Зенкбейль Гейнц

Любовь солдата Фреда

Гейнц Зенкбейль

ЛЮБОВЬ СОЛДАТА ФРЕДА

1

Вспоминая свою прошлую жизнь, я все время спрашиваю себя: с чего, собственно говоря, все началось? Мне кажется, все началось с того самого вечера, когда я, уставший, вернулся домой после вечерней смены и моя сестра Анна, поймав меня в коридоре, сказала:

— Фред, тебе письмо!

Ее слова насторожили меня, так как круг моих знакомых в то время был невелик: в основном товарищи по работе, которые могли в любое время увидеть меня на заводе, а с родственниками мы не поддерживали почти никаких отношений с тех пор, как умер мой отец. Кто же мог написать мне?

Сестра достала из кармана передника серый конверт и помахала им перед моим носом.

— Вот оно! — сказала она, злорадно поглядев на меня.

«В письме, очевидно, нет ничего хорошего, — подумал я. Взглянул на обратный адрес, и у меня вдруг бешено заколотилось сердце. — Неужели повестка?»

— Ну?.. — спросила Анна, сгорая от любопытства.

— Ну? — передразнил я сестру, раздраженный тем, что она шла за мной по пятам.

— Ну скажи же, наконец, что там! — настаивала Анна.

— Не будь такой любопытной!

— Мне-то ты можешь довериться! В конце концов, я твоя сестра и к тому же старше тебя!

— Прекрасно, — сказал я сердито, — если уж тебе так хочется знать… вероятно, — при этих словах я многозначительно помахал конвертом, — один молодой человек просит твоей руки, может быть, это сосед — торговец углем или заведующий твоего рыбного кооператива…

Позади меня со стуком хлопнула дверь. Значит, мои слова достигли цели. Сестре в то время было двадцать пять лет, а она еще ни с кем не дружила.

Я снова и снова перечитывал повестку. Вдруг дверь приоткрылась. Анна просунула голову в щель и издевательски крикнула:

— Во всяком случае, свои ботинки ты, слава богу, будешь теперь чистить сам.

На этот раз, чувствуя себя побежденным, я промолчал: передо мной лежала повестка с призывного пункта. «Альфреду Беренмейеру, девятнадцати с половиной лет, по истечении трех недель прибыть к месту действительной военной службы в артиллерийский полк, расположенный на северо-востоке республики…»

В первую очередь мне следовало сказать об этом Георгу — моему бригадиру. Мы дружили, хотя он был вдвое старше меня. Георг был небольшого роста и щуплый, в волосах у него проглядывали седые волосы, а на макушке намечалась лысина. Георг слегка хромал — из-за ранения в бедро. В общем, ничего примечательного на первый взгляд в нем не было. Но большой морщинистый лоб говорил, что за ним скрывается незаурядный ум. Карие глаза светились спокойствием и добротой. Иногда Георг бывал замкнутым и даже угрюмым. Причины этого я тогда не мог понять. Жил он на окраине города, в собственном маленьком домике. Семьи у него не было.

Познакомились мы с ним девять месяцев назад, точнее, прошлым летом, когда после окончания учебы меня направили в бригаду Георга. Чтобы скрыть свою неуверенность, я с самоуверенным видом принялся за работу, думая, поладим ли мы с ним. Но мы поладили с Георгом с самого первого дня. Георг помог мне избавиться от излишней самоуверенности самым простым способом: он делал вид, что не замечал ее. Как-то бригадир попросил меня помочь ему ремонтировать пресс. Через четверть часа я понял, что он хорошо разбирается в своем деле. А несколько дней спустя Георг разрешил мне самостоятельно копаться в машинах. Постепенно он давал мне все более и более сложные задания, чему я был рад: видел в этом его доверие. Когда я ошибался, Георг помогал мне найти ошибку, уверяя, что подобное могло случиться и с ним. Через неделю я почувствовал к бригадиру симпатию. Я доверял Георгу, как никому другому, за исключением разве Анжелы — моей подруги.

На следующий день я разыскал бригадира в четвертом цехе. Он стоял на помосте огромного кузнечного пресса. Лицо и руки с засученными до локтей рукавами были в масле. Он обратил на меня внимание только тогда, когда я поднялся наверх и присел около него на корточки.

— Добрый день, Георг!

— Здравствуй, Фред!

Нам пришлось почти кричать, так как в цехе стоял невообразимый шум: гул моторов, шипение вентилей, скрежет металла.

— Ну как там дела? — Георг кивнул в сторону входной двери, откуда по бетонированной площадке через третий цех можно было пройти в штамповочный. Там перед обеденным перерывом закапризничал пресс. Но я быстро починил его: поломка была несущественной, и потому я крикнул:

— Все в порядке, Георг!

— Тогда оставайся здесь! Поможешь мне!

На кузнечном прессе нужно было заменить клапан — ремонт довольно сложный. Но работа у нас спорилась: мы все закончили к завтраку.

Когда гул машин стих, мы пошли в комнату отдыха кузнечного цеха.

— Георг, меня призывают!

— Знаю.

— Что ты знаешь?

— Что тебя призывают на военную службу.

— От кого ты узнал? — удивился я.

— От руководства на производственном совещании перед началом смены.

— А остальные тоже знают?

— Разумеется. О призыве в Народную армию говорят все. Ведь призывают не только тебя. Многие молодые рабочие получили повестки.

Комната отдыха постепенно наполнялась слесарями, кузнецами и грузчиками. Гул усилился. Я сидел на скамье, жевал бутерброды, которые мне всегда готовила сестра Анна, и переживал ответ Георга, ответ, казавшийся мне верхом равнодушия. Неужели ему безразличен мой уход?

Мои мысли прервал Кезебир, легкомысленный малый, которого я недолюбливал. Он бросил жену и двоих детей, а сам — тогда это было возможно — сбежал в западную зону, где несколько раз менял работу. Потом, раскаявшись, вернулся на родину. Придя на завод, Кезебир обо всем этом рассказал руководству. С тех пор он работает слесарем в нашей бригаде, и у нас из-за него много неприятностей. Вчера он пришел на работу в нетрезвом виде, и Георгу пришлось отправить его домой. А сейчас этот самый Кезебир повернулся ко мне и с ухмылкой сказал:

— Ну, юноша, достанется тебе!..

— Оставь меня в покое! — ответил я.

Но Кезебир продолжал смотреть на меня и смеяться.

Тогда я стал разглядывать его рот, напоминающий темную дыру, с несколькими пожелтевшими зубами. У него все было каким-то желтоватым: и морщинистое лицо, и костлявые руки, и лохматые усы.

— Да, да, — не успокаивался Кезебир, — муштра пойдет нынешней молодежи на пользу! Скоро вам выправят кривые ноги!

Подошел Георг.

— Коллега Кезебир, скажи, когда ты бросишь пить? — вмешался он в разговор. — Еще один такой выход на работу, как вчера, и мы выставим тебя за ворота!

Этого Кезебир боялся. Он не хотел уходить из нашей бригады: она была образцовой, и все неплохо зарабатывали. Да и вряд ли его взяли бы в какой-либо другой цех: о нем везде шла дурная слава. Кезебир сразу же переменил тон:

— Ну-ну, шеф, не расходись! Очень хорошо, что современную молодежь научат дисциплине.

Я не обращал на Кезебира внимания и продолжал есть бутерброды. Когда же он, наконец, отошел от нас, Георг спросил:

— Скажи, Фред, ты хочешь быть солдатом?

Я пожал плечами, так как не знал, что ответить. Если бы не долг, я вряд ли пошел бы в армию. Да и зачем? Работой своей я был доволен. Ведь от нашей слесарной работы зависит, будут ли работать машины, выполнят ли товарищи нормы. Заработок у меня приличный. Так рассуждал я в то время.

— Ну, да… — нерешительно ответил я.

— Что значит «ну, да»?

Настойчивость Георга была мне неприятна. Конечно, я не хотел идти в армию еще и потому, что не имел желания расставаться с Анжелой.

Я собирался жениться на Анжеле. Кроме того, я хотел вступить в строительный кооператив, чтобы со временем получить квартиру. Собирался поступить в заводскую вечернюю школу.

— Значит, ты не хочешь быть солдатом?

— Что меня особенно тянет в армию, что я рвусь туда, этого утверждать не могу.

— Это видно, — отрезал Георг.

— И ты удивлен?

— Нисколько. Тем более, что у тебя все распланировано. Ты наверняка скопишь деньги и на телевизор, и на мотоцикл, нет, он у тебя есть. Ну, скажем, на машину. Вдруг бах! Вмешивается Народная армия и ломает все твои планы.

— Но ведь я работаю!

— Это верно.

— Разве этого мало?

— Конечно мало. Особенно для такого молодого, здорового и сильного парня, как ты!

— Ах!.. — воскликнул я и махнул рукой. — Ты говоришь со мной так только потому, что состоишь в партии.

— Таких глупостей, Фред, я, откровенно говоря, от тебя не ожидал. И твоя желчность мне неприятна.

— А ты, Георг, разве по доброй воле пошел в солдаты? Ведь ты сам иногда ругал военную службу!

— Ругал, парень, и правильно ругал! Я служил в другие времена. Теперь все иначе!

— Так! — не уступал я. — А что сейчас говорил Кезебир? Что муштра пойдет нам на пользу! Что нас нужно научить дисциплине! Что нам нужно выправить кривые ноги!

— Ты что, не знаешь Кезебира?

Кезебира я знал. Знал и Георга. Только Георг говорил правду. Поэтому мне всегда делается стыдно, когда я вспоминаю свой разговор с ним. Как я мог поднять такой шум из-за призыва в армию?! Все комфорт, проклятый комфорт…

После небольшой паузы Георг неожиданно сказал:

— Послушай, Фред, с пятого пресса нужно снять штамп. Постарайся управиться до обеденного перерыва. Поскольку работа трудная, я подошлю к тебе Удо.

— Но мы ведь собирались работать вместе до конца смены.

— Я передумал, Фред.

— Хочешь от меня отделаться?

— Не болтай.

— Тогда почему ты перебрасываешь меня на другую работу?

— Срочное задание.

— Не верю.

Стоя у кузнечного пресса, Георг сказал:

— Итак, договорились: ты остаешься здесь… А Удо я сейчас пришлю.

— Георг, — крикнул я ему вслед, — я не это имел в виду.

Он обернулся.

— Знаю, Фред.

— Но ты все еще сердишься на меня?

— Нет, Фред.

— В самом деле?

— Да прекрати же ты наконец.

— А когда через полтора года я вернусь из армии, ты возьмешь меня в свою бригаду?

— Конечно. Ты снова вернешься к нам.

Машины заработали. Тот же гул моторов, то же шипение, тот же скрежет.

Снять штамп с кузнечного пресса — в самом деле нелегкая работа. Большинство болтов, которыми крепился держатель штампа, сильно въелись в металл из-за воздействия высокой температуры. Здесь мог помочь только удар тяжелым молотком. Поэтому я был рад, что Георг решил прислать мне в помощь. Удо — сильного широкоплечего парня с веснушчатым лицом.

Удо прикрепили к нашей бригаде в качестве разнорабочего два месяца назад с целью обучить его ремонтно-слесарному делу. Чаще всего с ним возился Георг, а иногда я. Несмотря на то что я был гораздо моложе Удо, он беспрекословно выполнял все мои задания. Удо был на редкость застенчив, почти никогда не принимал участия в разговорах, во время перерывов часто сидел в стороне, курил и мечтал. Поэтому тогда я знал о нем очень мало.

Во время войны он лишился родителей и вел скитальческую жизнь. Сначала батрачил у крестьянина, потом работал в хлебопекарне, а затем еще где-то. К концу войны попал на шахту в Висмут. Перед тем как перейти к нам, Удо в течение девяти месяцев работал в каком-то управлении, откуда с трудом ушел, потому что стремился к настоящей работе, под которой понимал только тяжелую физическую работу.

Кроме всего прочего, Удо долгое время служил на флоте. И когда теперь я вспоминаю обо всех этих событиях, мне кажется, что Георг не случайно решил свести меня с Удо.

Я сразу же стал просить Удо рассказать, как он служил на флоте. Но нам так и не удалось поговорить, так как в цехе было очень шумно. Болты держателя штампа сидели очень прочно, гораздо прочнее, чем я предполагал. Мы взяли десятикилограммовый молот, установили ударный ключ и принялись за работу. Ослабив половину болтов, вышли из цеха, чтобы передохнуть.

Было очень приятно постоять несколько минут на солнце. Я даже решил на следующий день вывести из подвала мотоцикл, чтобы в ближайшую субботу и в два последних мартовских воскресенья, которые оставались до моего отъезда, совершить с Анжелой несколько прогулок за город.

Мы смотрели на бетонированную площадку.

— Ты долго был в армии? — спросил я Удо.

— О-о-о… — Он сделал несколько затяжек. — Без малого пять лет.

— Ну и как, тяжело было?

— Не-е…

— Честно?

— В самом деле было неплохо.

— Как тебя там приняли?

— Нормально.

— А остальное?

— Да все было хорошо.

— А что именно?

— Ну, товарищи, техника, работа.

— А почему ты там не остался?

— Освободил место другому.

Я верил Удо. В свободную минуту он наверняка тосковал по кораблю, по товарищам.

— В каком роде войск ты будешь служить? — спросил Удо.

— Наверно, в артиллерии.

— Это вещь.

— Почему?

— Знаю. Одно время я был заряжающим’ на стомиллиметровом кормовом орудии нашего «Ганса Баймлера».

Больше мне ничего не удалось вытянуть из Удо. Но даже наш короткий разговор в какой-то мере успокоил меня. Мы вернулись в цех…

— Ну, в таком случае… — сказал я.

В данный момент это означало: будь что будет; у меня, к сожалению, выбора не было, и если Удо прослужил пять лет, то я, пожалуй, выдержу полтора года. Только вот со свадьбой придется подождать.

2

Кто давно знает Анжелу, может подтвердить, что это самый настоящий бесенок.

Мы познакомились с ней около трех лет назад на молодежном балу. Тогда я очень любил танцевать. Разумеется, я уже был знаком с несколькими девушками. Целовался с ними в укромных местах, не видя в этом ничего предосудительного.

Анжела понравилась мне с первого взгляда. Высокая, стройная, черноволосая. Ее цветастое перлоновое платье удивительно гармонировало с загаром. Она чудесно танцевала самые модные танцы. Ее лицо со вздернутым носиком, маленьким ртом и большими темными глазами говорило о задиристости и своенравии. А эти качества всегда привлекали меня. И я решил: она или никто!

Но решать легко. Труднее выполнять. С Анжелой был долговязый и бледный юноша. Приглашая девушку танцевать, он самодовольно оглядывался по сторонам. Казалось, что он беспрестанно что-то жевал. Одним словом, верзилу следовало как-то отвадить.

Но долговязый скоро понял, чего я хочу, и вскоре началась борьба за первый круг танцев. Я вышел победителем, но соперник пригрозил, что подкараулит меня около клуба. У меня это вызвало улыбку, так как я по опыту знал, что ребята такого сорта не относятся к храбрецам.

С того момента я охранял девушку, как лев. После второго круга танцев я подсел к ее столику, не обращая внимания на ее подруг. Мы пили лимонад и яичный ликер. К одиннадцати часам я уже знал, что девушку зовут Анжелой Петерман, что ей шестнадцать с половиной лет и что она учится на продавщицу тканей.

По дороге домой мы успели поссориться. Трамваи уже не ходили, и нам предстояло большое расстояние пройти пешком. В одном месте, чтобы сократить путь, я решил свернуть с улицы налево: там проходила тропинка, которая позже снова выходила на улицу. Но Анжела скомандовала:

— Держитесь правее. Улицей дойдем быстрее.

— Вздор, — сказал я, — пойдем налево.

— Нет, направо!

— Налево!

— Направо!

— Можете идти направо, если вам так хочется, — сердито сказал я. — Посмотрим, кто из нас быстрее спустится!

Мы расстались. Я зашагал по тропинке, причем не очень быстро, чтобы девушка не упрекнула меня в обмане: я и в самом деле первым подошел к месту, где тропинка выходила на улицу. Но мне недолго пришлось ждать.

— Вы устали, — съязвил я, увидев запыхавшуюся девушку.

Анжела отвернулась и засеменила дальше.

— Теперь вы, вероятно, еще и обижены?

— Вот еще!.. — Она еще больше ускорила шаг.

«Ну и пусть», — подумал я.

Мы разошлись не попрощавшись и не условившись о встрече…

Всю неделю и на работе, и дома я думал о девушке. Обрадовался, когда наступила суббота. С надеждой отправился в молодежный клуб. Но ее там не оказалось. Я прождал в зале час, потом еще полчаса, но ее все не было. Еще полчаса… Мне уже хотелось уйти, но я все же остался еще на десять минут. Тут вошла она. Оглядела зал и увидела меня. Сразу же направилась ко мне, остановилась около моего столика, озорно улыбнулась и спросила:

— Вы меня долго ждали?

С тех пор мы больше не расставались.

Мы встречались регулярно по субботам и воскресеньям и чаще всего были вдвоем. Анжела умела отделываться от подруг, что было не так-то просто. Особенно назойливой была толстая Герда, которая липла к нам, как репейник. Но, к счастью, она быстро нашла друга — того самого верзилу, которого я отвадил от Анжелы. Сначала я удивился, что Герда выбрала именно его (позднее я уже не удивлялся), но это занимало меня недолго, так как мы с Анжелой были рады, что нас наконец оставили в покое.

В будни мы почти не встречались, потому что были заняты учебой. Как это ни странно, но вскоре наша страсть к танцам остыла. Мы часами бродили по улицам и любовались витринами магазинов. Иногда катались на лодке на озере Тон. Но чаще всего гуляли в городском парке (благо вход был свободный).

В квартире вдвоем не оставались ни разу. У нас мешала моя сестра Анна, а Анжела не хотела, чтобы у нее дома знали о наших отношениях.

— Неужели твоя тетя так строга с тобой? — спросил я однажды Анжелу. Мать Анжелы, я это знал, умерла вскоре после войны, и я никогда не спрашивал девушку о ней: не хотел вызывать тяжелых воспоминаний. Тетя же вот уже около десяти лет вела хозяйство архивариуса Петермана.

— Тетя? — переспросила Анжела. — О, Фреди, тетя очень строга.

— И все же она позволяет тебе пропадать по субботам и воскресеньям.

— Она всегда узнает об этом потом, — объяснила Анжела, — потому что каждую субботу, сразу же после ужина, уходит на богослужение. А до ее общины очень далеко.

— Так, — сказал я улыбнувшись. — Но что может иметь против нашей дружбы твой отец?

— Папа стар, а пожилые люди порой мыслят старомодно: сперва обручение, потом поцелуй, — конечно, только в присутствии старших.

— Твой отец, наверное, любит тебя?

— Очень.

— А что он говорит, когда ты по субботам отправляешься на танцы?

— Мы же теперь почти не ходим туда, Фреди.

— А если…

— Тогда я ему ничего не говорю.

— Не понимаю…

— Папа всегда очень занят. Придя с работы из городского архива или из краеведческого музея, он читает Гёте, Хёльдерлина, изучает греческую и римскую историю. В таких случаях я просто исчезаю. А наутро он не решается со мной ругаться.

Да, этот бесенок просто решал свои проблемы.

Иногда Анжела ставила меня в неудобное положение. Сейчас мне смешно, а тогда было неприятно. Достаточно рассказать одну из таких историй.

Мы были знакомы больше года. Довольно часто, особенно летом, мы заходили в кафе-молочную на вокзале. Анжела очень любила лакомства, и особенно ананасное мороженое. Разумеется, платил всегда я, а так как Анжела в своих запросах отнюдь не была умеренной, мне не раз приходилось в туалете считать деньги, которых всегда было мало, так как более половины своего ученического заработка я отдавал матери.

В то время в кафе-молочной, видимо для привлечения молодежи, стоял музыкальный автомат. В тот день, еще до того как мы заняли места, Анжела подошла к автомату и опустила две монеты.

— Послушай, Фреди, сейчас услышишь мою любимую песню! — сказала она мне.

Через несколько секунд я услышал популярную тогда песенку о невесте, напрасно ожидающей жениха…

Анжела несколько раз подходила к автомату, опускала монету, возвращалась к столику, подпирала подбородок кулачками и плавно покачивалась в такт музыке.

— Прекрасно, Фреди! — В этот момент Анжела забывала про мороженое, ананасное мороженое со сливками!

Я подумал, что песенка скоро надоест ей, но глубоко ошибся. Я не поверил своим ушам, когда услышал:

— Фреди, у меня больше нет мелочи.

— Ну и что?

— Дай мне сорок пфеннигов мелочью!

— У меня нет.

— Посмотри получше!

К сожалению, деньги нашлись. И кафе снова наполнила музыка. Посетители забеспокоились. Хозяин, стоявший за стойкой, нахмурился. Но Анжела ничего не замечала. А из автомата неслось:

О мой суженый,

оставшись верным,

ты перепутал

день свадьбы…

— Неслыханно! — воскликнул пожилой, хорошо одетый мужчина из-за соседнего столика.

— Вот вам современная молодежь! — добавила одна из женщин.

— Не трогайте аппарат, девушка!

— Как постоянный посетитель, я требую порядка! — обратился мужчина к хозяину.

Анжела непонимающим взглядом смотрела на посетителей. Я вскочил, быстро расплатился и потянул ее к выходу.

— Идем, Анжела!

— Подумаешь! — воскликнула она. — Разве я виновата, что люди не выносят этой песенки!..

Я был рад, когда мы наконец оказались на улице.

Настойчивость Анжелы доставляла мне много неприятностей. Как-то она сказала мне:

— Фреди, у тебя немодная прическа. Кто в наше время носит обычный пробор? Сделай что-нибудь другое!

Я сделал вид, что не слышу ее замечания.

— Ты что, не слышишь? — донимала она меня.

— Что тебе от меня нужно?

— Сейчас в моде стрижка под бритву.

После этого в конце каждой недели мне приходилось выслушивать:

— Фреди, ты еще не постригся?..

К концу месяца я сдался. В понедельник отправился к парикмахеру, где оставил больше четырех марок. Когда в субботу мы снова встретились, я не снискал ни благодарности, ни похищения, а всего лишь:

— Ну наконец, Фреди!

Однако настойчивость девушки нередко приносила и пользу. Как-то в субботу Анжела пришла с листом пожертвований.

— Люди чаще всего смотрят в сторону, когда видят лист на прилавке, — сказала Анжела. — Но ведь эти деньги для пенсионеров и нуждающихся в уходе.

— И что же ты хочешь делать? — осведомился я.

— Пойду собирать по домам.

— Сколько же грошей ты думаешь собрать?

— Грошей? Как бы не так! По меньшей мере сто марок!

— Не смеши!

— Вот увидишь!

— Буду ждать!

— Но имей в виду, Фреди, ты будешь первым, кто что-нибудь пожертвует. Ну давай же! Ты же не скряга!

Захваченный врасплох, я сунул руку в карман. В нем оказалось две марки. Одну из них я протянул Анжеле.

— Итак, — сказала Анжела, после того как я расписался в листе пожертвований, — я постараюсь, начиная с завтрашнего дня, собрать остальные девяносто девять марок!

В следующую субботу сияющая Анжела снова принесла лист пожертвований.

— Посмотри! — попросила она меня.

Девушка собрала девяносто девять марок. Этого я не ожидал.

— Но девяносто девять — это не сто. Ты же хотела собрать сто марок!

— Погоди-ка, Фреди, — ответила Анжела. — У тебя наверняка сохранилась та марка, которую ты на прошлой неделе положил обратно в карман. Добавь ее сейчас, и станет ровно сто. А мороженым мы полакомимся в следующий раз, когда ты получишь деньги.

Я беспрекословно подчинился, потому что противиться не имело смысла.

— Видишь, Фреди, теперь твоя фамилия дважды красуется в списке — в начале и в конце. А я свое обещание выполнила.

Вечером мы гуляли по городу, и, хотя ни я, ни Анжела не имели ни одного пфеннига, вечер был таким же прекрасным, как и многие прошедшие.

Нетрудно догадаться, что мы с Анжелой, вероятно из-за наших характеров, часто ссорились. И причиной того чаще всего было то, что Анжела почти всегда опаздывала на свидания. Иногда она заставляла меня по полчаса и больше ждать ее где-нибудь на улице. Когда я не выдерживал, шел к ее дому и свистел. Я не сомневался, что она стоит еще перед зеркалом с губной помадой в руках. Выйдя на улицу, Анжела могла с невинным выражением лица спросить:

— Фреди, надеюсь, ты не долго ждал?

Однако мне не всегда удавалось заставить себя произнести:

— Да нет же, Анжела.

В день сдачи последнего экзамена мы, казалось, поссорились не на шутку. Произошло это так. Мы, новоиспеченные специалисты завода, решили отпраздновать успешное окончание учебы в Доме культуры нашей заводской профессиональной школы. Я радовался предстоящему торжеству. Хотел привести с собой Анжелу, которая среди других девушек несомненно была бы самой красивой.

Однако в ответ на мое приглашение Анжела сделала кислое лицо и сказала:

— Я не могу пойти, Фреди.

— Почему же?

— Потому что в то же самое время мы устраиваем вечер у себя.

— Тогда оставь своих праздновать, извинись и приходи к нам.

— А равноправие?

— Как так?

— То же самое я могу потребовать и от тебя.

Девушка упорствовала. Упорствовал и я. В конце концов я предложил решить спор жребием.

— Орел или решка? — спросила Анжела.

— Решка, — ответил я.

Анжела подбросила пфенниг. Выпал орел.

— Ты проиграл, Фреди! — ликовала девушка. — Теперь ты должен пойти со мной!

Я был зол, но покорился.

Мой гнев усилился, когда я узнал, где Анжела собирается праздновать.

— Что? — воскликнул я возмущенно. — На квартире твоей подруги? У этой толстой Герды, которая все время портила нам нервы?

— А что здесь плохого? — спросила Анжела. — У нас нет такого красивого Дома культуры, как у вашего завода; кроме того, нас не так много. Ну успокойся, Фреди, все будет хорошо. Родители Герды оставят нас одних, и вся квартира — в нашем распоряжении.

Вечер начался с того, что меня осмотрел десяток, если не больше, пар глаз. Зоологическая редкость!.. Все ребята были одеты по-будничному: штопаные брюки, спортивные и пестрые рубашки. Я же явился в хорошем темном костюме. На мне была накрахмаленная белая рубашка и черный галстук с позолоченной булавкой. Я стоял и оглядывал всех. Они же уставились на меня. Через полуоткрытую дверь из соседней комнаты лилась веселая музыка, записанная, видимо, на магнитофон. Наконец, поднялся один из парней. Это был тот самый верзила, который встречался с толстой Гердой. Внешне он мало изменился; только теперь носил всклокоченные бакенбарды, которые доходили ему почти до подбородка. Верзила, как хозяин дома, подошел к нам. Пожал руку Анжеле, причем несколько дольше, чем полагается, как мне показалось, а меня стукнул по плечу, словно мы были старыми друзьями.

И тут началось!

Был проигран километр магнитофонной ленты, причем настолько громко, что с трудом можно было услышать собственный голос. Все пели и кричали. Никто никого не слушал. Мы с Анжелой скрылись в соседней комнате и танцевали. «Танцевали» не то слово! Это было какое-то нервное подергивание. К десяти часам, когда появились первые пьяные, мне все надоело.

Я удрал в другую комнату. Но там на кушетке сидел верзила вместе с толстой Гердой. Они лениво потягивали шампанское. Герда во что бы то ни стало хотела выпить со мной на брудершафт. Но, на мое счастье, пришла Анжела и позвала меня танцевать. Я не понимал, как она могла еще танцевать. Но я все-таки пошел с ней, чтобы избавиться от брудершафта. А магнитофон гремел и гремел. Снова и снова — уже, наверное, в сотый раз — слышалась ковбойская эстрадная песенка. Хриплый голос орал о том, как шериф Рой прибыл в Техас и начал драться с гангстером, как между ними началась стрельба и как гангстер застрелил шерифа…

Вдруг из ванной послышались крики. Толстой Герде стало дурно. Она уселась на край ванны, наполовину наполненной водой (в ней охлаждались бутылки с вином), и неожиданно очутилась в воде.

— На помощь! На помощь!..

Верзила взял на себя роль спасителя. И хотя это было совсем не нужно, он потащил промокшую и визжащую Герду в спальню. Следом за ним ринулись подвыпившие ребята и девушки. Анжелу я успел вовремя схватить за локоть.

— Ах-ах!.. — воскликнула она, — как это забавно, Фреди! — У Анжелы, видимо, тоже кружилась голова.

— Нам пора идти, Анжела! — сказал я.

— Что ты! Уйти теперь, когда стало так весело?

У меня не было настроения долго объясняться.

— Не болтай, пойдем!

— Нет, — ответила она и выдернула руку.

— Я уйду без тебя! — пригрозил я.

— Как хочешь. Я остаюсь!..

Она сделала несколько неуверенных шагов по направлению к спальне, откуда доносился дикий хохот.

— Анжела! — позвал я.

Она даже не оглянулась.

Я ушел.

На следующий день было воскресенье. Я купил билеты на фильм «Баллада о солдате». Анжела мечтала посмотреть этот фильм. Но она не пришла! В течение пятнадцати минут я взволнованно ходил взад и вперед перед кинотеатром. Когда кончился журнал, я разорвал билеты и, расстроенный, пошел домой.

Всю неделю работа валилась у меня из рук. Я лишился аппетита. И все же я решил не ходить к Анжеле. Но моя победа была неполной, так как Анжела тоже избегала меня. Так прошла еще одна неделя…

Смог бы я выдержать дольше? Но мне и не понадобилось выдерживать это испытание, потому что в следующую пятницу, после смены, Анжела ждала меня у заводских ворот. Не обращая внимания на людей, она, рыдая, бросилась мне навстречу.

— Ну вот, все опять хорошо, — утешал я ее.

— Фреди! Я больше никогда не буду так делать.

— Я тоже виноват. Не будь я таким упрямым, ничего бы не случилось!..

Наступил февраль. Теперь мы проводили вечера в пригороде, в небольшом прокуренном кафе за стаканом глинтвейна. За окнами бушевала метель. В один из таких вечеров Анжела была особенно молчаливой. По дороге домой она продолжала молчать. После того как мы некоторое время постояли перед дверью ее дома, Анжела взяла мои руки в свои и едва слышно сказала:

— Они же совсем холодные, Фреди! Ты замерз?

— Немного, — ответил я.

— Поднимемся ко мне.

— А можно?

— Да.

— А твой отец, тетя?

— Мы же все-таки взрослые, Фреди.

— Все же…

— Папа и тетя на неделю уехали…

Я пошел за ней. Приходил к ней и в последующие вечера, а рано утром тихо спускался по лестнице, стараясь не шуметь. С этого времени Анжела стала для меня не просто другом. Теперь я всем сердцем полюбил эту девушку.

И вдруг через месяц меня призвали в армию.

3

Вот тогда-то и стали происходить странные вещи.

Как-то вечером, через несколько дней после объяснения с моим бригадиром Георгом, я отправился в центр города, чтобы зайти в магазин за Анжелой. В последнее время я часто так делал. Иногда я появлялся за полчаса до закрытия магазина: мне доставляло удовольствие смотреть на Анжелу во время работы. Она была необыкновенно проворна. Когда магазин был переполнен, Анжела могла одновременно обслужить трех, даже четырех покупателей. Поэтому не удивительно, что Анжела часто получала премии.

В тот вечер, когда я зашел за ней, между нами с самого начала возникло какое-то отчуждение, что мне бросилось в глаза, к сожалению, лишь тогда, когда уже было поздно.

Мы некоторое время молча шли по улице.

— У Герды дела плохи, Фреди, — начала вдруг Анжела.

— Да? Что же могло приключиться с толстушкой?

— Фреди! Ты не должен так говорить!

Молчание.

— Ну что же все-таки с ней, с твоей подругой Гердой? — Последние слова я умышленно растянул.

— У Герды будет ребенок.

— Что-о-о?..

— У нее будет ребенок.

— От верзилы?

Анжела кивнула.

— Ну и что здесь особенного? Через определенное время у всех появляются дети.

Анжела стала смотреть в сторону, сделав вид, что рассматривает витрину магазина.

— Он бросил ее… — пробормотала она.

В другое время такое известие наверняка привлекло бы мое внимание. Я бы даже предложил навестить Герду. Но в тот вечер мне предстояло сообщить Анжеле, что мы должны расстаться на долгое время. Поэтому я сказал:

— Ну и поделом ей! Надо быть осторожнее!

Анжела побледнела и оттолкнула меня.

— Фред!..

Конечно, мне не следовало говорить таких слов. Но я обычно начинал горячиться, когда что-либо расстраивало мои планы. Поэтому-то я и произнес роковые слова:

— Твоя подруга Герда, должно быть, вообразила, что выйдет замуж, если будет принимать у себя верзилу. Да?

Этими словами я испортил все. До самого угла, за которым находился дом Анжелы, мы не проронили ни слова. Около столба для объявлений молча постояли несколько секунд. Потом Анжела пошла не попрощавшись.

— Анжела! — закричал я в испуге.

— Что тебе нужно? — спросила она и остановилась.

— Анжела, если я сказал глупость…

— Ничего, Фреди, — холодно ответила она, не поворачивая головы.

— Я беру свои слова назад, Анжела!

— Не надо, Фреди, оставь…

— Что с тобой, Анжела?

— Ничего… В самом деле ничего. — Она собиралась уйти, но я удержал ее.

— Я должен сказать тебе что-то очень важное.

— Что ты мне можешь сказать?

— Ты непременно должна это знать.

— Должна?!

— Да. Непременно. Я буду солдатом!

— Тебя призвали?

— Да.

— Ну, тогда иди. — После этих слов Анжела медленно пошла к дому.

«Надо поскорей помириться с ней. До моего отъезда больше не должно быть никаких ссор», — решил я и заторопился в молодежный клуб. Там в субботу должен выступать эстрадный оркестр радиовещания. Мне с большим трудом удалось достать два билета. «Анжела будет рада», — подумал я.

Когда на следующий день я показал Анжеле билеты, ее глаза действительно загорелись, но лишь на мгновение.

— Меня все это больше не интересует. И на танцы я больше не пойду.

«Что за капризы? Только бы не сказать теперь что-нибудь лишнего», — заклинал я себя.

Мы пошли в кино. Шел очень веселый советский фильм: пароход в открытом море, на палубе клетки со львами и тиграми; матросы в страхе…

В середине сеанса, в том месте, где львы и тигры начинают выходить из своих клеток, Анжела толкнула меня.

— Что тебе?

— Я хочу выйти!

— Почему именно сейчас?

— Пропусти меня!

— Куда?

— Не твое дело!

Зрители впереди и позади нас стали волноваться. Какой-то мужчина ехидно сказал:

— Ну выпусти же, наконец, свою куклу. Ты что, не видишь, ей надо…

Анжела оттолкнула меня и стала пробираться к выходу. Я пошел за ней. На улице я сердито спросил:

— Какая муха тебя укусила?

— Если тебе со мной неинтересно, можешь идти своей дорогой.

— Что же все-таки случилось?

— Ах, Фреди, фильм такой наивный и вообще…

— Что значит «вообще»…

— Ты так громко смеялся, Фреди.

— Ну и что?

Анжела ничего не ответила.

— Ах, оставь меня, наконец, в покое! — сказала она, помолчав, и ушла.

Я забеспокоился. «Что с ней происходит? Откуда такой тон?» — спрашивал я себя. У меня даже появилась мысль: может быть, Анжела хочет от меня отделаться?..

Оставшиеся дни были окутаны печальной неопределенностью. Вдруг до меня дошло, что остается только одно воскресенье.

Не долго думая, в воскресенье после обеда я подъехал на мотоцикле к дому Анжелы и свистел до тех пор, пока она не выглянула. Я дал ей понять, что хочу с ней прокатиться. Анжела согласилась.

Вскоре город остался позади. Солнце уже садилось, и наши тени, обгоняя нас на асфальте, стали длиннее.

— Быстрее! — приказала Анжела.

Дорога впереди была свободна. Лишь на горизонте, где шоссе, сворачивая в лес, исчезало, полз красноватый автобус. Я дал газ. Стрелка тахометра заколебалась: пятьдесят, пятьдесят пять… Деревья проносились все быстрее.

— Быстрее!

Я продолжал ехать со скоростью шестьдесят километров в час.

— Ты что, не можешь ехать быстрее? — съязвила Анжела.

— Не хочу! — прорычал я в ответ.

Анжела судорожно обхватила меня. Я чувствовал ее гибкое тело, и у меня было такое ощущение, будто Анжела раздета. Сегодня все будет хорошо!..

За сто метров до соснового леса, на повороте шоссе, где проходил акведук, я свернул влево на песчаную дорогу и поехал вдоль берега. В том месте, где канал подходил к озеру Тон, остановил мотоцикл. Неподалеку находился небольшой, поросший травой косогор, надежно укрытый соснами и березами, — одно из наших любимых мест.

Я знал этот косогор с детства. Однажды я здесь чуть не погиб. Стояла суровая послевоенная зима. Мы с сестрой Анной приехали сюда, чтобы набрать сосновых шишек. Я украдкой отважился пробраться на тонкий лед озера, чуть ниже косогора, и, естественно, провалился в воду, но сумел вовремя ухватиться за кромку льда. На мой крик прибежала Анна. Пересилив страх, сестра бросилась к акведуку, откуда вскоре вернулась с водителем грузовика. Мужчина бросил мне цепь и вытянул меня. Спустя три года, в девятилетием возрасте, я рискнул на том же месте научиться плавать, хотя держался на воде не лучше, чем три года назад.

Здесь, на косогоре, куда мы с Анжелой приезжали купаться в летние вечера после работы, случалось и так, что мы оба заходили в воду совсем раздетыми. В первый раз это получилось совершенно случайно. Мы оба захотели искупаться, а купальных костюмов с собой не захватили. Поэтому Анжела пошла налево, а я направо за куст. В воде мы встретились.

Сейчас мы молчали. Озеро величаво поблескивало. Я бросал в воду камешки и делал вид, будто это занятие полностью захватило меня. Через некоторое время я почувствовал, что с Анжелой так далеко не уедешь и, не сводя глаз с кругов на воде, сказал:

— Завтра я уезжаю.

Анжела молчала.

Я искоса посмотрел на нее. Она сидела в стороне, слишком далеко, чтобы можно было достать до нее рукой. Выглядела уставшей, будто не выспалась.

— У тебя неприятности?

Анжела покачала головой.

— А все-таки? В магазине? С отцом? Или с тетей?

— Нет.

Я подошел к ней и обнял ее узкие плечи. Она не противилась. Я притянул ее к себе, но она раздраженно отстранилась.

— Да что с тобой творится? — спросил я с горечью.

Анжела продолжала смотреть на воду.

На плече у меня висел портативный радиоприемник. Я взял его с собой специально для Анжелы. Не зная, что делать, включил радио. Приторный голос певца воспевал белый морской пляж на Гавайских островах, где прелестные девушки-туземки целыми днями танцуют, поют и ждут молодых матросов, чтобы вскружить им головы.

Я коснулся плеча Анжелы и показал на озеро.

— Анжела, помнишь, как мы здесь купались? Жаль, что сейчас холодная вода. Но когда я в первый раз приеду в отпуск, она будет теплее. Тогда мы снова приедем сюда и поплаваем, как прежде. Да?

— Выключи радио, — приказала Анжела.

Я содрогнулся.

— Ну скажи же, наконец, что тебя волнует?

— Ах… ничего.

— Ты, может быть, хочешь отделаться от меня? Тогда скажи прямо!

— Какой ты глупый, Фреди… — Она сморщилась.

Пока еще не все было потеряно. Мне следовало сдерживаться и больше молчать. Но ни того, ни другого я не сделал. Неожиданно мне пришла в голову мысль, что сегодня наш последний вечер, который снова испортила Анжела. Поэтому я начал говорить всякий вздор. Критически осмотрев Анжелу, я сказал:

— Ты сегодня снова вырядилась и похожа на накрашенную обезьянку.

— Ты это только сейчас заметил?

— Недавно в кино тебе не понравился мой смех.

— Подумаешь!

Я продолжал донимать ее:

— Мне не нравятся твои накрашенные губы, ногти!

— Хожу, как мне нравится.

— Ага! — воскликнул я многозначительно.

— Что?..

— Я так и предполагал.

— Что именно?

— Ты хочешь от меня отделаться!

— Дурак!

— Ты определенно хочешь от меня отделаться! Вполне возможно, что ты уже нашла другого.

— Ты свихнулся!

— Спасибо…

— Точно, у тебя не все дома!

— Послушай!.. — В моем голосе чувствовалась угроза.

В этот момент Анжела решительно поднялась и сказала:

— Ну хватит! Сегодня ты невыносим!

— А ты?

— Ах… — Она махнула рукой. — Бог мой, до чего же ты глуп, Фреди!..

«Неужели мы оба сошли с ума? Завтра я уже буду далеко-далеко отсюда». Я посмотрел Анжеле вслед. Она с трудом шла по песку. Может быть, она еще обернется и все снова будет хорошо?

Но Анжела продолжала идти и не оглядывалась.

Я взял себя в руки, подошел к мотоциклу и поехал. Попытался ехать на первой скорости рядом с девушкой. Но все же я двигался быстрее. Я снова и снова останавливался, чтобы далеко не уехать. Так мы достигли шоссе.

Я посмотрел на туфельки Анжелы и шутя спросил:

— В этих лодочках ты хочешь добраться до города?

— Может быть, ты думаешь, что я попрошу тебя взять меня с собой?

— Не упрямься, Анжела, садись!

— Нет. К тебе я не сяду!

— Хорошенько подумай! — пригрозил я. — Если ты сейчас не решишься, уеду без тебя!

— Подумаешь! — ответила она. — Поезжай!

— Это вполне серьезно?

— Убирайся!

Я дал полный газ и быстро поехал. Метров через триста я затормозил и оглянулся. Анжела в своем цветастом платье плелась по дороге. «Когда она приблизится, наверняка попросит меня взять ее с собой!» — подумал я.

Вдруг Анжела остановилась и стала смотреть назад, в сторону акведука. Из-за поворота показалась машина. Небесно-голубой «Вартбург». Я испугался. Анжела, конечно, не…

Она подняла руку. «Вартбург» остановился. Перед Анжелой открылась дверца. Она села — и дверца закрылась. Когда «Вартбург» пролетел мимо меня, я увидел водителя — пожилого, седого мужчину. Анжела сидела рядом с ним. Она даже не посмотрела на меня. Я поехал домой…

4

В дверях я столкнулся с сестрой.

— Опять опаздываешь, — упрекнула она меня.

Я проскользнул в кухню и умылся. Потом прошел в комнату и, сев за наш старенький обеденный стол, стал ждать ужина. Мне, конечно, хотелось побыть одному, но я не имел права в последний вечер огорчать мать, которая меня очень любила.

Почему она так любила меня? Этого я не знал. Возможно, имело значение, что я был самым младшим в семье. Когда-то у меня был брат, которого я знал лишь по фотографии. Звали его Карлом. Он был на двенадцать лет старше меня. Его разорвало на куски гранатой на окраине нашего города. Выполняя преступный приказ нацистов, он вместе с другими подростками и несколькими пожилыми мужчинами, вооруженными четырьмя-пятью фаустпатронами, должен был сдерживать натиск наступающих советских солдат. Моя мать до сих пор не могла забыть трагической гибели старшего сына.

Может быть, мать любила меня за то, что я был очень похож на отца. Такой же высокий и худой, такие же задумчивые, темные глаза, такой же высокий лоб с чуть сросшимися бровями и такие же мягкие темно-русые волосы. Наверно, поэтому мать часто говорила мне:

— Сынок, ты такой же упрямый, как твой отец!

Но я плохо помнил отца. Он умер, когда мне было восемь лет. Токарь Вильгельм Беренмейер работал на том самом заводе, где теперь работаю я, до того дня, когда рак желудка приковал его к постели. Отца дважды оперировали, и он прожил еще три года. После смерти отца в нашей квартире стало тихо.

…Из спальни вышла мать с небольшим, покрытым пылью чемоданом. Увидев меня, она покачала головой и сказала:

— Очень мило, мой мальчик, что ты дома. — Она медленно подошла к темной потертой софе, где были разложены мои вещи.

Мама была маленькая, худощавая, уже седая женщина. Хотя не было никакой необходимости (мы с Анной неплохо зарабатывали), мама продолжала работать в доме для престарелых, где убирала комнаты, а иногда дежурила в ночную смену.

Что происходило в душе матери в тот вечер? Грустила ли она? Или вспоминала о погибшем сыне? Во всяком случае, я был рад, что внешне она была спокойной. Упаковав чемодан, мама поглядела на меня поверх очков и сказала:

— Я тебе специально положила еще две пары носков, мой мальчик. Наверное, ты не раз промочишь ноги. И если ты когда-нибудь простудишься, не забудь попарить ноги.

Вошла Анна. Подавая ужин, она пожурила меня:

— По крайней мере сегодня ты мог бы прийти к ужину вовремя!

Я склонился над тарелкой супа. К подобного рода придиркам я привык. С тех пор как умер отец, сестра чувствовала себя главой семьи. Днем она работала продавщицей в рыбном кооперативном магазине напротив нашего дома, а в свободное время занималась домашним хозяйством.

Снова вошла Анна. В руках у нее была тарелка с бутербродами. Когда она наклонилась, чтобы налить мне кофе, я украдкой посмотрел на нее. На ее широком, полном лице с большими широко посаженными глазами лежала печать жесткости. «И почему она всегда такая ворчливая и неприветливая?» — думал я. Даже когда Анна улыбалась, мне все равно не хотелось попадаться ей на глаза.

Стоя в дверях кухни, она сказала:

— Фред, ты никогда не отличался аккуратностью.

Я стиснул зубы и промолчал.

«Только не волноваться, — успокаивал я себя. — Неприятностей сегодня было достаточно».

— Ты уже со всеми попрощался? — спросила мать.

— Да, мама, — тихо ответил я.

— Мы ждали тебя к ужину, мой мальчик, но ты не пришел. Вот мы и поужинали без тебя.

— Я не мог прийти раньше, мама.

— Когда есть невеста, для матери времени не остается! — крикнула из кухни слышавшая наш разговор Анна.

Какое-то время было тихо. Только на кухне Анна гремела посудой. Мать склонилась над вязаньем. Я пил кофе.

Проходя мимо меня, Анна неожиданно заметила:

— Не чмокай так, Фред!

— Могу я пить, как мне хочется?

— Ты должен прислушиваться к моим замечаниям.

— Оставь меня в покое хотя бы сегодня!

Мать с упреком посмотрела на нас.

— Дети, ну что вы опять ссоритесь!

— Мне надоели придирки Анны! В конце концов, я уже взрослый!

— Ты еще ребенок, — ответила Анна.

Этого только не хватало. Ребенок! Я каждый день ремонтирую кузнечные прессы мощностью до трех тысяч тонн, работаю наравне со взрослыми, зарабатываю, как взрослый, скоро буду солдатом, а здесь, дома, ко мне относятся как к ребенку. Это уж слишком!

Я стал думать, как лучше отомстить сестре. И вдруг меня осенило.

Когда Анна еще раз прошла мимо меня, чтобы убрать со стола оставшуюся посуду, я стал принюхиваться.

— Боже, какой у нас сегодня запах!

Анна вздрогнула:

— Запах?

— Да. В комнате чем-то пахнет. — Я старался сохранить каменное выражение лица.

— Да чем здесь может пахнуть?

— Чем?.. Постой-ка, пахнет рыбой…

Анна побледнела.

— Какой рыбой? — пролепетала она.

— Ну да, рыбой. Селедкой и так далее… — Анна стала еще бледнее. — Ты, наверное, опять притащила домой весь рыбный кооператив?

Сестра растерялась и сразу не нашлась что ответить. Полный злорадства, я видел, что поразил ее в самое сердце, ибо чистоплотность Анны вошла в поговорку. Я до сих пор с ужасом вспоминаю те годы, когда она каждый вечер драила меня в тазу мылом послевоенных лет, содержащим много песку, или жидким мылом, которое отец приносил с завода.

Вдруг Анна напустилась на меня:

— Так вот твоя благодарность за все то, что я для тебя сделала! Я слишком хорошо к тебе относилась! Кто столько лет содержал твои вещи в порядке? Я! Кто каждый день готовит тебе обед и ухаживает за тобой, как за князем? Я! Кто убирает за тобой? Я! Только я! И, несмотря на все, ты так со мной разговариваешь! Я не жду от тебя благодарности, но неужели я не заслужила чуть больше любви и внимания?! — После этих слов она бросилась на кухню и захлопнула за собой дверь. Я услышал ее рыдания.

Наступило тягостное молчание. Я почувствовал, что зашел слишком далеко.

— Как ты можешь быть таким дерзким со своей сестрой, мой мальчик? — тихо проговорила мама.

— Пусть она не пристает ко мне! — не сдавался я.

— И все же тебе не следовало бы так разговаривать. Она всегда нежна с тобой. Ты же весь в отца. Он порой тоже был груб.

Мне до сих пор неприятно вспоминать, что я тогда ответил матери.

— Это невыносимо! Как мне все осточертело: наставления, упреки! Как я рад, что завтра все кончится, что я уеду отсюда далеко, далеко! Какое счастье, что я уезжаю в армию! — И, хлопнув дверью, я вышел.

Было темно. Газовые фонари распространяли слабый желтоватый свет.

Я остановился в конце переулка возле столба с объявлениями, где обычно прощался с Анжелой. Отсюда до ее дома было всего несколько шагов. Не пойти ли к ней?..

Я сделал несколько шагов по направлению к ее дому. Царила тишина. Только из открытого окна на втором этаже неслись звуки музыки. А с главной улицы время от времени доносилось шуршание проезжающих машин.

Неожиданно я оказался перед знакомой дверью. Перешел на противоположную сторону, где было темнее, и посмотрел наверх. На третьем этаже, где жила Анжела, горел свет. На душе у меня было тяжело.

И почему все так получилось? Правда, мы и раньше часто ссорились, но в основном все же ладили. И сегодня, на озере, мы должны были помириться, но не помирились. Почему? Может быть, Анжела хотела, чтобы наши пути разошлись?..

Не виноват ли здесь ее отец? Или тетя? Отец Анжелы архивариус, а я простой слесарь. А что, если отец сказал Анжеле: «Послушай, дитя мое, ты же из приличной семьи. Надеюсь, ты не свяжешься с пролетарием…»

Мне хотелось подняться на третий этаж, ворваться в ярко освещенную комнату, предстать перед господином архивариусом, ударить кулаком по его пыльному письменному столу и громко сказать: «Добрый вечер, господин Петерман. Я Альфред Беренмейер, друг вашей дочери! Я люблю вашу девочку и хочу на ней жениться. Если вы станете возражать — сделаете нас несчастными. А этого вы наверняка не хотите, господин Петерман! Ведь вы же культурный человек. К тому же на карту поставлено счастье вашей единственной дочери. Вы ведь тоже когда-то были молодым, господин Петерман!..»

Может быть, моя любовь к Анжеле не была достаточно глубокой? Может быть, мне не хватило смелости? Во всяком случае, я не пошел наверх к господину Петерману.

Вместо этого я сунул два пальца в рот и подал условный Сигнал — два коротких и два длинных свистка.

Тюлевая занавеска не шелохнулась.

Я свистнул еще раз. Потом через короткие промежутки времени еще и еще. Ничего.

Почему Анжела не подошла к окну?

При очередном свисте на первом этаже с силой распахнулось окно. Я различил силуэт лысого старика, который, отодвинув занавеску, высунулся из окна и заорал во всю глотку:

— Ты, хулиган проклятый! Убирайся подобру-поздорову, а то позову полицейского! Что только позволяют себе нынче мальчишки! Вас, стиляг, пора заставить работать!

Я поплелся домой. Что знают такие люди о юношеской любви, о наших надеждах и переживаниях?..

5

Через семь часов я уже шел к вокзалу. Меня провожала Анна.

Утро было сумеречное и прохладное. На улицах — ни души. Неподалеку от вокзала нам стали встречаться рабочие, идущие на утреннюю смену, разносчицы газет, железнодорожники. На вокзале в одиночку и группами стояли юноши моего возраста. Многих провожали родители или девушки. Нетрудно было догадаться, что все юноши ехали туда же, куда и я.

На миг во мне вспыхнула надежда: а вдруг среди провожающих будет и Анжела? Но ее не было. Может быть, она еще придет?..

Мы с Анной уже несколько минут молча стояли на перроне. Вдруг я почувствовал, как кто-то ударил меня по плечу, и услышал знакомый мужской голос:

— Вот и наш вояка!

Это пришел Георг, мой бригадир, и не один. Рядом с ним, приветливо улыбаясь, стоял Удо, мой бывший ученик.

— Я рад, что вы вспомнили обо мне, — сказал я. — Здравствуй, Георг. Здравствуй, Удо. Познакомьтесь. Моя сестра Анна.

Сестра смутилась. Смутился и Удо. И пока мы с Георгом обсуждали будничные дела, они держались несколько в стороне.

— Не забудь, что в третьем цехе на втором прессе сломался болт цоколя. Поэтому машина немного вибрирует, — напомнил я Георгу.

— Исправим, не волнуйся, — успокоил меня Георг.

— Когда начнете капитальный ремонт?

— В следующий понедельник.

— Справитесь?

— Ну и скажешь же ты! — воскликнул Георг и повернулся к Удо. — Нет, ты слышал, о чем спросил меня этот юнец? Он вообразил, что без него здесь все остановится. Как ты думаешь, Удо, справимся мы с ремонтом без Фреда?

— Разумеется.

Георг посмотрел мне в глаза.

— Слыхал? Итак, о нас не беспокойся. Завод без тебя не развалится. Удо заменит тебя. А ты в свою очередь постарайся стать хорошим солдатом.

— Буду стараться, — заверил я.

Я время от времени поглядывал на большие вокзальные часы. До отправления поезда оставалось десять минут. Десять минут надежды! Может, Анжела еще придет?..

Георг продолжил наш разговор.

— Итак, ты хочешь стать настоящим солдатом. Мой тебе совет: не разочаровывай нас. Нам хочется, чтобы твой командир отзывался о тебе только хорошо. Но смотри, если на тебя будет хоть одна-единственная жалоба! Ну и влетит же тебе от нас!

— Жалоб не будет.

— Будем надеяться.

К перрону медленно подошел поезд. Я занял свободное купе, открыл окно и покосился на часы. Если Анжела все-таки придет, то только в ближайшие три минуты. Потом будет поздно. По платформе уже шагал дежурный в красной фуражке.

Неприятны подобные минуты расставания на вокзале. Так много важного еще надо сказать!.. Анна, казалось, вот-вот заплачет. И действительно, по ее полным щекам уже покатились первые крупные слезы, точно такие же, как много лет назад, когда в такое же утро она провожала меня в Галле на слет пионеров.

«Анна, милая сестренка, если бы ты сейчас могла помочь мне! Но ты, к сожалению, даже не догадываешься о моем горе», — думал я.

Дежурный в красной фуражке подал сигнал к отправлению. Паровоз свистнул.

— Привет товарищам! — крикнул я из окна купе.

— Передам, Фред, передам! — ответил Георг.

— А тебе, Удо, желаю успешно выдержать экзамен.

— Сдам!

Анна разрыдалась:

— Будь здоров, Фред!

— Не беспокойся за меня, сестренка! Целуй маму!

Поезд тронулся.

Итак, Анжела не пришла…

Георг, Удо и Анна медленно шли за поездом. Вдруг Георг схватился за голову, словно что-то забыл, и крикнул:

— Послушай, Фред!.. — Он, прихрамывая, подбежал к окну моего купе и протянул мне небольшой сверток. — Вот, возьми на память!

Через несколько минут поезд был уже за городом. Только теперь я вспомнил о свертке. Развернул его и увидел коробочку. В ней были плоские мужские часы и браслет. На крышке часов было выгравировано: «Нашему коллеге. От товарищей по ремонтной бригаде».

Держа часы в руках, я подумал: «Ты, Фред, должен забыть Анжелу. Только тогда ты сможешь по-настоящему служить и строить свое будущее. Этого от тебя ждут твои товарищи по работе, твои друзья, да и ты сам».

6

Из комнаты рядового состава была видна половина территории военного городка: большой прямоугольный плац, поросший после частых весенних ливней сочной травой; приземистые одноэтажные и только что оштукатуренные казармы с плоскими просмоленными крышами; чистые асфальтированные дорожки, самая широкая из которых вела к воротам, где помещался контрольно-пропускной пункт и откуда начиналась высокая, высотой в рост человека, и тянущаяся на несколько километров каменная ограда, которая окаймляла всю территорию военного городка. Так выглядели «Три ели» — место расположения нашего артиллерийского полка.

«Три ели». Странное название.

Когда-то здесь было лесничество. Как раз на том самом месте, где позднее поднялась пожарная вышка городка. Лесничество называлось «Три ели» из-за трех стройных деревьев, стоявших перед домом. На рубеже столетия лесничество сгорело. Красивые высокие деревья состарились и попали под топор. Но жители поселка Рагун и окрестных деревень по-прежнему называли это теперь уже не таинственное место прежним именем.

В пятидесятых годах сюда прибыл строительный отряд. Строители проложили в лесу просеки, провели электричество, водопровод и построили несколько казарм для будущего военного городка. Позднее появились жилые дома, нехитрые деревянные домики для членов семей офицеров и унтер-офицеров. Около трех лет назад выстроили Дом культуры, кафе, школу и детский сад. Так возник новый населенный пункт, еще не обозначенный ни на одной географической карте.

Историю возникновения городка и прилегающего к нему поселка «Три ели» я узнал от командира нашего учебного отделения унтер-офицера Виденхёфта — сильного белокурого парня. Он был сыном рыбака с побережья Балтийского моря. В прошлом сам рыбак, Виденхёфт жил в этих краях уже пятый год и считался старожилом.

Кругом был лес: лиственный, смешанный, а больше всего хвойный. Лес начинался сразу за оградой городка. За лесом, в нескольких километрах, была пустошь, песчаная или поросшая вереском. В двух часах ходьбы к северу от «Трех елей» начиналось болото, которое тянулось до самой границы. А в непроходимых лесах вас подстерегали коварные черные озера.

Прошло три недели, с тех пор как мы высыпали из вагонов на маленькую станцию поселка Рагун. На грязной привокзальной площади нас построили в колонну. Когда мы во главе с военным оркестром проходили мимо ветхих домишек поселка, нам было весело. Но уже тогда эта веселость показалась мне какой-то подозрительной. Мы в тот момент были похожи на маленьких детей, которые не хотят показывать, что им страшно. Офицеры и унтер-офицеры, которые сопровождали нас, снисходительно улыбались. Они даже предоставили нам известную свободу действий, понимая, что для нас здесь все ново. На узкой, ухабистой проселочной дороге, прямиком ведущей через сосновый лес к «Трем елям», мы притихли: долгая ходьба в строю утомила нас. Прошли КПП городка и окончательно умолкли, когда за нами закрылись обитые железом ворота.

Да, здесь была совсем другая жизнь! Дорогая сестренка Анна, лучше бы ты обо мне так не заботилась! Как мне было тяжело первые дни! Утренняя зарядка, частые построения и маршировки, постоянные поверки, распределение на различные работы, не говоря уже о самих военных занятиях!

И все же я постепенно привыкал к новой жизни. Учился жить по распорядку, застилать кровать (что для меня было, пожалуй, самым трудным), ходить строевым шагом, отдавать честь.

Изучал воинские уставы. Узнал, какие знаки различия у ротного фельдфебеля и генерала, как вести себя в увольнении и на посту, как оберегаться от обмораживаний и потертостей при продолжительных маршах. Вскоре я с завязанными глазами мог разобрать и собрать автомат Калашникова, а также начистить ведро картошки меньше чем за пятьдесят пять минут. Раньше я за год так не менялся, как за эти несколько недель.

Я стал настоящим солдатом и ничем не отличался от других, только…

Остальные веселились и шутили. В свободное время читали, занимались спортом, пели в полковом хоре или играли в любительском эстрадном оркестре. Я же держался как-то в стороне от всех.

Почему? Почему только у меня было подавленное настроение? Мог ли я сказать, что мне здесь плохо?.. Занятия были тяжелые, но интересные.

Еда? Конечно, Анна готовила вкуснее. Но она варила только на трех человек. А здесь кормили более тысячи. И все же при всей своей простоте пища была разнообразной и питательной.

Не могу пожаловаться и на то, как нас разместили. У меня была своя кровать, тумбочка. Белье регулярно меняли. Сначала, правда, мешали спать несколько человек, которые сильно храпели, но и к этому я со временем привык. С начальниками мне повезло. Культурное обслуживание было на высоте. Раньше я никогда так часто не бывал в кино — два, даже три раза в неделю, и все бесплатно. Кроме того, в нашем распоряжении был полковой клуб с его читальными залами, бильярдной и комнатой для игры в шахматы. А в комнате культпросветработы нашей батареи каждый вечер работал телевизор. Нет, жаловаться мне было не на что.

Что же в таком случае угнетало меня? Тоска по дому, тоска по Анжеле!

Я старался скрывать свою печаль от товарищей по комнате, от командиров, что мне удавалось, так как пока еще мы мало знали друг друга. Лишь однажды, в субботу, когда мы занимались уборкой комнат, один из моих товарищей попытался поговорить со мной по душам.

Я стоял на подоконнике и протирал оконные стекла. Вдруг кто-то окликнул меня:

— Эй, Фред, ты скоро кончишь?

Это был Петер Хоф, такой же солдат, как и я. И он и я были в учебном отделении унтер-офицера Виденхёфта. По профессии он был чертежником. Я случайно узнал это уже на второй день нашего пребывания здесь, когда он получал от старшины батареи задание написать крупным шрифтом для всех товарищей именные бирки. Потом эти бирки прикреплялись к кроватям, тумбочкам и к пирамидам для оружия.

Я поглядел вниз и сказал:

— Скоро, Петер.

— Ты не мог бы закончить побыстрее?

— Зачем?

— Пока ты не закончишь, я не смогу натирать пол!

Таким Петер Хоф был с самого начала: все старался сделать побыстрее. И, несмотря на это, любую работу он выполнял аккуратно. Даже там, где мне казалось, что все сделано, он всегда что-нибудь поправлял, будь то оборудование позиции, маскировка дота или рыхление граблями земли в спортивном городке батареи. Петер Хоф обладал и организаторскими способностями. Он проявил их уже в первую неделю нашего пребывания здесь: добился создания в учебной батарее бюро Союза свободной немецкой молодежи (ССНМ), секретарем которого избрали его самого.

— Влезай сюда и помоги мне, тогда я скорее кончу и потом помогу тебе.

— Подвинься, — попросил он и встал рядом со мной.

Внешне Петер был очень симпатичным. Тонкие черты лица, чуть выдающийся вперед подбородок, что говорило о силе воли и выдержке. Он настолько энергично тер газетой стекло, что от усердия его гладкие каштановые волосы растрепались. Неожиданно Петер спросил:

— Фред, почему ты всегда держишься в стороне?

— Такой уж у меня характер… — уклончиво ответил я.

— А-а-а.

— Что «а-а»? — спросил я.

— А я думал, что тебя гложет какая-то забота.

— Нет. Дома у меня все в порядке.

— А почему у тебя все время такой удрученный вид?

— С чего ты взял?

— В столовой ты всегда отсутствующим взглядом смотришь в тарелку, а в свободное время лежишь на кровати, уставившись в потолок. Я еще ни разу не слышал, чтобы ты смеялся.

— Я всегда такой, Петер. Такая уж у меня натура.

— Ну в таком случае ничего не поделаешь. А я решил, что у тебя горе.

Позже я понял, что дальше так продолжаться не может. Даже несмотря на горе, нельзя стоять в стороне от людей. И взял себя в руки.

7

После этого разговора мы с Петером Хофом сблизились. Позднее дружба с ним во многом помогла мне.

Согласно учебному плану инженерной подготовки мы отрабатывали тему «Отрывка одиночной стрелковой ячейки». Сразу же после завтрака наше отделение двинулось по намеченному маршруту. Стоял теплый день — первый после многих холодных, дождливых недель.

Мы остановились на небольшом, поросшем лесом холме.

— Вам дается пятьдесят минут для отрывки одиночной стрелковой ячейки, — сказал командир отделения унтер-офицер Виденхёфт.

Мы уже знали, что это время намного выше нормативного, но мы также знали, что унтер-офицер дал нам больше времени только потому, что мы еще неопытны. Все мы понимали, что в дальнейшем командир отделения постепенно будет уменьшать время до тех пор, пока мы не будем укладываться в норму, не снижая качества работы.

Расставив нас по склону, унтер-офицер приказал приступить к работе и включил секундомер.

Лежа на животе, я аккуратно срезал дерн и осторожно откладывал его в сторону. Потом начал углублять ячейку. Сначала шел белый песок, потом желтоватый; кое-где он был пронизан буроватыми жилками. После тридцатисантиметрового слоя глины я натолкнулся на гравий. Потом снова пошел желтоватый песок. Когда я нагибался, меня не было видно. В ячейке было прохладно, и я с удовольствием подольше побыл бы в этом положении, но времени не было. Я продолжал углубляться, вынимая и укладывая землю на бруствер.

— Осталось тридцать минут! — объявил унтер-офицер Виденхёфт. Он был от меня в третьей или четвертой ячейке. Несмотря на то что командир отделения тоже отрывал стрелковую ячейку, он успевал следить за нами.

— Рядовой Шлавинский! Не поднимайтесь так высоко!

На секунду я приподнялся и осмотрелся. Унтер-офицер Виденхёфт, закончив отрывку и маскировку своей ячейки, залез в нее, держа автомат в положении наготове. «Черт возьми, — подумал я, — а ведь он уложился вовремя! Прошло только двадцать пять минут, а он уже в боевой готовности!» Маленький Дач, в пяти метрах левее меня, тоже обогнал: он уже посыпал светлую землю темным песком и покрывал бруствер срезанным дерном.

Через десять минут я встал в своей ячейке, взял автомат наизготовку и перевел дух.

— Осталось двенадцать минут! — крикнул унтер-офицер Виденхёфт.

А где же Петер Хоф? Я стал смотреть по сторонам. Петер был шагах в пятнадцати от меня. Как он отстал!

Пока командир отделения смотрел в другую сторону, я вылез из своей ячейки и пополз к Петеру.

— Ползи в мою ячейку, она закончена, — приказал я.

— Нет, — с раздражением ответил Петер.

Я решил, что ослышался, и поэтому сказал:

— Петер, я ведь хочу тебе помочь! Ну, быстрее! Я быстро закончу твою ячейку, и все будет в порядке.

— Нет.

— Болван! — прошипел я. — Почему ты не хочешь воспользоваться помощью товарища?

Петер молчал.

В этот момент позади меня раздался повелительный голос командира отделения:

— Рядовой Беренмейер! Сейчас же отправляйтесь в свою ячейку!

После обеда, когда мы отдыхали, я потребовал у Петера объяснений.

— Почему ты не послушал меня? — спросил я.

— А кто поможет мне в бою? — спросил в свою очередь Петер.

Я молчал, так как не знал что ответить.

— Послушай, Фред, для чего мне была нужна твоя помощь? Разве благодаря ей я научился бы укладываться вовремя? Никоим образом! Значит, я должен рассчитывать только на себя. Мне ничего другого не остается, как тренироваться и еще раз тренироваться. Понятно?

В дальнейшем я понял, что Петер слов на ветер не бросает.

Через несколько дней я пригласил Петера пойти в полковой буфет выпить по кружке пива, но он отказался:

— У меня дела.

— Какие же, если не секрет?

— Пока секрет.

В буфете я спросил маленького Дача и толстого Шлавинского, не знают ли они, чем занят Петер Хоф.

— Петер? — переспросил Шлавинский. — Я его только что видел. Товарищ секретарь Союза свободной немецкой молодежи тренируется.

— Как тренируется?

— На штурмовой полосе.

Тут я понял все. При преодолении штурмовой полосы Петер Хоф всегда отставал, потому что не мог преодолеть штурмовой лестницы с первого, а иногда и с четвертого раза.

Только теперь я понял, куда он уходит каждый вечер и через полчаса возвращается весь мокрый от пота.

Через неделю, когда мы собирались ложиться спать, Петер подошел к моей кровати и сказал:

— Отныне вам больше не удастся обогнать меня на штурмовой полосе.

Да, таким был Петер Хоф. И сегодня я могу признаться, что во многом брал с него пример.

На штурмовой полосе впервые привлек мое внимание Дач. Ему было восемнадцать лет, но выглядел он совсем школьником: худой, небольшого роста, большая угловатая голова, широко раскрытые глаза. Гладкий подбородок говорил о том, что к нему еще не прикасалась бритва. Голос его звучал по-мальчишески звонко. Дач был приветлив и всегда всем помогал.

Однако, несмотря на маленький рост, Дач был очень вынослив и ловок. Его время преодоления штурмовой полосы было чуть хуже, чем у унтер-офицера Виденхёфта, казавшегося нам недосягаемым по всем военным дисциплинам.

Занятия подходили к концу. Мы сидели на краю штурмовой полосы. Сняли стальные каски и расстегнули поясные ремни. Вдруг унтер-офицер спросил:

— Товарищ Дач, как получается, что вы всегда отстаете от меня ровно на пять секунд?

Дач чертил палочкой на песке. От смущения его большие уши порозовели.

— Каждый раз, — продолжал командир отделения, — я думаю: ну, сегодня Дач обгонит меня. Неужели вы не можете поднажать?

— Можно было бы… — пробормотал Малыш.

— В чем же дело?

— Я не хочу.

— Вы хотите сказать, что умышленно отстаете?

— Да.

— Объясните!

— Это обязательно?

— Да.

Мы все обратились в слух.

Дач покачал кудрявой головой и почти нараспев сказал:

— Только из-за авторитета.

— Какого авторитета? — спросил унтер-офицер Виденхёфт.

— Вашего, товарищ унтер-офицер.

— Моего?!

— Так точно, вашего авторитета.

— Но почему же?

— Да я, товарищ унтер-офицер, решил, что командиру будет неприятно, если подчиненный окажется лучше его самого. К тому же я подумал, что наш командир будет рад, если останется лучшим в преодолении штурмовой полосы…

Мы рассмеялись, а толстый Шлавинский сказал:

— Малыш, тебе придется сначала доказать, что ты лучший!

Виденхёфт тотчас же встал, пошел к штурмовой полосе и приказал:

— Рядовой Дач, за мной!

— Бедный Малыш! — Шлавинский засмеялся. — Тебя поймали на слове!

Через минуту унтер-офицер и маленький Дач, как две борзые, выскочили из окопа и устремились к первому препятствию — проволочному заграждению. Виденхёфт оказался там первым, но за тридцатиметровым заграждением первым поднялся маленький Дач! Как ласка, понесся он дальше.

На бревно они влезли одновременно, а перед штурмовой лестницей унтер-офицер снова был впереди.

— Наш командир бегает лучше, — заметил Петер Хоф.

— Зато Малыш лучше преодолевает препятствия, — возразил я и оказался нрав: Дач перепрыгивал через окопы, заборы, стенки, как маленькая пантера. Перед стеной дома он опередил Виденхёфта почти на пять метров. Потом мы обоих потеряли из виду.

— Дело ясное, — сказал Петер Хоф, — победителем будет Дач.

— Да, — добавил я, — он лишил нашего командира пьедестала почета.

Время, зафиксированное двумя секундомерами, говорило само за себя: Малыш на две секунды опередил унтер-офицера.

— Дружище, — обратился немного погодя Виденхёфт к Дачу и, обессиленный, бросился на траву. — Ну скажите, как вам это удалось?

— Сам не знаю, товарищ унтер-офицер. Я срываюсь как с цепи и успеваю опомниться лишь у цели.

Унтер-офицер вытер лоб носовым платком и причесал волосы.

— Вы, наверно, всю свою жизнь лазали и бегали, — сказал он.

Все засмеялись.

— Товарищ Дач, кто вы по профессии?

— Я ухаживал за животными, товарищ унтер-офицер.

— А если точнее?

— Работал в зоопарке с пони и ослами. Чистил, кормил и тому подобное…

— А в свободное время, наверное, занимались допризывной подготовкой?

— Нет. Я никогда ничем подобным не занимался.

— Тогда вы для меня загадка.

На другой день все прояснилось. Во время перерыва между занятиями Виденхёфт потребовал от Дача:

— Расскажите-ка товарищам, где вы работали до того, как стали ухаживать за животными.

Наступило молчание. Все с нетерпением ждали ответа.

— Раньше? Раньше я был в цирке! — И пока мы, разинув рты от удивления и восхищения, рассматривали его, Дач произнес:

— Ну что вы уставились на меня?

Итак, мы узнали, что наш Дач, этот милый и скромный юноша, оставшись сиротой, воспитывался в бродячем цирке, где был и конюхом, и клоуном, и канатным плясуном, и наездником на слоне, и акробатом, пока предприятие не лопнуло и он не нашел постоянной работы в зоопарке.

— Ну тогда не удивительно, что Малыш умеет лазать, как обезьяна, — прокомментировал Шлавинский.

Теперь несколько слов о Шлавинском.

Шлавинский, в сущности, не был толстым. Просто он был очень неуклюж. И в этом нет ничего удивительного: до призыва в армию Шлавинский работал на почте, где целыми днями сидел за окошком. Он был медлительным и спокойным человеком. При малейшем физическом напряжении потел. Любил поспать. На первый взгляд он производил впечатление неинтересного и безобидного увальня, что, однако, не соответствовало действительности. Шлавинский был образованным парнем. Он умел подмечать и с сарказмом выставлять напоказ недостатки товарищей, за что его многие недолюбливали.

Моя ошибка состояла в том, что я, судя только по внешнему виду, недооценил в нем этого качества. И поэтому мне было не до шуток, когда объектом его насмешек в нашей комнате стал я.

Шлавинский задевал меня лишь по мелочам, но и этого было достаточно, чтобы я выходил из себя.

Например, если в строю я шел не в ногу, что случалось редко, Шлавинский не упускал возможности заметить:

— Вся батарея идет не в ногу. Только Беренмейер идет в ногу.

На занятиях по топографии, когда мы с помощью стереотрубы измеряли углы на местности, я однажды ошибся на целых сто делений. Шлавинский тут же с серьезным выражением лица заметил:

— Да, Беренмейер, ничего не поделаешь, если здесь пусто. — При этом он постучал себя по голове.

Но больше всего Шлавинский потешался над моей фамилией. Он с особым удовольствием искажал ее, так как в первое время я имел глупость рассердиться на его шутку, после чего он со злорадством называл меня Мейербером или даже Мейерберхеном.

Все это, естественно, обостряло наши отношения.

Я, в свою очередь, торжествовал, когда Шлавинскому в чем-либо не везло, как, например, на двадцатикилометровом марше. Около четырех часов утра мы выступили с полной выкладкой: автомат, каска, противогаз и набитый до отказа вещевой мешок. Пройдя десять километров, сделали привал. Я очень удивился, когда увидел, как Шлавинский, хромая, отошел в сторону, чтобы его не увидел командир взвода, снял сапоги и стал рассматривать стертые ноги. «Это тебе так не обойдется, толстяк», — со злорадством подумал я. И действительно, уже на двенадцатом километре Шлавинский с перекошенным от боли лицом вышел из колонны и забрался в грузовик, предназначенный для таких, как он, пострадавших. После происшествия на марше Шлавинский на два дня оставил меня в покое.

Я никогда не забуду состязания с ним на стрельбище в один из последних дней прохождения курса одиночного солдата. Был момент, когда мы впервые должны были стрелять из автоматов.

Стрельбище, куда мы пришли в тот день до восхода солнца, располагалось сразу за нашим городком, в том месте, где начинался кустарник. Мы остановились на огневом рубеже; далеко впереди, едва различимые невооруженным глазом, стояли зеленоватые грудные мишени.

Должен признаться, что перед стрельбой я волновался, хотя и считал, что теорией стрельбы овладел неплохо. У меня была твердая рука и верный глаз; и то и другое я испытал на ярмарке, когда из пневматического ружья стрелял для Анжелы по бумажным цветам и мишкам. Но разве можно сравнить пневматическое ружье с автоматом Калашникова!

…Стрельбой руководил капитан Кернер, командир нашей батареи — высокий, стройный пожилой мужчина. Он был строг, но мы его любили. Именно за строгость. Кернер умел коротко, но в то же время ясно и понятно выражать свои мысли.

Когда мы находились на исходном рубеже, капитан Кернер взял у одного солдата автомат и, обращаясь к личному составу батареи, сказал:

— Солдат должен верить в свое оружие. Мне хочется доказать вам, что вы вполне можете доверять своему оружию!

После этих слов он отделил магазин, не глядя, ловко и уверенно снарядил и присоединил его, затем подошел к огневому рубежу, и, прежде чем мы успели опомниться, вскинул автомат, и дал три короткие, гулко прозвучавшие очереди. Почти в то же мгновение мы увидели, как впереди упали три зеленоватые мишени.

— Черт возьми! — воскликнул кто-то позади меня.

Возвращая оружие солдату, капитан Кернер сказал:

— Итак, товарищи, вера в оружие и вера в самих себя!

Он пожелал нам успеха в стрельбе и пообещал лучшему стрелку добавить к очередному отпуску один день.

Однако попасть в мишени было не так-то просто. Лишь немногие из нас поразили все три мишени. Поскольку мы стреляли тремя очередями по три патрона, то принималось во внимание и общее число попаданий, в силу чего многие претенденты на первое место сразу же отсеялись.

Подошла моя очередь.

У меня сильно билось сердце, когда я лежал на огневом рубеже. Была подана команда: «Огонь!» Мне хотелось быстро прицелиться и, затаив дыхание, нажать на спусковой крючок.

— Не торопитесь, товарищ Беренмейер, — услышал я голос капитана Кернера.

Я вдохнул, слегка выдохнул и затаил дыхание. Прицелившись в первую мишень, медленно нажал на спуск. Послышался резкий звук. У меня даже зазвенело в ушах. Впереди упала первая мишень.

— Хорошо, — заметил капитан Кернер.

Похвала командира подбодрила меня.

Покинув огневой рубеж, я, гордо выпятив грудь, доложил:

— Рядовой Беренмейер поразил три мишени; восемь попаданий из девяти возможных!

Пока это был лучший результат, и, ликуя, я думал: «Кто же меня опередит?»

Но меня никто не опередил. Толстый Шлавинский, уйдя одним из последних с огневого рубежа, доложил унтер-офицеру Виденхёфту:

— Рядовой Шлавинский поразил три мишени, восемь попаданий из девяти!

И у Шлавинского и у меня было одинаковое количество попаданий.

— Ну, Мейербер, — сразу начал подсмеиваться Шлавинский, — ты рано начал радоваться. Тебе хотелось одному насладиться славой, а ее приходится делить пополам.

Я подумал, что было бы лучше, если бы победил кто-нибудь третий, один, а не мы со Шлавинским.

В этот момент к нам подошел капитан Кернер.

— Ну, товарищи, что же делать? Я обещал лучшему стрелку дополнительный день отпуска. Кто же из вас лучший? — Кернер пожал нам руки.

— Пусть они перестреляют, товарищ капитан, — предложил Виденхёфт.

Все в знак одобрения зашумели. Итак, и мне и Шлавинскому пришлось еще раз выйти на огневой рубеж. Однако теперь условия стрельбы были сложнее: расстояние оставалось прежним, но мы стреляли не лежа с упора, а стоя без упора.

Должен признаться, что во второй раз я волновался еще больше. А так как условия стрельбы были усложнены, я стрелял отнюдь не самым лучшим образом: поразил только две мишени — четыре попадания.

Шлавинский, выйдя на огневой рубеж, сначала протер очки, затем, уже изготовившись к стрельбе, вдруг опустил автомат и почесал шею. Потом выстрелил. Его результат был гораздо лучше: три мишени и пять попаданий.

— Итак, Мейерберхен, — небрежно бросил он, — все-таки я тебя опередил.

Мне не оставалось ничего другого, как приветливо улыбнуться и поздравить его, хотя, в сущности, своим результатом я тоже мог гордиться.

Вечером перед строем батареи было объявлено: Шлавинскому — дополнительный день отпуска, а мне — увольнение в городской отпуск до подъема.

Потом Петер Хоф спросил меня:

— Фред, ты не злишься, что у тебя уплыл лишний день отпуска?

— Нет, Петер, — спокойно ответил я, — что мне с ним делать? У меня все равно пока нет особого желания ехать домой. Кстати, на увольнение до подъема мне тоже наплевать. Ну скажи, куда в этой глуши можно пойти?

— Ну-ну, Фред, как знать, — с улыбкой заметил Петер.

И он оказался прав! Увольнение до подъема мне было кстати…

8

Первые недели в городке «Три ели» пролетели незаметно. И чему мы только не научились за это время!

Научились читать карту и ходить по компасу, вести ближний бой, в совершенстве владеть всеми видами оружия, от ручного пулемета до противотанкового ружья, короче говоря, мы научились всему тому, что необходимо солдату в современном бою.

Наши занятия в учебной батарее вскоре окончились, и наступил день принятия присяги.

Момент, когда мы перед строем полка давали клятву Германской Демократической Республике, когда под полковым знаменем многократно прозвучало «я клянусь», был очень торжественным.

Теперь мы стали полноправными солдатами Национальной народной армии.

После обеда мы всем отделением в первый раз пошли в увольнение. Остаток дня провели с нашим командиром унтер-офицером Виденхёфтом в поселке Рагун. Вечером зашли в бар, где отпраздновали окончание первого этапа нашей службы.

— А все-таки здорово было в учебной батарее, — заметил Петер Хоф, сидевший рядом со мной.

— Настоящая служба только начинается, — возразил унтер-офицер.

— Надеюсь, будет не слишком тяжело, — проронил толстый Шлавинский.

— Нагрузки хватит, — произнес унтер-офицер Виденхёфт, — вот подождите, скоро начнутся большие учения.

— Я давно их жду, — чистосердечно признался маленький Дач.

В нише за колонной играл плохонький оркестр. На крошечной квадратной площадке танцевали три-четыре пары. Выпив немного вина, я окинул взглядом танцующих. В этот момент я услышал голос Петера Хофа:

— Товарищ унтер-офицер, вам известии подробности о нашей дальнейшей судьбе?

— Мы так и будем вместе, товарищи.

— Вот и хорошо, — заметил я, — но куда нас назначат?

— Все вы останетесь в «Трех елях», в нашем артиллерийском полку, а именно в батарее капитана Кёрнера. Сегодня после обеда он принял командование своей прежней батареей. Лейтенант Бранский временно исполнял обязанности командира батареи. Это первая батарея, лучшая в полку. Вас, товарищ Хоф, очевидно, назначат вычислителем: вы сильны в математике. Товарищи Дач, Шлавинский и Беренмейер будут в третьем расчете, то есть у меня.

— Значит, вы, товарищ унтер-офицер, останетесь командиром нашего орудия? — поинтересовался я.

— Да, товарищи.

— Ну тогда за ваше здоровье. — Я улыбнулся и поднял рюмку.

В этот момент я был почти счастлив.

А почему не совсем? В «Трех елях» я уже акклиматизировался, приобрел друзей и товарищей. Тоска по дому давно прошла.

Верно! Все верно. Но Анжела!..

Я каждую неделю писал ей длинные письма. Первое письмо было примирительным, второе ласковым, третье нетерпеливым, четвертое… А ответа все не было!..

Когда мы строились около казармы на обед и старшина батареи, стоя перед строем с толстой пачкой писем, выкликал фамилию за фамилией, я лелеял надежду. И каждый день понапрасну.

9

С первого дня службы в третьем расчете первой батареи у меня возникли осложнения, которых я не ожидал. Они начались буквально с первой минуты, даже секунды, когда я со всем своим имуществом переступил порог моей новой комнаты.

— Ну ты, закрой дверь! — закричал кто-то громко.

Я бросил вещи на кровать и посмотрел на крикуна. Он лежал на кровати в глубине комнаты. Длинный, мускулистый парень с короткими рыжеватыми волосами, небольшим приплюснутым, как у боксеров, носом и огромными, как тарелки, ладонями. Нахмурив мохнатые брови, парень дерзко посмотрел на меня своими серыми глазами и пробурчал:

— Тебя что, за полтора месяца не научили, как себя вести, а?..

— Лучше бы помог мне! — огрызнулся я в ответ.

Тут долговязый обозлился еще больше:

— Вот зелень, только пришел и уже поднимает шум!

У меня на языке вертелся едкий ответ, но я сдержался, потому что не хотел ссор, тем более с самого начала. Стал спокойно раскладывать свои вещи.

Тем временем вошли маленький Дач и толстый Шлавинский. На этот раз грубиян промолчал, вероятно, потому, что лежал на животе и ему было лень повернуться.

Потом вошел еще один солдат, широкоплечий, загорелый парень с большой угловатой головой и короткой толстой шеей. Солдат приветливо поздоровался с нами и сел на табуретку.

Насвистывая песенку, я стал укладывать в тумбочку вещи. Вдруг долговязый повернулся на бок и крикнул:

— Как же шумят эти салаги!

— А что тебе мешает? — спросил я.

— Твой глупый свист!

— Ты не болен? — с издевкой спросил я.

— Откуда ты взял? — обозлился долговязый.

— То ты не можешь видеть открытую дверь, то тебе не нравится мой свист. У тебя определенно не в порядке желудок или еще что-нибудь. Обязательно сходи в санчасть!

Долговязый на мгновение лишился речи. Наконец он угрожающе прорычал: «Ну ты-ы-ы!..» и вернулся в прежнее положение.

Между тем Дач и Шлавинский завязали разговор с солдатом.

— Ты давно в армии? — услышал я голос Дача.

— Полгода.

— И он тоже? — полюбопытствовал Шлавинский, показав на лежащего на кровати гиганта.

— Да.

— А где остальные?

— Демобилизовались.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— Нас в расчете только пять человек?

— Пять.

— Маловато.

— Да.

— А как тебя зовут?

— Кольбе. Пауль Кольбе.

— Из деревни?

— Из деревни.

Потом Дач представил нас троих.

— А как зовут того, длинного?

— Эрмиш. Руди Эрмиш.

— Он всегда такой?

— Какой такой?

— Ну, такой шумный.

— Нет, иногда.

— Почему?

— Да я и сам не знаю.

— Может, влюбился? — вмешался я.

Услышав мой вопрос, долговязый приподнялся и неожиданно для всех обронил:

— Чтобы у меня здесь был порядок!

— Вряд ли мы насорим больше, чем ты, — заметил я.

Долговязый замолчал. Но я не успокаивался:

— Ты чего вообще добиваешься? Мы еще даже не познакомились, а ты уже ворчишь! Тебе хочется подраться?

— Я хочу, чтобы вы, салаги, слушались!

— Тогда попридержи язык. Кто ты вообще такой? Строишь из себя старшину, а сам такой же солдат, как и мы.

Тут, на мое счастье, в комнату вошел унтер-офицер Виденхёфт.

— Смирно! — скомандовал Пауль Кольбе.

Мы вскочили и встали по стойке «смирно». Только длинный Эрмиш, поднимаясь с кровати, несколько замешкался.

— Рядовой Эрмиш, — строго сказал унтер-офицер, — вам, конечно, известно, что лежать на кровати в сапогах не разрешается?

— Так точно, товарищ унтер-офицер!

— Тогда почему вы нарушаете порядок?

Эрмиш уставился в пол.

— Если подобное повторится, я наложу на вас дисциплинарное взыскание!

— Есть, товарищ унтер-офицер!

Командир орудия проверил наши тумбочки и вышел из комнаты.

— Ха-ха-ха!.. — громко рассмеялся я.

— Чего ты смеешься? — проворчал Эрмиш.

— Тоже мне вояка, сам лежит в сапогах на кровати и еще хочет учить других!

Итак, начало службы в третьем расчете унтер-офицера Виденхёфта не было хорошим. К сожалению, мы с Руди Эрмишем поначалу никак не могли поладить. По любому, самому незначительному поводу между нами возникали разногласия.

Однажды на занятиях мне не удалось сразу заменить ударник в затворе полевой гаубицы. Во время перерыва Эрмиш не удержался:

— И он еще уверяет, что был слесарем.

— Слесарем-ремонтником, — поправил я его.

— А кто знает, что ты ремонтировал. Может, кофейные мельницы!

— Ошибаешься, мы ремонтировали кузнечные прессы мощностью в три тысячи тонн и больше!

Мои слова не произвели на Эрмиша никакого впечатления.

Несколько дней спустя на занятиях я увидел, как для установки взрывателя Эрмиш взял из оружейного ящика не тот ключ и начал орудовать им в головке учебного снаряда. Когда я указал ему на ошибку, он с презрением произнес:

— Буду я слушать какого-то жестянщика, ремонтировавшего кофейные мельницы!

Дни шли, а наши отношения все не налаживались. Сначала я возлагал надежды на Дача и Шлавинского: думал, что, если мы трое будем держаться вместе, все наладится: Пауля Кольбе мы привлекли бы на свою сторону, и тогда Руди Эрмишу оставалось бы только присоединиться к нам. Но все портил толстый Шлавинский. Ему ни до чего не было дела. Длинного Эрмиша он не трогал: вероятно, побаивался его. В свою очередь Эрмиш не приставал к Шлавинскому, признав, видимо, его умственное превосходство и боясь его насмешек. Дач был слишком добродушен и слаб, чтобы примирить нас, а спокойный Пауль Кольбе придерживался нейтралитета.

В комнате царило спокойствие лишь тогда, когда не было Руди Эрмиша. К сожалению, так бывало только два раза в неделю, когда Эрмиш тренировался в спортивном зале полка (он входил в команду боксеров).

Однажды Эрмиш вернулся с тренировки в особенно радостном настроении: он по очкам выиграл у одного из своих противников. Его хвастовству не было конца.

— Да, дорогой мой, — громко проговорил Эрмиш и склонился над моей кроватью. — Парень попробовал настоящих кузнечных крюков!

— Какие кузнечные крюки? — Я сделал вид, что ничего не понимаю.

— Как, ты не знаешь кузнечных крюков?

— Нет, не знаю. Знаю одежные, бельевые, рыболовные крючки. Но кузнечные…

Эрмиш не растерялся:

— А ты разве не знаешь, что я по профессии кузнец?

Я знал, что до призыва в армию Эрмиш работал в МТС кузнецом-ремонтником. Его хвастовство разозлило меня, и я выпалил:

— Ты кузнец? Да ты сам не веришь тому, что говоришь!

— Я пять лет работал с раскаленным железом!

— Не смеши! Ты — и раскаленное железо!

— Не веришь?

— Нет, — серьезно ответил я. — Я верю тебе так же, как ты мне, что я ремонтировал трехтысячетонные кузнечные прессы!

— А-а!.. — отмахнулся Эрмиш.

Я не отступал. Мне хотелось отплатить ему за все оскорбления, которые он нанес мне. Поэтому, когда Эрмиш отвернулся, я добавил:

— Тебе, наверное, разрешили однажды заглянуть в кузницу…

— Что-о-о? — вскипел он.

Все подняли головы. Шлавинский ехидно ухмыльнулся. Почувствовав, что товарищи по комнате на моей стороне, я осмелел:

— Возможно, мастер разрешал тебе подносить кузнечный молот, да и то самый маленький, чтобы он не очень больно ударил тебя по большому пальцу ноги, если бы ты уронил его. Возможно, тебе доверяли вытаскивать и выпрямлять ржавые гвозди, да и это у тебя не всегда получалось…

Мне не дали договорить. В этот момент раздался дружный хохот, который спас меня, так как Эрмиш, вместо того чтобы вспылить еще больше, вдруг махнул рукой и пренебрежительно сказал:

— Болтун, что ты понимаешь в кузнечном деле!

С тех пор он почти оставил меня в покое. И все-таки у меня было предчувствие, что наши отношения наладятся не скоро.

Я каждый день ждал разрядки в наших отношениях, носивших характер «неустойчивого равновесия», но она все не наступала.

10

К сожалению, получилось так, что «неустойчивое равновесие» нарушил я.

В одно из воскресений мы с Петером Хофом получили увольнительные. Мы ушли из городка сразу после обеда и, пока было светло, гуляли по лесу. Когда начало темнеть, вспомнили про новое кафе в центре поселка «Три ели» и направились туда, так как сильно проголодались.

В просторном, оборудованном по-современному зале было уютно. Мы заказали свиной шницель в сухарях с жареной картошкой и пиво. Когда мы уже собирались рассчитываться, заметили объявление, приглашавшее на вечер танцев. Решили остаться.

Играл самодеятельный оркестр солдат и офицеров нашего полка. Настроение у нас поднялось. В зале начали появляться девушки из поселка Рагун и окрестных деревень. Заиграла музыка, и большую танцплощадку заполнили пары.

— Вон танцует Эрмиш! — заметил Петер Хоф.

— Где? — оживился я.

— Там, рядом со сценой.

Вскоре и я увидел Эрмиша, так как он на целую голову возвышался над другими танцующими. Только его партнерши не было видно в толпе.

— Ну как, отношения у вас наладились? — поинтересовался Петер.

— Ах, оставь, — ответил я и отпил глоток пива.

— А что, опять что-нибудь произошло?

— То же самое…

— Опять ссора?

— Да.

— Предай дело огласке.

— Не стоит.

— Даже не хочешь рассказать на бюро Союза свободной немецкой молодежи?

— Нет, Петер.

— А если я сам это сделаю?

Хоф задал этот вопрос не случайно. Два дня назад на собрании членов Союза свободной немецкой молодежи батареи было избрано бюро, куда вошел и Петер. Он, конечно, не станет тянуть и на следующем же заседании бюро поставит вопрос о моих отношениях с Эрмишем. Но мне не хотелось поднимать шум из-за мелочи. Поэтому я сказал:

— Оставь, Петер, у вас есть заботы поважнее.

Первый танец кончился. Пары устремились на свои места. Наконец я смог рассмотреть партнершу Эрмиша. Среднего роста, чуть полня и все же изящная. У нее были длинные, слегка волнистые каштановые волосы. Я никогда в жизни не видел таких волос. Руди Эрмиш проводил девушку к столику, где сидел со своей женой наш командир батареи капитан Кернер. Так вот он какой, Эрмиш, подумал я. Хочет привлечь к себе внимание нашего командира и поэтому танцует с той девушкой, вероятно случайно севшей за этот стол! И в тот миг во мне всколыхнулась вся горечь, накопившаяся с утра. Утром снова произошла ссора. Эрмиш хотел увильнуть от уборки комнаты.

— Я сейчас отплачу этой каланче! — заявил я Петеру.

— Что ты собираешься делать?

— Сейчас увидишь!

Музыканты перелистывали ноты.

— Смотри, Петер! Сейчас начнется!

Прозвучали первые такты — и я поспешил к девушке с каштановыми волосами. Поздоровавшись с капитаном Кернером и его женой, пригласил девушку танцевать.

Она, казалось, удивилась моему неожиданному появлению. Ее большие светлые глаза серьезно и внимательно посмотрели на меня. Потом она кивнула.

Как глупо выглядел Эрмиш! Растерянный и смущенный, он не знал, что делать. А я от души радовался. Да, мой дорогой Эрмиш, ты опоздал!

Девушка с каштановыми волосами танцевала очень легко, почти как Анжела. Вначале она дичилась, но уже через несколько минут, когда наши взгляды на мгновение встретились, я заставил ее улыбнуться. На левой щеке у нее была симпатичная ямочка.

И во второй раз я опередил Руди Эрмиша. Он снова ушел несолоно хлебавши. Я торжествовал.

— Ну как? — спросил я Петера Хофа, вернувшись к нашему столику. — Видел, как я с ним рассчитываюсь?

— Что за глупости, Фред!

— Почему глупости? Я хочу досадить этой дылде!

— А девушка?

— Раз она танцует со мной, значит, ей нравится.

— Все-таки нечестно!

— Ах, дай повеселиться. — Мне надо было быть начеку. Эрмиш на этот раз обязательно постарается опередить меня.

Из предосторожности я встал заранее и незаметно приблизился к девушке. Теперь уже длинный не сможет опередить меня!

И снова мне повезло.

В следующий перерыв я направился к входной двери: оттуда до ее столика было рукой подать и к тому же был виден весь зал. Я заметил, как капитан Кернер и его жена встали и простились с девушкой.

Когда отзвучали первые четыре такта, я вошел в зал. Мне снова сопутствовал успех.

Наш поединок принимал все более жесткие формы. Я решил не отходить от столика девушки и стал разглядывать люстру.

И на этот раз я не опоздал.

Наконец Эрмиш сдался. Он погрозил мне кулаком, а я весело подмигнул ему, но он, к счастью, смотрел в другую сторону.

Я уже было собрался пригласить девушку к нашему столу, но увидел, как Петер Хоф поднялся и решительно вышел из зала. Неужели он хочет оставить меня одного?

Когда я подошел к нашему столу, увидел записку. Прочитал ее: «Фред! Ты так глупо ведешь себя, что я больше не могу смотреть на твои выходки! Счет оплачен. Я пошел. Петер».

С досады я выпил две рюмки вина. Через четверть часа танцы закончились. Я проводил девушку с каштановыми волосами до гардероба.

— Вы далеко живете? — спросил я ее.

— В Рагуне, — ответила она.

— Ну, тогда идите на автобус.

11

На следующее утро у меня было такое ощущение, будто я совершил очень серьезную ошибку. Вечер танцев! В самом деле, какая величайшая глупость! Как я только мог так вызывающе вести себя с Руди Эрмишем!

Голова трещала, и у меня было такое предчувствие, что сегодняшний день будет не из приятных.

На физзарядке и в течение тех немногих свободных минут, которые остаются до утренней поверки, Эрмиш просто не замечал меня, а когда я подходил к нему, он отворачивался.

Когда мы шли в артиллерийский парк, где стояли наши пушки и гаубицы, он по-прежнему не замечал меня.

В тот день по плану у нас была огневая подготовка на большом полигоне.

Огневую подготовку проводил заместитель командира батареи лейтенант Бранский, невысокого роста и щуплый. Выглядел очень молодо. Он наверняка был ненамного старше меня. Свои черные как смоль волосы стриг коротко. Весна еще только вступала в свои права, а он уже успел загореть, как на юге.

Насколько мне было известно, все командиры орудий, не говоря уже о рядовых артиллеристах, уважали Бранского. Поначалу я пытался объяснить это его громким и строгим голосом, но вскоре мне удалось выяснить, что молодой лейтенант снискал авторитет другими качествами: знанием дела, принципиальностью и добросовестностью.

На занятиях Бранского было нелегко. Лейтенант никому не давал спуску. Я никогда не забуду одного двадцатикилометрового марша. Стояла сильная жара. После пятнадцати километров некоторые солдаты начали сдавать. Им захотелось выпить холодного кофе из фляги, но пить не разрешалось.

— Солдат должен с самого начала учиться владеть собой. Он обязан стойко переносить все трудности военной службы, — не раз заявлял Бранский.

Но когда офицер увидел, что некоторые солдаты пытаются тайком добраться до своих фляг, он остановил колонну. Вышел вперед, молча отстегнул свою флягу, отвернул крышку и вылил кофе на песок.

Стряхнув с крышки последние капли, лейтенант сказал:

— Я отменяю свой приказ. Кто хочет, может пить! — И он отвернулся.

Мы молча смотрели на влажное овальное пятно на песке. Потом один за другим вслед за унтер-офицером Виденхёфтом и Петером Хофом отстегнули свои фляги и последовали примеру командира. Оставшиеся километры прошли мужественно.

Да, он был таким, наш лейтенант!

В раскаленном воздухе — ни ветерка. По выжженной солнцем земле впереди нас двигались тягачи первого и второго артиллерийских расчетов. Они оставляли после себя темно-коричневое облако пыли. Пыль оседала на наш тягач, на гимнастерки и снаряжение, садилась на лицо и руки.

Руди Эрмиш сидел напротив меня. Он был похож на какое-то чудовище: покрытая толстым слоем пыли гимнастерка, темно-коричневое лицо. Только красные губы да белки глаз говорили о том, что передо мной сидит живой человек.

Вдруг впереди подали сигнал: «Танки справа!» Занятия начались.

Тягачи с гаубицами свернули влево и остановились у кустарника. Мы тотчас же спрыгнули, отцепили гаубицу, раздвинули станины и сгрузили ящики с боеприпасами.

«Готов!» — доложил маленьким сигнальным флажком унтер-офицер Виденхёфт. Наша гаубица была готова к открытию огня.

— Расчет третьего орудия поработал хорошо, — донесся до нас голос Бранского. — Он показал лучшее время! — И лейтенант назвал секунды, которые нам понадобились, чтобы привести гаубицу в боевое положение.

— Третьему расчету за отличное выполнение нормативов пятнадцать минут перерыва!

— Ну, Руди, — обратился Шлавинский к Эрмишу, — мы заслужили отдых.

— Да, — ответил Руди Эрмиш.

Мы бросились на траву и стали смотреть, как тренируются другие расчеты.

— Смотреть хорошо, — заметил Шлавинский. — Я бы мог целый день вот так лежать и смотреть.

— Хорошо, когда работа спорится, — проговорил маленький Дач. Он, казалось, совсем не устал.

— Если мы будем полагаться друг на друга, она у нас всегда будет спориться, — добавил Пауль Кольбе.

В разговор вмешался командир орудия унтер-офицер Виденхёфт.

— После перерыва будет труднее: начнем отрабатывать взаимозаменяемость номеров расчета. — И он объяснил, как мы должны действовать в случае выхода из строя одного из артиллеристов.

— Справимся, — заверил Дач.

Остальные в знак одобрения кивнули.

Только я продолжал лежать на спине и смотреть на синее небо.

Надежды маленького Дача не сбылись. Мы не справились с заданием, потому что в нашем расчете двое не терпели друг друга: Руди Эрмиш и я.

Паулю Кольбе пришлось уступить свое место мне, я встал у левой станины рядом с Руди Эрмишем. Когда мы оба подняли станины на плечи, чтобы выкатить орудие на несколько метров вперед, тяжелый груз вдавился мне в плечо. Перед глазами у меня поплыли красные круги, а гул в голове усилился. Вдруг Эрмиш закричал на меня:

— Послушай держи как следует! Ты думаешь, я один потащу весь груз?

Я напряг все свои силы.

— Нет, вы только посмотрите! — Эрмиш с трудом перевел дыхание. — Уводить чужих девушек на танцплощадке он умеет! А здесь сачкует!

— Прекратить разговоры, — приказал Виденхёфт.

Кряхтя, метр за метром тащили мы по песку гаубицу. Справа и слева от меня, согнувшись, подталкивали колеса Дач и Шлавинский. Я видел их загорелые потные шеи, выцветшие гимнастерки, стоптанные сапоги, а станина тем временем все больше соскальзывала с моих плеч. Я успел заметить, как Виденхёфт подскочил ко мне, но уже было поздно! Даже Эрмиш, сильный, как медведь, не смог выдержать удвоившейся нагрузки. Он быстро отскочил в сторону, чтобы не попасть под удар станин. И все же Руди задело по лодыжке лафетом.

— А все из-за этого бабника! — прорычал он и потер ушибленную ногу. — Проклятый жестянщик!

— Не все такие сильные, как ты! — крикнул я.

— Тогда нечего было рисоваться вчера!

— И не собирался! Старый склочник!..

Тут началась словесная перепалка.

— Трепач! — крикнул Эрмиш.

— Крикун! — ответил я.

У Виденхёфта заходили скулы, Дач с удивлением уставился на нас, Пауль Кольбе сделал несколько судорожных движений, а Шлавинский злорадно ухмылялся.

Когда мы накричались до хрипоты, позади нас раздался голос Бранского:

— Товарищ унтер-офицер Виденхёфт! Вы показали отличное время, но у вас в расчете плохой коллектив. Этого я не потерплю!

— Так дальше продолжаться не может, — заявил Бранский, когда мы после ужина по его приказанию собрались в нашей комнате. Какой толк от ваших показателей, если у вас нет дисциплины? С таким орудийным расчетом я не могу поехать на боевые стрельбы!

Мы молчали.

— Я не думал, что в моем расчете дела так плохи, — произнес унтер-офицер Виденхёфт, откидывая назад упавшие на лицо волосы. — Мне всегда казалось, что у нас полнейший порядок…

— Вы мало занимались воспитанием членов своего коллектива, — сказал Петер Хоф. Он участвовал в беседе в качестве члена бюро ССНМ батареи.

Теперь очередь была за нами.

— Мне никогда не нравилось, что у нас часто бывали ссоры, — сказал маленький Дач.

— Мне тоже было не по себе, когда они сцеплялись, — заметил Пауль Кольбе.

— Но мы же это допускали, — проговорил Шлавинский. — Все мы только смотрели.

— А почему ты ничего не предпринял? — спросил Шлавинского Петер Хоф.

— Считал эти ссоры их личным делом. А по совести говоря, мне было весело наблюдать за их словесной перепалкой.

Эрмиш молчал. Он сидел на своей койке, широко расставив ноги, и смотрел в пол.

— Я никогда не имел желания ссориться! — заметил я.

— И тем не менее ты тоже виноват, — сказал Петер Хоф. — В ссоре всегда виноваты оба — и тот, кто начинает, и тот, кто позволяет втянуть себя в нее. Поэтому твоя вина не меньше!

Мне хотелось возразить, но Бранский, считая беседу законченной, сказал:

— Итак, товарищи, у вас нет объективных причин для ссор, поэтому рассудите все сами. Помните о моем требовании: мне нужен боеспособный орудийный расчет!

Выйдя из комнаты, я остановил Петера Хофа:

— Почему ты меня не поддержал?

— А разве ты сам не видишь, что ты тоже неправ?

— Ты так говоришь из-за вчерашнего вечера.

— При чем тут вчерашний вечер?..

— Ну, хорошо, — ответил я.

Это «хорошо» прозвучало так: мы не можем быть друзьями, если у нас нет единого мнения.

— Кстати, — Петер Хоф задумался. — Мне кажется, что ты мучаешься от безделья.

— Как прикажешь это понимать?

— Очень просто: почти каждый из нас чем-то занят. Дач занимается в кружке гимнастов, Эрмиш тренируется в команде боксеров, Кольбе собирается петь в полковом хоре, Шлавинский записался в шахматный клуб. Только ты предпочитаешь оставаться в стороне.

— Что же я должен делать?

— Тебе лучше знать.

Тем и кончился наш разговор.

После этого мы много дней не виделись: Петер Хоф был очень занят: он замещал секретаря бюро ССНМ, потому что того неожиданно откомандировали на несколько недель на курсы, к тому же у него отнимали много времени партийные поручения, так как его недавно приняли кандидатом в члены Социалистической единой партии Германии. Однажды Петер неожиданно зашел ко мне и спросил:

— Фред, у тебя есть мотоцикл?

— Да. Ява двести пятьдесят.

— Значит, у тебя есть и права водителя?

— Конечно.

— Ты хорошо знаешь правила уличного движения?

— Отметок о нарушении у меня нет.

— Ну тогда прочти. — Петер протянул мне отпечатанное на машинке письмо, полученное из политехнической средней школы поселка «Три ели». Учительница Софи Вайнерт просила командование артиллерийского полка о помощи: школе нужен товарищ, который один раз в неделю вел бы кружок юных автомобилистов.

— Ну? — спросил Петер Хоф. — Как раз для тебя, не так ли?

— Гм… — произнес я без особого восторга.

— Боишься, что не справишься?

— Ладно, — ответил я, не долго думая, — давай сюда письмо. Почему не справлюсь? Да ведь и ты не отстанешь от меня!

12

В следующий четверг после обеда я отправился в среднюю школу поселка «Три ели». Школа, расположенная неподалеку от кафе, представляла собой светлое здание с высокими окнами. Все в ней радовало и привлекало: бледно-розовый кирпич, приятная окраска стен, просторный, усыпанный галькой школьный двор и пышный газон вдоль дороги, ведущей к входу.

К школьному двору примыкали спортплощадка и большой пришкольный участок, где росли кукуруза, рожь, овес, ячмень, пшеница различных сортов, а также овощи.

На участке, в центре группы пионеров, с мотыгой в руках стояла девушка в голубом тренировочном костюме и цветастом платке. Очевидно, пионервожатая, подумал я. Она стояла ко мне спиной и показывала детям, как надо выпалывать сорняки. Я уже было собрался обратиться к девушке, как вдруг она повернулась.

— Вы?..

— Смотри, какой быстрый. — Девушка выпрямилась и спрятала под платок каштановую прядь.

— Какая неожиданность!

— В самом деле сюрприз, — сказала она.

Некоторое время мы молчали: не знали, о чем говорить.

Наконец девушка спросила:

— Вы кого-нибудь ищете?

— Да.

— Кого же?

— Мне нужна учительница, фрейлейн Вайнерт, Софи Вайнерт. Вы ее знаете?

— Знаю.

— Пожалуйста, проводите меня к ней.

— А что вас интересует?

— У меня к ней дело.

— Ах так!..

— Я думаю, что учить меня ей вряд ли придется.

— Как знать.

— Почему?

— Потому что вам это необходимо хотя бы для того, чтобы усвоить правила хорошего тона. Например, как следует расставаться с девушкой после танцев, если не хотят проводить ее домой.

— Ого!.. Так вот на что вы намекаете!..

Дав детям задание, она проводила меня в школу. Под ногами у нас скрипела галька. Я посмотрел на свои сапоги, потом на изящные ножки моей спутницы.

— А что представляет собой фрейлейн Вайнерт?

— Увидите.

— Она мила?

— Все зависит от вашего вкуса.

— Она молода?

— Да.

— Это опасно! К тому же она, наверно, еще не замужем?

— Разумеется.

— И строгая?

— Когда как.

— Лучше, если бы ей было лет под сорок пять.

— Но почему же?

— В таких случаях не бывает никаких осложнений. В молодую же можно влюбиться.

— Разве это так страшно?

— Иногда да.

Мы шли по просторному вестибюлю. Перед дверью с надписью «Учительская» я остановился. Но моя провожатая, не постучавшись, вошла. Я последовал за ней. Внутри никого не было.

— Не повезло, — сказал я с облегчением, — никого.

— Но почему же? — Она села за письменный стол. — А я разве не в счет?

— Как вы?..

— Да, я!

— Вы учительница?

— Да.

— Фрейлейн Софи Вайнерт?

— Ну да.

— Ха-ха-ха!.. — рассмеялся я. — Вы шутите!

— Что вам угодно? — серьезно спросила девушка.

Только сейчас я осознал всю странность своего положения. Я достал письмо и протянул ей.

— Значит, вы собираетесь вести у нас в школе кружок по изучению правил уличного движения?

— Да, выбор пал на меня. Позвольте представиться: Беренмейер, рядовой Альфред Беренмейер.

— Благодарю вас, — сказала она и мило улыбнулась. Я снова увидел на ее левой щеке ямочку.

— Дело вот в чем, товарищ Беренмейер. У многих наших учеников есть мотоциклы. Пока они ездят здесь, в поселке, еще ничего. Но некоторые ездят дальше, вплоть до Рагуна и даже до районного центра. А это, при оживленном уличном движении, опасно, особенно сейчас, летом. Многие школьники не знают даже элементарных правил уличного движения. На пешеходном переходе в Рагуне из-за незнания правил чуть не произошла катастрофа.

— Понимаю.

— Поэтому-то я и просила помочь нам. Все наши ученики — пионеры. Вы когда-нибудь работали с пионерами?

— Нет. Но сам был пионером лет пять или шесть назад.

— А вы справитесь с этим поручением?

— А почему бы нет? — ответил я. А что я мог еще сказать? Не срамиться же перед девушкой, которая была моложе меня.

— Ну, хорошо. — Она встала. — Желаю успеха. Я здесь преподаю в шестых и седьмых классах и, кроме того, пионервожатая, потому что эта должность у нас пока не занята. Я попрошу вашего командира, товарища Кернера, чтобы он по возможности отпускал вас один раз в неделю после обеда. Если вам понадобится моя помощь, то, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

— Спасибо.

По дороге в полк я проклинал Петера Хофа, навязавшего мне такое необычное поручение.

13

В следующий четверг я снова отправился в школу. Там меня ждали мальчики и девочки, всего человек пятнадцать. Софи Вайнерт представила меня членам кружка и ушла.

Я достал из кармана книжечку правил движения транспорта по улицам и автострадам и, прочитав первый параграф, объяснил сто. Но дети ничего не понимали. Их взгляды беспокойно переходили с одного предмета на другой. Наконец все стали следить за полетом большой мухи, влетевшей в окно и описывающей сужающиеся круги вокруг лампочки.

Тут встал один малыш, толстяк в очках, и сказал:

— Ох, товарищ солдат, как скучно!

Я начал волноваться, однако старался держать себя в руках.

— Послушайте, друзья, — начал я. — Тяжело только сегодня. В следующий раз будет легче!

«Но как, черт возьми», — думал я про себя. В тот момент я и сам не знал как. И снова я проклял все: и эту школу, и Софи Вайнерт с ее просьбой.

— А что мы будем делать в следующий раз, товарищ солдат? — продолжал допытываться толстяк в очках.

— Сейчас я не могу сказать вам этого, друзья. Приходите в следующий четверг — увидите.

К моему ужасу, у школы меня ждала учительница.

— Вы еще не ушли? — спросил я приторно любезно.

— У меня был разговор с матерью одного ученика.

— А-а. — Я думал, как бы мне избежать излишних расспросов.

Но Софи не позволила мне долго думать.

— Ну как? Понравилось?

— Да.

— Дети очень восприимчивы.

— Это верно.

— Но поменьше занимайтесь с ними теорией. Побольше практических занятий. Сначала простое, потом сложное.

— Но как все это осуществить? Если бы смастерить необходимые модели, тогда…

— Ну и сделайте!

— Нужны инструменты…

— В школе есть мастерская. Вы можете ее использовать. А если вам что-нибудь понадобится, приходите ко мне.

Во мне зародилась надежда. Может быть, мне все-таки попытаться в следующий четверг еще раз?

Мы стояли на остановке автобуса. Софи протянула мне загорелую руку.

— До свидания, — сказала девушка.

— До свидания! К сожалению, к ужину мне нужно быть в городке, а то бы я проводил вас…

— Ну что вы! Я ведь могу добраться на автобусе. Так, кажется, недавно мне кое-кто сказал.

14

В следующий четверг на мое занятие пришли все члены кружка. Их наверняка привело ко мне любопытство, потому что на лицах у всех было написано выжидательное и в то же время требовательное «Ну?».

Я послушался совета учительницы и пошел с ними в мастерскую. Там показал детям простейшие дорожные знаки. Потом достал картон, разноцветную бумагу и краски и попросил детей нарисовать, вырезать и наклеить на картон только что показанные дорожные знаки. Нескольким мальчикам, в том числе и толстяку в очках, которого звали Робертом, я показал, как из дерева можно вырезать лобзиком кружок и укрепить на нем стояк с нарисованным дорожным знаком. Это вызвало всеобщее восхищение. Роберт спросил:

— Товарищ солдат, мы все дорожные знаки будем так делать?

— Разумеется, если вам нравится.

— Очень нравится.

Вообще дети оказались очень изобретательными. Одна девочка с толстой длинной иссиня-черной косой спросила меня:

— Товарищ солдат, а что, если нам построить целый город с домами, мостами и деревьями, где мы потом расставим дорожные знаки?

А Роберт добавил:

— И автомобили из дерева! И тогда станем изучать правила уличного движения!

В душе я был благодарен детям за помощь.

Когда мы выходили из школы, Софи сказала:

— Сегодня у вас совсем другое настроение. А в прошлый раз я побоялась, что вы больше не придете.

— У меня действительно была такая мысль, — признался я.

— И что же?

— Теперь я больше так не думаю. — Мы шли к автобусной остановке. — Сегодня вы опять задержались?

— И так почти каждый день.

— А что вы делаете вечером?

— Тут, — она показала на свою корзинку, — лежит работа — восемнадцать тетрадей, восемнадцать сочинений на тему «Впечатления о посещении сельскохозяйственного кооператива „Единство“ в Рагуне». Вот чем я буду заниматься сегодня вечером.

— А что вы делаете, когда у вас бывает свободное время?

— Занимаюсь домашними делами, читаю, слушаю музыку. Иногда хожу в кино.

Мы стояли на остановке и ждали автобуса.

— Вы сегодня не торопитесь? — неожиданно спросила Софи.

— Сегодня нет.

— У вас увольнительная?

— Да.

— В самом деле?

— Конечно. Командир взвода дал мне увольнительную до двадцати двух часов.

— Тогда вы могли бы меня проводить? — Она удивленно посмотрела на меня.

— Проводить вас? С удовольствием.

— Но только сегодня, — добавила Софи, — мы пойдем другой дорогой — через лес. Я живу на окраине Рагуна. Дорога эта по длине такая же, но гораздо приятнее.

Должен признаться, что приглашение Софи не только удивило, но и обрадовало меня.

Когда мы шли по тенистому, пахнущему смолой сосновому бору, девушка спросила:

— Как у вас идет служба?

— Вам лучше спросить об этом моих командиров, — ответил я.

— Это не ответ!

— А что вас интересует?

— Как вы сами себя оцениваете?

— Я, так сказать, твердый середняк.

— Выпиваете?

— Нет.

— А несколько недель назад на танцах?

— Тогда был особый случай. Я выпил с досады.

— Даже с досады нельзя пить.

— Не беспокойтесь. Это больше не повторится.

— У детей глаза зоркие.

— Да-да… Я все понимаю.

— Вы любите детей?

— Конечно.

— Так и должно быть! Только тот, кто действительно любит детей, может дать им что-то в жизни.

Вначале расспросы Софи забавляли меня. Как на экзамене, подумал я. Но в то же время они заставили меня задуматься.

— Вы, видимо, очень любите свою профессию? — спросил я.

— Да.

— И хотите навсегда остаться здесь?

— Пока да. Я здесь всего девять месяцев.

— Вот как! — удивился я. — Так вы не здесь родились?

— Нет, я из Тюрингии.

— Это далеко отсюда?

— Почти день езды на поезде.

— Вы сами захотели поехать сюда?

— Мне сказали, что я здесь нужна.

Скоро дорога вывела нас из леса. Мы пересекли большую поросшую травой низину и поднялись на железнодорожную насыпь.

— Вот там я живу. — Софи показала на старое серое здание.

Когда-то это был трактир под названием «Железный канцлер». Мне удалось разобрать остатки букв.

— Неужели община не могла предоставить вам лучшего жилья?

— Ничего другого не было, — ответила Софи, — но скоро я перееду в поселок «Три ели» — в дом вашего командира товарища Кернера. Там должна освободиться мансарда.

— Тогда вы будете ближе к школе.

Мы подошли к дому Софи. Постояли немного. Наконец она сказала:

— Ну пока…

— Пока.

15

Тем временем в нашем орудийном расчете произошли изменения: Руди Эрмиш и я перестали ссориться.

На нас подействовали слова командира взвода лейтенанта Бранского. Если намечалась хотя бы небольшая ссора, тут же вступали остальные. Даже толстый Шлавинский не оставался в стороне.

— Спокойно, дорогие детки, спокойно! — обычно говорил он. — Иначе придет добрый дядя. Бранский и всыплет нам по первое число.

Командир орудия унтер-офицер Виденхёфт тоже старался улучшить наши отношения. Последовав совету Петера Хофа, он стал чаще заходить к нам в комнату.

Решительный сдвиг в отношениях между Руди и мной произошел в тот день, когда лейтенант Бранский отдал весьма необычный приказ.

— Вы умеете плавать, товарищ Беренмейер? — спросил он меня.

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Хорошо?

— Сдал экзамен по спасению утопающих.

— Так-так. — Бранский подошел к окну и стал смотреть на плац, где мы занимались строевой подготовкой. — А товарищ Эрмиш плавать не умеет.

— Я этого не знал, товарищ лейтенант.

— Но теперь вы знаете.

— Так точно. — Я начал догадываться, к чему клонил лейтенант. И не ошибся.

— Товарищ Беренмейер, вы сможете научить товарища Эрмиша плавать?

— Конечно, но…

— Что но?

— Товарищ лейтенант, вам ведь известны наши отношения с товарищем Эрмишем?

— И вы ставите личные отношения выше служебных?

Я молчал.

— Мы не можем мириться с тем, что у нас в батарее есть товарищи, которые не умеют плавать. Таких у нас почти двадцать процентов. Значит, при форсировании даже небольшой водной преграды мы потеряем одну, пятую часть нашего подразделения. Вы представляете?

— Да.

— Итак, решено. Вы, не откладывая, начните обучать товарища Эрмиша плаванию на реке Рандов два раза в неделю.

— А если товарищ Эрмиш не захочет, чтобы я его учил?

— Об этом позабочусь я.

Конечно, выполнить такое задание мог бы и кто-нибудь другой, например Шлавинский или Пауль Кольбе. Но я понимал, почему командир взвода выбрал именно меня. И он, кажется, не ошибся в своем выборе. Каждую среду и пятницу мы оба, Руди Эрмиш и я, после занятий отправлялись на речку. Поначалу мы больше молчали. Потом стали разговорчивее.

В одну из пятниц, когда мы, добросовестно потрудившись, шли домой, я спросил Эрмиша:

— Скажи, Руди, нужны были все эти ссоры?

— Нет, — ответил он.

— Почему же ты на меня напустился, когда я с вещами первый раз вошел в комнату?

— У меня тогда было плохое настроение.

— А позже?

— Тоже…

— Какая же муха тебя все время кусала?

— Теперь все это позади. — Руди махнул рукой.

— Давай, Руди, больше не ссориться.

Эрмиш в знак согласия кивнул.

Однако в следующую среду Эрмиш потребовал от меня объяснений.

— Послушай, Фред, ты ходишь с Малышкой? — Он всех девушек называл малышками.

— Ты имеешь в виду ту девушку с каштановыми волосами?

— Да, именно ее, учительницу.

— А откуда тебе известно, что она учительница?

— Я же нахожусь здесь дольше, чем ты.

— Руди, ты с ней встречался?

Он отрицательно покачал головой.

— Но вы знакомы?

— Нет.

— Будь откровенным, Руди!

— Честно! Я с ней ни разу не говорил.

— А она тебя знает?

— Тоже нет.

— Тогда почему ты о ней спрашиваешь?

— Просто так…

В какой-то момент мне показалось, что Руди неприятен дальнейший разговор о Софи. Чтобы кончить его, я сказал:

— Во всяком случае, я за ней не ухаживаю.

— Да ну? — усомнился Эрмиш. — Но ведь ты каждую неделю бываешь в школе. Вы наверняка потом остаетесь. Ведь ты берешь увольнительную именно по четвергам. Тебе она нравится?

— Да, но поверь мне, между нами ничего не было.

Больше мы о ней не говорили.

16

Между тем проходили недели. Работа с детьми политехнической средней школы поселка «Три ели» медленно продвигалась вперед. Мы уже начали делать из дерева, картона и бумаги маленькие домики, мосты, гаражи, вокзалы и крошечные уличные фонари. Старая, пришедшая в негодность классная доска, которую мы с помощью Софи нашли на территории школы, послужила нам основанием, где мы сначала обозначили мелом улицы, железнодорожные пути и каналы, а затем каждый раз строили новый маленький город. Мы тренировались в разводке транспорта из самых различных положений. Я никогда не думал, что дети так заинтересуются этой игрой. Так проходили наши четверги.

Софи тоже замечала наши успехи. Однажды, когда я провожал ее домой, она сказала:

— Фред, на переменах дети говорят о тебе с восхищением.

— Да? Кто же именно?

— Ну, Карин…

— А! Малышка с черными как смоль косами?

— Да, она. И еще Роберт.

— Очень сообразительный парнишка. Я задаю ему самые замысловатые задачи — и он со всеми справляется.

— Роберт весь в отца. Тот такой же умница.

— А кто его отец? — заинтересовался я.

— Мальчика зовут Роберт Кернер. Кто же может быть его отцом?

— Капитан Кернер, командир нашей батареи?

— Он самый. Он интересуется всеми делами школы и состоит в родительском совете. Я нисколько не удивилась, когда он недавно поинтересовался, как у тебя идет работа в школе.

— Ну и пусть, — весело сказал я. — Пусть даже приходит на занятия кружка. Возможно, он нам поможет. Нам хотелось бы на школьном дворе построить уголок уличного движения. По моим расчетам, мы могли бы начать работу недели через две.

— Но, Фред… Ведь скоро начинаются летние каникулы.

— Когда же?

— Школа закроется через две недели.

— Ах так…

— Да, Фред, тебе придется на полтора месяца прервать работу в кружке.

— А ты, что ты будешь делать во время каникул?

— Поеду со своим классом в летний лагерь на Балтийском море. Потом собиралась дней на десять съездить к родителям. А там снова нужно готовиться к занятиям…

Каникулы наступили. Мы стояли перед домом Софи. Я протянул девушке руку, чтобы попрощаться.

— Я хотела пригласить тебя к себе, Фред… — неожиданно проговорила Софи.

— Это правда?

— Да, — подтвердила она. — Мы хорошо поработали эти два месяца.

— И ты решила пригласить меня к себе?

— Если хочешь.

— С удовольствием, Софи. — И я пошел за ней.

Софи жила под самой крышей, в квадратной комнатушке с низким потолком. Из окна были видны железнодорожная насыпь, большая, поросшая травой низина и темный сосновый лес.

Комната была обставлена скромно. Старый гардероб, по форме напоминающий ящик; тяжелый стол, два разных стула, допотопный радиоприемник. Новыми были только широкая кушетка и две книжные полки, одна из которых стояла у окна, а вторая висела на стене. Над кушеткой был портрет молодой красивой девушки.

— Тебе нравится этот портрет? — спросила Софи.

— Очень. Эта девушка не похожа на тебя, но я, глядя на нее, почему-то думал о тебе.

— Почему?

— Вероятно, потому, что она такая же самоуверенная, умная и… красивая.

Софи порозовела. Потом вдруг открыла шкаф, достала новую скатерть и постелила ее. На столе появились цветы и два прибора. На стуле рядом с дверью дружелюбно шумел чайник. Пока она молола кофе, я разглядывал книги. Их было много. Здесь были книги немецких, русских, английских, французских и американских авторов. Я подошел к окну и сказал:

— У тебя очень уютно.

— Конечно, — Софи отставила мельницу в сторону, — у комнатушки есть своя прелесть: она такая уединенная. Приятно, когда идет дождь и капли стучат по крыше. Только она протекает, вот посмотри. — Она показала на большое пятно на потолке, как раз над нами.

Да и мебель здесь не в моем вкусе, — продолжала Софи. — Когда перееду, куплю собственную. Кроме кушетки, книжных полок и картины, все не мое. — Она нарезала хлеб, сделала бутерброды, а мне поручила открыть банку сардин.

— И с водой, — заметила она, — мучение. За каждой каплей нужно бежать вниз, к колонке. А прошлой зимой она замерзла, и мне пришлось ходить к другой колонке, метров за двести.

Раздался свисток вечернего поезда. Пыхтя, он промчался мимо. Мы сидели на кушетке, так как стол оказался мал и тарелки пришлось поставить на стулья.

Когда мы поужинали, на столе появились две рюмки и бутылка токайского. Из старомодного приемника лилась музыка. Софи достала альбом, и мы стали смотреть фотографии.

С одной из фотографий на меня смотрела худенькая девочка. Тоненькие ножки в деревянных башмаках, косички, как крысиные хвостики, короткое платьице, в руках дешевая матерчатая кукла.

— Неужели это ты, Софи?

— Да, Фред, это я. В день рождения. Мне как раз исполнилось пять лет. Через год после войны.

— Ты здесь совсем не похожа на себя.

— Что же тут удивительного? Нам тогда приходилось туго. Дом наш разбомбили, и мы скитались по чужим углам. Мама и я. Отец в то время лежал в больнице.

— Он был на войне?

— Нет.

— Но ведь он был ранен?

— Не там, Фред.

— А где же?

— Нацисты сослали его на каторгу, а потом отправили в концентрационный лагерь.

Я умолк, устыдившись своего любопытства. Потом тихо спросил:

— А как у него сейчас со здоровьем?

— Сейчас он более или менее здоров. Ты увидишь его на более поздних фотокарточках.

Перед моими глазами проходила вся жизнь Софи: Софи с длинными волосами в пионерской форме вместе с другими пионерами у ручной тележки во время сбора макулатуры; Софи в синей форме члена ССНМ на майской демонстрации; Софи в комбинезоне на восстановительных работах после войны; Софи в купальном костюме среди детей на побережье Балтийского моря; Софи на курсах районной партийной школы…

— Тебе не надоело смотреть?

— Что ты…

На одной фотографии я увидел Софи с седым мужчиной у красивой черной машины.

— Твой отец? — спросил я.

Она кивнула.

— А сзади ваша машина?

— Да. «Татра». Мы тогда только вернулись из Праги.

— Отличная машина. Кем работает твой отец?

— Он партийный работник.

— Что же он сказал, когда ты решила поехать сюда, в захолустье?

— Ничего не сказал. Он только погладил меня по голове и улыбнулся.

Мне бросилось в глаза, что на более поздних фотокарточках, когда Софи была уже студенткой, все время мелькала фигура молодого интересного мужчины. Мне уже давно хотелось спросить, кто он, но я сдерживался. Однако Софи, казалось, угадала мои мысли.

— Почему ты вдруг притих, Фред?

— Так…

— Ты имеешь в виду его? — И Софи показала на молодого мужчину.

— Да.

— Это глупая, давно забытая история.

— Тебе он нравился?

— Да, Фред.

У меня начали гореть уши. Я уже собрался листать дальше, когда Софи еще раз показала на фотографию и сказала:

— Математик. У него была необыкновенная память, и все экзамены он сдавал только на «отлично». А марксизм знал лучше преподавателей. К тому же умел показать себя в выгодном свете…

— А потом?

— Потом? Он был хитрым, но не умным. Скоро я увидела, что он ведет двойную жизнь: на занятиях и собраниях он один, а со мной — другой. Когда мы оставались одни, он часто говорил мне, что мы — он имел в виду немцев из ГДР — слишком односторонни, догматичны, что у нас мало интернационализма, что нам нужно больше ориентироваться на Запад. Вначале я думала, что это скоро пройдет. Но однажды он исчез. Ушел на ту сторону. Долгое время я ничего о нем не слышала. Потом, несколько месяцев спустя, он написал мне: у него все хорошо, при случае он продолжит учебу, а пока работает в Дюссельдорфе на почте; надеется получить лучшую работу; мне следует, не задумываясь, ехать к нему.

— И ты не поехала, Софи?

— Как я могла, Фред! Мне пришлось бы отказаться от всего: от родителей, от родины!

— Софи, ты изумительна. Вначале я думал, что самое прекрасное у тебя — волосы. Но твоя настоящая красота в другом — в тебе самой!

Софи покраснела и улыбнулась.

— Как ты красиво говоришь, Фред!

— Я должен тебе сказать, Софи…

Стемнело. Был десятый час. За окном тащился товарный поезд. Софи посмотрела на часы.

— Бог мой! Фред, тебе пора.

— Софи, мы провели чудесный вечер.

— Я рада, Фред.

— Но полтора месяца — долгий срок…

— Я напишу тебе.

— Правда?

— Да, Фред.

Мы стояли друг против друга. Вдруг, не знаю, откуда у меня взялась смелость, я прижал Софи к себе, погладил ее волосы и поцеловал в лоб. Потом вышел.

17

На следующий день, в пятницу, на занятиях по установке и извлечению противопехотных мин я все делал неправильно. Установив мину, я или оставлял много земли — заметный бугорок, или плохо маскировал место установки мины. Но если бы только это! К тому же неосторожно обращался со взрывателем.

Шлавинский съязвил:

— Это была последняя ошибка Беренмейера!

Унтер-офицер Виденхёфт проявлял неистощимое терпение:

— Следите за каждым моим движением, товарищ Беренмейер!

Вытянувшись на песке, он вырыл малой лопатой прямоугольную ямку, положил туда мину, осторожно ввинтил учебный взрыватель, все тщательно засыпал землей и замаскировал.

— Видели, как нужно делать?

Я кивнул.

— Вопросы есть?

— Нет.

— Тогда попытайтесь еще раз, совершенно самостоятельно, но без ошибок.

Но Виденхёфт понапрасну усердствовал. У меня все равно ничего не получалось.

А Шлавинский снова сострил:

— Это была самая последняя ошибка Беренмейера!

В конце концов Виденхёфт начал терять терпение:

— Да что с вами в самом деле? Куда делась ваша ловкость?

Я опустил голову.

— С вами определенно что-то стряслось!

— Нет, нет… у меня все в порядке.

Но Виденхёфт был прав. Я все время думал о Софи. Неужели я любил ее?

А она меня?

Я попытался убедить себя, что никакой любви нет, между нами дружба, всего лишь дружба. Но все меньше и меньше верил в это.

Со временем я успокоился. Софи обещала написать мне и обязательно напишет. Ее первое письмо скажет обо всем.

18

В середине августа все ждали приезда командира дивизии генерал-майора Вернера. Он должен был инспектировать наш полк. Вернер прибыл около девяти часов утра (мы даже не знали об этом) и сразу же направился в один из дивизионов, где до двенадцати часов проверял боевую подготовку батарей.

Незадолго до обеда, когда мы уже перестали надеяться, что генерал зайдет к нам, стало известно, что он все-таки собирается прибыть в нашу батарею.

И тут началось! Я, как и всегда, чистил окна, а Дач и Шлавинский натирали пол.

— Поторопитесь, товарищи! В нашем распоряжении остается один час! — воскликнул Дач, чтобы привлечь к себе внимание. И правда, все посмотрели на него: Шлавинский, Пауль Кольбе, только что вошедший с пустой урной, и Руди Эрмиш, который мыл кафельную печь.

Пока мы смеялись, вошел батарейный писарь и крикнул:

— Почта!

— Давай сюда! — крикнул Эрмиш и выхватил у него из рук пачку писем и небольшой пакетик. Начал раздавать:

— Тебе, Пауль, конечно, от матери. Тебе, Шлавинский. Мне. Да, толстяк, тебе еще одно. Тебе, Малыш, одно и плюс пакетик. Все!

Мне и на этот раз ничего не было. Вот уже три недели ни слова от Софи!

Пауль Кольбе, когда читал, всегда шевелил губами. Он наверняка получил письмо от жены, которая писала ему два раза в неделю. «Дорогой Пауль и папочка!» — так начиналось каждое письмо. Иногда отдельные отрывки он зачитывал нам вслух, особенно если в них сообщалось что-нибудь интересное о его трехлетней дочурке.

Я ожесточенно тер стекло. Вдруг батарейный писарь крикнул мне:

— Эй, Беренмейер! Тебе тоже письмо!

— Что же ты молчал? — Я спрыгнул с подоконника. — Давай его сюда!

— Мне его не дали, — ответил писарь. — Оно такое толстое, к тому же доплатное. Я бы заплатил за тебя, но у меня с собой не было денег.

— Эх и задал бы я тебе! — вырвалось у меня.

— Ты не можешь себе представить, как я уговаривал эту мелочную душонку за окошком. И ты думаешь, он дал мне письмо? Ничего подобного. А ведь он хорошо меня знает: я каждый день бываю на почте.

Я быстро натянул гимнастерку и бросился к двери.

— Ты на почту? — спросил Руди Эрмиш.

— Само собой. Не ждать же мне до понедельника!

— Тогда спеши. Окна мы за тебя вымоем, но помни, еще нужно вымыть противогазы.

На почте мне не повезло: там было полно народу. У окошка стояло человек двадцать. Я попытался было протиснуться вперед, но кто-то сзади взял меня за руку и сказал:

— Становись в очередь, как все.

— Мне нужно только взять.

— Каждый может так сказать.

Но я все же добрался до окошка. За ним виднелась лысая голова пожилого мужчины, который без конца снимал и надевал свои очки с толстыми стеклами.

Когда я обратился к нему, он проворчал:

— Соблюдайте порядок, молодой человек. Здесь всем что-то надо. Вставайте в очередь.

Взбешенный, я встал в очередь.

Через четверть часа прошло только десять человек. Я уже собрался уходить, но тут один солдат, стоявший рядом с окошком, сказал:

— Давай квитанцию, товарищ. Зачем тебе из-за пустяка так долго ждать.

Я поблагодарил его.

Письмо было от Софи.

Я пробежал мимо огромного прямоугольника-плаца и устремился в казарму. Прошло уже более получаса. Может, генерал запоздает, подумал я.

Открыв дверь комнаты, я отпрянул. Вокруг стола сидел наш расчет. И унтер-офицер Виденхёфт был здесь. А в центре на табуретке сидел коренастый широкоплечий седой мужчина с испещренным морщинами лицом и темными внимательными глазами — генерал.

Я робко доложил. Генерал промолвил:

— Садитесь, товарищ рядовой!

Я спрятался за широкой спиной Руди Эрмиша. Так вот как выглядит генерал, думал я, тайком разглядывая его позолоченные с большой звездой погоны, ярко-красные петлицы, широкие лампасы на брюках. Речь шла о выполнении распорядка дня. Шлавинский по знаку генерала продолжал:

— В первые дни нам, новичкам, приходилось нелегко — утренняя зарядка, большая нагрузка на занятиях. Я, например, к этому не привык, товарищ генерал, так как до призыва работал на почте.

— А теперь справляетесь? — спросил генерал.

— В какой-то мере да, — ответил Шлавинский. — Вероятно, потому, что за последнее время потерял целых четыре килограмма. Лишнего жира больше нет!

Все засмеялись, а генерал усмехнулся.

— Я был немного разочарован, — заявил маленький Дач. — Представлял себе армию иначе.

— Да? — спросил генерал. — А как именно?

— Когда меня призывали, я думал, что в артиллерии будут лошади. Старый служитель зоопарка рассказывал мне о конной артиллерии. Но ее уже нет. Нигде ни одной лошади. Одни грузовики и гусеничные тягачи для орудий. Я бы с удовольствием работал с лошадьми…

— Вы, вероятно, до призыва ухаживали за животными?

— Так точно, товарищ генерал!

— Тогда я должен вас разочаровать, товарищ рядовой, — заметил генерал. — Что бы мы делали в наши дни в боевых частях с лошадьми? Лошади слишком медлительны. Кроме того, они требуют большого ухода. Нет, лучше полагаться на нашу технику — на тягачи. Они быстрее, мощнее.

— А вы знаете лошадей? — спросил генерала Руди Эрмиш.

— Раньше мне часто приходилось иметь с ними дело, — пояснил генерал.

— Значит, вы были крестьянином или работали в сельском хозяйстве?

— Нет, — ответил генерал. — Я был кузнецом. Сельским кузнецом.

— Так мы почти коллеги, — оживился Руди Эрмиш, — и я кузнец, работал в МТС. Ремонтировал тракторы и сельскохозяйственные машины. Иногда имел дело с лошадьми — когда нужно было выковать или подобрать подкову.

— Я когда-то тоже умел подковывать лошадей. Но это было давно, — признался генерал. — Почти тридцать лет назад. Вот вы станете хорошими солдатами, а после службы вернетесь к своей работе.

— Стараемся изо всех сил, — вставил маленький Дач.

— И есть успехи?

— Огромные!

— Вы рационально используете каждый час занятий?

— Так точно!

— Занимаетесь строго по плану?

— Мы занимаемся только по плану, — доложил унтер-офицер Виденхёфт.

— А в нормативы укладываетесь?

— Почти всегда, товарищ генерал!

— Товарищ Виденхёфт, а вы мне не рассказываете сказки? — спросил генерал.

— Никак нет.

— А если я проверю ваш расчет?

— Мы готовы в любое время, товарищ генерал!

— Отлично, товарищ Виденхёфт, так, может, сейчас и приступим?

— Пожалуйста, товарищ генерал.

Я начал волноваться. Остальные тоже притихли. Не слишком ли дерзким было заявление нашего унтер-офицера?

Генерал приказал:

— Постройте расчет с противогазами здесь, у стола.

Мы бросились к пирамидам и достали брезентовые сумки с противогазами, перчатки, прорезиненные чулки и плащ-палатки. Через мгновение мы построились.

— Я проверю надевание противогазов в каске и без каски, — сказал генерал и посмотрел на часы с секундомером. Внезапно он скомандовал: — Газы!

Нам понадобилось всего несколько секунд, чтобы вытащить и надеть на себя маски.

Время, по-видимому, было отличное, так как генерал улыбнулся и сказал:

— Я доволен. Тот малыш, — он показал на Дача, — уложился даже за семь секунд.

Проверка продолжалась: замена коробки, задержка дыхания и другие приемы…

— В самом деле, — признался генерал, — вы укладываетесь в нормативы. — Затем он обратился к командиру отделения: — Вы хорошо обучили солдат, товарищ Виденхёфт. А за противогазами солдаты следят? Они в удовлетворительном состоянии?

— Так точно, товарищ генерал!

Мы должны были по очереди подойти к генералу с вывернутой маской в руках. Я был третьим после Руди Эрмиша. Когда я подходил, у меня дрожали колени. Дело в том, что после утренних занятий моя маска осталась грязной. К тому же на клапане образовалось пятно ржавчины величиной с горошину.

Но ничего не случилось. Генерал пропустил меня.

— Я вами доволен, товарищи, — сказал генерал. — Надеюсь, вы не разочаруете меня и на маневрах. Во всяком случае, я постараюсь обратить на вас внимание, когда ваш полк будет вести огонь. Третий выстрел первой батареи будет произведен из вашего орудия. Итак, до встречи на маневрах. Желаю успеха! — У двери он на мгновение задержался, как бы что-то припоминая. Вдруг, кивнув в мою сторону, добавил: — Вам, товарищ рядовой, нужно почистить свою маску, она у вас грязная. Да и пятно ржавчины на клапане не делает вам чести. Вот, пожалуй, единственная претензия к вашему расчету. До свидания, товарищи!

Первым нарушил молчание Шлавинский.

— Беренмейер не может без того, чтобы не отличиться.

Унтер-офицер Виденхёфт, проверив мою маску, потребовал объяснений. Когда я рассказал ему про историю с письмом, он сердито сказал:

— Я не доволен вашим поведением, товарищ Беренмейер, — долг прежде всего!

И с этими словами он отошел от меня.

19

Письмо Софи было на шестнадцати страницах. Она писала о лагере, о красоте острова Рюген, о чудесной погоде и о детях. Она рассказывала о веселых происшествиях, о романтике лагерной жизни, как заправский репортер.

После отдыха с детьми она, к сожалению, должна была ехать на курсы, читал я дальше. А оставшиеся две недели собиралась провести у родителей в Тюрингии. Ей хотелось немного отдохнуть, почитать, походить в театр и на концерты…

Я несколько раз перечитывал письмо в надежде найти хотя бы намек на симпатию, но каждый раз, дочитав письмо до конца, где стояло скромное «Софи», я убеждался, что надеялся напрасно.

После письма Софи я много дней не находил себе места. «А чего ты ждал, — спрашивал я себя, — уж не вообразил ли ты, что она объяснится тебе в любви? С какой стати? Она учительница, любящая свою профессию, а ты солдат, случайно попавший в ее школу; там вы познакомились, подружились… Значит, только дружба?»

Я ответил ей довольно сухо. Но мое письмо не было таким длинным.

С того времени я стал очень молчаливым.

Однажды меня встретил Петер Хоф. Он все еще замещал секретаря ССНМ нашей батареи, поэтому в последнее время мы встречались очень редко.

— Через три недели опять начнется, — сказал мне Петер.

— Ты имеешь в виду занятия в школе?

— Да.

— Я с нетерпением жду того дня, когда наконец смогу снова работать с детьми, — ответил я.

— Капитан Кернер на последнем совещании партгруппы отметил твою работу в школе. — Петер Хоф немного помолчал, потом вдруг сказал: — Бюро ССНМ отменило прежнее решение о твоей работе в школе.

— Что?! — воскликнул я. — Вы меня туда больше не пустите?

Петер Хоф рассмеялся.

— Ну что ты надо мной потешаешься! — напустился я на него. — Так и знай: если вы меня больше не пустите к детям, я сам буду ходить в школу каждый четверг вечером. Если понадобится, использую увольнительную и даже отпуск!

— Напрасно волнуешься.

— Да?.. — спросил я недоверчиво. — А что вы задумали?

— Мы решили расширить твои обязанности: ты будешь осуществлять связь между Народной армией и всей средней школой поселка «Три ели». Согласен?

— Согласен, — сказал я, приходя в себя, — если справлюсь.

— Попробуй. А если будет нужна помощь, приходи ко мне. Но ты, конечно, и сам справишься, хотя ответственности будет больше. Ты станешь, так сказать, почетным пионервожатым школы.

Это известие ободрило меня, и я уже начал потихоньку строить планы, как начать работу. В заключение Петер Хоф сказал:

— Фред, одно небольшое замечание: у тебя со службой не все в порядке. Унтер-офицер Виденхёфт, как командир орудия, отчитывался о работе на партгруппе. Часто упоминал твое имя. По его словам, ты стал заниматься ниже своих возможностей…

— Немного есть. Просто цепь глупых случайностей.

— Я так и думал. Но все же постарайся взять себя в руки.

Итак, мне осталось ждать случая, где я мог бы проявить себя. И через несколько дней после разговора с Петером Хофом такой случай представился.

Нам предстояли ночные занятия. Примерно в полночь нас посадили в закрытый грузовик. Какое-то время, минут сорок пять, мы куда-то ехали, сворачивая то налево, то направо. Когда грузовик остановился и нам приказали сойти, мы оказались в глухом лесу.

Ночь была теплая и очень темная, хоть глаз коли. Сложив вещевые мешки и автоматы под деревом, мы легли на траву и стали ждать другие отделения, которые вот-вот должны были подъехать.

— Сумеем ли мы отсюда выйти? — услышал я голос Пауля Кольбе.

— Мы же не в дремучем лесу, — возразил я, — как-нибудь найдем дорогу.

— Но, надеюсь, ту, что нужно, дорогой Беренмейер, — издевался Шлавинский. — Во всяком случае, я вряд ли доверился бы тебе.

После этих слов он рассмеялся, что разозлило меня.

— Пока мы ехали, я, глядя в щелку брезента, старался запомнить дорогу, но мы так часто поворачивали, что скоро я перестал ориентироваться, — заметил Дач.

— Товарищ унтер-офицер, а вы догадываетесь, куда нас привезли? — спросил Руди Эрмиш.

— Нет, — ответил унтер-офицер Виденхёфт. — Я тоже не знаю, где мы находимся.

— В каком же направлении нам двигаться? — произнес Пауль Кольбе.

— Думаю, в том. — Руди Эрмиш посветил карманным фонариком в направлении, куда уехал доставивший нас грузовик, чтобы привезти остальные расчеты.

— Будем держаться правее, — объявил унтер-офицер Виденхёфт. Я видел, как он осветил свой компас. Несколько секунд все молчали. — Да, правее, на северо-восток!

— Но почему именно на северо-восток? — спросил Дач.

— Здесь очень сухо и, кроме того, густой лес. Такая местность может быть расположена южнее и западнее нашего городка; дальше будет болото, а за ним — граница и побережье.

Мне стала ясна цель ночных занятий: мы представляли собой разведывательную группу, выполнившую особое задание в тылу противника и возвращающуюся к своим войскам — в городок «Три ели». Каждый расчет выступал самостоятельно с интервалом в десять минут.

Я лег на спину и стал смотреть вверх. На небе — ни звездочки, ни облака. Даже кроны сосен были неразличимы.

— А на звездах живут люди? — спросил вдруг Дач.

— Не думаю, — ответил Пауль Кольбе.

— А на планетах?

— Вряд ли.

— А почему?

— Я не знаю.

— Слетай туда, Малыш, — вмешался Шлавинский.

— Мне бы очень хотелось, — мечтательно произнес Дач, — хотя бы один раз. Это моя самая заветная мечта.

— Тогда тебе надо было стать космонавтом.

— Возможно, я еще им стану. Меня могли бы взять: я маленький и натренированный.

— Но тебе, Малыш, придется долго ждать.

— Это верно. Наверняка пройдут годы, прежде чем наши ученые построят космический корабль для полетов на Марс и Венеру. Но тогда я буду слишком стар. Вот если бы я жил в Советском Союзе, тогда еще можно было бы надеяться.

— Успокойся, Малыш, — утешал его Руди Эрмиш, — может быть, тебе еще улыбнется счастье. В наше время все так быстро меняется.

— Третий расчет, на старт! — скомандовал Бранский.

Мы вскочили. Унтер-офицер Виденхёфт доложил о готовности к маршу. Пока мы, готовясь к маршу, разбирали вещевые мешки и оружие, Бранский дал нам последние указания:

— Засчитывается не только время, в которое вы уложитесь, но и то, прибудет ли отделение в полном составе.

Мы выступили.

Стало чуть светлее. Я смог различить очертания бегущих: впереди всех унтер-офицер Виденхёфт, за ним Пауль Кольбе, потом Дач и Шлавинский, замыкали строй Эрмиш и я.

Через полкилометра Дорога пропала. Почва под сапогами стала мягкой. Сухой кустарник хлестал по ногам.

Однако примерно через полкилометра мы не смогли идти дальше: перед нами стоял густой молодняк.

— Проклятие! — выругался Эрмиш.

— Давайте посветим на землю, — предложил Шлавинский, — может, обнаружим следы других отделений, которые ушли раньше нас.

— Отпадает, — произнес Пауль Кольбе.

Подумав, Виденхёфт приказал свернуть влево.

Обходить мелколесье пришлось довольно долго. Мы заволновались.

— Надеюсь, мы не заблудились, — робко сказал Дач.

— Когда-нибудь выйдем на дорогу или, даже к деревне, — утешил я его.

— А может быть, даже встретим человека в фуражке с надписью «Справка», как на Восточном вокзале в Берлине, — сострил Шлавинский.

Я сделал вид, что не слышал.

Наконец мы снова вышли на прежнее направление. Но дороги все еще не было. Только кустарник да вереск под ногами. К тому же местность была неровной: канавы, ямы, пни. Внезапно мы очутились у реки.

Виденхёфт осветил другой берег.

— Метров двенадцать ширины, — заявил он.

— Не Рандов ли это? — полюбопытствовал Руди Эрмиш.

— Возможно.

— Что значит «возможно»? Конечно, Рандов! — выпалил я.

— Не шуми, — вставил Шлавинский.

— Ты еще сам убедишься!

— Рандов или нет — в любом случае нам надо перебираться на ту сторону, — прервал нашу перепалку унтер-офицер.

— Пойдемте направо вдоль берега, — предложил Шлавинский, — и мы обязательно доберемся до какого-нибудь моста.

— А вдруг моста не будет? — спросил Пауль Кольбе. — Кто знает, сколько до него идти!

— Давайте переплывем, — предложил я.

Виденхёфт был того же мнения.

— Измерьте глубину реки, — приказал он мне.

Я быстро разделся и влез в воду. Она была теплая, как парное молоко. Через три метра мне было по грудь, а еще через два пришлось плыть. На середине реки я достал дно и поднял руки. Вода доходила мне до локтей.

— Придется переправляться вплавь! — крикнул я.

Когда мы связали вещи в узлы с автоматами сверху, я спросил Эрмиша:

— Ну как, переплывешь?

— Наверно, — нерешительно произнес он. — Мы же тренировались с тобой.

— Ты на себя надеешься? Я могу тебе помочь.

— Я справлюсь, Фред, вот только вещи…

— Вещи, Руди, возьму я, сплаваю два раза.

— А ты не устанешь?

— Не волнуйся, Беренмейер плавает, как лягушка, — с усмешкой проговорил Шлавинский.

— Оставь свои шутки! — возмутился я.

Дальше мы шли по полю, потом по холмистой, заросшей кустарником местности. Уже можно было отчетливо различить деревья и лица товарищей. Я посмотрел на часы: было без десяти минут четыре.

— Нам осталось час десять минут! — воскликнул я.

Снова пошел густой лес. Обойти его было нельзя. Пришлось пробиваться. Просека. Мы сделали привал.

— Рядовой Дач, за мной, — приказал Виденхёфт, и оба пошли отыскивать дорогу.

Начало светать. Мы передохнули. Когда я встал, увидел вдалеке высоковольтную линию. Не та ли это линия, которая проходит под Рагуном, пересекая заросшую травой низину у дома Софи? Конечно это она!

— Нам нужно идти вдоль высоковольтной линии. Она ведет прямо в Рагун. Перед Рагуном можно свернуть вправо на проселочную дорогу, ведущую в поселок «Три ели».

— Подождем, что скажет командир орудия, — заметил Пауль Кольбе.

— Он наверняка согласится со мной, — ответил я.

Но Виденхёфт решил иначе. Вернулся маленький Дач. Он указал направление, которое расходилось с моим по крайней мере на девяносто градусов.

Произошло то, чего я боялся больше всего: Шлавинский стал громко смеяться.

— Ну ты, хитрец, что скажешь? — Он продолжал смеяться.

— Перестань! — возмутился я.

— Ах ты… — произнес Шлавинский. — А я ведь верно говорил: в таких делах тебе доверять нельзя.

— А если я прав?

— Хочешь быть умнее нашего унтер-офицера?

— Он тоже может ошибаться!

— Прежде чем он ошибется один раз, ты ошибешься десять раз.

— Ну пошли, товарищи. Унтер-офицер Виденхёфт ждет нас, — торопил Дач.

— Какая ерунда, — возразил я. — Только из-за того, что так хочет командир орудия, мы должны идти не в ту сторону.

— Заткни глотку, и пошли, — строго сказал Руди Эрмиш. — В конце концов, приказ не обсуждается, а выполняется.

— Все равно ерунда! — не успокаивался я.

— Лгун… — издевался Шлавинский.

— Замолчи! — в бешенстве крикнул я.

Но Шлавинский не унимался:

— Беренмейер хочет рассказать нам новую сказку! Ха-ха-ха!..

— Ну с меня хватит! — взорвался я. — Вы еще увидите, кто из нас прав! — С этими словами я вышел из строя.

— Фред, не делай глупостей! — пригрозил Руди Эрмиш.

А Дач все торопил:

— Быстрее, товарищи.

Я отошел на несколько шагов в сторону.

— Остановись! — закричал Руди Эрмиш.

— Нет!

— Ты вернешься!

— И не подумаю, — ответил я и побежал.

— Фред! — закричал и Пауль Кольбе. Но я уже бежал к первой высоковольтной мачте.

— Фре-ед!

— Будьте здоровы! — прокричал я в ответ. — У входа в городок я вас подожду!

— …Подожду!.. — вторил мне лес.

Я остался один. И в ту же минуту мне стало не по себе.

Я зашагал по просеке, не отходя от высоковольтной линии. Примерно через километр мачты повернули на юг, туда, откуда мы пришли. Не долго думая, я стал держаться севернее. Пришлось продираться сквозь чащу леса. Мне приходилось вытягивать руки вперед, чтобы не пораниться о сухие сучья и ветви. За лесом должна быть проселочная дорога, подбадривал я себя. Но вместо дороги появилась новая просека. За ней лес! Может быть, мне теперь повезет? Снова просека. Я пыхтел и задыхался.

У меня оставалось сорок минут. Я шел все быстрее. Потом побежал. Вещевой мешок давил все сильнее, ремень автомата больно резал плечо. Вперед и только вперед! Неожиданно я очутился перед черным озером.

Дальше хода не было. Только обход! Озеро было большое, и я слишком поздно заметил его. Сапоги все больше и больше уходили в трясину. Следы быстро наполнились черной пахучей водой. Ноги у меня давно промокли. Ко всему прочему я упал.

Прошло больше часа, прежде чем мне после долгих блужданий удалось добраться до проселочной дороги, ведущей из Рагуна в поселок «Три ели». В пять минут седьмого я проскользнул через ворота городка. Часовые у обитых железом ворот улыбнулись, что означало: «Проходи. Нам все известно».

Перед казармой на физзарядку были выстроены батареи полка. Все с интересом смотрели на меня. Вдруг один из солдат сказал:

— Смотрите! Вот идет последний переселенец!

Раздался громкий смех.

— До чего же он грязный, — сказал кто-то с сочувствием.

— А откуда он?

— Из первой батареи. У них сегодня были ночные занятия.

— Я узнал его, — раздался чей-то звонкий голос. — Это же Беренмейер из третьего расчета!

— Как, он?..

— Да!

— В самом деле он! Я его не сразу узнал; у него даже лицо в грязи.

— Мне кажется, он проходил с нами курс молодого солдата, — сказал кто-то.

— Да.

— Теперь и я его узнал. Он, как мне помнится, всегда был хвастуном.

— Бедняга, мне его жаль.

— Теперь ему достанется. Мне бы не хотелось оказаться на его месте.

От стыда я готов был провалиться сквозь землю.

В нашей батарее царила тишина. Все уже давно спали. Я хотел незаметно проскользнуть в комнату, но кто-то сзади окликнул меня — дежурный по батарее.

— Рядовой Беренмейер! Сейчас же идите в комнату просветработы! — приказал он.

Там меня ждал унтер-офицер Виденхёфт. Он был еще в полном снаряжении и выглядел усталым. Когда я попытался доложить ему о случившемся, он махнул рукой и тихо сказал:

— Идите спать, рядовой Беренмейер!

«Этот случай мне так не пройдет», — подумал я и вышел на плац.

20

В тот же день после обеда, почистив оружие, я отправился к командиру батареи капитану Кернеру. Робко постучавшись, вошел. На большом прямоугольном столе перед капитаном лежали блокноты, графики, логарифмические таблицы, миллиметровая бумага и чертежные принадлежности. Капитан был погружен в расчеты.

Капитан Кернер был хорошим артиллеристом. Насколько мне было известно, он разработал очень практичный способ определения метеорологических условий на различных высотах. Позднее им стали пользоваться в других артиллерийских полках. На боевых стрельбах капитан Кернер заносил в особую тетрадь каждый выстрел, произведенный орудиями его батареи, а также время года и суток, географические условия и многое другое. Затем он составлял таблицы и целыми вечерами что-то считал.

Когда я доложил о прибытии, командир батареи отодвинул свои расчеты, откинулся на спинку стула и потребовал, чтобы я подробно доложил о ночном происшествии.

— Так, так, — промолвил он, выслушав меня. — Не кажется ли вам, товарищ Беренмейер, что вы оказали плохую услугу своему расчету?

Я молча кивнул.

— Своим проступком вы свели на нет усилия своих товарищей.

— Мне хотелось сделать лучше, — ответил я и опустил голову.

— Лучше? Вы во что бы то ни стало хотели доказать свою правоту.

Я молчал и смотрел в пол.

— Вам известен приказ, который должно было выполнить каждое отделение во время ночного марша, товарищ Беренмейер?

— Так точно, товарищ капитан!

— Повторите его.

— Каждое отделение имело задачу при любых условиях самостоятельно и в полном составе прибыть к цели!

— Почему же вы нарушили приказ?

В комнате было тихо. «Левой, два-три-четыре», — доносилось с улицы.

Я чувствовал себя подавленным.

— Садитесь, товарищ Беренмейер, — предложил вдруг командир батареи.

Я сел и решительно произнес:

— Накажите меня, товарищ капитан, по всей строгости!

— Наказать. Наказать всегда легко. Я хочу, чтобы вы осознали свой проступок.

— Я уже осознал, товарищ капитан.

— А вы подумали, к каким последствиям могло бы привести ваше поведение в боевых условиях, особенно в тылу противника?

О последствиях я не думал.

— Представьте себе, товарищ Беренмейер, такую ситуацию. Ваше отделение после выполнения особого задания, обойдя сторожевые посты противника, собирается вернуться в свое расположение. Но вы нарушаете приказ, отрываетесь и, двигаясь в одиночку, сталкиваетесь с противником. Завязывается перестрелка. В результате вас или убивают, или берут в плен. Теперь противник будет настороже: там, где появился один, могут появиться и другие! Противник усилит бдительность — и расчету будет вдвое труднее прорваться через его передний край. Возможен вариант, что и расчет натолкнется на противника. Но уничтожить его не так-то просто. В нем по крайней мере полдесятка бойцов, столько же автоматов, ручной пулемет и от трех до пяти гранат на человека. У такого коллектива, если он сплочен, есть все шансы прорваться. Но вы ушли и тем самым ослабили расчет. Понимаете?

Я кивнул.

— Тогда считаю наш разговор оконченным. Буду думать, какое взыскание на вас наложить.

…В нашей комнате стояла необычная тишина. Дач лежал на кровати и смотрел на натертый пол; Пауль Кольбе стоял у печки; Шлавинский высунулся из окна, и мне была видна только часть его спины; Руди Эрмиш нервно ходил вокруг стола. В мое отсутствие произошла ссора между Руди Эрмишем и толстым Шлавинским. Из-за меня.

Началась эта ссора так. Шлавинский достал из коробки четыре спички, у трех из них отломил кусочки разной длины, потом зажал все спички в руке так, что были видны только головки.

— Ну, парни, тяните по одной! Кто вытянет самую длинную, тот первым понесет еду Беренмейеру на гауптвахту; кто самую короткую — последним! — По привычке Шлавинский ухмыльнулся. Он, видимо, был уверен, что мне дадут не меньше четырех суток ареста. Руди Эрмиш вскипел.

— Интриган! Мы сами виноваты в том, что отпустили его! Но ты, — при этих словах Эрмиш взял Шлавинского за воротник гимнастерки. — Ты подстрекнул Фреда. Поэтому слушай меня внимательно, дружок: если ты и в дальнейшем не будешь придерживать язык, то я врежу тебе так, что у тебя навсегда отпадет желание острить! — И он с силой потряс Шлавинского.

Я подошел к своей кровати. Никто даже не посмотрел на меня. Через несколько минут Руди перестал ходить вокруг стола и глухо спросил:

— Ну и что?

Я пожал плечами:

— Мне тоже неизвестно, Руди, что будет.

— Не переживай, — утешил он меня, — все пройдет.

— Все мы совершаем ошибки, Фред. Главное — не повторять их, — добавил Дач.

— Друзья, — сказал я, — не сердитесь, пожалуйста, на меня. Это послужит мне хорошим уроком.

На следующий день на вечерней поверке я стоял перед строем батареи. Капитан Кернер коротко рассказал о моем проступке, но добавил, что я еще молодой и неопытный солдат, жалоб на меня до этого не поступало, так что, учитывая все это, командир батареи решил — тут я закрыл глаза — за самоуправство во время ночных занятий объявить мне выговор.

21

Я радовался тому, что так дешево отделался, однако мои товарищи по отделению, кроме Шлавинского, который после спора с Руди упорно молчал, одобрили решение нашего командира роты капитана Кернера объявить мне выговор. Петер Хоф, с которым я разговорился на следующий день, сказал:

— А почему он должен был посадить тебя на гауптвахту? Он знает, что для тебя и выговора будет достаточно. Но имей в виду, Фред, если ты еще раз провинишься, я лично побеспокоюсь о том, чтобы тебя лишили возможности работать в школе. Мы не имеем права доверять воспитание детей недисциплинированному товарищу.

На этом, пожалуй, все и кончилось, если бы не унтер-офицер Виденхёфт, который при малейшей возможности начинал упрекать меня, вспоминая мой проступок. Очень часто он заставлял меня сделать ту или другую работу, которой в то время в подразделении было хоть отбавляй. Правда, он ни разу не возражал против моего увольнения в городской отпуск, хотя я каждую неделю старался получить увольнительную и, встретившись где-нибудь в кафе с Руди Эрмишем, выпить с ним в укромном уголке по кружечке пива. Наоборот, унтер-офицер, казалось, специально делал так, чтобы я чаще бывал в городе. Наконец, он предложил мне взять полагающийся недельный отпуск, который я один из всего расчета еще не использовал.

Иногда от нашего расчета нужно было выделить солдата для несения патрульной службы, который вместе с офицером и унтер-офицером должен был обойти все населенные пункты, входящие в наш гарнизон, и проверить все пивные. Стоило мне только сказать, что я хотел бы пойти патрулировать, унтер-офицер делал вид, что не замечает меня и не слышит моих слов. Точно так же Виденхёфт вел себя и тогда, когда наш расчет назначали в караул. Он никогда не определял меня на важные посты, как, например, у склада ГСМ или у артиллерийского склада. Одним словом, Виденхёфт не доверял мне. Каждый раз, когда наши взгляды встречались, я читал в его глазах один и тот же ответ: «Ты, Беренмейер, меня уже не раз подводил. Интересно, когда ты снова меня подведешь?»

Все это мне не нравилось, и я изо всех сил старался добросовестно выполнять свои обязанности.

Как раз в это время партийное бюро полка объявило о начале соревнования за звание лучшего батальона, батареи, взвода.

При подведении итогов соревнования учитывали не только подготовку подразделения в целом и оценки солдат по различным дисциплинам, но и общественную работу, спортивные показатели, одним словом, абсолютно все, из чего складывается армейская жизнь.

Первое подведение итогов соревнования должно было состояться через месяц после окончания батарейных учений, последнее и решительное — после проведения осенних маневров.

Это был период, когда весь наш расчет зашевелился. Почти каждый вечер все мы собирались на спортивной площадке полка, чтобы лишний раз потренироваться. Мы решили завоевать переходящий спортивный вымпел.

Подобные тренировки проводили с нами Дач и Руди Эрмиш. Когда же Руди научился плавать, он стал считать, что вымпел не может миновать нас. Сначала эти тренировки утомляли меня, особенно бег на километровую и пятикилометровую дистанции. Однако постепенно я так втянулся в бег, что стал показывать неплохие результаты. Скоро меня зачислили в полковую команду легкоатлетов.

Однажды вечером в понедельник, когда мы, как обычно, тренировались в беге на пятикилометровую дистанцию, а я бежал уже пятый круг, к дорожке подбежал Дач, который в тот день почему-то не тренировался, и стал махать мне рукой, в которой держал какую-то бумажку. Но я не остановился и с дорожки не сошел. Когда же, завершая шестой круг, я снова поравнялся с Дачем, он крикнул мне:

— Фред, тебе телеграмма!

Меня так и подмывало сойти с дистанции.

«Кто бы мог послать мне телеграмму? — думал я. — Может, Анна? Нет. Анна обычно пишет письма, в неделю одно письмо, короткое и ничего не говорящее, полное туманных намеков и упреков по поводу того, что я до сих пор не получил отпуска. Анжела? О ней я и думать перестал. Георг и Удо уже давно перестали писать мне и изредка передавали приветы через Анну. Значит, остается одна Софи».

Телеграмма действительно была от нее.

«Приезжаю вторник. Софи». Вторник. Значит, завтра.

От радости у меня забилось сердце. «Но почему она решила приехать на неделю раньше?»

22

Рассчитывая на то, что Софи приедет вечерним поездом, я решил встретить ее на станции в Рагуне. Вспомнил, что за отличную стрельбу из автомата, когда я еще учился на курсах, мне сделали поощрение — дали увольнение в городской отпуск до подъема. Сейчас это увольнение пришлось мне как нельзя кстати.

Унтер-офицер Виденхёфт не имел ничего против моего увольнения. Больше того, он даже разрешил мне уйти из расположения до ужина, сразу после осмотра оружия, чтобы я засветло смог добраться до Рагуна.

Я шел по тихой в предвечерние часы главной улице поселка к окраине, где находился вокзал, на который мы впервые приехали почти пять месяцев назад. Под мышкой у меня был сверток — симпатичная плюшевая заводная собачка. Песик умел ворчать, отползать назад и шевелить длинными ушами. Я хотел купить Софи цветов, маленький букетик гвоздик или даже роз, но цветочный киоск, к сожалению, был уже закрыт.

За полчаса до прихода поезда я уже ходил взад и вперед по платформе, нетерпеливо вглядываясь в даль, в сторону далекого леса, в котором исчезали рельсы. Кроме меня, встречающих на платформе не было. На грузовой платформе стоял трактор с прицепом, груженным картофелем. Двое мужчин грузили картофель в пустой вагон. Я долго наблюдал за их работой.

Наконец за моей спиной засвистел паровоз. Над лесом повисло белое облачко — шел пассажирский поезд.

Когда поезд остановился, из вагонов вышли два железнодорожника, офицер с женой и двумя маленькими детьми и трое крестьян. Софи не было.

Я стал смотреть расписание поездов. До прихода ночного поезда оставалось почти три часа. Что же делать?

«Ну что, Фред, надо как-то скоротать время, — подумал я. — А что, если еще раз пройтись по поселку? Может, Софи уже дома?»

Я не спеша дошел до дома Софи. Пересек грязный двор, прошел через широкие обветшалые сени и поднялся по скрипучим ступенькам. Остановился перед дверью ее комнаты и, не надеясь на то, что там кто-нибудь есть, постучал.

— Кто там? — донесся до меня звонкий девичий голос. Это был голос Софи.

С нескрываемой радостью я ответил:

— Это я, Софи.

— Ты-ы?.. — Затем я услышал шаги, удаляющиеся к окну, хорошо знакомый скрип дверки шкафа и, наконец, снова голос Софи:

— Входи, Фред!

Софи стояла у открытого окна. На ней был легкий пестрый халатик, доходящий ей до колен. Большие глаза девушки внимательно смотрели на меня.

Со стены на нас понимающе смотрела картинная красавица. Она будто радовалась вместе с нами. Я подошел к Софи и взял ее за руки. От Софи пахло душистым мылом. Я поцеловал девушку. Она, неловко вытянув губы, словно ребенок, который целует своих родителей, перед тем как лечь в кроватку, ответила мне. Потом с чувством поцеловала меня в губы, в подбородок, в лоб и в щеку. Мы стояли обнявшись. Неожиданно халатик Софи распахнулся и приоткрыл упругую девичью грудь.

— Фред! — с легким испугом в голосе воскликнула она. — Отвернись, пожалуйста, на секунду!

Я отвернулся и подошел к двери, остановившись перед гардиной, отделявшей угол комнаты. Там у Софи стоял умывальник. Я слышал за своей спиной шелест платья, а взглянув в висящее передо мной зеркальце, увидел, как Софи переодевается.

Когда она надела цветастое платье, я, не поворачиваясь, спросил:

— Почему ты вернулась раньше времени? Ведь у тебя еще каникулы?

Девушка подошла ко мне и, поцеловав в губы, ответила:

— Потому.

— Не написала ни слова.

— Разве об этом можно писать?

— Да, Софи, ты права. Так гораздо лучше.

Она заглянула мне в глаза и спросила:

— Фред, ты меня любишь?

— Очень люблю…

В этот момент я незаметно вынул песика, завел его у себя за спиной и поставил на пол. Собачка заворчала, зашевелила ушами и начала пятиться.

— Как это мило! — закричала Софи.

— С сего момента песик будет жить здесь, на кушетке, и сторожить тебя…

Мы сели на кушетку, как в последний раз, перед отъездом Софи, только поближе друг к другу. Потом перекусили и немного выпили. У нас было такое ощущение, будто мы празднуем свою помолвку, только вдвоем, без гостей.

— Тебе скоро нужно уходить, Фред? — тихо спросила Софи.

— Нет, Софи. Сегодня мне уходить не нужно.

— Почему?

— У меня увольнительная до подъема.

Девушка поняла меня.

— Как хорошо, Софи, что все так случилось.

— Скажи, Фред, бывает на свете любовь с первого взгляда?

— Конечно бывает.

— Ты мне понравился с первого взгляда, — произнесла она.

— Да? С каких пор?

— С самого первого раза, когда мы были на танцах.

— Правда?

— Да, олух ты этакий.

…С товарной станции доносился стук вагонов и пыхтенье паровоза. В комнату через окно проникал желтоватый свет уличного фонаря. Софи лежала у меня на груди. Я отчетливо слышал стук ее сердца, а ее душистые волосы щекотали мне лицо.

Я гладил ее волосы, шею, голые плечи и повторял:

— Я люблю тебя, Софи, очень люблю.

— И я тебя, Фред.

— Так будет всегда.

— Да, Фред.

Потом наступила тишина. Только от ветра шелестели занавески.

— С тобой так хорошо, — прошептала Софи.

— Так будет всегда.

Софи нашла мои губы и поцеловала.

Когда Софи уснула, за окном занимался день.

— Спокойной ночи, дорогая, спокойного сна, — шепнул я и поцеловал ее волосы.

23

Я любил Софи. Почему? Должен признаться, что на этот вопрос я не смог бы ответить даже сейчас. И вообще, разве можно ответить на такой вопрос? Спросите юношу, почему он любит свою девушку, или девушку, почему она готова ради своего друга пройти через огонь, и вы получите массу самых различных ответов.

Анжела!.. Это была моя первая юношеская любовь, полная упрямства, привязанности и уважения, словно молодое, еще не перебродившее вино.

Совсем другой была моя любовь к Софи.

Софи очень много читала, и каждый раз, приходя к ней, я замечал на кушетке новую книгу. Она обычно спрашивала мое мнение о той или иной книге или о ее героях. И как правило, я попадал в неловкое положение, так как не читал той книги, о которой она меня спрашивала. Чтобы не казаться полным профаном, я по тону голоса Софи угадывал ее мнение о книге и время от времени отвечал ничего не говорящим «хм» или многозначительным «да, конечно». Однако очень скоро сна разгадала мою нехитрую тактику.

— Я думаю, Фред, тебе нужно больше читать, — однажды сказала она мне.

Для меня эти слова прозвучали так, будто она назвала меня круглым дураком. Во всяком случае, беспокойство Софи передалось мне, и я стал чаще заглядывать в полковую библиотеку. Иногда я просил Софи дать мне почитать ту или иную книгу, что доставляло ей большую радость.

Как-то мне в руки попал роман о молодом инженере, уехавшем работать на одну из крупных строек республики. Инженер оказался очень хорошим специалистом, однако его моральный облик оставлял желать лучшего. Неожиданно он влюбился в молоденькую машинистку, которая была уже замужем. Она тоже полюбила инженера, но соединить свои судьбы они не могли. Этому мешал обманутый супруг машинистки. Скоро их любовная связь стала достоянием общественности и у многих вызвала возмущение. В конце концов, обоими заинтересовалось партийное бюро… Книга произвела на меня сильное впечатление.

Я сделал для себя открытие, почувствовав, как может украсить жизнь человека хорошая книга. С того времени я стал много читать.

Софи любила говорить правду в глаза. Она не боялась высказать мне свое мнение, когда я что-то делал плохо. Я упоминаю об этом только потому, что очень часто влюбленные закрывают глаза на недостатки друг друга.

Конечно, очень неприятно, когда любимый человек в чем-то упрекает тебя. Однажды Софи упрекнула меня в том, что иногда я бываю слишком строг к ученикам.

Как-то я объяснял ребятам, как нужно пользоваться компасом. Один из мальчиков, который уже знал это, вел себя во время моего объяснения довольно дерзко, и мне пришлось отправить его домой. В классе сразу же воцарилась тишина. После этого случая мне пришлось выслушать от Софи лекцию о психологии школьника, которую она закончила следующими словами:

— Ведь это дети, Фред, а не солдаты!

Я разозлился, хотя и понимал, что Софи была права.

Очень часто Софи расспрашивала меня о моем детстве, о доме, о работе на заводе и о жизни в полку. Однажды случилось так, что мне пришлось рассказать ей об Анжеле.

— Так почему же все-таки Анжела оставила тебя? — тихо спросила Софи.

— Неужели это трудно понять?

— Она тебе безразлична?

— Да.

— Но ты же иногда думаешь о ней… Будь откровенен, Фред. Говорят, первая любовь не так просто забывается.

— Я уже не вспоминаю о ней, — отвечал я. — Представь себе, как-то, разбирая чемодан, я нашел под вещами ее фотографию и тут же разорвал ее.

— Ну и очень глупо сделал.

— Но ведь я не люблю ее, Софи.

После небольшой паузы Софи с раздражением спросила:

— И все же ты объясни, почему она тебя оставила?

— Потому что меня забрали в армию и я стал солдатом, — начал объяснять я. — Не всякая девушка, видимо, может ждать.

— Может быть, ты и прав…

Никогда не забуду одного вечера. Кажется, это была суббота. Софи я застал в очень плохом настроении.

— Что с тобой, Софи? — испуганно спросил я.

— А ты разве сегодня не читал газету?

— Еще не успел, — ответил я. — У нас были полевые занятия. Как только мы вернулись на зимние квартиры, я сразу же взял увольнительную и пришел к тебе.

— На, читай, — сказала Софи и показала на снимок, помещенный на первой странице газеты.

На снимке был снят молодой солдат. Он лежал на траве на спине. Каска у пояса. Рот полуоткрыт. Это был молодой пограничник, убитый бандитами выстрелом в спину с территории Западной Германии.

Несколько секунд мы молчали. Комната вдруг показалась нам тесной. Мы вышли на улицу.

Софи первая нарушила молчание:

— Как это ужасно, Фред.

Я молча кивнул.

— Это убийство совершено неподалеку от моего родного села. Я знаю село, в котором жил этот солдат.

А несколько дней спустя, все еще находясь под впечатлением этого убийства, Софи спросила меня:

— Фред, ты с охотой пошел в солдаты?

Помню, я довольно подробно объяснил Софи, почему я в армии, подробнее, чем имел обыкновение объяснять. Кажется, я сказал ей следующее:

— Да, Софи, я с охотой пошел в солдаты. Сейчас я сознаю это лучше, чем когда бы то ни было, почему я пошел в армию. Представь себе: люди танцуют, веселятся, а в это время где-то на посту стоит часовой; или люди сидят в театре, в концертном зале, а где-то по земле ползет солдат, учась преодолевать препятствия, подрывать танки противника; когда люди мирно спят в своих кроватях, солдаты ночью, в дождь лежат в окопах и ждут условного сигнала ракеты, чтобы подняться и атаковать «противника». Солдаты переносят все тяготы и лишения военной службы. И я очень горжусь тем, что ношу военную форму нашей армии, ибо знаю, что Народная армия нужна всем миролюбивым людям нашей республики, которые работают, дружат, любят, создают семьи. И все они знают, что на западе страны имеются враги, угрожающие нашей республике. Но ты, Софи, не считай, что я всегда так думал. Нет. За год до призыва в армию моя голова была забита всякими глупостями. Мне сейчас даже стыдно вспоминать об этом.

— И как же ты это понял? — спросила вдруг Софи.

— Помнишь, Софи, перед каникулами я дожидался тебя? Ты была тогда на родительском собрании, которое затянулось. Я присел на ступеньки и ждал тебя. Мимо меня прошла целая стайка детишек из детского сада. Человек тридцать. Они шли такие радостные, громко разговаривали. Вот тогда-то я и подумал, что им тоже нужно, чтобы я был в армии. Армия нужна для того, чтобы эти беззаботные детишки никогда не узнали самого страшного на свете — ужасов войны, чтобы они выросли здоровыми и счастливыми.

24

Как-то в середине сентября вместе с ребятами из седьмого и восьмого классов я возвращался с полевых занятий. Школьники учились ориентироваться на местности по карте и компасу. Во дворе школы меня ждала Софи.

— Фред, я переезжаю на новую квартиру.

— Так скоро?

— Да. В доме товарища Кернера освободилась комнатка.

— И когда ты думаешь переезжать?

— Завтра.

— Ну это можно быстро сделать.

— Быстро? — удивилась Софи. — А я даже не знаю, за что браться.

— Не беспокойся, Софи. Я тебе помогу. В нашем расчете хорошие ребята.

Ребята в нашем расчете были действительно хорошими и дружными. Что их сделало такими? По мнению Петера Хофа, сколачиванию коллектива способствовало социалистическое соревнование. Я придерживался другого мнения. Разумеется, соревнование в известной степени сплотило расчет. Однако причина нашего коллективного успеха заключалась в самой армейской жизни, регламентируемой уставами и наставлениями. Одиночки волей-неволей примкнули к большинству. Более способные солдаты помогали отстающим.

В чем же проявлялась эта сплоченность? Да во всем. Однажды маленький Дач (он выполнял в расчете обязанности наводчика) забыл взять на занятие по огневой подготовке прицел. Когда мы пришли в поле, Дач спохватился и очень перепугался, но громкий смех всего расчета успокоил его. Оказалось, Пауль Кольбе, наш великий молчальник Пауль, всю дорогу тащил прицел сам. Или взять хотя бы этого самого Пауля. Он чаще других хотел получить отпуск, чтобы поехать к жене и дочурке, но очередность есть очередность — нужно ждать. И нередко кто-нибудь из нас добровольно отказывался от отпуска, чтобы дать товарищу возможность лишний раз съездить домой. Или взять хотя бы Шлавинского, который регулярно получал от матери большие посылки с домашним печеньем, копченой колбасой, яйцами, орехами… Каждую такую посылку расчет встречал громким «ура», и Шлавинский не отваживался съесть все это. Сначала он с кислой миной на лице угощал всех нас, а позже стал охотно делить содержимое посылки на шесть равных частей. Унтер-офицер Виденхёфт тоже не был забыт.

В расчете не было никаких раздоров.

Так, например, всем расчетом мы не пропускали ни одного соревнования по боксу, и причем только потому, чтобы посмотреть, как дерется наш Руди Эрмиш, и поддержать его своими аплодисментами. Все вместе ходили в гимнастический зал, чтобы посмотреть на нашего маленького Дача, который, оказавшись на самом верху большой пирамиды из человеческих тел, стоял на голове партнера, почти касаясь ногами потолка. Мы не пропускали ни одного вечера художественной самодеятельности: ведь в полковом хоре пел наш Пауль Кольбе.

Когда вечером я вернулся в казарму и предложил ребятам помочь Софи переехать на новую квартиру, маленький Дач первым согласился.

— Конечно поможем, Фред!

Пауль Кольбе кивком головы поддержал Дача. И только толстый Шлавинский добродушно процедил сквозь зубы:

— Вот во что выливается шефство над школой. — И, рассмеявшись, добавил: — Всеобщее уважение тебе, мой дорогой! Вкус у тебя что надо.

Только Руди Эрмиш не прореагировал на мое предложение. Но я заранее был уверен в его согласии. Он стоял возле шкафа, повернувшись ко мне спиной, и о чем-то думал.

— А ты, — закричал ему Шлавинский, — разве не пойдешь с нами?

Руди повернулся к нам, что-то недовольно пробормотал и, взяв сапожную щетку, вышел из комнаты.

— Видели? — спросил Дач.

— Ему твое предложение явно не по душе. Наверное, у него на завтра совсем другие планы, — не удержался Шлавинский.

Разыскав командира расчета, я объяснил ему, что мы хотели бы всем расчетом помочь учительнице переехать из Рагуна в «Три ели». Подумав, командир не только разрешил нам помочь Софи, но и решил сам пойти с нами. Я спросил, не сможет ли он достать машину. Командир расчета ответил, что с этим вопросом придется обратиться к командиру батареи.

Я пошел к капитану Кернеру.

— Я не могу давать машины гражданским лицам, — сказал он, выслушав меня. — И вы это прекрасно знаете, товарищ Беренмейер.

— Жаль, — ответил я и попросил разрешения идти.

— Подождите-ка, — остановил меня капитан Кернер. — Пойдемте со мной.

И он направился в свой кабинет. Убрав со стола книги, таблицы, капитан развернул план занятий батареи на неделю.

— Сейчас посмотрим, сможем ли мы помочь учительнице Вайнерт. В какой-то степени она ведь тоже служащая армии: воспитывает наших детей.

Во мне ожила надежда.

Посмотрев расписание занятий, капитан спросил:

— Когда она переезжает?

— Завтра, товарищ капитан.

— У нее много мебели?

— Кушетка, две книжные полки, картина, книги и кое-какие мелочи.

— Так-так… Но откуда у вас такие точные сведения, товарищ Беренмейер? — поинтересовался капитан.

Я почувствовал, как краска залила мне лицо, а левая нога начала дрожать.

— Я несколько раз бывал у нее, — робко начал я. — Софи, то есть товарищ Вайнерт, и я дружим…

— Завтра у нас работы на радиостанции, — начал командир батареи. — Я передам вашему командиру взвода, чтобы он назначил ваш расчет в населенный пункт Рагун на радиостанцию. Машину вы получите. После занятий заедете в Рагун, быстро погрузите вещи учительницы и перевезете их на новую квартиру.

На следующий день мы действовали строго по плану. Когда мы приехали в Рагун, Шлавинский отвел меня в сторону и шепнул на ухо, что будет очень неудобно, если мы нарушим древний обычай — не обмоем новую квартиру учительницы бутылочкой вина. Обычаи, как известно, имеют над нами силу, и их нужно соблюдать. Унтер-офицер Виденхёфт вначале что-то недовольно пробормотал, но потом все же согласился. Дач и Пауль Кольбе согласились сразу. И только один Руди Эрмиш, у которого весь день было плохое настроение, заявил, что ему все равно. Мы начали считать наши деньги, но их не хватало даже на бутылку вина. Занимать деньги у Софи было неудобно. Неожиданно Шлавинский увел меня за угол дома и сказал, что есть одна возможность достать вино. При этих словах он показал рукой на площадь, где красовались несколько ярких киосков и детская карусель. Там же находился и тир, в котором можно было выиграть букет бумажных цветов, плюшевого мишку или бутылку вина. Через несколько минут мы со Шлавинским решили испытать свое счастье в стрельбе из духового ружья. Уплатив три марки, мы получили восемь десятков пулек. Расстреляв их, выиграли бутылку вина.

После того как вся мебель и вещи Софи были перенесены в скромный деревянный домик, мы разлили вино по чашкам и стаканам. Шлавинский произнес тост:

— Я предлагаю тост за очаровательную и счастливую квартирантку этого тихого домика, в котором ей суждено пережить много радостных и незабываемых часов… — При этих словах Шлавинский бросал то на меня, то на Софи многозначительные взгляды.

— Каждый живет, как умеет, — шутливо заметил я.

Мы чокнулись с Софи, а Руди, на котором лица не было, так стукнулся своей чашкой, что чуть не разбил ее. Но в тот вечер я был так счастлив, что не придал этому никакого значения.

25

«Тревога!» — услышали мы следующей ночью. Я уже настолько привык к солдатской жизни, что стоило мне положить голову на подушку — как я уже спал мертвым сном. А ведь еще совсем недавно я подолгу ворочался в постели: мешал то свет, то какие-то шорохи. Но со временем я привык к условиям нашей жизни и мог отдыхать в самых различных положениях: сидя на табуретке, склонившись над столом, на скамейке в трясущейся по ухабам грузовой машине или в окопе. И только одно-единственное слово «тревога», независимо от того, выкрикивали его или произносили шепотом, способно было поднять меня с постели в мгновение ока…

— Тревога!

Дежурный по батарее, казалось, еще не успел закрыть рта, как я уже вскочил с койки и стоял на холодном полу. Казарма вмиг ожила, но свет не зажигали до тех пор, пока не затемнили окна. На что мне раньше требовалось не меньше получаса, сейчас я делал за несколько минут. Я оделся, обулся и уже бежал к пирамиде. Шесть месяцев армейской жизни, шесть месяцев бесконечных тренировок, упорной борьбы за каждую минуту — и результат не заставил себя ждать: в строй я встал одним из первых.

Зажгли свет.

Что-то покажет эта тревога? Ведь не за горами подведение итогов социалистического соревнования в масштабе полка, а еще раньше проверка боевой готовности батареи. Удастся ли нам получить почетное звание «лучшая батарея»?

Может быть, эта тревога — очередная проверка нашей боевой готовности? Подобные тревоги устраивались и раньше, особенно в первые месяцы службы. Проходили они, правда, довольно однообразно: после того как взвод выстраивался, засекали время и смотрели, уложились ли мы в норму; затем проверяли обмундирование, снаряжение и распускали.

Мы построились в коридоре. Перед строем — командиры взводов и командир батареи капитан Кёрнер. Светя карманным фонариком, он изучал вложенную в планшетку карту и отдавал офицерам указания. На лице — выражение сосредоточенности.

Старшина принимает от командиров расчетов доклады о готовности.

Через несколько минут следует команда: «По машинам!»

— Значит, это только начало! — шепнул я Руди Эрмишу.

— Да. Наверно, батарейные учения, — ответил он.

Строем мы пересекли плац и подошли к артиллерийскому парку. Взревели моторы тягачей — и через несколько секунд наши гаубицы были готовы выступить.

— Который час? — спросил я Руди.

— Скоро четыре.

Мы двигались около часа. В одном месте съехали с шоссе и обогнули сосновый лес: мост на шоссе по вводной оказался разрушенным. Затем малый привал, осмотр техники, и снова в путь. Тишину ночи разорвали тяжелые тягачи. В предрассветных сумерках впереди вырастало здание вокзала. Навстречу нам вышел заспанный железнодорожник. Он долго с удивлением смотрел на нашу колонну. Потом я увидел убогий домишко, в котором до вчерашнего дня жила Софи.

За день до переезда Софи на новую квартиру я взял увольнительную и пошел к ней. Девушка собиралась мыть пол. Я принес воды. Со стены, на которой несколько часов назад висела картина, на меня смотрело светлое пятно.

Я обнял Софи и сказал:

— Мне сейчас очень грустно оттого, что мы должны покинуть нашу комнатку.

— Да, здесь нам было хорошо.

— Нужно сделать так, чтобы и в новой квартире нам было хорошо.

— Конечно.

Мы договорились встретиться на следующий день, но тревога и выезд на учения помешали этому.

— Который час?

Стало заметно светлее, и я уже мог различать лица товарищей и орудия нашей батареи на тягачах. По обеим сторонам дороги тянулись ряды деревьев и кустарник.

— Почти пять, — ответил Руди.

Под утро стало прохладнее. Мы замерзли. Чувствовалось, что лето близится к концу. Скоро начнут желтеть деревья. Придет пора осенних туманов…

Мы пересекли большое поле, потом спустились в овраг, и, наконец, вся колонна въехала в лес.

В лесу было теплее, и нас стало клонить ко сну. Но спать было нельзя: приходилось следить за тем, чтобы ветки деревьев не хлестнули тебя по лицу. Один раз я зазевался — большая ветвь больно ударила меня по лицу.

На опушке леса нас ждали две штабные машины. В одной был командир полка и его заместитель по политчасти. У другой стояли несколько штабных офицеров. Один из офицеров делал какие-то пометки в блокноте; другой смотрел на часы.

— Ну, — начал Шлавинский, кивнув головой в сторону офицеров, — раз они здесь, быть учению!

— Подумаешь, напугал! Сделаем все как надо, — возразил ему Дач.

— Никто и не боится, — перебил его Руди Эрмиш.

— Мы должны показать, что наш расчет один из лучших, — вступил я в разговор.

— Это само собой разумеется, — поддержал меня Дач.

Не стану подробно рассказывать о всех событиях, которые произошли в тот день, хотя и есть о чем вспомнить. Так, был момент, когда одно из орудий нашего первого взвода вместе с тягачом застряло на краю болота, преградив путь минут на двадцать всей батарее, которая из-за этого могла не выйти в назначенное время к пункту сосредоточения. А как мы перепугались, когда наше орудие переправлялось через небольшую речку! Вода поднялась так высоко, что каждую секунду мог заглохнуть мотор тягача. Сколько неожиданностей свалилось в тот день на наши головы: нападение танков «противника», артиллерийский налет, воздушная тревога…

По лицам офицеров, проверяющих нашу батарею, было видно, что они довольны нами. А лейтенант Бранский время от времени подбадривал нас:

— Так держите, товарищи!

Правда, мы и без этих слов понимали, что нужно стараться вовсю.

К обеду мы прибыли на полигон. Солнце палило нещадно. Мы выбрали огневую позицию, замаскировали ее, отрыли ниши для боеприпасов и убежище для расчета. Потом заминировали участок местности и поставили препятствия. Получили боевые снаряды, на каждое орудие по две осколочные гранаты.

Настало время обеда.

— Ха-ха, горох! — съязвил Шлавинский. — Мы его так давно не ели!

Последнее время нам действительно довольно часто давали горох. Однако, несмотря на это, каждый из нас принес по полному котелку.

— Рядовой Беренмейер! — неожиданно раздался чей-то голос за моей спиной.

Я обернулся. У продуктовой машины стоял наш старшина и махал мне белым конвертом.

— Вам письмо!

Я подбежал к нему и взял письмо. Оно было от сестры Анны.

«Опять то же самое, — подумал я. — Придется мне все-таки взять отпуск. Ведь другие успели за это время дважды побывать в отпуске. Дома об этом знают: мои земляки уже не раз были там. Мать и сестренка, конечно, хотят увидеть меня в военной форме и похвастаться перед соседями…»

Не распечатав письма, я сунул его в карман и прямо через кусты направился к окопу, где находился вычислитель батареи. Там я надеялся отыскать Петера Хофа.

Он лежал в своей ячейке за прибором управления огнем и что-то наносил на огневой планшет. Около него лежали справочники, которые я не раз видел в канцелярии нашего командира батареи, какие-то графики, таблицы стрельб…

Увидев, что Петер занят, я уже было повернул обратно, но он заметил меня и закричал:

— Фред, подожди, не уходи, раз уж ты меня разыскал!

Я лег рядом с Петером. Вдвоем здесь было тесно. Положив свой автомат на колени, я стал смотреть, как Петер измеряет расстояние на планшете и с помощью линейки наносит сектор огня.

— Трудно быть вычислителем батареи?

— Не сказал бы.

— Я ни за что не смог бы стать им! — вставил я.

Обязанности вычислителя казались мне очень важными и какими-то таинственными.

— Не прибедняйся, пожалуйста, — ответил мне Петер. — Не так уж это трудно. Под рукой всегда таблицы и справочники. Нужно только знать, как ими пользоваться. Немного тренировки — и ты тоже сможешь быть вычислителем.

— Ты так быстро работаешь… А вдруг ты ошибешься?

— Бывает и такое. Тогда снаряд пойдет «за молоком».

— И вся батарея будет стрелять туда же?

— Туда же? Как бы не так! Батарея стреляет совсем по другим целям.

— Да. Все это очень сложно. Поэтому-то я и не хотел бы быть на твоем месте. Ошибись на одну цифру или поставь не там запятую — и пали в белый свет!

Прошло несколько минут. Обеденный перерыв тем временем кончился, и я вылез из окопа.

— Эй ты! — крикнул мне вдогонку Петер. — Ты что-то потерял! — И он протянул мне конверт.

Я сунул письмо Анны в карман и, тяжело ступая, пошел к своим.

В нашем окопе Руди Эрмиш объяснял маленькому Дачу действие осколочного снаряда. Делать этого, пожалуй, и не следовало бы, так как Дач и сам знал это: в нашем расчете он исполнял обязанности наводчика. Просто Эрмиш, служивший в армии уже второй год и принимавший участие не в одной боевой стрельбе, хотел показать свои знания.

— Смотри, Дач, как нужно заряжать орудие, — объяснял Руди, поднимая тяжелый снаряд, словно игрушку.

Я сел на бруствер окопа и стал с любопытством наблюдать за ними.

— Смотри, Руди, чтобы снаряд не упал тебе на ногу, а то придется Дачу заменять тебя! — пошутил Шлавинский.

— А ты лучше смотри, как нужно правильно делать, — серьезно сказал Руди.

— Ты так священнодействуешь, будто тебе за это выдадут диплом! — Шлавинский засмеялся.

В это время вернулся унтер-офицер Виденхёфт, который получал указания у командира взвода.

— Прекратите игру со снарядом! — строго сказал он, обращаясь к Руди Эрмишу, и приказал нам разойтись по местам.

Я пошел к зарядным ящикам, но меня остановил Шлавинский:

— У тебя что-то выпало из кармана. — И он показал на конверт, который снова выпал у меня из кармана.

Боясь потерять письмо в третий раз, я решил распечатать его и прочитать.

Письмо было написано на небольшом листке бумаги. Развернув его, я увидел всего пять строчек, написанных карандашом неровным почерком сестры. Даже обращения не было.

Я прочел следующее: «У нас только что была фрау Петерман, тетя Анжелы. Анжела ждет от тебя ребенка. Анна».

26

— Батарея! Внимание! — раздался громкий голос лейтенанта Бранского. Затем последовала команда на открытие огня. Я достал из зарядного ящика снаряд и тряпкой стер с него тонкий слой смазки. Дач начал наводить орудие в цель. Я передал снаряд в руки Паулю Кольбе, достал картузный заряд, а в голове сверлит одна и та же мысль: «У Анжелы будет ребенок!»

В этот момент Пауль передал снаряд Руди. Тот послал его в ствол. Потом послал в ствол заряд. Шлавинский закрыл затвор. А у меня в голове та же мысль: «У Анжелы будет ребенок».

Унтер-офицер Виденхёфт поднял флажок. Руди Эрмиш дернул за боевой шнур. Земля вокруг нас нервно вздрогнула, в уши ударила тугая волна воздуха, а в голове все та же мысль: «У Анжелы будет ребенок!»

Над позицией поднялось облачко дыма и пыли. Вот оно начало оседать на раскаленный ствол орудия, на станины, зарядные ящики и маскировочную сетку… Наконец где-то далеко за лесом раздался глухой звук разрыва.

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем лейтенант Бранский закричал нам: «Молодцы, ребята! Снаряд лег прямо в цель!»

Руди Эрмиш дружески ударил Пауля Кольбе по плечу и закричал:

— Валяй так и дальше!

— Я чувствую, тут попахивает внеочередным отпуском! — заметил Шлавинский.

— Откуда командир взвода знает, что мы попали в цель? — с недоумением спросил Дач.

— Эх ты, простота, — ответил ему Руди. — Неужели ты не знаешь, что на НП сидит капитан Кернер со своим наблюдателем и следит за каждым нашим разрывом?

— А… значит, комбат передал результаты по рации.

— Наконец-то дошло!

Я сел на зарядный ящик и стал смотреть себе под ноги. «Радуйся и ты вместе со всеми, — пытался я уговорить себя. — Никакого письма от Анны не было. И вообще нет никакой Анжелы… Но ведь письмо существует. Оно шелестит в кармане, стоит только опустить туда руку…»

К действительности меня вернул голос лейтенанта Бранского:

— Рядовой Беренмейер, к рации!

«И нужно же, — подумал я, — послать именно меня».

Большими прыжками я побежал в укрытие, где находилась рация. Оказалось, что мне всего-навсего нужно было подменить радиста, которого, по словам посредника, «убили».

Я надел на голову наушники и проверил долготу волны. Меня оглушила какофония звуков и помех. Послышалась иностранная речь. Наконец, сначала очень тихо, потом громче, я услышал:

— «Колокольчик», я «Подсолнечник»! «Колокольчик», я «Подсолнечник»! Как меня слышите? Прием!

Я начал крутить ручку настройки. В какой-то момент потерял нужную станцию… Пока искал ее, драгоценные секунды бежали.

«…Прием!» — наконец услышал я голос «Колокольчика». Посмотрел на таблицу позывных. Несколько раз перелистал ее, пока не нашел нужную страницу.

— …«Колокольчик»! Почему вы не отвечаете?

Я глубоко вдохнул и доложил:

— «Подсолнечник», я «Колокольчик»! «Подсолнечник», я «Колокольчик»! Как меня слышите? Прием!

Последовала пауза. Я с нетерпением вслушивался в треск и думал: «Скорее бы все это кончалось. Вернуться бы в казармы, лечь на койку и заснуть…»

К действительности меня вернула передаваемая по рации команда. Я записал ее в журнал донесений. Неожиданно передача прервалась.

Все, что мне удалось принять, я передал лейтенанту Бранскому. Прошла минута, другая, третья… Наконец была передана вторая часть приказа. Я снова записал все слово в слово в журнал донесений и тотчас же доложил командиру взвода. На какой-то миг я представил себе Петера Хофа, который сидит в своем окопе и вычисляет, вычисляет… На позиции все ожило. Послышались слова команды. Снаряды с лязгом были посланы в стволы… Снова пауза. На этот раз она показалась мне ужасно долгой. Каждую секунду могла последовать команда: «Огонь!»

Я ждал команду, а в голове сверлило: «Что теперь будет? Что теперь будет?»

«Огонь!»

Все потонуло в грохоте. В воздух поднялись тучи пыли. Настали долгожданные секунды…

Наконец я принял следующую команду: «Прекратить огонь! Все в укрытие!»

«Что случилось? — пронеслось в мозгу. — Неужели мы ошиблись и стреляли не туда, куда нужно?»

Лейтенант Бранский собрал весь взвод на полянке. На огневых позициях не осталось ни одного человека. Минут через пятнадцать из-за дальнего леса показались две штабные машины, оставляя за собой длинный шлейф пыли.

Из первой машины вышли командир полка и капитан Кернер, из второй, — несколько офицеров штаба.

Капитан Кернер подошел к нам и сказал:

— Товарищи, стреляли вы плохо. Ни одного точного попадания. Перелет почти на тысячу метров.

Все мы оцепенели. На несколько минут я забыл все свои беды.

«Это ужасно! Как же нам не повезло!» — думал я.

Проверяющие тем временем сверяли записи в журнале командира взвода и командиров орудий. Все сходилось слово в слово, цифра в цифру. Проверили прицелы на орудиях — тоже все в порядке.

Значит, ошибку надо искать в другом месте.

Два офицера направились к окопу вычислителя. Петер Хоф пошел за ними.

«Бедный Петер, — думал я, — вот и случилось то, чего ты хотел избежать: ты ошибся в расчетах — и вся батарея стреляла с одной и той же ошибкой. Ну и попадет же тебе теперь! Ты ведь еще и секретарь Союза свободной немецкой молодежи…»

Прошло несколько минут. Проверяющие посмотрели расчеты Петера. В это время мое внимание привлекла штабная машина, которая ехала в нашу сторону. Из машины вылез офицер. Он подошел к командиру полка и доложил, что разрывы снарядов легли на самом краю стрельбища и никакого ущерба не причинили.

«Хорошо хоть, что ущерба не нанесено», — пронеслось у меня в голове.

Тем временем офицеры, которые проверяли расчеты Петера, вернулись и направились к командиру полка. Один из них громко доложил:

— Товарищ полковник, вычислитель никаких просчетов не допустил. Все данные совпадают!

На какую-то долю секунды меня охватила радость. «Ну, Петер, на этот раз ты не ошибся!.. Но если не у тебя, то где же тогда, черт возьми, кроется ошибка? Уж не я ли виноват?»

В этот момент я услышал свою фамилию.

— Рядовой Беренмейер, к рации!

Я пошел за офицером.

— Какие команды вы принимали с НП, товарищ рядовой?

Я перелистал журнал радиограмм и показал свои записи. Офицеры склонились над журналом. Нахмурились, но ничего не сказали.

— Скажите, все, что вам передавали с НП, вы записывали слово в слово?

— Так точно! — ответил я.

— Сейчас проверим. — Офицер сел к рации, вызвал НП и приказал повторить все команды, которые были переданы мне.

Меня охватила дрожь.

— У вас в журнале записаны все команды? — спросил офицер радиста с НП.

В наушниках послышался утвердительный ответ.

— Этот радист здесь, — проговорил офицер и посмотрел в мою сторону. — Вы верно записывали команды?

Снова утвердительный ответ.

— Спасибо! У вас все в порядке. Конец!

Офицер положил микрофон и выключил рацию.

— Ошибку надо искать здесь, — сказал он своему коллеге и показал рукой на журнал, который он только что закрыл. — Товарищ рядовой правильно принял команды и записал, но перепутал дистанцию до цели. Вместо тысячи двухсот метров, принятых от радиста с НП, он передал вычислителю цифру две тысячи сто. Вот почему вся батарея стреляла с перелетом на тысячу метров. Из-за вашей невнимательности, товарищ рядовой, вся батарея получит плохую оценку по стрельбе!

27

Сегодня, несмотря на то что эта неприятная история осталась далеко позади, мне все равно тяжело вспоминать о ней.

Должен признаться, что тогда моя ошибка показалась мне не такой уж большой, и я не замечал негодующих взглядов товарищей по батарее и командира взвода. Не замечал я и того, что у нас во взводе было необычно тихо. На второй день после учений состоялось собрание членов Союза молодежи.

Я же думал об одном — какое же принять решение: Софи или Анжела с ребенком? Строчки Анны разрушили все мои надежды и мечты. Они парализовали меня, лишили возможности реально оценивать свои поступки.

Вечером меня вызвал к себе лейтенант Бранский. Сегодня я могу припомнить лишь обрывки нашего разговора.

— Товарищ Беренмейер, я знаю вас как хорошего солдата. Вы всегда были внимательны на занятиях. Умеете обращаться с рацией, и вам можно доверить установку или поддержание связи. То же самое докладывал мне о вас унтер-офицер Виденхёфт. Поэтому я приказал вам заменить у рации выбывшего из строя радиста. А у вас ничего не получилось. Давайте разберемся, как это могло произойти.

Я пожал плечами.

— Поймите меня правильно, товарищ Беренмейер, — продолжал лейтенант. — Мы говорим сейчас не только о том, что из-за вашей ошибки пострадала вся батарея, а о том, что ваша невнимательность может привести к подобной ошибке в более серьезной обстановке.

Я молчал.

— Может быть, товарищ Беренмейер, мы вас перехвалили?

— Я очень волновался, товарищ лейтенант, — тихо ответил я.

— Почему?

Я молчал.

— Если не можете сказать сейчас, может быть, напишете обо всем этом к утру?

— Нет.

Сейчас я понимаю, что был неправ по отношению к лейтенанту. Мне следовало тогда рассказать ему обо всем.

Не получив от меня вразумительного ответа, лейтенант разрешил мне идти в подразделение. Через день после моего разговора с лейтенантом Руди Эрмиш, потеряв всякое терпение, набросился на меня:

— Ну знаешь, это уж чересчур! Валяешься на койке и молчишь! Если уж мы для тебя не существуем, будь по крайней мере мужчиной и веди себя по-мужски! От одного твоего вида тошнит!

На следующий день, когда я в умывальнике мыл маску противогаза, ко мне подошел Петер Хоф и сказал:

— Капитан Кернер уехал в командировку.

— Ну и что из этого?

— Капитана вызвали в министерство. Приедет не раньше чем через неделю. Он, кажется, опять придумал что-то: новый способ определения ориентиров в ночных условиях. Вот он в министерстве и расскажет о своем способе. Ты что, все еще не сообразишь, зачем я тебе все это рассказываю?

Я смахнул с маски капли воды и пробормотал:

— Нет.

— Я вижу, что нет. Так вот слушай: вчера после учений было заседание актива Союза молодежи, на котором присутствовали и члены партийного бюро полка. Капитан Кёрнер делал доклад о результатах учений. Он сказал, что из-за твоего проступка мы с первого места в полку переместились на предпоследнее. Ты меня слушаешь?

— Да, да.

— Капитан Кёрнер и в известной степени лейтенант Бранский все же настаивали на том, чтобы не спешить с наказанием…

— Ну и что? — перебил я его.

— Вот тебе «ну и что»! Завтра состоится собрание членов Союза молодежи. Повестка дня — о ходе соревнования в нашей батарее. Доклад делает лейтенант Бранский, поскольку капитана Кернера вызвали в министерство. А ты ведь знаешь, что капитан, пожалуй, единственный человек в батарее, который мог бы поддержать тебя. Теперь-то ты понимаешь, чем все это пахнет?

Однако я очень быстро забыл слова Петера. Скорее всего, я несерьезно отнесся к ним, так как голова моя была занята совсем другими мыслями.

К моему несчастью, случилось так, что я опоздал на это собрание. Когда я вошел в зал клуба и стал пробираться между рядами, отыскивая свободное место, лейтенант Бранский уже заканчивал свой доклад. Взгляды собравшихся пронизывали меня насквозь. А кто-то не выдержал и громко сказал:

— Мы старались, а этот разгильдяй все испортил!

Я плюхнулся на свободное место в первом ряду и стал разглядывать носки своих сапог.

Петер Хоф открыл прения. Первым выступал высокий рыжий ефрейтор, наводчик первого орудия.

— Я был уверен, — начал он, — что наша батарея выйдет на первое место: мы столько тренировались… А вот из-за этого разгильдяя, — и он показал на меня, — которому чем-то уши заложило, все пошло насмарку! Просто зло берет!

— Товарищ, давайте выступать по существу, — перебил ефрейтора Петер. — И прежде всего не допускайте никаких оскорблений.

— Если бы это зависело от меня, — продолжал ефрейтор, — то я этого Беренмейера как следует проучил бы!

— А как бы ты его проучил? — спросил ефрейтора Петер Хоф.

— Как?.. — Ефрейтор немного помедлил и, сделав непонятный жест рукой, добавил: — Наказал бы.

Зал оживился.

— Конечно, наказать его! — послышались голоса.

— Это почему же наказать?

— Наказать, и все!

Петер с полминуты призывал собравшихся к спокойствию. А когда шум смолк, он предложил:

— Может быть, мы послушаем товарища Беренмейера?

Все согласились с председателем собрания.

— Да-да, пусть сам скажет! — послышалось со всех сторон.

Петер Хоф обратился ко мне:

— Ну, Фред, товарищи хотят послушать тебя.

Теперь все зависело от меня самого, от моего поведения, от моих слов. Я быстро поднялся со своего места и уставился на большое синее знамя с эмблемой Союза молодежи, которое висело на сцене, а сам в этот момент подумал: «Если я сейчас не посмотрю в глаза членам президиума, они сочтут мое поведение высокомерным». Сердце сжалось от страха. Хотелось одного — чтобы собрание поскорее кончилось.

— Ну, Фред! — подбодрил меня Петер.

Я покачал головой.

— Фред, ты должен что-то сказать.

— Мне нечего говорить.

В зале воцарилась мертвая тишина.

Через какое-то время раздался голос Петера:

— Фред, подумай, где ты находишься. Ты не имеешь права вести себя так на собрании.

— Мне нечего говорить! — закричал я.

После этого один за другим стали выступать солдаты. Они говорили о моем недостойном поведении, но я не слушал их.

Слова попросил толстощекий солдат, которого каждый вечер можно было застать в пустом классе, где он готовился к экзаменам для поступления на философский факультет после демобилизации. Этого солдата в нашей батарее прозвали Логической точкой зрения, так как он без конца повторял эти три слова. Председатель собрания дал ему слово, и «философ» начал разглагольствовать о том, как плохо пришлось бы нашей батарее, если бы подобное случилось в настоящем бою.

— Товарищи, посмотрим на этот случай с логической точки зрения, — продолжал наш «философ». — В боевой обстановке мы подверглись бы огромному физическому и психическому воздействию со стороны противника!

После «философа» слово взял невысокий черноволосый разведчик из взвода управления, наверняка берлинец, так как говорил он очень живо и интересно. Во время стрельб он находился на НП и видел собственными глазами, как стреляла наша батарея. Конкретного предложения, как следует поступить со мной, он не внес.

Наконец очередь дошла до унтер-офицера Виденхёфта.

— Я знаю Беренмейера лучше, чем все вы, и потому имею право строже судить его, — начал он свое выступление. Затем он рассказал, сколько беспокойства доставил я ему в последние месяцы своим поведением.

— Товарищи, вы помните, — продолжал унтер-офицер, — как вел себя рядовой Беренмейер во время ночного марша. Он отстал от своего расчета! Все это, вместе взятое, привело меня к мысли, что на Беренмейера нельзя положиться. Последние стрельбы батареи — прямое тому доказательство.

Мне и по сей день не ясно, почему командир нашего расчета говорил обо мне тогда именно так. Видимо, раздражение взяло верх.

Рыжий ефрейтор, наводчик первого орудия, который выступал первым и назвал меня разгильдяем, вскочил с места и начал говорить:

— Что здесь много говорить? Все и так ясно. Солдат он нерадивый — таково заключение командира расчета. Из-за Беренмейера мы теперь на предпоследнем месте. Даже на собрание Беренмейер умудрился опоздать. Я рассматриваю это как оскорбление всех нас. Да и проступки свои он не хочет правильно оценить. Я предлагаю исключить Беренмейера из Союза свободной немецкой молодежи!

В зале стало так тихо, что я слышал дыхание соседей, сидящих справа и слева от меня.

«Исключить! Вот когда они рассчитаются со мной. Сейчас Петер Хоф попросит поднять руки тех, кто за мое исключение, — и вверх поднимутся десятки рук», — думал я.

И тут случилось неожиданное: Шлавинский, этот насмешник, первым бросился в бой. Он вдруг вскочил с места, почесал затылок и начал бить в ладоши, громко крича:

— Браво! Браво! Исключить! Вот это предложение! Браво! — И он снова зааплодировал.

— Говори понятней! — крикнул ему Петер Хоф.

— Понятней? С огромным удовольствием. Исключить товарища Беренмейера из Союза молодежи? Разумеется! Туда ему и дорога! Но ведь с такой меркой можно подойти к любому из нас. Вот ты, — кивнул он в сторону «философа», — скажи-ка лучше, могут ли нарушения в караульной службе привести к тяжелым последствиям?

— А как же! Логически рассуждая…

— Ага, значит, могут! Хорошо! Тогда я предлагаю исключить тебя из членов Союза молодежи. Основание: на прошлой неделе ты уснул в караульном помещении, хотя должен был бодрствовать.

Толстощекий солдат, словно защищаясь, поднял обе руки.

— Но… но… с логической точки зрения, — беспомощно залепетал он.

Но Шлавинский не дал ему говорить:

— Итак, говоря твоими же словами, ты, поддавшись слабостям, уснул в карауле и тем самым совершил тяжелый проступок. Точка. Ясно?

В зале захихикали. Но Шлавинского уже нельзя было остановить.

— А ты! — обратился он к светловолосому ефрейтору, который внес предложение исключить меня из Союза молодежи. — Да, да, я обращаюсь именно к тебе! Ты служишь в армии уже второй год и должен показывать пример всем новичкам, не так ли? А на прошлой недели ты так налакался в пивной, что едва держался на ногах. Двум нашим патрулям пришлось вести тебя в казарму. Своим поведением ты в какой-то мере подорвал авторитет солдата Народной армии среди населения. Разве это не серьезный проступок? Разве тебе место в Союзе молодежи?

Ефрейтор протестующе замахал руками:

— Это не относится к…

Но Шлавинский не дал ему договорить:

— Ты хотел сказать, что твое поведение не разбирается на сегодняшнем собрании?

— Да…

— Ты, конечно, прав, — продолжал Шлавинский, — так как твой проступок настолько серьезен, что разбирать его следует не на нашем собрании, а в дивизионе!

В зале засмеялись. А один унтер-офицер, который сидел сзади меня, заметил:

— А он тебя здорово выручил.

Но Шлавинский готовился нанести еще один удар.

— А вы, товарищ Виденхёфт, — обратился он к командиру нашего расчета, — вы так ярко охарактеризовали товарища Беренмейера и перечислили все его грехи. Вот только я не пойму зачем? А разве не лучше было бы, если бы вы больше внимания уделяли воспитанию своих подчиненных, следовательно, и товарища Беренмейера? А ведь это ваша святая обязанность. Так как же расценить ваше отношение к выполнению служебного долга? Небрежность? А это есть не что иное, как грубое нарушение устава. Вот я предлагаю исключить и вас из Союза молодежи!

Со всех сторон послышались выкрики. Но Шлавинского уже невозможно было остановить.

— Значит, исключить! Исключить из Союза молодежи всех тех, кого можно хоть в чем-нибудь обвинить! Исключить — и все! Исключать до тех пор, пока в нашей молодежной организации не останутся лейтенант Бранский и наш секретарь Петер Хоф. Вы этого хотите? — Неожиданно Шлавинский стал серьезным и продолжал уже спокойным голосом. — Давайте, товарищи, хорошенько подумаем, прежде чем примем решение! И хотя раньше мы с Фредом Беренмейером часто ссорились, я все же считаю его хорошим товарищем, и поступить с ним так, как тут некоторые предлагали, было бы несправедливо.

Число моих защитников росло с каждой минутой: Руди Эрмиш, маленький Дач и даже осторожный Пауль Кольбе, который закончил свое короткое выступление следующими словами:

— У нас в деревне говорят: «Больного коня не вылечишь топором». Мы воспитаем Фреда.

Петер Хоф сказал несколько слов о моей работе в школе:

— Это поручение Союза молодежи он выполняет как нельзя лучше. Школьники прямо-таки боготворят его.

Последним выступил лейтенант Бранский, который терпеливо ждал, пока выскажутся все: не хотел своим выступлением повлиять на решение собрания.

— Служба в армии — это учеба, — начал он. — И было бы неправильным наказывать солдата, который всего лишь несколько месяцев назад попал в армию, за случайную ошибку.

Мой отказ выступить на собрании он расценил как неумение взять себя в руки и сказал, что он, как и прежде, верит в меня. Разумеется, мне следует сделать правильные выводы из сегодняшнего собрания и показать себя с хорошей стороны.

Закончил он свое выступление так:

— Соревнование еще не закончилось, товарищи. Самый главный этап еще впереди. Это осенние маневры. За это время можно добиться многого. Победителем, как вы знаете, бывает тот, кто выигрывает последний бой.

Казалось, я мог бы радоваться такому исходу собрания. Но… увы!

«Я должен во что бы то ни стало поговорить с Софи, — думал я. — Она должна знать обо всем: о письме, которое я получил от Анны, и о ребенке».

28

Прошла почти неделя, а я все оттягивал встречу с Софи. Отчаяние мое росло день ото дня. Я боялся сказать Софи всю правду. Но больше всего я боялся обмануть ее.

— Никто уже и не вспоминает о собрании, а у тебя такой вид, будто все только об этом и говорят, — сказал мне как-то Руди Эрмиш, подойдя после обеда к моей койке. — Мы еще себя покажем!

— Да… — нехотя ответил я и уставился в потолок.

— Брось, в конце концов, переживать.

Я повернулся на другой бок и стал смотреть на стену.

— Оставь меня в покое. Я себя неважно чувствую. Мне нужно как следует выспаться… — пробормотал я.

Однажды вечером за зданием клуба меня разыскал Петер Хоф.

— Дорогой Фред, — серьезным тоном начал он, — на прошлой неделе ты ни разу не был в школе.

— Откуда тебе это известно? — спросил я испуганно.

— Знаю.

— Ты был в школе?

— Нет, я там не был. Я просто-напросто просмотрел журнал увольняющихся и не нашел в нем твоей фамилии.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? — вздохнул я облегченно.

— Ничего. Я просто хочу спросить тебя, почему ты самоустранился от своих обязанностей.

— У меня не было времени, — буркнул я.

Петер нахмурился. Потом рассмеялся:

— Ах вот как!

— Ты же знаешь, что я натворил на учениях. Вот мне и пришлось как следует позаниматься, так что времени свободного у меня не было, — ответил я.

— Фред! Ты мне пыль в глаза не пускай! Ты и сам не веришь тому, что говоришь!

— Что тебе от меня нужно? Кто дал тебе право упрекать меня? Ну хорошо, на прошлой неделе я не был в школе. Что из этого? Уж не хочешь ли ты мне приказать ходить туда?

— Не горячись, Фред! Ты прекрасно знаешь, что я не буду тебе приказывать. Что же за Союз молодежи был бы у нас, если бы мы работали только по приказам? Просто я хочу сказать тебе, что для работы в школе лучшей кандидатуры нам не найти.

Было уже темно, но до отбоя оставался еще целый час. После того как Петер ушел, я стал прохаживаться за зданием клуба, окна которого были ярко освещены: шел праздничный концерт. Сквозь толстые стены доносилась песня о маленьком барабанщике, которому не удалось допеть до конца своей песни: вражеская пуля сразила его. На сердце у меня стало тяжело. Я понял, что стремление замедлить ход событий не спасет меня.

В казарме не было ни души. Видимо, все пошли в клуб. Я сел на койку и стал думать.

Неожиданно в дверь кто-то постучал. Я поднял голову и увидел незнакомого солдата с автоматом за плечом и каской на голове.

— В этой комнате живет рядовой Беренмейер? — спросил он меня.

Я вскочил.

— Что случилось?

— Ему письмо. На КПП у ворот его передала какая-то девушка.

— Давай сюда!

— Ну-ну, не так быстро. Тебя что, лишили увольнения в город?

— Да, — соврал я, чтобы солдат поскорее ушел и оставил меня одного.

— Не горюй, дождешься и ты увольнения. А у тебя, я вижу, неплохой вкус: девушка, которая передала это письмо, очень симпатичная.

Наконец солдат ушел. Я вскрыл конверт, и у меня перехватило дыхание. Это было письмо от Софи.

«Фред, милый! Что это значит? Вот уже больше недели ты молчишь. Что с тобой? Что-нибудь случилось? Или ты болен? Могу я чем-нибудь помочь тебе? Я волнуюсь. Жаль, что капитан Кернер все еще не вернулся из командировки, а то бы я спросила у него, что с тобой. Прошу тебя, ответь мне, и побыстрее.

Твоя Софи».

На следующий день я попросил дать мне увольнение в городской отпуск. Был туманный дождливый вечер. Когда я проходил через КПП, на посту стоял тот самый солдат, который вечером передал мне письмо. Он сразу узнал меня. Проверив увольнительную, дружелюбно сказал:

— Теперь ты можешь навестить ее. Я бы сейчас с удовольствием поменялся с тобой местами. Ну всего тебе хорошего…

Я медленно шел по улице. Охотнее свернул бы налево, в сосновый лес, из которого тянуло смолой и сыростью, но ноги шли прямо…

Скоро я оказался в поселке. Большой школьный двор выглядел одиноким. Я вошел в школу и поплелся по длинному коридору мимо пустых классов, двери которых были заперты на ключ. Каждый раз, когда я брался за ручку двери, меня охватывало волнение. Но дверь оказывалась запертой, и я, облегченно вздохнув, шел дальше. Биологический кабинет оказался незапертым. Я потихоньку открыл дверь.

Вокруг огромного стола, на котором лежали пинцеты, ножницы, стояли весы и даже небольшой микроскоп, сидели ребята. Они завороженными глазами смотрели на Софи.

Первым меня увидел крепыш Роберт Кернер:

— Фрейлейн Вайнерт, Фред пришел!

Софи испуганно посмотрела на меня. Прядь каштановых волос упала на лоб. Лицо залил яркий румянец.

Иначе реагировали на мой приход дети.

— Фред, где ты пропадал? — закричал Роберт.

А маленькая темноволосая Карин, играя своей большой косой, сказала:

— Мы так тебя ждали!

— Я не мог прийти, ребята, — ответил я.

— А в следующий четверг ты придешь к нам?

— Еще не знаю, ребята.

— Ну вот!..

Софи отвела меня в сторону и протянула руку.

— Здравствуй, Фред.

— Здравствуй, Софи.

Я отошел к окну и сел на стул, откуда была хорошо видна вся комната. Дети стали продолжать свои опыты. Маленький Роберт с серьезным лицом склонился над весами, время от времени поглядывая в раскрытую тетрадь. Карин, вооружившись пинцетом, клала в пробирки зерна кукурузы.

— Как твои дела, Фред? — неожиданно спросила Софи.

— Так себе…

— Что-нибудь случилось?

— Как тебе сказать…

Голос Софи стал совсем тихим:

— Почему ты не приходил?

Я пожал плечами.

Вдруг Софи обратилась к детям:

— Ребята, я что-то придумала. Идите в сарай и принесите оттуда кукурузу сорта «В»!

— Вы же говорили, что с ней мы будем работать на следующей неделе, — заметил Роберт.

— Мы проведем несколько опытов и сравним, какой сорт кукурузы лучше. Ну идите, ребята.

Как только ребята вышли из класса, Софи подошла ко мне и взволнованным голосом спросила:

— Я не могу больше играть в прятки, Фред! Скажи же наконец, что случилось?

И я рассказал ей обо всем: о письме Анны, об Анжеле и о ребенке. Мы долго молчали. Было слышно, как во дворе ветер сдувал с мокрой крыши дождевые капли и бросал их в окно. Где-то прогромыхал грузовик.

На душе у меня было тяжело. Хотелось встать, подойти к Софи, обнять ее и сказать: «Софи, ничего не случилось! Все это неправда. Нет никакой Анжелы, никакого ребенка…»

— Что же теперь будет? — спросила вдруг Софи, глядя в сторону.

Я молчал.

— Скажи, Фред, что ты собираешься делать?

— Еще не знаю, Софи.

— Ты должен решиться.

Я молчал.

Софи неожиданно вздрогнула, и по телу ее пробежала нервная дрожь.

— Я такая несчастливая в любви… — тихо сказала она.

— Софи! — крикнул я и бросился к ней. — Милая Софи, ты не должна так говорить!.. — Я обнял ее. — Софи! Милая! Я люблю только тебя! Слышишь?

Софи высвободилась из моих объятий.

— Мы больше не должны видеться, Фред. Никогда.

Слова Софи окончательно лишили меня разума. Я бросился к ней и начал целовать лоб, губы, шею, глаза.

— Ты не должна так говорить, Софи! Все будет хорошо. Я съезжу домой, поговорю с Анжелой, все улажу. Все-все! И снова вернусь к тебе.

— Ах, Фред!..

— Да, да!

— Нет! Нет! Нет! — Софи покачала головой.

— Я обещаю тебе это, Софи!

— Уходи, Фред! Прошу тебя, уходи! Оставь меня! — умоляла она, вытирая слезы. — Уходи. Ребята идут сюда!

Дверь отворилась — и на пороге появился Роберт, неся в руках, сложенных лодочкой, кукурузные зерна.

— Вот он, сорт «В», посмотрите! — радостно воскликнул он. — Вы, конечно, правы, фрейлейн Вайнерт! Сорт «В» лучше сорта «А».

— И это результат лучшей прополки сорняков, — тихо проговорила Софи.

Я вышел и осторожно закрыл за собой дверь.

29

Больше чем полдня я провел в поезде. Это была очень тяжелая поездка: народу ехало тьма. Первые несколько часов мне пришлось простоять в коридоре. Держался я за багажную сетку, и каждый раз, когда паровоз делал рывок, невольно задевал соседа слева, низенького толстенького мужчину, носу которого угрожал мой локоть. Мужчина со злостью косился на меня, но что я мог поделать.

Наконец освободилось место сбоку, и я сел. Но мое блаженство продолжалось не больше трех минут: пришлось уступить место полной женщине, которая неожиданно появилась передо мной. Я пересел на другой поезд и расположился у окошка в почти пустом вагоне, который то и дело подбрасывало. В предрассветных сумерках уже можно было видеть стройные сосны, бегущие навстречу поезду. Потом понеслись поля, луга и деревушки. Несколько километров параллельно железнодорожному полотну проходило шоссе, по которому одиноко бежала легковая машина. Проехали мимо переезда с опущенным шлагбаумом. Перед ним стоял трактор с прицепом, доверху нагруженным картофелем. Сбоку — несколько крестьянок с велосипедами и стайка детишек с ранцами.

Я подъезжал к родному городу. Сначала в окне замелькали коттеджи, окруженные фруктовыми деревьями, потом двух, трехэтажные дома пригорода, между которыми возвышались корпуса недостроенных зданий.

Поезд шел к повороту. Я открыл окно и высунулся наружу. Свежий ветер бил в лицо, трепал волосы. Показались фабричные, большие и маленькие, трубы, вздымавшиеся к небу. Это был мой родной город.

Вскоре вокзал с его шумом, толчеей, скрипом багажных тележек и хрипением громкоговорителей остался позади. Я поздоровался со старыми облысевшими платанами, окружавшими привокзальную площадь, магазинчиком и цветочным киоском, как старой знакомой, поклонился гостинице. Но странно, все это показалось мне каким-то маленьким и одиноким.

Я сразу же узнал двух дворников с красно-белыми повязками на рукавах и полицейского, стоявшего на перекрестке.

Одним словом, я был дома!

А вот кафе-молочная, где мы с Анжелой не раз потягивали ананасный сок и слушали музыку. Интересно, цела еще пластинка, в которой поется о женихе, сохранившем верность своей невесте?..

По этим самым улицам, которые на этот раз показались мне какими-то узенькими, мы бродили не раз. Проходили через этот старенький мост, под которым лениво течет грязный поток сточной воды из нашего завода. Частенько мы спускались по ступенькам, а их было целых пять, вот в это кафе, и я, чтобы заказать два бокала вина, разумеется самого дешевого, собирал всю мелочь из своих карманов. А вот и кинотеатр! Как часто мы бывали здесь! Иногда сидели на самом последнем ряду, захваченные переживаниями маленького Сережи или потрясенные суровой исповедью Андрея Соколова из «Судьбы человека»…

А вот и знакомая дверь со старомодным звонком. Разумеется, и на этот раз она открылась с трудом, а под ногами, как и прежде, заскрипели (каким милым показался мне этот знакомый до боли скрип!) три ступеньки. А вот и цветное стекло с трещиной в окне коридора, которое никак не могут сменить! Это я разбил его из рогатки. Было это давно-давно… Как тогда ругалась Анна! А когда меня начал отчитывать хозяин дома, Анна заступилась за меня. Я должен был вставить стекло за свои деньги, которые мне давали на мелкие расходы, но моих капиталов не хватило на стекло, тем более цветное. Тогда оно было в цене.

Я позвонил. Послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась — и в узкую щель я увидел полоску нашего коридора и маленькую старушку с серебряными волосами в утреннем халате, которая с удивлением смотрела на меня через очки.

Вдруг глаза ее ожили, засветились радостью. Мама распахнула дверь и крикнула:

— Альфред!

Я вошел в комнату.

— Мама, ты, наверное, работала в ночную смену? Извини меня, пожалуйста, что я так рано разбудил тебя.

Но она не слушала меня.

— Как ты вырос! И повзрослел! Ты так хорошо выглядишь! И загорел. Если бы тебя сейчас мог увидеть отец! Ты уже настоящий мужчина!

Я положил свои пожитки на пол, снял френч и пошел на кухню умываться.

— Ты, наверное, голоден? Что тебе приготовить?

— Не беспокойся, мама. Я сам себе что-нибудь приготовлю.

— Странно. Ничего подобного от тебя раньше не слышала.

Я улыбнулся:

— В армии мы все делаем сами, мама.

Но она и слышать не хотела. Пришлось попросить зажарить пару яиц и картошки.

— Ты же знаешь, мама, это мое самое любимое блюдо.

Через несколько минут я уже сидел за нашим стареньким обеденным столом и опустошал стоявшую передо мной тарелку. Подняв глаза, увидел на столе бутылку белого вина и два стакана.

— Правда, это вино купила твоя сестренка… — сказала мама.

— С каких это пор Анна стала покупать вино?

— С недавних пор у нас в доме всегда что-нибудь есть… Анна наконец нашла себе парня по душе.

— Что-нибудь серьезное?

— Что за вопрос, сынок! Конечно, серьезное! Иначе он и порога не переступил бы.

— Я его знаю?

— Конечно знаешь, сынок. Он же с вашего завода. Удо его зовут.

— А… — Я чуть было не подавился картошкой. — Так вот, оказывается, почему у нее не находилось времени написать мне письмо.

— Так, сынок, так. Она сейчас очень занята, а две недели назад написала тебе письмо.

— Она тебе говорила? — с волнением спросил я.

— Я знаю все, сынок.

Мне стало стыдно, и я опустил голову.

— Хорошо, что ты приехал, — продолжала мама, — нужно все уладить. А то знаешь, что люди говорят!

— А кто еще знает об этом?

— Весь дом. Все знают. Я уже не осмеливаюсь показываться на улице!

— Как же это так, мама?

— Была у нас тетка твоей Анжелы, ужасная женщина. Она даже в комнату не захотела войти. Остановилась перед дверью и так начала кричать… Весь дом взбудоражила. Грозила, что заявит в полицию…

— А вы что?

— Я сказала ей: «Успокойтесь, фрау Петерман, и не поднимайте столько шума. Мой сын отдает себе отчет в своих поступках. Он, наверное, любит вашу племянницу. Вот подождите, приедет он в отпуск и все уладит. Мой сын, фрау Петерман, не способен на подлость!» Вот что я ей тогда ответила. Разве я что сделала не так?

— Ты правильно поступила, мама — ответил я.

И вдруг яичница стала какой-то невкусной. Я отодвинул тарелку в сторону и недовольным тоном сказал:

— Я очень устал, мама. Хочу немного поспать…

30

Когда я проснулся, было уже темно. Через окно в комнату проникал тусклый свет уличного фонаря; где-то вдалеке сигналила машина. Ничего не понимая, я стал смотреть по сторонам. Узнал нашу старомодную лампу, громоздкий шкаф, стоявший в углу, рисунок на гардинах, шлем для езды на мотоцикле, висевший на вешалке возле двери. Наконец до меня дошло, что я дома и лежу в своей комнате.

Еще не очнувшись ото сна, потянулся к столу, где лежали мои часы. Неужели я проспал до самого вечера? Было почти пять часов.

В квартире тихо. Значит, мама опять ушла в ночную смену. А где же Анна?

В кухне, на столе, рядом с приготовленным для меня ужином, я нашел записочку, наскоро написанную карандашом. В ней Анна желала мне приятного аппетита и успеха. Просила извинить за свой уход. До одиннадцати ее не будет.

Все это пришлось мне по душе, так как избавило на какое-то время от докучливых расспросов. Я стоя с жадностью съел ужин и вышел из дому.

С полчаса бесцельно болтался по слабо освещенным улицам, разглядывая витрины магазинов. Меня перегоняли девушки. Все они были хорошо одеты. Наверно, шли на какой-нибудь концерт.

После долгого пребывания в «Трех елях» было как-то непривычно видеть сразу столько симпатичных молодых девушек.

А вот и знакомая улица с тумбами для театральных афиш. Я шел все медленнее и медленнее.

А вон дом, в котором…

Как и раньше, я перешел на противоположную, темную сторону улицы, откуда был хорошо виден весь дом. В окнах второго этажа горел свет. Я должен войти туда и…

Но я стоял на месте и чего-то ждал. Минуту, две, пять…

«Нет, сегодня у меня плохое настроение, — сказал я себе. — Нужно все как следует обдумать. Да и к тому же у меня впереди еще целых два дня».

Так и не решившись войти, я пошел домой. Лег в кровать, но заснуть не смог. Слышал, как часа в два ночи вернулась сестренка, а на рассвете — мама с работы. На следующий день я решил сходить на завод и проведать товарищей.

— Вот так новость! — закричал мне Георг с площадки огромного пресса. — Каким ветром тебя занесло, Фред?

— Ножками дошел, потом по железной дороге и снова ножками! — весело ответил я.

— Ты что, в отпуск приехал?

— Да.

— Ну, парень, и долго же ты собирался!

— Зато все же собрался. Как видишь, жив и здоров.

— Теперь вижу, — ответил Георг. — Подожди меня, я сейчас к тебе спущусь.

— Могу и я к тебе подняться! — крикнул я ему.

— Не надо, а то еще запачкаешь свою красивую форму!

— Жаль, а то я быстро нашел бы у тебя какой-нибудь непорядок!

Георг проворно сбежал ко мне. Такой прыти я от него не ожидал. Он вытер промасленные руки паклей и протянул мне локоть.

— Ну и неожиданность, Фред. Ты точно с неба свалился. Если бы я не был таким чумазым, обнял бы тебя.

Мы прошли через весь третий цех. Удивлению моему не было конца: здесь все было по-другому, многие старые машины заменили полуавтоматами.

— Ну как, нравится тебе у нас? — спросил Георг.

— Поразительно.

— А помнишь, тогда на вокзале, ты не верил, что мы способны отремонтировать даже старое оборудование. А теперь видишь?

— Хотел бы я поработать здесь.

— Подожди, Фред, еще поработаешь. Твое место тебя ждет.

Мы вошли в помещение, где рабочие завтракали. Как раз начался перерыв. Со всех сторон ко мне подходили рабочие. Со многими из них я был знаком.

«Это единственное место во всем городе, где я чувствую себя как дома», — подумал я.

— А куда запропастился твой Удо? — спросил я.

— Взял отпуск на несколько дней. Получил квартирку. Готовится к свадьбе.

— Да?.. — удивился я.

— А ты что, не знаешь?! Как только ты уехал, он начал ухаживать за твоей сестрой.

— Об этом-то я узнал вчера. А вот о свадьбе слышу впервые.

— Я и сам об этом недавно узнал, — перебил меня Георг. — На прошлой неделе у нас была вечеринка. Удо пришел с твоей сестрой. Все сейчас женятся. Ну а как твои дела?

Не зная, что ответить, я пожал плечами и стал смотреть в сторону.

В этот момент к нам подошел Кезебир.

— А вот и наш разбойник наконец-то заявился домой! — воскликнул он шутливо. — Ну как тебе, досталось?

— Еще как! — в тон ему ответил я.

— А ты возмужал. Молодой папаша!.. — И он засмеялся.

— А ты откуда об этом знаешь?

— А почему бы мне об этом не знать? — И он громко рассмеялся. — Об этом все знают, не только я. И вряд ли тебя будут оправдывать: еще молоко на губах не обсохло, а ты уже ребенка заимел.

Когда перерыв кончился, я спросил Георга:

— Откуда он-то обо всем знает?

— Откуда? Наверное, Удо или твоя сестра рассказали. Лично я слышал не от них.

— От кого же?

— Вчера здесь был отец Анжелы. Интересовался тобой.

«Этого еще не хватало. Никогда бы не подумал, что так много людей будут совать свой нос в мои личные дела».

— Я вижу, тебе все это неприятно, но ты не обращай внимания. Я охарактеризовал тебя с самой лучшей стороны. Отец ее — человек старого закала, но мои слова успокоили его. Он ушел довольный.

— Вот как.

— Ну об этом хватит!

— Да.

— Ну так как же у тебя дела? Когда свадьба?

— Об этом мы еще не говорили.

— Что? — удивился Георг. — Еще не говорили? — и он рассмеялся. — Ну и чудаки вы оба!

31

Я распрощался с Георгом и пошел домой.

«Нужно как-то решать. Если сегодня я ни на что не решусь, останется только завтра. А кто знает, какие сюрпризы принесет мне этот день!»

И все же я не спешил. «До вечера еще далеко», — утешал я себя. Проголодавшись, зашел в столовую пообедать. Во всех залах было много народу, и мне пришлось долго ждать. Часа через два я вышел и вспомнил, что еще не видел Анну.

Зашел в магазин, где работала сестра. Поговорил с ней. В пять часов снова был на улице. Пошел по направлению к дому Анжелы, но, увидев молочный бар, зашел туда и съел порцию мороженого. Через полчаса пошел дальше.

Чем ближе подходил к дому Анжелы, тем неувереннее чувствовал себя. У витрины одного из магазинов топтался так долго, что продавщицы стали смотреть на меня из окон. Я пошел дальше, но не к дому Анжелы, а к пивному бару. Выпив кружку пива и две рюмки коньяку, осмелился дойти до ворот дома, в котором жила Анжела, но прошел мимо. Решил еще раз подбодрить себя и зашел в кафе, но за одним из столиков сидел пожилой старшина, который сразу же заметил, что я уже выпил, и так посмотрел на меня, что я предпочел своевременно удалиться. Уже стемнело. Я понял, что и на этот раз не решусь зайти к Анжеле. Махнув рукой, повернул домой.

В коридоре столкнулся с Анной.

— Да ты, никак, пьян!

— Добрый вечер, — поздоровался я и прошел мимо.

— Фред! Уж не научился ли ты в армии выпивать? — взволнованно спросила она меня.

— Это я на радости, что приехал домой.

— Ма-ма! — громко позвала Анна маму, которая возилась на кухне с кастрюлями. — Фред был в пивной!

— Оставь его, — ответила мама. — А почему бы ему не выпить кружечку пива? Встретился небось с кем-нибудь из друзей.

После ужина я хотел было сразу же уйти в свою комнату.

— Не убегай, пожалуйста, — удержала меня Анна. — Расскажи-ка лучше, как у тебя обстоят дела.

— Нечего мне рассказывать, — огрызнулся я.

— Послушай, Фред, в конце концов, ты должен рассказать нам, до чего же ты договорился со своим будущим тестем.

Я решительно поднялся со стула, чтобы прекратить этот неприятный для меня разговор. Однако не успел я взяться за ручку двери, как Анна закричала:

— Фред! Надеюсь, ты уже был у них?

— Нет! — буркнул я и быстро пошел в свою комнату.

Не прошло и несколько секунд, как ко мне вошла Анна.

— Вот как! Ты, значит, даже не был у них?

— Это тебя не касается.

— Что значит не касается? — удивилась Анна. — Да в своем ли ты уме? А ты о нас подумал? О маме и обо мне? Или пусть люди за нашей спиной показывают на нас пальцем? Боже мой, ну и братик у меня! Если бы отец видел тебя!

— Ты только о себе и думаешь! А я не хочу! Понимаешь, не хо-чу!

— Так вот ты, оказывается, какой! — воскликнула Анна. — И это мой брат!

Я бросился на кровать и, чтобы не видеть лица сестры, повернулся к стене.

— А что ты понимаешь? Ты разве знаешь, что такое любовь? — с горечью спросил я.

— Позволь! Позволь! Я как раз собираюсь выйти замуж!

— Замуж! Замуж! — передразнил я ее. — Тебе все равно, за кого выходить замуж! Лишь бы командовать над кем-нибудь!

Сильно хлопнув дверью. Анна выскочила из моей комнаты.

Я вышел на улицу. Прохладный осенний ветер освежил меня.

«Что же мне теперь делать?»

С твердым намерением забыться я вошел в первую попавшуюся пивную. Выпил рюмку коньяку. В горле зажгло. В этот момент кто-то хлопнул меня по плечу.

Я обернулся. За моей спиной стоял верзила.

— Смотри-ка, старый знакомый! — воскликнул он и обнял меня.

Я охотнее всего избавился бы от него, но было поздно. Верзила уже подсел ко мне.

— Эй, шеф! Два пива и два коньяку! — крикнул он.

Я отодвинулся от верзилы, взял свою кружку пива и посмотрел ему в глаза. Он был уже пьян.

— Ну как жизнь? — спросил он меня.

Я молчал.

— Понимаю, понимаю. Армия не дом отдыха… — Он выпил. — Мало возможностей, мало свободы… — Он сжал свою костлявую руку в кулак и прищелкнул языком. Потом махнул рукой. — Ты знаешь, я в прошлый раз на тебя не рассердился. Меня послали на медицинское освидетельствование. Но и там мне не нашли никакого применения. И знаешь почему? — Он снова выпил.

— Почему же?

Парень рассмеялся:

— Так уж ты и не знаешь. Признали негодным к военной службе по причине геморроя. Понял? Ха, ха…

— Вот оно что! — буркнул я.

— Представь себе, я никогда не думал, что он может так пригодиться!

Я отпил большой глоток пива. Верзила же выпил залпом всю кружку и заказал еще два коньяка, хотя я не притронулся и к первой рюмке.

Закурив, он повернулся ко мне и сказал:

— Слышал я, что твои дела швах?

— Это почему же? — удивился я.

— Да ведь у твоей куклы, как там ее… Анжела, что ли…

Я сжал кулаки.

— Только не вешай головы! — начал он утешать меня. — Если бы ты оказался на моем месте!.. Это была настоящая трагедия с морем слез. Она хотела, чтобы я женился на ней, но я не дурак! Лучше платить алименты, чем потерять свободу. — Парень так наклонился ко мне, что его потное лицо оказалось у моего носа. — Вот и ты так сделай! Плати, и пусть она отцепится от тебя. Баш на баш! Только что же останется от твоего солдатского заработка!..

— Так я и сделаю. — Я приблизил к нему свое лицо. — Сейчас я тебе что-то скажу по секрету. Раньше ты мне не нравился из-за одного твоего вида, а теперь-то уж я окончательно понял, что ты за гусь! Мерзавец! Негодяй! Убирайся отсюда, слышишь! Убирайся!

Парень опешил, а я все тряс и тряс его за плечи.

— Твое счастье, что я сейчас в форме, а то бы показал тебе, где раки зимуют!

— Э-э… — растерянно бормотал парень.

Я оттолкнул его от себя:

— Проглатывай свое пиво и убирайся вон!

Через несколько минут я вышел на улицу, а в голове вертелась мысль: «И почему, Фред, тебя так возмутило поведение этого негодяя? Разве ты поступаешь не так, как он?»

32

Если бы я не был знаком с Анжелой, наверняка чаще бывал бы у Георга, а так я навещал его не чаще чем раз в месяц.

Жил он на окраине города, в стареньком кирпичном домике, в котором была одна-единственная комната и крохотная кухонька. За домом — полузапущенный сад, который достался Георгу от матери. Несколько лет назад мать Георга умерла, и он остался один. Дирекция завода уже несколько раз предлагала ему комнату в новом доме, но он отказывался: не хотел уезжать отсюда.

Мне всегда нравилось у него. Вечерами, особенно когда было тепло, мы обычно сидели на скамейке перед домиком. Георг курил, а я выстругивал палочку или мастерил скворечник. Мы говорили обо всем на свете, но чаще всего о заводских делах. Нередко Георг рассказывал мне о событиях в международной жизни. Иногда, обычно по воскресеньям, он уговаривал меня пойти с ним на рыбалку, а рыбаком он был заядлым. Мы садились на велосипеды: Георг — на свой, а я на старенький велосипед его матери, и ехали к озеру. Там разыскивали укромное местечко и забрасывали удочки. С пустыми руками Георг ни разу не возвращался домой.

Утром в воскресенье я, как и обычно, поехал навестить Георга. Он был под навесом: ремонтировал свой велосипед. Не успел я появиться на тропинке, ведущей к его дому, как он закричал мне:

— Ага, решил еще раз взглянуть на мою хижину?

— А разве ты собираешься переезжать?

— Нужно, Фред, нужно.

— Когда?

— Наверное, через месяц.

— Но ты ведь не собирался.

— А разве по дороге сюда ты не видел новых домов?

— Видел.

— И до этого места добрались строители. Будет и здесь новый район.

— Значит, скоро ты переедешь в новую квартиру?

— Да.

Я присел на скамейку.

Георг начал натягивать цепь на велосипед.

— Тебе повезло, что ты застал меня дома. Я ведь уже совсем собрался на рыбалку, да вот эта старая развалина задержала, — и он ткнул пальцем в сторону велосипеда.

— Значит, я тебе помешал?

— Да что ты, Фред! Просто я не ждал тебя. Думал, ты будешь у своей невесты.

Я водил палкой по земле.

— Вот как раз поэтому я к тебе и пришел. Поговорить хочу…

— Вы что, поссорились?

— Хуже, — пробормотал я. — Не знаю, что и делать.

— Поэтому ты вчера вечером и напился? — Откуда ты знаешь?

— Догадался.

Я отвернулся.

— Ну ладно, выкладывай, что там у тебя стряслось.

— Я полюбил другую девушку… — робко начал я.

— Что?..

— Да. Люблю другую девушку. Зовут ее Софи!..

Георг прервал меня:

— Пойдем-ка лучше в дом. Там и поговорим как следует. — И он потащил меня в комнату.

Георг подошел к шкафу и достал недопитую бутылку коньяку и две рюмки. Я сел к столу. Георг наполнил рюмки.

— Так легче будет говорить, — объяснил он и сел напротив меня на низкую кушетку, на которой он спал.

Я довольно подробно рассказал ему обо всем.

Когда я кончил, мы долго сидели молча. Я смотрел прямо перед собой на стену, на которой висели ходики. «Тик-так, тик-так…» — стучали они. Проворный маятник ходил влево-вправо…

Георг, который по утрам никогда не курил, на этот раз отступил от своего правила и закурил. Выпустив изо рта несколько густых клубов дыма, он стал смотреть, как они тают. Наконец он спросил:

— Что же ты теперь собираешься делать?

— Если бы я знал! Вот и пришел к тебе посоветоваться.

— Значит, в отпуск ты приехал с целью?

— Да. Хочу поговорить с Анжелой и все выяснить. Хочу сделать так, чтобы ребенку было хорошо…

— Тогда почему же ты до сих пор не был у нее? Ведь ты уже целых два дня как дома!

— Ах, все не так-то просто, — тяжело вздохнув, ответил я. — Дело в том, что мама и Анна…

— Значит, у тебя нет твердого решения?

Я пожал плечами.

Георг продолжал курить.

— Что же я должен тебе посоветовать?

— Что можешь.

— А ты что думаешь, я разведу руками и дам тебе мудрый совет, как Соломон?

— Ну тогда я пойду…

— Эх, парень, запутался ты.

— Если ты не можешь мне посоветовать, тогда я пойду.

— Ты хоть понимаешь, что будешь отцом?! — неожиданно твердым голосом спросил Георг. — Отец! Понимаешь?

Я молчал. Потянулся за рюмкой и быстро опрокинул ее в рот.

— А я так надеялся на тебя, Георг. Ты ведь все знаешь! Во всем разбираешься!

Георг посмотрел на меня своими большими карими глазами и нахмурился.

— Я же не знаю ни Софи, ни Анжелы. Я даже не знаю, как ты жил в последнее время. Одна открытка в месяц — и все!

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку…» Маленькая кукушка одиннадцать раз прокуковала, высунувшись из резного окошечка, и тут же спряталась.

— Ну ладно, мне пора идти, — сказал я и встал.

Георг не пошевельнулся.

— Скажи хоть, как бы ты поступил на моем месте? — спросил я.

— Мой поступок вряд ли пришелся бы тебе по душе.

— Ну говори же, не тяни!

— Ладно, раз уж ты так хочешь, я скажу, У ребенка должны быть родители. Понимаешь?

— Значит, я должен расстаться с Софи?

— Да.

— И жениться на Анжеле?

— Да.

— И только ради ребенка?

— В первую очередь ради него.

— Тебе легко рассуждать. Ты не женат и у тебя нет ребенка!

И я тут же понял, что сказал ужасное. Пришел к другу просить совета, а сам обидел его. Но было уже поздно. Георг откинулся на спинку стула и с горечью сказал:

— Да. Я не женат, и у меня нет ребенка.

— Что с тобой, Георг? — испуганно спросил я.

— Ничего, — ответил он и сделал несколько затяжек. Потом выпил свою рюмку.

— Георг, почему же ты замолчал?

Он махнул рукой.

— Я обидел тебя, Георг?

— Нет, Фред, ты не можешь меня обидеть!

— Почему?

— Без всякого почему.

— Ты чего-то не договариваешь, Георг!

— Чего я не договариваю?.. — Георг немного помолчал, потом начал: — Хочу рассказать тебе историю одного моего друга, Фред. Был он таким же слесарем, как ты или я. В деле своем разбирался неплохо. Происходило это в сороковых годах. Почему-то он решил, что его в армию не заберут. Женился на очень милой, симпатичной девушке. Скоро у него родился сын, а затем дочка. И вдруг неожиданно для него ему вручили повестку. Гитлеру не хватало пушечного мяса. На фронте он пробыл ни много ни мало — четыре недели. Был ранен осколком гранаты и попал в плен к русским. Целых два года пробыл в Советском Союзе в плену. Но за эти два года он поумнел. Случилось так, что за все это время он не получил из дому ни одного письма. Наконец настало время, когда он мог вернуться на родину… На месте, где стоял его дом, был разбит цветник. Соседи рассказали, что в сорок пятом году английская авиация бомбила город и бомба, которая упала на это место, так разнесла дом, что от него не осталось ничего, кроме щепок и обломков кирпича. С тех пор наш коллега-слесарь, как ты говоришь, не женат.

— Прости меня, Георг, прости. Я не хотел…

— Ладно, Фред, — перебил меня Георг, — я рассказал тебе эту историю только для того, чтобы ты понял, почему я беспокоюсь прежде всего о ребенке.

33

После этого разговора с Георгом я наверняка пошел бы к Анжеле, но случилось иначе, и все из-за того, что моя сестра Анна не могла не вмешиваться в мои дела.

Короче говоря, от Георга я сразу же поехал домой. В коридоре меня встретила сестренка.

— У тебя гости, — бросила она.

Не успел я войти в свою комнату, как мне на плечи легли две тонкие руки, а чей-то голос шепнул мне: «Фреди!»

Это была она! Она стояла и ждала меня словно испуганная лань. Тот же носик, те же большие темные глаза, тот же знакомый маленький рот.

— Как ты здесь очутилась?

— Анна… — пролепетала Анжела, — твоя сестра Анна…

— Да, это я привела ее сюда! — крикнула из кухни Анна. — Я!

Я закрыл дверь и начал разглядывать Анжелу. Внешне она несколько изменилась: чуть-чуть пополнела. Она сделала шаг ко мне и слегка пошатнулась.

— Ах, Фреди…

— Ты по-прежнему на каблучках, — с укоризной сказал я.

Анжела опустила глаза и посмотрела на свои туфельки. Потом взглянула на меня так, что я не выдержал:

— Ну здравствуй, Анжела.

Она припала к моей груди. Я слышал, как она потихоньку плакала. От растерянности я стал гладить ее волосы, лицо, руки.

— Ну хватит, перестань… — попросил я.

Мне было по-настоящему жаль ее.

Как и раньше, мы медленно шли по старым, знакомым местам. Посидели в парке на нашей скамейке. Потом зашли в наше кафе. Я заказал мороженое. Скоро в кафе стало душно, и мы снова вышли в парк и сели на нашу скамейку.

Наконец я не выдержал и с упреком в голосе сказал:

— Почему же тогда, когда я уходил в армию, ты ничего не сказала мне?

Анжела беспомощно развела руками.

— Ах, Фреди, я не решилась. Представь себе мое положение. Все получилось так неожиданно. Потом я очень боялась! Думаешь, зачем я тебе однажды рассказала про Герду? Как ты не догадался?..

Я молчал, чувствуя свою вину.

— Каждый раз, — продолжала Анжела, — каждый раз я думала, что ты и сам заметишь, но ты так ничего и не заметил.

— В конце концов, ты могла бы написать мне.

— Но ведь я не знала твоего адреса.

— Как не знала? Разве ты не получала моих писем?

Анжела покачала головой:

— Честное слово, Фреди, я не получила от тебя ни одного письма.

— Странно, очень странно! Кому же понадобилось задерживать мои письма?

— Не знаю, Фреди.

— Может быть, твоя тетка?

— Не знаю, Фреди.

О многом говорили мы в тот вечер. Я собирался рассказать Анжеле о Софи, осторожно, разумеется, но так и не решился.

Было уже темно, когда Анжела вдруг радостно воскликнула:

— Фреди! Фреди!.. Сейчас я опять чувствую его! Он шевелится! — Она схватила мою руку и прижала ее к животу. В этот миг я понял, что не смогу оставить ребенка.

Я проводил Анжелу до дому. Дверь открыл ее отец, маленький худой мужчина в очках. Он вежливо пригласил меня войти. Я представился. Старик извинился и исчез. Минуты через три он вышел из спальни в черном поношенном костюме. Только домашние туфли забыл снять. Через пять минут старик уже показывал мне свою коллекцию марок и книги, стоявшие в беспорядке на массивной полке. История Греции, Древнего Рима, биография Александра Македонского… Потом он обратил мое внимание на статуэтки, которые стояли повсюду. Некоторые из них были из гипса, другие — из бронзы. Позже старик усадил меня на старый диван, а сам стал расхаживать по комнате.

— Кто вы по специальности? — спросил он вдруг.

— Слесарь.

— Слесарь? Хм… А что еще вы умеете?

— Ездить на мотоцикле…

— И это все?

— Нет, конечно. Я еще могу водить автомобиль, трактор…

— Так. А еще?

— Делать электропроводку, ремонтировать электроприборы, белить квартиру…

Я рассказывал, а сам думал: «Сейчас он спросит о самом важном: о моем отношении к Анжеле и к ребенку, который скоро должен появиться на свет». Но неугомонный старик не прекращал своих расспросов:

— А чем вы занимаетесь в свободное время?

— Я люблю музыку.

— Какую?

— Джазовую, танцевальную. Люблю песни.

— А серьезную музыку вы любите?

— Да.

— Вы обязательно должны интересоваться серьезной музыкой, — поучал он. — Нынешняя молодежь не любит серьезной музыки. Вы должны слушать Баха, Генделя, Бетховена.

Я молча кивнул, так как не знал, что мне следовало отвечать.

А старик все экзаменовал и экзаменовал:

— Вы много читаете?

— Да, конечно.

— Вы должны много читать. Ничто так не увеличивает знаний человека, как чтение. Я всю свою жизнь читаю. А что вы читаете?

— Что под руку попадет. Современников, о путешествиях, биографии…

— Этого недостаточно. Нынешняя молодежь очень мало читает. В мое время было иначе. Тогда мы еще учили в гимназии латынь и греческий. Вы читали Гомера, Горация, Вергилия, Тацита?..

— Нет, — ответил я. И поскольку вопросы старика начали забавлять меня, весело добавил: — Этих господ я не знаю. Они жили слишком давно и уже умерли для нас.

Отец Анжелы не обратил внимания на мою шутку, и я понял, что он не слушал меня.

— Знаете вы Ганнибала? Цезаря? Карла Великого? Что вам известно о Наполеоне? — не успокаивался он.

Несколько раз старик оставлял меня одного: видимо, ходил на кухню, где Анжела, убедившись в безобидности нашего разговора, готовила ужин. Отец Анжелы не раз подходил к письменному столу и поправлял то миниатюрный макет Эйфелевой башни, то книгу. Когда он подошел к большим стенным часам и качнул остановившийся маятник, я заметил, что на правом плече пиджак у него был распорот по шву сантиметров на пять. Старик перехватил мой взгляд, но нисколько не смутился и, добродушно махнув рукой, как бы мимоходом заметил:

— Великие люди тоже не обращали внимания на подобные мелочи.

Насколько легко мне было с отцом Анжелы, настолько трудно пришлось с ее теткой. Домой она пришла после восьми и очень удивилась, увидев меня. На вид она была очень несимпатичная: длинная, тощая, с тонким носом и колющими глазками. Когда я здоровался с ней, она высокомерно сунула мне в руку кончики пальцев. Не сняв шляпки и пальто, села к столу. Когда она расстегнула пальто, я увидел у нее на шее, худой и жилистой, черный медальон. Тетка с раздражением следила за моими движениями.

Через какое-то время она подключилась к нашему разговору.

— Сколько вы зарабатываете? Есть ли у вас надежда получить квартиру? — спросила она меня.

Потом поинтересовалась, чем я намерен заниматься после демобилизации. Не забыла спросить и о сбережениях.

Я вежливо ответил на все ее вопросы. Когда же тетушка задала мне вопрос, которого я давно ждал, — когда же будет свадьба, в разговор вмешалась Анжела.

— Перестань, тетя! Это касается только нас двоих, меня и Фреди!

Анжела проводила меня до ворот.

— У меня такое впечатление, Фреди, что ты весь вечер плохо себя чувствовал, — сказала она. — Мне тоже не по себе. Но, несмотря ни на что, все хорошо. Не так ли?

У меня появилась еще одна возможность откровенно поговорить с Анжелой, но я не сделал этого.

— Да, да… — пробормотал я. Погладил Анжелу по голове, поцеловал и быстро пошел.

34

Вернувшись в «Три ели», узнал несколько новостей.

Маленький Дач в прошлую субботу сорвался с турника и сломал руку. Теперь он должен был четыре недели ходить в гипсе. Дач, конечно, горевал, но не так, как унтер-офицер Виденхёфт, который все время повторял:

— А что я буду делать без наводчика?

Другая новость: осенние маневры были на несколько недель отсрочены, и никто не знал почему. Но это волновало нас, так как рано или поздно они все равно должны были состояться. А унтер-офицер Виденхёфт даже радовался.

Во время утренней зарядки прошел слух, что на днях придет приказ о присвоении некоторым товарищам очередных воинских званий. Меня эта новость не тронула, так как я понимал, что моя фамилия фигурировать в этом приказе не будет. Присваивать мне звание ефрейтор было явно не за что. Зато как волновался Руди Эрмиш, который к этому времени прослужил в армии год и надеялся на повышение!

Все произошло так, как и говорили. Через несколько дней весь полк выстроили на плацу для зачтения приказа. Приказ читал заместитель командира полка. Унтер-офицеру Виденхёфту присваивалось звание унтер-вахт-мейстера. Пауль Кольбе и Руди Эрмиш получили по ефрейторской лычке.

Мы поздравили всех троих. Руди, находившийся в центре внимания, радостно воскликнул:

— Ребята! Это событие нужно сегодня же отметить! Я приглашаю весь расчет на кружку пива!

Все с радостью согласились.

— А ты, Фред, — обратился ко мне Руди, — приведи свою Софи. Она ведь нам не чужая.

«Только этого мне и не хватало», — подумал я, а вслух сказал:

— Из этого ничего не выйдет, Руди.

— Это почему же? — удивился он.

— Не выйдет, и все.

— Ей что, некогда?

— Не может она.

— Жаль, — заметил Руди, — но ты-то с нами пойдешь?

— Не пойду, Руди: устал я после дороги.

Ребята вместе с Виденхёфтом пошли в село, а я весь вечер провалялся на койке. Лежал, а сам думал: «Надеюсь, они там не встретятся с Софи. Самое трудное у меня еще впереди: ведь с Анжелой я так ничего и не решил».

На следующее утро стало известно, почему маневры были перенесены: полк посылали на уборку урожая в сельскохозяйственный кооператив.

Эта новость у всех вызвала восторг. Только Дач не радовался: он не мог поехать с нами из-за руки.

— Не расстраивайся, Малыш, — утешал его Шлавинский, а Пауль Кольбе сказал:

— Ты здесь будешь нужен.

— Это с перебитой-то рукой?

— Ведь есть работа, где рука не нужна…

— А разве ты не можешь вместо Фреда ходить в школу и заниматься с ребятами? — предложил вдруг Руди Эрмиш.

— Хорошая идея, — согласился Шлавинский.

— Нет, товарищи, — вступил в разговор я, испугавшись, что это предложение не принесет мне ничего доброго. — Предложение Руди хорошее, но так дело не пойдет.

— Это почему же? — спросил Руди.

— Детей доверили мне.

— Уж не думаешь ли ты, что наш Малыш не справится?

— Не хочу, чтобы кто-то другой занимался с ребятами. Это может…

— Ну, ну…

— Пусть занимается чем хочет, но в школе ему делать нечего, — не унимался я.

К сожалению, предложение Руди услышал Виденхёфт. Он тотчас же пошел к секретарю нашего Союза молодежи и попросил его на время моего отсутствия послать в школу остающегося в полку товарища Дача.

Я не находил себе места. Беспокойство мое росло с каждым днем: Дач будет заниматься с ребятами и узнает о моем разрыве с Софи.

На третий день после нашего приезда в кооператив в село приехала группа студенток медицинского техникума. Всех их послали на уборку картофеля на самый дальний участок. Вместе с этой группой послали и меня в качестве грузчика, чтобы девушкам не пришлось поднимать тяжелые корзины с картофелем. Одни из моих товарищей встретили мое новое назначение насмешками, другие — с завистью.

— Фред, смотри там не балуйся! — крикнул мне Шлавинский, когда я залезал на трактор. А Руди Эрмиш напутствовал меня следующими словами:

— Не забывай Софи!

Так я избавился от глаз товарищей, но попал в поле зрения дюжины любопытных девушек.

Девушки так хорошо работали, что мне все время приходилось таскать полные корзины. Очень скоро я не чувствовал ни рук, ни спины. Девушки по отношению ко мне заняли выжидательную позицию. Они внимательно следили за тем, чтобы я ко всем относился одинаково. Во время обеда, получив свою порцию, я всегда садился на краю поля в сторонке от них; это убедило их в том, что я ко всем безразличен. Однажды, пообедав, я подошел к ним. Но девушек словно подменили.

Все началось с того, что маленькая блондиночка закричала подругам:

— Девочки, пришел наш петушок!

Все прыснули со смеху.

— А знает ли он, что есть петушки и курочки? — съязвила другая девушка.

— Он-то? — удивилась девушка с рыжими крашеными волосами. — У него еще молоко на губах не обсохло.

— Это наверняка маменькин сыночек.

— Ну если в нашей армии все такие, то в будущем ничего хорошего не жди.

— Люди! Нам нужны мужчины!.. Мужнины, а не такие сухари! — снова закричала блондиночка.

Я ничего не ответил девушкам. Молча проработал до конца дня, а вечером подошел к Шлавинскому и сказал:

— Хочешь завтра поехать с девицами вместо меня? Все они очень милы, хорошо воспитаны. Тебе наверняка понравятся.

В тот же вечер было приказано составить списки лиц, которые умели водить трактор и имели права. Вместе с Руди Эрмишем и Паулем Кольбе записался и я, так как уже не раз работал в сельскохозяйственном кооперативе на машинах, а сейчас хотел научиться обрабатывать землю прицепными машинами. «По крайней мере буду подальше от ребят, да и от этих сумасшедших девчат», — подумал я.

Из солдат, умеющих водить машину, организовали отдельную бригаду, которая должна была работать в ночную смену. Бригадиром назначили Руди Эрмиша. Затем мы попросили директора МТС закрепить за нами машины. Мне не повезло: достался старенький трактор. Сделав по двору МТС несколько пробных кругов, я обнаружил неполадки при левом повороте. Натянув на себя комбинезон, взялся за ремонт, который оказался довольно сложным, к тому же запасные детали приходилось буквально воровать. К обеду ходовая часть моего трактора была отремонтирована, и я отважился выехать на нем за ворота МТС. Но радость моя была преждевременной: через пять минут я обнаружил другой дефект. Пришлось ремонтировать сцепление. А вечером, когда уже стемнело, выяснилось, что фары почему-то не горят, а без них я не мог выехать в поле. Провозился до позднего вечера, а когда пришло время выезжать на смену, уже до чертиков устал.

Однако, несмотря на это, моя первая смена прошла хорошо. Так каждую ночь я выезжал на своем железном коне в поле и работал до пяти часов утра, пока на востоке не загоралась узкая полоска утренней зари. Через несколько дней я уже не только не отставал от более опытных ребят, но даже как-то обработал больше, чем положено гектаров, чем немало удивил Руди Эрмиша.

— Вот уж чего от тебя не ожидал, так не ожидал, Фред. А я-то думал, что ты самый настоящий горожанин, — сказал он мне.

Однако я не всегда выполнял норму. Частые поломки трактора отнимали у меня много времени, тем более что ремонтировать его приходилось мне самому, да еще ночью в поле. Особенно тяжело приходилось после дождя. Как-то после сильного дождя мне пришлось простоять больше трех часов. Трактор, казалось, намертво увяз в липкой грязи. Часа два я ходил по обочине дороги и, освещая себе путь карманным фонариком, искал камни, чтобы подложить их под гусеницы и выехать из ямы. Вокруг — ни души, и до села довольно далеко. Это была ужасная ночь.

Когда пошла вторая неделя, к нам приехал капитан Кернер. Настроение у него было отличное. Все его изобретения министерство утвердило. Лейтенант Бранский доложил ему об успехах бригады трактористов. После обеда капитан построил нашу батарею и объявил благодарность лучшим трактористам, среди которых был и я. Наложенное на меня взыскание сняли.

Но радость моя была недолгой. Когда я, получив благодарность, встал в строй, Руди Эрмиш дернул меня за рукав и шепнул:

— Посмотри, кто стоит у полевой кухни.

Я взглянул в направлении кухни и увидел солдата, правая рука которого была забинтована. «Значит, Дач приехал. Интересно, какие новости привез он из школы?» — мелькнуло у меня в голове.

После того как батарею распустили, я отозвал Дача в сторону и спросил:

— Как ты здесь очутился?

— Капитан Кернер взял меня в свою машину, — с гордостью ответил Дач.

— Ну а как дела в школе? — с притворным равнодушием спросил я.

— Все в порядке.

— Ну как, ты нашел общий язык с ребятами?

— Конечно. Ребята очень хорошие.

Я осторожно приближался к тому, что интересовало меня больше всего.

— Пришлось тебе обращаться за помощью?

— О какой помощи ты говоришь, Фред?

— К учителям ты обращался?

— Да нет.

— А Софи?

— Твоя Софи заходила пару раз, дала несколько советов, и все.

— Так. А как у нее дела? — поинтересовался я.

— Как это — как дела? Как всегда.

— Она здорова?

— Разумеется, здорова.

— А как выглядит?

— Фред, ты так спрашиваешь, будто не видел ее несколько месяцев.

Я сделал вид, что не слышал его упрека.

— Она что-нибудь передавала?

— Нет, — ответил Дач. — Когда я видел ее последний раз, еще не знал, что поеду сюда.

— Вот как… — Я немного успокоился.

— Назад я не поеду, — сказал Дач. — Капитан Кернер сказал, что, если я хочу, могу остаться здесь. Я, конечно, останусь с вами. Со школой ничего не случится. Все равно на следующей неделе вы вернетесь, и ты сам будешь заниматься с ребятами. А я, чтобы не сидеть сложа руки, буду что-нибудь делать на кухне. Наш старшина согласен.

И снова я остался со своими тяжелыми думами и страхом.

За время трехнедельного пребывания в кооперативе я много думал о том положении, в которое попал, и пришел к выводу, что Софи мне дороже.

35

Однажды на третьем или четвертом году войны, играя на кухне, я нечаянно разбил чашку из сервиза. Спрятал. Несколько дней подряд скрывал это. Однако мое беспокойство было настолько большим, что с того злополучного дня я сильно изменился. Словно желая загладить свою вину, я бродил по квартире и искал, что бы сделать. Ежедневно выносил помойное ведро, собирал игрушки.

Больше того — я даже решил сам вычистить свои башмаки. Увидев меня за этим занятием, сестренка очень удивилась и крикнула маме:

— Мама, наш озорник вот уже несколько дней что-то уж слишком сильно старается. Наверняка что-нибудь натворил!

Не совсем так, но таким же тоном однажды сказал мне и лейтенант Бранский:

— Рядовой Беренмейер, смотрю я на ваши успехи в службе, и мне как-то не по себе становится.

Он был прав. Терзаемый совестью, я изо всех сил старался стать примерным солдатом. Никаких лазеек я не искал. Больше того, сам напрашивался на неблагодарную работу: чистил картошку на кухне, хотя обычно это делали те, кто получал наряд вне очереди; выгребал помойную яму; заступал в наряд за товарища, который по какой-либо причине не мог в этот день заступить; убирал туалет, чего никто не хотел делать; по воскресеньям разгружал уголь. В то же время я усердно занимался военными дисциплинами. Попросил у нашего старшины уставы и по вечерам штудировал их. Уговорил Петера Хофа посвятить меня в искусство вычислителя и часами тренировался у огневого планшета. Маленького Дача уговорил научить меня наводить оружие на цель. Однажды за этим занятием меня застал лейтенант Бранский. Увидел и глазам своим не поверил.

— Ваше усердие, рядовой Беренмейер, беспокоит меня! — сказал он улыбаясь.

В один прекрасный день командир нашего взвода и наш старшина попали в довольно трудное положение. Из штаба полка пришел приказ: проверить все гаубичные расчеты в стрельбе по танкам.

Командир орудия собрал нас и спросил:

— Ну как, будем стрелять, товарищи?

Дач все еще был болен.

— Как же мы будем стрелять без наводчика? Плохи наши дела! — сокрушался Пауль Кольбе.

— Это почему же плохи? — спросил я. — Все мы знакомы с прицелом.

— Так-то оно так, дорогой, — ответил мне Руди Эрмиш, — но не забудь, что мы будем стрелять не из противотанковой пушки, а из гаубицы, что намного труднее. Для этого нужна практика, а у нас ее нет.

С самого начала этого разговора у меня появилась мысль заменить Дача, хотя прекрасно знал, что со мной будет, если не справлюсь с обязанностями наводчика. И все же, несмотря на это, я предложил:

— Разрешите мне быть наводчиком, товарищи!

— Ну как, ребята, доверим ему наводку? — спросил унтер-офицер Виденхёфт.

— Я уверен в себе, — заверил я товарищей.

Через два дня я прильнул к прицелу гаубицы, которая находилась на огневой позиции взвода на стрельбище.

— Смотри как следует наводи, — советовал мне Руди Эрмиш, который волновался не меньше меня.

— Не беспокойся, Руди, все будет в порядке, — успокоил я его.

— Вон там за рощицей должен быть танк. Не торопись. Пусть он подойдет поближе.

— Да не волнуйся ты, — ответил я.

В небо взлетела красная ракета — и танк показался.

Унтер-офицер Виденхёфт, находившийся в нескольких шагах от меня, скомандовал: «К бою!»

Я быстро установил прицел и доложил о готовности. Как это ни странно, но я даже не волновался в тот момент. Мне удалось довольно быстро поймать танк в перекрестие панорамы. Осталось только определить расстояние, внести некоторые поправки и…

Танк приближался. Это была деревянная модель танка таких же размеров, как настоящий танк. Мишень передвигалась с помощью стального троса, приводимого в движение электромотором. Моментами я терял цель из виду — когда она скрывалась за холмом. Наконец танк приблизился ко мне.

— Огонь!

Когда дым рассеялся, я уже не увидел никакого танка. И лишь на том месте, где он только что был, стояло облако пыли.

— Прямое попадание! — закричал Виденхёфт, отнимая бинокль от глаз.

Руди хлопнул меня по плечу и закричал:

— Браво, Фред!

Тем временем к позиции приближался второй танк. Я решил и его подпустить поближе. Приблизительно на том же расстоянии, на котором я уничтожил первый танк, открыл огонь по второму.

Земля вздрогнула. В воздух полетели обломки досок, куски железа. Потом все это поглотило густое облако дыма. Снова прямое попадание.

В этот момент я услышал за спиной голос дежурного:

— Если он и дальше так будет стрелять, перепортит нам все мишени, а ведь они нужны для других расчетов.

Кто-то засмеялся.

— Нужно было побольше приготовить, — услышал я голос капитана Кернера.

Третий танк пришлось подпустить еще ближе, метров на триста пятьдесят, так как стрелять с дальней дистанции мешало облако дыма и пыли, еще не осевшей после первых двух выстрелов. И этот танк мне удалось уничтожить с первого выстрела.

Наш расчет получил оценку «отлично». Ему объявили благодарность, а мне даже дали суточный отпуск в город. Товарищи поздравляли меня, приписав часть успеха положительному влиянию на меня Софи. И только Бранский заметил:

— Вы меня все больше и больше удивляете, рядовой Беренмейер.

Успехи по службе даже заставили меня забыть о своих бедах.

Анжела писала мне нерегулярно, но каждое ее письмо случайно могло попасть в руки кому-нибудь из наших ребят — и тогда…

Однажды ко мне пристал Шлавинский:

— Кто это тебе пишет, милый друг?

— Да так… Один знакомый.

— У этого твоего знакомого наверняка длинные волосы и тонкая талия. — И он обрисовал руками силуэт женской фигуры.

— Как ты отгадал? — с замирающим сердцем спросил я.

— А я по почерку вижу. Так может писать только женщина.

— Так оно и есть, — перебил я его. — Одна знакомая из города.

— Твоя бабушка?

— Приблизительно так, — полушутя ответил я, чтобы избавиться от дальнейших расспросов.

Этот случай заставил меня написать Анжеле, чтобы впредь она писала мне только до востребования.

В школу я уже не решался пойти: боялся встречи с Софи. Что же мне было делать? Выход, который я тогда нашел, не был приемлемым. Каждый четверг я получал увольнительную и уходил в селение, но шел не в школу. Отведенное для занятий время проводил там, где меня не мог встретить кто-нибудь из солдат нашей батареи или взвода.

Эти несколько часов, которые обычно проводил в лесу, были для меня самыми неприятными: меня мучила совесть.

Как-то я получил письмо от Анжелы, которое, вопреки ее характеру, было очень печальным. Она писала, что все мои письма перехватывала ее тетушка. «Ах, Фреди, — писала она, — сейчас, когда я прочла все эти, письма, я поняла, что ничего радостного в них не было…» Дальше Анжела сообщала о покупках, которые она сделала для будущего малыша: пеленки, распашонки, погремушки. Ее явно беспокоило, что квартира у них очень маленькая, а материальное положение не ахти какое. «После выписки из родильного дома мне придется бросить работу, так как я не могу найти няню, на которую можно было бы оставить малыша. Тетушка уже стара для этого, да и уж больно ворчлива. Она ни разу в жизни не держала в руках ребенка, а устроить малыша в ясли очень трудно…»

Жизнь неумолимо ставила передо мной все новые и новые вопросы.

Мне хотелось посоветоваться с кем-нибудь. Выбор пал на Пауля Кольбе.

Когда я спросил его, что он чувствовал, когда узнал о рождении дочери, он с удивлением посмотрел на меня. Пауль как раз сидел за столом и писал письмо жене и маленькой дочке.

— Как же это было?.. Мне кажется, Фред, у меня тогда не было времени думать о чувствах.

И он рассказал мне, что как раз в это время в их сельскохозяйственном кооперативе был тяжелый период: работа не ладилась, виды на урожай плохие и в довершение ко всему падеж скота.

— Поверь мне, Фред, я тогда даже забыл, что моя невеста (мы тогда еще не поженились) ждет ребенка. Не успел кооператив мало-мальски встать на ноги, как у нас родился малыш. Подожди, Фред, и ты узнаешь, какое это счастье, когда твой сынишка рассмеется или схватит тебя своими непослушными ручонками за нос. Но с рождением ребенка в дом приходит не только радость. Появляется масса забот.

Я уже хотел было отойти от него, как вдруг он, к моему огромному удивлению, спросил:

— А почему, собственно говоря, ты меня об этом спрашиваешь? Неужели у тебя?..

Меня бросило в пот. Лицо залила краска.

— Вижу, вижу, что угадал, — не дожидаясь моего ответа, затараторил Пауль.

— Нет еще…

Но Пауль снова перебил меня:

— Не крути, Фред. В этом нет ничего плохого.

— Послушай, Пауль…

— Вот, наверное, Софи рада! — выпалил Пауль.

— Пауль! — не выдержал я. — Довольно! О чем ты говоришь!

— Не притворяйся. Тебя беспокоит, что ребенок родится до свадьбы? Вот послушай меня. Когда это произошло, несколько старух, конечно, почесали свои языки, но мы не обращали на это внимания. Так вот почему ты стал таким замкнутым!

Мне кое-как удалось убедить его в том, что у нас до этого не дошло. Зато на другой день ко мне подскочил Руди Эрмиш и, хлопнув по спине, начал поздравлять:

— Мои наилучшие поздравления, Фред!

Шлавинский реагировал на эту новость иначе:

— Вот это работа! Прошла всего лишь одна четверть, а результаты уже тут как тут!

— Так вот почему Софи последнее время такая бледная, — заметил Дач.

— Бледная? — перебил его Руди.

— Ну да. Она так переменилась. — Он повернулся ко мне. — Я не хотел говорить тебе об этом, Фред, чтобы ты не расстраивался.

Все наперебой начали говорить о моем странном поведении в последнее время.

— Поэтому ты и не хотел, чтобы Дач подменил тебя в школе? — спросил Пауль.

— Так вот, оказывается, почему ты отказался тогда отметить вместе с нами мои ефрейторские лычки, — заметил Руди.

Убедить их, что все это не так, мне не удалось. Все поверили в то, что Софи скоро станет матерью. Весь вечер ребята гадали, когда же произойдет это знаменательное событие. Кто-то даже предложил все деньги из ближайшей получки отложить на подарок новорожденному. Одни предлагали купить детскую коляску, другие — приданое.

Мне стало ясно, что крах неминуем.

36

Следующей ночью начались осенние маневры, которые продолжались целую неделю. Нас подняли по тревоге, и в ту же минуту всем стало ясно, что пришло испытание, которое должно было решить судьбу нашего взвода и батареи.

Нет необходимости описывать все подробности маневров. Скажу только, что на этот раз мы обогнали другие батареи и выиграли решающую битву в соревновании.

Неизгладимое впечатление произвел на меня марш, Во время которого несколько дивизионов, батальонов и полков с массой машин, тягачей, танков, машин-амфибий и бронетранспортеров с затемненными фарами в строгом порядке шли в заданном направлении. На перекрестках и развилках дорог стояли солдаты-регулировщики, которые одним взмахом флажка танковый полк направляли налево, гаубичный дивизион направо, батарею противовоздушной обороны останавливали, а инженерный батальон посылали вперед.

Не меньшее впечатление произвело на меня занятие нашей батареей огневых позиций. До начала контрнаступления оставалось шесть часов. Все это время на огневых позициях стояла мертвая тишина: ни разговоров, ни бряцания оружием. Над нашими позициями несколько раз пролетали вертолеты «противника», но безрезультатно: маскировка была такой искусной, что они ничего не заметили. Позже, на разборе, выяснилось, что они даже не знали приблизительного расположения наших войск. И только когда началось контрнаступление, красные ракеты открыли «противнику» наше расположение.

Я собственными глазами увидел оружие, имеющееся в нашей армии. Самоходные орудия шли по пятам за наступающей пехотой; над нашими головами раздавался гул вертолетов, которые огнем своих пулеметов должны были уничтожить «противника» в первой траншее. Я видел, как наши танки форсировали глубокую реку. При этом из воды торчали только задранные кверху стволы пушек.

Инженерный батальон в сказочно короткий срок навел через реку понтонный мост, чтобы тяжелая артиллерия смогла переправиться на противоположный берег; артиллерия мелких калибров форсировала реку на автомобилях-амфибиях.

И это было далеко не все, что поразило меня. Хочется вспомнить о взаимодействии различных частей и подразделений.

Вместе с нами действовало несколько подразделений Советской Армии. С одним из них — артиллерийским дивизионом — взаимодействовал наш полк.

На четвертый день маневров, после полудня, выдалось небольшое затишье после «боя». Время было обеденное, но полевая кухня почему-то еще не подошла. Мы сильно проголодались и с нетерпением ждали ее. Через некоторое время лейтенант Бранский послал мотоциклиста в тыл, чтобы выяснить, что случилось с нашей полевой кухней.

Минут через двадцать мотоциклист, забрызганный с ног до головы грязью, вернулся и доложил, что кухни нигде нет.

— Нет? Как это нет? Не может быть!

Позже выяснилось, что полевая кухня своевременно выехала к нам, но по дороге опрокинулась — и все сто шестьдесят литров горохового супа вылились на землю.

— Ха-ха-ха… — расхохотался Шлавинский, — вот тебе и пообедали!

— Чертов шофер, не мог довезти суп до позиции. Мой любимый гороховый суп!

— Ну и что же делать?

— Ничего. Положить зубы на полку.

— Чудак, я голоден как волк.

— А ты что думаешь, я не хочу?

— Я бы уплел сейчас целую буханку хлеба.

В это время к нам подошли лейтенант Бранский и Петер Хоф.

— Успокойтесь, товарищи, сейчас будем обедать, — обрадовал нас Петер.

— Это как же?

— А вот так, — и он показал на небольшой лесок, который был метрах в трехстах от нас.

— Там ведь находятся советские артиллеристы?

— Да.

— Они и выручат нас?

— Да, — ответил Петер. — Только сейчас мы разговаривали с командиром русского дивизиона и секретарем комсомольской организации.

Так мы попали в расположение советского дивизиона, за огневой позицией которого дымила русская полевая кухня. Каждый из нас получил по котелку борща, знаменитого русского борща. Во время обеда я познакомился с широкоплечим русским сержантом, которого звали Андреем.

— Кем ты работаешь? — на ломаном немецком языке спросил меня Андрей.

— Я слесарь, — ответил я по-немецки и, взяв ложку обеими руками, начал крутить ее, делая вид, что обтачиваю деталь.

— А… Понимаю, понимаю! Ты работаешь на машине.

Я кивнул.

— Я тоже работаю на машине. Я машинист.

Через несколько минут я уже знал, что Андрею двадцать один год, родом он из Саратовской области, до армии жил и работал в колхозе.

После этого мы еще два раза встречались с советскими артиллеристами. На следующий день утром они воспользовались услугами нашей походной мастерской: выточили несколько болтов и отремонтировали гаубицу. На седьмой день маневров, когда мы вместе с русскими артиллеристами находились на запасных позициях, встретились еще раз.

Разговор шел на русском и немецком языках, и сопровождался усиленной жестикуляцией. Вот когда я по-настоящему пожалел, что в школе был невнимателен на уроках русского языка.

Андрей угостил меня махоркой, которую я не курил ни разу в жизни. Помог свернуть цигарку толщиной с мой большой палец. После трех затяжек у меня перехватило дыхание, а перед глазами пошли круги. Пришлось выпить из фляжки холодного чая.

Андрей рассмеялся:

— В немецкой Народной армии хорошие солдаты, только вот махорку курить не умеют.

Мы расстались друзьями и сожалели, что нам не удастся больше увидеться. Когда мы прощались, Андрей что-то сунул мне в руку. Это был его кисет с махоркой.

— Бери, товарищ, — сказал он мне, — и учись курить русскую махорку.

— Спасибо, товарищ, — поблагодарил я его и стал рыться в карманах, разыскивая свой перочинный ножик. Его-то я и подарил Андрею на память. К сожалению, ничего лучшего у меня не было.

В последний и самый ответственный день маневров я отличился.

Наша батарея заняла огневые позиции на стрельбище и получила приказ обстрелять цель боевыми снарядами. Вот когда жарко было!

Посредники, офицеры из другого подразделения, с белыми повязками на рукавах следили за каждым нашим движением. Стоило кому-нибудь из нас замешкаться и вовремя не спрятаться в укрытие, как посредник объявлял такого «убитым». А когда прозвучала команда «Газы!», из строя выбыла половина нашего расчета. Через несколько минут от нашей батареи осталась только треть. Лейтенант Бранский оказался в трудном положении, но он не растерялся даже тогда, когда посредники объявили «убитыми» трех командиров орудий: места командиров мгновенно заняли рядовые из этих же расчетов. Командир нашего взвода заволновался только тогда, когда один из посредников объявил, что наш наблюдательный пункт разрушен, а вычислитель Петер Хоф «убит».

— Запасной вычислитель, ко мне! — услышал я повелительный голос лейтенанта Бранского.

От второго орудия отделился какой-то ефрейтор. Он побежал к лейтенанту, не обращая внимания на маскировку. Посредник заметил это и энергичным жестом руки показал, что он «убит».

«Как же так! Боевые стрельбы без вычислителя?! Невероятно! Кто же подойдет к прибору управления огнем? — думал я. — Надо действовать!»

— Разрешите мне? — обратился я к командиру орудия.

Унтер-офицер Виденхёфт согласился:

— Смотри, Беренмейер, не подкачай!

Припав к земле, я подполз к лейтенанту Бранскому.

— Рядовой Беренмейер прибыл для выполнения обязанностей вычислителя! — доложил я.

Секунду командир взвода изучал меня.

«Вот возьмет сейчас и отошлет обратно, — думал я. — Раз я уже подвел его, и теперь он не доверит».

Но лейтенант не отослал меня обратно. Он чуть заметно улыбнулся и кивнул в сторону прибора управления огнем.

Дальше я скажу только, что наш взвод выполнил все задачи, поставленные ему в тот день, а все мои расчеты оказались правильными.

В конце маневров меня позвали к начальству. После того как полк был построен, меня и еще двух солдат из соседней батареи вызвали из строя. К моему огромному удивлению, тут был и командир нашей дивизии генерал-майор Вернер.

— Так вот они — герои! — весело обратился к нам генерал. Сначала он поговорил с двумя солдатами из соседней батареи. Из разговора я узнал, что один из солдат двое суток выполнял обязанности командира орудия, а потом даже командира взвода; другой солдат — радист — быстрой и внимательной работой обеспечил своевременный прием приказов по радио, чем в значительной степени способствовал успеху всего полка.

Потом генерал подошел ко мне. Он посмотрел на меня и сказал:

— Товарищ рядовой, а мы с вами уже знакомы, не так ли?

— Так точно, товарищ генерал, знакомы, — ответил я. — Пять месяцев назад вы обратили внимание на мой грязный противогаз.

— А-а… — протянул генерал, — вспомнил, вспомнил. Вы, кажется, из расчета унтер-офицера Виденхёфта?

— Так точно, товарищ генерал.

— Ну а в каком состоянии ваш противогаз сейчас?

— Не особенно чист, — признался я.

— Охотно верю. При таких маневрах это не удивительно. Но как только вы вернетесь в казарму, вы приведете его в порядок.

— Разумеется, товарищ генерал.

Несколько секунд генерал внимательно смотрел на меня:

— Значит, это вы по собственной инициативе встали к прибору управления огнем?

— Не стоит говорить об этом.

— Вот как! А командир батареи капитан Кернер другого мнения.

— Просто я заметил, что у прибора никого нет, вот и встал к нему.

— Ну что ж, если вы считаете само собой разумеющимся то, что вы сделали, тогда все ясно, товарищ ефрейтор.

— Товарищ генерал, я не ефрейтор, а рядовой.

— Как? Рядовой? — Генерал обратился к стоявшему рядом с ним капитану Кернеру. — Капитан Кернер, ваш подчиненный все еще рядовой? Мне кажется, у нас есть основания присвоить ему звание ефрейтор.

— Так точно, товарищ генерал! — ответил капитан.

Через несколько минут перед строем полка был зачитан приказ, в котором говорилось, что «за проявление инициативы и умелые действия присвоить рядовому Беренмейеру воинское звание — ефрейтор».

37

В лесу было свежо, верхушки деревьев окутал туман, как часто бывает в ноябре. Я свернул с дороги в лес.

Шел первый четверг после успешного окончания маневров.

— Пойду сегодня схожу, — солгал я товарищам по отделению, — вы знаете куда.

— Давай иди, — за всех ответил Шлавинский и подмигнул мне.

И вот я снова в лесу. Кругом тишина. Лишь иногда шелестят верхушки деревьев. Слышно, как с ветвей срываются тяжелые дождевые капли.

«Почему вот уже шесть недель я обманываю товарищей? Ведь и так ясно, что меня тянет только к Софи. Анжела нравилась мне раньше, но это было давно. Она, конечно, симпатичная девушка, но любить…»

Я углублялся все дальше в лес. Спешить мне было некуда: впереди еще четыре часа свободного времени. В чаще леса туман оказался таким густым, что за двадцать шагов ничего не было видно.

«И почему я не воспротивился Анне, маме, Георгу и не поступил так, как хотел?»

Дважды я слышал за спиной какой-то странный шорох, но не обратил на это внимания. «Ветер, наверно», — мелькнуло в голове.

Неожиданно раздался треск сучьев. За мной кто-то шел.

По привычке я отскочил в сторону и спрятался за кустом. Несколько секунд не шевелился и прислушивался.

Я уже собирался выйти, как вдруг услышал чьи-то шаги. Затем увидел силуэт человека. Он шел ко мне. Фигура человека показалась мне знакомой.

Я вышел на дорожку и закричал:

— Что ты там ищешь?

— Вот ты где…

— Я спрашиваю, что ты здесь ищешь?

— Проклятая ветка треснула и выдала меня, — ответил Петер Хоф.

— Ах это ты шпионишь за мной? — набросился я на него.

Петер рассмеялся:

— Фред, мне кажется, у тебя совесть не чиста.

— Какое тебе дело до моей совести!

— Ну, ну, потише, — перебил он меня. — Я только хотел посмотреть, как Альфред Беренмейер выполняет поручение Союза молодежи.

Я оцепенел.

— Хм… — Петер посмотрел по сторонам и иронически улыбнулся. — Местечко ты себе выбрал подходящее. Интересно, что ты будешь здесь делать с детьми? Может быть, играть в прятки?

— Петер, — с угрозой в голосе начал я, — перестань смеяться!

— Ну хорошо, а ты сначала успокойся, — и Петер протянул мне пачку сигарет «Казино». — Кури.

Дрожащими пальцами я вынул сигарету и прикурил. Сделал несколько глубоких затяжек.

— Ну а теперь расскажи, Петер, почему ты за мной ходишь?

— Собственно говоря, я жду от тебя ответа, но ты, видимо, решил иначе. — Петер замолчал и затянулся. — Капитан Кёрнер после возвращения из командировки вызвал меня к себе и спросил, почему мы перестали выполнять решение Союза молодежи и не шефствуем над школой. Я, конечно, растерялся, но все же ответил капитану, что ты, как и прежде, ходишь на занятия. Но капитан возразил мне: его сынишка жалуется, что вот уже две недели с ними никто не занимается. Я, конечно, не стал переубеждать его и сказал, что такое недоразумение могло произойти только из-за того, что ты был на работе в кооперативе, а тебя временно заменял Дач. Во всяком случае, я обещал капитану разобраться в этом деле. После этого я пошел к старшине и попросил у него книгу увольняемых нашей батареи. Я не поверил своим глазам: каждый четверг среди увольняемых в городской отпуск мелькала и твоя фамилия. Вот как все это было, Фред. А теперь твоя очередь рассказывать. Уходить из казармы ты уходил, а в школе-то, оказывается, не показывался.

Я молчал, не зная, что отвечать.

— Я, конечно, мог бы пойти в школу и своими глазами убедиться в том, что тебя там нет, но не стал этого делать.

Я нервно бросил сигарету на землю и растоптал ее.

— Я понимаю, что следить за тобой было не совсем тактично, но, пойми меня правильно, сегодня тоже четверг, и в эту минуту тебе следовало бы быть в школе.

— Оставь меня в покое! — оборвал я его.

— Фред! Ты должен ответить на мой вопрос!

— Прошу тебя, оставь меня в покое!

— Не оставлю!

— Я не хочу тебя видеть!

— А я не хочу смотреть, как ты будешь делать глупости!

— Мои глупости тебя не касаются!

— А твой обман?

— А ну-ка, повтори еще раз!

— Ты нас обманул, — повторил Петер.

Я подскочил к Петеру, схватил его за воротник и начал трясти.

— Ты!.. — угрожающе начал я.

Петер выпустил мне в лицо струю дыма и холодно спросил:

— Ты что, хочешь ударить меня? Пожалуйста, бей. Но я еще раз повторяю: ты нас обманул.

Я оттолкнул его и отвернулся.

— Так, — проговорил Петер, поправляя френч, — а теперь говори.

Я покачал головой.

— Фред!

— Нет! — упорствовал я.

— Ты еще можешь…

— Это мое личное дело.

— Хорошо. Но тогда я больше не буду тебя выручать. — Петер повернулся и пошел прочь.

Я испугался и крикнул ему вдогонку:

— Куда ты?

— Я пошел в школу, к Вайнерт.

Через секунду туман поглотил его.

В казарму я вернулся только к вечеру. Войдя в комнату, очень удивился: в ней никого не было. Я остановился и стал думать, куда могли деться товарищи, но так ни до чего и не додумался. Не спеша разделся, надел спортивный костюм и пошел мыться. Вернувшись в комнату, лег на койку и, заложив руки за голову, стал смотреть в потолок.

Так я пролежал с полчаса. Часов в восемь в комнату как угорелый ворвался Дач.

— Умоляю тебя, Фред!.. — закричал он.

— В чем дело? — перебил я его.

— Руди… Руди… — Он никак не мог отдышаться.

— Ну говори же, что случилось?

— Фред! Если он увидит тебя, изобьет до полусмерти!

— Спокойно. Спокойно.

— Фред! Он уже идет сюда вместе с ребятами! Я опередил их, чтобы предупредить тебя!

— Что случилось? — глухо спросил я.

— Не до расспросов, Фред! Уходи быстрее! Вернешься, когда все уснут!

— Глупости. Объясни же, наконец, что произошло!

— Сегодня после обеда Шлавинский вдруг предложил вечером всем расчетом зайти к Софи. «Там-то уж он не открутится», — объяснил Шлавинский. Чтобы отметить твое повышение, мы купили две бутылки легкого вина и для Софи бутылку шампанского, так как в ее теперешнем положении, по словам Пауля, ничего другого пить нельзя…

— Так вот почему вы все после обеда словно воды в рот набрали!

— Фред, мы решили сделать сюрприз.

— Ну рассказывай, рассказывай.

— Сейчас они войдут сюда!

— Я не боюсь. Рассказывай.

Дач присел на краешек кровати.

— Софи очень удивилась нашему приходу, а мы растерялись.

— Что она делала?

— Проверяла тетради. Бледная такая…

— Дальше! — требовал я. — Что было дальше?

— Руди Эрмиш спросил: «А где Фред?» Софи ответила, что ты у нее не был. «Тогда он еще в школе», — решил Руди. «Нет, — ответила Софи. — В школе его тоже нет». Тогда Шлавинский поставил бутылки на стол, а Руди предложил подождать тебя. Неожиданно Софи заплакала и сказала, что ты давно не приходишь к ней. Мы не знали, что и подумать, но тут пришел Петер Хоф и рассказал, что видел тебя в лесу.

Дач замолчал.

— А дальше?

— А дальше ничего не было. Софи расплакалась и ничего не хотела говорить. «Спросите его сами!» — твердила она. Петер Хоф и унтер-офицер Виденхёфт остались успокаивать Софи, а мы пошли в казарму. Всю дорогу Руди твердил, что он тебе покажет.

На лестнице послышались шаги. Дверь с шумом распахнулась, и на пороге показались Руди, Пауль и Шлавинский. Я холодно посмотрел на вошедших. «Главное — спокойствие, Фред! — убеждал я себя. — Главное — не показать, что ты их боишься!»

Ко мне подошел Руди и уже было бросился на меня, но потом неожиданно махнул рукой и бросил:

— Мерзавец!

— И это все? — спросил я.

Руди сделал вид, что не слышал моего вопроса. Взяв из тумбочки ботинки и сапожную щетку, он вышел в коридор.

«Интересно, почему он меня не ударил?» — думал я.

Прошло несколько минут. Все молчали. Даже Дач стал каким-то другим. Он сел на койку и начал что-то делать с подворотничком.

— Что случилось? — спросил я.

Шлавинский прошел мимо моей койки, сделав, как мне показалось, небольшой крюк.

— Почему вы меня обходите? Я ведь не заразный.

Все молчали.

— Вы что, не хотите со мной разговаривать? — Я оглядел товарищей. — Пауль, скажи хоть ты что-нибудь.

Но Пауль уже скрылся за открытой дверкой шкафа.

— Вы решили бойкотировать меня?

И снова никто не проронил ни слова.

— Хорошие же у меня товарищи! — не унимался я.

— Ты негодяй! — не выдержал Руди, вошедший в этот момент в комнату.

Меня бросило в дрожь. «Если они действительно решили выжить меня из своего коллектива, то мои дела плохи».

Я посмотрел на Руди. «Придется апеллировать к нему. Не может быть, чтобы он не заговорил».

Я встал с койки и, повернувшись к Руди, громко спросил:

— И ты считаешь меня негодяем?

Руди молчал.

Тогда я решил прибегнуть к последнему средству:

— Ты мне просто завидуешь. Тогда, на вечере, я ведь увел от тебя Софи. Если бы ты тогда мог…

Руди не дал мне договорить. Он подскочил ко мне и так ударил, что из глаз у меня посыпались искры. Я упал сначала на койку, а потом на пол. Но тут же вскочил и, не обращая внимания на боль, громко рассмеялся. Глаза Руди горели яростью.

Второй удар был сильнее первого. Я пролетел через комнату и, ударившись о дверь, упал на пол.

Закрыл глаза в ожидании следующего удара. Секунда, вторая…

— Руди! Ты же убьешь его! — закричал Дач.

Руди снял со спинки кровати полотенце и подошел ко мне. Лицо его было каким-то серым. Я уже стоял, прислонившись к двери.

После небольшой паузы тишину первым нарушил Пауль:

— Мы решили, Фред, больше не считать тебя членом нашего коллектива: ты обманул нас. Но чтобы все было ясно, я тебе кое-что скажу. Если ты действительно так плохо думаешь о Руди, то ты заблуждаешься. Я знаю Руди немножко больше тебя, и мне известно, что Софи нравилась ему давно, когда тебя еще не было у нас. К сожалению, они не поняли друг друга, и совсем не потому, что Руди беспомощный или застенчивый. Когда к нам пришел ты и Руди увидел, что ты нравишься Софи, он просто-напросто не захотел вам мешать. Вот оно как!

Все молчали.

38

У меня родилась дочка. «Анжела и малышка здоровы» — было написано в телеграмме, которую я получил в среду. Мне захотелось на несколько дней съездить домой.

— Что-о-о? — удивился капитан Кернер, сдвигая в сторону все таблицы и вычисления, которые лежали на столе. — Вы стали отцом?

— Так точно, товарищ капитан.

Капитан немного помедлил, а потом сказал:

— Правда, меня это не касается, но вы будто бы дружили с Софи Вайнерт?

— Мы расстались.

Капитан Кернер взял у меня рапорт, в котором я просил его предоставить мне краткосрочный отпуск, прочитал его и, тут же подписав, сказал:

— Ну, от души вас поздравляю!

В тот же день после обеда я выехал домой.

Роды у Анжелы были трудные. Я увидел ее двое суток спустя: она еще больше побледнела и осунулась. Увидев меня, заулыбалась.

— Здравствуй, Анжела.

— Здравствуй, Фреди.

Сунув букетик цветов в вазу, которую мне любезно подала сестра, я пододвинул стул поближе к кровати и сел, не зная, с чего начать разговор.

Немного помолчав, Анжела робко спросила:

— Ты рад, Фреди?

— Конечно.

— Она такая хорошенькая.

— Да?

— Восемь фунтов! Представь себе, восемь фунтов! А ведь я такая хрупкая!

Я не знал, хорошо это или плохо, и потому на всякий случай сказал:

— Здорово!..

Через полчаса я увидел дочку: ее показала мне через стеклянную дверь сестра. Ничего красивого в ней я не нашел: толстая, вся в складках. Запомнились только густые черные волосики, как у Анжелы.

— У новорожденных редко бывают такие темные волосики, — сказала мне сестра.

«Дочка, — думал я. — Дочка. У меня дочка. Смешно».

— Ну посмотри, какая хорошенькая! — не унималась Анжела.

— Да, конечно.

Анжела ласково посмотрела на меня.

— Знаешь, Фреди, я никогда не думала, что с рождением ребенка вся жизнь будет казаться совсем другой.

Сестра принесла девочку. Анжела стала кормить ее. Малышка вздохнула и зачмокала. Временами она затихала, и тогда Анжела слегка тормошила ее, чтобы она не засыпала. Я сидел рядом и смотрел то на ребенка, то на счастливую, раскрасневшуюся от радости Анжелу. Потом меня выпроводили из палаты: принесли кормить ребенка соседке Анжелы. Скоро мне снова разрешили войти в палату. Немного погодя к Анжеле пришли отец и тетушка. Отец был очень любезен, а тетушка все время улыбалась. Я почувствовал себя лишним, откланялся и пошел домой.

На следующий день, когда я пришел к Анжеле, отец и тетушка уже сидели у нее. Когда я вошел в палату, они встали и стали прощаться.

— Ну, юноша, — отец Анжелы похлопал меня по плечу. — Начинается серьезная жизнь.

Тетушка, прощаясь, протянула мне кончики пальцев:

— Господь бог не оставит вас…

Ее слова развеселили меня. Я пододвинул стул поближе к кровати Анжелы и сел. Все, что было вчера, повторилось: матерям принесли детишек, а меня попросили выйти.

Когда я снова вошел в палату, девочку уже унесли.

— А как мы назовем нашу малышку? — спросила Анжела.

— Назовем ее Софи, — неожиданно для самого себя предложил я.

— Ох… — Анжела сморщилась.

— Что с тобой?

— Старомодное имя.

— Мне лично нравится.

Анжела стала перечислять имена:

— Кристина, Грит, Анке, Бэрбель…

— Нет, Софи лучше.

Мы замолчали.

Неожиданно Анжела заплакала и сказала:

— Фреди, не думай, что я тебя тороплю. Просто я беспокоюсь о ребенке. Место в яслях я все же получила, так что буду работать. Не подумай, что я тебе навязываюсь. Можешь уйти. Я же вижу, как тебе все это неприятно.

Я начал успокаивать Анжелу.

В это время к нам подошла сестра и спросила:

— Ну, родители, как вы решили назвать свою дочку?

Анжела вытерла слезы и твердым голосом сказала:

— Бэрбель. Малютку зовут Бэрбель и только так!

Я встал и, попрощавшись, вышел.

В оставшиеся дни отпуска я обошел знакомых. Мама уже начала думать, что я серьезно заболел, и поэтому старалась всячески угодить мне: то приносила в мою комнату стакан горячего грога, то согревала постель грелкой, то предлагала выпить шоколаду.

— Раньше ты так любил его, мальчик!

Она несколько раз была у Анжелы, но старалась приходить в такое время, чтобы не встречаться ни с отцом Анжелы, ни с ее тетушкой. Разрешение на посещение роженицы в не предусмотренное распорядком дня больницы время мама получала у старшей сестры отделения, которую она хорошо знала по работе в доме престарелых.

Мама заставила меня накупить малышке всяких мелочей. Сберкнижка моя почти опустела. Купил я и детскую коляску, давно нравившуюся Анжеле, и детскую кроватку со всеми необходимыми принадлежностями. Я был очень доволен, когда наступил последний день моего отпуска. Отец Анжелы захотел еще раз поговорить со мной, разумеется, в присутствии тетушки.

Я с ужасом ждал этого разговора, который, к счастью, не состоялся: отец Анжелы в тот день был занят на работе. А может быть, он просто забыл. Попрощавшись с Анжелой, я прямо из родильного дома поехал на вокзал. Сев в вагон, я облегченно вздохнул.

39

В Рагун я приехал вечером. Выйдя из вагона, постоял на перроне, пока мимо меня не прогромыхал состав и вдали не исчезла красная точка сигнального фонаря на последнем вагоне.

В семь часов вечера я уже был в казарме. Когда шел по коридору, мимо меня пробежал Петер. Он поздоровался со мной и бросил:

— Все ты мог бы рассказать нам сам!

— А что ты знаешь? — спросил я.

— Думаю, что все, Фред.

Я пошел в свою комнату.

— Кстати, с твоим расчетом я все уладил! — крикнул мне вдогонку Петер.

— Спасибо! — И я открыл дверь.

В комнате был только один Руди, но и он собирался уходить. На нем был темно-синий спортивный костюм. На шее висели боксерские перчатки.

— Фред! Ты уже вернулся? — закричал он, увидев меня.

Я кивнул.

— А мы ждали тебя только завтра утром.

— Я не мог больше высидеть дома.

— Ну, ну…

Я начал разбирать чемодан.

— Хочешь отведать колбаски?

— Нет, сейчас не хочу.

— Идешь на тренировку?

— Если бы на тренировку. Сегодня соревнования!

Я вычистил свою форму и повесил на вешалку.

— У тебя серьезный противник? — поинтересовался я.

— Да, Фред. Думаю, сегодня мне придется туго.

— Желаю тебе успеха, Руди.

— Если бы это помогло, Фред.

— Поможет.

Я ходил от шкафа к кровати и обратно, раскладывая свои вещи.

— Руди, тебе пора идти!

— Да, да… — Руди направился к двери. Остановился.

— Что тебе, Руди?

Он опустил голову и неожиданно тихо сказал:

— Я обидел тебя, Фред?

— Когда это?

— Перед отпуском…

— Брось ты, Руди. Ерунда!

— Я ведь тогда со всей силой…

— Как видишь, я выдержал.

— Ну ладно. — И Руди вышел из комнаты.

— Руди! — крикнул я ему вдогонку.

— Чего тебе?

— Скажи, Руди, что тебе тогда вечером сказали про меня? Я не думал, что…

— Я тебя понял, Фред.

— Ты хороший парень, — расчувствовался я.

— Ты тоже, Фред. — И он вышел.

Я разделся и лег. Было четверть девятого.

Проспал я с час, а когда проснулся, увидел, что в казарме горит свет; вернулись товарищи. Но я чувствовал себя разбитым и поэтому продолжал лежать с закрытыми глазами.

Разговор шел о боксе.

— А здорово тебя разделал твой противник, — донесся до меня голос Шлавинского.

— Ах… — буркнул Руди.

— Не нужно было подпускать его так близко!

— Тебе хорошо говорить. Если бы у меня были такие длинные руки, как у него!

— И все же, — услышал я голос унтер-офицера Виденхёфта, — товарищ Эрмиш держался стойко.

— Хорошо держался? Четыре раза падал на пол, из них один раз до седьмого счета!

— Но вы же не сдались!

— Зато сейчас физиономия горит, как в огне. Эй, Малыш, дай-ка мне зеркало.

Тишина.

Потом голос Руди:

— Хм… Хорошо же он меня разделал!

— Посмотри, левая бровь опять кровоточит, — зазвенел голосок Дача.

— Вытри.

— Сейчас, Руди.

Я услышал плеск воды.

— Ох, черт! Как жжет!

Неожиданно в комнате что-то загрохотало. Видимо, упала табуретка.

— Тише ты, — сказал кто-то. — Спит же человек!

«Сейчас они, наверно, смотрят на меня», — подумал я. Но мне не хотелось в тот вечер отвечать на их вопросы. Я глубоко вздохнул, но не пошевельнулся.

— Бедный парень! — пожалел меня кто-то.

Голоса стали тише.

— Да, он порядком расстроился.

— И как это мы не заметили, что у человека неприятности?

— Правда, в сельскохозяйственном кооперативе нам бросилось в глаза…

— А тогда на собрании Союза молодежи!

— Да.

— Ну ей сейчас лучше?

— Немного.

Я весь превратился в слух.

— Кто из нас пойдет к ней утром? — узнал я голос Пауля.

— По очереди мне идти, — отозвался Шлавинский.

— Софи просила больше не приходить к ней: она чувствует себя лучше, — запротестовал Дач.

Наступила пауза. Кто-то прошлепал в тапочках через всю комнату. Несколько раз хлопнула дверь. Товарищи готовились к отбою.

— Ну как себя чувствует Фред после отпуска? — неожиданно раздался голос Петера, только что вошедшего в комнату.

— Особой радости на его лице я не заметил, — ответил Руди.

— Мне тоже так показалось. Я с ним встретился в коридоре, когда шел на соревнование. Надеюсь, скоро он все решит.

— Надеюсь.

— Может, им обоим — и Софи и Фреду — еще можно помочь? — робко проговорил Дач.

— Хорошо бы, но как? — узнал я голос Руди.

— Этого я тоже не знаю.

— Если бы он сразу же сказал нам, что у него будет ребенок от этой, как ее зовут?..

— Анжела.

— Да. Он мог бы довериться нам.

Пауза.

Тишину нарушил Пауль:

— Ну и что было бы, если бы мы узнали?

— Хм…

— А правда, что бы было?

Молчание.

— И тогда мы ничем не смогли бы помочь ему, — решил Пауль. — Фреду ничего не оставалось, как расстаться с Софи.

— Но, Пауль, — не соглашался Руди, — это же бессмысленно!

— Как это бессмысленно? У ребенка должен быть отец!

— Говоришь ты хорошо. А что, если он не любит Анжелу?

— Вон как! Ребенок не должен расти без родителей!

— Без родителей плохо, — заметил Дач.

В разговор вмешался Шлавинский:

— Подожди выносить свой приговор, Пауль. Скажи лучше, часто ты видишь свою дочку?

— Раз в месяц. Иногда реже.

— А до армии сколько раз в день ты ее видел?

— Смотря когда…

— Во всяком случае, не очень часто?

— Ну, как тебе сказать… Дочка была в яслях…

— Значит, твоя дочка неплохо и без тебя растет. Всем обеспечена.

Все замолчали.

— Я думаю, — с удивлением услышал я голос унтер-офицера Виденхёфта, — все будет зависеть от того, кого Беренмейер любит — Анжелу или Софи.

— Правильно, — согласился с ним Шлавинский.

— Мне кажется, он любит Софи.

— Да. А Софи любит его, — подтвердил Дач.

— Ну и пусть возвращается к ней!

— А Анжела с ребенком пусть страдает? — Голос Пауля был строг. — Вы можете говорить здесь что хотите, но я с вами не согласен.

— Так!

— Тш…

На несколько секунд воцарилась тишина.

— Если, как вы утверждаете, Фред действительно по-настоящему любит только Софи, тогда я согласен: он должен вернуться к ней. Почему? — начал объяснять Петер Хоф Паулю. — А вот представь себе, что Фред женится на Анжеле только из жалости. Что из этого получится? Анжела, разумеется, обрадуется. Но что это будет за брак, если один из супругов не любит другого; хуже того, если на свете есть человек, без которого он жить не может.

— Здорово ты здесь расписываешь, Петер!

— Послушай, Пауль, — заговорил Шлавинский, — ты лучше оглянись и посмотри, как живут люди, когда их брак не связан любовью. В нашем доме живет одна такая пара. Сунул бы ты свой нос на минутку в их комнату, тогда увидел бы, что это за жизнь!

Товарищи, стоявшие на стороне Кольбе, считали, что я должен вернуться к Анжеле. Наконец Петер Хоф сказал:

— Что касается Фреда и Софи, то я остаюсь при своем мнении. Я думаю, что Фред и сам еще не знает, чего он хочет. Иначе зачем бы он скрывал от нас.

Я продолжал лежать с закрытыми глазами, но уже ничего не слышал. Не слышал потому, что у меня уже созрело определенное решение.

40

После полудня селение кажется вымершим. По обе стороны от шоссе стоят деревянные домишки, кажущиеся холодными и неприветливыми. Идет дождь. И только поравнявшись с магазином, который в тот день был закрыт, я увидел у забора школы двух детей — мальчика и девочку. Мальчик был в зимнем пальто, девочка в лыжном костюме. Увидев меня, дети тихо поздоровались:

— Здравствуй, Фред…

— Здравствуй, Карин, — ответил я.

Роберт тоже протянул мне руку.

— Куда ты идешь? — спросил он меня.

— К фрейлейн Вайнерт.

— Она дома.

— Дома?

— Да. Она болела. Грипп у нее был. Моя мама за ней ухаживала. Сейчас ей лучше.

Мы постояли немного. Мне хотелось сказать детям несколько теплых слов, но я молчал: боялся, что дети спросят меня, почему я не хожу к ним. Выручила маленькая черноволосая Карин.

— Пойдем, Роберт, — попросила она мальчугана. — А то я замерзла. Пойдем к нам, я покажу тебе книжку с картинками, которую мне подарил папа.

Я долго смотрел им вслед.

Комнатка Софи была маленькой, но не тесной. В кафельной печурке весело горел огонь, бросая через открытую дверцу желтоватые блики на вещи, многие из которых были мне хорошо знакомы. С полочки на меня смотрели два блестящих черных глаза плюшевого мишки.

Софи сидела у окна за письменным столом спиной ко мне. В комнате было сумрачно, поэтому на столе горела лампа. Услышав шаги, Софи обернулась, но не сразу узнала меня, так как я стоял в темной части комнаты. Сощурила глаза, потом, отодвинув стул от стола, встала и медленно подошла ко мне. Остановилась в двух шагах.

— Ты все же решил прийти, Фред?

Я улыбнулся.

Софи протянула мне руку. Она была холодная как лед. Только сейчас я увидел, как Софи похудела и побледнела.

Помолчав, она предложила:

— Ну что же, проходи. Не будем же мы весь вечер стоять вот так.

Я присел на кушетку. Софи села к столу.

— У тебя новая мебель, — проговорил я.

— Как видишь…

— Ну как, уже освоилась?

— Да. Привыкла.

Софи встала и пошла в угол, где стояла электроплитка.

— Ты не спешишь?

— Нет.

Позже мы пили чай с печеньем и конфетами.

— Это все твои товарищи принесли, — показала она на пакет, лежащий на подоконнике. — Каждый вечер кто-нибудь приходил и приносил конфеты, пока я не отругала их.

— Прости, Софи, я не догадался…

— Ну что ты. — Она рассмеялась.

— Мне сказали, что ты больна, — выдавил я.

— Немного болела, Фред. Это правда. Такая паршивая погода. И прошлой осенью так было. Здесь очень сырой климат.

— Но ты останешься здесь?

— А почему я должна уехать отсюда? Уж не из-за погоды ли? Или по другой причине?.. — Последние слова она произнесла медленно и тихо.

Я еще ниже склонился над своей чашкой.

— Я привыкла к ребятам и не собираюсь бежать. Мне было бы стыдно. К тому же сейчас так много работы. — Она показала на письменный стол. — Вот лежат тетради, и больше половины из них еще не проверено.

— Если ты так занята, я могу уйти.

— Ну что ты! Я совсем не поэтому сказала.

Софи подошла к печке и осторожно положила в топку несколько брикетов угля. Долго смотрела на огонь. Не отводя глаз от пламени, она спросила:

— Ну как живешь, Фред?

— Ничего.

— А твой ребенок?

— Здоров.

— Я слышала, у тебя дочка?

— Да, дочка.

— Как чувствует себя Анжела?

— Анжела? Она довольна.

Софи поправила угли.

— Значит, у тебя все в порядке, — заметила она.

Я молчал. Она снова села напротив меня.

— Нет, Софи, не все в порядке.

— Но ведь ты этого хотел.

В печке так затрещало, что несколько искр вылетело через открытую дверцу на пол.

— Не стоит говорить об этом. — Софи поправила волосы.

Прошло несколько минут. Передо мной на столе лежала узкая белая рука Софи. Я долго смотрел на нее. Потом схватил и начал гладить.

— Софи, — тихо проговорил я. — Давай забудем все, что произошло в последние недели.

— Как ты можешь так говорить, Фред!

Я сжал руку девушки.

— Забудем, что есть Анжела и ребенок.

— Не смей так говорить, Фред!

— А если я вернусь к тебе?

— Нет!

— Да! — воскликнул я.

Софи покачала головой.

— Нет, нет и еще раз нет, Фред!

— Да! — упрямо повторил я и притянул ее к себе.

Софи сопротивлялась, отталкивая меня правой рукой.

— Нет, Фред! Прошу тебя, не обижай меня. — И она вырвалась из моих объятий.

Я залпом выпил чашку чаю. Софи привела в порядок прическу и внимательно посмотрела на меня своими большими глазами.

— Я люблю тебя, Софи!

— И ты думаешь, я тебе поверю?

— Да! Ты должна поверить!

— Ах, Фред… — Она вздохнула, встала и подошла к письменному столу. — Чего ты от меня хочешь? — В голосе девушки слышалась горечь. — Ты ушел от меня, и я думала, что не переживу этого, но я пережила. Теперь ты снова начинаешь мучить меня. Оставь меня!

Я поднялся и подошел к Софи.

— Если бы ты тогда же, когда получил письмо от сестры, пришел ко мне и все откровенно рассказал, все было бы иначе. Но ты не торопился, ждал чего-то.

— Войди в мое положение, Софи!

— Знаю. Тебе было трудно. Но тот, кто медлит, не любит по-настоящему. Поэтому я не верю тебе, Фред. Ты меня по-настоящему не любил, и потому все рухнуло.

— Все можно поправить.

— Поздно.

— Значит, все прошло?

— Так будет лучше, Фред.

— И мы никогда не будем вместе?

— Нет, Фред.

— Даже друзьями?

— Даже друзьями, Фред. Эта дружба будет причинять мне боль.

— Что же делать, Софи?

— Вернись к Анжеле.

— Не хочу.

— Но ведь ты любил ее.

— Теперь уже не люблю.

— Ты только так говоришь. Анжела — твоя первая любовь, а первая любовь не забывается.

Я смотрел себе под ноги.

— Понимаю. Лучше будет, если я сейчас уйду…

Когда я уходил, Софи плакала. «И почему только любовь иногда причиняет такую боль!» — думал я.

Я бежал сломя голову через лес. Мокрые ветви деревьев били меня по лицу, но я не чувствовал. Дальше — вдоль берега реки. Ноги промокли. Пошел снег. Первый снег в этом году. Выбежал на дорогу. Навстречу приближался грузовик. Он проехал совсем рядом, обдав меня с ног до головы водой.

41

Прошел год, долгий тяжелый год. Постепенно я пришел в себя. И в этом нет ничего удивительного. Разве мое горе было большим, чем у мамы, когда в сорок пятом году она узнала о гибели моего брата? Разве мое горе было бОльшим, чем горе Георга, который, вернувшись из плена, не нашел ни дома, ни жены, ни детей? Но и мама и Георг нашли в себе силы пережить свое горе. А мне было бы просто стыдно прийти в полное отчаяние из-за разрыва с Софи.

Вспоминается один разговор с Петером Хофом. Если мне не изменяет память, было это еще летом. Софи тогда уехала в отпуск, а я с нетерпением ждал от нее писем. Мы сидели за казармой и курили.

— Послушай, Петер, ты всегда такой уравновешенный. Я ни разу не видел тебя взбешенным или опечаленным.

— А почему я должен быть неуравновешенным? — вместо ответа спросил Петер. — Жизнь у нас сейчас хорошая.

— Это верно. Но ведь в жизни каждого человека бывают минуты, когда ему что-то не удается. У тебя бывает подобное?

— Почему же нет? Бывает.

— И как ты переносишь такие удары судьбы?

— Как переношу? Не вешаю головы. А когда все улаживается, я начинаю понимать, что все было не так уж плохо, как казалось сначала.

Такое отношение к жизни пытался выработать у себя и я. Сильно помогли мне и товарищи: они делали вид, будто ничего не случилось или, по крайней мере, случилось то, что могло случиться. Они, казалось, не обращали на меня никакого внимания и в то же время не делали никаких поблажек, а командир орудия унтер-офицер Виденхёфт давал мне самые серьезные поручения, говоря: «Товарищ Беренмейер, не забывайте, что вы теперь не солдат, а ефрейтор! Вот почему я даю вам самую сложную работу!»

В начале декабря, спустя несколько недель после того, как я последний раз был у Софи, меня вызвал к себе командир батареи капитан Кернер.

— Ну, товарищ Беренмейер, какие у вас планы на будущее? — спросил он меня.

— Какие планы? — Я задумался. — Трудно сказать об этом несколькими словами, товарищ капитан.

— Что вы собираетесь делать в ближайшие два-три года?

— Наверное, после демобилизации вернусь на завод. Мой бригадир сказал, что возьмет меня в свою бригаду.

— Вы сказали «наверное», товарищ Беренмейер.

— Точно разве можно сказать? Мало ли что может случиться?

— Вот я и хочу кое-что предложить вам, если это вас устроит.

— Что именно, товарищ капитан?

— У меня была возможность, — продолжал капитан Кернер, — узнать вас поближе за какие-нибудь полгода. За это время вы добились хороших результатов не только по военным дисциплинам. Как солдат вы добросовестно выполняли все свои обязанности. Вот я и решил спросить вас, не хотите ли вы остаться на сверхсрочную службу?

— Даже не знаю, что сказать, — подумав, ответил я.

— Я не требую от вас ответа сейчас. У вас есть время подумать над моим предложением.

— Хорошо, я подумаю, товарищ капитан.

— Если вы решите остаться в армии, мы пошлем вас учиться в школу унтер-офицеров. Что вы скажете на это?

Я промолчал и подумал: «Согласиться — значит в декабре, самое позднее, в январе уехать отсюда на полгода, а может быть, навсегда. Вполне вероятно, что именно этого он и добивается».

— Товарищ капитан, вы знаете, что произошло у меня с учительницей Вайнерт. Если вы хотите, чтобы я уехал отсюда из-за нее, то…

— Ефрейтор Беренмейер! — В голосе капитана послышалось раздражение. — У меня этого и в голове не было. Или вы, полагаете, что из-за этого можно поступиться службой? Я говорю с вами не случайно. Считаю, что из вас со временем может выйти неплохой командир орудия и унтер-офицер.

И он разрешил мне идти.

Я долго не раздумывал. На следующее же утро заявил о своем желании остаться в армии на сверхсрочную на три года и пожелал учиться в школе унтер-офицеров.

Дальнейшие события развивались быстро. Спустя неделю пришел приказ о моем переводе, так что я даже не смог проститься ни с Петером Хофом, ни с Виденхёфтом, ни с товарищами, которые в тот день были на полевых занятиях, а я работал на кухне. Когда я, собрав свои вещи, вышел из казармы и вместе с другими двенадцатью солдатами, которые тоже ехали учиться в школу унтер-офицеров, сел в грузовую машину, мне стало грустно. Так я уехал из «Трех елей», и уехал навсегда.

Школа унтер-офицеров находилась неподалеку от моего родного города, в каких-нибудь восьмидесяти километрах. За полтора часа езды на мотоцикле можно было доехать до дому. Однако, несмотря на это, в первые месяцы учебы, кажется до марта, я очень редко бывал дома. Позднее, когда Бэрбель немного подросла и стала очаровательным ребенком, я стал чаще брать увольнительную, чтобы побывать дома. С каждым днем меня все сильнее и сильнее тянуло к дочке, и я даже стал бояться избаловать ее.

Дочурка помогла мне забыть все неприятности.

Мое отношение к Анжеле тоже изменилось. Не скажу, чтобы это было прежнее чувство, упрямое, нетерпеливое. Что это было, не знаю, но меня все больше и больше тянуло к Анжеле — к матери моей маленькой Бэрбель. В один прекрасный день я решил положить конец нашим странным отношениям и предложил Анжеле зарегистрироваться.

Ответ Анжелы удивил меня.

— Если бы ты предложил мне это год назад, я, не задумываясь, сказала бы «да». Но сейчас я не знаю… любишь ли ты меня? Поэтому давай не будем торопиться. Я не хочу, чтобы ты женился на мне из жалости.

…Прошло лето. Я окончил военную школу и получил звание унтер-офицера. Как одного из лучших курсантов, меня оставили в школе. Теперь я сам должен был помогать готовить будущих командиров орудий. Осенью расчет, которым я командовал, занял первое место в соревновании. Все упражнения расчет выполнил в рекордное время. Без всякого сомнения, здесь дал себя знать метод унтер-офицера Виденхёфта, который я использовал в своей работе, внеся в него кое-что свое. Весь расчет получил двухдневный отпуск, а я, кроме того, был награжден значком отличника Национальной народной армии. Все эти события отодвинули «Три ели» на задний план.

Поздней осенью я и Анжела в одно и то же время получили отпуск. Мы решили никуда не ехать. Каждый день, забрав дочку из яслей, мы отправлялись гулять. Когда же погода была плохой или малышка спала, мы шли куда-нибудь вдвоем. В один такой тихий солнечный день мы катались на лодке по озеру. Анжела сидела у руля, я греб веслами.

— Фреди, если я выйду замуж, угадай за кого? — неожиданно спросила Анжела.

— Ну?

— Отгадай!

— Я не умею отгадывать.

— Неужели это трудно? Ты же знаешь мой вкус, Фреди!

— Иногда я не понимаю тебя, Анжела, особенно в последнее время: ты стала совсем другой.

— А какой именно?

— Более серьезной, красивой, — помедлив, ответил я.

— А ну-ка, Фред, повтори это еще раз.

— Да, Анжела, ты стала еще красивее.

— И тебе это нравится?

— Да, очень.

Лодка плавно покачивалась на воде. Неожиданно Анжела вскочила со своего места и перебежала ко мне. Движения ее были столь стремительны, что мы чуть не перевернулись. Она села рядом со мной и приказала:

— Подвинься, Фреди. Мы будем грести вдвоем.

Через неделю мы поженились.

42

Теперь я могу спокойно досказать свою историю. Разумеется, в жизни нашей маленькой семьи были свои трудности. Прежде всего нам хотелось получить квартиру, так как Анжела все еще жила у отца. С отцом Анжелы жить было можно. Он к этому времени уже вышел на пенсию и много времени занимался с нашей дочуркой. Гораздо труднее было с тетушкой, которая, как и раньше, смотрела на меня, как на чужого человека, а в Анжеле видела не столько мою жену, сколько свою племянницу, совершившую непоправимую ошибку. В довершение ко всему по вечерам, когда наша дочурка была дома, тетушка старалась воспитывать ее по-своему. Нередко случалось так, что мне скрепя сердце приходилось уступать ей, и все же иногда атмосфера накалялась до предела.

Один раз дело дошло до настоящего скандала: тетушка вдруг заявила, что ребенка обязательно нужно крестить. Я, конечно, решительно возражал, но она не унималась. К счастью для нас с Анжелой, к тому времени моя сестренка вышла замуж за Удо и ушла жить к нему. Поэтому мы могли переехать к моей маме. Мы так и сделали. Мама была рада. Очень быстро у них с Анжелой установились дружеские отношения, и Анжела даже стала считать мою маму своей.

Следующей весной мне дали квартиру на окраине города, неподалеку от училища, в котором я работал. Квартира была небольшая: комната, кухня и кладовка. Но мы были довольны.

Связи с заводом я не порывал. Бывали случаи, когда я, придя к своим бывшим коллегам, снимал форму, надевал комбинезон и помогал Георгу ремонтировать пресс.

В такие минуты Георг обычно говорил мне:

— Фред, твое место свободно, так что можешь вернуться в нашу бригаду!

— Держи его пока, Георг, — шуткой на шутку отвечал я другу.

Со временем Георга сделали мастером участка. Удо стал хорошим специалистом. Кезебир мало в чем изменился. Правда, почти бросил пить: у него обнаружили камни в печени.

Вот и все новости.

А как же «Три ели»?

Не скрою, я довольно часто вспоминаю «Три ели». К сожалению, я довольно редко получаю известия оттуда: раз в месяц мне пишет маленький Дач. Пауль Кольбе и Шлавинский уже демобилизовались. Пауль после демобилизации вернулся в МТС, где возглавляет бригаду. Шлавинский демобилизовался позже и с октября учится в институте инженеров связи. Руди Эрмиш остался на сверхсрочную и работает в артиллерийской мастерской нашего полка сварщиком. Написать мне письмецо он ленится и обычно передает приветы через Дача. Петер Хоф и капитан Кернер из полка ушли. Мой бывший командир батареи учится сейчас в военной академии Фридриха Энгельса, а Петер решил стать офицером и усиленно готовится к экзаменам для поступления в офицерское училище. Петера я хорошо знаю и уверен, что он добьется своего и станет хорошим офицером.

Лейтенанта Бранского (ему присвоили звание старший лейтенант) назначили командиром батареи вместо капитана Кернера, а товарищ Виденхёфт стал командиром взвода. Виденхёфт теперь уже старшина.

В нашем расчете из старослужащих остался только ефрейтор Дач. Недавно он написал мне, что на последних стрельбах ему удалось поразить тремя гранатами три танка «противника». После моего отъезда из «Трех елей» ему поручили проводить шефские занятия со школьниками. От него я и хотел узнать что-нибудь о Софи, но Дач ни разу не упомянул о ней в своих письмах. Я уверен, что Софи по-прежнему работает учительницей. Иногда я вспоминаю ее, так как забыть хорошего человека не так легко.

_____

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Зенкбейль Гейнц Любовь солдата Фреда

Гейнц Зенкбейль
ЛЮБОВЬ СОЛДАТА ФРЕДА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42