Юлия Нелидова

Тайна «Железной дамы»

© Нелидова Ю., 2018

© ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Глава I. Ссылка в Париж

1889 год, сентябрь. Париж

В дверь лаборатории на улице Ферроннри позвонили, и посыльный передал небольшую коробочку, в обертке без привычных почтовых штампов, без подписи – без ничего. Внутри оказалось новомодное изобретение профессора Фика из Цюриха – пара роговичных линз. Иван Несторович Иноземцев понял, что его тихой и безмятежной жизни настал конец…

* * *

Двумя годами ранее, май. Петербург

Иноземцева выпустили той же ночью, вернув и одежду, и медицинские инструменты в чемоданчике, и саквояж, и он поплелся к Введенскому каналу, в надежде, что его квартиру госпожа Шуберт по-прежнему держит пустой. С тяжелым сердцем поднялся он на второй этаж. Ступени лестницы и половицы шумно потрескивали под ногами, нарушая гнетущую тишину. Ни Розина Александровна, ни Варя не смели и слова сказать своему постояльцу, столь нежданно-негаданно явившемуся едва ли не с того света. Хуже! Из сумасшедшего дома.

Что теперь? Жизнь кончена…

Опустил саквояж у порога, горестным взглядом окинул комнату. На потертые обои без боли в сердце смотреть невыносимо. Шкаф возвышается грузным великаном – предатель этакий, точно ждет наступления ночи, дабы извергнуть из своей темной утробы чудищ в образе светлоокой сирены и ее страшного пятнистого монстра[1]. Темная рама окна, потонувшая в предрассветных сумерках, навевает лишь страх – едва сгустятся сумерки, полезет из нее нечисть всякая, примется колотить по стеклу, выть да стонать точно гоголевская панночка. На кровать и присесть страшно – а вдруг сморит вновь проклятая катаплексия?

Иноземцев втянул шею, поежился.

Уж в больнице и поспокойней было, глухое окошко на потолке попрочнее выглядело, за дверью – санитары, готовые по первому зову больного прогнать монстров.

«О чем мысли! Об окошке, прости господи, да о санитарах. За спины их удумал прятаться от несуществующей нежити. Чем жить теперь? Кому он теперь нужен, душа неприкаянная? Запереться, спрятаться или бежать куда глаза глядят? Да нет, кончена жизнь… – хоронил себя Иван Несторович. – Скальпель-то держать как теперь, поди, и не вспомнит, как сосуды шить – тоже, да что уж там – как ангину лечить и то из головы вылетело. Какой он доктор теперь с пустотой вместо серого вещества. Тут и деревенским лекарем стыдно будет пойти, не то что в штатные хирурги Обуховской больницы. Кто ж его назад примет, душевнобольного морфиниста? Да и сам он ни за что в Обуховку не вернется – лучше смерть. Бежать! Бежать, пока грешным делом руки на себя не наложил! Бежать, запереться и спрятаться. Где-нибудь в сибирской тайге или на Чукотском полуострове. Ничего, и без людей проживет, сам на сам. Уж больно через них страданий много.

Иван Несторович прошаркал к своему старенькому бюро, тяжело опустился на стул, уронил локти на столешницу, а голову – на руки и вздохнул. Взгляд упал на газету, что лежала здесь до него, верно, занесенная заботливой Варей вместе с кипой прочей корреспонденции, накопившейся за ни много ни мало целых полгода.

«ПОХИЩЕНИЕ АЭРОСТАТА В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Одна из вольных слушательниц Бестужевских курсов по имени Элен Бюлов из Страсбурга стала похитительницей воздушного шара, принадлежащего известному ученому, приборостроителю, химику, физику и воздухоплавателю Дмитрию Ивановичу Менделееву. Экспериментальная модель летательного аппарата сооружалась в течение нескольких месяцев во дворе отстроенного два года назад здания оных курсов, по адресу: Васильевский остров, дом 33, где ученый преподавал и проживал. По словам Дмитрия Ивановича, барышня Бюлов была одной из прилежных и смышленых учениц, всегда проявляла любопытство относительно конструкции аэростата, была даже допущена к его сооружению и имела твердые намерения отправиться в Тверскую губернию проводить наблюдения за полным солнечным затмением, которое должно состояться 7 августа сего года.

В ночь на 30 мая ученица проникла в здание, отрезала канаты, зажгла нагревательный прибор и в одиночку взмыла в воздух. Некоторые знания законов аэронавтики, которые изложил барышне профессор Менделеев в ходе работы над сим аэростатом, и собственный легкий вес дали ей возможность быстро исчезнуть в толще облаков.

Важно отметить, сколь опасно путешествие на аэростатах. Сам профессор до того ни разу не отправлялся в воздух в одиночку. В качестве подъемной силы используются взрывоопасные газы – светильный и водород.

Поисками беглянки занят весь Департамент полиции. Полицейские чиновники обещали тотчас сообщить, если та сыщется».

Умахнула, счастливица, а ему что теперь делать? Куда податься?

Иноземцев обернулся, чувствуя, что за ним все это время наблюдали. В дверях застыли Розина Александровна и Варя. Смотрят боязливо-обеспокоенно. Не то страшно им – неведомо, что от полоумного постояльца ждать, не то жалеют убогого. И войти не решаются, и оставить одного – а ну как буянить примется.

Иноземцев скривился. Лучше сразу в Неву, прямо ко дну илистому! Или в Фонтанку, или в Введенку. Как наступит ночь, – уж если и топиться, то украдкой, – раздобыть предмет какой потяжелее да веревку крепкую и – к Александровскому мосту или, может, к Зимней канавке – там безлюдно…

Но ни того ни другого ординатор сделать не успел. Вечером явился сам Троянов. Госпожа Шуберт и Варя страшно обрадовались приходу главного хирурга из Обуховской больницы, бросились провожать его на второй этаж, наперебой рассказывая, что весь день Иноземцев просидел, ни слова не сказавши, на просьбы и увещевания не отвечая. Заведующий доктор руку Иноземцеву пожал, стал в извинениях рассыпаться, успокаивать.

Тот даже подняться не соизволил, на рукопожатие не ответил, продолжал сидеть с гробовым молчанием и безжизненной неподвижностью. Не нуждался больше он ни в каком утешении. Только в гробу себя и видел или на дне Невы. Троянов говорил что-то, а Иван Несторович все представлял с наслаждением, как вода у лица плещется.

– Да не убивайтесь вы, юноша, так, – не отставал Алексей Алексеевич, – вам не придется краснеть, прятать глаза. Ну что случилось, то случилось. Ведь героем себя проявили, мужественно перетерпев все невзгоды[2]. Поймают эту негодницу, уж далеко на шаре она не сможет улететь. Статью читали? – Главный доктор скользнул глазами в сторону газеты под локтями Иноземцева. – Вы настоящий рыцарь, Иван Несторович. Кто другой на вашем месте сдал бы ее полиции, хоть бы даже это дама. А вы – нет. Вы истинный джентльмен. И ведь гиены не испугались. Просто невероятно. А я вас – ругать… Ну простите, дурака старого! Такое ведь и вообразить… Гиена! Ручная гиена! Просто уму непостижимо… М-да. В больнице о вас только хорошее вспоминают – какой, говорят, благородный, бесстрашный. Единственно только… кхе-кхе, остаться вам нельзя никак, попросят вас все-таки из Петербурга. Уж примите эту горькую пилюлю. Мужайтесь, словом. Но все не так плохо – получите приват-доцента где-нибудь в Европах, с вашим-то багажом исследований.

Иноземцев продолжал сверлить взглядом очертания здания Царскосельского вокзала в окне напротив, но при последних словах глянул на заведующего обиженно исподлобья. Погонят, значит, в три шеи погонят. Сначала в сумасшедшем доме продержали, а теперь – пальцем на дверь. Не питал Иван Несторович никаких иллюзий насчет печального будущего своего. Да хоть на расстрел, завтра же, плевать! А сам продолжал с наслаждением представлять, какое небо Петербурга красивое, должно быть, сквозь толщу воды в реке по весне. К Зимней канавке идти надобно, там его никто искать не будет…

Но ошибся Иван Несторович. Троянов, оказывается, явился не только дабы утешить разнесчастную жертву неудачного полицейского сыска, а по просьбе главы больничного дела столицы, председателя Общества русских врачей – профессора Сергея Петровича Боткина. Тот просил осторожно и ненавязчиво пригласить Иноземцева к беседе сегодняшним же вечером.

Главу больничного дела по вопросу Иноземцева полицейские чиновники всего измучили. До того квартира ординатора и его рабочий стол в Обуховской больнице были подвергнуты тщательнейшему обыску. Записи доктора, пробирки, стекляшки, травяные заготовки – все старательно упаковали в ящики и свезли Боткину – де разбирайтесь, господин ученый, чем был занят главный подозреваемый. С ящиками сими и Троянову пришлось повозиться, и весьма скептически настроенному полицейскому врачу – Дункану, который, однако, лишь изредка наведывался узнать, как продвигается дело, и равнодушно выслушивал отчет ученых. Те же после нескольких недель изучения улик, после телефонного разговора с главным врачом психиатрической больницы Святого Николая Чудотворца, господином Чечоттом, пришли к выводу – несмотря на то что доктор Иноземцев страдал нервными расстройствами, тем не менее вел он весьма полезные исследования в области микробиологии и иммунологии, изучал споры, палочки и возбудители многих весьма распространенных заболеваний. К стекляшкам со штаммами была приложена целая стопка анализов больных, аккуратнейшим образом подшитая к одной из толстенных тетрадей, сплошь исписанной нервным почерком. Было бы весьма печально, ежели такая работа канула в Лету. А ну какое открытие сделано было в микробиологии или эти наблюдения позже путь проложат к возможным открытиям?

Долго решали, что делать с молодым доктором, но, как сильно Сергей Петрович ни желал оставить Иноземцева в столице при себе, в чиновничьих верхах было принято безоговорочное решение выслать его куда подальше.

Тогда профессор вспомнил, что вел переписку с одним удивительным биологом – основателем и организатором первой в Империи бактериологической станции. Характер у того был на удивление схож с нравом Ивана Несторовича. Илья Ильич Мечников – известный своей непревзойденной гениальностью, склонностью к авантюрному романтизму и вечными стычками с правой профессурой, которая, в конце концов, вынудила его оставить бактериологическую станцию в Одессе, – стал бы лучшим наставником Иноземцеву. Он и эксперименты на своем организме ставил точно так же, как Иноземцев, ничуть не страшась смерти. Ввел как-то себе в отчаянии тиф – хотел на тот свет отправиться вместе с занемогшей женой, но не умер, а открыл вакцину от сего страшного недуга – и себя спас, и супругу. А после этого загорелся идеей продления человеческой жизни. Пережив два неудавшихся самоубийства, он осознал истинную цену жизни.

Еще в марте, когда ординатор томился в лечебнице, Боткин написал Мечникову в Париж, куда тот отбыл нынешней зимой по приглашению самого Луи Пастера. Восторженными словами расписал Иноземцева – прилежного врача, ловкого хирурга, занятого теми же исследованиями, что проводил Илья Ильич и его французские коллеги, аккуратно намекнув, что сведения, собранные им, могли бы быть весьма полезны. И вскоре получил телеграмму: «Непременно просите приехать этого молодого медика к нам тчк в париже открыта вакцина против бешенства зпт мы рады принять любую помощь тчк»

Сенсационные новости о всемирном исследователе бешенства давно будоражили весь мир науки. Газетные издания разрывались от восторженных статей, вещавших о легендарном Луи Пастере, наконец победившем болезнь, многие столетия которая считалась неизлечимой. Его труды, поначалу оклеветанные, оболганные, не принятые никем, названные бесплодными и тщетными, привели к величайшему триумфу – сколько жизней будет теперь спасено. Количество больных, ринувшихся за лечением в кабинет Пастера в Эколь Нормаль, заставило ученый мир Парижа задуматься об организации сего процесса.

По велению Французской Академии наук, членом которой являлся Пастер, нынешним летом готовили к открытию новый институт с несколькими лабораториями для изучения микроорганизмов, вызывающих инфекционные заболевания, и прививок против них. Шестидесятипятилетний ученый, уже уставший, больной и страшно постаревший, остро нуждался в толковых исследователях и во врачах, которые проводили бы вакцинации, читали бы лекции вольным студентам, разгрузили бы его неутомимых сподвижников. Эмиль Ру, отдавший годы изучению сибирской язвы, Дюкло – профессор химии из Сорбонны, микробиолог Шамберлан, детский врач Гранше, а также только что присоединившиеся Илья Ильич и швейцарец Йерсен – большой знаток серологии рады были принять любую помощь. И любой уважающий себя ученый почел бы за честь работать в такой команде.

А Иноземцева эта честь вогнала в страх и даже недовольство. Он так утвердился в своем желании похоронить себя на дне Невы, что даже перспектива переезда в Европу не смогла отвлечь его от печальных намерений.

Он искренне удивился приглашению главы больничного дела, господина Боткина, даже не поверил поначалу словам Троянова и идти сразу не захотел. Троянову пришлось несколько раз повторить просьбу Боткина. А когда Иван Несторович предстал перед Сергеем Петровичем, удивился еще больше – тот указал ему на ящики с огромным множеством пробирок, чашек Петри, каждая из которых была подписана его – Иноземцевым – почерком. Все пространство большого рабочего стола было занято ими. Иван Несторович, не веря своим глазам, стал вынимать лабораторные емкости и недоуменно их разглядывать.

Кроме того, Сергей Петрович подал Иноземцеву и его тетради – целую стопку, несколько бюваров, а также подшивки газет, где значились статьи Ивана Несторовича, раскрывавшие многие туманные вопросы не только в микробиологии, иммунологии, но и в психиатрии. Долго Иноземцев стоял и листал свои записи, то хмурясь, то удивленно вскидывая брови.

– Это что – мои? – в конце концов, наивно спросил он.

Боткин лишь вздохнул и сочувственно похлопал молодого человека по плечу.

– Поезжайте в Париж. Илья Ильич будет вам рад.

Не ведал господин глава больничного дела, что причиной столь успешной научной деятельности доктора Иноземцева была случайно изобретенная им тинктура, совершенно меняющая свойства души и преображающая работу сердца и разума. За небывалую работоспособность и удивительную гибкость ума, возникающую вначале, приходилось расплачиваться помутнением рассудка и беспамятством впоследствии. Все то синтезированный даурицин! Все это лунный яд[3]…

Иван Несторович и опомниться не успел, как уже катил в поезде по Петербурго-Варшавской железной дороге. Короткое посещение Выборга прежде, немой упрек отца во взгляде, слезы матери оставили лишь абрис в подсознании. Стыдно было невообразимо. Теперь он беглец, не оправдавший родительских надежд, хранитель неприятной тайны, от которой с радостью бы избавился, отъявленный и самолюбивый лжец без стыда и совести – осознание этого тупой болью поселилось за грудиной, душило и мучило Иноземцева. Боткину ведь тоже не признался, кому он обязан своими статьями, исследованиями, коллекциями спор и бацилл, что вез на суд самому Пастеру! И не признается даже под страхом смерти.

«Ничего, – сказал он себе, – не Нева, так Сена, пусть же даже Висла или Дунай, что по дороге, – все равно».

Осматривать Париж Иван Несторович не хотел – зной, пыль, духота… Но пришлось. С Восточного вокзала отправился на улицу Гренель, в русское посольство, проехав на городском омнибусе через несколько кварталов с правого берега Сены на левый. И Париж произвел на Иноземцева пугающее впечатление. Оживленность, толкотня, беспорядочность кривых улиц, размах бульваров, тяжесть сплошной стены построек разной высоты, цвета и архитектуры – все это обрушилось неудержимой лавиной на Ивана Несторовича, привыкшего к тишине и уединению больничной палаты. Поезд прибыл ранним утром, но уже тогда город гудел всем разнообразием звуков зарождающегося дня.

В посольстве на улице Гренель его встретил секретный агент ЗАГа – Рачковский, устроил доктору настоящий допрос, немало тем его измучив.

Следом явился сам Мечников Илья Ильич, перехватил оглушенного Иноземцева из лап полицейского чиновника, потянул того на улицу, взял фиакр, и они вихрем промчались по всему Сен-Жерменскому предместью и через Люксембургский сад.

На вопрос биолога, мол, как находите Париж, Иноземцев мрачно отозвался: «Будто из Петербурга и не уезжал».

Бывший ординатор горел одним-единственным желанием – по-детски глупым и даже в какой-то степени безумным: выпрыгнуть на ходу из пролетки и бежать обратно к вокзалу. Близилась минута, когда пришлось бы поведать будущим коллегам о своих научных изысканиях, о которых он знал не больше, чем какой-нибудь первокурсник-школяр. Иноземцев употребил целую неделю пути, чтобы разобраться в собственных записях, но по-прежнему его истязало непреодолимое чувство, что похитил все эти идеи у какого-то незнакомого ученого и пытается выдать за свои собственные работы.

К трехэтажному каменному зданию на улице д’Ульм, с аркой-дверью, скромным барельефом, изображающим двух греческих муз, и надписью «École normale supérieure», не подступиться. Толпа, гомон точно преследовали Ивана Несторовича всюду. Но здесь царил невиданный хаос. С некоторых пор в Эколь Нормаль во флигельке была устроена настоящая станция вакцинации – строительство нового института несколько затянулось – двор оказался сплошь переполнен больными, прибывшими как будто со всех уголков света. В помещениях, где временно устроили операционную, в кабинете Пастера, в комнатке для препарирования вакцины и по коридорам сновали доктора в белоснежных халатах. Тут же у ворот толпилась делегация английских врачей, стоял оглушительный лай подопытных собак, доносившийся с заднего двора, так же переполненного ожидающими приема. Визитеры, студенты, животные – многие приводили своих питомцев, просто любопытствующие прогуливались меж целой выставкой кроличьих клеток. А кроликов здесь было столько, что Иноземцеву показалось, что они родятся у него на глазах. Они были повсюду – и в клетках, и на крыльце, они прыгали по траве прямо под ногами, наскакивали друг другу на голову и спины, дети подбирали эти серые пуховые шарики и прижимали к щекам и груди.

Неужели здесь Иноземцеву предстоит жить и работать? Иван Несторович ощущал себя абсолютно лишним в коловороте сей чрезвычайно важной суматохи. Он едва удерживался от порыва зажать уши руками и с криками отчаяния выбежать вон. До того психиатрическая больница его сделала чувствительным к любому шуму и скоплению народа в количестве более двух человек.

При знакомстве со штатом будущего Института Пастера Иноземцев выказал вверх сдержанности и, сам того не желая, произвел впечатление человека угрюмого и нелюбезного. Топил в отстраненности и холодности готовую вырваться наружу панику, а казался заносчивым молчуном. В кругу пятерых французов, швейцарца и русского, глядевшегося еще большим французом, чем сами французы, Мечников был весел и непринужден, как гусар, Иноземцев, едва вышедший из заключения, едва покинувший самый серый город на земле, походил на смурую тучу.

Когда зашла речь о том, где русский доктор разместится, о собственном уголке в Эколь Нормаль, а после и в самом институте, Иноземцев тотчас же поспешил отказаться от всяческих услуг и предложений, втайне надеясь, что ему удастся избежать сотрудничества с Институтом слишком эпохальным, слишком грандиозным для него, ибо совершенно не заслуживал такой чести. Более того, он страшно не желал быть разоблаченным во вранье. И Иван Несторович предпринял попытку сознаться.

– Видите ли в чем дело, – объяснил он, обратившись к Илье Ильичу по-русски, когда появилась возможность говорить с ним тет-а-тет. – Я не совсем уверен, что могу быть вам полезен. Сергей Петрович писал, вероятно, что я проводил опыты над больными с гниющими ранами… Вернее, с анализами их крови, и установил, что один из видов плесени быстро побеждает клетки гниения. Но я совершенно не помню, как я это делал. Я пребывал в каком-то тумане, это из-за… Мне не хотелось бы об этом вспоминать… но нужно некоторое время, чтобы разобраться с собственными записями. И я не могу позволить себе отнимать ваше время, занимать место в лаборатории, тем более отвлекать от столь кропотливых забот. Работа, произведенная вами в открытии вакцины против бешенства, – невероятна и ошеломляюща. Я с трудом осознаю, как вообще мог оказаться в кругу столь значительном. Это нонсенс, после того что со мной произошло! И я… я… мои… мои скромные заметки по сравнению с изысканиями месье Пастера выглядят жалкими… Я боюсь вам помешать… Я поищу жилище, приступлю к работе и буду являться сюда каждый день, как на службу, и давать подробный отчет о ходе моих исследований. Как врач, я полностью в вашем распоряжении… Но не смею просить места в лаборатории! Я в себе не уверен… – начав выдержанно, Иноземцев стал задыхаться от волнения, а вскоре вовсе его мысли и слова спутались, – я буду лишь помехой… я опять натворю бед… Возможно, даже… я опасен для общества…

Мечников нахмурился и, понимающе покачав головой, отвел Иноземцева в сторону.

– Успокойтесь, любезный друг, – с радушной улыбкой начал он. – Не говорите ерунды, которая, впрочем, свойственна, хе-хе, человеку науки. На сомнениях построен весь мир! Человек, склонный к сомнениям, склонен и к рационализму, из множества вариантов он выберет наиболее верный. Вот почему так важно ставить под сомнение все, с чем имеешь дело. Но вы уж больно принимаете все слишком близко к сердцу. Здесь, я ручаюсь жизнью, никто не посмеет ни в чем вас обвинить или обидеть. Подумайте о пользе, которую могли бы принести человечеству ваши работы. Кроме того, никому не известна та печальная история[4]. Я со своей стороны клятвенно обещаю хранить молчание. Кафедра биологии Эколь Нормаль уже приняла вас, и с распростертыми объятиями.

– Благодарю, Илья Ильич, но все же… предпочел бы некоторое время поработать один. Недостаток комфорта мне не помешает. Я готов жить хоть в сарае, мне все равно, где возиться со спорами. Микроскоп и другие инструменты у меня есть.

Илья Ильич вздохнул.

– Что ж, как будет угодно… Считаю своим долгом попробовать помочь и сыскать такое место… хм, – биолог снял пенсне и потер глаза. – Есть у нас небольшой домишко на одной тихой улочке, что отрядил нам муниципалитет Парижа для содержания зараженных бешенством собак. Увы, соседи подняли бунт и собрали подписи против нас. В результате бешеных собак там держать запретили… – Мечников снова вздохнул. – Лабораторию устроить – пожалуйста, но без зверья. А зачем нам лаборатория без возможности проводить исследования над главным возбудителем болезни? Такая у нас и в Эколь Нормаль, видите, пока имеется, а скоро и на улице Дюто достроят здание. Так что домишко нам пока не нужен. Хотите взглянуть? Правда, несколько далековато, на правом берегу Сены, в квартале Ле-Аль, возле рынка, улица Медников…

Иноземцев горячо поблагодарил биолога. И после обеда бывший ординатор, Илья Ильич и препаратор месье Адриан Луар, вызвавшийся на роль проводника по лабиринту парижских улиц, отправились на оную улицу. Пролетка, по-французски – «фиакр», быстро пронеслась улицей Сен-Жак, мостом Святого Михаила, через остров Сите, свернула на улицу Сен-Дени, а через несколько перекрестков остановилась, и получаса не прошло. Все это время Илья Ильич с жаром рассказывал Иноземцеву о жизни в Париже, одновременно умудряясь жадно расспрашивать о Петербурге. Он был очень оживлен, Иноземцев едва успевал отвечать. Биолог изъяснялся то по-русски, то по-французски, чтобы не обижать господина Луара, то вновь воодушевленно сходил на русский. И было очевидно, до чего ж счастлив Илья Ильич перекинуться хоть парой слов с земляком, насладиться звуками родной речи. Долго держаться нелюдимом Иван Несторович не смог, в конце концов, сдался, разговорился, и по лицу его несколько раз даже скользнула улыбка.

– Вот этот узенький переулочек, звавшийся с незапамятных времен улицей Медников, – наш, – показал биолог рукой, едва отпустили извозчика.

– Ла Ферроннри, – отозвался препаратор. – А если обратно на русский перевести, то будет звучать, как какая-нибудь «Железяка», или «Железная улица». Здесь когда-то располагались кузнецы, а еще…

Господин Луар внезапно умолк, недоговорив, потому что Мечников сделал за спиной Иноземцева знак молчать. Но Иван Несторович не придал значения тому, всецело отдавшись созерцанию переулка, такого же темного, как Митавский; и в сердце кольнуло от страха и недоверия.

– Здесь довольно тихо, – прервал молчание Илья Ильич, – а главное – рядом рынок Ле-Аль – вон, видите, отсюда виднеются крыши павильонов – и две широкие улицы – Сен-Дени и Севастопольский бульвар, а чуть дальше Риволи и чудесный сквер башни Сен-Жак. Всегда можно найти фиакр, и он мигом вас доставит на улицу д’Ульм, али омнибус. Пройдемте вглубь.

Вдоль переулка шел крыша к крыше ряд трех-, четырех– и даже пятиэтажных домов с мансардными крышами, увешанными веревками с бельем, с разнокалиберными балконами, с балюстрад коих спускались на стены кудрявые плющи и вьющиеся розы – парижские хозяйки выращивали их в глиняных кадках. По мостовой носились мальчишки с длинными прутьями, две дамы стояли у крыльца одной из дверей, тихо беседуя. Они тотчас же замолчали и недобро уставились на пришельцев.

– О, это опять вы, – заметила та, что была чуть старше. Султан темных перьев на коричневой шляпке воинственно колыхнулся. Она нервно отдернула складки платья и сделала шаг навстречу.

– Бонжур, мадам, – воскликнул Мечников, отвесив поклон. – Нет никаких причин для волнений. Месье, – он указал на Иноземцева, – будет здесь жить, и только.

– Бонжур, – робко отозвался Иван Несторович. – Я нисколько вас не побеспокою, ручаюсь честью.

Дама строго оглядела русского доктора и, фыркнув, отвернулась к собеседнице.

Бывший ординатор перевел недоуменный, испуганный взор с француженок на Мечникова, а следом поглядел на Луара, в надежде, что тот объяснит недоброжелательность будущих соседей. Луар вскинул брови, виновато пожал плечами.

– Они нас недолюбливают еще с прошлого нашего знакомства. Это все из-за собак, – хихикнул он, а потом шепотом добавил: – Вы отлично говорите по-французски, но придется привыкнуть к парижскому акценту, тогда легко можно сойти за своего.

– Поверьте, Иван Несторович, это будет на пользу, – подхватил Мечников, продолжая сиять улыбкой, аки медный таз. – Да не делайте таких испуганных глаз. Никто вас гонять не будет. Париж – город интернациональный, космополитный. Давно уж французы ни с кем не воюют и революций не устраивают. Франция стала воистину страной покоя, безмятежности и просвещения, права и свободы граждан почитают как Бога. Но! Но здесь, грек вы, немец или даже китаец, лучше быть при этом парижанином.

«Странно, – пронеслось в голове Иноземцева, который, увы, почти не слушал речей биолога, зато пристально наблюдал за его этой странной неугасающей ухмылкой. – К чему бы столько радости? Уж не над ним ли они хохочут? Скрывают что-то? Как-то грубо Илья Ильич одернул препаратора. С чего бы?»

Но тотчас же одернул самого себя: «Наверное, я совсем пессимистом сделался, унылым, неисправимым пессимистом. Нехорошо так думать. Ученые перенесли столько возмущенных нападений, столько инсинуаций, столько обвинений и недовольств со стороны парижан, чтобы наконец обрести признание. Вот, в конце концов, и перестали огорчаться вовсе. Кропотливый труд искателей глобального в малом привил им удивительную привычку никогда не отчаиваться. Надо бы и мне последовать их доброму примеру и перестать на всех глядеть как на недругов каких. Эх… И все-таки они тайно надо мной потешаются, не иначе…»

Дом, который муниципалитет Парижа, в лице месье Кристофаля выдал лаборатории Пастера, оказался, наверное, самым старым, самым низким – всего в два этажа, и узким из всех – около шести-восьми саженей в ширину. Он был втиснут между двумя другими домами, словно сухонький старичок меж стройными упитанными парнями, явившимися поглядеть на уличных балаганщиков, и терялся в толпе других домов. Зато имел прочную, старинную, с резьбой и сделанную на века, дверь, четыре окна, балкон и, что самое важное, по словам Мечникова, огромный подвал, где можно было разместить целую фармацевтическую фабрику.

– Подземное пространство замечательно компенсирует узость надземных помещений, – тоном Чичероне вещал Илья Ильич по дороге к крыльцу.

Иноземцев боязливо потянулся к резьбе двери, провел ладонью по замысловатому рисунку. То был мифический цветок – из тех, что изображают с острыми клыками вместо лепестков. Цветок без бутона, но с разверзнутой пастью. Иван Несторович возил пальцем по линии зубов и молчал, ощущая холодную волну острого беспокойства. А сможет ли он находиться здесь в безопасности? На улице, где об ученых заведомо шла дурная слава. Не слишком ли малолюден район? А что находится за рынком? Не много ли здесь ночных хулиганов? В Париже водятся дикие животные? Наверняка есть зоосад…

Страх, проклятый страх беспрестанно порывался наружу. Он возникал вспышками, являлся из ниоткуда, всегда был необъясним и заставлял втягивать голову в плечи и дрожать против воли.

В поисках ответа Иван Несторович поднял голову, еще раз оглядел фасад. На него смотрело старое сморщенное чудище с четырьмя глазами, с плотно сжатым ртом-дверью. Мечников и месье Луар терпеливо дожидались, пока их новый знакомый совершит знакомство с крыльцом и наконец решится переступить через порог.

Ох, как не хотел Иноземцев снова стать жертвой чьих-нибудь фокусов, издевок, розыгрышей и прочих забав подобного рода. Ох, как не хотел, чтобы кто-либо принялся подливать ему в чай какую-нибудь гадость, оказался вблизи его постели, когда он спит, или тайком стал впускать животных, причем диких. До сих пор нет-нет да мелькнет во сне перед глазами острозубая зловонная пасть гиены[5].

И потому, едва он шагнул в прихожую, тотчас стал исподволь изучать двери, окна, замки, в уме подсчитывая, хорошо бы сменить все замки, на окнах поставить решетки, запереться, закрыться, спрятаться. Молча Иван Несторович оглядывался, но старался не выдавать своих опасений и замыслов.

Внутри дом был еще более стар, чем внешне, от стен отходила штукатурка и обивка, мебель одряхлела – здесь никто не жил лет сто. Осторожно ступая по толстому слою пыли, хрустя осколками стекла, щепками и прочим мусором, трое ученых обходили будущие владения Ивана Несторовича – две комнаты внизу, не считая прихожей, одна – большая, просторная – наверху, и витая лестница из прочного дуба, пребывавшая довольно в сносном состоянии. На обоих этажах в восточной стене имелись камины, оба не пустовали, содержали остатки золы и полуистлевшие ножки то ли некогда стула, то ли еще какой мебели, безжалостно отправленной в топку, – сюда, бывало, захаживали бродяги, но после вмешательства месье Кристофаля окна-двери заколотили заново, и с тех пор никто уж и не проникал в эти стены.

– Благодарю, – наконец молвил Иноземцев по-французски. – Отличный дом, настоящая крепость для меня. На лучшее я и рассчитывать не смел. Вот здесь, – он указал на широкий обеденный стол, заваленный мусором, – я и буду изучать материал. А внизу, в одной из комнат, я заметил кушетку – она послужит мне спальней.

– Иван Несторович, – насупился было Мечников, – но пока тут не приведут все в порядок…

– Нет-нет, я сам, – вскричал Иноземцев, переходя от волнения на русский. Вновь тревога всколыхнула сердце – всем только того и надо было, лишь бы потешиться. И эти двое сейчас стояли и смотрели, точно в ожидании, что Иноземцев сдастся. Чего они все время улыбаются, наблюдая за его пугливыми шагами и взглядами? Небось ждут, когда доктор наконец сдастся и позабавит их своей историей, как медленно сходил с ума…

«Нет, нет, – тут же мысленно возражал Иван Несторович, – как можно, как можно? Какого нелепого мнения он об этих чудесных, великодушных господах».

Но тем не менее всем сердцем он хотел, чтобы его оставили в покое.

Усмирив бурю внутри, Иван Несторович поспешил успокоить Илью Ильича и месье Луара, глядевшего с толикой недоуменной насмешливости, произнес пламенную речь о желании никого не утруждать и по возможности несколько упорядочить свои мысли и чувства, занявшись собственным обустройством. Оба ученых из вежливости еще раз попросили отказаться от столь странной идеи, каждый гостеприимно предлагал свои квартиры, но Иноземцев оставался непреклонным, и, в конце концов, те удалились.

Оставшись наедине с собой, Иноземцев вздохнул. А потом достал из саквояжа карманный фонарь с сухой электрической батарейкой в цинковом футляре, приобретенный им в Лавке чудес техники в Варшаве, где пробыл проездом почти сутки. Стоил этот экспериментальный прибор всего ничего, свет выдавал очень тусклый, но горел добрых полчаса.

Вот за это время и нужно успеть исследовать расхваленный биологом подвал.

Иноземцев тотчас же, как вошел, заметил в прихожей квадратный люк с выдвижной ручкой. И, как только выпроводил будущих коллег, без промедлений направился к нему. Попытался открыть – провозился чуть ли не час. Пришлось потушить фонарик из экономии и справляться без него. В предвечернем полумраке, почти на ощупь, чувствуя себя Сайрусом Смитом или даже Робинзоном Крузо на необитаемом острове, долго искал среди мусора хоть что-нибудь, что походило бы на лом, ибо люк точно прирос к полу. Вспомнил тут и сейф, и Фомку с его недюжинной силой[6]. Хорошо бы сюда этого великана с ручищами-клешнями. Но справился-таки сам, воспользовавшись старинным двуручным мечом, выуженным из прочего хлама, – ненастоящим, конечно же, – то была какая-то грубая металлическая подделка для украшения стены над камином; тут же рядом валялся щит и его пара, с которого безжалостно откололи ручку со стеклянным набалдашником.

Усевшись прямо на пол, а ноги свесив в раскрытый люк, Иноземцев с удовольствием зажег карманное устройство. От люка шла деревянная лестница, свежая стремянка со ступенями шириной в ладонь, верно, недавно сюда занесенная, а сам подвал представлял собой низкое помещение, вычищенное и заставленное клетками. Судя по всему, господа ученые уже принялись заселяться, когда коварные аборигены с улицы Ферроннри предупредили сей процесс.

Иноземцев трижды обошел сей погребок, насчитал по пятнадцать шагов вдоль и столько же поперек. И где же здесь фабрику можно было разместить? Совершенно бесполезный кусок пространства, да еще и клетки повсюду, ни для чего места нет.

Пожал плечами и вернулся назад. К тому времени зарядное устройство перегорело – теперь его можно будет разобрать и, если улыбнется удача, собрать заново.

Свет потух, стало страшно. Солнце окончательно скрылось за домами и больше не норовило пробраться сквозь щели в заколоченные досками окна. Еще пара часов, и наступит ночь. А ночь эту предстояло провести здесь.

Иноземцев опустился на ступеньку винтовой лестницы и закрыл на минуту глаза. Тьма подступала быстро, страхи смешались, смазались, будоража сознание отголосками воспоминаний. Милосердная память повыкидывала из своих анналов детали, но чувство осталось… Чувство постоянной скребущей сердце тревоги. Она где-то рядом, она за спиной, она шепчет у самого затылка.

С тех пор как вернулся из больницы, Иноземцев не спал и двух часов в сутки. Не мог дольше. Едва засыпал, как тотчас вскакивал от малейшего шороха. Двух часов хватало, чтобы восстановить силы, при условии всеобъемлющей усталости, а дальше – одно мучение и бесполезная трата времени. А чтобы заработать эти два часа, нужно было еще очень постараться.

Поэтому он встал, призвал на помощь остатки решимости, обвел взглядом стены и приступил к уборке.

Перетаскивая груды хлама со второго этажа вниз, к порогу, Иван Несторович обнаружил много полезных вещей. Самое ценное – две керосиновые лампы, которые тотчас зажег, благо бутылек с керосином всегда возил с собой. Одну поставил внизу, другую – на втором этаже. И все же это ненамного улучшило обстановку, если не сказать – усугубило ее. Свет расползался тусклыми, зловещими языками, рисовал на стенах жуткие тени. Камин, потолочная лепнина, дыры в обоях и паутина по углам казались гигантскими чудищами, окружившими бедного Иноземцева и готовыми к нападению. Казалось даже, они скрежещут зубами – то тут, то там раздавался подозрительный треск. Когда доктор находился наверху, с первого этажа доносились угрожающие шорохи, спустится – над головой шуршал и кряхтел потолок. Брр!

Иван Несторович изо всех сил старался не развивать в себе воображение, давил его, принимался топать по лестнице энергичней, шуметь и разговаривать сам с собой. А потом вдруг остановился, затих и, в очередной раз прислушиваясь, был осенен блестящей идеей.

От сердца тотчас же отлегло, лицо расцвело в улыбке.

– Все до единой детали, до единой щелки, угла и выступа нужно выкрасить в белый цвет, – проговорил он с азартным шепотом.

Белыми будут и стены, и потолок, и лепнина, и шкафы, стол, стулья, кушетка, оконные рамы, жалюзи и тяжелая старинная дверь с ее замысловатой резьбой, и даже крыльцо, и крыша тоже. На белом видно все! Белый цвет словно светится во тьме. Все помнят, какой светлой бывает зимняя ночь после снегопада. Никто не посмеет прошмыгнуть незамеченным! Никто не посмеет ступить во владения доктора без его ведома!

Воодушевленный новой идей, Иноземцев удвоил старание и лишь к утру закончил возиться с хламом. О том, что солнце встало, его известил резкий и гортанный крик водоноса с тележкой. Выбежав на крыльцо, Иноземцев скупил всю его воду и, заплатив пять франков супротив трех должных, наказал прийти вечером и пообещал столько же.

День принадлежал не ему, и в грязной тройке хирургу из Петербурга являться в Эколь Нормаль было неловко. Потому, лишь приведя себя в долженствующий вид, Иноземцев отправился на улицу д’Ульм.

В лаборатории Пастера действительно дел оказалось невпроворот, зараженные бешенством стекались сюда не только со всего Парижа, но со всей Франции и, видимо, уже и со всего мира. В приемной толкались русские (из Смоленской губернии – жертвы взбесившегося волка), четверо граждан Америки, бельгийцы, англичане, итальянцы.

Иноземцева подрядили в ассистенты к доктору Терриллону, возглавлявшему хирургическое отделение. Уже через час работы роли ассистента и доктора были пересмотрены. Иван Несторович взялся за дело со свойственной ему энергией и решительностью, Терриллон же, окончивший медицинский курс прошлым летом, занял место ассистента. Иноземцев очень быстро вспомнил, как управляться с инструментами, а французу осталось лишь с восхищением отступить в тень и взять на себя асептические работы.

– Что это за странный шрам у вас на предплечье? – не удержался он от изумленного вопроса. Иноземцеву пришлось закатать рукава, а белые гуттаперчевые перчатки прикрывали лишь запястья.

– А, – отмахнулся Иван Несторович, – эксперимент по трансплантации кожи. Тоже, как ни странно, с укушенными история[7]…

Он был так погружен в процесс, что не заметил, с каким удивлением Терриллон разглядывал его руку. Частью мозга Иноземцев пребывал в работе, частью он думал, где бы достать столько белой краски, чтобы хватило на осуществление его затеи. А тут вдруг упоминание о шраме заставило призадуматься, он выпрямился, глядя в сторону. Вот ведь Ульянушка рисковала, как с этой гиеной. А покусай питомицу какая-нибудь петербургская бешеная собака, ведь не спасли бы ни ее саму, ни зверя. Вакцины ведь тогда не существовало! Прививка от бешенства была очень сложным изобретением. Ивану Несторовичу и в голову б не пришла такая удивительная штука, как высушенный мозг зараженных кроликов, причем с разной вирулентностью патогена, вызывающего болезнь. Победить опасный возбудитель можно лишь в несколько приемов. И патоген сей был до того мал, что пришлось специально изготовить особый фильтр для него. Заслуга изобретения фильтра принадлежит Шамберлану. Без фильтра Пастеру пришлось бы работать вслепую. Но и до сих пор никто не знает, откуда взялся возбудитель и как его искоренить навеки.

«Гениально!» – завидовал Иноземцев.

Больному делали от десяти до пятнадцати уколов, и в течение двух недель пациент уже был совершенно здоров, лишь шрамы от укусов хранили память о страшном событии. А ведь когда-то не могло быть и речи о том, чтобы выжить после укуса бешеной собаки. Месье Пастер положил жизнь ради того, чтобы прийти к такому победному результату. Как истинный человек науки, он, конечно же, довел себя до немыслимого нервного истощения, до сердечных колик, от постоянного бдения и умственных работ у него начали отниматься руки, язык. Но всегда ходил с добродушной улыбкой на устах, всегда всех радостно приветствовал, находил одобрительные слова.

Эти французы! Ну ничто их не брало.

Только позже Иноземцев понял, отчего казалось, что все вокруг так странно улыбаются. Не странно, а просто улыбаются. Нрав такой был у этих французов – легкий.

Да и на цивилизации здешней столь легкий нрав нации и беззаботность мышления сказывались – дома, улицы города были ухожены, по ним разъезжали фиакры, воздушные одноколки, экипажи с именитыми гербами, имелся и общественный транспорт – омнибусы – двухэтажный тарантас, запряженный парой выносливых лошадок, всюду электричество проведено, водопровод. В Петербурге до сих пор город газом освещали, а тут, едва сгустятся сумерки, что-то щелкнет вдалеке, и разом вспыхивают одна за другой яркие лампочки уличных фонарей – вот чудеса!

Так ведь и несложна была эта самая электрификация – нужна электромашина типа кольцевой машины Грамма или альтернатор Ганца и провода медные. Все это установить в подвале… – подсчитывал Иноземцев. И, конечно же, соответствующее разрешение потребуется.

Домой, на улицу Медников, он ушел под вечер. В задумчивости глядя на уличное освещение, шагал и размышлял уже не о белой краске, а о медных проводах и о том, как их по земле стелить, как к стенам крепить, где генератор тока раздобыть. А сейчас разных альтернаторов было множество – и на газу, и на пару, и гидравлические.

Постепенно, погрузившись в кипучую деятельность, Иван Несторович стал оттаивать, начал забывать о своих приключениях и неудачах, реже вспоминались ему Ульяна, воздушный шар, гиена да стены палаты отделения для буйных[8]. Он по-прежнему почти не спал по ночам, но было ради чего – мечта превратить полуразрушенное строение XIV века в лабораторию, сверкающую чистотой и белизной, с электричеством и водопроводом.

Днем он был хирургом во врачебном халате, а вечерами и глубокой ночью – плотником и маляром в заляпанных краской рубашке и брюках и газетной панаме на голове. С удивлением соседи глядели на закатавшего рукава русского врача не слишком ловко, но упорно и самозабвенно карабкавшегося по строительным лесам, которые сам же и соорудил, с ведерком белой краски, с валиком в руках и фонариком, чудным образом прикрепленным ко лбу. Такая бурная деятельность невольно расположила к нему всю улицу. Одни советом помогали, другие инструментами, третьи давали адреса толковых мастеров. Но Иноземцев благодарил и отказывался, решив, что справится сам. Лишь с электричеством и водопроводом пришлось прибегнуть к помощи более сведущих специалистов.

О его тайных отделочных работах вскоре стало известно членам команды Эколь Нормаль, что вызвало море восторгов и похвалы. И среди ученых тоже тотчас сыскались помощники. Но, когда французские коллеги Иноземцева явились поглядеть на результаты стараний русского доктора, от изумления лишь рты разинули.

Стоял конец ноября, улица была погружена в серость предзимней поры, а посреди унылых фасадов красовалось нарядное белоснежное здание – упрямство Иноземцева заставило его довести замысел до самого победного конца – и крыльцо, и жалюзи на окнах, и крыша, даже печная труба были белыми, комнаты освещались электрическими лампочками, в раковинах плескалась вода.

– Это гениально, – изумленно проронил кто-то из ученых, Иноземцев не видел, но то ли Гранше, то ли Дюкло. – На белом тотчас же видна вся грязь, что позволит содержать лабораторию в идеальной чистоте. В этот цвет следовало бы выкрасить все больницы, все госпитали…

Внутри почти не было никакой обычной мебели, только множество приколоченных к стенам полок с книгами и рядами стеклянных банок с реактивами, кушетка, заново обтянутая белой клеенкой, пара кресел. На большом столе в полнейшем порядке расставлены лампы, колбы, реторты, перегонный аппарат, весы, в углу – кипа папок с записями. На втором этаже Иноземцев изучал споры, а на первом принимал частных пациентов, с большей части которых не брал платы. После того как бывший ординатор отличился в хирургическом отделении Эколь Нормаль, больные, что он вел, плавно перекочевали к нему, а те стали рекомендовать его своим знакомым, позволив расширить частную практику до нескольких десятков. Вся улица лечилась у него от синяков до скарлатины. Детишки бегали к нему без присущего перед врачами страха то пластырь поставить на ушибленную коленку, то за пастилкой для больного горла, то просто так поглядеть, как тот разноцветные жидкости смешивает.

Пастер был несказанно благодарен молодому русскому врачу. Еще бы с десяток таких работников, и можно спать спокойно, не опасаясь, что кто-то будет обойден приемом.

Казалось бы, Иноземцеву совсем стало житься распрекрасно. Работал с лучшими врачами Европы, открыл собственную лабораторию, амбулаторию при ней, прославился на весь Париж, начал писать статьи в медицинские журналы по спорам и в защиту вакцин, бывало, даже газетчики тревожили, с бесцеремонной навязчивостью щелкая фасадную стену на фотоаппарат, а порой пытаясь приставать с расспросами, – и это за какие-то полгода. Да он в сумасшедшем доме дольше просидел! Но русский человек, видимо, не умеет (или не хочет) радоваться достигнутому. Сначала доктора охватила тоска по Петербургу, потом – по русской речи, и – уж что ни в какие ворота! – по родной Обуховке. А как только его лаборатория была закончена, да и в связи с торжественным открытием Института Луи Пастера больных приуменьшилось, Иноземцевым вновь обуревал болезненный страх преследования.

По вечерам, если не было пациентов, оставаться одному становилось невыносимо до тошноты. Спать – тем более. У него и кровати-то не было, кушетку оставил для больных, а ночь проводил одетым, в кресле или за столом, уронив голову на распахнутые книги и тетради. Даже собственную теорию выдумал на сей счет – будто спать сидя полезней, кровь к голове не приливает.

Тогда Иван Несторович решил, что нужен хоть кто-то, кто мог бы быть рядом, кто рассеивал бы эти ночные страхи неслышной возней, пыхтением и тявканьем. И взял из Института дрессированного сторожевого гриффона – всего сплошь черного, лохматого и с глазами, как у… Ульянушкиной гиены точь-в-точь. Пес Ивану Несторовичу понравился еще, когда того привезли в лабораторию Эколь Нормаль всего в крови и едва дышавшего. Так вышло, что никого из ветеринаров в тот день не оказалось, и он сам впервые в жизни ввел вакцину от бешенства живому существу. До того – а не прошло и месяца – лишь раны штопал да заживляющие компрессы ставил. Руки тряслись, шприц с вакциной ходил ходуном над обездвиженным хлороформом лохматым тельцем.

После того дня выживший пес единственной родной душой стал. Гладил Иноземцев его по холке и Герочку[9] вспоминал, вздыхал печально, с тоской осознавая, что невыносимо скучает и по гиене, и по ее взбалмошной хозяйке.

С собакой стало поспокойней, но сон восстановить Иноземцеву так и не удалось. Все мерещилось, что кто-то подходит сзади, к затылку, плечам прикасается, за руки хватает. Вскакивал среди ночи с криком, на невидимого пришельца бросался со стулом наперевес, бывало, и расколотит сослепу что-нибудь. А засветив лампу, убеждался, что привиделось. Соседи поутру, столкнувшись с ним, устремившимся на службу, допытывались, кто это, месье Иноземцев, у вас ночью сегодня истошно кричал, оперировали кого-то? Доктор бледнел, как бумага; пробурчав какое-то оправдание под нос, спешил удалиться.

Миновало еще полгода, но ничего не изменилось. Лечить больных – лечил, продолжал работать в Институте, даже лекции читал по общей химии – несколько часов в неделю для вольных студентов. А мыслями был занят лишь одними – как бы свою крепость еще неприступней сделать.

Вспомнилась тут одна статья в газете, прочитанная давно, но несказанно удивившая тогда юного Иноземцева. В далеком американском городе Бостоне была изобретена настоящая охранная сигнализация, работавшая на постоянном токе. Туманно автор излагал суть ее действия – простейший механизм из аккумулятора, медной проволоки, электромагнита и большого пожарного колокола; напоминал он электрический звонок. А звонок у Иноземцева имелся. Да и после нескольких долгих попыток Ивана Несторовича провести электричество в дом самостоятельно он свел знакомство с одним весьма толковым инженером, изучил массу трудов по физике и уже приобрел некоторую сноровку в подобного рода опытах.

На следующий же день он добыл целую катушку изолированной гуттаперчевой проволоки и круглую чашу тонкой стали с молоточком, какие обычно устанавливают в банках и на пожарных станциях. Был воскресный день, и Иноземцев полностью посветил его работе над системой сигнализации. Соорудил электромагнит, кое-как собрал аккумулятор, установил их справа от входной двери, а над ним колокол. И стал тянуть от сей премудрой системы провода, от двери к окну, от окна к двери другой комнаты, потом к лестнице и так оплел проволокой все дверные и оконные косяки, про себя отметив, что придется их закрашивать, – уж очень они некрасиво выделялись и портили белизну комнат. Когда цепочка замкнулась аккурат у звонка, систему осталось соединить так, чтобы, когда какая-либо из дверей или окон открывались, молот приводился в действие. Он еще не решил, как лучше это сделать, и в качестве пробного варианта над проемом входной двери прибил пластину с соприкасающейся к ней пружинкой. Дверь открывалась, пружина касалась пластины, система замыкалась, посредством электромагнита ток приводил в действие колокол. Но собранный им из свинцовых пластин и раствора серной кислоты аккумулятор отчего-то не хотел вырабатывать ток. Иван Несторович уселся прямо на пороге у раскрытой двери, засучил рукава и, щурясь от яркого весеннего солнышка, долго и так и эдак соединял-разъединял проволоку.

Мальчишки, что без устали носились по улицам, тотчас обратили внимание на манипуляции соседа. А тот завсегда интересные опыты демонстрировал своим юным слушателям, был добр, никогда не гнал и, даже если кто что, бывало, разобьет, не серчал. Тотчас побросали они свои деревянные шпаги и окружили его. На Иноземцева посыпался шквал вопросов, и тот счел своим долгом дать пытливой детворе пару уроков по физике. Осененный идеей, что вместо аккумулятора можно воспользоваться электричеством, он отодвинул емкость с пластинами и раствором и принялся за электрические провода, не переставая рассказывать детворе про ток, свойства магнита, проводников, цитируя Ома, Лейбница, и пожурил на тот счет, если им вздумается совать пальцы к оголенной проволоке, подключенной к электричеству. При этом его тут же самого дернуло током. Система заработала!

Воодушевленный победой, Иноземцев продемонстрировал работу охранной сигнализации. Ребята восхищенно смотрели, как при одном малейшем движении двери тотчас принималась звенеть гигантская чаша на стене.

– Но это не все, – печально заметил Иноземцев, – теперь нужно будет подсоединить окна второго этажа и дверь, что выходит на балкон. Тогда систему можно будет считать законченной. А пока проникновение невозможно только через крыльцо.

Вот этого говорить не следовало. Тотчас же нашлись вообразившие, что дом Иноземцева – это второй банк «Насиональ». Кто поверил бы, что доктор просто из соображений собственной чудаковатости стал устанавливать сигнализацию?

Его обчистили на следующий же день, невзирая на присутствие сторожевого гриффона. Иноземцев вернулся из Института, вошел, отключил молоточек, принявшийся нервно колотить, оглушая пространство полупустых белых комнат хрустальным перезвоном, и обмер. На полках царил беспорядок, на лестнице бесцеремонно были рассыпаны порошки, словно кто-то второпях споткнулся и налетел на стеллаж. Пес, поджав хвост и прихрамывая, выполз из-под ступенек. На втором этаже беспорядка было еще больше – тетради, папки, прежде сложенные в аккуратные столбики, покрывали весь пол, а поверх красовались грязные следы от мужских сапог, которые вели к распахнутой настежь балконной двери. Унесли кое-какие инструменты и микроскоп, который Иноземцев, между прочим, сам модернизировал и очень им дорожил. Благо дома сбережений у него почти никаких не осталось. Все, что получал, тут же кредиторам сносил – долги возвращал. Услуги по установке электромашины в подвал, газопровода, ибо Иноземцев остановил свой выбор на газомоторе, что приводил в действие сам генератор, а также электрических проводов и водопроводных труб и краников влетели, однако, Иван Несторовичу в немалую копеечку, а точнее, не в одну тысячу франков.

Сие вторжение, которого доктор никак не мог ожидать, привело его в неописуемый гнев. Но полицию звать он не стал. Походил, пометался вокруг стола, как разъяренный лев, порычал, отругал пса и отправился на улицу Ришелье, в оружейную лавку. Никого убивать он, разумеется, и не думал. Просто револьвер приобрести очень захотелось. Пора было научиться пользоваться и таковым не слишком гуманным предметом личной безопасности.

Выбрал Иноземцев самый большой и тяжелый – «лебель» 1874 года с откидным барабаном и целую коробку 11-миллиметровых патронов к нему присовокупил.

А потом несколько ночей подряд соседи не могли заснуть, ибо из подвала белоснежной лаборатории доносилась дьявольская канонада. Но никто не посмел подать жалобу или явиться к нему на порог с недовольствами. Что они – изверги? Вся улица, чуть что заболит, – сразу к русскому доктору. А тут такое несчастье – обчистили.

Иноземцев прежде не пользовался подвалом, не стал его белить и электричества в него не проводил. Маленькое, низенькое помещеньице с лесенкой и рядами клеток ему пригодилось лишь для того, чтобы установить в нем генератор тока. А сейчас с диким удовольствием он спускал обойму в одну из стен, заполоняя пространство подвала дымом. Стрелял, пока не заканчивалась коробка и пока не становилось нечем дышать, а вечером, после службы, шел приобретать следующую. Оружейник уже принялся косо поглядывать на молодого человека, являвшегося к нему чуть ли не ежедневно, – неразговорчивый, с напряженным, хмурым лицом. Такие клиенты всегда вызывали настороженность. Никак бандит какой, маньяк или революционер. Так еще и русский эмигрант, хотя говорил по-французски невероятно чисто – внял Иван Несторович совету Мечникова и все слова старался произносить по-особенному, по-парижски. Если бы однажды Иноземцев не выругался себе под нос на своем на родном русском, то лавочник так бы и считал его настоящим парижанином.

«Все, – решил он, – явится завтра опять, пойду в полицию».

Но Иноземцев не явился.

В тот день, едва он достал револьвер и уже приготовился спуститься в свою импровизированную оружейную залу, в дверь позвонили. Иван Несторович не ждал никого и, держа в руках пистолет, почему-то перепугался. Осторожно сжав рукоять «лебеля», он стал подкрадываться к балкону, добрался до двери, выглянул наружу сквозь просвет жалюзи. На крыльце стоял паренек лет четырнадцати, босой, в закатанных до колен штанах и потрепанной короткой курточке. Он держал в руках микроскоп и, переминаясь с ноги на ногу, озирался, боязливо косясь на крыши.

«Видимо, каким-то чудесным образом разыскался прибор, и его нынче возвращают хозяину», – подумал, вздохнувший с облегченной радостью, Иноземцев.

Иван Несторович незамедлительно спустился вниз и открыл дверь. Паренек быстро всучил прибор удивленному доктору, не успевшему сказать ни слова, и припустился в бег. Бежал, как-то неестественно согнувшись, прикрывая руками затылок и отчаянно крича: «Нет, пожалуйста, не стреляйте, нет!»

Иноземцев еще долго стоял, в недоумении глядя вслед. И после сего случая револьвер спрятал в коробку, убрал на одну из полок и больше не доставал. А так как система охранной сигнализации теперь была налажена на всех дверях и окнах, да и памятуя ночную канонаду, грабители к нему больше не заглядывали.

Глава II. Полцарства за урок

Миновало два года с тех самых пор, как Иноземцев перебрался из Петербурга в Париж. Жизнь текла плавно, своим чередом, наполняя событиями будничными, а порой и занимательными. Иван Несторович продолжал читать лекции в Институте Пастера на улице Дюто, принимал больных на Ферроннри, иногда проводил операции для студентов, как, помнится, делал его наставник Троянов, но продолжал сторониться людей. Ни домохозяйки себе не взял, ни помощниками-лаборантами не обзавелся, предпочитая во всем справляться в одиночку.

Утро начиналось с того, что он самолично проводил дезинфекцию всех комнат, даже для этого собрал механизм на колесиках и лебедках, с системой распыления раствора хлорной извести, метелочками и несколькими выдвижными ручками с гигроскопичными наконечниками. Огромные мохнатые лапы плыли по стенам и полу, одним махом вбирали всю гадость в себя. Катишь такое устройство перед собой, напоминающее большого механического паука, а все вокруг вновь сверкает прежней белизной. Ведь белые стены и полы быстро пачкались, особенно когда за день по ним пройдется сотня пар ног. Операции и ряд хирургических манипуляций тоже оставляли свой след на белоснежных кушетке, стульях и столе лаборатории. Будучи в некоторой степени и в некотором смысле ужасным педантом, Иноземцев тотчас же стал и страстным поборником антисептики, мгновенно прославившись тем, что никогда не расставался, несмотря на ужасный запах, с флакончиком формалина, которым почти сжег свои ладони, но продолжал использовать.

Потом он отправлялся на овощной рынок и за несколько су приобретал корзинку овощей, фруктов и зелени. На пару с Мечниковым Иноземцев стал добровольным участником эксперимента в развитии идеи вечной жизни. Оба ученых были глубоко заинтересованы борьбой с вредными микробами, укорачивающими человеческую жизнь и вызывающими преждевременную и мучительную старость с ее сосудистыми, нервными и другими поражениями; изучением режимов, способствующих нормальной старости и наибольшей долговечности. Но мнения придерживались диаметрально противоположного. Илья Ильич утверждал, что следует с самого раннего детства засевать кишечник полезными микробами и удалять вредные, а для того необходимо вводить в рацион молочнокислые бактерии, отказавшись от сырой пищи. Иван Несторович же, напротив, настаивал на практике сыроедения, благодаря которому, по его мнению, кишечник сам начнет вырабатывать необходимую флору, а та в свою очередь станет успешно бороться и с бациллами Уэлша и стрептококками. А к молочнокислой среде Иноземцев относился скептически, настаивая, что продукты секреции крупного и мелкого рогатого скота никакого отношения к здоровому питанию отношения не имеют, а лишь присовокупляют к человеческим болезням свои собственные.

Споры были до того жаркими, что пришлось прибегнуть к эмпирическому пути, дабы дать истине воссиять во всем ее блеске. И оба ученых поручились, что на протяжении некоторого времени будут употреблять в пищу только то, на чем настаивали, каждую неделю записывая объективные и субъективные показатели здоровья.

Со времен бюловских приключений Иноземцев не мог без отвращения глядеть на привычную ранее кухню. Ему всюду мерещилась человечина, и он давно перешел на совершенно натуральную пищу. А наличие овощного рынка за углом и отсутствие кухарки дома привело его на путь сыроедения раньше, чем это понадобилось для эксперимента, о чем с удовольствием он вел дневниковые записи по своей незыблемой привычке постоянно записывать все любопытное.

Илья Ильич ужасался, когда видел, как тот, отодвинув от себя тарелку горячего супа, с хрустом разрезал ножом сырой капустный лист, заявляя, что с каждым днем эксперимента чувствует себя куда лучше прежнего.

– И зачем мне было изобретать пилюли от нервных и прочих расстройств?! – восклицал Иноземцев. – Следовало бы с самого начала обратиться к витализму. Мы есть передвигающаяся в пространстве химия, природный автоматон, ходячая гальваническая батарея. Органические вещества служат для нее топливом. Их можно поставлять извне и без всякого синтеза! Так как есть, в их естественном виде. А уже внутренняя наша лаборатория знает, как употребить разложенные на атомы вещества с максимальной пользой.

Надо сказать, что чувствовал Иван Несторович себя действительно отменно. Расстояние от улицы Медников до улицы Дюто ежедневно преодолевал пешком и до самого вечера как заведенный проводил в Институте, а потом и целую ночь трудился над микроскопом. И никогда прежде не чувствовал такой ясности мысли.

Теперь на пленение свое в больнице Святого Николая Чудотворца он взирал как на горький опыт, который, как всякому человеку науки, проглотить пришлось равно что горькую пилюлю. Уж если неизведанное взялся изучать – приготовься к провалам и неудачам. Постепенно разобрался в статьях своих и записях, что вывез из Петербурга. В ознаменование победы над страхами и предрассудками Иноземцев вспомнил и записал рецепт изобретенного им луноверина.

С чувством торжества и безразличия, с холодным сердцем и ясным умом, он приготовил состав, собрал кристаллики в банку из-под сухого морфия и надписал: «Яд из ядов. Луноверин. Рецепт уничтожен 9 марта 1889 года». И в шкафчике запер с лекарствами – как напоминание о торжестве над веществом, чуть не сотворившем из него самого настоящего беспринципного и уродливого монстра без души и рассудка[10].

Он с радостью отдавался работе всем сердцем и душей и умом человека, полностью владевшего собой.

Но иногда в работе наступало некое затишье, забот становилось меньше. И в такие дни деть себя было совершенно некуда! Иноземцев оборачивался, пересчитывал сделанное, и вдруг его пронзало сомнение – а он ли все это время работал с Пастером, он ли писал статьи, он ли проводил операции? И так ли действенен витализм? Человек ли он? Или механическая человекоподобная машина, андроид Жаке-Дроза?

Вообразите себе особу, которая привыкла говорить сама с собой, вдруг с ужасом обнаруживающая, что рядом нет никого, кто мог бы ответить.

Дикая, болезненная отстраненность, жажда одиночества и боязнь шума сотворили из него чучело, автоматон с функциями доктора. С ужасом Иноземцев обнаруживал, что страшно одинок. И жалость к себе гнала его вон из лаборатории. Часами он бесцельно болтался по улицам в раздумьях, придя к неутешительному мнению, что самоотречение в работе, а следовавшая за сим апатия и беспамятство – всего лишь не самая лучшая черта его характера, веществом им открытым лишь усугубленная тогда в Петербурге. И без луноверина он хоть не проявлял симптомов деменции, но, бывало, страдал тем, что вдруг терял способность что-либо ясно запоминать, мыслями пропадал в заоблачных фантазиях, теряясь в исследованиях собственного подсознания. Перечитывал собственные записи – получался редкостный бред. Было жаль потраченного времени, руки опускались, и Иноземцев с досадой признавал, что ныне нет возможности сбросить вину своей хандры на наркотик или появление шутников вроде Ульяны и французской певички – мадам Натали, и безжалостных полицейских чиновников вроде Делина и Заманского. И витализмом дурной характер не излечить.

Порой писал отцу, но письма сжигал, ибо вызывали собственные строки лишь стыд и презрение. Ощущал себя Иван Несторович позорным неудачником и бельмом в летописи родословной славной семьи Иноземцевых.

Так и продолжал спасаться бегством. Бежал от самого себя на улицы города, все равно куда, лишь бы прогнать давящую тоску и неотвязное чувство отсутствия в жилах жизни. В надежде бежал, что подобно аккумулятору сможет вобрать в себя растраченную энергию из внешнего мира, которого так боялся и которого так сторонился, но который, как и для любого живого существа, являлся источником той самой заветной энергии, что заставляет стучать сердце и исправно работать кроветворение. Он подолгу гулял на побережье Сены, поглядывал на рыбаков, неспешных и терпеливых, за тем, как мерно течет вода в реке, вспоминая родную Неву, в которой хотел в сердцах утопиться, иногда посещал русскую библиотеку на улице Валенисии или же отправлялся к Марсовому Полю посмотреть, как продвигаются строительные работы трехсотметровой (около ста пятидесяти саженей по-нашему) ажурной стальной башни, что воздвигали к открытию Всемирной выставки чудес инженерного дела. Становилось легче. Нет, все-таки витализм помогает.

А башня, такая высоченная, широкая в основании, но сужающаяся к концу, быстро захватила воображение Иноземцева. Она должна была служить входом для предстоящего мероприятия, и совершенно немыслимыми казались любые предположения, как же она удержится на запроектированной высоте. С особым любопытством Иноземцев наблюдал за ходом ее возведения, гадая, какой же она будет. Сначала появились четыре стойки, похожие на четыре слоновьи ноги – то были огромные бетонные тумбы, и доктор счел, что они достаточно прочные и весомые. Потом из тумб принялся расти металл, следом второй уровень показался – кружевной, изящный. Третий надстроили – Иноземцев оценивающе отслеживал каждую сажень, наблюдая, как быстро, точно муравьи, работают верхолазы, собирая башню из огромных деталей, поставляемых на стройку из мастерской. И так все два года. Невзирая на то что в газетах ее сплошь только и делали, что всячески бранили и грязью поливали, русскому доктору сия конструкция казалась невиданным чудом и олицетворением будущего – века науки и металла, века знаний и легкости. И он искренне огорчался, когда слышал в адрес сего произведения инженерного гения хулу, и никак не мог уразуметь, отчего вдруг все писатели и поэты Парижа разом посчитали ее дурновкусием.

Да где ж вы видели, чтобы так аккуратно, так ладненько стояли друг к другу фермы и балки да чтобы опоры имели столь изящный изгиб – и все это сплошь металл – легчайший из строительных материалов! Иноземцев каждое утро выходил на балкон полюбоваться верхушечкой «Железной дамы». А однажды так вышло, что он встречал рассвет у постели больного – мансардный этаж дома в предместье Шайо – местность холмистая. Из окна чудесно просматривалась башня вся целиком, солнце поднималось, словно взбираясь по ней на небо, доползло до шпиля и, оттолкнувшись, взмывало вверх – завораживающая красота, вот диво!

Ох, уж эти писатели, поэты и художники! Иван Несторович, кроме технической литературы, редко брал в руки книги высоких жанров. Может, оттого и не понимал людей искусства. Но за строительством башни наблюдал с большим чувством. И был рад, когда оно завершилось с триумфом инженерного слова над словом капризного бумагомарательства. А месье Мопассан во ознаменование своего презрения проводил в ресторане на первом уровне башни большую часть своего времени, если не сказать поселился в нем. Мол, дабы не лицезреть «уродливой каланчи». И чего ждать разумения от людей, поступающих так алогично?

Но сама Выставка доставила доктору лишь одни разочарования. То было еще начало мая, первые ее дни. Безумная толпа, давка, пестрая публика, пришедшая поглядеть, как поднимаются и опускаются подъемники на башне, движущиеся под наклоном, словно фуникулеры, хаос, муравейник, люди, люди, люди, которые не переставая что-то говорили, вскрикивали, визжали. С ужасом Иноземцев вспоминал и «Золотую книгу» на самом верху «Железной дамы», к которой все так рвались – оставить росчерк в память о том, что хватило смелости взобраться на такую высоту.

До «Золотой книги» Иноземцев так и не добрался, ему смелости хватило только на первый уровень. Кроме того, Иван Несторович, к своему удивлению, повстречал невообразимое количество знакомых, и случилось ему осознать некоторую степень собственной популярности. Изо всех сил старался в тени держаться, а владельца белоснежной лаборатории, который никогда не спит и живет на одних лишь овощах, продолжая экспериментировать на своем здоровье, учит бесплатно и лечит бесплатно, все равно всюду узнавали, иные своим долгом почитали не только поприветствовать, но представить своим кругам – чиновникам всяческим, инженерам, финансистам, стряпчим. Те расспрашивали Иноземцева про электричество и водопровод, собранный по его чертежам и чуть ли не его руками, про устройство охранной сигнализации, которую он воссоздал по памяти из обрывков газетной заметки, про чудо-плесень расспрашивали, способную враз излечить самые тяжелые хирургические раны и быстро избавить от любой раневой инфекции.

«И откуда только им все это стало известно?» – про себя негодовал Иноземцев.

Сжав зубы, он криво улыбался, на вопросы некоторых, чересчур докучливых, отвечал коротко, тотчас спешил удалиться, совершенно не расположенный говорить о том, в чем, к стыду своему, сам толком не разобрался.

Всего-то и хотел, что поглядеть на хирургический павильон да заглянуть в русский отдел, созданный стараниями Русского технического общества. Глава отдела – Евгений Николаевич Андреев – был одним из пациентов Иноземцева. Иван Несторович все пытался его отговорить от участия, но Евгений Николаевич ни в какую своего доктора не слушал, и, в конце концов, нервы свели того в могилу. Что стало еще одним поводом ненавидеть эту проклятую выставку.

А через неделю, после очередной лекции, к нему подошел один из студентов и, торжественно назвавшись, точно был по меньшей мере принцем крови, стал напрашиваться на частные уроки. Дескать, давно химией увлекается, мечтает заняться усовершенствованием огнестрельного оружия и оружия более устрашающего и даже имеет несколько начатых проектов, с которыми готов поделиться.

Иноземцев, еще не отошедший от горя после смерти пациента, нелюбезно покосился на юношу, одетого щегольски в белую летнюю визитку, в изящной, едва вошедшей в моду панаме на голове, с тростью и томно-придурковатой улыбкой во все ухоженное, загорелое лицо. Ему двадцати лет, верно, не было. Иван Несторович, разумеется, отверг его предложение. Какие еще, к лешему, частные уроки? С барчуками еще не возился, разжевывая очевидное. Больных уже за две сотни перевалило. Времени нет. Не ночью же учиться. Но студент не отставал, уверяя, что лучшей кандидатуры в учителя ему не сыскать, что платить он намерен две сотни франков за урок. Двести франков?! За статью Иноземцев получал сотню, за лекции нисколько, с большинства больных платы не брал, а меж тем над головой дамокловым мечом висел кредит в три тысячи, в конторе «Ф. и сыновья».

Нет, все равно нет.

Иван Несторович решительно отказал, сочтя уместным напомнить, что не имеет полноценного образования химика, что по большей части он хирург, а лекции читает в Институте лишь на благотворительных началах. А стоили они ему – эти несколько безумных часов в неделю – изрядно потрепанных нервов. Молодые люди хоть и приходили в Институт Пастера по собственной воле, но от привычных школярских проделок не отказывались. То мышей в аудиторию напустят, то клеем кафедру зальют. Иван Несторович, однако, несмотря на то что розыгрышей всяческих страшно боялся, терпеливо же все сносил со снисходительностью, присущей всем педагогам. Но заниматься частными уроками – никогда!

– Вы из какой школы? – осведомился он.

– Из Сорбонны, – горделиво ответил студент, раздражающе посверкивая белоснежной улыбкой.

Барчук, как есть барчук. И химия ему не нужна, заскучал, видно, или проделку какую задумал.

– Обратитесь к месье Дюкло, – сухо отрезал Иноземцев и, подхватив с кафедры фолианты, направился к двери.

– Но ведь сам Дюкло мне вас и рекомендовал!

«Не рекомендовал, а попытался спихнуть», – про себя проворчал Иван Несторович, шагая дальше. Но в спину ему сей студент прокричал, что якобы он не сдастся и намерений завоевать расположение педагога не оставит.

Не прошло и двух дней, как подле Иноземцева, поздним вечером спешащего в свою лабораторию на улицу Медников, остановился глухой экипаж, запряженный четверкой породистых лошадок. Со ступеньки соскочил человек, наглухо застегнутый в редингот и с надвинутым на лоб котелком. Вежливо поздоровался, назвав Иноземцева по имени, и пригласил сесть.

– Мой господин желает вас на пару слов.

Остолбеневший от неожиданности, Иван Несторович не сразу сообразил отказаться, хотя мог и окинуть наглеца недовольным взглядом, прошагать мимо. Но отчего-то не стал этого делать. Хорошо, хоть улица достаточно освещена.

Сев в экипаж, он оказался напротив высокого господина на вид лет шестидесяти, но подтянутого и с очень загорелым лицом, резко контрастирующим с сединой густой шевелюры и усов. Одет он был в дорогой сюртук, в галстуке сиял голубой бриллиант и с набалдашником на трости из драгоценного камня.

– Добрый вечер, месье Иноземцев, – проговорил седоволосый господин и протянул руку, добродушно улыбнувшись улыбкой до безумия знакомой. – Слышал много о вас, о вашей легендарной самоотверженности и преданности делу.

Иван Несторович чуть склонил голову в знак приветствия и благодарности, но не из излишней горделивости или заносчивости, он впился глазами в лицо незнакомца, пытаясь вспомнить, где мог видеть его. Загадочный господин показался Иноземцеву уже где-то не раз виденным. Пред глазами вся жизнь пронеслась за пару минут, пока он выискивал в закоулках памяти, когда прежде сталкивался с ним и где мог встречать ранее эту белоснежную нагловатую улыбку.

– Фердинанд Мари Лессепс, – тот вновь протянул руку, и Иноземцев только сейчас сообразил ее пожать. – Прошу простить меня, совсем забыл представиться. Привык уже, что все и вся меня знают.

«Ах, вот оно что, Фердинанд Лессепс! – просиял Иноземцев. – Человек, без лица коего не обходился ни один газетный выпуск, ни одно уважающее себя газетное издание, человек, который соединил моря Красное и Средиземное, построив Суэцкий канал, а ныне вознамерившийся соединить океаны – Тихий с Атлантикой – с помощью другого канала, на Панамском перешейке».

В общем, пред Иноземцевым сидел дипломат, предприниматель, политик, родственник императрицы Евгении – самый известный из французов, обогативший свою нацию на миллионы франков и на миллионы франков же ее обанкротивший. Ибо сколь удачна была затея с первым каналом, столь же провальна оказалась идея со вторым. То ли спешка сыграла свою роль, то ли геологические изыскания подвели, то ли авантюрные наклонности семьи Лессепсов, являющейся потомками Генриха Четвертого – отчаянного ловкача и комбинатора среди королей, но все в итоге обернулось едва ли не крахом. Весь мир ныне ждал лишь одного – чем закончится операция под названием «Панама».

Но Иноземцев-то зачем понадобился великому инженеру и финансисту?

– Дело в моем непоседливом отпрыске, – поспешил тот ответить на немой вопрос, застывший в застекленных очками глазах русского доктора. – Ромэн Виктор Лессепс – мой внук. Он подходил к вам дня два назад, не так ли?

Иноземцев махнул головой, тотчас вспомнив назойливого студента, обещавшего двести франков за урок. Лица деда и внука имели много общих черт, и улыбка эта была у них одна на двоих, возможно, и нравом авантюрным обладали оба в равной степени.

– Он одержим, – горестно вздохнул Лессепс, перестав вдруг улыбаться. – Связался с революционерами-анархистами и грезит оружием и баррикадами. Те и рады принять дурачка. Человек, который умеет обращаться с бомбой, всегда на вес золота. Да, еще если этот дурачок с такой фамилией и так богат. Ромэн спит и видит себя революционером. Решил, что химия – его конек, хотя, сразу признаюсь, он не имеет к ней никаких способностей. Его эксперименты не доведут до добра, он спалит дом и сам убьется.

Иноземцев опустил голову, тут же вспомнив себя и то, как его беспрестанно величали «бомбистом». Ему стало жаль бедного юношу.

– Я обратился сначала к месье Дюкло, – продолжал предприниматель, – что ныне преподает в Сорбонне. Тот, выслушав мои сетования, немного подумал и порекомендовал мне вас. Уж не обижайтесь, месье Иноземцев, на слова профессора, но они были сказаны с некой долей восхищения и звучали примерно так: «Если вы желаете, чтобы у мальчика пропала всякая охота к науке, отведите его к месье Иноземцеву. Более угрюмой и нелюдимой личности во всем Париже не сыскать, он – как настоящий средневековый алхимик с внешностью современного молодого человека. Сам с собой больше разговаривает, нежели с кем бы то ни было. Обитает в одиночестве, на пушечный выстрел никого к себе не подпускает, кроме своей собаки, которой, кстати говоря, даже клички не дал». Вы загадочный человек, месье Иноземцев, и поселились в месте весьма загадочном. Знаете, как в Париже любят таинственное и мистифицируют все, что хоть сколько-нибудь связано с непостижимой тайной? Я думаю, у вас бы получилось отговорить Ромэна бросить его затеи с селитрой, порохом, ртутью и прочими небезопасными игрушками.

– Совершенно не представляю, как мне удастся это сделать, – покачал головой изумленный Иноземцев. – Неужели я так дурно преподаю у Пастера, что ко мне обращаются с такими странными просьбами?

– О, я пытался предупредить ваше негодование. Возможно, вы меня все же не так поняли… Вовсе вы не дурно читаете ваши лекции! И об этом говорит безумное рвение Ромэна Виктора, с которым он приступил к экспериментам, после того как стал посещать улицу Дюто. Напротив, во время лекций вы дали ему несколько новых идей, но, увы, которые он не в силах осуществить. Целая тонна бумаги была изведена и разорвана в клочья, множество этих причудливых медицинских сосудов разбито… Я бы хотел, чтобы вы увели его в сторону, обратили внимание на что-нибудь другое, что принесло бы пользу человечеству. Он грезит о мире, а изобретает бомбу! Это очернит навеки славное имя Лессепсов, которое и без того вовлечено в огромный скандал. К тому же кому, как не вам, известно, сколь губительно может быть случайное изобретение.

Иноземцев побелел, лицо его вытянулось:

– Что вы имеете в виду?

– Причину, по которой вас выслали из Петербурга, причину, по которой вы едва не расстались с рассудком, месье Иноземцев. А может, и с жизнью!

– Кто вам сказал? Месье Мечников? – вскочил Иноземцев, но тотчас же ударился затылком о потолок экипажа и бухнулся обратно на скамейку.

– Нет, что вы! Как раз напротив. Он ничего не сказал; потому-то мне пришлось воспользоваться другими источниками, – предприниматель встревоженно потянулся рукой к доктору, словно желая предупредить его чрезмерно нервную реакцию. – Больно? Зачем же так подпрыгивать? Вот, поглядите, ушиблись…

Было в этом движении столько сожаления, что Иноземцев несколько смягчился. Но по-прежнему взирал на миллионера с недоверием.

Лессепс достал из кармана в несколько раз свернутый пожелтевший газетный лист, по русским буквам и знакомому шрифту в нем Иван Несторович тотчас же узнал «С.-Петербургские ведомости». Под огромным заголовком «Сенсация года» одной лентой вился подзаголовок: «Горький опыт Иноземцева И. Н. с алкалоидами, закончившийся в лечебнице для душевнобольных».

Невольно Иноземцев взял газету в руки и стал читать. Словно сквозь века тянулись строчки, перед глазами возникли серые стены, световой фонарь на потолке, за стеклом трепыхались ласточки, редкое движение открываемой-закрываемой двери, заходил, выходил надзиратель, в ушах стояла оглушительная тишина. Повеяло смрадом одиночества…

– И вы доверите своего внука помешенному? – холодно спросил тот. Статья заставила доктора ощутить сильнейший приступ презрения к себе. К финансисту. Ко всей его семье. Ко всему миру. Иноземцев едва не швырнул бумагу к ногам Лессепса. Его пальцы сжались, бумага издала надрывный хруст, будто затрещали ломающиеся кости.

– Да, – с необъяснимыми для доктора уверенностью и упрямством воскликнул Лессепс. Он сделал вид, что совершенно не замечает гримасы негодования на лице собеседника. – Не двести – пять сотен франков за урок! Вы не только ваши кредиты вскоре погасите, но и обзаведетесь солидным капиталом. Но помните – ваша задача очень узка. Нужно, чтобы у Ромэна пропала всякая охота к науке.

Голос его зазвучал на мгновение зловеще, ультимативно. Иноземцев ощутил укол в сердце, точно вдруг щелкнул невидимый капкан. Но Лессепс, либо заметив испуганный взгляд доктора, либо решив сменить интонацию, тотчас заговорил о другом:

– И не советую пользоваться услугами банковской конторы «Эф. и сыновья», они явные прохиндеи. Делайте вложения в банк «Насиональ». Скажете, что от меня – вас обслужат как принца. Пять сотен франков за урок – немалые деньги. Нехорошо, если они вдруг попадут не в те руки. Вы же – я уверен – направите их в нужное русло.

Подмигнув Иноземцеву, он поднял руку, сделал два коротких удара перстнями по оконцу за спиной.

– Улица Медников, будьте добры, Дидье.

Тотчас карета покачнулась – видимо, месье в рединготе сел рядом с кучером.

– Ну так вы поможете нам? – осведомился Лессепс, разворачиваясь к поникшему Иноземцеву, когда карета тронулась. Иван Несторович поднял на того взгляд обреченного.

– Разве у меня есть выбор?

– Нет, что вы! – возмутился Лессепс. – Не смейте думать, что я намереваюсь вас шантажировать. Эту статью я показал только ради одного – напомнить, сколь пагубен путь изобретателя, забредшего во тьму неизведанного. Я бы не хотел, чтобы мой внук стал жертвой, впрочем, как и я, веяний нового времени и, как ни прискорбно об этом говорить, авантюристов и мошенников, расплодившихся вследствие технического прогресса. Все, что угодно, но только не бомбы, анархисты и прочие ужасы. Прошу лишь следить за его обучением и его работами. Вот ваша задача.

Карета, покачиваясь, скользила вдоль пустынных в поздний час улиц, сквозь морок тумана, пронизанный неясным фонарным светом. Какое-то время оба молчали, думая каждый о своем, был лишь слышен глухой отстук колес о мостовую и скрип рессор. Вскоре экипаж остановился. Лессепс крепко пожал доктору руку, пожелал всяческих удач, и они расстались. Воистину этот человек мог уговорить самого дьявола. Что для него пара миллионов обманутых французов и Иноземцев в придачу?

На следующий день, а точнее, уже поздний вечер, белоснежная лаборатория Иноземцева содрогнулась от настойчивого звонка. Вихреподобный внук месье Лессепса рассыпался в приветствиях и словах благодарности, а следом взлетел по лестнице на второй этаж.

– Вот, значит, каково оно – логово алхимика нового времени, – восхищенно воскликнул он, разглядывая комнату с рабочим столом посередине. Гриффон прыгал под его ногами, радостно виляя хвостом.

«Предатель, вероятно, столь радушно и грабителей, поди, встретил», – подумал Иноземцев.

– Мне будет о чем рассказать. Не каждому выпадает честь попасть в чертоги магического реализма научного прогресса. Удивительно, а ламп вы не пожалели, все освещено, как днем. А где же вы спите? Всюду лишь рабочие кабинеты.

– Нигде, – отрезал Иноземцев и придвинул к краю стола несколько учебников. – Я вообще никогда не сплю. Приступим. У меня мало времени.

Как и предрекал великосветский дед Ромэна, тот не имел никаких способностей к науке. Химия представлялась ему некой романтической особой, которую нужно покорить во что бы то ни стало. Он посвящал ей сонеты, упоенно рифмуя формулы, смысл которых едва понимал, пускался в фантазирование, плел восторженную чушь и вздыхал. Со снисходительной миной Иноземцев оглядел тома его писанины, бережно поданной в бюваре ярко-алого цвета, и не нашел там ни единой хоть мало-мальски толковой мысли, сплошь какие-то метафизические домыслы, плоды воображения и небывальщина.

Но сосредоточенно прочел: уселся в кресло, придвинул светильник, велел ученику штудировать какой-то учебник по солям и кислотам, а сам стал читать. И чем больше он погружался в чтение, тем больше холодело и сжималось его сердце. Лессепс-дед был прав – внук ступил на весьма скользкую дорожку. Ведь сам Иноземцев года три назад таким же болваном был. Беспросветным болваном. Перед глазами проплывали картины прошлого, наводящие лишь жгучий стыд на сердце. Видел себя доктор в квартире на Мойке, огнем пылающей, когда погорела паяльная лампа, и во флигеле Обуховской больницы, где он лабораторию устроил, которую то индийские слоны посещали, то воздушные лунные призраки[11]. И чего ему стоило излечиться от подобной напасти.

Когда последняя страница была дочитана, а корочка кроваво-красной, революционной папочки захлопнута, Иноземцев встал и шумно вздохнул. Юноша оторвал от учебника взгляд и тоже встал. Не встал, а порывисто вскочил и, приложив руки к груди, выдохнул:

– Что? Как вы это находите?

Иноземцев приподнял брови и опять вздохнул:

– Вы обладаете несомненным талантом, – ответил он. И заметив, как побледнел молодой человек, добавил: – Талантом литератора. Но отнюдь не ученого.

Юноша сначала застыл с удивленной миной, а потом обессиленно рухнул обратно в кресло.

– Неужели вам не понравилось? А бездымный порох, а бесшумный выстрел? А мои опыты с нитроцеллюлозой и пироксилином? А гранатки, которые можно было бы…

– Вам известно, как переводится слово «порох» с китайского? – прервал Лессепса-младшего Иноземцев.

– Что? Нет, неизвестно. Я не говорю по-китайски…

– Огонь медицины.

– О, впервые слышу. Однако как поэтично и звучно сказано…

– Китайцы искали эликсир бессмертия, а изобрели порох. Случайно, – Иноземцев, замолчав, призадумался. На лице его застыла мученическая гримаса, заметив кою юноша тотчас осекся и замолчал.

– Ваш труд мне напомнил басню одного моего соотечественника, – продолжал Иван Несторович, подняв голову и глядя прямо в глаза юному Лессепсу. И лицо его стало непроницаемо строгим. – Мартышка и очки. Не слышали?

– Очки? Слышал… Да, у Лафонтена тоже есть нечто подобное… кажется.

– Так вот, вы, месье, и есть та самая мартышка, – неожиданно вскричал Иноземцев, следом гневно указав пальцем на папку с рукописью, – а это необходимо сжечь. Сейчас же. Потому что вы нагородили невероятнейшей нелепицы, и если хоть что-то из того, что вы навыдумывали, воплотить в жизнь, то жизни этой самой можно лишиться и других лишить. Не кажется ли, что уж чрезвычайно рано вы засели за написание собственных работ? Лавуазье себя мните? Еще года не прошло учебы, а уже за нитроглицерин беретесь. Что вы знаете, к примеру, о едком натре? Какова его растворимость? А? Что это вы, мой друг, замолчали? Каково взаимодействие его с углекислым газом? Отвечайте! Урок уже в самом разгаре. Вы хотя бы представляете себе, что мы вдыхаем и что выдыхаем? Опять молчание, мой друг!

От такого неожиданного напора юноша вжался в кресло и побледнел так, что совершенно слился с белой его спинкой.

– А я заметил ваш отсутствующий взгляд на лекциях, – продолжал наступать учитель, – вы постоянно глядите в окно, подперев ладонью подбородок, и вовсе не мои слова заносите в свой блокнот, а нечто собранное в четырехстопный ямб или хорей. Не так ли? Летая в облаках, вы намереваетесь работать с нитроцеллюлозой, пироксилином и прочими взрывчатыми веществами, бризантность которых чрезвычайно высока! Весьма удивлен, что вам до сих пор не оторвало руки! Порох, оружие, взрыв – это тончайший математический расчет, доля ошибки – и вы взлетите на воздух вместе со всеми вашими идеями!

– Месье! – испуганно возразил юноша.

Но Иноземцев мгновенно оборвал попытку вступить в противоречие.

– На этом сегодняшний урок окончен, – проговорил он тоном более спокойным. – Можете быть свободны. И если вы вдруг пожелаете вернуться, то соблаговолите принести мне пепел от сожженных ваших рукописей. И тогда мы с вами продолжим. Лишь при абсолютном, полном и безоговорочном подчинении воле учителя возможен продуктивный учебный процесс.

– Месье… – было опять начал Ромэн.

– Вы свободны. Всего доброго.

Едва не плача, Лессепс-младший вылетел из белоснежной лаборатории, даже позабыв поначалу свою революционного цвета папку, панаму и трость, потом вернулся, поспешно схватил все и убежал так, что пятки сверкали.

Когда тяжелая входная дверь хлопнула, Иван Несторович вздохнул, оттер капельки пота с висков и поплелся подсоединять сигнализацию. Как он ловко и быстро справился с незадачливым пареньком – у того, поди, охота до пироксилинов и ртутей на несколько жизней вперед пропала, коли, конечно, правдива та индийская теория о перерождении душ, о которой так любят рассуждать теософы и оккультисты. Да и обошлось все кругом-бегом всего одним уроком.

Но Иноземцев ошибся.

Лессепс-младший вернулся через несколько дней и молча поставил перед несколько удивленным, но старавшимся этого не показать доктором бонбоньерку с пеплом.

– Вот, Учитель, как вы просили, – торжественно произнес он не без сарказма. Но, сказав это, тотчас испугался и опасливо стал ждать очередного взрыва негодования. Иноземцев лишь окинул юношу взглядом, преисполненным строгости, стиснул зубы и велел сесть. Ромэн тихо опустился на стул, глядя на Ивана Несторовича по-щенячьи с надеждой. Доктор тотчас же вспомнил себя в детстве и свое домашнее воспитание, которым занимался отец с присущим ему педантизмом.

– Задача всякого учителя, – проронил Иван Несторович, – склонить ученика к усердию. Задача каждого дитяти – сопротивляться всем попыткам своего воспитателя – так заведено природой, от этого никуда не деться. Но требуется в нем воспитать человека вопреки всем попыткам сопротивления. Человеком он станет таким, что его значение прямо пропорционально усердиям учителя и обратно пропорционально сопротивлению ученика.

«Тряпичную куклу воспитывать нет смысла, – про себя продолжил доктор. – Если сопротивление будет равняться нулю, то в итоге ведь не получится ничего. На ноль делить нельзя… Я же был, кажется, той самой тряпичной куклой. Кто знает, что может получиться из этого настойчивого паренька. Но попробовать стоит».

– Человека? – не удержался от вопроса юноша. – Химика, быть может?

– Человека – в первую очередь. Сознательного и рационального. Эти качества присущи и хорошему химику.

Некоторое время Иноземцев молчал, вспоминая то, что слышал от Нестора Егоровича в детстве о принципах воспитательного процесса. Нестор Егорович слыл в этой области знатоком. Человеком он был столь же блестящим, как и фармацевтом.

– Выкиньте из головы, – начал Иноземцев, тряхнув головой, будто отгоняя облако воспоминаний, – все ваши бредовые и несостоятельные идеи с селитрой и ртутью, гранатками и прочим чудовищным бредом, которым вы наводнили эту милую бонбоньерку, – с этими словами он демонстративно отправил ее в урну для мусора. – Начнем с самых азов: из чего состоит физическое тело и что называется веществом…

Лессепс подавил унылую гримасу, раскрыл тетради и приступил к записям.

Медленно, нет – муторно, еле-еле и кое-как продвигалось обучение юноши. Казалось, оно просто стояло на месте, а движение было иллюзорно. Иноземцев тянул время как мог, разжевывая лекции с кропотливостью и неспешностью палача, должного продлить мучения жертвы. Никто ведь не требовал превратить юношу в Ломоносова или Бертолле. Однако мучения эти могли либо развить в ученике усидчивость, либо заставить его сдаться и бежать. Иноземцев наблюдал и взвешивал. Он ждал, когда можно будет решиться на настоящие уроки. Иногда Ромэн начинал скулить, поглядывая в сторону ровного ряда реторт, колб и перегонного аппарата, просил перейти к практике, но Иван Несторович настойчиво игнорировал всяческие происки помешать ему в достижении конечной цели – либо ненависти, чувства полного отвращения бедного юноши к науке, или полной покорности процессу обучения.

Увы, метод Иноземцев приближал Ромэна к первому, нежели ко второму. Усердия Иноземцев не добился, покорности тоже. Таким возвышенным натурам, с ветром в голове вместо серого вещества, ни в коем случае, ни под каким предлогом нельзя было и близко подходить к лаборатории. Лессепс отвлекался раз по двадцать за урок. Просто беда! Сам того не замечая, застывал, глядя перед собой, принимался шептать, а потом, совершенно не слушая слов Иноземцева, записывал что-то на полях тетради. Опять столбики стихов, что еще? Когда Иван Несторович бросил затею отучить его от этой странной напасти, Ромэн осмелел и стал зачитывать ему свои творения. Тот с унылой миной на лице выслушивал – лишь бы дитя не вешалось, как говорится, пусть потешится. Так, быть может, он скорее поймет, что химия ему вовсе не нужна, отдастся воле вдохновения и забудет дорогу на улицу Ферроннри.

Все же времени на него Иноземцев тратил уймищу и душевных сил тоже. Изучение спор стало. Кроме того, едва появлялся этот паренек на пороге, находила на Иноземцева страшная скука – никогда спать не хотелось, но едва тот сядет, тетрадями обложится, веки начинают тяжелеть, и Иван Несторович, сам того не замечая, клевал носом. Клевал носом, механически продолжая что-то втолковывать, а перед глазами возникала перинка мягкая, подушки, одеяла стеганые. Как же хотелось спать, будто целую вечность не спал. Хотя ведь так оно и было, что за сон – за столом или в кресле? Господи боже, почему у него в доме нет кровати? Надо все-таки приобрести…

Как назло, едва ученик покидал своды лаборатории – ни в одном глазу, хоть стреляйся. А тотчас же вернуться к делу не получалось, всеми мыслями Иноземцева завладевал внук Лессепса – уж слишком близко к сердцу доктор воспринимал сей воспитательный процесс. Все ждал и взвешивал, наблюдал и готовился неведомо к чему. Сам себе боялся признаться, что ничего путного из этой затеи не выйдет. Одно оставалось – надеяться, что юноша начнет совсем изнывать со скуки и забросит мечту стать химиком до лучших времен или уж насовсем, как его дед того желает.

Так и провели несколько месяцев – один упрямец испытывал другого. Голова Иноземцева постепенно и помимо его воли заполнялась совершенно ненужными сведениями. Его ученик был редким болтуном – вероятно даже, именно это наводило на Ивана Несторовича смертельную тоску – и четверти часа Ромэн не мог усидеть в тишине, и десяти минут не мог выдержать научных объяснений. Если бы Иноземцеву платили за то, чтобы он помог постичь хоть в малой степени азы того предмета, что давал, а не наоборот, то он уже через неделю, не раздумывая, выставил бы Ромэна вон за неимением никаких способностей. Но мальчишке не хватало одного маленького шажочка, чтобы понять, что тщания над учебниками напрасны. Он думал о чем угодно, только не о химии, но продолжал упорно являться к Иноземцеву, изводить его, упирая на то, что вот весна закончится, и я возьмусь за ум, вот летний зной минует, и я обязательно стану прилежней. Вместо уроков Иван Несторович порой внимал одной пустой болтовне вперемешку между тремя-четырьмя минутами обучения.

Заочно он перезнакомился со всеми Лессепсами, побывал в Египте, узнал о правителе Исмаил-паше, его сыне Тауфике, много таинственных тонкостей в строительстве каналов, о каких-то коварных инспирациях, обо всех самых знаменитых анархистах светского мира Парижа, даже о некоторых тайных обществах, узнал об месье Эйфеле – инженере, сконструировавшем ту красавицу-башню, – он был лучшим другом Лессепса-деда, оказывается, и к каналу руки приложил, о его бесстрашной племяннице, которая ведет все записи дяди, чертежи и живет с ним на третьем уровне этой самой башни, где у инженера кабинет, жилые комнаты и лаборатория.

– Мадемуазель Боникхаузен – самая отчаянная девушка из тех, кого я знаю. Именно она вдохновила меня заняться наукой. – О племяннице месье Эйфеля Ромэн говорил с особым жаром и вопреки некоторым недовольствам своей семьи имел намерения на ней жениться. Иноземцев с непроницаемым выражением лица и частым поглядыванием на часы слушал юношу, в уме подсчитывая, сколько времени он сегодня отведет на очередную лавину новостей, парижских сенсаций и восторженных рассказов о запершей себя в башне, чахнущей над чертежами невестой.

Последнее Иноземцева даже удивило, он и мысли допустить не мог, по утрам любуясь «Железной дамой», что там, внутри, можно жить. Ведь когда он был на Выставке, едва нашел смелость подняться на первый этаж и через минуту сбежал оттуда, всем телом ощутив, как ходит ходуном под ногами пол башни. Как же, должно быть, шатко на втором и третьем уровнях сего строения! Конечно же, при строительстве был учтен коэффициент ветра, и колебания макушки не превышают более семи дюймов, но это нисколько не успокаивало Ивана Несторовича. Пол под ногами должен быть твердым, и никак иначе.

А Ромэн Лессепс не умолкал, живописуя, какой чудесный вид открывается с высоты двух сотен метров, какие там, на башне, чудесные кофейни, залы, и о прочей ерунде.

«О каких кофейнях может идти речь, коли в воздухе стоит дребезжание всех кофейных чашечек разом!» – внутренне возмущался Иван Несторович.

Никогда! Никогда больше он не совершит такого необдуманного безумия и не предпримет попытки еще раз подняться наверх. Уж лучше любоваться красотой кружевного металла издалека.

Стрелки подползли к десяти вечера, и только Иноземцев приготовился наконец поставить точку в сегодняшнем занятии, как раздался звонок. От неожиданности оба подскочили. Иван Несторович побелел, ибо все нутро его прожгло от смутного и тревожного предчувствия. Пока привыкал к этим дьявольским трелям, что издавал электрический колокольчик за день десятки раз, он успел изучить весь диапазон тревожности его звука и даже порой упражнялся в угадывании, с каким диагнозом к нему явились, больной ли, почта или соседи. Но сейчас интуиция вдруг настойчиво шептала: не к добру, ой, не к добру звонок в такой час. Быть может, полиция? Вдруг кто разболтал про стрельбу в подвале?

Ну, к примеру, случилось убийство в квартале, соседей расспросили – те и выдали Иноземцева с его «лебелем» и всеми потрохами. Или это анархисты Ромэна про его душу пришли; небось тот им жалуется, что с селитрой не скоро опыты проводить намерен. Сейчас захватят его лабораторию, самого доктора к стулу привяжут и заставят бомбу собирать для революционных надобностей.

Вот такие мысли проносились в голове Иноземцева, пока он спускался по лестнице.

На пороге оказался почтальон – в такое время? – в форменной одежде и с сумкой наперевес – все как полагается.

«Ряженый», – отчего-то вдруг пронеслось опять в мыслях. Нет, обычный. Протянул сверток, велел расписаться в журнале.

Все еще пребывая в некоем необъяснимом страхе, Иноземцев сел прямо на первую ступеньку лестницы и развернул обертку – довольно странную, без привычных почтовых штампов, без подписи – без ничего. Внутри лежала небольшая шкатулочка с вогнутыми тонкими стекляшками, которые Иноземцев и разглядел-то не сразу, до того они были тонкими и маленькими. К стекляшкам прилагался флакон с какой-то жидкостью. Что это, черт возьми? Иноземцев повертел в руках стекляшки, едва умещающиеся на кончике пальца. Открыл бутылек и попробовал на язык содержимое – сладкое, никак раствор глюкозы.

Потом до него вдруг дошло, вернее, не дошло, а донеслось – голосом Ульяны Владимировны, – новомодное изобретение профессора Фика из Цюриха – пара роговичных линз.

Глава III. Мадемуазель Боникхаузен

Весь следующий день Иван Несторович провел как на иголках. Ничего толком делать не мог – все из рук валилось, и, как в прежние времена, сердце колотилось, перед глазами все плыло. А может, это и не она вовсе? Или она, но до Парижа не добралась, а так просто, как обещала, бандерольку прислала, чтобы нервы пощекотать? Так ведь на обертке ни адреса обратного, ни вообще каких-либо следов, что бандеролька сия через руки почтовой службы прошла. А может, сама и почтальоном вырядилась?

Да не может быть! Низенький лысоватый господин лет сорока никак не мог быть загримированной девицей.

«Девицей – нет, – вздохнул Иноземцев, – а Ульяной Владимировной[12] – вполне. Один дьявол ведает, что это за ведьма такая. Вся фундаментальность законов физики и логики рассыпается в осколки, когда вдруг возникает она».

Сгорая в агонии мыслей и предчувствий, Иван Несторович не мог понять, чего он боится больше – повстречать эту фокусницу вновь или жить в постоянном страхе, что вот опять она примется за старое. Захотелось спешно собрать вещи и бежать куда-нибудь, к чертовой бабушке, в Америку, на Аляску, на Северный полюс!

Но не была бы агония Ивана Несторовича полной, если б пороха не подсыпал его назойливый ученик. Мало того, он ежедневно по два часа жизни его отнимал, так еще чего вздумал – отнять целый вечер. Оказывается, его намерения жениться на племяннице инженера Эйфеля вылились в твердое решение – назавтра назначен званый ужин, где невеста будет официально представлена семейству Лессепсов, а заодно и всей парижской знати. И Иноземцев отчего-то тоже должен присутствовать на сем представлении.

Все его существо мгновенно запротестовало.

Он пробовал возражать, говорил, что чрезвычайно занят, но юноша изошел сонмом таких цветистых любезностей, что отказать было невозможно – дескать, вы – мой наставник, мой гуру и пример для подражания, первый человек после отца и деда, без вашего присутствия важнейшее событие в моей жизни не будет столь радостным, и прочая чушь в его манере.

Иноземцев нахмурился, угрюмо глядя на Ромэна. Тот сиял умоляющей улыбкой. Вот ведь наказание! Выставки хватило сполна. После того грандиозного события Иноземцева еще долго потом передергивало от воспоминаний, и он зарекся когда-нибудь еще совершить подобный променад. А тут – опять двадцать пять. Иван Несторович совсем не хотел идти, но быть таким невежей, каким рисовали его коллеги, тоже никак не улыбалось.

Как там о нем Дюкло выразился: «Более угрюмой и нелюдимой личности во всем Париже не сыскать?»

В итоге Ромэн Лессепс от Иноземцева не ушел, пока не добился согласия. Истинный внучек своего деда.

Оставшись один, Иван Несторович минут десять разгневанно мерил шагами комнату. Вышел на балкон – вдохнуть свежего сентябрьского воздуха, вернулся, опять пометался в отчаянии. Но, в конце концов, решил забыться за работой, приступив к чашкам Петри и микроскопу. С этим мальчишкой об исследованиях своих Иноземцев совсем позабыл, одни культуры погибли, другие пришли в запустение.

Настроенный решительно, Иноземцев вооружился раствором хлорной извести и вознамерился очистить все чашки Петри от старых образцов, но занятие сие, как всегда, оказалось столь увлекательным, что раствор так и не был использован, а каждая из чашек Петри, вернее, ее содержимое изучено по новой. Позабытые культуры, предоставленные сами себе, повели себя до того любопытно, что Иван Несторович уже через полчаса позабыл, где он и кто он, растворившись эфиром в пространстве между микроскопом и тетрадью, множа зарисовки, записи, схемы и графики.

И тут вдруг на самом интересном месте, в минуту, может быть, великого открытия, когда чудесный лиловый цветок фузария, вызывающего, между прочим, дерматиты и септическую ангину, стал разрушаться под воздействием капли бордоской жидкости, рядом раздалось по-русски:

– Нет, это невозможно просто! Я уже минут десять здесь сижу, а он и головы не поднял.

Чашка Петри со звоном полетела на пол, следом бутылек с бордоской жидкостью, тетрадь и железное перо.

В его кресле как ни в чем не бывало восседала Ульяна Владимировна – восседала в его кресле у его балконной двери, поглаживая его верного гриффона, вальяжно развалившегося на коленях. Нарочно одетая во все белое, она совершенно слилась со стенами и спинкой кресла.

Иноземцев дернулся назад и пару раз взмахнул перед глазами рукой в наивном порыве отогнать галлюцинацию. Не показалось ли? Нет, не показалось – это была Ульяна Владимировна собственной персоной – чуть повзрослевшая и чуть более степенная, с цветом лица нежно-оливковым, точно прибыла из жарких стран. Строгое, но абсолютно-белое платье с глухим воротничком, уходившим под подбородок, придавало ей вид шахматной королевы. Вопреки модным веяниям коротко остриженные волосы мягкими волнами обрамляли лицо – видать, для того, чтобы парики было удобно носить, отстригла косу, авантюристка. На устах скользила полуулыбка, а в глазах по-прежнему искрилось детское озорство – единственное, что ей скрыть никогда не удавалось.

– А ну-ка поди прочь, предатель! – первое, что вскричал Иван Несторович, уязвленный тем, что его пес по какой-то невообразимой, совершенно не свойственной этой породе собак привычке признавал всех кого ни попадя за своих и от того был абсолютно бестолковым сторожем.

Ульяна расхохоталась, а Иноземцев нервно метнулся к полке, где прятал револьвер. Дрожащими руками вынул свой вполне боевой «лебель», взвел курок и наставил револьвер на девушку. Гриффон, почуяв, что хозяин недоволен, спрыгнул с колен хохочущей Ульяны и бросился к нему, продолжая махать хвостом с частотой секундной стрелки. Тыча носом в колени и пачкая лапами брюки, он словно говорил по-своему, по-собачьи, что нет причин для паники.

Паники? Не-ет, паниковать Иноземцев теперь не станет. Только полный контроль, самообладание, невозмутимость, присутствие духа, спокойствие, бесстрастность. А еще выдержка! Да-да, выдержка.

– Что вы з-здесь д-делаете? – заикаясь, спросил Иноземцев. Его голос, как и рука, сжимающая оружие, отчаянно дрожал, явив вместо полного контроля, самообладания, невозмутимости и бесстрастия полное безоговорочное смятение и ужас. Хотелось швырнуть «лебель» в сторону, выпрыгнуть в балконную дверь и бежать. Бежать до самой Аляски или к Южному полюсу.

– В гости пришла, – ответила Ульяна, продолжая смеяться. – Нельзя? А вы нисколько не изменились, ну ничуточки, Иван Несторович. Хоть про вас и говорят невесть что, но я-то вас знаю.

И вновь смеяться. Этот смех действовал отрезвляюще.

– Как вы вошли? – уже более строго спросил Иноземцев, угрожая дулом револьвера.

– Ну, будет вам, на даму оружие наставлять – ужасный моветон. Опустите, за ним лица вашего не видно. А ведь я соскучилась. Да уберите же, говорю, ваш «лебель», эту рухлядь, которой пользуются только престарелые ветераны франко-прусской войны. Тем более что он не заряжен.

– Заряжен!

– А вот и нет.

– А вот и да!

– Не спорьте, мне лучше знать. Я сама только что патроны вынула. Все шесть.

– Что? – Пораженный, Иноземцев откинул барабан, но, обнаружив пустые гнезда, сначала обреченно опустил руку, но потом отчего-то снова выпростал ее вперед, сощурив при этом глаза. – Опять в-врете.

Ульяна Владимировна испустила досадный вздох и покачала головой. Это движение было столь убедительно, что Иноземцев испытал стыд – пришлось убрать бесполезный «лебель».

– Зачем вы сюда явились? – спросил он с отчаянием. – Мало бед через вас я претерпел? Чего вам теперь надобно?

– Ничего особенного, Иван Несторович. Я лишь хотела узнать, как вы поживаете…

Она поднялась и, сделав несколько шагов по комнате, обвела ее оценивающим взглядом.

– Вы такой чудной, – проронила она. – Как можно так жить? Все кругом сплошь белое, аж перед глазами рябит.

– Вы и этим воспользоваться сумели себе в выгоду, – насупился Иноземцев. – Вон, опять вырядились привидением. Смерти моей хотите?

По мере того как она делала шаг к нему, он отходил, хоть и чувствовал себя полным идиотом, но какой-то неведомый трепет овладевал им в ее присутствии. Не знаешь, чего ожидать, чего она выкинуть задумает. Притаилась, смотрит, точно кошка перед прыжком.

– А эти провода повсюду, – в задумчивости продолжала она. – Это вы меня так боитесь?

– Никоим образом вас это не касается.

– Значит, меня, – с театральным сожалением выдохнула Ульяна. – А между прочим, это я помогла вам вернуть ваш микроскоп. Как услышала, что вас обокрали, тотчас решила узнать, кто же этот негодяй. Достаточно было расспросить местную детвору. Детки – глазастые, все видят. Они мне и рассказали, что шалопаи с рынка к вам наведывались. А уж поймать виновного и за ухо оттаскать – дело немудреное. Микроскоп ваш на складах прятали. Видать, продать хотели, да кому – не знали.

Иноземцев вспомнил, с каким ужасом улепетывал тот паренек, но Ульяна, словно подслушав мысли доктора, поспешила объяснить:

– А я на вашей крыше в ту минуту сидела, «велодогом» его припугивала. Из «велодога» оттуда б не попала в него, но паренек того не знал. Он в оружии разбираться не мастак, мал еще, да и невежда. Да-а, Иван Несторович, живете вы как сыч, ничего не видите, не знаете, ничего не замечаете, кроме ваших этих круглых прозрачных тарелочек, – она поморщила носик и брезгливо ткнула пальцем в одну из чашек Петри. – Вот, что вы в них все время ищете? Уж лучше бы и дальше луноверин изучали, да, поди, смогли б открыть его большую пользу.

– Нет от луноверина никакой пользы, только вред один! Ядовит он! Да, это медленный яд. Хорошо, что о нем никто никогда не узнает, – огрызнулся Иноземцев и сделал еще один шаг назад. До двери оставалось полпути – если, конечно, вдруг его гостья вознамерится что-либо отчебучить, одни черти ей товарищи.

– Чего это никто не узнает? – улыбнулась Ульяна, подняв со стола какую-то книгу и принявшись ее листать с бездумным пренебрежением. – Господин Райт продал права на него герру Феликсу Нойманну, сотруднику компании «Фабен», что в Бармене, это Германия. Герр Нойманн доработал ваш луноверин и скоро в аптеках наряду со знаменитым аспирином появится новое чудесное лекарство от кашля – ахиллинин.

– От кашля? – в недоумении переспросил Иноземцев. – Почему от кашля? Кто такой господин Райт? Кто такой герр Нойманн? Почему ахиллинин?

– Вы же сами тогда сказали, что, приняв его, становишься точно герой, вот мы с Алдером и решили назвать его «ахиллинином». Это от имени Ахилл производная. Вам нравится? По-моему, просто замечательно.

– Боже мой, что вы несете? С кем это – с Алдером? – Иноземцев стал искать руками опору.

– Послушайте, я сейчас все объясню, – Ульяна положила книгу и сложила ручки, точно воспитанница какого-то пансиона. – Алдер Райт работал преподавателем химии в старенькой школе в Лондоне, при монастыре, я точно не упомню имени какого святого. Он был таким мечтателем и таким при этом несчастным, так страдал от пристрастия к морфию… Он искал средство излечить себя и… Я ему про луноверин рассказала. Ведь я, когда у вашего обуховского аптекаря работала, поняла, как вы луноверин получили. Нагрела его, а он взял и ангидрид уксусный выделил. Ну так Алдеру луноверин понравился. Его немного нужно в отличие от морфия. А как он кашель лечит!

– О господи, ваш Райт уже мертв, поди… – проронил Иван Несторович. – Вы меня им едва не убили.

– Перестаньте, вы просто все очень близко к сердцу принимаете. Вы только на себе его пробовали[13]. Но можно ли на вас было ставить опыты? Нет, сами тогда говорили, что уже совсем разум потеряли, надышавшись им. Только спутали картину. Поэтому его на себе испытали Райт, Нойманн и я.

– Вы?

– Да! Вот так вот. И жива-здорова, как видите.

– Но вы, верно, его употребляете и теперь?

– Нет, зачем мне?

Иван Несторович приблизился к девушке. Осторожно, точно прикасался к горячему утюгу, взял ее за руку, пощупал пульс, заглянул в глаза – чистейшей воды янтарь под густым опахалом ресниц. Кожа чистая, взгляд ясен.

– Это невозможно! – воскликнул он. – Вы лжете, слава богу. Но вы повинны в чудовищной катастрофе, Ульяна Владимировна. Луноверин – не лекарство от кашля, а ужаснейшее зло, во сто крат хуже морфия. Уж мне-то известно о его коварстве. И если он разойдется так же быстро, как аспирин, то…

– Доверьтесь более компетентным в этом вопросе специалистам. Вы рассеянны до безобразия. Вам могло привидеться, показаться. Вы хоть знаете, как мне удалось сюда попасть? Нет, – предупредила она ответ Иноземцева, готовый сорваться с языка, – не через окно, это уже неинтересно ведь. Я не люблю повторяться. Я заходила к вам уже не раз. Через подвал, через огромные катакомбы, расположенные под вашим домом, о которых вы и не подозреваете, со входом на складах рынка Ле-Аль. От него пролегает туннель, ведущий прямо к вашим ногам.

Она указала пальцем в пол.

– Вы ведь даже не подозреваете, что ранее на месте этого самого овощного рынка, где вы ежедневно покупаете корзинку овощей, было огромное-преогромное кладбище – Кладбище Невинных. Оно и сейчас есть, несколько десятков саженей… то есть несколько метров под землей остались обширные братские могилы с несколькими миллионами парижан, захороненных много-много сотен лет тому назад.

Лицо Иноземцева перекосило от омерзения и невольного ужаса. А Ульяна продолжала:

– А дом? Ваш дом, лаборатория, которую вы столь старательно выбелили… Не хотели бы узнать, отчего он пустовал так долго? Отчего его вам так скоро отдали в распоряжение. Целый дом! В центре Парижа! Не находите это странным? Ммм?

– Не нахожу…

– Я вам расскажу, – Ульяна победоносно подбоченилась. – Открою вам глаза наконец! Глупый-глупый Иван Несторович не знает, что этот дом проклят, а его хозяева отчаялись продать халупу еще сотню лет назад и потому бросили, но даже муниципалитет города, прибрав его к рукам, не смог пустить на пользу. Вот так вот. Потому что в нем живут привидения. Что, ни разу их не встречали?

Иноземцев отчаянно ударил себя по лбу и вздохнул. Когда речь заходила о привидениях, да еще из уст Ульянушки, не ровен час – его водят за нос, да небось столь искусно, что вряд ли он успеет это заметить прежде, чем до смерти перепугается. Поэтому он предпочел отойти к стене и ожидать словесной атаки подальше.

– На этот раз я вас не обманываю! Кого угодно спросите. Хоть кого из соседей, хоть самого месье Пастера! В этом доме в веке, кажется, пятнадцатом или шестнадцатом жил польский колдун, который изобрел порошок бессмертия. Его ловили-ловили, но никак изловить не смогли, потому как владел он тайнами такими, что и мне не снились. Мог вызвать грозу, взмыть в небеса, мог заставить мертвеца восстать из могилы. Он оттого и поселился вблизи самого большого кладбища, чтобы мертвецов этих превращать в своих преданных рабов.

– Это чушь, прекратите немедленно, – поморщился Иноземцев. – Опять вы сказки рассказываете. Не пройдет, Ульяна Владимировна, во второй раз меня одурачить.

– Идемте, я вам покажу, – она порывисто протянула руку.

– Нет! – вскричал он. – Никуда я с вами не пойду. Стойте где стоите, иначе… Иначе я за себя не отвечаю.

– Вот ведь какой трус! – обиженно всхлипнула девушка и скрестила руки на груди. – В вашем подвале у него и располагалась лаборатория. Небывалых размеров, всю улицу Медников занимает. На этих этажах был бордель, а под борделем – алхимическая лаборатория!

– Я был в этом подвале. Обычный подвал, не более двадцати квадратных саженей.

– Фу, какой вы старомодный. Нынче длины в метрах принято измерять. А тот подвал, что вы имеете в виду, – это так, для отвода глаз. Ведь лабораторию свою колдун тщательно от людских глаз берег. О ней даже королева Екатерина Медичи не знала, которой он служил и для которой яды изготавливал.

«Врет, – был уверен Иноземцев, – как пить дать – врет. Горбатого могила исправит, а эту девушку – поди, могила вряд ли».

– Вот вы мне не верите, а такая чудесная легенда есть на сей счет, – продолжала Ульяна.

– О да, у вас непременно на всякий счет чудесная легенда припасена.

– Не ерничайте. А послушайте! Были у этого колдуна сын и дочка, оба – такие красивые, каких еще свет не видывал…

– Господи боже!

Но Ульяна продолжила, несмотря на то, что Иноземцев даже отвернулся, скрестив руки, демонстративно не желая ей внимать:

– Прибыли они из Польши в Париж к отцу, а инквизиторы их хвать – и на костер. Только братика сожгли, а сестричка воспользовалась старинным рецептом, который ей в письмах отец передал, обернулась голубкой и упорхнула.

– Я чрезвычайно за нее рад.

– А потом она полюбила одного отважного воина, который погибал от ран на корабле. Она смогла сконструировать, опять же по чертежам отца, аппарат для перегона крови и спасла его. Вот какой удивительной учености жил в этом доме колдун.

– Что вам от меня нужно? – Иноземцеву теперь наставить нос было не столь просто. Стало порядком досаждать это упорное зубозаговаривание. – Говорите прямо и уходите.

– Хорошо, – Ульяна вытянулась, насупилась, строго свела брови и торжественно произнесла: – Я пришла просить вас об одолжении.

– О каком?

– Завтра… – пространно начала она, потом чинным светским движением согнула запястье и взглянула на тонкие наручные часики. – О, уже сегодня, скоро ведь светает… Сегодня вечером у Лессепсов состоится кутеж по поводу знакомства вашего ученика с невестой.

– Вам и об этом известно?

– Так вышло… – ее взгляд скользнул в сторону, губ коснулась лукавая улыбка. – Я бы не хотела, чтобы вы при знакомстве с мадемуазель Боникхаузен впали в истерику.

– Отчего это я должен впасть в истерику при знакомстве с невестой своего непутевого ученика?

– Не такой уж он и непутевый. На себя посмотрите.

Иноземцев смерил Ульяну взглядом, и его вдруг неприятно осенило:

– Вы что же… Вы и есть мадемуазель Боникхаузен? – в ужасе прошептал он, с трудом веря, что произносит это вслух.

– Угу, – кивнула Ульяна, виновато, но не без бессменного лукавства, опустив глаза.

– Вы племянница месье Эйфеля, живущая в башне и занимающаяся его чертежами? Вы – мадемуазель Боникхаузен?

– Угу.

– Черт возьми, почему тогда не Мюнхгаузен?

– Иван Несторович!

– Как вам удалось заморочить головы столь внушительным особам, Ульяна Владимировна? Лессепсу! Ладно его внуку Ромэну – этому безголовому псевдо-Байрону, но инженеру Эйфелю?! Предупреждаю: вы играете с огнем.

– Право, не нужно меня воспитывать, – проворчала девушка. – Дядюшка… О, какая ирония, у меня новый дядюшка… Дядюшка Гюстав все знает обо мне, он очарован мной, даже в меня влюблен! И эта башня… Я являюсь вдохновительницей ее создания и ее прообразом, – красуясь, она провела ладонями по талии. – Узнаете? Вы, Иван Несторович, тогда, в Бюловке, мне преподали дивный урок. Гипноз, внушение, телепатия, тонкая манипуляция, продемонстрированные с таким феерическим задором, ошеломили меня. Я была покорена вашим гением! И пожелала во что бы то ни стало научиться точно так же управлять людьми. И даже, пока числилась слушательницей Бестужевских курсов, посещала лекции господина Бехтерева, от которого узнала о разного рода способах психического воздействия.

– Вы опасны для людей!

– Вовсе нет. – Ее брови обиженно взметнулись вверх, а в глазах заискрились слезы. – Легко вам говорить, вы ведь вон – ученый, доктор, весь Париж вас знает. Даром что в желтом доме порядочно отсидели, все равно свое место в жизни нашли. А что делать бедной деревенской девушке, сиротке с фамилией, которая навевает на всех ужас? Вот уж петербургская полиция – паникеры хуже вашего. Во всех газетах растрындели: Элен Бюлов то, Элен Бюлов сё.

– А чего вы ждали? Да вы ведь у них из-под носа, на воздушном шаре…

– Не было меня на воздушном шаре. Что я, совсем полоумная, по-вашему, на воздушных шарах кататься? Я специально его отпустила, чтобы все на меня подумали и искать бросились. А сама на дно мышкой залегла и так целый месяц еще в Петербурге пробыла. А когда все поутихло, уехала в Париж. Только потом узнала, что вы тоже здесь – на стройке башни вас видела. Приходили поглядеть, да? – Ульяна села обратно в кресло, подозвала гриффона и, вновь усадив его на колени, добавила с наигранным негодованием: – Какой чудный песик! Ласковый, дружелюбный. И почему вы ему кличку не дадите? Как же быть такому милому существу да без имени!

Разгневанный Иноземцев пришел в еще большую ярость, ибо, видимо, сей факт, что он никак не назвал своего питомца, бродит по Парижу притчей во языцех. Выходит, все-таки втайне все кругом только и делают, что смеются над ним, как над бедным князем Мышкиным.

– Кто вам это сказал? – чуть ли не с криком возразил Иван Несторович. – Дал я кличку псу! Его зовут… Грифон. Да, гриффон Грифон.

Ульяна Владимировна снова прыснула от смеха.

– Какой у тебя чудной хозяин, Грифон, – проговорила она, наклонившись к холке пса и ласково его потрепав. Тот стал яростно лизать ладони девушки. Иноземцев не выдержал и, наконец обретя смелость, прошагал к столу, поднял с пола разбитую чашку Петри с фузариумом, тетрадь, железное перо и попробовал изобразить чрезвычайную занятость.

– Значит, замуж выходите? – сорвалось с языка. Все не находил сил выставить негодницу вон.

– О, – просияла девушка. – Вы что, ревнуете?

– Нет, сочувствую вашему будущему супругу.

– Какой же вы злой. Вот ни капельки меня не понимаете. Эгоист!

– Очень интересно, почему же я эгоист? Видимо, это я довел восьмерых человек до смерти, потом украл у собственного благодетеля алмазы и скрылся от полиции на воздушном шаре.

– Не восьмерых, а семерых. Дядюшку убил прозектор, а вы вроде как еще живы.

– Еще? – Иноземцев бросил на девушку полный укоризны и отчаяния взгляд.

– И потом, господин доктор, алмазы я не крала, а взяла себе причитающееся. Вот что бы я делала, бедная сиротка, одна-одинешенька в этом мире без средств к существованию? Вы не подумали? Между тем я себе ни камушка не оставила, все таким же сироткам раздала. Ходила потом неприкаянная по свету белому, не зная, где голову приклонить, без крова, без родных. А Париж – город опасный, гадкий. В нем и пяти минут барышне благопристойной вроде меня не прожить. Вы вон закопались в ваших книгах, в ус не дуете и знать не знаете, что кругом происходит. А меня, может быть, сотни раз чуть не изловили, столько же чуть не убили. Делин ваш за мной гоняется, как борзая за лисой. До сих пор покоя не дает. Благо дядюшка Гюстав у себя прячет.

Всхлипнула, кончиками пальцев утерла щеку. Но тут же ее глаза улыбкой заискрились.

– Я месье Эйфеля еще по его чудесному строению железнодорожного вокзала в Будапеште заприметила. Подумала тогда, что за умница, такую невидаль выдумал. Вообразите, прямо над старинным зданием возвышается чудо из металла и стекла треугольной формы. Оно было просто гигантским! Оно было точно из другого мира! Спросила имя, мне сказали…

Глаза Ульяны загорелись еще больше, она соскочила с кресла, сложив ладони вместе и прижав их щеке, даже сделала несколько танцевальных движений по лаборатории. Потом остановилась, картинно вздохнула. Иноземцев следил за ее передвижениями, точно загнанный дворовым мальчишкой кот.

– Вообразился рыцарь эпохи! Поэт и художник, чуткая душа, – продолжала девушка воодушевленно. – Вы же знаете, как неравнодушна я к особам страстным, увлеченным, готовым отдать всего себя любимому делу, чуточку наивным, самую малость – чтобы иметь способность верить в чудо и иметь возможность это чудо сотворить.

– Другими словами – к наивным простачкам, – не удержался Иноземцев. – Вы искали себе новую жертву.

– Жертву! – Ульяна фыркнула. – Ну что вы несете! Какая из месье Эйфеля жертва? Господь с вами, Ванечка. Но с той самой минуты, как я увидела творение рук его – а я не маньяк какой-нибудь, а ценитель прекрасного, это должно и вам льстить в некоторой степени, – с той минуты я решила все разузнать о месье инженере будущего, о его семье, о корнях. Оказалось, что он на самом деле немец, – урожденный Боникхаузен и только-только взял фамилию Эйфель. Ведь и я тоже немка, хоть и наполовину. До того инженера башни все знали, как Гюстава Боникхаузена. И я решила стать мадемуазель Боникхаузен. Только и всего, – невинно пожав плечами, Ульяна села. – Мне ничего не стоило подтасовать родство семейств Боникхаузен и Бюлов. Всю его родню объездила, сведениями, словесными рекомендациями от тетушек, дядюшек, кузенов и кузин запаслась и отправилась в Париж, брать приступом нового дядюшку. Скажу вам, была я в таком волнении, даже в отчаянии, и все как есть на духу при первой же встрече ему выложила. И про то, что меня до восемнадцати лет взаперти продержали, и про мои махинации с докторами и гиеной, о вас рассказала, и про алмазы, и про петербургских ищеек, что точно лисоньку меня норовят поймать и за пяточки уже едва ль не кусают. В общем, месье Гюстав был впечатлен приключениями своей далекой родственницы. Особенно ему про воздушный шар понравилось. В такой беде он бросить меня не мог и предложил должность чертежника в конторе «Эйфель и Ко». Его дети сначала возмутились столь странному решению, посчитали меня самозванкой. Но вскоре я и их смогла покорить. Мне от него ничего не нужно, ни заводов его, ни состояния. Лишь бы слушать, что он говорит, лишь бы внимать тому, что он показывает. Я недурно рисую, научилась изготовлять чертежи по всем правилам. Он наброски приносит, а я аккуратненько тушью на плотную бумагу наношу. Год практики – и лучше меня нет мастера в исполнении графики. Кроме того, только, тсс, никому, он масон и обещал организовать мое вступление в Орден Вольных Каменщиков. Да будет Свет и стал Свет![14]

Ульяна весело рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Вы просто сумасшедшая, – прошептал Иноземцев. – Зачем вам все это? Вас увлекала медицина, фармакология, гипноз… Теперь вас восхищают конструирование и строительство. Это совершенно не женское дело. Что же вас увлечет завтра?

– Да, меня восхищают строительство и конструирование. Восхищает сталь – какие дивные кружева можно из нее плести. Завораживают штрихи, линии… самое сердце любого грандиозного строения, – сказала Ульяна со страстным шепотом, так что не поверить было невозможно.

Но Иноземцев не поверил. Он просто заставил себя это сделать. Сначала слушал, едва не раскрыв рот, а потом вдруг словно ото сна пробудился, вспомнил о магическом даре этой сирены, мотнул головой и нахмурился строго.

– А зачем вам Лессепс?

– Не думаете ли вы, что я гонюсь за состоянием этого человека? Он, увы, без пяти минут банкрот. Его состояние скоро разлетится с молотка, и от величия Лессепсов не останется и мокрого пятнышка. Ромэн глупый мальчик, он без меня пропадет. Но вы ведь ревнуете, правда, Иван Несторович? Не лгите, правда! Вижу по глазам – ревнуете, – говорила девушка, продолжая улыбаться и вгоняя Иноземцева в бездну смущения.

– Нет, нисколько. Как и не верю ни единому вашему слову.

– О, вы имеете право… – девушка вздохнула с такой сжимающей сердце тоской, что Иноземцева тотчас обуял стыд. – Вы имеете полное право выдать меня завтра со всеми потрохами. Рассказать, какая я на самом деле негодяйка и плутовка. Полиция схватит меня и посадит в тюрьму, и просижу я там до тех пор, пока из России не явится какой-нибудь Делин или Заманский. Вы будете отомщены сполна. Вы поступите так, Иван Несторович?

Иноземцев целую минуту смотрел в ее полные слез глаза, глядел с вызовом, надеясь пересилить в себе жалость, но все ж опустил голову, ощущая, как нестерпимо пылает лицо. Ну зачем он такой трус, зачем такой нерешительный? Ведь сам же виноват, сам ей позволяет творить невесть что. И почему судьбе угодно сделать его инструментом несуразных прихотей и забав этой невозможной баламутки?

– Опять молчите, сударь, – Ульяна Владимировна поднялась. – Сколь убедительно ни говорила б я, что не желаю более никому зла, вы все равно вот так букой на меня смотреть будете. Никогда, да, не простите? Ну правда, Иван Несторович, клянусь небом, я больше не стану досаждать… ни вам, ни кому другому. Я нашла свою семью и счастлива. Я занимаюсь любимым делом и скоро выхожу замуж.

Сердце Ивана Несторовича болезненно пропустило укол.

– Бесполезно брать с вас слово, мадемуазель Мюнхгаузен, – выдавил он, все еще не понимая, отчего так невыносимо гадко стало на душе. – Оно и су не стоит. Но если… если с Ромэна Лессепса хоть волос упадет, я немедленно сдам вас сотрудникам Сюрте[15].

Лицо Ульянушки расплылось в улыбке. Как она умудрялась смешать и доброту, и озорство, и грациозность, и ребячество в одном этом мимолетном движении губ.

– Вот и умница, – сказала она, хлопнув в ладоши. – Тогда я пойду, пожалуй. Скоро совсем рассветет. До вечера!

Подобрав подол юбки, белой тенью Ульяна скользнула к лестнице. Через несколько мгновений хлопнула дверь. Только теперь Иноземцев вспомнил, что после ухода Ромэна не подключил сигнализацию. В довершение всего затрещала, а потом перегорела лампочка, комната погрузилась в тоскливую серость предутренних сумерек.

Глава IV. Чрево Парижа

Как врач, Иван Несторович знал, коли конечность во власти абсцесса, ее следует безжалостно отсечь, если в живых тканях образовался гнойник – тот требуется вскрыть. Со сжимающим грудь горьким томлением он поступил точно так же с собственным чувством – нелепым и необъяснимым, чувством любви, мимикрирующим под ненависть и страх, или, напротив, чувством страха, в котором уже дали ростки нежность и симпатия.

Просто приказал себе: «Выкинь Ульянку из головы и сердца, не ходи сегодня к Лессепсам проклятым, возвращайся к прежней жизни и живи умиротворенной, размеренной, ученой жизнью.

Девушка вполне не двузначно объявила, что остепенилась и навсегда отказалась от всяческих попыток досаждать. Ну разве ль не прекрасно? Да здравствуют свобода и покой! Пора вздохнуть с облегчением и прекратить прятаться, держать на полке заряженный револьвер, бояться тишины, не спать по ночам, вздрагивать от трезвона электрического колокольчика, искать баламутку в лицах прохожих и ждать, ждать, ждать ее появления откуда-нибудь из-за угла, с небес, из-под земли, будто смерти с косой. Больше не будет этого вечного ощущения ее вездесущности и зловещего предчувствия беды, одиночество перестанет досаждать, гнетущие мысли – воровать время. Да, и… Выставить вон пса, подарить кому-нибудь, раз уж он такой любвеобильный».

Сказав себе это, Иноземцев словно надел тяжелый доспех, а поверх шлема начертил корявую улыбку от уха до уха. И с такой натянутой миной пытался прожить первый день новой жизни, с каждым часом ощущая в себе симптомы всех существующих болезней сразу. Пациентов хотелось прогнать и запереться в подвале с пистолетом, но Иван Несторович решил не потакать слабостям и принять всех. И осматривал каждого с такой тщательностью, выслушивал жалобы с такой немужской сострадательностью, словно желал заполнить свой новый доспех, пока еще полый внутри, хоть чем-нибудь, только не думами об этой проклятой фокуснице. Это ж надо, что б она ни сделала, что б ни сказала – хорошее ли дурное – все мукой для него оборачивалось. Явилась – плохо, ушла – еще хуже. Да что ж такое!

Отправился в Институт, думал, там хоть как-то от сердца отойдет, среди людей всегда требуется быть начеку, чтоб, не дай господь, не прознали о причинах неутихающего страдания. При людях только обнажи душу, они тотчас потешаться да глумиться станут. В каждом человеке – даже с самой чистой и светлой душой и самым добрым сердцем – эволюцией заложено добивать больного. Если не целенаправленное желание уничтожить, то вполне безобидные – известные как благие – намерения могут стать пулей в висок или ножом в спину.

Иноземцев глубже упрятал горе в доспех. Не помогло. Лекцию прочесть не смог, откупился парой заковыристых заданий. Подпер подбородок рукой и под студенческий шум-гам простоял у кафедры, глядя в одну точку. А перед глазами мелькали картинки из давешней встречи, ее улыбка. Ах, это ее задиристое остроумие, умение играть не хуже знаменитой Сары Бернар!

К концу дня Иноземцев уж совсем не знал, как быть, что делать, куда идти и как тоску свою унять. Ноги несли невесть куда. Он шел бесцельно, долго-долго, не разбирая дороги, мимо особняков, освещенных ярко и темных, заброшенных, мимо кафе с оживленной публикой, мимо лавок с вывесками над прозрачными витринами, вольных торговцев с тележками, полными книг, глиняных фигурок, какой-то бесполезной мишуры, зашел на Марсово Поле, походил по павильонам Выставки среди толпы. Та чуть поредела с мая, да и сквозь думы толпа казалась лишь армией полупрозрачных теней, проносящихся мимо, беззвучно открывающих рты, бесконтрольно размахивающих руками и ногами. Иноземцев ни голосов не слышал, ни уличного шума, все в уме вчерашний разговор гудел.

Потоптался час, другой, третий. Надо бы домой… Что без толку маяться? И перебрался на правый берег, а потом некоторое время брел по набережной Сены, пока вдруг не оказался на улице Риволи. Но вместо того чтобы повернуть к себе, шагнул в противоположную сторону и притопал на авеню Монтень, к особняку Лессепсов.

Дом промышленника был самым, должно быть, распомпезным. Еще бы – визир египетского паши проживал в нем, кузен императрицы. Несколько дюжин экипажей, свет, небывалая оживленность, лакейская беготня – сегодня у хозяев большое торжество. Иноземцев уже не шел, летел вперед на свет, хлеставший из широких начищенных окон. Летел, точно мотылек со сбитыми инстинктами на пламя, ничто его не могло остановить, никакие кратковременные вспышки здравого смысла, ни тупая боль, что разрывала сердце. Он несся и скрежетал зубами. Гадкая, подлая девчонка, всю жизнь исковеркала, а замуж выходит за другого!

Словом, как попал вовнутрь, как встретил его с радостным восклицанием Ромэн, как представил гостям, а следом Ульяне, одетой в небесно-голубой атлас и с вуалькой на лице, он уже точно в тумане воспринимал. Чуть пожал ее пальчики, затянутые в кружевную перчатку, будто впервые встречает, глядел сквозь и даже не улыбнулся.

Это были самые странные несколько часов в его жизни. Человек, который представился Иваном Несторовичем Иноземцевым, который держался просто и даже порой увлеченно беседовал с гостями, проявляя к разговору больше охоты, чем обычно, словно никогда и не страдал от душевных мук какие-то четверть часа назад.

О защитные функции организма, всегда являющиеся на помощь, когда, казалось, все потеряно! О чудо человеческой психики, загадка подсознания, о самый глубинный и неискоренимый инстинкт, воскрешающий все рефлексы и стремления победить боль и выжить! Эволюция дала обществу способность распознавать больного, дабы иметь возможность его уничтожить, но и она же – противоречивая, но милосердная – дала больному все силы вселенной подняться и восстать против боли.

Присутствие Ульяны Владимировны в окружении почтенной публики – а всякая толпа Иноземцевым воспринималась с опаской и затаенной враждой – возымело на него неожиданное действие, воскресив все внутренние резервы душевных сил. Здесь все величали ее либо Элен, либо мадемуазель Боникхаузен. А она старательно в ответ выжимала из себя немецкую степенность и немецкий же акцент. Ходила мимо беседующих, точно по озерцу лебедушка плывет, покачивая турнюром.

Вместо того чтобы сидеть букой и зеленеть от негодования, Иван Несторович с удовольствием поведал Лессепсам – отцу, месье Шарлю, и деду – об успехах чада, не поскупился на похвалу, чем удивил последнего. Ромэн и Ульяна многозначительно перекинулись взглядом, озорно подмигнув друг другу. Но Иноземцев от отчаяния стал еще более любезным и впервые в жизни принялся отвечать на расспросы. Милостиво поведал, над чем работает, какими методами пользуется в медицине и какие опыты ставил с электричеством. Сегодня в доме Лессепса собралось все Географическое общество, оттого кружок вокруг Иноземцева образовался едва ли не больше, чем вокруг будущей невесты. Ощущая ее присутствие за своей спиной, доктор совсем обезумел. Такое обуревало им невыносимое желание позлить подлую. А та в долгу не осталась – полюбовно звала жениха Ромео, а жених в ответ с придыханием – Джульеттой. А тут разговор будто нарочно вдруг повернул в прелюбопытнейшее русло – французов заинтересовало русское житье-бытье, и Иноземцев не сдержался.

– А послушайте сказку, – начал он, поглядев выразительно на невесту, – о русской царевне-озорнице и дебоширке по имени Елена Премудрая… Я сам в ней участвовал – Иванушка-дурачок к вашим услугам, ни дать ни взять. В некотором царстве, в некотором государстве жил-был бравый генерал по имени Кощей Бессмертный, и жила у него на воспитании девица…

Полностью переняв манеру коварной Элен рассказывать сказки, поведал о своем приключении в замке генерала Бюлова – слово в слово, только персонажей наделил сказочными именами. Поведал о Генерале Кощее с добрым сердцем, о Змее Горыныче с чином коллежского секретаря, о рыжеволосой Бабе-яге, что с Премудрой Еленой спелась, о том, как жизни едва не лишился и как преступниц-таки изловил[16]. О, до чего было сладко наблюдать вытянувшееся личико баламутки, жесткую складочку у милого ротика и грозно сведенные брови. Ульяна сердилась, то и дело играя веером, – раскладывала, складывала, точно кошка хвостом бьет, когда недовольна. Глаза сверкали недобрым огнем. Было с чего.

Всегда скрытный таинственный обитатель белой лаборатории захватил внимание всех гостей. Немного странноватый, в простеньком пиджачке, слегка растрепанный и оживленно рассказывающий, при этом горячо жестикулируя, в окружении лощеных, чопорных дам и господ, он выглядел, должно быть, довольно эксцентрично. А был среди приглашенных даже сам Жюль Верн – популярнейший литератор современности, романист, пишущий исключительно научные приключения. К удивлению доктора, тот слушал его очень внимательно, даже с жадностью, а потом испросил соизволения использовать поведанную историю для нового романа, а некоторые черты характера Иноземцева – для образа главного героя.

Иноземцев смутился странной просьбе почтенного литератора, но, разумеется, согласие дал, подкрепив пламенной благодарностью за столь великую честь. Попасть на страницы произведения великого писателя и ученого! А Ульяна злорадно сверлила его полным ненависти взглядом. Чудесный рассказ Иноземцева отделяло от разоблачения всего лишь одно неловко оброненное слово – ее истинное имя…

– Действие будет происходить в Карпатах, – делился идеей месье Верн. – На родине вампиров и упырей. А вы станете прообразом гениального изобретателя. Тут и имя его родилось на свет: Доктор Орфаник! Как вы находите?

Сумасшедшие похождения Ивана Несторовича, к удивлению его, произвели громкое впечатление на публику. Уж если его прообразом литературного героя прочили сделать. Но лишь лица Ульяны и невысокого блондина лет пятидесяти с пышной прической – Гюстава Эйфеля – были вытянуты и бледны. Ничего – поделом обоим.

Впервые в жизни Иноземцев остался гордым собой и способностью, которая, как оказалось, у него имелась: всецело владеть чувствами, действиями и словами, да и играть не хуже Ульяны. Даже некое ощущение отмщения тешило самолюбие. Злорадная усмешка все не сходила с его лица и, когда он вернулся домой, все играла на губах. С лихорадочным довольством вспоминал Иноземцев свой успех и радовался своей громкой популярности. Уверен: завтра сюда притащится армия газетчиков. Он уже видел сенсационные заголовки, обнажающие тайны жизни владельца лаборатории на улице Медников.

Но приступ жажды мщения у Ивана Несторовича быстро прошел, а вместе с ним и чувство торжества иссякло, и присущая довольству эйфория улетучилась. Тоска взяла свое, и доктор сам не заметил, как потонул в воспоминаниях вчерашнего дня, а следом и двухлетней давности. Мерно проплывали перед глазами картинки из Бюловки, Обуховки, витали лица Делина, старого, больного генерала, камердинера. Как назло, вспомнилась история детства девушки. Какой озорницей Саввич ее представил…

Даже как-то гадко стало, противно. Что он – шантажист какой, что ли? Ульяна же не со зла всегда… А он со зла. Со зла! У нее болезнь просто такая, сказочница она, как барон Мюнхгаузен. Столько всего всегда нарасскажет, столько насочиняет. Куда Иноземцеву до нее. Вот, к примеру, это надо же выдумать про польского колдуна и его дочку, которая в пятнадцатом или шестнадцатом веке собрала аппарат по перегону крови и перелила кровь от одного человека другому. Выдумки! До сих пор нет такого успеха в трансфузиологии. А подвал? Во всю улицу Медников? Да где же ему там быть?

Иноземцев двинулся к подвалу. А не затесалось ли где-нибудь в полу еще одного люка, ведь сказал же однажды Илья Ильич, что в нем могла бы разместиться целая фармацевтическая фабрика. Тогда слова биолога показались Ивану Несторовичу странными, тем более что они ничем не подтвердились. Не мог же Мечников столь преувеличить размеры этого пресловутого подвала.

Иноземцев нечасто спускался туда, только если необходимо устранить неполадки в работе генератора, сменить коллектор или щетки. Крышка люка всегда открывалась с трудом, но сейчас отошла от пола на удивление легко, не понадобилось ни лома, ни чьей-либо чужой помощи. Иноземцев зажег лампу, сошел вниз. Неясный свет керосинового язычка, чуть подрагивая, плавал по стенам, клеткам, осветил металлические детали динамо-машины – та приглушенно тарахтела в углу. Иван Несторович осветил пол. И на тебе – дорожка из следов на толстом слое пыли, протоптанная от стремянки к одной из клеток. Зазоры между клетками были не более пяди, а у самой стены, аккурат куда следы приводили, две клетки оказались раздвинутыми в разные стороны и открывали взору еще один люк шириной в аршин, даже меньше. Кольцо в люке целиком проваливалось в небольшую лунку и полностью исчезало из поля зрения. С чрезвычайной легкостью Иноземцев приподнял его – видно, что пользовались лазом не раз. Пахнуло сыростью, затхлостью и пылью – все оттенки и ноты ароматов древности в одном флаконе. Тут откуда-то сверху донесся тревожный лай грифона. Пес остановился у первого люка в полу, спуститься не мог – перекладины стремянки для собаки оказались узкими. Он возбужденно скакал над головой Иноземцева, скуля и потявкивая.

Доктор погрозил псу пальцем и устремил свет фонаря к уходившей во тьму лестнице, но уже не стремянке и даже не деревянной. Лестница был добротной, каменной. Поразмыслив с мгновение, Иван Несторович полез все же вниз и, насчитав ровно тридцать одну ступень, остановился, замер. Какой глубокий подвал! Своды поражали размерами. Огромные арки, какие бывают в многовековых романских храмах, уползали, точно лапы гигантских пауков, во все стороны. Пространство делилось массивными стойками на множество квадратов, кое-где стены были возведены из крупных каменных глыб, где-то зияли черные дыры – конца этого лабиринта с лестницы не разглядеть. Спускаясь дальше – оставалось немного, – Иноземцев наступил на что-то, и раздался хруст. Оказалось, сложенный в сверток лист бумаги – очень плотной, почти как картон, такую применяют для чертежей.

Развернул.

«Идите по моим следами» – гласила записка. И подпись: «Ариадна».

«Ариадна», – фыркнул Иноземцев. Опять Ульяна задумала в кошки-мышки сыграть. Но двинулся дальше, продолжая освещать пол подвала и изучать его. Хм, и вправду пыль дорожками была вытоптана. И дорожки сии змейкой вились то туда, то сюда, будто нарочно вытоптали, – видимо, мадемуазель Боникхаузен не раз являлась, чтобы исследовать эти места. Не побоялась ведь! И откуда, интересно, она пришла, как узнала, что такие катакомбы под улицей прячутся? Может, планы раздобыла городские, может, со своим упрямством сама догадалась?

– Эх, была не была! – вздохнул доктор, опуская записку в карман.

И пошел. То пол освещает, то стены. Каменная кладка местами сильно почернела. Приблизился к одной из стен, потер пальцем – не похоже на aspergilius niger, как будто пожаром все выжжено. Сколько, поди, экземпляров можно новых здесь раздобыть, подумалось вдруг с азартом. Иван Несторович жадно потянул воздух носом – заплесневелый, но дышать можно, видать, имелась все ж система воздуховодов.

Миновал несколько сводов, остановился, глаза закрыл, стал подсчитывать, в воздухе чертя пальцем.

– Значит, где я? Улица Медников так идет, Сен-Дени эдак, рынок в той стороне. Если расчет верен, минут через десять ходьбы на северо-запад будет какой-нибудь выход. Помнится, говорила Ульянка, что он на складах рынка.

Двинулся дальше, зорко следя за рисунком на пыльном полу.

Своды, своды, своды – однообразие стало настораживать. Как долго будет тянуться подвал под его лабораторией? Уж точно улицу Медников прошел, а следы по-прежнему все вились таинственным манящим орнаментом. Вскоре потолок стал сужаться, потянуло сыростью. Лампу нести стало совсем неудобно – она нагрелась, пальцы затекли. Наконец сводчатые перекаты потолка выпрямились в прямую линию, а пространство сузилось до простого, но еще более-менее просторного коридора, а через каждую сажень, то есть пару метров, он симметрично ответвлялся направо и налево. Коварные следы вели за все повороты – ух, Ульяна, везде натоптала, непоседа этакая. Завернув в одно из ответвлений, Иноземцев обнаружил там точно такую же планировку. Сделал еще один поворот, опять одноликая картина – прямо лабиринт Фавна.

Но, разглядывая повороты, он, конечно же, забыл следить за дорожкой на полу. Посветил вниз – девственно-ровная поверхность пыли. Куда теперь? Направо, налево, прямо?

Так, без паники.

Закрыл глаза, стал подсчитывать – шел прямо, потом два раза налево свернул, стало быть, надо столько же направо. Да, именно. Шагнул мимо двух простенков, повернул, дошел до поворота, посветил – никакой дорожки.

Опять замер, закрыл глаза.

Вдруг что-то вдали загудело, пол и стены содрогнулись, отдавая облака пыли. Иноземцев обмер, сердце зашлось барабанным боем. Что это, господи боже? Подземный толчок, обвалилось что-то или взрыв? Иван Несторович бросился назад, в лицо пахнуло мощным порывом, облако пыли застило глаза, стало нечем дышать. Иноземцев невольно раскашлялся, не осознавая своих действий, уже повернул обратно. Бежал, не разбирая дороги, долго. Облако за спиной стало оседать, гул утих. Где он теперь? В голову стали заползать чудовищные мысли, по-прежнему не хватало воздуха. Иноземцев делал жадные вдохи, забивая тем самым глотку пылью. И ждал, что последует вторая волна землетрясения.

Надо выбираться отсюда подобру-поздорову – вернуться и попробовать посчитать заново. Лампа в руках еще теплилась слабым огнем. Иноземцев осветил пол, но, к ужасу, и собственных следов не обнаружил.

Заблудился! Черт возьми, неужели заблудился?

В отчаянии закружил Иноземцев юлой, завертелся, вытягивая в разные стороны руку с импровизированным фонарем-лампой и ища повсюду на полу следы присутствия человека. Стал кидаться от стены к стене, припадая жадно к сырому камню. Потом понял, что без толку.

Как теперь быть?

Опустил лампу к ногам, уселся прямо на пол. Дышалось по-прежнему трудно, руки дрожали, сверху давили недружелюбной тяжестью стены с налетом времени. Да еще этот гул вдали. Никак Иноземцев сообразить не мог – и вправду гудело или ему мерещилось со страху? А если подземелье и вправду обсыпаться начинает? А если обвалы эти частое явление? Так ведь засыплет – и не найдут! Надо выбираться, надо искать выход, который на рынке быть должен… Свой след разыскивать бесполезно, да и Ульянушкин тоже. А этих коридорчиков здесь – тьма-тьмущая.

Итак, что имеется в наличии?

Во-первых, воздуховоды. Наверняка они есть и непременно ведут наружу: на улицы и дворы, может, к площади. Если повезет, то ширина позволит воспользоваться как лазом. Не может же быть так, что такие огромные пространства под землей имели лишь один-единственный вход – в его лаборатории. Нет, скорее всего, пространство сие – бывшие каменоломни, явление в древних городах нередкое. Когда для строительств требовался материал, его доставали прямо из-под земли, оставляя за собой беспорядочную сеть туннелей с множеством входов и выходов. Иноземцев достал свой карманный хронометр – половина четвертого утра. Через час-другой рассветет, все отверстия заполнятся светом.

Во-вторых, судя по тому, что минуло уже два с лишним часа, а воздух стал невыносимо сырым, это значит, подвал уходил к реке, а значит, Иноземцев лишь немного сбился с курса и сейчас находится неподалеку от Сены.

Ободряющие умозаключения эти вернули доктору самообладание. В конце концов, он всего лишь в двух-трех метрах под землей и в часе ходьбы от улицы Медников. Совсем близко над головой теплится жизнь, простирается небо.

Иван Несторович проверил наличие спичек в кармане, поглядел, сколько керосина осталось, потушил лампу и улегся спать. Утро вечера мудренее. Рассветет, и выход будет найден.

Закрыл глаза и тотчас уснул – шумный вечер в доме Лессепсов сильно вымотал его, а тут еще подземные обвалы. И пришла же эта глупая фантазия доктору – в подвал на ночь глядя спускаться! Шел бы наверх чашки Петри разбирать. Нет, вот надо непременно проверить, добротные ли Ульянка грабли для него расставила, крепкие ли у тех граблей черенки, не соскучился ли по ним лоб.

Иноземцев научился отдыхать и восстанавливать силы быстрым и крепким сном. Хотя нет, не научился, просто так само выходило. Обычно когда среди ночи во время усиленной работы он понимал, что просто-напросто перестает соображать, то склонял голову на тетрадь и спал то тех пор, пока сознание не начинало наполняться сновидениями. Как только под закрытыми глазами всплывали картинки, Иноземцев вскакивал, не позволяя на те картинки заглядываться. Сон длился чуть более часа, а то и меньше, но, проснувшись, он чувствовал себя хорошо отдохнувшим и бодро приступал к работе. Иноземцев стал развивать эту удивительную способность, возникшую после чудовищных катаплексических приступов и галлюцинаций, которые он испытывал благодаря Ульянушкинам шуткам и тому, разумеется, что бездумно пил раствор луноверина, полагая, что это простой морозник. И выработал условный рефлекс на сновидения. Получалось, что мозгу совсем немного нужно времени, чтобы полностью восстановить свою функцию, и для этого совсем необязательно мучить себя снами.

Так и сейчас, едва он ощутил чье-то прикосновение, дыхание у уха, едва пеленой застили взор обои комнаты на Введенке, вздрогнул, поднялся. Вокруг все еще было темно. Иван Несторович потер веки, пригляделся в надежде увидеть хоть слабые намеки пробивающегося сквозь спасительные щели света. Но, увы. Может, еще не рассвело?

Достал часы, зажег спичку.

Так и есть, проспал с полчаса.

Что делать? Бездействовать? Ждать? Или не терять времени впустую, рискнуть и двинуться вперед? Только вот беда, хорошо бы пойти, повернув на сто восемьдесят градусов, аккурат назад, но Иван Несторович не мог знать, откуда он пришел. Следы его все равно никаких результатов не дадут – натоптал добро в радиусе нескольких саженей, не разберешь, лишь еще больше заплутаешь, да и неизвестно, может, вход уже завален, а дома на улице Медников теперь и в помине нет.

Посидел немного, повздыхал и устремился вперед, прямо в пасть непролазной тьме. Решил двигаться без света, на ощупь, в надежде, что так свет снаружи обнаружится быстрее, да и керосин бы поэкономить следовало.

Не прошло и нескольких минут, как ухнул в какую-то яму и разбил лампу.

Хорошо, что хоть сам цел остался, только лодыжку подвернул да набил на лбу шишку. При тщательном прощупывании ямы, размером аршин на сажень, с ровными боками Иноземцев осознал неприятное ее сходство с могилой и поспешил вылезти. За шиворот тотчас просочился страх, а в мысли – воспоминания, как его однажды живьем чуть не закопали. И тем паче эти воспоминания были свежи, что какие-то несколько часов назад он во всех красках поведал их высшему свету Парижа.

Судорожно зажег свечку, посветил вокруг себя: верно – могила, на дне которой белела пара-тройка костей и наполовину изъеденный червями череп, а среди останков поблескивали стекла разбитой лампы доктора. Подавив тотчас прорвавшийся от желудка к горлу приступ тошноты, Иноземцев инстинктивно отполз от края и еще минут десять сидел, прижавших спиной к стене, отстукивая нервную дрожь.

Теперь двигаться во тьме было необходимостью.

«Ничего страшного нет, – говорил он себе, – это всего лишь каменоломни».

Огромная редкость повстречать могилу прямо посреди туннеля, по которому, скорее всего, передвигались груженные камнями телеги. И, скорее всего, он больше не повстречает ничего подобного. Верно, похоронен здесь один из множества работников.

Иноземцев зажигал спичку, взглядом фотографировал местность в радиусе на сколько света хватало – ни могил, ни надгробий, ни скелетов, слава богам – и смело шел вперед саженей десять. Потом опять зажигал спичку, шел. И так пока коробок заметно не опустел, а меж тем конца и края не было этим проклятым катакомбам. Хуже всего то, что если раньше коридоры были ровненькие, после падения в яму окрестности сильно видоизменились. Опять появились арки, своды, сменяющиеся простыми глыбами, подпирающими потолок. Бывало, он забредал в какие-то узкие и низенькие тупички, приходилось возвращаться, выползать из них. Порой тупички выводили в просторные залы, которые снова приводили к узким отверстиям, и приходилось ползти на четвереньках, гадая, что дальше – обвал, тупик, вилка али, может, свет божий.

Воздуха было все меньше, пахло сыростью и гнилой рыбой, а порой так невыносимо, что Иноземцеву казалось – кто-то напустил фосфористого водорода. Так пахло на болотах и в склепах, старых и долгое время не проветриваемых. Доктор гнал мысли о подобном и двигался дальше.

Наконец вдали замерцало, показалось голубоватое мерцание. Довольно странный отсвет, совершенно не похожий на дневной свет. Или это уже мерещится от усталости, ведь приличное расстояние Иноземцев покрыл, глотка бы воды, не говоря уже, что желудок начинало сводить от голода. Когда там солнышко-то встанет? Верные «Dent London» показывали без четверти полдень.

Из последних сил Иван Несторович дополз до выхода, ноги ступили на пол просторной залы, и он наконец смог распрямиться во весь рост. В очередной раз чиркнув спичкой, осветил просторный зал с узорчатыми стенами – хоть какое-никакое следствие человеческого присутствия. Присмотрелся он и отшатнулся, едва сдержав крик. Узор на стене состоял из ровно уложенных берцовых и лучевых костей, а между ними более редкий ряд черепов.

Пламя обожгло пальцы и померкло. Иноземцев продолжал стоять, впав в ступор, не зная, что и думать. Потом снова зажег спичку, осторожно придвинулся к стене, прикоснулся к ней. Кости были настоящими, с налетом времени, пыли и трухи. Спичка потухла. И только теперь Иноземцев заметил, что голубоватое свечение исходило прямо от стен. Это был фосфор, а точнее – тот самый фосфоритовый водород, от которого уже ломило виски. С тяжестью на сердце, стоя на ватных ногах и с подрагивающими мелкой дрожью руками, Иноземцев констатировал, что находится, увы, посреди самого настоящего кладбища. Посреди того самого кладбища, о котором говорила Ульяна, – огромной братской могилы, насчитывающей семь или восемь сотен лет…

– Вот ведь гадюка! – проронил Иноземцев и обессиленный опустился на пол. – Специально заманила меня, чтобы я ее тайну в могилу унес. Она тогда явилась и сказками потчевала про погост и колдуна, дабы я, любопытством распаленный, тотчас же сюда отправился и сгинул бы, к чертовой бабушке. Думала, я сразу после ее ухода пожелаю взглянуть на подвал, но не рассчитала… А все равно в выигрыше осталась. Помереть здесь – больше ничего и не остается…

Вдруг где-то вдали раздалось сопящее фырчанье. Иван Несторович замолчал, прислушался. Показалось? Опять обвалы?

Зажег спичку, начал осматриваться. Но руки тряслись, глаза, привыкшие ко тьме, во свету предметы различали плохо, слезились. Иноземцев успел лишь в очередной раз насладиться зрелищем аккуратно выложенных в рядок костей, сердце сжалось от обиды, и он отбросил потухшую спичку. Как пить хотелось, в горле пересохло, устал – сил нет идти дальше. Даже страх унялся – до того злость взяла доктора на проказницу Елену Премудрую, Ариадну, чтоб ей пусто было.

Делать нечего, откинулся на спину, лег, руки на груди сложил и глаза закрыл. Все! Смертушку принять – и концы в воду. Полежал с минуту, один глаз приоткрыл, покосился на стену, та недобро роняла синеватую тень. Костям уже столько лет, что поросли они таким обилием микроорганизмов…

«Эх, если бы была с собой чашка Петри, взял бы образец. Но какой толк? Все равно здесь сгнить, сожрут меня эти самые микроорганизмы, одна биолюминесценция останется».

Тут опять засопел кто-то вдалеке. Будто от быстрого бега. А звук, отражаемый от стен, пола, потолка, будто со всех сторон доносился, не определить верного направления.

Иноземцев вновь подскочил как ужаленный. Крысы? Скорпионы? Пауки? Нежить!

– Ульяна, – яростно прокричал он, впившись пальцами в воротник, который вдруг стал невыносимо теснить глотку. Неужто это она идет по следу? Сейчас устроит светопреставление. Ой, главное, не потерять самообладание, рассудок. – Ульяна!

В эту самую минуту фырчанье сменилось глуховатым шарканьем по полу, следом лаем, и на него набросилось нечто лохматое, повалив на пол обратно. Лицо обожгло от прикосновения мокрого шершавого языка.

– О господи боже, Грифончик, Грифонушка.

Иноземцев сжал пса в объятиях, да так сильно, что тот заскулил от боли.

– Нашел меня, глупая собака, нашел? Как, боже ж ты мой?

Тотчас же в голову пришла спасительная мысль: собака за ним примчалась, значит, и назад дорогу найдет. Но во тьме горели два глупых глаза, мокрый язык то и дело норовил попасть в лицо, хвост метался, точно обезумевший маятник. Да и вправду, как ему сказать: «Беги назад»? Он свое дело сделал, хозяина нашел, а теперь? Теперь ему хоть трава не расти.

За одной спасительной мыслью, разбившейся вдребезги, появилась другая.

Иван Несторович победоносно достал записку Ульяны, сунул под нос грифону.

– Узнаешь негодницу? Это все она, проклятая, все она, Ариадна, сюда меня завела. Ищи ее! Понял? Ищи Ульянку.

Пес, казалось, тотчас же уяснил поставленную задачу и с готовностью дернулся в сторону, но Иван Несторович успел его поймать.

– Нет, погоди, так ты убежишь, а я за тобой не поспею.

Он снял пиджак, отпорол от сорочки рукав, разорвал его на полоски, те в свою очередь связал вместе, сотворив таким образом ошейник и поводок.

Если девушка бродила по подвалам да записку оставила, значит, все-таки как-то в него вошла извне. Ну а ежели супротив сигнализации из лаборатории влезла, так хоть путь назад найдем, и то хорошо. Воодушевленный появлением своего единственного друга в момент, когда готов был с жизнью расстаться, Иноземцев, окромя спасения своего, стал подумывать об изучении здешней микрофлоры, не возвращаться же в самом деле в столь страшные места, а материал прелюбопытнейший. Одернул пса и соскреб со стен налет для будущих научных изысканий, аккуратно уложил в полотно, что осталось от рукава сорочки. И со спокойной душой отдался во власть поводка. Уж Грифон его теперь выведет.

Но найти след Ульяны в необъятных парижских подземельях и для собаки оказалось задачей не столь простой. Иван Несторович уже стал с опаской полагать, что истоптал весь город до самых окраин. И как-то даже сник, когда после еще нескольких часов бесцельных скитаний по залам с костями понял, что грифон его бессилен. Бедолага сначала несся как оголтелый, то нос к полу, то по ветру, то вновь опускал морду, то вновь поднимал, то принимался кружить, то приседал. Приходилось останавливаться, тыкать ему в морду запиской, после чего он оживал и бросался вперед. В потемках идти за собакой было еще страшнее, пару раз четвероногое ныряло в небольшие низкие отверстия, и Иван Несторович, не зная, что следует пригнуться, безжалостно врезался в стену, а порой проваливался в ямы или в места, где коридорчик внезапно опускался уровнем ниже на метр-другой.

В очередной раз остановившись и чиркнув спичкой, он глянул на часы. Семь. Семь чего, утра? Вечера? Надо было обзавестись часами с морской 24-часовой индикацией…

– Все-все, остановись, – прохрипел он осипшим голосом – в горле страшно пересохло. От пыли кружилась голова, начинал подступать кашель.

Привязав поводок к запястью, Иван Несторович повалился на пол и тотчас уснул. Но не прошло и пару, казалось, мгновений, как в ухо ему принялся дышать его питомец.

– Отстань… – отмахнулся Иноземцев. – Уйди…

Но тот опять носом в лицо.

Иван Несторович с трудом поднялся, сел. Зажег спичку, посветил – как будто опасности вокруг нет, но пес стал отчаянно рваться куда-то, и доктору ничего не оставалось, как последовать за своим поводырем, напоследок щелкнув крышечкой часов. Сколько? Шесть?

Мгновенно придя в себя, он еще раз посмотрел на стрелки – те застыли ровнехонькой, вертикальной стойкой. Засыпал, было семь, проснулся – шесть? Что за чудеса с его хронометром?

Продолжая недоумевать, поплелся за грифоном, на ходу соображая, в бреду ли он время засекал, али проспал одиннадцать часов. Он не спал так долго уже года три! Почти полдня… Или, может, время обратилось вспять, и если вдруг случится выбраться наружу, то встретит его на улице XIV век…

Нет, нет…

Прошло еще несколько часов, Иван Несторович стал подумывать, что напрасно теряет время и силы. Телом овладела такая непреодолимая усталость, что он уже и ползти не мог. Веки сами собой смыкались.

Тут случилось долгожданное – очертания стен и пола стали едва заметны в неясном, приглушенном свете, совершенно не похожем на фосфоритовое свечение гигантских братских могил. С потолка сочился слабый лучик, но разглядеть, откуда, было невозможно – узенькая щель, точно оставшаяся после землетрясения, виднелась под низким сводом туннеля. И все.

Иван Несторович попробовал разглядеть ее, попробовал прислушаться, не раздастся ли оттуда звук голосов или проезжающего экипажа. Нет. Одна отрада – как будто повеяло свежестью. Он даже замер на мгновение, прикрыв глаза, просто жадно вдыхал, пока грифон не задергал поводком руку.

– Что ж ты шустрый такой, – проворчал Иноземцев, сполз на пол и откинулся затылком на камни. – Что ты меня кругами водишь? Не могу больше…

«Нет, можешь! – запротестовал разум. – Свет близок, значит, не столь глубоко…»

В подтверждение протеста пес запрыгал и разразился отчаянным лаем. То ли близкое и возможное, тем не менее избавление почуял, то ли…

Стал он рваться так отчаянно, что пришлось Иноземцеву заставить себя встать и пойти. Негоже так в пяти шагах от спасения руки опускать. Интуиция вдруг забарабанила по вискам – сейчас-сейчас, вот еще чуток, давай, я здесь, твоя свобода.

Прошли еще несколько коридоров, пес то вправо сворачивал, то влево, будто знал, куда нестись. Иван Несторович, безучастно стукаясь плечами об углы, спотыкаясь о ступени, вдруг потянувшие его наверх, уже не замечая ничего – ни куда шел, ни зачем, ни боли, ни жажды, полностью отдавшись на волю поводка, сотворенного из собственного рукава, едва поспевал ногами и руками переступать. И тут перед очередным узеньким лазом, куда грифон опрометью метнулся, доктор услышал человеческие голоса, отдаленные, будто замогильные, целый гам. Верно мертвый город. Ожившие мертвецы. Или люди? Рынок Ле-Аль!

Люди! Живые!

Никогда прежде он не был так им рад.

Занеся колено в лаз, который над линией пола отстоял аршина на три, он вдруг нащупал клочок бумаги, такой же плотной, как и записка от Ульяны, найденная на ступенях входа в подвал. Невольно Иван Несторович дернул грифона назад, тот, взвизгнув, тотчас оказался возле него. Трясущимися руками зажег последнюю спичку и развернул найденный лист.

«Верить мне опасно, а не верить – смертельно опасно. Ариадна».

Нет, Иноземцев не разозлился. Бездумно сунул записку в карман брюк, отвязал поводок, пес моментально сиганул в глубь лаза, а сам пополз вслед за ним. В конце пути наткнулся на кирпичную кладку. Из последних сил навалился плечом, та тотчас, уж как-то даже чересчур легко, поддалась, и Иноземцев вместе с кирпичами, пылью и взвизгнувшим грифоном вывалился в помещение, сплошь уставленное ящиками.

Придя в себя, он смог разглядеть, что кирпичи не были скреплены раствором, просто аккуратно выложены, а отверстие в лаз – старательно укрыто какой-то старой тряпкой, прибитой к стене. В эту минуту где-то в дальнем углу скрипнула дверь, голоса стали громче, дневной свет белым шлейфом накрыл потолок. Под шумный лай своего спасителя, не помня себя, он поднялся и, как пьяный, пошел на свет, спотыкаясь о корзины с картошкой и яблоками, о мешки, тележки, добрался до прямоугольника горящего божественным светом – дверного проема и шагнул наружу, сбив с ног какую-то торговку. Та с криками отскочила.

Не успел он ступить на свет божий, как тотчас был окружен толпой. Кто-то попытался схватить за шиворот, приняв, видимо, за бродягу, решившего отдохнуть на ящиках склада, но то ли пес весь черный, грязный, в паутине напугал толпу лаем, то ли признали в Иноземцеве по одежде под слоем пыли добропорядочного горожанина, попавшего в беду, али еще почему-то, но отпустили быстро. Он упал на колени, а потом ощутил на губах холодное прикосновение фляжки с портвейном, которую тотчас же отверг.

– Воды, пожалуйста. Воды! – не попросил он, а гневно выкрикнул.

Вроде и спасен был, радуйся, но внутри все клокотало, зудело. Свет резал глаза, очки он, конечно же, потерял. Вокруг мелькали размытые лица, тени, что-то кричали, спрашивали.

– Под рынком что… находится? – спросил Иван Несторович, осушив несколько чашек прохладной воды, поданной им оказавшимся поблизости водоносом.

– Так вы в оссуариях были? – посыпались изумленные вопросы. – Под землей?

Он судорожно потянул за цепочку на жилете, глянул на циферблат – ровно половина седьмого, судя по солнцу, клонившемуся к макушке башни, – вечера. Пробыл там почти двое суток.

И рассказали добродушные торговцы и прохожие, которых случай занес в эту минуту на участок рынка у складов, что сто лет с лишком назад располагалось здесь старинное кладбище под названием «Кладбище Невинноубиенных Младенцев», и которому было ни много ни мало тысяча лет. До того оно переполнилось, что в один прекрасный день провалилось под землю, утянув за собой пару окрестных улиц с домами. Тогда власти приняли решение расчистить завал, а останки обработать специальным раствором и уложить аккуратненько в нишах стен старой каменоломни. Столько этих останков было, что на многие километры под Парижем стены, вымощенные костями и черепами, тянутся, а кто попадет туда, дороги назад не сыщет.

А того, кто сыскал, того, кто смог подняться со дна царства смерти, всем рынком проводили до фиакра. Целая толпа мальчишек бежала потом вслед за экипажем и кричала что-то вроде: «Господин с черным грифоном! Господин с черным грифоном, побывавший в аду! Польский колдун восстал из царства тьмы! Берегись его!»

Улица Медников была необычайно оживлена, толпа окружала его дом, на крыльце стоял полицейский.

Появление доктора перепачканного, в пыли и паутине, без пиджака, с оторванным рукавом и лицом, как у трубочиста, и в ссадинах вызвало всеобщее ликование. Такой переполох из-за него одного? Поди, тоже сейчас кричать начнут в страхе и польским колдуном величать. Иноземцев соскочил со ступеньки фиакра и, низко опустив голову, проскочил в дверь, секунду назад через порог сиганул грифон.

Завалившись в собственную белоснежную, всегда сияющую чистотой и оттого насквозь пропахшую дезинфицирующими растворами, лабораторию в этаком виде, доктор мог думать лишь о ванне и о пациентах, которые, видимо, ждут его со вчерашнего вечера. Он уже сделал шаг по направлению к туалетной комнате, как неожиданно наткнулся на Илью Ильича. Невзирая на почтенный возраст, тот слетел вниз по лестнице и с перепуганным бледным лицом кинулся навстречу доктору.

– Где вы, господи боже, были? – выдохнул он, сторонясь перепачканной, но обрадованной собаки, тотчас оставившей на его клетчатых брюках серые пятна от лап. – Что у вас за вид? Больные штурмуют вашу лабораторию, соседи волнуются. Уж не передать, как мы все напуганы. Пропали! Будто в воду канули. Полиция! Полиция прочесывает все улицы Парижа, перевернула здесь все вверх дном, обшарила Институт. Один бог знает, что такое происходит.

Иноземцев дошел до лестницы, оперся о перила и с усталым вздохом опустился на ступеньку.

– Вы не поверите, Илья Ильич, – вздохнул Иван Несторович. – Какой же я неудачник…

– Объясните толком, объясните, богом заклинаю. Вы на волосок от ужасного обвинения!

– Какого обвинения? В чем? Вы сами тоже хороши, Илья Ильич, могли бы и предупредить, что под домом подвалы со стенами сплошь из мощей.

– Вы были в подвале? – ошарашенно воззрился биолог.

– Да, я был в подвале! Вдоль и поперек его исходил, чуть не помер, насилу выход нашел, через рынок вылез. – Иноземцев, кряхтя, сделал пол-оборота и бросил взгляд на крышку люка. – Мне отсюда не видать… Очки, видите ли, там и оставил. Подвал закрыт? Кто его закрыл? Я оставил его открытым… А-а, видно, пес спрыгнул вниз и каким-то образом задел…

Он недоговорил, дверь отворилась, и вошел молодой человек – круглолицый, упитанный и неповоротливый, в рединготе, пуговицы которого вот-вот готовы были дать залп, со светлыми барашками волос, обрамлявшими гладкое розовощекое лицо, но такое перепуганное и озабоченное, что Иван Несторович невольно поднялся, ощутив вдруг подспудный страх. Молодой человек поклонился, вдруг смутился, опустил голову, позабыв представиться.

– Эмиль Гершин, адвокат из конторы «Гру и Маньян», – поспешил представить его Мечников.

– Эмиль Герши́, – поправил адвокат, все еще продолжая смущаться и отчаянно краснеть.

– О, – воскликнул биолог и затараторил по-русски, – я полагал, что вы из Гершиных. Знавал я одного Гершина.

Розовощекий адвокат сделал несчастное лицо.

– Простите, я ни слова не понимаю.

– Так вы не… Прошу простить, комиссар был здесь, он сказал, что вы возьметесь за это дело!

– Я очень сожалею! Я совершенно не говорю по-русски, но месье Маньян… Он был уверен в обратном. Месье Маньян, мой начальник, вероятно, полагал, что если один из подозреваемых – русский, то мое участие в нем принесет больше пользы делу. Но за дело я, конечно же, возьмусь.

Иноземцев в ужасе слушал сбивчивую речь адвоката. А следом перевел недоуменный взгляд на Мечникова.

Тот стал объяснять:

– Господин Гершин… то есть Герши́ ждет вас со вчерашнего вечера. Впрочем, как и один из инспекторов комиссара Ташро с полицейским, который дежурит на крыльце… – Он опасливо выглянул в окно, – и который уже, как я погляжу, отправился доложить, что вы нашлись. Месье Герши хочет задать вам несколько вопросов касательно вашего ученика Ромэна Виктора Лессепса, которого убили позавчера утром.

– Убили? – не расслышал Иноземцев, совершенно сбитый с толку. – Ромэна убили? Когда? Кто?

– Да. Произошло несчастье. После званого ужина, который был дан в честь его невесты, помощницы и родственницы месье Гюстава Эйфеля и на котором, как оказалось, были и вы, Ромэн Лессепс отправился на какую-то тайную встречу. Знаете, молодежь нынче любит поиграть в анархистов и социалистов, организуют сходки по разным темным углам. Да вы, верно, знали обо всем этом! В общем, в очередной раз собрались друзья юного Лессепса в доме на улице Риволи для демонстрации взрывного механизма, между ними произошла потасовка, бомба каким-то неведомым образом сдетонировала, все успели выбежать на улицу, а юноша – нет.

Иноземцев обмер, вновь опустившись на ступеньку.

– Так вот оно что было… – выдохнул Иноземцев, вспомнив взрыв, который он принял за обвалы и благодаря которому умудрился заблудиться. И в этом повинен глупый-глупый Ромэн. Эх, мальчишка, упрямый. – Неужто все же он это сделал… Недоглядел, ах, недоглядел…

– Но это, увы, не последняя из плохих новостей на сегодня. Ваше внезапное исчезновение несколько запутало следствие, если не сказать, едва не увело в другую степь. А я уж подумал – все, пропал наш Иван Несторович и в буквальном, и не в буквальном смысле. Однако обстоятельства сложились таким образом, что обвинения в убийстве пали на мадемуазель Боникхаузен, которую застали в руинах дома, сжимающую в объятиях обуглившееся тело жениха. Она не в себе, не помнит, как оказалась на Риволи, ибо упала и ударилась головой. А вот товарищи погибшего, напротив, помнят все прекрасно и рассказали, как та явилась незадолго до происшествия и именно что грозилась все разнести в пух и прах. Более того, в ее руках был нож, и она угрожала им месье Лессепсу-младшему. При осмотре тела и вскрытии обнаружили три ножевых ранения в живот. Увы, полученных до того, как огонь сделал свое дело.

– Не могу в это поверить… И что же теперь с ней будет? – проронил Иван Несторович едва слышно.

– Ничего хорошего. Пока мадемуазель Боникхаузен содержат в одной из камер здания Префектуры Полиции. Вам же придется очень подробно поведать, где вы провели эти два дня, и желательно, чтобы имелся свидетель для алиби.

Иноземцев перевел недоуменный взгляд с Мечникова на тяжело дышавшего с высунутым языком грифона – возможно, единственного свидетеля его алиби.

Снова жалобно скрипнула дверь. Вошел еще один незнакомец в плаще неопределенного цвета и с папкой под мышкой, нахмуренный, с сединой в волосах.

– Инспектор Ренье, – коротко представился он хриплым прокуренным голосом. – Месье Лессепс рассказывал о вашей миссии, но тем не менее нам пришлось произвести у вас обыск. Вот ордер, – инспектор вынул из папки листок. – Приносим свои извинения. Комиссар Ташро будет ждать вашего визита завтра в участке.

Глава V. И вновь детектив поневоле

Несмотря на замешательство, на усталость и даже некоторое бессилие после проведенных двух дней в подземелье, Иноземцев самообладания не потерял. Он принес Илье Ильичу извинения за беспокойство, уверил, что не имеет никакого отношения к взрыву, убившему юного Лессепса, потом обернулся к адвокату Герши и попросил его подождать четверть часа, чтобы умыться и переодеться. Отвечал на его вопросы Иван Несторович в перерыве между приемами, пока готовил инструменты и проводил дезинфекцию. Пациентов, что собрались под дверьми его лаборатории, следовало как можно скорее отпустить.

Когда Иван Несторович и адвокат Герши остались одни, можно было поговорить спокойно и озвучить те версии, что уже успели родиться в мыслях.

У Иноземцева их было две. Либо неугомонный Ромэн тайком все-таки занимался взрывчатыми веществами, а в тот день, быть может, решил продемонстрировать плоды своих трудов, либо Ульяна Владимировна опять затеяла авантюру. Одно из двух.

Но одержимость Лессепса бомбами и связь его с анархическими кружками в последнее время ослабли, он был влюблен и больше думал о мадемуазель Боникхаузен, чем о химии. Даже его разговоры, всегда сдобренные лозунгами свободы, равенства, свержения власти чиновников, осуждениями его класса в чрезмерной пресыщенности довольствами жизни, в то время как рабочие слои вынуждены прозябать в нищете, приуменьшились, приутихли, он перестал цитировать Гюго и Золя. Но Иноземцев не придавал никогда особого внимания его болтовне, более того, слушал довольно редко. Так что утверждать, что парень втайне не вынашивал каких-нибудь террористических идей, было нельзя. Как и существование того факта, что Ульяна наконец сама попала в собственные силки, связалась с бомбистами, привлекла к их деятельности и жениха, а потом оказалась жертвой обстоятельств. Эта удивительная девушка несколько лет дурачила лучших петербургских следственных чиновников, смогла играючи подменить тяжелый мешок с алмазами на простые булыжники прямо под носом Иноземцева и под носом Делина[17], угнала воздушный шар, применив гипноз, заставила одного из уважаемых людей Парижа поверить, что она его племянница, другого – что его невестка. И теперь Ульяна в тюрьме? Да она через час после ареста могла подозвать своего тюремщика и произнести одну-единственную фразу навроде: «А хотите фокус?» – и исчезнуть. Но этого не произошло, более того, вот рядом сидит адвокат из уважаемой конторы, нанятый месье Эйфелем для спасения любимицы, и утверждает, что девушка ничего не помнит, все факты и подозрения указывают на ее вину, и ничего поделать с этим нельзя.

Действия и слова характеризуют любую другую девицу, но не Ульяну Владимировну. Верить в произошедшее Иноземцев отказывался.

Еще раз выслушав рассказ адвоката, он едва не выдал свое истинное знакомство с мадемуазель, воскликнув, что совершенно не похоже на эту девушку изображать идиотку. Но сдержался на полуслове. Никто не должен был знать ни о знакомстве Ивана Несторовича с нею, ни заметить и его волнения. Чрезмерную тревогу придется тщательно гримировать.

– Видите ли, – сконфуженно поправил себя Иноземцев, – при знакомстве она показалась мне довольно смелой и дерзкой барышней. Шутка ли, жить в трехстах метрах над уровнем земли… То есть я не могу ни о чем судить, пока не выслушаю ее сам…

Эмиль Герши вздохнул, поднялся.

– Мадемуазель убита горем, упорно продолжает молчать. От помощи сразу отказалась. Месье Эйфелю пришлось ее уговаривать дать согласие на мое участие в деле. Понятное дело, такая драма! Я был бы несказанно признателен, если бы вы, как врач, попробовали бы оценить ее состояние, а быть может, и разговорить ее. Как-никак вы были близко знакомы с человеком, которого она любила…

– Сейчас уже поздно, – ответил Иван Несторович. – Вряд ли нам разрешат повидать арестантку. Приходите ко мне завтра… после десяти утра. До того у меня три очень важных пациента, и к одному придется съездить на дом. После десяти часов я в вашем распоряжении. В Институте меня искать не будут – месье Мечников прекрасно знает, что теперь придется подолгу торчать на набережной Ювелиров.

На том и порешили.

На следующий день без четверти одиннадцать Иноземцев шагал по темным, освещенным светом газовых рожков, коридорам здания Префектуры полиции, отстроенного лет десять назад на месте птичьего рынка набережной Ювелиров. За доктором, пыхтя и причитая, поспешно семенил, будто колобок из сказки, Эмиль Герши. Протиснувшись сквозь невообразимую сутолоку, они оказались в кабинете комиссара Луи Ташро – небольшое помещение с выбеленными и уже посеревшими стенами, большим окном и несколькими столами, за которыми трудились работники полиции – может, инспектора, может, агенты. Но все подняли головы, печатные машинки тотчас умолкли, когда дверь распахнулась.

– О, месье Иноземцев, – вставая из-за своего стола, развел руки в приветственном шутливо-радостном жесте полицейский чиновник – лысоватый, немолодой, с гладко выбритым лицом и в мундире с засаленными рукавами. Иноземцев был знаком с месье Ташро – посещал Префектуру по приезде, а месье Ташро в свою очередь знал Ивана Несторовича и даже каким-то образом ведал и о его несостоявшихся опытах – Сюрте Насиональ славилась своим небывалым нюхом еще со времен великого Фуше. – А я уже собирался идти на улицу Медников, почтить наконец визитом такую знаменитость.

Иноземцев склонил голову в ответном поклоне, но не смог не нахмуриться на чрезмерную насмешливость его тона и на это саркастическое «знаменитость».

– Столько вопросов возникло по поводу вашего внезапного исчезновения, – продолжал комиссар, засунув руки в карманы брюк и принявшись разглядывать русского доктора пристальным взглядом с прищуром, какие обычно позволяют себе все ищейки. И вид этот, напыщенный, деловитый, тотчас же напомнил Ивану Несторовичу Делина. Вот точно так же свысока, оценивающе тот вечно поглядывал на всех. Тотчас же ощутив глубокую неприязнь к этому человеку, Иноземцев стиснул зубы и ответил взглядом почти враждебным:

– Я для того и здесь. Но времени много не имею.

– Знаю-знаю, – пропел Ташро. – Все знаю. Не стали вас вчера беспокоить, достанет с вас и обыска. Надеюсь, инспектор Ренье принес свои извинения? Да и допрашивать особой надобности благодаря нашей хваленой и вездесущей парижской прессе нет. Вот полюбуйтесь, – он выкопал среди беспорядка бумаг, справок, папок и газет на своем столе издание «Пти Рю Паризьен» и небрежно бросил его перед Иноземцевым. Тот скользнул коротким равнодушным взглядом по желтоватым страницам. На пол-листа красовалась искусно отрисованная картинка, представляющая молодого человека в разорванной одежде на фоне овощных лавок, потерянно бредущего по рынку в сопровождении черной лохматой собачки, толпа вокруг была изображена в аллегорическом, карикатурном смятении, а все это обрамлено ажурной рамкой в виде черепов и костей – видимо, намек на подземное кладбище, откуда сей молодой человек и выполз. И заголовок «Господин с черным грифоном» с подзаголовком «путешествующий по адовой бездне Парижа».

– Это еще не все. Вот очень уважающее себя издательство «Фигаро», – комиссар положил поверх «Пти Рю» газету с кричащим заголовком на первой полосе: «Русский доктор открыл свою тайну».

Иноземцев побледнел и даже кулаки сжал, но читать не бросился, выстоял. Наверняка там какая-нибудь небывальщина, совершенно несоответствующая истине. И с чего вдруг он так радовался тогда? Что за мелочная жажда возмездия? Что за мальчишество? Одна мимолетная слабость – и позор на всю жизнь. Как это было в его манере, эх.

Заметив промелькнувшее отчаяние на лице гостя, французский полицейский сахарно улыбнулся и накрыл «Фигаро» вчерашним выпуском «Ле Галуа». Это издательство тоже спешило поведать Парижу животрепещущую историю «владельца белой лаборатории на улице Медников, рассказанную на приеме у Лессепсов».

Весь этот спектакль происходил на глазах нескольких инспекторов и секретарей, столы которых находились в этой же комнате. Три или четыре человека, робкий адвокат с опущенной головой и ярко-алыми щеками и сам комиссар, испытывающий торжество перед эмигрантом, – все взирали на Иноземцева с явным сочувствием.

Иван же Несторович стоял и молчал. На мгновение он закрыл глаза – очень не хотелось, чтобы происки газетчиков, которые давно за ним охотились, и напыщенность полицейских агентов, хорошо ему известная, пошатнули его стойкость. А стойкость эту, если учесть недавнее приключение в подвале, смерть ученика и арест Ульяны, сохранить было, ох, как не просто, но вместе с тем необходимо. Чуть дашь слабину, и все – понесет, начнет трясти, швырять, бросать. Не дай боже, полезет в петлю или за пистолетом потянется.

– Это хорошо, – процедил он. – Я потом, если позволите, прочту.

– О, разумеется, конечно, – отозвался комиссар, складывая газеты стопкой в углу стола. – Можете и мои забрать.

– О смерти Ромэна Виктора Лессепса ничего не написали? Я полагаю, сейчас эта тема важнее?

Заметив, что доктор и без того на грани, вот-вот разразится негодованием и едва сдерживается, комиссар принялся извиняться.

– Ради всех святых, не обижайтесь на нас, – воскликнул он. – Всем отделом мы в полнейшем недоумении. Самая таинственная личность ученого мира, о которой никто и ничего ни сном ни духом… да третий день во всех газетах на первых страницах. Сами понимаете, этот светский раут, на котором вы вдруг принимаетесь исповедоваться, потом ваше исчезновение, взрыв, произведенный мальчишкой, что ходил к вам на частные уроки. Уроки химии, между прочим. Невероятно! Какая муха вас укусила?

«Лучше бы вам ее не знать, эту муху», – пронеслось в голове Иноземцева. Тем не менее он продолжал стоять, с ненавистью глядя на комиссара.

– Ладно, будет мне, – поднял руки Ташро. – Не мое это дело. Обыск показал, что вы невинны как младенец, ни чертежей, ни образцов, да и Лессепс за вас заступался. Что поделать, стечение обстоятельств. Прошу простить. Давайте быстренько все ваши приключения запротоколируем, а потом с мадемуазель Боникхаузен свидание устроим. Месье Герши мне уже все рассказал. Это очень хорошо, что вы следствию решили помочь. А то знаете, не каждый раз встретишь столь молодых, привлекательных барышень, случайностью в такую историю втянутых, да еще и по молодости, неопытности от всех шансов на спасение отказывающихся. Сердце разрывается при одном только взгляде на бедняжку.

Иноземцев не стал впадать в подробности его знакомства с катакомбами Парижа, лишь указал на вход, что был в подвале его лаборатории, и на выход, кой аккурат недалеко от фонтана на овощном рынке располагался. И добавил – не удержался, – что неплохо бы подземные коридоры раз в сутки полицией патрулировать, а то ведь не каждому в них забредшему может повезти выбраться.

Ульяну Владимировну ждали в комнате для допросов – маленькое серенькое помещение, на окнах частая сеть решетки, посреди стол и два стула друг против друга. Она появилась в сопровождении полицейского, в том же голубом атласном платье, но без перчаток и украшений, перепачканная, как трубочист, с внушительной ссадиной на виске, волосы спутаны, щеки бледные, взгляд истомленный, обреченный, потухший. Сделала несколько шагов, прихрамывая и, ни на кого не глядя, села. Голову держала низко опущенной, вперившись взглядом в сцепленные на коленях пальцы.

Иноземцев первые несколько минут стоял словно громом пораженный. Проводил ее глазами от двери к столу и продолжал стоять, позабыв, зачем он здесь. Сердце сжалось помимо воли. Что бы она ни натворила в прошлом, сейчас ей поистине худо. Следы борьбы на одежде и лице – что это? – сопротивление полиции или следствие каких-то таинственных происшествий в доме на улице Риволи? А бледность, бороздки от слез, припухшие веки – сыграть такое невозможно, уж Иноземцев насмотрелся на истинные, искренние слезы и слезы лживые, к которым так часто прибегают пациентки по поводу и без.

Испуг и ужас в глазах, чуть подрагивающие плечи, но Ульяна уже не плакала, на ресницах не блестела влага, то была нервная дрожь…

Нет, Иван Несторович, остановись, ты опять на грани ей поверить!

Иноземцев вздрогнул, мотнул головой, поднял глаза на адвоката, не отрывающего сочувствующего взгляда от узницы, потом посмотрел на комиссара. Тот сделал причудливое движение бровями. Иноземцев не понял. Ташро недовольно закатил глаза и снова состроил чудную гримасу, указал на себя, потом на адвоката, следом на дверь. Мол, мы с месье Герши выйдем, а вы приступайте к беседе.

Доктор незаметно кивнул, но тотчас им овладел приступ трусости. Пока господа тихо покидали комнату, Иван Несторович пытался усмирить бешеное биение сердца, раза четыре повторив про себя, какая эта девушка лгунья, как опасно с ней связываться и какие мистерии способна она срежиссировать.

Поглядев на только что захлопнувшуюся дверь, он вдруг осознал, что поговорить с Ульяной будет не столь легко – наверняка комната прослушивалась. Он оглядел стены, заметил небольшое отверстие для воздуховода, но оно было тщательно забито тряпками. Какой-то отвлекающий маневр.

Делать нечего. Приблизился к столу, сел напротив. И опять засмотрелся. Бедненькая, измученная, сердечко едва бьется…

– Пришли позлорадствовать? – тихим шепотом спросила она по-русски, а потом подняла тяжелый, заплаканный взгляд.

В горле Иноземцева аж перехватило. Но он тотчас взял себя в руки.

– Нет, как можно, Ульяна Владимировна, зная вас, – так же тихо ответил он, придвинул стул ближе и наклонился, чтобы, если уж и подслушивал кто, слов разобрать не смог. – Очень хорошо, что вы меня узнали. А то ходят легенды, что у вас амнезия.

– Чего вам?

– Где Ромэн Лессепс? – в лоб спросил Иван Несторович и впился в нее взглядом, пытаясь подловить малейшее изменение в лице. Но Ульяна маски не сменила, лишь вдруг глаза ее заблестели, и по щеке скользнула слеза.

«У-уу, актриса из «Камеди Франсез», вторая Сара Бернар. Не верю, не верю!»

– Где Ромэн Лессепс? – повторил Иноземцев, еще более твердо, даже с ноткой требовательности. – Он ведь не умер, так? Обычно, когда тело тонет, при этом безжалостно опухает, что и опознать его нет никакой возможности, или обгорает, так что остается едва ль не головешка, обычно это подлог. Что вы задумали, Ульяна?

Девушка продолжала молчать, глядя вниз.

– Отвечайте, иначе…

– Иначе что? – с глубоким усталым вздохом проронила она.

– Иначе я сам догадаюсь.

– Шли бы вы к черту. Я вас не трогала, и вы меня не трогайте.

– Вы явно что-то опять задумали, дорогая Ариадна. Думайте что угодно. Мне уже ничем не помочь.

– Бросьте ваши эти актерские штучки. Неужели вам все это в выгоду? Тюрьма, страдания?

– Уходите.

– Значит, в выгоду.

– Уходите, прошу вас. Порадовались моему унижению, вы отомщены. Прошу, теперь идите, не мучайте меня.

Иноземцев ушел. Ушел с твердым намерением докопаться до истины. Пусть сам бог решает – остаться ли ей в тюрьме или же обрести свободу. Но для этого надо было убедиться в смерти мальчишки. А в нее Иван Несторович не верил. Не поверил с самого начала. Завел простое обыкновение – не верить смерти с чьих-либо слов. Только ежели сам убедится, сделав – самолично – вскрытие.

Об этом он и попросил комиссара Ташро, едва только столкнулся с ним в коридоре. Но полицейский нахмурился, засопел и долго гипнотизировал мыски своих ботинок, прежде чем ответить:

– Не думаю, что у нас получится уговорить месье Шарля Лессепса и месье Фердинанда на очередное вскрытие. Сегодня вечером, в пять, состоятся похороны на кладбище Пер-Лашез.

– Но ведь они сами были бы рады убедиться, что, быть может, их дорогой отпрыск на самом деле жив.

– Позвольте спросить, откуда такая уверенность?

– Предчувствие.

– Месье Иноземцев, – промолвил комиссар с наигранной горечью и приобнял доктора за плечи. – Знаете, но в нашем деле принято доверять фактам, а не предчувствиям. Я понимаю, что это дурацкое исчезновение, которое является лишь случайным совпадением, нелепейшим, к тому же бросило тень на вашу врачебную карьеру и сделало вас негласным участником террористических организаций, и вы всеми силами пытаетесь исправить это, но… Но даже если я встану на вашу сторону, как эти ваши предположения, что парень жив, донести, к примеру, до префекта? Тело уже подвергли вскрытию, сие тщательно запротоколировано. Заключение дал уважаемый человек, отменный специалист, наш медицинский эксперт. Его подтвердил и полицейский врач, и личный врач Лессепсов. Более того, тело опознала сама подозреваемая.

«То-то и худо», – мысленно проговорил Иван Несторович. И лишь укоренился в своей убежденности, что сгорел позавчерашним утром не Ромэн Лессепс.

– У вас есть гипотезы с более весомыми доказательствами? Она вам что-то сказала? Почему вы вышли из комнаты допросов в таком волнении?

– В том-то и дело, что ничего не сказала. Так не бывает. Девушка хочет понести наказание за преступление, которого не совершала.

– А показания свидетелей и медицинское заключение говорят, что совершала.

– Но ведь здесь столько непонятного! Одно то, что она молчит, должно вызвать множество вопросов. Что вы предприняли, чтобы в этом разобраться? – спросил Иноземцев прямо. Он не хотел тратить время и смотреть, как очередной чиновник, занятый лишь бумажками и боящийся пойти против устава организации, пытается закрыть глаза на истину и принять картину происшествия такой, как она представлялась простому обывателю.

– Мы делаем все, что в наших силах, месье Иноземцев.

«О да, разумеется», – кивнул Иван Несторович, а вслух произнес:

– До свидания, месье Ташро.

Когда вместе с адвокатом они сели в фиакр, Иноземцев, до того молчаливый и насупленный, вдруг спросил:

– Где вы были, месье Герши, пока я беседовал с мадемуазель Боникхаузен?

– В коридоре. А что такое, месье Иноземцев?

– А комиссар Ташро?

– Он ушел.

– Из коридора была слышна наша беседа?

– Нет, абсолютно нет. Там хорошие стены и двери.

– Что ж, надеюсь, не такой же хорошей окажется система прослушки, которой, вероятно, воспользовался месье комиссар.

Адвокат пожал пухлыми плечами:

– Они имеют на то полное право. Это полиция!

Иноземцев скрипнул зубам и отвернулся. Черт возьми! Дважды черт возьми, потому как к аресту Ульяны добавилась и эта глупая несуразица с его исчезновением именно в момент, когда случилось такое несчастье! Комиссар прав, мало-помалу расползется нелепый слух, что он замешан в террористических происках. И действительно, его карьере может сильно достаться. Иноземцев не сразу осознал полноту хаоса, в которую был вовлечен. Как на него будут смотреть Лессепсы, месье Эйфель, месье Пастер? Его соотечественник Илья Ильич уже косится, и он не может не подозревать Иноземцева. Сам Иноземцев бы не поверил, случись с кем-либо подобное! Это ж надо – заблудиться в подвале!

Оставалось одно – выяснить, что произошло в тот вечер в доме на улице Риволи.

– Вы были на месте взрыва? – спросил он адвоката после долгой паузы.

– Пока нет. Вы – первый, с кого я начал.

– Почему? Ах да, понимаю… Вас тоже сбило с толку мое исчезновение. Но хоть показания свидетелей, заключение медицинского эксперта вы читали?

– Тоже пока нет, – смутился месье Герши. – Мне обещали выдать необходимые папки, но комиссар и его инспектора так заняты, что я пока ограничился коротким разговором с мадемуазель. Знаю о ситуации со слов месье Ташро и только.

Иноземцев покосился на робкого защитника Ульяны. Специально, что ли, такого выбрали, чтобы непременно засадить ее? Уж и не исключено. Где это видано, чтобы обманным манером, до которых Ульяна большая охотница, втесаться в высший круг. В масонскую ложу хотела попасть. Уж не думала ли она, что самая ловкая на свете. Кому-то явно пришелся не по душе ее союз с Ромэном.

– Тогда на улицу Риволи, – вздохнул он.

– О да, конечно же… Да, конечно, – встрепенулся адвокат.

Происшествие на одной из широченных уличных артерий в центре французской столицы, расположенной неподалеку от Лувра, вызвало большой переполох, в основном на северной ее стороне, где стоял длинный ряд старинных каменных домов с аркадами, в которых располагалось изобилие магазинов и лавок на первых этажах и богатых квартир – на вторых и третьих. К массе покупателей и гуляк, толпящихся здесь ежедневно, добавилась и добрая армия зевак. Поэтому Иноземцев и его спутник не сразу разглядели, что одно из зданий уныло глядело почерневшими окнами. Крыша его несколько покосилась, штукатурка обсыпалась, кругом валялись битые стекла и осколки кирпича с толстым слоем пепла. Саму улицу уже немного прибрали, а вот на тротуаре вокруг места происшествия решено было пока ничего не трогать. Для того чтобы наиболее отчаянные из любопытных не пытались проникнуть внутрь, на крыльце сидел молодой полицейский. Он сосредоточенно читал выпуск «Фигаро» и заметил подошедших только, когда те чуть тронули газетные листки, чтобы обратить на себя его внимание.

Адвокат представился, предъявил полномочия и попросил разрешения сделать осмотр дома. Но синемундирный вдруг вперился пристальным взором в Иноземцева, потом вскинул газету, взглянул на ее страницы. Брови жандарма поползли вверх, и он вновь недоуменно уставился на врача.

– Да, вы правы. Это я, – процедил Иван Несторович, догадавшись, что городовой, как назло, читал сейчас статью о приключениях русского доктора. – Вы пропустите?

– О месье… – начал представитель правопорядка, но запнулся и тотчас посторонился, снимая свою синюю фуражку с лакированным козырьком. – Да-да, разумеется.

Дом оказался давно заброшенным магазином, снятые вывески, почерневшие и разбросанные взрывом по углам, перевернутые ящики, коробки, пустые прилавки под слоем пепла говорили о том, что здесь когда-то торговали шляпками, платками, чулками и прочими женскими вещицами.

– Хозяин давно перебрался в Марсель. В доме обитал якобы его родственник по имени Леон Леже, – рассказывал месье Герши. – Назвался таковым, но личность пока устанавливается, потому как среди его вещей найден блокнот с записями рецептов горючих смесей и чертежами взрывательных механизмов, принадлежащий известному анархисту, профессору, преподававшему в одной из школ предместья Сен-Дени. Также установлено, что бомба была собрана именно по этим чертежам. К несчастью, негодяй оказался каким-то образом на пути наших любителей «поиграть в анархистов», как выразился ваш земляк. Собралось их тут четверо – вышеназванный Леже, двое студентов – Анри Жане и Франсуа Паризо и Ромэн Виктор Лессепс.

– Студенты Жане и Паризо – частые гости в Институте Пастера. Причем более прилежных и любознательных молодых людей я не встречал. Паризо бывает у месье Ру и очень заинтересован сибирской язвой, – ответил Иноземцев, осторожно ступая по осколкам и пристально разглядывая черные стены, остатки меблировки, витой лестницы, такой же, как и в его лаборатории.

– Дело в том, что юные господа, скорее всего, были втянуты в какой-то более серьезный заговор, – продолжал Герши. – Да только мадемуазель Боникхаузен все испортила проклятому Леже. Выследила жениха, ворвалась в дом, учинила в женской манере скандал, умоляя его не подвергать семью такой опасности. А потом достала нож. Началась драка. Опрокинули стол, уронили механизм, следом упал зажженный канделябр. Вспыхнул ковер. Все в страхе бросились вон, а девушка в отчаянии повернула назад, к лестнице, и скрылась за дверью под ней. Ромэн кинулся ее спасать. Что произошло между ними, где она скрылась, никто не знает. Однако картина налицо – полиция и пожарные обнаруживают ее под самой этой лестницей, рыдающей над совершенно почерневшим телом юноши. Ни волос, ни лица, конечности – обуглившиеся пеньки. Лишь по остаткам одежды, да по золотой ладанке, что он носил с детства, удалось его опознать.

– То есть это все? – скривился Иноземцев. – Одежда и ладанка?

– Не совсем, – смутился адвокат. – Рост, возраст… Смерть наступила не от ожогов, а по иной причине. Три ножевых ранения, полученных ранее, нежели наступил пожар, увы, говорят, что юноша был убит до того, как занялся огонь и раздался взрыв.

Иноземцев недоверчиво покачал головой.

– И вы полагаете, Уль… Элен Боникхаузен пырнула внука Лессепса ножом, а потом вернулась, чтобы оросить тело слезами?

А про себя добавил: «Так еще лучше. Достать просто труп, ударить по нему ножом, а потом подбросить его гораздо удобней, нежели достать труп, непременно погибший от ожоговых мук. Тут и особенности имеются тонкие. К примеру, опаленные органы дыхания, сожженная роговица. А вот узнать после того, как тело обуглилось, были нанесены они прижизненно али нет, тут уж нипочем не узнаешь».

Хотел было сказать об этом адвокату, да смолчал. Что он за человек, Иван Несторович не знал, потому не хотелось открывать всех замыслов. Какой-то он чудаковатый. К тому же пришлось бы тогда объяснять, какой Элен Боникхаузен была затейницей, а это лишнее.

– Вы правы, возвращение ее не вяжется ни в какие законы логики. Я не знаю, что и делать, – продолжал тот. – Все указывает на то, что моя подопечная убила в гневе своего возлюбленного. А вернулась, ибо раскаялась… А может… Может, он мучился от ожогов, а она милостиво решила покончить с его страданиями. При этом остается загадкой, как ей удалось не сгореть самой и отделаться лишь ссадиной на виске. Увы, говорить она не желает. А может, и вправду повредилась головой и не помнит, как все вышло. Так что мне остается лишь упорствовать в смягчении ее наказания, ведь благодаря девушке задержан опасный преступник, да и попробовать доказать, что месье Ромэна она зарезала из жалости…

– Очень может быть. Почитать бы заключение, – в задумчивости проронил Иван Несторович. – Но сначала повидаемся с Жане и Паризо. Сейчас как раз закончились занятия в Сорбонне, и они должны быть у Пастера. Если меня кто-нибудь подменил на лекциях, то нам повезло и мы их там застанем.

Магазин был бегло осмотрен. Взрыв произошел на первом этаже, в одной из задних комнат, снесло несколько перегородок, обвалился потолок. В центре, где сдетонировала бомба, уцелеть было невозможно, любого при такой мощи разорвало бы на куски. Иноземцев решил, что еще вернется поглядеть, нет ли потайных дверей и подвалов. Он был уверен, что таковые быть должны, хотя тот факт, что полиция ничего не нашла, настораживал.

Почему-то вновь сработала осторожность, про подвалы смолчал, бросив на растерянного адвоката недоверчивый взгляд. Тот оглядывал стены, комкая в руках изрядно помятый котелок. Иноземцев дал бы десять против одного, что у юноши это первое дело.

– Странно, что Ромэн просто сгорел, – сказал доктор. – Посмотрите, как раскурочило стены. Его нашли под лестницей. От лестницы почти ничего не осталось…

– Вероятно, он успел убежать вглубь.

– Стало быть, Уль… Элен Боникхаузен его откуда-то перенесла?

– Да, скорее всего, так. Но было бы гораздо легче, если бы она рассказала со своей стороны о происшествии.

Иноземцев усмехнулся.

– Поедемте на улицу Дюто. Хочу послушать господ студентов.

На лекциях его замещал Эмиль Ру. Иноземцев, открыв дверь в аудиторию и увидев молодого ученого за кафедрой, со страстью что-то объяснявшего, почувствовал ревнивый укол в сердце. Месье Ру не сразу обратил внимание на уже дважды постучавшего Ивана Несторовича, но, когда заметил, встревоженно спустился с кафедры и подбежал к двери.

Доктор наскоро поведал суть дела и попросил вызвать к нему в коридор сначала Жане, а потом Паризо по очереди.

Оба молодых человека с лицами сплошь в ссадинах, до смерти перепуганных, измотанных, уже успевших побывать и у Ташро, и на месте преступления, и в доме Лессепса, где их лично допрашивал отец погибшего, проявили, однако, верх усердия и терпения, давая показания и доктору Иноземцеву. Отчаяние на их лицах описать словами было нельзя. Вот история, которую они рассказали.

С недели три назад Ромэн поведал своим друзьям, что не может больше терять времени впустую у русского учителя и намерен искать кого-нибудь другого, кто помог бы ему начать заниматься более важными исследованиями, нежели просто чиркать по десять страниц в день на темы, совершенно ему неинтересные. Более того, он со вздохом сожаления, перерыв все записи его – то есть Ивана Несторовича, – понял, что тот не занимается ничем, хотя бы чуточку близким к пороху или изготовлениям взрывных устройств. Весь спектр его работы – пациенты да безобидные бактерии, патогенные клетки и микроорганизмы. И Ромэн свел знакомство с анархистом Леоном Леже, который знал одного очень толкового профессора из Сен-Дени, весьма ловко собирающего бомбы. Анархист за большие деньги обещал продать ему образец и чертежи, а позже и познакомить с самим профессором. В ночь после помолвки должна была состояться покупка. Дождались, когда пробило два часа, и отправились на улицу Риволи, где обитал Леже. Это был очень худой, низенький, чернобородый фанатик с желтым лицом и бегающим взглядом. Он коротко пояснил, как механизм, им принесенный, работает, передал блокнот… И тут появилась невеста Ромэна. Она вытащила нож, накинулась на Ромэна, как кошка. Оба сцепились так быстро, что никто и глазом не успел моргнуть, даже бывалый с виду разбойник Леон Леже пребывал в недоумении. Они опрокинули стол, на полу что-то вспыхнуло, и все, не думая, ринулись на улицу. Все, кроме Ромэна и Элен.

До этого момента рассказы обоих студентов выглядели одинаковыми. А дальше…

Жане, полностью повторив версию адвоката, утверждал, что видел, как девушка проскользнула в дверь под лестницей, Ромэн же кинулся за ней, очевидно, в порыве ее спасти. Но озадачил Паризо, сказав, что, когда Леже, подхватив с пола свой блокнот и чуть ли не спотыкаясь, помчался ко входу, оба как-то странно сначала посмотрели друг на друга, а потом на лестницу и очень синхронно дернулись в ее сторону.

– Я было подумал, – сказал юноша, – что они внезапно увидели кого-то или что-то и вместе разом бросились туда наперегонки.

Глава VI. Эксгумация

Иноземцев не был сыщиком, он не знал тонкостей дедукции и индукции в тех областях, что выходили за пределы человеческого тела. Поставить диагноз – пожалуйста, но объяснить причину смерти без тела – это как самого себя лечить, ощущение абсолютной слепоты. Все те подробности, что он выяснил, не сказали ему ровным счетом ничего. Куда делась Ульяна во время взрыва? Может, под стол забралась, может, в шкаф, может, в подвале схоронилась? И почему Паризо настаивает, что Ульяна с Ромэном помчались к лестнице одновременно, оба разом? Неужели Ромэн просто не успел спрятаться? Да, зачем же они не побежали вместе со всеми, а в глубь дома? И что они могли там увидеть?

Шли вверх по улице Дюто месье Герши и Иван Несторович молча, каждый в своих раздумьях. Иноземцев разрывался между двумя страстными желаниями – исследовать подвалы под магазином и произвести анатомирование тела. Но подвал исследовать при адвокате никак нельзя, а вот на тело взглянуть… Как врач и как человек, хорошо знавший Ульяну, он считал ключом ко всем разгадкам лишь вскрытие. Тут внезапно вспомнилось, что похороны на кладбище Пер-Лашез именно сегодня.

– Как они торопятся, – всхлипнул Герши и взглянул на часы. – Едемте, у нас не так много времени на дорогу. До Шарронского холма путь неблизок.

На повороте с бульвара Шаронн к улице Репо фиакр стал. Такого небывалого затора Париж еще не видывал. Иноземцев выглянул в окошко: длинная вереница экипажей уходила вверх по узкой улице, над едва тронутыми осенью густыми кронами парка кладбища выглядывала крыша цветочной лавки у ворот – еще как минимум полверсты.

Улочка сия была узенькой, крыши домов прятали небо, солнце сюда почти не проникало, медленно ползущая гусеница экипажей казалась олицетворением скорби. Только сейчас Иноземцев ясно ощутил, как тоска сковала под ложечкой, а перед взором возник образ этого всегда веселого, болтливого, оживленного, а порой встревоженного, мечтательного паренька. Удивительно, что за всю историю знакомства Иван Несторович не заметил в нем ярых склонностей к фанатизму. Романтик, грезивший великими свершениями. Война за справедливость и свободу народов для него была лишь игрой, ребячеством…

– Пешком дойдем, – проронил Иван Несторович, быстро расплатившись с фиакром.

Отправились они мимо экипажей вверх по рю Репо, пока не достигли цветочной лавки с венками на витрине, миновали невысокие кладбищенские ворота, выкрашенные в зеленую краску, за которыми распростерся самый настоящий город в городе. С улицами, аллеями, лужайками. От ворот повернули направо к аллее Казимира, справа и слева высились низенькие гроты, склепы, памятники, густые кроны старых каштанов и высоких туй нависали над ажурными куполами, поросшими мхом могильными плитами, мрамором статуй. Пахнуло холодком, извечным кладбищенским холодком, который был лишь следствием обилия кислорода в воздухе, присущего просторным зеленым насаждениям, но всегда представлялось, что холодок этот – мистический, веющий с того света, от холодных каменных плит, что скрывали целый город под землей – город в городе, город мертвых…

На Иноземцева нашло печальное уныние, он не любил кладбищ, от которых за версту несло безотрадной тоской, навевающей на мысли, что вся деятельность его ученой жизни, вся его бесконечная борьба с патологиями и болезнями, эксперименты с сыроедением и теории о долголетии – ничто по сравнению с незыбленностью смерти. Горько было вспоминать бюловский погост, себя в свежевырытой могиле, ведь случится день, когда он вернется в эту узкую канаву, его накроет камень, свет навеки померкнет, навеки… Адвокат не смел нарушить смурого молчания доктора. Шел Иноземцев, не отрывая взгляда от земли, будто слушая чей-то шепот, будто дух смерти, витавший над Пер-Лашезом, взял над ним власть.

Против воли в сим царстве скорби и полной, беспросветной безысходности Иноземцев стал впадать из печального уныния в отчаянное. А вдруг он заблуждается? А вдруг Ромэн мертв, он под одной из этих плит, в городе мертвых, а доктор просто поверить не может, что больше не явится неугомонный ребенок под вечер в лабораторию на улицу Медников, не будет больше под видом занятий сочинять поэмы, эпиграммы и стишки, а потом с детским воодушевлением зачитывать их, не пустится в долгие, насыщенные занимательными приключениями рассказы о Египте, не поведает о своей невесте, живущей в трехстах метрах над землей, или еще какую-нибудь увлекательную глупость. Появление ученика вызвало в системе жизненного процесса Иноземцева некоторый сбой. Иноземцев привык всегда действовать автоматически, не впадая в философские рассуждения, день ото дня движущей силой являлась схема: цель – задача – решение. И как только мальчишка наконец стал мало-помалу вписываться в эту схему, то внезапное его исчезновение привело к обрыву в цепи.

Именно поэтому Иноземцев остался уверенным, что Ромэн еще жив.

Но ведь единственно только этот факт не может стать основанием полагать, что сие действительно так. Когда человек в чем-то до безумия убежден, переубедить его не помогут никакие факты, а это – дорога в тупик. Сейчас Иноземцев вел себя именно как человек, до безумия убежденный в мнимой смерти, а значит, шагающий к глухой кирпичной стене.

Пришло время вспомнить о врачебной беспристрастности.

К сожалению, когда доктор и адвокат добрались до аллеи де ла Шапель, погребение, видимо, уже завершилось, ибо облаченные в черное тени стали стекаться обратно к своим экипажам. Иноземцев прибавил шаг, а потом даже припустился бегом – неужели опоздали? Неужто он так и не увидит своего непутевого ученика в последний раз. Этот единственный взгляд может столько рассказать о его смерти.

Но, едва завидев толпу, доктор остановился. «Вряд ли гроб был все это время открыт, – пронеслось у него в мыслях, – такие увечья никогда не ставят на обзор публике, крышку заколачивают сразу же».

Дальше он уже шел, не разбирая дороги, следом продолжал семенить месье Герши. Толпа облаченных сплошь в черное окружила литую чугунную ограду с красивым гранитным монументом внутри, у подножия которого лежали две плиты. На монументе значились имена Агаты Деламель – первой жены Лессепса-старшего, а теперь и его внука.

Иноземцев вцепился пальцами в ограду, стал как вкопанный, вперившись отчаянным взглядом в эту надпись. И стоял фантомом, ничего вокруг не замечая, кроме имени несчастного юноши, высеченного на камне, и печальный некролог под ним. Все, что осталось от бедолаги, – плита да дюжина патетичных, скорбных рифм, им же некогда и написанных.

– Нет, этого просто быть не может, не может быть, ни в коем случае… – сам того не осознавая, бормотал он.

Черные тени вокруг засуетились, зашептались. Присутствие учителя покойного внесло волнение в толпу. Одни Иноземцева сторонились, другие молчаливо приветствовали наклоном головы, но тотчас старались отойти. Иван Несторович и без того понимал: думают теперь о нем невесть что, подозревают, проклинают. Интересно, какого же мнения об Иване Несторовиче сам Фердинанд Лессепс, самолично вверивший дорогое чадо в руки русского доктора с сомнительной репутацией морфиномана? Ненавидит, поди, лютой ненавистью.

Как ни странно, тот встретил Иноземцева, сердечно пожав руку, похлопав по плечу и поблагодарив за принесенные соболезнования, хотя сам Иван Несторович от смятения едва промямлил пару слов соболезнования. Теплый свет в глазах старика вдруг разогнал уныние доктора, вмиг воскресив желание попробовать довести свою гипотезу до конца. Иноземцев не сдержался.

– Месье Лессепс, я боюсь дарить напрасную надежду… – проронил он.

Предприниматель побледнел. Но тотчас же взял себя в руки, сделал жест молчать и предложил чуть отойти.

Они встали под раскидистым буком. Лессепс был сильно взволнован, руки его и подбородок дрожали.

– Вам что-то известно?

– Нет, не могу точно утверждать, – едва не взмолился Иноземцев. – Но я подозреваю, что сегодня рядом с вашей покойной супругой в могилу лег не Ромэн.

– Почему? – вскричал Лессепс, но тотчас осекся, замолчал, поозирался по сторонам и шепотом добавил: – Не Ромэн? Почему? Да, я надеялся, что врачи и медицинские эксперты найдут хоть что-нибудь, указывающее, что это не мой любимый внук. Но, увы… Все логично, все по полочкам. Убила одним ударом, два контрольных и оставила гореть… а потом зачем-то вернулась.

– Вы поспешили, месье Лессепс, с похоронами.

– А где вас, черт возьми, носило? Я не могу ждать, на носу конференция, посвященная вопросу канала. Стройка стоит, нужны новые вложения, нужна вера инвесторов, что канал будет функционировать… А как они будут верить мне после всего, что произошло? Допустим, дело можно будет замять, свалить взрыв на Леже, а смерть Ромэна – на ревность невесты. Но и это лишит меня большого процента вкладчиков.

– Но что такое вкладчики, когда есть шанс, что ваш внук жив? Позвольте мне попробовать доказать это. Дайте разрешение на эксгумацию.

– Эксгумацию? Да в своем ли вы уме, месье Иноземцев! Его предали земле, и четверти часа не прошло. Опять шумиха, опять газетчики.

– Сейчас еще тепло, разложение не заставит себя ждать. Я должен его осмотреть!

– Я осознаю ваше отчаяние. Вы успели привязаться к нашему мальчику…

– Нет, вовсе не потому! В момент, когда произошел взрыв, я был в катакомбах под Парижем. Попал в них случайно, через собственный подвал. Ударная волна сотворила мощный поток воздуха, который поднял пыль столбом. Если был поток воздуха, значит, и дом, в котором якобы погиб Ромэн, тоже сообщается с подземными ходами, – выпалил доктор, сам с трудом осознавая смысл сказанных им слов. Попытка утопающего, хватающегося за последнюю соломинку, вылилась во вполне убедительную версию. Наверное, он просто озвучил то, что накипело за сутки в подсознании. О, очередная загадка мозга! И как он раньше не догадался?

– Не понимаю, как это может быть связано с…

– А то, что через эти ходы Ромэн и ушел! – продолжал Иноземцев развивать мысль о побеге непослушного ребенка.

– И прячется?.. Прячется в страхе от того, что натворил.

– Да!

– Но как быть с телом, которое обнаружила мадемуазель Элен?

– В этом магазине отсиживался опасный преступник, анархист, любитель бомб. Почему же не быть там кому-либо еще – мертвому ли, живому – все равно. Если мадемуазель Элен выжила, то лишь благодаря тому, что смогла спрятаться в подвале, никаких иных способов остаться в живых при подобном взрыве нет.

– Почему комиссар Ташро ничего не сказал про подвалы?

– Плохо искали. Они и у меня ничего не нашли. А не то бы тотчас отправили отряд на поиски. Я самолично завтра займусь всем этим.

Лессепс сдвинул брови, призадумавшись. Минуту он стоял в полном молчании, а потом промолвил:

– Не вините себя.

И, погруженный в мрачные думы, удалился.

Иноземцев с минуту постоял, глядя вслед предпринимателю, так и не поняв значения его слов, – то ли не поверил старик словам врача, то ли существование подвалов ставилось под чрезмерно большое сомнение. Постоял, огляделся, перехватил отчаянный взгляд инженера Эйфеля, который наблюдал беседу Иноземцева с Лессепсом издалека, а потом развернулся и поспешил на аллею де ла Шапель.

Солнце стало садиться, скоро стемнеет. Отправиться ли на улицу Риволи, искать подвалы? Ах черт, совсем позабыл о пациентах. Их опять, должно быть, собралась целая толпа у крыльца.

Поколебавшись, Иван Несторович взял на углу бульвара Мильмонтан и улицы Шаронн фиакр и уехал в свою лабораторию.

Весь вечер, пока работал, а следом и всю ночь, он раздумывал о теле убитого. Очень важное сведение добавил к картине происшествия месье Лессепс – первая рана была прижизненной, то есть именно она явилась причиной смерти, а две другие – контрольные, стало быть, нанесены посмертно. Если предположить, что это так, то сей факт добавляет уверенности, что труп могли подбросить, дабы тот, сгорев, спутал, скрыл истинную картину смерти.

Размышляя подобным манером, Иван Несторович дал волю фантазии. Ульяна, по причине, известной лишь ее изобретательному и взбалмошному уму, обзавелась свежим трупом с ножевым ранением, добавила к нему еще парочку ран и подбросила в магазин Леже, очевидно, зная, о договоренности жениха встретиться с анархистом именно там. Все это было необходимо проделать в один день. То есть выкрасть труп утром, перенести его днем, а уже вечером, то есть ночью, учинить скандал и спровоцировать взрыв. Далее, переждав взрыв в подвале, она должна была либо с разрешения самого Ромэна, либо без, что означает лишь одно: он мог быть и в беспамятстве, – снять с него одежду и одеть приготовленный труп, снести его к лестнице и оставить там плавиться в языках пламени. Что-то ее заставило, однако, вернуться. Оброненная вещь, быть может, или возвращение было частью плана. А может, она просто не успела скрыться, пожарные и полиция ворвались слишком поспешно и застали негодяйку рядом с обугливавшимся телом. Ей ничего иного не осталось, как разыграть отчаяние и амнезию, очень удобную в таких случаях.

– Вот как все было на самом деле! Гениально, – торжествовал Иноземцев, меряя шагами пространство вокруг стола.

Загвоздка была лишь в двух моментах сей истории. Действовала ли Ульяна вместе с Ромэном или же одна? И где она раздобыла труп?

Вспомнив об умопомрачительной вездесущности парижских газетчиков, Иноземцев решил, что факт кражи трупа может быть запечатлен на страницах той же «Пти Рю Паризьен» или даже самой «Фигаро». Так как исповедь Иноземцева в доме Лессепса состоялась аккурат в тот же день, что и предположительно кража Ульянушкой трупа, то, вероятно, в этих выпусках и стоит искать ответ. Тем более что газеты уже были милостиво предложены комиссаром Ташро. Иноземцев воодушевленно потер руки при воспоминании о столе полицейского чиновника, сплошь заваленного множеством столичных изданий.

Закончив утренние визитации, Иван Несторович поспешил на набережную Ювелиров, в Префектуру полиции.

– Вы сохранили позавчерашние газеты? – с порога кабинета воскликнул он и тотчас жадно кинулся к столу комиссара Ташро. Стоя у окна, тот наслаждался созерцанием суетливой набережной и чашечкой предобеденного кофе, но едва не пролил кипяток на себя – до того появление Ивана Несторовича было внезапным.

– Ого, месье Иноземцев, бонжур для начала. Вы напали на чей-то след?

– Да, мне кажется, что труп был подброшен, а Ромэн сбежал через подвалы.

– Что за чепуха!

– Отнюдь. Вы хорошо проверили, были ли под магазином подвалы? – Иноземцев поведал свою гениальную версию, рожденную в разговоре с Лессепсом-старшим на кладбище Пер-Лашез у могилы мнимого Ромэна.

– Месье Иноземцев, вы повредились рассудком, пока блуждали коридорами старых каменоломен. Мы знаем свое дело – погребок был, но и только.

Иноземцев нервно рассмеялся. Погребок! В его лаборатории тоже был погребок, а вот что именно находится под погребком…

– Поглядите еще, – буркнул он и вновь углубился в ворох желтых страниц.

– Что вы ищите?

– Заметку о краже трупа.

– Спросите меня, я знаю обо всех трупах за последнюю неделю.

– И что, были те, которые пропали бесследно?

– Да, около двух десятков, представьте себе.

– А тех, что с ножевыми ранениями в область живота?

– Их семь.

– Семь? Так много? А позволите почитать их дела?

– Может, вам для начала ознакомиться с медицинским заключением по делу Ромэна? Оно оформлено. Уже и фотографии проявлены.

– Господи боже, и фотографии? Я об этом только и мечтаю.

Комиссар усмехнулся и, кивнув инспектору Ренье, попросил того сходить за необходимой папкой.

Едва Иван Несторович получил заветное заключение, он оставил газеты и бросился разглядывать снимки. Но те не оправдали ожиданий – черное нечто по форме, напоминающее человека на черном же фоне. Отбросив неудачные фотографии, Иноземцев приступил к чтению.

– Так-так… Заключение, надеюсь, окажется более обстоятельным. Найденное тело мужского пола лет двадцати – двадцати двух имело позу «боксера»… Ага, тепловое окоченение мышц, все правильно, отлично… Кожа равномерно закопчена… тоже верно… Трещины от действия огня представляют собой раны с ровными кроями… Прекрасно, стало быть, мертвое тело горело, что и следовало доказать. Читаем дальше… Ага, обнаружены частички золы в полости рта, глотке, в трахее, бронхах и даже в легких… Получается, что вовсе и не труп горел… А нет, понятно, удар ножом, стало быть, получил не сразу, повдыхал углекислый газ, дым, копоть, все верно… Тогда это был немного живой человек… который умер, а потом сгорел окончательно. Надышался, стало быть, перед тем, как преставиться. Плохо, очень плохо. Это рушит мою версию. Что дальше? Описание ран. Раны, раны… Первая – колотая – нанесена в брюшную область с повреждением желудка и рассечением чревной артерии, отчего бедняга умер через четверть часа. Нанесена умелым движением снизу вверх, так бьют только отчаянные бандиты, имеющие сноровку в этом деле. Господи боже! Страшный человек, страшный человек… Две другие раны – колотые, но неглубокие и менее профессиональные. Видимо, убийца добивал или это какой-то маневр, чтобы потом спутать следствие… – Иноземцев отер лоб дрожащими руками. – А время? – вскричал он. – Время между первой раной и двумя другими?

– Это выяснить не удастся. Раны основательно запеклись, – отозвался комиссар, изучающе взирая на агонию доктора, говорящего то по-русски, то возвращавшегося к французскому.

– Неужели вы думаете, что хрупкая девушка способна на удар такой точности?

– Не вижу ничего удивительного, – проронил Ташро, отпив кофе. – Удар как удар, так себе, можно было и получше. Тогда жертве не нужно было задыхаться от гари.

– А ежели жертва до того, как попала в дом Леже, гари где-то надышалась? – Иноземцев схватился за голову. – Что там… среди семи исчезнувших трупов не нашлось такого, который, быть может, тоже пережил пожар?

– Н-нет, – протянул комиссар после минуты паузы. – Версия любопытная, но уж больно надуманная. Месье Иноземцев, ваш благородный порыв спасти честь дамы достоин восхищения. Ренье запишет все ваши слова, наверняка в них есть доля истины. Но пока картина не прояснена.

– Так, что там дальше… – обращение полицейского пронеслось мимо ушей Иноземцева – тот опустил голову к папке. – Внутренние органы соответствуют возрасту убитого… до нанесения ран они функционировали исправно. Имеются лишь повреждения, связанные с действием пламени… Вот здесь! Здесь может лежать ответ… Поза «боксера» и некоторые повреждения от огня несовместимы.

– Вы не доверяете своим коллегам?

– Нет. Я их знать не знаю! Как я могу им доверять? Мне нужно разрешение на эксгумацию.

– Это не ко мне. Только родственники могут дать такое разрешение, – комиссар все больше и больше хмурился. Может, взяли за душу слова Ивана Несторовича, может, напротив, осточертела безумная настойчивость русского доктора.

– Тогда я, черт возьми, возьму на себя смелость эксгумировать тело без всяческого разрешения, – вскричал тот, швырнув папку с делом на стол Ташро. – Я не могу ждать, пока процесс разложения сотрет последнюю надежду что-либо понять во всем этом безумии!

– Не советую, месье Иноземцев, не советую. Даже если окажетесь правы, и девушка будет спасена, сами вы займете ее камеру.

Перед глазами Иноземцева потемнело от этих слов. В камеру? Сызнова? Нет, все, что угодно, только не стать вновь заключенным. Он хотел возразить что-то, но застыл с широко распахнутыми глазами. И возникла пред его взором такая картинка: он поднимает из могилы тело, доказать что-либо не может, его хватают, обвиняют в хищении, святотатстве, бросают в темницу, а тут возвращается беглец Ромео, Джульетта на свободе. И оба злорадно хохочут над бедным обманутым доктором. Мальчишка мстит за скучные уроки, Ульяна избавляется от единственного свидетеля ее неблагопристойного прошлого.

Как стоял Иноземцев, так и сел на стул рядом.

– Господи боже мой, – проронил он по-русски. – Да за что мне такое наказание? За какие такие грехи? Что я сделал-то?

– Месье? – склонился к нему Ташро, непонимающе заглянув в лицо. – Быть может, воды?

Иван Несторович перевел на него перепуганные глаза и чуть покачал головой.

В полубредовом состоянии Иноземцев покинул здание Префектуры, пешком поплелся в свою лабораторию. Планировал после ведь зайти на Риволи, даже ручной фонарь прихватил с собой с сухой батарейкой, но теперь, когда вдруг в сердце врача закрались такие ужасные подозрения, он не мог и думать о том, чтобы продолжать самостоятельное расследование. Да пропади все пропадом! Больше он на эти грабли не наступит. Это же надо было такое выдумать: склонить жениха инсценировать собственную смерть, ввергнуть его семью, да весь город, в такой хаос, сломать все финансовые планы месье Лессепса, довести до отчаяния инженера Эйфеля, который, вероятно, сожалеет, что такую баламутку приголубил, но из благородных чувств стремится все ж вызволить ее из беды.

Три дня промаялся сам не свой, из лаборатории не выходил, пациентов принимал в полусознательном состоянии. И бросало Ивана Несторовича опять от одной мысли к другой, то мнилась ему Ульяна фурией коварной, и он молил бога, чтобы больше ее никогда не видеть, чтобы воздалось ей по всем ее деяниям гнусным, то представлялась она бедняжечкой горемычной, страдалицей, как вспоминал ее побитый вид, так мороз по коже пробегал.

И мучился бы в неведении дальше, если б к концу четвертого дня не явился к нему Эмиль Герши. Взволнованный, с трясущимися руками и болезненным румянцем на лице, волосы взлохмачены – поди, тоже ночами не спит, все гадает, как спасти свою подзащитную мадемуазель.

– У меня для вас две новости. Хорошая и плохая, – проговорил адвокат, комкая в руках какую-то бумагу, сложенную вчетверо. – Какую бы вы предпочли услышать в первую очередь?

– Обе сразу, – выпалил Иноземцев. – Что случилось?

Вместо ответа Герши протянул листок. Развернув, Иван Несторович обомлел – это было разрешение на эксгумацию, подписанное Шарлем Лессепсом и судьей Бенуа.

– А почему разрешение выдано не префектом? – изумился Иноземцев.

– Это плохая новость. Мадемуазель Боникхаузен перевели во Дворец Правосудия. Ее дело будет разбирать самый беспощадный парижский судья и самый страстный ненавистник анархистов. Слушание назначено на завтра, в полдень.

– Как это на завтра? Но ведь, чтобы провести полноценное анатомирование, нужно как минимум пару дней. На что они надеются?

Герши вздохнул, его брови отчаянно дернулись вверх.

– Лессепсы мечтают поскорее покончить со всей этой неразберихой, мешающей их финансовым планам. Слушание будет проходить при закрытых дверях. Никто, кроме тех, кому положено присутствовать, не знает ни о самом слушании, ни тем более о его дате, газетчиков и на лье не подпустят к набережной Часов.

– Что это? – Иноземцев гневно скрестил руки на груди. – Попытка дать сотую долю шанса незадачливому внуку не потерять официальную жизнь? Зачем она вообще тогда нужна, эта эксгумация?

– Да, увы, скорее всего, это так. Решение уже принято. Леже ждет гильотина, мадемуазель – «Остров дьявола». А вы… – адвокат вздохнул. – Вы можете не торопиться. Если счастливому воскрешению Ромэна суждено случиться, то оно случится. И необязательно это приурочивать к полудню завтрашнего дня.

– Нет уж, дудки! – прокричал Иван Несторович, хватая редингот и шляпу. – Едемте в Пер-Лашез немедленно. Надо успеть хотя бы к заходу солнца выкопать гроб. Не очень-то хочется заниматься этим ночью.

Азарт, жажда доказать свою теорию о подмене тела, да и сделать вызов правосудию, как всегда, нашедшему отходные пути, вернула Иноземцева к жизни. Он мгновенно воспрянул духом, ощутил прилив сил и, не теряя ни мгновения, приступил к делу. Нанял каких-то кладбищенских бродяг, за пару франков те выкопали могилу Ромэна и, полчаса не прошло, перенесли гроб к фиакру, приторочили его к задку ремнями. И когда последний луч солнца скрылся за монмартрским холмом, покинули аллею де ла Шапель, миновали Менильмонтан и уже вовсю мчались по бульвару Пикпю в сторону крытого рынка Ле-Аль.

К девяти часам вечера тело погибшего, распространявшего по всей лаборатории запах разложения, было аккуратно вынуто из гроба и уложено на стол второго этажа.

– Придется потом выбросить стол, – проворчал Иноземцев, надевая фартук и натягивая гуттаперчевые перчатки. – Если бы не было надобности в секретности, то, пожалуй, отвезли бы его в Институт Пастера. Там такая удобная прозекторская.

Герши стоял у самых дверей, цвет его лица из румяного стал фиолетово-зеленым. Он зажал нос платком, страдальчески корчился, да и старался не глядеть на бурую головешку в белом костюме с раскоряченными обрубками-руками и ногами на столе.

Иноземцев все это время оживленно, с небывалой сосредоточенностью носился по комнате, собирая инструменты. Бросив короткий взгляд на бедного адвоката, он достал две маски-респиратора, изобретенные горным инженером, которые были полезны всякому прозектору, и протянул одну из них Герши.

– Не делайте глубоких вдохов, – посоветовал Иноземцев, – наденьте это, садитесь лицом к окну. – Потом вручил ему тетрадь и перо: – Я буду говорить, вы записывайте. Как вы себя чувствуете? Не дурно? Не слишком жмет?

Герши поправил странный прибор на лице, круглый, пористый, с сероватой прослойкой и резиновыми ремнями, крепящимися на затылке, и замотал головой – светлые барашки его волос смешно заходили вправо-влево, будто пружинки.

– Диктуйте. Я готов, – прогундосил он в маску.

– Ну что ж, – торжественно промолвил в ответ Иван Несторович и потер руки. – Я тоже готов. Начнем. Прежде с него надо снять эти помпезные тряпки. Эх, его пытались омыть дезинфицирующим раствором, повредили частично кожный покров и трещины от огня, которые могли бы очень многое сказать. Никаких данных об остатках одежды… Быть может, удастся обнаружить прилипшие кусочки лоскутов… Ладно, поглядим-поглядим…

Когда похоронный костюм Лессепса-младшего упал рядом с ножкой стола, Иноземцев вооружился лентой с делениями и склонился над столом.

– Труп мужского пола, телосложения худощавого, возраст определить нет возможности… пока нет возможности. Отсутствуют конечности рук и ног, края обуглившиеся, обсыпаются, кожный покров лица равномерно закопченный. Нижняя часть, в особенности зубы, видимо, обсыпались еще при первом осмотре. Записываете? – Иноземцев глянул на Герши, съежившегося в кресле и усиленно работавшего железным пером. – Во рту, кроме сухой трухи, той, что осталась от кожи и мышц, ничего обнаружить возможности нет. Шея обуглена. Левая сторона тела значительно обгорела, огонь съел ребра, мягкие ткани местами отсутствуют. Мы видим оголенные участки грудной клетки и брюшной полости, мышечные волокна черного цвета, под ними проступают кишечник, селезенка и легкое. Поверх них тонкая полоса от предыдущего вскрытия. Зашивать его не стали.

Иноземцев аккуратно стал приподнимать черный бугристый прямоугольник того, что было раньше кожей, подкожной клетчаткой и мышцами, с легкостью обнажив рисунок внутренних органов. Запах пошел такой, что бедный Герши простонал. Было чрезвычайно сложно вдыхать этот удушливый аромат даже через чудо-маску с угольной прослойкой и известью и следить за мыслью доктора одновременно, а еще и записывать. Но Иноземцев лишь оживился.

Посыпались красочные описания органов – их цвет, от черного до темного-красного и цвета вареного мяса, тягучести слизи и крови, разнообразия консистенций. Иван Несторович, похоже, находил в этой возне с трупом особое удовольствие, а порой забывал, как бедный адвокат относится к подобного рода зрелищам, подбегал нему и, тыча в нос скальпелем с частичками нечто ужасного, заставлял его взглянуть и даже прокомментировать увиденное.

– Неужели вы считаете, что эти почки действительно пережили пожар? – На этот раз Иноземцев протянул ему ладони с округлыми темно-красными органами. – Ну гляньте, прошу вас. У вас ведь должен быть богатый судебный опыт. Размеры почек говорят, что до смерти они функционировали прекрасно, лишь близкое присутствие огня немного уменьшило их в размерах из-за потери влаги. Кто сказал, что это острый нефроз, возникающий мгновенно, когда тело начинают поджаривать на огне? Я протестую. Вполне вареные себе почки.

Молодой адвокат интенсивно закивал, мечтая лишь о том, чтобы этот вареный продукт от него убрали куда подальше.

Иноземцев вернулся к столу.

– Что мы имеем в конце осмотра, – проговорил он. – Возраст двадцати-тридцати лет, точнее определить не могу. Функциональность органов спорна. Я бы сказал, что сердце у нашего друга начинало пошаливать. Большое количество частичек золы в трахее, бронхах, легких может иметь другую природу – надышался этим где-то. Нужно искать пневмокониоз. Да и ножевые ранения – описание их меня вовсе не удовлетворило. Ни одну из этих ран невозможно назвать прижизненной – пламя поработало на славу. Труп могли просто проткнуть ножом, а потом спалить. Даже разрыв чревной артерии просматривается с трудом и совершенно никак не может служить доказательством смерти. Но с этим в суд не явишься. В суд обычно являются с доказательствами, а не с их отсутствием. Судебная палата вам не аптека…

– Если искать что-то, то можно, в конце концов, вообразить это, – жалобно пискнул Эмиль Герши.

– Вообразить? – проронил Иван Несторович и задумался, глядя в темноту балконной двери. Уже давно перевалило за полночь. На столе рядом с обожженным трупом, как на витрине, лежали все внутренние органы. Доктор не поленился и вырезал каждый, осмотрел его и внешне и в разрезе. Каждый был описан с тщательностью самого завзятого аккуратиста.

– Знаете, месье Герши, почему я не удовлетворен ни заключением медицинского эксперта и полицейского врача, ни своим собственным? – воодушевленно наконец после долгой паузы воскликнул Иван Несторович. – Фагоцитоз! Макрофаги! Спасибо Илье Ильичу – гению гистологии. Об исследовании на клеточном уровне, похоже, наши друзья, судебные эксперты Префектуры Парижской полиции, еще ничего не слышали, да и я позабыл. Это новый способ доказать, что в тканях органов зарождаются новые процессы и образования, если есть дисфункция органов, то ее можно выявить отсутствием работы фагоцитов.

– Что же это нам даст?

Иноземцев не ответил, достал пачку предметных стекол и принялся настраивать свой микроскоп. Такого микроскопа не было ни у кого, он собрал его из двух других, изготовив пятилинзовый объектив, а в качестве иммерсионной жидкости использовал масло особого состава с апертурой едва ли не полторы единицы, позволяющего делать изображение еще более ярким и четким, чем при канадском бальзаме, имеющем большой успех среди микробиологов. Чтобы разглядеть таких малышей, как аспергиллы и фузарии, необходимо было большое увеличение и минимум изъянов в картинке. Иноземцев очень опечалился, когда его потерял. Сложно было собрать точно такой же. А микроскопы системы Аббе, которые он безжалостно разобрал, стоят невообразимо дорого.

Когда инструмент был настроен, он объявил, что намеревается исследовать частички органов, многократно их увеличив, чтобы рассмотреть процессы на уровне клеток. Отправил бедного адвоката спать на первый этаж, любезно предоставив единственную лежанку в лаборатории – кушетку, на которой он принимал своих пациентов, а сам углубился в изучение клеточной патологии. И до самого утра провозился у окуляра, то снимая перчатки и делая записи, то вновь их натягивая, покрывая предметные стекла слизью, собранной с органов, то просматривая какой-либо орган на свет, то вновь склоняясь к микроскопу.

И ничего не нашел. Никаких серьезных отклонений.

Усталый и разбитый, он стянул с лица респиратор, сел напротив тела и долго на него смотрел.

– Прости меня, Лессепс-младший, прости… Всего тебя, бедолагу, раскурочил. Не уследил, а теперь стыдно… И горько.

Но тут упрямый внутренний голос врача опять дал о себе знать.

«В чем суть твоей теории?» – спросил он.

– Труп был подброшен, – ответил сам себе Иноземцев, нахмурившись. Усталость брала свое, а требовательный разум никак не унимался, заставлял напрячь силы. – И что?.. Что? Что?.. Труп подброшен, стало быть, мертвый, стало быть, не дышавший вовсе… Стало быть, откуда там взяться, в органах дыхательных путей, золе, если он не дышал во время пожара. Опять сочиняю… А если это пневмокониоз и взаправду? Кочегар ли это, истопник какой, шахтер, к примеру. Закончил смену, вышел на улицу, а его тут же грабят и убивают. Вот зола-то и сталась в глотке. Однако золы недостаточно для пневмокониоза…

Откинувшись на спинку стула, вздохнул и сам себе ответил:

– И ведь еще молод. Верно, до пневмокониоза не дошло дело или он на эмбриональной стадии.

И, сорвавшись с места, кинулся к остаткам легкого, решив еще раз поглядеть на альвеолы.

– Нет, тот, кто знает, что искать, непременно сыщет, – торжествующе проговорил Иван Несторович после нескольких часов изучения клеток альвеол легких, бронхов и сосудов вокруг. Помимо золы, в межальвеолярных перегородках находились едва заметные отложения угля, а фагоцитарные свойства этих самых альвеолярных клеток утратили местами свою функцию, и на их месте стали образовываться крохотные узелки клеток, которые не смогли восстановить себя сами и стали превращаться в фиброзные новообразования.

Иноземцев испустил долгий протяжный вздох и, закрыв глаза, присел на край кресла. Тотчас в сознании восстала картинка машинного отделения локомотива, угольный отсек, печь, клубы золы, куча сваленного в углу угля. И истопник с лопатой.

Вот кто сейчас лежал на столе его лаборатории – истопник!

Глава VII. Суд, или О тонкостях перевода

Иноземцев продрал глаза, когда вовсю сияло солнце, – уснул, откинув голову на спинку кресла, прямо с респиратором на лице, перчатках и в фартуке, сплошь перепачканных в разложившейся слизи и пепле. Первое, что пришло на ум, – приснилось ему все: истопник, победа, фагоцитоз и пневмокониоз легких мнимого Ромэна. Иван Несторович подскочил как ошпаренный и бросился к микроскопу. Но нет, частичка плоти легкого под ярусом линз содержала едва заметное зарождение фиброза.

Победоносное чувство накатило как волна, Иноземцев едва не захлебнулся от радости, но тотчас она отхлынула, и он поник. Как доказать это в суде? Теории Мечникова от силы пару лет, никто прежде ею и не пользовался в судебной медицине. Можно ли считать крохотные фиброзные клетки доказательством того, что исследуемое тело не принадлежит Ромэну Лессепсу? Поверит ли ему вообще кто-нибудь? Не решат ли что опять русский доктор свихнулся?

Иноземцев в отчаянии стал метаться вокруг стола. Сначала кинулся укладывать все внутренние органы в грудную клетку истопника-незнакомца, потом стянул с себя перчатки, взглянул на часы. Уже четверть одиннадцатого! И помчался будить Герши.

Попробовал поведать об открытии адвокату, но тот, как, впрочем, и ожидалось, удивленно хлопал глазами, потом смутился и выдавил:

– Вы уверены? – было по взгляду адвоката ясно, что ничегошеньки он не понял.

Иноземцев поник.

– Та-ак, – протянул он. – Сейчас же мы отправимся вместе с нашим пациентом к месье Ташро.

– Но мы едва успеваем к началу заседания суда, – мягко возразил Герши.

– Придется задержаться. Но без протекции комиссара полиции нам делать там нечего. Слава богу, суд всего лишь на другом конце острова. Набережная Часов, вы говорили?

Чтобы вызвать фиакр, прикрепить к нему ремнями гроб и добраться до Префектуры, понадобился почти час. Месье Герши нервно щелкал крышечкой часов, а Иноземцев мысленно молил Ульяну чуть-чуть потерпеть.

В кабинете комиссара ситуация не прояснилась.

– К несчастью, я ничего там не вижу, – со вздохом проронил Ташро, оторвав взгляд от окуляра микроскопа.

Иноземцев упаковал прибор в саквояж, собрал пробы легкого в одну из своих чашек Петри и предусмотрительно спрятал ее в нагрудном кармане. Едва переступив порог кабинета, в который раз русский доктор заставил всех присутствующих инспекторов впасть в столбняк и минут пять ошарашенно глядеть, как он, сопровождая действия невероятным рассказом о вскрытии, собирал микроскоп на столе комиссара. Тот едва ли смог бы возразить и лишь молча склонился к прибору. – Месье Иноземцев, а не придумали ли вы, часом, этот самый… фиб… фибри…

– Фиброз, – поправил Иноземцев. – Нет, как можно! Позовите медицинского эксперта, он вам подтвердит. Любой уважающий себя медик обязан знать об открытии Ильи Мечникова.

Герши вновь щелкнул крышечкой часов и перевел отчаянный взгляд с Иноземцева на Ташро.

– Господь Бог и все святые духи, я уже давно должен быть во Дворце Правосудия. Суд уже в самом разгаре, а защиты у подсудимой нет, – едва не рыдая, промямлил он.

Иноземцев сжал кулаки.

– Послушайте, месье комиссар, мы очень спешим. Барышню осудят понапрасну. Ну пораскиньте мозгами, черт возьми… Истопник, едва закончилась смена, быть может, получил жалованье и шел кого-то проведать или же домой. Его грабят, убивают… ударом ножа в живот… – Иноземцев зажмурился, пытаясь воссоздать картину преступления перед глазами, сделал пару шагов и смешной жест, точно в его руках была по меньшей мере рапира. – Затем прохожие обнаруживают тело, приезжает повозка с санитарами из морга, тело грузят… и-ии… тут происходит невообразимое… Санитары, едва повозка отъезжает на некоторое расстояние от толпы, сворачивают в безлюдный переулок, сталкивают тело, спрыгивают сами и исчезают. Потом они перетаскивают тело на Риволи, и вуаля!

– Кто «они»? – мрачно спросил комиссар, должно быть, с трудом сдерживаясь от восклицания: «Вы спятили!»

Иноземцев осекся, осознав, что сболтнул лишнего, повинуясь своей дурацкой привычке озвучивать мысли вслух.

– Они… – повторил доктор, чувствуя себя идиотом, ибо еще не придумал, как исправить нелепую оплошность – ведь знай комиссар об участии в этой истории коварной Элен Бюлов, иначе бы стал относиться к делу, другую бы песню запел, забегал бы как ужаленный, заметался, запрыгал, но уж точно не стоял с надменной миной, сардонически скрестив руки на груди. – Те, кто подбросил труп в магазин на улице Риволи. Я просто пытался вообразить… как это могло быть… если бы это было так… как я подумал…

Лицо Ташро сморщилось в гримасе раздумий, он почесал затылок, развернулся к столу и принялся копаться в бумажках. Нашел вчетверо сложенный лист и спросил, обращаясь к одному из инспекторов:

– Вижье, не ты ли выезжал на вокзал Аустерлиц в воскресенье утром?

– Да, комиссар, – отозвался совсем еще юный, лет двадцати, агент. Он порывисто вскочил, воскликнув: – И там действительно был найден раненый истопник по имени Жако Бюше. Работники Морга не дождались появления полиции и увезли его. Оказалось, что он был еще жив, даже имя свое назвал. Санитары поспешили отвезти его в больницу Дьё.

– Отправляйтесь туда, разузнайте, как себя чувствует месье Бюше. Только поживее, господа ждут, – следок, подняв глаза на Иноземцева, покачал головой, прищелкнул языком, поразмыслил немного и велел позвать полицейского врача.

Почтенный медик, седовласый, в старомодном пиджаке, четверть часа с основательной медлительностью сверлил взглядом частички легкого под покрывным стеклом микроскопа, потом выпрямился, снял запотевший монокль, оттер его платком, потянул время в раздумьях, долго водя бровями вверх-вниз, а следом произнес:

– Да, это пневмокониоз. Болезнь шахтеров и кочегаров. Человек, которому принадлежит сей образец, проработал в той или иной профессии не менее трех лет, а может, и все пять. Если бы я мог взглянуть на его бронхи, трахею и носоглотку, то, уверен, нашел бы и там следы угольной пыли. Не понимаю, почему мой коллега, месье Жоффруа, не допустил той же мысли. Блестящая работа, месье Иноземцев!

Тот бросил на комиссара победоносный взгляд. Ташро развел руками, посмотрел по сторонам и, прежде чем агенты и инспектора разразились рукоплесканиями, восхищенно воскликнул:

– Ну ладно-ладно, да, месье доктор, блестяще, что еще сказать. Вы меня удивили.

Потом он вдруг изменился в лице, с неожиданным проворством кинулся к двери, быстро закрыл ее на ключ изнутри.

– Ренье, запиши имена всех присутствующих в этом кабинете, – проговорил он, развернувшись лицом, и, сурово нахмурив брови, добавил: – Если завтра или когда-либо еще я прочту в какой-нибудь, пусть даже самой паршивой, газетенке о том, что здесь произошло, я уволю всех! Всем все ясно? Насчет этого дела велели держать язык за зубами. Лессепс пока не банкрот, и нам может крепко достаться.

Но во Дворец Правосудия Иноземцев и бедный измучившийся Герши отправились без протекций комиссара. Невзирая на блестящую, по его словам, победу доктора, сам он отказался трогаться с места и своему медицинскому эксперту не велел, пока Вижье не вернется со сведениями от Жако Бюше. В гневе Иван Несторович хлопнул дверью, а напоследок сказал: «Нравится комиссару Ташро или нет, но месье истопник с вокзала Аустерлиц приторочен сейчас к фиакру, я всю ночь с ним беседовал и уж знаю лучше, Жако это или не Жако».

Во власти ярости Иноземцев ворвался в зал суда в половине второго по полудню, растолкал жандармов, грозно заявив, что является представителем защиты. Герши даже не пришлось называть свое имя, он лишь уронил к ногам стражей, ибо руки были заняты ношей, разрешение на эксгумацию, а Иноземцев уже толкнул коленом дверь, заставив гулко задрожать ажурные в лепнине стены и потолок зала суда. Огромная люстра жалобно тренькнула хрусталем, отозвались высокие витражи в оконных рамах.

Под изумленные взоры немногочисленных собравшихся оба прошествовали с гробом на плечах к трибуне за резную деревянную перегородку и с грохотом опустили его прямо перед самым носом судьи Бенуа.

– Вот… – проронил запыхавшийся Иноземцев, поправляя съехавшие на бок очки. – Вот, ваша честь, результаты эксгумации. Месье Герши попросил меня произвести вскрытие, и я принес свое заключение. Оно таково: в этом самом ящике НЕ Ромэн Виктор Лессепс.

Сказав этот, Иван Несторович вспомнил, что здесь должна была находиться Ульяна, и обернулся к залу. Лессепс-дед, Лессепс-отец, тотчас же подскочивший на месте, Гюстав Эйфель, у которого сошла с лица краска при появлении русского доктора, какая-то барышня с заплаканным лицом, жалобно пискнувшая от столь неожиданной новости, верно, его дочь. А на скамье подсудимых – Ульяна. Все в том же перепачканном голубом платье, со спутанными коротенькими волосами, так трогательно делающими ее похожей на Марию-Антуанетту, по-прежнему ее руки были крепко сцеплены в пальцах и покоились на коленях, лицо низко опущено. О несчастная!

Сердце Иноземцева стало – ведь как она исхудала за эту неделю, лицо осунулось, глаза стали еще больше. Теперь не оставалось никаких сомнений – она попала в самую настоящую беду.

– А кто же? – вывел доктора из оцепенения голос. Фигура судьи, облаченная в темную мантию, возросла над перепачканной глиной крышкой гроба. Он поднялся и смотрел на врача со сдержанной строгостью.

Иноземцев обернулся к трибуне, еще раз поправил очки и только сейчас обнаружил, что, кроме самого судьи, из представителей закона никого в зале не было. Процесс действительно проходил втайне, дело рассматривал один Бенуа. Несколько жандармов – а зал суда оберегали представители жандармерии – в распахнутых дверях с недоуменными лицами лишь доказывали убийственный факт невообразимого нарушения, которое он позволил себе, будучи во власти ярости. Но блюстители порядка застыли в ожидании приказа судьи, а Бенуа поднялся со своего места, смотрел на Иноземцева и, похоже, ждал от него объяснений. Один из жандармов тихо скользнул к трибуне и положил разрешение на эксгумацию.

Обернувшись к подсудимой, Иван Несторович начал. Он говорил, ловя себя на мысли, что рассказывает словно ей одной, сбивался, пытался отвести взгляд, но не выдерживал и минуты. По мере того как его объяснения приближались к чудесной кульминации, подбородок Ульяны поднимался, и она наконец вскинула на доктора глаза. Но что за взгляд скользнул из-под ресниц? Не удивление, не восторг и даже не облегченное ликование. Ненависть! Ульяна Владимировна окатила Иноземцева яростным взглядом, явно желая его пристрелить, будь у нее в руках пистолет. Потом сжала зубы и опустила глаза, а когда подняла вновь, они заискрились слезами, и смотрела девушка в сторону. По щекам градом покатились слезы.

– О господи… – прошептала она. – Как я могла так ошибаться? Он жив? Мой Ромэн жив?

Словно против воли, словно в порыве внезапно нахлынувшего чувства счастья, вполне убедительно разыгранного, она протянула руки месье Эйфелю, тот даже привстал, отвечая на ее порыв.

– Что значит – истопник? – вскричал Шарль Лессепс, не спешивший радоваться преждевременно. – Как вы это поняли? Объясните нам еще раз!

Лессепс-старший схватился за грудь и всем весом оперся на трость. Говорить он не мог, настолько был ошеломлен. Казалось, вот-вот старика удар хватит.

Но и сам Иван Несторович пребывал в не меньшем недоумении. Как же так? Столько треволнений, столько усилий, чтобы вызволить ее, а она кривит губки и, кажется, готова убить на месте за спасение. Где же причитающаяся благодарность?

Тут у дверей возник шум, толпа жандармов раздалась в сторону, и вошел Ташро в сопровождении медицинского эксперта, который нес саквояж Иноземцева с микроскопом, позабытый в Префектуре. Будто сквозь пелену тумана, проводил взглядом Иван Несторович комиссара полиции, будто сквозь плотную плеву, слушал его доклад о потерянном Жако Бюше, который, как оказалось, и вправду до больницы Дьё не доехал. В морге же заявили, что впервые о таком слышат, однако пригласили инспектора отыскать истопника среди множества неопознанных тел.

«Может, оклемался и улизнул из повозки, – предположил один из санитаров. – Такое бывает».

Увы, в этом случае у полиции не было никаких сведений о сбежавшем из повозки работников морга истопнике. Не нашли даже тех, кто выезжал в тот день к вокзалу Аустерлиц.

А Иноземцева это нисколько не удивило. Он стоял и улыбался, глядя перед собой пустыми глазами, и точно вживую видел Ульянушку, переодетую санитаром из морга. Он и не сразу расслышал просьбы Ташро подготовить микроскоп, чтобы продемонстрировать доказательства своего открытия. Точно под гипнозом Иван Несторович приступил к прибору и ни слова не произнес, пока его устанавливал, и лишь бросал опасливый взгляд на Ульяну. Та с живостью следила за всеми манипуляциями доктора, сияла фальшивой улыбкой и переглядывалась со своим новым мнимым дядюшкой.

После получасового хоровода вокруг микроскопа, под сбивчивые объяснения Иноземцева и высокомерное поддакивание эксперта – а пожелали поглазеть на легочную ткань пневмокониозного под покрывным стеклом все присутствующие – явился третий гость. Так вышло, что возникший ажиотаж из-за распахнутого гроба на судейской трибуне притупил всеобщую бдительность, да и жандармы, объятые любопытством, вместо того чтобы стеречь вход, топтались за спинами Лессепсов, Эйфеля, Ташро и Герши, вытягивая шеи, пытаясь заглянуть за крышку гроба на груду обгоревших костей.

Двери распахнулись весьма неожиданно вновь, дабы в третий раз потрясти ажурные стены цитадели правосудия бесцеремонным вторжением.

– Это опасная преступница, и я требую, чтобы немедленно ее передали в руки полиции Российской империи! – словно громом среди ясного неба прогремели слова, сказанные по-русски, тоном и голосом столь знакомым Иноземцеву, что тот с трудом поверил ушам своим, а когда обернулся – то и своим глазам.

В зал суда явился Делин. Потрепанный котелок набекрень, старый редингот нараспашку, нелепые сапоги с широкими раструбами, усы, как и в былые времена, торчком, глаза, метавшие молнии, – все это придавало бывшему исправнику весьма комичный вид.

Судья Бенуа тотчас разгневанно застучал молотком по столу, а жандармы бросились непрошеному гостю наперерез.

– Я не позволю прикасаться к представителю закона Российской империи, – Кирилл Маркович выпростал руку для защиты, но, заметив Ивана Несторовича, забасил еще пуще. – Иноземцев, что же вы, не признали своего давнего знакомца? Или до сих пор дар речи не обрели, а? Скажите этим синим чудилам, чтобы не лезли на рожон.

– Кирилл Маркович, qu’est-ce que vous faites[18]… о! Pardonne-moi, что… что вы здесь делаете? Как вам удалось сюда попасть?

– Что я делаю? – Делин нервно сжал кулаки и сделал движение к Ульяне, в удивлении хлопавшей мокрыми ресницами. – Третий год я вынужден гоняться за этой фурией! Три года, шельма проклятая! По всей Европе. Я потерял службу, чин, место, все! По ее вине! И явился сюда, чтобы вернуть все на свои места. Мне – мою прежнюю жизнь, а государю – Элен Бюлов. Что я здесь делаю? Арестовываю ее.

Бенуа ни слова не понял по-русски, но грозный тон пришельца судье пришелся не по вкусу – он снова забарабанил своей судейской колотушкой.

– Выведите вон этого наглеца. Неслыханная дерзость! Неужели успели принять закон, позволяющий такую чудовищную бесцеремонность?

– Позвольте, я ему объясню, – подался вперед Иван Несторович.

– Кто это такой? Вы его знаете, месье Иноземцев? Он тоже русский? Переведите нам, чего он хочет?

– Это… – протянул Иван Несторович, отчаянно заламывая руки, бледнея, краснея и уже начиная дрожать. – Это больной, он болен, он мой пациент… Он страдает тяжелой формой мизантропии… Не понимаю, как он нашел меня… Видимо, проследил… И вообразить сложно, как это ему удалось…

– Что «малад», что такое «малад»![19] – взвинтился Делин. – Что за малад-мармелад! Тамбур мармелад!

Иноземцев бросил на исправника несчастный взгляд, а потом вновь обернулся к судье и Лессепсам.

– Простите, ради бога, клянусь, я сам с ним объяснюсь. Он бывает буен… Поэтому, умоляю вас, ваша честь, велите господам полицейским не подходить к нему слишком близко, – и, вновь обернувшись к Делину, быстро заговорил по-русски: – Вас самого сейчас арестуют. Лучше уйти. Господин слева от меня – это комиссар полиции, месье Ташро. Поглядите, как сверкают его глаза, он очень хочет познакомить вас со здешними казематами.

– Меня не запугать, Иноземцев, вашими казематами. Легко сюда попал, легко и выберусь, уж поверьте мне на слово. Но вижу, вы чудесно по-ихнему лопочете, так что силь ву пле, мон шер, переведите, что это за птичка сидит на скамье подсудимых, что за персонаж. Пусть знают, ибо не ведают, раз даже наручников на нее не надели. Тьфу! – Он сделал три широких шага к Ульяне и, ткнув в нее пальцем, яростно прокричал, наивно полагая, что слова его понятны всем: – Повторяю, эта девица – печально известная ловкачка и авантюристка – Элен Бюлов, она же Ульяна Владимировна Бюлов, она же Элен Боникхаузен, украла из казны его величества российского императора алмазов на несколько миллионов рублей, опозорила чуть ли не весь штат Департамента Петербургской полиции, обокрала великого ученого, готовившего полет на аэростате, также повинная во множестве убийств и мелких краж, а ныне выдает себя за другого человека. Она должна быть немедленно… – Делин, плюясь и багровея, бросил еще несколько неистовых реплик в том же духе.

Иноземцев уже не слушал. Побелев, он замер, чувствуя близость неминуемой катастрофы. Если еще раз исправник произнесет «Элен Бюлов», тонкости перевода с русского на французский не спасут – всем непременно захочется узнать, кто это такая, чье имя созвучно с именем подозреваемой, и отчего пришелец так настойчиво тычет в нее пальцем.

– Мизантропия… – качая головой, проронил Иноземцев и осекся.

Первым вышел из оцепенения комиссар Ташро. Он собрал глубокую морщину на переносице, помычал в раздумьях и продолжил, обращаясь к Ивану Несторовичу:

– Месье Иноземцев, мы все глубоко сочувствуем вашему пациенту, но не могли бы вы мягко намекнуть ему о присутствии в зале суда судьи Бенуа, всеми уважаемых господ Лессепсов, месье Эйфеля, которых он привел в немалое недоумение своим эксцентричным появлением, а также и о моем скромном присутствии и присутствии десятка бравых жандармов, уже готовых его тотчас же препроводить в камеру.

– Я только что это сделал, – почти огрызнулся Иван Несторович, к несчастью не знающий, что делать, и готовый выть от отчаяния. Но поразмыслив мгновение, обернулся к Делину и процедил сквозь сжатые зубы:

– Вы не в России находитесь. Это Франция! Другая страна, другие законы. А здешняя полиция имеет обыкновение приглядываться к иностранцам, в особенности к тем, кто является возмутителем спокойствия.

– Ульяна Владимировна последует сейчас за мной! Мне плевать, Франция это или Америка! Пусть хоть Луна или Юпитер, – не унимался Кирилл Маркович.

– Просто так вам ее не отдадут, и вам это прекрасно известно. Ведь вы не разучились здраво рассуждать? Прошу вас, идите, Кирилл Маркович, а не то накликаете на всех нас беду. Я объясню позже… Ульяна ни в чем не повинна… Я все вам объясню. Но после.

– Иноземцев, вы как были болваном, так и остались, – вновь разозлился бывший исправник.

– Это начинает переходить всякие границы, – возмутился судья и, привстав, так яростно заколотил колотушкой, что полетели от столешницы щепы. – Кто-нибудь выведет этого деревенщину и солдафона вон? Вам здесь не «Камеди Франсез», да и театр Шатле на том берегу Сены! Чего вы уставились на него? – гневно бросил он жандармам. – Уведите его прочь. Или сюда явится месье Пийо и приведет целый отряд.

– Ваша честь, – выдохнул, вскакивая, Шарль Лессепс, у которого дрожали руки. – Молю вас, не зовите никого. Не нужно свидетелей. И без того сегодняшнее собрание превосходит нелепостью любой балаган. Отец не выдержит этого, ему минул восьмой десяток. Поглядите, он бел как бумага! Кто вы такой, господи? – отчаянно прокричал он Делину, но тот ответил лишь кислой гримасой и только приготовился к очередной тираде, Шарль перебил его, обратившись к Иноземцеву так, словно обращался к святому:

– Прошу вас, месье доктор, уведите этого человека. Кто он на самом деле, мы не станем выяснять, только пусть он исчезнет. Ваша честь, позвольте, месье доктор сам разберется со своим больным?

Если не сдвинуть сейчас эту гору, гора раздавит всех присутствующих, как муравьев. Иван Несторович сделал глубокий вдох, робко шагнул к бывшему исправнику, с выражением такого отчаяния во взгляде, что тот… сжалился. Или устал, или же чудом осознал, что ему не добиться сегодня желаемого. Ярость овладевала им ненадолго, поостыл и на этот раз – выругался напоследок, с жаром сплюнул на мраморный пол и зашагал к дверям.

– Я до вас доберусь, – крикнул он через плечо.

Несколько мгновений после его ухода зал суда пребывал в абсолютной тишине, прерываемой гулким звуком удаляющихся шагов по галерее. И не сразу судья Бенуа сообразил крикнуть одному из жандармов, дабы тот проводил странного месье к выходу – мало ли где еще по пути тот набуянит.

– И как только он смог войти? – проронил Бенуа, опускаясь в кресло. – И это ваша чрезмерная осторожность, месье Лессепс! Без должной охраны Дворец Правосудия – проходной двор. Я зря распустил почти весь свой штат сегодня.

«Вот оно что», – промелькнуло в голове потерянного Иноземцева. А он наивно полагал, что французы столь яро взялись блюсти права своих граждан, и потому донельзя сократили число стражников на Сите, дабы слишком большое количество их не выглядело попыткой покуситься на чьи-либо права и свободы. Месье Лессепс готов был жертвовать чем угодно, лишь бы смерть внука не слишком задержалась в памяти говорливых и своенравных парижан.

С ужасом на лице Иван Несторович проводил удаляющуюся фигуру Делина. Как машина, следующие полчаса он объяснял, кем был этот странный месье, выдумывая на ходу плохо связанную историю, и страшная досада овладевала им. Не покидало ощущение, что он совершенно напрасно ввязался во весь этот балаган. Действительно, балаган, отец Ромэна был прав. «Камеди Франсез»! От беспрестанного гогота присутствующих – возбужденных, перепуганных, пребывающих в полоумном недоумении, – у Ивана Несторовича заложило уши. Зал суда с раскуроченным гробом на трибуне, отец и дед, мечтающие похоронить кого угодно под именем своего сына и внука, лишь бы ничего не могло помешать панамской афере, месье Эйфель, едва не за грудки хватающий то одного доктора, то второго, умоляя объяснить, отчего те предположили, что обгоревший труп не является женихом его ненаглядной племянницы и можно ли это считать неоспоримым доказательством ее невиновности. А в довершение всего Ульяна, восседавшая в центре, как пленная Мария-Антуанетта, с той лишь разницей, что ее ждала не казнь, а свобода, но свободе этой она не удосужилась даже уголком рта улыбнуться. Слезы на ее щеках уже высохли, она глядела в сторону так, словно все происходящее нисколько ее не касалось.

Дьявол и тот не ведал, что творилось в ее голове.

Так бы стоял, глядя на девушку, Иноземцев, не слыша и не видя ничего вокруг, если бы судейский молоточек не заставил его вздрогнуть.

– Итак, – провозгласил Бенуа. – Если перед нами лежит тело Жако Бюше, а не Ромэна Виктора Лессепса, не вижу смысла держать более барышню Боникхаузен на скамье подсудимых. Дело возвращается вам, Ташро. Бог в помощь. Не намерен и минуты здесь задерживаться и наслаждаться ароматами паленого трупа под носом, за что спасибо месье Иноземцеву и месье Герши. Разрешите откланяться.

Судья поднялся, а следом вдруг поднялся и Лессепс-старший, все это время он не проронил ни слова и едва боролся с волнением. Ничего не сказал почтенный предприниматель и в этот раз, а лишь вынул из кармана сюртука в несколько раз сложенный листок бумаги и бросил его на колени сына, сидевшего рядом. Тот, подняв записку, прежде чем ее развернуть, с изумлением поглядел на старика.

– Прочти, – хрипло проронил Фердинанд Лессепс.

Пальцы Шарля тотчас заплясали, задрожали, зашелестев бумажкой.

– «Ромэн пока жив. Читайте газеты. Доброжелатель». Где вы это взяли, отец? Когда?

– Нашел в кармане своего сюртука, когда явился сюда. Процесс не успел еще начаться.

Глава VIII. Заговор теней

Листок с наклеенными буковками из газетных вырезок ходил по рукам. Уже в который раз сегодня стены дворца Фемиды сотрясались от всеобщих изумленных возгласов. Иноземцеву лишь краем глаза удалось взглянуть на черненькие пляшущие закорючки на бумаге, но интереса записка у него не вызвала.

Он продолжал сверлить взглядом Ульяну. И сей его ненавидящий, тяжелый, пристальный взгляд становился донельзя неприличным. Девушка была вынуждена прильнуть к руке месье Эйфеля, но инженер был поглощен тотальным безумием и не заметил выражения глаз русского доктора. Еще мгновение, и Иван Несторович, собрав остатки смелости, заставит ее во всем сознаться. Ведь это она подсунула в карман Лессепса сие послание, она организовала похищение собственного жениха, мастерски изобразив при этом жертву и вновь заставив его – Иноземцева – сыграть как по нотам роль болвана. Небось и с бомбистом Леже тоже в сговоре, ведьма.

Ибо вот как все было. Брак с Лессепсом едва ли сулил ей особую выгоду ввиду грядущего банкротства фамилии. Нужно было поспешить сорвать куш до того, как о крахе панамской кампании объявят официально. Ульяна подкупает террориста, велит тому заманить жениха в заброшенный магазин на Риволи. А чтобы никто не посмел на нее подумать, разыгрывает спектакль со взрывом, пожаром, телом мнимого Лессепса, опознать которого не сможет и сам дьявол, ставит виновницей себя и с десяток дней преспокойно ожидает в тюрьме. А на суде она, конечно же, попросит разрешения порыдать на плече несостоявшегося свекра, незаметно опустив в карман записку, идею которой ей подсказали авторы дешевого бульварного чтива навроде По или новомодного шотландского писаки, имени которого Иноземцев припомнить не мог, но слышал пересказ одной из его книг от Ромэна, там было что-то про шифрованные записки.

Даже тот факт, что Иноземцев заблудился в подземельях Парижа, является лишь точно выверенным штрихом на чертеже ее коварного проекта. Лишила его алиби во время происшествия с ловкостью, достойной ведьмы. А он-то чуть не поверил, что девушка увлечена стальными конструкциями. Как бы не так! Все точно выверила, всех обманула и вскоре получит свой выигрыш.

А он – Иноземцев – опять останется с носом.

Да тут как бы в казенный дом опять не загреметь или еще того хуже – с жизнью расстаться.

«Вы же вроде еще живы», – донесся сквозь пространство времени ее насмешливый голосок.

Иноземцев сам не понял, как покинул зал суда и оказался на набережной Ювелиров. В лицо пахнуло сыростью с реки, запахом рыбы и тины. Остров Сите был безлюден, одинокий чиновник лишь раз прошел мимо, торопясь со службы домой.

Уже стемнело, а записка с вырезанными из заголовков газет буквами до сих пор не отпускала семейства Лессепсов и Эйфеля. Ташро и Герши ломали головы над ее содержимым, медицинский эксперт приводил в чувство Лессепса-старшего. А Иван Несторович трусливо бежал.

Бежал из зала заседания, вышел на набережную и побрел к мосту Менял. Уставший, измученный, он перебрался на правый берег, пересек Риволи, свернул на улицу Сен-Дени, которая привела его к Ферроннри, и оказался в своей лаборатории. Там его ожидал страшный беспорядок и перепачканный трупными остатками стол. К горлу подступил гнев.

Дрожащими руками он открыл дверь. Тотчас его оглушил трезвон пожарного колокола чертовой и бесполезной сигнализации, к ногам бросился обрадованный и, наверное, голодный грифон. В порыве ярости Иноземцев сорвал металлическую чашу со стены и отбросил в сторону, бедный пес, заскулив, спрятался под лестницей. Облегчения это не принесло. Тогда он отправился в кладовую, что размещалась за туалетной комнатой, извлек ящик со строительными инструментами и стал искать в нем топор.

– Ага, вот ты где, – со злорадным ликованием воскликнул он, вынимая со дна гладкую деревянную рукоять с лезвием дюймов в десять-двенадцать. Сорвав с себя редингот, засучив рукава, примерив правой рукой тяжесть орудия, он направился к лестнице. Провожая хозяина испуганным взглядом, пес еще больше вжался в угол. Чуял, что тому лучше сейчас под руку не попадаться.

С диким рычанием Иван Несторович набросился на стол, всадил лезвие прямо посреди столешницы, с таким же диким воплем вырвал его, с силой опустил снова.

И махал он топором по старинному, покрытому белым лаком обеденному столу, пока пол не усыпало щепками и обломками, а в воздухе не повисло тяжелое облако пыли и пока сей ни в чем не повинный предмет мебели не превратился в груду мусора. Только тогда Иван Несторович успокоился и выпустил ручку орудия. Саднили ладони – стер их до крови. От тупой боли стало еще противней, на одно мгновение Иноземцев ощутил острое желание разнести здесь все, но ярость отхлынула, и он, припав спиной к стене, медленно сполз на пол, уронил голову на колени и вздохнул.

Вдруг вспомнилось, что внизу, в ящичке с лекарствами, лежит луноверин и простерилизованный шприц там же. За три года впервые посетила Иноземцева эта гиблая мысль из прошлого. Но только он кряхтя стал подниматься, как неожиданно хлопнула входная дверь, потом заскрипели половицы, ступени лестницы. Кто-то, осторожно вышагивая, поднимался наверх.

В комнату вошел Делин, чуть пошатываясь, и за версту от него разило самым дешевым портвейном, который обычно подают в какой-нибудь скверной забегаловке на Монмартре. Остановился, оглядев поломанный стол, щепки кругом, топор у ног доктора.

– Хе-хе, нервишки вы свои до сих пор в порядок не приведете, доктор, – сыронизировал бывший исправник.

Иноземцев не успел подняться и, как сидел на полу, так и остался, только чуть очки поправил, постоянно съезжающие на кончик носа.

Делин тоже покряхтел и уселся рядом, достал из-за пазухи флягу, открыл и молча протянул ее доктору. Иван Несторович столь же молча принял ее, сделав несколько жадных глотков, и вернул флягу с коротким «спасибо». Тут же почувствовал, как наконец отлегло на душе, руки-ноги сделались ватными, в груди разлилось тепло. Он откинулся затылком к стене.

– Как вам удалось попасть в здание трибунала? – проронил Иноземцев спустя несколько минут горестного молчания.

– Назвался вашим именем, меня и впустили, а потом схоронился за одной из колонн и ждал, когда свора церберов от дверей отойдет. Так их всех внутрь засосало, я и воспользовался моментом. Никто меня не слушает, Иван Несторович, не верит, – стал жаловаться исправник. – В посольство ходил, все пороги оттоптал, слышать они не хотят, что племянница инженера Эйфеля – это наша Ульянушка. Артур Павлович мой рассказ выслушал, перекрестился, потом даже шифрованную телеграмму в Петербург отправил. Не знаю уж, что ему пришло в ответ, но поступил со мной после господин уполномоченный скверно – выставил вон. Еще и пригрозил на родину выслать по седьмому пункту закона от какого-то там ноября тысяча восемьсот какого-то года как иностранца, присутствие которого может возмутить порядок и стать опасным общественному спокойствию. Я разозлился и ушел. Но не выдержал, вернулся, стал вновь требовать расследования, на это мне ответили, что делом давно занят некий Баранов – агент из специальной службы наблюдения за русской политической эмиграцией. И что при Парижской префектуре давно работает русская секретная служба. И что руководит сим процессом действительный статский советник Рачковский. И что здесь же, на улице Гренель-79, в здании русского посольства он нередко бывает. Зашел я в кабинет Рачковского, а все там в золоте и красном дереве, красном же сафьяне, да в прочих излишествах, а и сам действительный статский советник в Париж перебрался явно не для службы. О чем красноречиво говорили синяки под глазами, выдавая в нем любителя казино. Пригрозил и этот прыщ мне, сказал, если еще раз увидит в километре от улицы Гренель, то в кандалах отправит в Петербург. Вообразите, сколько всего – секретная служба там, секретная служба здесь, и в Префектуре свои люди, и чуть ли не везде. А все равно поймать ее не могут.

– Вам удалось ее выследить? – заплетающимся языком спросил Иноземцев.

– Я уже месяц в Париже, следил за вами и за этой чертовкой, – отозвался исправник и провел рукой по усам. – Думала, косу отрезала и все: я – не я. С самого начала знал, что она за вами увяжется, да только никак не мог ее здесь, в Париже, сыскать. Раза два возвращаться приходилось, когда со следа сбивался. Едва не поймал ее в Германии… Знаете, чем она там занималась? На пару с каким-то учителем химии собиралась фармацевтическую лавку открыть, даже патент на свое имя выписала. И я ее чуть не поймал. Выскользнула и, как всегда, испарилась. В патентном бюро сказали – лекарство от кашля с новомодной формулой сия дама изобрела, но до конца оформить патент не успела. А что она с аэростатом этим выкинула! Это ж надо было… Улетел шар аж до самых губерний Привисленских, и гнались сутками, выслеживали. И не упал шар, пока в подогревающем воздух устройстве горючее не кончилось. На наших глазах дирижабль в озеро ухнул. Выловили – а там никого. Как она это делает?

– Да-а, – вздохнул Иван Несторович и после минуты раздумий добавил: – Видимо, все дело в амулете.

– В каком еще амулете? – недовольно воззрился Делин на Иноземцева. Тот сидел с отрешенным видом, глядя на груду щепок и раскуроченных досок.

– Амулет генерала… африканский амулет. Он приносит удачу.

– А ну, конечно, а я-то в догадках терялся. И потому, видимо, на мое место Заманского сослали, исправником Т-ского уезда, а меня до станового пристава разжаловали, что у нас оного амулета и не было.

Иван Несторович сочувственно вздохнул.

– Всего неделю я выдержал под гнетом Григория Петровича, этого напыщенного упыря. Уж до чего возненавидел он меня, зеленел при каждой встрече и вместо приветствия нервно подбородком дергал в сторону. Случая не упускал, чтобы не унизить всякий раз. Вот я и вспылил – швырнул в лицо какими-то бумагами. Итог – лишение чинов и должностей. Подался я в бега. А что теперь остается? Изловлю проклятую, тогда и успокоюсь.

Иноземцев вновь вздохнул, а потом и поднялся.

– Мне стол надо сжечь, – проронил он, принявшись собирать в охапку доски.

Делин, ни слова не сказав, тоже стал собирать доски и следом за Иноземцевым понес их вниз, к крыльцу. Они молча ходили вверх-вниз, сносили хлам, сооружая подобие горки напротив каменных ступеней. Следом Иван Несторович вынул спички и поджег несколько скомканных листов из тетради, уложенных под горой щепок от бывшего стола. Через несколько минут огонь занялся, вспыхнул настоящий костер, трещал и лопался белый лак, покрываясь черными пузырями. Горестное уныние, во власти которого был Иноземцев, передалось и Делину. Оба присели на каменную ступень крыльца и, уставившись на огонь, сидели в полнейшем безмолвии до тех пор, пока большая часть щеп не превратилась в головешки.

– Иноземцев, – вышел из оцепенения Кирилл Маркович. – Ну что за похоронное настроение? Ей-богу, хочется пустить себе пулю в висок. Да и к тому же, – он обернулся и посмотрел на внешнюю стену лаборатории, – меня не покидает дурацкое чувство, что я нахожусь в бюловской богадельне. Зачем вы сотворили такой странный декор со своим домом?

– Это лаборатория. Она не мне принадлежит, – стеклянным голосом отозвался Иван Несторович, не отрывая тоскливого взгляда от пляшущих языков огня. Свет бросал на их лица дрожащие тени, искрился на круглых стекляшках очков доктора, вокруг воцарилось тепло и запах очага. Иноземцеву не хотелось ни думать, ни разговаривать, и, кроме чувства опустошения в душе, он не испытывал сейчас ровным счетом ничего, даже ладони ныть перестали.

– Тогда, может, поведаете мне, что произошло там, в зале суда? – не унимался исправник. – Обещали ведь! Что, неужто не дала никаких результатов эксгумация?

– Можно сказать и так.

– Умер, значит, ученик?

– Хуже.

Тут внезапно у самого костра, в сиянии желтовато-алого отсвета выросла серая фигура с тростью и шляпой, опущенной на подбородок.

И Делин, и Иноземцев от неожиданности закричали не своими голосами. Иван Несторович отпрянул назад, к двери, больно ударившись затылком, а бывший исправник выпростал руку, в которой оказался револьвер. На долю секунды раньше и пришелец успел наставить оружие – маленький «велодог» блеснул в миниатюрном кулачке, обтянутом атласной перчаткой. Сюртук мышиного цвета, трость и белоснежная, перетянутая черной лентой вокруг тульи, панама – Ромэн? Ромэн Лессепс? Живой? Только лицо он держал низко опущенным. Но когда поднял его, Иван Несторович обомлел – под панамой улыбалось личико Ульяны. Она опустила руку с «велодогом» и рассмеялась.

– Ха-ха-ха! Купились как дети, – воскликнула она и, даже не взглянув на внушительное дуло делинского револьвера, спрятала свой «велодог» в карман и бросилась обнимать Иноземцева.

Тот едва успел подняться, как чуть не был сбит с ног – девушка повисла на его шее и запечатлела на обеих щеках по звонкому поцелую.

– Как я рада видеть своего спасителя. Ванечка, родной мой, спасибо вам, – радостно защебетала она. Потом прижалась к его груди, точно ребенок, и бросила косой взгляд на исправника. – Велите ему опустить ружье, я боюсь.

Делин застыл в одной позе, с открытым ртом и держал пистолет в воздухе, пока не был выбит из прострации нахальным заявлением девушки. Он был столь фраппирован ее неожиданным появлением, что не только дар речи потерял, но и позабыл вовсе, что в недавнем прошлом мечтал ее изловить и арестовать. Иноземцев же вообще с трудом верил в происходящее и тоже не нашел что сказать. Машинально поднял руки, чтобы ответить на объятие, но побоялся коснуться ее – в страхе, что видение или испарится, или обожжет его. Так и стоял, замерев, с поднятыми руками, пока Ульяна не выпустила его и не нырнула в прихожую со словами:

– Костер догорел. Брр, здесь холодно.

Как заговоренный Иван Несторович последовал за ней в дом, а следом поспешил и Делин.

Ульяна скользнула вверх по лестнице на второй этаж.

– Фу, – донеслось из комнаты, где Иноземцев проводил исследования. – Как же душно!

Когда оба вошли, девушка порхала вокруг окон, с шумом их распахивая.

– Стало быть, прямо здесь вы и делали вскрытие, Иван Несторович? Надо было сразу проветрить.

Пока Иноземцев поднимался по лестнице, успел сбросить с глаз пелену, а с плеч оковы внезапности. Ульяна, едва смахнув пыль и щепки с кресла, села. Неясно откуда взявшийся грифон бросился к ней и положил передние лапы на колени. Девушка радостно потрепала пса за уши.

– Где Ромэн? – наконец обрел дар речи Иван Несторович.

– Ох, и я хотела бы знать, – с тяжелым привздохом ответила Ульяна. – Но непременно узна́ю. Вот видите, уже и экипировочку подготовила, даже испытала ее на вас. Ах, милый, милый Иван Несторович, как же вы забавно напугались.

Она вдруг нахмурилась и окатила Делина недовольным взглядом; тот стоял в трех шагах от нее, нервно сжимая рукоятку своего револьвера, и сверлил ее взглядом василиска.

– Ну, прошу вас, – жалобно простонала девушка, по-прежнему обращаясь только к Иноземцеву, – повлияйте на Кирилла Марковича, пусть он спрячет оружие. Я и без того в тюрьме настрадалась.

– Где Ромэн Лессепс? – повторил Иван Несторович и заставил себя нахмуриться, хотя благодушно-детский вид девушки в мужском костюме и с панамой набекрень был столь забавен, что серьезное выражение лица сохранять удавалось с трудом. – Ведь это ваших рук дело – записка? Вы организовали похищение собственного жениха?

Ульяна выпрямилась в кресле, глаза ее сделались еще больше. Захлопав ресницами, она воскликнула:

– Как вам могло прийти такое в голову? Я, конечно, бываю изобретательна, но не до таких степеней.

– Какая еще записка? – взревел Делин, почуяв, что ему не все известно. – Какое похищение? Сейчас ты мне все расскажешь, шельма бюловская…

С этими словами едва было не набросился на девушку, Иноземцеву насилу удалось его удержать. Ульяна с изумлением глядела на двух сцепившихся мужчин.

– Ус-спокойтесь, Кирилл Маркович, успокойтесь, – пытался Иван Несторович вырвать из рук исправника пистолет. – Давайте выслушаем ее.

– Действительно, – вставила Ульяна, подбоченившись, – давайте меня выслушаем. Будь я повинна в таких страшных преступлениях, наверное, уж не пришла бы к вам сюда.

Делин замолк: прекратил сдавленные рычания и выпрямился.

– Все никак алмазы мне простить не можете? – покачала головой девушка.

– Вы обокрали императора!

– Ничего подобного, я всего лишь взяла свое приданое. А вы, вы – убили моего дядюшку и хотели алмазы себе присвоить.

– Неправда. Иван Несторович имел возможность убедиться в этом, а также и в том, кто его водил все время за нос и пугал гиеной. Снотворное-то я ему не дал[20].

– Фу, вы не выполнили уговор. Это совсем не по-мужски.

Делин открыл было рот, чтобы ответить, но, от возмущения поперхнувшись, зашелся кашлем.

– Но ведь еще раньше его не выполнили вы, – едва не задыхаясь, выдавил он.

– Мне можно, я ведь не мужчина и слово держать не обязана.

– Вернемся к делу, – резко прервал препирания двух заговорщиков Иноземцев. – Я хочу знать, где Ромэн и что произошло в тот день на Риволи?

С лица Ульяны медленно сошла улыбка. Она подняла на колени грифона, прижала к себе его лохматую мордочку и всхлипнула.

– Я не хотела бы вам рассказывать… Но раз пришла… А пришла, чтобы просить помощи, в случае если мне не удастся вызволить Ромэна самой.

– Так значит, это не вы его похитили?

– Разумеется, нет!

– Кто-нибудь объяснит мне, кто кого похитил? – Делин спрятал пистолет и, скрестив руки на груди, приготовился внимать.

В двух словах Иноземцев поведал бывшему исправнику о том, что произошло в зале заседания после его ухода. Делин рассмеялся.

– Конечно, это она, непременно она. И думать нечего. Мой вам совет, Иноземцев, не смейте ей верить. Даже не слушайте. Она, как сирена, лишь начнет свою песню – все вы в ее власти.

Ульяна насупилась, поджав губы.

Иноземцев помолчал с минуту, в раздумьях глядя в сторону, а потом назидательно заметил, обратившись к девушке:

– А чего вы такое обиженное лицо делаете, Ульяна Владимировна? Правильно Кирилл Маркович говорит, не стоит вам верить. А как поверишь, коли вы ни одного слова правды за всю свою жизнь не сказали?

– Я каюсь, Иван Несторович, правда. Признаюсь, заигралась я, вот теперь в беду попала и Ромэна вовлекла. Но так получилось… Хотели мы отпор дать одному негодяю, а он нас вокруг пальца обвел. Хотели его обмануть, а обманутыми сами оказались. Знали бы вы, как я страдала от мысли, что Ромэн сгорел. Если б не ваша ученость, носила б я этот грех на душе всю жизнь. Но, слава богу, не все потеряно. Раз жив он, я его найду.

– Как вы собираетесь его искать?

– Иван Несторович, ну что вы за человек такой, – возмутился исправник и хлопнул себя по бокам. – И охота вам на одни и те же грабли каждый раз наступать, а?

– Погодите, Кирилл Маркович, а вдруг и вправду Ромэна найти удастся. Итак, что за негодяя вы разыграть хотели? – обернулся Иноземцев к девушке.

– Нехороший человек, сразу скажу, но очень могущественный, – начала рассказ Ульяна. – Он у Лессепса правая рука, как раз делами панамской кампании ворочает, деньги из государственной казны ворует, долги Лессепсов множит, а сам в рулетку каждую ночь играет. Уже и месье Эйфель это заметил, и много еще кто, но сами Лессепсы в нем души не чают, большие надежды возлагают на его таланты финансиста, думают, что он спасет-таки канал. Это с его руки панамская афера все еще жива и продолжает качать деньги из бедных буржуа и множить число обманутых акционеров.

– Да-а? – насмешливо протянул Делин.

– Кто же это? – пропустив мимо ушей недовольное бурчание исправника, спросил Иноземцев.

– Барон Рейнах, – торжественно объявила Ульяна.

Иноземцев приподнял брови, сделав вид, что признание девушки удивило его, на самом же деле имя это он впервые слышал. Может, Ромэн когда и упоминал его, но ведь внимал ему доктор редко.

– Дело в том, что Ромэн не умеет держать язык за зубами, да к тому же чрезвычайно эмоционален. Едва узнал о дурных пристрастиях барона, как тотчас же отправился к нему и в гневных тонах свое им недовольство высказал, пригрозил, что пожалуется деду, если тот не прекратит вводить его семью в заблуждение. После сего инцидента следовало ожидать от месье Рейнаха чего угодно, от какой-нибудь мелкой пакости до самого настоящего покушения. Тем более что в пылу гневных объяснений барон тоже стал угрожать – обещал ткнуть деда носом в анархические дела Ромэна. И всякий раз не упускал момента, чтобы не намекнуть то месье Шарлю, то почтенному дедушке о том, какой их отпрыск анархист и с какими нехорошими людьми он водится.

И вот однажды подошел к Ромэну странный незнакомец и стал намекать на то, что знает сколь охотлив юноша до разного рода взрывательных механизмов, сказал, что в деньгах срочно нуждается и мог бы снабдить чертежами одной весьма современной модели, да еще и образец жаловать за некоторую плату. Ромэн обещал подумать, а я, когда узнала сию историю, тотчас догадалась, чьи происки были в лице бородатого террориста, коим оказался этот самый Леже. Барон купил его, чтобы подставить внука Лессепса, обзавестись неопровержимыми доказательствами причастности его к террористической организации, прижать к стене и добиться еще большего влияния на деда.

Иноземцев хмурил брови, пытаясь вникнуть в суть, Делин, заложив руки за спину, вышагивал взад-вперед, изредка ухмыляясь, но все чаще он останавливался, поглощенный рассказом, замирал – волей-неволей слушал.

– Тогда мы решили проучить месье Рейнаха его же способом, – продолжала Ульяна. – Ромэн нашел Леже и дал ему свое согласие, но лишь попросил отсрочки на неделю. Они даже условились о месте встречи. За эту неделю мы обследовали заброшенный магазин, воспользовавшись моментом, когда Леже его покинул, обнаружили погребок и узкий лаз, ведущий из него в катакомбы.

– Ага! – вскричал Иноземцев. – Стало быть, я прав оказался – подвал сообщался с катакомбами. Да только Ташро мне не поверил. Эх, многое бы сразу прояснилось, но поздно… Продолжайте.

– Через эти катакомбы мы и намеревались бежать, оставив труп мнимого Лессепса гореть в огне от взрыва. А лаз очень тщательно замаскировали – сам дьявол бы не нашел.

– Эх, Ульяна Владимировна, и своей жизнью рисковали, и Ромэна, так еще его товарищей подставили, – укорил ее Иван Несторович, начиная понимать, откуда какая ниточка тянется.

– Увы, не без риска. Мы товарищей предупреждали об опасности и о том, что детонация возможна, но они все равно пошли. Любопытство дороже жизни.

– А труп из велокареты морга вы стащили?

– О, как вы догадались, Иван Несторович? – кокетливо улыбнулась девушка. – Да, верно. Но, чтобы трупом разжиться, пришлось очень постараться. Сначала форму санитарскую выкрали, потом, переодевшись, явились к зданию морга, что за собором Нотр-Дам. Как только очередной вызов поступил, сели в велокарету и отправились по назначению, к вокзалу Аустерлиц. Никто не то чтобы не заметил, а и спросить не спросил, кто мы и откуда. У здания морга всегда большой беспорядок, люди, стенания, шум, гам. Главное – одеты по форме.

Мы были готовы, что повезти с первого раза, конечно же, не повезет, и немало придется доставить до морга тел, прежде чем нам попадется подходящий труп мужского пола не старше двадцати пяти лет, чтоб сошел за Ромэна. Но удача улыбнулась нам с первого раза. Да только незадача – бедный паренек еще дышал, и мы направили вожжи в сторону больницы Дьё. Толпа зевак даже не стала нас задерживать в ожидании прихода полицейского. Но, увы, несчастный умер у меня на руках, еще мы тронуться не успели, так что здесь лишь воли божьей участие прямое случилось.

Мы свезли его на Риволи и спрятали в подвале, экипаж украдкой подкатили к воротам морга. Затем Ромэн встретился с Леже и сказал, что желает купить чертежи и образец нынче же ночью, больше у него возможности не будет. Тот согласился мгновенно, условились на два часа после полуночи. Когда господа сообщники собрались, должна была явиться я и разыграть сцену недовольства, угрожать ножом (мы подобрали клинок примерно, чтобы совпадал с ранением паренька с вокзала Аустерлиц), а после инсценировать детонацию. Совершенно необязательно было, чтобы бомба сработала сразу же. В драке мы повалили стол, специально, чтобы вместе с устройством упали и свечи, и непременно нож (его лучше было просто оставить на месте преступления, а уж кто им впоследствии якобы воспользовался, сам черт верно бы не разобрал). Ромэн изобразил испуг, сделал движение, словно намерен был бежать вон, это сработало мгновенно – оба приятеля Ромэна, немало ошеломленный Леже, не взглянув даже, сколь близок огонь к взрывчатке, вылетели вон из дома. Ромэн поджег запал, и мы бросились в подвал, чтобы переждать взрыв.

Оставалось самое сложное.

Но тут случилось нечто совершенно неожиданное. Едва мы проникли в лаз, я наткнулась на чьи-то руки и тотчас потеряла сознание, получив удар в висок. Вот, – указала девушка на голову, – насилу пудрой удалось скрыть. Так ведь еще и шрам останется, негодяи! Когда пришла в себя, едва смогла вспомнить, где я и что произошло. С трудом обнаружила дыру в стене, перебралась обратно в погребок, сверху доносились крики и шум воды, все кругом было мокрое и в дыму. Звала Ромэна, он не отвечал. Проходя под лестницей, наткнулась на обуглившееся тело, заваленное рухнувшими ступенями. С минуту стояла и смотрела на него, пока не различила в свете горящих потолочных балок частички его сюртука. Опустилась рядом на колени, не помня себя от ужаса, начала разгребать доски, некоторые еще тлели, кое-где то там то сям плясали последние язычки пламени – видимо, пожарные успели затушить часть огня через выбитые взрывом окна. Под правым боком тела я обнаружила часы Ромэна, у подбородка, там, где должен был галстук, блестел топаз с иголки, глубоко врезавшись в почерневшую кожу, на шее – образок, который он носил с детства. Лица было не разобрать, волосы спалены. Я стала вспоминать, успел ли Ромэн добраться до подвала, но там было темно, я помнила, что слышала его сопение за спиной… и все… потом удар… По замыслу, мы должны были переодеть труп в одежду Ромэна и подбросить после взрыва в огонь. О, как бы я хотела, чтобы до того, как получила по голове, так и вышло, но я совершенно ничего не могла вспомнить. Вместо того чтобы бежать и спасать себя, я с отчаянными криками стала обнимать обгоревший труп. Так меня и нашли полиция и пожарные.

Иноземцев, слушая, оперся на подоконник и скрестил руки. Делин вышагивать перестал.

– Поделом вам, Ульяна Владимировна, – буркнул он после продолжительного молчания. – И вот спрашивается, зачем было связываться с проклятым Леже? Чего бы этим смогли добиться?

– Под пытками Леже дал бы показания против барона Рейнаха, выдав его с потрохами.

– Не думаю, что барон этот ваш самолично на встречу с Леже ходил, – со вздохом проронил Иноземцев. – Доверенное лицо отправил. Так что вы только зря беднягу Бюше измучили.

– Да никого мы не мучили, – вспылила девушка. – Он сам умер. Так я еще пыталась ему рану перетянуть. Думаете, у меня совсем сердца нет? Я была с вами честна. А могла бы вообще ничего не рассказывать.

Иноземцев покачал головой и вздохнул, мол, горбатого могила исправит, и впал в раздумья.

– Показания Леже давал совсем иные, – проронил он. – Говорил, что Ромэн сам его нашел, вынуждал познакомить с профессором из Сен-Дени, умолял показать, как тот собирает бомбу.

– Фу, как неприятно слушать подобную ложь из ваших уст, Иван Несторович, – скривилась Ульяна. – Перестаньте немедленно повторять его гнусные слова. Ромэн был предан вам, а о бомбах в последнее время и вовсе не помышлял. И даже если этот мерзавец Леже ничего не скажет, я найду способ заставить барона развязать язык.

– Сначала нужно увериться наверняка, он ли в этом повинен… – начал было Иноземцев.

– Он! Мне лучше знать.

– Что скажете, Кирилл Маркович? – вздохнул Иноземцев, пораженный рассказом девушки. Доктора раздирали сомнения: верить ли ей, али вновь сказку рассказывает? Но отчаяние в тюрьме она довольно натурально разыграла, и радость при встрече, и глазками хлопает, как дитя нашкодившее. Сам черт не разберет!

– Ничего не скажу, – насупился Делин. – Сама себя баба бьет за то, что не так жнет.

– Так ведь вы среди нас единственный аналитик, с богатым криминальным опытом, обладатель блестящего ума, – ввернула Ульяна, сверкнув чарующей улыбкой.

– Помилуй бог, какой, к чертовой бабушке, опыт богатый? Похищение дойной коровы – это самое большое преступление, какое в нашем уезде случалось, а тут игрища идут на международной арене политического характера. Нет уж, увольте. Самое большое, что я для вас могу сделать, Ульяна Владимировна, доставить в Петербург.

– Не надо в Петербург, Кирилл Маркович! Ромэна спасать нужно, а вы – Петербург, Петербург.

Ульяна сначала нахмурилась, потом вздохнула и поднялась.

– Ну все, – проронила она, стряхивая собачью шерсть с колен, – засиделась я у вас. Раз уж нечем помочь, так я и сама справлюсь. Главное, – она подошла к Иноземцеву и погладила рядок пуговиц на его жилете, – что вы теперь знаете, как все было. Я вам по гроб жизни спасением обязана.

– А отчего ж молнии глазами швыряли там, в зале суда? – не выдержал Иван Несторович. – Словно я вам в чем-то помешал, когда открыл правду, что тело истопника сгорело вместо Ромэна.

– Так ведь… нельзя было мне из тюрьмы выходить. Там я была в безопасности, а теперь негодяй этот, барон, охоту на меня откроет. Я ведь даже в своей комнате побоялась одна остаться, все стараюсь от месье Гюстава не отходить. Но не вечно же мне хвостом возле него виться. А ночью одной так страшно!

– Поэтому вы в мужском костюме по ночному Парижу и разгуливаете, – из другого угла комнаты отозвался Делин.

– Какой вы жестокий, господин бывший титулярный советник! – бросила Ульяна ему через плечо. – А вот не потому я разгуливаю в мужском костюме, не угадали. План у меня имеется один, но вам не скажу. Вот Ивану Несторовичу скажу, а вам – нет!

– Господи боже, – выдохнул Иноземцев, – да какой еще может быть план?

– А такой, – залихватски подбоченись, заявила она. – Операция «Панама» называется.

И, сняв со своей головы панаму, нахлобучила ее на голову Иноземцева.

– Вот вы больше на него похожи, на Ромэна. И волосы такие же темные, красить не придется, парик надевать, и роста с ним почти одного. Но вы и без того слишком для нас сделали, так что просить участвовать не стану.

Вернула панаму себе на голову, подхватила трость и скользнула на балкон.

Когда Иноземцев спохватился и бросился за ней, она перескочила балюстраду и легко спрыгнула вниз.

– Убьетесь ведь! – вырвалось у него. Но нет, Ульяна лишь присела на булыжник, тотчас выпрямилась и побежала в сторону улицы Сен-Дени.

– Как кошка, ей-богу, – выругался Делин; он тоже выбежал на балкон и почти перевесился через балконные перила. – Сердце от страха ёкнуло, едва она вниз сиганула, думал, как минимум ушиблась. Но тотчас вспомнил больницу Святого Николая, когда с крыши четырехэтажного здания она в ночи испарилась, и махнул рукой.

– Передавайте глубочайший поклон от меня Савичу, Кирилл Маркович, – крикнула она, уже будучи в трех домах от лаборатории, – коли вернетесь еще в Бюловку.

– Безумие, – пробормотал Иван Несторович, чувствуя, как ноги становятся ватными.

– Да, чистой воды колдовство! Вы прошлый раз с этакой высоты руку себе раскурочили, а ей – хоть бы хны. Встала, побежала. Ведьма! – ворчал Делин.

– Погодите! – крикнул ей Иноземцев. – Я с вами пойду.

И бросился назад к лестнице (прыгать с балкона не решился, не ко времени сейчас сломать себе что-нибудь). Вернулся, хотел было пистолет прихватить, да вспомнил, что он огромен и не заряжен, махнул рукой и побежал к выходу. Причитаний исправника он и не расслышал, хотя тот возмущенно махал кулаком и даже пытался Иноземцева остановить, схватив за рукав.

– Не могу ее одну отпустить, – вскричал Иван Несторович. – Натворит чего, потом не оберемся.

Глава IX. Увидеть Париж и…

Иноземцев свернул на Сен-Дени и припустился бегом. Только на углу улицы Бержи смог разглядеть в свете тусклого фонарного освещения окутанный вечерней дымкой быстро шагающий силуэт в просвете между домами. Хотел окликнуть, но вовремя сообразил, что неплохо бы и проследить за плутовкой, пока та не заметила слежки, авось бы что узнал. Вечер, невзирая на затянувшееся бабье лето в этом году, был прохладным, с реки поднимался туман, клубясь в свете фонарей. Иноземцев кутался в редингот, неслышно скользил вдоль домов, стараясь не выходить из тени.

Вскоре над крышами выросла громада Порт-Сен-Дени – высокая арка с обилием барельефов. Сама улица расширилась, но петляла, как змея. Иноземцев то терял Ульяну из виду, то нагонял вновь. Наконец они оба оказались на довольно широкой площади, образованной слиянием одноименного бульвара с бульваром де Бонн Нувели и оной аркой в самом центре. Площадь утопала в огнях, экипажах, гуляках, магазинных лавках и кафе, сплошь забитых людьми. Сие вавилонское столпотворение привело Иноземцева в смущение – что он как кот за воробьем крадется, ведь взрослый человек. Остановился и несколько мгновений стоял в тени одного из домов. Ульяна же смело ступила в свет огней. Заломив панаму набекрень и вращая тросточку меж пальцев, будто заправская циркачка, зашагала прямо к арке.

«Соберись», – приказал себе Иван Несторович.

Теперь красться, как кот за беспечно скачущим воробьем, было невозможно. Запахнув полы редингота, низко опустив голову, лишь изредка ее поднимая, чтобы не выпустить девушку из виду, он решительно ступил вперед. И ноги сами понесли его вслед.

Между ними было шагов пятнадцать-двадцать. Внезапно Ульяна остановилась и, резко развернувшись, пошла прямо на Иноземцева.

– Думаете, я вас не заметила? – воскликнула она.

Тот встал и не сразу нашелся, что ответить.

– Я… Куда вы направляетесь? Я пойду с вами, – пробормотал он.

– Хорошо, – тут же – как-то даже неожиданно – согласилась Ульяна, хитро улыбнувшись. – Только, чур, не мешать мне. Уговор?

И звонко свистнула фиакру, отъезжавшему от угла улицы Клери.

– Монмартр, бульвар Клиши, – крикнула она кучеру. Не дожидаясь, пока Иноземцев сообразит открыть перед ней дверцу, сама ее распахнула и исчезла внутри извозчичьих дрожек.

Иван Несторович сконфузился, замешкался. Монмартр? Слыхивал он об этом страшном квартале столицы, слыхивал и не раз в газетах читал, насколько опасен он. Но не пускать же барышню в такие злачные места одну? Мысль сия захлестнула разум, и Иноземцев смело уселся.

– Куда же вы… – начал он было по-русски.

– Тш-ш, – прервала его Ульяна шепотом. – Говорим только по-французски. И очень тихо. Усекли? Нечего лишних следов вокруг себя оставлять. Вопросы тоже попридержите.

Она сняла панаму, бросила ее вместе с тростью на сиденье напротив. Вынула из-за пазухи сложенный в несколько раз черный шерстяной комок. Расправила его – оказался парик с короткими темными волосами. Быстрыми и ловкими движениями, выдающими отлаженное практикой мастерство, она нахлобучила его себе на голову, пригладила – сел идеально, не отличишь от настоящих волос. Следом за париком она вынула какой-то небольшой флакон с прикрученным к нему странным предметом, похожим на пистолет.

– В прошлом году мы с господином Эйфелем были в Америке. В Толедо, штат Огайо, – пояснила она. – Там прикупила себе эту штуку. Удобная. Пуль-ве-ри-за-тор называется. Его изобрели, чтобы на ранения было удобно распылять лекарство.

– Любопытно, – проронил Иноземцев, с опаской взирая на механизм.

Нажимая на крючок и смешно жмурясь, она стала опрыскивать из флакона лицо, волосы, костюм – то был какой-то странный состав с резким запахом, схожим с запахом хинина, но он быстро улетучился, едва девушка отдернула шторку. Сама же она внезапно воссияла, как фантом в ночи. Иноземцева аж передернуло от дурных воспоминаний.

Ульяна окатила его насмешливым взглядом и столь же тщательно обработала составом панаму, аккуратно сложила ее и заткнула за пояс у спины под полами сюртучка. Остатки флуоресцентной краски ушли на поверхность трости.

– Тогда на Введенке у старухи[21] Шуберт без этой штуки мне приходилось часа два наносить краску на себя и одежду, – буркнула она.

– Не будем вспоминать старое, – сдерживая недовольство, попросил Иноземцев.

– Да, не будем, – улыбнулась девушка. – Теперь вы сами по эту сторону розыгрыша.

– Не думаете ли вы, что в таком виде на вас никто из прохожих не обратит внимания?

– Там, куда мы отправляемся, – едва ли.

– А куда… мы направляемся?

– В преисподнюю.

И, высунувшись в окошко, обратилась к кучеру:

– Будьте любезны, у «Преисподней» остановите.

Фиакр встал напротив странного здания, втиснутого промеж прочих. Иноземцев обомлел, ступив на мостовую бульвара Клиши, и даже оживленность вокруг померкла в сравнении с увиденным. Под вывеской на самой крыше «Преисподней» стекали вниз два этажа обезображенной гипсовой лепнины непонятного рисунка, освещенного двумя красными фонарями, – вероятно, то было изображение вулканической лавы.

Выступающий барельеф изображал голые фигуры, раскоряченные мученическими судорогами в обилии запекшейся крови и языков пламени. Жалюзи походили на острые клинки с зубьями и крюками. А входом служила огромная оскалившаяся пасть монстра с торчащими вперед рогами и выпученными глазами.

– Ну, вперед, чего рот разинули? – Ульяна чуть толкнула доктора в плечо, тот невольно подался вперед.

Под ровным рядом острых зубов их встретил официант, одетый в черно-красные лохмотья, с маленькими рожками на лбу и хвостом за спиной. Лицо его было измазано ваксой.

– Добро пожаловать в ад! – поприветствовал он новых посетителей с такой чарующей улыбкой, будто приглашал в Букингемский дворец.

Внутри было не менее жутко, чем снаружи. В тусклом свете свечей за столиками сидели люди, беседовали, пили, ели, на сцене, задирая красные юбки, танцевали размалеванные служительницы ада, в оркестровой яме трудились два скрипача-беса и флейтист – полуразложившийся скелет. И все это под низким сводом потолка и стен, из которых в беспорядке торчали чьи-то руки в цепях, вилы, рогатые морды с оскалом, крылатые химеры.

Ульяна, видимо, была завсегдатаем этого чудовищного заведения, о существовании коего Иноземцев не мог даже и вообразить. Она мило побеседовала с официантом, а следом тот препроводил их в глубь самой темной галереи и усадил за столик у ведущей в подвалы лестницы. Откуда-то снизу, словно из-под пола, доносились человеческая речь, музыка, то вниз, то вверх сновали официанты с подносами, иногда спускались-поднимались посетители.

– Внизу казино, – пояснила по-прежнему шепотом Ульяна, низко наклонившись вперед, чтобы никто, кроме Иноземцева, не смог ее расслышать. – Именно сюда почти каждый вечер наш друг, месье Рейнах, захаживать изволит.

Иноземцев оторвал ошарашенный взгляд от уж слишком правдоподобной рожицы беса, нависшей над его затылком, и посмотрел на Ульяну. Глаза той горели азартом, из-за краски она была похожа на привидение. Но никто не удостоил ее вниманием, не окатил недоуменным взглядом, пальцем не показал, не обсмеял.

Иван Несторович протер запотевшие очки и начал украдкой присматриваться к публике. Едва ли не каждый носил на себе эмблему ада – разукрашенные лица, диадемы с рожками, накидки, изображающие языки пламени, трости с трезубцем. Мимо, ковыляя, прошамкал карлик на ходулях в виде козлиных ножек. Иноземцев шарахнулся в сторону, когда тот задел хвостом рукав его редингота, и с трудом удержался, чтобы не осенить себя крестным знамением.

Вновь появился официант, снял с подноса по чашечке кофе с коньяком и несколько вечерних газет.

– Будьте прокляты, – с поклоном воскликнул он и чинно удалился.

Иноземцев с опаской взглянул на чашку и отодвинул ее от себя.

– Ну, успокойтесь же, Иван Несторович. Это просто кафе. Здесь все ненастоящее… Кроме кофе, – Ульяна залпом выпила горячий напиток, оттерла рот рукой и, как заправский матрос, с грохотом опустила чашечку на стол. Потом спохватилась, достала маленькое зеркальце и стала поправлять светящийся макияж, то и дело поднимая глаза на проходящих мимо посетителей. Вдруг она замерла, насторожилась, как маленький хищный зверек, схватила одну из газет и, раскрыв ее, сделала вид, что поглощена чтением.

Иноземцев с недоумением смотрел, как черноволосая головка полностью скрылась под широким газетным листом, испещренным колонками букв, узорами коллажей и фотографических снимков.

Мимо прошли двое господ во фраках и с цилиндрами, в обтянутых перчатками руках. Один был молод, лет двадцати, другой в возрасте, лысоват, со светлыми усами, бородой и с моноклем. Оба исчезли в люке подвала.

– Это он, – опустив газету, выдохнула девушка, широко улыбаясь. – Подождем еще немного и в бой!

– Быть может, вы для начала разъясните…

– Цыц, вы обещали мне не мешать. Так что сделайте глаза поменьше и прекратите дрожать. Мы всего лишь разыграем очередной невинный спектакль. И все.

Иноземцев хотел было предпринять очередную попытку возразить, но Ульяна закрыла ему рот ладонью.

– Клянусь, я убью вас, если испортите мне сегодняшнюю охоту, – а потом убрала руку, подняла газету и стала опять делать вид, что читает.

– Вытрите краску с лица, – донеслось из-за газетного листа. – Я вас перепачкала.

Иноземцев машинально оттер ладонью подбородок и поглядел на пальцы – те светились. Пришлось доставать платок и флакончик водного раствора формальдегида.

– Нет, – почти вскричала Ульяна. – Запахи привлекают внимание. Хотите, чтобы нас здесь все запомнили? Какой вы, а! Словно слон в посудной лавке. Я никогда не использую ни духов, ни розовой воды. Никаких запахов! Никогда!

И отняла у доктора дезинфицирующую жидкость. Пришлось справляться с краской без него.

Через полчаса она наконец опустила свою газету. В прищуренных глазах сверкнул азартный огонь.

– Пора. Идемте, вы меня прикроете.

Они спустились вниз, в залу с колоннами, где в самом центре стояла рулетка, окруженная толпой игроков. Публика здесь собралась сплошь чинная – одни фраки мелькали повсюду, да хвосты и копыта официантов с шампанским на подносах и красно-черные мантии крупёров. Декор здесь был более мягкий, барельефы на стенах поспокойней, света чуть больше. Стены украшали ажурные канделябры в виде трезубцев. По углам располагались карточные столы – деревянные, как положено, оббитые зеленым сукном.

– О, – прошептала восторженно Ульяна, проходя мимо одного из них. – Это же Юбэр Монфор. Он прошлый раз воспользовался очковыми карточками и обобрал меня как липку. Вот я разиня! Надо будет вернуться сюда сегодня. Он выйдет из этого казино в одних подштанниках, или меня не зовут Элен Бюлов.

– Помилуй бог, Ульяна Вл… – заикнулся было Иноземцев.

– Тихо. Спрячьте меня от взоров тех, кто стоит у рулетки. Видите, вон барон сверкает своей лысиной. Он не должен видеть меня раньше, чем необходимо… Идиот, поставил на семь черное. После зеро идет семнадцать красное. Он даже выучить как следует не может!

Это было поразительно. Иноземцев ничего не понимал из того, что говорила девушка и что собиралась сейчас делать. Откуда ей было знать, какое выпадет число на рулетке? Она заключила сделку с дьяволом?

– Семнадцать красное, – донесся голос крупера.

Кто-то тихо вскрикнул, кто-то отчаянно вздохнул. Последовал процесс распределения выигрыша.

– Кабалистика какая-то… – проронил Иноземцев, вытягивая шею и стараясь за головами разглядеть, действительно ли шарик угодил на семнадцать красное. Но Ульяна его потянула дальше.

– Делайте ваши ставки, господа! – Начался новый круг, игроки зашелестели фишками, зашептали, засуетились. Зрители за их спинами сосредоточенно глядели на лица игроков напротив, на бесстрастное лицо крупера, на блестящий красно-черный диск, кто-то делал записи в блокнотах, в надежде высчитать вероятные шансы.

– Ставки сделаны. Ставок больше нет, – маленький шарик понесся по кругу.

– Восемнадцать черное. У них под столом сидит человек с магнитом, – объяснила девушка. – Весь выигрыш расписан по ролям. Расчет на публику, жадную до легких денег. А барон в доле. Каков негодяй, правда?

Дошли до одной из колонн, позади коей свисал занавес. За занавесом была уборная.

– Спокойным шагом отойдите от меня, встаньте во-он в том углу, – тихо скомандовала Ульяна. – И ради бога, держите себя в руках. Сделайте вид, что пришли играть, но якобы пока не решаетесь подойти. Я дам знать, что делать дальше.

В страшнейшей рассеянности, но, подчинившись мгновенно, Иноземцев отошел на несколько шагов и встал у стены.

Одним незаметным движением Ульяна достала панаму, расправила ее и надела так, что поля скрыли половину ее лица, едва кончик носа можно было разглядеть. Оказавшись как раз напротив барона Рейнаха, она откинулась спиной на колонну, скрестила руки на груди и замерла. Осталось дождаться, когда несколько игроков отойдут от рулетки и откроют взору лысоватого господина, чуть посверкивающую неземным светом фигуру в сером сюртучке. Никто на нее не обращал никакого внимания – столь все были поглощены игрой. Зато на барона вид девушки произвел магическое действие. Казалось, тому достаточно было одного короткого взгляда на нее, чтобы смертельно побелеть. А Ульяна, видимо, почувствовала на расстоянии этот переполненный ужасом взгляд, и, когда мимо проходили несколько молодых людей, только что-то спустившихся в казино, она скользнула за колонну, исчезнув из поля зрения объекта.

Иноземцев видел, как она достала зеркальце, чтобы проследить, что творилось за ее спиной. Барон вертел головой во все стороны, лицо его исказила странная гримаса – не то недоверие он испытывал, не то ужас.

Вновь прибывшая компания молодых людей заняла опустевшее место за рулеткой. В этот момент Ульяна сняла сюртук, головной убор и прошмыгнула в уборную, умудрившись на ходу подхватить шампанское с подноса проходившего мимо официанта, осушить бокал и вернуть его на место.

Сегодня Ульяна Владимировна предстала пред Иноземцевым во всей своей красе. Он мог воочию убедиться, как ловко она проделывала подобные финтили. Жалко Делина не было. Тот бы рот разинул от удивления, ей-богу.

Через минуту она высунула свою мордашку из-за портьеры и поманила Иноземцева к себе.

– Вы видели его лицо? – яростным шепотом начала девушка.

Она схватила Иноземцева за плечи и как следует встряхнула. Иван Несторович и не ожидал от нее такой недевичьей силы.

– Видели, как он побледнел? А все почему? Потому что он узнал того, кого сейчас держит взаперти, узнал Ромэна Лессепса. Завтра же он будет вынужден отправиться и поглядеть, не умер ли тот от мук и голода. А я прослежу за ним и узнаю, где он прячет моего жениха.

Иноземцев лишь затряс головой и промычал что-то невразумительное, едва ли что-либо понимая.

В это мгновение раздались близкие голоса, видимо, кто-то решил справить нужду и направлялся прямо в уборную. Ульяна схватила Иноземцева за руку, и оба исчезли за дверью одной из туалетных комнат. Заперла замок и кинулась к раковине, смывать краску с лица. Потом аккуратно сложила сюртук, парик и панаму и повязала все это бечевкой в тугой сверток.

– Мне придется бежать через окно, – бросила она Иноземцеву, тряхнув мокрой головой в направлении узенького окошка над чашей-стульчаком. И уже занесла ногу на крышку. Потом обернулась и посмотрела на доктора: – Ну что? Весело было? Я надеюсь, сегодняшний вечер вам не забыть. Еще увидимся.

И скользнула в оконный проем, а Иноземцев еще несколько минут стоял, в недоумении глядя на черный прямоугольник окна, прохладный воздух обдувал его раскрасневшееся лицо. Когда пришел в себя, тотчас попятился назад к двери, нащупал задвижку и вышел. Стараясь не трястись от испытанного потрясения, пробрался в зал казино. Быстро, не глядя ни на кого, вперившись глазами в пол, обошел рулетку и устремился к лестнице. В эту минуту барон Рейнах спускался вниз, и Иван Несторович едва ль не столкнулся с ним нос к носу. Успел опустить голову и прошмыгнуть мимо. Но за спиной услышал, как тот обратился к одному из официантов:

– Не может же быть, чтобы он мне почудился. Я говорю, юноша в белой панаме, перетянутой черной лентой… волосы темные, серый костюм… Неужели никто из посетителей не появлялся сегодня в этом чертовом головном уборе? Я самолично обежал все залы!

«Неужели и вправду этот лысоватый с бородой господин похитил Ромэна? – пронеслось в голове Иноземцева. – Отчего он так разнервничался? Отчего так испереживался? Ну, в панаме была Ульяна, ну, немного светилась? Отчего такая ажитация вокруг этого? Не может быть, не может быть… Неужто и вправду этот человек где-то держит парня в неволе? Ульяна опять что-то задумала. Бежать, бежать отсюда поскорее, пока не повязали за содействие в хулиганстве».

В смятении он поднялся в зал-кабаре, расплатился за кофе и наконец вышел вон из заведения. На прощание официант осыпал его порцией торжественных проклятий.

Невольно Иноземцев обернулся, кинул опасливый взгляд на испещренный адскими картинами фасад и зашагал прочь.

Бульвар Клиши вполне справедливо можно было назвать дорогой в ад. Пьяницы, бандиты, убогие калеки, шумные актеры, барышни легкого поведения, разодетые в перья и яркие юбки, вывески заведений, не менее сомнительных, чем то, которое он только что покинул. Таким Париж Иноземцев знать не желал, и за три года жизни в этом городе ему вполне это удавалось. Теперь бы отыскать пустой фиакр, добраться до родной тихой Ферроннри и привести мысли в порядок. Что за день такой – кругом голова. Тело истопника Жако Бюше, потом суд, Делин со своим скандалом, похищение Ромэна, Ульяна, непонятно что замыслившая, это адское кафе. С утра и кусочка не проглотил, а в желудке от тяжести пережитого, словно камень, голова горит, ни одной мысли рассудительной – зацепиться не за что. И в довершение всего – он в самом центре Монмартра!

Когда проходил мимо высоченного здания с красной мельницей на крыше и с горящей огнями надписью «Мулен Руж», за спиной раздался стук колес. Поравнявшись с Иваном Несторовичем, кучер натянул поводья. Шторка фиакра быстро метнулась в сторону, выглянула Ульяна.

– Вы не устали? – спросила она ласково. – Может, проводите меня?

– Помнится, вы собирались отыгрываться с господином Монфором, – огрызнулся Иноземцев.

Ульяна открыла дверцу и поманила к себе. Иван Несторович как завороженный последовал на зов.

– Конечно, я собираюсь с ним сыграть разок, – весело проговорила она, едва экипаж тронулся. – Но мне надо переодеться. Да и ходить туда во второй раз одной… признаюсь, страшно.

Переодеваться отправились на бульвар Османа. Иноземцев не вполне себе представлял, как же Ульяна думает сменить платье. Тщетно пытался предугадать – не смог этого сделать даже, когда процесс был в самом разгаре.

Они оставили фиакр неподалеку от вокзала Сен-Лазар. Ульяна подхватила под мышку тщательно свернутый сюртук и предложила пешком пройти по улице Рима. Потом свернули в темный узкий переулок без единого фонаря. Как ни в чем не бывало она вынула из кармана ключи и, ступив на бульвар Османа, решительно приблизилась к одной из магазинных лавок, где на витрине была выставлена мужская верхняя одежда.

– Месье Оноре – портной Ромэна, – пояснила шепотом девушка. Из складок свертка она достала маленькую масленку и капнула на резьбу одного из ключей немного масла, следом аккуратно, без единого звука вставила его в замочную скважину. Иноземцев смотрел в недоумении.

– У него очень чуткий слух. Зачем будить почтенного старичка посреди ночи? – улыбнулась Ульяна и начала медленно, дюйм за дюймом отворять дверь. Та вдруг неприятно заскрипела. – Черт!

Быстрыми, как у фокусника, движениями она смазала и петли.

– Ступайте за мной как можно тише, – заговорщицки шепнула она и нырнула внутрь.

– Нет уж, благодарствуйте, Ульяна Владимировна, – громким шепотом ответил ей Иноземцев. – Я здесь вас подожду.

Иван Несторович впервые видел, чтобы заходили к знакомым портным подобным образом. До него не сразу дошло, что Ульяна просто-напросто собралась сейчас обокрасть эту лавку. Прильнув лицом к витрине, Иноземцев пытался разглядеть, чем там коварная воровка занята. Но в слабом свете фонаря едва были различимы манекены, ширмы и рединготы на вешалках.

– Нехорошо подглядывать, – Ульяна уже притворила дверь и сделала два поворота в замочной скважине.

Иноземцев подскочил на месте, краснея. Девушка была одета в темный твидовый пиджак, клетчатый жилет и темные брюки. Волосы ее были уложены бриллиантином назад и стали намного темнее обычного, над верхней губой – тонкая полоска усиков, в глазу – монокль.

– Как я вам?

Иноземцев нахмурился.

– Вы… вы украли эту одежду?

– Не украла, а взяла на время. Завтра верну, месье Оноре и не заметит.

Иван Несторович давно понял, что не смог бы воспрепятствовать, даже если бы она вздумала забраться в Министерство финансов или банк «Насиональ».

– Ульяна Владимировна, это форменное безобразие. Это возмутительное преступление! Ваш вид, ваше намерение пойти в игорный дом и сесть за карточный стол с совершенно незнакомым человеком, – попробовал Иноземцев отговорить девушку от предстоящего безумия.

– О, я его знаю очень хорошо. Он обыграл меня.

– Ульяна, ваш вид…

– Вы намерены мне помешать? – скривила девушка ротик в полуусмешке.

– Это… вряд ли, – честно признался доктор и вздохнул, опустив голову.

– Чудесно!

– Но ведь уже очень поздно… – предпринял он последнюю попытку.

– Нет, еще рано. Еще есть дело. И… я решила, что вы должны быть свидетелем одного моего замысла. Поэтому вам придется пойти со мной. Сначала мы обзаведемся парой тысяч франков в «Преисподней», а потом нанесем один визит на улицу Галанд.

– Где это? – выдохнул Иноземцев, не найдя, что еще сказать.

– Там, – махнула рукой Ульяна в неопределенном направлении. – Ну так вы идете? Господин Монфор может нас не дождаться.

Пришлось последовать.

Вернулись к этому ужасному кафе, толпа вокруг как будто стала еще гуще, экипажей больше. Заведение кипело и бурлило. Столиков не хватало, многие стояли, дожидаясь пустых мест, на улице. Посетители все пребывали, а официанты сбивались с ног. Чем позже час, тем город только становился шумней.

Ульяна решительно пробилась сквозь толпу и сразу устремилась в галерею, в конце которой спускалась в казино лестница. Зал утопал в клубах табачного дыма, публика сменилась – чинные фраки исчезли, оставив место потертым сюртучкам, или просто рубашкам с расстегнутыми жилетами.

Молодой господин с усталым лицом и светлыми, неряшливо взлохмаченными волосами – месье Монфор – все еще сидел за столиком зеленого сукна, справа от лестницы, в компании троих других молодых людей, таких же взлохмаченных, раскрасневшихся и в мелу. Походило на то, что удача была на стороне этого загадочного Монфора.

В играх Иноземцев не разбирался, потому Ульяна велела ему занять наблюдательную позицию в ближайшем углу. Сама же она, не поздоровавшись, не сказав и слова, отодвинула единственный пустующий стул, уселась и бросила на стол стофранковый билет. Монфор окатил ее насмешливым взглядом, Ульяна ответила надменной полуулыбкой. И только Иноземцев по блеску ее янтарно-золотых глаз догадался, что месье Монфору сейчас несдобровать.

Через четверть часа Ульяна поднялась, сгребла со стола банковских билетов не менее чем тысячи на четыре, отвесила насмешливый поклон и вышла, на ходу рассовывая деньги по карманам. Один из игроков схватился за револьвер, но Монфор, видимо, счел выигрыш справедливым, остановив того рукой.

Как она это сделала – загадка. Иноземцев во все глаза следил, ждал, когда она из рукавов карты порошковые начнет вынимать, или же прятать лишние, или же склеивать их незаметно. Но не узрел ничего!

Когда оба выбрались из адского кафе на бульвар, Иноземцев не сдержал любопытства:

– Неужели вы выиграли честно?

– Конечно! Честнее не бывает, – невозмутимо заявила Ульяна, вышагивая вперед, смешно размахивая руками.

Иноземцев не поверил:

– Но я ни разу не видел, чтобы вы вынимали фальшивые карты.

Девушка усмехнулась и вдруг остановилась. Встал и Иноземцев. В глазах ее плясали озорные огоньки. Вдруг Ульяна взмахнула рукой, сделала два театральных жеста перед его глазами, следом провела по воротнику пальцем – и чудесным образом в ее ладони веером распахнулись несколько карт. Иван Несторович вздрогнул от неожиданности.

– С чего вы взяли, что это должно быть доступно чьему-то глазу? – Она сунула их в руки Иноземцеву и продолжила путь.

У красной мельницы еще не открывшегося нового кабаре «Мулен Руж» сели в фиакр.

– Отель «Клюни», – велела она кучеру, а про себя тихо добавила, отклеив усики, отбросив монокль и надевая спрятанный за пояс картуз: – А теперь – самое главное.

– Что в отеле «Клюни»? – шепотом спросил Иноземцев.

– Увидите!

– Тоже игорный дом?

– О нет, гораздо хуже.

Откинувшись на спинку сиденья, Иван Несторович скрестил руки и облегченно вздохнул. Никаких игорных домов в районе Сорбонны он не знал. Это было приличное место. Самое страшное, что там могло быть, – толпы студентов. Но ночью Латинский квартал спал. Иноземцев часто ходил пешком с улицы Дюто до Люксембургского сада, потом по бульвару Святого Михаила, где господствовали книжные магазины, через сквер Клюни до улицы Сен-Жак. Ни кабаре, ни разодетых публичных барышень, ни толп развязных ночных гуляк там никогда не имелось.

По пустынным бульварам фиакр домчал за какие-то несколько минут. Иван Несторович не успел насладиться покоем.

Сошли прямо у главных ворот.

– И что же теперь? – не унимаясь, любопытствовал Иноземцев.

– Пройдемте, – улыбнулась Ульяна, указав на угол бульвара Сен-Жермен тросточкой, которая совсем не подходила нахлобученному по самые глаза картузу. Словно прочитав мысли доктора, она вдруг сложила ее и убрала в карман. Руки опустила следом и, вышаркивая пятками в подражании уличной шпане, чуть опустив голову, решительно направилась к перекрестку.

Иноземцев едва поспевал, все еще про себя убеждая свое неспокойное сердце, что Латинский квартал – приличное место.

Они благополучно миновали перекресток Сен-Жермен и Сен-Жак, и тут Ульяна сыскала-таки самый темный из переулков, куда и свернула. В свете единственного фонаря на углу Иван Несторович прочел: «Рю де Фуаре», а чуть выше табличка более свежая: «Рю Данте». И чем глубже они удалялись по улице, тем темнее становилось. Но девушка уверенно шла вперед, продолжая выбрасывать ноги при ходьбе так, что от ее грубых ботинок отлетали валяющийся всюду мусор и комья глины – брусчатки здесь не было.

Вот так, к большому недоумению и досаде Иноземцева, приличные места на бульваре Сен-Жермен все же закончились, и уже несколько минут оба плутали меж ветхих строений с выбитыми окнами, меж кучами какого-то хлама, несусветно огромными горами помоев – и это в двух шагах от Сорбонны! А Ульяна все шагала и шагала от двери к двери, ловко перескакивая через груды мусора, огибая пустые ночью лавки, продолжая держать руки в карманах, а картуз натянутым по самые глаза, что-то или кого-то ища, при этом, видимо, соблюдая инкогнито.

Поначалу Иван Несторович не решался нарушать сосредоточенного молчания девушки, преданно следовал за ней, но внутренне был готов ко всему и уже начинал ощущать, как страх заползает за шиворот.

Долго ходили дворами, каменные дома сменились жалкими лачугами из сырого кирпича, от одного окна к другому были перетянуты веревки с бельем. Аромат стоял такой, что пришлось достать платок и зажать им нос. Ульяна вынула руки из карманов, картуз съехал на затылок. Запахов она, похоже, не замечала, но головой стала крутить весьма тревожно.

– Боже, ну и места, – простонал Иноземцев. – И часто вы здесь бываете?

– Какие мы нежные, – отозвалась Ульяна, продолжая поиски. – Не столь часто, тогда бы не заплутали.

– Заплутали? – переспросил Иван Несторович и начал оглядываться. – То есть мы заблудились? Потерялись?

К горлу подступил ком негодования – кроме лабиринта покосившихся двухэтажных деревянных хибарок, похожих на псиные будки, ничего за версту было не видать, такая непроглядная вокруг стояла темень. И только горбатый полумесяц нет-нет да выползал из-за туч, освещая кривые дощатые стены и узкую кривую дорогу меж ними.

– Остановитесь, Ульяна Владимировна, я настаиваю, чтобы вы остановились. Довольно на сегодня прогулок. Позвольте, я провожу вас до железной башни, и закончим на сегодня. Где мы, черт возьми?

– Только не начинайте ныть, уважаемый Иван Несторович, – огрызнулась девушка и нервным движением вернула головной убор на лоб. – Мы в двух шагах от Сорбонны.

– Быть этого не может! – воскликнул Иноземцев, а потом призадумался: – Я был в Сорбонне много раз, но эти места встречаю впервые. Вы никак лжете, Ульяна!

– Владимировна, вы забыли добавить, – скривилась она. – Да, немного приукрасила. Но все равно, мы от бульвара Сен-Жермен недалеко ушли… Наверное. Нет никаких причин для паники. Вдохните больше воздуха. Чувствуете, пахнет сыростью, рекой? Набережная близко, – потом она остановилась и обернулась назад. – Да, похоже, мы пропустили ее дом. Вернемся.

– Чей же дом мы пропустили?

– Увидите!

Развернулись, пошли назад. Через несколько шагов им на пути попалась шайка каких-то бродяг. Иван Несторович приготовился к худшему, Ульяна щелкнула затвором «велодога» в кармане пиджака. Но те прошли мимо.

– Эх, жаль, – вздохнула девушка и бросила за спину быстрый взгляд. – Так я ни разу и не выстрелю сегодня, что ли? Ну, да ладно… Идемте, я, кажется, вспомнила кое-что.

«Вот бандитка», – пронеслось в голове Иноземцева. Он поневоле расплылся в улыбке, а в груди разлилось теплое чувство, какое он ощущал в усадьбе генерала Бюлова, когда они ехали в коляске и весело смеялись. Иноземцев поймал себя на мысли, что просто восхищен этой совсем ни на кого не похожей девушкой. А сейчас она стала еще привлекательней. Глаза горели, стриженые волосы торчали в разные стороны, картуз опять съехал на затылок, делая ее похожей на мальчишку-сорванца, – этакий маленький Гаврош.

«Нет, это, наверное, сон, – думал Иван Несторович. – Мне снится сон. Ничего подобного со мной в жизни произойти не могло. Я просто опять уснул на тетрадях. Сейчас подниму голову, протру глаза и окажусь в лаборатории…»

– Вот он, – Ульяна остановилась, вжала голову в шею и даже пригнулась как-то, словно кошка перед броском. Потом, схватив Иноземцева за руку, попятилась к стене противоположного дома. – Ее окно – второе слева, первый этаж. Спрячемся за крыльцом.

Они отошли к ветхому двухэтажному домику, Ульяна присела на корточки, и Иноземцеву велела тоже, повелительно потянув за рукав.

– Вы умеете мяукать или гавкать?

– Что? – возмутился доктор. Полумесяц выглянул из-за облаков, сверкнув на его очках. Ульяне, видимо, показалось выражение его лица в эту минуту забавным, и она прыснула в обе ладошки.

– Ну хорошо, тогда хотя бы покашляйте! Нужно, чтобы вы дали мне сигнал, когда на крыльце кто-нибудь появится. Идет?

Когда Иван Несторович нехотя кивнул, она играючи пожала ему руку.

– Наслаждайтесь спектаклем. Сегодня театр играет только для вас одного! – Она сняла пиджак и прошмыгнула через улицу к противоположному дому. Прокралась к окну, о котором толковала, и тихо в него постучала. Стук был слабым, поэтому никто ей не ответил. Иван Несторович затаил дыхание, гадая, кто же мог жить в этом доме за этим окном, мысленно жалея, что все-таки не взял свой «лебель».

Тем временем Ульяна постучала во второй раз. Через мгновение окно зажглось светом керосиновой лампы. Некто в светлом чепце подошел к подоконнику, поставил лампу и принялся за задвижки. Оконная рама кряхтела на всю улицу, будто умирающая под тупым резаком порося.

Сердце Иноземцева готово было выпрыгнуть вон из груди. Ульяна метнулась за угол и вжалась в стену справа от рамы.

Тут голова в чепчике перегнулась через подоконник.

– Кто здесь? – послышался женский старческий голос. – Жиронда, ты? Вернулась, гулена? Ну где тебя носило, покажись? Кис-кис-кис… Где же ты? Погоди ж у меня. Вот выйду…

Иноземцев услышал, как заскрипели половицы в ее комнате, настолько улица была узка, а дом ветх. Голова в чепчике исчезла, исчез и свет. Слышно было, как хлопнула сначала дверь, ведущая из комнаты, а через минуту – и входная.

Но в ту же минуту произошло невероятное!

Ульяна схватилась обеими руками за подоконник, легко подтянулась и села между распахнутыми створками. А следом стала вынимать из карманов бумажные франки и ссыпать их в комнату. Но едва заскрипели половицы крыльца, она скользнула вниз и уже была возле Иноземцева, повиснув на его плече и тяжело дыша в ухо.

– Только не шевелитесь, – шепнула она и зажмурилась.

На Иноземцева нашел такой столбняк, что просьба девушки была излишня, – он не мог и пальцем пошевелить, не говоря уж о хоть одном вразумительном слове. Вжался в стену и тоже зажмурился. Пока оба тряслись в пароксизме: один – ужаса, другая – азарта, старушка тщетно обследовала почву под своим окном, посетовала, что не нашла Жиронду, и обратно заковыляла к крыльцу.

– А теперь бежим! – выдохнула Ульяна, когда та исчезла внутри дома. Вскочила, зацепив оброненный пиджак, и понеслась вниз по улице.

Иноземцев машинально бросился вслед, но чуткий в эту минуту слух уловил нечеловеческий крик за спиной, потом лай, затем плач ребенка. Он обернулся. Весь дом, напротив которого они только что сидели точно в окопе, сиял зажженными окнами.

– Бежим же, черт вас побрал, – Ульяна настойчиво тянула его за руку. – Вот дура-то – мамаша Бюше. Через пару часов здесь будет вся Префектура Полиции. Напрасно сегодня месье Монфор проигрался.

И метнулась вперед.

Они бежали без продыху; не остановились и на улице Сен-Жак, тотчас нырнув в темноту такой же грязной и узкой улицы Сен-Северин, обогнули церковь, пронеслись через бульвар Святого Михаила, скрылись меж домами узкой старинной улочки Сен-Андре-дез-Ар. И только когда, выбравшись из лабиринта переулков, оказались на набережной Малаке, их силы были на исходе. Оба, запыхавшись, встали. Ульяна прислонилась к камню лестницы, спускающейся к воде, Иноземцев и вовсе кряхтя опустился на ступеньки. Не помнил он, когда последний раз так бегал.

И оба, взглянув друг на друга, вдруг весело расхохотались.

– Рассказывайте, – сквозь смех попросил он. – Кто это дама в чепце?

– Как кто? А вы не узнали? Это же мать бедняги Жако! Жако Бюше! – воскликнула Ульяна и села рядом. – Хотела еще записку подкинуть: «Маман, ни в чем себе не отказывайте. Ваш любящий сын, Жако». Но, увы, скорее всего, паренек не умел ни читать, ни писать.

Иноземцев минуты две, замерев с дурацкой улыбкой во весь рот, смотрел на девушку. Медленно его лицо вытянулось, брови сошлись на переносице, и он невольно поднялся. Но сказать ничего не сказал.

– Теперь-то вы не станете говорить, что я чудовище? – Ульяна тоже встала и, чуть касаясь пальцами каменных перил, зашагала вниз по ступеням. – Я никогда себе ничего не оставляю. Все, что хочу, беру где хочу, а потом возвращаю как могу.

– Странная у вас философия жизни, Ульяна Владимировна, – проговорил Иван Несторович, нагоняя ее.

Они спустились к воде и шли теперь вдоль берега. Месяц скатился к маяку башни на Марсовом Поле, горящему трехцветным прожектором, и все норовил задеть ее своими рожками. Свет от фонарей чуть серебрил воду, бросал на их лица густые тени.

– Зато ведь своя. Я восстанавливаю нарушенное вселенское равновесие. Работы по горло, пока мир полон дураков. И ведь каждого дурака вразумить надобно.

– Равновесие? – непонимающе воззрился на нее Иноземцев. – Но ведь на кону стояла жизнь человека!

– Мертвого человека, – уточнила девушка. – То есть просто тела. Смею предположить, что Жако Бюше, умирая, не желал ничего иного, как подороже продать свою шкуру. А я ее купила. Только и всего.

Вдруг до Иноземцева дошло, отчего Ульяна о дураках заговорила и на кого тем самым намек дала – тоже понял. Он скривился, хотел проронить какую-то возмущенную брань, но лишь поправил очки и зашагал прочь.

– Вы настоящее беспринципное чудовище! – все-таки сорвалось с его языка.

– А как же те хирурги древности, – нагоняя Иноземцева, поспешила парировать Ульяна, – которые, вопреки чтимому вами Закону, разрывали свежие могилы, вынимали из них трупы, с тем чтобы изучить строение человека изнутри. Они тоже, по-вашему, беспринципные чудовища? Богохульники?

Иноземцев хотел было возразить, но подходящих слов тут же отыскать не смог и даже шаг замедлил, соображая, что ответить.

На мгновение повисла пауза. Они стояли друг против друга, как два боксера, готовые к бою.

– Вы не отказываете себе в удовольствии исследовать внутренности покойников, дабы исследования ваши помогли развить медицину и тем самым спасли бы множество других жизней, – продолжала Ульяна.

– Но ведь смерть Жако Бюше не спасла ничью жизнь, а напротив – погубила!

– Ваша беда в том, что вы стремитесь к стабильности, к упрощенной схеме бытия: встал утром, сделал ряд простых, привычных манипуляций, лег с тем, чтобы вновь на следующее утро приступить к тому же, уже знакомому и оттого совершенно не пугающему, не тревожному, обыденному процессу. А как же риск? А как же элемент неожиданности, томительного волнения? Человеческая природа таким образом устроена, что все его существо готово к изменениям, оно дышит ими, оно пронизано насквозь энергиями будущих преображений. А вы их губите! Как губите зародыша, производя абортирование. Все человечество на том и живет, что придумывает и придумывает себе схемы и графики, планы и законы. А вы попробуйте жить без плана! Разрази меня все силы небес, посмотрела бы я тогда, чего стоит ваша душа!

Она говорила это, сжав кулаки и наступая на Иноземцева с каждым произнесенным словом, с вызовом смотрела снизу вверх:

– Смерть Жако Бюше еще спасет человека. Вот увидите. Я не привыкла проигрывать. А игра в самом разгаре.

Вновь Иноземцев на мгновение ощутил, как слова пронзают его сердце, заставляют верить. Он поймал себя на мысли, что за всю ее долгую речь не сделал ни единого вдоха. И, осознав это, тотчас же смахнул с себя нахлынувшее оцепенение.

– Вы говорите загадками, Ульяна Владимировна, – и зашагал дальше, заставив Ульяну с чувством поражения броситься следом. – Вас невозможно понять. Что вы замыслили? Что-то мне подсказывает: вам известно, где находится Ромэн Лессепс. Не собираетесь ли вы и его тело пустить на восстановление вселенского равновесия?

– Ромэн Лессепс в руках барона Рейнаха, это же очевидно!

– Нисколечко не очевидно. Я видел человека, совершенно напуганного там, в подвале «Преисподней». Он будто узрел призрака. А официально Ромэн Лессепс мертв. Потому поведение вашего дутого негодяя – обычный рефлекс, ужас пред лицом неизведанного, мистический страх. Вы ведь на этом и играете, загоняя ваши жертвы в угол.

– Вы наивное дитя, Иван Несторович, – засмеялась Ульяна. – Ваше право мне не верить. Но барон испытал страх лишь потому, что увидел призрака человека, которого держит в неволе… и, быть может, которого сам же и убил!

Лицо девушки исказила гримаса отчаяния, она стиснула зубы и отвернулась, чтобы доктор не видел слез. Но Иноземцев заметил влажные ресницы и это едва уловимое движение подбородком.

– Да… – всхлипнула она. – Вы столько выстрадали из-за меня. Напрасно я стараюсь что-либо вам доказать. Вы мне не поверили бы, даже если б сильно захотели.

– Зачем вам понадобилось, чтобы я во время взрыва оказался в катакомбах?

Девушка вскинула на него невинные глаза, те все еще блестели слезами.

– Нет, что вы! Это лишь совпадение. Дурацкое совпадение, согласна. Я хотела доказать вам, что подвалы под вашим домом действительно гигантских размеров, только и всего. А легенда о колдуне – чистая правда. Вы мне не верили. Видите, что из этого вышло?

– Зачем вы рассказали обо мне своему жениху? Ведь это он по вашему наущению явился ко мне и напросился в ученики!

– Ну кто еще спасет глупого ребенка от безумных идей, как не вы, – с жаром воскликнула девушка. – Вы напрасно пытаетесь связать все в одну цепь. Не играйте в Огюста Дюпена. События, как бусинки разных размеров и цветов, собираются на нити жизни. Многое из происходящего всего лишь спонтанные случайности. Одна лишь слепая удача, никакого расчета. А кто умеет жонглировать случайностями, тот оседлал удачу, как дикого мустанга. И этот кто-то – я! Теперь-то я смогла пролить свет на свою жизненную философию? Правила – правила, законы – еще раз тьфу на них. Забудьте наконец о них, выходите играть втемную. Вот здесь настоящее! Здесь честность, беспорочность и благородство. Когда нельзя прикрыть свое двоеличие фразой: «Мне так велел Закон». Поступи хоть раз по велению сердца!

– По велению сердца… Так можно любое зло оправдать.

– Да нет, поймите, ничего в этом мире нет злого, нет и доброго. Ну разве от злобы и ненависти серый волк съел козлика? Нет. Он, Ванечка, голоден был. А козлику следовало быть чуть поосторожней.

– Не проводите ли вы, Ульяны Владимировна, вновь аллюзий, тайно намекая, что козлик – это я? – гневно возмущался Иноземцев. – Не получит ваша жизненная позиция одобрения с моей стороны! Пусть я навеки козликом в ваших глазах и останусь. Но воровство, подлог, обман для меня неприемлемы.

– Ох, расфырчался! – смеялась Ульяна. – Серенький козлик!

– Мадемуазель Мюнхгаузен, – парировал Иван Несторович.

Они долго еще брели вдоль Сены, огибая вытянутые на набережные лодки, снасти, бочки с товаром, проходили под маркизами кофеен, иногда поднимались по каменным ступеням, потом вновь спускались к воде, горячо споря при этом, что-то доказывая, ссорясь и тут же прощая друг друга, то расходились по разным улицам, то один другого нагонял, и продолжали спор по новой.

Иноземцев настаивал на том, что ложь – это дело дурное, а Ульяна отвечала, что дурных дел не бывает, что всякое дело во благо, ложь кого-то проучит, кому-то подарит опыт и мудрость. Иноземцев изумлялся, как же можно жить без морали и правил, не думая о завтрашнем дне, без четких граней меж злом и добром и ясных ориентиров, Ульяна же твердила, что правила придумали глупые люди, жить надо только сегодня, а граней меж злом и добром вовсе нет. Грани придумали люди вместе с правилами, чтобы эти несуществующие грани обходить. И как они порой глупо выглядели, ну совсем как голый король из сказки Андерсена.

Так они оказались на набережной д’Орсэ, перед уходящей высоко в усеянное звездами небо башней в стальных кружевах. Вблизи она казалась мрачной, гигантской, устрашающей, ажурные узоры слились в одно сплошное целое, совершенно не похожее на легкую воздушную конструкцию, какую Иноземцев привык наблюдать издалека. К утру иллюминацию тушили, а мягкий рассеянный свет фонарей освещал лишь бетонные опоры и семидесятиметровые арки, макушка терялась в рваных облаках. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь журчанием фонтана под башней.

– А хотите, я покажу вам Париж? – вдруг загорелась Ульяна.

– Нет, благодарствую, довольно на сегодня визави с Парижем, – отстранился Иван Несторович, покосившись на холмики павильонов Выставки.

– Да что вы могли видеть?! – изумилась девушка. – Если не были на самом верху. – Тут же решительно добавила: – Я спущу вам веревочную лестницу, – уже занеся ногу на один из выступов на опоре, рукой уцепилась за другой.

– Да в своем ли вы уме? – вознегодовал доктор и оглядел литые бетонные громадины высотой с дом. – Вы собираетесь лезть туда? Наверх?

– Ну да, что здесь такого? – Ульяна глянула на доктора из-за плеча недоуменно-насмешливым взглядом.

– Простите, но я вам не позволю, – Иван Несторович решительно схватил ее за руку и поволок к лифту. – Двери придумали для того, чтобы входить через них в помещение. А лазать по стенам… Ужас какой, что она удумала! На башню! Триста верст высотой!

Иноземцев еще раз поглядел наверх, и его аж передернуло от испуга. А Ульяна, ощутив, что хватка ослабла, тотчас высвободилась.

– Мадемуазель Боникхаузен не может войти в дверь, поскольку из нее не выходила. Но Элен Бюлов может делать все, что ей заблагорассудится.

– Вы сорветесь!

– Фу, какой вы пессимист, Иван Несторович. Авось не сорвусь.

– Вы боитесь гнева этого вашего месье Эйфеля! Ну, разумеется, его племянница провела ночь сначала на бульваре Клиши, где выиграла в карты нечестным образом у какого-то пьяного драгуна, потом отправилась на прогулку по Латинскому кварталу, причем выбрав место для променада грязные трущобы за набережной Малаке. Конечно же, она теперь боится нос казать в башне. Я лично вас проведу к покоям месье Эйфеля и поведаю ему о том, где вы были и что я вас всюду сопровождал. Пусть и мне достанется. Хотите вселенского равновесия? Вот оно вам, вселенское равновесие. Идемте сейчас же. – Иноземцев хотел вновь завладеть запястьем девушки, но та покатилась со смеху.

А потом вдруг вынула «велодог» и щелкнула предохранителем.

– Я залезу на башню, а потом скину вам лестницу, – упрямо заявила она. – Отойдите на десять шагов от меня. Вот так, хорошо.

Иноземцев заскрежетал зубами. В нем колыхало желание броситься сейчас же прямо на дуло ее чертова «велодога» и получить пулю в живот, а может быть, даже и умереть! Но здравый рассудок возобладал над горячностью – ежели она выстрелит, сама потом же жалеть будет, только ведь вчера вечером здание Дворца Правосудия покинула.

Тем временем девушка спрятала револьвер в карман брюк, сняла пиджак, повязала им бедра, потом с демонстративным торжеством засучила рукава. Иноземцев смотрел на нее, негодующе пыхтя, сжимал и разжимал кулаки и мучительно соображал, как не дать ей осуществить задуманное.

Но Ульяна уже, как маленькая проворная обезьянка, скользнула по выступам на цоколе, подтянулась к наклонной балке и ухватилась за первый попавшийся анкерный болт.

Следующие полчаса Иван Несторович стоял, задравши вверх лицо и впившись взглядом в темную хрупкую фигурку, и, сам того не осознавая, молился вслух, сочиняя на ходу слова молитвы. На уровне первой платформы девушка исчезла за перекрестием ферм и балок, видимо, карабкаясь уже внутри.

Потеряв ее из виду, Иноземцев ощутил словно удар по затылку и бросился под башню, к фонтану, стал вглядываться в темноту, в надежде увидеть мелькание знакомой фигурки, прислушивался, не зовет ли она на помощь.

Внезапно с вышины мелькнуло что-то белое, оно падало, приближаясь, пока прямо перед Иноземцевым не развернулись перекладины канатной лестницы, какую обычно используют воздухоплаватели.

Иван Несторович ни мгновения раздумывать даже не стал, вцепился в ее края и принялся взбираться. Ни о высоте, ни о страхе мыслям в голове места не было. Ведь даже само присутствие спущенной лестницы, вполне логичное подтверждение того, что Ульяна благополучно добралась до платформы, не убедило его в этом – сколь глубоко было потрясение. Он взбирался все выше и выше, не видя перед собой ничего, машинально перебирая ногами и руками и не замечая, как его болтает из стороны в сторону на ветру.

– Отъявленная обормотка какая, шалопайка, фокусница ишь, – ругался он про себя. – Триста метров! Три-ста мет-ров! Да ведь одно неловкое движение и – в лепешку.

Верхний конец веревочной лестницы был прикреплен к фермам несколькими крюками. Едва Иван Несторович перевалился через ограду и рухнул на небольшую площадку, крытую листовым железом, Ульяна бросилась ее отвязывать.

– Всего-навсего пятьдесят семь, Иван Несторович, – хихикнула она, собрала лестницу в огромную охапку и запихнула куда-то под перекрестия железяк. – Первая платформа.

Поднявшись на ноги, Иноземцев надел оброненные очки. Вокруг темнота и непроходимый лес железных балок, потушенные шары фонарей, больше ничего. Фигура Ульяны скользнула за поворотом винтовой лестницы. Ночную тишину прорезал лязг железа под сноровистыми шажками.

– Погодите, постойте, довольно, – взмолился Иноземцев.

– Не трусьте, – послышалось откуда-то сверху. – За мной!

Пришлось подчиниться. Это был настоящий ад – нескончаемые тысяча шестьсот ступеней. А она все неслась и неслась наверх, нет-нет останавливаясь, чтобы дождаться запыхавшегося Иноземцева.

– Куда вы карабкаетесь? Мы уже миновали второй этаж? – молил о пощаде он. – Неужто к самому маяку? Там небезопасно.

– Безопасно, безопасно, безопасно, – дразнилась Ульяна, изображая эхо.

Башня неумолимо сужалась, в просвете стальных ветвей показалось небо – чистое темно-синее небо, усыпанное звездами, и уже никакого намека на кроны каштанов и крыши павильонов Выставки рядом, до того высоко они забрались. Сердце сжалось от страха, колени подогнулись.

«Не смотри по сторонам, – велел он себе. – Ни в коем случае. Зачем я здесь? Повернуть назад?»

Иноземцев прижался к колонне, вокруг которой петляла злополучная лестница, вцепился в нее руками и уже не шел, а тяжело ступал, согнувшись и глядя лишь себе под ноги.

На узкой железной дорожке последнего этажа, повисшего на других таких же круглых столбах-колоннах, его обуял настоящий страх – небо и звезды оказались едва ли не на расстоянии вытянутой руки, достаточно было просто сделать шаг в сторону. К горлу подкатывали волны дурноты. Он зажмурился. Казалось, ничто в мире не заставит его разжать пальцы и поднять голову.

Но не продержался и минуты, открыл один глаз, потом другой. И обмер.

Лестница привела к железному павильону с окнами-арками, а под ногами простиралась небывалая панорама – город как на ладони: черная лента Сены, кружева крыш, купол Дома инвалидов, а за парком Пер-Лашез – бесконечная темно-синяя даль и едва заметная светлая полоска рассвета над нею. На мгновение ему почудилось, что он повис над землей.

Вдруг кто-то коснулся спины, заставив вздрогнуть.

– Ну ведь ради этого и разбиться не жалко, – прошептала Ульяна в самое ухо.

И не понял Иноземцев, как она оказалась в его объятиях, как пальцы зарылись в волосы на затылке, а лицо обдало горячим дыханием. Она сняла с него очки и принялась покрывать поцелуями лоб, глаза, губы, толкая куда-то вперед. Иноземцев пятился назад, пока не наткнулся на дверь. Та распахнулась, и оба повалились на пол.

Глава Х. Игра на миллион

Протрезвев от головокружительного любовного хмеля, Иноземцев оторвал голову от подушки и приподнялся на локте. Без очков, да и в предрассветном сумраке, он смог увидеть лишь три низкие стены, самую обычную, земную меблировку тесной комнатушки, похожей на каюту. Неужели здесь, на самом верху, действительно кто-то обитает? Он оглянулся. За спиной – витраж-арка, открывающий взору сонный город, отчасти его загораживала резная железная спинка кровати. На плече, крепко обняв его руку, дремала Ульяна, взлохмаченная, улыбалась сквозь сон, как невинное дитя.

Какое-то неясно-тревожное чувство облачком мелькнуло и тотчас растаяло.

– Пропади все пропадом, – прошептал Иноземцев, с блаженной улыбкой откинулся назад и тотчас вновь уснул.

А когда проснулся, комната была залита светом, Ульяны рядом не было. Поднялся, пошарил по столику, нашел очки, надел их и наконец смог толком оглядеться. Низкий потолок, обои цвета беж с пурпурными розочками, мебель красного дерева, стол, усыпанный в беспорядке чертежами, кисточками, баночками с тушью, и две двери – совершенно одинаковые: одна вела наружу, другая – в гардеробную. Витраж! Иван Несторович невольно обернулся. Прильнул к стеклу лицом и замер – кровать была придвинута изголовьем вплотную, так что любоваться Парижем можно было с нее, не поднимаясь. Первое, что стал искать глазами, – павильоны рынка Ле-Аль на правом берегу реки, где-то среди домов, быть может, белела крыша его лаборатории. Но до чего высоко!

Тут за стеной раздался лязг железа – некто поднимался по винтовой лестнице, следом скрипнула дверь, и вошла Ульяна. В дивном фисташковом платье с узкой юбкой, волосы гладко уложены под шляпку-таблетку, на лоб спускалась сеточка вуали и пучок серых перьев. Она держала в руках поднос – на нем чайник и широкое блюдо с булочками.

– Доброе утро, – улыбнулась она. – Вы так крепко спали, прямо чудо! Наверное, в это утро решили отоспаться за все три года.

Иноземцев тотчас бросился натягивать брюки и нервно заправлять в них рубашку.

– Доброе утро, – смущенно проронил он.

Ульяна подавила смешок и, поставив поднос на столик, подплыла к Ивану Несторовичу, обняла за шею и поцеловала медленным, нежнейшим поцелуем. Иноземцев остался стоять точно вкопанный, ощутив, как жаром обдало лицо. Он не мог понять, отчего вдруг руки-ноги налились свинцом, отчего теперь ответить на ласковое ее «доброе утро» нет сил. Может, солнечный свет? Может, ее облик?.. Такой необыкновенный и воздушный. Может, угрызения совести? И тут словно чем-то тяжелым по голове: Ромэн, жених.

Краска сошла с лица Ивана Несторовича, и он попятился назад. Как мог он позабыть? Ах, сирена, околдовала, окрутила, заболтала…

– Я должен идти, – бесцветным голосом проронил он. – У меня пациенты.

– Сначала мы позавтракаем, а потом поговорим, – ввернула девушка, взяв его за руки и потянув к кровати: – Сядьте.

Иноземцев подчинился, все еще пребывая во власти страшнейшего открытия. Обесчестить невесту собственного ученика, который, может, еще жив, а может, и нет вовсе. Какой срам!

– Сейчас все равно покинуть эту комнату не удастся, – проговорила девушка с осторожностью, продолжая держать его за руку. – Что вы скажете месье Эйфелю? А он в лабораториях на этом этаже, почти за стенкой. И уйдет только вечером. Нам нужно будет дождаться, когда павильоны Выставки снизу тоже опустеют, только тогда вы отправитесь к своим пациентам.

– Ждать до полуночи? – вырвалось у Иноземцева.

– А то и до часу или двух ночи. Потом уж никого не будет. Это совершенно точно. Чаю? – Ульяна поднялась и подошла к столику с подносом.

– Нет… благодарю.

Околдовала, окрутила, заболтала и в башне заперла!

Ульяна изящно склонилась над столиком и приподняла крышечку чайника, с блаженством вдохнув благоуханный пар. По комнате разлился аромат восточных трав.

– Не переживайте вы так, – ласково попросила она. – Может, вам здесь не нравится? Или вы не испытываете ко мне больше тех чувств, о которых так страстно шептали ночью?

«О, зачем же нож в сердце?» – мысленно взмолился Иван Несторович.

Но Ульяна продолжала улыбаться и как ни в чем не бывало разливать по чашкам чай.

– А как же… – воскликнул он невпопад, лишь бы заглушить поток мученических дум. – Месье Эйфель и ночью здесь должен был пребывать. Ведь и его апартаменты на этом уровне располагаются?

– Все так думают, оттого что я здесь поселилась, – ответила она, аккуратно вложив в руки Иноземцева чашку. – Но на третьем уровне лишь лаборатории да моя скромная комнатка… Вы пейте, пейте…

Он нервно хлебнул горячего чая, обжег горло и даже не закашлялся, на глазах выступили слезы.

– Я настояла на том, чтобы жить здесь, – продолжала Ульяна. – И ему хорошо – ведь кто скажет, что барышня одна в башне обитает? Вот и ходит молва, будто и он переехал в свое творение. На самом деле как жил в доме своем на улице Рабле, так и живет, а еще чаще в разъездах. Боится он спать на такой высоте. Но признаться в этом означало бы страшный позор – сам башню построил, а жить в ней якобы забоялся…

Иноземцев смотрел на нее и не слушал. Смотрел, а сердце сжималось от боли.

– Вы жениха своего любите хоть сколько-нибудь? – выпалил он.

Ульяна замолчала, бровки ее взметнулись под вуалькой. Потом она глаза опустила, и из-под ресниц скользнули две бороздки слез.

– Вы меня так и будете беспринципным чудовищем считать, да? – проронила она. – Конечно, я его люблю…

Иван Несторович от отчаяния вскочил и сделал жест, точно скажет сейчас что-то. Но, обессиленный, вдруг бухнулся обратно на кровать, чашечка из его рук скользнула на ковер под ноги.

– Неме-дленно должен… ид-ти, – заплетающимся языком проронил он.

Ульяна встрепенулась, подбежала, рядом на колени упала, виски его сжала, стала щеки целовать, плакать и что-то шептать. А он и пальцем пошевелить не мог, чувствовал, что падает все ниже и ниже куда-то в пропасть.

– И вас я люблю, очень люблю, Ванечка, родненький, больше жизни люблю… Простите меня! – донеслось словно издалека. – Вам бы сейчас поспать, и все будет хорошо…

Лицо ее отдалялось, расплывалось, пока не превратилось в облако и не исчезло вовсе. Иноземцев как будто проснулся.

Все это оказалось сном. Продрал глаза – уснул прямо на приеме пациентов, а их вон – целая толпа собралась у дверей. Все галдят, причитают, маленькие дети от плача разрываются. И отчего вдруг сегодня? Иноземцев приступил к работе: принимал, осматривал, перевязывал, вскрывал нарывы, выписывал рецепты, пока вдруг очередным больным не оказался высокий лысоватый господин со светлой бородой и усами.

«Не знаю, что со мной, доктор, – жаловался он, – всюду этот юноша мерещится, не могу больше видеть его, примелькалась панама проклятая».

Иноземцев поднял голову, в окне вдруг застыло чье-то лицо в крови, ссадинах и пороховой копоти. Пригляделся – Ромэн Лессепс. Бросил взгляд на пациента – а это уж не барон Рейнах, а Ульяна в пиджаке твидовом и с картузом набекрень. Перед нею кругляшки фишек, карты веером, бумажные франки – все вперемешку на столе зеленого сукна. Иноземцев бросает взгляд на свои руки, а там – тройка, семерка и пиковая дама.

«Не кидай даму, потихоньку туза из рукава тащи, дурень, – прошипела девушка. – Проиграем жениха моего. Убьют его».

Иноземцев отбросил карты и выбежал вон из своей маленькой амбулатории. Вместо улицы Медников он оказался на бульваре Клиши, и тотчас к нему в ноги кинулась старушонка в чепчике.

«Где это видано, чтобы жизнь человеческая стоила пригоршни банковских билетов?» – простонала она.

Насилу от нее Иноземцев отделался. Бежал через весь Латинский квартал, изо всей мочи пытаясь от кого-то оторваться, вот-вот нагонят, уже в спину дышат. Кто – неясно? То ли черти, то ли полиция, то ли Ромэн Лессепс.

«Украл мою невесту, предатель!»

Полуразрушенные деревянные домики вдруг исчезли, перед глазами возникли пурпурные розы на фоне цвета беж – как живые, на ветру колышутся, бутоны распускаются, оплетая его колючими ветвями, больно вонзаясь в кожу.

– Люблю, очень люблю, Ванечка, родненький, больше жизни люблю… – большеглазое видение порхало в воздухе. Вдруг оно одежду скинуло, прильнуло и телом своим теплым полупрозрачным накрыло.

– Иван Несторович, Иван Несторович, уже пора, стемнело, – шептало оно, мягко поглаживая волосы.

Иноземцев насилу открыл глаза, а видение не исчезло, оно нависло над ним, улыбалось, низко склонив лицо. Налитые свинцом веки сомкнулись.

– Просыпайтесь, Ванечка. Пора бежать. Или еще сутки у меня пробудете? Я бы рада, да только у вас ведь пациенты, сами говорили.

Иноземцев предпринял попытку открыть глаза.

– Где это я?

– Все еще в башне. Ванечка, у меня. Вы меня простите, пришлось в чай опять снотворного подлить. А не то вы бы себя выдали. Мне уходить надобно было. Как вас тут одного оставишь? Поднимайтесь.

Еще не до конца осознав, сон ли это или уже действительность, Иван Несторович встал. Ульяна подала его одежду и даже помогла одеться, заботливо застегнула пуговицы жилета и натянула редингот. Доктор лишь послушно вскидывал руками, позволяя себя одевать, как сонного ребенка. Комната тонула в неясном освещении чуть приглушенного электрического светильника над столом с чертежами, полотно витража было усыпано огнями – город накинул вечернее покрывало. Словно на расстоянии вытянутой руки, прямо напротив кровати висел полумесяц.

– Слушайте внимательно, – проговорила девушка, усевшись рядом на край постели и сжав его руку. – Вот ключ от двери, – она вложила в его ладонь холодный металлический предмет. – Как только потухнет свет, вы спуститесь по давешней винтовой лестнице на первый этаж третьего уровня, на смотровую площадку – она огибает северную и западную стороны платформы. Дойдете до западной стойки, там лифт. В потемках посетители, прибывшие поглядеть на лаборатории, тотчас же пожелают спуститься и покинуть башню. Я потушу электричество, я знаю, где рубильник. Лифт механический – работает за счет двух кабин: одна внизу, другая наверху, одна другую тащит. Когда вы окажетесь на второй платформе, я уже буду здесь и включу рубильник. За это время вам нужно будет слиться с толпой, а потом гидравлическим лифтом уехать на первый этаж. Там обычно столько посетителей, что ваше присутствие не покажется подозрительным.

Иноземцеву с большим трудом удалось уловить смысл ее слов, стены комнаты по-прежнему плавали, цветы колыхались.

– Что за снотворное? – проронил он.

– Лучше вам не знать, – покачала головой Ульяна.

– А почему не лестницей? Почему лифтом?

Девушка замотала головой и обняла его.

– Как же вы в таком состоянии по лестнице? Вы идти-то можете? Хотите воды?

– Да, очень, – выдохнул Иван Несторович, проведя по пересохшим губам рукой.

Несколько жадных глотков вернули к жизни, чуть отрезвили. Но он и не заметил, как девушка из комнаты удалилась. А была ли она здесь? Внезапно свет потух, Иван Несторович заставил себя подняться, вспомнив, что это было знаком. Как в тумане, шатаясь, вышел из комнаты на смотровую площадку, в лицо пахнуло холодным воздухом. Цепляясь за железные перила, доковылял до лифта…

И провал в памяти.

Проснулся в своей лаборатории, распластавшись на кушетке прямо в рединготе и очках, оттого что грифон неистово лизал руку.

– Что за черт? – проронил он, поднялся и сел.

С минуту сидел, хлопая глазами. Потер под стеклами очков веки, щелкнул крышечкой часов – десять. То ли еще не рассвело, то ли небо затянуло облаками, то ли все вокруг потонуло в смурой серости вечера.

Встал, прошелся. В прихожей в углу валялась безжалостно погнутая сигнальная чаша, всюду разбросан мусор, щепки. И тотчас он вспомнил вчерашний процесс во Дворце Правосудия, как вернулся и в ярости сломал сигнализацию, а потом топором разрубил стол. Но было это словно не вчера, а целое столетие назад.

Побледнев, он дернулся к шкафчику с лекарствами, судорожно распахнул дверцы – луноверин лежал нетронутым, с ним и простерилизованные шприцы в количестве, равном тому, что оставлял ранее. Потом поднялся на второй этаж – и там царил невиданный хаос. Мало весь мусором и пылью был усыпан, так еще и пробирки, и реактивы, и чашки Петри с образцами культур – все в беспорядке свалено в углу, тетради, книги, поломанные весы, инструменты, перепачканные в засохшей трупной слизи.

Иноземцев зажал рот рукой, насилу сдержав рвотный рефлекс, кинулся к лестнице, слетел вниз. Распахнув дверь, вышел на крыльцо. Перед ступенями чернело округлое пятно от костра. Это напомнило о визите Делина, а следом и Ульяны. Как во сне пред ним пронеслись безумные картины: Клиши, страшная морда гипсового дьявола кафе «Преисподняя», лавка портного на бульваре Османа, игорный зал, Латинский квартал, бесконечная вереница набережных и башня Гюстава Эйфеля, убегающая пикой под самые небеса. А потом и пурпурные розы вспомнились, Ульяна в объятиях.

Он машинально сунул руку в карман и вынул оттуда маленький ключик.

– Неужели опять? – проронил он. Оторвав взгляд от ключика, он посмотрел на улицу. Чуть посветлело. Пара прохожих прошли мимо, ребятишки ковырялись напротив, строя что-то из кирпичных обломков, какой-то господин проехал на велосипеде. Пациентов не было. Об Иноземцеве все позабыли. Он чувствовал себя похищенным в страну фей, где сутки равняются нескольким земным годам.

– Эй, – свистнул он компании ребят. Те мигом подбежали.

Вынув пятифранковую монету, Иноземцев протянул самому старшему из них.

– Покормите, пожалуйста, пса, – попросил он. – А на остальное можете купить мороженого.

Шумная детвора понеслась в сторону рынка Аль. Грифон повилял хвостом и, словно почуяв печаль хозяина, покрутился на месте, сел.

– Только не увлекайтесь, – крикнул им вдогонку Иван Несторович. – Не то горло заболит.

Запахнув редингот, он зашагал в противоположную сторону. В кармане были еще две пятифранковые монеты, и их нужно было использовать с умом. Поэтому он поймал фиакр и велел ехать на улицу Гренель, в русское посольство. Хватит с него парижских приключений, вернется на родину, попросится в какую-нибудь земскую больницу у самого черта на куличиках. Там его точно никто не сыщет.

Ехал он, ехал, а совесть принялась ножи точить. А как же Ромэн? Жив ли еще? Если жив, то спасать его надо. А не то выходит: не только невесты лишил, еще и в беде оставил. А Ульяна? Так без нее и жизнь не представлялась. Все-таки добралась она до сердца. Проиграл он свою душу нынче в рулетку…

Не зная, как поступить, Иван Несторович сошел у ворот особняка, обнесенного белой кирпичной стеной, с номером 79. Вдруг эти самые ворота стали медленно, кряхтя открываться, показался дворник, а потом и открытая коляска, запряженная двойкой, в ней – сам Петр Иванович Рачковский, глава заграничной агентуры, сокращенно ЗАГ.

– Иноземцев! – удивленно воскликнул он, тотчас узнав доктора. – Вы ли это? Что-то стряслось? Что-то и на себя не похожи… Бессонные ночи? От больного, верно, возвращаетесь? Но вас точно Господь Бог послал, не иначе! Садитесь скорее, – чиновник пододвинулся на скамеечке, сам дверцу открыл.

Иноземцев в недоумении пробормотал что-то невнятное, поправил сползший набок галстук и сел. Экипаж понесся вниз по улице.

– Тут у нас такая оказия стряслась, – начал Петр Иванович. – Помните бывшего исправника из Т-ского уезда, Делина Кирилла Марковича? Бюловское дело в 87-м расследовал на пару с…

– Григорием Петровичем Заманским, – осторожно напомнил Иноземцев.

– Так точно, с ним. Ну так вот, не поймали ведь тогда девицу Бюлов, как сквозь землю, говорят, провалилась. Так теперича этот Делин с катушек слетел, подал в отставку и ищет ее по всему свету белому…

Сердце Ивана Несторовича зашлось, как подумал, что об Элен Бюлов теперь из-за Делина опять в Департаменте полиции вспомнят. А Рачковский-то не так-то и прост был, как исправник описал. Два года он просидел на месте легендарного гуляки Корвина-Круковского, в должности главы заграничной агентуры, ограничившись вроде как лишь двумя помощниками и продолжая популярность картежника поддерживать. О нем ходили самые разнообразные слухи: и что с террористами водился, и что исправно их ловил по всей Европе, и что арестован был однажды, и что тесную связь имеет с парижской полицией, и что французских филеров у него на содержании больше тысячи, в том числе и то, что прикрывается видом игрока-любителя, хаживая по казино, небось дабы и там революционеров отлавливать. Делин, конечно же, свою наблюдательность растерял за три эти несчастных года, предположив, что нынешний глава ЗАГа – такой же гуляка, как и Корвин-Круковский. Иноземцев же раз взглянул в прищуренные холодно-серые глаза чиновника, его как из ледяного душа окатили. Не надменен, как Заманский, и не горяч, как Делин, видно, что к каждой душе, к каждому сердцу ключик подобрать мастак; такой Ульяну вычислит, и солнце не успеет за Марсово Поле закатиться.

– Уже месяц, как пороги посольства отбивает, требует ее изловить. Уверяет, что она в Париже осела, – продолжал он. – Мы все концы проверили, никто нигде о такой не слыхал. Да и нужно ей было в Европе оставаться? Я б на ее месте сразу в Америку с таким-то кушем сбежал. Наверняка она так и поступила. Как думаете?

И бросил на Иноземцева испытывающий взгляд. Тот закивал, ибо сказать что-либо вразумительное не смог бы.

– А вчера, представляете, явился и говорит-де, Элен Бюлов и племянница месье Гюстава Эйфеля, того, что башню эту в триста верст построил, – одно лицо. Это ж надо было такое вообразить! И ту, и эту Элен звать, ну и еще разве что обе блондинки. Да только барышня Бюлов с косой в руку ходила до пояса да лицом была белая-белая. А мадемуазель Боникхаузен совсем на нее не похожа. Кроме того, мы тут и проверить успели – из Дижона она родом. Словом, грозит эта история страшным скандалом, который может разорвать и без того шаткие русско-французские отношения. А то помните, как в 80-м поймали мы революционера Льва Гартмана, который проживал тайно в Париже под подложным именем, а парижане так тому возмутились, пресса так взбунтовала, что пришлось отпустить террориста. Как я буду выглядеть перед лицом парижского префекта, предъявив ему такое невообразимое обвинение, обвинив скромную парижанку в том, что она русская авантюристка. Что обо мне скажут? У месье Эйфеля и без того нервы пошаливают. Давеча его племянницу чуть на «Остров Дьявола» не отправили, ложно обвинив в смерти жениха – Лессепса, кажется, не так ли?

Иноземцев слушал главу ЗАГа, и до него постепенно доходила страшная правда, которая состояла в том, что сейчас чиновник просто-напросто прощупывал своего собеседника. Возмущения эти и полное отрицание действительности явно были фальшивыми.

– Да, кажется… – проронил Иван Несторович. А про себя добавил: «Зачем сказал «кажется», Ромэн же ко мне в лабораторию месяца четыре, а то и все пять ходил. Неужто такой маститый ищейка того не знает. Знает, разумеется. Эх, не хотел того, а сам себя с потрохами выдал. Сейчас еще один вопрос задаст, и мне – конец».

– Вот теперь еду в Префектуру, вызволять этого шутника, – вздохнул чиновник. – А вы мне поможете. Потому как первое, что он пошутил, – будто вас эта барышня Бюлов похитила вместе с внуком Лессепса.

Иноземцев обомлел. Хотел выразить свое удивление, но тут же припомнилось, как побежал вслед за Ульяной, оставив Кирилла Марковича одного в лаборатории. Тот, видать, устал ждать возвращения доктора и решил, что Ульяна беднягу уничтожила как случайного свидетеля.

– Он, должно быть, ошибочно… ошибся, верно. Спутал… – забормотал Иноземцев, машинально приглаживая непричесанные волосы дрожащими пальцами, а сам продолжал думать, что всем своим видом словно кричит: «Я виновен! Я главный виноватый во всей этой истории!» Нужно срочно как-то выкрутиться. Что делать? Что делать?! Этот Рачковский так испытывающе смотрит. Наконец Иноземцев опустил руку на колени и скорбно вздохнул, делая вид, что сейчас готов открыть страшную тайну.

– Да, – сказал он решительным тоном, – я заметил и не могу более скрывать, что ныне Кирилл Маркович не здоров. Он являлся в зал суда и сыпал подобными обвинениями. Поставил меня в неловкое положение. Видит бог, как долго мне пришлось объяснять судье и собравшимся, что он мой пациент.

– Он ваш пациент?

– Нет… – сконфузился Иноземцев, понимая, что еще больше увязает в собственной лжи. И поспешил исправить положение: – Пришлось сказать неправду, ведь иначе бы его арестовали.

– А, понимаю. Значит, вы были на заседании суда по делу убийства Ромэна Лессепса?

– Да, – коротко ответствовал Иван Несторович и опустил голову, решив, что не станет говорить об эксгумации. И вообще – лучше помалкивать. Правды он сказать не сможет, а лгать еще не научился и вряд ли научится. Тут надо родиться по меньшей мере Ульяной Бюлов или хотя бы бароном Мюнхгаузеном. Да и без показаний Иноземцева глава ЗАГа все знает: и что было, и на десять ходов вперед в придачу. И зачем это он все дурачка неосведомленного разыгрывает? Тактика!

– Стало быть, и с Элен Боникхаузен знакомы? – не унимался чиновник.

– Да.

– И что, очень она на барышню Бюлов похожа?

Иноземцев поднял голову и решительно посмотрел прямо в глаза чиновнику.

– Всем сердцем я бы хотел забыть ее лицо, – сказал он твердым голосом. – И узнал бы из миллиона. Но мадемуазель Боникхаузен – это не она!

Иван Несторович сам от себя такой страстности не ожидал. И, выдав сие признание, остался сидеть с неподвижным лицом. Про себя он лишь молился: «Потом. Потом паниковать будешь. А сейчас не думай, не смей думать».

Петр Иванович нахмурился, посопел, подвигал усами и вздохнул:

– Понятно. Ну что ж, вот мы у моста Святого Михаила. Сейчас во всем разберемся. Надеюсь, на ваше участие. Как раз доктор-то нам и нужен.

Здание Префектуры Полиции сегодня штурмовали как никогда. Набережная Орфевр была переполнена полицейскими и лицами в гражданском, в воздухе повисла напряженная атмосфера – верно, случилось нечто из ряда вон выходящее. Или же Иноземцев был столь напуган личным присутствием секретного агента, собственными мало обнадеживающими умозаключениями, что ему это почудилось, и он приувеличил. На мгновение он предположил, что поймали саму Элен Бюлов. Вдруг, проходя по узким коридорам, среди прочего гомона, ясно раздался знакомый старушечий голос:

– Где это видано, чтобы жизнь человеческая стоила пригоршни банковских билетов?

Иван Несторович встал точно громом пораженный, невольно обернулся, тотчас увидев в толпе чепчик мамаши Бюше, она заламывала руки и стенала. Один из полицейских пытался выпроводить плачущую старушку.

С бледным лицом Иноземцев стоял, глядя на то, как она проковыляла мимо и исчезла за колонной.

– Что это с вами? – спросил Петр Иванович. Он остановился вслед за Иноземцевым и с любопытством посмотрел в ту сторону, куда смотрел обомлевший доктор. – Узнали кого-то?

– Нет, – проронил тот. – Просто… как это здесь говорят?.. Дежавю! Такое неповторимое ощущение нахлынуло, будто видел эту сцену когда-то прежде.

– Удивительно, – совершенно искренне порадовался за Иноземцева секретный агент ЗАГа.

Доктор тотчас спохватился.

– Есть любопытный труд, – попытался сменить тему он. – «Будущее психических наук»… – и понял, что выглядит глупо; Рачковский его ведь насквозь видит. – А ну его, собственно. Поспешим. Могу поспорить, что Кирилла Марковича задержал месье Ташро.

Едва оба оказались в кабинете Ташро, первый, на кого обратил внимание Иноземцев, – низенький старичок с пышными седыми бакенбардами, сидящий напротив комиссара, устало уронив локти на столешницу поверх вороха бумаг и газет. Ташро слушал нехотя, попивая любимый кофе.

– … уже который день мне мерещится призрак бедного юноши, – едва не плача, рассказывал он, замолчал на мгновение, чуть скосив взгляд на вошедших, и сбивчиво продолжил: – Вчера утром я обнаружил, что исчез серый сюртук месье Ромэна из полотна фирмы «Люис и Ко», которое стоит, между прочим, баснословных денег… э-э, с лацканами, а сегодня ночью – и твидовый пиджак, парные к нему брюки и жилет из индийского шелка. Ночью мне послышалось, будто скрипнули внизу половицы…

– Постарайтесь вспомнить, – отозвался комиссар. – Не приснилось ли вам это, часом?

– Вы бы пришли осмотреть магазин? Что за мистика творится! Я спустился, внизу – никого, твидовый пиджак-то исчез, но вернулся сюртук. Вы не поверите, он сиял, будто лампочка! Вы должны на это посмотреть.

– Вижье, – позвал комиссар. – Сходи на бульвар Осман, погляди, что это там у месье Оноре светится.

– Да, месье!

– Но я ведь недоговорил, – портной невольно привстал и, поспешив вслед за Вижье, продолжал рассказывать: – Твидовый пиджак-то тоже вернулся, каково а! Сегодня днем. Прямо посреди бела дня. И никто не знает, как он оказался на пустом манекене… Прошло еще так мало времени с тех пор, как, царствие ему небесное, месье Ромэн умер, а за заказом-то никто не является.

– Он делал заказ перед смертью? – осведомился Вижье, надевая у маленького потемневшего зеркальца синюю фуражку.

– Перед помолвкой, – уточнил мэтр. – Он сделал довольно внушительный заказ, причем велел шить все на два размера меньше, сказав, что в последнее время исхудал и на нем болтается весь гардероб. Хотя я этого не заметил. Не кажется ли вам сие обстоятельство странным?

– Вы помните всех клиентов, что заходили к вам в эти дни?

– О, разумеется! Мой помощник вносит в журнал имя каждого покупателя…

Пока портной Оноре не исчез в сопровождении инспектора за дверью, Иноземцев не смог глаз от него оторвать. Перехватив недоуменный взгляд Рачковского, он покраснел и опустил голову. Тому рассказ портного тоже показался как минимум удивительным, потому он тоже не сдвинулся с места, пока не дослушал. Только когда дверь захлопнулась за спинами ушедших, словно выведенный из глубокой задумчивости, Рачковский шагнул к столу Ташро.

– Бонжур, господин комиссар, – заговорил Петр Иванович по-французски, вынимая из нагрудного кармана редингота какие-то бумаги. – Вызывали давеча по поводу русского подданного, некоего Кирилла Делина, задержанного вами. Господин русский посол чрезвычайно занят спасением Парижской биржи посредством русских займов, потому на правах консула направил меня, дабы разобраться в сем вопросе. Петр Рачковский, к вашим услугам.

– Бонжур, месье Рачковский, – вставая, поприветствовал его Ташро с какой-то таинственной хищной улыбкой, а потом тотчас же обернулся к Ивану Несторовичу: – Бонжур и вам, мой друг, месье Иноземцев. Полагаю, прибыли вразумить своего пациента? Если так будет продолжаться дальше, мне придется предложить вам должность полицейского врача в Префектуре.

И рассмеялся. Иван Несторович чуть склонил голову в знак признательности.

– Что же произошло? Я, надеюсь, никто не пострадал?

– Благодарение богу, никто и ничто, кроме моих нервов и нашего переводчика, за которым мы посылали дважды. Присаживайтесь, будьте любезны, – Ташро указал на два кресла у своего стола, потом обратился к двум инспекторам, делавшим вид, что усиленно работают с бумагами. – Ренье, вас кажется искали в Архиве. А вы, как вас там… – он презрительно помахал юноше-письмоводителю, – сходите проветритесь, сутками здесь торчите, скоро ослепнете.

Оба вышли, тихо притворив за собой дверь, комиссар уселся в кресло.

– И когда мне собственный кабинет выделят? Полнейшее безобразие. Никакой конфиденциальности, проходной двор! – проворчал он. – Итак, вернемся к делу. Месье Делин… Хм, он… Так вышло, никто у нас в Префектуре не говорит по-русски. Месье Делин был возмущен тем фактом, выразив негодование, мягко говоря, с чрезмерной горячностью. Так что пришлось его арестовать. Переводчика позвали, тот вскоре явился. И представляете, месье Делин присмирел, вдруг заявив, что ему нечего сказать, кроме слов извинений. Мы решили оставить его тут еще на один день. Уж извините, но поведение месье Делина показалось нам несколько подозрительным. Знаете ли, дело об убийстве Ромэна Лессепса – такая головная боль! И вчера, когда произошла эта катастрофа с миллионом выкупа – дьявол побери всех этих газетчиков, – о которой теперь знает весь Париж, месье Делин снова взбунтовал, настойчиво выкрикивая давно забытое имя некоей русской авантюристки. Вам, должно быть, об этом лучше известно. Элен Бюлов. Не припоминаете, а, месье Иноземцев?

– Очень хорошо припоминаю, – ледяным голосом отозвался Иван Несторович. Рачковский слушал с невозмутимым видом. Комиссар все время продолжал хищно улыбаться. Казалось, его вовсе и не расстраивают нелепые выходки Делина, а как раз напротив – забавляют, быть может, даже нашел в этом нечто любопытное, а быть может, уже и догадаться успел, кой-какие ниточки связать. Иван Несторович едва находил силы, чтобы сдержаться и не побледнеть. Чувствовал он себя Раскольниковым в кабинете Порфирия Петровича, тоже к обмороку весьма был близок.

– Вот-вот, – подхватил комиссар, перехватив отчаянный взгляд доктора, – и вам, верно, любопытно будет послушать, что произошло дальше. Опять послали за переводчиком. Это уже второй раз мы беспокоили месье Корвина-Круковского из газеты «Фигаро», кстати, вашего, месье Рачковский, предшественника. Он явился, а месье Делин вновь словно в рот воды набрал. На этот раз даже слов извинений из него не вытянули. Насупившись, он сел в углу камеры и смотрел перед собой совершенно пустым, точно загипнотизированным взглядом. Теперь мы были вынуждены обратиться за помощью в русское посольство. Но едва он услышал сию новость, опять стал о чем-то страстно твердить. Корвин-Круковский заявил, что в последний раз посещает набережную Орфевр по сему вопросу, и посоветовал в следующий раз позвать доктора для бывшего чиновника. В конце концов, его допросили. И он выдал, будто Элен Бюлов, прикрываясь именем племянницы известнейшего человека в Париже, Гюстава Эйфеля, организовала похищение внука другого известнейшего человека в Париже – Фердинанда Лессепса – и уже отхватила за него миллион франков, а вас, месье Иноземцев, прикончила. В голове не укладывается подобный бред.

– Действительно, бред сумасшедшего, – проронил Иноземцев. – Прикончила меня?

– Я и говорить боюсь об этом лишний раз, не то, глядишь, чудовищный слух дойдет до журналистов и Париж содрогнется от очередного скандала. А ведь еще эта Панама. Господа Лессепсы и Эйфель и без того по самую макушку в… сами знаете в чем. Полный бред!

Иноземцев слушал, сжав зубы и сдвинув брови.

– Кирилл Маркович не в себе, я этот факт готов уже сейчас подтвердить, – медленно проговорил он. – Равно как и то, что мадемуазель Боникхаузен, которую я имел честь защищать в суде вместе с месье Герши, не имеет никакого отношения к авантюристке Бюлов.

– Ну слава тебе богу! – Ташро со вздохом облегчения уронил голову на руки.

Иноземцев готов был переступить через собственные свободу и жизнь. Это как-то само собой решилось еще в экипаже Рачковского, по дороге в Префектуру. Он не отдавал себе отчета, отчего поступает таким образом, но уверенность в собственной правоте родилась ранее здравого на сей счет вывода, более того – утвердилась при вопросе комиссара и, вероятно, повторится еще не раз.

– Господин Эйфель будет вам благодарен вдвойне, – добавил Ташро и перевел взгляд на Рачковского – с виду пустой, ничего не значащий взгляд. Но Иноземцев, уже успевший догадаться о тайном знакомстве этих двух, уловил некий намек на вопрос, удивление. Сердце его еще сильнее сжалось – не потянуть ему этой игры, не возобладать в этой партии, растопчут, раздавят и мокрого места не оставят. Ни от него, ни от Ульяны. Глупая девчонка!

– А что за катастрофа с миллионами? – проронил Иван Несторович не столько из любопытства, сколько в надежде спастись или же отсрочить свое и Ульянкино падение в пропасть, сменив тему разговора. Да только хуже сделал. Лучше бы не спрашивал, лучше бы не знал…

Ташро тотчас помрачнел, немного поразмыслил, глядя в сторону, встал, прошелся. Потом достал из бювара, что лежал на столе поверх вороха бумаг, газетную вырезку и подал ее Иноземцеву со словами:

– Раз уж вы с самого начала в пьесе участие принимали, грех скрывать и второй акт.

– Что это? – изумился доктор.

– Читайте!

– «Нынче ночью некий молодой человек в сером сюртуке и в белой панаме в попытке покончить жизнь самоубийством едва не утонул в Сене на набережной д’Орсэ. С ним был синий саквояж из магазина «Все для путешествий», полный банковских билетов на один миллион франков. Так как юноша, своего замысла не осуществив, быстро скрылся, им позабытый саквояж дожидается его у входа во Дворец Изящных Искусств на Выставке с полудня. В полицию не сообщал. Доброжелатель».

Иван Несторович прочел вслух, потом про себя, затем еще раз пробежал глазами по газетной заметке, но понять – ничего не понял.

– Что тут неясного, – проворчал Ташро. – Помните, что было сказано в записке, которую нашел в кармане своего сюртука Лессепс-старший? «Ромэн пока жив. Читайте газеты. Доброжелатель». Мы с тех пор всю прессу прочесываем, чтобы, не дай бог, что-либо не упустить. И вот, пожалуйста, шифрованное послание. Доброжелатель, он же похититель, просит оставить у входа во Дворец Изящных Искусств синий саквояж с миллионом, а он в свою очередь туда же месье Ромэна приведет, а если сделка не состоится, мертвого Ромэна Лессепса найдут в Сене.

– Вы отдали ему выкуп? – вскричал Иноземцев.

– Не сразу. Миллион Лессепсы приготовили, мои парни оцепили всю Выставку. Ждали, когда наступит полдень. А это, знаете, время неудобное – самая толкотня. Но все было под контролем, нам удавалось держать вокруг Дворца порядок, хотя большая часть агентов была в гражданском. И вдруг на какую-то секунду произошла стычка чернокожего господина, который потерялся и никак не мог сыскать павильона Аргентины, и мороженщицы с ее непомерно широким фургончиком. Женщина преградила тому путь и наехала колесом на ногу, на что он изошелся фонтаном португальской ругани. Мороженщица не растерялась и с ноги господина из Аргентины не пожелала свою тележку убирать, вместо этого стала продавать мороженое собравшимся вокруг поглядеть на скандал за полцены, а детям – раздавала даром со словами: «Смотрите, добрые люди, что делается! Как нынче барышень обижают! Что у меня бомба, что ли, в тележке?»

«Бедный господин из Аргентины», – подумал Иноземцев, сразу догадавшись, что мороженицу изображала Ульяна. Стало быть, обманула опять, стало быть, верно, он на нее подумал тогда в зале суда.

– При слове «бомба» начался ажиотаж. В конце концов, прежде чем мы успели вмешаться, чернокожий месье повалил ее тележку и затерялся в толпе. Мороженица сначала бросилась поднимать фургончик на колеса, а потом вдруг припустилась вслед за обидчиком. Шуму было! Тем временем к одному из наших, тому, что должен был глаз от миллиона не сводить, подошел старичок в потертом рединготе, с лохматыми бакенбардами, ну совсем как мэтр Оноре, и, держа в руках наш синий саквояж, говорит: «Вот, оставили». Этот дурень саквояж выхватил, старичка погнал и из рук уже не отпускал, пока порядка не восстановили.

После операцию продолжили. Но до трех часов так никто и не явился. Открыли саквояж, а там – книги. Книги, представляете?

– Представляю, – отозвался Иноземцев, потерянно глядя на свои колени.

– Получается, старичок-то был не так прост, он сунул под нос подложную сумку, чтобы от настоящей бдительность отвести. В итоге миллион исчез. И только тогда мы осознали, что перед нами разыграли спектакль, а актеров теперь искать, что в поле ветер. Всю Выставку вверх дном перевернули – ни аргентинца, ни мороженщицы, ни старичка.

– Вы были в редакции газеты, что выпустила заметку? – выдохнул Иноземцев, стараясь найти хоть какую-то зацепку.

– Вы полагаете, что в полиции работают только полные идиоты? Конечно! Низенький плотный господин с бородой, в темных очках, котелке и рединготе, застегнутом по самый подбородок. Под это описание мог подойти кто угодно.

– А борода была светлая? – осторожно спросил Иноземцев, заметив, что комиссар пришел в ярость при воспоминании о вчерашней неудаче.

– Борода была липовая! – окончательно взорвался Ташро. Потом он немного поостыл, присел за свой стол и продолжил: – От префекта мне вчера крепко влетело. Но зато мы знаем, что имеем дело с бандой, а в ней как минимум три человека.

– Как три? – изумился Иноземцев.

– Три, – уверил его комиссар и стал загибать пальцы. – Считайте сами. Мороженщица, аргентинец и тот, кто втихаря саквояж уволок.

Неужели не Ульяны это рук дело? Не могла же она сыграть и продавщицу с фургоном, и чернокожего господина, и старичка с бакенбардами одновременно.

– Ничего не понимаю, – прошептал Иван Несторович, поднимаясь. – Ничего… Боюсь, эта задача мне не по зубам… Простите! Я не спал две ночи, я был… у очень тяжелого больного… Я поговорю с Кириллом Марковичем… Это все, что я могу пока сделать.

И, шатаясь, направился к двери.

Ташро и Рачковский удивленно переглянулись и последовали за ним.

Делин встретил Иноземцева чуть ли не с объятиями, искренне радуясь, что тот еще жив. Но вместо ответной радости доктор обрушил на бывшего исправника лавину негодования, обвинив в безрассудстве и невежестве.

– Вам, – шипел Иван Несторович по-русски, сжимая и разжимая кулаки, – ничегошеньки не известно, а вы все продолжаете лезть куда не прошено! Втянули меня в этот фарс!

– Помилуй бог, почему это я? Клянусь памятью матери, вот вам крест вдобавок, я ведь подумал – она вас прибила, – оправдывался Делин. – Вы пропали! Ушел вслед за ней и как в Лету канул. Что я должен был делать?

– Делать? – сквозь очки сверкнул яростным взглядом Иноземцев. – Лечиться будете у меня! От припадков бешенства. А я – курировать ваше здоровье. И ежели еще раз мне придется здешним чиновникам врать про то, что вы – сумасшедший, клянусь, я засажу вас в психиатрическую лечебницу. По крайней мере, мы будем квиты.

И вылетел в коридор, громко хлопнув дверью камеры.

Глава XI. Охотники за невидимкой

Последовала неделя затишья. Иноземцев привел свою лабораторию в должный вид, разобрал все инструменты, записи, книги, чашки Петри с культурами, к которым, увы, столь охладел, что отвел им самый дальний угол большого нового стола из белого гранита, и вновь начал принимать пациентов.

Несмотря на дождливую погоду, его прихожая была полна людей. С раннего утра, как узнали, что русский доктор вернулся к практике, люди нескончаемым потоком прибывали и прибывали на улицу Медников.

С большим трудом Иван Несторович выслушивал жалобы, пальпировал, аускультировал, а в мыслях витал далеко отсюда, на Марсовом Поле, задавая себе один и тот же вопрос множество раз: «Где Ромэн Лессепс?» Иногда подходил к окну, глядел на едва различимую в облаках тумана макушку железной башни и молил бога, лишь бы Ульяна не вздумала лазить по фермам в такую сырую погоду – соскользнет ведь, убьется…

Перед глазами возникала срывающаяся с перекрестий балок и анкерных болтов светлая, юркая фигурка. Иноземцев вздрагивал, чудовищное видение гнал прочь и возвращался к своему стетоскопу.

И, быть может, ему удалось хоть на некоторое время отвлечься от тягостных дум, если бы в углу на табурете не восседал Делин.

Бывший исправник решил взять измором бедного доктора, дабы тот наконец вразумился и сдал коварную барышню Бюлов инспекторам Сюрте. Пока в комнате находился пациент, он сидел молча или просто прохаживался взад-вперед, заложив руки за спину. Но едва возникала короткая пауза между двумя посетителями, принимался за злобное шипение:

– Как выяснится, что вы ее покрывали, тотчас же на «Остров дьявола» вас вместе с ней и сошлют.

– Очень хорошо, что на «Остров дьявола», – язвительным тоном отвечал доктор Иноземцев. – Там, быть может, я смогу наконец обрести душевный покой. О чем давно мечтаю. Вы мне пациентов пугаете, Кирилл Маркович. Шли бы вы по своим делам.

– Нет у меня других дел, кроме одного – добиться справедливости. А вы мне в том мешаете! Бросали б уже амуры эти. Она вам голову совсем заморочила, как я погляжу. Неужто не видите, что творится? Жениха своего похитила, миллионом разжилась и свалила куда-нибудь в Америку.

– Это не она, – упрямо отрезал Иноземцев, выкладывая инструменты на чистое полотно.

В эту минуту в дверь постучались, заглянула гладко зачесанная голова очередной посетительницы.

– Да-да, пожалуйста, заходите, – велел доктор.

Женщина лет тридцати завела в комнату мальчика с перевязанным локтем, и Делин, поджав губы, отошел к своему табурету. Пациентка опасливо покосилась на него.

– Не пугайтесь, – успокоил ее Иван Несторович. – Это мой ассистент. Он попросил понаблюдать за процессом.

И каждый раз, когда пациенты с недоумением или тревогой оглядывались на бывшего исправника, имеющего вид довольно грозный, даже разбойный, доктору приходилось врать, что тот обучается на врача. В конце концов, терпение Иноземцев все истощил до самого дна.

– Не могу же я каждый раз оправдываться за ваше здесь неуместное присутствие, – в очередной раз вспылил он. – Порой приходится осматривать женщин. Вы смущаете их!

– Вызвались курировать мое здоровье, теперь терпите, – возражал Делин. – Я отстану только после того, как вы расскажете господину комиссару всю правду об Ульяне.

– Нет!

– И охота же вам все время в дураках ходить? Сказано же, обвела она вас вокруг пальца. Хоть мальчишку бы спасли, если жив он еще…

– Кто там следующий, будьте любезны, – перебивал доктор бывшего исправника.

Тот, выругавшись под нос, садился на табурет и продолжал сверлить Иноземцева тяжелым взглядом.

Так продолжалось несколько дней. Делин иногда не выдерживал, уходил на час-другой, но неизменно возвращался и даже ночью не давал покоя Ивану Несторовичу, перебирая бесконечное количество причин, отчего на Ульяну донести надо было. Де, и преступница она бесстыдная, и душа пропащая, и погибнет от злодеяний собственных. Все в такой же манере.

Иван Несторович мечтал лишь об одном – сбежать куда-нибудь на край света.

В пятницу утром улица Медников наконец засияла в лучах долгожданного солнца. Иноземцев отпустил последнего пациента и собрался было идти в Институт Пастера, где не появлялся уже недели две. Илья Ильич, поди, позабыл о своем соотечественнике, пока тот на набережной Орфевр пропадал. Делин тотчас изъявил намерение последовать и туда.

Как вдруг к крыльцу подъехала открытая коляска, вся загруженная чемоданами, сумками, картонками. Со ступеньки спрыгнула дама в нежнейше-голубом казакине, узкой юбке и шляпке с широкими полями, в руках она вертела крошечный зонтик. Иван Несторович стоял в ту минуту у окна, видел сквозь жалюзи, как она подобрала подол, прошествовала к двери и нажала на кнопку звонка.

Лаборатория содрогнулась от пронзительных трелей. Дама нетерпеливо оглядела соседские дома справа, потом слева, поправила складки казакина и запрокинула голову назад, придерживая шляпку рукой и жмурясь на яркое солнце, поглядела на балкон. Это была Ульяна.

Иноземцева точно молнией пронзило, он попятился назад и, наткнувшись на столик с инструментами, чуть его не опрокинул.

– Явилась, – прошептал Делин, тоже разглядывая гостью через окно и потирая руки.

– Нет-нет, не вздумайте ее напугать, – взмолился Иван Несторович.

– Напугать? – сверкнул глазами бывший исправник и заметался по комнате, продолжая потирать руки в поисках наилучшего плана, чтобы изловить негодницу. – Такую испугаешь! Не буду ее пугать… Я лучше спрячусь.

И заперся в туалетной комнате.

– Откройте ей дверь, – велел он сквозь дверь.

Иноземцев сначала замялся, не зная, как быть, но влекомый силой, во стократ превышающей его волю, бросился к двери.

Едва щелкнул замком, Ульяна ворвалась, словно вихрь, и бросилась ему на шею.

– Я так скучала, – выдохнула она. – Так волновалась. Смогли ли вы добраться? Не поймал ли кто?

Иван Несторович невольно сделал шаг назад. Тотчас заметив его смятение, она опустила руки, вздернула подбородок и медленно прошествовала из прихожей в комнатку, где доктор только что завершил визитации пациентов.

– Сделаю вид, что не заметила того, как мне здесь не рады, – произнесла она и присела на краешек табурета, где давеча сидел Делин. Оглядевшись, она вздохнула: – А я попрощаться пришла.

– Попрощаться? – изумился Иноземцев.

– Да, мадемуазель Боникхаузен придется уехать в Дижон. Она слишком много претерпела за последнее время, столько пережила. Вообразите – взрыв, смерть жениха – пусть и понарошку, – тюрьма… Нервы стали сдавать, и месье Эйфель велел ей съездить домой.

Иван Несторович невольно подошел к окну и внимательней осмотрел экипаж – вот, оказывается, к чему все эти чемоданы и картонки. И вспомнил слова Делина о миллионе и об Америке.

– Неужели? – выдохнул он. – А Ромэн? Как же он? Что будет с вашим женихом?

– Но Элен Бюлов никуда ведь не собирается, – улыбнулась Ульяна, – пока не вызволит вашего Ромэна.

– Никакой он мне не мой! – вспылил доктор, чувствуя, что раздражается всякий раз, когда слышит имя своего бывшего ученика.

Девушка порывисто вскочила.

– Сегодня ночью единственный шанс, – громким шепотом начала она, приближаясь к Иноземцеву. – Барон Рейнах распустил всех слуг, сын его поедет кутить на Монмартр, в доме остались лишь дворецкий и его жена. Никого больше.

– И что же вы намерены сделать? – так же шепотом и с придыханием спросил он.

– Навестить его. К сожалению, мой прошлый план потерпел фиаско. Быть может, и напугал, но страх барона был порожден иллюзией, которую могла создать лишь совесть. Проще говоря, ему в ту ночь в «Преисподней» показалось, что видение в панаме – игра воображения. Но ничего, мы еще козырнем валетом. Правда, Иван Несторович? Ромэна барон держит у себя дома – он наверняка каждый день его видит и тогда тотчас же поспешил удостовериться, что пленник не сбежал, только и всего. Попасть в особняк на улице Мурильо проще простого – через те же подвалы. Катакомбы соединяют и дом месье Рейнаха. Иначе бы его люди не смогли в день, когда произошло несчастье, так скоро оказаться на Риволи и похитить моего жениха. Сегодня я иду туда.

– Это невозможно, Ульяна.

– Возможно, – возразила она, и на губах скользнула хитрая улыбка. – И я пришла попрощаться лишь потому, что мы больше не увидимся. Если я не попадусь сегодня, а Ромэн окажется на свободе, завтра же уеду в Америку… В Техас. – Она обратила к потолку мечтательный взор. – Буду грабить поезда, банки, янки… Что еще у них там в Америке имеется? Эх, свободная страна! Просторы, лошади, ковбои с железными шпорами, крепкий бурбон по вечерам, драки в салунах… Я в газетах про них много читала.

– Нет, – замотал головой Иноземцев, пребывая в таком потрясении, что позабыл о Делине, сидящем за дверью. – Опомнитесь, Ульяна. Так нельзя!

– Как «так»? И почему вдруг сразу нельзя?

– Потому что вы задумали преступление.

– Преступление – наказать преступника и спасти пленника от заключения?

– Вы рискуете собственной свободой, а то и жизнью. Я не могу отпустить вас.

– О, какой же вы раб предрассудков! Что же вы сделаете? – рассмеялась она. – Запрете негодницу у себя в лаборатории?

– Нет, я сам пойду к барону, – выпалил он.

Ульяна не сдержала удивления на лице. Брови ее чуть скользнули вверх, губ коснулась усмешка.

– Интересно, что вы ему предъявите? У вас имеется орден на обыск от префекта?

– Но ведь его нет и у вас.

– У меня есть кое-что получше.

– Что же?

– План.

– Тогда поделитесь им, и я пойду вместо вас, – во власти внезапно нахлынувших чувств Иноземцев притянул девушку за локти к себе. Ульяна уперлась ручкой зонтика ему в жилетку. Она пыталась делать вид, что сердится, но в следующее же мгновение растаяла.

– Вы правда хотите пойти вместо меня? Вот так… сегодня?

– Да! Скажите, что сделать. Я пойду к вашему барону и обыщу дом, припру его к стенке, заставлю сказать правду и отпустить Ромэна.

– Вы даже представить не можете, сколько в вас таится храбрости! – восхищенно выдохнула она. – Но вам никак нельзя идти. План подходит только для меня. Вы проиграете.

– Отнюдь.

– Я пойду в сюртуке Ромэна и его панаме.

– Уверен, что в лавке мэтра Оноре найдется что-нибудь и для меня из гардероба вашего жениха.

– Нет-нет… – девушка, вдруг осознав серьезность намерений доктора, перестала улыбаться, в глазах промелькнуло беспокойство. Возможно, впервые в жизни, искреннее беспокойство, не игра, не жеманство, а подлинное чувство.

– Я тоже смогу, – продолжал настаивать Иван Несторович. – Я видел, как вы это делаете. Я способный ученик. Дайте возможность доказать это.

– Но… Ромэн не носил очков. А вы слепой, как котенок.

– Я воспользуюсь линзами. Вашим подарком.

– Ромэн ниже вас на дюйм! – продолжала отпираться Ульяна.

– Всего-то на дюйм? А мне казалось, на два, – рассмеялся доктор.

– Иван Несторович, нет, даже не думайте… Это очень плохая идея.

– Тогда откажитесь от нее вовсе. И это будет справедливо и правильно. Ни вы, ни я не станем прокрадываться в чужие дома. Мы придумаем что-нибудь другое. Мы бы могли поделиться своими соображениями с месье Лессепсом, с Ташро… – говорил Иноземцев.

С выражением отчаяния на лице Ульяна высвободилась из его объятий, насупилась и отошла к окну.

– Негодяй убьет Ромэна, как только почует неладное, – вздохнула она.

– Почем вам это знать? Вы недооцениваете полицию Франции.

– Вчера кто-то оставил ее с носом. Как я могу доверить жизнь человека, ставшего близким, людям, которые профукали миллион франков за полминуты. Да и… Рейнах не дурак. Посудите сами, как он сможет сохранить в тайне похищение внука делового партнера, если отпустит его живым? Он уничтожит его. Замурует в стенах парижских катакомб, беднягу никогда не отыщут, а во всем этом одна я виновата. Я внушила ему эти глупые революционные мысли, я придумала связаться с Леже и подорвать магазин на Риволи.

Таким пронзительным тоном это было произнесено, с таким надрывом, болью и отчаянием, что у Иноземцева рассеялись всякие сомнения в правдивости ее слов и непременной причастности лысоватого господина с бородкой к череде означенных преступлений.

– Что нужно сделать? – твердо произнес он. – Инструктируйте.

Медленно Ульяна подошла к доктору и, обняв его руку, прильнула щекой к плечу.

– Выходит, что опять вы вынуждены рисковать из-за меня свободой. Если вас арестуют, не прощу себе.

Долго она вздыхала, поглаживая его рукав, а потом вдруг резко отпустила и выпалила:

– Мы пойдем вместе.

Иноземцев и опомниться не успел, как девушка уже была у двери.

– Я опаздываю, – произнесла она, взглянув на маленькие наручные часики. – Через четверть часа нужно быть на вокзале Сен-Лазар. Месье Гюстав хочет проводить свою племянницу. Увидимся вечером. Я сама вас найду.

И скользнула на крыльцо. Вслед за ней помчался грифон, все это время он топтался у порога и ждал, когда кто-нибудь обратит на него внимание.

– Трогай! – донеслось с окна, а следом цокот копыт и кряхтение отъезжающего экипажа. Иноземцев во власти смятения присел на кушетку.

Он вздрогнул, когда дверь туалетной комнаты внезапно распахнулась, громко хлопнув о косяк. Вышел Делин. Исправник метал молнии, неистово пронесся по комнате и, не зная, что сказать, молча показал доктору кулак. На что Иван Несторович столь же безмолвно пожал плечами.

– Вы идиот! – наконец обрел дар речи Кирилл Маркович. – Она вас подставить хочет, разве это не ясно, как сегодняшний полдень.

– Нет, на этот раз она совсем… другая, – прошептал Иноземцев.

– Другая, – передразнил его Делин. – Она всегда то одна, то другая, а вы вчера были, сегодня и завтра останетесь идиотом. Этот спектакль мастерски разыгран, чтобы затащить незадачливого простачка в дом, который, видимо, она намерена элементарно ограбить. Дабы перед отъездом в Техас собрать куш посолиднее, нежели жалкий миллион франков. Его она, поди, весь на наряды спустила. Видали, экипаж был набит обновками.

– Нет!

– Что нет? Что вы заладили: нет да нет? Хотите пари? Я иду сегодня с вами! Скажете ей об этом. Поглядим на ее удивленное личико. Вот увидите, месье доктор, она тотчас откажется от нашей помощи.

– А если не откажется?

– Тогда она о себе слишком высокого мнения. Нас обоих ей не потянуть. Вы-то ладно, уши развесили, в рот ей глядите. Но меня уж не провести, не-ет. Пойдем втроем и поглядим, кто кого.

– А что, если и вправду барон этот и есть «Доброжелатель» из газеты? Вы исключаете эту вероятность?

Кирилл Маркович нахмурился и, сделав еще один круг по комнате, недовольно пробурчал:

– Нет, не исключаю. В этой жизни ничего нельзя исключать.

Потом он сел рядом с доктором на кушетку и после продолжительной паузы добавил:

– У Рачковского в Сюрте много осведомителей, а также и русских филеров полно. Я, думаете, все это время без дела сидел? Нет, Кирилл Маркович без дела не сидел, навел кое-какие справки об этом человеке. Барон Жак Рейнах… Дело в том, что этот немец и вправду нечист на руку.

Пораженный услышанным, Иноземцев поднял на Делина глаза.

– И? – едва ли не взмолился он.

– Он давно спонсирует панамскую кампанию из своих личных сбережений, но… Но, оказывается, на самом деле ворует общественные деньги через посредство министра финансов министерства Тирара – Мориса Рувье, ярого противника народного героя Булонже – Жоржа Клемансо, а также некоего Корнелиуса Герца, который с его руки активно участвовал в подкупе сенаторов и депутатов. Но это все, что мне удалось узнать.

– Так, стало быть, Ульяна права!

– Приворовывать – это, батенька, одно, а человека в неволе держать – совсем другое. На что ему такой риск, а?

– Задолжал, наверно, много. Вот и нашел способ решения финансовых трудностей.

Делин нахмурил брови, пошевелил усами в раздумьях.

– Не верю я ей, – сказал он в сердцах. – Что-то мне подсказывает, опять она задумала какую-то каверзу, феерическое выступление. И история с синим саквояжем у входа во Дворец Изящных Искусств – ее рук дело, как пить дать, ее.

Иноземцев было приготовился выступить с пылкой защитой, но вдруг вновь раздался звонок. На сей раз на крыльце стоял Эмиль Герши.

– Что его привело сюда? – проворчал доктор, подойдя к окну.

– Ну не зуб больной дергать, наверное, – досадливо отозвался Делин. – Видать, опять что-то стряслось. А может, мальчишка ваш отыскался?

Иван Несторович поспешил к двери.

Адвокат смущенно поклонился, рассыпался в приветствиях и извинениях, потом мялся на пороге, не решаясь войти и поведать, зачем явился.

– Очень хорошо, что я застал вашего пациента, месье Иноземцев. Я был бы благодарен, если бы вы представили меня ему.

Иноземцев насторожился, но просьбу молодого человека исполнил.

– Дело в том, что я как раз знаю особу, о которой вы упоминали в суде, месье Делин… – заговорил адвокат после непродолжительной церемонии знакомства, заставив Ивана Несторовича ощутить, как онемели руки. – Имя ее несколько раз упоминалось в газетах, в заметках разнообразного характера.

Он достал блокнотик и стал искать в нем какую-то из своих записей.

– Вот, – оживился он, – нашел! Газета «Фигаро» – упоминание о найденных в колыбели для подкидышей приюта Святого Доминика трех крупных алмазах с запиской, подписанной именем Элен Бюлов.

Иноземцев застыл, в удивлении глядя на адвоката, позабыв, что слова его были обращены Кириллу Марковичу и их следует перевести.

– Месье Герши интересуется Элен Бюлов, – выдавил из себя он наконец.

– И что же хочет узнать? Что он говорит? – Глаза Делина вспыхнули огнем.

– В газетах, говорит, о ней писали, – проронил Иноземцев, напряженно размышляя, как же отделаться от них обоих.

– Что же писали?

Иноземцев окатил бывшего исправника ледяным взглядом и, повернувшись к Герши, заговорил по-французски:

– Месье Делин нынче торопится. Он просит извинений и надеется, что завтра в это же время встретит вас у меня в лаборатории. Тогда-то вы и обсудите вышеназванную особу по имени Элен Бюлов. Я, к сожалению, тоже спешу чрезвычайно. Месье Пастер давно ожидает меня в Институте, а со всей этой суетой я никак к нему не попаду.

Адвокат смущенно поклонился и, заверив, что непременно явится завтра, тотчас удалился.

– Чего это он? – почуяв неладное, взревел Делин, когда дверь захлопнулась. Для бывшего исправника, не знавшего по-французски ни слова, кроме «мон ами» и «силь ву пле», сцена с поспешным побегом адвоката показалась весьма подозрительной. Кроме того, Делина крайне возмущал тот факт, что все вокруг пользуются его незнанием языка и вертят его особой как хотят, заставляя постоянно пребывать в глупом неведении.

«Собственное расследование начал, вот неугомонный», – хотел сказать Иноземцев, но вместо этого молча подхватил свой бювар с тетрадями и выскочил вслед за Герши, чем еще больше разозлил бюловского исправника.

Подпрыгивающей походкой адвокат направлялся к рынку Аль и не видел, как доктор покинул лабораторию. С облегчением Иван Несторович скользнул направо и зашагал в противоположном направлении, к Сен-Дени, надеясь повстречать омнибус. Денег на фиакр у него больше не было. В карманах редингота, кроме маленького ключика, оставленного Ульяной, и собственного – от лаборатории – лишь несколько су.

– Чего он хотел-то? – нагнал Иноземцева Делин.

– Скоро узнаете, – процедил сквозь зубы Иван Несторович. – Вы ж от меня и завтра не отлепитесь.

– Завтра для нас может не настать.

Они благополучно дошли до моста Менял. Иноземцев несся вперед, засунув руки в карманы и низко опустив голову, в точности как давеча Герши, под локтем его торчал бювар. Делин вышагивал рядом, продолжая на все лады живописать, какой опасности они нынче подвергаются и что парижская полиция непременно до Ульяны доберется, а его – Иноземцева – как соучастника ограбления засадит.

Внезапно у Ивана Несторовича родилась идея. Будучи на набережной Монтебелло, где начинались трущобы, он свернул в лабиринт убогих, узких улочек. И петлял меж ветхих дощатых домишек, сквозь толпу старьевщиков, зеленщиц с тележками, грузчиков, погонщиков коз и прочих работяг до тех пор, пока ему не удалось выскользнуть из поля зрения исправника. Они как раз обходили колбасные прилавки, выставленные посреди улицы напротив одной из харчевен, вокруг толпа была особенно непроходимой. Иван Несторович выждал момент и свернул в узкий темный переулок. Прижался к стене дома, досчитал до десяти, а потом чуть выглянул из-за угла. Делин, заметив, что доктор исчез, поозирался по сторонам, чертыхнулся громко, сплюнул и устремился вперед, видимо, в надежде, что удастся нагнать беглеца.

Когда потертый котелок Делина исчез в толпе среди прочих головных уборов, Иван Несторович вышел из укрытия, отряхнул рукава редингота и поспешил обратно в лабораторию. Но на набережной Монтебелло передумал и сел в омнибус.

Запряженный тройкой уставших лошадок, городской двухэтажный экипаж неспешно тащился вдоль набережной, унося его к Выставке на Марсово Поле. Потерянный, с упавшим сердцем, Иван Несторович сидел, прижав к груди бювар, глядел на носки своих ботинок и раскачивался в такт хода омнибуса по каменным и деревянным мостовым. В голове горела одна мысль: «Завтра может не настать». И для него, и для Ульяны, а тут еще и Кирилл Маркович следом увязался. Совсем измучил бывший исправник Иноземцева. Да жалко было его. Видно, что сам не свой Делин с тех пор, как лишился чинов и должностей. Был начальником уездной полиции, а стал охотником за невидимкой.

В нескольких шагах от Иенского моста он сошел и вместе с толпой поплелся ко входу на Выставку. Никого и ничто Иван Несторович не видел и не слышал, задрал голову и глядел на железную кружевную красавицу, пока его кто-то не толкнул локтем.

– Поживее, любезный, – прошипел молодой человек, который случайно налетел на доктора и едва не сбил его с ног.

Пришлось отойти в сторонку. Юркнул под башню, уселся возле фонтана и замер, любуясь лабиринтом стальных прутьев, уходящих куда-то в небеса. Там на самом верху, быть может, прячется Ульяна, сидит за столом, чертит.

Только спустя час он вспомнил, что она ведь на вокзал Сен-Лазар укатила. Поднялся, поплелся к выходу, не зная, что и думать. То ли обманула опять и в Америку сбежала, то ли ночью сегодня какое-нибудь светопреставление все же случится на улице Мурильо.

И где это? В каком квартале?

Хотел было спросить первого попавшегося прохожего, но вдруг страшно стало. Испугался, как ребенок, что выдаст себя этим вопросом. Решил, что лучше вернуться и терпеть Делина, чем без дела во власти унылых дум бродить по улицам.

Усталый, с гудящими ногами, он ступил на крыльцо лаборатории. Пока шел по Сен-Дени, небо заволокло тучами, и тотчас же стал накрапывать мелкий противный дождик, вскоре превратившийся в непроглядный туман. Фонари еще не зажгли. К счастью, никто не поджидал в клубах морока у двери. Радуясь, что в сумерках его фигура не видна, тихо вставил ключ в замок. Вошел и первое, что сделал, – заперся изнутри.

Проходя по прихожей мимо распахнутой двери комнаты, которую он превратил в приемную, вдруг ни с того ни с сего вспомнил про луноверин в шкафце с лекарствами, что должен был служить вечным ему напоминанием о торжестве разума над химическими процессами в человеческом теле. Мимо прошел, на несколько ступеней вверх по лестнице поднялся, потом невольно вернулся и раскрыл створки первого ящичка. Темного стекла бутылек содержал десять злополучных граммов проклятого яда. Тут же и шприцы лежали под чистой полотняной салфеткой. Дрожащими руками он принялся изготовлять раствор.

– Один раз, – шептал он. – Один-единственный раз. Хоть мысли в порядок привести, во всем разобраться. Ни сил, ни решимости, ничего поделать с собой не могу. От одного раза ведь худого не случится? Перед важным делом нужно быть в форме.

Он отмерил сантиграмм, потом добавил еще полсантиграмма. Маленькие стальные весы грустно скрипнули пружинкой. Вдруг нахлынуло горькое воспоминание – стоит он на коленях посреди комнаты в бюловской усадьбе, руки по локоть в грязи, рубашка разорвана и дрожащими пальцами себе впрыскивание делает. Омерзительное зрелище.

Нет!

Решительно всыпал порошок из чашечки весов обратно в бутылек, плотно закупорил пробкой, спрятал и шкафчик на ключик запер.

Поднялся наверх, закутался в редингот, уселся в кресло. За окнами зажглось наконец уличное освещение, и на стены легли тени от частых рей жалюзи. Можно было и у себя свет включить. Но Иноземцев подниматься не стал. Странное состояние на него нашло, как будто даже лихорадка. Морозило, а щеки горели, на сердце неспокойно.

Уже вечер, Ульяна обещала ведь сама его найти. Где же ходит, проклятая?

«Да не придет, – тут же сам себе отвечал, – не придет, укатила она навсегда в свою Америку, поезда грабить верхом на лихом коне».

Через полчаса Иноземцев встал и спустился в приемную. Стараясь мыслей совестливых в голову не пропускать, он быстро приготовил раствор и вобрал его в маленький шприц. Засучил рукав редингота, расстегнул было манжету, но совесть вновь остановила его. Длинная, гадливая тень нависла над ним, молчит, смотрит с укором пустыми, черными глазницами.

Иноземцев укутал шприц в салфетку, сунул в карман и вместе с ним поднялся на второй этаж.

Мысли лихорадочно завертелись. Что бы?.. Что бы такое сделать, чтобы отвлечься от гибельной страсти, вдруг за столько лет нахлынувшей нестерпимым приступом? Он ощущал, как ломит кости, как ноют мышцы. Три года такого не было! Три года…

Потянулся к керосиновой лампе, засветил ее, сделал язычок пламени едва заметным, придвинул стул к столу, сел, достал тетради. В кармане точно грелка с горящими углями лежала, а не шприц с луноверином.

«Слабый я человек, – пронеслось в голове, – всего-то я боюсь. И ее боюсь, и идти к барону боюсь, инъекцию, и ту боюсь сделать… Сам в себе не уверен, знаю ведь наперед, что худое будет, – стоит только раз попробовать – все, не остановлюсь ни за что. Ведь не появись тогда на пути моем Бюловки проклятой и Ульяны с ее фокусами, гнил бы сейчас где-нибудь на Охотинском кладбище. Так просто от луноверина бы не отделался… Получается, что и вправду она вселенское равновесие восстанавливать на землю явилась, вразумлять слабые умы, мудрости обучать. Фея добрая Ульяна Владимировна, ангел-хранитель. Иногда ангелы, они такие…»

Припомнилась ему первая их встреча. Как явилась она в образе полуночницы – духа темной ночи, сотканная из серебряных лучей полумесяца, как летала под потолком и ресницами хлопала. До сих пор Иван Несторович как сейчас все помнил.

И не заметил, как склонил голову на распахнутую на столе тетрадь и уснул.

Глава XII. Операция «Панама»

– Ванечка, миленький, проснитесь…

Кто-то обдал затылок горячим дыханием, припав тяжестью всего тела на спину. Иноземцев пробурчал в недовольстве что-то, будучи еще во власти сновидений, потом подскочил, опрокинув стул.

– Кто здесь? Кто? – вскричал он, размахивая непослушными руками во все стороны. Во сне очки соскользнули с лица и остались на тетради, лампа потухла. Комната, несмотря на слабый свет уличного фонаря, что сиял напротив окна, как полная луна, для полуслепого Иноземцева показалась темнее самой ночи.

– Не пугайтесь, Иван Несторович, я это, я, – раздался шепот у виска. – Ульяна. Не ждали? Говорила же, приду.

Он почувствовал, как этот кто-то с голосом Ульяны вложил в его руки очки.

– Вы что же, все еще спите? – захихикала девушка и подняла стул. – Просыпайтесь! Сами напросились Ромэна вызволять.

Иван Несторович надел очки, но Ульяны не увидел. Тихое дыхание в ухо он ощущал предельно ясно и прикосновение к локтю – тоже. Слышал ее! Но не видел… Что за чудеса? Иль он все еще спит? Иль ослеп окончательно?

Вдруг на столе зашуршали страницы, заскрипело стекло лампы, будто сам собой зажегся и засверкал фитилек. Иноземцев дернул головой и зажмурился – на мгновение ему показалось, что предметы на столе сами по себе двигаются. И только потом, когда немного привык к слабому свету, смог разглядеть совершенно черную тонкую фигуру перед собой. Фигура стянула с головы узкий, обтягивающий капюшон, обнажив короткие светлые волосы, а с лица – тряпичную маску с узкими прорезями для глаз и рта. И доктор наконец узнал Ульяну. От неожиданности он опять сел.

– Вы ли это? – проронил он спросонья, удивленный необычным нарядом девушки. В капюшоне и маске она полностью сливалась с темнотой.

– Готовы? – спросила она, потянув за рукав и заставив подняться. – Не забоитесь?

– Не забоюсь, – машинально отозвался Иван Несторович. Девушка мягко обвила его шею руками, ласково прижалась, поцеловала и осторожно стала стягивать с него редингот, пожурив на тот счет, что спит он, не только запросто голову на стол склонив, да еще и в верхней одежде. Иноземцев ощутил, как дрожь пробежала по загривку, потянулся было навстречу, но она сунула в руки плотного шелка светло-серый летний сюртук, тросточку, а в довершение ко всему на голову надела злосчастную панаму.

– Прекрасно, – оценивающе оглядев свое творение со всех сторон, заявила она, подхватила лампу и вместе с нею подошла к стеллажам, где Иноземцев все подряд хранил – книги, коробки с разнообразными предметами, пробирки, пистолет и микроскоп. По-хозяйски достала шкатулочку с линзами, что сама прислала, и подала ее Иноземцеву.

Тот горько вздохнул и, нехотя стянув очки, отложил на стол. Расчистив стол одним движением локтя, уселся за него. Вдеть стеклянные глазные протезы под веки – занятие было не из легких. Более того, ношение их хотя бы в течение получаса причиняло адскую боль. Прежде он успел их попробовать и пришел к выводу, что ни в коей мере не сможет воспользоваться подарком Ульяны. Даже невзирая на то, что роговичные радикальным образом отличались от склеральных линз, описанных в статье герра Фика «Контактные очки», вышедшей весной прошлого года.

– Как вы их терпите? – с досады воскликнул доктор, зажмурившись и не решаясь открыть глаз.

Едва он чуть расслабил веки, по щекам потекли слезы.

– Я женщина, – пожала плечами Ульяна. – Природа наделила нас особой стойкостью. Вы бы расслабили щеки. Чего надулись, как хомяк? Боль и пройдет.

– Раствор глюкозы здесь совершенно не подходит.

Внезапно осененный идеей, Иван Несторович подхватил лампу и, сделав приглашающий жест, поспешил вниз.

– Вы когда-нибудь пробовали слезы на вкус?

– Нет, я не из тех, кто распускает нюни, – фыркнула девушка.

– Слезы соленые, как и естественная среда глазного яблока. Тут больше подойдет… – Иноземцев вспомнил, как воспользовался водным раствором хлорида натрия, когда нынче вечером приготовлял себе укол луноверина, который так и остался в кармане редингота.

С трудом сдержавшись от того, чтобы при даме не обронить бранного слова, он извлек линзы из глаз и опустил их в бутылек с раствором для перфузий. Потом промыл им глаза и вздохнул с облегчением.

– Передайте профессору Фику, чтобы он сменил глюкозу на раствор, более близкий по составу с человеческой слезой. – Иноземцев аккуратно извлек линзы из бутылька и надел их вновь. – Вот так! Теперь они совсем не ощущаются. Это оттого, что слёзная жидкость как раз именно хлорид натрия и содержит. Поглядите, Ульяна, как я вам без очков? Надо будет потом поработать над стеклом. Уж очень оно широкое.

– Вы мне и так и эдак нравитесь, – перебила его девушка и кончиками пальцев оттерла его мокрые щеки. – А вот за раствор для перфузий – спасибо. Дело придумали. Неужто не больно совсем?

– Почти… нет, совсем не больно. Видите, я и не щурюсь вовсе. Красота-то какая, и вижу все в стократ яснее. И вас получше разглядеть могу.

– И как находите? Не такая красавица, как раньше? – засмеялась Ульяна, вновь повиснув на его шее. Иноземцев тотчас смутился.

– Что за вздор вы несете, Ульяна Владимировна…

Но договорить он не успел, с улицы раздались шаги и в дверь настойчиво постучали. Иноземцев ощутил, сердце стало.

– Это Кирилл Маркович, – объяснила девушка, заговорщицки подмигнув. – Я попросила, чтобы он не в звонок звонил, а непременно в дверь стучал. А не то вся улица придет поглядеть, кто это среди ночи к доктору явился.

– Как это, Кирилл Маркович? Зачем он здесь? – Иноземцев совершенно об исправнике позабыл.

Вместо ответа Ульяна темной тенью скользнула в прихожую. Оттуда тотчас же донесся звук поворачиваемого ключа в замочной скважине, а потом топот и гневный шепот Делина.

– Нарочно вы, Иван Несторович, меня в эти трущобы завели? – Он ворвался в приемную и тотчас набросился на Иноземцева: – Думали, я тех мест совсем не знаю?

Доктор от столь резкого напора невольно отступил назад. И, смерив исправника недовольным взглядом, обратился к Ульяне:

– Любопытно, что господин бывший исправник здесь делает?

– Не ворчите, Иван Несторович, – отмахнулась девушка, взяла со столика лампу и направилась к двери. – Кирилл Маркович все равно все слышал. Присутствие его только на пользу нашей кампании. Кто знает, что нас ждет в гостях у барона Рейнаха. Вдвоем бы мы не справились. Две головы хорошо, а три – лучше.

Сказав это, она вышла в прихожую.

– Она сама меня нашла, – шепнул Делин. – Знает, что я подслушивал тогда из туалетной комнаты.

– Быть не может! Ведь я в окно видел, как ее экипаж отъехал.

– Ведьма!

– И вы явились по ее просьбе? Для чего?

Из прихожей раздался шум и скрежет – девушка, видимо, зачем неясно, открыла люк.

– Думаете, я одного вас оставлю на съедение этому монстру? – продолжал в гневе шептать Кирилл Маркович. – Сказано, сегодня мы ее наконец разоблачим. Так что будьте начеку, Иноземцев, глядите в оба.

Поспешил на шум. Иван Несторович устремился следом.

Люк, ведущий в подвал, был распахнут настежь, снизу лился свет.

– Вы идете? – раздался голос Ульяны. Потом вынырнула ее голова. – Чего медлить? Почти лье придется под землей пройти.

– Под землей? Вы это знали, Кирилл Маркович? – Иноземцев умоляюще взглянул на исправника. Тот ответил ледяным взглядом и ступил на первую ступеньку стремянки. Делать нечего, пришлось доктору последовать за всеми. Потом Ульяна велела открыть второй люк, что вел в широкий зал с арками. При виде огромной, с обугленными и испещренными плесенью стенами лаборатории польского колдуна Иван Несторович содрогнулся.

– Вы хорошо знаете, куда идти? – дрожащим голосом проронил он. – Прошлый раз я плутал почти двое суток.

Девушка, держа высоко над головой лампу, легко спустилась вниз по каменной лестнице и развернулась.

– Вы еще можете передумать, – с презрением бросила она.

Тон, которым были сказаны эти слова, и взгляд, которым она окатила обоих спутников, точно делая вызов, заставили Иноземцева забыть о страхе, трусости и нерешительности и вспомнить, как давеча, расхрабрившись, сам вызвался на сей поход. Он опустил голову и поспешил за Делиным. Тот же стоял, разинув рот, и разглядывал стены.

– Ну и ну, – воскликнул он, озираясь, – поди ж ты глянь, какие под вашим домом подземелья.

– Это вы еще в оссуариях не были, – пробормотал Иноземцев.

– Где-где? – переспросил исправник.

Доктор было открыл рот, но девушка его перебила, не сдержав ехидного смешка:

– Кладбище мы обойдем стороной. Наш путь будет лежать сначала под рынком, а потом вдоль улицы Сен-Оноре, в сторону квартала Европы. Дом барона расположен неподалеку от парка Монсо.

– Мне лично это ни о чем не говорит, – проворчал Делин, деловито щелкнув крышечкой часов. – Сейчас без четверти полночь. Ведите нас, барышня. Мы готовы следовать. – А нагнувшись к Иноземцеву, шепотом добавил: – Два дурака мы с вами, Иван Несторович. Заведет же куда-нибудь, и поминай, как звали.

– Она вас не держит. Возвращайтесь, – так же тихо отозвался доктор.

– Ну уж нет, я сегодня намерен биться, а если повезет – изловить негодницу, едва она от нас хоть шаг сделает. И предупреждаю сразу – у меня оружие, пристрелю обоих, ежели сопротивляться надумаете. А то я знаю вас, благородный вы больно.

Иван Несторович покосился на исправника и промолчал. Они шли рука об руку. Шагов на десять впереди с внушительной, непоколебимой уверенностью шагала Ульяна. Когда зал плавно перетек в извилистые повороты лабиринта, она остановилась.

– Иван Несторович, лампа тяжелая и горячая, – пожаловалась она. – Теперь ваша очередь.

Едва Иноземцев потянулся к ней, Делин вырвал лампу из рук у девушки, чуть не потушив фитилек.

– Несите лучше вашу трость, – пробурчал он, видимо, предположив, что с просьбой Ульяна задумала выкинуть чего. И решил помешать ее планам.

Но та послушно лампу отдала и, улыбнувшись, повисла на локте Иноземцева.

– Видите, на стене черная полоса? – кивнула она Делину.

Исправник посветил по сторонам. Действительно – вдоль одной из стен, уходя в темноту, начиналась толстая извилистая линия, точно кто кистью, которой заборы обычно красят, нанес, шел вдоль стены, периодически кисть в краску окуная.

– Это я вчера метку сделала, чтоб не заплутать, случаем, – с довольством объяснила девушка. – Весь день на это потратила.

Совершенно не представляя, куда приведет нить Ариадны на этот раз, они двинулись дальше. Вернее, самой Ариадне конечная цель известна была. Иноземцев шел вперед, как приговоренный к смерти, с каждой минутой ощущая близость неминуемой западни, к которой не идти не мог, уверившись окончательно, что для него нет иного жребия, кроме одного – погибнуть от руки этой девушки. Зато Делин всем своим видом показывал полнейшую готовность к любой опасности. Он едва не чаще раза в минуту оборачивался назад, бросал на Ульяну косые взгляды, правую руку из кармана не вынимал, держа пальцы на курке револьвера.

Иногда и Иван Несторович посматривал на Ульяну, но та на делинские оборонительные подергивания внимания никакого не обращала. Или делала вид, что ей все равно, если он вдруг надумает револьвер свой из кармана вынуть и на нее наставить.

Наконец черная линия на стене тупика завершилась лихой петлей, и Ульяна остановилась.

– Все, пришли, – выдохнула она и, не сказав ни слова, принялась вынимать из стены кирпичи. Вынула четыре, замерла, прислушалась, достала еще четыре, попыталась заглянуть внутрь сотворенного ею отверстия, неведомо куда ведшего. Потом обернулась и велела Делину опустить фонарь на пол.

– Погребок пуст. Да и кому в такое время в голову придет туда спускаться, верно? – тихо рассмеялась она, потом, посерьезнев, добавила: – Но будем осторожны.

– Где это мы? У дома месье Рейнаха? – забеспокоился Иноземцев.

– Да-да, у него. Теперь слушайте мой план. Не перебивать, иначе здесь оставлю. Обоих. Пусть потом стыдно будет, что даму с таким сложным делом одну разбираться бросили. Итак, – глаза Ульяны засверкали былым азартом, – первое – проберемся в погребок. Там лестница имеется и дверь, ведущая в кухню. Вы, Иван Несторович, осторожно войдете, и, дай бог, мадам Дюфур – жены дворецкого – там не окажется, минуете кухню и окажетесь в коридоре, повернете направо и потом сразу налево. Далее последует анфилада залов. Смело шагайте вперед. Если повстречаете кого из слуг, представляетесь Ромэном Лессепсом…

– Но ведь я ни капельки на него не похож! – возмутился Иноземцев. – Как же так прямо открыто, через весь дом?

– Именно. И чем смелее вы будете шагать, тем меньше подозрений вызовете.

– Ишь, – фыркнул Делин. Ульяна бросила на него довольный взгляд и хитро подмигнула.

– А то! Я вам по-дружески сейчас все козыри раскрою. Вы, Иван Несторович, не смейте беспокоиться. Прислуга, думаете, внука Лессепса в лицо знает? Нипочем не знает. Я лично допрос проводила, от лица инспектора Вижье. Помните, у Ташро работает, такой молоденький?

– Где вы мундир инспектора достали? А ордер? – удивился Иван Несторович. Делин слушал с заунывной миной, де, чему вы удивляетесь. Иноземцев, мундир полицейского достать, это после формы санитара-то из морга?!

– А я в штатском приходила. Представилась якобы из полиции, они с меня никаких бумаг не спросили. Но зато всем фотографию Ромэна показала, никто имени назвать не смог. Не знают они его. Так что будьте спокойны на сей счет и шагайте смело на сколько хватит актерского мастерства.

– Куда же мне идти?

– Прямо, все время прямо, пока не упретесь в дверь, что окажется запертой, – это кабинет барона.

– Кабинет? Но он, верно, давно десятый сон видит в такой-то час.

– Не-ет, сегодня наш барон спать не ляжет, покуда не рассветет. Думаете, зачем он так собственной безопасностью рискует? Зачем всех слуг распустил, окромя дворецкого, который ему верный пес и чуть ли не серый кардинал? Он сегодня будет уничтожать какие-то бумаги.

– Серый кардинал, говорите? – вставил Делин. – И чтобы он не знал в лицо пленника – дудки.

– Не переживайте, его я на себя беру. Ивану Несторовичу главное – не выходить из роли. Так надо.

– Какова же моя роль?

– Дойти до кабинета барона и заговорить с ним так, словно вы – Ромэн Лессепс. Спросить о погоде, о здоровье. Обескуражьте его! Пусть изумление его возрастет столь высоко, что он и слова не сможет вымолвить. И тогда подойдите к нему и скажите, что вам все известно и что вы требуете показать, где настоящий Ромэн Лессепс. Следом до кабинета дойдем мы с Кириллом Марковичем. Тут-то пистолет, который он все это время прячет в кармане, и пригодится.

– Вы-то ладно, – проговорил Делин после минуты раздумий с долей раздражения и горькой иронии, – вам костюмчик позволяет проникнуть в дом незамеченной и добраться до кабинета. А я? Мне кем представиться?

– Никем, – ответила с улыбкой Ульяна, – вы просто будете следовать за мной. Уверяю: я смогу расчистить вам путь. – Потом подошла к Иноземцеву и, обняв затянутыми в черные перчатки ладонями его нахмуренное лицо, прошептала: – Не бойтесь, я вас не собираюсь подставлять.

– Не понимаю, – проронил он, с трудом скрывая дрожь в голосе, – зачем мне идти с открытым лицом, да еще и представляться именем Ромэна? Зачем этот маскарад?

– Это поможет выиграть время. А еще – эффектное спасение. Подумать только, русский доктор провел собственное расследование, нашел и обезвредил злоумышленника. Завтра вы проснетесь героем!

– Я не хотел бы…

– Лессепсы за спасение своего чада осыпят вас золотом.

– Мне ничего не нужно.

– Вы сами не понимаете, что несете. Конечно, нужно!

– Зачем?

– Я так хочу. Сделайте это ради меня. Тогда моя совесть будет спокойна… Я столько бед вам причинила и никак не могу себе этого простить. Сегодня мой шанс искупить свою вину. Вы спасете Ромэна, я вам в этом помогу. Ах да…

Она поспешно расширила узкий воротник, доходивший ей до самого подбородка, и сняла с шеи бечевку, на конце которой болтался клочок рыжей шерсти.

– Вот, возьмите, – робко проронила она. – Это дядюшкин амулет. Тот самый, волшебный. Он удачу приносит.

Сняла с Иноземцева панаму, сунула ему же в руки и амулет на шею надела. А потом заботливо пропустила его под воротник, спрятав на груди под рубашкой.

– Никакого расчета, только удача, – прошептала она, чуть коснувшись губами его щеки.

– Погодите, погодите, – бестактно вмешался Делин, начиная вникать в суть случившейся только что довольно странной беседы. – Вот оно что значит!

– Не переживайте, – поспешила ответить ему девушка, – ваше имя тоже будет сверкать на страницах всех газет, не поскупятся и вас Лессепсы вознаградить. Клянусь вам, сам Ташро пред вами преклонит колено, а префект предложит место комиссара. Если, разумеется, будете послушны и исполнительны.

Делин подошел ближе к Иноземцеву и Ульяне и, сардонически оглядев их лица, тихо рассмеялся:

– Вот уж не думал, что вы, Элен Бюлов, способны так полюбить свою жертву.

Ульяна покраснела и опустила глаза, а потом мягко оттолкнула доктора и подошла к разобранным в стене кирпичам.

– Все, времени нет, еще ведь обратно возвращаться, – бросила она через плечо и принялась разбирать кирпичи, увеличивая проход. Показалось днище бочонка с прикрепленной к нему веревкой. С кирпичами она справилась быстро, потом отвязала от пояса маску, надела ее, следом натянула на голову капюшон, как следует убрав под него волосы. Среди пыли и кирпичных обломков отыскала конец веревки, обмотала его вокруг запястья и стала аккуратно толкать бочонок вперед, одновременно придерживая его за веревку, чтобы не соскочил, не упал на пол раньше времени. Бочонок был пуст, и благодаря осторожности девушки он почти беззвучно опустился на пол погребка. Тотчас же фигурка ее исчезла в образовавшемся проеме. Следом, держа лампу, пролез Делин.

– Вижу, вы здесь не впервые, – буркнул он.

Как Иноземцев оказался внутри, он не помнил. Не помнил и того, как поднялся по узенькой лесенке вслед за Ульяной. Она задула лампу в руках у Делина, темной тенью скользнула в чуть приоткрытую дверь в кухню под стол. На столе горела свеча, вокруг никого, и Ульяна сделала Иноземцеву знак идти.

Иван Несторович ощутил, как в ужасе онемело все тело, но тотчас же Кирилл Маркович великодушно толкнул его в плечо, заставив едва ли не вылететь прямо к столу.

Как в тумане он двинулся к полуоткрытой двери, ведущей в коридор. Взявшись за ручку, он оглянулся. Ульяна сердито показала кулак, а потом похлопала себе по голове – а-а, панаму забыл надеть, все это время в руках ее носил вместе с тростью.

Нахлобучив излюбленный Ромэном головной убор по самые глаза, он сделал вдох и шагнул вперед. Ни в коридоре, ни в залах, роскошно обставленных, он не повстречал ни единой живой души. В каждой комнате горели один-два канделябра, в иных залах случалось встречать и электрическое освещение, но приглушенное. Как раз у самой цели – у двери, которая была заперта, показалась женская фигура в темном с белым передником платье.

Иноземцев, не сбавив хода, направился прямо на нее.

– Доброй ночи, мадам Дюфур, – проговорил он. – Месье Рейнах должен был ожидать меня.

Добрая экономка аж подпрыгнула и чуть не уронила свечу, что держала в руке. Она было хотела спросить, кто он такой и как вошел, но, увидев перед собой элегантно одетого господина, пресекла внутри все глупые вопросы. Кто мог его впустить? Ну, конечно же, ее супруг открыл ворота и двери. А имени сего гостя она спрашивать права не имеет. Потому мадам Дюфур ответила глубоким реверансом.

– Конечно, господин давно вас ждет, – сама открыла двери кабинета.

Иноземцев ступил за порог. Его взору открылась широкая комната с огромным столом у окна, двумя стенами уходящих к потолку книжных полок с аккуратно расставленными корешками дорогих фолиантов, с портретами в золотых рамах и золотыми подсвечниками меж ними. Гардины глубокого алого цвета задернуты, на каминной полке какое-то дивное египетское божество из бронзы. Уже знакомый ему по ночному приключению в казино «Преисподней» господин со светлой бородой и моноклем восседал в кресле. На нем был шлафрок, он курил сигару и действительно был занят разборкой каких-то бумаг, некоторые отправлял в небольшой жестяной начищенный до блеска чан. В чане то и дело вспыхивал костерок. Когда дверь открылась, господин со светлой бородой поднял голову и, разглядев на пороге незнакомую фигуру, повстречать которую в сей поздний час и не чаял, тотчас же вскочил.

– Кто вы? – выкрикнул он. – Кто вас пустил? Что за шутки опять?

Иноземцев помнил, какое впечатление на него произвела Ульяна в точно таком же наряде, и в который раз уверенность в виновности этого совершенно незнакомого ему человека улетучилась, как дурман. Он на мгновение замер, не зная, как поступить, но тотчас же отбросил сомнения и ступил вперед. Поздно бежать, теперь только идти до конца, и бог рассудит.

– Какая отвратительная погода на дворе, – сказал Иван Несторович, сам того не понимая, как подобные слова слетают с его уст.

– Что? – изумился барон. – Кто вы? Мы знакомы? Вас впустил Дюфур?

– Здоровы ли вы? Такая сырость нынче, легко подхватить простуду, – не унимался Иван Несторович, медленно приближаясь к столу.

– Дюфур! – завопил господин со светлой бородой. – Да кто ж вы такой, разрази меня гром?

Исчерпав весь список обескураживающих вопросов, Иноземцев сделал еще шаг и выпалил:

– Ромэн Виктор Лессепс. Разве вы меня не узнаете?

Внезапно сорокалетний барон повел себя весьма непредсказуемо. Он схватил со стола жестяную чашу, в которой догорали какие-то страницы, и зашвырнул им в гостя. Сосуд грохнулся в шаге от Иноземцева, сотворив облако черной пыли и искр. Доктор едва успел увернуться, прикрыв лицо локтем, и не увидел, как месье Рейнах выскочил за дверь.

Через несколько секунд из коридора раздался его истошный крик, а следом грохот, точно нечто весомое рухнуло на пол. Иван Несторович устремился на шум.

В тусклом свете трех свечей на ковре посреди небольшой залы лицом в пол, раскинув руки, неподвижно лежал барон, в нескольких шагах – темная груда кринолина – мадам Дюфур. В воздухе стоял удушающий запах эфира. Ошарашенный Иноземцев огляделся по сторонам. Хотел кликнуть Ульяну, но на этот раз голос изменил ему, и он не смог произнести ни слова. Из-за портьеры справа вдруг выскочил Делин с пистолетом и бросился в центр залы.

– Где Ульяна? – выдохнул Иноземцев, опускаясь рядом с бароном.

– Не знаю, только что была рядом. Она безжалостно уложила экономку с помощью эфира, бросилась на нее сзади… Это барон Рейнах? – Бывший исправник ткнул дулом пистолета в плечо лежащего без сознания хозяина сего дома. – Он мертв? Что вы с ним сделали?

– Ничего! – проронил Иван Несторович. – Совсем ничего… только лишь то, что велела Ульяна. Он выскочил вон из кабинета и тотчас же упал. Быть может, споткнулся… о мадам Дюфур.

– Похоже на то.

Дрожащими руками Иноземцев сначала проверил пульс экономки – жива, но в глубокой анестезии от эфира. Следом развернул барона и уложил его на спину, прижал пальцы к шее, тоже сначала проверил пульс, но найти его не смог. Заглянул под веки – широкий зрачок застыл неподвижно. Прижал ладонь к груди – ни малейшего намека на движение. И только потом доктор обратил внимание на странное перекошенное лицо несчастного – один уголок рта съехал вниз, а кончик языка вывалился.

– Апоплексия, – проронил он и стал поспешно расстегивать ночную сорочку под бархатным шлафроком на его груди. – Черт, только не сейчас…

Несколько долгих минут он пытался заставить сердце несчастного вновь биться.

– Поднимайтесь, – рычал Иноземцев. – Не смейте сейчас умирать! Где Ромэн? Где он? Где Ульяна?

Наконец Делину надоело смотреть на агонию бессильного перед лицом смерти врача, и он, схватив его за ворот, оттянул от тела.

– Она опять нас надула, – горько вздохнул он. – Бежим, пока не поздно. Бежим обратно, быть может, мы застанем ее в погребке.

– Он умер! – пытался объяснить Иноземцев очевидное, но не понимал, что выглядит полоумным. – Он мертв!

– Да, мертв. Она убила его… Только как – я не знаю.

– Она не могла его убить, это апоплексия!

– Идемте, Иван Несторович, пока нас здесь не нашла полиция.

– Да что вы понимаете? Ульяна! – прокричал он, кинувшись в сторону двери. – Ульяна!

Исправник, побелев от страха, стал трусливо оглядываться.

– Вы с ума сошли, – прошипел он. – Как хотите, а мне моя шкура еще пригодится.

И помчался обратно к кухне.

Иван Несторович, точно сам не свой, покружил вокруг, спотыкаясь о предметы мебели, вернулся к телу барона, вновь проверил пульс и зрачки. Бесполезно! Как? Как же так? Ульяна никак не могла предугадать апоплексического удара. Где она? Где она, негодяйка? Кто ж объяснит, что, черт возьми, произошло?

Спустя несколько минут Иноземцев наконец пришел в себя, осознав, что стал жертвой злого розыгрыша и угодил в западню. Делин был прав, Ульяна нарочно их сюда заманила.

С трудом встав, шатаясь, он обошел тело кругом, поднял трость и панаму. И, не чувствуя под ногами пола, поплелся в сторону кухни. На пороге в неестественной позе лежал дворецкий – тоже в халате и ночном колпаке, в воздухе повис эфирный дух. «И его тоже?» – пронеслось в голове. Подхватив со стола свечу, Иван Несторович спустился в погребок, пролез в отверстие меж бочек с вином и снова оказался в сыром подземелье.

Вспомнив, что путеводной нитью служила краска на стене, он обошел стену кругом в ее поисках, нашел, двинулся вдоль. Свечи едва ли хватит на полчаса…

Зачем он ей вновь поверил? Зачем пришел сюда? Зачем?..

Глава XIII. Сенсация! Сенсация!

Огонек зашипел, расплавился последний дюйм воска. Иноземцев успел разглядеть в шагах десяти лестницу под сводом знакомого арочного потолка. Дальше уже шел на ощупь. Нестерпимо ныли глаза, до того были невыносимы эти роговичные протезы, словно стекло внутри под веками разбилось на мелкие осколки, и каждый острой гранью впивался в плоть. По щекам текли слезы, и казалось, что это кровь и что теперь совсем слепым сделается. На лестницу пришлось взбираться едва ли не на четвереньках. Первый люк легко поддался, второй и не скрипнул. Ульяна позаботилась – смазала петли, чтобы неслышно проникать в его лабораторию. Вот ведь ни сигнализация, ни пес тому помехой не были. Захотела – все равно сделала по-своему. Потому и нечего теперь горевать, что снова в переделку попал похлеще прежних – сам виноват. И сколько ни ломал он головы – понять, что к чему, не выходило. Все сводилось к одному, как и предрекал Кирилл Маркович – Ульяна задумала убийство, а убийцей вознамерилась сделать Иноземцева. По-прежнему ум твердил, что так оно и есть, а сердце ныло – нет, такого быть не может.

Не может, и все!

Но следов он своих там оставил, о-го-го! Полиции не придется долго разбираться, кем был ночной посетитель, а прислуга в лице мадам Дюфур, едва очнется от эфира, тотчас же подтвердит это словесным портретом негодяя.

Ничего с этим не поделаешь.

Едва высвободив глаза из плена острых стекляшек, Иван Несторович лег на кушетку прямо в сюртуке, перепачканном черной подземной пылью.

«Будет чем в заключении заняться, – с усмешкой подумал он, – модернизирую эти чертовы линзы и раствор с особым составом – тоже».

Когда рассвело, решил переодеться. Светло-серый сюртук и панаму скомкал, засунул в ящик с ветошью, трость аккуратно уложил за раковину.

«И зачем? – со вздохом подумалось. – Все равно найдут при обыске. Интересно, смог ли Делин выбраться из катакомб?»

Судя по тому, что исчезла его лампа из погребка в доме барона, Кирилл Маркович именно ею и воспользовался. Иноземцев обнаружил лампу оставленной поверх шкафца с лекарствами. Створки же были распахнуты, все скляночки, свертки и бумажные конверты с порошками перевернуты, пропал флакон со спиртом. С недавних пор его стали разводить водой и поэтично называть «столовое вино». Облегченно Иноземцев констатировал факт спасения бывшего исправника. Если хватит ума, утренним поездом с Восточного вокзала он уедет в Петербург.

К часу завтрака утренний туман рассеялся, появились первые больные. Иван Несторович облачился в белый халат, отбросил волнения, невеселые думы о своей печальной будущности и приступил к делу.

Некоторое время он был действительно поглощен работой, но вскоре под ложечкой зашевелилась тревога, и все чаще доктор стал поглядывать в окно – не мелькают ли синие квадратные фуражки с лакированными козырьками? Не явились ли за ним полицейские? Сквозь жалюзи ничего толком и не увидишь.

Иноземцев начинал порядочно нервничать, как вдруг один из пациентов, с тяжелой гнойной ангиной, невзирая на горячку, стал рассказывать о небывалом столпотворении у парка Морсо, на улице Мурильо.

– Вы не поверите, доктор, – говорил он с тяжелым свистящим дыханием, – говорят, умер один из основателей панамской кампании.

– Откуда ж вам известно? – пробурчал под нос Иноземцев, словно его это и вовсе никоим образом не касается; но лопаточку из дрожащих рук выронил.

– Так я прямо с бульвара Курсель к вам иду, там у моей племянницы у входа в парк Монсо лавка кружевного белья. Ходил к ней за порошком от горла, а она мне ваш адрес дала.

– Ай-я-я-й, папаша, нехорошо в такую сырость ходить, да в таком состоянии, – ответил доктор и покашлял, чтобы дрожь в голосе унять. – У вас жар, инфекция вниз спустилась, уже и легкие задев. Послали бы кого-нибудь.

К полудню самообладание и силы Ивана Несторовича были на исходе. Новость о том, что преставился акционер Панамского канала, ему едва ль не каждый второй пациент стал рассказывать, точно сговорившись. Прямо новость дня!

В конце концов, ему показалось, что он бредит, и, что бы ему люди ни говорили, он слышал лишь об одном – о смерти барона Рейнаха.

Основательно закрыв лабораторию на ключ, Иноземцев отправился в ближайший кафетерий, чтобы вернуть себе силы порцией кофеина. Хотел тишины, хотел мысли в порядок привести, но не тут-то было – на Сен-Дени опять натолкнулся на Герши.

– Я только что из Префектуры полиции, – первое, что заявил адвокат.

Сердце Иноземцева едва не остановилось. К тому же Иван Несторович вспомнил, что назначал ему вчера встречу, а Делина-то теперь и след простыл.

– Я вам сейчас поведаю настоящую сенсацию, – адвокат был возбужден, глаза и щеки его горели, пухлые руки с блокнотом исступленно тряслись, как при дрожательном параличе Паркинсона. – Об этом еще ни одна передовица не напечатала. Из первых уст, как говорится, история.

Зашли на террасу закусочной, что располагалась напротив угла Севастопольского бульвара и улицы Веррери, уселись прямо на свежем воздухе. Дул прохладный ветерок, хотя нет-нет осеннее солнышко и выглядывало из-за плотных облаков. Но Иноземцев чувствовал, словно скипидару хлебнул, – все внутри пылало жарким огнем.

– Найден мертвым в собственном доме первый после Лессепсов акционер «Панамы», – выпалил Эмиль Герши.

– Слышал уже, – ответил Иван Несторович, как можно равнодушней. – Все с утра только об этом говорят.

– Конечно, этот мыльный пузырь раздувался, раздувался, раздувался и… как лопнет! Вот уж скандал! Не знаешь, то ли радоваться, то ли слезы проливать. Но по порядку. Найден он в своем кабинете за столом в нелепой позе, вокруг разбросаны письма, контракты, договоры, банковские билеты. Это не все! На столе стоял железный жбан не жбан, ведро не ведро, но, словом, банка, в которой он начал сжигать кое-какие бумаги. Многого сжечь не успел, и, как мне известно, полиция ныне разбирается, что за бумаги, и кое-что уже просочилось – а именно, вроде как, согласно сим документам, барон Рейнах выписывал большущие деньги за счет министерства финансов. Это ж какой скандал! Это же революция! «Панаму» сегодня же закроют, а завтра господа Лессепсы окажутся в суде вместе со всей честной компанией, которая руководствовала каналом. Бедный месье Эйфель тоже. И это после такого триумфа с Выставкой. Слышал, что башню снесут, даже имеются покупатели, готовые раскупить ее по частям.

– Страсти какие, – проронил Иноземцев, вперившись взглядом в черный кружок кофейной чашки.

– Еще какие! – воодушевленно махал руками адвокат. Иноземцев бросил на него короткий оценивающий взгляд. Вот уж кто играет в месье Дюпена, так этот странный молодой человек. Верно говорят, подумал Иван Несторович, – в тихом омуте черти водятся. Такой ведь, если к расследованию приступит, не отвертишься.

– Тут, конечно, еще у полиции работы по горло. Мы тоже отставать не намерены. Ибо обстоятельства смерти барона довольно туманны. По первым признакам его вроде как удар хватил. Вскрытие еще будут делать, но медицинский эксперт заявил, что это апоплексия.

Иноземцев насторожился, пристально поглядев на Герши, продолжая помешивать уже остывший напиток. Апоплексия, значит? Ничего, подождем вскрытия. Есть в природе и на полках у аптекарей множество ядов, имитирующих смерть от удара.

– Прислуга утром проснулась как ни в чем не бывало, – продолжал Герши, – и, обнаружив мертвого господина, словно впала в ступор. За день до происшествия в доме оставались при покойном лишь муж с женой – дворецкий его и экономка. Говорят, ничего ночью не слышали, как спать отправились – не помнят. Но поутру обнаружили-таки себя в своих постелях, в спальных костюмах – этот факт их весьма почему-то удивил, в особенности экономку. Казалось бы, кто удивится, что проснулся утром в постели, коли в нее с вечера лег? То ли бредить от несчастья такого начали, то ли есть о чем призадуматься. А призадуматься стоит, потому как я подобрался к самому главному, – адвокат сошел на шепот. – В кабинете барона был найден… – он низко наклонился к Иноземцеву и сделал жест, точно приглашая подставить ухо для секрета.

Иван Несторович на мгновение застыл. В висках кровь застучала тревожным набатом. Он машинально подался вперед.

– Найден, – прошептал Герши, – синий саквояж, который давеча исчез на Выставке у входа во Дворец Изящных Искусств при весьма странных обстоятельствах. Этот факт пока не разглашают, потому как он недвусмысленно указывает на похищение отпрыска Лессепсов – Ромэна Виктора. А сие обстоятельство тоже стараются пока держать в тайне. Известно, что очень многие издательства кормятся за счет оного прославленного семейства. Скажу вам по секрету, реклама панамской стройки, созданная посредством газет, привлекла невероятное количество инвесторов. В наше время французы слишком доверяют прессе, увы. А власти этим безбожно пользуются.

– Безобразие, – проронил Иноземцев.

– Вы не делали вкладов в Панамский канал?

– Нет, я о нем узнал лишь нынешним месяцем.

– Вам повезло. Мой отец обещал застрелиться, если его вложения прогорят, – с такими же горящими глазами выпалил адвокат.

– Сочувствую… весьма.

– Поэтому я непременно хочу добиться правды, а быть может, и возврата капиталов. И, кажется мне, что за всем этим… За всем этим стоит гениальный аферист, ни имени которого никто не знает, ни лица никто не видел! Все акционеры у него – на ниточках, как марионетки. А смерть барона – это всего лишь кость, брошенная возмущенному народу. Куда-то ведь делся миллион франков, где-то же отсиживается внук Лессепса.

От удивления Иноземцев не сдержался, брови его поползли вверх. Это ж надо, куда его занесло!

А ежели с другой стороны взглянуть – сей расклад вполне имеет право на существование. Эх, Элен Бюлов, раздававшая алмазы по приютам, а выигранные в казино деньги – на подаяние, мнящая себя новым Робином Гудом и восстановительницей вселенского равновесия с революционными взглядами, ты, оказывается, играешь по-крупному?

– Я отчего вас беспокоить рискнул, – вывел Герши Иноземцева из задумчивости. – Меня привлек рассказ – очень привлек, не дает покоя – о русской авантюристке, которая из Петербурга сбежала на аэростате и в одиночку добралась до Польши. Элен Бюлов. Я ведь вам не говорил, я – тоже русский, но, к стыду своему, не знаю и десяти слов на родном языке. Мы эмигрировали сначала в Анжер, потом в Париж, когда я еще младенцем был, – мать, отец и его младший брат – дядя мой. Отец повздорил с чиновниками и покинул Россию, решив, что, выбросив из фамилии букву «н», станет Мишелем Герши и обретет счастье за границей. Я, к стыду своему, не знаю и слова по-русски. Знаете, какое имя у меня на самом деле?

– Какое?

Герши натянул на круглое свое лицо сосредоточенную гримасу, надул щеки и, вобрав в легкие воздуха, выдохнул так, словно признавался в страшном грехе:

– Емельян Михайлович Гершин, – и с привздохом добавил: – Гершин Емеля.

Французский акцент в этих исконно русских звуках был столь явный, что Иноземцев поморщился. Но в светлых глазах адвоката и розовощекости его пухлой было что-то мягкое, славянское, солнечное. Француз из Герши был так себе, зато Емеля самый натуральный, только что с печи спустившийся да в сюртук адвокатский занырнувший. Он и головного убора никакого не носил оттого, что торчали во все стороны барашки светлых волос, и цилиндр и котелок на нем бы комично смотрелись. Этакий Пьер Безухов, только без очков.

– Рад знакомству, – нашелся доктор.

– Благодарю, взаимно, доктор. Я много думаю последнее время… о многом. Меня влечет моя загадочная родина и эта Элен Бюлов. Тогда на собрании суда явился ваш знакомый – месье Делин. Он был взволнован и раз десять повторил ее имя. Я бы все отдал, чтобы понять, что он говорил. Но я мог судить лишь по выражению лиц и интонации голосов. Заметили, как притихли и были встревожены Лессепс-отец и его сын Шарль?

– И что же? – выдохнул Иван Несторович, испытывая в некоторой степени облегчение, что тот пошел по неверному пути.

– Мне кажется, Элен Бюлов имеет какое-то отношение к этому семейству. Они наняли авантюристку, чтобы та, создав беспорядки вокруг Панамы, отвела внимание от грядущего краха и перенаправила финансовые потоки из одного русла в другое.

Иван Несторович покачал головой. Издал второй облегченный вздох, а потом вдруг насторожился. Позвольте, где Ульяна, там все может быть!.. Допустим, он ошибался насчет добродушного нрава Ульяны, допустим, не верил в ее порывы великодушия, но что, если она и есть тот гениальный авантюрист, дергающий, точно кукловод, марионеток-акционеров? Нет, это было выше всякого разумения. Просто нелепейшая небывальщина! Уж явный переизбыток невозможного. Герши все это выдумал. Вздор!

Но тут же услужливая память воскресила довольное личико Ульяны и хитрый ее взгляд.

– События, как бусинки разных размеров и цветов, собираются на нити жизни, – как-то говорила она. – Многое из произошедшего всего лишь спонтанные случайности. Одна лишь слепая удача, никакого расчета.

А ведь и вправду, за необъяснимыми событиями порой скрываются обстоятельства и причины гораздо более простые, чем склонные к фантазированию люди способны вообразить. Иногда обыкновенный случай принимают за дьявольски выверенный расчет. История знает много примеров, когда династии на тронах сменялись благодаря оброненному на пол батистовому платку или случайному удару головой о дверной косяк. Не говоря уже и о научных открытиях, сделанных благодаря упавшему яблоку или явившемуся сновидением решению.

Иноземцев недоверчиво усмехнулся. Но вновь нахлынул страх, улыбка медленно сползла с его лица – припомнились некоторые обстоятельства, и эти обстоятельства, словно удары молота, обрушивались на бедную голову врача. То, с какой легкостью Ульяна стала невестой Ромэна, с какой легкостью вошла в доверие инженера Эйфеля, между прочим, имеющего прямое касательство к стройке на Панаме, угадывала числа на рулетке в казино «Преисподней», которые вроде как были уже определены заранее, как легко она ориентировалась в катакомбах и трущобах Парижа, знала наперед о распорядках в доме покойного и, наконец, исчезновение синего саквояжа с участием троих блестящих актеров. Неужели она примкнула к банде?

С ужасом Иноземцев поглядел на адвоката, тот продолжал что-то сообщать, но доктор его не слушал.

– Извините, – перебил он собеседника. – Что вы сейчас говорили? Я… призадумался.

– Я сказал, что уже несколько дней изучаю стиль и тактику этой самой Элен Бюлов. И что-то мне подсказывает, ее участие здесь самое прямое. Я случайно прочел, – Герши вынул из-за пазухи газету «Фигаро» – выпуск двухнедельной давности, – что вы оказались едва ли не главной ее жертвой. На одном из вечеров у Лессепсов вы рассказали немыслимую историю о коварстве некоей барышни из провинции. Я догадался, это ведь она, да? Это она – Элен Бюлов?

По лицу Иноземцева скользнула мученическая судорога, и он машинально откинулся назад на спинку ротангового стула.

– Месье Иноземцев, расскажите мне о ней, пожалуйста! Я буду безмерно благодарен вам, если вы пополните мои скромные сведения. Как она выглядит?

Иноземцев продолжал пялиться на адвоката, как оглушенный.

– Вы ответите на несколько моих вопросов? – попросил еще раз молодой человек.

– Я… – протянул Иван Несторович, совершенно не расположенный что-либо рассказывать, но в то же время не желающий выглядеть как-то неестественно и подозрительно, – с удовольствием бы помог вашему расследованию. Но мне совершенно нечего сказать.

– Но как же?! Как же… По одному из источников, – Герши понизил голос и состроил конфузливую гримасу, точно ему было крайне неудобно говорить, – вы оказались в доме для призрения умалишенных по ее вине, и она даже являлась вас навестить.

Господь бог, откуда он все это знает? Неужто и этот гадкий факт его несчастливой жизни просочился в парижские редакции. Или же проныра-адвокат уже и в полицейские архивы доступ получил. Ташро-то все знает и о Бюловке, и о психиатрической лечебнице… Точно! Болтливая парижская полиция. Эх…

– Это да, – нашелся наконец Иноземцев, – но… ведь по другим источникам, она имеет почти дьявольскую способность менять внешность. Кроме того, в палате у меня отобрали очки, а без них я совершенно слеп.

– Какая жалость!

– Простите, – Иноземцев поднялся. – Мне действительно не слишком радостно вспоминать время, проведенное в лечебнице. Одно скажу: я совершенно ненаблюдателен, меня обвести вокруг пальца – как раз плюнуть. Я стал ее жертвой именно благодаря этой своей не самой лучше черте характера. До свидания!

И, оставив на столе три су за кофе, поспешил вон с террасы.

Больше всего на свете Иноземцев хотел отправиться к парку Монсо, но разум, наконец взбунтовавшийся против отчаянного непослушания сердца, приказал идти в лабораторию.

Иван Несторович подчинился. И провел самые тягостные день, вечер и ночь за всю свою жизнь. Он был почти распят чувством, что поделать ничего со всем происходящим не мог, надеялся, что Ульяна вскоре обнаружит себя, появится, постучит в дверь или войдет через подвал. Но до самого утра никаких о проклятой авантюристке вестей не было.

Следующим утром, около девяти часов, Иноземцев отправился в Институт Пастера. Он шел пешком, прижимая к груди бювар с лекциями, по самые уши натянув котелок – холодные порывы с Сены и густой туман все норовили заползти за шиворот. И казалось бедному доктору, будто лицо его известно всему Парижу и что сейчас выскочит кто-нибудь и начнет голосить: «Вот он! Держи убийцу!»

Возле книжных лавок на бульваре Сен-Жермен действительно кто-то зазывно кричал. Но оказалось, не по его душу, а всего лишь газетные торговцы.

– Сенсация! Сенсация! Улица Данте и улица Галанд усеяна банковскими билетами! Франки посыпались с небес на парижские трущобы.

Поддавшись какому-то безотчетному порыву, Иван Несторович купил выпуск «Пти рю Паризьен» и прочел под кричащим заголовком совершенно немыслимую историю о том, как вчерашним утром, когда еще не успели фонарщики потушить единственный фонарь на углу улиц Данте и Галанд, проехал самый обыкновенный фиакр, на его крыше стоял человек в совершенно черном обтягивающем костюме, в черной же маске с прорезями для глаз и рта, он швырял деньги во все стороны, точно опавшую осеннюю листву. Очевидцы утверждают, что экипаж отправился через улицу Сен-Жак, скрылся потом за зданием отеля «Клюни» и исчез. Ныне полиция готова арестовать всех кучеров Латинского квартала в поисках таинственного благодетеля; кто-то даже связывает эту историю с похищенным миллионом у Дворца Изящных Искусств.

Скомкав газету, Иноземцев отшвырнул ее в сторону. Вот теперь выяснилось, куда делся миллион из синего саквояжа. Очень любопытная выходит картина. Ежели похитителем и вправду был покойный барон, если Ульяна в действительности выкрала у него полученный выкуп и распорядилась с ним весьма по-своему, возникает вопрос: а где же Ромэн? Он ли был целью вчерашнего подземного шествия или же сам месье Рейнах с его, или не его, синим саквояжем?

Проходя по Люксембургскому саду, Иноземцев наткнулся на нескольких полицейских. Краска сошла с его лица, ноги подогнулись, когда представители правопорядка проходили мимо. В какое-то мгновение Ивану Несторовичу показалось, что они прибыли сюда за ним, сейчас окружат, наденут наручники и отправят на набережную Орфевр. Но синие мундиры не выказали никакого интереса к присевшему от страха на скамью молодому человеку в очках и темном рединготе. Лишь один из них поднял оброненный Иноземцевым котелок, стряхнул пыль и подал.

Тот принял шляпу, пролепетав слова благодарности.

Только лишь через четверть часа он смог прийти в себя и продолжить путь. На улице Дюто, у ворот Института, как, впрочем, и всегда, собралась толпа студентов и тех, кто явился сюда для получения вакцины, во дворе стояли клетки с кроликами, где-то из подвалов доносился беспрестанный лай собак.

«Здесь, поди, уже и имени моего не вспомнят, – думал Иван Несторович, шагая сквозь толпу и нет-нет да оглядываясь вокруг с опаской. – А какая от меня польза? Студентов бросил, статьи забросил. Илья Ильич сгорает от стыда за то, что такого бездельника и неудачника приютил. Эх, как он был недоволен в тот день, когда я на двое суток в подземелье канул. И этот взрыв… Небось так и считают меня виновным в злосчастном взрыве. Какой же я несчастливый, хоть стреляйся».

Илья Ильич встретил Иноземцева с радостным приветствием, оглядел со всех сторон, покачал головой.

– Вы это, бросайте свой эксперимент с сыроедением, – весело сказал он. – Всякая сырая пища патогенна! Уже едва на ногах держитесь.

Иван Несторович выдавил слабую улыбку.

– Сколько к вам не являлся навестить, все лаборатория ваша на замке была, – продолжал Мечников. – Совсем замучили местные чиновники? Надо же было – такая головная боль с этим вашим учеником оказалась. Знал бы месье Дюкло, ни за что не стал бы рекомендовать ему вас. Да и вокруг панамской кампании еще пуще страсти закипели, такое творится. Вы уж не расстраивайтесь шибко. Сегодня вечером месье Ру доклад делать изволит по сибирской язве. Оставайтесь! Он будет рад, если вы проведете лекции вместо него, освободите пару часов на последние приготовления.

Иноземцев едва выдержал эти пару затянувшихся часов в аудитории.

Пытался что-то объяснять студентам, рассказывать, пробовал зачитывать из собственных записей, но беспрестанно с мысли сбивался, замолкал, замерев, смотрел перед собой и не скоро в себя приходил, когда его окликали. Студенты уже и шуточки стали отпускать исподволь. Но Иван Несторович ничего не слышал, как о кислотах разговор заводил, так сразу Ромэна вспоминал. Иногда страстно принимался оглядывать лица, ходить вдоль рядов, не мелькнет ли лицо его ученика среди прочих.

Тут и Ульянушка припомнилась, заставив сердце сжаться от боли и негодования. Как ведь целовала, обнимала ласково, какие слова жаркие, нежные шептала, а все равно нож в спину всадила. Не хотел ведь видеть ее, не хотел ходить за ней, а все равно пошел и граблями по лбу получил.

Иноземцев замер у окна, невидящими глазами уставившись на ограду, кроличьи клетки и столпившихся внизу людей. Сам не замечал, как с досады и от обиды зубами скрипел, чтобы ненароком чувств своих пронырливой аудитории не выдать.

В конце концов, он просто взял и вышел вон. Пронесся по лестнице, не ответив на приветствие повстречавшихся служащих Института, вылетел на крыльцо, а следом и за ворота. На последнюю горстку су взял фиакр и велел ехать в сторону улицы Ферроннри.

Едва вошел в свою лабораторию, кинулся к люку, распахнул его, спустился. Открыл второй люк и, ступив на несколько ступеней вниз, яростно выкрикнул:

– Ульяна! Знаю, ты где-то здесь, выползай, змея подколодная!

– Подколодная….колодная….одная….ная, – отозвалось эхо под темными сводами потолка и замерло. Повисла гнетущая тишина. Стало Иноземцеву еще гаже на душе.

Он поднялся на второй уровень подвала, бросил равнодушный и усталый взгляд на пустые клетки, на тарахтящий в тишине генератор. Узкая полоска света сползала по стремянке вниз, опоясывала пол и стену, испещренную черными дырами от пуль.

С каким-то мазохистским удовольствием Иван Несторович вспомнил о «лебеле» и решил, что сейчас ему непременно нужно почистить и зарядить свой пистолет.

Поднялся наверх, уселся за стол, смахнул на пол рукой тетради, склянки, чернильница звонко ударилась о кафельный пол и разбилась. Но Иноземцев не удостоил расплывшееся черное пятно под ногами и взглядом, разложил перед собой шомпол, ерш и гору ветоши, придвинул поближе специальное масло, коробку с патронами и приступил к работе. Машинально он очистил ствол, барабанные гнезда, смазал маслом и ни на минуту не переставал думать о том, с каким удовольствием бы отыскал негодницу и пристрелил ее. С наслаждением представлял, как пуля пронзает ее лживое сердце, как пятно крови расползается по нежно-голубому казакину, как падает она, с отчаянием простирая руки.

Едва последняя пуля легла в гнездо, он защелкнул барабан и тотчас же снял с предохранителя. Хотел было прямо здесь выпустить всю обойму, но все стены были заставлены полками, стрелять было некуда.

Пришлось спуститься в подвал. Оставив люк открытым, он уселся на предпоследнюю перекладину стремянки и прицелился в одну из клеток. Выстрел – и решетка разлетелась в щепы, еще выстрел – слетела с петель дверца. Третий, четвертый, пятый – он щедро раздал пули по углам подвала, но вдруг вовремя опомнился – последнюю ведь берег для себя. И со сладостным чувством торжества поднес ствол к виску. Он потратил все силы, чтобы начать жить заново, уехал, скрылся, спрятался, с головой уйдя в работу. Во второй раз такого не выйдет. Увы! Уж слишком тяжело дался и первый. Как теперь жить? Как он сможет глядеть на макушку железной башни, а она ведь отовсюду видна, со всех сторон Парижа, эта злосчастная башня, на которую он взбирался как полоумный, ни разу не вспомнив о печальной судьбе мотылька, летящего на пламя.

– Довольно, – прорычал он и нажал спусковой крючок.

Пистолет щелкнул, но не выстрелил, нажал еще раз – щелчок и только.

– Что за черт!

Поспешно откинул барабан. Тот был пуст.

Не веря своим глазам, он вылез до пояса в прихожую, облокотился о пол, сунул пистолет в полоску света и стал в недоумении его рассматривать.

– Неужели пять патронов сунул? – пробормотал Иван Несторович. – Вот ведь и застрелиться толком не могу.

В эту минуту откуда-то снизу, из-под пола, донесся слабый протяжный стон. Минуту Иноземцев, замерев, глядел перед собой, гадал – не почудилось ли. А где пес? – с ужасом вдруг вспомнил он. Где собака? Этот вечно болтающийся под ногами комок черной шерсти. Видимо, когда до баронова дома ходили, грифон либо следом увязался, либо кто с улицы забрал, предположив, что животное бездомное.

Тут стон повторился.

– Никак бредить начинаю, – пробормотал Иноземцев. – Иль собака заперта оказалась, воет с голодухи.

Поднялся, зажег лампу и спустился к люку, ведущему в подземную лабораторию польского алхимика. Негоже стреляться, оставляя на медленную смерть питомца. И без того его столько дней без еды и воды продержал, а ведь не прошло и двух недель, как он, между прочим, спас своего непутевого хозяина, вывел на волю из катакомб. Совесть вдруг так некстати стала грызть и без того изодранную душу врача.

Освещая себе путь керосиновой лампой, он двинулся по каменной лестнице.

– Грифон! – крикнул он. – Глупый пес! Ты где там?

Сделал несколько шагов вглубь, вновь окликнул собаку. Но никто не кинулся навстречу, никто не залился счастливым лаем.

«Может, с улицы звук?» – предположил Иноземцев. И только шагнул обратно, стон повторился, но теперь яснее, отчетливее, эхом пронесся этот надрывный, едва не предсмертный крик о помощи. Явно не животное стонало. Неужто с кладбища призраки? Толпа скелетов восстала и движется сюда?..

Иноземцев похолодел от страха, ком подступил к горлу. Руки, ноги льдом сковало, не смог шагу ступить, пока крик о помощи не раздался снова. Вполне человеческий – осипший, слабый, умоляющий. Ноги сами как-то понесли вперед, на звук. Мало ли кому, как, впрочем, и ему в недавнем прошлом, взбрело в голову променад здесь совершить. И заблудился небось!

– Где вы? Отзовитесь! – прокричал он. – В какой стороне?

После нескольких отчаянных перекликиваний у одной из стен Иноземцев разглядел полулежащего человека. Дрожащими руками он поставил лампу у ног и кинулся его поднимать. Едва дышавший, в чумазой ветхой одежонке, весь в синяках и кровоподтеках, с веревками на запястьях потерявшийся в лабиринтах бедолага оказался Ромэном Лессепсом.

Глава XIV. Великодушный господин Лессепс

– Помогите… – стонал бедный юноша, – помогите… скорее, месье Иноземцев. Я знал, что вы меня разыщете! Всю глотку надорвал… Знал, что где-то надо мной улица Ферроннри.

– Господи боже, – по-русски бормотал шокированный Иноземцев, помогая Ромэну подняться. – Кто ж вас так? Неужто, барон? Кости целы? Вы не ранены?

– Скорее, месье Иноземцев, она меня найдет, – едва ль не плакал Ромэн, – найдет, опять сделает впрыскивание, и я потеряюсь между действительностью и бредом.

– Кто? – одними губами произнес Иноземцев, хорошо понимая, чье имя сейчас услышит. – Кто вас найдет?

– Невеста моя… она сущий дьявол… она обманула меня… держит меня здесь, под землей, связанного… Сначала я несколько дней провел в неведении, едва не умер от обезвоживания, потом явилась, дала воды, укол сделала, и я в сон провалился, затем опять явилась, воды принесла, а следом вновь укол… нога болит, – повиснув на плече доктора, юноша указал куда-то вперед. – Прошу вас, не будем медлить.

Оба заковыляли к лестнице. Одной рукой Иноземцев придерживал ослабшего и едва дышавшего Ромэна, другой подхватил лампу.

С большим трудом удалось преодолеть несчастному лестницу, он жутко хромал, оказалось, правое бедро его было сплошь в шишках от впрыскиваний. «Морфий, – догадался Иноземцев, – или луноверин, который она величает ахиллинином. Что за ведьма? Ничего святого в ней нет! Любви от нее ждал, а она как измывалась над людьми, так еще пуще лютует».

Когда оказались в приемной, Иноземцев уложил Ромэна на кушетку для осмотра, сам бросился к умывальнику, наспех вымыл и вытер руки, сгреб в одну охапку бутыльки с формалином и карболовой кислотой, в другую – чистое полотно. Юноша был в страшнейшем отчаянии, он приподнялся, сел, закрыл руками лицо и разрыдался.

– Возьмите себя в руки, Ромэн, – успокаивал его Иван Несторович. – Все позади. Полиция поймает преступницу, и воздастся ей по всем ее черным делам.

Ромэн разрыдался еще сильнее. Плечи его подергивались, весь он сотрясался от жутких конвульсий. Отчаяние переросло в истерику. Видно, тоже был влюблен в Ульяну, голову потерял, поверил и нож в спину получил. Бедняга!

Но внезапно грязные ладони Ромэна медленно сползли с лица, обнажив сияющую белизной зубов улыбку от уха до уха, оказалось, что вовсе не рыдал он, а смеялся – веселым, задорным смехом. Никак нервная истерика.

– Простите, – едва нашел он в себе силы произнести, – простите, ради бога, месье Иноземцев, не могу я… не могу я вас обманывать. Все это ложь! Я в полном порядке, я здоров, никто меня не мучил, я весь в краске, а шишки – пришлось раствор для перфузий вколоть для достоверности. Простите меня!

Ивану Несторовичу показалось, что он ослышался, что все происходящее – обман зрения и слуховые галлюцинации. В лучшем случае спит и видит сон, какой-то безумный ночной кошмар.

– Что? – переспросил он, машинально складывая полотно и лекарство рядом с Ромэном на кушетку. Тот порывисто подскочил и, молитвенно сложив руки, воскликнул:

– Месье Иноземцев, выслушайте меня, я все вам объясню. Мы не желали вам зла, напротив, она так хотела все устроить, чтобы непременно вас героем сделать, но, кажется, это выше моих сил… Я не могу, мне действительно смешно… очень…

Вновь юноша разразился заливистым молодым смехом, согнувшись пополам и придерживая рукой живот.

– Ну, как можно нести столь страшный вздор человеку с таким лицом, – хохотал он. – Вы так доверчивы! А я все испортил.

– Это что… розыгрыш? – проронил Иноземцев, начиная хмуриться. – Вы меня разыграть так решили? Шутка?

– Клянусь, я искренне не хотел вас разыгрывать, – Ромэн выпрямился и, подняв в знак капитуляции обе ладони вверх, посерьезнел лицом. – Для меня это чудовищное святотатство.

– Вы подстроили собственную смерть? – Иван Несторович был в столь разрозненных чувствах, что хотел наброситься с кулаками на ученика, но пока не решил, выяснить ли все недоразумения до конца, ущипнуть себя, чтобы проснуться, или запустить в него банкой с формалином.

– Мм… да! – сознался Ромэн, опустив голову. – Да, мы с Элен все это подстроили.

– Что все? И зачем, черт возьми?

– Дело в том, что моя семья на грани банкротства. И все это из-за le grand enterprise – строительства Панамского канала, – начал Ромэн с серьезным лицом. – Даже если этот канал достроят, даже если он будет действовать, затрат, которые он сожрал, не покрыть никогда, а вкладчики будут лишь меценатами, спонсировавшими проект, быть может, будущего, но не настоящего. Вам известно, кто эти меценаты – простые буржуа, которые несли в проект последние свои крохи! К несчастью, мой дед совершенно ничего не смыслит в делах… Да, сколь невероятно ни звучат сейчас мои слова, но это так. Он, к сожалению, финансист ни к черту, и инженер такой же, потому толком не знал, на что шел, а барон, пользуясь этим, безжалостно его грабил и вместе с ним и добропорядочных французов, делавших большие вклады в канал.

– И вы убили его!

– Мы не хотели его убивать. Бог сам расставил все на места, месье Рейнаха хватил удар, едва он увидел меня – покойника – перед собой в коридоре. Элен ведь замучила его этим безумством, едва ли не каждый день мелькала перед ним в моей одежде.

– Вы были в его доме? В ту ночь? – Мысли Иноземцева хаотично завертелись, закружились, спутанная мозаика начинала наконец собираться в более-менее ясную картину.

– Да! Готовился к своему выходу на сцену – эпизод «Спасение Ромэна Лессепса». Но Элен удалось затащить вас в дом, а барон, как назло, помер.

– Не может быть… Как такое возможно?

– Вообразите! Пришлось импровизировать. После вашего ухода и ухода того странного господина мы перетащили тело барона в кабинет, усадили за стол, вернули жбан, которым он зашвырнул в вас и в котором жег документы. Для правдоподобности подпалили в нем пару каких-то бумаг, но самые важные – те, что срывали с него маску благодетеля и которые он старательно уничтожал, чувствуя близость разоблачения, разложили на столе так, чтобы полиция непременно их нашла. Замели все следы, в том числе и ваши. Слуг мы тоже уложили в их постели. Признаюсь, труд адский и прегадкий! Мне никогда прежде не приходилось переодевать спящих людей. Брр, – Ромэн состроил кислую гримасу. – Но Элен и не такое выдумает.

– Равно как переодеваться в санитаров из морга и красть только что отошедших покойников, – холодно заметил Иноземцев.

– Вы уже сами догадались. Я знал, что провести вас будет очень непросто. Бедолага Жако… Мы постарались, чтобы его мать ни в чем не нуждалась, но она весьма необычно приняла наш дар. Взяла и отнесла деньги – все четыре тысячи франков – в полицию. Каково, а?

– Стало быть, вы это давно замышляли, – прошептал Иван Несторович, тут же вспомнив и рассказ портного в Префектуре полиции. – Старательно готовились, пошили новый гардероб для Элен… Ромэн, как вы дошли до всего этого? Вы сами на себя не похожи? Вы грезили наукой, революцией, справедливостью, цитировали «Отверженных» Гюго и вдруг… связались с…

– Месье Иноземцев, я прозрел! – воодушевленно воскликнул юноша. – Элен открыла мне глаза. Тайная борьба – это тоже борьба, еще более мощный отпор. И сколько свершений нас ждет. Грабить тех, кто грабит ежедневно, – не преступление, отправлять на тот свет убийц, обставлять шулеров – это возмездие. Мы перевернем мир! Мы посадим в кабинеты министров справедливых и честных людей, во главу государств – лишь достойнейших из граждан…

– Вы сумасшедший, Ромэн, – перебил его Иван Несторович, в отчаянии схватившись за голову. – Я это подозревал. Не быть справедливости, когда цели не оправдывают средств. Вы довели до полусмерти свою семью, вы заставили их присутствовать на ваших похоронах, вся полиция на ушах, не говоря уже обо мне. Подумать только, – Иван Несторович медленно опустился на кушетку, усмехнувшись с горечью, – я сегодня едва не застрелился… И все из-за ваших игр в народные каратели?

– Но мы в таком случае квиты, ибо вы своей эксгумацией нам чуть все не испортили, – ввернул Ромэн.

Иноземцев ответил гневным взглядом. Одному богу было известно, что он пережил, пока копался в пережженных внутренностях бедолаги-истопника.

– Мадемуазель Элен отправили бы на «Остров дьявола».

– Не отправили бы. Я намеревался управиться за пару дней. Подсунул бы барону в дом страницы, что тайком вырвал из блокнота Леже, а потом бы чудом воскрес и рассказал, кто взрыв устроил. Но из-за вас пришлось на корню менять план. Элен вам правду сказала, мы просто хотели обвести вокруг пальца старого картежника, свалить на него связь с террористами, а оказались обманутыми, не им, но вами, мой учитель, месье Иноземцев, вами. Что за муха вас укусила? Потребовать повторное вскрытие – это смело! Мне пришлось самому выдумывать собственное похищение и, чтобы не произошло конфуза, успеть сунуть записку в карман деда до того, как начался бы судебный процесс. Но и это не отвело подозрений от Элен благодаря вашему знакомцу в мушкетерских сапогах и котелке. Потом мы придумали «Доброжелателя» с синим саквояжем и разыграли немыслимый спектакль на Выставке, пока вы пребывали на самой макушке башни. На этот раз пришлось обезвредить вашу чрезвычайную пытливость. Элен долго ломала голову, каким же образом отрезать вас от мира. Но удалось эй это мастерски.

Иван Несторович ощутил точно удар по затылку. Мастерски?.. О да, воистину мастерски.

– Но и я старался не отставать, – продолжал юноша, в пароксизме воодушевления и не заметив убитого лица доктора. – Наш тандем был ошеломительным. Каратели! Мстители! Или, как она говорит… вот бы припомнить… А-а, вот, – и Ромэн произнес по-русски: – народовольцы! Мы – народовольцы!

Иноземцев сидел, опустив голову, слова сыпались на него точно снежные вихри в морозный вечер где-нибудь посреди сибирской тайги. Юноша уселся рядом и принялся тормошить его за плечо.

– Ну что же вы? Вы расстроены? Но ведь мы не желали вам зла. Ну признайте, получилось грандиозно. Как вам моя мороженщица? – Иноземцев поднял на Ромэна несчастное лицо. – Это был я, а вы, как погляжу, нипочем не догадались, равно как и весь Сюрте, – смеялся тот. – Желторотые птенцы, да и только.

– Мороженщица? – прошептал Иван Несторович. – Вы? Не может этого быть!

– Ха-ха!

– С кем поведешься, – вздохнул доктор, вознеся глаза к потолку, – от того и наберешься. Кто же играл роль аргентинца, коли роль старичка исполняла Элен?

– Никто! Это был настоящий аргентинец. Я выбрал первого попавшегося прохожего, чтобы учинить с ним ссору. Вот. Теперь вам известно все. Но я не выполнил последнего пункта, не сдержался и все рассказал раньше необходимого, – вновь рассмеялся Ромэн. – Надеюсь, прекрасная барышня Бюлов уже села в поезд, и мне от нее не достанется за мой неуместный смех.

– Села в поезд? Уже? Какой вокзал? – Иноземцев вдруг почувствовал, как внезапно в нем начинала закипать ярость.

– Почем я знаю?

– Прекратите вести себя точно мальчишка! – процедил сквозь зубы доктор. – Какой вокзал, я спрашиваю?

– Северный, вечерний поезд до Кале.

«Значит, все же собралась удрать в Америку!» – с отчаянием подумал Иноземцев.

После паузы мучительных раздумий он поднялся, ни слова не сказав, взял за локоть Ромэна и повел его к двери.

– Куда мы направляемся? – испуганно вскричал юноша, дернулся, но Иван Несторович был на грани разразиться гневом, и хватка его была крепкой.

– Авеню Монтень, к вам домой.

– Зачем? Сейчас? В таком виде?

– Да!

– Погодите, месье Иноземцев, постойте, не торопитесь… я не против вернуться домой. Как раз сам собирался вам предложить… Но ведь на улице холодно, а на мне одежда истопника.

– Ничего страшного. Я разрешаю вам взять для нас фиакр, коли у вас есть средства. Я на две недели был вырван из привычного распорядка жизни. У меня работа стала, не говоря уже о расходах.

– Клянусь, я возмещу вам все убытки.

– Уж я надеюсь.

Они дошли до самого крыльца, и Ромэн уперся ногами в порог, а руками – в дверной косяк.

– Месье Иноземцев, вы из ревности это делаете, да? – бросил он через плечо. – Из ревности так строги? Нет между мной и Элен никаких чувств, кроме партнерских, деловых. Она вас любит. И наша с ней помолвка – часть плана.

– Совершенно лишнее. Мне это неинтересно, – отрезал Иноземцев и вытолкал юношу на улицу.

– Ну, ведь холодно, – взмолился тот и, изловчившись, нагнулся, проскочил под локтем доктора обратно в прихожую. – Вы сюртук тот сохранили, который вам она приносила? Дайте хоть его.

Сжалившись, Иноземцев вывалил на пол всю ветошь, вынул скомканный сюртук и швырнул Ромэну.

– Благодарю! – воскликнул он, поспешно вдевая руки в рукава. – Вы не представляете, до чего правильно сейчас поступили.

– На выход, – скомандовал Иноземцев.

У ворот дома Лессепсов их встретили громкими возгласами и обмороком, продемонстрированным одной из горничных. Ведь побежала докладывать хозяевам о возвращении воскресшего Ромэна Виктора, а прямо на крыльце сознание потеряла, пришлось ее обязанности брать на себя садовнику. Тот взвалил девушку на плечо и понес в дом, учтиво предложив Иноземцеву и юному Лессепсу следовать за ним.

– Отпустите мой локоть, – тихо попросил Ромэн. – Вы точно конвоир ведете меня к стене на расстрел.

– Очень бы хотел, чтоб так оно и было.

– В самом деле, месье учитель, ну, пожалуйста. Вы ведь мой спаситель, не портите себе вашего будущего триумфа.

– Замолчите. Я намерен сейчас всё вашим родителям рассказать. Вы обвинили в собственном мнимом убийстве невинного человека и стали причиной его смерти. Клянусь, я заставлю вас пожалеть о том, что связались с Элен Бюлов.

– Барон – невинный? – скривился юноша.

– Слышать ничего не желаю!

Но, войдя в гостиную, где восседало все семейство, доктор был вынужден признать, что смелости ему не хватило бы омрачить счастливое возвращение юноши в дом. Пятеро сыновей Лессепса-старшего, его дочь, молодая жена, кузены и кузины, которых Иван Несторович не знал и видел впервые, бросились обнимать исхудавшего, хромающего юношу. Тот вновь виртуозно принялся разыгрывать несчастного пленника и, едва не плача, срывающимся хриплым голосом поведал историю о том, как доктор Иноземцев вызволил его из плена лабиринта под землей. Рассказал, как был в плену у барона, какой чудовищной участи тот его ежедневно подвергал, как в ночь, когда тиран умер, удалось бежать через подвал и как Иноземцев потом его нашел.

Иван Несторович рот разинул от удивления, стоял с выражением лица человека, впервые заглянувшего в окуляр кинетоскопа – аппарата, предназначенного для просмотра движущихся картинок.

Первым опомнился дед. Он в скомканных фразах поблагодарил доктора, пожав ему руку, а потом, вдруг страшно сконфузившись, пригласил в кабинет на несколько слов.

– То, что вы сделали для моего внука, не имеет цены, – робко начал он. – Доверить его вашим заботам было наилучшим моим выбором, я в вас не ошибся.

Пройдя к столу, на котором в строжайшем порядке были расставлены книги, бювары, письменные принадлежности, месье Лессепс вынул из низенькой шкатулочки для ценных бумаг какой-то документ и, застыв в нерешительности, продолжил:

– Я боюсь вас обидеть, но решение было принято еще вчера. В очень узком кругу. Эта бумага, – протянул он сей манускрипт, пребывая в крайней степени смятения, – купчая на замок в Берри, близ Буржа, со всеми заверениями. Осталось лишь вписать имя покупателя. Имя того, кто найдет живым или мер… живым моего мальчика, моего бедного Ромэна… О, какая мука – неведение и ожидание самых страшных вестей. Неужели это позади?.. – Старик провел унизанными перстнями пальцами по бледному лицу. – Завтрашним утром я намеревался сделать объявление во все газеты, что отдам родовое поместье во спасение внука. Теперь это излишне. Спаситель передо мной, и я счастлив вручить вам эту купчую.

Иван Несторович отступил на шаг и отрицательно покачал головой, но ни слова сказать в ответ не смог. Мгновенно весь французский вылетел из его головы.

– Не сегодня завтра Лессепсы станут банкротами, пусть же родной дом попадет в руки достойного человека, нежели разлетится по кусочкам с молотка. Об одном лишь прошу, – говорил Лессепс, приближаясь к доктору. – Все, что сегодня произошло, должно остаться в тайне. Никакой шумихи, никакого скандала…

Он сунул в руки Иноземцева бумагу и почти вытолкал за дверь в гостиную. Через минуту о решении Лессепса-старшего было объявлено всему семейству, никто не высказался против, кроме самого Иноземцева. Тот вдруг стал говорить исключительно по-русски, заикаясь и мотая головой. Но воспротивиться дюжине окруживших счастливых и благодарных родственников его ученика задачей было непростой. Ромэн стоял поодаль и продолжал выжимать из себя фальшивые страдания, но все же не смог лишить себя удовольствия исподволь хитро подмигнуть доктору.

Именно этот лукавый взгляд в мгновение ока заставил Ивана Несторовича вдруг взглянуть на случившееся другими глазами.

Он выпрямился, сложив бумагу вчетверо, убрал в нагрудный карман, чинно откланялся и испросил соизволения идти. И даже на ужин не остался, хотя был тотчас же приглашен.

Не было никакой надобности наказывать глупого мальчишку, ставшего волей барышни Бюлов всего лишь марионеткой в числе прочих таких же ее подопечных. Она была и остается распорядителем своего передвижного театра.

Что до поместья в Берри – он его заслужил.

Эпилог

Иноземцев явился на Северный вокзал в девятом часу вечера. Поезд до Кале был готов к отправке и должен тронуться через несколько минут. Перрон тонул в ночных огнях и, невзирая на позднее время, был полон прибывшими, отъезжающими, провожающими, носильщиками, торговцами сладких булочек, горячего кофе. Неистово работая локтями, Иван Несторович пробирался сквозь толпу к локомотиву, одновременно оглядывая прохожих – негодница могла появиться в каком угодно обличье. Но Иноземцев намеревался узнать ее даже под поповской бородой, даже в костюме работника вокзала.

И, быть может, именно поэтому сегодня Ульяна не стала прибегать к уловкам в маскировке.

Иван Несторович увидел ее у вагона люкс-класса. Одетая в отороченный соболем жакет, с пышным турнюром-юбкой, шляпке-таблетке и широким цветастым платком на плечах, она вальяжно плыла вдоль платформы, а рядом на тонком серебряном поводке семенил черный грифон. Его грифон!

В бешенстве Иноземцев сорвал с себя котелок и запустил ей вслед. Но до дамы в русском платке он, конечно же, не долетел, она и не заметила этого нелепого яростного движения. Дойдя до дверцы в вагоне, подобрала юбки, легко ступила на подножку, огляделась, покрасовавшись тонким профилем под густой вуалью, и исчезла в проеме.

Через мгновение Иноземцев шагнул внутрь ее спального купе.

– Ах, – чуть слышно вскрикнула Ульяна, увидев перед собой бледного, взлохмаченного, с перекошенным от ненависти лицом доктора. Но выражение удивления на ее лице тотчас же сменилось томной улыбкой.

– Не думала, что вы меня так быстро отыщите, – прошептала она, приблизившись. – А душа стенала, ведь мы и не попрощались даже…

Нежное прикосновение ее пальчиков к вороту распахнутого редингота на какую-то минуту парализовало доктора. Перед глазами всплыло воспоминание о ночи на башне, и по сердцу точно кошка полоснула когтями.

– Вы как наркотик, как яд, – в отчаянии прошептал он. – Как… Как луноверин… Хуже!

Луноверин…

Рука невольно скользнула в карман, пальцы нащупали шприц, который он все это время носил с собой с того злосчастного дня. Решение пришло в одно мгновение. Иноземцев сам не понял, как выхватил его и вонзил иглу в плечо девушки.

Глаза ее округлились, с губ слетел сдавленный стон. Иноземцев едва успел отбросить шприц, как она, пошатнувшись, мягко опустилась на едва подставленные руки.

– Попалась, да? – из-под полуопущенных ресниц скользнул лукавый взгляд.

Через несколько минут наступил обморок. Полтора сантиграмма оказались сильнее Элен Бюлов.

Продолжая держать ее в объятиях, пораженный Иван Несторович присел на краешек обитого бархатом дивана, потерянным взглядом окинув купе. На столике небрежно были брошены документы. Поспешно дрожащими руками он взял билет и паспорт. Раскрыл и обомлел. Ульяна Владимировна Иноземцева, Санкт-Петербург, значилось в нем.

В купе заглянула голова проводника.

– Поезд готов к отправлению, – объявил тот и осекся, кинув изумленный взгляд на пассажирку без чувств.

Иван Несторович нашелся с ответом тотчас же и, глазом не моргнув, произнес откровенную ложь:

– Моей супруге стало дурно… – пояснил он. – Придется поездку отложить, мы сходим. Как нам добраться до Буржа?

11/12/17

Примечания

1

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

2

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

3

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

4

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

5

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

6

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

7

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

8

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

9

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

10

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

11

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

12

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

13

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

14

Девиз масонов.

15

Сюрте – сыскная полиция во Франции.

16

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

17

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

18

Gu’est-ce que vous faites (фр.)? – Что вы здесь делаете?

19

Malade (фр.) – болен, болеть.

20

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

21

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

Content

Юлия Нелидова
Тайна «Железной дамы»

Глава I. Ссылка в Париж

Глава II. Полцарства за урок

Глава III. Мадемуазель Боникхаузен

Глава IV. Чрево Парижа

Глава V. И вновь детектив поневоле

Глава VI. Эксгумация

Глава VII. Суд, или О тонкостях перевода

Глава VIII. Заговор теней

Глава IX. Увидеть Париж и…

Глава Х. Игра на миллион

Глава XI. Охотники за невидимкой

Глава XII. Операция «Панама»

Глава XIII. Сенсация! Сенсация!

Глава XIV. Великодушный господин Лессепс

Эпилог

Примечания