправляющиеся в серое ничто подпространства «призраки» диким мявом смущали окрестных котов. Шла великая битва невидимой войны за спасение человечества Гиганды. Спасения от себя самого. А потом всё кончилось. Почётная отставка. Сочинение мемуаров. Сорок лет пустоты и одиночества.

Мария умерла десять лет назад. Она так и не вернулась. Не простила. Андрей иногда шлёт стандартные поздравления в день рождения и по большим праздникам, но сам не появляется. У него тоже своя великая битва, свой невидимый фронт. Безумный император Южного Приотрожья заливает кровью бескрайние равнины Пустынного материка. Поэтому у Андрея работы невпроворот. Как-никак, главный резидент Земли на планете Лу. Отцовская гордость. Хотя и не знает, что отец им гордится. Не желает знать. Он тоже – не простил.

За незримой мембраной входной двери гулял ночной ветер. Накалённая за день степь остывала. Цикады оглушительно стрекотали в саду. Городские огни Антонова на горизонте перемигивались с мучнистой россыпью Млечного Пути. Третье столетие люди расселяются среди этих разноцветных точек, но сделались ли они ближе? Вряд ли. Вселенная по-прежнему слишком велика и опасна. Уж кому как не Корнею Яшмаа об этом знать? Ведь он не просто провёл среди звёзд большую и лучшую часть жизни, он – родился среди них! И никто не знает, кто его истинные родители. Известно лишь, что славные и отважные Ян и Берта Яшмаа тут ни при чём.

Одна звёздочка будто ниже спустилась, задрожала сильнее обычного, и лиловый свет, почти невидимый в ночи, потёк вниз, заструился, обволакивая громадный, прозрачный пока конус. Мяуканье тысячи мартовских котов заглушило цикад.

Гости со звёзд! Впервые за сорок лет! Кто же это? Неужели – Андрей?

Лиловый свет отвердел, остыл, померк. Корней слепо шагнул с крыльца. Едва не упал. Тренированное тело всё же сохранило равновесие. Чавкнула перепонка люка. В траву соскочил человек. Корней с трудом сдержал вздох разочарования: не Андрей, Андрея бы он узнал сразу. С возрастом ночное зрение стало ослабевать, но Корней явственно различал рубленые черты лица незнакомца. Незнакомца ли? Память мгновенно перебрала тысячи лиц. Спустя пару секунд Корней вспомнил, кем этот человек был на Гиганде. Егермейстером его высочества герцога Алайского. И только потом всплыло его земное имя.

– Лев Абалкин?

Ночной гость замер. Корнею показалось, что пришелец сейчас на него бросится. В конце концов, школа субакселерации у них общая. Вот только бывшему прогрессору Яшмаа перевалило за девяносто, а его коллега Абалкин не выглядел старше сорока лет.

– Корней Яшмаа? – в свою очередь осведомился гость, принимая непринуждённую позу.

– Чем обязан честью?

– Это долгий разговор.

– Гость в дом, бог в дом, как говаривали предки… Прошу!

– Благодарю вас.

Корней посторонился. Абалкин поднялся на крыльцо. У двери вышла заминка. Мембрана отказывалась пропускать гостя. Как будто он и впрямь был пришельцем с неизвестной планеты. Хозяин не подал виду, что удивлён. Просто отключил автоматику. Они прошли в гостиную. Недоразумения продолжались. Дом отказывал Абалкину в гостеприимстве. Интерьерные поля на него не реагировали.

– Простите, – пробормотал обескураженный Корней. – Что-то в нём заело… Давно профилактику не делали…

– Вот когда вспомнишь о старой доброй мебели, – пробормотал гость, – которая не имела своего мнения…

– Вы навели меня на мысль…

Корней шагнул к дальней стене, открыл её. В гостиную бесшумно выплыл исполинский робот.

– Ого! – воскликнул Абалкин. – Вот это долдон!

– Привет, Корней!

– Привет, Драмба!

– Какие будут приказания, Корней?

– Сначала поздоровайся с гостем.

Робот повёл ушами локаторов, прогудел:

– Простите, Андрей, но, кроме вас, на вилле никого нет.

Корней крякнул.

– И тем не менее, – сказал он, – поздоровайся. Гостя зовут Лев.

– Здравствуйте, Лев! – произнёс робот в пространство.

– И тебе не хворать, – отозвался гость.

– Вероятно, мои системы не в полном порядке, – заявил Драмба. – Система распознавания требует ремонта…

– Вот что, Драмба, – перебил его Корней. – Сделай-ка нам пару табуреток и стол. Обыкновенных, деревянных.

– Слушаюсь, Корней!

Драмба неизвестно зачем приложил ручищу к голове и выплыл из гостиной.

– Он быстро управится, – заверил хозяин гостя. – Прошу простить за столь прохладный приём. Старый дом. Старый хозяин. Нерасторопные старые слуги…

– Ничего, – откликнулся Абалкин. – Старый служака не виноват. А примитивная автоматика дома – тем более. Они и вас скоро перестанут распознавать.

– Что вы хотите этим сказать?

– Мы не люди, Корней.

– Мы?

– Вы, я и ещё одиннадцать наших братьев и сестер. Вы знаете историю своего происхождения, Корней, но не знаете, что всего подкидышей было тринадцать.

– Было?

– Эдна Ласко погибла в две тысячи сто пятидесятом. Томас Нильсон покончил с собой в шестьдесят пятом. Меня убил Рудольф Сикорски в семьдесят восьмом. Впрочем, в смерти Эдны и Томаса тоже виноваты люди.

– Однако вы живы-здоровы, Лев. И судя по всему – в отличной форме. Во всяком случае, я в свои девяносто два не выстою против вас и двух раундов.

– Я – вернулся. Эдна и Томас – тоже. Для нас не существует смерти.

– Звучит заманчиво, хотя и фантастично. Уверяю вас как бывший космозоолог: бессмертных существ не бывает.

– В биологическом смысле – да, но превращения энергии практически бесконечны… Но не будем злоупотреблять философией. Я прилетел не для этого, Корней.

– Для чего же, Лев?

– Для того, чтобы предупредить: наступает момент истины.

– И в чём же он заключается?

– В том, что мы должны выполнить своё предназначение…

– Похоже, вам никак не удаётся избежать философии, Лев. Вспомните времена прогрессорства, говорите чётко, как на докладе.

– Слушаюсь, Корней! – голосом Драмбы откликнулся Абалкин. – Вам следует прибыть в Свердловск. Сбор назначен на площади Звезды, перед Музеем Внеземных Культур.

– Когда?

– Этого я не знаю, Корней, но в час «икс» буду знать. Как и все мы.

Драмба вернулся через пятнадцать минут, волоча на себе пахнущие свежеоструганным деревом стол и две табуретки. Робот застал хозяина восседающим в удобном глубоком кресле. Нога на ногу, мосластые пальцы сцеплены на колене, в углу большого тонкогубого рта соломинка, взгляд отсутствующий.

Никакого гостя по имени Лев локаторы Драмбы по-прежнему не наблюдали.

№ 12 «М готическое»[2]

Центральный альпинистский лагерь «Тьерра Темплада» располагался в долине живописнейшей реки Магдалены в Северных Андах. Отсюда альпинисты разлетались на покорение великих вершин, овеянных легендами веков и именами предков. Как музыка звучали названия горных пиков: Сиула Гранде, Пичинга, Антисана, Охос-дель-Саладо. Первозданная красота, почти не тронутая дыханием XXIII века, привлекала рисковых ребят со всей планеты.

Был уже вечер. Солнце почти уже скрылось за хребтом, окрасив лагерь в багрово-оранжевые тона. Повсюду стояли разноцветные палатки, лежали какие-то тюки, альпинистское снаряжение, сновали туда-сюда люди, где-то мужественными голосами пели о том, что «выше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал». Кто-то высоким чистым голосом читал стихи:

Я – лес: найди дорогу сквозь туман!

Я – грот: зажги свечу под сводом ночи!

Я – кондор, ягуар, удав, кайман…

Лишь прикажи, я стану всем, чем хочешь.

Стать деревом – укрыть тебя в тени,

прижать тебя к своей расцветшей кроне,

ковёр из листьев постелить – усни,

упав в мои горячие ладони.

Стать омутом – спиралью скользких струй

скрутить тебя и, на устах любимых

запечатлев бездонный поцелуй,

похоронить навек в своих глубинах[3].

Небольшая группа восходителей сидела по старинке вокруг костра, пили горячий чай, закусывали печеньем и сухариками, беседовали.

– Подниматься на гору с антигравом – это не альпинизм, а детская забава, – горячился курчавый аргентинец Хосе Санчес. – Ты знаешь, что ничего тебе не угрожает. Я преклоняюсь перед предками. Некоторые из них совершали восхождения вообще без страховки, с парой кирок и кошками.

– Но ведь они и гибли очень часто и калечились, Ося, – ласково басил богатырь Святослав. – Нет ничего ценнее человеческой жизни, а тут, согласись, риск. Ты же знаешь, Мировой Совет специально рассматривал этот вопрос и посчитал обязательным использование антигравов при восхождении. Я совершенно не одобряю поступка бедняги Месснера. Зачем, спрашивается, он скрыл от всех, что не взял с собой антиграв? Ты же знаешь, чем это кончилось…

Хосе понурился, пробормотал:

– Да, он пролетел почти километр…

– Но самое загадочное, что, когда нашли его тело, на его лице была улыбка, – вставил слово скандинав Свен в распахнутом дутом красном жилете.

– Жизнь обретает особенную ценность, когда в любой момент ты можешь её потерять. Я понимаю этого Месснера.

Все повернули головы к тому, кто произнёс эту фразу. Это был человек, одетый как егерь и отдалённо похожий на индейца, до сих пор молча сидевший у костра. Никто не заметил, откуда и когда он появился.

– И тут явился Чинганчгук Большой Змей.

– Виу, вождь.

Человек в егерской куртке улыбнулся этой шутке.

– А вы к нам какими судьбами, сударь, позвольте спросить… Вы альпинист? – осведомился Святослав.

– Нет, я бывший егерь, но имею третий разряд по альпинизму… Меня зовут Томас Нильсон. Я интересуюсь вашим фольклором. Альпинистскими легендами, притчами…

– Ну это сколько угодно… Вот, скажем, в прошлом году был у нас такой случай…

– Меня интересует Бледнолицая Девочка, – перебил егерь, – видел ли из вас её кто-нибудь?

Вдруг воцарилось гробовое молчание.

– Вот как раз об этом, пришелец, мы предпочитаем не говорить, – сказал бородатый русский богатырь мягко, – особенно перед восхождением. Нарушение нашей негласной этики, знаете ли… Вестница несчастья…

– И всё же, что вы о ней знаете?

– Ну если ты так настаиваешь… Говорят, много лет назад в этих местах попала под горный обвал группа школьников – двадцать семь девчонок и мальчишек во главе с Учителем. Все остались живы, кроме одной девочки… Эдны Ласко… Говорят, что это её призрак бродит… Суеверие, конечно… Но альпинисты вообще народ суеверный. Месснер мне рассказывал, что видел её в тот самый раз, когда не взял с собой антиграв, ну то есть незадолго до своей смерти… Идёт, говорит, мне навстречу и словно земли не касается. Лицо совершенно бледное, белое, словно бы неживое, идёт и не смотрит, а когда мимо него проходила, то вдруг подняла голову и глянула ему прямо в глаза… А взгляд у неё, говорит, такой, что у меня, говорит, внутри всё обмерло. Словно из какого-то потустороннего мира… И всё это на высоте пять тысяч метров, на леднике, представьте. Мороз минус двадцать, лёд, снег, трещины везде… А она в лёгком платьице. А через некоторое время он сорвался в пропасть. Никто не знал, что он не взял с собой антиграва.

Все помолчали некоторое время, почтив память товарища.

– Местные жители утверждают, что видят её иногда на том месте, где она погибла почти восемьдесят лет назад. Там до сих пор стоит небольшой памятник… – сказал Хосе.

– А где это? – поинтересовался Нильсон.

– Да здесь, неподалёку, – махнул рукой Хосе в сторону гор, покрытых тропическим лесом. – Километров десять, вон в том направлении. – Вы что, в самом деле хотите её увидеть?

– Спасибо, – сказал Нильсон, не отвечая на вопрос. – Был рад с вами познакомиться, но мне пора.

Он встал и, не оборачиваясь, направился к глайдеру.

Все посмотрели ему вслед.

– Странный какой-то, – сказал Хосе, пожимая плечами.

Томас Нильсон посадил глайдер на небольшое открытое пространство, неожиданно открывшееся среди тропических зарослей, у подножия скалы. Видимо, именно с неё сорвались те камни, которые стали роковыми для Эдны Ласко. Неподалеку низвергался с огромной высоты живописный водопад Магдалены.

Нильсон спрыгнул на землю и сразу увидел небольшой мраморный памятник с фотографией. Он медленно подошёл к нему и положил руку на прохладный мрамор. С фотографии на него смотрела очень милая, улыбающаяся девчушка лет двенадцати.

– Ты пришёл за мной? – вдруг раздалось у него за спиной.

Нильсон обернулся. Да, это была она, худенькая, в какой-то то ли тунике, то ли хламидке, лицо совершенно белое, неживое. Нильсон заглянул в её глаза и понял, чего так сильно испугался Месснер.

– Да, – ответил он, подходя к ней. – Я твой брат. Пойдём со мной.

Девочка протянула к нему правую руку, ладонью вверх. На локтевом сгибе у Эдны чернела родинка, напоминающая готическую букву «М». Нильсон закатал правый рукав егерской куртки, простёр свою мускулистую ручищу над бледной ручкой Эдны Ласко. От его «Косой звезды» к её «М готическому» протянулись серебристо-серые ворсинки, которые встретили пучок таких же, шевелящихся червячков-лучиков. Они переплелись. В пустых «потусторонних» глазах девочки появилось осмысленное выражение. Рука об руку брат и сестра направились к глайдеру.

А в наступающей ночи, когда глайдер заходил на вираж над альпинистским лагерем, звучали стихи:

Когда ж сумеет совладать душа

С безудержным гореньем, с жаром диким,

Я захочу преодолеть, спеша,

Ступени между малым и великим!

№ 13 «Дзюсан»

Утро в лагере Следопытов «Хиус» на планете Кала-и-Муг начиналось с подъёма флага. Белое полотнище со стилизованным изображением семигранной гайки взвивалось в розовое небо, трепеща на прохладном ветру. Следопыты, построенные в каре, с удовольствием салютовали своему знамени. Руководитель лагеря, профессор астроархеологии Киотского университета Исидзиро Морохаси тут же у флагштока собирал на летучку руководителей групп. Масштаб раскопок не умещался в воображении. Рабочих рук не хватало, хотя от добровольцев не было отбоя. Но за добровольцами нужен глаз да глаз. Простой энтузиаст-грунтокоп мог такого натворить, что потом специалистам за год не разобраться. Поэтому профессор Морохаси приставлял к новичкам самых ответственных работников.

– Пётр Врадимирович! – обратился он к старейшему астроархеологу группы, которая раскапывала огромное, многоуровневое, уходящее в глубь планеты сооружение неизвестного назначения в северной субполярной области. – Принимайте новичка. Ваш земряк Арександр Дымок.

Вересаев пожал крепкую ладонь темноволосого мужчины с чеканным индейским профилем.

– Добро пожаловать в Крепость Магов, Александр! – сказал он.

– Крепость Магов? – удивился новичок.

– Так переводится с таджикского название планеты, – пояснил Следопыт. – И мы предпочитаем это название официальному. – Он оглянулся на профессора, который уже не обращал на них внимания. – Кроме того, нашему сенсею не нравится, когда сию археологическую сокровищницу именуют «парадоксальной планетой Морохаси», он считает это чрезвычайно нескромным.

– Понимаю, – отозвался Дымок.

– Космонавт? Глубоководник? Прогрессор? – быстро спросил Вересаев.

– Прогрессор… бывший.

– Ну что ж, – проговорил астроархеолог, – думаю, мы поладим. Ступайте завтракать и ко мне на инструктаж.

Через полчаса они стояли на бруствере грандиозного раскопа. Курган вынутого грунта возвышался в добром километре. От раскопа к нему вела канатная дорога с подвесными вагонетками – туда с вынутым, тщательно просеянным грунтом, обратно – порожними. В раскопе громоздились леса, облепленные археологами, словно муравьями.

– Что вы здесь, собственно, копаете? – поинтересовался новичок.

– Не знаю, – отозвался Вересаев.

– Как так?

– Видите ли, большая часть того, что мы знаем о цивилизации «оборотней», или «кицунэ», как называет их наш профессор, носит отрицательный характер. Нам известно, что «кицунэ» не прогрессировали, подобно нам, безудержно и во все стороны сразу, но и не тормозили прогресс, пробираясь на ощупь от одного открытия к другому, как тагоряне; не слились с природой, как это произошло с леонидянами, но и не затерялись в Большом Космосе наподобие Странников. А вот по какому пути они пошли – нам неизвестно. Разумеется, мы придумали ворох гипотез. Почитайте Макса Хорса. В своей монографии «„Оборотни“ Кала-и-Муг: вопросов больше, чем ответов» он скрупулёзно анализирует каждую.

– А какая гипотеза нравится лично вам, Пётр Владимирович?

Старейший астроархеолог хмыкнул.

– У нас, Следопытов, есть своя, – проговорил он. – Гипотеза не гипотеза, а что-то вроде легенды…

– Расскажите!

– Расскажу, но сначала вы должны на кое-что взглянуть…

Вересаев решительно двинулся к трапу, ведущему с бруствера к верхней площадке лесов. Они спустились на три уровня вниз и оказались у стены, словно бы выложенной пластинами кварца. Пластины были плохо пригнаны друг к другу, торчали вкривь и вкось, а может быть, просто отслоились от времени. И, видимо, из-за этого возникал удивительный оптический эффект.

Астроархеолог потянул добровольца за рукав.

– Встаньте вот сюда, – велел он. – Всмотритесь внимательно.

Дымок послушно встал на указанное место, старательно вглядываясь в размытую тень, бывшую его собственным искажённым отражением. В какое-то мгновение оно стало отчётливым, но перед новичком стоял кто-то другой. И этот другой непрерывно изменялся, постепенно теряя человеческий облик. Александр Дымок вволю полюбовался фасеточными глазами на своём, вернее – чужом, лице, усиками на подбородке, клешнеобразными выростами на плечах, влажно пульсирующим полупрозрачным горловым мешком и розовыми в синеватых прожилках перепонками между верхними и нижними конечностями.

– Это и есть «оборотень»?

Вересаев усмехнулся.

– Возможно, – сказал он. – Я ведь не знаю, что именно вы наблюдаете. Каждый, кто оказывается на этом месте, видит что-то своё. И число вариантов бесконечно.

– Так о чём же гласит ваша гипотеза-легенда?

– Она гласит, что «кицунэ» – это не столько инопланетная раса, сколько человечество в будущем. Были неандертальцы, на смену им пришли кроманьонцы, потом современное человечество отделило от себя расу люденов, но остальная часть продолжит эволюционировать, пока не превратится в таких вот «оборотней» – существ, способных по собственному произволу менять облик, приспосабливаться к любым условиям или даже менять их, как им заблагорассудится.

– А что, если эта картинка всего лишь оптический фокус? – спросил Дымок. – Что-нибудь вроде кривого зеркала в комнате смеха… Был такой аттракцион в старину.

– Не исключено, – отозвался астроархеолог. – Я же предупреждал, что это скорее легенда, чем гипотеза. Следопытский фольклор. Раскопки здесь приносят сюрпризы и похлеще. Не напрасно планета названа Крепостью Магов. Она просто напичкана чудесами, секрет которых, к сожалению, утерян. Возможно, что и навсегда. А этому «фокусу», может, и не стоило бы придавать такого значения, если бы не один нюанс.

– Какой же?

– Это единственный технологический артефакт Кала-и-Муг, который хоть как-то взаимодействует с человеком… Впрочем, мы заболтались. А работа стоит. Пойдёмте, я покажу вам фронт работ. Кто знает, вдруг вам повезёт наткнуться на что-нибудь эдакое, что прольёт свет на природу «кицунэ» и суть их цивилизации.

– Признайтесь, – сказал новичок. – Вы каждого добровольца вдохновляете таким образом? Работа рутинная, грязная. Шанс у неспециалиста отыскать что-нибудь стоящее – мизерный. Вот вы и стараетесь подсластить пилюлю.

– По форме звучит грубовато, – откликнулся Вересаев, – но по существу верно.

– Спасибо. Вы меня вдохновили. Я готов.

Кала-и-Муг вращалась вокруг своей оси медленнее Земли. Сутки здесь длились двадцать семь часов с четвертью. Местное солнце, жёлтый карлик, совсем скоро, по галактическим меркам, грозило превратиться в красного гиганта, но, как шутили в лагере «Хиус», примерно миллиард лет у астроархеологов в запасе имелся.

Долгий пыльный день тянулся для новичка бесконечно. Никто не принуждал его работать с той же энергией и упорством, которые были обыденными для Следопытов, но всеобщий энтузиазм заражал. И, вопреки собственному скепсису, на исходе дня доброволец Дымок наткнулся на нечто действительно необыкновенное.

Все работы на участке были приостановлены. Из лагеря вызвали самого профессора Морохаси. Он прилетел на закате. Его глайдер сопровождала целая флотилия флаеров и птерокаров. Мощные гологеновые прожекторы осветили площадку на седьмом уровне раскопа, где в окружении необычно молчаливых Следопытов стоял «герой дня».

Маленький японец в сопровождении свиты, спустился в раскоп.

– Кто это обнаружир? – осведомился он.

– Грунтокоп-доброволец Дымок, профессор, – доложил Вересаев.

Исидзиро Морохаси пожал грунтокопу-добровольцу натруженную руку.

– Вы на редкость удачривы, мородой черовек, – сказал глава «Хиуса».

– Если эту находку можно назвать удачей, – эхом отозвался Дымок.

Профессор мягко оттёр его в сторонку, наклонился над провалом.

– Дайте поборьше света! – потребовал Морохаси.

Четверо здоровенных Следопытов подтащили к провалу два прожектора.

Потоки беспощадного, как истина, света выхватили часть громадного, уходящего в глубину планеты тоннеля, сплошь заваленного нечеловеческими скелетами. Своды тоннеля были выложены теми же «кварцевыми» пластинами, что и стена на третьем уровне. В них, многократно умноженные, отражались мириады костяков, которые медленно меняли очертания. Казалось, что в этом тоннеле захоронены обитатели целой Галактики.

Кто-то ахнул. Послышался девичий всхлип. Доброволец Дымок осторожно притронулся к локтю астроархеолога Вересаева. Там, где розовела родинка в виде японского иероглифа «сандзю», который обозначает число «тринадцать».

– Идёмте, Пётр Владимирович, – тихо произнес Лев Абалкин. – Это печальное зрелище нас с вами уже не касается.

«Тринадцать замысловатых иероглифов»

Как выяснилось позже, когда старый дурак Каммерер покинул кабинет начальника ГСП, Андрюша связался с оперативником на Ружене. Состоялся разговор, в общих чертах напоминающий тот, что произошёл с Пирсом. Вывод: Янчевецкий покинул Ружену. Отбыл предположительно на Землю. Предположительно – потому, что в отличие от корабля, на котором улетел Гибсон, «Призрак-9-тюлень» летел не прямым рейсом.

Поговорив с Руженой, Андрюша немедленно связался с постами на других планетах, где постоянно проживали «подкидыши». Дежурные оперативники бодро сообщали, что все их подопечные на местах. Но уже учёный Андрюша велел им не валять дурака, а дуть на эти самые места и убедиться в наличии там «подкидышей» персонально. Пока оперативники выполняли приказание, начальство сидело и грызло локти, мучительно борясь с желанием немедленно связаться если не с Комовым, то хотя бы с Биг-Багом.

Строго говоря, сочетание двух обстоятельств, а именно странный «глюк» аппаратуры слежения и почти одновременное (Андрюша посмотрел на данные статистики: разница между отлетами Гибсона и Янчевецкого составляла десять часов) отбытие двух «подкидышей» на Землю, могло считаться чрезвычайным. А в случае ЧП следовало извещать Геннадия Комова, члена Мирового Совета, курирующего ГСП. Однако, с другой стороны, впервые за всё время существования группы слежения за «подкидышами», случилось что-то по-настоящему серьёзное. До этого все тревоги были учебными. Так не стоит пренебрегать редкой возможностью проявить себя. И Андрюша решил не информировать ни Комова, ни Каммерера. В тот момент он не подозревал, что совершает роковую ошибку.

Вскоре начали поступать первые доклады оперативных дежурных. У Андрюши отлегло от сердца: все другие подопечные ГСП были на месте. Приободрившись, он приказал своим ребятам не спускать с «подкидышей» глаз, причём – своих собственных, а не электронных, и с чувством исполненного долга запустил процедуру «ноль один». Неожиданных гостей, Гибсона и Янчевецкого, следовало принять по высшему разряду. Он почти уже заканчивал соответствующие сей процедуре манипуляции, когда сработала оперативная нуль-связь с планетой Курорт. Обескураженный оперативник сообщал, что врач-бальнеолог Мария Гинзбург только что отбыла на Землю.

Это сообщение сильно подпортило Андрюше наладившееся было настроение. Теперь он уже не ждал добрых вестей ни из Дальнего, ни из Ближнего Космоса. События последующих дней подтвердили все его самые худшие опасения. «Подкидыши» одни за другим покидали Периферию и высаживались на Земле. Работники ГСП показали себя на высоте. Все подопечные были взяты под наблюдение. Поселились они в разных местах, друг с другом не поддерживали никаких контактов. Вероятнее всего, «подкидыши» по-прежнему ничего не знали о себе подобных, а их почти одновременное «возвращение со звёзд» было чистой случайностью. Статистической флуктуацией.

Убаюкивая себя этими рассуждениями, Андрюша Серосовин, продолжал держать в неведении кураторов ГСП. Правда, однажды Биг-Баг позвонил сам. Серосовина не было в отделе. С куратором разговаривал Серж Ярыгин. Он кратко проинформировал куратора о ситуации и принял к сведению его сообщение о странном звонке Корнея Яшмаа. В свою очередь, Ярыгин оповестил о звонке Каммерера Серосовина.

Андрюша, успокоенный тем, что милейший Биг-Баг уже в курсе, решил, что информировать Комова излишне. И это решение оставалось в силе вплоть до 23.35 17 августа 2230 года, когда в квартире Серосовиных раздался звонок. Андрюша схватил видеофон и утащил его на террасу, чтобы не мешать домашним. На экранчике замаячило встревоженное лицо оперативника, в чьи обязанности входило проверять состояние футляра с детонаторами, по-прежнему хранящегося в Музее Внеземных Культур.

– Андрюша, – сказал он. – Ты не поверишь, но все тринадцать детонаторов на месте.

– Не понял, – пробормотал начальник ГСП. – Ты хочешь сказать, все ДЕСЯТЬ?

– Все ТРИНАДЦАТЬ, Андрюша! Звони Комову.

Комов оценил ситуацию мгновенно.

– Поднимайте весь наличный состав группы, Серосовин, – скомандовал он. – Всех, кого сможете.

– Понял вас, Геннадий Юрьевич. Приступаю к выполнению.

– А с вами, Серосовин, – добавил Комов тоном, не обещающим ничего хорошего, – у меня будет отдельный разговор… Если всё обойдется…

А что, может и не обойтись? – хотел спросить начальник ГСП, но член Мирового Совета уже отключил связь.

Андрюша перевёл дух. С террасы тысячеэтажника открывался прелестный вид на центр ночного Свердловска. Блуждающий взор Серосовина невольно отыскал куб Музея из грубо отёсанного мрамора, мрачной глыбой возвышающийся посреди щедро иллюминированной площади Звезды. Андрюше почудилось, что вокруг Музея уже сгущается зловещая мгла, но, конечно, это была лишь игра взбудораженного воображения.

* * *

По поводу звонка «милейшего Биг-Бага»…

Посещая ГСП, я не рассказал Андрюше о разговоре с Корнеем, хотя именно он подвиг меня отправиться в Большой КОМКОН. Почему? Трудно сказать. Мерещится мне какая-то связь между кошмарным сновидением с русалкой и этим звонком Корнея… Ведь я не мог знать тогда, что отшельника Яшмаа беспокоит вовсе не старческая бессонница, а нечто гораздо более серьёзное. И лишь через несколько безвозвратно потерянных дней связался я с группой слежения за «подкидышами» и сообщил им о звонке Корнея. И оказалось – не напрасно. Ребята доложили, что «подкидыши» вдруг один за другим покинули планеты, на которых провели большую часть жизни, и теперь все они на Земле. Впрочем, ведут себя тихо, без каких-либо девиаций. Сам по себе этот «десант на Землю» не выходил за рамки дозволенного, но настораживала его массированность. Я настоятельно порекомендовал усилить наблюдение за всеми «подкидышами» и тем более – за Корнеем, не нравился мне его звонок. И при малейшем подозрении на эти самые девиации в поведении немедленно сообщить мне и Комову. Я отключился и сел в кресло у окна, чтобы немного собраться с мыслями. Но мне не сиделось.

Не знаю откуда, но во мне крепло убеждение, что завтра мне понадобятся все силы. И, увы, я не ошибся.

Ранним утром на даче меня разбудил звонок видеофона. На экране показалось одутловатое от недосыпа и какое-то потерянное лицо Андрюши, сына Гриши Серосовина. Срывающимся от волнения голосом он сказал:

– Максим… «подкидыши» активизировались. Все спутники слежения каким-то непостижимым способом выведены из строя. Связь с ними полностью потеряна сегодня в 3:58. Примерно в это же время почти одновременно оборвалась связь со всеми нашими наблюдателями на местах. Проверка… – он запнулся, похоже, у него перехватило дыхание, – показала страшное… Я должен был раньше, должен был сразу…

Он осёкся.

– Продолжай, – сказал я. – И говори, пожалуйста, внятно. Без завываний.

– Все они мертвы. – Серосовин прокашлялся. – Все наблюдатели убиты одинаковым способом. Похоже, какой-то лучевой или энергетический удар. Все «подкидыши» покинули места своего проживания и исчезли… Предполагаем, что «программа» начала действовать во всех «подкидышах» сразу. (При этих словах у меня похолодело внутри.) Вся наша группа в полном составе выдвигается к Музею Внеземных Культур. Предполагаем, что идти им больше некуда.

– Правильное решение. Я немедленно вылетаю. Соберись. Не раскисай, – подбодрил я его.

Я стал поспешно одеваться, и в это время снова раздался вызов видеофона, на экране показалось встревоженное лицо Геннадия Комова.

– Максим, случилось нечто невероятное. Корней Яшмаа, наш «подкидыш»-союзник, номер 11, знак «Эльбрус», несколько минут назад позвонил мне лично по спецканалу и сказал буквально следующее: «Геннадий, я теряю контроль над собой, мною овладевает какая-то непреодолимая, страшная сила, сознание туманится… Похоже, началось! Немедленно, слышите немедленно…» Тут связь оборвалась. Я запросил информацию по остальным «подкидышам»…

– Я в курсе…

– Максим, они идут на нас. Все ТРИНАДЦАТЬ! Ты понял меня? Срочно жду тебя у Музея Внеземных Культур. Он уже оцеплен, но здесь одна молодежь… А у тебя опыт…

– Понял тебя, Капитан!

Рысцой (мне бы хотелось сказать «пулей», да возраст уже не тот) я выбежал из дома и бросился к глайдеру. К несчастью, в поселке не было нуль-Т. Интересно, что даже сейчас я отслеживал свои реакции, хотя ситуация была сверхкритичная. Словно смотрел на себя со стороны. Вот я открываю дверцу глайдера, сажусь, нажимаю кнопки… Внутренне я был относительно спокоен, но в голове у меня тем не менее крутилась одна мысль: «Проморгали, боже мой, снова проморгали, дилетанты бездарные…» Лететь мне предстояло минут десять, и у меня было достаточно времени, чтобы обдумать происходящее. Итак, на нас снова идут «автоматы Странников». Самое ужасное, что все они сейчас на Земле. Мы потеряли бдительность, расслабились. Да что там – мы! Я – расслабился! Кретин старый, безмозглый…

Костеря себя на чём свет стоит, вторым планом я подумал, что старая идея сделать Корнея Яшмаа нашим союзником всё же дала свой результат. Он успел предупредить нас, прежде чем программа полностью подчинила себе его сознание и волю. Причём, похоже, с ним это произошло в гораздо более жёсткой форме, чем с Львом Абалкиным. Как и со всеми остальными. Теперь это зомби, которые не остановятся ни перед чем, чтобы захватить «детонаторы». И теперь уже совершенно ясно, что нас ожидает Апокалипсис. Только пока непонятно, в какой форме. Да и в самом деле, какой гуманной расе понадобилось бы ради каких-то непостижимых нами высоких целей превращать людей в зомби и насылать на землян?.. Возможно, что Яшмаа прав, и эти «зомби» – всего лишь слепые марионетки бездушного Закона.

И уж тем более был тысячу раз прав тогда Сикорски, светлая ему память…

Когда я сел на площади перед Музеем Внеземных Культур и выскочил из глайдера, то понял, что уже опоздал. У Музея пусто, не было следов какой-либо схватки, но у входа лежало несколько неподвижных тел. Я бросился к входу и увидел Геннадия Комова, бессильно лежащего на боку в неудобной позе… Он был ещё жив, когда я упал перед ним на колени.

– Максим… – прошептал он бледными губами, задыхаясь, – все «подкидыши»… Все… Сильнейший энергетический удар… Мы ничего не смогли… Я не знаю, как… Скорее… – и он поник головой.

Я мчался по коридорам музея, как тогда с Рудольфом Сикорски, и с ужасом осознавал, что снова опоздал и что ничего уже не могу сделать…

Да, они все были здесь… Пять женщин и восемь мужчин… Они стояли полукругом. И каждый держал детонатор на изгибе своего локтя.

А вокруг искривлялось, раскалывалось пространство. Распахнулась и стала расширяться ревущая, словно раненый левиафан, черная бездна. И имя этой бездне было смерть.

Я оглох, мне не хватало воздуха, как будто разгерметизировалось само Мироздание. Я чувствовал, что меня, как и всё вокруг, засасывает в чёрную воронку. Я закричал, потому что понял – это конец. И не только и не столько мне, сколько – НАМ! Конец всему человечеству…

Но вдруг словно луч света рассёк эту чёрную бездну. Свет этот расширился. Из образованного им ослепительного проёма вышли высокие золотистые фигуры. Они тоже выстроились полукругом и простёрли лучи-руки. Вдруг стало тихо. Я успел увидеть, как распадается и тает тьма, как рассыпаются и превращаются в прах люди с детонаторами… А эти золотистые фигуры начали приобретать привычные человеческие очертания, и я узнал их…

Бортоломью Содди, Сэнриган, Окигбо Сиприан, Оскар Тууль, мальчик Кир, Альбина Великая и многие другие, чьими судьбами занимался мой отдел в приснопамятном 299 году. А вслед за этими в общем-то чужими мне людьми (простите – люденами) появились…

– Тойво! – крикнул я и потерял сознание.

Когда я открыл глаза, он заботливо держал мою голову у себя на коленях.

Остальные стояли надо мной и улыбались… А Даня Логовенко опустился рядом со мною на корточки и сказал:

– Помнишь, я сказал когда-то, что мы придём на помощь, не задумываясь и всей своей силой?

– Помню, – откликнулся я. – Вот только не помню, что там было в этих… лакунах… Надеюсь, теперь вы мне их заполните…

– Узнаю Биг-Бага, – отозвался Тойво.

– Тойво, Даня… – проговорил я срывающимся голосом. – Сикорски оказался прав. Не нажми он тогда на курок, где бы мы все сейчас были…

– А теперь давайте выйдем наружу, – сказал Логовенко, – и поможем пострадавшим. Все же нам следовало прийти чуточку раньше.

– Да… скорее… там Комов… и другие.

Тойво помог мне подняться. Я не удержался, обнял его.

– Всё-таки я дождался тебя, мой мальчик… Всё-таки дождался.

Примечания

1

Этот эпизод придуманной нами реконструкции биографии Саула мы без всяких купюр и изменений позаимствовали из повести А. и Б. Стругацких «Попытка к бегству». (Авт.)

2

Эпизод написан Игорем Горячевым.

3

Хосе Сантос Чокано «Любовь сельвы». Перевод В. Резниченко.

Content

Сергей Лукьяненко, Ярослав Веров, Игорь
Операция «Вирус»

Ласковые мечты полуночи Сергей Лукьяненко

Операция «Вирус» Ярослав Веров, Игорь Минаков

4 июня 78 года Завершение операции

4 июня 78 года Разбор полётов

5 июня 78 года Утро мудренее

5 июня 78 года Новые горизонты

Документ 1 Анизотропное шоссе

7 июня 78 года Саракш. Полярная база

Документ 1 (продолжение) Анизотропное шоссе

9 июня 78 года Анна Сергеевна Лотошина

Документ 1 (окончание) Анизотропное шоссе

9 июня 78 года Анна Сергеевна Лотошина

Документ 1 (окончание) Анизотропное шоссе

10–11 июня 78 года Визит к старой даме

13 июня 78 года Нежданно-негаданно

13 июня 78 года Допрос без пристрастия

13 июня 78 года Экселенц недоволен

15 июня 78 года Алёна Игоревна Каммерер

Гнилой архипелаг Шпион-оборванец

Внешний круг Хелела маху тахт

Внешний круг Допрос с пристрастием

Между Кругами Бенефис Гнилозуба

Внутренний Круг Почти такие же

Солнечный Круг В придуманном мире

Документ 2 Отчёт Максима Каммерера

4 сентября 78 года Завершение операции

Чёртова дюжина Игорь Минаков

Необходимое предуведомление

№ 01 «Полумесяц»

№ 02 «Косая звезда»

№ 03 «Фита»

№ 04 «Свастика»

№ 05 «Кельтский крест»

№ 06 «Руна Мадр»

№ 07 «Сандзю»

№ 08 «Руна Одал»

№ 09 «Трезубец»

№ 10 «Фиалка»

№ 11 «Эльбрус»

№ 12 «М готическое»

№ 13 «Дзюсан»

«Тринадцать замысловатых иероглифов»

Примечания